Алексей Рыбин

ТРОФЕЙЩИК-2

На мушке у «ангелов»

ЧАСТЬ I

Количество милиции на Московском вокзале превзошло все их ожидания. Они подозревали, что органы в курсе и что провожать их будут. В лучшем случае провожать, в худшем — им грозил так называемый Институт космической медицины. Громкое название означало не только исследования. Сначала будут допросы, потом — кому как повезет: тюрьма, психушка или солженицынские «шарашки» — с той только разницей, что они не технари и шарашка означала ту же психушку с другим, более цивильным и спокойным названием.

Маратик первым предложил уехать. Выбрал место — Казахстан. Срок — год. Или — в этой стране трудно планировать такие вещи — сколько получится. Коммуна. Смешно сказать. В семьдесят девятом году в Казахстане — коммуна… Правда, не все согласились уехать, но самые надежные, самые любимые собрались в пару дней — пятнадцать человек, уже несколько лет бывшие одной семьей. Да что там семьей — государством со своими языком, конституцией школой и обычаями. И еще — в состоянии постоянной войны, партизанской, с неожиданными облавами, налетами, арестами.

У всех уже были обыски, но экземпляры «Сутры власти» продолжали множиться. Они помнили текст наизусть — пятьдесят машинописных страниц, напечатанных через один интервал. Пока на свободе оставался хоть один из них, «Сутра» была жива.

Милиционеры, как на подбор почему-то маленького роста, кучками прохаживались сначала в зале, где все пятнадцать собрались с вещами в самом центре — не возле головы Ленина, традиционном месте для встреч, а между Головой и выходом на платформы. Потом следом за отъезжающими они вытекли голубыми ручейками к поезду. «Что им надо? — думала Таня. — Зачем они здесь? Боятся демонстрации? Так мы этим не занимаемся. Хотят арестовать кого-то? Так ведь это можно было сделать тысячу раз уже в менее людных местах, хотя бы дома…»

Этих парней не за что винить: приказали им наблюдать, вот они и толкутся здесь. Курят, смеются, глаз с них не спускают — в открытую действуют.

Вокруг пятнадцати с рюкзаками, палатками, вещмешками на платформе образовался вакуум. Пассажиры и провожающие, заметив милиционеров, почти вплотную уже подобравшихся к их компании, опасливо обходили стороной, теснились к вагону и старались быстрее миновать странных то ли конвоируемых, то ли арестовываемых туристов.

Маратик обнял ее.

— Ну, прощай, Танюшка, — улыбнулся широким ртом сквозь белые редкие усики, тряхнул длинными, такими же белыми, словно у альбиноса, волосами. — По вагонам! — крикнул он громко, заставив провожатых в погонах встрепенуться и уставиться на них еще откровеннее.

…Она ехала в метро, не понимая, что происходит вокруг. Не плакала — Маратик строго запретил плакать. Нужно молиться, и слезы уйдут.

Она была единственным врачом, оставшимся в Ленинграде. Осталось еще несколько человек, но Врачом была только она. Теперь на нее ложились все проблемы. Пациентов было совсем мало, все легкие — простуды, мигрени. Свинка у одного работяги — случай посерьезней, взрослые тяжело переносят детскую болезнь, но она должна была справиться. Не зря же Маратик ее учил.

Пустая квартира наводила тоску, однако тосковать тоже нельзя. Она села в позу «лотоса», положила руки на колени ладонями вверх и стала читать про себя любимые слова: «Плащ укроет от дождя, но люди с глазами птиц найдут и возьмут за руку. Первый шаг не трудный — он самый легкий. Трудный — последний. Камень — твое ложе, мягче его не найдешь, небо будет таким, как ты захочешь, солнце всегда в тебе, солнечный крест укажет путь, и нет сил, которые заставили бы с него свернуть. Не ищи ничего, сами найдут, придут и сами все расскажут. Ожидание — смерть, все уже есть, ждать нечего. Кто так не думает, ждет всю жизнь и ничего не получает. В покое найдешь движение и полетишь быстрее молнии…»

Глава 1

— Русская мафия — это херня. — Кеша двумя руками подцепил узкую оконную раму и потащил наверх. Привычно скрипнув в пазах, рама поднялась, впустив в комнату расхлябанный грохот уходящей электрички. — Они, русские то есть, здесь больше по торговой части. Рестораны, магазины, опт, розница, то, се… Пидмануть могут, это сколько угодно. Сплошные кидальщики. Строят из себя крутых, а на самом деле — тьфу! — Кеша сплюнул в открытое окно. — Мафия — это пуэрториканцы всякие, итальянцы. Ну и черные, конечно. Стреляют каждую неделю. Но только друг в друга. Так что не бзди, Леха! Тут все цивилизованно. Ты, случаем, работать здесь не собираешься?

— Не знаю, нет, наверное. Мне дальше нужно ехать, в Денвер. — Алексей сидел в мягком кресле, вытянув ноги в ботинках, которые Кеша разрешил ему не снимать при входе. — Меня там приятель ждет.

— С деньгами как?

— Малость есть.

— Смотри, с работой у нас туго. Главное, если все-таки надумаешь, в русские магазины не ходи — пидманут. Они ведь моду взяли — берут на работу свежачков, прямо с самолета, с испытательным сроком. Неделю работаешь без зарплаты, дескать, приглядываться к тебе будут, учить, как колбасу правильно резать. А через неделю говорят, что ты им, извините, сэр, не подходишь. Профнепригоден. Гуд бай, май фрэнд. Ты ж мэнэ пидманула, — пропел фальшиво Кеша. — Кофе хочешь?

— Йес.

— Щас сделаем. А с языком у тебя как? Спикаешь?

— Джаст э литл бит.

— О’кей, фрэнд. Главное, не комплексуй насчет произношения. У нас тут страна иностранцев. То есть нету здесь иностранцев. Все — иностранцы. Ты насовсем, я надеюсь?

— Нет, я…

— Ну, смотри, смотри. Я бы на твоем месте даже и не раздумывал. Все устраиваются. Вот мы с Ксюхой помучились первое время, а сейчас — ничего. Пашем, правда, как кони.

— А ты кем работаешь, Кеш? По бизнесу?

В Москве Кеша на пару с женой Ксюшей владели кооперативом, ничем от сотен других не отличающимся. Разве что открылся он одним из первых, и, соответственно, Кеша и Ксюша были в рядах флагманов московской мелкой коммерции — компьютерно-продовольственной торгово-закупочной деятельности. Дела у них шли хорошо, год от года Кеша и Ксюша богатели. Кладовки их, по крайней мере в те дни, когда Алексей приезжал к ним погостить из Питера, были забиты ящиками с коньяком, консервами, копчеными колбасами и другими образцами из ассортимента своего предприятия. Ни директор Кеша, ни главный бухгалтер Ксюша спиртного не пили, соблюдали жесткую диету, продукты же тащили в дом на случай прихода гостей, к их, гостей, радости. Внезапный отъезд четы Гриценко за границу был для их друзей полной неожиданностью — чего, казалось бы, им не хватало в Москве?

Однако, удивительно быстро распродав все свое имущество, движимое и недвижимое, Кеша и Ксюша отбыли в Австрию, а через год обосновались в Штатах. Узнав же о том, что хохол Кеша Гриценко выехал на Запад вместе с русской женой по еврейским каналам, друзья только пожимали плечами. Предприимчивость и изворотливость Кеши была его визитной карточкой и уже начала входить в поговорку среди московских бизнесменов — кооператоров, как их тогда называли.

— Я кем работаю? — Кеша улыбнулся. — Я — программист.

— Как это — программист? Ты что, здесь учился?

— Я и сейчас все учусь. Ты не понял. Программист — это такая новая американская профессия. Что такое велфер, ты знаешь?

— Ну, в общих чертах…

— Велфер — это только одна из социальных программ государства. Одна, и далеко не самая нажористая. Их здесь много — пособия всякие, стипендии, дотации, надо только знать, куда идти и что говорить. Короче, все как у нас. Кто владеет информацией, тот и побеждает. В общем, если выражаться грубо и доходчиво для свежего русского, для тебя то есть, неграмотного, — живем мы на пособие. Вернее — на пособия.

— И хватает?

— Ну, во-первых, разумеется — не одним пособием жив человек. А во-вторых, здесь сколько ни зарабатывай, никогда хватать не будет. Просто переходишь из одного социального слоя в другой и там уже, положим, при наличии хорошего дома, хорошей машины, приличного капитала, снова считаешься нищим. И снова надо лезть наверх. Ну, конечно, трудностей много. Взять, к примеру, Ксюшу мою — все по курсам разным мотается — чтобы деньги платили, надо ведь на этих курсах появляться хоть иногда. А то секут, гады… Стучат. И евреи местные в синагогу стучат чуть что — я уже запарился ихние праздники изучать — когда сколько свечек зажигать, когда работать, когда не работать, какие слова в какой день говорить. Еще иврит этот учить надо — иначе, поверь мне, накапают раввину, а от синагоги мы тоже пособие получаем. Не Бог весть что, но лишнюю пару долларов имеем. Машину приходится за несколько кварталов от дома прятать — нельзя мне, видите ли, получая велфер, машину приличную иметь… Квартиру нормальную не купить — опять же всего лишишься. Страна стукачей. Покруче, чем у нас. — Кеша удрученно покачал головой. — Но ничего, прорвемся. У вас-то там как дела? Рассказывай, я пока кофе сварю. — Кеша отправился в кухню.

— Трудно сказать, Кеша. Все классно, у меня вот только проблемы что-то в последнее время стали появляться.

— Что за проблемы? С деньгами лажа? — Кеша гремел посудой так, словно не кофе готовил, а обед по меньшей мере человек на десять.

— С бандитами.

— Наезжают? На тебя-то за что?

— Долгая история, Кеша.

— Да, у вас ведь бандитская страна. Мы по телевизору все смотрим, каждый день. Ужас. — Кеша несколько раз зачем-то хлопнул дверцей холодильника. — Сплошной криминал. Там жить нельзя, Леха, нет. Мы-то с Ксюхой еще тогда поняли, к чему все идет. Нормальному человеку там не место.

— Так ведь и здесь — черные, пуэрториканцы… Ты же сам говоришь…

— Ох, Леха. — Кеша внес в комнату поднос с кофейными чашечками, с вазочкой, полной шоколадных долек, и блюдечком, на котором лежали тонкие ломтики лимона. — Ох, — повторил он, усаживаясь на диван, — у нас полиция — звери. Чуть что — стреляют без предупреждения. С этой сволочью только так и надо. Чувствуешь себя по крайней мере защищенным. Более или менее. Жить здесь можно классно, если помнить всего две вещи: не называй негров неграми и при разговоре с полицейским не держи руки в карманах. Вот так. А что у тебя в Денвере за приятель?

— Да, понимаешь, гостил у меня. Обычный турист. У нас практикуется сейчас такая штука — туристы останавливаются в русских семьях…

— A-а, знаю. У нас тоже это есть. Ну и что — он тебя и пригласил?

— Ага.

— Ну и нормалек. Поездишь по Штатам, посмотришь. А после, мой тебе совет, возвращайся и устраивайся в Нью-Йорке. В глубинке-то на самом деле тоска. Провинция. Ночевать где сегодня будешь?

— Не знаю. Вообще-то я погулять еще хотел, Манхэттен посмотреть. Далеко от тебя ехать?

— Ехать-то ладно, вот возвращаться будет поздновато. Можешь у меня рухнуть сегодня, но учти — я встаю в четыре, у меня кое-какие дела на завтра запланированы. И спать придется на полу. А слушай-ка!.. На Манхэттен хочешь, значит. Давай-ка, я тебя к девушке красивой на ночлег пристрою, а? Она в Виллидже живет — то, что тебе надо. Ларисой зовут, русских обожает. Поедешь?

— Американка?

— Ну да, такая же, как и я. Классная баба. Ну, думай.

— Кеша, что мне думать — это же, как у вас говорят, американская мечта. Манхэттен, девушка красивая.

— Во-во. Каким ты был, таким и остался. Я звоню. — Кеша поднял трубку, набрал номер и сразу же закричал — Алло! Алло! Лариса? Это Кеша, привет!

Алексей вытянулся в кресле. Он продолжал наслаждаться удивительным чувством, о котором говорил ему в Питере Гена, — чувством личной безопасности. Непонятно, чем это было вызвано, но еще на подлете к Нью-Йорку, глядя в иллюминатор на Лонг-Айленд, очертания которого были ему знакомы по тщательно изученной дома туристической карте, Алексея стало наполнять ощущение какого-то тихого праздника. Четыре с лишним часа полета над Атлантическим океаном, ребристым от казавшихся сверху неподвижными параллельных волн, Алексей чувствовал, как вырастает между ним и его питерскими проблемами преграда, надежно прячущая его, изолирующая от всего безумия последних дней. Он пил коньяк в салоне, и все, что случилось с ним перед полетом, казалось полузабытым старым кинофильмом, древней книгой с половиной вырванных страниц. И не имеющим никакого отношения к действительности. Он физически ощущал разницу между полушариями. Здесь было другое небо, другая земля, расстояния измерялась по-другому, нарушались привычные законы перспективы, объема и пропорций.

С другой стороны, и сам себе он казался героем фильма. Вот он проходит таможню, улыбается здоровенному черному контролеру, который без ответной (странно, а говорили, что американцы все время скалят зубы) улыбки коротко пихнул назад Алексею его небольшую сумку, даже не пощупав ее толком. Вот он медленно идет по залам аэропорта имени Кеннеди, оборачивается на отчетливый родной маток, которым сыплют прохожие. Он посмотрел внимательно, — нет, не из его самолета. Местные. По манере даже не одеваться, а носить одежду — спокойные, уверенные в себе, внешне беззаботные, вальяжные и одновременно шустрые. Американцы.

— Ребята, привет! — крикнул он обернувшимся при первых звуках его голоса двум парням. — Как до Манхэттена побыстрей доехать?

— На такси, — буркнул один из них слегка презрительно.

— Понял, спасибо, — ответил Алексей, широко улыбаясь, но они уже не слушали его — широкими шагами, размахивая руками и продолжая громко материться, парочка бывших сограждан быстро удалялась.

«Ну и хрен с вами», — беззлобно подумал он и продолжил поиски выхода. Надо было добраться до центрального автовокзала, но, выйдя наконец на улицу и увидев стоящий автобус с надписью «Порт Ауторити бас терминал», вдруг передумал. На горизонте маячили много раз виденные на фото и по теле небоскребы Манхэттена. А почему бы пару дней не поболтаться здесь? Заехать к Кешке, а в Денвер он всегда успеет.

Кино продолжалось. Смеющийся всю дорогу араб за тридцать долларов довез его на своем такси до самого Брайтон-Бич, почти до конца знаменитой улицы, туда, где дома имели четырехзначные номера.

— Сенк ю, — расплачиваясь, сказал ему Алексей.

— Ю а велком, рашн бандит, — с таким же деревянным акцентом ответил представитель нефтяной державы и расхохотался, увидев удивленно поднятые брови Алексея. — Бай-бай, бэби.

— Бай-бай…

— Кеша, слушай, я что, похож на бандита? — спросил Алексей и повертел головой в поисках зеркала. Кеша уже закончил переговоры с Ларисой, прищурился, разглядывая Алексея.

— Леха, ты же учился в советской школе. Ты же должен знать, что здесь все отравлены антисоветской пропагандой. Раньше для американцев все русские были коммунисты, теперь все русские для них — бандиты. Слушай, ладно, бандит, я договорился с Ларисой, в восемь вечера вы встречаетесь, я тебе объясню где. Добраться просто, найдешь, ты же парень взрослый, да? На сабвее по прямой до конца, ну, покажу по карте. Пройтись не желаешь? На Брайтон наш поглядеть? Время еще есть. А хочешь — вещи возьми, сразу и к Лариске поедешь. Кстати, Лариске передашь кое-что, она давно меня просила… — Кеша снова исчез на кухне, и снова Алексей услышал хлопанье дверцы холодильника. Появился Кеша в комнате, держа в руке два компакт-диска. «В холодильнике, что ли, он их держит?» — мимоходом подумал Алексей.

— Вот, держи, брось в сумку. Не обременит тебя этот груз?

— Не обременит.

— Ну и класс. Пошли на улицу, перекусим там что-нибудь. У меня дома хоть шаром покати…

Все было бы замечательно, если бы не электрички, то и дело проносившиеся над головой по черной арочной, в крупных заклепках, как на Охтинском мосту, эстакаде.

— Что, здесь все время так? — Алексей посмотрел наверх в черноту переплетенных стальных балок.

— Когда как. Бывает, что по полчаса поезда нет. К этому, Леха, быстро привыкаешь.

— Слушай, Кеша, как-то старомодно ваши русские американцы выглядят. — Алексей крутил головой, провожая взглядом проходящих мимо девушек в длинных темных юбках, в платьях-макси, пиджаках и кофточках, несмотря на осеннюю нью-йоркскую жару. Попадались на пути и странные пышнотелые дамы, увешанные драгоценностями с ног до головы, сверкающие золотом, начиная от зубов и кончая поясными пряжками и массивными выпуклыми кольцами на коротких пальцах.

— A-а, нравятся наши дамы? Это все велферщики, велферщицы, вернее. Не знают, куда деньги девать. Я же говорил — здесь все халтурят. Работают нелегально, а от пособия отказаться жалко. Деньги им в недвижимость вкладывать нельзя, бизнес свой открывать тоже нельзя — вот и покупают цацки по старой русской привычке. Вообще, не смотри, Брайтон — это еще не Америка. Да и Нью-Йорк сам — не Америка. Столица мира! — гордо закричал Кеша.

«Андрей Макаревич», «Михаил Боярский», — читал Алексей ксерокопированные афиши, налепленные на стены домов.

— Да, все здесь подхалтуривают, — комментировал Кеша. — Слушай, а действительно у вас Токарев до сих пор популярный певец?

— Да так себе, но иной раз по телеку крутят…

— Ха, вот позор на великую нацию! Надо же… Я его здесь один раз чуть машиной не сбил. Представляешь? Бредет из супермаркета пешочком, с авоськами, старенький такой, зачуханный, замученный… Здесь-то ему особенно не пожировать на ресторанный гонорар. А у вас там все с ног на голову поставлено. Нет, Леха, оставайся, и не думай даже! Найдем тебе работку по душе, здесь все возможно!

— Поглядим, Кеша. Я же еще никакой Америки не чувствую. Я еще в самолете. Дай оглядеться-то.

— Оглядывайся, давай-давай.

«Пельменная», «Шашлычная», «Парикмахерская», — читал Алексей русские вывески, — «Ресторан „Одесса“»… На тротуаре рядами стояли лоточники, столики с разложенными на них книгами. Алексей с удивлением отметил знакомый питерский ассортимент — Чейз, Гарднер, Толкиен, Бунич, Суворов, детективы, политические авантюрные романы, мемуары. Все издано в России…

— Вот так номер! Кеша, они что, на себе это все тащат из России? Тяжело ведь!

— Ну да, тащат… Скупают у эмигрантов свежих по пятьдесят центов, продают по десять баксов. Тут дураков нет. Такие жуки — за квотер[1] каждый удавится.

Брайтон-Бич в этом месте выглядел огромным тоннелем — небо уже темнело, над головой продолжали грохотать поезда, первые этажи домов светились витринами магазинов, закусочных, ресторанов, тиров, баров, лавок, улица казалась одновременно просторной и тесной, неуютно чувствовал себя здесь Алексей. Русская речь вокруг становилась громче, вообще, если бы не эстакада, можно было подумать, что идешь по улицам южного приморского городка. Некоторые из прохожих даже лузгали семечки.

— Кеша, а океан далеко?

— За углом налево.

Они свернули с Брайтона, и чувство, что вокруг обычный провинциальный городок, еще больше усилилось. Здесь было тихо и безлюдно — как и бывает в таких городках с одной главной улицей, на которой и идет вся светская и несветская жизнь, а на боковых улочках — никого и ничего, темнота, влюбленные парочки, спрятавшиеся в подворотнях, редкие прохожие, шаги которых слышно издалека в стерильной тишине, не нарушаемой скрипом тормозов и скрежетом моторов ничьих машин. Алексей вдруг понял, что сейчас вот услышит откуда-нибудь из распахнутого окна или с лавочки за кустами жестяной звук расхлябанной деревенской гармошки.

Но вместе идиллических переливов трехрядки он вздрогнул от хлопнувшего впереди выстрела. Еще хлопок, короткая очередь — в лица приятелей брызнул ослепительный белый луч. Обдав их теплым ветром, в сторону Брайтона пронесся длинный «харли дэвидсон», который оседлал темный силуэт с задранными, как у кузнечика, коленями.

— Местные дэдхэды собираются, — объяснил спокойно Кеша. — Дэдхэды. Потом узнаешь, кто это. Не бойся, они ребята, в принципе, спокойные…

— А я и не боюсь.

Вид на океан с набережной Брайтон-Бич немного разочаровал Алексея. После гипнотизирующей бесконечности живой, двигающейся, таинственной пустыни, увиденной им с самолета, темная маслянистая поверхность Атлантического океана здесь выглядела как небольшое озеро, ограниченное огнями, маяками, островками, справа тянулась череда огней Стэйтен-Айленда — Кеша, широко поводя руками, описывал панораму, слева и прямо — десятки островков, сливавшихся в конце концов в единый громадный ломоть Лонг-Айленда. Океан здесь выглядел как-то индустриально, дрессированным каким-то существом казался он Алексею, не было в нем ожидаемой при-вольности и широты.

— Вообще-то, если хочешь к Ларисе, тебе уже пора двигать, — сказал ему Кеша, взглянув на часы. — Пошли, я тебя посажу на поезд. Тут все просто. Доедешь до конца, это минут тридцать — сорок, выйдешь, а там она тебя встретит. Я ей позвоню, предупрежу, что ты выехал.

— А как я ее узнаю?

— Узнаешь, не ссы. — Кеша хлопнул его по спине. — Она тебя уж точно узнает. Свежачка с самолета сразу видно.

— Я что, так бросаюсь в глаза?

— Американец не врубится, а наш брат-эмигрант тебя сразу вычислит. Ничего, может, оботрешься. Хотя некоторые и через пять лет здесь выглядят так, словно только что вышли за пивом в тапочках из своей питерской коммуналки. Тебе про сабвей, наверно, ужасов всяких дома наговорили? — продолжал Кеша, пока они шли к эстакаде. — Особенно не переживай. У нас ветка не самая лучшая, конечно, но и не самая страшная. С непривычки, может, не понравится тебе, не выгляди в случае чего испуганным, но и сам на рожон не лезь.

— А «в случае чего» — это в каком смысле? Не пояснишь? В случае, если резать будут? — Алексей улыбнулся. Ему не верилось в правдивость всех питерских сплетен о нью-йоркском метро. Уж очень легко здесь дышалось, очень уж спокойно он себя чувствовал.

— Да никто тебя резать не будет. Что за чушь. Просто черные могут пристать. Ну и сумасшедших много гуляет. Они как раз в основном в метро и живут. Тяжелое наследие правления президента Рейгана.

— Почему?

— Это же он всех тихих сумасшедших из дурдомов повыпускал. С одной стороны — сокращение расходов на содержание, с другой — опять же, права человека. Рейтинг себе поднимал таким образом. Ну они, понятно, из дурдомов все в метро переселились. — Они стояли на грязном перроне подземки, и Кеша то и дело поглядывал на часы. В отличие от уличного тротуара, платформа была действительно грязной — со следами плевков, окурками, обычная, словно петербургская пригородная, Удельная какая-нибудь или Лаврики. — Ну и безработные тоже… — Кеша переминался с ноги на ногу в нетерпении. — Целые династии там у них. Папа безработный, дед безработным был — и детишки тоже безработные. Живут в тупиках, магнитофоны там у них, телевизоры на батарейках… Принципиальные такие тунеядцы. Во, поезд, — с видимым облегчением сообщил Кеша. — Давай, садись, понял все? Едешь до конца, там Лариска тебя встретит. Вот ее адрес на всякий пожарный. — Кеша сунул Алексею в руку картонную белую визитку. — Позвони мне обязательно, когда придете домой. И не забудь ей подарочек передать.

— Да не забуду, Кеша. Спасибо тебе.

— Да пока не за что, — ухмыльнулся Кеша. — Давай, увидимся. Приезжайте с Лариской ко мне. Только договоримся, когда Ксюхи дома не будет. Она меня ревнует ко всем бабам здешним. — Кеша хмыкнул. — Делать мне больше нечего, как по бабам шляться. Ну пока, турист.

Он проводил взглядом оглядывающегося по сторонам Алексея, видел, как тот, стараясь выглядеть уверенно и независимо, плюхнулся на жесткое сиденье и вытянул ноги. Вагон был почти пуст и ничего угрожающего из себя не представлял. «Вот и славно», — подумал Кеша. Он повернулся, прошел сквозь турникет и спустился на улицу.

Он почти сразу забыл об Алексее — во всех деталях нужно было обдумать завтрашний день. Завтра он мог наконец разбогатеть. Но могли случиться и крупные неприятности, крупные настолько, что Кеша старался не сосредоточиваться на них.

В принципе, он все продумал. Голова у него варила дай Бог каждому — московская школа. Он всегда гордился своей предприимчивостью и в особенности осторожностью. Именно она дала ему возможность разбогатеть в Москве. И здесь, при всей сомнительности нынешнего его бизнеса, подняла доходы до черты, о которой он и мечтать не мог, когда сам, вот так, как Лешка, приехал из аэропорта Кеннеди зеленым эмигрантом. Кеша глубоко вдыхал свежий вечерний воздух — курить он бросил полгода назад и теперь, после месяца мучений, когда не находил себе места, жевал резинку, лузгал семечки, ел без конца, но не мог избавиться от мыслей о сигарете, теперь наслаждался относительной чистотой своих легких, пил воздух большими глотками, как хорошую минеральную воду.

— Кеш?

Он быстро обернулся. Облокотившись спиной о стену, на корточках сидел, растопырив острые коленки, худой, как соломинка, парень. Темная футболка болталась на нем, не скрывая торчащих ребер, узкие белые джинсы были местами серыми от пыли, однако черные кеды выглядели совершенно новыми, словно только что из магазина. Да они, вероятно, и были только что украдены в каком-нибудь супермаркете — паренек явно не был способен хоть что-то купить.

— Кеша, — повторил тот, — не признал?

— A-а, Джонни? Привет, привет. Задумался, знаешь ли, не заметил тебя. Я тороплюсь, извини. — Он повернулся и успел сделать пару шагов, как сидящий у стены знакомый снова окликнул его:

— Кеша, слушай, нехорошо старых друзей забывать. Постой, поговорим.

— Ну, чего тебе?

— Чего-чего. Поболтал бы с земляком, сигареткой бы угостил.

— Я не курю.

— Серьезно? И давно? В Москве-то две пачки в день садил… «Мальборо». Рассказал бы об успехах своих, о трудностях…

— Джонни, у тебя есть дело ко мне? Или нет? Давай короче.

В последнее время они виделись редко. Джонни — мелкий московский фарцовщик, врун и крайне неприятный тип, женившись на молоденькой американке, уехал в Штаты за два года до четы Гриценко. Анашой Джонни не брезговал и на родине, а на новом месте жительства, впав в какую-то эйфорию, стал, по выражению знакомых, «торчать со страшной силой», переходя постепенно ко все более сильным «мозговым стимуляторам», как он это называл. Джонни опустился, развелся с женой.

Кеша знал, что он связался с местными хулиганами, мелкими пушерами,[2] которым постоянно был должен, с ворами, и старался избегать старого знакомого. Не боялся, нет, просто противен был ему этот тип. Не слабостью своей противен, а наглостью, этим, как Кеша считал, советским хамством, от которого его просто начинало тошнить, панибратством своим.

— Дело? Да, дело. Кеша, дай взаймы десять баксов. Очень надо. Я вот кеды новые купил, потратился… — Джонни ухмыльнулся. — Кушать теперь нечего. Дашь?

Кеша полез в карман, молча вытащил «токин» — сабвейный жетон и протянул его Джонни. Рука его дернулась — он хотел кинуть жетон, но сдержался, однако Джонни заметил это движение. Он мрачно хихикнул, кряхтя, поднялся на ноги и мерзкой своей шатающейся походкой побрел к Кеше, взял у него токин и пристально посмотрел «спонсору» в глаза.

— Спасибо, друг, выручил. Спас. Век не забуду. — Он начал кривляться. — Благодетель! Теперь до Таймс-сквера доеду — там заночую. Спасибо, родной. — Он полез обниматься.

— Пошел ты. — Кеша отпихнул почти невесомое, бездушное тело, воняющее потом и почему-то рыбой, повернулся и пошел прочь.

— Сука, — тихо прошептал Джонни, вертя в пальцах токин. — Вот сука!

«Я от дедушки ушел, я от бабушки ушел», — вертелось в голове у Алексея, удобно развалившегося на сабвейном сиденье. Ноги, правда, он поджал, когда высоченный худющий негр-оборванец медленно прошел по вагону, тряся перед собой пластмассовым стаканчиком с надписью «Кока-кола». В стаканчике брякали монетки.

Он сидел и ждал. Ждал, когда наконец к нему придет то состояние, в котором он видел себя еще находясь в самолете. Состояние завоевателя. Борца. Разведчика. Кого угодно, но только чтобы не было все вокруг так буднично, эти пейзажи за темным окном — индустриально-питерские, — какие-то трубы, теплоцентрали, кирпичные домишки, черные, утесами выступающие из-за хмурых городских деревьев и неухоженных разросшихся кустов рабочих окраин.

Из множества ситуаций, которые он намоделировал в самолете, ну хоть одна должна же сложиться или хотя бы что-то похожее на нее, но не тут-то было. Казалось, он и не пересекал границу, отделяющую один мир от другого, знакомую реальность от принципиально иной, новой и неведомой. Первое легкое изумление масштабами этого города, непривычной архитектурой прошло после прогулки по неширокой русскоговорящей улице, а сейчас, в привычно громыхающем на стыках рельсов слабоосвещенном вагоне, и вовсе забылось.

Он же ехал сюда за приключениями, а они должны были начаться сразу — как в научно-фантастических романах, с первых шагов по чужой планете, не говоря уже о первой встрече с инопланетянами. А его первый контакт оказался на редкость банальным, словно и не было многочасового перелета над океаном, — Кеша Гриценко почти не изменился, разве что потолстел чуть-чуть. И болтал все так же, как бывало при их нечастых, но веселых и шумных встречах в Москве. Правда, отправил он Алексея чисто по-московски, спровадил с глаз долой, но ведь мало ли что, могут быть дела у человека, а тут русский турист как снег на голову. Вот оно что, поймал наконец Алексей, ухватил, словно маленькую, невидимую глазом занозу, мысль, державшую его в напряжении, не дающую полностью расслабиться. И для русских матерщинников, встретившихся ему в аэропорту, и для Кеши, и для этого вот негра-оборванца в метро Алексей не был явлением из ряда вон выходящим, не был Гостем, Чужим. По большому счету им было на него наплевать, они даже не замечали его. Вернее, замечали, но не больше, чем всех остальных.

Ну да, вспомнил он, страна иностранцев… Кому какое дело, кто я такой, что со мной было вчера… Негр, усевшись напротив, пристально смотрел Алексею в глаза. Стаканчик от кока-колы он поставил рядом с собой на сиденье, кисти рук, широкие, словно темные от грязи саперные лопатки, положил на колени и вдруг стал медленно наклоняться вперед, к Алексею, сверкнув неожиданно яркой, белой полоской улыбки.

Алексей мгновенно напрягся — «вот, началось». Не зная, чего ожидать от клонившегося к нему оборванца, он решил для начала улыбнуться в ответ и растянул рот, но улыбки не получилось. Он увидел за спиной негра свое отражение в темном стекле окна — отвратительная гримаса смяла его красивое, в общем, с правильными чертами лицо. Алексею стала противна эта комедия, и он, глубоко вздохнув, громко спросил:

— Чего тебе?

Вопрос был задан по-русски. Неизвестно, понял ли его американец африканского происхождения, как рекомендовал называть черных Кеша, но тело его застыло и больше не валилось вперед. Продолжая широко улыбаться, черный медленно опустил руки и стащил один за другим оба разбитых древних ботинка. Затем, заржав уже в голос, потянул за носки и освободил от них корявые, похожие на древесные корни ноги. Откинувшись назад, негр зашевелил пальцами и, отсмеявшись, тихо запел какую-то дикую песнь без четкой мелодии и, насколько Алексей мог разобрать, без слов. Во всяком случае звуки, издаваемые им, никак не походили на язык Фолкнера и Хемингуэя. «Псих», — с облегчением вспомнил Алексей Кешины уроки. Вот и первое приключение.

Поезд въехал в тоннель, резко оборвав череду унылых пейзажей вечернего Бруклина. «Ист Ривер. Наконец-то», — подумал Алексей. Сейчас он уже находился под Манхэттеном, о котором мечтал, про который читал в бесчисленных книгах и видел его в массе голливудских фильмов, наводнивших в последнее время Петербург. Столица мира — это не Кеша первый сказал, он слышал это определение много раз, да и сам так считал. Правильно он решил не ехать сразу в Денвер. И пары дней ему явно не хватит, он должен полазить здесь как следует, побродить, пройтись по Гарлему — наверняка там жутко интересно, как раз для него, должно быть, местечко. Хотя про нью-йоркское метро тоже много рассказывали, а вот он едет, уже почти ночь — и ничего… И народу нет, хотя все писатели, начиная с О. Генри, уверяли, что в сабвее толчея… Может быть, и Гарлем не так страшен? Ха, да что ему может быть теперь страшно, после всего того, что было в Питере?..

Он увидел, что немногочисленные пассажиры в полном составе потянулись на выход, и сообразил, что приехал. Последним он вышел из вагона и тотчас увидел Ларису. Небольшого роста, худенькая, с коротко подстриженными светлыми волосами, она была одета в длинную юбку, тонкий серый свитер и вид имела по сравнению с обитательницами Брайтон-Бич столичный, другого определения на данный момент у Алексея не было. Эта девушка, конечно, любит хорошее белье, хорошие машины, умеет обращаться с ножом и вилкой, и с мужчинами, и с подругами, хотя подруг у нее много быть не должно. Знакомых — да. Но близко к себе такая просто так не подпустит.

Алексей шел прямо к ней, широко улыбаясь. «Трахну!» — закрутилось в голове веселое предчувствие. Подойдя вплотную, он внимательно вгляделся в ее лицо и вдруг увидел, что она совсем не так молода, как казалось издали. Под глазами лежали темные круги. Кожа на висках была тонкая, словно прозрачная, ниже, к скулам, покрытая сеточками мелких морщинок, не заметных, а скорее угадываемых. Плотно сжатые обветренные губы — сухие и, кажется, жесткие — чуть-чуть поднялись уголками, изображая улыбку. Но главное — взгляд — глубокий, темный какой-то, хотя глаза — светло-серые, большие, но за ними — мрак… «Нет, не трахну… Манекен какой-то. Как за стеклянной витриной…» — Он чисто физически ощущал невидимую тонкую стену между собой и этой красивой, в общем-то, женщиной, не стену даже, а некий кокон, надежно ее защищающий от чрезмерной близости с кем бы то ни было.

— Здравствуй. Алексей? — спросила она, улыбнувшись шире и смотря ему в глаза с явным интересом, но все-таки как-то отстраненно, точно на картинку в журнале, а не на живого, симпатичного молодого парня.

— Алексей.

— Лариса. — Она протянула узкую ладонь, не отводя глаз.

— Я знаю, — ответил он игриво и мгновение колебался — не поцеловать ли галантно протянутую руку, но решил ограничиться осторожным рукопожатием.

— Ну, пойдем, Алексей. — Она почему-то усмехнулась, взяла его под руку и потянула к лестнице, ведущей из метро на улицу.

— Прогуляться хочешь, или ты устал? — спросила Лариса, когда они вышли из неглубокого, на удивление, подземелья метро. Лариса обратилась к нему так, словно они были давно знакомы, — спокойно, чуть равнодушно, словно зная не то чтобы сам ответ, но интонации, с которым он будет произнесен.

— Конечно, прогуляемся… А куда пойдем? — Он поглядывал на спутницу, изучая ее, но все никак не мог проникнуть внутрь невидимого кокона и не понимал, чего можно ждать от странной этой новой знакомой.

— Ко мне, разумеется. Просто нам, если идти пешком, понадобится минут тридцать.

— Лариса, я же вообще-то сюда и ехал для того, чтобы гулять. Турист.

— Турист… Ну хорошо. Так ты оставаться в Штатах не собираешься? Это, кстати, Бродвей, — кивнула она головой в неопределенном направлении.

— Не собираюсь. Где?

— Да вот, мы по нему идем. Ты что, как это у вас называется, новый русский?

— Почему ты так решила?

— Ну, поездка-то сюда недешево стоит. Я вот десять лет здесь, а в Москву слетать себе позволить не могу. Не по средствам. Ну как, нравится Нью-Йорк?

— Так я же еще ничего не видел… — Он оглядывался по сторонам — да, это не провинциальный Брайтон, а именно то, чего он ожидал от Америки. Да и странно было бы, не окажись Манхэттен таким, каким он видел его в гангстерских боевиках, — вырубленный из серого камня. Закопченный выхлопными газами автомобилей, медленно, по сравнению с питерскими лихачами, ползущими по прямым, параллельно-перпендикулярным улицам. Строгие прямоугольные небоскребы. Негры, сидящие на тротуарах и торгующие каким-то явно ворованным барахлом, бесчисленные кафе, магазинчики и магазинищи — кажется, жизни не хватит, невозможно запомнить, где и что находится. Но Алексей поймал себя на том, что не было у него ощущения новизны. Он чувствовал себя так, будто давным-давно уехал отсюда, а теперь вот вернулся, просто подзабыл названия улиц и расположение зданий.

— Нью-Йорк? Да я его таким и представлял. Во всяком случае, пока не обманывает ожиданий. А ты, говоришь, десять лет уже здесь? И как, нравится?

— Нравится. У вас-то совсем страшно жить стало. А здесь хорошо. Спокойно. Студия у меня в хорошем месте, в Виллидже, отличное место — сам увидишь. Если хочешь, я тебе потом попозже ночной Нью-Йорк покажу.

— Конечно, хочу. Я вообще в Гарлем хочу сходить…

— Ха, в Гарлем? Ночью не рекомендую. А днем — пожалуйста. Я утром спать буду, а ты — сходи прогуляйся. Вот это — Юнион-сквер, — она показала на небольшой садик впереди, — я тебя немножко кружным путем повела, но тут уже рядом. Еще вниз спустимся — и дома.

— Смок-смок? — Алексей услышал тонкий голос за спиной. Обернувшись, он уперся взглядом в чернокожего высокого здоровяка, одетого в спортивный костюм и без улыбки взирающего на него. Алексей мгновенно собрался и сжал в карманах куртки кулаки — короткая толстая шея, бритая голова и маленькие пустые глазки черного спортсмена словно вернули его на улицы Питера, к ларькам с «паленой» водкой и левыми сигаретами. Сколько раз типы в точно таких же костюмах и кроссовках цеплялись к нему, вышедшему ночью за вином или куревом…

— Fuck off, — равнодушно бросила Лариса, развернув Алексея на сто восемьдесят градусов. — Пошли, пошли, не обращай внимания. Травой здесь все время торгуют. А ты, кстати, так не напрягайся — я даже испугалась. Думала, сейчас драка будет — так ты сразу стойку принял. Будь проще. Ты что, фильмов этих мудацких насмотрелся? — Она произнесла ругательство естественно, не меняя тона, но Алексей почувствовал себя несколько свободнее. Значит, кое-что человеческое этой строгой даме все-таки не чуждо.

— Привычка. У нас в Питере по вечерам бывают, знаешь ли, разборки…

— Да, слышала, слышала. Много тут приезжает ваших, рассказывают ужасы всякие. Делать вам там больше нечего, что ли? Деретесь, словно нелюди.

— Жизнь такая, Лариса. Ты-то вот давно у нас не была, там сейчас волчьи законы. Все время надо быть начеку. Но на самом деле все не так уж плохо. Мне, например, нравится.

— Ну ладно, расскажешь дома, что тебе там нравится. Мы уже пришли. — Они стояли возле кирпичного семиэтажного дома.

Глава 2

Алексей лежал с закрытыми глазами и пытался понять, где же он находится. В памяти всплывали отрывки фраз, озвученные голосом Кеши Гриценко, что-то насчет сумки. В Москве он, что ли? А какие сны странные снились всю ночь — Америка, девушка какая-то, ночные прогулки. А при чем же здесь Кеша?

Когда сон окончательно отпустил его, все стало на свои места — и долгое сидение в самолете, и Брайтон-Бич, и, наконец, то, что ночует он у Ларисы и всю ночь с ней колобродил, перебираясь из одного манхэттенского бара в другой. Понятно теперь, почему голову не оторвать от плотной, жесткой подушки, — от пива, если им злоупотребишь, отходняк еще тот…

— Кофе будешь? — Лариса подошла к матрасу, на котором покоился похмельный гость, и, наклонившись, потрепала его по волосам. — Эй, вставай! Алексей! Вчера ходил таким гоголем, а сейчас что? Все вы, русские, такие — напиться и валяться весь день…

— А ты что, не русская, что ли?

— Я, в отличие, кстати, от Кеши, чтоб ты знал, натурализованная американка. Так-то вот. Я вчера говорила, да ты не помнишь небось ничего.

— Американка — это не национальность, это диагноз… — пропел жалобным голосом Алексей, не открывая глаз. Вслепую, медленно и неуклюже он поднялся с матраса и лишь тогда разлепил веки.

— Да-а, красавец мужчина. — Лариса смотрела на него без улыбки. — Давай садись завтракать. Ты же в Гарлем собирался, сейчас как раз вид подходящий.

Квартира Ларисы — «студия», как это здесь называлось, — была не такой большой и уютной, как показалось Алексею вчера. Обычная однокомнатная. За ширмой — кровать, на которой и спала хозяйка. Белая мебель, оказавшаяся при ближайшем рассмотрении пластмассовой, телевизор, небольшой столик, за которым они вчера начинали пир, и закончили за ним же его уже под утро, вернувшись с прогулки по ночному Манхэттену.

Память возвращалась, и Алексей теперь ясно видел события вчерашнего вечера, за исключением того момента, когда он заснул. Заключительная часть праздника была плотно замурована в голове тяжелым пивным дурманом. Точно он знал только то, что они сменили за ночь три кабака. Сначала платила Лариса, а потом, несмотря на ее возражения, и он начал метать на стойку деньги, рассованные по карманам куртки. Он хвастался, что денег у него куры не клюют, что он вообще крутой парень, и сейчас смущенно поглядывал на свою новую знакомую, ожидая ее комментариев.

Неловко взгромоздившись на высокий табурет, Алексей принялся ковырять вилкой в тарелке с яичницей, откусил пару раз от горячего поджаристого ломтика белого хлеба, но энтузиазма вид пищи у него не вызывал, и Алексей выпил большими глотками чашку слабенького растворимого кофе, закончив на этом свой первый американский завтрак. Он поднял наконец глаза и увидел, что Лариса сидит над пустой тарелкой и улыбается, глядя на него.

— Приятного аппетита, Алеша, — она протянула над столом руку и потрепала его по голове, — герой. Ты хоть помнишь, что вчера мне наплел?

— Если честно, то смутно. — Алексей решил особо не стесняться — ну что такого он мог наговорить? Вот то, что спали они порознь, — это мучило его больше всего. Надо было выяснить, почему Лариса ему отказала в компании — ведь он явно ее склонял, иначе просто быть не могло. Не нагрубил ли он ей — вот это действительно было бы неудобно. — Надеюсь, ничего страшного я не совершил?

— В сравнении с тем, о чем ты рассказывал, конечно, ничего особенно страшного…

— А о чем таком я тебе рассказывал?

— Ха, много интересного. О современной российской жизни ты вчера поведал. Скажи на трезвую голову, на сколько мне все, что ты наговорил, нужно поделить, чтобы получилось похоже на правду, — на десять? На пять?

— Ну, зная себя, — успокоясь, Алексей расположился поудобнее, — судя по всему, Лариса на него не сердилась, так что можно было не опускать глаз, — зная себя в таких экстремальных ситуациях, как вчера, для меня, кстати, нехарактерных, подели на три, положим. Кстати, ты мне вкратце напомни, о чем там речь?

— Вкратце речь шла о том, что ты, оказывается, первейший бандит в Питере и за тобой гоняются конкурирующие бандиты, их друзья и знакомые, а также КГБ, коммунисты, фашисты и Интерпол. А ты их время от времени отстреливаешь. Это вкратце. Ну как? Впечатляет?

— Лариса, понимаешь, — Алексей замялся, — дело в том, что в моих словах есть доля истины… Это на самом деле не очень приятный разговор, может, потом как-нибудь?

— Конечно, конечно, давай потом, когда снова пивка треснешь как следует. Да не дуйся, не дуйся. Все нормально. — Она стала убирать со стола.

Алексей подошел к окну. Улица, которую он видел внизу, была тихой, хотя и находилась в оживленной части Манхэттена. Дом, в котором жила Лариса, стоял на углу Бедфорд и Кристофер. Он помнил, что если пройти по Кристофер, что они вчера ночью и проделывали несколько раз, то упираешься в авеню Америкас — и тотчас оказываешься в центре ползущих сплошным потоком автомобилей. Воздух там, на расстоянии всего нескольких кварталов от тихой Бедфорд-стрит, совершенно другой — дымный, насыщенный сотнями запахов — от жарящихся сосисок до, разумеется, выхлопных газов. А дальше, за Шестой, опять шли сравнительно тихие улицы. Вернее, шумные, но это был иной шум — мягкий, плотный и уютный — шарканье ног тысяч гуляющих, бродящих, бегущих, спешащих людей, день и ночь мигрирующих в лабиринтах Виллиджа — богемного и дорогого района Манхэттена.

Он повернулся к Ларисе:

— Слушай, ты меня извини… Я тебя, вообще-то, не стесняю? А то…

— Ну, ты ведь не собираешься, я надеюсь, здесь жить неделю? Понимаешь, здесь ведь это не принято. А так — ночуй, пожалуйста, — сегодня, завтра. Мне всегда интересно со свежим человеком из России пообщаться. Тем более что я в Питере, можно сказать, и не была ни разу. Только в детстве с родителями, это не в счет.

— Спасибо, Лариса. Я же должен дальше ехать, так что у тебя не задержусь. Кстати, как тут с автобусами? Нет проблем?

— Никаких. Вместе, когда соберешься ехать, пойдем на Сорок вторую, на автовокзал, купишь билет, сядешь и поедешь. Никаких проблем, — повторила она, разглядывая компакт-диски, которые вчера передал Алексей. — Так-так, что тут Кеша намудрил…

— Кстати, Лариса, а Кеша сегодня утром что, заходил сюда? Или мне это тоже приснилось?

— Заходил, заходил. Сумку вот оставил на хранение. Какие-то дела у него в центре, ни свет ни заря прискакал и сразу уехал. — Она пнула ногой большую спортивную сумку, валяющуюся под столом. — Мало у меня своего барахла…

Телефон, стоявший на столе перед Ларисой, жалобно запел. Она подняла трубку и быстро бросила Алексею:

— О! Легок на помине. — Потом переключилась на беседу с Кешей: — Да, да. Конечно, в порядке. А что может быть не в порядке? Сидеть дома? Слушай, Кеша, ты меня в свои дела не вписывай, пожалуйста. Надо будет — уйду… Это твои проблемы, я тебя не просила сюда заходить. Сейчас? Ну, в течение часа приезжай, потом мы с твоим другом гулять пойдем. Меня не волнует, успеешь ты или нет. Все, целую. — Она отключилась от чего-то просящего у нее Кеши. — Вот болван, — Лариса улыбнулась Алексею, — как был мелким спекулянтом, так и остался. Все в каких-то бегах, какие-то аферы мелкие бесконечные. Теперь вот кричит, что ему срочно эта сумка нужна, что он за ней сейчас приедет.

— Ну а в чем проблема, мы ведь вроде никуда не торопимся?

— Мы? — Лариса внимательно посмотрела на Алексея. — Ты наш ночной разговор не помнишь, конечно?

— Это какой?

— Последний, после чего ты отключился. Ну я позже напомню. Кеша-то такой тип — скажет — сейчас приеду, а появится завтра. Ну, на худой конец, к вечеру. Так что ждать его особенно смысла не имеет. Час — не больше…

Сергей Львович любил этот маленький итальянский ресторанчик на Седьмой авеню, угол Двадцатой улицы. Место оживленное, на тротуарах в любое время суток толпа, а внутри уютно, как-то все по-домашнему, и его любимые с детства жареные поросята — нигде в Нью-Йорке он таких сочных розовеньких поросяток не встречал, ни в одном заведении.

Разумеется, кушал здесь Сергей Львович, как и везде, в сопровождении личной охраны. Но только в этом месте он забывал о телохранителях и даже иногда о делах, наслаждался простыми сытными кушаньями, забывал даже, что он в Америке, — что-то то ли в общем убранстве ресторана, то ли в жирной пище, столь нелюбимой, если верить телепередачам, американцами, то ли в вежливой простоте обращения официантов было от ресторанов питерских начала шестидесятых годов. Более поздних он уже на родине не застал. «Хе-хе, — посмеивался он и про себя, и в ответ на шутки близких, знавших о его пристрастии к этому, не по рангу, в общем-то, для него заведению. — Тяга к плебсу просыпается. У всех у нас, русских, такая вот ностальгия. Не по березкам-гармошкам, а по пирожковым вонючим, килечке в томате, по огурчикам солененьким, по мяску, жаренному на сале…»

Итальянскому ресторану, конечно, далеко было до питерских пирожковых, но мясо в том виде, в каком Сергей Львович его помнил по Питеру, он нашел именно здесь, а не на Брайтоне. «Брайтон — это ширма, декорация для дураков, — говорил он, — на фоне которой копошатся бездари. Ну и выходит, у них, разумеется, все крайне бездарно».

На Брайтоне Сергей Львович бывал редко, по пальцам можно было сосчитать его визиты на этот форпост русской эмиграции. Жил он в собственном небольшом, но крепком и дорогом двухэтажном доме в Хобокене, Нью-Джерси. За тридцать лет пребывания в Соединенных Штатах Сергей Львович многократно преумножил свой капитал, начало которому было положено еще в России, но мало кто знал о начале его коммерческой деятельности. Юные годы Сергея Львовича были сокрыты туманом настолько густым, что даже самые доверенные его лица не могли определенно сказать, кто же такой Сергей Львович, как ему удалось эмигрировать с такими деньгами, да и эмигрировал ли он вообще. Это была закрытая тема для всех и ни с кем никогда не обсуждалась.

Фирма Сергея Львовича. Мясницкого занималась всем, что касалось персональных компьютеров и имело отношение к России. Он торговал непосредственно компьютерами, русифицированными программами, разрабатывал новые модели для своего далекого отечества, консультировал приезжих русских, посылал в Москву представителей. Трое управляющих круглые сутки контролировали работу. Собственно, они и руководили трудовым процессом. Сергей Львович был настоящим директором предприятия, как он это понимал, — в рабочую суету не погружался, полностью доверяя ее управляющим. Занимался он лишь денежными вопросами, сводившимися в основном к даванию или недаванию «добра» на какие-то новые инвестиции в развитие компьютерного дела в СНГ. Управляющие же — все трое — американцы — были выбраны лично и были ему более чем обязаны, да и знали они, что контроль над ними осуществляется как лично Мясницким, так и несколькими его подчиненными, которые, похоже, не имели никаких определенных профессий, но взгляд имели настолько пронзительный, ледяной и жуткий, что подводить этих молодых людей вовсе не хотелось.

Сейчас напротив Сергея Львовича за столом сидел человек, не работающий в фирме «Мясницкий маркет», но являющийся тем не менее подчиненным Мясницкого. Он был худ, бледен, одет в какой-то бурый костюм совершенно советского вида. Белая рубашка на нем хотя и была свежевыглаженной, казалась серой и мятой. Мясницкий не терпел, когда его работники имели неопрятный вид, но с экстерьером Тусклого, как именовали его за глаза, приходилось мириться. Тусклый отчасти за это и получил свое прозвище: как он ни прихорашивался, каких денег ни тратил на одежду, парикмахера, все равно оставался таким же на первый взгляд неряхой, тусклым. Ему было чуть за тридцать, звали его Михаилом Юрьевичем Рахманиновым, и ведал он, несмотря на столь молодой для бизнеса, которым занимался Мясницкий, возраст, целым подразделением огромной сети сбыта товара, сети, которую сплел Мясницкий за последние двадцать лет и которая за все эти годы ни разу не подвела его, нигде не оборвалась, не упустила добычу.

— Что, Миша, за проблемы у тебя возникли? И такая срочность, за обедом…

Мясницкий, не дожидаясь официанта, налил себе красного вина, понюхал, выпил двумя большими глотками, почмокал — это место нравилось ему своей демократичностью. Он не любил жесткий, дурацкий, по его мнению, этикет дипломатических обедов, все эти сложности с переменой блюд, прямыми спинами, микроскопическими порциями и злорадно иной раз наблюдал этих идиотов — «новых русских», потеющих в огромных, ужасно сшитых пиджаках над какой-нибудь крошечной рыбешкой, неловко вертящих специальную вилку в пальцах, естественней выглядевших бы на топорище или ручке лопаты, чем над крахмальной жесткой скатертью.

— Сергей Львович, в целом я все держу под контролем, но в данном случае… — Тусклый, как всегда, не смотрел собеседнику в глаза, и Мясницкого это раздражало. — В данном случае…

— Ну не тяни, Миша. Что там в данном случае?

— Нужны ваши прямые указания, Сергей Львович. Все дело в том, вы только поймите правильно…

— Миша, Миша!.. — Мясницкий предостерегающе помахал у него перед носом вилкой. — Не тяни.

— В общем, один из дилеров сработал на себя. Поставщик наш, сумма довольно большая.

— Ах вот что… — Мясницкий положил вилку на стол. — Да-а, дела. Ты говоришь — ничего серьезного? Это, Миша, для тебя очень даже серьезно. Ведь это твоя прерогатива — работать с дилерами. И твоя обязанность как раз в том и заключается, чтобы они работали только на нас. Чтобы они ни при каких обстоятельствах не левачили. Это обязанность твоя, Миша, ты хорошо меня понимаешь? А ты меня подвел. И чем все это может кончиться, одному Богу известно. У фирмы репутация, годами, десятилетиями труда и осторожности, труда и осторожности, — повторил он, — созданная. А один такой умник все может подрезать. Это очень даже серьезно, Миша. Не строй иллюзий. Что за сумма?

— Пятьсот.

— Да-а… Что я могу сказать? Попал ты, Миша, к большому моему сожалению, в переплет, сам теперь и выкручивайся. Ты все знаешь. Леваков быть не должно. Я тебе ничего не советую делать, я просто информирую: их в принципе быть не должно. Вообще. Это первое. Второе — деньги эти должны быть у меня, умноженные на два. Наличными. Вторая половина — штраф за твое размягченное отношение к служащим. Все. Иди. С тобой теперь будет до конца разборок Барон.

Тусклый встал, не изменив выражения лица. Вернее, у него и не было никакого выражения.

— До свидания, Сергей Львович.

— До свидания, Миша. И запомни, я на тебя не сержусь. Это главное. Просто дело есть дело.

— Я вас понял. Спасибо.

— Не за что, Миша. Подожди в машине, Барон поедет с тобой, по дороге все ему объяснишь. Кстати, может, он тебе и пригодится. Ты его не бойся, он парень тихий. Барон! — повернув голову, негромко окликнул он верзилу, сидящего сзади за столиком у окна. — Подойди, пожалуйста, ко мне…

Машина Тусклого была припаркована в двух блоках от ресторана, и, пока он шел к ней, вспомнил шутку, с которой и началась его жизнь в Америке: «Здесь две проблемы: первая — как похудеть, вторая — где припарковать машину…» На деле все оказалось не так просто. Проблем вырастало много, а теперь вот эта сволочь Иннокентий, черт бы его подрал, подгадил. И подгадил сильно. Вызвать неудовольствие Мясницкого — это не просто неприятность, это беда. Загладить вину — а вина действительно лежит на нем — нужно как можно скорее.

Потерял бдительность, товарищ Тусклый, пустил на самотек производственный процесс. Этим ублюдкам нельзя доверять ни в чем, ни в какой мелочи — вот так возьмут и подставят, стоит только на секунду потерять их из виду. На мгновение повернешься к ним спиной — тут же украдут. Россия… Никуда не денешься — воруют. Салтыков-Щедрин сказал. Годы идут, столетия, а ничего, в сущности, не меняется.

Барон нагнал его уже возле машины, повалился на заднее сиденье и сразу сунул в рот сигарету.

— Ну что думаешь делать, Тусклый?

— Что-что? Поедем к этому гаденышу за бабками. Ну и поговорим с ним заодно. Ты же мне в помощь, как я понимаю, приставлен? — Тусклый побаивался Барона, но хотел все-таки напомнить ему о субординации. Пока что начальник он, а Барон лишь помощник… Ну и наблюдатель… Соглядатай…

— Ладно, ладно, не выебывайся. — Голос Барона стал мягче. — Я же понимаю, у каждого своя работа. Но и ты пойми меня, Тусклый: у тебя своя, у меня — своя. Так что в случае чего — уж не обижайся…

— Я понимаю… Кстати, как тебя зовут-то? Раз уж мы напарники, давай, что ли, познакомимся по-человечески.

— По-человечески? Это можно. Валентином меня кличут. Но лучше зови Бароном, привычнее мне.

— Ну меня ты знаешь, — сказал Тусклый. — Михаил. «Век бы тебя не видеть, урода», — добавил он про себя.

— Думаешь, дома он? А если в бега пошел?

— Ну, не такой Кеша человек, чтобы взять пятьсот кусков единовременно и на сем закончить. Ему этого мало. Не убежит он с этими деньгами. Да и куда ему бежать? Босс везде найдет. Только хуже получится. Это он тоже понимает. Правда, думает, что у него все шито-крыто прошло. Но я же тоже не полный мудак, мне с другой стороны сообщили, не с нашей. Оттуда он подвоха не ждал от покупателей. А вот с поставщиками надо будет еще разобраться. Об этом-то с Кешей и поговорим — кто ему товар отпустил, какой и что за цена. Очень интересная тема.

Тусклый уверенно вел машину, город был ему знаком, он любил ездить по Манхэттену, в отличие от многих своих знакомых. Пробки, ругань прохожих, поднятый вверх в неприличном жесте палец обгоняющих его водителей — все это нравилось тем, что требовало постоянного внимания и позволяло забывать на короткое время поездки о работе, которую он не любил. Грязная работа, что говорить, да и опасная, но единственная, которую Тусклый смог найти, чтобы заработать такое количество денег, какое позволяло ему существовать в этой стране, не отказывая себе почти ни в чем. И сейчас, конечно, он мог напрячься и найти миллион для Мясницкого. Но это требовало времени, да и жалко было. Миллион — не шутка. А при удачном стечении обстоятельств, если не возникнет уже прямой необходимости физически устранить этого бедолагу, на что, кстати, намекал Мясницкий, он, Тусклый, сможет доить его всю оставшуюся жизнь. Вот над чем он сейчас раздумывал, пока машина привычным путем неслась по Шурпарквей, по берегам Верхней и Нижней бухты, потом — по берегу океана к Брайтон-Бич. Вопрос состоял в том, как повернуть ситуацию таким образом, чтобы убедить шефа не ликвидировать проштрафившегося дилера, убедить так, чтобы он не заподозрил его в сочувствии этому обормоту. Тогда Иннокентий будет ему больше чем обязан. Тогда он — полностью в его власти. И в этом смысле Барон ему только помеха. Но никуда не денешься, придется до поры комбинировать с ним на пару. Этот парень — зомби, исполнитель воли хозяина. Никакие логические доводы Тусклого для него ничего не значат, это так — звук пустой.

Он остановил машину у Кешиного дома, обычного многоквартирного прямоугольника, населенного эмигрантами — русскими, пуэрториканцами, мексиканцами, черными. Китайцы и итальянцы держались обособленно, сразу вливались в свои диаспоры и обамериканивались совершенно, принимая законы этой страны — все: и бюрократические, и бандитские, кому что было ближе. Русские, евреи, латиноамериканцы и все прочие — при кажущихся крепких национальных корнях и связях устраивали такую суматоху, что голова начинала болеть у всех — от налоговых инспекторов и представителей Армии Спасения до заправил нью-йоркской мафии. От мусорщиков до сенаторов. От полицейских до проституток.

Пока они поднимались на чистом сравнительно лифте к Кешиной квартире, Тусклый на минуту отключился. Перед его глазами снова в тысячный раз встала картина, которую он нарисовал для себя еще в России, — небольшая ферма в лесу, жена, дети…

Полный покой и счастливая семейная жизнь. Где-нибудь в Западной Вирджинии… Без этих мясницких, кеш, баронов и всех остальных ублюдков, без ежедневного риска, ставшего привычным, и без атрофировавшегося страха перед полицией. Ему иногда хотелось даже, чтобы вернулся этот не то чтобы страх, но уважение, боязливое и заискивающее, как у нормального среднего американца, чуть превысившего на дороге скорость и засеченного спидганом.

— Чего ждем? — разбудил его Барон, легонько толкнув плечом. Дверь лифта была открыта. Тусклый провел ладонью по прикрытым глазам и шагнул на площадку. — Вот его квартира.

Барон профессионально отстранил его левой рукой, правой нажал кнопку звонка. Обождав с минуту, он вопросительно взглянул на Тусклого.

— Открывай, — равнодушно бросил Михаил. — Чего еще делать? Будем там дожидаться.

Барон полез в карман, звякнул вынутой связкой ключей и без затруднений справился с простеньким замком Кешиной двери.

Хозяина они увидели сразу. Кеша лежал в прихожей. Лицо его превратилось в один сплошной багрово-синий кровоподтек. Рубашка на груди, казалось, срослась с кожей и являла собой рваное бурое месиво. Кровь была и на полу, застыв не успевшими еще подсохнуть неправильной формы лужицами.

— Ножом хорошо поработали, — тихо заметил Барон, прикрыв осторожно за собой входную дверь. — Пойдем-ка в комнату.

Жена Иннокентия, голая, согнутая под прямым углом в пояснице, лежала на опрокинутом стуле спиной вверх. Тусклый шагнул было к ней, но, заметив под животом женщины черную лужу, вытекшую из глубокой дыры в боку, остановился. Квартира была разгромлена настолько, насколько возможно было при минимуме Кешиной мебели, — диван и кресло вспороты, шкаф не просто выпотрошен, но и старательно исцарапан ножом. Дверцы отломаны, ящики вывалены на пол и раздавлены. То же самое было и с нехитрой аудиоаппаратурой и телевизором.

Тусклый повернулся к Барону:

— Быстро пошли отсюда! Ты ничего не трогал?

— За дурака меня держишь? — Барон носовым платком быстро вытер дверную ручку, и они бесшумно просочились через чуть приоткрытую Бароном дверь на площадку. Стараясь действовать бесшумно, Громила закрыл за собой квартиру и подошел к лифту. — Занят. Черт. Айда пешком.

На улицу они вышли без приключений, сели в машину, и Тусклый неспешно отъехал от Кешиного дома, стараясь не выдать себя излишней суетой возможным наблюдателям. Он внимательно оглядывал улицу, не замечая, однако, ничего подозрительного: Тусклый доверял себе. За годы работы с Мясницким он довольно хорошо научился вычислять наблюдателей, полицейских, которых, как он говорил, хоть в балетные пачки одень, все равно даже чин на их лбах прочитать можно. Он определял в толпе карманников, безошибочно находил пушеров — мелких розничных торговцев наркотиками. Он покосился на Барона.

Тот спокойно курил, по его виду можно-было подумать, что ничего страшного не произошло. «Ну да, — оценил это Тусклый, — это же, в принципе, его будни. Привык, поди».

— Ну, что думаешь делать? — спросил Барон, выбросив сигарету в окно. На американских хайвеях за это полагается солидный штраф и прочие неприятности, но Барону, судя по всему, на это было плевать, что он и подтвердил, смело харкнув на проезжую часть. «Попробовал бы он в машине хозяина…»

— Надо подумать, оглядеться. Пока не могу точно сказать…

— Значит, так, Тусклый, — Барон хмуро смотрел на Михаила своими жуткими немигающими глазами, — если это твоя работа, лучше признайся, сразу скажи. Меньше крови будет. Ты меня понимаешь?

— Ты что, Барон, с ума сошел? — Михаил резко тормознул и остановил машину, благо с хайвея они уже свернули на обычную трассу. — Ты думай, что говоришь. Я тебе не мальчик…

— Помолчи. То, что это не твоя работа, еще доказать надо. Не мне, а хозяину. А если не твоя — то это плевое дело. Ты что, не сечешь вообще?

Михаил внимательно слушал, искоса поглядывая на собеседника. Он заметил, что сейчас его лицо приобрело довольно осмысленное выражение, даже какое-то одухотворенное. «Интересно, кем он себя возомнил, этот дуболом? Тоже мне, знаменитый криминалист… Шеф-то ему не дает, видно, проявить глубоко спрятанную творческую жилку». Но следующие фразы Барона заинтересовали его, и он слушал с возрастающим удивлением.

— Слушай сюда. Денег те, кто был на квартире, не нашли. Либо, что скорее всего, никаких денег дома и не было. Работали дилетанты, скорее всего, обдолбанные или на ломке. Пытать не пытали, так не пытают, я-то знаю, как это делают. — Он похлопал Тусклого по колену, отчего Михаил вздрогнул. — Так, значит, не пытали. От злобы ножами истыкали. Бабу трахнули и подрезали — тоже от злобы. Даже не искали толком — по верхам прошлись, мебель поломали… Так что деньги где-то лежат, твоим работником затыренные. Но этих мудаков найти все-таки надо, я ведь и ошибаться могу. Так что дальше думай ты. И не тяни особенно, нам бы лучше сегодня с этим покончить, шеф и так недоволен. Это, в общем-то, в твоих интересах.

Михаил впервые в жизни слышал от Барона такой длинный и связный монолог. «А он не так прост, как кажется. Соображает. Не все мозги еще отбили парню».

— Слушай, Барон, я давно хотел тебя спросить, кем ты в России был?

Барон помолчал, отвернувшись.

— Давно хотел спросить, говоришь? Чего же не спрашивал? Боялся, что ли?

— Повода не было.

— Повода… Ну и сейчас не повод. Мы с тобой не напарники. Работа у нас слишком разная. Сделаем дело и разбежимся. Куда едем сейчас?

— Ко мне. Слушай, а ты так и будешь все время рядом со мной? Дома я могу один побыть?

— По мне, век бы тебя не видеть, если честно. Но дело есть дело. Домой едем, значит? Поехали домой.

Глава 3

Так и не дождавшись приезда Кеши, они вышли на залитую солнцем Кристофер-стрит. Лариса обещала как-нибудь потом показать Алексею все-таки пресловутые каменные джунгли, где на узких тротуарах не бывает солнца, — «есть в Даунтауне парочка таких улиц». Но сейчас сна тащила его, как она выразилась, вверх. Что значит это «вверх», Алексей понял лишь после того, как купил в книжном магазине карту Нью-Йорка. Они направлялись к центру Манхэттена — в сторону Сентрал-парка, через Гринич-Виллидж, который в первую очередь хотела показать ему Лариса.

— Как тебе Кристофер? — спросила она, искоса посматривая на него.

— Тихая улочка.

— Да, днем тихая. Это, вообще-то, такой полуофициальный центр нью-йоркских гомосексуалистов. Ну и остальных — трансвеститов, лесбиянок. Тут такие парады бывают, как раз сейчас, пока еще тепло… Обалдеешь!

— И что, они так вот свободно здесь и тусуются?

— А в России с этим проблемы?

— Шпыняют их, бедолаг, так, что мама не горюй! Мне лично по фигу — голубой, не голубой, лишь бы человек был хороший. А гопники их гоняют в полный рост.

— Дикая страна. — Лариса покачала головой. — Вовремя я оттуда свалила. Сейчас бы и не знаю, чем занималась в Москве…

— А чем здесь занимаешься? Я не помню, ты говорила вчера или нет?..

— Я программист. Как и многие русские.

Алексей засмеялся:

— Да, знаю, знаю. Как и Кеша…

— А, ты в этом смысле? Нет, с Кешей у нас разные дорожки. Я настоящий программист. И родители мои — компьютерщики. Мы же всей семьей выехали, все и работаем здесь нормально. Отец с мамой у меня на Лонг-Айленде живут, так что у нас обычная американская семья. А Кеша твой — обычный русский аферюга. Давай-ка сюда зайдем, тебе, наверное, интересно будет.

Они шли уже по Восьмой улице, по «Весту», как подчеркнула Лариса; Кристофер-стрит — это Вест, запад то есть, а все, что за Пятой авеню, — Ист, восток.

Миновав стеклянную дверь, оказались в картинной галерее. Картины на стенах и скульптуры, во множестве выставленные в небольшом уютном зале, показались Алексею очень знакомыми.

— Маленькая какая галерея, — заметил он, на что Лариса ответила, что да, небольшая, зато таких галерей в Виллидже — десятки.

— Постой-ка, это не Шемякина работы?

— А, узнал? Да-да, это ваш популярный русский художник. Видишь, сколько навалял?

Было похоже, что остальные художники выставляли свои произведения в других местах. Весь зал был буквально забит образцами шемякинской фантазии. Скульптуры больше всего поразили Алексея. Он хорошо помнил Петра, с помпой установленного (усаженного) на газоне Петропавловской крепости. Петр Шемякина нравился Алексею, нравился не традиционный, не парадный, черкасовско-мосфильмовский образ царя, а вот такой — с маленькой, какой-то патологической головкой, с непропорциональным телом. «А ведь он и должен быть патологичен», — думал Алексей, гуляя по Петропавловке. И Мережковский писал, что демон он был, сатана. Или вообще инопланетянин, не разобравшийся хорошенько в ситуации и пытавшийся неуклюже, неземной силы ручищами выправить на свой лад кажущиеся несоответствия в хрупком, по иголочке и травиночке собранном муравейнике России. Ну и наломал, конечно, дров. Правда, добился своего, перестроил. Но сидящий в крепости Петр не был демоном Мережковского. Алексей долго разглядывал его руки, гротескно вытянутые пальцы узких ладоней, кажется, больше суставов, чем положено природой обычному человеку. Идеальные пальцы хирурга, получившиеся в результате странным путем пошедшей эволюции… Здесь, в галерее, этих самых пальцев, казавшихся Алексею прежде уникальными, были сотни. Дико скрученные, переплетающиеся в совершенно невероятные комбинации, неприличные какие-то фигуры, они были всюду на десятках рук, торчащих из прямоугольных черных постаментов.

— Ха, Лариса, количество переходит в качество, Точнее, наоборот. Слушай, а когда он успевает все это производить? — Другого слова у Алексея не нашлось.

— Ну знаешь, зато в России, наверное, ваши творцы до сих пор сидят по мастерским и в творческих муках глушат портвейн. Этот персонаж здесь дело поставил на широкую ногу. Говорят, у него где-то в глубинке есть деревня с русскими крепостными. Купил он вроде целую деревню в России и сюда вывез. Какие-то мастеровые по литью, что ли… Ну и живут в Америке, ведут натуральное хозяйство. Кур разводят, коров, колодцев нарыли, домов понастроили с резными наличниками и крылечками. А в качестве барщины — льют Шемякину по эскизам его учеников эти вот штучки. Он им платит баксов по двести в месяц, да им и того хватает. Про него много историй здесь ходит. Многие завидуют — он, в принципе, единственный так круто из русских поднялся. Ну, Неизвестный еще… Но все-таки Шемякин круче стоит. Вообще, по-настоящему богатым человеком здесь очень трудно стать. Для русского — практически невозможно.

— Серьезно? — Они вышли из галереи и свернули на Пятую авеню. — Я бы хотел попробовать.

— Леша, для этого нужно быть американцем. Даже нет, не просто американцем, надо здесь родиться. Ты же не рок-звезда, не художник — советский парень простой.

— Русский…

— Какая разница. Вы все — советские. Хоть русский, хоть казах. Ты вот заметил главное отличие, на улице просто, в чем разница между улицей здесь и улицей там?

Алексей покрутил головой:

— Ммм… Ну, чище здесь.

— Нью-Йорк — грязный город, — безапелляционно резанула Лариса. — Нет. Ты заметил, что тебя ни разу не толкнули?

— Слушай, точно. То-то я себя чувствую таким свободным. Думал, что это аура страны равных возможностей и победившего капитализма, а оказывается, все так просто.

— Капитализм здесь гниет и разлагается, но не в этом дело. Вот если научишься ходить не толкаясь и при этом иметь железные локти, то только тогда получишь один шанс против миллиона, что разбогатеешь. Те из наших, кто к этому стремится, обычно плохо кончают. А я вот не стремлюсь. Мне просто здесь нравится, я тащусь, как у вас говорят, от этого города.

Они шли по просторной, радостной Пятой авеню, прямой, теряющейся впереди, словно в бесконечности, но Алексею казалось тем не менее, что никогда этой улице не будет конца, что это правильной формы широкое ущелье, со стенами, сверкающими слюдой и алмазами, прорезает насквозь весь континент от Атлантического океана до Тихого. Может быть, так оно и было, если выражаться фигурально. В магазины Лариса его не пускала: «Это не для тебя, не для твоего кармана. Потом без меня посмотришь, если захочешь. Только не вздумай что-то покупать. То же самое найдешь в другом квартале в три раза дешевле».

В отличие от вчерашнего дня, он наконец-то почувствовал, что все окружающее — реальность. Ему казалось, что он здесь уже не то чтобы слишком давно, но во всяком случае не второй день и места эти видит далеко не в первый раз. Он быстро адаптировался в новых местах, начинал вести себя естественно и не комплексовал, а здесь, после того как он увидел валяющихся в сквериках полуголых людей, загорающих, пьющих пиво, бренчащих на гитаре, спящих, увидел черных, которые казались действительно хозяевами удивительного города, настолько непосредственно и независимо они себя вели, и последние комплексы, сковывающие его движения, отпали сами собой.

Казалось, что вокруг несется по-спринтерски сумасшедший, будний день Америки, люди бежали по улицам, прыгали в такси, стремительно входили и выходили из толстых стеклянных дверей многоэтажных деловых зданий, перекусывали на ходу дымящимися хот-догами, разноцветными неправильными дисками пиццы, кричали, ругались, покупали и выбрасывали на асфальт толстые газеты, вливались потоками в провалы подземки. И вместе с тем — едва ли не большее число явно праздно гуляющих, веселых, спокойных и расслабленных мужчин, женщин, стариков разного цвета кожи и достатка, представляющих полный набор стилей не только разных народов, но, кажется, и разных эпох. Это не говоря уже о спящих на газонах — судя по блаженным выражениям лиц, у них-то точно был выходной и ни о какой работе они не только не думали, а, вероятно, даже не подозревали о существовании какой-то там работы.

Алексей поймал себя на том, что почти не слушает Ларису, шагающую рядом и непрерывно что-то ему рассказывающую. Собравшись, он стал слушать и понял, что говорит она давно и о разном, без общей идеи, так что включиться в монолог можно было с любого места. Лариса, словно прочитав его мысли, заметила:

— Ты не обращай внимания, что я все время говорю. Просто так вышло, что я общаюсь исключительно с американцами, русская эмиграция у меня рвотный рефлекс вызывает. Тебе, кстати, тоже не советую влезать в их жизнь. У них там кружки всякие, общества, не могут они от советской жизни отвыкнуть. Здесь же принято — наоборот. Каждый сам за себя. Американцы вообще очень закрытые люди. Не улыбайся, не улыбайся, это так и есть на самом деле. Ты еще с этим столкнешься. У них тут у всех такая защитная оболочка — улыбочка белозубая, от которой тоже тебя скоро затошнит. «Хау а ю?» — «Айм файн» — и на этом все заканчивается. Попробуй поглубже копнуть — стена железобетонная. Или — полная пустота. У кого как. Это очень сильно достает, но мне все-таки легче, чем с эмигрантскими пьяными базарами о Родине-матери и песнях под разбавленный спирт и соленые огурчики. Русские на себе замкнулись, варятся в собственном котелке закопченном, местных жителей называют иностранцами — умора просто. Газеты сумасшедшие выпускают. Сейчас хоть, слава Богу, не пишут о спасении России от коммунистов, а раньше — просто ужас какой-то. Я вот с тех пор русских газет и не читаю. Вернее, читаю ваши, из России. Они здесь продаются. На Пятой авеню как раз есть магазинчик отличный книжный, дорогой, правда, тоже. Пошли налево. Это Сорок вторая. Во-первых, здесь находится автовокзал, узнаем насчет твоих автобусов, а во-вторых, это, так сказать, гнездо разврата. Читал, наверное, в книжках про Сорок вторую?

— Что-то было…

Алексей озирался — улица, широкая и довольно чистая, с оживленным движением и обилием прохожих, не производила впечатление «гнезда разврата».

— Ну, тут расположены публичные дома, порношопы, порнокинотеатры, порно…

— А что, больше нигде этого нет?

— Да везде есть. И отовсюду их гонят. Отсюда тоже, сейчас очень мало чего живенького осталось.

— Слушай, а это что за магазин?

— Это? Оружие, по-моему…

Алексей схватил Ларису за руку и потащил к дверям.

— О Боже! Помни первую заповедь: в первый день ничего нигде не покупать…

Звякнул тихонько звоночек, когда они закрыли за собой входную дверь, и Алексей впился глазами в застекленный прилавок, на котором были разложены ножи разной формы и размера — от игрушки-выкидухи, маленькой, за пятнадцать долларов, до огромных «Рэмбо» — с пилами, широкими мощными клинками, которыми можно рубить сучья, в шикарных ножнах из толстой, хорошо обработанной кожи. Он двинулся вдоль прилавка — следом за ножами располагались пистолеты. Именно располагались — на бархатных подушечках-подстилочках, удобно и комфортно, словно накапливая силы для предстоящей тяжелой, но привычной и любимой работы.

— Чем я могу вам помочь? — приблизясь, спросил улыбающийся продавец. Вопрос был задан по-английски, но Алексей прекрасно понял, что от него хотят.

— Спасибо, пока я только смотрю. — Университет давал себя знать. Во всяком случае, общаться Алексею с продавцом оружия по-английски было легко и приятно. — Можно посмотреть вот это? — Он указал на короткий крупнокалиберный револьвер, серебристый, увесистый с виду. Прекрасное оружие ближнего боя…

— Вы имеете лицензию?

Продавец улыбался, но глаза его были словно стеклянные. Холодные и недоверчивые глаза. Много повидавшие, судя по всему.

— Нет, я иностранец.

— Немец? У вас такой акцент…

— Нет, я — русский.

— О-о, русский.

Слова продавца запутались в непонятных интонациях — разочарование, испуг, брезгливость, уважение. Он явно не знал, как отреагировать на признание клиента. Клиент тем временем рассматривал выставленный на витрине арсенал и, кажется, уже забыл о своей просьбе. Лицо его приобрело совершенно бессмысленное выражение, он уперся взглядом в витрину и, похоже, потерял всякую связь с реальностью, полностью уйдя в себя.

— Эй! — Лариса хлопнула его по плечу. — Леша, ты что, заснул?

Продавец внимательно смотрел на странного посетителя. Время от времени в газетах часто публиковались материалы о деяниях русских бандитов в Нью-Йорке, и сообщения эти потрясали местных жителей жестокостью разборок и бесстрашием новоявленных мафиози. Этот-то вроде сопляк совсем с виду, а кто знает, что у него на уме? Сейчас молодой человек по ту сторону прилавка производил впечатление до бесчувствия обожравшегося наркотиками. Девица, вошедшая с ним, еще раз толкнула своего дружка и что-то крикнула ему на своем варварском наречии. Парень тряхнул головой и молча пошел к выходу.

На улице Лариса снова взяла его под руку:

— Что с тобой? Не выспался, что ли?

— Вспомнил кое-что. — Алексей уже улыбался. — Ерунда, не обращай внимания.

В компьютере Тусклого были досье на всех его подчиненных. История и круг знакомых Кеши не были ничем из ряда вон выходящим. Михаил краем глаза смотрел, как Барон переписывает адреса нью-йоркских знакомых Иннокентия Гриценко неожиданно аккуратным, мелким, убористым почерком в объемную записную книжку. «Кем же он все-таки был в Союзе?» Барон всерьез начинал интересовать его: если бы не эта идиотская история с неопределенным еще концом, в которую он вляпался, с Бароном следовало бы пообщаться поближе. Правда, шеф не поощрял такого рода контакты между сотрудниками, он не любил альянсов, не санкционированных им в интересах дела. В общем, Тусклый это поддерживал — руководство Мясницкого много лет обеспечивало бесперебойную и прибыльную деятельность фирмы.

Да, фирма. Михаил занимался в ней примерно тем же, чем промышлял и на родине, правда, работа в Штатах имела несколько иной профиль. Миша Рахманинов не стал пианистом, на что провоцировала его редкая фамилия, но деловым человеком ему стать удалось. В Москве его уважали многие: и коммерсанты, и бандиты, тогда называвшие себя еще новым, модным словом «рэкетиры». Миша никогда никого не подводил или, по крайней мере, старался этого не делать, был вхож ко многим авторитетам преступного мира так же, как и к заместителям министров, парламентариям, знали его и телевизионщики, и газетчики. Светским человеком был Миша Рахманинов. Но при всем этом на первый план никогда не лез. Там он еще не был Тусклым — эта кличка прилипла уже в Америке, но одним из его принципов было — не сверкать. Не выделяться из толпы — будь то очередь у гастронома или оживленно беседующие дипломаты на очередном приеме в консульстве.

Миша передвигался по стремительно капитализирующейся Москве на замызганных «Жигулях», костюмы носил недорогие и покупал их в государственных магазинах, не подгоняя потом по фигуре, что замечательным образом обезличивало Рахманинова. Немодные, вероятно, никогда, мешковатые брюки, пиджаки, лишь с легким намеком на форму, свитерки, ботиночки отечественного производства (сносу нет!) — не на чем было остановиться самому придирчивому взгляду, не за что зацепиться на Мишиной фигуре. Однако принимали его все, кто внезапно оказывался ему нужен, — если и не знали лично, то рекомендации у Рахманинова были самые положительные, настолько же крепкие, насколько и разнообразные.

Его внезапная и на первый взгляд немотивированная эмиграция удивила знакомых и коллег. У Рахманинова все было в порядке, дела шли в гору, с новой властью не было никаких проблем. Наоборот, он был своим в этих странных кругах новых власть имущих, где отлично уживались интеллигенция, бандиты и недоросли всех мастей, называя друг друга «господами» и мило улыбаясь при встрече тем, кого еще пару лет назад открыто презирали и поливали грязью-

А Мише на самом деле нужен был только гарантированный личный покой. Он не завидовал более удачливым, не хотел стать «круче» всех. Усилия свои направлял лишь на то, чтобы этот вожделенный покой себе обеспечить. Как угодно. Финансово, социально, любыми путями, но сделать так, выстроить такие стены, за которыми он сможет жить спокойно. Рахманинов по сути был обыкновенным добросовестным работягой. И, не займись он случайно так называемым бизнесом, мог бы, как и сотни тысяч людей с таким же складом характера, просидеть всю жизнь в каком-нибудь КБ за кульманом, да хорошо, если в КБ, а то и вовсе в заштатном институте, где занимаются непонятно чем, ненужными и неясными какими-то мелкими вещами, был бы на хорошем счету у начальства, исполнительным, остающимся по первой просьбе после окончания рабочего дня в своей мастерской, чтобы завершить к сроку чертеж, отчет, проект, приказ, стенгазету, надежным, старательным и незаметным работником.

Оформив брак с американской подданной, серьезных видов на которую не имел никаких, быстро сойдясь с ней в сумме, Рахманинов без особенных трудностей перебрался в другое полушарие. Родственников в России у него не осталось, семьи не было никогда, хотя он очень надеялся наверстать потерянное в этом плане время здесь, в США. Дамы из его московского окружения были слишком суетны и с большими претензиями, а Миша жаждал тихой семейной идиллии, мирных, скромных домашних обедов, расспросов о школьных успехах своего розовощекого наследника, узкого круга надежных хороших приятелей — друзей он иметь не хотел и не имел. С друзьями нужно делиться всем, а делиться собой Миша не желал ни с кем. И принимать на себя чужие заботы тоже ему претило, он не терпел всяческих откровенничаний, похлопываний по плечу, разного рода фамильярностей.

Промыкавшись некоторое время в Нью-Йорке без определенных занятий, тратя почти все свое время на хождение по инстанциям, заполнение анкет и интервью, логическим завершением чего должно было стать принятие им американского гражданства, посвятив месяцы изучению налоговой политики США — в России он боролся с этим злом очень успешно, но здесь, на чужой территории, нужно было многое осваивать заново, — он познакомился с Мясницким и после полумесячного размышления принял предложение о сотрудничестве.

Ему понравилось, что Сергей Львович не ходил вокруг да около, то, что занимается он чем-то криминальным, стало понятно Рахманинову сразу — Мясницкий и не скрывал этого. В свою очередь, дал понять Мише, что знает про него все, специально интересовался, материал собирал. А у Рахманинова были, да и как им не быть-то у нового московского бизнесмена, грешки, и еще какие. Впрочем, у кого их нет. Так сказал Сергей Львович. Спросил, какого мнения Рахманинов о наркобизнесе, — в открытую спросил, запросто. Миша только плечами пожал. Опасно, сказал он. Москва, кроме бесконечной усталости, от которой он и бежал сюда, дала ему цинизм и жестокость — иначе деловому человеку там просто не выжить, в буквальном смысле съедят, и хорошо еще, если съедят быстро… «Опасно», — повторил он.

Сергей Львович вкратце объяснил ему схему работы фирмы — компьютерный бизнес полностью, по словам Мясницкого, прикрывал его по всем статьям. Налоги, пенсионные фонды, медицинское страхование — все было в полном порядке. Самое главное, фирма не была липовой — она действительно работала в полную силу и даже приносила некоторый доход, которого хватало на то, чтобы у работников компьютерного отделения предприятия Мясницкого, большинство из которых и не подозревали об истинном положении дел в бизнесе шефа, создавалось впечатление роста предприятия и вырисовывались перспективы собственного скорого процветания.

Фирма, по сути дела, как сразу понял Рахманинов, являлась низовым звеном в длинной и сложной цепи передвижения наркотиков из одной страны в другую. Мясницкий занимался непосредственно розничной торговлей — не самым прибыльным делом, но достаточным для того, чтобы с лихвой обеспечить себя и своих работников настолько, насколько многие из них и не представляли себе раньше. Особенно это касалось выходцев из России. Но даже Рахманинов, с его богатым опытом и трезвым взглядом на вещи, только много позже понял, насколько сильно был прикрыт Мясницкий. Кем осуществлялось прикрытие, он не знал, но «крыша» была настолько мощной, что иногда возникало обманчивое ощущение вседозволенности. Страха перед полицией Михаил не испытывал и прежде, но, начав работать у Сергея Львовича, вообще перестал замечать людей в форме. Проколов у него не было — пока не было, поправлял он себя, когда начинал об этом думать. Своими глазами видел, как несколько раз сопливых дилеров, взятых по их собственной дурости и раздолбайству с товаром на кармане, совершенно мистическим образом выручала визитная карточка адвоката, оказавшаяся у них в бумажнике, один положенный им по закону телефонный звонок из участка, сумма, переведенная в качестве залога кем-то, кого Рахманинов знать не знал, — фамилия Мясницкого в этих делах вообще не фигурировала.

Дилеров выпускали — кого под залог, кого просто за недостаточностью улик, но все они быстренько после этого исчезали. Что с ними случалось, было загадкой, отгадывать которую не брался никто. Трупов не находили, шума вокруг исчезновения не возникало — был человек и нет человека. Рахманинов осознавал, что и сам был несколько раз причиной исчезновения молодых русских ребят, приехавших в Штаты делать свой маленький бизнес, но он привык делать свою работу добросовестно, какой бы она ни была, и не мучился угрызениями совести. Его задачей было контролировать разношерстную массу мелких уличных торговцев и представлять сведения об их деятельности наверх. Непосредственно с торговцами он не общался, те даже не знали, кто был их ревизором, — товар дилеры получали через третьих, пятых, десятых лиц, организованных по принципу народников, бомбистов, нечаевцев и прочих неугомонных идейных криминалов прошлого века. Тройки, пятерки, где каждый член маленькой группки не знал, сколько еще людей состоит в организации, и в случае провала не мог заложить настоящих руководителей, нанести серьезный материальный ущерб.

А сейчас ситуация сложилась неприятная. Надо же, какой этот Кеша оказался прыткий парень! Решил потихоньку под крылышком фирмы завести собственное дело. Этого допускать было нельзя, это могло кончиться только провалом, единоначалие было основой, гарантирующей, насколько это вообще возможно, безопасную работу, централизация была самой крепкой стеной, за которой шла деятельность предприятия, а этот паренек мог развалить все в мгновение ока. Ведь предупреждали же, говорили сразу, в самом начале, каждому дилеру — только общее дело, никаких леваков.

То, что Кешу придется ликвидировать, Рахманинов понял сразу. Но вот теперь оправдались его худшие опасения. Они с Бароном не успели. Кто-то уже влез в это дело, кто-то посторонний знает о том, что у Кеши был левый товар, и много, сейчас вот все может начать рушиться из-за одного мудака. Кеша вышел на крупных поставщиков (надо еще выяснить, на каких именно), значит, он мог и скорей всего уже нарушил ценовую политику фирмы. А действовал он, конечно, от ее лица — иначе бы его просто грохнули, он бы не дошел до товара.

Заверещал радиотелефон.

— Алло, Миша? Это я, — спокойно и, как всегда, мягко сказал Сергей Львович. — Миша, срочно приезжайте в контору. Да, да, вдвоем, естественно.

Я тебе чуть-чуть облегчу задачу. Давайте скоренько. — Трубка записала…

— Барон!

— Я понял, понял, Тусклый. У тебя такое лицо стало, не иначе, шеф?

— Да, он. Поехали в фирму. Срочно хочет нас видеть.

Кабинет Мясницкого был обставлен по-домашнему небрежно. В нем не было ничего от моды новых русских — черно-белого интерьера, строгих прямых углов, наоборот — в небольшой комнате с паркетным полом стояли скромных размеров письменный стол, темный, вероятно, дубовый, два шкафа с книгами — не специальными справочниками и кодексами, а пестрящие разноцветными обложками романы, мемуары — книги, как говорится, для чтения. Тяжелые занавеси с совсем уже странными для рабочего места рюшечками, помпончиками, диванчик с резной спинкой, несколько кресел. Единственным предметом, напоминавшим о реальности, был компьютер-ноутбук на столе, но он как-то терялся среди журналов, газет, общих тетрадей, неровной грядой расположившихся на столешнице.

Мясницкий сидел на диване, зажав в руке короткую толстую трубку, наполняющую кабинет чрезвычайно приятным, теплым, отчетливым и, казалось, даже обладающим цветом запахом. Тусклый отметил это обстоятельство не то чтобы с удовольствием, но скорее с облегчением. Сергей Львович курил трубку, будучи лишь в хорошем расположении духа. Если его одолевали неприятности, он предпочитал «Мальборо», чем заметно травмировал своих компаньонов, оказавшихся в недобрый час рядом.

Второй человек, находящийся в кабинете, был знаком Михаилу. Джошуа Александр Бронски — один из постоянных партнеров Мясницкого, большой человек в области поставок товара. С ним обговаривались изменения цен, время, места получения, способы передачи денег — он был в курсе всех основных операций, был частью тандема, несущего фирму сквозь преграды законов и конкурентов к новым доходам и, как планировал Рахманинов, в конце концов к тихому домику в горах, семье, детям и той самой уверенности в завтрашнем дне, которой он на родине так и не мог обрести.

Джошуа Александр напоминал Рахманинову киногангстера периода Великой депрессии — Бронски в любое время года, в любую жару ходил в добротных костюмах, в шляпе, девственно белые рубашки его всегда были наглухо застегнуты до ворота и спаяны у подбородка каменным узлом темного галстука. Сотрудники Мясницкого, работающие в легальной половине его фирмы — компьютерной, тоже обязаны были приходить на работу в костюмах, но выглядели они совершенно по-другому. Бывало, что и рубашка не в тон, и галстук чересчур широк или узок, а то и вовсе на сторону сбился, платок носовой из кармана выглядит неуклюже, и костюмы сами — из магазинов готового платья, долларов от силы за триста… Бронски же ездил в Англию. Не туристом, не по делам фирмы, а чтобы сшить себе новый костюм. Обувь он тоже предпочитал покупать там, галстуки возил из Франции, кухню предпочитал японскую… Сложный, одним словом, был человек. Рахманинов удивлялся, как при его занятости сэр Джошуа Александр находил время на пополнение своего гардероба. Вероятно, он умел распределять дела, не откладывал на завтра того, что мог сделать прямо сейчас.

— Привет! — сказал Бронски с улыбкой. — Рад тебя видеть. — Он посмотрел на Михаила, потом, скосив глаза, кивнул Барону.

Михаила, как всегда, удивило несоответствие развязного, чисто американского громкого обращения со сдержанным, консервативно-европейским обликом.

Впервые за сегодняшний день беседа велась на английском.

— Ну что, Михаил? — По тону, каким были произнесены эти слова Мясницким, Рахманинов понял, что на благодушие шефа рассчитывать нечего. На самом деле Сергей Львович пребывал на грани истерики — Михаил припомнил их давний разговор, в котором Мясницкий разоткровенничался и сообщил задушевно, что он даже любит иногда попадать в критические ситуации — его охватывает какой-то нервный подъем, чуть ли не веселье. Это как хороший холодный душ — мобилизует задремавшие силы организма, и он очертя голову бросается в бой, выходя из него, как правило и как после того самого душа, обновленным. Да, да, похоже, сейчас именно то самое состояние переживал Сергей Львович. Отсюда и трубка с любимым табаком, и легкомысленная поза, в которой он расположился на диване.

— Что случилось, Сергей Львович?

— А вот я расскажу, что случилось. — Истерические нотки зазвенели в его голосе. — Я не буду утомлять нашего гостя и заставлять его второй раз пересказывать эту печальную историю. Сам тебе, Миша, расскажу. Так вот, твой факинг подопечный, — сэр Джошуа вздохнул и поднял глаза к потолку, — твой факинг Кеша был либо стукачом либо полным козлом.

Бронски вопросительно нахмурился.

— Товар он получил от наших партнеров, как я и предполагал. Слава Богу, что сэр Джошуа, — он повел трубкой в направлении прищурившегося Бронски, — сэр Джошуа умеет вести дела и воспринимает своих партнеров как личных друзей. Его люди проследили за твоими подчиненными. К слову сказать, твои ведь тоже — иначе откуда бы ты все узнал? Кто его вел, твоего долбаного Кешу?

— Сергей Львович, у меня есть специальные подсадные, которые и знать не знают о фирме. Платные осведомители, мелкота.

— Вот именно мелкота. А Джошуа, — Бронски удивленно глянул на Мясницкого, не услышав в свой адрес привычного «сэр», но тот уже разгорячился и отбросил этикет, — работает с профессионалами. Они засекли, кому он продал товар…

— Мои тоже засекли. Это черные, район Сентрал-парка.

— Вот-вот. Связался, козел, с факинг дерьмом.

Сэр Джошуа рассеянно чистил ногти.

— Сергей Львович, — Михаил замялся, — тут еще одно происшествие…

Да, слушаю. Что еще хорошенького?

— Он убит.

— Кто убит? Миша, кто убит?! — Голос Мясницкого зазвенел.

— Да он, Иннокентий. Мы с Бароном были у него дома, убит он и его жена. Квартира вся вверх дном. Искали либо товар, либо деньги.

— Шеф, — Барон включился в разговор, — шеф, они ничего не нашли. Это точно.

— Кто, кто, черт подери? — Мясницкий посмотрел на Джошуа. Сэр Джошуа спокойно кивнул.

— Разберемся, Сергей. Это я беру на себя. В полиции у нас свои люди.

Мясницкий вскочил с дивана и забегал по комнате. Михаил с удивлением вдруг отметил, что сейчас шеф напоминал ему Сталина, каким изображали его советские фильмы брежневских времен. Невысокий, с трубкой в руке, шеф мерил шагами кабинет, покачивая в такт седеющей головой, лицо его приобрело выражение одухотворенное, благородное. Сергей Львович сейчас имел совершенно недоступный для простого смертного вид.

— Барон! Что ты там говорил?

— Я говорил, что денег в квартире не нашли. И что работали дилетанты. Наследили так, что даже полиция, если захочет, конечно, запросто может их вычислить.

— Сэр Джошуа? Что вы скажете?

— Сделаем, Сергей. Это не проблема. Проблема в другом. Вы меня понимаете?

Сергей Львович крякнул, покрутил головой, словно отгоняя назойливую муху, подошел к Михаилу и уставился прямо ему в глаза. Он изучающе смотрел с минуту. Наступила неловкая пауза. Рахманинов не знал, чего уже и ждать от шефа. Явно чего-то неприятного. Господи, сколько дерьма наворочал этот Кеша, пропади он пропадом. Да, кстати, и пропал уже. А ему, Рахманинову, разгребать теперь, если он не хочет отправиться следом.

— Так вот, слушай дальше, — продолжил Мясницкий. — Товар он продал, а через два часа всю эту банду из Сентрал-парка взяли. ФБР, отдел по борьбе с наркотиками. — Сергей Львович крайне редко произносил последнее слово вслух, это тоже говорило о его предельном раздражении. — Да, всех. Подождали, пока они освоятся, начнут делить, распределять по торговцам, и всех накрыли с поличным на товаре. Одновременно с этим прочесывали парк. Похватали торговцев, сейчас колют их на то, чтобы заложить всю организацию. Расколют, будь уверен. Мелкоте дорога своя жопа. Когда их всех вместе соберут, они поймут, что это не случайность, и все выложат. Вот такие дела. Если твой Кеша — стукач, можешь себе представить, что он мог о нашей конторе поведать? Или, скорей всего, уже поведал.

— Да мало что, на самом деле. — Михаил был шокирован, но старался не подавать виду. — Он ничего толком не знал.

— Как он вышел на людей сэра Джошуа?

Михаил молчал. Черт его знает, этого хохла хитрого, как он на них вышел.

— Нью-Йорк — город большой, Сергей Львович, это не Питер и даже не Москва. В том, что он не стукач, я уверен на девяносто девять процентов. Я же все-таки работаю с людьми, за что и деньги получаю. Нет, я его проверял-перепроверял. Это исключено.

— Ну ладно, ладно. Работаешь ты прилежно, это я знаю. Это как раз та самая проруха, которая бывает и на старуху, в твоем лице. Но нужно что-то делать. Я боюсь, что придется временно сократить сбыт. Мы понесем убытки. Ты же не хочешь стать причиной этих убытков?

Став причиной убытков фирмы, любой, кроме шефа, тем самым подписывал себе приговор. Это знали все близкие к Мясницкому сотрудники.

— Я думаю, выберемся. Не все так плохо…

— Верно, электричество под жопой пока не щекочет… Ну хорошо, философию в сторону. Первое — выяснить, кто шлепнул твоего Кешу. Второе — еще раз проверить все его связи, вообще всю информацию о нем. Третье, главное, — найти деньги. Если он связан с ФБР, деньги — это тот крючок, на который они будут нас ловить. Так что иди и ищи. А мы с сэром Джошуа примем свои меры.

Михаил и Барон спустились по узкой лестнице и вышли на улицу. Из кабинета шефа было два выхода — черный, так сказать, которым они и воспользовались, и второй — через рабочий, официальный уже кабинет, где Мясницкий вершил дела компьютерные, вот там уже были белые стены, мониторы, компьютеры, какие-то диаграммы на стенах, время от времени меняющиеся, стеллажи со справочниками, далее — холл с двумя секретаршами, коридор, широкая лестница, ведущая в вестибюль с черными охранниками, стеклянными стенами, в общем, как положено в уважающей себя процветающей фирме.

— Куда едем? — спросил Барон, с силой хлопнув дверцей машины.

— А хрен его знает, — ответил Михаил и вырулил со стоянки для сотрудников на дорогу.

Лариса украдкой посматривала на своего спутника — интересный парень. Она много перевидала уже гостей из России, вот так, как и сейчас Алексея, выгуливала их, посвящала в маленькие житейские американские хитрости, учила вести себя так, чтобы пореже попадали впросак по самым незначительным поводам. Но постепенно это занятие стало Ларисе приедаться. Грешно, конечно, так говорить о соотечественниках, но, видимо, слишком уж специального сорта попадались ей земляки. Еще десять лет назад все было по-другому. Приезжающие, в общем-то, понимали, чего хотели, они ехали в Штаты навсегда и кое-как устраивались. Одни раньше, другие позже, но находили работу, растили детей, стремительно американизирующихся, и жили довольно изолированно от остального населения Нью-Йорка в своем маленьком замкнутом мирке. Но с началом перестройки сперва маленьким ручейком, а потом в геометрической прогрессии усиливающимся потоком хлынули личности, которых Лариса и представить себе не могла. Неужели все они жили в Москве вместе с ней? Как же она их просмотрела — так их было много, где же они скрывались до поры?

Они привозили с собой свой новый русский сленг — «тусовка», «раскрутка», «отбивка», «табош», они были удивительно самоуверенны и смотрели на все свысока. «Крутые парни» — так они звались, причем понятие «парни» распространялось на людей и пятидесяти-шестидесятилетних. Но «парни» появились все-таки позже. Сначала хлынула целая река людей менее «крутых». Они приезжали большей частью к родственникам или к знакомым по липовым приглашениям, которые наладились изготовлять как в России, так и здесь, в Нью-Йорке, приезжали со странным чувством того, что все русские, жившие в Штатах, чем-то им обязаны. Лариса начинала понимать, что думают средние американцы о таких гостях и почему год от года с меньшим желанием государственные чиновники шли на то, чтобы предоставить гостям постоянный вид на жительство, не говоря уже о натурализации. Хотя, надо сказать, она не могла припомнить ни одного соотечественника, который хотел бы остаться в Америке и не остался бы.

Ее коробило унизительное, гнусное определение «пылесос», которое пустили на Брайтоне в отношении русских гостей. «Себя бы вспомнили», — думала Лариса, но в глубине души не могла не согласиться с точностью и конкретностью ярлыка. Приезжие с такой алчностью накидывались на товар, которым торговали «Рулворт» и другие дешевые магазины, так жадно хватали вынесенные соседями на лестничные площадки старые, ненужные в хозяйстве вещи, что Ларису охватывало чувство, близкое к брезгливости. Она боролась с этим, говорила себе, что живется в России, как и прежде, тяжело, бедно, голодно, и, похоже, еще долго так будет продолжаться, но ничего не могла с собой поделать, наблюдая, как тащат в аэропорт неподъемные чемоданы соотечественники, как скандалят там за каждый фунт перевеса — а это сто двадцать долларов. Откуда у них сто двадцать баксов, чтобы заплатить за багаж? Да даже если они и есть — кто же из них заплатит? Америка представлялась бывшим соотечественникам гигантской халявой — какие такие сто двадцать долларов? Все должно было быть бесплатно.

Они не понимали элементарных вещей. Дико было то, что за квартиру нужно платить в лучшем случае треть зарплаты, что приходится платить какие-то там налоги — самому нести свои кровные в банк…

Лариса жалела их, возвращавшихся туда, откуда ее семья просто-напросто в свое время сбежала — без определенных причин, всего лишь захотев жить по-человечески. И это удалось. И получилось все только благодаря тому, что ни Лариса, ни ее родители не считали, что Америка что-то им должна. В принципе, эмигранты так называемого «второго потока» были похожи друг на друга, исключение составляли только те, кто сразу решил безоговорочно принять писаные и неписаные правила, по которым здесь жили все. На Брайтоне же большинство старалось жить по старым советским меркам. А бизнес, которым все они стремились заниматься и занимались, в Советском Союзе был построен исключительно на поговорке «не обманешь — не продашь». Вот и обманывали друг друга, обманывали налоговую полицию, американских партнеров, но проще всего было обманывать все-таки своих.

Лариса и небольшой круг ее знакомых сознательно изолировали себя от русской колонии. Никто из них не жаловался на жизнь, хотя «синекурой» назвать Америку было уж никак нельзя. Приезжие же не понимали, что автомобиль — это еще не признак богатства. Что «грин-карта», кроме возможности легальной работы, заставляет еще и выполнять ряд требований, подчиняться массе условностей, принятых в Штатах. Например, каждый день менять рубашку, следить за собой, не обманывать сослуживцев, не опаздывать, не рассказывать о своих несчастьях и горестях первому встречному, не жаловаться на жизнь и все время при любых обстоятельствах улыбаться. Последнее особенно было непросто после хмурой матушки-России, где пристальный взгляд незнакомого человека воспринимался исключительно как угроза.

Алексей не походил ни на суетливых эмигрантов, приехавших на постоянное место жительства и озабоченных поисками работы, жилья, беготней по инстанциям, всевозможными интервью. Не был он похож и на нелегалов — также задавшихся целью осесть в Штатах, но не имеющих для этого законных оснований, ни на «челноков», закупавших мешки барахла — начиная от тряпок и компакт-дисков, заканчивая компьютерными штучками и автомобилями, которые, едва переехав через океан, мгновенно угонялись прямо из-под хозяйских окон.

С этим парнем ей было легко — обстоятельство, которое она очень ценила. Он не был отягощен проблемами, как что-то купить подешевле, не экономил деньги, но и не транжирил, как «новые крутые» в широких пиджаках, которые ее просто пугали. Отношение к деньгам — тоже показательная черта. Алексей был, по крайней мере на первый взгляд, к ним вполне равнодушен.

— Слушай, а тебе денег хватит на твои путешествия? — спросила она. — У тебя вообще как с финансами?

Вопрос был совершенно не американский: моветон — вот так ни с того ни с сего выведывать, сколько и чего в чужом кармане, — это уже русские любимые игрища.

— Лариса, деньги — это объективная реальность. Она же осознанная необходимость. Потом, мне в Денвере обещали работу подкинуть.

— Работу? А что за работу? Знаешь, здесь ведь не так просто с работой.

— Да, я знаю. Работа всякая — коттеджи прибирать после туристов, дрова в поленницы складывать…

— У тебя должен быть знакомый менеджер, иначе проблемы возникнут.

— Вот как раз менеджер и есть знакомый. Он и обещал. А деньги… Кончатся — уеду. Это не проблема. Билет-то у меня есть, с открытой датой. — Виза на полгода. Так что нет проблем.

Лариса помолчала, покачала головой:

— Слушай, так это все правда, что ты мне вчера наговорил? Про оружие, про бандитов? Неужели в Питере стало так страшно жить? Там у вас что — гражданская война уже идет?

— Лариса, знаешь, что я тебе скажу, — да, это все правда, но давай об этом не будем. Это у меня пройденный этап, и возвращаться к нему я не хочу. Жизнь прекрасна! Отличный город — Нью-Йорк, Лариса. Я его таким себе и представлял.

— Это Манхэттен, Леша, Большой Нью-Йорк — он несколько другой. Ты представляешь себе вообще, какой это огромный город?

— Представляю. Карту видел.

— Карту… Я это место даже городом назвать не могу. Это особый мир. Ни на что не похоже. За это и люблю его.

Она действительно любила Нью-Йорк, и ей очень нравилось вот так демонстрировать его гостям. Любой настоящий патриот своего города всегда с удовольствием устроит пешеходную экскурсию хорошему человеку, будь это Нью-Йорк, Рязань, Париж или Петербург — неважно. Если ощущаешь город своим, волей-неволей начинаешь с гордостью его представлять, даже хвастаться, если слишком увлечешься. Город становится частью твоей собственности, которую нельзя унести с собой, продать или поменять. Он существует независимо от тебя. Можно уехать за тысячу миль, на другое полушарие, но ощущать любимый город таким же своим, и по возвращении он примет тебя как родного, не будет путать тебя своими нововведениями, заново проложенными улицами, перестроенными домами, измененной телефонной книгой, а сразу откроет все свои новые секреты. Ты никогда не будешь в этом городе просто туристом, даже если десятки лет проживешь далеко — всегда останешься для него своим.

Ларисе было приятно, что Алексей понимал ее мгновенно. Она пыталась объяснить ему суть города, показать его живым организмом, и он тут же принял такое определение. Оказывается, он и сам так же относился к Ленинграду. Петербургу то есть. Они довольно быстро пришли к соглашению, что Петербург — большая живая клякса на плоском столе восточного побережья Балтийского моря. Лежит клякса, дышит незаметно для постороннего глаза собственными испарениями, не шевелится почти. Под зелено-серой кожей медленно проползают ленивые нервные импульсы, неспешно ползут и почти затухают, дойдя до командного пункта — мозга. Ну и размякший от вечной сырости мозг, естественно, всерьез хилые сигналы не воспринимает, он думает о великом своем предназначении, что ему эти нечувствительные толчки… Так и живет мягкое влажное существо, сверху для вида покрытое темной ребристой чешуей остроугольных строений.

Москва — другое дело. Клубок змей, свившихся в скользкую косичку и завернувшихся в спираль. Муравейник, построенный в виде лабиринта. Со страшной скоростью обитатели его мчатся по спирали, уткнувшись в тупик, бегут обратно, находят в конце концов правильный путь. Чужакам в Москве тяжело, заматывает их лабиринт, сводит с ума, толкают трудяги-аборигены, дышат в спину, оттирают в сторону. А в самом центре муравейника — как у Винни-Пуха — горшочек с медом. Глубоко запрятан в самом сердце города. К нему все и лезут полакомиться. А кто пролез — уже горя не знает, жрет себе да нахваливает. Но трудно к горшочку пробраться, слишком запутаны узкие кривые улочки, чем ближе к меду, тем уже делаются, тем круче повороты и больше соперников за каждым углом.

Нью-Йорк…

— Черт его знает! — Лариса улыбнулась. — Символ города — ты видел уже, наверное, — яблоко. Ну, может быть, яблоко. Но, с другой стороны, тут такой прямой ассоциативный ряд не работает. Это… это как космос. Только не смейся. Да. Тут целые районы недалеко от центра вдруг проваливаются в такие черные дыры — раз — и нет. А потом — бац! — и там уже другой район, дома другие, все. Москва и Питер обрастают одинаковыми новостройками. А тут — одно-двухэтажные коттеджи, потом, глядишь, уже высотные дома вдруг пошли. Потом — опять коттеджи. В общем, тут никто и ничто не стоит на месте. На работу утром весь город двигается — это движение с большой буквы. Представляешь, сколько машин и на какие расстояния тут ездят? А сабвей? Здесь целые как бы пласты геологические перемещаются. И утром, и вечером. И ночью, все время.

— Слушай, а чисто здесь. Говорили — грязный город…

— Ну где же — чисто? Все замусорено.

— Да нет, Лариса, это же не грязь. Это, правильно ты говоришь, мусор. Ты помнишь нашу грязь родную? Я, бывает, из леса приезжаю, а у меня ботинки чище, чем после похода в гастроном. Не помнишь? Слякоть, грязь… Ноги разъезжаются, люди падают…

— А, это дороги. Грязь эта самая, она на колесах машин в город приезжает.

— Не знаю, не знаю, Лариса. Мне вот кажется, что Питер просто в эту грязь проваливается. Без всяких машин.

— Ну ладно. Проваливается так проваливается. Сами виноваты, в конце концов. А у тебя просто период офигения от Нью-Йорка идет. Это быстро кончится, Леша. Собственно, вместе с деньгами и кончится. И затоскуешь ты по грязи питерской, полетишь обратно счастливый.

— Ты-то здесь довольна?

— Я — да. Но я и приехала сюда жить. Я так и хотела, и что хотела, то и получила. Поэтому мне, естественно, здесь нравится. Ладно. Куда пойдем?

— Все равно.

Они дошли до Сентрал-парка. Он показался Алексею совсем не таким большим, каким представлялся по фильмам и рассказам.

— Слушай, он такой маленький — вон уже и противоположный конец… — Действительно, стена небоскребов отчетливо виднелась над кронами деревьев.

— Леша, это обман зрения. На самом деле, когда отправишься в свой Денвер, автобус проедет по парку — тогда увидишь, какой он маленький. Из Кеннеди тоже Манхэттен как на ладони. А Гарлем твой — от парка и дальше. Но сейчас мы туда не пойдем. Что-то я подустала. Давай-ка домой вернемся, отдохнем. Не желаешь?

— Не желаю.

— Ну да, ты же на свободу вырвался… Поедем, может быть, в гости?

— В гости? А к кому?

— Да вот хочу тебя, раз уж случай выдался, к своим знакомым свозить. Только не удивляйся, это на Брайтоне. Я туда редко выбираюсь, без тебя еще черт знает когда поеду. А тебе интересно будет, посмотришь на «вторую волну»…

— Да я же у Кешки уже был. Лариса, зачем нам кто-то еще? — Глаза Алексея блеснули. — Давай пойдем перекусим, посидим, отдышимся, потом погуляем, то да се, я тебе про Питер еще ничего не рассказал.

— А потом ты меня снова в койку потащишь? Как вчера? Так накинулся, будто на родине баб не осталось. Ты чего, Леша?

— Ну… — Алексей совершенно не смутился. — Ну, выпил водочки — с кем не бывает. А за красивой женщиной поухаживать — святое дело.

— Поухаживать, хе-хе. Это у вас теперь называется «поухаживать»?

Алексей внимательно посмотрел на нее. Лариса нравилась ему все больше и больше. Она была живой частью удивительного, разноцветного мира, в котором он оказался. Именно — разноцветного. Хотя у зданий вроде бы и преобладал серый цвет, но это только на первый взгляд. Улицы, разукрашенные немыслимым количеством указателей, рекламы, объявлений, вывесок, сверкающие витрины, тележки, с которых черные продавцы торговали хот-догами, джунгли из желтых, красных, малиновых, коричневых, зеленых курток, ремней, зонтиков, рюкзаков, плащей, штанов, джинсов, жилеток, не вмещавшихся уже в магазинчики первых этажей и вываливающихся на тротуар вместе со стальными длинными вешалками, между которыми бродили сталкеры, приглашающие прохожих побродить по их торговым зонам. Без провожатых там, вероятно, точно можно было потеряться. Все цвета, которыми гипнотизировал город, были непривычно конкретными, яркими, словно в каталогах красок. Даже какими-то ненастоящими. Мультфильм, да и только. Он вспомнил питерские улицы, закопченные дома набережной Фонтанки — тоже когда-то разноцветные, а сейчас кажущиеся одинаково бурыми.

— Эй! Ты что, оглох? Что-то тебя, братец, клинит. Вот и в магазине тогда…

— Да, прости, Лариса. Подавлен впечатлениями от мира капитала. Знаешь, по-моему, я его тоже люблю.

— Капитал?

— Капитал само собой. И Нью-Йорк.

— Правильно делаешь. Так как насчет ухаживания за дамами?

— А, ну да. Лариса, понимаешь, давай поставим все точки над «и». Я за дамами ухаживать люблю, умею и постоянно практикую.

— Ой-ой-ой!

— Да. Но тебя как хозяйку, вернее, как представителя иностранной державы я жутко боюсь обидеть и вызвать тем самым международный конфликт. Так что предлагаю мирное сосуществование и паритет. Вернее, консенсус. Короче говоря, подпишем коммюнике…

— Заключим.

— Подпишем. Или заключим? Ладно, Бог с ним, с коммюнике. Слово мне просто нравится. Значит, так, вот я рассказал тебе всю подноготную, теперь могу распоясаться. Сейчас поведу себя разнузданно и расслабленно. — Он обнял Ларису за талию.

Она уже привычно хмыкнула, попыток освободиться не сделала, даже шаг не замедлила.

— Леша, это все прекрасно, только ты забыл то, что я тебе говорила ночью. Я с мужчинами на секс не западаю. Вы меня в этом смысле не интересуете.

Алексей руки с талии Ларисы не снял, но зашагал медленнее.

— Да ты что? Серьезно? Никогда бы не подумал.

— Поживешь здесь, вообще перестанешь чему-либо удивляться. В Москве я и сама об этом не думала, а здесь — с американскими мужиками пообщалась, они у меня всю охоту отбили… Короче, у меня есть герлфрэнд. Мы с ней замечательно проводим время. Я ее люблю. И она меня… Вот так-то, Леша.

— Хозяин — барин. Вернее, хозяйка — барыня. По мне — лишь бы человек был хороший. А что, американские мужчины — они… не того?

— Того, того. Все у них в порядке, просто здесь вообще с сексом неполадки какие-то.

— То есть?

Они снова пересекали Сорок вторую авеню. На углу Седьмой стояла, вернее, двигалась, выплясывала, подпрыгивала небольшая толпа черных в немыслимых разноцветных одеждах — то ли в халатах, то ли в пальто, в рубахах навыпуск; они толкались вокруг двух вожаков, один из них размахивал магнитофоном размером с небольшой автобус, из которого неслись однообразные рэповые звуки, другой просто махал тощими руками, высовывающимися из широченных, упавших на острые плечи красных рукавов.

— Джизус, Джизус, — орали негры в такт музыке.

— Это что такое? — перебил Алексей сам себя.

— Это они ждут второго пришествия. Готовятся. Уверяют, что Иисус был черным, а теперь он уже наконец вернется и наведет порядок. Черным отдаст все деньги, белых заставит работать. Что на самом деле почти уже и происходит. Работают-то белые большей частью… Я отвлеклась. — Лариса вернулась к теме, которая ее волновала. Алексей это заметил и больше не перебивал. — Американцы на сексе помешаны, и при этом — невероятные ханжи. Как бы тебе объяснить? Меня от них просто в какой-то момент начало тошнить. Все, что ты видел в кино и читал в книгах, — это все художественный вымысел, стремление выдать желаемое за действительное. Они могут месяцами обсуждать анализ спермы какого-нибудь депутата, трахался он со своей секретаршей или нет. А секретарша будет по телевидению на всю страну каждый день рассказывать, что это именно его сперма, какого она цвета и как пахнет. И все это — по центральным каналам, в новостях. Все эти добропорядочные отцы семейств с женушками гонят детей от экранов, а сами смотрят, глазки у них масляные, только что не дрочат перед теле. Про шлюх с таким презрением говорят — «проститьют», что тошно делается… Ну «проститьют», что дальше? Убить теперь ее, что ли, за то, что она — «проститьют»? В видеопрокатах кассеты с эротикой красными кружочками помечены, чтобы дети не брали. А за углом в порношопах — откровенная порнуха свободно лежит. Но не дай Бог, если соседи узнают, что ты в порношоп ходил, — все, туши свет! А мужики… Ну, потрахается ночью, вроде нормально все, хорошо… нет, утром начинает за завтраком рассказывать мне про мою же матку, про член свой — как он за ним следит, как я должна делать то-то и то-то. Жрет свое повидло, соком запивает — и про сперму мне лекции задвигает. Отвратительные мудаки… Мы с Джуди прекрасно себя чувствуем. Это нежность, Леша, понимаешь, нежность и любовь, о которой эти козлы даже понятия не имеют. Мы с ней по крайней мере не тащимся от физиологических подробностей, нам просто хорошо вдвоем и все, вне зависимости от консистенции выделений. Видишь? — Она заметила, что Алексей не то чтобы поморщился, а просто по его лицу пробежала чуть заметная тень. — Тебя тоже от этого коробит.

— Ничего не коробит. Очень интересно ты рассказываешь.

— Ну ладно. Давай-ка зайдем домой, возьмем заодно Кешину сумку, сами к нему заскочим, — если поедем на Брайтон, то он там рядом. Так что ты решил?

— Что-что. Как скажешь. Мне пока что все интересно. Кстати, сколько стоит тачка до Брайтона?

— Тачка?.. Такси? Господи, забыла уже русский сленг. Дорого, Леша, на такси, так что на сабвее лучше прокатимся.

— Лариса, прекрати. Я в Питере-то в метро редко езжу, а тут ты меня принимаешь, уваживаешь, холишь, можно сказать, и лелеешь, так что про сабвей пока забудь.

Они подходили к дому. Лариса достала из кармана ключ от подъезда, открыла дверь.

— Воруют тут у вас часто? — спросил Алексей кивнув на небольшой, но с виду мощный замок.

— Бывает. Ну, входи, входи…

Напротив подъезда возле входа в аптеку стоял молодой человек в сером костюме. Совершенно обычный с виду юноша — светлые волосы, голубые глаза на красивом лице. Глаза казались женскими из-за густых светлых ресниц. Он и не смотрел вовсе на входившую в дом парочку. Достал из внутреннего кармана пиджака портативную рацию и сказал кому-то: «Они пришли. Понял, шеф. Я в порядке».

Уже темнело, когда Алексей и Лариса вошли в подъезд восьмиэтажного блочного дома на Брайтоне, похожего на родные питерские постройки брежневских времен. Лариса позвонила в дверь квартиры на первом этаже, и сразу же захлебывающийся лай собак на секунду вернул Алексея на родину. Все было как дома — дребезжащий звонок за обшарпанной дверью, собаки, шорох тапочек в квартире и женский сиплый голос:

— Сейчас, сейчас, иду…

Заскрипели какие-то засовы, дверь отъехала внутрь, в темноту прихожей.

— Заходите, — сказал тот же голос из мрака квартиры, раздалось царапанье собачьих когтей по полу. — Сидеть, сидеть, я сказала! Проходите быстрей… Лариска, ты, что ли?

— Да, я, я. Это — Леша, вчера только из Питера прилетел.

— Очень приятно. Тамара. — Из-за угла узенького коридора лился неяркий свет, в котором Алексей увидел хозяйку — женщину лет пятидесяти в спортивных штанах и в застиранной майке с изображением Микки-Мауса на плоской груди. Женщина держала обеими руками за ошейники двух похожих на положенные горизонтально скобки, скользящих по линолеуму колли. — Проходите на кухню. Лариска, где ты пропадала? Забываешь, мать, старых друзей… Нехорошо.

Ощущение Питера, возникшее у него на лестнице, здесь укрепилось окончательно. Маленькая кухня со стенами, окрашенными синей, отвратительного технического оттенка краской, бледно-розовый линолеум на полу. Белый когда-то буфет в углу у окна со стоящим на нем черным от копоти жестяным чайником, заварочным — белым, фарфоровым, выглядевшим приятно свежим среди общего запустения, но зато с отбитым носиком. Разнокалиберные чашки, чайные ложки — точно советские — гнутые, алюминиевые. «Неужели из России сюда везли?» — подумал удивленно Алексей.

Хозяйка квартиры где-то сзади боролась с колли, заталкивая их в комнату. Лариса взялась помочь, и Алексей оказался на кухне один. Вернее, один на один с остальными обитателями этого совершенно не американского места.

Возле буфета стояла раскладушка, тоже очень похожая на отечественную. Поверх полосатого сине-красного брезента лежал толстый бородатый всклокоченный человек в халате. В тот момент, когда Алексей вошел в кухню, всклокоченный тянулся к бутылке виски, стоящей на полу, и распахнувшиеся полы халата наглядно показали, что надет он был на голое тело.

Второй обитатель «советской» квартиры стоял, облокотившись массивным телом о подоконник. Алексей сразу оценил его дорогую тонкую кожаную куртку. Вещь была настоящая, не из супермаркета какого-нибудь. Очень респектабельная куртка. Под сверкающей, какой-то демонстративной лысиной блестели пронзительные трезвые глаза, несмотря на то что бутылку дядьки, по всему судя, опустошили вдвоем.

— Здрово, ебена мать! — громко сказал лысый.

— Здравствуйте. Алексей меня зовут. — Он протянул руку. Лысый пожал ее, взял с подоконника рюмку. — Выпьешь? — И, наконец вспомнив о лежащем на раскладушке товарище, представил его: — Это Радик.

Радик протянул Алексею руку. Она заметно дрожала, толстые пальцы были слабыми и холодными на ощупь. Приняв у лысого полную рюмку, он стал ждать тоста.

— Твое здоровье, Радик, и я поехал. — Лысый быстро опрокинул в себя остропахнущую жидкость и, не прощаясь, пошел к выходу. Вскоре хлопнула входная дверь.

— Счастливо, Юз, — слабым тонким голосом запоздало попрощался всклокоченный. — Ну, ребята, располагайтесь.

За спиной Алексея появилась Лариса, в кухню вошла хозяйка. Все были в сборе.

— Ты что, Родион, приболел? — спросила Лариса.

— Приступ у него снова был, — ответила за больного Тамара. — Лечимся, лежим. Налей-ка мне чуть-чуть, Радик.

— Белая горячка, ребята, страшная штука, — покачал головой Радик, наполняя очередную рюмку. — Врагу не пожелаешь. Сейчас уже полегче, слава Богу.

— Как твоя книга? — Лариса приняла у Радика рюмку и понюхала. — Ух, опять пить!

— Юз сказал, что в Союзе вот-вот выйдет, — ответила за Радика Тамара.

— Поедем в Питер за гонораром, — слабо рассмеялся Радик. Он присел на раскладушке, широко расставив толстые волосатые ноги. Халат совсем распахнулся, и Алексей покосился на дам. Дамы вроде бы не смутились и, кажется, не замечали богемного вида больного. — А вы, ребята, какими судьбами? Лариса, ты, говорят, совсем американкой стала. Как в наши края забрела?

— Проведать тебя забрела. А Леша вчера прилетел.

— Насовсем? — Радик, нахмурившись, посмотрел на Алексея.

— Нет, в гости. У меня приятель в Денвере живет…

— Вот это правильно, Леха. Нехуй делать в этой Америке. — Он повернул голову к окну и неожиданным басом заорал: — Ненавижу! Дождутся они у меня, — продолжал он, выпив еще рюмку. — Хочу пулемет купить — все эти поганые витрины разнесу к ебеням! — Он погрозил кулаком темному окну, за которым действительно мерцали витрины русских лавочек и магазинчиков.

— Алеша, вы не слушайте его, — заметила Тамара. — Это он на словах только такой агрессивный. Плюнь ты уже на них наконец, Радик, дались они тебе.

— Как же, плюнь. Они же вздохнуть не дают. Душат, гады. Друг друга пусть бы передушили, а то ведь лезут к людям, суки…

— Уймись. Не дал тебе Семен денег, и Бог с ним! Он вчера в долг попросил у Семена, — пояснила Тамара. — Вот и злится. Радик, хватит нам денег до твоей получки. Если не пропьешь все сегодня…

— А это мы еще увидим, — хмуро пробурчал Радик. — Все равно, твари, одолели. — Он поднял пустую бутылку, посмотрел на свет: — Жалко, Юз, одну принес. Я гостей не ждал. Чем угощать, Тома? Может, в аптеку сходишь? Вы-то, — он повернулся к Ларисе, — вы-то ничего не принесли?

— Я схожу, — вызвался Алексей. — Только объясните мне, где и что. В аптеку, в магазин — куда вам нужно?

— Аптека — это и есть магазин. А ты чего с сумкой? — спросил он Ларису. — Я думал, пожрать привезла.

— Да нет, Радик, это мне нужно здесь передать. Кешку Гриценко знаешь? Сумку у меня забыл, хочу вот ему закинуть, а то с ним не договоришься никак. Такой раздолбай…

Пока Лариса говорила про Кешку, лицо Радика меняло выражение. Полное равнодушие и поглощенность собой уступили место легкой заинтересованности, перешедшей в изумление. Радик широко открыл глаза и яростно принялся обеими руками ворошить и без того спутанные в жуткие космы волосы.

— Постой, постой. Ты же ничего не знаешь. Кешкина сумка, говоришь? Лариска, ебена мать, Кешку убили сегодня! Его и жену — прямо в квартире. Разрезали ножами на куски какие-то садюги. Полиция всех на уши поставила. Ты туда счас сумку потащишь? И не думай! Затаскают, а то и засадят, бюрократы хреновы… — Он снова было соскочил на излюбленную тему — обличение бюрократизма американского делопроизводства. Второй десяток лет Родион Шаталин сидел вместе с женой на пособиях — велфер, стипендии, теперь бился за инвалидность. Много повидал всякого Родион Шаталин — в прошлом ленинградский, теперь нью-йоркский поэт, первая книга которого стараниями друзей только сейчас должна была выйти на родине.

Алексей заметил, что Лариса испугана не на шутку. Она присела на подставленный Тамарой колченогий табурет и побледнела.

— Как убили? Когда? Ах да, сегодня… Вот черт! — Она стукнула себя по колену кулачком. — Что же теперь делать?

— Что делать? Давайте выпьем за помин души. Родственников у него ни здесь, ни там вроде бы нет. Друзей тоже нет. Фарца обычная — был он у меня в гостях. Приятель Юза его приводил. Он тогда недавно приехал — присматривался, принюхивался… Не понравился мне сразу. Видал, какие у нас творятся дела? — Он посмотрел на Алексея. — А ты-то чего набычился? Твой знакомый, что ли?

Алексей молчал. Кешку, который в Москве всегда был хозяином положения, да и вчера, судя по его виду, был в полном порядке, — убили! Сверкающий Нью-Йорк, бывший для него эти два дня, несмотря на грохот и суету улиц, тихим прибежищем, рухнул. Что за безумие? Почему смерть преследует его всюду? Убежал от нее за несколько тысяч километров, а она на второй день настигла — здрасьте, мол, я тут, рядышком! Не извольте беспокоиться, я туточки! Жалость к Кешке мешалась с жалостью к себе. Куда же ему деваться, куда уехать, чтобы не встречаться с этим ужасом? Или — один раз посмотрев на смерть в упор, познакомившись с ней, уже не уйти от нее никогда? Так выходит?

— Я его еще в Союзе знал… — ответил он наконец. — Друзьями мы не считались, но знакомы были очень хорошо. Я и вчера прямо с самолета к нему приехал. Он веселый был такой, в гости опять звал. Он меня и с Ларисой вот познакомил…

— Ну тогда беги за водкой, — подвел черту Радик. — Что еще нам остается в этой Богом забытой стране? Правильно, Тома?

— Ох, не знаю, не знаю. Не заводился бы ты сегодня…

— Ерунда. Надо ребятам приятеля помянуть. Лариска, ты чего такая белая стала? Вы что, такими друзьями с Кешкой были? Извини, конечно…

— Нет… Не друзьями. — Она почему-то посмотрела по сторонам. — Я боюсь… боюсь, что мы можем влипнуть в историю…

— Куда тебе влипать? Не суйся туда с этой сумкой, и все. Чего влипать-то и во что? Что там, кстати, у него? Давай посмотрим? Теперь-то уже все равно.

Лариса помедлила и ногой толкнула сумку к раскладушке Радика.

Алексей смотрел, как дрожащие короткие пальцы Радика не могут зацепить замок молнии, как он медленно тянет его. Сумка с тихим визгом разъехалась по полу, и оттуда выглянул белый полиэтиленовый пакет с каким-то обыкновенным рекламным рисунком. Вдруг Алексей почувствовал, что сейчас произойдет что-то такое, что изменит все его планы, потянется какая-то очередная тяжелая история, из которой он неизвестно как и когда выберется.

— Шмотки, что ли? — Радик запустил руку в пакет. Пошуршал там с деловитым и смешным своей серьезностью выражением, что-то ухватил и потянул наружу.

— Вот так-так, — выдохнула Тамара.

Радик держал в кулаке две пачки двадцатидолларовых купюр. Пачки были аккуратно, банковским способом запечатаны — два аккуратных кирпичика, очень на вид каких-то соблазнительных и легкомысленных.

— Просто кино. — Радик бросил пачки на раскладушку, снова запустил руку в пакет и начал вытаскивать оттуда новые и новые упаковки. Серо-зеленая горка на брезенте росла. Две пачки съехали на пол, и Тамара бережно подняла их стала разглядывать.

— Вроде настоящие. Сколько же здесь всего?

— Я так думаю, — Радик отпихнул ногой пустую съежившуюся сумку, — я так думаю, что как раз на два убийства здесь. Или еще на несколько. — Он обвел глазами небольшую компанию. — Что делать будем, братцы?

— Все.

Лариса, резко встав, нагнулась вперед — габариты кухни позволяли, не сходя с места, дотянуться до раскладушки — и резко сгребла всю кучу обратно в сумку. Завернув края пакета так, чтобы скрыть пачки долларов, она вжикнула молнией и забросила сумку на плечо.

— Тома, Радик. Никому ни звука об этом. Никому, если жить хотите. Это не шуточки. Кеша был человек темный. Я кое-что про него знаю. Так что — молчок. Я подумаю, что дальше делать.

— Ну-ну, — пропел Радик, не сводя глаз с сумки. — Ты хоть сообщишь, что надумала?

— Сообщу, сообщу. Надо выждать — это единственное, что мы можем сейчас умного придумать. Все, Леша. Поехали. Тома, проводи нас. Радик, не болей! Тома, — тихо заговорила она уже в прихожей. — Тома, я тебя прошу! Радик же неуправляемый. Это очень серьезно. Если Кешу убили — значит, ищут деньги. Ты понимаешь? На Кеше не остановятся… Не нужно никуда бежать. Нужно сидеть тихо и не рыпаться. Никто ничего не должен знать. Все, Томочка, мы побежали.

Они поцеловались, Тома крепко пожала Алексею руку, посмотрела ему в глаза: «Береги себя, Ларису держись, она не подведет».

Дверь захлопнулась, и они вышли на залитый огнями ночной уже Брайтон.

Глава 4

Клещ Брюс Макдональд считал себя лучшим в Бруклине. В отделе по борьбе с наркотиками, по определению, должны были работать самые лучшие, но Клещ оценивал коллег не очень высоко. Они были слишком просты для работы такого рода. Слишком прямолинейны, слишком принципиальны. Все это он нередко высказывал им вслух. Про себя же думал, что большинство из них просто непроходимые тупицы.

На борьбу с наркотиками приходили новые кадры, создавались и множились отделы, подразделения, выделялись новые помещения, порой с кучей прихлебал-бюрократов. Единственное, что Брюсу в этом процессе нравилось, — новые женщины. Они работали секретаршами в статистических отделах, в бухгалтерии, и он старался не пропустить ни одной из тех, которых считал достойными себя. В целом же раздувание штатов не приводило к позитивным результатам. Вся работа, казалось, делалась впустую, все усилия были тщетны. Полицейских убивали, калечили на облавах, подкупали, потом судили, на их место приходили новые, а оборот наркотиков в Нью-Йорке, что бы ни говорили городская администрация и газеты, не падал, а год от года рос, неторопливо, но неуклонно. Уж Клещ-то об этом знал все. Или почти все. И никакими телепередачами его было не убедить в том, что его работа приносит реальные плоды.

Скорее, она давала обратный результат. По его понятиям, нужно было стремиться к равновесию, к соглашению с крупными структурами наркобизнеса, а не к искоренению их. Последнее, по его мнению; было делом абсолютно невозможным. В свои тридцать восемь лет Клещ был достаточно образован, чтобы понимать, что в большом капиталистическом государстве, а тем более в таком, как США, население все равно будет изобретать для себя пути ухода от реальности, подсознательно ощущая ее жестокость и бессмысленность. Изучая историю вопроса, он много читал о России. Печальный опыт этой страны казался ему очень показательным. На своей родине он не встречался с прецедентами употребления зубной пасты, гуталина и других противоестественных для человеческого организма вещей. Странно — страна с такой богатейшей флорой, что там только ни растет, а галлюциногенные грибы, в массе своей, русские открыли для себя сравнительно недавно. Причем благодаря молодежи, с открытием «железного занавеса» пронюхавшей о грибах на Западе. Вот смех-то, ведь в Сибири уже не одну сотню лет ели мухоморы и псилоцибсодержащие грибы, что растут в лесах всего мира и никакому учету-контролю не поддаются.

России, конечно, далеко в смысле естественных психотропных средств до Южной Америки, но все же Господь ее не обидел. «Есть там, что съесть», — как пошучивал иногда Клещ. На худой конец, толченый мускатный орех, или кожицу арахиса, или листья гортензии в сигарете эти русские всегда могли бы себе позволить. Все их беды от необразованности.

Клещ считал себя лучшим еще и потому, что сознательно в целях повышения квалификации перепробовал почти все виды известных ему наркотиков — как естественные, так и полученные химическим путем, «химки». Выросший в консервативной бостонской семье профессора физики Дэвида Макдональда, он унаследовал от отца не то чтобы расизм, а легкий налет пренебрежения к черным, желтым, красным и прочим национальностям. Этот флер полупрезрения-полуиронии в отношениях с представителями южных и восточных рас окреп после того, как в Мексике он в первый раз блевал от пейота. Только глубоко невежественные люди могли получать удовольствие от подобной гадости. С другой стороны, в той же Мексике, комбинируя кактус Сан-Педро и семена «Монинг Глори», он однажды великолепно провел отпуск, общаясь только с пятнадцатилетним пареньком, не говорящим по-английски, не покидая хижины. Паренька он, как ему казалось, понимал превосходно, и отпуск показался одним длинным сказочным днем.

Ну и, конечно, прелести большого города — кокаин, героин, хэш, марихуана, большинство видов «кислоты» были оценены и изучены самым подробным образом. Любой офицер из его отдела мог, конечно, отличить «Золото Акапулько» от «Вьетнамской зеленой» или от афганской травки, но таких тонкостей, какие различал Клещ в составах разных видов кислоты, качестве героина или состоянии арестованного наркомана, не мог различить никто из его коллег. Клещ «колол» на допросах подозреваемых с такой легкостью и ловкостью, с какой черные пареньки сворачивали самокрутки в Сентрал-парке.

Но на допросах он бывал редко. Клещ не любил кабинетной работы, а коллеги не любили его за высокомерие, которое, как он ни маскировался, под внешним дружелюбием прорывалось иногда наружу в самых неподходящих случаях, особенно и чаще всего в присутствии женщин. Женщин Клещ обожал и конкуренции в этом виде спорта, как он сам характеризовал свои с женщинами отношения, не терпел. Прозвище свое он получил именно от пристрастия к работе оперативной — слежке, ведению объекта в самых отвратительных районах города, в самых вонючих и грязных трущобах, оказавшись в которых доблестные герои-полицейские брезгливо зажимали носы.

Он имел целую армию осведомителей, целый гарем легкомысленных девушек, ставших наложницами, чтобы не припаяли срок за мелкие операции с травкой или «химкой». Коллеги знали об этом, но смотрели на личную жизнь Макдональда сквозь пальцы. Слишком очевидна была польза, которую он приносил отделу, слишком много «тухлых» дел, за которые и браться можно было лишь для проформы, без всякой надежды раскрутить, он доводил до конца. Коллегам непонятна была его страсть ко всякого рода гадостям, сопутствующим их работе. Они не понимали, что движет Макдональдом, — парень молод, красив, холост, деньги есть — жить бы и радоваться, а он лезет в самые дерьмовые дыры.

На самом деле Клещ не так уж и радовался тому, чем иногда приходилось заниматься. Им двигал, помимо общественного, личный интерес, чего были лишены сослуживцы. Нет, конечно, личный интерес был у каждого. Мелкие взятки не считались чем-то экстраординарным. Поборы с безопасных наркоманов шли тоненьким ручейком в полицейские карманы непрерывно. Где, на какой службе, скажите, этого нет? Клеща же такой подход к делу не устраивал. Он хотел быть хозяином. Клещ Макдональд не без оснований считал, что истинными заправилами власти являются в этом мире те, в чьих руках находятся наркотики. В широком смысле этого слова. Психотропные средства — всего лишь один из их видов. Телевидение, например, не менее сильная штука, чем героин. Может быть, и покруче. Но до масс-медиа у Клеща допрыгнуть не было ни сил, ни желания. Поздно было начинать. А со средствами, так сказать, внутренними он был знаком хорошо и пытался пробиться наверх — туда, где никакая полиция, никакое ФБР не властны. Он точно знал, что все концы там, наверху, что борьба с пушерами, которой так гордился их отдел, — лишь детская возня, шум для отвода глаз, иллюзия. И деятельность его отдела скорее вредна для общества, чем полезна. Нельзя нарушать равновесие — вот главный принцип существования государства. Опять-таки пример. России — куда уж наглядней. После параноидальной сталинской эпохи, считал Клещ, полтора десятка лет страна приходила в себя и наконец обрела желанное равновесие, погрузилась в нирвану, зажила жизнью в известной мере счастливой.

Преступные элементы настолько срослись с государственными, что уже нельзя было их разделить и распознать — кто преступник, кто полицейский, кто глава мафии, кто руководитель государства. Равновесие. Вот единственное условие могущества. Какой ужас наводил социалистический монстр на весь мир!

Европа, разъедаемая так называемыми демократическими свободами. Америка, бедная Америка, просиживающая воскресенья в церквах, предающая анафеме проституток, играющая в футбол, — какой разброд в твоем народе! Каждый сраный проколовшийся пушер звонит своему адвокату и поднимает такую вонь, что участок после него не проветришь. То ли дело Россия семидесятых. Монолит. Полное единство, как у них говорили, партии и народа. Единство преступников и их жертв. Одни без других просто не могли существовать. Преступники кормили развращенный, отученный работать народ, а народ покорно приносил жертвы своим «богам», так как иным путем зарабатывать на хлеб насущный уже не умел. Те, кто пытались сработать на себя, сгорали мгновенно. И не спасали даже высокие посты и приближенность к святая святых. Печальная история Галины Брежневой тому пример. Организм государства, почувствовав чужеродное, сжимался в резкой судороге и выбрасывал, пусть и порвав на себе кожу, выдавливал из себя того, кто пытался нарушить равновесие.

Клещ, собственно, вот уже несколько лет занимался разработкой русских наркодилеров, отлавливал по мелочам, за что получал благодарности и премии, но чувствовал — а интуиция еще никогда не подводила его, — что это не просто мелкие эмигрантские, локальные, скажем так, развлечения. Исходя из собственного опыта, он понимал, что где-то есть центр — центр, связанный с большими нью-йоркскими наркоторговцами, «торговыми домами», как он определял несколько таких больших подпольных предприятий.

Руководителей этих криминальных концернов он знал по именам и даже видел несколько раз. Это были птицы столь высокого полета, что заводить на них дело было просто смешно. Можно было прослыть сумасшедшим еще на стадии подачи первой оперативной сводки. И не только прослыть, но и физически переместиться в сумасшедший дом. В лучшем случае. А в худшем — в другой дом, пропахший формалином и с прислугой в пластиковых передниках.

Используя свою личную агентуру, Клещ вышел на русского спекулянта, перебравшегося в Нью-Йорк, используя традиционный для России способ — еврейские каналы. Навел его на этого занятного парня Джонни — истинный гражданин мира, совершенно опустившийся тип, которого Клещ взял в оборот легко и просто — припугнул, когда тот пошел в отказ, пару раз стукнул, угостил травкой, объяснил Джонни, что деваться ему некуда. На всякий случай перечислил статьи, по которым мог засадить его прямо сейчас. За джойнтом рассказал о прелестях американской тюрьмы — а то эти русские после своих сталинских лагерей считали их просто домами отдыха. «Это далеко не так, Джонни, — говорил Клещ. — Трахать тебя будут каждый день, а ты будешь черным жопы лизать, я позабочусь. Мне-то стоит только шепнуть, и все у тебя будет в лучшем виде. Так что деваться тебе, парень, некуда…»

Обычно такая наивная вербовка не срабатывала, и ее приходилось подкреплять действиями — физическими или юридическими. Но Джонни оказался к моменту разговора уже полностью лишенным воли и желания сопротивляться. «Подлец первостатейный», — думал про него Клещ и не слишком доверял его рассказам. Тем не менее на Кешу Джонни все-таки его вывел. Наверняка из-за каких-то личных обид. Такие вещи Клещ чувствовал очень хорошо. Он навел справки и понял, что Джонни элементарно и безнадежно завидовал Кеше. На родине они занимались одним бизнесом. Кеша оказался удачливым жуликом, а Джонни — тем что называется «Looser». Логическим концом его была прогрессирующая полинаркомания, которая всегда заканчивается полным распадом личности. Джонни браво шагал в этом направлении, и Клещ спешил использовать его, пока тот еще не утратил основных пяти человеческих чувств, ну хотя бы двух — зрения и слуха. Кашу, которая варилась в немытой голове агента, Клещу каждый раз с трудом приходилось просеивать сквозь тонкую логическую сеть собственных выкладок и в результате получать какие-то зерна новой информации.

За Кешей он следил лично, хотя на первый взгляд ничего примечательного в деятельности того не было — обычный пушер, каких в Нью-Йорке тысячи. Но что-то в его характере, в его манере общения и поведения говорило Клещу, что этот парень не так прост. Он чувствовал в нем чуть ли не родственную душу, подозревал, что хитрого эмигранта не устраивает нынешнее положение вещей и что ему, Клещу, нужно только потерпеть и подготовиться к сюрпризам. И они не заставили себя ждать.

Манхэттенские коллеги не любили Клеща. В особенное раздражение они впадали, когда тот работал на их территории. Он, конечно, об этом хорошо знал, но время от времени все-таки проводил там свои операции благодаря тому, что несколько манхэттенских частных детективов снабжали его информацией. Сотрудничество было взаимовыгодным, поскольку Клещ предоставлял им возможность пользоваться закрытыми картотеками отдела. Он был хорошо осведомлен о личностях, промышляющих в Сентрал-парке. И он сильно удивился, когда выяснилось, что брайтонский Кеша ведет какие-то дела в Манхэттене. Это было против всяких правил. Пушер играл свою игру, ставки в которой, судя по всему, были чрезвычайно высоки, иначе бы хитрый русский не стал лезть на чужую территорию, оказываясь под прицелом как своих, так и чужих.

Итак, Кеша продал товар в Сентрал-парке. Что еще могла значить тайная встреча на автовокзале с известным уже Клещу ранее черным курьером, с передачей из рук в руки сумок внаглую — кто бы мог подумать, что там целое состояние! Воспитанные на фильмах с Клинтом Иствудом американцы, в число которых входили, кстати, и полицейские, такие встречи представляют обычно за закрытыми дверями, в крайнем случае — где-нибудь в пустыне или на заброшенном заводе, но уж никак не средь бела дня на одной из самых оживленных улиц Манхэттена. В том, что Кеша тащит в сумке деньги, Клещ был уверен на девяносто девять процентов. Курьер с товаром его не интересовал, но этот нахал… Да, было чему удивиться! Он шагал по Седьмой вниз, задевая сумкой прохожих, почти волоча ее по асфальту — словно дрянь какую-то тащил. Шел не оглядываясь, но Клещ понимал, что при всей внешней легкомысленности Кеша наверняка следит за улицей и проверяет, нет ли хвоста. Ну и нервы у этого паренька! Он же не первый день в Нью-Йорке — знает, что если кому-то из его коллег известно о том, что он несет, то шлепнуть его могут прямо на улице.

Клещ медленно — иначе и невозможно было ехать по Седьмой в это утреннее время — вел машину. Он не боялся потерять объект из виду — Виллидж, куда, судя по всему, направлялся Кеша, был знаком ему как свои пять пальцев. Все правильно — Кеша свернул на Кристофер. Клещ вытащил из сумки портативную видеокамеру с сильным трансфокатором.

Кеше как будто вовсе нечего было опасаться — он нажал кнопку звонка дома на углу Кристофер и Бэдфорд-стрит. Ракурс был великолепным — лучше не придумаешь, и камера Клеща зафиксировала фамилию проживающего. Все складывалось как нельзя лучше. Вернувшись в машину, Клещ вызвал по рации своего напарника — Милашку Уильяма Ф. Таккера, подробно объяснил ему место, которое он должен контролировать, и поехал в управление.

Сверкающее удачей утро закончилось, как только он миновал Бруклинский мост. Пришли мысли о том, что ждало его в управлении — горы отчетов, которые он не представил шефу. Клещ едва не заскрипел зубами от злости. Большую часть дня придется посвятить этому паскудному занятию — объяснять, куда он ездил и зачем, каковы результаты его деятельности, насколько продвинулась работа по нейтрализации эмигрантского наркобизнеса… Муть, одним словом. В эту самую муть он погрузился с головой, как только вошел в кабинет. Он не знал русской поговорки «Глаза боятся, руки делают», но следовал ей в буквальном смысле. Клещ отключил все эмоции и блокировал сознание, превратив себя в придаток компьютера. Он стучал по клавишам, уставясь глазами в экран, на котором множились ряды строчек, монотонно перечислял свои действия. Не все, конечно, а лишь те, что входили в круг его обязанностей. Зачем в самом деле волновать шефа, рассказывая о слежке в Манхэттене? Не их участок, там свои парни есть, а раскручивание эмигрантского наркобизнеса идет потихоньку, он работает на Брайтоне, не все еще понятно, но зацепки есть… — и все в таком роде. Шеф будет не то чтобы доволен, но во всяком случае удовлетворен. Он знает, что работа Клеща всегда приносит ощутимые результаты, и не придирается к нему из-за бюрократических неточностей. Это Клещ знал, правда, старался не злоупотреблять очевидными поблажками, которые иногда делал ему патрон — сэр Джозеф Гринблад, сорокачетырехлетний стопроцентный американец. Не по происхождению, а по образу жизни, наклонностям и пристрастиям — образцово-показательный семьянин, скучно-набожный, однообразный. Напрочь лишенный чувства юмора и воображения, службист, прямой, как флагшток перед входом в управление. Очень удобный человек для начальства, короче говоря. Майор Гринблад готов был стерпеть и простить подчиненным все, что не выходило за рамки, очерченные двумя его богами — Библией и полицейским уставом.

Когда Клещ решил, что большая часть бумажной работы сделана, раздалось противное телефонное жужжание. Клещ ненавидел телефоны — так уж получалось в его жизни, что звонки редко приносили радостные известия, все больше неприятности. Майор Гринблад очень хотел его видеть: «Чем быстрее, тем лучше!»

«Для кого лучше?» — думал Клещ, поднимаясь на лифте на пятый этаж. Войдя в кабинет шефа, он, как обычно, едва не поморщился. До зевоты, до судорог банальное убранство комнаты! Дошедшее до безумия стремление к диктующимся телесериалами стандартам — семейные фотографии в темных деревянных рамочках на стенах, несколько разноформатных Библий на отдельной полочке. Майору дарили их каждый год, и каждый год он ставил на полочку новую. Еще несколько богословских книг, юридические справочники — в большом застекленном шкафу. В углу, в какой-то немыслимой вазе — странный засохший букет неизвестных Клещу цветов. На стене — распятие среди наградных дипломов, полочка с памятными призами — за стрельбу, за борьбу, за что-то еще. Шеф был, как и положено образцовому представителю среднего класса, спортсмен, любитель футбола-бейсбола. Вот и его фото на стене — с битой, замахивающийся для удара, с хитрым прищуром, морщинки вокруг глаз на загорелом лице…

— Как здоровье, Брюс? — приветливо улыбнувшись, спросил шеф.

— О’кей, сэр! — Ответная улыбка Клеща была чисто протокольной. Он ждал новостей, а новости от шефа, как и звонки, тоже бывали большей частью нерадостные.

— Брюс, ты занимаешься сейчас русскими?

— Да, сэр.

— И как идут дела?

— Сейчас еще рано говорить, сэр, но дело движется к развязке.

— Да? — Майор помолчал. Клещ ждал продолжения беседы и изучающе смотрел в его глаза, в которых, как обычно, кроме отеческой заботы о подчиненном, ничего прочитать было нельзя.

— Скажи, пожалуйста, — майор встал и, обойдя стол, приблизился к Клещу, — скажи, пожалуйста, такого Кешу Грицаенко, — он с трудом выговорил эту трудную русскую фамилию, — Грицаенко, ты его знал? Я имею в виду, он в твоей разработке?

— Мелкий пушер. Уильям сейчас им занимается, — четко отрапортовал Клещ.

— Хорошо занимается. Его сегодня убили.

Клещ молчал, не зная, что сказать. Да и что говорить — убили, бывает такое с пушерами. Это, правда, ломало все его построения. Но шефа эти построения пока касаться не должны.

— Поедешь на место и разберешься. Немедленно. А то полиция там все вверх дном перевернет, нам лишний шум ни к чему.

— Понял, шеф. Мне хотелось бы знать, кто вызвал полицию и когда это случилось?

— Вот там на месте все и узнаешь. Давай, мальчик, время дорого.

«Не может без заключительной банальности», — раздраженно думал Клещ, спускаясь на лифте сначала в свой кабинет, потом, взяв необходимое, к машине. Что-то тут не так. Он не мог понять весь недолгий путь до Брайтона, что же показалось ему странным в поведении шефа, — какая-то несообразность, выходящая за рамки обычных служебных отношений.

Милашка Таккер отследил парочку вплоть до подъезда брайтонского эмигрантского дома. Припарковав машину неподалеку, он вызвал по рации Клеща. Тот обещал вскоре прибыть. Формально Таккер и Клещ были напарниками, но Милашка, как прозвали в управлении Уильяма Ф. Таккера, признавал, что Клещ был начальником, а он — исполнителем. Клещ решал неразрешимые, казалось бы, задачи, находил то, на что другие уже давно махнули рукой, списали со счетов и забыли. Он был словно компьютер последней марки, отлаженный и защищенный от вирусов. Таккер был, несмотря на свой женственный облик, за что и получил прозвище, отличным бойцом, неплохо владел кунг-фу, хорошо стрелял, бегал, прыгал, но в теории был полным профаном. При этом он, как хороший солдат, делал свое дело не задавая вопросов. Вряд ли кто-нибудь в управлении сработался бы с Милашкой — ему был необходим напарник, способный думать и решать за двоих.

Клещ не заставил себя ждать. Он выслушал отчет Таккера, покачивая головой.

— Так, ну хорошо. Будем ждать здесь, никуда они от нас не денутся.

Клещ продолжал качать головой и хмуриться. Картина происшедшего никак не обретала цельности. Полиция словно специально навела шороху на весь район. Откуда-то появились журналисты с телекамерами. Они пытались и у него взять интервью — кто-то уже ляпнул, что он из ФБР. Какая сволочь?!

А полиция вообще вела себя довольно странно. Словно хотели устроить образцово-показательное расследование — из тех, что месяцами мусолятся по всей стране в теленовостях, хотя, на взгляд Клеща, шум поднимать в этом случае было нельзя категорически. Особенно ему не понравилось то, что ни от кого из сыщиков он не смог добиться ответа на вопрос: кто сообщил в полицию об убийстве. По чьему сигналу они вообще сюда приехали? Морочили ему голову, словно он не работник ФБР, а сопливый частный сыщик без права ношения оружия. Как будто они не знали его, Клеща. Уж здесь-то, на Брайтоне; в его, можно сказать, вотчине…

Убийство Кеши казалось Клещу очень странным. «Кому это было выгодно?» — в первую очередь спрашивал он себя. Получались прямо стихи: если все по уму, то невыгодно никому. Убивать пушера, который исправно выполняет свою работу, не имеет никакого смысла. Конкуренции у них тоже нет — парни, по его наблюдениям, работали на одного хозяина, были простыми наемными работниками. Похоже, что это просто дурацкая случайность. Из тех, которые разрушают все логические построения. Пробегающий мимо ребенок толкнул случайно шахматную доску, фигуры покатились на пол, а партия не записана — игрокам остаётся только развести руками и начать новую игру.

Но деньги — что эта барышня будет с ними делать? И кто она такая? Раньше в поле зрения Клеща никакой девчонки из Виллиджа не появлялось. Тем более русской. Нельзя от нее отрываться. Если это действительно случайность, то, может быть, вообще стоит себя обнаружить — влегкую навести шухер, чтобы она зашевелилась, забегала, — и выведет, выведет на хозяина. Или хозяин ее найдет, либо чтобы спасти, либо чтобы убрать. Живец. Способ старый как мир. И что удивительно, всегда действенный.

Это задача номер один. Задача номер два — найти Джонни. Через него легче всего вытянуть ниточку убийства Кеши. Этот подонок всегда в курсе всего, что происходит в подвалах Брайтона, в самом низу, где обитают полностью опустившиеся наркоманы, бродяги, сумасшедшие, — это его мир. Но Джонни, как назло, куда-то исчез. В постоянных «лежбищах», которые Клещ сегодня уже успел проверить, Джонни не было. На Ориентал-бульваре его тоже не видели. И свалка возле яхт-клуба в Бруклинском парке не порадовала встречей с агентом. «Ладно, — подумал Клещ, — разберемся». Им овладело обычное веселое, приподнятое настроение, предвкушение очередной победы, которая на этот раз может оказаться очень серьезной. Почему так казалось, он не мог себе объяснить. Просто чувствовал, что манхэттенская девчонка приведет его на новое поле деятельности, возможно, и к солидной удаче.

— Уильям, значит, делаем так. Сейчас обнаруживаем себя. Потом ты остаешься у них на хвосте, но уже незаметно. Я еду в своей машине на Манхэттен и жду возле дома. Надо, чтобы они зашевелились, надо их напугать. Предполагаю, что с девчонкой играют втемную. Понял?

— Чего тут не понять? Какие дальнейшие планы?

— Я думаю, что ты вместе с ними приедешь на Кристофер, там и увидимся.

— Отлично, Брюс. — Уильям никогда не употреблял по отношению к напарнику клички. Впрочем, и Клещ всегда обращался к нему по имени. Это было негласное соглашение, которое им очень нравилось.

Барклай Виллис Второй хлопнул ладонью по руке Маркса и пошел к пляжу, слегка подпрыгивая в такт трубе Майлса Дэвиса, поющей в наушниках его волкмена. «Молодец, старик, — думал он. — На старости лет пришел-таки к рэпу, это наша музыка. Единственная наша. Старый черный брат Дэвис…» Барклай Виллис Второй улыбался. Показали они этой сучке Лауре, ох, хорошо показали! Долго она их за нос водить не смогла. Оттрахали с Максом на пару так, что и стонать у нее уже не было сил. Малолетка дурная… Корчила из себя крутую — вот и получила! Как крутая. Знай, сучка, что значит быть крутой! Вообще, они с Марксом скоро всех тут раком поставят! Черные братья должны сделать Америку своей! Показать этим козлам, кто здесь хозяева! А травка у Маркса — первый класс! Веселуха! И член стоит так, что Лауру, сучку, чуть в могилу не спровадили. А все равно бабу хочется! Может, вернуться? Может быть, она еще там, на фабрике, сидит среди мертвых машин, раны зализывает? Или тащится оттого, что наконец-то ее оттрахали два нормальных мужика. Маркс тоже молодец, столько раз ей засадил — Барклай Виллис Второй счет потерял! Нет, не стоит возвращаться, лучше на пляж, лечь на песок, закрыть глаза и покурить. Он сунул руку в карман — осталась одна сигарета. Хватит и одной. Вечером Барклай Виллис Второй найдет себе еще. Хороший сегодня денек, замечательный де…

У Барклая Виллиса Второго внезапно перехватило дыхание и мысли оборвались — чья-то рука сжала горло — такая лапища, что охватила целиком далеко не тощую шею Барклая и потащила в сторону, в кусты, за которыми открывался кусок дикого пляжа — что-то вроде свалки маячившего чуть впереди яхт-клуба. Здесь валялись гнилые доски, испорченная снасть, весла, мотки колючей проволоки, несколько кузовов от старых автомобилей, ненужная никому, даже нищим эмигрантам, мебель, пустые бутылки, пивные банки — иначе говоря, хлам. Ночами здесь было небезопасно гулять, да и кого сюда понесет, в этот мусор, кроме своих. Барклай Виллис Второй был здесь своим. Сколько ночей было проведено тут в приятном обществе — с черными братьями, с подружками, с хорошей травкой… Этот участок пляжа был спорным — долгие годы шла склока между владельцами яхт-клуба, расположенного слева от свалки, и новыми русскими хозяевами Брайтона — справа. Они никак не могли между собой договориться, кто же будет строиться в этом месте. Пока здесь хозяйничали Барклай и его братья.

Барклай Виллис Второй захрипел и упал на землю, потеряв равновесие. Тут только он увидел напавшего на него безумца. Лишь безумец мог поднять руку на черного брата здесь — на их маленькой территории посреди района русских, пуэрториканцев и евреев. Эта зона была для них табу, и они не совали сюда свои вонючие носы.

Это был белый, которого Барклай Виллис Второй раньше ни разу не видел. Здоровенный детина, морда красная, сопит, как поезд подземки, одет в эту идиотскую униформу белых служащих — темный тяжелый костюм — в такую-то жару! Ну, ничего… Рука Барклая, все это время остававшаяся в кармане красной куртки, которую он носил на голое тело, нащупала бритву. «Сейчас я научу тебя улыбаться широко-широко…»

Красномордый стал наклоняться к нему. «Очень удачно», — мелькнула мысль. Барклай резко выбросил руку вперед, заворачивая кисть снизу вверх. Сверкнуло лезвие открывающейся бритвы. Следующим коротким, доведенным до автоматизма рывком кисти Барклай должен был располосовать нависшее над ним лицо от уха до уха. Но сопящий здоровяк, как оказалось, кроме физической силы, обладал неплохой реакцией. Он быстро отпрянул назад, перехватив руку Барклая, и резко вывернул кисть. Бритва упала в траву, а ее хозяин тонко и громко завизжал. Здоровяк молча сопел, стоя над корчащимся черным парнем в идиотской красной куртке, цветных широченных трусах и кепке козырьком назад, которая не скрывала коротких курчавых волос, выкрашенных в ярко-рыжий цвет.

Ощущая острую, парализующую боль в руке и свою полную беспомощность, Барклай Виллис Второй, перейдя с визга на тихое завывание, увидел, что врагов было двое. Второй — худощавый, невысокий, со стертыми чертами лица — стоял чуть в стороне и со скучающим лицом следил за поединком. Зевнув и прикрыв рот узкой ладонью, он произнес что-то на каркающем, рычащем диком языке, который Барклай Виллис Второй как ни пытался понять долгие годы, так и не одолел, разве что несколько ругательств осели в памяти. «Русские, — машинально отметил он, — Crazy Russians…»

— Ну что, сопляк, говорить будем? — спросил его краснолицый здоровяк на хорошем английском.

— Ты кто такой, мать твою? — Барклай Виллис Второй еще никому в жизни жопу не лизал! Эти русские еще вспомнят Барклая!..

— Кто надо. Джонни видел сегодня?

— Какого еще, к матери, Джонни? Убирайся отсюда, траханный в мозг!

Здоровяк ловко, так что Барклай не успел увернуться, наступил ему ботинком на горло:

— Слушай, щенок, я сегодня очень устал, пока по помойкам лазил за такими говнюками, как ты. Так что советую тебе разговаривать вежливо. Тебя не учили, как со старшими разговаривают?

— Пошел в жопу, — неуверенно начал было Барклай, но, почувствовав, что давление ботинка усилилось, прохрипел: — Не знаю никакого гребаного Джонни! Не видел никакого вонючего, траханого Джонни! У меня нет брата по имени Мудацкий Говноед Джонни!

Здоровяк улыбнулся:

— Слышь, Тусклый, как поет! Словарь можно писать с этим парнем! Ты плохо понял, по-моему… — Он надавил ногой сильней, и Барклай Виллис Второй судорожно поджал ноги и попытался вцепиться руками в ботинок, который, как он чувствовал, сейчас раздавит ему кадык. Он хотел что-то сказать, но не мог. Кроме булькающего хрипа, из глотки не выходило ни единого звука.

— Отпусти его, — сказал Тусклый. — Он уже и говорить-то не может.

Барклай сел на траву, держась за горло обеими руками, и зашелся в глубоком кашле.

— О’кей, — отдышавшись, выдавил он. — О’кей. Какой вам нужен Джонни?

Барклай тянул время, пытаясь вспомнить, что за Джонни может интересовать этих головорезов. В его банде парней с таким именем не было. Значит, белый. Но и белых продавать незнамо кому Барклай не будет — не такой он парень, чтобы кому ни попадя рассказывать о своих делах. Или о чужих, что тоже нехорошо. И небезопасно.

— Белый? — спросил он, усиленно морща лоб.

— Красный, блядь! — выругался здоровяк по-русски.

Последнее слово было из тех, что Барклай мог понять.

— Белый, твою мать, — перейдя на английский, продолжал здоровяк. — Белый. Тощий. Наркот. Эмигрант.

— Хм, Джонни, Джонни.

Барклай продолжал таращить глаза, задирать брови, изображая активный мыслительный процесс. Двое в костюмах молча ждали результата.

Неожиданно Барклай понял, о ком идет речь. Он никогда бы не подумал, что такой тип может интересовать кого-то настолько серьезно, что за ним полезут на его территорию да еще и будут нападать на черных братьев. Надо же, чудеса, да и только! Один из немногих белых, который не боялся ходить по узаконенным негласно местам обитания банды Барклая и их друзей. Опустившийся беспомощный попрошайка, с которого и взять-то нечего. Иногда он выполнял кое-какие их просьбы, за сигарету с марихуаной готов был на карачках ползать. Говно, одним словом. Никто его всерьез не воспринимал. Никто из братьев не считал его за человека.

— Долго ждать? — осведомился здоровяк.

— Джонни Дохлый, что ли?

Русские молча смотрели на него, никак не, реагируя на восклицание…

— Дохлый должен быть сейчас у себя на Брайтоне. Он в это время там шакалит.

— На Брайтоне его нет.

— Тогда — в яхт-клубе.

— Нет.

— У старика Мартина…

— Нет.

Бар старика Мартина был последним местом, где мог находиться этот урод. Иногда его в баре подкармливали, и Джонни частенько болтался там, помогая хозяину по мелочам. А место было паршивое, грязное и бедное. Уважающие себя братья туда не ходили.

— Значит, спит где-нибудь пьяный. Или обдолбанный. Или пришили его за подлянку.

Русские переглянулись. Здоровяк полез в карман и вытащил пистолет.

— Пришили, говоришь?

— Вот! — Вспотев от страха, но не подавая виду, Барклай Вилли Второй хлопнул себя по лбу ладонью. — Вот! В парке «нэви» посмотрите, в кустах где-нибудь. У него баба там есть, вернее, не там — на базе «нэви» работает. Шлюха полная, белая шлюха, — затараторил Барклай. — Они там в кустах трахаются иногда. Если его нигде нет, значит, в парке, точно. С этой сукой своей. Как ее на работе-то держат? Такая же, как и Дохлый, — на ногах еле стоит от кайфа, мозгов нет, одна жопа, да и жопы толком уже нет… Ее все «нэви» трахают, наверное, вот и держат на работе, а я бы гнал таких… — Барклай продолжал болтать и одновременно старался запомнить лица наглых русских. Он им еще припомнит эту встречу, поиграют они еще с братьями бритвами, потопчут этого борова ногами…

Русские снова заговорили на своем языке. Худощавый кивнул здоровяку, тот наклонился над Барклаем и, глядя в глаза, тихо сказал:

— Хватит болтать, говнюк. Отдыхай, — и тихонько ткнул его пальцами в горло, ближе к левому уху.

— Ты что, Барон, убил его, что ли? — изумленно спросил Тусклый, глядя на неподвижно лежащего паренька.

— Делать мне больше нечего, как мокруху лишнюю разводить. Оклемается. Поехали в парк?

Джонни шел из парка, уже не помня, откуда идет. Дома вокруг были необычайной высоты и сверкали, словно были построены не из красного кирпича и серых бетонных блоков, а из горного хрусталя и фольги. Редкие машины, с рычанием проносившиеся мимо, были явно живыми существами и переговаривались между собой, а иногда и с Джонни. Он прекрасно их понимал и иногда кивал в ответ. При этом он ориентировался в том, что творилось вокруг, не шатался, шел уверенно и понимал, что если его тихие беседы с автомобилями будут заметны окружающим, то прогулка закончится в ближайшем полицейском участке. Это в его состоянии было категорически противопоказано.

«Кислота — великая вещь», — думал Джонни. Но мысли о средстве достижения кайфа не занимали его целиком. В голове одновременно неслось несколько параллельных потоков образов, слов, мелодий, не мешающих друг другу, а, наоборот, дополняющих и подчеркивающих сущность каждой мысли в отдельности.

Джонни видел сейчас всю свою жизнь. В ней было много такого, чего лучше было не вспоминать. Но все неприятные, мерзкие поступки проходили перед глазами, не вызывая липкого стыда, как бывало обычно, когда с похмелья Джонни вспоминал детали прошлого. Он вдруг обрел философский взгляд на вещи, причем настолько глубокий, что оценивал их совершенно отстраненно. Понятия «плохо» или «хорошо» сейчас отсутствовали в его лексиконе, все было по-другому — проще и понятней. Джонни ясно видел, насколько он низко пал, но ощущал в себе силы в мгновение ока стать другим человеком. Он был настоящим хозяином ситуации. Не судьба стояла над ним, как было последние несколько лет, а он мог управлять, изменять положение вещей, знал даже, как повлиять на общественное мнение в свою пользу. Много чего он сейчас знал. Глядя прямо перед собой, он видел весь Нью-Йорк одновременно — выросший перед глазами потолок железной дороги Брайтона и жилые эмигрантские дома не ограничивали обзор. Джонни видел Манхэттен — даунтаун, башни Торгового центра, видел Виллидж, толпу, бесконечно плутающую в его улочках. Видел кораблики, оставляющие на черной воде Гудзона белые пенные треугольники, набережную на другом берегу, Нью-Джерси. Видел даже автобусы, уходящие в болотистые равнины, окружающие Ньюарк. Одновременно он мог контролировать происходящее позади — на Лонг-Айленде, микроскопическим движением зрачков переносился в Квинс, в развалины Южного Бронкса и на сто процентов был уверен в том, что мог найти общий язык с любым из обитателей этого громадного города, ибо сейчас он обладал Знанием.

Клещ увидел черный силуэт ковыляющего Джонни на фоне яркой витрины, в которой были выставлены огромные, муляжного вида сельди, осетры и прочие дары моря. Он проехал мимо, развернулся, догнал точно парящего над землей парня и резко затормозил, чуть опередив своего агента. Джонни не заметил взвизгнувшую тормозами машину. Или сделал вид, что не заметил. Клещ выскочил на проезжую часть, обежал машину спереди и, схватив невесомое тело за шиворот грязной джинсовой куртки, швырнул на переднее сиденье. Через пару секунд он уже отъехал от места похищения. Если кто из прохожих и обратил на инцидент внимание, то его, Клеща, вряд ли запомнили — так быстро все произошло. Клещ знал по собственному опыту, что мозг обывателя, размягченный тысячами правил, которыми он руководствуется в повседневной жизни, не реагирует на такие внезапные, идущие вразрез с его, обывателя, представлениями о жизни.

— Ну наконец-то, — заговорил Клещ после небольшой паузы. — Ты куда запропастился, Джонни? — Он внимательно посмотрел на выпученные глаза агента с красными прожилками и черными бездонными зрачками, съевшими всю радужную оболочку. — О, братец, кислоты обожрался?

Джонни захихикал:

— Вроде того, начальник. А что, не имею права?

— Имеешь, имеешь…

— Куда мы едем? — Джонни развалился на сиденье. — А, Клещ?

— Едем в одно место. Поговорить надо, Джонни. Я тобой недоволен последнее время. Ты не догадываешься почему?

— Не догадываюсь, начальник. Я хороший. Что не нравится?

— В первую очередь, не нравится, что за нами хвост.

Джонни завертелся на сиденье, заглядывая себе за спину:

— Какой, мать твою, хвост? Никакого хвоста нет. Кому я нужен? Это за тобой, может быть, хвост!

— Вот мы сейчас и проверим, — сказал спокойно Клещ, затормозив на стоянке у супермаркета. — Пошли.

— В магазин? — снова хихикнул Джонни.

— Почти. Вылезай.

Они вышли на залитую электрическим светом улицу, и Джонни наконец понял, куда тащит его Клещ.

Старику Мартину чудом удавалось содержать свое заведение. Бар, если это слово подходит к некоему подобию клуба безработных и совершенно, даже на вид асоциальных типов, находился напротив сверкающего толстым стеклом и белым металлом супермаркета, где отоваривались добропорядочные жители района. Жителям соседство с притоном в чистом его виде было малоприятно, и создайся такая ситуация в каком-нибудь другом районе, где было бы больше коренных нью-йоркцев, давно бы уже пришлось Мартину искать новое поле деятельности. Здесь же, в ближайших к супермаркету блоках, жили большей частью эмигранты, приехавшие в Штаты недавно и не озабоченные еще наведением порядка в своем теперь городе. Им бы у себя в доме порядок навести…

Они вошли в знакомое до последней пепельницы заведение — Джонни был здесь завсегдатаем. Клещ наведался сюда впервые, но имел в своем личном архиве множество видеозаписей, сделанных в баре агентами, более ответственными, нежели идущий сейчас впереди него. Краем глаза он заметил, что автомобиль, привлекший его внимание в момент встречи с Джонни, тормознул возле супермаркета.

Они присели за столик у окна — обычный, на четверых, как в любом провинциальном «Макдональдсе», только не в пример им грязней. Рядом со стойкой бара стоял маленький усилитель, на котором сидел реликт Бруклина Бил Бергман — пятидесятилетний алкаш в джинсах, ковбойской шляпе, клетчатой грязной рубахе и сапогах со шпорами. Билли был единственным артистом, работавшим у Мартина, с его маниакальным пристрастием к музыке кантри. Пел, если это можно называть пением, Билли за выпивку и больше вроде бы ни в чем, собственно, и не нуждался — организм его уже давно перешел на своеобразный обмен веществ и, кажется, не имел потребности ни в женщинах, ни в тепле, ни в твердой пище.

— Что новенького, Джонни? — спросил Клещ, глядя прямо в выпученные глаза. Двое вышли из машины и направились ко входу в бар.

— Да что новенького, что новенького? Ничего, сэр, новенького, — пробормотал агент. Какого черта Клещ его сюда притащил? Джонни поймал несколько удивленных взглядов знакомых, торчавших у стойки с бутылками пива.

— Как же так? Дружка твоего шлепнули сегодня, а ты что же — не в курсе?

Один, идущий первым, был на вид физически очень силен. Второй слабей, но явно его руководитель. Непонятно, кто из них опасней.

— Какого еще дружка? Кто шлепнул? — Удивление Джонни было настолько фальшивым, что Клещ мысленно ахнул. Вот так номер! Этот доходяга что-то знает, и это «что-то», похоже, очень серьезно. Иначе чего бы ему так трепыхаться?

Здоровяк — фигура очень приметная, запоминающаяся. Второй — совершенно безликий. Сели у дверей, о чем-то беседуют. Как же, его такими штуками не проведешь.

— Да Кешу же, Джонни, Кешу московского. Ты же с ним знаком был.

— Кешу?.. Ну да… То есть как это — убили? А кто убил?

— Тише, тише, мальчик… Не надо привлекать внимание. — Клещ словно смеялся, говоря о внимании. Взгляды почти всех посетителей уже были прикованы к их столику. Официантка в восхитительном мини тронулась было к ним, но старый хрен за стойкой удержал ее, грубо схватив за руку.

— Джонни, — крикнул широкоплечий пуэрториканец по кличке Линза, не вставая с высокого крутящегося стула. — Эй, Джонни! Чего фраеру от тебя надо? Кто такой?

Клещ не отреагировал на крики Линзы. Зато парочка, за которой он наблюдал, уже открыто уставилась на него. Клещ вытащил пачку «Кэмела», достал сигарету, щелкнул зажигалкой.

— Эй, мистер Вас-Сюда-Не-Звали, этот стол для некурящих! — крикнул Линза и неуклюже встал с табурета, чуть не опрокинув локтем пустые пивные бутылки.

Двое у дверей напряглись.

Пока Линза шел к столику, Клещ, улыбаясь, смотрел на Джонни. Тот совсем сник. Черты его лица, и так мелкие и нечеткие, совсем расплылись, стерлись. Осталось какое-то плоское серое пятно над грязным вырезом майки.

Не поднимаясь со стула, Клещ резко ударил подошедшего вплотную Линзу носком ботинка в голень. Тот зарычал от боли и увидел, что ствол кольтаком-мандер, калибр 45, уставился ему прямо в левый глаз.

— Что, засранец, ты что-то хотел мне сказать? Пет?

— Ты кто такой? — спросил Линза, все еще чувствуя за спиной поддержку друзей, замерших у стойки.

— Я тот, кто разгонит ваш гадюшник. Как только минутка свободная выпадет, Пойдем, Джонни, невозможно спокойно поесть… — Он поднялся. Джонни больше походил на мертвеца — глаза запали, щеки приобрели какой-то зеленый оттенок, губы были совершенно белыми. Клещ, услышав за спиной характерный щелчок, успел повернуться и блокировать удар ножом-выкидухой, которым один из приятелей Линзы хотел реабилитировать любимое заведение. Отбив руку с ножом, он двинул рукояткой пистолета в лоб маленькому юркому итальянцу. Шустрый владелец ножа рухнул, на пол кучей грязных тряпок.

— Кто еще желает попробовать свои: силы? — Клещ обвел взглядом заведение. Желающих не было, но глаза сидящих за стойкой красноречиво говорили о том, что все точки над «i» в отношениях с Клещом расставлены и сомнений в том, как они будут действовать, если встретят нового знакомого на темной улице без оружия, не возникало никаких.

Клещ демонстративно плюнул на пол, крепко взял Джонни за руку и вытащил на улицу. Все это время он продолжал наблюдать за хвостами. Те и не пытались притворяться — вышли следом за ними и стояли у дверей, глазея, как Клещ с Джонни садятся в машину.

— Ты знаешь этого Рэмбо? — спросил Тусклый.

— Нет. — Барон прищурился. — Демонстрацию мощи устроил, гад. Он же для нас старался, ты понял?

— Этот парень из ФБР…

Барон удивленно поднял брови:

— Вот как?

— Да. Клещом его зовут. Очень активный молодой человек.

Барон помолчал, потом усмехнулся и произнес миролюбиво:

… — ФБР? Коллега, значит… — Он протянул руку Михаилу: — Ну уж ладно. Познакомимся. Работка нам с тобой предстоит, чувствую, непростая. Игнатьев Антон — в прошлой жизни старший следователь московской городской прокуратуры…

Глава 5

Они пропустили несколько машин. Наконец сели в такси, которое показалось Алексею менее подозрительным.

— Куда едем? — спросил шофер по-русски.

— Манхэттен, — ответила Лариса. — Виллидж. Ехали молча. Алексей посматривал по сторонам, но в потоке машин нельзя было разобрать следят за ними или нет. Приключений хотел? Вот они, приключения. Черт бы их подрал… Внутри засело неприятное сосущее чувство — не страх, нет… Словно ожидание, в очереди к зубному врачу — предвкушение неприятностей. Главное, непонятно, как действовать. В Питере он был дома, знал в случае чего, куда бежать, где отсидеться, а здесь… Он смотрел на черные глыбы домов, на пустынные набережные Бруклина, по которым неслось такси, на россыпь огней в океане — огромное неизвестное пространство, чужая территория со своими, незнакомыми ему законами. Эта неопределенность и мучила больше всего. Пока только Лариса могла подсказать правильные действия, она, судя по всему, женщина тертая. О том, чтобы бросить Ларису одну расхлебывать эту кашу, Алексей далее не думал. Не так он воспитан, чтобы даму оставить в беде.

Полмиллиона долларов… Странно, что за ними еще не пришли. Но придут, можно не сомневаться. Он стал прокручивать варианты, почерпнутые из голливудских боевиков. Один был глупее другого. И ни один его не устраивал. Нет ни жилья, ни друзей, — он покосился на Ларису, — она вот разве что, но нужен ли ей такой друг, вот вопрос. Ничего он здесь не знает — если будет погоня, куда прятаться, — карта здесь не поможет, нужно самому знать город, закоулочки, подворотни, дворы… Пока что он — слепой кролик в лабиринте. Бери его голыми руками, кто хочет!

Лариса первой нарушила молчание:

— Есть мысли?

Алексей повернул к ней голову.

— Что ты смотришь как Клинт Иствуд? Это тебе не кино.

— Давай дома поговорим.

— Дома? — Она вскинула брови. — Дома… Ну-ну.

— Приехали, падлы… — тихо сказал водитель.

Алексей вздрогнул.

— Ты кого имеешь в виду? — резко спросила Лариса.

— Кого-кого. Наших, бандюг. Слышали, сегодня на Брайтоне паренька зарезали? Блядь, покоя им нет. Америку загаживать начинают. Думал, здесь хоть спокойно доживу свой век. Так нет… «Я милого узнаю по походке», — нарочито фальшиво пропел он с псевдоодесским акцентом.

Алексей молчал. Со словами водителя снова нахлынуло ощущение, которое он испытал в первые свои часы пребывания в Штатах, — чувство защищенности и в то же время нереальности происходящего. Вместе с ним исчезла и зудящая неопределенность. В конце концов, если посмотреть на их положение немножко с другой стороны, то все не так уж плохо. Можно даже сказать, что Ларисе повезло. Хорошо бы она это поняла и не сдрейфила в последний момент.

— Слушай, — он улыбнулся Ларисе, — у меня есть план.

— Какой еще, в жопу, план?

Водитель хмыкнул:

— Ай-ай-ай, какая красивая девушка, а ругаешься.

— Что, не привык еще?

— Да уж трудно тут не привыкнуть. Что странно, ребята… Вы-то давно здесь?

— Давно, — ответила Лариса за обоих.

— Почему здесь все русские матерятся? Не понимаю. Приличные люди, а как в машину сядут — я такого мата в России не слышал! Я двадцать лет в Питере таксистом отработал — уж чего, казалось бы, только не видел, чего не слышал! А здесь — труба дело!..

Они ехали через Чайна-таун. Улицы китайского квартала в самом сердце Манхэттена были почти пусты, насколько это вообще здесь возможно.

— А китайцы богобоязненные рано спать ложатся, — перебил рассуждение «интеллигентного» шофера Алексей.

Лариса посмотрела на него удивленно — нашел время для изучения подробностей быта. Он перехватил ее взгляд.

— Что приуныла? Не паникуй, не пропадем!

— Проблемы? — спросил водитель.

— Житейское дело… — легко ответил Алексей. — Прорвемся.

Он чувствовал настоящий, хороший подъем. Рядом красивая барышня, русский таксист, они мчатся… нет, к сожалению, плетутся по ночному Нью-Йорку, хвост… А вот и хвост. Алексей углядел наконец-то машину, которая шла вплотную за ними. Они уже выскочили из пустынного ночного Чайна-тауна и приближались к дому. Машин вокруг стало больше, но этот длинный, «семейный», как здесь говорили, «форд» упорно следовал по пятам. За тонированными стеклами не было видно, сколько человек находится внутри машины, удивительно напоминавшей питерские бандитские экипажи. Правда, в Питере для боевых действий использовались большей частью «девятки», в таких «семейных» разъезжали «папы».

Да, это уже серьезно. Он покосился на Ларису — та, кажется, ничего не заметила. Быстро стал вспоминать, как ведут себя в Штатах при стычках на улице, — ничего, кроме присевшей фигуры, палящей с двух рук, на ум не шло. Но как-то трудно было переместить эту киношную фигуру в реальность. Такси остановилось, и водитель сказал: «Приехали». «Форд» проехал чуть вперед, затормозив метрах в двадцати за перекрестком. Алексей знал, что парковка здесь запрещена, — Лариса уже успела рассказать об этой вечной проблеме больших американских городов. Алексей вспоминал Питер, заехавшие двумя колесами на тротуар иномарки, стоящие там, где захотелось остановиться их хозяину, и хмыкал недоверчиво.

Алексей расплатился и замешкался, вылезая из машины. Ларисе он решил ничего пока не говорить, чтобы не напугать ее раньше времени, — вдруг еще поднимет панику и в ответственный момент испортит все дело. Какое может быть дело, он даже и не предполагал, но постарался настроить себя на готовность к самому неприятному. Запросто могли начать палить прямо из машины — сумка с деньгами при нем, пристрелят, заберут бабки, и все дела…

— Ты что застыл? — Лариса толкнула его сзади.

— Извини. — Он вышел из машины. Не поворачивая головы, протянул руку, чтобы помочь выйти Ларисе. Глаза его словно прилипли к «форду», не подававшему пока признаков жизни.

— Леша, что происходит? — Она почувствовала его напряжение.

— Молчи. Быстро пошли домой. Иди с этой стороны. — Он так и не повернул к ней головы, сильно и резко дернув за руку, чтобы встать между машиной и ней.

— Ты что?! — рассердилась Лариса.

Ничего, пусть сердится, дойти б до парадного…

«Форд» таинственно смотрел черными стеклами.

Алексей был готов толкнуть Ларису и упасть вместе с ней, как только приоткроется дверца, — стрелять через стекло они вряд ли будут. Страха по-прежнему не было — он даже удивился, вспомнив, как под Питером, в лесу, всего пару дней назад обливался потом, стреляя в человека. Здесь все было по-другому, правда, еще ничего и не началось. Алексей старался успокоить себя — ну, стоит машина, мало ли что там внутри происходит? Почему обязательно по его душу? Может быть, просто так…

Последние несколько метров он буквально протащил Ларису по асфальту, она сперва упиралась, но, увидев сжатые губы Алексея и ходящие под плохо выбритой с похмелья кожей желваки, подчинилась.

— Быстрей открывай!

Она все еще возилась с ключом входной двери.

— Слушай, ты мне, может быть, объяснишь…

Одновременно с дверью подъезда начала открываться дверца «форда». Алексей втолкнул Ларису в открывшуюся узкую щель, втиснулся за ней и, лишь почувствовав за собой крепкую — он уже оценил ее раньше — глухую дверь, глубоко вдохнул и выпустил руку Ларисы.

— Быстро, быстро, Лариса!

Он не давал ей опомниться до тех пор, пока не оказались в студии.

— Ну? — Она вырвала из рук Алексея сумку с деньгами, бросила в угол, повалилась в кресло и повторила громче: — Ну?!

— Ну, ну… Хвост за нами был. Ты видела этот «форд»? — Алексей подошел к окну. Вот он стоит. — Подойди, Лариса, взгляни. От самого Бруклина за нами ехал.

— Да? Хм. Хорошие дела. Так что делать будем?

Алексей, сев на табурет, закурил.

— Что делать? В Питере я бы сказал тебе, что делать. А здесь… Приехал отдохнуть, черт… — Он поморщился. — Да. Здесь ты уж, будь любезна, расскажи, как у вас принято с бандитами разбираться. Я не очень-то в курсе. В полицию, что ли, действительно идти? Так у меня привычки такой нет. И в Питере никогда с ними не связывался, и здесь ничего хорошего от них не жду. Предпочитаю сам разбираться. Это всегда оказывается проще и иногда — дешевле…

Лариса молчала. Подойдя к кухонному столу, она взяла компакт-диски, которые ей передал Кеша, покрутила в руках. Одна коробка была ею разобрана на составные части еще прошлым вечером. Она тихонько потрясла пластмассовым футляром, и на подставленную ладонь вывалились квадратные кусочки фольги.

— Знаешь, что это? — Она протянула блестящие квадратики Алексею.

— О! Догадываюсь. Что ты думаешь, Россия — совсем уж мировая провинция? Кислота у нас там в ходу. Вещь очень модная. Но я к этим вещам равнодушен.

— Кеша тоже был к ним равнодушен. Его интересовали деньги.

— Ах вот оно что… Теперь все встает на свои места. Наркомафия? Вот это да! Во попал!

— Если бы просто наркомафия, а то — ваша, русская…

— Русская. Мне Кеша сказал, что русская мафия — это блеф.

— Да, блеф. Ты бы его больше слушал. Это самые дикие звери здесь. Вырвались из клетки на свободу, крушат все подряд. То, до чего сам Кеша допрыгался, — это блеф?

— Так он наркотой торговал?

— Да.

— И ты тоже?..

— Да нет. Я у него иногда покупала по мелочи, для себя. Я у него была «свой» клиент. Про меня у них никто не знает. Надеюсь… — поправилась она. — Деньги Кеша у меня занимал, когда трудно было. Мы с ним как бы дружили, это здесь редкость… Какой у тебя план? — спросила она, вспомнив о разговоре в машине.

— План прост, как все гениальное. Я в этом деле, в смысле разборок с бандюганами, кое-что понимаю. Опять-таки. Не знаю, на каком уровне и как они у вас происходят, но опыт у меня есть небольшой. Меня здесь вообще никто не знает — кто, откуда, зачем… Я ведь никто, нигде не живу, не работаю, пойди найди меня. Давай вместе с этими деньгами свалим в глубинку, туда, куда я собираюсь? Собирался, точнее. Не могу же я тебя бросить. А другого выхода я, честно говоря, не вижу. Подумай. Все зависит от того, что ты скажешь…

Подумай! Она думала всю дорогу. Положение казалось совершенно безвыходным. Можно, конечно, самой искать хозяина. Она была уверена, что такая сумма не могла принадлежать Кешке, не того масштаба был человек. Но как его найдешь? Скорее он или они сами ее найдут. И скорей всего, на этом не успокоятся. А тогда два пути — пуля в лоб или совместная работа. На второе рассчитывать нечего — во-первых, это было совсем уже против ее планов, во-вторых, на кой черт она им нужна? Гораздо проще отправить на дно Гудзона…

А то, что предлагал Алексей, было, разумеется; чистым безумием. Бежать в никуда — бросить работу, квартиру… Это, конечно, небольшая проблема, в Америке люди меняют место жительства часто, но «кинуть» бандитов — это значит всю жизнь ждать. Они будут искать, не успокоятся — даже не из-за суммы, в конечном счете бывает, что теряют люди и больше. Просто так уж заведено. Они не забудут об этих деньгах, а она не получит покоя до конца дней своих.

Лариса считала себя человеком осторожным, расчетливым. Способным распланировать если не всю свою жизнь, то хотя бы ближайшие годы. Что и происходило — она строго следовала расписанию, составленному для себя, и это очень ей помогало. После того как она преодолела первые месяцы, казавшиеся ей невыносимо скучными, точно следуя графику, она стала пожинать первые плоды. Появились деньги, поскольку она ограничила себя в тратах и с немецкой точностью записывала сумму, которую расходовала за день. Отношения с сослуживцами стали ровными, исчезли мелкие проблемы, тормозящие работу. Круг друзей сжался в точку — в одну любимую девушку Джуди, провинциалочку, приехавшую в Нью-Йорк из Техаса и оказавшуюся на редкость, до агрессивности, сексуальной, просто неуемной особой. Джуди крепко усвоила заложенные в нее с детства качества — верность, честность, щедрость, все, что вложили в нее родители и несколько поколений предков-ковбоев. Джуди была прекрасным другом. Ларисе никто, кроме нее, по большому счету не был нужен.

Теперь стройное здание жизни, почти достроенное по ее собственному проекту, грозило рухнуть и оставить строителя снова в чистом поле, почти как в день ее приезда из России. Правда, сейчас она была американкой — с грин-картой, с деньгами, с опытом и языком, — но привычки и требования у нее теперь были тоже другие…

Этот парень действовал на нее странным образом. Она подняла глаза на Алексея и физически ощутила спокойствие и уверенность, исходившие от него. Он улыбался.

— Ну что ты решила? Поехали?

— А что ты веселишься?

— Не знаю. Я и не веселюсь. Просто, когда приходит реальная опасность, возникает защитная реакция… Организм защищает, понимаешь, нервную систему, чтобы с ума не сойти от страха. Если бежать, то нужно это делать прямо сейчас. Пока они не сообразили, что мы можем исчезнуть.

— Кто — они? К нам еще никто претензий не предъявлял.

— В окно посмотри. Забыла про «форд»?

На противоположной стороне улицы стоял тот же самый «форд» с потушенными фарами.

— Ну и что? Мало, что ли, в Нью-Йорке машин?

— А то, что он за нами ехал аж с Бруклина!

— Ну, мало ли…

— Нет, не мало ли. Это по наши души. Я знаю.

— Откуда?

Он на секунду задумался. Действительно, почему он так уверен, что этот автомобиль их преследовал? Прямых доказательств никаких не было, но Алексей ощущал нечто большее, чем уверенность, — знание. Он знал, но не мог объяснить, что эта машина приехала за их жизнями.

— Знаю — и точка. Рассуждать некогда. Пошли.

— Как это — пошли? А собраться?

— Лариса, ты что, не понимаешь? Мы собрали все, что нам нужно. — Он встряхнул сумку с деньгами. — Кроме парадного, есть еще выходы?

— Есть пожарная лестница, но она не достает до земли метра три… Черный ход есть, как обычно…

— Ну-ка посмотрим, какой он черный…

Они спустились по ступенькам, не вызывая лифт, чтобы не поднимать лишнего шума. От площадки первого этажа тянулся длинный коридор, сворачивающий под прямым углом. Они дошли до его конца, и Алексей увидел дверь черного хода — узкую, железную, закрывающуюся на замок. Что-то заставило его остановиться. В подъезде никого не было, стояла тишина, нарушаемая лишь их дыханием, но он мог поклясться, что за дверью снаружи кто-то стоит. Он был уверен в этом на все сто, опять-таки — даже не уверен, а знал, что там кто-то их ждет и что этот кто-то — один.

— Подожди, — шепнул он Ларисе и двинулся вперед.

За дверью было тихо. Алексей осторожно повернул ручку замка и медленно приоткрыл дверь. Перед ним лежал маленький дворик. Даже и не дворик, собственно, а небольшая площадка, залитая асфальтом, — с металлической стойкой, увенчанной баскетбольной корзиной. За площадкой, огороженной металлической сеткой, шла пустынная соседняя улица, на которой не было видно ни машин, ни прохожих.

Он хорошо видел в неоновом свете витрин, что ни на площадке, ни на тротуаре никого нет. Путь был свободен, но он медлил. Затем, так и не найдя ни сейчас, ни потом объяснения собственным действиям, резко выскочил наружу и прыгнул вправо, прижавшись к стене рядом с дверью. Это спасло ему жизнь. Одновременно с ним с узкого козырька метнулась вниз черная тень. Алексей увидел перед собой высокого парня лет двадцати пяти, с длинными грязными волосами, падающими на вытянутое, с широким лошадиным подбородком лицо. Парень был одет в черные узкие джинсы, белые кроссовки и короткую кожаную куртку. «Прямо как в Питере», — мелькнула мысль. В руке у длинного сверкнул нож. Приземлившись, он стремительно крутанулся на месте и, увидев Алексея, улыбнулся, обнажив крупные ровные зубы.

Исчезли и подступивший было страх, и все остальные чувства и мысли. Сорвав с плеча сумку с деньгами, Алексей, коротко размахнувшись, кинул ее парню под ноги — забирай. Длинный на секунду замер — этого хватило Алексею для того, чтобы присесть, на долю секунды тем самым выйдя из поля зрения противника, и мощнейшим прямым ударом кулака от корпуса смять джинсовый пах лошадинолицего. Затем, продолжая движение, тотчас левой, сжатой в кулак, — снизу, в горло.

Парень лежал неподвижно, но дышал — Алексей в последний момент сдержал силу удара. В противном случае горло лошадинолицего уже никогда бы не вдохнуло ни глотка воздуха. Он оставался совершенно спокойным — вокруг никого больше не было, надо было немедленно уходить, пока не подоспели другие, из «форда», стоявшего на Кристофер. Алексей поднял сумку, закинул ее на плечо.

— Лариса! — шепнул он в коридор.

Она вышла и вздрогнула, увидев неподвижное тело, лежащее на асфальте.

— Спокойно, спокойно, живой… В отключке. Пошли!

Они перебежали через баскетбольную площадку и, перейдя на быстрый шаг, направились вверх — в сторону Сорок второй авеню…

…Милашка Таккер следовал на своей «тойоте» за такси, в котором ехали русские. Вычислив их маршрут и логически взвесив обстоятельства, он пересек Ист-ривер по другому мосту, лишний раз страхуя себя от обнаружения. Подъезжая к дому на Кристофер, где проживала подозрительная барышня, он обнаружил, что в окнах уже горел свет. Милашка позвонил Клещу, сказав, что прибыл на место, выслушал его инструкции, не слишком сложные, — отмечать передвижения парочки и особенно не прятаться. Обнаружат — быстрей зашевелятся.

Посидев в машине, он решил осмотреть дом, проверить все возможные пути бегства. Обогнув здание, он увидел приоткрытую дверь черного хода. Асфальтовая площадка для стритбола перед задней стеной дома была пуста. Стараясь не шуметь, Таккер вошел в дом и услышал на лестнице чьи-то шаги. Это мог оказаться кто угодно, но открытая дверь не давала ему покоя. Стоило подняться к нужной квартире.

Дверь в квартиру также была не захлопнута. Неслышно ступая, Милашка вошел в прихожую, и тотчас в голову, чуть выше лба, со страшной силой вонзилось что-то металлическое и острое. Ему было не больно — Таккер не успел почувствовать боль. Когда он оседал мягким мешком на ковролин прихожей, он был уже без сознания.

Джонни уныло молчал. Автомобиль с Тусклым и его напарником-здоровяком неотрывно двигался за Машиной Клеща.

— Куда везешь? — спросил Джонни.

— А как ты думаешь? — улыбнулся Клещ. — В управление, конечно. Посидишь немного в камере. Иначе шлепнут тебя, стоит тебе только из машины выйти. Тебя же все дружки твои видели, а меня в Бруклине кое-кто знает. В том, что ты работаешь на ФБР, теперь все уверены. Особенно, я думаю, те, кто за нами сейчас тащится. Кто это, кстати? Что тебе скрывать, расскажи по-хорошему?

Джонни продолжал молчать.

— Ну, не хочешь — как хочешь. Отложим до завтра.

Клещ затормозил у дверей управления. Машина с преследователями медленно проехала мимо. Они не прятались, только что ручкой не помахали. «Скоро увидимся», — подумал Клещ, вытаскивая совершен-, но размякшего Джонни из машины и волоча его через проходную.

Джек, — бросил он дежурному, — оформи клиента в отдельный номер. Он завтра понадобится, должен быть в форме.

— Что за тип? — Дежурный равнодушно оглядел Джонни без всякого выражения.

— Ну… Скажем, употребление наркотических средств в общественном месте… Придумай что-нибудь поизящней. Пусть отдохнет паренек.

— Постараюсь. Как жизнь, Макдональд?

— О’кей!

— Ну да, ты же всегда в порядке. Чуть не забыл — шеф тобой интересовался.

— Шеф? Я же сегодня у него был.

— Да спрашивал что-то. Сейчас он уехал уже домой. Это только ты у нас круглосуточно пашешь, покоя людям не даешь.

— Волк должен бегать быстро, — ответил Клещ почти, русской поговоркой. — До завтра.

Бандиты никуда от него не денутся. Сами за ним бегают — сами к нему и придут. Хорошо бы не сегодня. Нужен тайм-аут. Надо все обдумать спокойно, слишком уж много событий для одного дня. В машине он поднял трубку радиотелефона и набрал номер Сэнди.

— Алло, Сэнди? Я так соскучился… Да, хочу… И я тебя люблю… Дорогая, такси будет оплачено…

Сэнди работала в одном из баров Сорок второй. Клещ в свое время хотел ее засадить за торговлю наркотиками, но пожалел — на этот раз без всякой для себя выгоды. Если не считать, конечно, выгодой то, что Сэнди стала «неотложной сексуальной помощью». Кажется, она всерьез в него втюрилась. Клещ подозревал, что крошка имеет виды на совместную семейную жизнь. В принципе он был не против. Сэнди была женщиной надежной, Клещ разбирался в людях и после полутора лет их знакомства мог с уверенностью заявить, что не подведет и не продаст. Кроме того, она была необычайно сексуальна, а это для Клеща являлось решающим моментом в отношениях с женщинами. Но в ближайшее время женитьба не входила в его планы, и он маневрировал, держа Сэнди, что называется, на коротком поводке и в то же время не давая подкрасться к себе слишком близко.

Вечер, вернее, ночь обещала быть достойной наградой за сумасшествие дня. А что до размышлений — ими лучше всего заняться после хорошего, настоящего секса. Клещ предпочитал именно такой способ работы — совмещение приятного с полезным. Давая свободу плоти, он освобождался от лишних мыслей, от целых напластований мелких и чаще всего ошибочных версий. Ночью, выйдя на кухню и аккуратно закрыв за собой дверь, чтобы не разбудить утомленную Сэнди, он чувствовал себя словно заново родившимся. Голова свежела, и мысли выстраивались аккуратно, в нужном порядке, версии классифицировались и размещались в голове словно в картотеке…

Подъехав к дому и загнав машину в гараж, Клещ окончательно пришел в прекрасное расположение духа. До приезда Сэнди он успеет принять ванну — раньше чем через час она не приедет — шоу-программа в баре заканчивается поздно. К этому времени он будет свежим, чистым и бодрым — таким, каким она привыкла его видеть. Он вошел в дом через внутреннюю гаражную дверь, включил свет и направился на кухню, когда раздался телефонный звонок.

— Алло, — сказал незнакомый мужской баритон, — Алло, мистер Макдональд? Мне хотелось бы с вами встретиться. Речь идет об одном очень важном деле.

— Я дома не занимаюсь делами. Приходите в контору, — ответил Клещ и посмотрел на определитель номера. На табло творилось что-то непонятное: цифры бежали по экранчику прерывистой лентой, и ни одна из них не устраивала прибор, сделанный по специальному заказу. Определитель, обошедшийся в кругленькую сумму, раньше никогда не подводил Клеща.

— Если вам удобно, — настаивал голос, в котором сквозило уважение, — я мог бы к вам заглянуть. Не беспокойтесь, я нахожусь рядом…

— С чего вы взяли, что я беспокоюсь?

Он рассчитывал на встречу с преследователями сегодня, но не хотел признаться даже себе, что не готов говорить с ними сейчас. В том, что это звонил один из них, он был уверен процентов на восемьдесят. На сто Клещ был уверен лишь в том, что его зовут Брюс.

— Нет, принять вас я не смогу. Нарушение устава и служебной этики. Приходите завтра в управление.

Клещ повесил трубку, вернулся к гаражной двери и запер ее на ключ. Потом проверил парадную, задвинул внутренний засов — теперь никакому взломщику не проникнуть сюда без его ведома. Ванна, похоже, откладывалась. Сэнди… Черт, с нею могут возникнуть проблемы… Он проверил кольт, сунул его в карман. Вытащил из ящика стола револьвер, зарядил и, сняв с предохранителя, положил на каминную полку за пузатую вазу. Потом проверил вмонтированную в стене видеокамеру, которая включалась на запись либо от дверного звонка, либо в случае взлома от специальной сигнализации. Теперь в общем и целом он был готов к встрече с преследователями. Хотя что-то подсказывало ему, что до стрельбы не дойдет.

Глава 6

…Алексей шел по серой мокрой улице, мимо черных высоких домов с толстыми старыми стенами, с блестящими слепыми пятнами окон. Впереди — настолько, насколько просматривалась улица, — не было ни души. Несколько раз он оборачивался, но тротуары были пусты. Он невероятно устал. Ломило, ноги, кололо в левом боку — словно он не шел, а бежал стайерскую дистанцию. Со лба на глаза капал пот, по щекам катились капли и щекотали губы, Дыхание было хриплым… «Уж не заболел ли?» — подумал он, но мысль исчезла, не успев оформиться. Только одно прочно сидело в голове — его ждут. Ждут давно, и надо спешить, иначе будет поздно. Что будет, если он опоздает, и куда он идет, Алексей не знал. Странно, но он даже не мог сказать, какой по счету дом на этой улице ему нужен, не знал ни его номера, ни того, как он выглядит, но был уверен, что идет туда, где его ждут. Не вызывало удивления и то, что на улице было жарко, даже душно. Ноги скользили по бугристой наледи, что замедляло шаг, как ни стремился он его ускорить.

Он пробуксовывал на одном месте, едва не падал в воду, тонким слоем покрывающую лед, — обычное дело, питерская весенняя оттепель, несущая травмы горожанам, — но упорно продолжал двигаться вперед.

Преодолев последние ледяные ухабы мостовой, Алексей поднялся по щербатым ступенькам в гулкий подъезд старого дома. Лифт, зияющий черной дырой открытых дверей, естественно, не работал. Он не разозлился, не выругался даже, просто пошел наверх по крутым ступеням широкой грязной лестницы. Ему нужен был последний, седьмой этаж. Только теперь он понял, что находится на Большом проспекте Петроградской стороны, неподалеку от пересечения его с Каменноостровским.

На последней, верхней площадке была всего одна дверь. И эта дверь была открыта. Алексей вошел в квартиру. «Коммуналка», — отметил машинально. Ободранные обои, неподвластные уже электрикам сплетения открытой проводки под потолком, гроздь электрических предохранителей и словно грибы-паразиты на дереве — бугры счетчиков — пять или шесть, лоснящихся, каких-то жирных с виду, стертый линолеум на полу неопределенного цвета, старинный черный телефонный аппарат, привинченный к стене… Он прошел по длинному коридору и толкнул последнюю в череде дверей, ведущих в секции-комнаты. Он знал, что, кроме этой последней, все комнаты пусты.

Дверь открылась бесшумно. Он шагнул и увидел то, что ожидал, — все здесь несло на себе тот домашний отпечаток, который с большим трудом удается придать вещам, выпущенным в последние годы, имеющим вид казенный, какими бы интимными завитушками и кренделечками ни украшал их дизайнер. Здесь же каждый предмет был теплым, обласканным любящей хозяйской рукой, домашним.

На диване сидела незнакомая женщина, но именно к ней он бежал по льду, именно сюда стремился, не зная зачем.

— Здравствуй, Алексей, — тихо сказала она. — Иди сюда, садись.

Он подошел и опустился на диван рядом с ней. Внутри не было ничего, кроме желания — настолько сильного, что оно заслоняло все вопросы — зачем, кто она, почему он здесь? Только желание обладать этой женщиной бушевало в нем. Никогда еще за свою довольно бурную в этом смысле жизнь Алексей не хотел женщину так сильно, как сейчас.

— Ну что, будешь и дальше меня слушаться?

— Кто вы? — спросил он. — Я вас не знаю…

Он протянул руку и дотронулся до светлых, коротко остриженных волос.

— Ну вот, забыл. Какая же у тебя память короткая! Я обижусь, Алеша…

Он пытался вспомнить, где видел ее раньше, — и не мог…

— Ну, ладно, ладно… Смешной ты какой… Помнишь, как не хотел со мной дружить?

— Я? Не хотел?

— Не помнишь…

Она расстегнула ему рубашку и, наклонившись, поцеловала в грудь. Алексей задохнулся, обнял ее обеими руками и уткнулся лицом в ее волосы.

— Подожди… — Она отстранилась. — Подожди, я разденусь…

Он смотрел, как она стягивает с точеного тонкого и сильного тела легкий свитер, снимает узкие голубые джинсы, бюстгальтер и ниточку трусиков, оставившие на загорелой коже две белые полоски.

— Подожди, — она протянула руку навстречу вскочившему с дивана Алексею, — в спальню…

Первый раз все продолжалось необычайно долго. Он чувствовал, что научился полностью управлять своим телом, контролировать его и оттягивал оргазм, пока не увидел, что она тяжело задышала и вскрикнула. Тогда он перестал существовать — взорвался, разлетелся мелкими искрами, поднялся над городом, над землей и увидел одновременно все, весь земной шар, все его города, реки, океаны, увидел каждого отдельного человека. Он почувствовал себя богом. Полный покой, абсолютное счастье — иначе нельзя было назвать то, что он испытывал в эту минуту. Или секунду? Привычные временные категории не подходили, он был вне времени, вне пространства…

Поэтому же он не мог сказать, сколько они лежали рядом, но, когда ощутил, что силы вновь наполняют тело и протянул к женщине руку, она вдруг выскользнула из постели, легко вскочила на пол и сказала:

— Алеша, мне нужно идти. Ты же еще придешь сюда, правда?

— Конечно, — ответил он, становясь против всех своих правил абсолютно послушным. — Конечно, приду.

— У нас будет много времени… Главное, помни обо мне всегда. И я всегда буду с тобой. Договорились?

— Да, — пробормотал он…

Внезапно Алексей ощутил ломоту в локтях, чешущееся колено, какое-то неудобство у затылка. Он тряхнул головой и увидел вместо уютной комнаты несущиеся мимо холмы, поросшие густыми кустами, черные в рассветных сумерках. Рядом дремала или просто отдыхала с закрытыми глазами Лариса. «Грэйхаунд»! — вспомнил он. Так называлась автобусная компания, услугами которой они воспользовались, очутившись наконец на автовокзале после сумасшедшего бегства.

— One way, — сказала Лариса в ответ на какой-то вопрос чернокожей барышни, оформлявшей им билеты. «В один конец». Алексей тогда еще усмехнулся — как это символично звучит. Он чувствовал странную усталость — не физическую, в этом плане у него все было в порядке, даже чересчур — какая-то излишняя бодрость словно распирала его изнутри. А вот в остальном… Он иногда ловил себя на том, что переставал понимать окружающее, не слышал вопросов Ларисы, обращенных к нему, спотыкался на ровном месте.

Лариса, хмурясь, озиралась по сторонам. Алексей же плюнул на слежку — будь что будет. Вокзал действовал на него успокаивающим образом. Несмотря на поздний час, разношерстный и разномастный народ подходил к кассам. Черные нищие рвали из рук пассажиров багаж, желая поднести тяжелый чемодан и заработать пару долларов, торговали открытками и газетами. Кругом стоял особенный вокзальный гулкий шум, который Алексей любил и который одинаков на любом вокзале в любой стране мира.

Лариса сунула билеты в карман, они спустились в цокольный этаж и направились к автобусу, который отправлялся в Чикаго.

— Почему в Чикаго? — вяло спросил Алексей. — А Денвер?..

— Успокойся, поедем мы в Денвер, никуда он не денется. Здесь уж, будь любезен, слушай меня, — ответила Лариса.

«И то верно», — подумал он. Пусть теперь и о нем кто-нибудь позаботится, он устал ломать голову, как избежать встречи с бандитами, а впереди еще много чего предстоит, можно чуть-чуть и отдохнуть.

Автобус почти ничем не отличался от таких же рейсовых машин в России, разве что вытянутой в прыжке собакой, нарисованной на его бортах, да кабинкой туалета в конце салона. Они ехали по каким-то тоннелям и эстакадам. Алексей отметил, что с Сорок второй, на которой находилось здание вокзала, похожих транспортных развязок видно не было, чудная архитектура в этом городе, и выехали на авеню, залитую светом. Автобус мягко поплавал по холмам Сентрал-парка.

— Вот твой Гарлем, — сказала Лариса через несколько минут.

Алексей увидел в окно обычные многоэтажные кирпичные дома — вполне с виду приличные, деревца на тротуарах — пустоватых, правда, по сравнению с нижним Манхэттеном. Ничего особенного знаменитый Гарлем из себя не представлял.

— Ха, тоже мне криминальный очаг. Я думал, здесь руины, а это — как питерский Юго-Запад. Или Куичино…

Руины начались чуть позже. Бронкс выглядел словно после бомбежки — черные дыры окон с выбитыми стеклами, обрушившиеся стены зданий, горы битого кирпича на улицах, свалки мусора, совершенное безлюдье. Здесь Алексей и вырубился. А какой сои реальный, не похожий на обычные эротические фантазии…

После удивительного сновидения силы полностью вернулись к нему, голова была ясной, словно он проспал часов семь где-нибудь в летнем прохладном лесу, хватанул кислорода с избытком, сбросил городские стрессы и дал хороший отдых уставшим мышцам.

Автобус был полон, сзади сидела целая компания вьетнамцев, беспрерывно шуршала целлофаном пакетов с орешками, чипсами, печеньем. Катились по проходу пустые банки из-под кока-колы. Бардак эти пассажиры развели знакомый и даже какой-то родной — ни дать ни взять провинциалы в российском поезде или междугородном автобусе. Только те шуршат масляной бумагой с жареными курицами и сорят скорлупой вареных яиц, а вместо колы бутылки точно так же катаются по полу — водочные и пивные…

Остальные пассажиры спали, никто из них не походил на бандитов. Он посмотрел на часы — сон, оказывается, длился минут десять. Ну и ну! Алексей почесал поросший черной щетиной подбородок. С чего бы такие сны? И кто эта мадам, которая его «взорвала»? Что-то очень знакомое, где-то он ее видел… Ну ладно, это сейчас не суть. Параллельно с фантастическим трахом во сне смоделировалась программа дальнейших их действий. Был там и черный «форд»… Алексей машинально глянул в окно, стараясь как можно дальше охватить взглядом уходящее шоссе. Нет, ни черта не видно. Но он появится. И это — самая большая опасность. Правда, есть еще и другие. Вот, дьявол, какие? Во сне он точно знал, сейчас — забыл…

Алексей осторожно тронул Ларису за руку. Светлые ресницы взлетели моментально — не спала, он так и знал. Молча смотрела на него изучающе, зрачки бегали рывками, губы приоткрылись.

— Ты чего?

Она покачала головой. Глубоко вздохнула и тихо прошептала:

— Влипли мы с тобой, Алеша…

— Ладно, не кисни… Сейчас рано расслабляться. Расскажи лучше, каким образом мы будем дальше двигаться. Как тут вообще с автобусами — что за система? За нами, думаю, гонятся.

— Система? — Она продолжала смотреть ему в глаза. — Система простая. Мы едем в этом автобусе. По пути случаются остановки. Мы можем выйти и гулять по городу сколько нам будет нужно — хоть час, хоть неделю. Потом по нашим билетам садимся на автобус в нужном направлении и едем дальше. Нет проблем.

— То есть как? Мы можем где угодно тормознуть на любое время?

— Ну да. Билеты действительны несколько месяцев. Не помню точно — на них где-то написано… Алеша, ты не боишься?

— Чего?

— Всей этой истории.

— Нет, не боюсь. Сначала боялся, теперь — нет. В Питере были разборки покруче. Со стрельбой, с КГБ… Вспоминать даже страшно. А здесь — все как-то… — он улыбнулся, — как-то цивилизованно.

— Нет, дорогой. До середины семидесятых было цивилизованно. Только в семьдесят пятом в одном Нью-Йорке пять тысяч русских появилось. Ну, в смысле, новых. И потом — каждый год… На самом деле тут ужас, что происходит! Они зверствуют так, как никто до них в Америке и не думал. Все эти фильмы про бутлеггеров тридцатых годов с цементными ваннами — это все семечки. Русские друг друга на части зубами рвут.

Она продолжала за ним наблюдать, за этим русским. Хм, красивый парень. Сначала он ей даже понравился, теперь что-то появилось в нем неприятное. Лариса не находила определения тому, что вдруг стало ее раздражать. «Понт какой-то из него попер, — подумала она по-русски. — С чего бы это? Неужели в России сейчас люди загораются энтузиазмом при малейшем шансе пролить кровь — чужую ли, свою ли… За ночь стал таким самоуверенным, раскомандовался, а оставь его на денек — он же как ребенок в джунглях — страны не знает, язык — через пень-колоду, а гонору столько, будто у него здесь десять поколений предков…»

О своем будущем она старалась не думать. На Алексея, конечно, надежды мало. Вернее, вообще никакой. Надо самой как-то устраиваться. Не пропадет… Лишь бы этот искатель приключений дров не наломал.

— Почему ты думаешь, что за нами гонятся? Ты видел на вокзале кого-нибудь?

— Нет.

— Так почему?

— Я не думаю, я знаю.

Ох как это «знаю» стало ее раздражать. «Знает он! Пророк…» — с неожиданной злостью подумала она и тут же себя одернула. Он же за нее беспокоится… Если бы не он, то длинный, которого Алексей свалил возле черного хода, — она даже вздрогнула, — что б он с ней сделал? Да уж ничего хорошего…

Автобус тормозил у автовокзала какого-то города — она прослушала название.

— Пойдем разомнемся. Покурим, съедим что-нибудь. Я голодная, как сто… вьетнамцев!

Они вышли из автобуса вместе с гомонящими маленькими соседями. Прохладный утренний воздух отгонял воспоминания о неприятностях минувшей ночи. Алексей оглядывался — вот она, Америка! Конечно, Нью-Йорк — это только ворота. За рядом зданий, которые после их нью-йоркских собратьев условно можно было назвать небоскребами, угадывался бескрайний разлив одноэтажных домиков. Казалось, здесь не жалели земли. Если кто-то хотел строиться, то не теснился к соседу, а просто воздвигал свое жилище где заблагорассудится. Алексей понимал, что впечатление обманчиво, но выглядело все именно так.

Лариса в кафе попросила девчушку за стойкой принести два гамбургера, кофе и жареный картофель. Взяв у нее из рук поднос, на котором, кроме вышеперечисленного, лежала целая гора пакетиков с соусами, горчицей, майонезом, сахаром, сливками и прочими составляющими завтрака, Алексей пошел выбирать столик. Лариса быстро уселась у окна, найдя столик с пепельницей — для курящих. Алексей направился было к ней, но отчего-то затоптался на месте и поставил поднос на соседний, только что освободившийся, с пятнами от пролитой клиентами кока-колы и хлебными крошками. Правда, пепельницы здесь не было.

— Давай сюда! — махнул он рукой;

Лариса, стиснув зубы от злости, встала. Все ему не так!. Чем стол-то не приглянулся?..

В этот момент компания их соседей по автобусу, тащивших свои подносы, оказалась как раз между ней и Алексеем. Маленький вьетнамский мальчик, вдруг широко взмахнув руками, закричал, стараясь привлечь внимание взрослых. Поворачиваясь, он толкнул женщину, видимо мать, почти такую же маленькую, как и сын, в коротких широких брючках и куртке хаки, с трудом удерживающую поднос, уставленный стаканчиками с кофе, заваленный хот-догами и салатами. Она покачнулась, неловко дернула руками, и все содержимое большой разноцветной кучей расползлось по столу, из-за которого только что встала Лариса. Перевернутый поднос заскользил по горячим, сосискам и со стуком съехал на пол.

Пока вьетнамское семейство махало руками, с криком отвешивало виновнику катастрофы подзатыльники, что-то объясняло мигом подлетевшим с тряпками и швабрами юным официантам, Лариса, присев на стул, услужливо подставленный Алексеем, молча и недовольно начала разворачивать гамбургер.

— Вот так-то, дорогая, — с набитым ртом пробормотал Алексей. — Слушай меня, не пропадешь. Убедилась? Чего ты надулась, Лариса?

— Леша, не бери на себя слишком много, хорошо? — Она смутилась: ну что в самом деле, молодой парень хочет выглядеть перед ней в лучшем свете, это понятно, играет в супермена, однако реально же все-таки помогает ей. Но тем не менее надо поставить его на место…

— Разве я не прав? Сидела бы сейчас, как бутерброд, вся в кетчупе. Ладно, не дуйся! Едем или здесь тормознем?

— Здесь нам нечего делать. Ни знакомых, ни друзей. Поедем дальше. А лучше всего — добраться прямиком до твоей деревеньки. Во всяком Случае, меньше шансов, что нас найдут. Отсидимся, а там видно будет. Почему ты все-таки уверен, что за нами погоня?

Он задумался:

— Не могу тебе точно сказать. Просто чувствую. Интуиция, какое-то прозрение, что ли… Ты веришь в интуицию?

— Нет.

— А я — верю. И пока она меня не подводила.

Утром следующего дня Клещ приехал в управление совершенно разбитым. В ожидании таинственных визитеров он просидел до позднего вечера, пялясь на входную дверь, пока не пришла Сэнди и не потащила его прямо с порога в постель. Он только успел спросить, не видела ли она кого-нибудь возле дома. Ответ был невнятный — Сэнди лишь на секунду оторвала губы от его лица.

Не было никаких вестей и от Таккера — это его очень беспокоило. Клещ несколько раз пытался с ним связаться по радио, но безуспешно. Конечно, Милашка мог посчитать, что с клиентами все спокойно, и снять какую-нибудь телку на Манхэттене. Но о работе он никогда не забывал, и его молчание едва не привело Клеща в уныние — состояние, которое он не позволял себе никогда.

Едва он вошел в свой кабинет и потребовал прислать ему Джонни для допроса, как его вызвал шеф. «Вот черт!» — ругнулся Клещ. Утро начиналось погано. Шеф не вызывал его так рано, когда дела шли хорошо.

— Докопался до чего-нибудь, сынок? — после официального приветствия ласково спросил майор.

Клещ ненавидел его книжную ханжескую фамильярность. Но не посылать же майора ко всем чертям? Субординация, мать ее так…

— Пока ничего определенного, сэр, — как и при прошлом их разговоре, ответил Клещ. — Полицейские все затоптали, но ниточка есть.

— Полицейские, говоришь… Брюс, я решил забрать у тебя это дело. Тебе и так забот хватает. Сделаю тебе подарок, так уж и быть. На самом деле я же знаю, что вчерашнее убийство русского — пустяк, дурь. Нам там нечего делать. Полиция с ним разберется. Я думаю, что не сегодня-завтра убийца будет найден. Так что продолжай свои раскопки. Хотя для русских наркотики — баловство. Не думаю, что ты там найдешь что-то стоящее. Они у нас по другим специальностям всегда работали.

— Сэр, можно задать вопрос?

— Пожалуйста, Брюс, конечно, сколько угодно.

— Этот подарок — лично от вас? Или передача дела полиции — приказ сверху?

— Мы разрываемся на части, — после короткого молчания ответил майор. — Ты в курсе всех дел, что тебе объяснять. Ребята падают от усталости, — он подошел ближе и обвел глазами лицо Клеща, — ты сам бледный, под глазами мешки… Извини, Брюс, но ты ужасно выглядишь. Я понимаю, работа такая. Оборот наркотиков в Нью-Йорке растет. Мы ничего не можем с этим поделать. Теряем людей, теряем силы. Нам пошли навстречу — снимают с нас ряд дел, не связанных с управлением напрямую. Полиция не должна даром есть свой хлеб. Так что не понимаю твоей озабоченности. Я бы на твоем месте обрадовался. Спасибо бы сказал.

Клещ молчал. Его спина покрылась мурашками. Не от страха — бояться пока было нечего, — от предвкушения большой удачи. Нечто подобное он испытывал, когда понимал, что находится на верном пути, в конце которого ждет награда. Слова, которые он сейчас услышал, были лучшим подтверждением того, что дело контролируют на самом верху полиции и наркодилеров. Это как раз то, что ему нужно.

— Сэр, я, с вашего позволения, хотел бы довести это дело до конца. Тем более что оно, как вы сами сказали, несложное, а я вчера кое-что все-таки начал раскапывать.

— Что ты начал раскапывать? Что? Придурка, которого сунул в камеру? Из-за которого мне с утра плешь проели? Таких кретинов на Брайтоне в каждом доме — десятки! Ленивые русские — приехали в Штаты, думали, что им тут миллионы повалятся с неба! — Майор сел на любимого конька. Проповедовать американский образ жизни, богобоязненность и трудолюбие он мог часами. — Хотят сразу все получить! А когда сталкиваются с тем, что сначала нужно много и трудно работать, завоевать доверие окружающих, заслужить их уважение… — Поймав скучающий взгляд Клеща, он прервался. — Ну ладно. Это не предмет для дискуссии.

«Никакой дискуссии нет…» — подумал Клещ мимоходом и спросил.

— Что с этим парнем случилось?

— Выпустили под залог. Такая делегация за ним приехала, скандал устроили, он там где-то у них на перевоспитании. Состава преступления нет, ничего нет зачем ты его взял вообще?

Клещ оторопело смотрел на шефа. Как так — выпустили под залог? В нарушение всех инструкций? Не поставив его в известность?! Это же полный бардак! Побледнев от ярости, он выдавил из себя как только мог спокойно.

— Я его задержал по подозрению в убийстве Кеши Гриценко, торговца наркотиками…

— Нашли уже убийцу, нашли! Не хотел сразу тебе говорить, расстраивать, что тебя обошли полицейские. Ты же любишь всегда быть первым. Убийца арестован ночью. Наркот, грязная тварь, пришел на ломке к этому Кеше, психанул и зарезал и его, и жену. Уторчался вечером, дружкам разболтал. Дружки его и заложили.

— Где он сейчас?

— Сейчас? — Майор сделал паузу. — Сейчас, Брюс, он уже в пути. Умер в камере. Сердце не выдержало тех доз, которыми паренек себя пользовал, Вот так-то.

— А где Джонни? Тот, — кого вы отпустили?

— Успокойся, Брюс. Найдешь его на Брайтоне, в синагоге. Только теперь он тебе не понадобится, — Голос майора утратил отеческую теплоту. — Ты меня понял?

— Слушаюсь, сэр.

Клещ влетел в свой кабинет, хлопнул дверью и увидел сидящего за столом Таккера. Голова напарника была перевязана, правый, глаз заплыл и был залеплен кусочком пластыря.

— Привет, Брюс… — сказал Таккер.

Клещ молча подошел к столу.

— Ну, в общем, я их упустил…

— Как я вижу, события развернулись самым неожиданным образом. — Клещ улыбнулся, видя смущение приятеля и желая немного его подбодрить. Рассказывай.

— Рассказывать нечего. — Таккер почесал голову под повязкой и поморщился. — Голубки улетели. Скорее всего, их уже нет в живых. Я поднялся в квартиру посмотреть, как и что. Там уже кто-то был. В темноте какой-то трубой по башке меня и приголубили. Я же не Шварценеггер — очков ночного видения режиссеры мне не дают.

— Ничего, Таккер, зато теперь все бабы — твои. Выглядишь отлично. Что еще? Какие мысли?

— У меня мысли только недавно начали появляться, больно крепко меня приложили. И большей частью самые примитивные. Пожрать, полежать, ну, может, потрахаться. Боюсь, что аналитик сейчас из меня никакой.

Клещ похлопал его по плечу:

— Ну, ничего, ничего, Таккер. У меня есть предложение, парень. Не взять ли нам сегодня выходной? Поедем ко мне, отдохнем, попьем пивка, поговорим о дальнейшем. А?

— Есть о чем?

— Есть, есть. Еще как есть.

Тусклый этим утром тоже страдал от недосыпа. Ему и Барону лечь сегодня вообще не пришлось. После того как они расстались с фэбээровцем возле управления, Михаил позвонил Мясницкому. Тот снова потребовал немедленной встречи.

На этот раз она состоялась дома у шефа, но сэр Джошуа опять здесь присутствовал. У Михаила в процессе беседы создалось впечатление, что его рассказ нужен был не Мясницкому, а большей частью ему. Сэр Джошуа молча ходил из угла в угол, потом начал звонить по телефону. Говорил тихо, комкая слова, так что смысл разговора был почти непонятен окружающим. Но, судя по всему, на том конце провода его понимали. Во всяком случае, на лице американца после последнего звонка мелькнуло что-то вроде удовлетворения.

Затем он и Мясницкий на короткое время вышли в другую комнату, оставив Михаила и Барона — Игнатьева наедине. Вернувшись, заметно повеселев, Мясницкий выдал новые указания — забрать ранним утром Джонни.

— Я все устроил. Вам его отдадут. Внесете залог, заберете и делайте с ним что хотите. Но чтобы все было чисто. И, Миша, помни: время. Нужно это дело закрывать, как говорится. Так, Барон?

— Сделаем, шеф, не беспокойтесь.

— Ну тогда извольте с нами отужинать, а потом — в ФБР, товарищи, в ФБР…

— …Вот что, Миша, — сказал Сергей Львович за ужином, накрытым в столовой, отделанной дубовыми панелями, — дело это приобретает несколько иной оборот. Но ты свою часть работы должен довести до конца. Я тебя не буду сейчас загружать лишней информацией, но держи меня в курсе всех происходящих событий. Должен отчитываться в каждой мелочи. Запоминай каждое сказанное тебе слово, каждый взгляд. Это очень важно. Потом, разумеется, я все объясню. И, если что, не бойся, ты не один. А в остальном, — Сергей Львович вернулся к деловому, ровному тону, — все остается по-прежнему. В смысле денег. Возникнут осложнения — оговорим вашу с Бароном премию за риск. Но я надеюсь, до этого не дойдет, рисковать не придется.

Ушли они от Мясницкого под утро. Сергей Львович не страдал манией здорового образа жизни, а сохранил в Америке свои старые русские привычки — не брезговал выпивкой и ложился порой в часы, когда добропорядочные американцы выходили из соседних домов для утренней пробежки. Сразу поехали в синагогу, указанную Мясницким, там их встретил какой-то подозрительный тип, которого раньше Михаил не встречал. Раввин не раввин, пейсатый, а морда русопятская, хитрая. Помчались с ним в управление, где, к удивлению Михаила, задержанного выдали пейсатому псевдораввину без проволочек.

— Куда мы едем, парни? — спросил Джонни с заднего сиденья.

Николай, как отрекомендовал себя служитель церкви, тут же отвалил, предоставив Барону и Тусклому пользоваться освобожденным наркоманом по своему усмотрению.

— Здесь задаем вопросы мы. Понял, гнида? — утомленно отозвался следователь Игнатьев. Михаил усмехнулся. Как же он не догадался сразу? Закваска ментовская в Бароне сидит. Знакомые интонации проскакивают — аж мурашки по коже.

— Какие у тебя, мальчик, дела с ментами?

— Какие такие дела? Схватили, в кутузку бросили, а у меня — дела?

— Мели, мели. Если ты — стукач, дело хозяйское. Ты же не дурак, сам сделал выбор. Так что ты нам поведаешь, милый друг? — Михаил почувствовал, что Игнатьев начал резвиться, что он находит удовольствие в допросе, в старой своей работе. Ностальгия, куда денешься!..

— О чем? — Джонни сделал непонимающее лицо.

— О приятеле своем, Кеше Гриценко.

— А что я могу о нем поведать?

— Ну, неужели нечего?

Михаил ударил по тормозам — из-за поворота неожиданно выскочил «трэк» — небольшой фордовский грузовичок, похожий на открытый пикап, только значительно более вместительный и объемный. Кузов «трэка» был буквально набит орущими, размахивающими руками черномазыми подростками в немыслимых ярких нарядах.

Игнатьев профессионально отработанным движением схватил Джонни на плечи, крепко зафиксировав его на месте, и лишь потом стал вглядываться в неожиданно возникшее препятствие, оценивая ситуацию.

— Черт, Тусклый, это же… — Он не успел договорить. Кто-то метнул с кузова «трэка» кусок металлической трубы, который, вертясь в воздухе пропеллером, врезался в лобовое стекло их машины, рассекая его на тысячи мелких кусочков.

— Пригнись! — успел крикнуть Барон Михаилу.

На машину обрушился град камней.

— Сидеть, сука? — крикнул он Джонни, — на миг повернувшись к нему, с лицом таким страшным, что предупреждения были излишни. В руке у него словно дам собой возник полицейский револьвер с коротким стволом. Барон, согнувшись пополам, толкнул дверцу машины и выкатился на мазутный лоснящийся асфальт.

Место, где они встали, было совершенно безлюдным — дебри Бруклина, разбросанные там и сям заброшенные кирпичные дома, кусты по сторонам дороги, линия сабвея, которая здесь шла поверху, как привычные русские электрички. Участок этот был продан и предназначен под застройку жилыми многоквартирными домами.

Строительство еще не началось, а старые хозяева уже исчезли — в любом городе такие места становятся плацдармами для разборок, временными пристанищами бомжей, алкоголиков и других неприятных личностей.

Обстрел машины прекратился так же неожиданно, как и начался, будто по команде. Черные парни — их было человек десять — спрыгнули с грузовика и медленно, вразвалочку, кто пританцовывая, кто шаркая ногами — обычная во всех, наверное, странах, манера приближения банды к выбранной жертве, — направились к машине. В руках у ребят были железные трубы, бейсбольные биты, клюшки для гольфа, спрятанные до поры в кузове.

Барклай шел впереди, улыбаясь и предвкушая, какие морды будут у белых засранцев, когда братья начнут их обрабатывать. Никому еще не удавалось безнаказанно оскорбить брата на его территории. Тогда на пляже, проводив их тяжелым взглядом, Барклай рванул к друзьям, рассказал им, что по пляжу бродят русские — наводят свои порядки. Причем русские совершенно неизвестные, он их раньше ни разу не видел. Этого добра и так в Бруклине хватает, а тут еще какие-то ублюдки приперлись. Потом они засекли гадов у старика Мартина. Дальше было делом техники. Проследили их до участка, ребята, которые болтаются в том районе, взялись сообщить в случае, если два русских урода появятся там еще раз, — и не прошло и суток, как они снова объявились на участке. А собрать всю банду было делом двух минут — сегодня никто на ночь домой не расходился. Они славно повеселились на берегу, и вот теперь благодаря помощи братьев, торчавших возле полицейской конторы, они должны отомстить за обиды, которые Барклай получил вчера.

Поравнявшись с машиной, он первым нанес удар по стеклу дверцы, за которым скрючился один из его обидчиков. «Вылезай, свинья!» — крикнул Барклай, размахнувшись тяжелой битой, рассчитывая принять врага в тот момент, когда его голова покажется наружу.

Специфика дела в последние годы научила Михаила тому, чего он избегал на родине, да и до сих пор не любил. Но что делать? Работа есть работа. Пока он сидел пригнувшись под градом камней, рука нашарила в «бардачке» оружие — такой же револьвер, как и у Барона, — «чартер арм андеркавер» — короткоствольный, с пятью патронами в барабане, 38-й калибр, маленькая такая пушечка. Оружие прикрытия. Контакты с молодыми негодяями в данном случае пошли Михаилу на пользу. Он знал, что словесные убеждения в подобных обстоятельствах не действуют, здесь надо брать на испуг, действовать только силой и не щадить врага. Молодая шпана запросто убивает людей и вовсе за пустяк. Они подзаряжаются друг от друга наглостью, молодецким задором. Каждый стремится показать, что он круче все остальных. Но в то же время такую небольшую банду можно подавить психологически. Убедить ее, что ты, даже если выходишь против них в одиночку, не боишься, потому что сильней их всех вместе взятых.

«Бог сотворил людей, а полковник Кольт сделал их равными», — вспомнил он американскую поговорку и, пнув ногой дверцу машины, выстрелил в цветное пятно широкой рубахи, колышущейся перед носом.

Михаил не хотел никого убивать и старался не попасть Парню в живот — его бы разорвало пополам, но все же Михаилу показалось, что пуля 38-го калибра вырвала у того руку с корнем. Конечно, это было не так, но плечо его разлетелось кровавыми брызгами. Бейсбольная бита выпала на асфальт. Рука неестественно дернулась, завернулась назад, за спину, словно ее кто-то выкручивал, и чернокожий боец с воем рухнул на бок. В ту же секунду раздались частые выстрелы с другой стороны машины — Барон, откатившись на обочину и увеличив зону поражения, начал палить в гущу небольшой толпы, выбирая самые крупные мишени.

Все кончилось очень быстро. Нападавшие, не ожидая столь мощного сопротивления, попятились. Надо было отдать должное организации банды — паника не охватила ее членов, видимо, они уже бывали в подобных передрягах. Раненых стали оттаскивать к грузовику. Только один — тот, кого подстрелил Михаил, — продолжал выть рядом с машиной. Слишком далеко он оторвался от остальных. Хотел быть первым — и стал…

— Держись, Барклай, мы вернемся! — крикнули с затарахтевшего грузовика. — А вам, суки, конец!

Колымага с мятыми бортами, выкрашенная в блекло-красный цвет, выпустив клуб дыма, рванула с места и, раскачиваясь, подбрасывая тех, кто находился в кузове, дала задний ход. Вскоре она скрылась за углом пятиэтажной кирпичной развалюхи, заросшей со всей сторон кустами.

— Антон! — крикнул Михаил, впервые назвав Барона по имени. — Ты в порядке?

— Я-то в порядке, — ответил тот, вылезая из придорожной канавы. — А вот подследственный наш удрал.

Михаил посмотрел на заднее сиденье — точно, удрал, гаденыш, не испугался стрельбы.

— Сматываемся отсюда быстро, — скомандовал Барон.

— А Джонни?

— Хочешь, чтобы нас тут полиция сцапала? Они же вот-вот прискачут. Стрельбу за версту было слышно. Поехали, ховаться надо поглубже… Да, не повезло нам, брат, с тобой, — продолжил он, когда отъехали на сравнительно безопасное расстояние от места побоища. — Машину надо оставить где-нибудь, нельзя на такой ехать. Остановят.

— Антон, по-моему, мы здорово наследили. Откуда взялись эти ублюдки?

— Какая теперь разница? Не ссы, Тусклый. — Барон посмотрел на него внимательно. — Извини, Миша. Прорвемся. Мы с тобой в одной упряжке теперь. Шеф с обоих одинаково спросит. — Он сплюнул в открытое окно на дорогу и тихо добавил: — Пропади он пропадом!

Они ехали уже вторые сутки, Алексей смотрел в окно автобуса на бесконечные поля, утыканные неестественно тонкими мачтами с вращающимися лопастями на вершине. Электричество, что ли, вырабатывают? Надо у Лариски спросить. Земля, которую он видел вдоль дороги, была обработана до последнего клочка. На десятки миль вокруг ни городка, ни домика, а поля ухожены. Столбики оградительные будто только что выкрашенные, где-то рядом люди. Он вспоминал пейзажи за окнами электричек под Питером. Вблизи города — черные непропорциональные домики, косые сараи, целые деревеньки из темных развалюх, которые раньше казались ему обычными, хорошими даже дачами… Привычка. Поля за окном «грэйхаунда» были чужими, какими-то ненастоящими, словно на картинке детской книжки-раскраски. Разноцветные зелененькие, желтенькие, серенькие, нарезанные на аккуратные полоски и ломтики. Иногда по ним сновали чистенькие машинки. На автобусных вокзалах приветливые мальчики и девочки стояли за стойками кафе. И вновь по выезде из городка тянулись ряды аккуратных, одинаковых домиков — с крошечными газончиками перед крыльцом, с четырехзначными номерами, привинченными к входным дверям.

Вторые сутки он видел эту картину. Алексей знал, что так будет до тех пор, пока они не доберутся до Денвера и не упрутся в Скалистые горы. А что будет потом — невозможно было представить. Все, что было запланировано в Питере, оказалось на деле недостижимым и не имеющим отношения к реальности. Здесь все другое: люди, отношения, земля… На остановках Лариса учила его, как вести себя в кафе, объясняла, сколько оставляют на чай официантам, где лежат салфетки, как пользоваться автоматическими микроволновыми автоматами с гамбургерами, кофе, салатами и другой дорожной снедью.

Двое суток в автобусе он впадал в какую-то прострацию, глядя на пейзаж за окном, не меняющийся часами. Такое он видел, когда ехал на поезде в Крым, — бескрайние, растянутые на сутки пути украинские степи. То вдруг им овладевало беспокойство. Алексей начинал нервничать, ерзать, теребить Ларису вопросами, пристально разглядывать дорогу, стремясь рассмотреть погоню. Но погони не было, и американская глубинка начинала постепенно его успокаивать.

К деньгам они, по молчаливому согласию, не притрагивались. Пока это был единственный шаткий мостик, ведущий назад — к привычной спокойной жизни. Их можно было вернуть в целости и сохранности. Надежды на то, что это пройдет безболезненно, становилось с каждым часом все меньше и меньше. Но все же начать тратить деньги означало сжечь этот мостик, пусть он и был иллюзорным.

Лариса проявила еще одно замечательное качество — она могла спать сутки напролет. Что и проделывала, положив голову на плечо Алексею. Просыпалась только на остановках, но после первых минут пути опять придвигалась поближе и прерывала беседу на полуслове, падая головой ему на грудь. Он помогал ей расположиться поудобнее и замолкал, оставляя все вопросы на потом…

«Будет еще время поговорить, — усмехаясь про себя, думал Алексей. — Будет время. Если нам повезет».

ЧАСТЬ II

Глава 1

Виталий Всеволодович Лебедев понемногу успокаивался. Уже почти месяц прошел после того, как он сломя голову бежал из Петербурга на собственной машине сначала в Москву, а оттуда спустя пару дней вылетел сюда — в Берлин. Первые несколько дней он не выходил из дома — благо дом здесь у него был. Квартира на Мартинлютерштрассе, купленная довольно давно, ждала его в целости и сохранности. Иногда здесь ночевала Лида — не то румынка, не то югославка, которая, в бытность Лебедева в Берлине, следила за порядком, ходила в магазин и выполняла прочие несложные обязанности домработницы, а в отсутствие хозяина, по договоренности, имела право использовать «жилплощадь». Лиду смешило странное русское слово, но квартира была хороша, и, как только Лебедев уезжал на родину, она сразу же переселялась сюда.

Оно и хорошо, думал Виталий Всеволодович, присмотрит за вещичками… Вещичек же, к слову сказать, здесь было изрядное количество, и очень даже не дешевых. Бурная молодость Виталия Всеволодовича с сумасшедшими гонками на раздолбанном «Москвиче» по глухим деревням средней полосы России принесла хорошие плоды. И несмотря даже на то, что большинство этих плодов было конфисковано, что-то пришлось раздать в виде взяток, приличный ломоть отрезал себе Сумской («Сволочь!» — неизменно прибавлял Лебедев при воспоминаниях о своем русском патроне), и все же на черный день кое-что осталось. Квартира на Мартинлютер выглядела небольшим филиальчиком Русского музея.

Пользуясь каналами дипломатической почты и собственными, вернее, каналами Сумского, которые иногда бывали в его распоряжении, он постепенно перетаскивал сюда все, что оставалось у него в Питере и в Москве, — иконы, картины, золотишко, штучки Фаберже. Последние Лебедев любил больше всего маленькие, компактные… Удобная вещь — сунул в карман и пошел себе… Это вам не доски шестнадцатого века, которые приходилось перевозить по частям, — триптихи в полстены.

С неделю он провел «лежа на дне». Прислушивался к шагам на лестнице, вздрагивал, когда ночью хлопала входная дверь в подъезде. Он хорошо знал повадки и неукротимость своего главного врага. Этот человек может достать его и в Германии — чистый беспредельщик, как говорили сейчас в России. У него нет понятия о страхе, понятия об опасности… Если что-то вобьет себе в голову — туши свет. Пока не сделает, не успокоится. «Надо же было свалять дурака, — ругал себя Лебедев, тихими вечерами сидя у телевизора. — Жил же раньше без этой бабы…» Зачем было так рисковать, влезать в такую историю, которая грозит разборкой на самом неприятном уровне — личном? И не откупишься ведь от обиженного хахаля. Придет, гад, мстить за поруганную честь возлюбленной… Но Виталий Всеволодович все-таки кривил душой и понимал это.

Он со сладкой дрожью в позвоночнике вспоминал узкие сильные Танины бедра, обвивавшие его бока, снова видел, как мотается по полу ее голова со спутанными светлыми волосами. Если уж совсем по-честному, Лебедев не жалел о своем неожиданном поступке. Тем более, говорил он себе, что женщины у него уже очень давно не было и вряд ли в скором времени будет. Не тянуло к женщинам. Таня — другое дело. А первую попавшуюся бабу тащить в постель — нет уж, увольте…

Он не звонил многочисленным берлинским знакомым, своим партнерам по разного рода бизнесу. Даже о планах на будущее стал размышлять, лишь когда прошла неделя, — в тишине и без видимых причин для беспокойства. «Неужели удалось оторваться? — с надеждой думал он. — Это было бы просто удачей. От таких монстров попробуй-ка убеги! И патрон наверняка разыскивает, этот-то кагэбэшник вообще не знает ни преград, ни границ… Неужели потеряли?..»

Тем не менее даже в случае такой удачи надо было крепко подумать — весь его бизнес в России строился на операциях с валютой, недвижимостью, на переправке художественных ценностей за границу и обратно. Последнее особенно его веселило. В России теперь новые люди платили за иконы и картины дороже, чем на Западе. В результате весь антиквариат, который Лебедев и сотни ему подобных раньше сплавляли за рубеж, теперь отсюда, из-за границы, контрабандой волокли назад. И однажды проданный и купленный снова втюхивали на бедной спятившей родине просто за астрономические суммы.

Правда, Лебедеву, считающему себя если не знатоком, то во всяком случае человеком, разбирающим — в искусстве, было не очень приятно иметь дело с новыми покупателями. Его не смущали их профессии, внешний вид, говорок, но вкусы — вкусы и суждения иной раз доводили до бешенства. Он ничего не имел против «мирискуссников», в равной степени как и против передвижников, но его ставила в тупик повальная любовь новых русских к Айвазовскому и Шишкину. И с другой стороны откровенное презрение к Малевичу, Кандинскому, вообще к любым проявлениям новаторства в искусстве. Абстракционизм, кубизм, имажинизм, сюрреализм — все эти термины вызывали у покупателей кислую мину и презрительные отмашки руками с растопыренными пальцами.

Зато «академики» пользовались невероятной популярностью. Современные питерские художники, успев от души поторговать своими работами в первые годы перестройки и с надеждой смотревшие в будущее, тоже несколько скисли — их примитивизм и прочие поиски для выражения своего творческого «я» и попытки сделать что-то новое встречали теплые слова лишь в кругу друзей и ценителей, которых с каждым годом становилось все меньше. Они почему-то продолжали уезжать, несмотря на все долгожданные рыночные отношения. Теплыми словами сыт не будешь — покупательский контингент воротил носы от современных питерских школ, хоть и выставлялись они в Русском музее, хоть и хвалили их иностранцы… Да что там иностранцы — новые клиенты Лебедева смотрели на них свысока. «У советских собственная гордость», — невесело вздыхал он, слушая рассуждения очередного покупателя, заказывающего ему картину.

— Какую же вам картину? — серьезно спрашивал Виталий Всеволодович, внутренне содрогаясь.

— В пределах тонны баков.

— Сделаем, — вздыхал снова Лебедев, и его помощники дня через три притаскивали клиенту очередного «Айваза».

Теперь нужно было перестраиваться. В Россию ход был пока закрыт. Слава Богу, капиталовложений у него там почти не осталось, а тем, что осталось, можно было, в общем-то, пожертвовать в пользу будущего благополучия. Жадничать нельзя. Лучше потерять часть, как говорил Остап Бендер, чем лишиться целого.

Главная опасность, конечно, исходит не от Звягина, бабу которого он трахнул, а от шефа, Сумского. Этот гад пролезет и к банковским счетам, и квартиру его вычислит. Лебедев несколько раз менял берлинское место проживания и наконец, когда сложилась удачная ситуация, купил даже не через третьих, а через десятых лиц эту квартиру.

Но он перехитрит кагэбэшную сволочь. Он не будет сидеть долго на одном месте. Можно и побегать еще — силенок пока хватает да и к разъездам не привыкать. Деньги, которые хранились здесь, в Берлине, обеспечат комфорт в любом месте земного шара.

Берлин всегда успокаивал Лебедева. Когда наконец он решил отправиться на прогулку, настоящую, как он любил, на весь день, просто так, безо всяких деловых свиданий и продумывания будущих операций, он снова окунулся в классической покой любимого им города.

Он выбрал не самый свой любимый маршрут — по Мартинлютер в сторону Курфюрстендамм, в центр, в тусовку по-новорусски. Обычно, гуляя, он сразу поворачивал направо — на Вартбургштрассе, мимо небольшого парка. Улица спускалась немного вниз, и Лебедев оказывался в Петербурге. Высокие пяти-шести-семиэтажные дома основательной, солидной постройки, с толстыми теплыми стенами, с псевдоготическими украшениями, напоминали Петроградскую сторону, Пески, Таврический сад. С той только разницей, что Питер, несмотря на то что он безумно любил его, казался Лебедеву каким-то шатким, ненастоящим, неустойчивым, словно медленно тонущим в холодном бездонном болоте. Берлин же был монументальным и вечным. Хотя и похожим на Питер как брат родной. Старший.

Виталий Всеволодович дошел до Курфюрстендамм быстро, минут за двадцать. Народу здесь было, как всегда, много, будто возле Казанского собора в жаркий летний день. Царила суета, но без напряженности, не деловая, а какая-то расслабленная, ленивая. В основном слонялись туристы, среди которых было полно русских — Лебедев слышал несколько раз родной матерок, американцы, японцы и в огромном количестве — болгары, румыны, азербайджанцы, чеченцы, украинцы. Это уже не туристы, это — местные жители. После того как сломали Берлинскую стену, сюда в первую очередь с той стороны хлынули измученные нищетой люди, в надежде ухватить свое маленькое капиталистическое счастье. Большинство его так и не нашло и промышляло мелкой спекуляцией, но некоторым удалось пристроиться. Лебедев сам знал тех, кому удалось открыть здесь свое дело и достигнуть определенного уровня.

Он сидел на каменном теплом парапете фонтана напротив «Европа-центр» и смотрел на африканский оркестрик. Человек десять с барабанами, тамбуринами, бонгами и совсем уж какими-то экзотическими ударными, названий которых Лебедев не знал, приплясывая, выстреливали на площадь залпы звуков, Которые могли издавать биллиардные шары вперемежку с горохом, сбрасываемые на бетонные плиты с самолета. Но выходило у них замечательно слаженно и не раздражало даже Лебедева, предпочитавшего различного рода экзотике европейскую сонатную форму. Ровный гул фонтана гасил дикие дроби африканцев, и все вместе — с шорохом толпы и обрывками разговоров, долетавшими до Лебедева, — создавало уютный фон, в котором растворялись неприятные мыли и хотелось думать о чем-то легком и хорошем.

Он посмотрел на часы и вдруг почувствовал голод. Прислушиваясь к себе, Лебедев понял, что это впервые за последние две недели. Все предыдущие дни, начиная с Питера, он жил словно машинально — ел, пил, спал, не ощущая этих процессов, весь был занят только одним — как уйти от погони, как сделать так, чтобы его наконец оставили в покое… Чувство голода, осознанное и сильное, было таким приятно животным, что Лебедев даже зажмурился. Жив, жив, курилка! И одновременно с голодом пришло желание. Его полуиспуганные воспоминания о последней встрече с Таней были хотя и сладким, но тяжелым бредом, а желание, овладевшее им сейчас, захлестнуло прохладной волной, ударило по мышцам адреналином, раскрыло глаза. Наконец-то он снова становится полноценным человеком.

Лебедев пружинисто встал с парапета и пошел по Курфюстендамм — мимо церкви — точь-в-точь аналог питерской Казани, на ступеньках сидели волосатые парни с гитарами, девчонки. Рядом — какие-то местные бомжи. Миновал издалека видную прямоугольную вывеску «City Music» и остановился возле одного из бесчисленных ресторанов центральной туристской части Берлина, где столики выплеснулись на улицу, где под белыми свежими полотняными тентами кайфовали аккуратные немцы за высокими соблазнительными бокалами янтарного прозрачного пива.

— Ну как, Танечка, твой подопечный? — Сумской тяжело ходил по комнате. Годы давали себя знать — не мальчик, дедушка уже. — Что-нибудь новенькое слышно?

Пока все идет по плану, Яков Михайлович. Он исчез, но я думаю, сам объявится. Думаешь? Или, может быть, все-таки поискать?

— Не стоит тратить силы, Яков Михайлович. Проявится, уверена на двести процентов.

— Ну-ну. Слушай-ка… — Он замялся, помолчал немного, потом все-таки спросил: — Как у тебя со Звягиным дела? Как он себя… вернее, ты как… Ну, в общем, что у тебя с ним происходит?

— Он со мной не разговаривает.

— С тех пор и не разговаривает? Как узнал, что его жена трудится по нашему ведомству, так и обиделся?

— Яков Михайлович, я же просила, я сама с этим разберусь…

— Ну ладно, ладно, это ваше личное дело. Разбирайтесь действительно сами. Только вот пора нам твоего обидчика, Танечка, к ногтю прижать. Согласна?

Татьяна Козлова пожала плечами. Она не хотела вспоминать то, что случилось у нее с Лебедевым.

— Что делать, работа есть работа, — понял ее Сумской. — Он и мне кое-что должен остался. Думает, молодец такой, убежал. Никуда он не убежал. Как ты считаешь, Таня, не задействовать ли нам этого молодца в… Помнишь, я тебе говорил?

— Помню, конечно, но что значит — задействовать? Лебедев все еще в ваших подчиненных числится?

Сумской улыбнулся:

— Его пока никто не увольнял… — Заметив, что лицо Козловой исказила гримаса отвращения, он добавил: — Шучу, шучу. Хотя жалко терять такого работника. Почему не использовать, приятное с полезным не совместить? Месть — плохое чувство, Таня. Лебедев, конечно, ответит за все. Но платить он будет не за то, что над тобой учинил, а за то, что дело предал. Дело-то у нас ведь общее, не так ли?

Таня молчала. Использовать Лебедева… Это что же, значит, опять с ним в одну упряжку вставать? Нет уж, хватит.

Сумской, точно прочитав ее мысли, тихо успокоил:

— Таня, вопрос решен. Мы его списываем со всех счетов. Но вот его банковский счет нам не помешает. Ясно теперь?

— Куда уж яснее.

— Вот и хорошо. Иди работай. Заболтался я, на старости лет говорливым становлюсь. Раньше такого со мной не было. Может, ты бы помогла, Танечка, может, средство какое есть от болтливости? А то в нашем деле это беда… Ну иди, иди, — закончил он причитать, видя, что Козлову не развеселили его актерские способности. — Я тебе позвоню.

Яков Михайлович проводил Татьяну до двери, вернулся к письменному столу и углубился в бумаги. Начав просматривать пачку документов, он понял, что голова занята совершенно другим и он не понимает ничего из написанного. «Вот черт, неужели действительно старость?» Он встал и подошел к зеркалу. Да, старик, без шуточек, — просто натуральный пенсионер. И нечего хорохориться перед девчонкой — она только смеяться над ним будет, стоит ей лишь из дому выйти. Уже сейчас, наверное, хохочет — бес, мол, в ребро деду… Да… Степенней надо быть в его-то годы. Погулял уже на своем веку, порезвился, чего только не было…

Сумской невесело усмехнулся.

…На самый верх влез, на настоящей вершине сидит, не на той, что по телевизору показывают, на хрена ему телевизор. Он там, откуда управляют теми, кого показывают. Ну не он, конечно, первый среди равных… Да и нет ведь первого-то — так все запуталось, так все друг с другом срослись, что и не разберешь порой, кто главней. Но что хорошо — воистину государственная собственность стала достоянием человека. И он — этот человек. Точнее, один из них. Один из мелких служащих верхушки, но эту мелкость миллионы людей считают вершиной..! А покоя все нет. И не будет, уж видно, до самой смерти. Машина работает, шестеренки вертятся и останавливаться не собираются. Не выпрыгнуть из механизма на ходу — перемелет в мелкий порошок, так что следа не останется. Надо дотягивать лямку, хоть и нет, честно говоря, никакого желания…

Он снова тяжело втиснулся в кресло за столом, зная, что нужно заставлять себя работать. Лень может легко взять верх: стоит толькочуть-чуть расслабиться, пойти у лени на поводу, и все — день пропал. А сейчас не то что день, каждая минута важна. Дело рисует такие перспективы, что, если все срастется как надо, можно будет и покой себе дать… Ну, там, формальные какие-то дела вести, но это все — ерунда, «Штука, которая сейчас раскручивается, может сравниться только с захватом Земли инопланетянами», — думал Сумской.

Он листал бумаги. В них было все о том же — о Лебедеве, давшем деру в самый разгар работы. «Надо же, — усмехался Сумской, — старого пидора баба сгубила. Чудны дела твои, Господи!..» В общем-то, он мог понять Лебедева, Это не снимало, конечно, с него вины, но понять его было можно. Тяжело здесь жить. Как писал покойный Ерофеев, старый хрен антисоветский, — «надо быть из чистой стали с головы до пят…» Нет, вот так — «надо быть педерастом, выкованным из чистой стали». Прав ведь был, гад. Иначе загнешься. Многие не выдерживают…

Лицо Якова Михайловича приобрело жесткое выражение, стало походить на вырезанную из темного дерева старую, потертую от долгого употребления маску, А он вот выдержал. Все выдержал и все перенес. Ко всему привык. Настолько привык, что во время последнего путча даже телевизор не включал, пил чаек на веранде. «Ерунда, — думал он, — не стоит и жопу отрывать от стула…» Результаты события, взбудоражившего весь мир, утвердили Сумского в отношении к происходящему. Особенно когда произошла амнистия «заговорщиков». «Любимый город может спать спокойно», — пропел он тогда и приказал себе забыть о случившемся. Нечего всякую дребедень в голове держать, когда настоящих дел по горло.

Он смотрел на стол, заваленный листами с отчетами сотрудников. Пора потревожить беглого подчиненного, пора. Надоела эта бумажная морока. Сумской всегда предпочитал живую работу и сам бы сейчас с удовольствием рванул, как месяц назад, в лес, за оружием. Та операция удалась на славу. До сих пор его люди копаются в болотце, много чего уже оттуда вытянули. Спасибо этому парню — как его — Алексей, что ли? А, не важно… Пусть им занимается Таня, она баба надежная. А с пареньком, конечно, подфартило: такую дал наводку — столько оружия они вывезли, столько барахла разного, очень все это было кстати, неучтенка, так сказать, появилась…

Яков Михайлович Сумской просидел в дачном кабинете весь вечер, не вставая из-за стола. Работа увлекла его, и в конце концов выстроился план операции, которая должна была стать достойным завершением многолетних трудов. Которая даст ему наконец покой. Хоть и к концу срока, отпущенного Всевышним, но лучше поздно, чем никогда. План не такой запутанный и хитроумный, как те, которые Яков Михайлович составлял в семидесятые; не такой грубый, как в шестидесятые; не такой кровавый и масштабный, как в сороковые, — вполне в духе времени. Жесткий, стремительный, безжалостный и простой. Сумской всегда старался идти в ногу со временем.

Глава 2

Таня вовсе не веселилась, сходя с крыльца дачи Сумского. Она сразу же переключилась на другое, стареющий генерал ее не занимал. Он был для нее открытой книгой, уже не раз прочтенной и не настолько интересной, чтобы возвращаться к ней снова.

Она выехала на трассу на новенькой «ауди» — такая же была у Лебедева месяц назад — и, выжав под сто километров в час, понеслась к городу. Да, за последний месяц многое изменилось. Может быть, и к лучшему, что случился этот кошмар. Тайное стало явным, все прояснилось, исчезла необходимость врать дома — ей это давно казалось бессмысленным. Ее муж работал на Лебедева, Лебедев — на Якова Михайловича, она — напрямую на Сумского. Ни Лебедев, ни муж об этом не знали, запутанная получалась картина. Она много раз говорила Сумскому, что не видит смысла в этой конспирации, — стучать на мужа, если что, она все равно не станет и наблюдателем за любимым человеком ей быть противно. Но шеф ответил, что никто и не просит ее быть в собственной семье соглядатаем. У нее совершенно другие обязанности. Всему, мол, свое время. Так требуют интересы дела.

Дела Сумской вел так, что придраться было действительно не к чему. В последнее время, правда, уставать он, что ли, больше стал, увлекся чтением научной фантастики, рассказывал при встречах о книгах, которые прочитал.

«Научная фантастика, — говорил он Тане, — это то, что сейчас происходит. То, что мы с тобой делаем. Ты согласна? Мы изменяем реальность, изменяем людей. Делаем с ними все что угодно, и они даже этого не замечают. Ты видишь, я давно уже работаю на себя, а самое смешное в этом то, что объективно получается — на благо страны. Страна — это, выходит, я. И я здесь могу все. Только это происходит не так, как в книгах. Каждое наше чудо не кажется сверхъестественным, поскольку заворачивается в оболочку бюрократических операций, бумажной волокиты, миллионов бумажек, которые начинают действовать сами. Вернее, не совсем сами, мы их контролируем. Мы, — хихикал он, — сверхлюди. Пришельцы».

«Не тронулся ли старик на старости лет?» — думала Таня. Но, глядя в умные, проницательные глаза Сумского, понимала, что все опасения на этот счет напрасны. Этот дед еще всем сто очков вперед даст, с головой у него все в порядке. Чудовище он, конечно, но ясный ум, логика потрясающая, как у компьютера. И такой же бездушный. Выполняет свою программу, хоть трава не расти. Что-то в нем есть. Что-то очень сильное в нем сидит, мистическое. Это тоже Таня понимала. Как он людей окручивает — особый дар у Сумского, как он всегда сухим умудряется выскочить из воды. Во время путча последнего лоб не морщил ни разу. Звягина, ее мужа, бандита, в месяц сделал президентом компьютерной компании. Процветающей, с представительствами по всей стране. У Саши, хоть он в компьютерах и не понимает толком, все-таки высшее гуманитарное, справляется вроде бы. Правда, его президентство очень сомнительно — он все какими-то другими делами занимается, компьютеры Звягина слишком мало интересуют.

Он уже месяц не разговаривал с Таней — с той самой минуты, когда узнал, что жена — работник КГБ-ФСБ. Все оставалось по-прежнему, только спали они в разных комнатах. Она говорила с ним, звала к телефону, передавала сообщения от подчиненных, Звягин же молча кивал и уходил к себе в кабинет. С новым назначением, которое устроил ему Сумской, работы у мужа прибавилось не на шутку. Таня не расспрашивала его, но видела, что ему нравится новое поприще. Он стал меньше бывать дома, приоделся. В свободное время читал уже не русскую классику, как прежде, когда был простым, как думала Таня, бандитом, а специальную компьютерную литературу, учебники английского и немецкого. Видела Таня и то, что муж берет на работу оружие. Он не стеснялся ее никогда, теперь же демонстративно перед уходом проверял пистолет, иногда просто оставлял его на кухне или в прихожей.

Таня решила заехать к Звягину на работу. Главный офис фирмы «Окна» располагался на улице Восстания, в самом ее начале, и занимал первые два этажа только что отремонтированного старого солидного дома.

Она кивнула секьюрити в милицейской форме — камуфляж здесь не приветствовался. Прерогатива мелких лавочек — нанимать на работу долболомов с улицы и покупать им камуфляж. У входа сидели на стульчиках два сержанта, с виду довольно безобидных, невысоких и худощавых, но Таня знала, что на деле представляют из себя эти мальчики. На втором этаже были уже охранники в костюмах — строгих, темных, солидных. Охранники вежливо посторонились, пропустив ее в приемную.

— Здравствуйте, Татьяна Ивановна. — Красавица-секретарша Марина привстала из-за черного обширного стола, на котором стояли лишь плоский телефонный аппарат и селектор. — У себя… Проходите, пожалуйста. — Она нажала на кнопку селектора и сказала бархатным голосом: — Александр Евгеньевич, к вам супруга…

Большой, словно конференц-зал средних размеров, кабинет президента был обставлен в соответствии с модой российских бизнесменов — черно-белый интерьер, компьютер-ноутбук на столе перед креслом, несколько телефонов. На отдельном столике — факс, телевизор, стереосистема. Парад черных шкафов по стенам. Сейф, сделанный «под старину», — такие сейфы порой стоят дороже того, что в них хранится. Звягин сидел в своем кресле и смотрел телевизор. При взгляде на него Таня опять вспомнила волшебника Сумского. Как изменился ее муж за столь короткий срок! Фигура у Звягина была отличная, так что любая вещь на нем сидела хорошо, но опытным женским взглядом Таня отмечала безупречный покрой вещей, появившихся в гардеробе мужа в последнее время. Скромный темный дорогой галстук, часы, которые раньше он не носил на руке — могли помешать при активных действиях, а чувство времени у него и так было безупречное, он ориентировался днем и ночью с точностью до минут. В движениях Звягина появилось некое изящество. Впрочем, оно всегда его отличало, с той только разницей, что прежде это была грация кошки перед прыжком, теперь же — мощная уверенность и вальяжность сытого тигра.

Звягин оторвал от экрана глаза, и неожиданно она увидела в них прежнее выражение преданности, любви и желания. Выражение, которое вот уже пять недель она искала, но не могла поймать в его хмуром взгляде.

— Танюша, иди сюда.

Она подошла к нему вплотную. Звягин, не вставая с кресла, обнял ее и прижал к себе.

— Пойми, мне было очень тяжело…

— Хорошо, Саша, конечно. Давай не будем об этом…

— В одной команде играем. — На лице Звягина появилась улыбка.

Таня поддержала шутливый тон и сказала:

— Да, и опять ты — мой командир. Теперь не только в семье. Можно сказать, что ты еще и выиграл.

— Посмотрим насчет выигрыша… Слушай, что депутаты говорят.

По телевизору передавали обсуждение вопроса, касавшегося подпольных производителей водки. Звягин отпустил Таню и тихонько зааплодировал:

— Браво, браво. Слышишь, Танечка? Теперь дело пойдет на лад. Прижмем сволочь…

— Ты-то здесь при чем? — Она искренне удивилась. Не тому, что Саша занимается водкой, а снова необъятности сферы, где хозяйничал Сумской. Не по собственной же инициативе Звягин влез в водочные дела? Он никогда с ними не пересекался. Там были свои хозяева, и хозяева очень сильные. Далеко не каждый мог работать с ними, а тем более вступать в конфликты.

— Все, дорогая моя, допрыгался. У меня в основном не компьютерный экспорт-импорт. Водочку-матушку возим, вот это я начал сейчас контролировать. На старости лет я, Танюша, начал праведно на страну работать. Избавлять ее от отравы, наводнять чистым, качественным продуктом. — Звягин смеялся. — Никакой уголовщины, все по закону. Яков Михайлович пристроил к честному общественно-полезному труду.

— А как же компьютеры?

— Ты что, не в курсе? Я разболтал военную тайну? Шучу, шучу. Это же вилами по воде писано. Те, кому надо, и так знают, чем я здесь занимаюсь. Вот, — он показал на мигающую лампочку телефона с предварительно выключенным, чтобы не мешал смотреть новости, звонком, — вот. Спорю, что по поводу водки беспокоят. Алло! Говорите! — Звягин замолчал, прислушиваясь к собеседнику.

Таня внимательно смотрела на его лицо, с которого мгновенно слетела улыбка. Теперь оно стало суровым, неподвижным, глаза наполнились холодом, губы сжались в узкую полоску. Она сосредоточилась на неслышном ей разговоре и следила за едва видимыми изменениями лица Звягина.

— Нет, господа, все остается в силе, — сказал он наконец в трубку. — Все, я сказал. К вам сейчас приедут. — Звягин закончил разговор, аккуратно положив еще бурлящую чьей-то сбивчивой речью трубку, и погладил себя обеими руками по лысой макушке.

— По-моему, у тебя неприятности, — сказала Таня.

— С чего ты взяла?

— Мне так кажется. Извини, конечно, но или они уже есть, или будут.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты когда домой собираешься?

Звягин снова обнял ее:

— Съезжу в одно местечко, потом и домой. К вечеру буду.

Она помолчала с отсутствующим видом, потом сказала:

— Прошу тебя, вечером особенно будь осторожен. Что-то мне кажется, чувствуется что-то нехорошее. Хорошо, Саша?

— Прекрати. Все в порядке. Нужно ехать. Жди меня к ужину.

На улице он еще раз поцеловал жену и вместе со своим телохранителем исчез в черном, по рангу положенном президент у «мерседесе». Таня поехала было домой, но вдруг решила навестить Маратика — друга детства, как говорится. Никакой определенной цели у нее не было, но остаток дня оказывался совершенно свободным, все дела, которые она должна была сегодня сделать, уже закончились, и Таня решила воспользоваться свободным временем в своих интересах.

Маратик жил, как и прежде, на Васильевском острове, в коммуналке, раньше шумной и тесной, а теперь превратившейся почти в отдельную квартиру. Кто-то уехал, кто-то умер. Освободившиеся комнаты скупались одним из разбогатевших соседей, который и к нему давно подъезжал с вариантами обмена или покупки его комнаты, желая наконец целиком завладеть апартаментами. Маратик вел с ним оборонительную войну, но не сдавался. Никуда переезжать он не хотел. Вызвано это было не принципиальными соображениями, а исключительно тем, что Маратик в последние годы пил — страшно, непрерывно и много. Ему просто некогда было заниматься формальностями. Сосед-бизнесмен, на его счастье, оказался человеком порядочным и не прибегал к силовому давлению. Силой ли, хитростью ли, мог бы он уже отправить неприступного алкаша либо в какую-нибудь захолустную комнатуху, либо на улицу, либо же вовсе на тот свет.

Таня не стала предварительно звонить, поехала наудачу. Ей повезло — Маратик был дома. Впрочем, он в основном и сидел дома, вернее, лежал. Выходил на улицу только к ближайшему ларьку или в булочную. На что Маратик жил, пил и ел, он и сам не смог бы уверенно ответить, но на выпивку деньги находились всегда. Таня не была у него несколько лет. Звонила иногда, поздравляла с Новым годом, с днем рождения. Он начинал кричать в трубку пьяным голосом, как ее любит, звал немедленно приехать и «что-нибудь прихватить», но она ни разу не выбралась…

Дверь отворилась. Таня едва не вздрогнула, увидев Маратика и едва узнав в заросшем седой щетиной, худом, как указка, старике своего давнишнего верного друга. Учителя, Врача, Пророка… Маратик стоял, облокотившись о косяк, и слегка покачивался. Он сначала не узнал гостью, потом, когда глаза его сфокусировались, он, оттолкнувшись от косяка, приложил обе руки к груди и прошептал:

— Танечка! Ты?..

— Я. — Она старалась не выдать своего замешательства, но Маратика, несмотря на его ужасное состояние, провести было трудно.

— Что, удивилась? Плохо выгляжу, да? Ты входи, входи, — засуетился он. Это тоже было новостью для Тани — прежде движения его всегда были уверенны и точны. Когда-то он прекрасно владел своим телом — давали себя знать многолетние занятия йогой. — Живу как король. — Маратик, пошатываясь, шел чуть сзади, придерживая Таню под локоть и указывая дорогу. — Сосед съехал, практически я в отдельной квартире. Красота! — Он неожиданно рыгнул. — Извини, Танечка, желудок пошаливает…

Они вошли в комнату — какую-то пыльную, дымную, что было еще более заметно в лучах света, лившегося из мутного окна. Мебели почти не было — лишь одинокий кухонный стол у стены, два табурета, тахта, продавленная, бесформенная, прикрытая тонким, истертым пледом. Маратик взял со стола папиросу, закурил. Раньше Таня никогда не видела его курящим.

— Каким ветром, Танечка? — Он кивнул на водочную бутылку, только что, судя по всему, открытую: — Выпьешь?

— Нет, Маратик, спасибо, я вообще-то не пью…

— Не пьешь? А что же ты делаешь в таком случае? В бизнес пошла? Выглядишь-то неплохо. — В его голове послышались незнакомые, злые нотки. Дребезжащие ржавой жестью непривычные интонации ненависти, зависти, обиды и бессилия.

— Как тебе сказать… Это долгая история. Ты-то как, Маратик? Что с тобой происходит? — Она повела головой по сторонам. — Как же ты здесь существуешь?

— Так вот и живу. — Взгляд его прояснился, Маратик внимательно смотрел на Танго. Она поняла, что все, что он сейчас говорит, — не главное. Он был занят другим, он читал ее мысли. Маратик умел это делать, и Таня знала, что никакая водка не способна была убить его дар. Из-за этого дара он ведь чуть и не погиб. Психушка, тюрьма. Теперь — водка… Но знакомым холодком пробежал по позвоночнику импульс. В голове словно сквознячок задул, руки потяжелели и стали горячими.

— Живу как все честные люди сейчас существуют. Кто же думал тогда, что в такую мерзость все превратится… Что так все низко… не пали, нет, так низко уже находились, что стоило только ослабить поводок, как вся эта гадость наружу поперла… Ничего, ничего, — он взял стакан и, не отрывая глаз от Татьяны, быстро опрокинул в рот содержимое, — всем воздастся, все получат по заслугам… Ты спрашиваешь, что со мной? — Взгляд его внезапно сделался совершенно стеклянным. «Да ведь он уже пьян в хламину! — удивилась Таня. — Да, видно, на старые дрожжи-то хорошо легло…» — Что со мной?! Ты спрашиваешь — что со мной, нет, это ты скажи, что с тобой? Во что ты превратилась? Продалась этим… этим… — он пытался найти подходящее слово, — демонам. Монстрам, пожирающим самих себя.

— Маратик, Маратик, уймись, кому продалась? Каким еще монстрам? Мы же не дети с тобой…

— Ах не дети? А, значит, все, что мы делали, это что — детство в жопе играло? Кого ты обманываешь? Э-э-э… — Он постарался сфокусировать не слушающиеся уже его глаза. — Да ты, я вижу… Ты же ведьма, Танечка! — Маратик улыбнулся страшной, сумасшедшей улыбкой. — Ведьма! Тварь!

— Тихо, тихо. — Она сделала к нему резкий шаг вперед и тут же пожалела об этом. Маратик вздрогнул всем телом, рванулся от нее назад, как от чего-то страшного и отвратительного.

— Не подходи, сука! — заорал он в голос. — Не трожь меня! — По небритым щекам его вдруг хлынули слезы. Рот искривился — Маратик захныкал, завыл тоненько: — А-а-а, все, все кончено… — Он вскинул голову: — Нет! Не осталось больше людей с глазами птиц. Нету! Только сами птицы! Так я уж лучше с птицами буду!..

Он с силой оттолкнул от себя Таню, которая пыталась его удержать, резко повернулся и, головой вперед, как каскадер в кино, прыгнул на оконное стекло.

Первую раму он пробил легко, но стекло было толстым и, разламываясь на куски, все-таки на миг задержало его. Таня видела как в рапидной съемке — вторая рама хрустнула под тяжестью тела, треснула по диагонали, Маратик, увязнув ладонями в острых прозрачных шипах, торчащих из первой рамы, упал горлом на треугольный осколок, съехал вниз, на улицу, по мгновенно ставшему грязно-красным, белому прежде подоконнику.

Ноги Маратика в домашних тапочках, чудом не слетевших еще, смешно взбрыкнулись и исчезли. Таня не слышала, как его тело плюхнулось на асфальт тряпичной куклой, разбрызгивая вокруг себя кровь, и застыло в изломанной, неестественной позе. Ахнула бабка, выгуливающая в этот час своего мраморного дога, скрипнул тормозами проезжающий мимо «жигуль», — она все поняла, когда Маратик еще не коснулся головой стекла, и заблокировала все посторонние мысли. Сейчас самое важное — быстро уйти. Быстро и незаметно. Конечно, Сумской вытащит из любого дерьма, но лишний раз светиться не стоило. А осмысливать случившееся она будет потом, в более спокойной обстановке.

Уже сидя в машине, она перевела дух. Да, ничего нет проще в наше время, чем убить человека в его же собственной квартире. Вот на ее глазах Маратик выпал из окна, а она спокойно закрыла за собой дверь, спустилась во двор, села в машину, и все — поминай как звали. Никто не остановил ее, не окликнул…

Выезжая на улицу, она не оборачивалась — не смотрела на то, что осталось теперь от ее друга. Смерть ее не пугала, она многое видела за последние годы. Но не было и жалости. Лишь сейчас Таня поняла, что Маратик умер для нее давно, еще тогда, когда вышел из тюрьмы. Он уже был совсем другой, совсем не тот, что прежде, — веселый, умный и мудрый. Странно, неужели Сумской прав и их сила сильнее, чем та, что была у Марата Игоревича — ленинградского гуру семидесятых годов… А ведь он был настоящий… Не шарлатан какой-нибудь современный, печатающий объявления в бульварной газетке о выведении из запоев и снятии порчи. Он действительно многое мог. Странно, что его так легко сломали. А ее — не сломали? То, что она на них работает, на своих бывших врагов, — не то же самое, только еще хуже?

Нет, думала Таня, нет, это другое. Она — сама по себе. Она делает то, что ей нравится. И с мерзавцами она обходится так, как и подобает с ними обходиться. Другое дело, что она смотрит на вещи шире, чем большинство обывателей. Их нормы морали настолько неопределенны и размыты ханжеством, что следовать им так, как все это стадо, это значит — себя не уважать. Это поголовное ворье еще смеет осуждать каких-то несчастных за то, что те воруют более открыто, за то, что они не прикрываются фиговыми листиками красивых слов и фиктивных законов. Они же, эти праведники, придумали чудные поговорочки: «Закон — что дышло…», «От сумы да тюрьмы…» Они же сами творят эти законы, изначально уже спланировав, что сами первые будут их нарушать. Какой бред.

Татьяна ехала по Дворцовой набережной мимо дома, где жил раньше Лебедев, — мгновенной дрожью омерзения напомнило о себе это место, и дрожь эта вернула ее к делам насущным. Беспокойство за мужа росло с каждой секундой, Таня была уверена, что должно сегодня произойти еще что-то нехорошее, связанное со Звягиным. Таня нажала на газ и сосредоточилась на дороге.

Звягин подъехал к своему дому. Сумской давно предлагал ему перебраться в центр, но он отказывался. Ему очень нравился его дом, хотя и занимал Звягин всего половину первого этажа, — возле метро «Елизаровская» стоит целый маленький поселок таких двухэтажных, толстостенных домов со входом в квартиру прямо с улицы — коттедж и одновременно крепость. Летом здесь все скрывается разросшимися кустами, кривыми деревьями, дальше — за Домом культуры имени Крупской — вообще начинаются дикие заросли, Нева рядом, правда в этом месте имеющая довольно противный индустриальный вид, — множество заводских цехов по обеим ее берегам делают вид на реку каким-то диким и неаккуратным, но все-таки… Все-таки ее бесконечное движение приятно было Звягину, он чувствовал его, даже когда сидел за метровыми почти стенами своей квартиры.

Когда он сюда только еще въезжал, то по привычке, приобретенной во время своих послетюремных скитаний и жизни в самых невероятных местах — от люков теплоцентралей и подвалов до дорогих гостиничных номеров, — обошел несколько раз все окрестности, изучил дворы, чердаки, закутки дворников и черные ходы ближайших магазинов и контор. Так, на всякий случай. Чтобы знать, куда бежать, если понадобится неожиданно скрыться. Что ж, разумно, работа у него была такая, тот, кто плохо бегает, не долго на ней продержится. «Тяжелая бандитская доля», — как он пошучивал про себя.

Звягин заглушил мотор и внезапно почувствовал звон в ушах. Вспомнилась тюрьма. Именно такой тонкий, еле различимый зудящий звук он услышал, когда впервые ему в лицо летел кулак сокамерника. Звон этот предвещал опасность, был предвестником того, что Звягина сейчас «замкнет» — как и тогда, на зоне, в цеху, когда он увернулся от удара и гвоздем пропорол нападавшему лицо. Звягин вспомнил сегодняшние слова жены: «Будь осторожен». Да что, в конце концов… Все в порядке. Однако звон в ушах не проходил. Хлопнув дверцей машины, Звягин направился к крыльцу — строители обозначили его двумя узкими ступенечками, смело придав социалистическому дому легкое подобие частного особнячка. Он занес ногу на первую ступеньку и резко, не зная сам почему, обернулся.

Боковым зрением он успел заметить открытое окно чердака сталинской пятиэтажки, стоявшей чуть слева за обширным диковатым газоном, отлично развитый в нем инстинкт самосохранения бросил его на асфальт. Вспышка сверкнула в черном прямоугольнике чердачного окна, обычно закрытого наглухо. На такие вещи Звягин всегда обращал внимание. Неспроста, конечно же, оно сегодня было распахнуто, — вот, получай сюрприз, президент…

Он перекатился на спину и, пачкая костюм, огляделся. Ничего подозрительного, кроме этого окна, вокруг не наблюдалось. Звериным прыжком из положения лежа Звягин метнулся под защиту своего «мерседеса» и вдруг понял, что сжимает в руке револьвер. Рефлексы его не подвели. Это хорошо. Это значит, что за время своего сидения в офисе не размяк, не расслабился от презентаций и приемов, на которые положено было ходить по должности. Время шло, но ничего неожиданного больше не происходило. «Черт, сколько же так сидеть? — думал он, скорчившись за машиной. — А если меня все еще держат на мушке? Высунешься — и каюк…»

Из-за угла показалась Танина «ауди». Принесла нелегкая… Он хотел крикнуть жене, предупредить об опасности, но Таня опередила его. Не успела еще «ауди» остановиться в коротком тормозном пути, как она выскочила из машины и бросилась к Звягину.

— Таня, назад! — крикнул наконец он, но жена уже была рядом.

— Господи, опоздала… Сашенька, ты живой? Не ранен? — Она ощупывала его голову, заглядывала в глаза.

— Ты знала о том, что будут стрелять?

— Подожди, подожди, пойдем в дом, там все расскажу.

— Постой, — он осторожно выглянул из-за машины, — сейчас…

— Да можно уже, можно, Саша, я чувствую, нет уже никого. Все смылись, кто был. Пойдем домой, миленький мой, пойдем…

Они встали на ноги. Звягин продолжал озираться по сторонам, но Таня так уверенно тянула его за рукав к дверям, что он подчинился. Задержался лишь на миг, увидев в стене рядом с дверью треугольный глубокий скол штукатурки — отметину, оставленную предназначенной для него пулей. Не нужно быть специалистом по баллистике, чтобы понять, что она вошла в стену сбоку, оттуда, где Звягин увидел вспышку.

— Какой ужас! — Таня покачала головой, увидев страшный след на стене. — Пойдем скорей…

Глава 3

— Так что же, выходит, что ты действительно такой могучий человек? — спросил Звягин.

Был двенадцатый час ночи, когда Таня закончила свой рассказ. Звягин, конечно, кое-что знал о ее прошлом — не институтском, а о том, что было раньше, — о ее жизни в коммуне Маратика, уроках гипноза, медитации, телепатии… Девчонкой совсем еще была, все они были почти детьми, а КГБ раздавило их, некоторых просто уничтожило физически. Кого-то сразу, Маратика постепенно, но все равно раздавило. Из всех Таня была единственной, кто без ощутимых потерь дожил до сегодняшнего дня.

— Немудрено, ты же на них пашешь…

— Я не на них пашу, Саша. Я просто живу так, как считаю правильным.

— Я, признаться, тебе раньше не верил. Ты что-то пыталась рассказывать, помнишь?

— Помню, конечно. Но ты только отмахивался и смеялся. Понимаешь, даже тогда, когда я с Марати-ком познакомилась, я сама не верила, что это серьезно. А потом, когда увидела, как он лечит, поверила. Главное — верить.

— Вера — во всем самое главное. Веришь, что ты прав, — и все получается. Михалыч меня использует втемную. Если бы я знал, что он задумал на самом деле, то разве я бы попался так глупо? Чудом спасся. Случайность. Могли пришить за милую душу.

— Случайностей не бывает, Саша. Это недалекие люди придумали случайности. Те, кому лень разбираться в них, искать закономерность.

— Ты, Таня, прямо по Булгакову шпаришь. Кирпич-де на голову не упадет…

— Не упадет. Точно. Когда мы занимались с Маратиком, это была как раз та тема, которая меня заинтересовала. Я самая юная у них была, мне позволялось посторонними вещами забавляться. Они к этому не слишком серьезно относились. А мне с детства хотелось научиться управлять вот такими вот случайностями.

— Ну и как успехи?

— Боюсь сглазить, но, судя по тому, что ты живой, успехи налицо.

— Ты серьезно?

— Вполне. Знаешь, после того, что произошло у меня с Лебедевым, я как-то изменилась. Вернее, изменилось мое знание, то самое, прежнее. Я поверила в свои возможности. Прямо как ты сейчас сказал. Поверила — и получилось.

Звягин походил по комнате. Подошел к окну, посмотрел в темноту — чего еще от них ждать? Откуда выстрелят? Если уж они взялись за дело, начали так серьезно, то вряд ли неудача их остановит. Нужно было немедленно предпринять что-то, сделать какой-то ответный ход.

Он посмотрел на жену:

— Отложим философию до спокойных времен… Скажи, Михалыч о твоем… знании догадывается?

— А как ты думаешь? Конечно, знает. Я же на обследовании была в психушке. Давно, когда ты еще… — Она хотела сказать «сидел», но запнулась. Эта тема была в их семье негласным табу.

— Ясно, ясно. И что же?

— Сумской — фантастически умный человек, а здесь его что-то переклинило. Он тоже ко мне в этом смысле серьезно не относится. Куратора ко мне приставил, штатного их колдуна, экстрасенса, мать его. — Она неожиданно разволновалась, вспомнив о кураторе. — Бездарь полнейшая — шарлатан. Пудрит конторе мозги, зарплату вытягивает. Я на него только взглянула — все поняла. Начал за мной ухаживать, лапы тянуть. Давай, говорит, мануальной терапии научу. Я под дурочку закосила — сразу в слезы, в крик. Он все это и доложил благополучно. На том и завершилась проверка. А вот другим-то похуже пришлось. Их колдуны не осматривали — сразу колоть начали. Психотропными штуками накачивали — и рефлексы отслеживали, изменения всякие, реакции. Сделали дармовыми подопытными кроликами. Такая, Саша, печальная история. А сегодня — Маратик…

— Да, денек сегодня редкостный. Насыщенный день. Продуктивный.

— Саша, — Таня заговорила осторожно, боясь обидеть или разозлить мужа, переводя разговор на тему, которую он не любил, — Саша, а что ты теперь собираешься делать? Сумскому сообщишь?

Он, резко дернув головой, сверкнул глазами:

— Ты за кого меня принимаешь? Что я, мальчик? Побегу дяде жаловаться — меня обидели, помогите? Да я вообще не уверен, что он не в курсе дела. Короче говоря, сам разберусь. Прямо сейчас. Они небось тоже думают, что я побегу докладывать, не знают, с кем связались. Срал я на их коррупцию!.. Извини, Танечка, за грубость. Вырвалось сгоряча.

— Ничего, ничего, продолжай. Ты что, боевиков голливудских насмотрелся? Одинокий волк, да? Хочешь нехорошую мафию в одиночку «сделать»? Саша, ты ведь уже взрослый человек!

— Именно. Не мальчишка. Жирку-то я поднагулял за то время, пока сидел в офисе, а вот живого дела нет. Вернее, не было. Узнают, гандоны, на кого руку подняли. Я этих сук давно знаю. Заочно, правда. Мужики серьезные, но и я не клоун. Разберемся. Закон на моей стороне — имею право себя защитить. Как — это мое дело.

— Что ты задумал, Саша?

— По старинке буду работать. Как они со мной — так и я с ними. И не стану откладывать — прямо сейчас поеду.

— Куда?

— К Хлысту. Пускай он не самый главный — у нас ведь главных днем с огнем не сыщешь, — но все переговоры я вел с ним.

— Домой?

— Да.

— Саша, ты заболел. Думаешь, тебе удастся уйти оттуда живым? Хлыстов живет как в Кремле. Не пробьешься даже на лестничную площадку, у него же кругом охрана.

— Меня, Таня, на понт не возьмешь. И не такое видел. Плохо они меня знают. И догадываешься почему?

— Ну, скажи…

— Потому что те, кто знал меня хорошо, уже ничего никому не расскажут. — Он сжал кулаки. — Я…

Телефонный звонок прервал угрозу, готовую вылететь из открытого уже рта Звягина.

— Черт, кто в такую рань?! — Он поднял трубку. — Слушаю.

— Саша? Не спишь? — Не только голос, но и интонации шефа Звягин мог узнать даже спросонья. — Вместе с женой быстро ко мне на дачу. Немедленно. И осторожней в дороге.

— Что все сегодня, с ума посходили? — Звягин решил пока не докладывать насчет покушения, послушать сначала, что скажет Сумской. Раз уж такая срочность и спешка, значит, дело кислое. — Выезжаем, — сказал он спокойным голосом. — А в чем дело?

— В жопе! — отрубил по телефону Яков Михайлович и повесил трубку.

— Шеф требует нас к себе. Что скажешь, товарищ провидец?

Таня помолчала.

— Ничего, Саша, хорошего не скажу. Не нравится мне это, — мрачно вынесла резюме.

— Не нравится… Мне здесь вообще ничего не нравится. Уже лет двадцать последних. Ну что, вперед?

— Едем. Только знаешь что? Послушай-ка меня еще раз. В моей машине отправимся.

Звягин с минуту думал.

— Ладно, идет. Береженого Бог бережет.

Они вышли на улицу. Обе машины стояли рядом — черный представительский «мерседес» фирмы и семейный «ауди». Обычно «мерс» приезжал за президентом утром, но вчера Звягин на радостях после примирения с Татьяной сам сел за руль, впервые оставив машину на ночь во дворе. Он внимательно осмотрел роскошный автомобиль.

— Эх, Таня, разденут машину гопники, зуб даю. Район-то рабоче-крестьянский…

— Не о том, Саша, думаешь! Садись. — Татьяна распахнула дверцу «ауди».

Серый и Леха славно провели ночь и теперь вышли из Лехиной квартиры пробздеться до ларька. Сегодня братаны отдыхали, хотя работа была такая, что выходные — себе в убыток… Маленький рыночек возле метро «Елизаровская» каждый день приносил бабки, но отдыхать тоже когда-то нужно.

Алку взяли с собой на улицу, Танюха была уже совсем пьяная, до сортира еле добрела, и братаны решили — пусть полежит малость, а когда они вернутся — водяру учует, оклемается.

— Смотри, Серый, что это за крутой в нашем районе завелся? — Леха показал рукой на стоявший впереди «мерс». — Раньше его не видно что-то здесь было.

— Да, гляди-ка. Не знаю. В натуре не знаю. — Серый подошел ближе, оглянулся по сторонам и сильно стукнул ногой по колесу машины. Ожидаемых завываний сирены или унылого пиканья сигнализации не последовало. — Ишь ты, ну крутой! Ну дает! Без сигналки стоит. — Серый посмотрел на окна дома напротив, где мог находиться хозяин машины. — Ну что, Леха, прокатимся?

— Ты что, мудак, вольтанулся? Чтобы нам голову с тобой открутили? Хуй его знает, что за мастер прикатил.

— И так ясно — кент залетный. В этом доме «крутизна» не живет. Дед какой-то лысый со своей бабой. Наверху — семейство совковое.

— Что же — к совкам прикатили на «мерсе»?

— Перестройка, братан, бля буду! Может, дедок аппарат в «Поле чудес» выиграл? Тогда он вообще наш. Давай поехали. Я опасность за версту чую. Ни хуя нам за это не будет.

— Чуешь ты после литра водяры, конечно. — Леха еще раз огляделся. — Ладно. Садимся.

Открыть дверцу любой машины давно уже перестало быть в России проблемой для всякого, имеющего к этому делу склонность.

— Пристегните ремни, — рыгнув густым водочным перегаром, скомандовал Серый, ковыряясь в замке зажигания. — Сейчас взлетим.

…«Мерс» не взлетел — он тяжело подпрыгнул, словно на секунду сделавшись резиновым. Салон раздулся огненным шаром, выдавливающим стекла, и тут же опал — скукоживаясь, растекаясь по асфальту черной копотью и стелющимся дымом. Грохота не было. Короткий хлопок даже не выбил окна второго этажа, и семья совков не проснулась. Стекла в квартире Звягина тоже не вылетели из рам, лишь потрескались кое-где. Проходивший неподалеку бомж, собирающий на газоне пустые пивные бутылки, давно уже не делящий сутки на ночь и день, посмотрел на клубы дыма, поднимающиеся к серому небу, и укоризненно покачал головой…

Когда Звягин свернул с шоссе на проселок, ведущий к даче Сумского, в свете фар неожиданно возник военный «УАЗ», притулившийся у обочины. На дорогу выскочили три фигуры в камуфляже, вооруженные автоматами.

— Это что еще за номера? — Звягин, помрачнев, быстро взглянул на Таню, ища совета. Жена пожала плечами, внимательно всматриваясь в силуэты, один из которых уже предостерегающе поднял руку.

— Документы! — Троица окружила машину.

Звягин заметил еще троих возле «УАЗа». Остается только надеяться, что это люди Сумского. Он протянул в открытое окно паспорт.

— Выйти из машины. Оба! Руки на капот, — последовала очередная команда.

Звягин с Таней оказались на дороге. Один из автоматчиков, забрав у них документы, а также пистолет, вытащенный из-за пояса Александра Евгеньевича, удалился к «уазику». Стоять раскорякой, упершись руками в капот, было постыдно.

— Женщине-то, может быть, позволите встать нормально? — сказал Звягин.

— Тихо. Разберемся, — последовал ответ стража порядка. — Ну что там? — негромко крикнул он возвращающемуся с документами в руках товарищу.

— Все в порядке. Можете ехать, Александр Евгеньевич, — спокойно сказал подошедший, легко тронув Звягина за плечо. Троица вновь отошла на обочину, потеряв к задержанным интерес.

Когда «ауди» приблизилась к даче, у ворот последовала еще одна проверка. Незнакомые люди в камуфляже и в полной боевой выкладке бродили по двору. Пока Звягин с Таней дошли до крыльца, они насчитали человек пятнадцать спокойных, молчаливых, крепких парней в спецназовской форме.

— А, это вы… Ну наконец-то. — Яков Михайлович выглядел необычно: облаченный все в ту же камуфлированную форму, он приобрел вид вполне боевой, как-то помолодел. Животик его не казался уж таким объемным и дряблым, как еще прошлым утром, когда Сумской разгуливал в свободном домашнем тренировочном костюме. — Как доехали? Без приключений?

На веранде дачи, где и происходила их встреча, сидело еще человек пять — трое военных и двое штатских, явно занимающих высокие руководящие посты, — их ленивая многозначительность и вальяжность говорили об этом лучше любых документов и рекомендаций.

— Ну, не знаю, что вы считаете приключениями, — начал было Звягин, но Сумской прервал его:

— Хватит демагогией заниматься. Рассказывайте все, что с вами сегодня, вернее, — он посмотрел в окно, — вернее, вчера произошло. Все! До последних мелочей.

Звягин монотонно пересказал, как в него стреляли, как перед этим звонили на службу, предлагали деньги, приглашали на переговоры, как он отказался, умолчал лишь о том, что собирается сам рассчитаться за обиды.

— Эх, Юрий Андреевич, Юрий Андреевич, — покачал головой Звягин. — Я был о нем лучшего мнения. Но ты, Саша, зла на него не держи. Нету уже его, Юрия-то Андреевича. Трагически погиб на фронтах алкогольного бизнеса.

— Как? Уже? — вырвалось у Звягина. Он даже расстроился.

— А ты, я вижу, сам хотел с ним разобраться? Саша, это, во-первых, не твое дело, у тебя есть четкий круг обязанностей. Во-вторых, я не думаю, что покушение на тебя было его рук делом. Его-то ведь вечером грохнули. И грохнули не наши люди. Через час примерно после того, как он с тобой поговорил. В подъезде, из пистолета. Не снайпер, а просто в упор. Охранника его ранили, ему прямо в лоб пулю всадили. Ну ладно, давай о наших делах теперь. Василий Федорович, выкладывай документы.

Один из штатских, тот, что постарше, лет пятидесяти, вскочил со стула и подошел к Звягину, держа в руках пачку бумаг.

— Александр Евгеньевич, вот что. Завтра вы с женой летите за границу. В Нью-Йорк. Паспорта у вас есть, с визами все в порядке. Вот ваши билеты, — он протянул, вычленив из общей пачки две синенькие книжечки, — вот здесь документы вашей фирмы, контракты, проекты, письма. Письма, — подчеркнул штатский, — самое главное. Вам дадут адрес, передадите эти письма нашему человеку, он вам даст оружие и все, что будет нужно. Деньги, если понадобятся. Жилье. Впрочем, наш компаньон, — он быстро взглянул на Сумского, — поселит вас в отеле, но лучше все же будет остановиться у того, кому адресованы письма. Он будет вас инструктировать, его указания равнозначны указаниям Якова Михайловича…

— Хватит огород городить! — гаркнул Сумской, поймав тяжелый вопросительный взгляд Звягина. — Здесь все свои. Саша, присядь, я тебе толком объясню. Эти придурки, — он кивнул на штатских, — так изъясняются, что сам черт ногу сломит. Что? Не нравится? — Он посмотрел исподлобья, сначала на одного, потом на второго штатского и презрительно что-то промычал. — Короче, ты видишь, Саша, у нас тут легкие, — он повел рукой на военных и на свои мундир, — изменения, так сказать. Надеюсь, что временные. Нам неожиданно объявили войну. Ну, это ерунда, на самом деле мы-то за себя постоим, но неприятно, конечно. Буденный в свое время от Сталина самого на даче отбился, а тут — бандюги вшивые. Ты про Буденного-то слышал, Саш?

— Что-то слышал. Как он на даче, когда его брать поехали, созвал своих стариков-конармейцев с пулеметами и занял круговую оборону?

— Точно. Так гэбисты и уехали не солоно хлебавши. Побоялись еще одну гражданскую войну развязывать. Ну ладно, это уже история. Мы, конечно, отобьемся, но ты же знаешь, лучшая защита — нападение. Вот мы тебя, то есть я тебя попрошу в этом нападении поучаствовать. Ты же у нас профи?

— Ну, допустим.

— Вот. А на тебе я остановился потому, что таким образом двух зайцев ухлопаем. Во-первых, за тобой здесь охота, там тебя никто не ждет. Во-вторых, о твоем прошлом там тоже никто не знает, и с этой стороны они опасности не ждут. Так что… Как бы тебе сказать… В общем, убрать надо там человечка. Есть у меня мысль, что он всю эту бузу затеял.

— Что за человек?

— Там все написано. — Сумской кивнул на бумаги. — Нет-нет, ничего секретного. Это бывший твой партнер по компьютерам. Он там тоже не только этим занимается. Мы с ним делили раньше рынок и там и тут, а сейчас он возомнил, что у нас тут если в газетах пишут, что разруха, так и в конторе тоже все разваливается. Оторвался от жизни мужик. Крыша, как сейчас говорят, поехала. Ну вот, ты ее на место и поставишь. Раз он с родиной делиться не хочет, родина у него возьмет все. Пусть знает, кто в доме хозяин. Спать хочется… Не дают покоя, — он ухмыльнулся в сторону военных, — урегулирования международных отношений… — Военные похмыкали в ответ на шутку.

— Товарищ генерал… — Один из них встал, но без подобострастия и слишком уж вольно, как равный. — Товарищ генерал, может, отдохнем? Мои парни все перекрыли, муха не пролетит. Я уж давно вам говорю, там стол накрыт, давайте заправимся, да вам и на боковую надо бы… Устали за ночь-то.

— И то дело. Пошли. — Он взглянул на Звягина и на Таню, во время всего разговора стоявшую возле двери и не проронившую ни слова. — А с вами, господа демократы, я прощаюсь. — Он гротескно поклонился штатским. — Вас охрана до города проводит. Вам же еще заседать сегодня, поди…

— Всего доброго, — стараясь не терять достоинства, пробормотали они и исчезли за дверью.

— Ненавидят меня… Ну и ладно, пусть ненавидят. Без меня им все равно не обойтись. Нас эти хмыри, бюрократы вшивые, во все времена при всех властях ненавидели. Смех один. Да, признаться, замаялся я за сегодняшний день, — продолжил он, когда вся компания поднялась на второй этаж в столовую. — Витя, давай наливай, чего ждешь?

Витя, крупный мужик в форме без знаков отличия, неторопливо отвинтил пробку с литрового «Абсолюта» и разлил по рюмкам водку.

— А все-таки зря ты, генерал, ждешь. Надо было взять сразу всю эту сволочь, ну, Хлыста, я имею в виду. А теперь — грохнули его, иди там, копай…

— Ну, свято место пусто не бывает. Что им, Хлыста заменить некем? С этими-то самопальщиками мы разберемся. Больше нас должны волновать воители эти новые. Ишь, запугать нас удумали. Всех под одну гребенку причесать, всех к рукам прибрать — и наших, и хлыстовских. — Он поднял рюмку. — Как там раньше говорили: широко шагаешь, штаны порвешь… За нашу и вашу победу, — ухмыльнувшись, выдал Сумской неожиданный тост.

Он выпил, хукнул в кулак.

— А самопальщиками, — Яков Михайлович методично насаживал на вилку кружочки твердокопченой колбасы, — ими у нас товарищ Медведев займется. Не так ли?

— С нашим удовольствием, — ответил тот, кого назвали Медведевым.

Звягин понял, что не узнал его, — как же, Медведев теперь был одет в военную форму, оброс бородой и побрился наголо. Предводитель воинствующих коммунистических отрядов был совершенно не похож на того райкомовского работника со сталинской партийной челкой, в дешевом советском костюме и скороходовских ботиночках, каким Звягин видел его месяц назад.

— Мои ребята только и ждут живого дела.

— Вот считай, что дождались. — Сумской жевал колбасу и сопел от удовольствия. — Черт возьми, я голодный, как… как… Как Жириновский!

Подчиненные дружно громыхнули хохотом.

— Отставить веселье! — прервал их Сумской. — Саша, ты все понял?

— Почти. Что с моей работой? Компьютерной?

— Там сегодня не появляйся. Это я улажу, у тебя же есть заместитель. Для подчиненных ты отправляешься в бизнес-тур, бля. Завтра уже будешь в свободной стране. Устранишь там один маленький пережиток нашего феодализма, а там посмотрим. Может быть, мы тебя там и оставим. А может, и нет. Собственно, это от тебя зависит. Понравится — скажешь. Что-нибудь придумаем. Но сначала надо работу сделать. Хотя капитализм — дело для тебя новое…

— Пережиток социализма, наверное, — заметил Медведев.

— Нет, друзья, — феодализма, нашего, родного, российского. Мы же кто? Удельные князья. У каждого своя дружина. Все на натуральном хозяйстве держится. Бартер ведь этот — что такое в переводе на русский? Правильно, натуральный обмен. Да что мы, в любой магазин войди, что видишь первым? Табличку видишь — «Охрану обеспечивает агентство „Хер с горы“ и братва». Кто в государстве охрану должен магазинам обеспечивать? Полиция, милиция, а не хер с горы. Так что феодализм, феодализм родимый…

— Яков Михайлович, может быть, мы поедем? — спросил Звягин. — И вам отдохнуть нужно, и нам подготовиться. Если, конечно, мы вам больше не нужны.

— Давайте, давайте, Саша, если хотите, конечно. Дом ваш с этого дня будет под наблюдением, но все равно смотри по сторонам на всякий случай. Да что тебя предупреждать, ты мужик опытный. Пойдемте, я вас провожу.

Он чуть замешкался в дверях, когда они спустились вниз.

— Таня, а ты мне ничего не хочешь сказать?

— Я? У меня ничего пока нет нового, Яков Михайлович. А что?

— Нет? Ну на нет и суда нет. Это я так, на всякий случай. Счастливо вам прокатиться. Да, Таня, там и для тебя материальчик есть, в бумагах этих американских. Ну ладно, звоните, если что. Значит, у тебя, Таня, все в порядке?

— Да. — Она старалась не показать накатившего волнения. Неужели он уже все успел и про Маратика узнать?.. Впрочем, Сумской такой темный тип, что все возможно.

— Ну пока тогда. Звоните, если что.

— Что скажешь? — спросил Звягин, когда они миновали последний КПП, выставленный Сумским на подходах к даче. — Как тебе старик?

— Надо подумать, Саша. В какую-то он нас аферу замешивает, надо все взвесить…

— Да я не о том. Я же тебе говорил — я у него подставной, я же такие вещи на дух чувствую. Как он меня в эту фирму посадил президентом, я сразу понял, что втемную играет дяденька. Это-то ясно, как Божий день. Я что говорю-то — сдавать стал Яков Михайлович. Засветился. Раньше-то, лет десять назад, никто и не думал, и предположить не мог, какие дела он обделывает. А сейчас — целый консилиум у него заседает, депутаты эти сраные… Если где депутат появился — все, пиши пропало. Весь город завтра знать будет, о чем с ним говорили.

— Ну, ты уж слишком это, Саша. Что, по-твоему, им жизнь, что ли, не дорога?

— Дорога не дорога, они же козлы полные. Вот кого ненавижу — так эту сволочь. Бандит — он честней все-таки, какие бы аферы ни крутил. Он по специальности — бандит. А эти? Народные защитнички! Ворье самое первостатейное, при этом еще и бездарное. Украсть просто, как люди, не могут — ни ума не хватает, ни смелости. Вот и лезут к кормушке… Жизнь, ты говоришь… Их же к серьезным делам не подпускают. А Яков Михалыч, раньше-то он их тоже, как все нормальные люди, как пешек использовал, как пупсиков, а теперь — смотри-ка, домой приглашает… Нет, плох старик, плох. Скоро накроется его лавочка, нутром чую.

— И что же?

— Что-что? Делать что приказано и смотреть внимательней по сторонам. Есть у меня мысль, что здесь главное — вовремя свалить. Боюсь, накроется у Михалыча его лавочка, вместе с ним накроется.

— Почему ты так думаешь?

— Вот тебе и на. Это ты у меня спрашиваешь? Ты же у нас, Танечка, провидец. Я просто чувствую, ты же мне все про интуицию, вот я ее и развиваю. — Он помолчал. — А вообще-то, если он медведевских хлопцев пустил в дело, это все добром не кончится. Может быть, и к лучшему, что мы отсюда свалим. Раньше бандиты с органами не воевали, а теперь — хрен их знает, что из всего этого выйдет. У Медведева же люди без крыши, завернуты на идеологии, они ситуацию не секут. Таких дров могут наломать, потом никакой КГБ за сто лет не расхлебает. Такого масштаба проблемы надо решать полюбовно, без войны. Тут если уж война начнется — много голов полетит. Ой, много.

Глава 4

Последние две недели Клещ был совершенно уверен в том, что за ним следят. Вообще дела шли — хуже некуда. Ублюдок Джонни как сквозь землю провалился, и, сколько Клещ ни пытался его отловить — облазил все брайтонские притоны, все самые грязные стройки, пляжи, помойные ямы, убил массу времени, просиживал в барах, где подобного рода личности собирались вдали от глаз приличной публики, — все было абсолютно напрасно.

На службе дела вообще пошли странным образом, Клещу временами изменяло даже чувство реальности — майор Гринблад словно забыл о всей этой заварухе в Брайтоне, о Джонни, об убийстве Кеши Гриценко, смотрел ясными голубыми арийскими глазами да продолжал свои ненавистные Клещу похлопывания по плечу, снимание пылинок с его пиджака и другие проявления отцовской заботы к подчиненным ему офицерам. Но это бы ладно. Гринблад же завалил невзначай Клеща такими ворохом бумажной работы, какого он давно уже не помнил.

Наверное, только на первом году службы ему приходилось сидеть за столом вот так — часами не покидая кабинета, составлять и по нескольку раз переписывать никому не нужные отчеты, заполнять и составлять анкеты, ковыряться в картотеке, копировать компьютерные файлы, вносить в них изменения, заниматься классификацией подозреваемых — майор был очень умелым руководителем. Может быть, неважным полицейским, но администратором-то уж точно первоклассным. Он умел убеждать своих работников в необходимости того или иного пустого и бессмысленного занятия, и даже Клещ первые два дня делал работу секретарши с осознанием честно отрабатываемого долга перед отечеством.

Но этой деятельности конца видно не было, а Гринблад начал поговаривать о грядущих награждениях и благодарностях руководства. По его словам, отдел блестяще справлялся с работой и почти уже ликвидировал проблему распространения наркотиков во вверенном ему районе Нью-Йорка. Во всяком случае, «сделал все, что возможно, и даже больше». Это любимое выражение шефа Клещ за последние две недели слышал в коридоре чаще, чем за весь последний год. Внезапно от Клеща потребовалось подведение итогов его деятельности за весь год, и он потел в офисе, злился… Самое отвратительное было осознавать, что время — его время — тратится впустую. Он не мог позволить себе такой роскоши, он должен был каждый день делать хотя бы шажок к своей цели, к своему варианту американской мечты, как иногда, посмеиваясь, про себя называл то, к чему так стремился.

Сегодня с утра Таккер сообщил ему, что шеф отправляет его в отпуск. Клещ только мрачно кивнул. Все было шито белыми нитками — закрытое дело об убийства Гриценко, кабинетные труды самого мобильного, этим и ценного работника, теперь вот — отпуск Милашки Таккера.

— Поздравляю, — сказал он напарнику, когда тот вернулся от шефа в кабинет. — Знаешь, у меня есть предчувствие, что я составлю тебе компанию. Ты где собираешься отдыхать?

— Отдыхать? — Таккер потрогал затылок. — Черт возьми, до сих пор не зажило. Я, наверное, буду оригинальным. Проведу отпуск в Нью-Йорке. Знаешь, то, се, делишки кое-какие образовались. Долги разные мелкие хотелось бы вернуть. Только вот надо кредитора сначала найти. А ты что, тоже на каникулы собрался?

— А вот я сейчас об этом и узнаю. Подожди меня минут пятнадцать, о’кей?

Он поднялся к шефу. «У себя?» — бросил секретарше и, кивнув на ее утвердительный жест, вошел в его кабинет.

— A-а, Брюс. Здравствуй, сынок… — начал было Гринблад свою старую песню, но Клещу уже так было тошно выслушивать его сюсюканье, что он, настолько, насколько позволяли субординация и обычная вежливость, протянул шефу пачку треклятых бумаг.

— По-моему, дело сделано, сэр. Я старался.

— Спасибо, спасибо, Брюс, это все чрезвычайно важно. Очень хорошо, что ты наконец занялся классификацией. Это говорит о твоем росте как профессионала с большой буквы. Бегать и стрелять в нашем деле — это еще не все. Анализировать события и делать правильные выводы — вот что еще важнее, чем меткая стрельба. Я вижу, ты начал это понимать. Молодец. Хвалю. И у меня есть для тебя приятное известие…

Ровно через двадцать минут Клещ с мрачной улыбкой вошел в свой кабинет.

— Ну как там старик? Чем порадовал? — Таккер сидел на столе, болтая ногами.

— Порадовал, порадовал. Что я говорил? Отпуск! Я даже возражать не стал. — Клещ подошел к Таккеру вплотную и сказал тихо: — Ты понимаешь, что все это значит?

— Если бы не понимал, полицейский из меня был бы никакой. Обрубают концы.

— И что в этой связи думаешь предпринять?

— Ну я же тебе сказал что. Искать буду. Голова до сих пор болит, так мне тогда врезали.

— Не боишься?

— Кого? Этих русских?

— Нет, старика не боишься? Дело, судя по всему, совсем тухлое. Раз его так зализывают, значит, кто-то большой задействован. Вот с этой стороны надо ждать неприятностей.

— Клещ, что ты мне лапшу вешаешь? Так у русских говорится? Дело рискованное, не спорю, но я всегда чувствую, где можно сорвать. Здесь можно. Уж поверь.

— Ну да, можно и сорвать. А можно и загреметь так, что и концов не найдут. И на кладбище с почестями нечего будет хоронить.

Таккер вынул из кармана записную книжку и принялся изучать ее, перелистывая страницы. Найдя наконец то, что искал, стал тыкать в кнопки телефона. Клещ молча наблюдал за напарником.

— Привет! — Лицо Таккера и до этого было совершенно безоблачным, а теперь стало просто идиотически блаженным. Этакое лицо голливудского любовника в малобюджетной мелодраме. — Марина? Что ты делаешь сегодня вечером? Я? Хочу тебя пригласить поужинать. У меня приятное известие — я иду в отпуск. Да. С завтрашнего дня. Конечно, конечно, поедем. Да. В семь часов.

Поймав внимательный взгляд Клеща, Таккер улыбнулся.

— Ты чего?

— Понимаешь… Мне показалось, что ты хотел кое-чем заняться во время отпуска. Но если ты уезжаешь, то…

— Клещ, ты что, совсем обалдел? Пойдем-ка прогуляемся, у тебя, по-моему, налицо следы умственного переутомления. Вовремя, вовремя шеф тебя в отпуск гонит. Еще немного, и совсем умом тронешься. Пошли. — Он спрыгнул со стола и направился к дверям легкой, пружинистой походкой.

Выйдя из управления, Таккер сменил тон с игривого на деловой:

— Клещ, ты и вправду переутомился. Ты что, хочешь, чтобы шеф был в курсе наших с тобой дел? Нашел где обсуждать. Ты же профессионал.

— Да ладно тебе, не в фильме с Джеймсом Бондом, так уж прямо каждое слово наше прослушивают. Брось, Милашка, не суетись. Так что за Марина у тебя на вечер? Я хотел сегодня уже заняться нашими делами.

— Клещ, из-за твоей болтливости я не успел закончить. Точнее, не успел пригласить и тебя на ужин, дабы познакомить заодно с прекрасной русской девушкой…

— Таккер, если бы ты меня ценил как коллегу и напарника, ты бы хоть поужинать мне дал без этих русских. И так уже они у меня как кость в горле.

— Успокойся. От тебя уже за милю несет прелым залежалым нацизмом. Что это такое? Посмотри на себя, в кого ты превратился? Всего неделю посидел в кабинете и — человека не узнать. Говоришь словно брюзга откуда-нибудь с Миссисипи, рожа угрюмая, — ты превращаешься в провинциала, Клещ, смотри, это опасная болезнь. И потом, Марина — вполне наш человек. Это мадам из моей агентуры.

— Ну ладно, ладно, нашел тоже провинциала. Кто из нас провинциал, это еще вопрос. Во сколько мы с твоей Мариной встречаемся? В семь?

— Память у тебя потрясающая.

— Пошли в контору. Я закончу с отпуском. Пусть видят нас беспечными и веселыми. — Клещ блеснул зубами. — А вечером начнем действовать.

Они ехали по вечернему Брайтону в русский ресторанчик, хорошо Клещу знакомый, но только внешне — о кухне заведения ему узнать еще не довелось. Снова он поймал себя на том, что озирается по сторонам. Это стало уже инстинктивным. Запоминал номера обгонявших машин, всматривался в прохожих. «Плохо дело. Эти придурки могут, если и дальше так пойдет, довести до натуральной мании преследования», — подумал он, но почва для опасений была у него вполне реальная.

Все началось с того, что он снял у себя дома с телефонного аппарата «жучка» незнакомой конструкции. Грубая штука была всунута в телефонную трубку — работал явно не профессионал. В его ведомстве, во всяком случае, такими кустарными приборами не пользовались никогда. Он не стал сообщать о находке в управление: то, что касалось его личной жизни, было строгим табу для сослуживцев. Хотя специфика работы была такова, что личное и, так сказать, общественное зачастую пересекались, однако в этом случае для Клеща было ясно — это только его проблема. Он проверил остальные комнаты — все было чисто.

Потом были следы на крыльце. Это уже просто необъяснимые вещи — каждое утро, выйдя из дома, он обнаруживал на досках перед дверью следы грязных сапог. Хотя грязи на коротенькой бетонной дорожке к входной двери не бывало никогда, да и на асфальте улицы тоже. Откуда бралась эта рыжая глина — он даже вообразить не мог. Словно не в нью-йоркском тихом и комфортабельном районе дело было, а где-нибудь в техасском захолустье, в городке, состоящем из двух перпендикулярных улиц, бара и мотеля.

А самое непонятное — зачем и кому нужно было здесь топтаться ночью? Что заставляло его или их приходить сюда несколько раз? Следов взлома, даже попыток его Клещ не обнаружил. Похоже, они даже не трогали дверную ручку — он однажды, разозлившись достаточно сильно, не поленился и снял отпечатки пальцев с торчащего из двери медного шарика. Кроме его пальчиков, на ней не было ничего. Ну, в перчатках, конечно, могли быть таинственные незнакомцы, но зачем, зачем топтаться под дверью? Именно в том самом месте, откуда ничего не видно и не слышно, что происходит внутри дома, да и само место не очень удачное — у всех прохожих на виду.

В какой-то момент начались звонки. Он брал трубку и слушал тихое мягкое дыхание — единственный ответ на его «алло». Звонили в разное время — и ночью, и утром, днем он дома не бывал, но стоило ему появиться со службы, как телефон начинал пищать. Клещу казалось, что он стал даже отличать звонки незнакомцев. Это, конечно, раздражало, но не было чем-то экстраординарным, и психологическая атака — а он был уверен, что это именно тот случай, — не пошатнула закаленную и готовую к сопротивлению нервную систему Макдональда. Да и приемы были, как по размышлении решил Клещ, избитыми и тысячу раз отработанными кинокомпанией «Кастл Рок», специализирующейся на экранизациях Стивена Кинга. Машины, которые неотрывно сопровождали его днем, внушали гораздо больше опасений. Сначала это был черный «форд» с тонированными стеклами. Потом, видимо осознав, что автомобиль слишком приметен, преследователи сменили его сперва на «тойоту», затем на «фольксваген». Клеща такими штучками было не обмануть. Номера на всех трех машинах были нью-йоркские. Он записал их, конечно. Но какие можно предъявить претензии к водителю, если он всего лишь пару-тройку дней едет с тобой одним и тем же маршрутом?..

— Заснул? — пихнул в плечо напарника Таккер. — Приехали.

Они вошли в заведение. Русскоязычная вывеска обещала экзотику, однако никаких русских медведей или другой атрибутики, так или иначе связанной с Россией, в ресторане «Медведь» не наблюдалось. Обычные стандартные пластиковые столы, официантки в униформе — красные переднички, синие джинсы. Обстановка бедноватая. Этакий потертый «Макдональдс». Клещ уныло пробежал глазами по стенам, украшенным несколькими пейзажами, которые в равной степени могли быть и русскими, и вермонтскими. Он оглядел зал, где было довольно много посетителей, сплошь, как ему показалось, русских. Клещ отличал их сразу, но если бы кто-нибудь задал вопрос — как? — он бы не смог на него ответить. Одеты как американцы, лица такие же загорелые… Черт его знает, в чем была разница… Может быть, во въевшейся в черты постоянной какой-то озабоченности, неулыбчивости, в бегающих глазах, которые если и смотрели на собеседника, то со скрытым вызовом или с потаенной какой-то мольбой.

Таккер кивнул в дальний угол зала, где возле окна расположилась молодая женщина с бокалом пива в одной руке и сигаретой в другой. Напротив нее сидели два потрепанных мужичка подозрительно криминального вида. Впрочем, все небогатые русские выглядят подозрительно. А богатые — вдвойне.

Они подошли и сели — два стула, справа и слева от Марины, были свободны. Клещ мгновенно отметил холодную уверенность, которая исходила от этой женщины, чуть касавшейся его локтем. Ощущение было неожиданно приятным, Клещ сидел не двигаясь и не убирая руку. Двое мужчин напротив имели какой-то смущенный вид. С приходом Клеща и Таккера они словно съежились. А ведь Клещ, стоя у входной двери, видел, как они что-то говорили Марине, развалившись на неудобных пластиковых стульях с видом хозяев.

— Будем платить? — резко обратилась Марина к своим визави по-английски.

— Хер с тобой, — на родном языке ответил один из русских мужичков.

Он полез в карман и вытащил оттуда бумажник. На стол легли пять сотенных купюр.

— Все? — Выложивший деньги смотрел на Марину.

— Как это — все? Еще две сотни за потраченные на вас нервы.

Клещ понял только первые три слова — Марина тоже перешла на русский. Но вновь вынутый бумажник подтвердил, что он хоть и скромно, но знает этот язык.

— Бай-бай, мальчики! — Прикрыв глаза, женщина припала губами к бокалу с пивом. Клещ заметил, что рука ее немного дрожит.

«Мальчики», неловко гремя отодвигаемыми стульями, выбрались из-за стола и, не прощаясь ни с ней, ни с Клещом и Таккером, пошли к выходу. Впрочем, что прощаться, если они и не представлялись.

Ну-ка рассказывай, что ты тут проворачиваешь? — Таккер обнял Марину за плечи. — Кстати, знакомься — мой напарник, мистер Макдональд. Но близкие друзья зовут его Клещ.

— Очень приятно. — Марина поставила бокал на стол и улыбнулась. Клещу стало вдруг радостно, словно он снова играл в бейсбол в школьной команде. Улыбка ее была не американской вежливой маской, а чем-то таким, чего Клещ давно не видел ни в жизни, ни даже в кино. Может быть, в последний раз так улыбалась ему мама — недаром он вспомнил школьные годы…

— Брюс, — сказал Клещ, слегка наклонив голову в знак приветствия.

— Так что же, Марина, все-таки это за персонажи?

— Слушай, Таккер, ну какая тебе разница. — Марина говорила на очень хорошем английском, практически без деревянного русского акцента. — Должны мне были деньги, я и сказала, что больше ждать не буду, приведу своих бандитов. Они вас увидели и раскошелились. Так что спасибо, кстати, за помощь. Хотя какая там помощь…

— Вот так, Клещ, понял? Этой женщине палец в рот не клади! — Таккер улыбался, пытаясь скрыть свою растерянность.

— При чем тут это? Я просто не люблю впустую тратить время. Раз уж мы с тобой договорились встретиться, почему бы сразу двух зайцев не убить? Видишь, как быстро все получилось. А в крайнем случае вы что, с ними бы не разобрались?

— Ну, вообще-то, предупреждать надо о таких вещах… — пробормотал Клещ. — Я не люблю, когда так втемную играют.

— Да ладно вам, мальчики… Что будем пить? Или вы все еще на службе?

— Мы уже свободны. Мы в отпуске. — Таккер упер локти в стол и положил голову на руки. — Нам теперь можно отсыпаться. Кстати, — он встрепенулся, — есть какие-нибудь, новости?

— Что пить будем, я вас спрашиваю?

Таккер махнул рукой официантке в красном передничке с каким-то незатейливым орнаментом — не то русским, не то канадским.

— Водки, три двойных, салат какой-нибудь, икры можно… Ну, в общем, сами разберитесь. Хорошо в этих русских ресторанах, — повернулся он к Клещу, — они тут во всем сами разбираются. Скажешь им — неси чего-нибудь, — тащат целую гору. Ну с Мариной нам не страшно, а так — обмануть могут бедного американца, очень даже просто. Правда, Марина?

— Вас обманывать, значит, себя не уважать. Вы же, американцы, как дети малые. А детей разве можно обманывать?

— Ну ладно, ладно. — Таккер посерьезнел. — Не зарывайся.

Марина фыркнула. Клещ с возрастающим интересом наблюдал за женщиной, являвшей собой, по крайней мере на первый взгляд, образец независимости. Не феминизма — этого Клещ терпеть в женщинах не мог и считал глубоко ущербным, пошлым и глупым, — а именно независимости, самостоятельности, доходящей чуть ли не до грубости.

Поездив по свету, прочитав такое количество книг, которого хватило бы, наверное, на десяток так называемых средних американцев, Клещ, втайне от окружающих и порой даже от самого себя, не был патриотом своей страны. — Это, конечно, страшный грех, которому нет прощения в свободной стране, воздвигающей крепчайшие стены вокруг человека, стены, за которые ему уже до самой смерти не прорваться. В первую очередь это отразилось бы на работе. Вряд ли ему удалось бы остаться на службе, начни он рассуждать вслух о своем отношении к американскому образу жизни, к совершенно животной, по сути своей затертой, как старая мелкая монета, американской мечте — мидлклассовой святыне, к действиям правительства, к преследованиям пацифистов и сотне-другой вопросов, которые порой раздражали его неимоверно.

Американские женщины — вернее, это межполое существо, которое смотрело на него с телеэкрана, с журнальных фотографий, с уличных рекламных плакатов, бегало по утрам мимо его дома в одинаковых спортивных костюмах, подавало в ресторанах любимые им кровавые бифштексы — тоже вызывали иронию. Женщины эти, без конца и бессмысленно улыбающиеся, демонстративно всплескивавшие руками по самому ничтожному поводу так, как будто им сообщили о начале, по меньшей мере, мировой войны, закатывающие глаза в фальшивом или, что еще хуже, натуральном восторге, когда в супермаркете видели на двухдолларовой маечке красный кружок — «скидка 10 %», — не нравились ему. Вернее, не являлись объектом его сексуальных пристрастий. Он видел их насквозь — за противоестественной улыбчивостью скрывались до омерзения меркантильные и мелкие натуры, совершенно необразованные и не интересующиеся ничем, что выходило за круг семейных интересов. Этот узкоспециальный круг являлся для них самоцелью, достигнув которой они превращались в тупых домашних животных, обожающих свое правительство, какие бы чудовищные глупости оно ни совершало, завидующие соседям и мечтающие иметь все, о чем пишется в толстых глянцевых журналах: кофеварки, пижамы, дома, машины, пилочки для ногтей, презервативы, ковры, искусственные газоны — жизни не хватит даже перечислить все это добро, а уж купить…

Правда, надо заметить, что близких знакомых такого рода у Клеща не было никогда. По какому-то странному стечению обстоятельств, все его женщины, начиная еще со школьной скамьи, были так или иначе причастны к преступному миру. Сэнди — последнее его увлечение, сейчас, правда, бросила свои мелкие делишки, но Клещ прекрасно знал, что стоит ей остаться одной, как она тут же вернется к своему старому занятию. Марина очень интересовала его, он подумал даже, что если бы не Таккер, то…

— Слушай, твой напарник на меня так смотрит, я прямо чувствую, как он меня трахает! — со смехом заметила Марина Таккеру. — Ну ладно, мальчики. К делу. О! Вот и водочка поспела! — Она взяла рюмку, принесенную официанткой, посмотрела на свет и поставила на стол. — Дело ваше тухлое, парни. Вы эту Ларису не вычислили?

Таккер отрицательно покачал головой:

— Пойди ее вычисли в Америке. Она нигде не регистрировалась, на работе ничего не знают — она в отпуске, розыск мы не объявляли — так что искать концы надо здесь.

— А тот парень, что был с ней?

— Та же история. А главное — единственная ниточка, этот ублюдок Джонни, провалился словно сквозь землю!

— Ага. — Марина закурила.

Клещ отметил, что пальцы у нее сильные, с коротко остриженными ногтями.

— Значит, официальные каналы вы игнорируете?

— Марина, позвольте я объясню. — Клещ придвинулся к ней поближе. — Если бы мы пользовались нашей официальной сетью, все эти… — он помялся в поисках нужного слова, — подростки, уже сидели бы в моем кабинете и плакали о своей разбитой юности. Но в силу разных причин мы должны действовать как частные лица.

— Хм, как частные… А что, этот ваш Джонни, почему вы думаете, что он что-то знает?

— Я чувствую. А я в таких вещах никогда еще не ошибался.

Марина вскинула брови:

— Да? Какой интересный мужчина! Так говорит — у меня просто мороз по коже… Значит, так. Я кое-что тут попробовала выяснить. Ваш Джонни болтается с «крокодилами». Знаете «крокодилов»?

— Знаем, — ответил Клещ. — По этим парням давно плачет тюряга.

— Ну вот, есть повод, чтобы они в ней погостили. А может, нет. Это ваше дело. Но Джонни ищете не только вы.

Клещ напрягся. Кажется, они вышли на след. Таинственные ночные гости, звонки, «жучок» в телефонном аппарате — сейчас все объясняется.

— Вам известно — кто?

— Если бы я знала — наверное, не стала от вас скрывать… Ищите «крокодилов». Больше я вас ничем не порадую.

Клещ резко поднялся со стула.

— Куда вы? А ужин? — Марина снова подняла рюмку.

— Какие-то ублюдки слушают мой телефон, ходят вокруг моего дома! Я хочу покончить с этим. Я разберусь с черной мразью, выбью из них все, что знают. И из засранца Джонни все выколочу. Достали эти эмигранты! — Он вздрогнул и смущенно взглянул на Марину.

— Ничего страшного, — улыбнулась женщина. — Мне это, как говорится в России, по барабану.

— Таккер, ты едешь со мной?

— Куда ты собрался? — Судя по беспечному виду, Милашка не собирался мгновенно оставить заведение.

— Куда-куда, к Мартину. «Крокодилы» пасутся у него. Мне надоело миндальничать с этой сволочью.

— Клещ, я тебя очень уважаю как старшего товарища, но ты лучше остынь. Они от нас никуда не денутся. Расскажи лучше, кто у тебя под окнами ходит? — Таккер посерьезнел. — Давай, напарник, колись.

Билл Бергман чувствовал сегодня вечером небывалый подъем сил. Лет пятнадцать назад он назвал бы это творческой энергией, сейчас же понимал, что на самом деле это всего лишь своевременная и правильная опохмелка, которая не успела еще перейти в банальное опьянение. Вот этот период — между опохмелкой и полной потерей ориентации — был самым желанным и продуктивным. Распухшие пальцы в мелких порезах и трещинках слушались так, словно действительно Бергман находился в 1965 году, когда играл еще со своей группой и имел очень большие планы на будущее в музыкальном бизнесе. Сейчас ему редко удавалось сыграть свои старые песни с тем же блеском, что прежде, но вот в таком отличном состоянии, как теперь, это было вполне возможно, и Билл, начав вечер с Боба Дилана, готовился позже перейти к своим древним мелодиям, некоторые из которых он считал настоящими потенциальными хитами. Если не напьется к тому времени, конечно. Он внимательно следил за публикой — судя по ее реакции, хотя и сидели у Мартина сплошь ублюдки, его шоу сегодня действительно удавалось. Черные, желтые, белые и красные бандиты притопывали, прихлопывали, гнусаво вторили Бергману и громко кричали после особенно удачных гитарных соло. Проработав в этом местечке уже несколько лет, Бергман, будучи еще не смертельно пьяным, всегда внимательно следил за реакцией публики. Невнимание к ней могло стоить нескольких зубов, ребер, а то и жизни. Поэтому он и заметил первым вошедшего в бар старика Мартина посетителя, не являющегося завсегдатаем.

Бергман сразу узнал его — это был тот самый русский человек-гора, который пришел со своим приятелем в тот день и одновременно с ментом, притащившим сюда неизвестно зачем бедолагу Джонни. Потом этот мент сцепился с Линзой, а после этого мент, Джонни, человек-гора и его хиляк-дружок исчезли. Вид этого огромного русского и тогда не внушал Бергману теплых чувств, а теперь — и подавно. То, что он русский, Бергману было ясно с первого взгляда, хотя этот дикого вида человек не произнес ни слова. Билл даже не спрашивал себя, почему он так уверен в принадлежности гиганта сибирским просторам, в нем просто говорил опыт многолетнего общения с разного рода, как он говорил, негосударственными людьми. Излюбленное прессой определение «русский медведь» не подходило к вошедшему, это действительно был человек-гора. Монолит, от которого, как подумалось Биллу, пули должны просто отскакивать.

И благодаря тому самому своему опыту Билл сразу почувствовал опасность. Он продолжал играть, но весь собрался, пододвинул ноги под высоким табуретом так, чтобы максимально быстро и безболезненно упасть на пол, если начнется стрельба или еще что-нибудь веселенькое. Иногда здесь шли в дело гранаты.

Бергман понимал, что видимое равнодушие сидящих вокруг стойки и за несколькими столиками посетителей к вошедшему — это не более чем маскировка. Такую фигуру не могли не приметить, особенно люди той профессии и того склада характера, что сиживали у старика Мартина по вечерам. Тем более что вошедший задержался на несколько секунд в дверях, оглядывая зал.

Линза сидел на своем обычном месте, спиной ко входу, у стойки. Как и все прочие, с приходом нового лица он не прервал тихой беседы с Патроном — маленького роста старым педиком, промышлявшим подделкой документов и для души, что называется, поставкой мальчиков более или менее состоятельным любителям. Русский, удовлетворившись быстрым осмотром помещения, вразвалочку, неуклюже направился вдоль стойки к единственному пустующему столику в дальнем углу. Он шел ни на кого не глядя, но Бергман понимал, что его маленькие глазки, чуть прищуренные в какой-то странной жутковатой улыбочке, следят за каждым движением вокруг. Ему даже показалось, что эти глазки должны видеть и то, что происходит у него за спиной. Руки его свободно болтались вдоль квадратного тела, ноги чуть шаркали по полу. Если бы Бергман не был столь искушенным в защите собственной шкуры партизаном — он считал себя именно партизаном на вражеской территории, во всем этом диком городе, — то мог бы посчитать русского за безобидного растяпу, случайно зашедшего не в тот ресторан.

Но в данном случае все шло именно так, как Билл и предположил с самого момента появления этого парня. Проходя мимо Линзы, русский вдруг махнул рукой, лениво, но настолько быстро, что Бергман даже не заметил, как толстая длань вернулась на место, описав в воздухе полный круг. Если бы не Линза, с деревянным стуком вонзившийся лбом в стойку бара от удара по затылку.

Похмелье брало свое. Эйфория, которую испытывал еще мгновение назад Бергман, кажущиеся легкость и упругость тела исчезли при первом же его движении. Билл неловко плюхнулся на пол. Грохнув гитарой и свалив за собой табурет, ударился подбородком о лоснящиеся доски и замер, поняв, что сделал что-то не то. Истрепанные алкоголем нервы подвели его, вернее, не его даже, а, как ни странно, Линзу. Бергман опередил события, но его падение было неким сигналом, уже утвердившимся в неспокойном баре Мартина. Если Бергман падает, значит, началась стрельба. Молодой, лет семнадцати, черный парнишка, удолбанный так, что это бросалось в глаза самому неискушенному наблюдателю, сидевший возле самого входа и что-то гнусаво и нудно объясняющий заплетающимся языком своей девице, вздрогнул от шума, произведенного Бергманом. Метнув мутный взгляд на Линзу, лежавшего головой на стойке, он неожиданно для всех выхватил из-под рубахи револьвер и выстрелил, целясь в продолжающего движение русского. Но то ли кайф слишком сильно гулял в крови юного героя, то ли русский правильно и профессионально рассчитал траекторию своего движения — пуля, летевшая точно в него, запоздала на долю секунды, за которую тело гиганта сместилось чуть вперед и открыло спину поверженного завсегдатая. В нее и вошел кусочек свинца, прошив тело насквозь чуть ниже правой лопатки и увязнув в полированном дереве стойки. Линзу чуть бросило вперед, тело его дернулось и, замерев уже совершенно, плавно сползло на пол.

— Сидеть, суки! — Страшный низкий крик точно ударил по головам тех, кто начал было привставать со стульев. Никто не понял смысла обращения русского, поскольку он кричал на своем диком наречии, но угроза была явной, да еще подкрепленная пистолетом, неожиданно оказавшимся в его руке. Он медленно поводил стволом по залу, словно выбирая первую жертву. Молодой хулиган, уложивший Линзу, так и не понял, что он натворил, и, сконцентрировавшись на противнике, живом и невредимом, двинул было в его направлении руку с револьвером, но тут же получил пулю в плечо, став той самой первой жертвой неприятного гостя.

— Я сказал, бляди, не двигаться!

Русский стоял в самом конце зала, спиной почти облокотившись на дверь, ведущую в кухню и ко второму, черному, ходу из ресторана.

— Веар из Джонни? — гортанно выдавил он, обращаясь к ближайшему от него черному, сидевшему за столом, уставленным пустыми пивными бутылками. Не получив ответа, гигант не стал переспрашивать, а несильно с виду ударил рукояткой пистолета по бритому затылку посеревшего не то от страха, не то от ненависти любителя пива. — Веар из Джонни? — снова, словно заведенный, повторил русский и двинулся к следующему столику.

— О’кей, парень, о’кей! — Высокий чернокожий парень в красной футболке с изображением крокодила и надписью «Фак офф» встал посреди зала, протянув вперед руки, показывая, что в них ничего нет. — О’кей, — в третий раз повторил он. — Твоя взяла. Если тебе нужен этот факаный пидор, не знаю зачем, то он здесь, на кухне.

Русский морщил лоб, с трудом продираясь через жеваную речь черного хулигана.

— Китчен? Ком он! — Согнутым пальцем он поманил к себе стоявшего с протянутыми вперед руками парня. — Ком виз ми. Гив ми э ган, — приказал он, когда Зуб, как звали в его окружении черного парня, оказался рядом с ним.

Зуб вытащил из-за спины такой же револьвер, как и у раненого наркомана, — широкая футболка навыпуск скрывала оружие, засунутое за пояс.

— Плиз, мистер. — Зуб улыбнулся, подражая деревянному акценту русского. Тот исподлобья взглянул на него без всякого выражения.

— Олл зе пипл маст ту кип сайленс!

— Все сидите спокойно, — перевел на более понятный язык Зуб, обращаясь к застывшей публике, замершей за столиками. — Я сам разберусь с этим засранцем.

На последних его словах русский слегка улыбнулся. Видимо, понимал он английскую речь лучше, чем выговаривал. Сунув поданный ему револьвер в карман пиджака, он легонько ткнул стволом пистолета Зубу в живот.

— Пошли. — Последнее слово было сказано по-русски, но Зуб прекрасно его понял и толкнул дверь в кухню.

Джонни дремал на узкой кушетке в комнатке, заставленной картонными коробками с виски, пивом, с пустыми ящиками вперемежку с разным мусором и хламом. В углу отдельной кучей лежали предметы, приносимые местными алкашами Мартину в качестве погашения задолженности за выпивку или продолжения кредита, — пара старых телевизоров, годных только для свалки, велосипед, несколько бейсбольных бит, мягкий холмик из разных предметов одежды — от джинсов до купальников, лазерные диски, книги, полиэтиленовые мешки с какой-то рухлядью.

— Подъем! — зарычал Игнатьев, подойдя вплотную к лежащему.

Джонни открыл глаза, пытаясь понять, что с ним происходит. Игнатьев, чуть нагнувшись, схватил его за ворот рубахи — почти новой, из крепкой хлопчатобумажной ткани, вероятно, из этих самых ломбардных запасов Мартина. Рубаха была хороша — даже не затрещала, когда Игнатьев потащил Джонни наверх и, чуть подержав почти на весу, швырнул его об стену.

— Ты что, больной? — вырвалось у Джонни, но он тут же понял, кто его разбудил. Этот русский громила, видать, слишком серьезная фигура, если даже Зуб — Зуба-то он хорошо знал как полного беспредельщика, для которого расписать человека бритвой или ножичком вообще ничего не стоило, — даже он сейчас стоял в сторонке со скучным видом.

— Я тебе покажу, блядь, кто из нас больной. — Игнатьев небрежно зацепил своей ручищей тахту и перевернул ее на копошащегося в углу Джонни.

— У-уй, — запищал придавленный подследственный, как про себя по привычке называл его Игнатьев. Его тонкий вопль оборвался после того, как Игнатьев наступил ногой на кушетку и перенес на нее всю тяжесть своего тела.

— Эй! — Он снял ногу. — Вылезай, гаденыш, у меня времени нет тут с тобой торчать.

Джонни выбрался на свет Божий, потирая спину и с трудом распрямляя ноги; он оставался сидеть на полу, боясь встать лицом к лицу с Игнатьевым.

— Быстро все рассказывай, сука! — Барон упер ствол пистолета в сморщенный от боли лоб наркомана. — Быстро, гад! Башку разнесу! Твой дружок подтвердит, что я не шучу.

Джонни невольно взглянул в сторону Зуба, тот печально усмехнулся и кивнул:

— Давай, Джонни, колись, а то этот псих здесь все разнесет. Я не знаю, что ты там с ним не поделил, но это меня не касается. Разбирайтесь и валите отсюда. Wild Russians! — с каким-то странным превосходством в голосе закончил свою тираду Зуб, внезапно приняв вид оскорбленного достоинства.

— Ты попизди тут еще, черножопый, — беззлобно буркнул Антон. — Ну?

Нервы Джонни, так же как и у Бергмана, были в полнейшем, как говорится, раздрае. Причина была, в принципе, одна и та же — отходняк. Только у Джонни отходняк был от более серьезных препаратов, нежели алкоголь… Из глаз его вдруг хлынули слезы, его затрясло, и изо рта вместо слов стало вырываться какое-то сдавленное мычание.

— Ты мне это брось! — Барон легонько ткнул его стволом пистолета в лоб. — Быстро все говори. Считаю до трех. Не скажешь, хуй с тобой. Пристрелю, а сам все равно разберусь. Раз.

— Это не я, не я, это все Линза… Это он…

— Что — Линза? Что он сделал?

— Это он убил.

Джонни словно прорвало. Он был кем угодно — обманщиком, аферистом, вором, но не убийцей. Сейчас он начал буквально вываливать на Антона и ничего не понимавшего Зуба все те грязные комья мыслей, которые мучили его последнее время. Он чисто физически чувствовал тяжесть, мысли о том диком дне были как будто и вправду материальными, мешали нормально лечь, сесть, встать, перекатывались внутри бильярдными шарами, и как ни пытался он выбросить и не из головы даже, а из всего тела, где они бродили, — ничего не получалось. Теперь же нужный клапан открылся, и Джонни стал выплевывать то, что его мучило и спутывало сон с явью, почти уже сведя его с ума.

— Линза. Это он предложил. Я ему сказал только, что у Кеши есть кайф, что он зажрался, старых друзей забыл. Линза был на отходняке, злой, как черт. А кайф у него был, он двинулся, меня подогрел чуток, мы и пошли. А там… — Джонни начал тихонько подвывать между словами. — Там он озверел, а Кеша вдруг стал кричать, что деньги он отдал, что он заплатит потом, а я не понял, что за деньги, и спросил — когда потом, на пушку взять решил, и Линза смекнул, что он нас за других принимает. Давай его раскалывать, жену его… ну, трахнул, в общем…

— Так прямо и трахнул? А Кеша что же — стоял и смотрел?

— Ну, не стоял… Лежал… Смотрел… Потом его…

— Трахнул?

— Ну, бил там… то, се…

— А ты, малыш, ни при чем, значит? — по-отечески обняв Джонни, ласково спросил Игнатьев.

— Ну, я тоже… Да не в этом дело. У Кеши какие-то крутые бабки были, он сказал, что парень приехал из России, все забрал и уехал. А уехал он в Манхэттен, ни в какую не в Россию, я его видел прошлым вечером. Ну, я Линзе сказал, что деньги в городе, он снова давай Кешу, это… В общем, потом я отрубился, он меня и выволок на улицу. Я и не знал, что Линза Кешу грохнул.

Игнатьев сгреб ладонью лицо Джонни, скользкое от слез, и сжал пальцы в кулак.

— Ну, сука, таких в Москве в камерах свои же глушили. Мразь. Падаль. Кому еще ты об этом рассказывал?

— Никому. Пусти. — Джонни был совершенно обессилен рассказом, он сидел словно парализованный, даже не пытаясь освободиться.

— Никому… Тебе поверишь… — Игнатьев разжал пальцы и вытер их о штанину. — Если ты, урод, еще жив, то только благодаря тому, что я очень люблю животных.

Заметив на лице Джонни хитрую улыбку — тот быстро сообразил, что убивать его не собираются, — вдруг сильно ударил Джонни кулаком в лоб. Затылок парня звонко стукнулся о бетонный пол.

— Сотрясение мозга средней тяжести, — прокомментировал Игнатьев и переключил внимание на Зуба, наблюдавшего за всей этой сценой.

— Ху а ю? Крокодайл?

Зуб молча смотрел на Игнатьева.

— Ай лайк стронг мэн, — оценив спокойствие чернокожего парня, продолжил Барон. — Как тебя зовут?

Зуба коробило от русского произношения, но он, впрочем, понимал ломаные фразы, грешащие выпадением артиклей и неожиданными изменениями времен. Но этот дикий человек был ему чем-то неожиданно симпатичен. Мелькнула даже мысль, что, будь он черным, отличный вышел бы из этого громилы член банды. Настоящий «крокодил»!

— Зуб.

— Зуб? Ну да… похож. Ладно, Зуб. Бывай. — Игнатьев нагнулся и, легко сграбастав Джонни, закинул его себе на плечо. — Да, чуть не забыл. — Он достал из кармана Зубов револьвер, вытряхнул из барабана патроны и бросил хозяину: — Пользуйся. Ты парень умный. Зря палить не станешь. Не то что дружок твой, — кивнул он в направлении зала.

— А! Вот, кстати, маленький сюрприз. Брюс, я тебе приготовил от себя, к отпуску наверное, подарочек.

В зал вошел огромный неуклюжий человек. Клещ мгновенно узнал его — это был тот самый тип, который следил за ним, когда он вез Джонни, демонстрируя его знакомство с полицией. Тогда он пытался вызвать бандитов на контакт. Похоже, что вызвал. Но Таккер-то каким боком тут?..

— Знакомьтесь. — Таккер привстал, указывая подошедшему гиганту на свободный стул. — Это — Марина. Брюс Макдональд.

Клещ, приподнявшись, протянул руку. Гигант пожал ее неожиданно вяло.

— Это, — продолжал Таккер, — господин Барон. По крайней мере он настаивает, чтобы его называли именно так.

— Мы с вами знакомы, — заговорил Барон, обращаясь к Клещу. — Помните, когда вы зашли к старику Мартину с Джонни. Вы на меня так внимательно смотрели…

— Помню, помню. — Клещу, правда, казалось, что он вообще в тот день не смотрел в сторону преследователей. Видеть-то он их видел, не заметить было невозможно.

— Ну, не смущайтесь. Я же в прошлом — следователь. Сразу вижу.

Произношение его оставляло желать лучшего, но Клещ привык к общению с эмигрантами, большей частью русскими, и мог домысливать непонятные неискушенному американцу фразы.

— Сразу вижу профессионала. Это-то нас и выдало с говном.

Клещ чуть поморщился от неожиданной грубости, не вязавшейся с общим тоном разговора. Заметив неловкую паузу, Марина вмешалась:

— Он хотел сказать — с потрохами, правильно я понимаю, господин Барон?

— Да. А что, что-нибудь не так?

— Ничего, ничего, продолжайте. — Клещ улыбнулся. — Значит, мы с вами в некоторой степени, коллеги? А чем вы здесь занимаетесь?

— Ну какое это имеет значение? Вы же должны понимать…

— Брюс, мы с Бароном решили, что временно наши интересы совпадают. Он обещал помочь нам найти Джонни…

— Так. А ты что ему обещал?

— Я ничего не обещал. Но дальше мы должны держать друг друга в курсе относительно этой девчонки с Кристофер, вот что его интересует. И потом — кто же все-таки убил этого бедолагу Грицаенко.

— Кто его убил, это уже не важно, — вмешался Барон. — Убийца сидит у меня в машине. Я, в общем, так и предполагал, что убийство это чисто случайное. Здесь дело в другом. Дело в этой девчонке, — вот кого нам… — Клещ удивленно глянул на него при слове «нам», но Барон, хоть и заметил этот взгляд, невозмутимо продолжал: — Здесь замешаны большие деньга, да вы, наверное, и без меня это знаете. Начальство ваше, может, и не в курсе, но вы-то должны…

— Откуда такая информация? Я про наше начальство спрашиваю? — Клещ в течение монолога Барона мрачнел. Уж слишком много на себя берет этот бандит. С другой стороны, судя по всему, он в курсе дела, почему бы не использовать его на первых порах. Но слишком уж много он знает! Но Милашка Таккер-то каков — обошел его, Клеща, на полкорпуса. Но партия еще не окончена, еще посмотрим, кто из них круче.

— Так кто там у тебя в машине? Что же ты его оставил? Пошли за ним!

— Он, во-первых, без сознания, во-вторых, я его наручниками приковал. Не убежит. Не того полета птица. Сволочь, конечно, но при этом — сопляк совсем. Ладно, пошли к машине. Что потом-то, нам надо о многом поговорить, как бы контракт заключить. А то у вас еще возникнет вдруг идея меня арестовать или еще что… Так ведь я законов не нарушал. Я чист. Уж это-то я как бывший следователь очень отчетливо секу.

— Ко мне поедем, — сказал Клещ. — Там все и решим.

Они встали. Клещ усмехнулся про себя: хорошая компания, — двое русских, в чистом виде криминалов, и два сыщика на отдыхе. Таккер бросил на стол пятидесятидолларовую купюру, взял Марину под руку и первым направился к дверям.

— Что вы усмехаетесь? — поинтересовался Барон, заметив на лице Клеща улыбку. Русский, одно слово! О вежливости представления очень своеобразные.

— Да так. — Брюс взглянул на нового знакомого, набивающегося в коллеги. — Интересная бригада у нас образовывается, вам не кажется?

— В моей жизни бывало и похуже, — серьезно ответил Барон. — Это еще что… Работать можно.

«Его еще никто работать и не приглашал. Еще спасибо должен сказать, что мы его на месте не арестовали. Ну и фрукт!» — Клещ вежливо пропустил Барона вперед на выходе из ресторана.

— Прошу!

— Вот моя машина. — Барон махнул рукой на роскошную машину. Ну да, никак ни меньше — «олдсмобиль».

— Пойдемте посмотрим на нашего Джонни? — спросил Таккер. — Или до дома потерпим?

— Пошли, пошли, проведаем парня. А то больно уж он непредсказуемый. Все время куда-то исчезает. Мороки с ним не оберешься.

Клещ продолжал чувствовать себя не в своей тарелке. Ему не нравилось, что он так внезапно упустил инициативу. Помянул еще раз про себя недобрым словом Гринблада со всей его бумажной волокитой, отнявшей у него время и первенство в расследовании, которое он считал для себя делом чести и, кроме этого, еще и очень перспективным в смысле будущего своего благополучия.

Вчетвером они подошли к «олдсмобилю». Машина сверкала, словно на помосте в автосалоне, а не на пыльной брайтонской мостовой.

— Недавно совсем взял, — сказал Барон, перехватив оценивающий взгляд Клеща. — Деньги один черный не отдавал, тачку пришлось забрать.

— Ну-ну. — Клещ покачал понимающе головой. Ну, конечно, читал он в русских газетах о том, какой это у них нынче прибыльный бизнес — деньги в долг давать… Все кредиторы, наверное, на таких машинах ездят. Да нет, не на таких, вспомнил он, «мерсы» шестисотые у них больше популярны.

На заднем сиденье автомобиля виднелась темная фигура.

— Вот он, мальчишка, некуда ему отсюда деваться. Сидит как миленький! — Барон резко оборвал фразу, и лицо его словно окаменело. — Ну-ка, ну-ка, что такое? — Он рванул дверцу машины и замер, склонившись и заглядывая в салон.

— Что случилось? — спросил Клещ, хотя уже все понял, где-то в глубине души уже все знал, но не хотел даже себе признаться, что это могло случиться. Он ждал, что Барон сейчас развеет его подозрения. — Что там? — повторил он.

— Дерьмо. Вот дерьмо! Смотрите. — Барон выпрямился, сделал шаг в сторону, освобождая открытую дверцу, и сплюнул на мостовую. — …Твою мать! — тихо пробормотал он, оглядываясь по сторонам.

Клещ нагнулся и заглянул в салон «олдсмобиля». В свете неоновой вывески ресторана было видно бледное лицо Джонни. Он вальяжно развалился на заднем сиденье, широко расставив ноги и раскинув руки, одна из которых была пристегнута наручниками к ручке двери. Один глаз Джонни был широко открыт, на месте же второго зияла большая круглая дыра. Половина лица Джонни масляно блестела — кровь, обильно вытекшая из раны, казалась в мертвом электрическом свете черной. В том, что он мертв, не возникало никаких сомнений.

Клещ, выпрямившись, взглянул на Барона.

— Эй, парни, что там такое? — Таккер смотрел на них слегка испуганно.

— Сам посмотри.

— Что, прихлопнули вашего главного свидетеля? — Марина полезла в сумочку и выудила оттуда сигарету.

— Да перестань ты курить! — Таккер махнул рукой. — Что за манера, чуть что — за сигареты… Да, прихлопнули. А ты чему радуешься? — Марина действительно улыбалась.

— Я не радуюсь. Это вы меня веселите. Недооцениваете противника, мальчики. Почерк-то знакомый.

— Чей? — Клещ подошел к ней вплотную. — Чей почерк?!

— Наш почерк, мистер Клещ, русский. И пожалуйста, не орите на меня. Так мы к вам поедем когда-нибудь, или вы от вида крови в истерику впадаете, полицейские, защитники отечества?

— Ну и мудак я, ну и мудак! — воскликнул Барон, залезая к себе в машину. — Брюс, я поеду за вами.

— Хорошо. — Клещ пошел к своей машине. — Таккер, едем. Теперь-то уж точно есть что обсудить.

— А жмурик? — поинтересовался Таккер.

— Жмурик пока с нами поездит. Мне кажется, что у нас сейчас могут быть проблемы. Поехали быстро!

Три автомобиля выехали со стоянки и небольшой кавалькадой двинулись по ночному Брайтону. Клещ ехал первым. Ощущение, что за ним наблюдают, окрепло настолько, что перестало его волновать. Это была данность, с которой нужно было пока примириться. До поры.

Глава 5

— Заявление ваше мы очень ждали. Без него ведь нам дело не начать. Как же вы не понимаете? Бандитов развелось столько, шагу не ступить человеку. Так что можете надеяться, найдем мы этих хулиганов. Ждите, мы вас вызовем. Всего доброго.

Таня закрыла дверь за участковым.

Звягин на кухне гремел чайной ложечкой, размешивая сахар в своей глубокой цилиндрической кружке.

— Ну что, скоро наших киллеров поймают доблестные воины? — услышала она его голос.

— Скоро, Саша, скоро. Товарищ участковый так и сказал, скоро, мол, на очную ставку вызовем.

— Ну-ну. Теперь всем окрестным пэтэушникам надо Бога молить, чтобы на них жребий не пал. Поймают на улице пьяного и начнут на него всех собак вешать, что машину спалил с дружками. Очень даже просто. Пойди докажи, что нет. Так и пошагает в «Кресты», насвистывая избранные фразы из презумпции невиновности, если перефразировать товарища Аксенова.

Сегодняшним утром он предложил съездить в контору, посмотреть как и что. Доехав на Танином «ауди» до улицы Восстания, Звягин тормознул в привычном уже месте и оторопел. Мало, что могло его удивить: в его жизни было очень много невероятных для простого человека событий, которые он воспринимал как должное и не раскрывал в изумлении рта, но, увидев, что вывески «Окна» на стене перед мощной деревянной дверью нет, он почувствовал странную легкость в голове. Словно происходящее было не реальностью, а каким-то не то сном, не то наркотическим бредом, галлюцинациями, когда ты сознаешь, что перед тобой не материальный привычный мир, а плод твоего расстроенного воображения, но вернуться в обычное трехмерное пространство не можешь.

Шикарной дубовой двери, впрочем, не было тоже. В зияющем черной пустотой проеме возились рабочие, сверля стены и явно примериваясь установить вместо респектабельного темно-коричневого дубового полотнища обычную жлобскую железную плиту. Плита лежала тут же, в двух шагах, сиротливо прислоненная к стене, — сестричка-близняшка тысяч таких патентованных дверей, которые средней руки предприниматели, не сильно озабоченные внешним видом своего предприятия, устанавливают на страже скороспелых контор. Звягин всегда говорил, что такие двери уместнее смотрелись бы на заводских складах. Однако город стремительно покрывался серыми заплатами слепых воротец, призванных хранить секреты частного бизнеса.

— Хм, быстро они свернулись, — прокомментировал Звягин, еще слабо понимая происходящее.

— Кто? — Таня с изумлением наблюдала за рабочими.

— Ну кто-кто. Шеф, конечно, кто же еще. Даже нам ничего не сказал. За ночь, что ли, все вывезли? Или не все?.. Что здесь теперь, интересно, будет? Еще одни «Рога и копыта» вроде наших?

Кучка молодых людей в одинаковых мешковатых темных костюмах встала прямо между машиной Тани и входом в бывший офис Звягина.

— Прилавки привезли? — спросил один из них, с традиционным атрибутом современного молодого бизнесмена — трубкой радиотелефона, которую он вертел в руках.

— Привезли еще утром, сейчас монтируют. Завтра откроемся, — ответил другой, похожий на первого как брат-близнец. Остальные тоже, впрочем, выглядели членами одной большой семьи.

— Годится. — Первый брат покачал одобрительно стриженой головой. — Ну пошли поглядим, чего там у нас внутри, братаны.

Компания братьев, вернее, как они сами себя охарактеризовали, братанов поднялась по трем ступенькам крыльца и, преувеличенно вежливо сторонясь рабочих, исчезла в недрах бывшей компьютерной фирмы.

— Интересно, чьи это братаны? — повернулся Звягин к Тане. — Тоже от нашего шефа, поди, притопали. Иначе как бы они так быстро сюда въехали. Помещение-то здесь стоит — будь здоров. Да, судя по всему, наши парни. Только сами они вряд ли об этом знают. Похоже, Таня, — продолжил Звягин, — это наша с тобой последняя операция. Вернее, первая совместная, она же и завершающая. Чувствую я, что дело слишком серьезное.

— Саша, ты стареешь. Мы об этом уже говорили.

— Я не старею, Таня. Я, как Ленин, вечно молодой. Или ты хочешь доказательств?

— Это комсомол вечно молодой, Саша, ты все путаешь. Не знаешь нашей великой эпохи.

— Ладно, поехали, Таня, с городом попрощаемся. Я становлюсь сентиментальным.

— Чего-чего? — Таня удивленно посмотрела на него. — Что сделаем? Ты что же, серьезно думаешь, что…

— Я серьезно думаю, что если мы сюда и вернемся, то очень не скоро и уж точно в другом качестве. Знаешь, Танечка, я всю сознательную жизнь ведь искал нашего Сумского. И не жалею, что нашел. Это он меня за попугая пока держит, ну мы еще посмотрим, кто кого переиграет, кто на свете всех милее, всех румяней и белее… Ну что, едем по местам боевой славы?

Он развернулся, и они двинулись обратно к Невскому. Взглянув на привычное зеленое здание Московского вокзала, Таня вдруг вспомнила отъезд в Казахстан. Бедный Маратик, какой он тогда был молодой, красивый, как Христос… Иконы бы с него писать… С этой поездки и началось самое страшное. Таня знала о событиях, которые произошли там, только со слов следователей и родственников уехавших друзей. Сами они, и Маратик в том числе, ничего не рассказывали. Да и понятно, те, кто остались в живых, отсидев свое кто в тюрьме, кто в психушке, не хотели снова возвращаться к тем ужасам, которые выпали на их долю. Если уж сам Маратик так сломался, что стал записным алкашом… Ее охватило то ощущение Последнего, которое, как она думала, больше не испытает никогда. Даже когда Маратик летел к окну, не было этого чувства края, неизбежности и безвозвратности.

Когда в семьдесят девятом Таня провожала глазами уходящий, загибающийся на повороте и исчезающий за лесом столбов, семафоров и указателей поезд, увозящий ее друзей в Казахстан, ей казалось, что уходит целая часть ее жизни, что дальше все будет совершенно по-другому, изменятся отношения даже с теми, кто непричастен к этой истории, изменятся ценности, планы, она окажется в другом мире. Так, впрочем, и вышло. Но тогда это было объяснимо — трагедия, происшедшая в Казахстане, послужила началом долгой эпопеи со следователями, повестками, судами и в конце концов ее вербовкой, завершившейся для органов вполне успешно. Сейчас же вроде видимого повода не было, однако Тане было не по себе.

Они уже ехали по Невскому, но Таня, повернувшись назад, еще раз взглянула на площадь. Тогда, в день отъезда, посредине ее был сквер…

Место выбрал Маратик. Собственно, это не обсуждалось. Слова Учителя были законом для тех, кто входил в их общество. И все знали, что на грех, на что-то дурное, на какой-то злой умысел он не способен. Об этом даже и речи быть не могло. В Казахстане у Маратика жил брат, который должен был подготовить им необходимые вещи, крупные, чтобы не тащить с собой из Ленинграда слишком много. Две большие палатки, посуду, разные бытовые мелочи — незаметные дома, но незаменимые для длительной жизни в степи. Особенно если жить там собираются люди, родившиеся и прожившие всю, пусть и недлинную, жизнь в городских квартирах.

Кем работал брат Учителя Игорь, никто не знал. Скорее всего — никем. То есть, как и большинство из них, — в сторожках, в котельных, в дворницких, сутки через трое.

Гибель Игоря — очень темное дело. Подробностей Таня не знала. Конечно, за ними следили с самого начала… Сам ли Игорь свалился со скалы, помогли ли ему, но факт оставался фактом — человек погиб. Разбился так, что, говорят, когда его грузили в машину, приходилось держать в несколько рук — тело Игоря не было единым целым, все под одеждой состояло из отдельных кусочков. Всех сразу арестовали. Органам просто нужен был повод. Случай с Игорем подвернулся как нельзя кстати, если это, конечно, был случай. Сперва они сидели в Казахстане, потом их перевезли в Ленинград. Таню к тому времени уже полгода таскали на Литейный…

Домой они вернулись лишь глубоким вечером. На месте представительского «мерседеса» торчали обгорелые остатки кузова, асфальт вокруг был черен от копоти.

— Повезло. Вот черт, не люблю я этого. — Звягин покачал головой. — Знаешь, я никогда не относился всерьез к книгам или кино, где герой выбирается из переделок по воле случая. Висит, положим, положительный персонаж на мосту, руками вцепился в опору. Под ним высота метров тридцать — ну как ему выбраться? И вдруг мимо корабль с высокой мачтой проплывает. Ну, такого типа, в общем, вещи. У древних греков это называлось «Бог из машины». Когда персонаж в трагедии попадал в безвыходную ситуацию, на сцене появлялись ангелы и уносили его временно на небо. Чтобы он там отсиделся, пока внизу разборки идут. Не бывает такого в жизни. Никогда, сколько себя помню, ни под кем из висящих корабль не проплывал. Нельзя в такие ситуации попадать. Это же шахматы. Или ты выиграл, или проиграл. В безвыходной ситуации есть два варианта: или ждать, когда объявят мат, или посмотреть в глаза противнику, положить короля на доску, встать и пожать протянутую руку. И сказать: «Я сдаюсь». В большинстве случаев это возможно. Я имею в виду второй вариант. А ждать спасительной мачты внизу — пустое дело. Вот и не нравится мне то, что сейчас меня спас «Бог из машины». В твоем лице. Или это опять твои экстрасенсорные штучки? Я как-то не могу, Танечка, в это поверить, трудно, знаешь ли. Хотя факты, так сказать, налицо. Хм.

Они уже вошли в квартиру.

— Что берем с собой?..

Таня посмотрела вокруг. Она всегда старалась сделать дом Звягина уютнее. Квартира обрастала множеством вещей, каждая из которых была выбрана и куплена ею, сам Звягин почти ничего не покупал. Мебель, картины, хоть и не много их было, но все же; пара хороших подсвечников, книги, полочки, — она помнила историю каждой покупки, даже свое настроение, когда выбиралась та или иная вещь. Звягин думает, что они едут надолго. А в его понятии надолго — это почти навсегда. Таня прошла в его кабинет и вынесла оттуда кейс.

— Вот это возьми. Больше ничего не нужно. Деньги у тебя есть?

— Уж чего-чего, а этого добра пока достаточно. Да и там, я думаю, без работы мы не останемся, — усмехнулся Звягин. — Мы же в командировку отправляемся, не отдыхать…

Его перебил телефонный звонок. Подняв трубку, Звягин услышал голос Якова Михайловича. Да и кто еще мог звонить сюда в свете последних событий.

— Собираетесь?

— Уже собрались, Яков Михайлович. А как у вас там дела?

— У нас все прекрасно. Значит, так. В аэропорт поезжайте на своей машине, там вас встретит мой человек, отгонит технику назад. Такси не берите. Все тихо?

— Слава Богу, — ответил Звягин, бросив взгляд на окно.

— Ну, на всякий случай у вашего дома тоже сейчас мои люди, так что неожиданностей, надеюсь, больше не будет. Жене дай, пожалуйста, трубку.

Звягин протянул трубку Татьяне.

— Танечка? Что же ты мне не рассказала про дружка твоего?

— Про какого?

— Про того, который в морге сейчас лежит. Забрать беднягу некому.

— Яков Михайлович, я думала, это неважно…

— Ни хера себе, неважно! Извини за грубость, не сдержался… Ладно, об этом потом поговорим. Тебя хоть никто не видел?

— Никто… — Сказав это, Таня с удивлением вдруг поняла, что ее «никто» не соответствует истине. Если Сумской знает об их встрече с Маратиком, то, значит, все-таки кто-то был… — Я так понимаю, — стараясь говорить спокойно, уточнила она, — что, кроме ваших людей, поблизости никого не было.

— «Кроме ваших»!.. Хе-хе. А ты их не видела?

— Нет. Я бы вам рассказала, если бы поняла, что вы все еще интересуетесь…

— Славно, славно… — В голосе Сумского слышалось удовлетворение работой агентов. — У меня для тебя сюрприз есть, Танюша. Проявился парень, с которым ты встречалась перед его отъездом в Штаты. Трофейщик. Позвонил своей бабе. Сидит в Денвере. Ты его найди, он мне нужен. Бери ручку, пиши его координаты. — Сумской стал диктовать цифры. — Записала? С остальным разберешься на месте. Если что, наши люди в Нью-Йорке помогут. Ну, приятного полета и мягкой посадки. Напомни мужу, что главная задача — обеспечить процветание фирмы…

Таня услышала, как Сумской захихикал. «Вот старый хрен!» — подумала она, но хихиканье резко оборвалось, и Яков Михайлович очень серьезно сказал:

— Удачи, дочка. Целую.

— Старый козел! — смачно сказала она, повесив трубку и стукнув по столу кулаком. Звягин удивленно поднял брови.

— В чем дело? Шеф нахамил?

— Да нет, Саша, не нахамил. Все игрища разводит. Стареет Яков Михалыч, дело движется к маразму. Суть не в этом. Саша, ты только не падай со стула. Знаешь, чей он мне сейчас дал телефон?

— Ну?

— Вот того паренька, который вам всю малину… это… испортил.

— Да ну?! — Глаза Звягина аж засветились. — Телефон в Америке?

— Да. Не суетись ты. Увидишь ты своего соперника, увидишь. Только скажи, что ты с ним сделать собираешься? У Михалыча на него есть свои виды.

Звягин развалился в кресле.

— Ну, Михалыч наш пусть здесь хозяйничает. Он умный мужик, даже, я бы сказал, сверхумный, но его время кончилось. А если и не кончилось, то не долго уже осталось ему свою игру играть. Это во-первых. А во-вторых, убивать я этого сопляка-трофейщика тоже не собираюсь. Поучить, конечно, его надо, но парень очень интересный. Не зря и Михалыч им интересуется. Я бы с таким сам поработал. Кстати, может быть, и представится такая возможность.

Он помолчал, похлопал ладонями по ручкам кресла.

— А знаешь-ка что? Я сегодня ужин приготовлю. Настоящий. Вы, женщины, хоть и говорят, что на кухне проводите полжизни, а готовить все равно мужики умеют лучше. Все настоящие повара — мужчины, так ведь, Танюша? Что мы имеем в холодильнике? А то я сейчас в ночной сгоняю.

Звягин встал, направился было на кухню, но вдруг что-то его остановило, словно он уперся в невидимую стену.

— Таня!

Она подошла к Звягину сзади:

— Что, Саша?

Звягин, не говоря ни слова, протянул руки назад и, не поворачиваясь, взял Таню за бедра. Она вздрогнула. С тех пор как произошла эта ужасная история с Лебедевым, они ни разу не лежали в одной постели.

— Сашенька… — Она прижалась к нему и обхватила руками за пояс. Расстегивая его брюки, Таня уперлась пальцами в твердый, словно каменный, бугор.

Звягин стоял с закрытыми глазами, когда она опустилась перед ним на колени и начала целовать, гладить и снова целовать его. Он не видел, как из ее глаз потекли слезы. Они раздевались очень долго, снимая друг с друга одежду, не отстраняясь, боясь хоть на миг разделить плотно сжатые тела. Таня помнила, что когда-то, еще в той, прекрасной, далекой, другой жизни, Маратик говорил, что скоро они начнут учиться правильному половому акту… Не успел он приступить к этим занятиям, и Таня сама уже потом, будучи взрослой женщиной, начала совмещать медитацию с сексом. Она научилась получать удовольствие от каждого мига, удовольствие, как она и предполагала, умноженное стократно, в отличие от несчастных людей, механически проделывающих все операции и валящихся спать, похрапывая и ворочаясь, повернувшись друг к другу спинами. Она подходила к сексу серьезно и научила этому Звягина, а он, надо сказать, оказался очень способным учеником.

Их игры не сводились к простому распределению ролей хозяйки и раба или наоборот — это было слишком примитивно и поверхностно. Удовольствие, которого они достигали, было одновременно и физическим, и духовным, сродни, наверное, тому, что испытывает человек, временно, но долго лишенный зрения и обретший его вновь. Что-то похожее испытывали и они, когда становились единым целым, превращались в одно большое животное, радующееся оттого, что оно наконец-то нашло и овладело своей потерянной, отторгнутой половиной. И Таня, и Звягин знали, что в сексе не бывает ничего стыдного, так же как и на теле человека нет стыдных мест. Они любили свои тела, а еще больше — Тело, в которое сливались вдвоем.

— Ну а как же твой ужин? — спросила шепотом Таня, когда прошел уже, наверное, час с того момента, как Звягин решился на ночную кухонную работу.

— А ты еще хочешь есть?

— Есть уже нет. — Она оседлала его мощное тело, не расплывшееся с годами, а, наоборот, становившееся все более сухим и крепким, как дерево. Она гладила бугры грудных мышц, рельефно выделяющиеся под натянутой загорелой кожей, живот в твердых, накачанных шашечках мускулов и любила своего мужа еще и еще.

Они не спали уже вторые сутки, но совсем не чувствовали усталости — Таня научила Звягина и этому. Правда, чудес не бывает, она знала, что придет момент, когда сон свалит их. Но ведь им предстоит полет над океаном, это очень кстати. Она боялась летать самолетами и была рада, что не заметит долгой воздушной дороги и не успеет испугаться коротких, но жутких падений в так называемые воздушные ямы, толчков ветра, словно камнями бьющих по фюзеляжу, и мелкой тряски при переходе в более плотные или разреженные слои.

Они не спрашивали друг друга, любит ли он ее или она, — уже давно эти вопросы были бессмысленны. Соединяясь, они знали друг про друга все, что можно и нельзя высказать, они были едины; и смешно было думать, что он или она не любят эту большую, необходимую часть своего тела, которой каждый из них являлся для другого.

— Который час? — спросил он.

— О Господи!

Таня нашарила на полу упавший с тумбочки будильник. Наручные часы они сняли вместе с одеждой — так было у них заведено уже давно, ни одна деталь не должна мешать телам, ни один сантиметр кожи не должен быть закрыт.

— Боже мой! Нам нужно бегом бежать, Саша! Сейчас уже регистрация начнется!

Он медленно и сильно обнял ее, поцеловал в грудь, шею, губы.

— Мы успеем. Ого! — Он посмотрел вокруг. Комната выглядела так, словно на нее был совершен налет с целью устрашения или бездарный обыск произвели непрофессиональные участковые. — Порезвились мы не на шутку…

Таня усмехнулась:

— Да ладно тебе. Приедем уберем, пусть все так и остается. Одевайся. Документы не забудь, пожалуйста, — говорила Таня, уже прыгая на одной ноге и натягивая джинсы. — Черт возьми, душ принять даже некогда! — Таня кричала уже из ванной.

«Как она умудряется так быстро передвигаться по квартире, — думал Звягин. — Вот женщина, вот молодец!»

— Давай-ка подъедем к Неве, — сказал он, когда они сели в машину.

— Саша, времени нет. Нам же в другую сторону.

— На минутку. Успеем, не волнуйся. Пойдем со мной, — попросил он жену, когда они выехали на набережную и остановились.

Было еще раннее утро, пустая, совершенно раздолбанная и запущенная набережная выглядела уныло и почему-то страшновато. Казалось, из ближайших кустов, дико разросшихся между проспектом Обуховской Обороны и рекой, смотрят на них чьи-то пристальные враждебные глаза. Звягин поежился:

— Что, Танечка, сердце тебе что-нибудь вещует?

— Ничего не вещует. Особенно если ты посмотришь на проспект, вон там, машину видишь?

Почти скрытая под низкими ветвями кустов на обочине стояла красная, сейчас в сумерках кажущаяся черно-серой «девятка».

— Там хмырь за рулем сидит, явно охранник твой. Так что будь спок.

Звягин прищурился. В машине никого не было видно, но он понял, что то, что говорит Таня, похоже на правду.

— Ну что? — Она переминалась с ноги на ногу. — Посмотрел на речку? Поехали, в Америку опоздаем.

— Тяжелая вода, — словно не слыша жену, сказал Звягин тихо. — Ты видишь, какая она? — Он посмотрел на Таню: — Словно металл.

В неверном утреннем свете вода казалась черной, сильное невское течение угадывалось по плывущим невесть откуда щепочкам, по белым пятнышкам пены. Таня проследила за взглядом Звягина. У нее едва не закружилась голова, когда она попыталась почувствовать это течение, пропустить его сквозь себя. Река показалась ей враждебной и презрительной, игнорирующей этот город, противоестественно вставший на ее берегах. Река хмуро продолжала свое молчаливое движение, не отвечала на пощечины и плевки, сыпавшиеся на нее из сточных труб канализации, из заводских резервуаров, — ядовитые, смертельные это были плевки, но она терпела и делала вид, что ей все равно. Да так и было, впрочем. Слишком велика была ее сила для того, чтобы обращать внимание на насекомых, загадивших ее берега и считающих себя хозяевами на этой земле.

Звягин смотрел на противоположный берег.

— Ужасный город, — сказал он, покачав головой. — Ужасный.

Звягин смотрел на прямоугольники зданий на той стороне. Кирпичные заводские постройки уже потеряли всякий намек на то, что называется цветом, — нет в природе такого сочетания красок, такого названия в спектре, это какое-то болезненное явление — вроде проказы, о чем не хочется думать и на что неприятно смотреть. И хочется побыстрее выкинуть из памяти.

— Да… И не выкинуть, — вслух закончил он свою мысль.

— Что — не выкинуть?

— Этот город из головы не выкинуть. Не обращай внимания, Танюша, я что-то скис. Устал. Сейчас в самолете поспим немного. — Он сунул руку в карман легкого дорожного плаща и вытащил оттуда пистолет.

— Ты что? — испуганно вскрикнула Таня.

Звягин коротко размахнулся и швырнул пистолет в реку. За ним последовал револьвер, который он достал из-за пояса брюк, кастет и нож.

— Все. Что ты так на меня смотришь? Не хочу просто дома оставлять компромат. А прятать по кустам — что я, мальчик? Другие куплю. В самолет же нас с этим добром не пустят?

— Ну да.

— Ну да… — Он обнял жену. — Все, побежали в машину. Действительно, только опоздать нам не хватало. Мало остальных приключений…

Они действительно проспали всю дорогу, с двумя короткими перерывами вынужденного бодрствования во время посадок. Пройдя без хлопот таможню в аэропорту Кеннеди, благо багажа у них, кроме кейса с документами и спортивной сумки, не было, они вышли из стеклянных ворот. «На американскую землю», — машинально отметил Звягин. Земля, вернее, асфальт не особенно отличался от привычного питерского, да и Звягин в своей жизни имел столько неожиданных перемещений и перемен, что не дрогнуло сердце Звягина от первых шагов по материку, расположенному в другом полушарии.

— Мистер Звягин? — Учтивый молодой человек в темном костюме и очках в тонкой, хорошей — Звягин различал такие вещи — оправе приветливо поднял руку. Если бы не легкий английский акцент, то молодой человек был просто копией бывших звягинских подчиненных из «Окон». Такой же приличный, вежливый и совершенно безликий.

Правда, пружинистая походка и ловкость, с которой он подхватил Танину сумку, на взгляд опытного в подборе боевиков Звягина, сказали ему кое-что. Например, что этот паренек дружит со спортом, и дружит очень крепко. В отличие от слабосильных в большинстве своем питерских «яппи», предпочитающих за свою личную безопасность платить деньгами, а не работой мускулов, американец вполне мог постоять за себя. Насколько профессионально, это, конечно, вопрос, но сам факт был приятен Звягину. Он любил сильных людей.

— Айвен Николсон, — представился молодой человек с легким поклоном. — Рад встрече с вами. Айвен Николсон. — Последовал еще один поклон специально для Тани.

— Таня, — ответила она, протягивая руку, внимательно взглянув на встречавшего… — Айвен Николсон, вы русский?

— Да, в принципе. Родился, правда, уже здесь, но семья у нас…

— Я так и поняла. Иван Николаев, наверное, да?

— Ну разумеется, для вас — пусть будет Иван Николаев. Вы устали? Машина ждет.

— Куда вы нас, Айвен Николаев, повезете?

— Сначала домой. Вам нужно, наверное, отдохнуть с дороги…

— Да-да, — вмешалась Таня. — Я мечтаю об американском буржуазном душе.

Квартира, куда привез их Николаев, выходила окнами на Сентрал-парк. Айвен объяснил им, где что находится. Показал кухню, спальни, которых было две, обе — с широченными кроватями, два туалета, джакузи, которым ни Звягин, ни Таня в жизни еще ни разу не пользовались, хотя в Питере их коллеги по компьютерному бизнесу уже строили в своих квартирах такие приспособления.

— Богатая квартирка, — отметил Звягин, закончив осмотр помещения.

Айвен усмехнулся:

— Это у нас, так сказать, гостевые апартаменты. Для обеспечения комфорта важным персонам.

— Ага. Очень хорошо. — Звягин стоял у окна, заменявшего собой целую стену. — А все-таки мне бы хотелось окинуть, так сказать, взглядом род нашей предполагаемой деятельности. А, Иван?

Николаев улыбнулся широкой открытой улыбкой.

— У меня будет встречный вопрос, по сути совсем не американский. Как у вас с наличностью?

— Вполне.

Николаев полез в карман и достал бумажник.

— Это ваши суточные на сегодня, — сказал он, протянув Звягину деньги. — Здесь тысяча долларов. Завтра мы займемся делами, откроем вам отдельный счет, — собственно, вы можете воспользоваться счетом фирмы, конечно, но лучше вам иметь персональный. Вы же здесь не на пару дней…

— Да? А на сколько?

Радушная улыбка не сходила с лица Николаева.

— Завтра, завтра. Сегодня вы должны как следует отдохнуть. Работы на самом деле столько, что вы ахнете. Так, — он одернул пиджак и двинулся к дверям, — охрана вам сегодня, думаю, не нужна, здесь все-таки не Россия, у нас тут, в принципе, тихо. Завтра в восемь утра я за вами заеду и — за работу! Приятного отдыха, господа.

И тут он прокололся. И Звягин, и Таня заметили, как изменилась его улыбка, когда он, попрощавшись, поворачивался к двери. Она превратилась в презрительную гримасу, губы сжались в тонкую линию, зрачки закатились, лицо приобрело выражение брезгливого любопытства, словно у посетителя зоопарка, когда он стоит перед клеткой, в которой трахается парочка шимпанзе… Это была лишь доля секунды, на повороте головы, — совсем чуть-чуть не рассчитал Айвен или решил, что, обалдевшие, как он думал, от действительно недешевой американской квартиры, эти русские не обратят на него такого уж пристального внимания.

Дверь за Айвеном бесшумно закрылась.

— Ты заметил, как он улыбнулся? — спросила Таня.

— Заметил, заметил. Да плюнь ты на это. Он же щенок, шестерка, я таких за свою жизнь перевидал столько, и живых, и мертвых, что смешно обижаться на старости лет еще на одного. Ну, считает себя, конечно, полубогом… Двое из глубинки прибыли, дикие люди… Да хер с ним! — неожиданно закончил Звягин. Знаешь, чего я сейчас хочу?

— Не знаю, как ты, а я хочу в душ. И кстати, довольно давно… — Таня пошла в ванную комнату, расстегивая на ходу рубашку. — Жди меня, и я вернусь.

Покинув гостей, Айвен поднялся на лифте этажом выше и позвонил в дверь квартиры, находящейся над апартаментами русских. Открыл Стив — ровесник Айвена, одетый в такой же черный костюм. Правда, Стив не носил очков и был настоящим, стопроцентным американцем, хотя можно ли считать американцев самостоятельной нацией? На эту тему они много говорили и пришли к выводу, что, наверное, можно. Во всяком случае, если уж не по крови, то по менталитету.

— Ну как? — Стив с интересом смотрел на Айвена.

— Да черт его знает. По-моему, дохлый номер. Прислали какого-то дедка обалдевшего с дамочкой. Обычные дикари. Потом воняет, окурки из машины на дорогу выкидывают, не знаю, не знаю… Неужели в России приличных людей не найти? Или шеф из ума выжил? Присылает черт знает кого… Чем этот Звягин может быть нам полезен?

— Пойдем посмотрим, как они осваиваются…

Стив направился в комнату, уставленную аппаратурой. На одном из трех мониторов, стоящих на широком столе, была видна гостиная апартаментов.

— Вот и сам господин Звягин. — Стив подозвал поближе Айвена и прокомментировал: — Вот, осваивается.

— Господин… — презрительно процедил сквозь зубы Айвен. — Ты только посмотри на этого господина!

Звягин на экране выглядел совершенно растерянным. Он постоял посреди комнаты, озираясь по сторонам. Затем обошел гостиную, дотрагиваясь до предметов, трогая покрытие стен. Зачем-то постучал по толстому оконному стеклу, покачав головой.

— Да… Действительно как инопланетянин. Вот тебе и «новые русские»… Интересно, в юртах они живут, что ли? Или в избах? Судя по видеозаписям, машины у них как машины, дома как дома. Деньги вроде есть, и немалые…

Стив слушал Айвена и, усмехаясь, смотрел на экран.

— Ты сам-то в России не был? — спросил он.

— Бог миловал, — ответил Николаев. — Что я там забыл? Мне и здесь неплохо. А то вот с такими жить… — Он снова кивнул на экран и хохотнул. — Смотри, смотри!

Звягин сбросил пиджак, оставив его лежать на полу. Стянул с себя брюки, рубашку, носки…

— Дед-то не такой уж и хилый, — заметил Стив. — Сейчас мадам выйдет. Посмотрим русский стриптиз?

— Господи, неужели они сразу трахаться будут? Хоть бы огляделись, я не знаю, погуляли бы… Дикие, одно слово! Ого! — Он увидел выходящую из ванной Таню. — Слушай, а ничего себе телка! Смотри, как у него встал! Дает старичок!

Голые русские обнялись, поцеловались. Женщина что-то прошептала супругу на ухо, и они двинулись по направлению к одной из спален.

— Переключай на спальню, — засуетился Айвен. — Давай, давай скорее! Пропустим самое интересное!

Стив щелкнул пультом. На экране появилась спальня. Женщина сразу пошла к кровати и прыгнула плашмя на пружинящий и мягкий гидроматрас. Господин Звягин же снова принялся ходить, присматриваясь к обстановке. Взяв с полки декоративный подсвечник, он покрутил его в руках, словно взвешивая. Потом неожиданно повернулся к видеокамере, спрятанной в стене. Николаев чуть не вздрогнул от его ледяного острого взгляда. Русский приблизился к объективу, сделал неприличный жест и тюкнул подсвечником в стену. Экран погас.

— Дерьмо! — крикнул Айвен под хохот напарника. — Неандерталец! Он разбил камеру! Ну заметил, хорошо, но зачем же ломать дорогостоящую аппаратуру?! Господи, что за дикий народ! — в который раз в сердцах повторил он.

Стив продолжал хохотать.

— Айвен, надо бороться с комплексом неполноценности русских предков. Успокойся ты, ради Бога! — Трясясь от хохота, он махнул рукой в сторону зазвеневшего телефона: — Возьми…

Николаев поднял трубку и тотчас кивнул Стиву, показывая на параллельный аппарат. Тот с готовностью подключился к линии.

— Мистер Николаев? — говорил Звягин. — На вашей визитной карточке я обнаружил номер, вот и звоню. Произошла маленькая неприятность. Думаю, дело легко поправимо… Мы с женой решили немного отдохнуть и… Я случайно задел одну деталь интерьера. Немного, по-моему, ее повредил. Запишите на мой счет, хорошо? До завтра.

Айвен перевел полный уже откровенной ненависти взгляд с трубки, нахально пикавшей короткими гудками, на свалившегося с кресла на ковер в новом приступе хохота Стива.

— Что ты ржешь, скотина?

Стив медленно поднялся с пола.

— Нет, Айвен, ты все-таки ничего не понимаешь в людях. Классный дядька! Как он нас купил! Здорово, молодец!..

Николаев улыбнулся:

— Да, наверное, ты прав. И все равно русский мне не нравится. Я не верю, что ему по зубам наша работа.

— Будущее покажет… С языком у него как?

— Пень-колода, — по-русски ответил Айвен и перевел: — Еле-еле. Понимает, но говорит так, будто у него вместо языка во рту «боинг».

— Это не беда. Мне кажется, что завтра от него потом вонять не будет. Держу пари.

— Двадцать баксов.

— Идет.

Весь остаток дня Звягин и Таня бродили по городу. Звягин почти не смотрел вокруг. Взгляд его, казалось, был постоянно направлен на носки собственных ботинок. За время многочасовой прогулки было произнесено всего несколько фраз. В сумерках, уже сидя на траве в Сентрал-парке, Звягин спросил:

— Ну, как тебе первый день в свободной стране?

— Знаешь, Саша, я еще не поняла, что я здесь. Не прочувствовала. А ты?

— А я думаю, что мы должны здесь остаться. Я, во всяком случае, помолодел лет на двадцать… — он подумал секунду, — пять. Хорошо! — Звягин блаженно потянулся. — Нету этого говна вокруг.

— Какого говна, Саша?

— Да всякого. Не в этом даже дело, я еще не могу объяснить… Как-то мне тут спокойно. Знаешь что, вот, наверное, на мне же зона все эти годы висела. Эта штука на всю жизнь, как клеймо. А здесь так себя чувствую, что вроде как и не сидел никогда. И по фене будто никогда не базарил. Здорово. Как младенец!

— Ну да, если бы еще не телекамеры в нашей камере, — неловко пошутила Таня.

— А вот здесь ты не права. Я бы себя, наоборот, неловко чувствовал без этих телекамер. А так, я в своей тарелке, вижу цель, чувствую противника. А они здесь, мне видится, изнеженные, расслабленные. Мы их, Танечка, с тобой обыграем. Если уж в Питере худо-бедно справлялись, то здесь, Бог даст, проживем. Ну сама подумай — не назад же нам лететь к остаткам «мерседеса»? А здесь — смотри, даже хулиганы на улице симпатичные. Матом не ругаются. Уже приятно.

Они поужинали в каком-то ресторанчике. Таня с удивлением наблюдала за мужем: Звягин спокойно, даже вальяжно общался с официантом. Как быстро он превратился в ньюйоркца, словно жил здесь с рождения. Они ели французский луковый суп — впервые в жизни, как и многое за сегодняшний день.

— Сколько я читала про этот луковый суп, — говорила Таня, — мне всегда казалось, что это должна быть гадость страшная, а смотри-ка, вкусная штука!

— Вкусная, да, — соглашался Звягин. — У нас еще много открытий впереди. Признаюсь тебе по секрету, я ведь, к стыду своему, никогда в жизни не ел устриц. А на них вся русская классическая литература стоит. Это надо срочно поправить! Достоевский, Чехов, Куприн… Пора и нам приобщаться к цивилизации, Танечка, пора!

Ночью они словно провалились в мягкую черную яму — сна в самолете оказалось недостаточно, чтобы восстановить силы, которые они изрядно подрастеряли за последние дни. Но к приходу Айвена и Звягин, и Таня были уже на ногах — свежи после утреннего душа, одеты, готовы к действию.

— Кофейку? — предложила Таня.

— Нет, благодарю, — ответил Николаев, украдкой принюхиваясь. «Неужели придется платить Стиву двадцатку?..» — Вижу, вы вполне освоились, — сказал он, окинув взглядом квартиру. — С кухней нет проблем?

Кухня в этой квартире была оборудована по последнему слову техники, и сам Николаев еще путался в функциях комбайна. Впрочем, он редко лично готовил себе еду.

— Разумеется. У нас дома, в России, почти такие же приборы, — ответила Таня.

Звягин молча улыбался, развалившись в кресле. «Вот сволочь, — подумал Айвен. — Сидит как ни в чем не бывало… Как же он все-таки так быстро определил место съемки? Тертый мужик, видать, этот русский, ох тертый!..»

— Скажите, Айвен, — наконец прервал молчание Звягин, — мы надолго в этой квартире или вскоре придется менять дислокацию?

Под прямым его взглядом, проникающим до самых внутренностей, Николаев смешался и промямлил:

— Не знаю, не могу точно сказать… Это зависит от начальства, — подвернулось угодливое русское словечко, которое он обычно не употреблял. Давит его господин из России, ох давит… — Поедем к начальству — там все станет ясно… Там и определимся…

Звягин встал и подошел к смущенному Николаеву:

— Не тушуйся, парень. К начальству так к начальству… Поехали.

Встреча с «начальством» должна была состояться в отеле, находившемся неподалеку от Сентрал-парка, однако дорога заняла минут двадцать. Движение было затруднено массой машин, ползущих прерывисто, будто толчками, по широкой вроде бы авеню, номер которой Звягин еще не запомнил.

— Лучше бы прошлись пешочком, — улыбаясь, заметил Звягин.

Не сумев скрыть злобу, Николаев отвел взгляд. Он чувствовал, что вспотел под своим черным костюмом, плотной рубашкой, затянутой тугим узлом галстука. Он чувствовал, как под мышками зачесалось. Это было нестерпимо, но скрести себя на глазах у русских он не мог себе позволить.

— Приехали, — процедил он, вышел на тротуар, и вдруг тело стало невесомым, в глазах заплясали зеленые звездочки, звуки улицы унеслись куда-то вдаль. Потом и сама улица исчезла, поглощенная ставшими уже золотистыми точечками.

Когда Николаев открыл глаза, он обнаружил себя лежащим на асфальте рядом с машиной.

— Вставай, вставай! — Звягин поднял американца под мышки и поставил на ноги. — Ничего? Все в порядке? Духота-то какая, немудрено было вырубиться… Водички тебе бы хлебнуть…

Николаев расслышал за искренностью слов глубоко спрятанную издевку. Он выпрямился, несколько раз сжал и разжал кулаки. Тело вновь было послушно.

— Доедешь? — участливо спросил русский.

— О’кей. — Айвен быстрыми шагами направился к дверям отеля. Шедший чуть позади Звягин взглянул на Таню: жена, с трудом сдерживая усмешку, закатила глаза.

…В номере, который был, пожалуй, больше квартиры, им отведенной, находился только один человек. Высокий господин с холеным и одновременно мужественным лицом стоял посреди комнаты. Деловая «пара» Николаева по сравнению с его серым костюмом выглядела обносками, подобранными на тротуаре. Подняв глаза на вошедших, господин выдвинул вперед подбородок и поднял брови.

— Мистер Звягин, миссис Козлова, — представил Николаев гостей. — Мистер Бронски. — Он учтиво указал на хозяина номера…

Глава 6

На второй неделе жизни в Дилоне Алексея стала раздражать необходимость молиться перед принятием пищи. Это, конечно, распространялось только на семейные трапезы, днем или вечером они с Ларисой уезжали или уходили из дома — ездили в Денвер на автобусе, в соседние городки. «Городки! — смеялся Алексей. — Деревни, тысяча жителей — это у них уже город! Подумаешь!»

Дилон, в котором они жили, и был именно таким городком. Жители гордились его древней историей — с незапамятных каких-то времен стояло здесь это поселение. Алексей терялся в веках — историю Америки он сносно мог себе представить лишь со времен войны Севера и Юга, дальше воображение работать отказывалось, а фактологическим материалом он не обзавелся, так что на исторические темы он разговаривал с аборигенами осторожно. Впрочем, нужда в ней вскоре отпала. Алексей понял, что от него не ждут никаких откровений, и больше того — они не нужны жителям, упивающимся могучей исторической значимостью своей деревеньки.

Один за другим, по мере того как он знакомился с ними, они рассказывали ему про Бетти и Джона — отважных покорителей колорадских вершин, которые первыми облюбовали это местечко и поставили здесь дом. После этой героической истории его и Ларису торжественно вели смотреть на семейное гнездо Джона и Бетти. Гнездо находилось на въезде в городок со стороны Денвера, то есть с востока. Ну натурально, откуда еще могли прийти сюда неугомонные Джон и Бетти?! Притулившись чуть в стороне от хайвэя, торчали из земли два совершенно одинаковых одноэтажных домика с двускатными крышами.

— Второй дом принадлежал священнику, который пришел вслед за Джоном и Бетти, — говорили жители, но точно никто не мог сказать, который из домов принадлежал первопроходцам, а какой — служителю культа. Не пускали их почему-то и внутрь. Впрочем, туда никто не ходил и из местных — на дверях обеих избушек висели тяжелые навесные замки. Как выяснилось, домики эти купил какой-то предприниматель с востока, хотел сделать там что-то вроде музея, да куда-то запропал.

Городок совершенно очаровал Алексея. Он расположился в лощине, зажатой с трех сторон почти отвесными скалами, густо поросшими лесом. От этого создавалось впечатление домашнего уюта, словно городок лежал в теплой мягкой коробочке. На севере Дилон обрывался берегом огромного озера, за которым, на расстоянии миль примерно пяти-шести, виднелась еще одна горная гряда. Это были, как выяснил Алексей, самые высокие места Колорадского хребта, протянувшегося толстой змеей с севера на юг через весь континент. Называлось все это Скалистые горы, с истинно американской недвусмысленностью и прямотой. «Чего тут выдумывать — действительно скалистые», — соглашался про себя Алексей, одобряя название.

Первые несколько дней он пребывал в состоянии эйфории. До этого путешествия Алексей в горах никогда не был, если не считать крымские сопки у побережья в районе Судака, где он отдыхал в детстве. Голова кружилась от непривычно свежего воздуха, бедного кислородом. «Здесь у всех во какие легкие»! — говорил ему Дуайт, стуча себя кулаками в грудь. Дуайт, баптистский священник, у которого они остановились, действительно выглядел здоровяком. Высоченный, розовощекий, улыбчивый дядька походил больше на майн-ридовского охотника, чем на духовного пастыря. Впрочем, охотой Дуайт не брезговал. В первый же вечер ужинали мясом оленя, подстреленного им самолично несколько дней назад в горах.

В тот вечер за столом собралась большая компания: Дуайт, его жена Сара, четверо детей, имена которых Алексей долго еще путал, — все они были ужасно похожи — погодки. Ну конечно, Роберта, старшего, и самого юного, Джона, было различить проще всего. Но когда парни собирались все вместе, то Алексей пытался назвать Питера Джозефом, а Брайана вообще забывал, как зовут. На ужин были приглашены еще несколько прихожан, особенно близких к деревенскому священнику. Алексей в какой-то момент растерялся от количества широченных улыбок, сверкавших белоснежными зубами со всех концов длинного стола. Радушию американцев не было предела. Все они казались Алексею милейшими людьми, правда слегка занудными, особенно когда в процессе ужина каждый из них неоднократно осведомился, верит ли он в Бога, к какой церкви принадлежит, часто ли посещает храм. Узнав, что ни к какой церкви Алексей не принадлежит и в храм у себя на родине не ходит, сидевшие за столом многозначительно переглянулись, на мгновение посерьезнев. Затем все снова разулыбались, стали похлопывать его по плечам, привставая и нависая над столом.

— Стереотипы рушатся один за другим, — шепнул Алексей сидящей рядом Ларисе.

Действительно, люди из американской глубинки не соответствовали тому, что он читал, смотрел и слушал об Америке, сидя дома. Какие там диеты и подбор безкалорийных продуктов! Они уписывали жирное мясо за обе щеки, пожирали его с наслаждением и в таком количестве, что Алексей — большой на самом деле любитель мясной кухни — выпал из этого вечернего марафона первым, уступив даже сыновьям Дуайта. Те продолжали уплетать сочные куски, блестя глазами и размазывая жир по щекам неаккуратно и как-то демонстративно. Взрослые тоже были в этом смысле без комплексов. Один из прихожан, запив последний из лежащих на его тарелке кусков огромным стаканом «Севен-апа» — прозрачной сладенькой газировкой, — звонко и протяжно рыгнул. За столом дружелюбно засмеялись. «Севен-ап гоу аут», — продекламировал Дуайт дежурную шутку, видимо далеко не впервые употребляемую в этой компании.

Насытившись, хозяева и гости снова перешли к беседе, затрудняемой тем, что, кроме Ларисы и Алексея, никто не говорил по-русски, за исключением Дуайта, который, гостя в свое время у Алексея в Питере, выучил несколько дежурных фраз.

Разговоры сводились опять-таки к религии, причем больше к бытовым, так сказать, ее проявлениям — ежедневному числу молитв, количеству прочитанных глав Библии. Из уважения к гостям затронули и тему гонений, которым подвергалась русская церковь во времена советской власти.

Алексей, изрядно осоловевший от более чем обильного ужина, после двух суток автобусной тряски, бесконечного щебетанья вьетнамских попутчиков, не дававших толком заснуть, после нервного напряжения последних нью-йоркских часов, отвечал на вопросы с большим трудом, не находя нужных слов для того, чтобы прокомментировать какое-нибудь библейское высказывание или цитату, которыми так и сыпали прихожане. Он чувствовал, что, несмотря на желание продолжить общение, глаза его начинают слипаться.

— О’кей. — Дуайт хлопнул себя ладонями по коленям и встал. — Я вижу, друзья, вы устали. Пойдемте наверх, я покажу вашу комнату.

Прихожане дружно загомонили, заулыбались, замахали руками, прощаясь с русскими гостями. Начали вставать из кресел, со стульев, пуфиков — замелькали перед глазами Алексея калейдоскопом загорелых лиц. Он пробормотал «спасибо», отвесил поклон и направился по широкой, застланной ковролином лестнице на второй этаж. Там уже толкались в коридоре перед спальней Дуайт с женой, и Лариса что-то объясняла хозяевам по-английски.

— У нас проблемы! — обратилась она к Алексею. — Только что выяснилось, что мы с тобой не муж и жена. Они не знают, как нас разместить. Давай-ка я отправлюсь в мотель…

— Ноу мотел, ноу мотел! — закричала Сара. Услышав знакомое слово, она потащила Ларису в детскую. — Ю кен стей хиа…

— Леша, неудобно… Они детей гонят спать в гостиную!

— Ладно, Лариса, давай завтра разберемся. Я на ходу вырубаюсь. — Алексей благодарно кивал то Дуайту, то Саре, то их детям, вытаскивающим из стенных шкафов спальные мешки, одеяла, подушки и сбрасывающим все это с лестницы вниз.

— Гуд найт, — прежде чем прикрыть за собой дверь спальни, сказал Дуайт, и Алексей рухнул в постель.

Утром, едва сев за стол, он жадно набросился на яичницу с беконом — отлично прожаренным, хрустящим, безумно вкусным. Глотая золотистый ломтик, потянулся к чашке с кофе и увидел вдруг, что никто, кроме него, не ест. Дети смущенно переглядывались, Дуайт и Сара улыбались друг другу. Лариса сидела с совершенно отсутствующим видом.

— О’кей, — сказал Дуайт, как только Алексей прервался в своем завтраке. — О’кей. — И, сложив ладони перед грудью, опустил глаза и забормотал.

Лариса тоже уперлась взглядом в пол. Что там было у нее на уме — неизвестно, но Алексей точно мог сказать, что уж во всяком случае не молитва. Он положил вилку, опустил голову и ждал, когда закончится обычный в этом доме ритуал.

— Ну, как тебе американская глубинка? Вернее, эта вот самая американская Америка? — спросила Лариса, когда после завтрака они вышли на крыльцо покурить. О курении в доме он даже не спрашивал, просто сказал, что пойдут на воздух.

— Слушай, я просто в кайфе! Торчу! Я даже не думал никогда, что окажусь в подобном раю. — Он развел руки в стороны. — Ты только посмотри! Потрясающе! Это же другая планета. Когда я читал об Америке, об этой вот Америке, не о Нью-Йорке, а у Марка Твена, еще ребенком когда был, у О’Генри, у Фолкнера, я ведь так к этому всему и относился. До самого отлета так и воспринимал все именно как другую планету. Знаешь, я ведь в Европу не то чтобы не хотел ехать — сейчас-то это просто: купил путевку и езжай себе, — нет, хотел, конечно, и то, что Америка подвернулась раньше, это чистая случайность, но, понимаешь, я уверен, что в Европе все, что я увижу, я уже знаю. И это окажется именно таким, каким я себе представлял по книгам и фильмам. У меня уже такое было, Лариса, правда в легкой, скажем так, степени, — это когда у нас появились видеомагнитофоны и я впервые увидел «Битлз» на концерте. Я думал, что буду шокирован, ан нет — оказалось, что внутри себя я все это уже видел тысячу раз. Неожиданности не было, не было открытия, понимаешь? Вот, мне кажется, с Европой будет та же история. А здесь… — Он сделал полный поворот кругом. — Здесь все и прочитанное уже сто раз, а все равно новое. Невозможно это описать так, чтобы, хотя бы процентов на пятьдесят, было похоже на действительность. А люди какие! Фантастика. Как это они сохранились такими… патриархальными, что ли? Такими простыми, чистыми какими-то… Как смотрят, как говорят!.. Удивительно.

Лариса смотрела на него, покачивая головой.

— Нравится, значит… — Она поискала глазами, куда выбросить окурок. Не найдя подходящего места, сошла с крыльца и сильным щелчком запустила окурок подальше в траву. На обратном пути она бросила быстрый взгляд на окно первого этажа и, опустив голову, чмокнула губами. — Значит, в восторге? — повторила она.

— А ты — нет?

Лариса посмотрела вверх, на горы, потом перевела взгляд на Алексея:

— Не впадай в идиотизм. Не все тут так благостно, как тебе кажется. Я все-таки в мотель переберусь. И вообще, не забудь — нам надо как-то определяться. С деньгами и вообще… Ты, понятное дело, отдыхать в Штаты приехал. А мне здесь жить. В Нью-Йорк рано или поздно придется вернуться — и что? Ждать, когда отвернут голову? Давай решим, что будем делать дальше…

Алексей погрустнел. Да, погрустнеешь тут. С украденной фактически половиной миллиона тут чего угодно можно ожидать.

— Лариса, — пробормотал он, — на кой черт тебе сдался Нью-Йорк? Забирай себе эти деньги, переедешь в другой город, купишь квартиру…

— Слушай, — Лариса вскинула голову, — ты надо мной смеешься? Украсть полмиллиона долларов — и раскатывать по стране как ни в чем не бывало? — Она кричала, не стесняясь, что ее услышат хозяева дома. — Или тебя эти юродивые за вечер довели до такого блаженного состояния? Я думала, ты умный мужик, надеялась на тебя… О Господи! — Она внезапно начала плакать.

— Лариса, ну что ты… Ну брось, брось, — принялся успокаивать ее Алексей. — Ты меня неправильно поняла. Я же в принципе рассуждаю. Конечно, надо все продумать… Знаешь, что сделаем? Пойдем сейчас куда-нибудь в лес, спокойно подумаем…

— В лес? — Лариса вытаращила глаза. — Зачем это в лес?

— Да я люблю просто лес… — Алексей смешался, не зная, как точнее объяснить. — Понимаешь, вот я тебе рассказывал, как я оружие копаю под Питером, так оружие — это, как бы получше выразиться, оружие — это следствие. А причина — это лес. Мне там лучше думается, я его… я его понимаю. Понимаю, — повторил он. — И все решения, самые главные, я всегда стараюсь принимать в лесу. Ну, на худой конец, в поле.

— На природе.

— Нет, на природе — это немного другое. Вот мы сейчас с тобой на природе. И если даже мы пойдем, — он посмотрел по сторонам, — вот, скажем, к озеру, мы все равно будем на природе, но не в одиночестве. Нужно так уйти, чтобы ни города было не видно, ни дорог — ничего. Чтобы остаться совсем одним. Голова знаешь как заработает! Ты-то, видно, давно не была в одиночестве?

— Я все время в одиночестве. Всю жизнь.

На крыльцо вышел Дуайт, улыбнулся, потом, увидев слезы, блестевшие на щеках Ларисы, изменился в лице. Алексей заметил, что между радостной улыбкой и озабоченностью на миг, но мелькнула в глазах Дуайта тень раздражения. Очень отчетливая тень, ничего хорошего не сулящая.

— Проблемз? — спросил он, снова улыбаясь, но уже не так широко.

— Ноу проблемз, — по возможности весело ответил Алексей.

— Спасибо, все в порядке, — ответила Лариса, — это я так, о своем.

— Проблемы в Нью-Йорке? — попытался конкретизировать Дуайт.

Она пожала плечами.

— Да, плохой город Нью-Йорк. Очень много нехороших людей.

Алексей удивленно посмотрел на пастора. Странно было слышать от здорового взрослого человека рассуждения на таком детском уровне, причем еще с такой серьезной миной.

— Алексей, что ты скажешь о Нью-Йорке? — пытливо посмотрел на него пастор.

— О Нью-Йорке? О, очень много у меня впечатлений о Нью-Йорке, — сказал Алексей, стараясь осторожнее подбирать слова. — Мне очень понравилось там…

— А вы давно там живете? — Дуайт снова с той же, уже казавшейся Алексею навязчивой, улыбкой перевел взгляд на гостью.

— Давно.

Обращаясь к Ларисе, Дуайт говорил все то же «you», но это звучало как отчетливое русское «вы», в отличие от «ты», когда он разговаривал с Алексеем. Причем «вы» не демонстрирующее уважение и внимание, а сохраняющее дистанцию. Жесткое такое «вы».

— А кем вы работаете?

— Программистом. — Тон, которым отвечала Лариса, становился все более натянутым.

Алексей ждал, когда же наконец Дуайт почувствует несвоевременность пустой и совершенно не ко времени происходящей беседы. И не беседы даже, а точно какого-то допроса.

Но пастор вроде бы ничего не замечал.

— О’кей, о’кей. Вы же еще не видели нашу церковь. Пойдемте сейчас со мной в нашу церковь, — полувопросительно-полуутвердительно сказал Дуайт.

— Дуайт. — Алексей улыбнулся так добродушно, насколько позволяла данная ситуация. — Мы придем попозже, о’кей? Немного прогуляемся и придем.

— А куда вы хотите пойти? Я узнаю — может быть, Сара отправится с вами. Она может показать вам все самое интересное в нашем городе. Может быть, возьмете детей с собой…

— Спасибо, Дуайт, не стоит беспокоиться. Сегодня мы пройдемся вдвоем, а завтра обязательно погуляем вместе.

— Хорошо. — Дуайт повернулся и исчез за дверью.

— Ну что, пойдем? — Алексей взял Ларису за РУКУ-

— Пойдем.

Гуляли они гораздо дольше, чем предполагали вначале. Ни в церковь, ни домой к обеду они не пошли. Бродили по городку, в котором было до странного много кафе, баров, ресторанов, пиццерий, на каждом втором доме висели вывески: «Барбекью», «Китайская кухня», «Макдональдс», какие-то еще незнакомые Алексею названия, французский ресторан, греческий ресторан. Там, где не было общественного питания, находились магазины спорттоваров — они тоже были здесь в бесчисленном количестве.

— Что ты удивляешься, — спросила Лариса после его очередного комментария по поводу прожорливости местных жителей. — Это же полностью туристский район. Горнолыжный курорт. Сюда зимой со всего света приезжают люди с гор кататься. Многие на всю зиму устраиваются здесь на работу — в те же бары, посуду мыть через день. А через день — катаются. Зарабатывают себе на лыжи. Сейчас-то здесь пусто, а зимой что творится…

— Да, слушай, как это я не сообразил…

— Ты еще много чего не сообразил. Не буду опережать события, сам все поймешь очень быстро. Одно скажу — не очаровывайся так уж сильно своими попами.

— Да знаешь, я уже и не очарован вовсе. После сегодняшнего утра. Но все равно они очень милые люди.

— Милые, да. Особенно милое лицо было у Сары, когда она из окна подсматривала, куда я выброшу окурок.

В горы лезть Лариса категорически отказалась, и они пошли-таки к озеру. К его удивлению, решения никакого к нему на ум не пришло, несмотря на то что забрели они в места совершенно безлюдные и красивые до невозможности. Зато прошла утренняя нервозность.

Алексей тихонечко ухмылялся.

— В чем дело? — спросила Лариса.

— А ты посмотри на нас со стороны. Просто как два голубка. История любви…

— Иди ты в жопу! — сказала она, вырвав свою руку из ладони Алексея.

— Пошли поедим где-нибудь.

Как они ни хотели, ни пытались начать серьезный и нужный на самом деле разговор, у них ничего не получалось. Не располагал умиротворенный городок, маленький ресторанчик.

Алексей уже второй раз в жизни сидел в китайском ресторане и чувствовал себя здесь свободно, легко общался с мальчиком, приносившим им тушеную курицу, специи, какие-то еще незнакомые ему блюда, наслаждался покоем после нью-йоркского безумия и перекрестного религиозного допроса пасторских гостей. Лариса тоже успокоилась, улыбалась, наблюдая, как Алексей крутит в руках палочки и, плюнув в конце концов на тонкое искусство принятия пищи по-восточному, берет вилку. Далеко отсюда было до Нью-Йорка и так же далеко до неприятностей, которые там с ними произошли.

Не обсудили они будущее и в последующие дни: каждый из них внутренне не хотел возвращаться к неприятной теме. Дилан казался абсолютно безопасным убежищем, глубинкой, какой, впрочем, он и был на самом деле. Ну кто их будет здесь искать? Лариса говорила, что в крайнем случае можно отправиться в Мексику, но бежать туда она лично не хотела, Алексей и подавно — не хотел да и не мог. Правда, попутно, в разговорах со случайными знакомыми в барах, с Ларисой, просматривая телепередачи, он начал понимать, что, пожелай он остаться в Штатах на нелегальном положении, он бы остался запросто. И прожил бы до конца дней своих. И в Мексику бы смотался, и куда угодно. Другое дело, что никогда бы он не стал настоящим американцем и не поднялся бы на уровень, который дает возможность спокойной, обеспеченной жизни в этой стране, свободного общения с людьми если не любого, то, во всяком случае, достаточно широкого круга, но прожить можно, и в принципе, довольно весело. Особенно с теми деньгами, которые до сих пор непочатые лежали в сумке в его спальне.

Лариса все-таки переехала в мотель, и Дуайт не стал ее удерживать. Сара, приличия ради, несколько раз, не глядя ей в глаза, сказала, что она может жить у них в доме столько, сколько ей будет нужно, но Лариса без особых церемоний собрала вещи, поблагодарила радушных хозяев и ушла. Через полчаса она вернулась и, забрав с собой Алексея, пошла показывать, как и где устроилась.

Ее номер, конечно, не был таким уютным, как комната, предоставленная Алексею, но он позавидовал подруге — она была свободна здесь, могла делать что угодно, в отличие от него, скованным железным, как он начинал чувствовать, радушием пасторской семьи.

Дуайт все-таки затащил их в церковь на воскресную службу. В процессе мероприятия, как он это назвал про себя, Алексей впал в полное недоумение. Сначала было что-то вроде урока. Да это же воскресная школа, вспомнил Алексей. Школа же сама по себе произвела на него очень странное впечатление. Взрослые люди, семейные пары вместе с детьми сидели полукругом на плотно сдвинутых стульях, обстановка в церкви была самая что ни на есть демократичная, и дело происходило в большой комнате на первом этаже храма. Дождавшись начала, Алексей увидел, как на импровизированную сцену поднялся Дуайт и стал давать очередной урок.

Конечно, он был профессионалом, это Алексей отметил сразу. Голос хорошо поставлен, убедительные, плавные, отрепетированные жесты, прямой, открытый взгляд — сразу видно, что не один год его учили ораторскому искусству, педагогике и психологии, и учили, надо сказать, хорошие наставники. Короче говоря, формой его Алексей остался доволен, но само содержание речи Дуайта несколько выбило его из колеи.

Он с удивлением смотрел и слушал, как человек, седовласый отец четверых детей, серьезно берет в руки большие листы картона, на которых нарисованы какие-то линии, крестики, треугольнички, и на чистом глазу начинает объяснять присутствующим, что-де вот — прямой путь, человеческая жизнь. И показывает пальцем на жирную линию. А вот это — смерть: линия обрывается. Вот — Бог, понижая голос и придавая ему бархатистую, теплую интонацию, тыча пальцем в черненький аккуратный крестик. Если вы не принимаете в себя Бога, — продолжает Дуайт, то жизнь ваша здесь и кончается и вы попадаете в ад. Об аде мы говорили на прошлом уроке. А если принимаете, то жизнь ваша продолжится, — пастор снимает вторую ладонь с картона, и оказывается, что она закрывала продолжение толстой линии, — восторженный вздох слушателей воскресной школы следует за явлением черной линии на картоне, хитроумно спрятанной пастором до поры. Сосед — семидесятилетний лысый фермер в золотых очках — смотрит на Алексея блестящими то ли от слез, то ли просто от отражений в стеклах глазами.

Наглядный показ краха судьбы неверующего занял минут двадцать. Алексей покосился на Ларису. Она сидела с неподвижным лицом и смотрела вперед, в одну точку — мимо расхаживающего вдоль рядов Дуайта.

У пастора в руках появились новые листы картона. На каждом были написаны крупными буквами две-три строки какого-то текста. Алексей внимательно смотрел и ждал, что же последует за доходчивым объяснением преимуществ веры в Бога. Происшедшее далее удивило его не меньше, чем первая часть. Дуайт, словно воспитательница в детском саду, стал поднимать над головой картонные плакаты, а сидевшие в комнате прихожане вдруг принялись хором петь. Пастор расторопно менял листы-подсказки, чтобы выдержать нужный темп и размер. Слушатели воскресной школы прилежно распевали появлявшиеся перед ними фразы. Алексей поймал на себе взгляд Дуайта, приглашающий присоединиться к общему веселью. Поющие граждане Дилона радостно улыбались. Алексей автоматически начал открывать рот в такт вместе со всеми, проговаривая тихонько знакомые английские слова. Слова были просты и поняты — что-то вроде «Славься, славься». Алексей подумал: «Неужели трудно сразу запомнить эти детские песенки?» Иначе назвать произведения, исполняемые Дуайтовым приходом, было сложно. Мотивчик незатейливый, в духе композитора Шаинского — приятный, мелодичный, чрезвычайно простой. Как в известной песенке про Антошку и картошку…

Боковым зрением он заметил рядом какой-то непорядок и увидел, что Лариса стала пунцовой от еле сдерживаемого смеха. Алексей испугался, что спутница сейчас нарушит общее благочестие циничным и отчаянным хохотом. Но, надо отдать ей должное, Лариса тотчас справилась с соблазном, одолела его, и лицо ее снова приобрело выражение совершенно отсутствующее.

Когда Дуайт милостиво разрешил самодеятельному хору вновь опуститься на стулья — пели все стоя, — Алексей, проанализировав происходящее, пришел к выводу, что увиденное уместнее бы выглядело в клинике для умственно отсталых, вернее, если не так грубо, для задержавшихся в развитии… «Ну нельзя же в самом деле на таком примитивном уровне говорить о религии… Это же не игрушки…» — подумал Алексей. Для всех же остальных воскресное посещение церкви, казалось, и было такой детской беспечной и милой игрой с песенками, танцами, притопываниями и прихлопываниями. Баба сеяла горох, одним словом.

— Правильно я понимаю? — ища подтверждения своим мыслям, спросил он у Ларисы, когда они вышли на улицу и Алексей смог наконец-то закурить, не ловя на себе укоризненные взгляды праведной паствы.

— Не совсем. Тут все сложнее. И неприятнее. Я же говорила тебе еще в Нью-Йорке, что в Америке большинство вот этого вот коренного населения — чудовищные ханжи. Вот и думай сам. Как тебе, кстати, живется? Все так же нравится, как тогда, в первый день?

— Хм… — Алексей задумался на минуту. — Трудно сказать. Нравится — не нравится, это здесь не подходит. Здесь тоже все не так просто. Я же тоже тебе говорил — другая планета. И со своим уставом в чужой монастырь… — Он обернулся и посмотрел на высокую крышу церкви, увенчанную крестом. Издали церковь больше походила на хорошую финскую баню. — Их надо принимать как данность, как воздух, как землю. Конечно, мне у них не все нравится…

Лариса засмеялась:

— О, не все ему нравится! Какой ты, Леша, осторожный все-таки парень! Ты мне в Нью-Йорке казался другим. Ладно, а про меня что тебе рассказывают? Ужасы какие-нибудь?

Она попала в точку. Алексей не хотел говорить на эту тему, но от нью-йоркской русской самостоятельной лесбиянки, да еще такой красавицы, что-то скрыть было не так просто.

— Ну что говорят, что говорят… Они вообще мне каждый день про Нью-Йорк говорят, какой это ужасный город. А ты — его типичная часть. Так и говорят. Не любят тебя почему-то. Не знаю почему.

— Да потому, что я их вижу насквозь. У них же здесь есть кое-кто, приехавший из Нью-Йорка. Да? Пара-тройка прихожан?

Действительно, несколько прихожан Дуайта были выходцами из города Большого Яблока. Один из них приехал в Дилон десять лет назад. После того как его на улице ограбили, поздним вечером отобрав бумажник, он в одночасье уволился с работы, собрал вещички и уехал на запад. Ехал сколько хватало духу. Хватило ровно до Дилона. У остальных истории были похожие. Не ограбление, так неприятности на работе, сексуальные проблемы, просто страх перед монстром-мегаполисом…

— С сексуальными проблемами у них, наверное, вообще дело труба, — улыбнулась Лариса. — Еще не расспрашивали, какие противозачаточные средства используешь, есть ли невеста?

Алексей постарался скрыть удивление от ее проницательности. «Два часа мне Дуайт мозги парил — „кондом“, „кондом“… Объяснял, когда у женщин циклы происходят. Я его под конец чуть не послал на три буквы. И правда, маньяки какие-то. Как до секса дело доходит, просто сами не свои. Еще мне очень нравится, как они телевизор выключают, если в комнате дети, а на экране женская грудь мелькнула».

— Небось рок-музыку вспоминал?

— Ты как будто рядом сидела… Мои питерские приятели, наверное, с ума бы сошли, послушав их рассуждения. Знаешь, кто, оказывается, самая наркоманская группа всех времен и народов?

— Ну? Не томи.

— «Битлз».

Лариса присвистнула:

— Да… Такого даже я не ожидала. Алексей, сколько ты вообще здесь собираешься пробыть? У меня ведь свой интерес. Надо все-таки что-то решать…

— Я не знаю, Лариса. Давай уже решим, тратим мы деньги или не тратим. Вернее, ты. Я на деньги не претендую. Пойми меня правильно.

— Алеша, понимаешь, с одной стороны, ведь это ты спровоцировал меня уехать. С другой стороны, может быть, ты этим мне жизнь спас… А потом ты свалишь в Россию…

— Слушай, Лариса, а не напиться ли нам сегодня? — неожиданно прервал ее Алексей. — А то я, знаешь ли, все-таки немного устал от их пуританского образа жизни. Надо расслабиться, может, и мысли появятся свежие.

— Ну да. То тебя в лес тянет за свежими мыслями, то теперь — напиться. Только что-то я мыслей все не вижу. Кстати, я ведь тебя давно хочу спросить — как ты тогда в баре сумел предугадать, что вьетнамцы поднос опрокинут? И еще раньше, у меня дома?

— А хрен его знает, Лариса. Давай выпьем, а то я сам себя уже не понимаю. Тогда все это мне казалось естественным. Сейчас даже пугаюсь, как вспомню. Мне еще тогда сны всякие странные снились. Не знаю, наверное, просто нервное перенапряжение работало. Так сказать, скрытые ресурсы организма проснулись.

— Вот сейчас бы твои скрытые ресурсы очень нам пригодились. Я ведь и правда не знаю, что нам теперь делать. Это со мной впервые, с тех пор как я приехала в Штаты. Раньше все было просто, здесь вообще, в принципе, все просто. Любой иммигрант тебе скажет. Терпение только нужно, все приходит постепенно — работа, деньги, приличное жилье. Дорожка накатанная и много раз проверенная. А сейчас — влипла я с тобой… Напиться, — вернулась она к открытой им теме. — Ну напьемся, а как ты к своим попам пьяный придешь? Что скажут тебе твои папочка с мамочкой?

— Черт, вот проблема…

— Да, в хорошую ты попал компанию. Даже если ты не придешь, все равно весь город завтра будет знать, что ты напился. Все равно до твоего пастора дойдет. Журить тебя будет… — Лариса откровенно веселилась, издевалась над ним, как над школьником каким-то…

— Ну, в конце концов, мне это тоже надоело. Эти умники ведь не знают, с кем имеют дело, я смерть в двух шагах видел, в меня стреляли, я сам… — Он запнулся. — Какого черта! Поехали в Денвер, оттянемся как следует. Мы, в конце концов, в свободной стране или где?

— Ну, поехали. С ночевкой, да?

— С ночевкой.

— А деньги ты у Дуайта оставишь?

— Да, деньги… Я, конечно, ему доверяю, но все-таки как-то неспокойно мне их там оставлять… Может, с собой возьмем?

— Ага, нажремся и потеряем. Или упрет кто-нибудь.

— Тогда сдадим в камеру хранения на вокзале.

— В камерах хранения тоже воруют. Не знаю, как в России, — Лариса язвительно улыбнулась, — но в Штатах могут. Редко, конечно, но могут. Такие вещи нужно в банке держать. Для нас, увы, это невозможно.

— Почему? Ах да, налоги… Ну так что? Оставим у Дуайта?

— Я не знаю. Решай сам.

— Давай оставим. Только я бы оттуда немного взял с собой…

— А что, у тебя уже деньги кончились?

— Если устраивать настоящий оттяг… Мы в Питере, если примемся с Катериной оттягиваться, то тратим довольно много. А здесь — здесь соблазнов, согласись, побольше. Все равно рано или поздно мы их распечатаем. Так почему не сейчас?

Лариса не ответила на его вопрос. Она помолчала и спросила сама:

— А кто такая Катерина?

— Катерина? — Алексей посерьезнел. — Катерина… Подруга питерская.

— Что так скучно отвечаешь? Просто подруга?

— Просто подруга. Разве тебя интересуют подробности?

Лариса удивилась, почему упоминание питерской Катерины едва не испортило ей настроение. Ведь не влюбилась же она в этого Лешу? Хоть он и неплохой парень, конечно, не похож на остальных приезжих.

— Я звонил Катерине позавчера. Говорит, что в Питере скука, холод и грязь. Осень.

— Осень? Питер, насколько я знаю, осенний город. Не тянет домой-то, в грязь и холод?

— Пока не тянет. Пока можно и здесь пожить. Тем более что компания у меня замечательная. — Он погладил Ларису по плечу.

— Но-но! Что-то ты разошелся… Воспоминания о Катерине раззадорили, да?

— Пойдем, Лариса, денежки наши заберем, — улыбнулся он. — Заберем денежки и поедем устроим себе пикничок. Имеем мы право отдохнуть как белые люди, в конце концов, в стране равных возможностей?

Они направились к дому пастора. Каждый раз, подходя к нему, Алексей прикидывал, как бы он распорядился домом, окажись такой в его собственности. А как оказалось, это было вполне досягаемо, будь он полноценным американцем. Дуайт, как практически и все жители Дилона, купил свой дом в долг, взяв кредит. Выплачивать его предстояло большую часть жизни, вернее, не всей жизни, а тех золотых лет, пока он еще, что называется, был в самом соку, трудоспособен и сравнительно молод. То есть лет до шестидесяти.

Всего-то делов — полмиллиона долларов… Именно та сумма, что лежит сейчас в спальне на втором этаже. Дом был, правда, шикарный. По русским меркам, достойный какого-нибудь президента банка. Два этажа, девять комнат, три туалета, гараж с подсобкой. Вентиляция, отопление, пожарная безопасность… Однажды Алексей слишком сильно растопил камин, так сирена пожарной тревоги завыла на весь городок…

Конечно, он не стал бы влезать в долги к государству, он никакому государству не верил. Нашел бы денег, купил домик и жил-поживал вот с Ларисой хотя бы… Она нравилась Алексею все больше и больше. В ней не было взбалмошности, бесчисленных капризов, которыми украшали свою и чужую жизнь свободные от комплексов питерские девчонки. А несвободные его вообще не привлекали…

Они вошли в дом — входная дверь днем не запиралась, если дома кто-то был. Дуайт сразу вышел в прихожую с обычной своей улыбкой. Увидев Ларису, он на миг скуксился, но быстро обрел привычный приветливый вид. «Видимо, тоже профессиональное», — отметил Алексей.

— Алекс!

По тону, каким было сказано его имя, Алексей понял: что-то не в порядке. Каким бы ни был Дуайт профессиональным ритором, но если что-то нарушало привычный ход жизни пастора, он не мог скрыть волнения, раздражения и даже страха. Алексей давно уже уяснил из разговоров с ним и его друзьями, что в любом мало-мальски непривычном, выходящем за рамки распорядка, по которому жил весь городок, случае все бежали в полицию. Или, если стряслось нечто личное, — к нему же, Дуайту, который, в свою очередь, бежал или звонил в участок… Сами горожане очень редко были способны принимать жесткие, мужские решения и брать на себя ответственность. И сейчас тон пастора выдавал растерянность и был неприятным, неестественным за растянувшей губы улыбкой. «Ну сказал бы, как у нас водится: ё-моё, Леша, в чем дело? Хотя я вроде бы ничего не натворил… А то прикидывается, что все у него о’кей…»

— Алексей, мне надо сказать тебе несколько слов. — Дуайт повернулся и стал подниматься по лестнице.

— Я мигом. — Алексей посмотрел на Ларису. Та, как обычно, бывая в этом доме, словно натянула на лицо маску. — Подождешь?

— Давай, давай. Я буду на крыльце. Покурю.

— Алекс, — начал священник подчеркнуто серьезно, когда они оказались в коридоре второго этажа. — Алекс, ты давно знаешь Ларису?

— Да нет, Дуайт, мы в Нью-Йорке познакомились. По-моему, хорошая девушка. По крайней мере мне так кажется.

— Я думаю, что ты ошибаешься, Алекс. — Дуайт прошелся вдоль коридора, точно читал проповедь в воскресной школе. — Нью-Йорк — плохой город… Зачем Лариса поехала с тобой? Она хочет выйти за тебя замуж?

— Что ты, Дуайт! Мы просто друзья…

— Мои прихожане — очень умные люди. Среди них много опытных людей, повидавших мир…

«Видел я этих опытных, повидавших… В Питере бы и недели не протянули со своим опытом, со своим наивным отношением к жизни. Если уж Нью-Йорк, теплица, для них адом кажется…»

— …Они говорят, что Лариса на тебя скверно влияет.

Алексей ждал чего угодно, но не этого отеческого выговора. Кто он этому попу? Не родной сын и даже не прихожанин… Какого дьявола пастор лезет в его жизнь? В жизнь, которой он даже приблизительно не знает и понять не может.

— Все видят, какое у нее делается лицо, когда мы говорим о Боге. Все думают, что Лариса просто нью-йоркская проститутка… — Последнее слово было сказано Дуайтом чуть ли не с гордостью. Алексей уже знал эту манеру — гордиться своей просвещенностью, современностью и раскованностью, заключающейся в том, что «стыдные», как считали прихожане, слова, вроде только что произнесенного и ряда других — сифилис, например, или член, — произносятся ровным тоном как само собой разумеющееся. Мол, нет у нас запретных тем… Конечно нет, если голову спрятать в песок, а на мир смотреть через задницу… Алексей тоже постарался не менять выражения лица, а смотрел на Дуайта как бы с заинтересованностью. Внимая, так сказать. — Ты должен от нее избавиться. Мы хотим, чтобы Лариса уехала из нашего города. Пусть живет в своем ужасном Нью-Йорке.

— Дуайт, — Алексей встал со стула, — я как раз хотел тебе сказать сегодня. Мы ведь с ней уезжаем. У нас в Денвере живут друзья, которые ждут нас в гости. Лариса им звонила и договорилась. Даже неудобно, что так спешно все получилось. После Денвера я к вам еще заеду. Попрощаться… — Он говорил первое, что приходило в голову. Никаких денверских друзей, разумеется, не было, просто при последних словах пастора он понял, что не может больше оставаться в этом доме. Но обижать Дуайта не хотелось, поэтому приходилось импровизировать. — Так что мы сейчас уезжаем. — Выдохнув последнюю фразу, Алексей постарался улыбнуться так же открыто и прямо, как это делал пастор.

— Я еще не сказал самого главного.

— Да? — Он напрягся, предчувствуя неожиданные неприятности.

— К вам приходил ваш друг.

Вот это да. Слова выстрелили ему в голову, как пули. Алексею даже показалось, что он почувствовал толчки воздуха, когда они пролетели мимо.

И как следствие пролетевших у виска слов-пуль наступила контузия. Алексей перестал слышать то, что говорит ему пастор. Как же они их нашли? Что теперь будет? Неужели они настолько сильны, что вычислили их за какие-нибудь три недели… Невозможно, невозможно… Они нигде не регистрировались. Ни один человек не знал даже приблизительно, в какую сторону они поехали. Приблизительно знал Кеша, но он мертв. Да ведь и искали-то не его, имени даже его никто в Нью-Йорке не знал… Искали деньги, то есть Ларису. Как, как они их вычислили?..

— Какой друг? — переспросил он.

Дуайт смотрел на него очень внимательно.

— Алексей, ты должен рассказать мне обо всем, что связывает тебя с этой женщиной. Мне не нравится ход событий. Если у того, кто приходил, есть наш адрес, если он знает, как тебя зовут, значит, и ты его должен знать.

— Да, конечно. — Алексей не смог скрыть волнение. — А как он выглядел?

— Черный молодой человек. Сказал, что ты ему очень нужен. Заедет попозже. В городе его никто раньше не видел. И выглядит он не по-нашему. Одет и разговаривает так, как будто живет даже не в Денвере. Он с востока.

— Откуда?! — воскликнул Алексей. — С какого востока?..

— Скорее всего из Нью-Йорка…

«Ну слава Богу, хоть с этим какая-то ясность. А то — с востока…»

Он видел, как губы Дуайта шевелятся. Тот что-то продолжал говорить, но Алексей не слышал ни звука. На миг лицо пастора вдруг заслонило другое лицо. Алексей узнал его сразу — та самая вожделенная женщина из сна, который он видел в автобусе. Не сна, вернее, а бреда — не бывают сны такими яркими и чувственными.

Женщина появилась и исчезла.

— …полицию, — уловил Алексей последнее слово.

— Что-что? — переспросил он.

— Сейчас мы пойдем в полицию, — терпеливо повторил священник. Ты должен рассказать все, что знаешь про Ларису и про этого черного парня. Дилон — город спокойный. Нам ни к чему неприятности.

«Так, хватит, — подумал Алексей. — Достаточно».

— Ни в какую полицию я не пойду. С какой стати? Я приехал сюда отдыхать. В конце концов, Дуайт, ты сам меня пригласил. Разве не так?

Дуайта не смутил резкий тон Алексея.

— Да, я пригласил тебя, будучи уверен, что ты добропорядочный гражданин своей страны. Нет, я не хочу верить! Наверное, эта женщина, Лариса, замешана в какую-то очень темную историю. Она втянула тебя… Я не хотел говорить, Алекс, мне очень неудобно, все было сделано без умысла…

— Что сделано без умысла? Что именно? — Алексея охватило тоскливое чувство. Тоскливое и одновременно по-детски жуткое. Словно поймали за руку, когда он лез в чужой карман, и теперь надо объясняться. Именно не в милиции разбираться, а объясняться с родителями, друзьями… Вот как все-таки задавил его Дуайт своей этой семейственностью, культивируемой им в отношениях с паствой.

— Дети решили прибрать комнату. Это же их комната, правда?.. Парням что-то понадобилось из своих вещей. И Роберт уронил твою сумку, которая лежала на полке в шкафу. Алексей, твое право, конечно, не говорить, но я знаю, что таких денег, такого «кэша» у тебя быть не может. Откуда они? Если это деньги Ларисы, то честные люди при себе такой «кэш» не хранят. Деньги должны лежать в банке. Такой «кэш» может быть лишь у преступников…

Дуайт что-то еще говорил, но Алексей не слушал его. Он искал глазами сумку… Ее не было ни в шкафу, дверца которого была приоткрыта, ни рядом с кроватью, он нигде ее не видел.

— Вот они. — Дуайт вытащил сумку из-за кресла, на которое сел, словно внезапно его охватила усталость. — И теперь я хочу, чтобы мы с тобой вместе пошли в полицию. Я тебе верю, ты хороший парень. Но тебя могли впутать. Я знаю, какой чудовищный город Нью-Йорк и какие там страшные люди. Тебя обманули, ты не понимаешь сложности нашей жизни… Ты здесь как ребенок…

— Я не ребенок.

Алексей наклонился и схватил сумку с деньгами. Проделывая это, он заметил, что Дуайт неловко дернулся, словно стараясь перехватить лямки, волочащиеся по полу, но, поняв, что не успеет этого сделать, принял вид будто бы равнодушный.

— Алекс, я желаю тебе добра. Разумеется, ты волен поступать как тебе заблагорассудится. Но если я вижу, что дело нечисто, я действую соответствующим образом. Этой мой принцип. Наша страна так сильна и могущественна, — неожиданным пассажем продолжил Дуайт, — что все наши граждане, большинство наших граждан — законопослушны. Я последний раз предлагаю тебе пойти в полицию вместе со мной.

Алексей, отбросив сумку подальше от Дуайта, быстро запихивал вещи в кожаный рюкзак, удачно купленный накануне. Вещей было всего-ничего — рубашка, лежавшая на кровати, да пара записных книжек, куда он время от времени записывал свои впечатления, адреса магазинов, телефоны новых знакомых, дабы потом, вернувшись в Россию или просто выбрав свободный день, классифицировать эти записи.

Побросав все в рюкзак, он натянул куртку и сказал:

— Счастливо, Дуайт! Спасибо тебе, но я должен идти. Передавай Саре и детям привет и скажи, что я еще позвоню.

Не слушая больше, вернее, не желая слушать, чтобы снова не увязнуть в гипнотизирующием потоке слов пастора — ровном, грамотно интонированном, где фразы цеплялись одна за другую, — Алексей сбежал по лестнице вниз.

Лариса, как и договорились, ждала его на крыльце.

— Лариса! Пошли быстро. Обстоятельства изменились, — сообщил он. — Мы очень вовремя собрались в Денвер. У тебя в отеле много чего осталось?

— Все.

— Что — все? Документы и деньги с собой?

Лариса достала из бумажника кредитную карточку.

— Деньги у меня всегда с собой. Это ты у нас специалист по «кэшу». В отеле лишь шмотки кое-какие.

— Хорошо. — Алексей тащил ее за руку в сторону шоссе. — Уплачено там у тебя?

— А ты что предлагаешь? — Лариса состроила страшную гримасу и, кривляясь, закончила: — Рвать когти?

— Именно. Только не падай в обморок.

— Не волнуйся.

— Нас вычислили. Надо бежать прямо сейчас. Пока вокруг, — он осмотрелся по сторонам, — никого нет. А в отеле тебя уже могут ждать.

— Да кто, скажи толком?

Алексей с некоторым удовольствием отметил, что она держится хладнокровно, не паникует и не причитает. Вот уж чего он не любил действительно, так это пустых жалоб на несчастную судьбу.

Они вышли на шоссе к автобусной остановке. Отсюда на бесплатном автобусе можно было доехать до станции, находившейся в трех милях к югу, а уже там сесть на прямой рейс до Денвера. Автобуса, конечно, не было. Лариса посмотрела на расписание, висящее на столбе:

— Только через полчаса.

— Мы не можем ждать. Этот божий одуванчик, Дуайт, по моим предположениям, уже звонит в полицию. У него же там друзья, богомольцы. Сэма помнишь?

— Толстый такой?

— Да, толстый. Он начальник полицейского участка Дилона. А вот и он, кстати, легок на помине.

Метрах в пятистах из-за угла спортивного магазина вынырнул бежевый «трэк» — полугрузовой «фордик», принадлежавший Сэму. Машина явно направлялась к дому пастора.

— Видишь, это он. Сейчас Дуайт ему все расскажет, и они точно кинутся за нами. — Алексей огляделся. — Тут и не спрячешься, все как на ладони. Было бы хотя бы метро, а то стоим тут как идиоты… Или такси…

Такси в этих местах не практиковались. Что касается хичкайкерства, поездок «стопом», это тоже было уже из области истории. Богобоязненные жители Дилона очень редко останавливались на трассе, видя человека с оттопыренным большим пальцем, «стопщика», хичхайкера. Это Алексей тоже в свое время выяснил у Дуайта. Тогда он усмехался про себя, какие же эти провинциальные американцы боязливые, закрытые, опасающиеся незнакомых людей и с предубеждением относящиеся к пешеходам, бредущим вдоль хайвэя. Правда, в девяностые таких пешеходов стало крайне мало. Времена разгуливающих пешком и на попутных машинах хиппи отошли в прошлое, теперь этим занимались лишь по старой памяти, чтобы тряхнуть своим бурным прошлым, постаревшие дети-цветы или же полукриминальные бродяги.

— Давай-ка отойдем с дороги, — сказала Лариса. — Чего нам тут отсвечивать. Так, а что там ты начал про полицию?

— Дуайт видел наши деньги. Сейчас раззвонит по всему городу. И начал он, судя по всему, с Сэма. С полиции, то есть.

— Да-а, приплыли. Слушай, без машины нам крышка. В две минуты нас тут найдут. Некуда прятаться. Я никогда не любила эти вот американские городки, не скроешься здесь, как ни вертись. Обложат и схватят. Машина нужна, Леша. Если мы попадем в полицию — все, на всю жизнь будет морока. Может, и не посадят, но… Да что говорить, сваливать надо.

Алексей кивал, смотря поверх ее головы. Как он и думал, на шоссе снова показался «трэк» Сэма. На этот раз он развернулся и двинулся в их сторону. Вряд ли Сэм и Дуайт, который находился в кабине — в этом Алексей был уверен полностью, — видели их, но стоит им проехать еще чуть-чуть, и они встретятся.

Глава 7

Если бы Антону Игнатьеву сказали, что он ведет какую-то свою игру, он бы не то что удивился, но постарался объяснить гипотетическому собеседнику, что тот путается в терминах. Никакой своей игры не было — партия, начата не им и не им, видимо, когда-нибудь будет завершена, пошла не по правилам, и Антон просто пытался ее как-то упорядочить и придать ей более конкретный вид. Действительно, если уж менять правила, то хотя бы договариваться с игроками противоположной стороны, а иначе даже продолжать неинтересно. Он давно наблюдал за Мясницким, благо по роду своей работы телохранителя-консультанта был в курсе почти всех важных дел фирмы. Важных. Были и другие — те, о которых заявляла вывеска при входе в офис: «Компьютеры». Барон, как почему-то окрестил Игнатьева Мясницкий, знал, что зря Сергей Львович не использует возможности своего легального бизнеса на полную мощность, а сосредоточивает силы полностью на теневом обороте — алкоголе, наркотиках, оружии. На явном, так сказать, криминале. Компьютеры могли давать вполне приличный и гарантированный доход. Барон знал множество нищих хакеров, готовых работать за самое скромное вознаграждение, лишь бы им предоставили «крышу» и, что необходимо для грамотного и сравнительно безопасного взлома компьютерных сетей, снимали бы офисы, предоставляли нужное оборудование.

Мясницкого это не интересовало. Тянуло его на грязную работу, как-то патологически он тяготел к ней, — видимо, еще со своих русских операций привык Сергей Львович к тому, что бизнес не делается в белых перчатках. Но самое неприятное было в этом то, что Мясницкий, в силу возраста и дикого везения, которое хранило его от провалов, расслаблялся год от года все сильнее, наглел, подставлял партнеров, обманывал своих же работников, не гнушался откровенного воровства. Не своими, конечно, руками, но какая разница: приказы, вернее, указания шли от него.

Игнатьева, так же как и Мишу Рахманинова, Мясницкий подобрал в трудную минуту, предложил приличный заработок: физические данные Антона и опыт работы следователем характеризовали его с самой положительной стороны для работы в качестве телохранителя с расширенными, так сказать, полномочиями. В случае начала военных действий, которые время от времени, в небольших, правда, масштабах, приходилось вести Мясницкому с конкурентами и обманутыми им группировками, Барон становился кем-то вроде коменданта гарнизона, патронируемого Сергеем Львовичем. Гарнизон был невелик: Мясницкий жадничал и не желал расширять штат сотрудников, поэтому каждому из них приходилось совмещать несколько профессий — от киллера до курьера. Это вело, по понятиям Антона, к общему разложению и потере квалификации, но переубедить шефа не было никакой возможности. В последние годы он совсем зарвался, стал работать в основном на себя, совершенно прекратил вкладывать деньги в развитие предприятия. А это, как знал Антон из опыта предыдущей работы, в криминальных структурах последнее дело. Обычно за подобного образа действиями главаря следует смена власти в банде, как ее ни называют — группировкой, синдикатом или акционерным обществом. Рано или поздно, но подчиненные понимают, что шеф зарвался, потерял контакты и необходимый авторитет, и в лучшем случае смещают его с должности. Способы смещения просты и стары как мир — от «подставы» до физического устранения. Последнее, как правило, проще, быстрее и обходится дешевле.

Но, как известно, лес рубят — щепки летят. Игнатьев понимал, что при возможных разборках первой такой полетевшей щепкой будет он, поскольку лично отвечает за безопасность шефа и с проблемой рубки столкнется в первую очередь. Поэтому он и повел свое тайное расследование состояния дел фирмы Мясницкого потихоньку, незаметно, входил в контакты с партнерами Сергея Львовича, изучал их, ведь именно с этой стороны нужно было ждать главного удара. В основном, как он быстро понял, никто из них не претендовал на захват власти, это были мелкие группки, которые устраивало нынешнее положение дел.

Но одна фигура стала больше и больше привлекать внимание Барона — сэр Джошуа. Особенно после того, как он помог Мясницкому наладить настоящую связь с русскими партнерами. Раньше это были разовые операции, и основной оборот фирмы зависел от внутриамериканских дел. Теперь же центр тяжести смещался буквально день за днем в сторону родины. Открывался новый, гигантский рынок, неосвоенный и бескрайний, которого хватит до конца дней уж точно, а на самом деле и внукам еще будет чем заняться на бескрайних эсэнгэвских просторах.

Но большие деньги, которые полились буквально потоком с перестроечной родины, сулили и большие проблемы, подразумевали большую ответственность. Размяк, размяк Сергей Львович в Штатах, забыл о том, как легко и просто решаются в России спорные дела. Забыл, что люди там бесстрашны и злы, запамятовал, что им нечего терять, кроме своих цепей…

Барон видел, как Мясницкий теряет нюх, утрачивает интерес к делам и все больше времени уделяет удовольствиям, в то время как Джошуа Бронски переключает связи Мясницкого на себя и все глубже запускает руки в руководство делами.

Барон вел дело с азартом. Он соскучился по своей работе, настоящей, которую любил, и расстался с ней только в силу того, что не мог больше жить в России. Неприятностями обернулась для него дружба с крупными авторитетами преступного мира. Игнатьев действительно дружил с несколькими людьми, имена которых являлись для граждан Питера едва ли не нарицательными, и ничего страшного в этом не видел. В конце концов, некоторые представители городской администрации, появлявшиеся еженедельно на телеэкранах, на деле были не менее опасны для общества, а может быть, и больше.

Неожиданно роль здоровяка-телохранителя помогла ему в новом занятии. Игнатьев вообще был малоразговорчив, а имидж бодигарда накладывал на его молчаливость печать туповатости; так и воспринимали его секретарши, программисты, с которыми он встречался в офисе, передавая им какие-то бумаги от шефа; при нем назывались коды, открывающие доступ к спрятанной Мясницким внутренней информации; невдомек было персоналу, что Игнатьев мог работать в Интернете так же легко, как садовод на своем участке. Все это, а также свободный доступ во многие комнаты офиса, для других закрытые, ускорило и облегчило расследование. Он, краснея, попросил нескольких молодых ребят научить его играть в «Дум». Они, посмеиваясь, усадили его за компьютер и начали читать краткий курс «для чайников». Барон же не посмеивался, а терпеливо внимал самодовольной болтовне служащих и несколько часов после этого даже убил на дурацкую игру. Зато с официального согласия шефа мог теперь в свободное время пользоваться аппаратурой фирмы. Дома у него тоже стояла отличная «персоналка», шеф знал об этом, но думал, что Барон использует ее лишь в качестве модной дорогой пишущей машинки. Это было очень далеко от истины.

Он видел, что Мясницкий уже ходил по краю, что несколько операций проведены Бронски вообще без его ведома и последний инцидент с этим несчастным Кешей — нечто большее, чем заурядное воровство пушера. Деньги, которые они с Тусклым должны были найти, это не Кешин табаш, они предназначались для переправки в Россию, и Игнатьев уже начал докапываться даже до их непосредственного, конечного адресата.

Электронную почту Джошуа Бронски ему отследить не удалось, как Барон ни старался, прибегнув даже к помощи одного из безработных хакеров. Но тот сообщил после нескольких дней сумасшедшей работы, что теоретически можно все, а вот с практикой обстоит гораздо сложнее. До компьютера Бронски можно было, конечно, докопаться, но это требовало привлечения еще пары, как сказал хакер, специалистов и, самое главное, времени. О деньгах вопрос не стоял — Игнатьев знал: кто владеет информацией, будет владеть и деньгами, — а вот время работало против него. Но уже по тому, как был защищен Бронски, Игнатьев понял, куда ведет дорожка, начинающаяся на клавиатуре его компьютера. К тем, от кого он бежал несколько лет назад.

Несмотря на частные неудачи, картина в целом вырисовывалась. Игнатьев знал даже имя и фамилию человека, который должен был со дня на день прилететь якобы для переговоров с Мясницким об упорядочении отношений с питерским филиалом, а на самом деле, по предположениям Барона, мог вполне занять место Сергея Львовича. Досье господина Звягина ему тоже просмотреть не удалось, но это не особенно волновало Барона. «Разберемся на месте», — думал он. Главное, что хотя бы в этом он был на один ход впереди Бронски.

И все бы было хорошо, если бы не какая-то, так сказать, третья сила, неожиданно вмешавшаяся в более или менее логичную картину отношений между Мясницким, Бронски, полицией и Россией. Бронски подсиживал Сергея Львовича, заинтересовав русских партнеров его фирмой; в полиции у сэра Джошуа были свои люди, и его покрывали достаточно явно и надежно; Кеша сделал для него полмиллиона долларов, убили его по чистой случайности два придурка-наркомана, что к делу, в общем-то, отношения не имеет, разве что чуть-чуть осложняет его. Но всего лишь чуть-чуть. Но не поддающееся объяснению уже ни с какой стороны убийство этого козла Джонни было невозможно назвать случайным…

Когда они приехали к Клещу домой, заперли машину с трупом в гараже, состоялся их первый, так сказать, совместный военный совет — благо тем для обсуждения было более чем достаточно. Клещ рассказал им о том, что кто-то очень назойливо действует ему на нервы, и признался, что грешил в этом плане на Барона. Или на его команду в крайнем случае. Игнатьев даже обиделся, услышав, что ему приписывают. Он объяснил полицейскому, что сам — профессиональный следователь и если бы он хотел что-то выяснить, то выяснил бы так, что Клещ даже не заметил бы. Собственно, он и так кое-что про него знал, но не стал вводить нового своего коллегу по розыску пропавших денег в соблазн. Не хватало только споров и доказательств, кто из них круче.

С ними не было Тусклого, и Клещ поинтересовался, кто он такой и будет ли он посвящен в подробности этой встречи.

— Это мой непосредственный начальник, — сообщил Игнатьев. — В общем, ребята, слушайте, что я скажу. Мы с вами коллеги. Опыт у меня большой, а работать с русскими, как бы вы ни старались, у вас не получится. Вам необходим консультант. Я хочу предложить себя. Тем более что я знаю, где искать все концы.

— Какие концы? — спросил Клещ. Он начинал запутываться в этой истории. Сначала им нужно было просто найти убийцу Кеши. Теперь вместо убийцы они получили еще один труп, девчонка исчезла в неизвестном направлении.

— Ну почему же в неизвестном? — спросил Барон после рассуждений Макдональда. — Очень даже в известном. В направлении Денвера они исчезли. И я подозреваю даже, что знаю телефон, по которому их можно разыскать.

Недавно из Питера пришел факс для Мясницкого, в числе прочего там был телефонный номер с пометкой «Дилон». Сопоставив направление бегства девчонки с деньгами и номер, пришедший для Бронски, Барон вполне допускал, что беглецы находятся именно там. Но это нужно было проверить.

— У меня есть один парнишка, — сказал Игнатьев. — За небольшую плату он может выяснить, где находятся наши русские с бабками. Я его в курс дела вводить не буду, не волнуйтесь. Просто слетает на самолете в Денвер, поводит там носом — как и что — и сообщит сюда. Он мне должен, так что я с ним смогу договориться. Спишу долг в счет будущих гонораров, хе-хе.

— Послушайте, Барон, у меня есть ощущение, что вы чего-то недоговариваете. — Клещ внимательно посмотрел на этого странного русского. — Хотя бы про этого вашего, как его, Тусклого… начальника. Он, кстати, кем был в России?

— У него был собственный бизнес.

— Жулик? У вас ведь это называется бизнесом?

— Нет, в случае господина Рахманинова вы ошибаетесь. Мистер Рахманинов настоящий бизнесмен, в каком-то смысле идеалист, даже можно сказать. Родись он в Америке — цены бы ему не было.

— Так в чем же проблема?

— Долго объяснять… А вам не кажется странным сам факт нашей беседы? Полицейский на равных беседует с бандитом, соболезнует несчастной судьбе сбившихся с пути граждан… Нарушаете профессиональную этику, коллега. — Барон усмехнулся.

— Слушайте, Барон… Или как вас звала в детстве матушка?

— Хм. — Барон улыбнулся. — Меня можно звать господин Игнатьев. Или Антон. Энтони.

— Энтони, разве вам в России не случалось по долгу службы нарушать ваш Уголовный кодекс?

Игнатьев закинул голову назад и уперся взглядом в потолок.

— Ну-у… — протянул он. — Если бы я его не нарушал, я бы, наверное, не довел до конца ни одного дела. До успешного конца, разумеется.

— Так почему же у вас возникают вопросы ко мне? Я с вами общаюсь исключительно в интересах дела…

— А мне кажется, что в интересах дела вы сейчас должны выбирать на глобусе место, где будет приятнее провести отпуск. Мне кажется, что вы, исходя из собственных интересов, стремитесь найти русскую барышню… Простите, если я заблуждаюсь.

— Энтони. — Клещ потянулся. — Знаете, что я бы сейчас мог сделать? Арестовать вас, не сходя с этого места. Откуда в вашей машине труп, вы объясните в участке.

— Не будьте идиотом, коллега. Кстати, хорошо, что напомнили. Беднягу надо бы вывезти из вашего гаража.

Клещ едва не спросил: «Куда?», но вовремя спохватился. Наверняка у русского все подготовлено для такого рода работы.

— Когда вернетесь, Энтони? — Клещ смотрел на Барона, словно оценивая его и прикидывая, на что он может сгодиться.

— А зачем? Мы все обсудили. Я отправляю своего паренька в Денвер, после чего нам остается по нашему русскому выражению, сидеть ровно и ждать. Короче говоря, я буду держать с вами связь.

— Скажите, неужели вас не интересует, кто все-таки убил Джонни?

Барон вдруг ответил неожиданно нервно:

— А вы что, можете мне это сказать? Нечего голову ломать. Они сами к нам придут. Я, например, готов к встрече. Вам тоже советую держать палец на курке. Эти ребята шутить не любят. Не любят. Хотя и шутят пока. Всего доброго!

— Слушай, Клещ. — Таккер вернулся в комнату, закрыв за Бароном дверь, ведущую из дома в гараж. — Все же не пойму нашей с тобой выгоды от этого дела. Найдем мы русскую, Барон получит свои деньги — и что? Это же наркодоллары, по закону мы должны их арестовать, повязать русского гангстера…

— Получить награды, пойти на повышение…

— Ну, если по уму, то так.

— Соображаешь, Таккер. Я всегда знал, что ты умный мужик. Иначе бы не втянул тебя в это дело. Барону тоже ведь противно пахать на своего шефа… Как ты думаешь, если бы он работал у нас — вышел бы из этого толк?

— По-моему, в России у него навсегда отбили охоту к работе в полиции. Это — волк-одиночка, убежденный криминал. К сожалению, его нужно сажать. Жаль, конечно, парень толковый.

— Положим, до «сажать» еще далеко. Деньги в сумке, девчонка, которая, возможно, вообще случайно замешана, убитый Кеша — это все мелочевка. При помощи Барона можно выйти на главные силы — на Мясницкого, на крупные оптовые каналы. И тогда уже мы будем ставить условия.

— Кому?

Клещ прищурился:

— Таккер, ты обратил внимание, какой у Энтони склад ума? Математический. Он все просчитывает. Интересно, играет ли он в шахматы? Думаю, играет, и играет неплохо. Он очень логично мыслит. Но я тоже кое-что могу. В общем, по-моему, даже Энтони не подозревает, куда ведет эта лесенка. Милашка, это такая высота, на которой невозможно достать. И если мы на нее вскарабкаемся, то диктовать будем всем. Всем, понимаешь? Начиная с майора Гринблада. Впрочем, я думаю, что нужда в общении с ним у нас быстро отпадет.

— Ты хочешь стать мафиози? — Таккер лениво зевнул. — Не ожидал.

— Не валяй дурака. Если бы я хотел стать мафиози, то давно бы уже им стал. Нет, парень, я идеалист. Я хочу их уничтожить. — Глаза Клеща заблестели. Он повторил, смакуя крепкое, живое слово: — У-нич-то-жить.

— А их денежки прибрать себе? — так же лениво продолжил Таккер.

Клещ улыбнулся:

— Ну это мы поглядим… Сэнди! — Он повернулся в сторону кухни. — Сэнди, мы будем ужинать, наконец?

Шустрый был обрадован неожиданным предложением Барона. Списать должок за то, чтобы прокатиться на халяву в Денвер, — что может быть лучше? Получив деньги на билет, он долго выбирал рейс и в конце концов сэкономил несколько баксов за счет комфорта и времени вылета. Через два часа после того, как статуя Свободы исчезла из иллюминатора, он уже двигался к автовокзалу в столице ковбоев — Денвере. Когда Шустрый был здесь последний раз, проходило традиционное родео. Город был наводнен красношеими бугаями в широкополых «стетсонах», вызывавших у Шустрого легкую ухмылку. Толчея стояла невообразимая. Эти деревенские остолопы со своими толстыми супругами и идиотами-детьми, глазевшими по сторонам так же, как и родители, толпились в дешевых магазинах, бродили по супермаркетам. Это были именно их клиенты — у всех на загорелых лбах было словно написано: «Булворт».

Единственная их прелесть заключалась в том, что все как один расплачивались наличными. Хрустели новенькими сотенными, аккуратно прятали в карманы толстые, распухшие от денег бумажники. Что, собственно, и требовалось Шустрому. В те дни он отменно погулял по магазинам ковбойской столицы…

Дорога до Дилона заняла около часа. Шустрый не успел даже соскучиться, вспоминая свои денверские похождения и предвкушая их продолжение после выполнения работенки.

Это задание тоже оказалось плевым делом. Он быстро нашел нужный адрес. Пройдя по Мэйн-стрит, огляделся и понял, что здесь ему делать нечего. Совершенно пустынное место, глухая деревня!.. Эх, почему сейчас не зима? Зимой здесь было удобно работать, как на Центральном железнодорожном вокзале в Нью-Йорке. Столько же туристов, такая же суета… Правда, любители горнолыжного спорта были людьми большей частью цивилизованными украсть у них что-то из кармана было не так-то просто. А с кредитными карточками Шустрый работать не любил — слишком рискованно. Вечерами, «откатав» свои ежедневные сорок долларов — плата за день лыжных развлечений, — они со своими подружками забивали все местные ночные бары под завязку. В общем, зимой в горах было тоже довольно широкое поле для деятельности, с единственным минусом — лыжные городки были очень маленькие и долго на одном месте задерживаться бывало опасно. День-два, а на третий, если уже что-то выгорело, надо сваливать. Да. Зато был и плюс — хоть городки и маленькие, но их много.

Работенка была поручена плевая — всего-навсего отыскать Алекса, чей адрес дал ему Барон. Все вышло как нельзя лучше. В дверях дома появился хозяин и сказал, что ни Алексея, ни какой-то еще Ларисы сейчас нет. Смотрел, правда, жутко подозрительно, но с тем же успехом он мог подозрительно смотреть в задницу любому быку с денверского родео. Шустрого не смутишь взглядом этой кедровой деревенщины. Главное он узнал — здесь действительно живет Алексей из России и при нем, правда где-то в другом месте, но в этой дыре, его подружка по имени Лариса.

Шустрый поблагодарил мнительного хозяина и отправился к ближайшему телефону-автомату, чтобы побыстрее сбросить с себя груз ответственности и начать отдыхать. Он собирался задержаться здесь на несколько дней. Не в Дилоне, конечно. Не любил он все-таки эти траханые горы. Нет, он снова спустится вниз, в Денвер, и там расслабится на полную мощность. Нью-Йорк все-таки утомляет со временем.

Барона дома не оказалось. Шустрый перезвонил по номеру его машины и, отчитавшись, понял, что угодил кредитору. Теперь было можно гулять сколько душе угодно. Он намекнул об этом Барону, и тот, чуть подумав, сказал, что даже к лучшему, если Шустрый останется ненадолго в Денвере.

— На всякий случай, — попросил Барон, — проконтролируй, чтобы вокруг этого дома, вернее, вокруг этих ребят не было особенного шума. Если вдруг что-то случится, сообщи немедленно. Но это так, если что-то вроде скандала возникнет, специально нос не суй в их дела. Будет тихо — тоже хорошо. Все, пока…

Затем Шустрый направился в ресторан, где пообедал, ловя на себе все те же подозрительные холодные взгляды редких посетителей, зашедших поболтать с хозяином или со служащими заведения. Местные жители обычно обедали дома и сюда приходили в основном для того, чтобы выпить стакан минеральной воды, обменяться деревенскими новостями. Вода со льдом в Америке денег не стоит… Незнакомый чернокожий в это время года, как уяснил Шустрый, был для Дилона таким же событием, как война в Ираке или женитьба Чака Берри на несовершеннолетней кузине.

Он вышел на улицу и направился к автобусной остановке. Двигаясь по тротуару, Шустрый различил звук, мешавший воспринимать эту деревеньку такой, каковой она является на самом деле — пустынной, ленивой и замкнутой, чем-то вроде феодального поселка. Звука этого до сих пор слышно не было. Он усиливался — сначала был просто гул, отдаленный и неконкретный. Теперь шум, в котором чувствовалось что-то родное, городское, жесткое, приближался, переходил в жужжание, рев и скрежет. Шустрый оглянулся и застыл в восхищении, граничащем с испугом. Он с детства любил подобные зрелища настолько, что тело его покрывалось гусиной кожей.

С запада по дороге катилась черная гремящая волна, словно поток нефти, загнанный в русло хайвэя, влетел в пределы города. Сотня или больше тяжелых мотоциклов и несколько открытых машин шли торжественно, словно кто-то невидимый принимал этот парад. Они приближались с каждой секундой — одетые в черную кожу, бородатые, в темных очках. Наверняка в армаде, несущейся по шоссе, были и женщины, но издали они все казались в человеческом понимании бесполыми. Пришельцы с другой планеты, поди определи, кто из них мужчина, а кто — женщина.

Алексей резко вырвал свою руку из Ларисиной ладони и кинулся на шоссе.

— Что ты? — только успела она крикнуть и увидела мотоциклы. Она физически ощутила, какое раздражение вызывают они у всего города, несмотря на то что улица была почти пустынна. Ну да, пешеходов здесь вообще мало. Они даже в церковь за два квартала на машинах ездят. Лариса будто слышала глухое ворчание, раздающееся из-за сверкающих витрин магазинов, баров, парикмахерских, прачечных, из-за кружевных «хэнд-мэйдовских» занавесочек жилых аккуратных и одинаковых домиков, словно сошедших со страниц детской иллюстрированной книжки.

Кавалькада рокеров двигалась на пределе разрешенной скорости, но очень точно выдерживала этот предел так, чтобы вызывать бессильное бешенство у всех притаившихся на трассе полицейских машин со «спидганами» — шестьдесят, ни дюймом больше, а здесь, в городской черте, и вовсе двадцать миль в час. На переднем мотоцикле был укреплен флаг — красно-сине-бело-черно-желтый — это те цвета, которые бросились Ларисе в глаза с первого взгляда, на самом деле их было значительно больше. Волосы всадников — по-другому их было как-то и не назвать — развевались как этот самый флаг впереди, разукрашенная сталь мотоциклов словно переходила выше — в разноцветную роспись кожаных курток. Высоко задранные колени, блестящие вытертой кожей крепких штанов, казались продолжением конструкции машины, которая, в свою очередь, выглядела как живой самостоятельный организм. Такие вот сюрреалистические ассоциации мелькнули у Ларисы при виде неожиданного байкерского парада. Будь побольше времени на размышления и не такая опасная ситуация, то можно было бы продолжить цепь образов. Но сейчас ей было не до художественных оценок рокерского имиджа.

Алексей вылетел на дорогу почти под колеса несущихся прямо на него мотоциклов и замахал руками, что-то крича. «Трэк» с полицейским и Дуайтом тоже остановился. Оба преследователя выскочили из кабины, размахивая руками так же, как Алексей. «Что у них, радио, что ли, нет, у этих полицейских? — машинально удивилась Лариса. — Действительно, если хотят задержать кого-то, вызвали бы подмогу по рации…»

Мотоциклы обтекали прыгающего перед ними Алексея, чудом не задевая его. Лариса различила в глубине кавалькады ярко-голубой «кадиллак», набитый бородачами в темных очках, производивших вид начальства этой банды. Слово «начальство» вряд ли подходило компании в «кадиллаке». Но определение «главари» тоже не вязалось с ними — уж больно они имели серьезный вид.

«Кадиллак» замедлил ход и остановился, игнорируя общее движение, прямо посреди дороги. Едущие сзади мотоциклисты не выказали обычного в таких случаях недовольства. Они продолжали движение, корректно обходя застывший на осевой линии автомобиль. Передний бампер машины при торможении едва не ткнулся Алексею в колени. Лариса видела, как он подбежал к сидящим внутри бородачам. Те не проявили никакой внешней активности. Кажется, они даже не прервали беседу во время неожиданной остановки и вроде бы вообще не обратили внимания на выросшего перед машиной парня.

Алексей продолжал что-то кричать, обращаясь к пассажирам «кадиллака», указывая рукой на «трэк» с полицейским и пастором, на Ларису, потом вперед, в направлении движения рокеров. Бородачи не смотрели на него, может быть, что-то и отвечали, но Лариса не различала никакого изменения выражения на их многозначительных, заросших щетиной лицах. Наконец он повернулся к ней и замахал рукой, зовя к себе.

Каким-то непонятным образом они оказались рядом на заднем сиденье голубого «кадиллака», хотя со стороны Ларисе казалось, что туда не то что человеку, даже детской кукле поместиться уже невозможно. Но ничего, поехали. Оглянувшись назад, она увидела, что на шоссе за ними следовал только все тот же злосчастный пасторско-полицейский «форд». Все мотоциклы ушли вперед, и теперь «кадди», как буркнул шофер, догонял своих более легких и вертких собратьев.

— Все, — отдуваясь, сказал Алексей. — Дальше общайся с ними ты. У них такой чудовищный сленг, что я вообще ничего не понял.

— А что ты им сказал?

— Что-что… Правду сказал. Показал на этот чертов грузовик и сказал, что это местная полиция нравов за нами гонится. Пастор там, то-се… Они и сказали — садись. Вот, мы сели, теперь твоя очередь их убалтывать.

Лариса осмотрелась. Компания, сидевшая в машине, состояла из шофера, бритый затылок которого торчал из-под черной кепки, надетой козырьком назад, рядом на переднем сиденье развалился необъятных размеров бородач в джинсовой жилетке на голое тело, сплошь покрытое синими, красными и черными линиями татуировок, сплетающихся в самые замысловатые и тонкие узоры, великолепный орнамент. «Хорошо бы посмотреть на него, когда он совсем голый», — отметила она и покосилась налево. Кроме Ларисы и Алексея на заднем сиденье уместилось еще трое: седой старикан — именно так, не пожилой мужчина, не старик, а СТАРИКАН — в черной кожаной наглухо застегнутой куртке, в шляпе-стетсоне, в кожаных же штанах и высоких ковбойских сапогах. Старикан был могуч. Пожалуй, физически он мог быть и посильнее толстяка, расплывшегося на переднем сиденье. Худой как скелет, но с широкой костью, с необъятным размахом плеч. Коленные суставы железными шарами выпирали из-под блестящей черной кожи обтягивающих худые ноги штанов. Широкие, словно лопаты, кисти рук, так же как и плечи толстяка, покрывали татуировки. Лицо старого рокера, изрубленное морщинами и шрамами, было черно от загара. Видно, во многих переделках он побывал за долгую свою жизнь. Бок о бок с ним сидел молодой человек с короткой аккуратной стрижкой. Если бы не кожаный наряд и черные очки, такой парень вполне мог бы выйти в обеденный перерыв из дверей какой-нибудь нью-йоркской конторы, прогуляться, подкрепиться в ближайшем ресторанчике и, вернувшись в офис, засесть за компьютер отслеживать курс акций на бирже.

Третий сосед с появлением гостей вынужден был сползти на пол и сидел там как-то хитро, чуть ли не узлом завязав ноги. Это был миниатюрный китаец с блестящими черными волосами, схваченными сзади в хвост, свисающий до самой поясницы.

— Меня зовут Лариса. — Она первым делом сочла нужным представиться, а там уж посмотреть, как будут развиваться события.

— Покойник, — с неожиданной доброй улыбкой мгновенно ответил с переднего сиденья толстяк. Он ловко повернулся и с ног до головы оглядел новых соседей. — Хорошая девка. — Констатировав вслух этот факт и не обратив никакого внимания на Алексея, он снова вернулся в исходное положение, предоставляя любоваться своей спиной, похожей на броневую плиту.

— Престон, — сощурив глаза, сказал китаец. — Это, — он кивнул на старикана, — Биг-Бен. Он вам все равно сам ничего не скажет. А тот, — последовал кивок на «клерка» в солнцезащитных очках, — Фокусник. Не смотрите, что он хмурый такой. Фокусник может разные штуки откалывать — ухохочешься…

— Заткнись, — лениво ответил Фокусник. — По асфальту размажу, гнида.

«Кадиллак» выехал за пределы Дилона и увеличил скорость, быстро нагнав процессию и снова заняв свое место среди мотоциклистов.

— А меня представлять не нужно? — басом спросил водитель и повернул голову назад. Лариса с удивлением обнаружила, что бритый наголо шофер с низким и хриплым голосом оказался женщиной. Она в общем была даже красивой — с большими серыми глазами, с тонкими чертами лица. Несколько портили впечатление татуировка на правой щеке — синий череп, и золотое колечко, продетое сквозь верхнюю губу.

— Смотри на дорогу, девочка, — строго сказал китаец Престон.

— Миранда, — игнорируя замечание и не поворачивая головы в сторону движения, сказала бритая красотка. — А ты заткнись. — Она посмотрела Ларисе в глаза и подмигнула: — Лариса… Нью-Йорк?

— Точно, — ответила Лариса, начиная беспокоиться. И было из-за чего — они ехали со скоростью никак не меньше шестидесяти, а Миранда упорно не желала смотреть вперед. Она даже облокотилась на сиденье, сидя вполоборота к Ларисе, и только одной рукой небрежно удерживала руль.

— Я была пару раз в Нью-Йорке, — продолжила Миранда. — Мудацкий город. А ты не воняй. — Она взглянула на Престона. — Я свое дело знаю. О-па! — Она сняла руку с руля, оставив машину без управления, перегнулась назад и взъерошила волосы китайца.

Алексей наблюдал за сценой с вытаращенными глазами. Кроме него, волнения, кажется, никто не испытывал. Старикан Биг-Бен ткнул его локтем под ребра и, вытащив из внутреннего кармана куртки длинную черную сигару, спросил:

— Огня нет?

Стараясь соблюдать правила игры, Алексей, с трудом уняв непрошенную дрожь в руках, щелкнул своей «Зиппо» перед лицом старика. Тот прикурил, выпустил облако душистого дыма, взял зажигалку из рук Алексея и стал рассматривать, вертя ее в своих, как Алексей успел почувствовать, железных пальцах.

— Говно, — оценил Биг-Бен зажигалку «Зиппо», купленную Алексеем в Гостином дворе, и выбросил ее на дорогу. Миранда зааплодировала, затем наконец отвернулась от них и занялась «кадиллаком». — Держи. — Старик протянул Алексею прибор, очень мало похожий на его уже навсегда утраченную аккуратную блестящую маленькую зажигалку, которой он так гордился в Питере. Прибор был размером почти с ладонь. Исцарапанный, мутный металл не отражал даже солнца. — Вот настоящая вещь. — Биг-Бен затянулся сигарным дымом, потеряв всякий интерес к беседе, еще не успевшей начаться.

Алексей сунул подарок в карман с таким чувством, что легко отделался.

— Что там у вас стряслось с полицией? Скучно ехать, расскажите-ка. — Покойник опять повернулся лицом. — Трахаться, что ли, нельзя в этом сраном городе? Давайте подробно, люблю такие истории…

— Деньги есть? — прервал его Фокусник.

— Есть, — неуверенно ответил Алексей.

— Давай сюда. — Фокусник, не глядя, вытянул руку и раскрыл ладонь перед носом Алексея.

«Питер — город портовый», — многозначительно усмехаясь, говорили его друзья да и сам он у себя на родине. Наездами вроде этого Алексея было не удивить. Обыкновенная проверка «на вшивость», все ясно как Божий день. Сейчас главное — не потерять лицо и правильно себя повести. Он полез в задний карман джинсов и вытащил оттуда истертые, рвущиеся на сгибе десять тысяч рублей, которые таскал в кармане с Питера. Случайно осталась эта купюра, и, выдержав вместе со штанами две или три стирки, купюра перекочевала в ладонь Фокусника.

— Что за черт? — Он разглядывал купюру. — Это что за говно?

— Покажи. — Престон выхватил у него бумажку. — О!!! Русские бабки! Ты что, русский, парень?

— Да. — Алексей счел за должное особенно не распространяться, а предоставить говорить хозяевам машины.

— Иммигрант? — продолжал допрос китаец.

— Нет. Отдыхаю.

— Ну вот, — захихикал Престон, — парень приехал в Штаты потрахаться, а его наша полиция гоняет. Ничего, мы это дело поправим. Миранда тебя полечит…

— Иди в жопу, — равнодушно отозвалась Миранда.

— Ничего. — Покойник похлопал Алексея по плечу. — Мы вам устроим такой отдых, что тебе и не снилось…

Глава 8

Они беседовали почти час. Звягин с первых фраз понял, что господин Бронски, сэр Джошуа Александр, является здесь кем-то вроде Якова Михайловича в Петербурге. Это было ясно даже не из того, что он говорил, а из того, как сэр Джошуа выговаривал слова, как смотрел на собеседника, вставал, садился, закуривал, — любое его движение говорило о давней причастности к клану хозяев, владельцев, господ.

Звягин умел отличать внешний понт от действительной власти, которую ох как не любят выставлять напоказ те, кто действительно ею обладает. У Бронски это было. Ну и, конечно, то, что услышал Александр Евгеньевич, было весьма интересным.

Надо сказать, что его предположения подтверждались с каждым словом, выскальзывавшим лениво из тонких губ сэра Джошуа. Очевидным становилось то, что Звягин не ошибался, когда говорил Тане, чтобы она привыкала к Америке. Исходя из сегодняшней беседы, не одну неделю и, вероятно, даже не один год им предстояло теперь пробыть в стране равных возможностей. Прав был Звягин и тогда, когда думал про себя, что эта операция — последнее его большое дело. Уж больно велик был риск, шансов остаться в живых тоже «не куча», как он любил выражаться, — слишком уж высоко тянулись ниточки дела, которое вел Бронски, слишком большая ответственность ложилась на непосредственных исполнителей, одним из которых и должен был стать Звягин. Да что говорить — уже стал. До беседы с Бронски еще можно было уйти в тень, хотя крайне сомнительна была в этом случае удача, но попробовать все же было можно. Теперь уже нет. Слишком много имен назвал сэр Джошуа, слишком очевидна стала для Звягина связь между государственными структурами США, России и теми, кто держал руки непосредственно на наркотиках. В руках их держали те, кто сидел наверху, а первичное звено — те, кто именно «держали руки на», таскали чемоданы с героином и «кислотой», — и представлял здесь Бронски. Связь с правительством была и раньше очевидна Звягину — иначе он бы и не разыскивал в свое время Сумского, — но теперь она персонифицировалась, стала ясной и понятной. С такой информацией жить так просто нельзя. Ее нужно либо отрабатывать, либо с ней умереть, причем очень быстро.

— Я знаю о вас, Александр Евгеньевич, достаточно для того, чтобы говорить с вами начистоту. С господином Сумским мы давние партнеры, и я в курсе всех его дел. Так вот. Вы, наверное, будете удивлены, но речь пойдет о вашем, вернее, одном из ваших недругов.

Звягин подобрался, словно перед боем, чуть-чуть, — так, чтобы было незаметно американцу, — задержал дыхание.

— Речь пойдет, — продолжил после короткой паузы Бронски, — о некоем господине Лебедеве. — Он пристально посмотрел в глаза Александра Евгеньевича, наблюдая за реакцией на свои слова. Судя по выражению его лица, Бронски остался удовлетворен тем, как Звягин воспринял это сообщение.

— Так вот. То, где он находится, ни для кого из нас не секрет. В данный момент в Берлине. Он отдыхает, снимает в ночных клубах мальчишек, ест, пьет, гуляет, одним словом. Вам, насколько я знаю, господин Лебедев досадил серьезно. — Лишь при этих словах Звягин не сдержался, и глаза его приобрели ледяной мертвый блеск.

Джошуа чуть ли не с испугом отметил, что взгляд у этого русского дай Бог каждому. Не позавидуешь тому, на кого этот господин Звягин вот таким взглядом будет смотреть дольше секунды, которую выдержал-таки Бронски, — одно мгновение только сверкали глаза Звягина холодным бешенством, потом быстро приняли обычное внимательное выражение.

— Но и мы пострадали. — Джошуа на всякий случай отвел глаза. Не хотелось ему опять проваливаться в бездонную яму звягинских зрачков. — На господине Лебедеве сходились самые разные наши направления. Не все, конечно, и, в принципе, не жизненно важные, но терять их из-за одного человека нам бы не хотелось. Но и с этим вопросом мы можем разобраться, это просто дело времени. Разобраться с этим можно. Как? — Он стал загибать пальцы. — Можно пустить дело на самотек. Это самый неудовлетворительный и долгосрочный вариант. Что касается его работы с антиквариатом и вообще произведениями искусства, то его клиенты, сообразив, что покупатель исчез, начнут киснуть, а мы выведем на них своего человека. Другое дело, что придется долго налаживать связи — нам не известны все, с кем он работал. Придется по-новой строить рынок сбыта… Это займет чересчур много времени… Вариант второй — напрямую надавить на господина Лебедева и заставить его выложить все карты на стол. Маловероятно, что он на это пойдет. Даже если, как принято в России, ставить на живот электроутюг. Все основано на личных отношениях Лебедева с его клиентурой. Третий вариант — устранение Лебедева. Сумской настаивал именно на третьем варианте, но потом понял, что выгоды от этого ровным счетом никакой. У Лебедева имеется приличный капитал, и я подумал, что неплохо было бы эти деньги вложить в наше дело. Не помешала бы пара-тройка миллионов, хотя наверняка у него найдется и больше. Если Лебедев разберется со всей своей недвижимостью в России и Германии, неизвестно, сколько набежит. Этим в основном вы, господин Звягин, и будете заниматься в первую очередь. Попутно я бы хотел, чтобы вы курировали поиски денег, предназначенных для отправки в Россию. Как вам уже известно, исчезли полмиллиона долларов наличными. Их розыском занимаются два достаточно опытных человека, но ваш авторитет в такого рода делах вселяет в меня уважение. Поэтому я даю вам карт-бланш. Ваши полномочия ничем и никем не ограничены. Кроме меня. Я — ваш непосредственный и единственный начальник. Сумской в наши дела не суется — ему хватает возни в России. Я иногда удивляюсь, как он справляется? Там ведь царит полный хаос…

— Справляется, — рассеянно ответил Звягин на риторический вопрос сэра Джошуа. — Меня интересует вот что: с чего я могу начать разработку Лебедева?

— Безусловно, исходные документы вы получите сегодня же. Надеюсь, что быстро во всем разберетесь. Вы же, в конце концов, по образованию филолог…

Осведомленность сэра Джошуа действительно впечатляла. Значит, сильно он был здесь нужен, если этот господин так тщательно ознакомился с его, Звягина, прошлым. Вот узнать бы, что он думает насчет его будущего…

— Здесь, в Нью-Йорке, проживает некий господин, имеющий косвенное отношение к нашему делу. Зовут его Давид Ревич. Вы, Александр Евгеньевич, знакомы с его сыном.

Звягин наморщил лоб и мгновенно сообразил, что это…

— Иван?

— Да, Иван Давидович Ревич. Он работал на Лебедева, был врачом. Я не знаю, как у вас с ним разворачивались отношения…

— Знаю, знаю я этого парня. Встречались.

— Очень хорошо, очень хорошо, — успокаивающе оборвал его Бронски. — Так вот, вы должны встретиться с господином Ревичем-старшим и убедить его поговорить с Лебедевым — они старые друзья, и с этой стороны господин Лебедев подвоха не ждет, — поговорить и предложить ему войти в его дело. В его, я подчеркиваю. Ваше имя, как вы понимаете, звучать в переговорах не должно. Как вы убедите Ревича — это ваши проблемы. Можете его шантажировать, можете применять физическое воздействие, как угодно. Важен результат. Конечно, речь не идет о таких вариантах, что Лебедев сразу все свои деньги вложит в наши акции. Вернее, не в наши, а… Ну, в общем, это не очень интересно. Я от вас ничего не скрываю, обычная биржевая афера, ничего такого особенно умного в комбинации нет — просто, выражаясь языком простым, опустим мы нашего господина Лебедева, и все. Он даже и не поймет, откуда ветер дует. Это уже наша забота, у нас есть хорошие ребята, профессионалы своего дела, вы их видели. Один из них — господин Айвен Николсон, который вас встречал.

— А, да-да. Видел. Он не произвел на меня впечатления делового человека.

— Молод? Да, согласен. Но голова у него умнейшая. Мечтает стать компьютерным гангстером мирового масштаба. Ну а мы ему помогаем как можем. Вот господин Лебедев для него будет лакомым кусочком. Это, впрочем, я повторяю, дело техники. Сейчас на повестке дня у нас — господин Ревич. Разберетесь с ним — сразу переключайтесь на поиски денег, в вашем ведении будут господа Барон и Рахманинов.

— Мне говорили, что должны состояться переговоры с Мясницким…

— Безусловно, они состоятся. Но чуть позже. Вы сами поймете, когда в этом возникнет необходимость. И вообще, не думайте на эту тему. Всему свое время. Ну, — он подошел вплотную к Звягину, — вы произвели на меня крайне приятное впечатление, господин Звягин. Надеюсь, что наше сотрудничество не будет иметь характер эпизодический. Впрочем, время покажет. Документы получите у секретаря. — Он протянул руку для пожатия, и Звягин почувствовал, что она у этого холеного аристократа вполне крепкая.

— Ну что, все вчетвером полетим? — Барон расхаживал по комнате широкими хозяйскими шагами.

Клещу не нравилось, что как-то само собой так вышло, что Энтони стал негласным вожаком их команды. Он, Таккер и тот, кого Энтони назвал своим начальником, — Рахманинов — тоже русский, но вполне американизированный гангстер, неприметный с виду, но явно себе на уме, — сидели в гостиной Клеща и разрабатывали стратегический план захвата сбежавшей с деньгами девчонки. Вдруг Клещу стало смешно — четверо взрослых мужиков, двое из которых полицейские, и далеко не самые тупые в Нью-Йорке, двое гангстеров, тоже пошиба явно выше среднего, ломают головы, как найти в Америке какую-то несчастную иммигрантку, пусть и с прытким русским приятелем.

— Ладно, Энтони, хватит суетиться. — Клещ встал с кресла. — Теперь наш ход. В Дилоне, говоришь? Очень хорошо. Завтра эта девчонка будет перед нами, а послезавтра мы вместе с ней будем снова в Нью-Йорке. Если бы майор не лез в это дело, нам бы и лететь туда не пришлось. И так бы взяли их, просто по звонку. Ну ладно. Кстати, Энтони, если не секрет, куда вы дели труп?

— Какая разница? Его не найдут, на этот счет можете быть спокойны. Значит, брать их решили вы. Знаете, у меня есть предчувствие, что так просто у нас не выйдет…

Барон вдруг словно потерял лицо, речь его стала прерывистой, неуверенной. Он почему-то огляделся по сторонам, посмотрел на стены. Потом резко поднял голову и сделал шаг в сторону, словно ожидал, что сверху на него что-то должно упасть.

Клещ и сам ощутил странное беспокойство, которое очень быстро переросло в страх. Он постарался сосредоточиться, чтобы найти причину своего нового состояния, которое напоминало панический ужас. Барон умолк, продолжая озираться. Таккер сидел совершенно бледный, вцепившись в подлокотники кресла. Рахманинов весь сжался, словно у него схватило живот, по белому, как у Милашки, лицу, градом катил пот.

— Господа, — дрожащим голосом выдавил Таккер, — не лучше ли нам выйти на свежий воздух?.. — Он вдруг вскочил и бросился к дверям.

— Стой, стой, дурак! — закричал Барон, но Милашка уже был в прихожей.

Клещу показалось, что потрескивают стены и потолок его дома, готовые в любую секунду обрушиться вниз и похоронить их всех. Он физически почувствовал на плечах тяжесть перекрытий, увидел, как крошатся его кости, лопается кожа, раскалывается череп и мозг разбрызгивается по Полу бурой липкой лужей. Стоять на месте стало решительно невозможно.

— Энтони, что происходит? — спросил он, стараясь оставаться хотя бы внешне спокойным, но голос прозвучал против воли слабо и нерешительно.

— Брюс, Брюс! — Барон весь дрожал. — Что ты чувствуешь, Брюс? — Он впервые назвал Клеща по имени. — Мне кажется, я схожу с ума!

Клещ слышал, как в прихожей Таккер возился с замком, — видимо, руки Не очень-то слушались напарника.

— Черт его знает, бред какой-то…

— Это не бред. Михаил, ты как?

— Херово… — Несмотря на ужас, почти целиком овладевший его сознанием, Барон отметил, что Рахманинов, никогда прежде не употреблявший бранных слов, сейчас позволил себе это. — Я считал, что в Нью-Йорке землетрясений не бывает… — продолжил дрожащим голосом Михаил.

— Стоп! — Барон прикрыл рукой глаза. — Парни, соберитесь! Внимание! Таккер! — снова заорал он в прихожую. — Таккёр, не двигайся! — Он кинулся к входной двери, которую Милашка наконец ухитрился открыть. — Не выходи на улицу!

Таккер, распахнув дверь настежь, не слушая Барона, выскочил на крыльцо и тут же, точно подломившись в коленях, рухнул назад, звонко стукнувшись головой о пол прихожей. Барон, прижавшись к стене, увидел, что во лбу Милашки чернела аккуратная дырочка.

— Всем сидеть на месте! — заревел Барон.

С неожиданной для его массивного тела легкостью он нырнул ласточкой через ступени крыльца. Впрочем, неожиданными его движения были только для Клеща. Рахманинов помнил, как здоровяк вел себя во время нападения на них черной шпаны.

Клещ пребывал в полной растерянности. Впервые в жизни он не знал, как действовать. Неуверенно шагнув в прихожую, он увидел лежащего на полу напарника и словно протрезвел. Так же как и Барон несколько секунд назад, он прижался к стене — в Таккера стреляли с позиции прямо напротив распахнутой двери, это было очевидно. Так же очевидно было и то, что Милашка мертв. Отверстие от пули в центре его лба не оставляло никаких сомнений.

В глазах Клеща все плыло, но вид мертвого Таккера, как ни странно, вернул его к действительности, заработали, видимо, профессиональные рефлексы. Одновременно пропал душный, липкий страх, мучивший его и путающий мысли. Выхватив пистолет, Клещ осторожно выглянул на улицу.

— Назад! — тотчас раздался крик Барона. — Иди в дом!

Барон откуда-то сбоку словно ввинтился в дверной проем, захлопнул дверь и, перешагнув через Таккера, направился в комнату. Клещ, сбросив с себя последние остатки этого истинно мистического наваждения — он не мог подыскать другого определения, так как видимых причин для паники, пока они сидели в комнате, не было никаких, — проследовал за ним. И то — Таккеру все равно уже ничем не поможешь, живые должны думать о живых…

— Лоханулись мы, ребята, ох купили нас по дешевке… — Энтони выложил на стол пластмассовую коробку, чьим-то сильным ударом сплющенную сбоку. Она была размером чуть меньше пачки от стирального порошка. — Вот какую пилюлю нам подложили.

— Что это? — Михаил и Клещ подошли к столу.

— Не знаю точно, я с такими вещами еще не сталкивался. Какая-то новая разработка. Думаю, что это самодельный генератор инфразвука. В принципе, о них уже давно пишут, но на практике… Психологический террор это называется. Если бы ты, — Барон посмотрел на Рахманинова, — если бы ты не сказал про землетрясение, я бы и не сообразил так быстро… Вернее, все равно оказалось поздно. Но теперь-то что уже… Так вот, один из эффектов инфразвука…

— Да знаем, знаем, — оборвал его нетерпеливо Клещ. — В замкнутом пространстве у человека создается ощущение, что стены сейчас рухнут, наступает беспричинный ужас… Да, хорошо, что я не один. Симптомы у всех пошли одинаковые, вот ты и врубился. Молодец!

— Хм, а был бы ты один, мог бы сейчас сам там лежать… — Барон посмотрел в сторону прихожей. — Может быть, сейчас там бы и лежал вместо твоего друга. Худо дело. Я-то, грешным делом, не очень верил твоим рассказам про мудацкую слежку за твоим домом. А теперь, судя по всему, психологический террор перешел в физический.

— Что предпримем? — спросил очухавшийся Рахманинов. — Нужно же что-то делать!

— Что-что? — Барон продолжал смотреть на лежащего Таккера. — Сваливать отсюда надо. Мы пока даже не знаем, откуда ждать следующей атаки. С неизвестностью бороться глупо. У них сейчас все преимущества. Так что рвем когти в Денвер, ребята. Брюс, — он положил руку на плечо Макдональда, — я тебе очень сочувствую, но это — наша работа. Я, к сожалению, знаю, что такое — терять напарника. Ставь в известность полицию и уходим. У меня есть такая думка, что полиция, если нас с Мишей здесь застукает, тут же и арестует. Эти ребята, — он кивнул в сторону входной двери, — не дураки. У них комбинации наверняка многоходовые.

— Мистика какая-то, — пробормотал Рахманинов. — Занесла нас нелегкая.

— Никакой мистики, — отрезал Барон. — Обычная уголовщина. Нам бы разок увидеть их личики, дальше будет значительно проще. Все, парни. Пошли.

Звягина разбудил телефонный звонок. Таня, лежащая рядом, проснулась одновременно.

— Алло! — В Питере он привык к неожиданным ночным звонкам, но то было в Питере. Здесь же, после беседы с Бронски, ему стало казаться, что работа будет хоть и сложной, но с каким-то оттенком респектабельности, не внешней, питерской, — настоящей. Под респектабельностью Звягин подразумевал хотя бы нормированный, так сказать, рабочий день. Во всяком случае, возможность спокойно спать по ночам.

— Господин Звягин? Прошу прощения за столь поздний звонок, но дело срочное. Сейчас за вами заедет Айвен. Вы должны немедленно приехать ко мне. Вместе с женой. Убит Мясницкий. Ситуация выходит из-под контроля. Еще раз извиняюсь, но вам придется пожертвовать отдыхом…

— Таня, одевайся. Вот черт! Который час?

— Половина пятого утра. — Таня смотрела на него с испугом. — Что случилось, Саша?

— Нам нужно вместе с тобой срочно ехать к шефу. Собирайся быстрее. Убит Мясницкий — тот, с кем я должен был вести переговоры от имени Сумского. — Он уже натягивал брюки. — Похоже, начинается передел власти, мать их… Жалко, что так скоро. Я еще не успел толком разобраться, кто есть кто. Не перепутать бы. И оружия нет, провались все к чертям…

Спустя двадцать минут в дверь позвонили. Звягин открыл и впустил Николаева, хмурого, заспанного. В руке у него был плоский и, судя по всему, увесистый кейс.

— Здравствуйте, господа. Вы готовы?

— Привет, привет. Что, едем? — Звягин разглядывал Айвена. Спеси в нем, после того как Звягин обнаружил и разбил телекамеру, явно поубавилось.

— Одну минуту. — Николаев положил на стол кейс и открыл его. — Это для вас. — В кейсе кроме толстой пачки документов лежали два полицейских револьвера и две коробки с патронами. — Разрешения. — Николаев вынул из внутреннего кармана пиджака две маленькие книжечки. — Пока рекомендую ими не светить. Америка — страна бюрократическая. Чтобы спокойно ходить по улицам с оружием, еще предстоит миновать массу формальностей. В общем, оружие можете использовать лишь в экстремальном случае. Считайте, что оно у вас полулегально…

— Не волнуйся, Ваня. Нам не впервой. — Звягин осмотрел револьверы. Зарядив оба, протянул один Тане, второй сунул себе за пояс. Надел пиджак, поправил перед зеркалом галстук, одернул манжеты рубашки. — Двигаемся, а, Ваня?

— Вы, между прочим, зря веселитесь, — сказал Айвен уже в лифте, покосившись на странную улыбку, чуть искривившую тонкие губы Звягина. — Веселого мало.

— Понимаю, Ваня. Просто у тебя ширинка расстегнута. Извини.

Николаев покраснел, привел брюки в порядок и больше за всю дорогу не проронил ни слова.

Сэр Джошуа в витиевато-вежливом стиле долго рассказывал им о последнем дне Мясницкого. Информация была достаточно полная: Бронски уже побеседовал с половиной сотрудников фирмы, общавшихся с шефом, благо весь день тот находился в офисе своей компьютерной фирмы.

— Под вечер у него был неизвестный посетитель, зарегистрировавшийся как Майкл Берд, представитель какой-то религиозной общины, вернее, даже не религиозной, а оккультной. Он записался на прием на прошлой неделе, вид имел вполне респектабельный. Его секта, или, как Берд отрекомендовался, община, хочет завести плотные контакты с Россией — ну, очередные миссионеры, потрошители кошельков верующих налогоплательщиков. Вы же, наверное, знаете эту схему? Вкратце, — отвечая на отрицательные движения головами Айвена и Звягина, пояснил Бронски, — система до смешного примитивна, да и что еще эти аферисты от религии могут придумать? Сплошное надувательство. Собираются пожертвования, на них устраивается миссия в какую-нибудь Богом, как они считают, забытую страну. Обычно миссия выколачивает себе серьезные налоговые льготы, большинство пожертвований вообще идет наличными деньгами и не фиксируется нигде. Надо ли говорить, что стоимость экспедиции не идет, как правило, ни в какое сравнение с собранной суммой. Но для успеха предприятия, как и в любом бизнесе, нужна серьезная реклама. Здесь жадничать нельзя, они понимают, что рекламы никогда не бывает много.

Вот этот, с позволения сказать, деятель, говорил об Интернете, о русских сетях, о предоставлении полиграфических и еще каких-то там услуг в обмен на услуги по сбору информации непосредственно в России, так как в силу бедности и общей технической отсталости многие религиозные общества в этой стране не имеют выхода в Интернет. В общем, вся беседа, как и любая беседа Мясницкого с посетителями, записана — он сам давно завел такой порядок, если были интересные предложения, он потом анализировал их на свежую голову… Так вот, посетитель ушел, ни о чем конкретно не договорившись, они перенесли встречу на следующую неделю, чтобы более детально обсудить все, — деятель хотел что-то там еще купить, поставлять в качестве благотворительности компьютеры бедным общинам в России, в общем, обычная чушь. А Мясницкий после его ухода попросил принести в кабинет кофе, попил, послушал музыку у себя в кабинете, а потом взял да и сиганул из окна на асфальт. Ну, как вы понимаете, всмятку. Да если бы и не сразу, то все равно бы не выходили его — пожилой все-таки человек, сердце уже не железное… Да, что интересно — мы проверили рекомендательные письма этого оккультного джентльмена — все они чистая липа. Рекомендации от каких-то несуществующих организаций, от давно обанкротившихся фирм, от одного банкира, который сейчас в сумасшедшем доме на излечении… Обычно такого рода бумагам у нас не придавали значения. Мясницкий рано или поздно принимал всех, кто записывался на прием, просто долго нужно было ждать. И правильно, весь его штат набран из людей безо всяких письменных рекомендаций. Вот мне и кажется подозрительным этот господин. Не знаю отчего. В словах Берда не было ни угроз, ни скрытого шантажа, никаких намеков ни на прошлое, ни на будущее. Чисто деловая, скорее даже местами бестолковая речь дилетанта, желающего урвать деньжат. Он оставил свой адрес — естественно, мы проверили — такого дома в Нью-Йорке нет. Вот я и думаю, нет ли здесь какой-либо связи. И это вопрос, как ни странно, Таня, к вам. Я знаю от Сумского, что вы обладаете некоторыми способностями в психиатрии, скажем так, — возможно, вы нам поможете?

— Если он говорил об электронной почте, то адрес в Интернете, наверное, оставил? — спросил Айвен.

Сэр Джошуа досадливо отмахнулся, прерывая дальнейшие расспросы молодого компьютерщика.

— Мы, конечно, по этому пути вам, Айвен, даем зеленый свет. А вы, Таня, скажите, можете ли вы сделать по этому поводу какие-либо комментарии?

— Ну разве что комментарии.

Звягин посмотрел на нее и остался очень доволен.

Таня не выказала никаких признаков удивления осведомленностью Бронски о ее способностях Впрочем, он сам почти полностью передал ей содержание своего разговора с новым начальством.

— Кроме комментариев, боюсь, ничем не могу помочь. Нужно бы взглянуть на кабинет…

— Это хоть сейчас. Там никто ничего не трогал, пойдемте поднимемся и посмотрим.

— …И послушать запись разговора с этим господином Бердом.

Она смотрела на распахнутое окно в кабинете Мясницкого. «Господин Берд. Берд. Птица, по-русски». Ей казалось, что она сейчас нащупает ниточку, связывающую таинственного посетителя с самоубийством Мясницкого.

Включите, пожалуйста, запись!

Джошуа внимательно следил, как Таня прикрыла глаза и стала медленно покачивать головой. Разговор, записанный на пленке, продолжался двадцать минут. Все это время она не двигалась, слушала молча, не шевелясь. Только голова ее по-прежнему покачивалась в такт речи Берда. Тот говорил по-русски с небольшим английским акцентом — американец во втором поколении, как он представился. Впрочем, исходя из того, что все его бумаги оказались фальшивками, и это вызывало большие сомнения.

— Что скажете? — спросил Джошуа, выключив замолчавший магнитофон.

Таня открыла глаза и посмотрела на Звягина. Он вдруг увидел на лице жены беспомощное, детское выражение.

— Саша, дай, пожалуйста, сигарету.

Он протянул ей «Мальборо», щелкнул зажигалкой. Сэр Джошуа пристально наблюдал за каждым движением.

— Мне нужно подумать. Сейчас я ничего вам сказать не могу. Каких-то подозрительных моментов я не заметила. Если вы предполагаете, что имел место гипноз, то мне кажется, вы заблуждаетесь. Либо их ранее связывали какие-то отношения, которые Мясницкий скрывал и не обозначил даже сейчас, либо этот Берд вообще не замешан в случившемся. Почему вы склонны считать, что это — убийство?

— Мне так кажется, — просто сказал Джошуа.

— В любом случае мне нужно подумать, — повторила Таня.

— Хорошо. — Взгляд Бронски утратил цепкость и смягчился. — Тогда не смею вас больше задерживать, господа. Может быть, в скором времени что-нибудь прояснится. Извините за беспокойство. Днем я вас жду здесь, вернее, не здесь, конечно, а у меня — на втором этаже, для инструктажа. Айвен, голубчик, вы не будете столь любезны, чтобы доставить наших гостей домой?.. Кстати, сегодня решится вопрос с вашей личной машиной. — Он одними глазами улыбнулся Звягину.

— Конечно, сэр Джошуа. — Айвен шагнул к дверям. — Пойдемте, господа?

Когда они вернулись обратно, ложиться спать было уже поздно. Таня принялась варить кофе, Звягин присел рядом, за кухонный стол, закурил.

— Таня, мне показалось, ты его узнала?

— Кого?

Звягин удивленно поднял брови.

— Со мной ты, надеюсь, можешь быть откровенной? Кто такой Берд? Я же заметил, как ты побледнела, когда он заговорил.

— Мне страшно, Саша. — Она поставила джезву на стол. — Я даже себе боюсь в этом признаться… Да, я узнала голос. Это невозможно. Я видела, как он разбился. Он был мертвый, совсем мертвый!..

— Кто, кто мертвый?!

— Маратик. Он выбросился из окна, с пятого этажа. На Васильевском. Я тебе не рассказывала, потому что думала…

— Что это меня не касается?

— Можно сказать и так. И потом, мне слишком тяжело было лишний раз вспоминать. Я думала, все позади. Но Берд… Если бы я не видела своими глазами труп Маратика, я сказала бы, что это он. — Она помолчала. — За всю свою жизнь я лишь однажды встретила человека, который столь виртуозно владел искусством гипноза, чтобы заставить другого покончить с собой. Все, что об этом пишут в прессе, все, что показывают по телевизору, — журнальчики, так называемые научно-популярные передачи, — чистая спекуляция. Девяносто девять процентов тех, кто занимается экстрасенсорикой, гипнозом и другими видами воздействия на психику, — шарлатаны. Я уже не говорю про кодировки и тому подобные глупости. Это все липа. Чтобы достичь такого уровня воздействия, надо обладать совершенно особыми данными. Ими владеют считанные единицы. Я в недоумении, Саша. Понимаешь, голос очень похож. Маратику по плечу было такое, но я еще раз говорю — его нет в живых. В этом я уверена на все сто процентов. Каким бы он ни был талантливым человеком, упасть с пятого этажа на асфальт, раскроить себе череп, сломать позвоночник и остаться живым — не в его силах. Я же видела, как он лежал, я в этом кое-что понимаю. Чудес, Саша, не бывает. И Маратик не был чудотворцем. Но даже если допустить… Как он мог в Америке оказаться? С фальшивыми рекомендациями… Секта какая-то… Нет, это просто совпадение.

— Я не верю в совпадения, — задумчиво сказал Звягин.

— Но ты же знаешь, что вообще существует несколько морфологических типов людей, что многие люди похожи друг на друга как родные братья, похожи и внешне, и голосом, и манерами. Я не о двойниках говорю — о модификациях…

— Знаю, конечно. И все равно, я не верю в банальные совпадения. Жизнь меня научила, что их не бывает. Точно так же, как и чудес.

Звягин прихлебывал кофе, молча. Нет покоя, даже здесь заносит его в какие-то очередные передряги. И этот Бронски — определенно он был растерян сегодня. Убийство явно не входило в его планы. Кто-то еще, значит, претендует на долю в фирме. Александр Евгеньевич был почти уверен, что рано или поздно Бронски устроит так, что ему, Звягину, пришлось бы принять дела от Мясницкого, — Сумской в Питере говорил об этом. Выходит, загадочный господин Берд и с ним рано или поздно будет искать встречи. Вполне возможно, что очень скоро. А он-то уже расслабился, решил, что на горизонте спокойная жизнь замаячила. Как же… Жди.

— Птица! — вдруг воскликнула Таня. — Не смогу успокоиться, пока не увижу этого Берда. Птица… Один представляется птицей — другой после этого как птичка вылетает в окно.

— Ты все же считаешь, что между Бердом и смертью Мясницкого есть какая-то связь? — Звягин и сам почему-то был в этом уверен, просто ему хотелось развеять сомнения. В Танин здравый смысл он всегда верил.

— Во всяком случае, ее нельзя отрицать. Один раз прослушав запись, сложно делать определенные выводы. Известных мне приемов внушения не было, но вполне могут быть в арсенале Берда и те, о которых я ничего не знаю. Необходимо тщательно проанализировать беседу, В любой методике существуют стандартные ходы. Если найти их, то появится ключ к разгадке, все станет яснее и проще. Тогда и самого Берда можно будет попробовать вычислить. Не все так плохо.

— Я разве сказал, что все плохо? По-моему, ничего страшного с нами не происходит. Смерть Мясницкого — не наша проблема. У нас есть другие дела.

Дел действительно было достаточно, и все скорее приятные, чем отягощающие. Главное — это разработка «подставы» этого подонка Лебедева. «Сволочь, — думал Звягин. — Это же надо, сколько лет работали вместе… а так банально и подло он со мной обошелся. Изнасиловать жену — что уж может быть гаже? Впрочем, чего еще от пидора ждать? Ну ничего. Нужно, — думал Звягин, — суметь занять такое положение, приобрести здесь такой статус, стать настолько нужным, чтобы ко мне не предъявили, во всяком случае, официальных претензий, когда я прикончу ублюдка». В том, что он убьет Лебедева, Звягин не сомневался. Сначала, конечно, выполнит задание Бронски — работа есть работа, — а потом спокойно и с удовольствием прикончит сволочь. И пусть кто-нибудь попробует ему слово сказать. Это — первое. Второе — поиск пропавших денег. Задача, возможно, более сложная, ведь он не знает страны, не знает, где искать беглецов, но зацепка — дилонский адресок — у него имеется. Это — печка, от которой можно плясать. Ничего, найдутся и деньги.

Чем больше проходило времени с последней, не самой удачной питерской операции — той, лесной, где погиб в кровавой разборке его приятель Железный, тем меньше злости оставалось у Звягина на Трофейщика, сорвавшего им все дело. Вернее, операция не сорвалась, просто пошла иным путем: деньги оказались в других руках. Звягин не остался внакладе, но первоначальный план парнишка им все же сломал. Шустрый мальчик, ничего не скажешь. Звягин сравнил его мысленно с надутым Айвеном Николаевым — сравнение вышло не в пользу последнего. Питерский этот паренек отлично вписался бы в его команду, думал Александр Евгеньевич. Хотя кто их разберет, этих новых молодых людей… Странные они. Иногда Звягин, при всей его лихой жизни и боевом опыте, полученном за время пребывания в самых разных бандитских группировках, поражался жестокости и полному отсутствию осторожности молодняка. Совсем зеленые подростки запросто могли из-за паршивой десятки забить на улице до смерти какого-нибудь несчастного, могли резать людей на куски за ерунду. Все эти паяльники в задницу, утюги на живот — все это ведь молодежь ввела в обращение. Звягин мог пристрелить человека, но проделывать такие штуки — увольте… С другой стороны, какие-то немыслимые принципы вдруг проснулись. Этот, из леса, тоже, похоже, был принципиальный. Такого в банду втянуть — еще постараться надо… А боец из Трофейщика, конечно, мог неплохой получиться. Опыта, правда, маловато. Везло ему просто, могли его при первой встрече в лесу укокошить, но получилось так, что парень вывернулся, а потери понесли в конечном счете они. Между прочим, Таня на него какие-то виды имеет. Неужели хочет в упряжку Сумского запрячь? Нет уж, лучше он, Звягин, сам им займется. Жалко мальчишку. Так хоть польза от него будет. А у Сумского сделают из него банального стукача да и шлепнут потом по ненадобности где-нибудь в подворотне…

— Таня, слушай-ка. — Прервав размышления, Звягин повернулся к жене. — Как ты смотришь на то, чтобы слетать в Колорадо? Адрес-то у нас есть… Сначала выясним, там ли объект. Аккуратно провентилируем, наведем справки…

— Не спугнем? Парень-то не дурак.

— Не дурак. В противном случае интереса к нему бы не было.

— Кстати, об интересе. Чего Якову Михалычу от Трофейщика нужно?

— Яков Михалыч все под себя гребет. Он сам не знает, что ему нужно. Есть все, а хочется еще больше. Куда уж вроде — вся страна его, — нет, подавай еще… На этом, мне кажется, они все и погорят.

— Они — это…

— Бывшая партноменклатура. Новые их съедят.

— Новые — это кто?

— Да тот же Джошуа. Сумской ведь сейчас занят работой с этими националистами, сошедшими с ума на своей русской идее. Он и сам начинает мыслить их категориями. А Джошуа — у него ведь вообще нет национальности. В том смысле, что он — настоящий гражданин мира. Бронски не ограничивает себя ни идеей, ни нацией, ни географией. И таких много, и в Питере сейчас вовсю работают такие люди. Я, кстати, такое отношение к жизни поддерживаю, другое дело, что у них все это идет в свете ограбления не одной отдельно взятой страны, а всего мира.

В дверь позвонили.

— Да что сегодня за утро такое сумасшедшее? — Звягин пошел открывать и снова увидел стоящего на пороге Айвена. — Ну что на этот раз случилось? — спросил он у Николаева, выглядевшего смущенным. — Кого еще убили? Могу я, наконец, с женой спокойно поговорить?

— Александр Евгеньевич, я понимаю, вы устали. — Звягин заметил, что тон Николаева, прежде высокомерный и ленивый, хотя и вежливый — не подкопаешься, — изменился и стал печально послушным, смиренным. — Вам нужно срочно принимать дела. Правление компании решило, что вы должны занять место Мясницкого. Работа не может стоять.

Звягин, обернувшись, посмотрел на жену.

— Что-то больно быстро у вас кадровые вопросы решаются. Но в общем, я готов. Я ведь, дружище, — он хлопнул Николаева по плечу, — за этим сюда и приехал.

Айвен улыбнулся:

— Вы извините, и вы… — он посмотрел в глубь квартиры, ища взглядом Таню, — и вы тоже. Я вас немного за других принял сначала. Думал, обыкновенные, извините, хамы. «Новые русские».

Звягин слушал Николаева внимательно, но в комнату все еще не приглашал.

— …А вы вполне интеллигентные люди, — продолжал Айвен.

— Из чего такие выводы?

— А ни из чего. Такие вещи просто чувствуются. Я к вам присмотрелся за это время: как вы разговариваете, как отдыхаете… — Он смущенно запнулся.

— Ничего, ничего, продолжай, Ваня. А за камеру разбитую, я же сказал, вычтете из моего жалованья.

Сводя весь разговор к шутке, Николаев заметил:

— Из жалованья теперь вы, я думаю, будете у меня вычитать… По своему положению в фирме…

— Ваня, пройди-ка на кухню, выпей с нами кофейку, заодно расскажешь нам о городе. Мы же здесь так еще ничего толком и не поняли. А дела я принять успею, ничего тут у вас не произойдет. А что до моего нового положения, то… Я, Ваня, не люблю быть начальником. Не умею. Лучше считай, что мы с тобой партнеры. Тем более что одно дельце у нас будет сейчас напрямую с тобой связано. Вернее, с твоей профессиональной смекалкой.

— Какое дельце?

— По компьютерной части. Одного персонажа надо обмануть немножко. Сумеешь?

— Мне нужна подробная информация… — Щеки Николаева вспыхнули, глаза азартно блеснули.

Звягин понял, что этот парень вовсе не безнадежен, как показалось сначала. Просто скучает без настоящего дела. А работать, видимо, любит. Ишь, как встрепенулся.

— Все будет, всему свое время. Работы предстоит нам с тобой столько, что скучать будет некогда. Тебе кофе с молоком?

— Черный. И покрепче, — весело ответил Иван Николаев. — Мне это американское пойло, которое они называют кофе, уже в горло не лезет.

— Мы всегда пьем крепкий, — сказала Таня, ставя чашку для гостя. — У нас так принято. По-другому не бывает.

ЧАСТЬ III

Глава 1

— Держи, парень. — Покойник, обернувшись назад, протянул плоскую бутылку с чайного цвета, с жидкостью. «Виски», — догадался Алексей, сделав большой глоток.

Алкоголь был очень кстати: напряжение все-таки сохранялось, несмотря на то что вид попутчиков был не то чтобы умиротворенный, но скорее расслабленный, не агрессивный.

— Как пошло? — спросил Покойник.

— Спасибо, отлично, — ответил Алексей.

— Дай-ка и мне. — Лариса, забрав бутылку, приобщилась к ее содержимому.

— Смотри какие бойцы! — Покойник хлопнул китайца по плечу: — Престон, еще осталось что выпить?

— Есть ваше траханое виски, есть. Хоть залейся!

— Престон трезвенник, — прокомментировал Покойник. — У вас-то, в России, должно быть, пьют больше нашего?

Алексей неопределенно пожал плечами.

— В этом сраном городишке, наверное, и не выпьешь как следует? — не отставал бородач.

— Да уж. Не разгуляешься… — Алексей почувствовал, что напряжение исчезло. Тронув ногой сумку с деньгами, он почти успокоился.

— А у кого вы там жили?

— У местного пастора.

Покойник вытаращил глаза:

— Чего вас к нему занесло? Вы что — верующие?

— Ну, на этот вопрос не так легко ответить. — Алексей улыбнулся, прикидывая, как без потерь выйти из скользкой темы. После общения с дилонскими жителями он считал всех американцев маньяками, повернутыми на религии, причем не вникающими в ее высокий духовный смысл, как бы заключившими с Богом сделку. Черт знает этих бородачей, вдруг они сделаны из того же теста, что и прихожане Дуайта? — Понимаешь, — он старательно подбирал слова, — я христианин, но в Дилоне у меня возникли некоторые разногласия в толковании Библии. В самом понятии Бога…

— Брось говно топтать. Бог один. — Покойник выхватил у Ларисы бутылку. — За единого и подлинного Бога — за великого Чака Берри! — Он присосался к горлышку, виски лилось внутрь его большого тела легко и быстро. — Любишь Чака Берри? — спросил Покойник, оторвав наконец бутылку от толстых мокрых губ.

— В общем, да. — Алексею стало смешно. — Дай-ка выпить еще.

— Держи. — Бутылка снова перешла к Алексею. — В России любят, значит, старика Чака? Это хорошо. Значит, еще не все потеряно. Для вас, я имею в виду…

— Достал ты всех своим Чаком Берри, — прогудела Миранда. — Любитель ниггеров…

— Чак Берри — единственный из черных, который достоин… который вполне… — Покойник запутался в определениях. — Короче, Чак — свой в доску.

— А Хендрикс? — решил проявить инициативу Алексей.

— Это, брат, все не то. — Покойник замолчал, судя по лицу, погрузившись в приятные воспоминания. Видимо, о Чаке Берри.

— Куда вы едете? — спросил Алексей.

— Что значит «вы»? Куда МЫ едем, я правильно тебя поняла? — пробасила Миранда, на этот раз внимательно следя за дорогой.

— Все, парень. — Престон захихикал. — Она на тебя глаз положила. Конец тебе. Забыл, как тебя, кстати, зовут?

— Алексей.

— Вот что, Алекс, скажи своей телке, что нынче ночью ты будешь занят. Проводить занятие будет Миранда. Ха-ха!

— Иди в жопу, придурок, — отреагировала Миранда, по-прежнему не отрывая глаз от дороги. И в общем-то это было понятно. Полотно шоссе извивалось между отвесно поднимающимися скалами, ныряло в тоннели — движение в самом длинном, как заметил Алексей, заняло примерно десять минут.

— Круто, — сказал он, когда «кадиллак» вылетел с другой стороны скалы, преграждавшей путь.

— Что круто? — спросил Покойник лениво. Энтузиазм исчезал в нем вместе с виски, которого в бутылке осталось на самом донышке.

— Да вот эти — тоннели.

— Пустяки. У вас в России разве нет таких?

— Таких, наверное, нет. Есть поменьше…

— Вы откуда, ребята? Москва?

— Нет, Питер.

— Не слышал… Большой город?

— Вот тебе раз! — Алексей не знал, что и сказать. — Питер… Ну — Ленинград… Ты что, телевизор не смотришь? — Он запнулся. Какой в машине может быть телевизор? Судя по виду компании, трудно было предположить есть ли вообще у кого-то из рокеров не то что телевизор, но просто обычный, «стационарный» дом.

— Телевизор? Почему же, смотрю. Ленинград-то я знаю, конечно. Революция. Ленин — Мао — Фидель… Как там живется в этом твоем Ленинграде? У тебя машина какая?

Машины у меня нет.

— Нет машины… — Покойник сделал многозначительную паузу. — Байк?

— И мотоцикла нет.

— Что же ты делаешь? Оставайся в Штатах — будет и машина, и мотоцикл. Ребята, гляньте — парень жизни не видел… Пусть остаются с нами… Бедные русские… — Покойника явно уже заносило, он терял нить разговора. — Мотоцикла нет… Без мотоцикла Миранда с тобой дружить не будет… — Покойник словно засыпал, зевал, кряхтел, потягивался. — Она без мотоцикла никуда… Ничего, приедем, я тебе подарю мотоцикл.

— Да куда, в конце концов, приедем? — не выдержала Лариса.

— Что ты кричишь? — весело спросил Престон. — Тебе помогли, подобрали, от полиции увезли, а ты на нас кричишь — Китаец сделал быстрое неуловимое движение рукой, щелкнул, и из кулака у него вылетело лезвие выкидного ножа. — Ты, девушка, не груби нам, — проговорил он вкрадчиво, продолжая улыбаться, — а то ведь Миранда-то твоим пареньком займется, а я и с тобой могу время провести, очень весело мы можем время провести, да, милая. Ты мне нравишься, — закончил он, спрятав лезвие и сам нож так же мгновенно и незаметно, как и достал несколько секунд назад. Алексей даже не успел двинуть ни рукой, ни ногой. Он отметил этот факт — с этими друзьями надо держать ухо востро. Как этот Престон ножичек достал, даже его хваленая интуиция на этот раз не сработала. Пожелай китаец их прикончить, они бы, наверное, сообразили, в чем дело, когда душа уже летела бы к небесам.

— Мы едем на концерт, — продолжая беседу, начатую не им и с такой же ленивой интонацией, как и у Покойника, проговорил Фокусник, словно не было этого пугающего выпада китайца. — «Грэйтфул Дэд» — слышали?

— A-а, все понятно. — Лариса откинулась на спинку сиденья. Она ничуть не испугалась ножа китайца, только напряглась всем телом и прищурила глаза. Теперь, услышав о концерте, словно почувствовала себя дома. — «Грэйтфул Дэд»… Ты в курсе, Алексей?

— В курсе чего?

— Ну, это же культовая американская команда. Двадцать пять лет играют, с Тимоти Лири тусовались, культ ЛСД, все такое прочее… Концерты у них очень специальные… Они могут три часа на сцене импровизировать — музыканты, впрочем, классные, — а в это время публика так растарчивается, что ей уже вообще ничего не надо. У них там вообще своя религия. Это дэдхеды. — Она говорила по-русски, но на знакомое слово китаец встрепенулся, Правда, на этот раз он просто вздернул подбородок — да, мол, дэдхеды. — Дэдхеды, — продолжала Лариса, — это самые, что называется, преданные… даже не фанаты, а апостолы, что ли, этого дела. Кстати, о концертах. Один мой знакомый ходил на «Дэд» тоже где-то здесь, в районе Денвера, — они эти места любят, — так я спросила, как музычка? А он сказал, что в зале столько продавалось разных препаратов «для головы», что он вообще на сцену не смотрел. И так удовольствия было более чем достаточно.

— То есть наркоманы все они, что ли?

— Да нет, не то чтобы и наркоманы… Это религия, понимаешь? Ну, если ты Лири не читал, то в двух словах не объяснишь. А дэдхеды — они так и живут: ездят за группой на таких вот машинах, на мотоциклах, всю жизнь в дороге. Ты Керуака-то хоть читал?

— Слышал. Слушай, так это же кайф — вот так всю жизнь. Мне нравится.

— Ты подожди, нравится ему. Люди-то все разные. У всех свои проблемы. Я не думаю, что нам с ними нужно долго париться. Отъедем подальше и свалим. С нашим багажом у дэдхедов не очень-то спокойно будет жить.

Биг-Бен, всю дорогу молчавший, вдруг громко расхохотался. Отсмеявшись, он повернулся к Ларисе и сказал по-русски, глядя прямо в ее вытаращенные от удивления глаза, сказал с акцентом, но достаточно правильно строя фразы и соблюдая ударения:

— Ничего, ничего, продолжай. Кроме меня, здесь никто по-русски не понимает.

Сказал и снова словно повесил маску на свое исполосованное жизнью лицо.

Лариса перешла на английский, выразительно взглянув на Алексея. Он только плечами пожал — попались, ну что же теперь сделаешь. Надо принимать последствия. Один его питерский приятель так и говорил про себя: «Я поступаю так, как считаю нужным, и принимаю последствия». Большой ловкач был.

— А когда концерт? А, ребята? — Она покосилась на Биг-Бена, но он не проявил к вопросу никакого интереса.

— Через три дня. Все наши съедутся. Мы-то из самой Калифорнии прибыли, — откликнулся Фокусник.

— Все? — Лариса махнула рукой на добрые полсотни мотоциклистов, едущих впереди и сбоку машины.

— Нет. Многие по пути присоединяются, знакомятся, остаются. Мы пятеро — одна команда. Там, — Фокусник указал вперед, — едет Старый Том со своими. Мы знаем здесь почти всех. Ну и нас почти все, естественно, знают, хотя живем в разных местах… — Оценив молчание Алексея и Ларисы, он снова заговорил: — Вы что же, когда про телевизор у Покойника спрашивали, вообразили, что мы — бездомные? У меня не только дом, даже магазин свой имеется. Покойник в нем продавцом работает. Миранда тоже хлеб даром не ест. Биг-Бен — и вовсе отдельная история… — Он посмотрел на старика и не стал почему-то рассказывать эту «отдельную историю». — Только Престон у нас — нелегал. Сколько лет ты живешь в Штатах, Престон?

— Восемь.

— Бедняга мается восемь лет по туристической визе.

— Сам ты бедняга! — фыркнул китаец. — Сам ты маешься в своем магазине! Я-то живу — дай Бог каждому. Я сам себе хозяин!

— Престон — нетипичный китаец. Они ведь обычно кучкой собираются — вскладчину домик покупают маленький и первым делом свой китайский ресторан открывают. Уже плюнуть в Америке некуда — сразу в китайский ресторан попадешь. Варят там тухлых куриц, кормят нас своей мерзкой китайской гадостью. Нет, наш желтенький не такой! Он… Ой! — Фокусник сморщился от удара сапогом в голень — удар был неопасный, но очень болезненный. Престон нанес его так же неожиданно и быстро, как проделал штуку с ножом. — Ничего, малыш, погоди, — сказал спустя минуту Фокусник, все еще потирая ногу. — До места доедем, я тебя научу, как дерутся настоящие американские парни. Посмотрим, откуда у тебя растут руки.

— Ха, будто не видел! — Престон повернулся к Ларисе: — Детка, у меня все растет откуда положено. Я тебе покажу, когда приземлимся.

— Что за дьявол? — прогремела на переднем сиденье Миранда.

Мотоциклы впереди остановились. Миранда тоже притормознула и, выглянув в окно, крикнула:

— Эй, парни, что происходит?

— Ничего особенного. Сейчас будет веселье, — ответил один из мотоциклистов, стоящих неподалеку от машины.

Миранда заглушила двигатель, открыла дверцу и вышла из «кадиллака».

— Подъем, ребята! — скомандовала она.

— Кто там, Миранда? — засуетился Престон.

— Кто-кто… — Покойник неуклюже заерзал, открывая дверцу со своей стороны. — Сейчас узнаешь кто. Будет возможность размяться… Черт возьми, я даже выпить как следует не успел, вечно какие-нибудь засранцы весь кайф сломают…

Фокусник без комментариев выскочил на дорогу. Обойдя Машину, он чем-то загремел в багажнике. Биг-Бен продолжал сидеть неподвижно, посасывая очередную сигару и щурясь на солнце.

Алексеем овладело предчувствие большой драки. Драться он умел и опыт в подобных делах имел обширный, однако здесь он не был знаком с противником, не представлял его целей, способов нападения и несколько волновался. Он, впрочем, всегда волновался перед дракой, но сейчас с радостью поменял бы данную ситуацию на любую питерскую разборку — дома Алексей всегда чувствовал себя в своей тарелке. Опять-таки, в случае чего, знаешь хоть, куда убежать. Он вспомнил, что то же самое испытывал в Нью-Йорке. Но сейчас, во всяком случае, он был не один. Дэдхеды действовали спокойно и деловито. Обернувшись назад, Алексей увидел, как Фокусник достает из багажника железные прутья.

— Хочешь, бери, — сказал он, заметив взгляд Алексея, и протянул один из толстых рубчатых прутьев ему. — На всякий случай.

— Спасибо. — Алексей взвесил в руке железку.

— Не за что, — равнодушно бросил Фокусник.

Они находились в ложбине между покатых холмов — подножия знаменитых Скалистых гор, откуда только что спустились. Уже давно осталась позади знакомая автострада, по которой они с Ларисой несколько раз ездили в Денвер. Кавалькада дэдхедов повернула на север и двигалась между холмами, все дальше уходя от коттеджей, принадлежавших респектабельной части населения столицы штата Колорадо. Это действительно были замечательные места — поросшие лесом холмы, покатые, ровные поляны, родники, речушки — буколический пейзаж. Граждане победнее, но не настолько, чтобы жить в самом городе, над которым, когда спускаешься с гор, видишь плотную полупрозрачную подушку смога, имели коттеджи похуже, но уже на западных подходах к Денверу, на равнине. А здесь был просто райский уголок, и, конечно, строиться тут было недешево.

Теперь город остался далеко позади. Видимо, дэдхеды в этих местах имели что-то вроде своего лагеря — вдали от городской полиции и респектабельных буржуа, способных испортить отдых крутых парней. Здесь их и подстерег неприятель.

Алексей посмотрел на стальной прут у себя в руках, на вооружавшихся попутчиков и понял, что в такой драке запросто можно отбросить коньки. Дело, судя по всему, принимало очень серьезный оборот. Хватит одного не слишком сильного удара такой железкой — и поминай как звали.

Биг-Бен наклонился — Престон уже выскочил из машины, и старика никто не стеснял, — пошарив под сиденьем, он вытащил оттуда помповое ружье. Алексей машинально попытался определить марку оружия, но не успел — Лариса толкнула его в спину.

— Ты что? Собираешься драться? — Она смотрела на него с неподдельным испугом. — А если тебя тут грохнут, я что же, одна останусь?

Он удивился неожиданной беспомощности, мелькнувшей в ее глазах. Чего-чего, а этого он от нее не ожидал. Все время, пока они были знакомы, Лариса держалась как хозяин, вернее, хозяйка положения. Ну в сложную переделку они попали, да, но она все равно выглядела хладнокровной. Даже тогда, при выходе из дома, когда Алексей схватился с неизвестным бандитом, она не казалась настолько испуганной. Сейчас же Лариса была просто на грани паники.

— Молчи, девчонка! — по-русски прошипел Биг-Бен и тотчас перешел на английский: — Ты, парень, в свалку не лезь. Сами разберемся. Смотри. — Он показал направление стволом ружья.

Алексей увидел, как из негустого лесочка на вершине холма, справа от дороги, начали с треском выплывать черные точки. Их становилось все больше, они увеличивались в размерах, но вглядываться смысла не имело — Алексей и так сразу понял, что это новая партия мотоциклистов. Но как его спутники определили, что это враги?

— «Ангелы», — словно услышав мысли Алексея, сказал Биг-Бен. — Я этих ребят знаю. Сам раньше с ними был. Полные «крейзи». Не ссы! Мы тоже не из говна сделаны. А ты?

— О’кей, — ответил Алексей. — Я не новичок. А что вы с «ангелами» не поделили? Или дэдхеды и «ангелы» — это в принципе разные… — он запнулся, — армии?

— Не знаю, — пожал плечами Биг-Бен. — Не поделили… жизнь, наверное. Да, думаю, так. Мы им не нравимся, они — нам. Вот и все. Все просто, сынок.

Алексей кивнул, поняв, что дальше расспрашивать нечего, да и некогда. Не нравимся, нравимся — уровень детского сада. В Питере у бандитов или даже просто уличных хулиганов обычно находились более серьезные причины для междоусобиц. А может быть, они просто по-другому относятся к жизни? Не так трепетно, как русские? Или с жиру бесятся?

«Ангелы» внешне были ужасно похожи на его спутников. Алексей понял, что если придется драться, то ему, чтобы не зашибить своего, нужно занимать оборонительную позицию — и ждать нападения. Кто полезет — чужой, мимо проедет — свой. Да, сложно воевать, когда противники одеты в одинаковую форму.

Нападавшие тем временем приближались. Алексей увидел за спинами нескольких «ангелов» карабины, которые те стаскивали на ходу, приближаясь к дороге зигзагами, медленно: развивать скорость не позволял неровный, в рытвинах и вросших в землю камнях, склон холма. Он уже мог разглядеть их лица — такие же бородатые, как и у большинства дэдхедов, сияющие широкими, какими-то свирепыми улыбками. «Пираты средневековые, да и только», — подумал Алексей. Страх покинул его. Он ощутил ирреальность происходящего. Словно снималось захватывающее кино, где он играл одну из ролей массовки. На главные роли он, разумеется, не тянул — слишком яркие типажи были вокруг. Один Биг-Бен чего стоил… Ему захотелось поближе познакомиться с пятеркой дэдхедов. Покойник ему был просто симпатичен, очень напоминал знакомых питерских художников. Такой же добродушный здоровенный алкаш. Миранда — баба забавная. Чрезмерно, правда, эмансипированная, но интересная. Да и Фокусник с Престоном вроде классные парни. Он быстро посмотрел вокруг и увидел, как Фокусник пробирается между кружащими по шоссе мотоциклами дэдхедов, — видимо, они не хотели становиться удобной мишенью для карабинов «ангелов» и все время двигались, выписывая восьмерки.

— Будешь стрелять? — спросила у старика Миранда.

— Молчи, женщина, — ответил он, поднимая ружье.

Когда Биг-Бен выстрелил, один из «ангелов» был от Фокусника почти в полуметре. «Ангел» вылетел из седла, а Фокусник, оправдывая свою кличку, как в цирке, вскочил на его мотоцикл и рванул со страшным грохотом вдоль шеренги нападавших, спутывая их направления и ломая их строгую линию, так сказать, фронта.

«Ничего себе, система у них отработана… — подумал Алексей. — Рискуют ребята не на шутку…»

Шутки и правда кончились, не начавшись. Выстрел Биг-Бена стал сигналом к побоищу. Алексей успел только заметить, что подстреленный «ангел» не убит, он с трудом, шатаясь, поднялся на ноги и, держась за раненое плечо, поковылял наверх, под защиту деревьев. Ряд нападавших расстроился — отчасти благодаря маневрам Фокусника, отчасти из-за того, что они подъехали уже слишком близко к шоссе и меняли направление, выискивая, где каждому из них сподручнее будет выскочить на дорогу, чтобы там уже сцепиться с дэдхедами. Над их головами заблестели вращающиеся широкими кругами цепи, замелькали бейсбольные биты, и, наконец, с той стороны прозвучали выстрелы.

Алексей упустил момент начала схватки и вдруг осознал, что находится посреди такой мясорубки, какую ему не приходилось видеть даже в кино. Получилось так, что положение его новых приятелей и его самого, то есть пеших, так сказать, бойцов, оказалось выгоднее, чем у всех остальных. Напавшие «ангелы» замечали их в последнюю очередь, если вообще замечали: все их внимание было сосредоточено на мотоциклистах, которые носились по шоссе, грохоча и роняя искры; искры же высекались из асфальта, когда по нему зацепляли железными прутами, цепями. Алексей потерял из виду своих, как называл про себя пассажиров «кадиллака», встал в боевую стойку, сжимая в руках толстый железный прут, но бить было некого — пара «ангелов» пронеслась мимо, не заметив его или же решив заняться более серьезным противником, свои тоже мелькали перед глазами взад и вперед, ему казалось, что все — и свои, и враги — уже были в крови. Грохот стоял такой, что он перестал слышать крики дерущихся, но все же вздрогнул, когда над его ухом прогремел второй выстрел Биг-Бена. Оказалось, все это время старик так и стоял на сиденье машины, выбирая для себя подходящую мишень. Полыхнул столб огня — Биг-Бену удалось взорвать один из мотоциклов «ангелов». Одновременно с этим Алексей услышал тонкий звон, который хотя и был тихим, но почему-то перекрыл все остальные звуки. Снова в сознании мелькнуло лицо женщины из сна, и он даже не удивился видению. Лицо мелькнуло и пропало. Все, что Алексей читал в книгах о приближении смертельной опасности, оказалось правдой. Прямо на него по шоссе несся «ангел» — он был еще сравнительно далеко, но то ли зрение так обострилось в критической ситуации, то ли Алексей домыслил образ врага, но он отчетливо видел голубые прозрачные глаза, лицо в морщинках — молодое лицо, просто потасканное, складки на коже были не от старости, а от алкоголя, табака, прочих популярных в его кругу препаратов, названий которых Алексей и не знал еще. Широкоплечий, здоровый парень лет двадцати, морда квадратная, кулачища на руле — будь здоров. «Ангел» явно выбрал именно Алексея. Всегда чувствуешь, когда выбирают тебя, в любой катавасии поймаешь на себе чей-то взгляд и заметишь фигуру, пробирающуюся именно в твою сторону…

Из специально приваренного к раме мотоцикла приспособления — стойки Ангел вытащил бейсбольную биту и поднял над головой. Алексей отчего-то засуетился, переставляя ноги, — он никак не мог найти правильное положение, никогда на него еще не нападали на мотоцикле. В кино у Брюса Ли это так просто получалось, а тут — несется на тебя груда железа, да еще на ней сверху этот с битой…

Он услышал за спиной какой-то скрип и, не объясняя себе ничего, просто повинуясь знанию, которое овладело им в эту секунду, резко повернулся спиной к летящему на него «ангелу». Поворачиваясь, он широко размахнулся своим незамысловатым оружием и нанес удар точно туда, куда его толкнуло — подсознание ли, предчувствие… Железный прут со всего размаху угодил в зубы подъехавшего сзади «ангела», который, кстати, вовсе не интересовался фигурой Алексея, — он метил своей железной цепью в голову старика, возвышающегося над автомобилем, словно статуя, и целящегося из своего ружья в противоположную сторону. Ударив и заметив, как «ангел», мгновенно залившись хлынувшей изо рта кровью, сполз с мотоцикла на асфальт, ни о чем не думая, но понимая одну только вещь — что ему не успеть парировать удар того, молодого с квадратной мордой и битой, — он, не поворачиваясь уже к нему, выпустив из рук прут, рыбкой нырнул на мягкие сиденья «кадиллака».

Предвидевший легкую добычу «ангел», не успев затормозить, врезался в лежавший на земле мотоцикл своего коллеги, которого только что подбил Алексей, и, продолжая движение, перелетел через руль.

— Во попали, елки-палки, — услышал Алексей над головой голос Ларисы. Оказывается, он лежал на ее коленях. На протяжении всего побоища Лариса так и продолжала сидеть в машине. «И то верно, — подумал он. — Где же ей еще быть? Надо кому-то деньги стеречь…»

— Хорошо, русский, хорошо! — прогудел где-то наверху Биг-Бен. — Выручил.

Алексей поднял голову, чтобы ответить старику, но тот уже снова занялся делом — палил куда-то в гущу копошащихся на асфальте кожаных курток.

Схватка постепенно приобретала характер обычной уличной драки. Наездники слетали со своих машин или просто останавливались, размахивая кто чем богат — от бейсбольной биты до кухонного топорика. С одной стороны, это было более опасно: теперь уже не мотоциклы носились друг за другом, а озверевшие люди рубили всех, кто попадется под руку. С другой стороны, это было ему более привычно: подобные стычки случались и в Питере, правда не в столь впечатляющих масштабах. Алексей увидел, как маленький Престон, словно мельница, машет руками и ногами, демонстрируя, видимо, хорошо ему известные приемы из самых разных школ восточных единоборств. Мелькнул в толпе Фокусник, вооруженный выхваченной у кого-то из «ангелов» битой. Он тоже имел вид вполне бодрый. Старик Биг-Бен по-прежнему торчал на сиденье, словно снайпер в засаде. Лишь Миранды видно не было.

Алексей дернулся вперед, чтобы принять дальнейшее участие в битве, но Лариса крепко схватила его за плечи:

— Сиди, идиот!

Он отбросил ее руки и выскочил на дорогу. В этот момент дерущиеся четко разделились на две группы. «Ангелы» сгрудились в кучу, снова оседлав мотоциклы, и отступали — не в лес, откуда появились, а прямо по шоссе. Дэдхеды — «Наши», — случайно подумалось Алексею, и он даже усмехнулся этому детскому слову — не преследовали их. Просто пинали напоследок отставших и швыряли им вслед потерянные в пылу побоища цепи и железные палки.

Приняв более или менее достойный вид, сгруппировавшись и отъехав вперед метров на пятьдесят, «ангелы» вновь остановились. Один из них, похоже вожак, повернувшись к дэдхедам, разразился громкой гневной речью, которую увенчал жест вполне интернациональный — ладонью правой руки перехваченное левое предплечье.

Ни с той, ни с другой стороны, как понял Алексей, убитых не было, несмотря на то что, не считая несколько раз палившего старика, он слышал по меньшей мере с десяток выстрелов.

— Все, — сказал Биг-Бен и спрыгнул тяжело на сиденье, поставив ружье рядом с собой. — Все. Уехали. — Он достал очередную сигару и флегматично принялся ее раскуривать.

Фокусник, нос которого был разбит, но этим повреждения вроде бы ограничивались, осторожно подвел к «кадиллаку» шатающуюся Миранду. Лицо ее было совершенно белым.

— Говнюки нашему водителю, по-моему, руку сломали, — сказал Фокусник. — Бен, посмотри-ка.

Старик ощупал руку Миранды. Бледное лицо женщины покрылось капельками пота.

— Да, перелом, — проворчал Биг-Бен. — Фокусник, достань аптечку из багажника…

Он плотно закрепил бинтом на руке Миранды бейсбольную биту — ничего другого в качестве шины поблизости не нашлось.

— Надо ехать к врачу, — вынес решение Биг-Бен. — И так срастется, конечно, но с врачом дело решится быстрее. Кто сядет за руль?

— Пусть Престон рулит, — бросил Фокусник. — Он меньше всех пострадал. Всех распугал своими ногами, к нему никто даже и не подходил. «Ангелы» его, наверное, за сумасшедшего приняли — стоит чудак, ногами машет… А ты, парень, чем занимался? — обратился он к Алексею.

— Алекс занимался чем надо, — за него ответил старик. Больше Алексея не спрашивали: мнение Биг-Бена, судя по всему, здесь было решающим. — Никого из наших не подстрелили? — поинтересовался старик, когда кавалькада снова тронулась в путь.

— Вроде нет, — ответил Покойник. Он сидел на своем месте, чуть прикрыв глаза. — Зато у меня, по-моему, сотрясение мозга.

— Чему у тебя сотрясаться? — спросила Миранда, расположившаяся на правах раненой между Ларисой и Алексеем. — У тебя мозгов-то никогда не было.

Судя по тому, что Покойник не отреагировал на прикол, чувствовал он себя действительно неважно. Под глазом у толстяка было здоровенное черное пятно — удар бейсбольной битой настиг его, когда Покойник кинулся в гущу драки.

— Ладно, — сказал Биг-Бен. — До места доедем, разберемся. Благодарите Бога, что «ангелы» стрелять не научились. Не положили никого — и то хорошо.

— А ты? — спросила Миранда.

— Что я — больной, трупаков на себя вешать? Одного в ногу, другого в руку. Все как обычно… Сумка на месте? — неожиданно спросил он Ларису, не повернув головы, а лишь покосившись на девушку.

Вопрос был задан спокойно, мимоходом. Никто из компании не обратил на него внимания. Алексей похолодел. «Что старикану до сумки? Почему он спрашивает о ней? Догадался, что в ней лежит?»

— На месте, спасибо, — так же спокойно ответила Лариса. Алексей не видел ее лица и не мог определить ее истинное внутреннее состояние — их разделяла Миранда, выпятившая перед собой негнущуюся руку-биту.

— Как себя чувствуешь, русский? — Фокусник впервые улыбнулся. — У вас в России такое бывает?

— Сколько угодно, — ответил Алексей.

— Жалко, пришлось стрелять, — пробормотал старик. — Полиция могла нагрянуть. Впрочем, может, еще и нагрянет…

— Кому мы нужны? — возразил Престон. — Что, полиции своих забот мало? — Дружелюбно, как на прошедшего боевое крещение, китаец взглянул на Алексея и пояснил: — Полиция нас достает, только когда мы в городе бучу устраиваем. Когда честных граждан беспокоим. А так — им наплевать. Даже рады будут, если мы перережем друг друга. Свободная страна, дерьмо собачье…

— Чего же ты здесь кантуешься? — спросила Миранда.

— Весь мир — дерьмо, — весело ответил Престон. — Вот, может быть, в России по-другому… Я там еще не был.

Россия… Последнее время Алексей вообще и не думал о доме, о Катьке, которую звал замуж за несколько дней до отъезда, о миллионах вещей, которые остались на родине, — все вытеснили насущные проблемы. «И немудрено, — подумал он, — инстинкт самосохранения, желание выжить отменяют все другие, остается только одна мысль — как остаться живым… Приключений хотел в Америке — вот, по полной программе приключения. И похоже, они только начинаются». Разве мог он пару-тройку часов назад, сидя в тихом омуте Дилона, предположить, что будет биться насмерть бок о бок с рокерами…

— Слышь, Престон, — по-свойски обратился он к китайцу, так же справедливо считая, что участие в драке должно если не уравнять их, то во всяком случае сблизить, — если не секрет, — откуда прилетели «ангелы»?

— «Ангелы Ада»? Тоже из Калифорнии. Уличные хулиганы.

— Сам ты хулиган, — недовольно процедил Биг-Бен.

— Обиделся, — радостно продолжал Престон, — обиделся бывший «ангел». А кто такие, по-твоему, «ангелы»? Раньше у них были какие-то принципы, а сейчас — разный сброд собирается. Нажираются — и мочат всех, кто им не нравится. Сейчас вообще мало осталось настоящих рокеров. Обуржуазились Штаты совершенно.

— Философ хренов, — вяло промолвила Миранда.

— Мне просто со стороны виднее, — констатировал Престон. — Вот тебе, — он снова перевел взгляд на Алексея — тебе в Дилоне интересно было?

— Не шибко…

— Вот и я говорю — не шибко. Здесь вообще все не шибко. Каждый стремится только пузо набить или кошелек. На этом интерес к жизни заканчивается. Настоящих мужиков совсем не осталось… — Он покосился на своих приятелей. — Почти не осталось. Где ты, дух покорителей Дикого Запада? Где ковбои, где шерифы?..

Через полчаса процессия въехала в лощину, поросшую высоким кустарником. С дороги пришлось свернуть, но сквозь заросли была проложена широкая просека, и движение не остановилось. Кавалькада выбралась на большую поляну со следами старых кострищ. С одной стороны поляна упиралась в довольно высокую гору. С трех других она была отгорожена леском, на опушке которого стояло несколько заброшенных хижин. Видимо, место не однажды использовалось рокерами для временного летнего лагеря.

— Идем за хворостом, — скомандовал старик Алексею. У остальных, видимо, были другие, давно известные и распределенные обязанности. — Девушка… — Он не называл Ларису по имели, хотя она и представилась ранее. — Девушка, помоги Миранде.

Он кинул Алексею топорик и пошагал в лес. Когда углубились довольно далеко — старик буркнул, что сушняк лежит именно там, — Алексей почувствовал, что Биг-Бен не случайно потащил его в чащу.

— Ну, парень, — вместо того чтобы приступить к рубке сушняка, который и правда в изобилии был вокруг, Биг-Бен сел на пенек и вытащил из кармана сигару, — рассказывай. Что в сумке? Деньги? От кого вы бежали?

Алексей, внимательно посмотрев на него, понял, что выкручиваться и что-то придумывать не имеет смысла. Проверить правдивость его рассказа для старика не составит никакого труда. А тот факт, что Биг-Бен не стал ничего выяснять при всех, давал шанс на мирный исход дела, на доверительность разговора.

— Не бойся, — подбодрил Биг-Бен. — Я много чего в жизни видел, мало чем удивишь. Деньги мне твои не нужны. Были бы нужны — я бы их уже взял. Это ты понимаешь?

Сомневаться в словах старика не приходилось. С самого начала совместного пути они полностью находились в его власти.

Биг-Бен перешел на русский:

— Так, наверное, тебе легче будет? Я не очень силен в твоем языке… Но ничего, нам с тобой не о папаше Хэме беседовать. Я много лет прожил в Европе — русский там выучил.

— Учился? — спросил Алексей. По эпическому тону, который задал Биг-Бен, было понятно, что время имеется и говорить можно не спеша.

— Я с детства учусь. Но не в колледже и не в университете. Никогда не подходил к ним близко. Меня только жизнь учит. Так что давай, выкладывай все как есть. Мы ведь сами не херувимы, у нас тоже с полицией есть о чем поговорить. Лишние проблемы нам не нужны. А может быть, я тебе что-то и смогу посоветовать…

Алексей думал, что рассказ получится долгим и путаным, но оказалось, что он легко уложился в пять минут. Биг-Бен слушал, покуривая, сидя совершенно неподвижно, и никак не отреагировал, когда Алексей умолк.

— Вот, собственно, все, — повторил он, ожидая реакции старика.

— Все… Правильно говорит Парсонс Престон, весь мир — дерьмо. Молодые повторяют ошибки, которые совершали до них несколько поколений. Мудаки. Все мы — полные мудаки. Вот поэтому, — он улыбнулся своим мыслям, — именно поэтому я и не посещал ни одного учебного заведения. Ничему там путному не научат.

Алексей молча стоял и ждал, когда же старик заговорит по существу.

Биг-Бен, согнав с лица улыбку, наконец перешел к сути дела:

— А что ты ждешь? Что ты хочешь услышать? Вляпался ты, парень, в дерьмо по самые уши. — Он вдруг захохотал. — Говоришь, отдыхать приехал? Так вот тебе мой совет — отдыхай. На полную катушку. Вам все равно конец. Эти парни вас найдут — не сейчас, так позже. В полиции у них наверняка свои люди. Так что в конце концов на вас выйдут. Одно ты решил правильно — эти деньги беречь бессмысленно. В любом случае, когда они вас найдут, то шлепнут. Если хочешь, чтобы это произошло с приятными улыбками и похлопыванием по плечу, — тогда, конечно, береги баксы, возвращай их в целости и сохранности… Такие свидетели, как вы, не нужны ни при каком раскладе. Вдобавок нервов вы им попортили — на всю жизнь. Так что — гуляй. Хотя у тебя еще есть шанс. Ты можешь успеть свалить в свою Россию. С девчонкой сложнее… С другой стороны, можно всю жизнь прожить так, как Престон. Но при этом следует знать, что все время, пока ты живешь, они ищут. Привыкнуть к этому невозможно. И чем дальше, тем будет хуже. По ночам начнешь просыпаться. У меня было такое…

— И что?

— Что «что»?

— Ну, просыпался по ночам, а потом что? Перестал?

— Потом перестал. Когда надоела бессонница, я убил тех, кто мешал мне спать. Но ты не сможешь перестрелять всю брайтонскую мафию.

Алексей кивнул:

— Я вообще не хочу ни в кого больше стрелять. У меня такой опыт уже был в России. Мне не нравится убивать.

— Хорошо сказано. Мне тоже. И я, как ты мог заметить, не убиваю. Ничего в этом приятного нет. Ты, Алекс, парень непростой, я это понял почти сразу. Иначе бы с тобой сейчас не разговаривал. Забрал бы денежки и ручкой помахал. И ты бы ничего мне не смог сделать, верно?

— Верно.

— Ну вот. Так что ребятам — ни слова. Ни о нашем разговоре, ни о деньгах, упаси Боже.

— А они…

— Они отличные парни. Нормальные ребята. Это я ненормальный… Ну ладно, придумаем что-нибудь, не бойся. Давай-ка берись за работу…

Обед состоял из консервов, привезенных с собой, сдобренных огромным количеством пива и виски. Почему разожгли костер, осталось для Алексея загадкой — жарить и варить было решительно нечего. Чай тоже отсутствовал: дэдхеды предпочитали более мужские напитки.

— Сегодня отдохнем как следует, — сказал Покойник, очухавшийся после драки и разгуливавший вокруг огня с очередной бутылкой в руке, — а завтра рванем в город. Надо разнюхать, чем для нас обернется эта разборка.

— Нас же вроде никто не видел? — удивленно спросил Алексей. — Никого же не было?

— Никого не было, а полиция наверняка в курсе дела. Я же говорю — они не вмешиваются, если это никого из них не касается напрямую. А потом запросто могут дело пришить.

— …Лариса, пойдем прогуляемся, — предложил Алексей и, отведя ее на безопасное расстояние, рассказал о своей беседе со стариком. Выпитое за обедом виски помогло ему — нужные слова находились легко. Он, как казалось Алексею, в два счета доказал, что ничего страшного в ближайшее время произойти не может.

— Наивный ты парень! — Лариса всплеснула руками. — Слушай, а как он узнал о деньгах? Что из того, что он знает русский? Мы же вообще слово «деньги» не упоминали… На пушку старик тебя взял, расколол как младенца… — Настроение у нее явно испортилось. — Исчезать надо, пока мы еще при деньгах. И зря ты меня увел. Сумку нельзя упускать из виду. Мало ли что? У них видел какой коммунизм? Залезут посмотреть, нет ли чего-нибудь выпить… Им на выпивку до конца жизни хватит.

Они вернулись к костру. Сумка была на месте в целости и сохранности. Приняв от Покойника протянутую бутылку, Алексей глотнул и услышал, как Фокусник обратился к нему:

— Парень, по-моему, ты говорил, что водишь мотоцикл.

— Да, — Алексей оторвался от виски, — вожу.

— Сколько выпил сегодня?

— Граммов триста точно.

— То что надо… Биг-Бен, — Фокусник повернулся к старику, — устроим парню экзамен? Пусть покажет, как в России на байках ездят.

Биг-Бен, прищурясь, взглянул на Алексея и улыбнулся одними глазами.

— Ну что, Алекс? Покажешь класс? Дерешься ты нормально. Если и ездишь так же, будешь у нас за своего. А своим у нас стать не просто. Можешь считать, что тебе повезло.

— Где мотоцикл? — Алексей оглянулся по сторонам, ища того, кто даст ему на «экзамен» машину. Ездил он вполне прилично. От гаишников в свое время удирал проходными дворами с блеском.

— Фокусник! Где твой трофей?

— Отдал Джимми. Его аппарат разбили…

— Забирайте это говно, — сказал стоявший рядом высокий мужик, который и оказался Джимми. — Мне нужна «хонда». Я на «харлеях» не езжу.

— Хорошо, что тебя ребята не слышат, — ответил ему Фокусник. — Давай, брат, садись в седло. — Он мотнул головой в направлении стоящего неподалеку «ангельского» «харлея» — разрисованного и исцарапанного мотоцикла, оставшегося после дневной стычки в руках дэдхедов. — Поехали.

Впервые в жизни он сидел на настоящем «харлее». Алексей влез на сиденье и с удовольствием ощутил непривычный комфорт.

Проехали недолго — по просеке в обратном направлении, потом чуть влево, в гору. Следом двигался «кадиллак» с дэдхедами. Длинный Джимми вместе с каким-то невзрачным приятелем трясся на роскошной обтекаемой «хонде». Еще человек пять-шесть, решивших развлечься, составили им компанию.

Протрясясь по ухабам и торчащим из земли камням минут десять, процессия наконец остановилась у расселины в скале — яма, метров десять глубиной и такой же примерно ширины, зияла естественным колодцем. На дне валялись какие-то железки, камни, росли мелкие кустики. Через яму были переброшены два тяжелых бруса — специально их, что ли, делали такой сумасшедшей, в десять метров, длины, подумал Алексей, и вдруг неприятная, если не сказать страшная, догадка ввинтилась словно шурупом в его не очень трезвую голову. Брусья выглядели как основа моста, с которого сняли покрытие. Они лежали словно колея, проложенная в воздухе, каждый брус шириной как раз с мотоциклетное колесо на расстоянии в метре друг от друга, проходя над ямой строго параллельно.

— Джимми, продемонстрируй, — сказал Биг-Бен.

Худощавый Джимми взревел мотором «хонды» и без всякой подготовки, с места рванув вперед, въехал передним колесом на один из брусьев — и вдруг вся его фигура преобразилась. Почувствовалась какая-то звериная пластика в наклоне головы, в развороте локтей, в прямой спине рокера. Джимми, сбросив скорость, проехал над десятиметровой ямой по жуткому «мосту» шириной в несколько сантиметров и развернулся на другой стороне. Остановившись там, он вытащил из кармана куртки плоскую бутылку виски, сбросил пробку в пропасть, запрокинул емкость над открытым ртом. Опорожнив ее, — двести пятьдесят, механически отметил Алексей, — Джимми въехал на соседний брус и так же элегантно и быстро вернулся назад — туда, где его поджидали друзья. Никто не аплодировал, не ликовал. Все выглядели довольно скучно, видимо уже много раз наблюдая смертельный аттракцион. Теперь Алексей понял, что за железки лежат там, внизу. Кому-то не удалось повторить отчаянный трюк Джимми…

— Держи горючее, — сказал Покойник, протягивая ему такую же бутылочку — родную сестренку той, что опорожнил Джимми. — Заправляйся.

Лариса смотрела на него с ужасом. Внезапно Алексей заметил, что протрезвел и замерз. Замерз изнутри. Холод шел из живота, ставшего как будто совершенно пустым, хотя между зубами еще застряли кусочки поп-корна, которым завершился походный обед.

— Леша, не сходи с ума, — нервно сказала Лариса. — Пошли отсюда!

Алексей снова посмотрел на Биг-Бена. Старик улыбался, широко и весело. Алексей почувствовал, что еще немного — и его улыбка станет презрительной. А дальше… Алексей хорошо знал психологию подобных типов. Если он даст слабину, у старика не дрогнет рука забрать у них деньги. Может быть, оставят на пиво пару тысяч. И в принципе, будут правы. Слабаки недостойны таких подарков судьбы. Если, конечно, смертельную угрозу обладания деньгами расценивать как подарок. Ну да, охотиться-то будут все равно за ними — рокеры останутся вне игры…

Все эти мысли заняли несколько мгновений. Алексей принял у Покойника бутылку и выпил до дна, не отрываясь от горлышка. Выбросив пустую стекляшку в яму и отдышавшись, он ощутил прилив бодрости. Конечно, это очень скоро пройдет — почти пол-литра виски в желудке. Уже через пять минут он будет пьяным настолько, что не сможет пошевелиться. Лариса была мертвенно бледной, даже с каким-то синеватым оттенком. Это показалось Алексею смешным — жара, все вокруг загорелые, а она — синяя. И вдруг он снова увидел лицо — лицо той женщины из сна опять было перед ним. Алексей почувствовал, что пьянеет быстрее, чем хотелось бы. «Все, сейчас или никогда». Он рванул ручку газа, заорав что-то нечленораздельное прямо в лицо незнакомке, стоявшей на месте Ларисы, и она исчезла, снова открыв его обозрению бледную американскую подругу. Удовлетворенный этой маленькой победой, опять что-то закричав — он сам не понял, что именно, — Алексей развернул мотоцикл и ринулся на смертельный мостик.

Переднее колесо въехало на брус. Алексей снова протрезвел. «Главное, не вильнуть, крепче держать руль, — думал он и в ответ на эти мысли почувствовал, что руки, не слушаясь, тащат руль вправо. — Нет, наоборот, нужно расслабиться, все как обычно, все в порядке…» Он не удержался и взглянул в пропасть. Сверкнуло солнце, отраженное в хромированных обломках внизу. Алексеем внезапно овладел ужас. Сейчас он полетит туда, на рваное ржавое железо, которое вскроет его как консервную банку, разрежет голову, словно фрезой… Пропасть внезапно исчезла, и он понял, что находится уже на другой стороне «экзаменационного» мостика.

Алексей посмотрел на зрителей. Рокеры стояли молча. Лариса что-то кричала, но он не слышал ее. Алкоголь накатывал теплой душной волной, разливался теплом по телу. Страх ушел совершенно, сделанное казалось полной ерундой. «Сейчас я вам покажу», — сказал он вслух, двигатель «харлея» взревел, и он ринулся вперед — прочь от ямы, благо пологий склон позволял проехать беспрепятственно метров триста. Отъехав на достойное, чтобы смутить зрителей, расстояние, он, не останавливаясь, резко развернулся, расшвыривая вращающимися колесами землю и камни и на полном газу понесся к провалу.

Не доезжая метров десяти, он глубоко вздохнул, Широким, размашистым движением, начатым от плеч и волной прокатившимся по всему телу, откинулся назад, одновременно сгибая вперед спину, и поднял мотоцикл на дыбы, оторвав от земли переднее колесо. Мелькнула перед глазами узкая полоска бруса над пропастью, но все, что успел заметить Алексей, — это разбегающихся в разные стороны рокеров. Он летел прямо на них, уже миновав смертельный мостик.

Сбросив газ, он с такой силой опустил мотоцикл, что чуть не вылетел из седла, подпрыгнув на сиденье, но остановиться грамотно уже не смог. Алкоголь взял свое: его качнуло, и Алексей неуклюже повалился на землю. Хорошо, что «харлей» его не накрыл… Он поднялся пошатываясь, глупо и громко смеясь, и увидел будто сквозь плотный туман аплодировавшего Джимми, улыбающуюся Миранду… Покойника, который подошел и поднял его за плечи с земли, и удивился, когда вперед вышла Лариса, такая же бледная, да еще с ползущими по щекам слезами.

— Чего ревешь? — спросил Алексей и изумился, не услышав собственного голоса.

Глава 2

— Вы напрасно тратите время, пытаясь меня запугать.

Давид Ревич сидел, закинув ногу на ногу, и курил «Бак» — сигареты с изображением оленя на пачке и стоившие ровно доллар — бак, то есть. Звягин оценил его квартиру: студия на Брайтоне — это о многом говорит. В частности, о том, что хозяин квартиры далеко не жирует. Да еще эти сигареты. Если человек экономит на куреве, значит, дело — труба. Он знал многих очень богатых людей, куривших «Беломор», но в этом был свой шик. А здесь все очевидно — покупает мужик самое дешевое из того, что видит. Другие ему просто не по карману.

— Повторяю, — сказал Давид, — это бессмысленно. Я ничего уже не боюсь.

Он производил впечатление человека совершенно сломленного, опустившегося. В комнате было грязно и пыльно. Костюм Ревича, видимо единственный, был измят. В пятнах, воротник рубашки неопределенного, «советского» цвета являл миру отчетливую и видную издалека черную полоску от пота.

— У меня к вам встречное предложение, господин Звягин. Вы меня берете на работу — все равно кем, только не мешки таскать. Я больше не могу их таскать, годы не те. А я в благодарность за это отдам вам Лебедева. Видите, до чего меня довел мерзавец? — Ревич взмахнул рукой, демонстрируя убранство жилища. Это было лишнее — убранства как такового не было. Два кресла и кухонный стол. Вся одежда умещалась в прихожей в стенном шкафу. На столе стояли пустые и полупустые консервные банки с сахарной кукурузой и кока-колой. — Господин Лебедев меня кинул, — монотонно забормотал Ревич. — Кинул как мальчишку. Я до сих пор не могу встать на ноги. Мы с ним друзьями были. А он меня обманул. Я вам отдам этого господина с большим удовольствием. Только не надо меня пугать. Спроси ли бы просто: Давид, хотите это сделать? А я бы сказал: хочу… За долю малую, — добавил Ревич после небольшой паузы.

Звягин с облегчением вздохнул. Заниматься шантажом ему было противно, хоть и хотел он в свое время грохнуть сынка этого Давида. «Интересно, знает папаша, чем сын его в России занимался? Как он бандитов лечил после ранений, полученных в боях не за правое дело. Тоже „за долю малую“… Вся семейка у них, видно, за долю малую на многое готова».

— Вы, случаем, не антисемит? — неожиданно спросил Ревич.

Звягин удивленно поднял глаза и внимательно посмотрел на собеседника.

Давид Ревич удовлетворенно кивнул головой:

— Нет, вижу, что не антисемит. Вы умный человек, это заметно… Так вот, я — еврей. Понимаете, что я имею в виду?

— Надеюсь.

— Слава Богу, слава Богу… Значит, вы должны понять, что один и тот же гой меня два раза не проведет. Первый раз я сам крючок заглотил, а теперь он у меня как миленький все выложит…

— Господин Ревич…

— Бросьте вы к чертовой матери это идиотское обращение! Какой я вам господин? А вы? Вы что, тоже господин? Не обижайтесь, но у вас зона на лбу нарисована. Уж я-то вижу. Лоха какого-нибудь провести можно, но не Давида Ревича! Я же просил вас — не обижайтесь, — поспешно продолжил он, видя, как потемнело лицо Звягина. — Давайте о деле. Когда я могу начать?

— Слушай, ты! — Звягин устал от беспрерывного словесного потока старого еврея. — Хватит мне лапшу вешать на уши. — Звягин действительно устал, обычно он не позволял себе подобных выражений в схожих ситуациях. В уличной схватке — там свои законы, в разговоре деловом — свои… — Может быть, у меня зона и на лбу, но то, что у меня там, внутри, — он притронулся пальцем к лысой своей голове, — тебе этого никогда не узнать. Хоть ты и еврей. Скажи мне, дружище, почему ты все эти годы сидел в дерьме? Почему не достал сам этого Лебедева?

— Господи, почему? Он спрашивает! Что я, в Россию за ним полечу?.. Я же к тому и веду, да вы мне все не даете договорить. Так вот. Первое, что мы должны с вами сделать…

— Мы?

— Мы, мы. Успокойтесь. Это возможно только при работе небольшого коллектива. Одному очень сложно. Так вот, первое, что мы должны сделать, — это определить мою зарплату. Не смотрите на меня как на идиота, это крайне важно и от этого зависит успех всего предприятия. Разумеется, я после окончания дела, после успешного его окончания, — поправился он, — а другого и быть не может, должен получить премию. Зарплата идет помимо премии, так сказать, автономно. Объясняю почему. Мне нужно выглядеть. Понимаете теперь? Выглядеть.

— Ну что значит выглядеть? Оденем вас, умоем… Причешем, накормим. У меня была подобная ситуация в России, за неделю все приведем в норму.

— Э-э, дорогой мой, в России — может быть, да, за неделю можно из бомжа сделать графа. Может быть, и за час можно. Да. И никто не поймет разницы. В России. Эка, хватили! В России, — Ревич даже разволновался. — Нет, в Европе, да еще с Лебедевым, эта штука не пройдет. Он сразу обо всем догадается. Тут надо все делать по-настоящему. По-взрослому, как у нас говорили. Начинать с педикюра. Так-то. Поэтому мне нужны карманные деньги, а знаете, что такое в Европе, в понимании Лебедева, карманные деньги?

— Догадываюсь. Здесь как раз я больший специалист. Я знаю даже то, чего вы не знаете. Я знаю, что значит, для таких, как Лебедев, в России карманные деньги. Но один я этот вопрос решать не уполномочен. Сейчас мы поедем к нам в офис и определим вашу зарплату. — Про себя Звягин уже все решил. Можно дать старому хапуге столько, сколько попросит, ничего страшного не случится. Звягин имел на это полномочия. Он мог свободно распоряжаться деньгами фирмы — в разумных пределах, конечно, и в основном теми суммами, которые не облагались налогом. Так, впрочем, было для него привычнее — вся жизнь прошла под знаком «черного нала», перестраиваться уже было поздно.

Он понял, что изглоданный обидой на Лебедева, до обморока любящий деньги, опустившийся иммигрант сделает все, чтобы «опустить» бывшего дружка. Понял он также то, что бояться исчезновения тоже не следует. Ревич не боец. Он не станет предпринимать самостоятельных рискованных акций. Ему удобнее быть при начальстве, чтобы сваливать на него всю ответственность. Вопрос с Лебедевым, таким образом, пока можно считать закрытым. Временно, до тех пор, покуда он вновь не появится на горизонте. А там уж настанет время и самому встретиться с бывшим начальником…

Билеты в Денвер уже лежали в кармане Звягина. Ему была по душе предстоящая операция. Словно отпуск — путешествие с любимой женщиной, под конец — куча денег, встреча с тем, кого не удалось отловить в Питере. В общем, все прелести жизни. «Лучший отдых — смена деятельности», — вертелось у него в голове, когда они с Ревичем, кое-как причесавшимся и почистившим костюм, ехали в офис. Там Звягин сдал Давида с рук на руки Николаеву, который был посвящен во все тонкости предстоящего дела и являлся его куратором, ответственным за операцию. Но основная работа ложилась все же на Звягина. Относительно честный отъем денег, как говаривал Остап Бендер, это отдельный и большой труд. Заниматься им нужно серьезно и профессионально.

Прибавилось, правда, и неприятностей. Сэр Джошуа сообщил, что в доме полицейского, который занимался параллельно с ними поисками пропавших денег, найден труп его напарника. Сам хозяин дома сгинул бесследно. Растворились в неизвестности также телохранитель Мясницкого и Тусклый — Михаил Рахманинов, бывший главным, точнее, крайним во всей этой истории с деньгами.

У Джошуа в полиции были, разумеется, свои люди на очень высоком уровне, и он намекнул Звягину, что полицейский этот, по прозвищу Клещ, — Александр Евгеньевич усмехнулся — голливудский какой псевдоним у парня, — получил от начальства распоряжение прекратить дело, но на свой страх и риск решил продолжать в нем копаться. Это могло заметно помешать поискам, которые начали Барон и Рахманинов, и теперь вот к ним подключился Звягин. Намек сводился к тому, что если этот самый Клещ вдруг погибнет при каком-нибудь несчастном случае, то никто особенно разбираться в этом не будет.

Шустрый, разумеется, не имел радиотелефона, и не от бедности. Он всячески избегал любой возможности лишнего контроля за собой со стороны работодателей. Если есть в кармане трубка, то куда труднее отвертеться — почему, мол, не выходишь на связь?

При всем отвращении его к общению с начальством сегодняшнее утро все-таки заставило его нарушить свои принципы. Проснувшись в отеле «Буйвол» — название вызывало у него нервический смех — в постели с очередной ковгерл, он открыл свежий номер «Денверпост» и, пролистав страницы, заполненные объявлениями о продаже недвижимости, сдаче внаем зимних коттеджей, об аукционах подержанных автомобилей, распродажах всего, что только в состоянии был вообразить провинциальный ум, наткнулся где-то ближе к середине газеты на броский черный заголовок: «Нью-йоркская наркомафия прячет деньги у деревенского пастора». Ниже шла фотография того самого деревенского, с кем он, Шустрый, беседовал о его постояльцах, и интервью с ним, в котором собственно наркомафии — Шустрый злобно ухмыльнулся — было уделено три строчки: «…из обители греха, коей является Нью-Йорк, доползла в наш прекрасный штат…». Шустрый не стал читать эту чушь. В целом интервью было посвящено пропаганде изучения Святого Писания, которое в конце концов приведет к счастью всех добрых людей. Он пробежал глазами колонки текста и остановился на комментариях. Это было значительно интереснее — более или менее подробно журналист говорил о том, что русский парень, неожиданно оказавшийся связанным с нью-йоркской наркомафией, втерся в доверие к честному доброму самаритянину-пастору и уже готов был использовать его в своих преступных целях. В каких именно, Шустрый не понял, да это и не было целью статьи — объяснить, какие именно имел виды этот парнишка в Дилоне. Шустрому все было понятно — провинциальный писака услышал, скорее всего от того же пастора в своей деревне, пару слов и высосал из них более или менее детективную историю. Примитивную и глупую, как все их родео и семейные ужины с кока-колой, но достаточную для того, чтобы привлечь на полчаса внимание денверских домохозяек и заставить их всплескивать руками в неискреннем ужасе перед продавцами бакалейных лавок или кассирами супермаркетов.

Внезапно Шустрый обнаружил, что несколько строчек в комментариях посвящены и ему. «Он сразу обратил внимание на этого чернокожего с порочным, испитым — Шустрый провел ладонью по своему лицу, нет, ничего подобного, оно было вполне гладким, сытым, так сказать, — лицом, с его дрожащими тощими руками и бегающими глазками. В нашем городе таких отбросов не было никогда, подумал пастор…»

«Вот сволочь, — сказал про себя Шустрый. — Я и говорил-то с ним две минуты, а этот писака прямо бандита какого-то, наркомана из меня сделал. Это все их хваленое расовое равноправие. Стоит черному парню заехать дальше Омахи, и все — только смотри по сторонам. Всюду такие вот добрые самаритяне, которые в каждом черном видят бандита…» У него просто руки зачесались поговорить по-мужски с этим уродом, писакой немощным. Знает он, Шустрый, этих героев маленьких провинциальных городков — надави на него пальцем, вся смелость тут же с соплями вытечет. Но вот что скажет Барон?

Шустрый нарушил свои принципы — осторожно, чтобы не разбудить девчонку, он вышел в прихожую и набрал номер своего бывшего кредитора. Он звонил на коммутатор — трубку сняла барышня, Шустрый попросил соединить его с абонентом «коллект» за его счет. Соединили быстро, и он услышал густой голос Барона:

— Алло!

— Это я, Шустрый. Возник вопросик.

— Ты где? — Барон говорил спокойно и громко, словно находился в соседней комнате. Впрочем, качество связи давно уже не удивляло Шустрого. С тех пор как он на плоту перебрался с Карибов в Штаты, эта проблема перестала для него существовать.

— Где-где? В Денвере. Мы же договорились, что я здесь задержусь…

— Что за вопросик?

Шустрый в двух словах рассказал о газетной статье.

— Может быть, стоит промыть мозги за такие штучки? — спросил он, закончив.

— Откуда ты говоришь?

— Я же сказал, из Ден…

— Из какого отеля? Адрес? Я в Денвере.

«Вот так Барон! Правильно Я решил с ним связаться, а не предпринимать ничего на свой страх и риск. От русского можно всего ожидать. Гляди-ка — он уже в Денвере!»

Сообщив адрес отеля, Шустрый пошел будить подружку — своего патрона он хотел принять в цивильной обстановке.

…Пока ехали к какому-то приятелю Барона, Клещ молчал. Гибель Таккера произвела на него тяжелое впечатление. В номере отеля, где остановился этот самый приятель, оказавшийся симпатичным чернокожим хулиганом, он сразу вышел на балкон, оставив Барона с Шустрым в гостиной неплохого, в общем, номера. Надо было собраться с мыслями. Цепь последних событий почти выбила его из колеи. Он не мог найти логического объяснения странным убийствам, идиотской слежке — не то дилетантской, не то издевательской. Это не было делом рук шефа — майор Гринблад был Человеком крайне консервативным, как в словах, так и в поступках. Если бы Клещ начал активно мешать, он бы просто арестовал его или, на худой конец, подстроил автокатастрофу. Майор не стал бы заниматься всеми этими штучками — инфразвуком, психотеррором и прочей голливудщиной, словно вытащенной из дешевых детективов. Но даже не это раздражало Клеща. Отсутствие логики, необъяснимость происходящего — вот что было самым неприятным. Он мог почти с уверенностью сказать, что и у Гринблада, и у начальника Энтони — Мясницкого, тоже, вероятно, возникли какие-то изменения в стройных планах поисков злополучных пятисот тысяч. Чутье никогда не подводило Клеща. Он отчетливо улавливал мерзкий запах неизвестности, мерзкий и гнусный, без примеси романтизма, без предчувствия победы. Запах разложения — удушливый и зловещий, от которого хотелось как можно скорее спрятаться. Теперешнее состояние слегка напоминало отходняк после первой пробы грибков во время мексиканских похождений. Мир выглядел нереальным, шатким — зыбким, как батут, натянутый от горизонта до горизонта. И батут этот мог прорваться в любое время, в самом неожиданном месте. Как прервался он под Милашкой Таккером, под гаденышем Джонни… Кто следующий уйдет в зловонную трясину, которую скрывает прогнившая ткань?

Вот и господин Рахманинов совсем завял… На протяжении всей поездки, да и сейчас, в отеле, он имел такой вид, словно был разбужен глубокой ночью, вытащен из теплой постели и выведен на улицу — в темноту под ледяной дождь. Он уныло пил пиво и не реагировал ни на какие предложения и предположения Энтони, который, похоже, один не потерял головы. Клещу чертовски хотелось взять тайм-аут, хотя самолюбие отчаянно протестовало — нельзя полностью отдать инициативу русскому. Пускай он и полицейский в прошлом, но фактически все же бандит… Это будет совсем против всех правил.

— Что-нибудь выяснилось? — спросил он, возвратившись в комнату.

— Девчонка и парень сбежали. Где их теперь искать — неизвестно. Единственное, что мне приходит в голову, — сказал Энтони, — это проехаться в Дилон и использовать твое полицейское удостоверение. Может быть, кто-нибудь из твоих коллег видел, куда они двинулись?

Клещ внимательно смотрел на Энтони. Тот выглядел бодро и весело, словно не видел мертвого Таккера всего несколько часов назад.

— Что, Михаил, закис? — Энтони пнул своего друга ногой в колено.

Михаил поднял глаза, помолчал, а потом выдавил из себя:

— Как вы все мне надоели… Может быть, ты позвонишь шефу, а, Барон? Может, там что-то прояснилось?

— Не валяй дурака. Что там может проясниться? Вставай, поехали. Как вы думаете, сейчас двинем? — Он неожиданно вежливо и вопросительно взглянул на Клеща, и тот с удивлением отметил, что Энтони как будто к нему подлизывается, демонстративно передает инициативу в его руки, ну и ответственность, соответственно.

— Поедем. У меня такое чувство, что нам нельзя долго оставаться в одном месте. Мне все слежка мерещится.

Энтони внимательно посмотрел ему в глаза и заметил:

— Вполне может быть, что и не мерещится.

При этих словах Рахманинов встал с кресла, плюнул на пол и вышел на кухню.

Через полтора часа они подъезжали к Дилону.

— Сначала давай к этому… журналисту, — скомандовал Антон, не забыв, однако, вопросительно посмотреть на Клеща. Тот кивнул головой. — Может быть, не придется засвечиваться в полиции, — пояснил Антон.

— Да уж, не хотелось бы. — Клещ подумал, сколько им удастся находиться без наблюдения или, точнее, без преследования, объявись они в местном полицейском участке. Наверняка на него объявлен уже розыск. Причин и оснований у майора Гринблада более чем достаточно.

«Билл Грэм, журналист» — гласила табличка на двери двухэтажного чистенького домика, который показал им работник автозаправки, расположенной на въезде в город. Ну конечно, кто же в городке не знал местную знаменитость — Билла Грэма, не раз прославлявшего их город в столичной прессе. Под столичной прессой жители Дилона, разумеется, подразумевали «Денверпост» — дальше их претензии не шли.

Барон остался в машине. В дверь постучал Клещ, еще не зная, что он скажет хозяину.

Билл Грэм только что вернулся домой с ежедневной пробежки. Он очень следил за своим здоровьем и в этом смысле был идеальным американцем. В его доме без конца менялись тренажеры, рекламируемые в журналах и по телевидению, на кухонных полочках лежали многочисленные коробки с витаминами, он не курил — в общем, Билл Грэм был парнем с обложки иллюстрированного издания для домохозяек. Казалось, что вот-вот изо рта его вырвется клич вроде: «Тренажер „Кесслер“ — самый дешевый и надежный предмет домашней обстановки!» Ему было двадцать восемь лет, он был женат, имел двоих детей — мальчика и девочку. Единственное, что омрачало безоблачное существование, так это то, что никак не удавалось выпрыгнуть из становившейся тесноватой должности хроникера провинциальной «Дилон саммт». Билл постоянно посылал свои репортажи в «Денверпост», но те проваливались в щель почтового ящика будто в бездну. И вот наконец звездный час настал. Статья о благородном Дуайте, обманутом нью-йоркскими мошенниками, была принята, напечатана, и, что совсем ввело Билла Грэма в состояние блаженной прострации, рядом с текстом красовалась его фотография с парой строк, возвещавших миру о том, что за человек автор интереснейшего и неожиданного материала.

Услышав стук, Грэм распахнул дверь и увидел на пороге двух человек. Один из них выглядел весьма подозрительно: мало того что черный, но и смотрел еще как-то противно, прямо Грэму в глаза — сощурившись, пристально. Билл на миг смутился, но, вспомнив о своей профессии, широко улыбнулся и спросил:

— Чем обязан?

Он сообразил, что забыл поздороваться. Впрочем, странные гости тоже здороваться: не собирались.

— Полиция, — заявил без всяких предисловий белый, тоже ужасно противный, с наглым лицом и акцентом, выдававшим жителя восточного побережья. — Мы можем пройти в дом?

— Конечно, конечно. — Билл сделал приглашающий жест рукой.

— Мы одни? — спросил белый полицейский, даже не думая представиться. Чернокожий молча продолжал рассматривать Билла, точно некое диковинное насекомое.

— А в чем, собственно говоря, дело? — перешел в наступление хозяин. Но жесткой интонацией, с которой Билл произнес фразу, ему не удалось скрыть неуверенность и противную дрожь, которая, как маленький жаркий огонек, зажглась где-то в глубине живота и расползлась по всему телу. Самое неприятное было то, что он видел, как гости переглянулись, заметив его смятение.

— Дело в том, то ты, мудак, суешь свой нос куда не следует, — отчетливо выговаривая каждый слог, продекламировал негр. — По-твоему, значит, можно публично оскорбить незнакомого человека только за то, что он черный? Только за то, что он спросил, кто остановился в каком-то там долбаном доме у какого-то долбаного пастора?

Билла охватило предчувствие того, что его сейчас будут бить. Как это происходит и что при этом чувствуют люди, он не знал. Однако Билл Грэм обожал гангстерские фильмы и охотно читал детективы на ту же тему. Он ни разу в жизни не дрался, но часто представлял, как дает отпор где-нибудь на улице выскочившим из темноты грабителям. Воображаемые битвы происходили в таинственных местах, которые он не мог бы найти ни на одной карте ни одного города. Все являлось чистой фантазией. То, что это случалось не в Дилоне, — это сто процентов. В его городке, где он родился и вырос и где, вероятно, и окончит свою жизнь, темных улочек просто не было, равно как и не существовало клубов пара, бьющих из-под мостовой, фабричных труб на горизонте, пустых ящиков вдоль грязной уличной стены, о которую Билл колотил башкой воображаемого грабителя. Дилон являлся плохой декорацией для гангстерской драмы. Поэтому двое, вломившиеся в дом, выглядели как-то противоестественно. Они были в разладе с гармонией окружающего мира, в котором просто не могли случаться подобного рода происшествия.

— Так вы — из полиции? — спросил он, почувствовав, что дрожь добралась до голосовых связок.

Белый сунул ему под нос удостоверение. Билл не успел прочитать, что в нем написано, но сам вид документа успокоил его.

— Куда они делись? — буркнул белый.

— Откуда я знаю? — испуганно пролепетал Грэм, сразу поняв, что гость с удостоверением имеет в виду парочку русских знакомых Дуайта.

— У тебя, парень, могут быть серьезные неприятности. Ты что, решил карьеру сделать на нашей работе? — прошипел негр. Он все больше пугал Билла, хотя и был почти на голову ниже журналиста, в плечах неширок — вообще, с виду довольно хил. Тем не менее было в нем нечто, стоившее дороже накачанных мускулов Билла, его широкой, не знакомой с никотином грудной клетки.

— Обратитесь в полицию… В нашу полицию… Это рядом, я могу проводить. Может быть, там что-то известно… — забормотал он, отступая назад от подозрительного черномазого.

— Слушай ты, идиот, — проговорил белый полицейский таким тихим и страшным голосом, что все скрытые угрозы его приятеля показались журналисту наивными, как детский смех. — Мы спрашиваем — ты отвечаешь. До полиции дело дойдет.

— Пастор сказал: сели на мотоциклы и уехали.

— На мотоциклы?!

— Рокеры подобрали их… Бандит бандита видит издалека, — понес Грэм какую-то полнейшую чушь.

— Рокеры… Рокеры, говоришь? — ласково сказал черный и подошел вплотную. — Молодец. И знаешь, приятель… — Колено негра резко дернулось и вонзилось в пах. Грэм сложился пополам, причем, заметив свое отражение в зеркале, даже удивился на миг — как это удалось ему согнуться под таким углом не в пояснице, а в спине, словно позвоночник его стал резиновым. Тупая боль захлестнула его, казалось, она никогда не кончится. Боль была неплохо Биллу знакома — в колледже на футбольных соревнованиях ему несколько раз попадало мячом по яйцам. — …Никогда, — услышал он продолжение речи черного, — никогда не пиши того, в чем ты не уверен на сто процентов. Особенно… — На затылок Грэма точно обрушился потолок. Вскрикнув, он рухнул на пол, как марионетка, у которой разом обрезали все ниточки, поддерживающие ее мнимое существование. Окончание урока он слушал уже лежа. — …Особенно если речь идет о незнакомых людях. Сегодня тебе повезло. Я добрый парень. Другой бы убил, да и все дела.

— Вот что, Грэм, — заговорил белый полицейский, или кем он там был. — Если ты хоть словечко кому-нибудь скажешь о нашем визите, у тебя будут такие неприятности, каких ты не видел ни в одном сраном фильме. Прощай, ковбой… Пошли отсюда. — Последняя фраза была обращена к черному хулигану.

Хлопнула дверь, Грэм остался в доме один. Он лежал на полу. Тянущая тяжелая боль внизу живота не отпускала. Он знал, что надо ждать — долго ждать, пока это пройдет. «Почему я не сопротивлялся? — думал он. — Надо было дать негодяям сдачи… Ладно, в конце концов, за все приходится платить. Черт с ними. Статья напечатана, в редакции никто ничего не узнает, и на карьере это не отразится». Выждав, пока боль немного утихнет, он встал и, постанывая, пошел на кухню — выпить стакан сока… Сегодняшний день нужно было вычеркнуть из памяти, словно его и не было.

— Ну что? — спросил Барон, когда Клещ с Шустрым вернулись в машину.

— Сопляк, — ответил Шустрый. Сразу сломался.

— Наши подопечные уехали из Дилона в компании рокеров. Тормознули их на шоссе.

Барон на минуту задумался. Не найдя, похоже, решения, он снова спросил, на этот раз обращаясь только к Клещу:

— Рокеры… Я в России пару раз сталкивался с ними. У рокеров должны быть свои… как это по-английски сказать? Сходняки. Стоянки. Кампусы! А, Брюс?

— Правильно мыслишь, Энтони. И я вот что тебе скажу. Неподалеку от Денвера строится сцена — очередной фестиваль для этих уродов устраивают. Играть будет «Грэйтфул Дэд» — их культовая группа. — Больше чем уверен, что они отправились именно туда. Что им еще здесь делать? Ведь не коттеджи присматривать на зиму?

Игнатьев посмотрел на Тусклого. Тот так и продолжал сидеть с угрюмым видом, не реагируя на новости.

— Слушай, Миша, знаешь что? Мне надоело! Шеф тебе поручил это дело, в конце концов, а все делаем мы с Брюсом. Может быть, ты соизволишь оторвать жопу от стула, наконец?

— Прямо сейчас? — Михаил прищурился. — Чего тебе от меня надо? Пошли вы все! — Он достал сигарету и отвернулся.

— Нервы тебе полечить нужно, вот что, Миша. Как ты дальше-то работать собираешься?

— Не знаю. Может быть, мы заедем пожрем где-нибудь? Есть в этой деревне ресторан какой-нибудь или нет? Или мы должны голодными по всей Америке колесить?

Пока они ждали заказанный обед в ближайшем китайском ресторане, Михаил не проронил ни слова. Рахманинов не понимал сам, что с ним происходит. Хотелось послать к черту своих помощников, кто бы они ни были: полицейские, киллеры, бывшие следователи, — всех послать, выйти из тесного ресторана и остаться в этом городе — таком же, как тысячи микроскопических городков в Америке, ничем друг от друга, кроме названий, не отличающихся. Супермаркет, церковь, Мэйн-стрит обязательно — главная улица, как же! — порой только из нее и состоит весь город, а она все равно — Мэйн-стрит, хоть и единственная. Купить здесь дом — его средства позволяли это, — устроиться на службу… Куда угодно, хоть вот в эту паршивую газетенку… Или вообще не работать… Если бы не дружище Мясницкий, подсуропивший в свое время работенку… Он всегда оправдывал себя, что вот заработает еще немного деньжат и уйдет, бросит этот грязный бизнес, который и бизнесом-то назвать нельзя — чистый криминал, без дураков. Любому ясно. Это все — мысли и слова о том, что будет чуть позже, когда он наберет нужную сумму, — это все отговорки. Он же не мальчик, он еще в России давным-давно понял, что денег много не бывает, что их всегда не хватает, а уж о той простой вещи, что ввязавшийся в криминал из него по своей воле не уходит, кто-кто, а уж он-то прекрасно был осведомлен… Настроение его продолжало падать, хотя он сам удивлялся, куда же еще. После того как на его глазах застрелили этого полицейского — Таккера, в своем же доме, он думал, что депрессия, охватившая его мгновенно и плотно, это предел. Теперь было ясно, что нет, не предел и что погружаться в нее можно бесконечно. Вернее, не совсем бесконечно, а до самого конца, не фигурального, а физического.

Грэм довольно быстро пришел в себя. И, очухавшись, неожиданно повеселел. Родные стены всегда действовали на него положительно. Он любил свое жилище, за которое выплачивать деньги предстояло еще много лет, но, безусловно, это был уже полностью его дом, менять который Билл не собирался до конца своих дней. Иногда он представлял себя здесь в старости, окруженного внуками, приехавшими вместе со своими родителями на его очередной юбилей. Жить они, конечно, будут в разных местах — такой большой семье, какую он себе нагрезил, в одном доме не поместиться. К тому времени Билл будет очень богатым человеком — известным писателем. Внуки будут спрашивать, почему он не переедет в большой город — в Бостон или в Нью-Йорк. Он ответит им словами Фолкнера, мол, ему нужен кусочек родной земли величиной с почтовую марку, чтобы быть счастливым. Чтобы описывать его до конца дней своих. «Был бы талант», — скромно заканчивал он, даже в мечтах не произнося этого вслух. Билл считал себя очень скромным человеком.

По мере того как шло время, сегодняшнее событие начало представляться ему в другом свете. Билл в конце концов начал считать себя почти что героем. Что-то было в случившемся от его фантазий: неизвестные, изображающие из себя полицейских, какие-то тайны, недоговоренности. Память услужливо изымала из мыслей неприятные фразы, сказанные в его адрес. Главное, что он не спасовал. Ну, ударили его, но он же не кричал, не умолял их о пощаде. Неизвестно, кстати, как могло бы все закончиться, не уйди негодяи столь быстро. Он-то парень не из слабаков. Просто подонки ошеломили его, а вот если бы подождали, пока он придет в себя, то, может быть, и пожалели, что так нагло вломились в дом Билла Грэма. Он решил зайти к Дуайту и поговорить с ним о незваных гостях. Пастор всегда мог посоветовать что-то дельное, помочь разобраться в ситуации, правильно оценить свои силы — психолог он был великолепный. Да и друг настоящий, так, по крайней мере, думал Грэм. Главное — оставаться всегда в рамках закона и чувствовать, что ты не один в этом городе, и тогда никакие бандиты не смогут нарушить привычное и милое течение жизни, настоящей, американской жизни, имеющей конкретную цель, а главное, все возможности для ее достижения. Если ты, конечно, патриот. Продолжая успокаивать себя этими прописями — волнение все-таки не до конца его отпустило, — он, выйдя за дверь на улицу, нервно оглянулся по сторонам. Но подозрительные личности исчезли, не оставив ни малейшего следа, словно их и вовсе не было. Билл вернулся в дом, запер изнутри дверь, прошел в гараж и выехал на своей «тойоте» на Мэйн-стрит, направляясь к пасторскому дому.

Глава 3

Звягин вернулся к себе в номер, или, как он уже стал называть, в квартиру. В Америке люди годами жили в отелях, ничего особенного в этом не было. Он хотел быстро пообедать, посовещаться с Таней и прямо сегодня вылететь в Денвер, заодно и развеяться немного. Он открыл дверь и с порога крикнул:

— Танюша!

Ответа не последовало. Он прошел в гостиную, в кухню, посмотрел в обеих спальнях — квартира была пуста. Странно, Таня должна была его ждать — так они договорились еще с утра. Он не думал, что беседа с Давидом Ревичем будет долгой, так и оказалось. Все уладилось еще быстрее, чем он предполагал. Александр Евгеньевич решил не тратить времени попусту в ожидании жены, он прошел в ванную, принял душ, переоделся — гардероб его за несколько дней пребывания в Нью-Йорке уже успел стараниями Тани обновиться, — посмотрел на себя в зеркало и остался удовлетворен внешним видом пожилого, но вполне еще бодрого и здорового мужчины, загорелого, крепкого, посвежевшего…

«Черт его знает, действительно в экологии, что ли, дело?» Он трогал лицо рукой, разглаживал морщинки возле рта — за считанные дни с лица исчезла эта хроническая питерская бледность, проглядывающая сквозь любой загар, если присмотреться внимательно. Сейчас он был неотличим от коренных жителей Нью-Йорка, еще вчера Николаев заметил ему вскользь, что Звягин на удивление быстро адаптировался, словно хамелеон, что мимикрия у него развита просто фантастически. «Никакой фантастики, — подумал Звягин. — Побегай с мое, тоже научишься менять лицо». Вспомнив о Николаеве, Александр Евгеньевич решил зайти к нему и поговорить о Давиде, благо идти было недалеко — Николаев жил этажом выше по одной со Звягиным лестнице. Он аккуратно запер дверь снаружи на ключ — они с Таней привыкли к этому еще в России — закрывать жилище на все замки, — и неторопливо, игнорируя лифт, поднялся пешочком на этаж Николаева. Позвонив в дверь и не дождавшись, пока кто-нибудь откроет, Звягин решил, что Ивана нет, и уже собирался сделать первый шаг к лестнице, как услышал в запертой квартире какой-то шум. Прильнув к двери, он прислушался. Похоже было, будто кто-то ползет по полу в его направлении, задевая за углы и обувь в прихожей. Когда Звягину показалось, что он слышит даже человеческое дыхание, он почуял недоброе. Позвонил снова — безрезультатно. Александр Евгеньевич быстро оглянулся, не увидев на площадке никого, сунул руку под пиджак и нащупал рукоять пистолета. «Похоже, что оружие может пригодиться. Вот тебе и тихая Америка, вот тебе и чистые руки…»

Замок заскрипел, защелкал, и дверь приоткрылась — ушла внутрь на несколько сантиметров и замерла, словно изнутри дернули за ручку и сразу же ее выпустили, не в силах завершить движение.

Звягин ногой помог двери открыться до конца. Пистолет он уже держал в руке наготове. То, что он увидел, заставило его быстро юркнуть в прихожую и прикрыть дверь за собой от случайных любопытных глаз.

Николаев действительно все то время, пока Александр Евгеньевич звонил, полз к двери. Широкий кровавый след тянулся по коридору из кухни. Сейчас он лежал, снизу вверх глядя на Звягина широко открытыми глазами, в которых читалась только страшная боль. Николаев был в своем обычном сером костюме, в нескольких местах пробитом на груди пулями — это Звягин заметил сразу. Лицо и шея Ивана были в крови, он прижимал ладонь правой руки к уху и тихо мычал.

— Ваня! Кто здесь был? Как ты? Ты меня понимаешь? — Звягин обнял Николаева за плечи и чуть приподнял. — Сейчас, врача вызовем…

— Не-е-ет, — промычал Иван. — Звони Джошуа. — Говорить ему было страшно тяжело, это Звягин понял тоже мгновенно.

— Опусти, — прошептал Иван.

Звягин осторожно положил его на пол.

— Все кости… — Голос его звучал все тише. — Все кости переломали… бронежилет…

Тут вся картина стала ясна Александру Евгеньевичу. В Ивана выстрелили несколько раз, все выстрелы, кроме одного, попали в грудь, защищенную под костюмом и рубашкой легким бронежилетом, — он, очевидно, куда-то собирался. Последний, видимо, выстрел, угодил в шею, — это была единственная проникающая рана.

— Звони Джошуа, — снова прошептал раненый. — Нет, стой… перевяжи… — Глаза его начали закатываться.

Звягин бросился в ванную, схватил полотенце и аккуратно, профессионально, благо опыт подобных процедур у него был достаточный, перевязал рану Николаева. Взглянув еще раз на пол прихожей, он понял, что, не окажись он сейчас рядом, умер бы Иван от потери крови. Александр Евгеньевич, как всегда в подобных экстремальных случаях, постарался заблокировать все посторонние мысли: сейчас нельзя было терять ни секунды, нельзя было делать ни одного лишнего шага — от этого зависела жизнь его подельника, который не успел еще стать другом.

Он схватил телефонную трубку и набрал номер Джошуа.

— Николаев опасно ранен у себя в квартире, — быстро и четко проговорил Звягин, услышав голос шефа. — Срочно нужен врач. Времени нет. Иначе он умрет.

Джошуа — отметил машинально Звягин, — видимо, тоже был искушен в этих делах: не тратя лишних слов, он быстро скомандовал Александру Евгеньевичу:

— Дверь запереть, никого не впускать, сидеть тихо. Я немедленно выезжаю.

— А как вы… — начал было Звягин, но Джошуа оборвал его:

— У меня есть ключ от квартиры Айвена.

Звягин, взглянув на Ивана и поняв, что реальной помощи, кроме перевязки, он оказать больше не сможет никакой, отправился осматривать комнаты. Все было на своих местах: ничего не сдвинуто, не разбито — схватки не было, ограбления тоже. Пришли, выстрелили пять раз из пистолета с глушителем — это наверняка — и спокойно отправились восвояси. И было это совсем недавно. Иначе Иван отключился бы окончательно.

Зашуршала, открываясь, входная дверь. «Надо же, как быстро…» — подумал Звягин, на всякий случай направив на дверь ствол пистолета. Но это действительно были Джошуа и врач — служащий фирмы, отвечающий за здоровье шефа, чей кабинет находился рядом с приемной Мясницкого. Вся сцена в целом очень напоминала Питер, только как бы была поставлена в других декорациях и костюмах. Там также обходились без «скорой помощи» — прилетал Лебедев с Ревичем-младшим, и они совместными усилиями возвращали к жизни травмированных и раненых «братков».

«Почему все бандитские врачи — евреи?» — удивленно подумал Звягин, но тотчас забыл дурацкую мысль.

— …Айвен Николсон умер, господа, — хмуро сказал мистер Шульман.

— Как — умер? — Джошуа склонился над Николаевым. — Вы уверены, Макс?

— Множественные внутренние переломы. Ребра вообще у него внутри словно мясорубка поработала — сплошная каша, — сказал врач, ощупывая неподвижное тело. — Это все ваши бронежилеты… Придумали на свою голову.

— Быть может, вызвать реанимобиль? — пробормотал Звягин, но доктор так взглянул на него, что он сконфуженно смолк.

Сэр Джошуа достал из кармана «трубку» и, набрав номер, тихо сказал несколько слов невидимому абоненту. Затем он обратился к Звягину:

— Ну, пойдемте в кабинет, что ли? — Бронски брезгливо переступил через кровяную лужу. — Побеседовать нам нужно в свете последних событий. Макс, побудьте пока здесь, за телом сейчас приедут.

Доктор послушно и, как показалось Звягину, привычно кивнул и присел на стул, который зачем-то придвинул поближе к трупу.

Они прошли в кабинет Николаева, весь уставленный аппаратурой — факсы, сканеры, два компьютера… Вдоль соседней стены стоял ряд мониторов, назначение которых Звягин сразу понял, — наблюдение велось не только за их квартирой.

Бронски уселся в кресло и, глядя куда-то в сторону, произнес:

— Война началась… Вам не кажется, мистер Звягин?

— Что значит — «не кажется»? Война и есть, — ответил Звягин, сев напротив Бронски на вращающийся стул.

— Сумской, когда мы с ним последний раз говорили, рекомендовал мне вас как специалиста по именно такого плана военным действиям… — он усмехнулся, — с ограниченным воинским контингентом. Что скажете, если я предложу вам возглавить нашу, так сказать, армию?

— Простите за наивность, но разве у вас нет своей структуры?

— Ну как же. Есть. Но мне кажется, что в случае вашего участия сработает элемент неожиданности. Никто не ждет с вашей стороны каких-то, резких движений. Но основная проблема в том, что нам неизвестен противник. Мои люди в полиции ни про убийство Мясницкого, ни про остальные пакости последних дней ничего путного сказать не могут. И это, — он кивнул в прихожую, — это тоже, как принято у вас говорить, «глухарь».

— Все это хорошо, все это замечательно, — задумчиво проговорил Звягин, вращаясь на стуле, — но я же совершенно не знаю вашего расклада. Сложно это. В России — там все как свои пять пальцев, а здесь еще нужно информацию собрать — кто да что… — Он повернулся к мониторам и машинально включил тот, что был прямо перед ним. На экране возникла гостиная. «Отладили…» — подумал он и вдруг понял, что Тани по-прежнему нет. — Черт подери… — прошептал он, тупо уставясь в экран.

— Что случилось? Что вы увидели? — Джошуа приподнялся из кресла.

— Я, кажется, начинаю что-то понимать… Таня… Таню похитили! — Он повернулся к Бронски. — Вы понимаете? — повторил он, вскакивая. — Все понятно. Нужно срочно связываться с Россией. Когда это возможно?

— Сразу, как только мы отсюда выйдем. А почему вы…

— Они похитили ее. Увезли, гады. Джошуа, — он схватил Бронски за плечо, отчего тот вздрогнул и поморщился, но Звягину было сейчас безразлично, как отреагирует на его движения шеф, — она узнала голос, ну тот, который говорил с Мясницким. Она была не уверена, но подозревала. Ее знакомый из России. Темная история, она думала, что он умер. А теперь, теперь я понимаю, что он жив и что он — здесь. Не знаю как, но это наверняка тот, о ком она говорила. — Звягин уже успокоился, убрал руку с плеча Бронски.

Джошуа смотрел на него с удивлением. Звягин буквально в считанные секунды совершенно изменился — теперь перед Бронски стоял не скованный провинциал, какими казались практически все русские, в первый раз приехавшие в Штаты, независимо от их достатка, общественного положения и цели визита, не пожилой усталый человек в только что купленном костюме, еще слегка топорщившемся и подчеркивающем несветскость его обладателя, Джошуа смотрел и видел перед собой человека, который вполне мог в жесткости взгляда и всего лица конкурировать с самим Бароном, которого он считал образцом боевика, если подходить к оценке чисто по внешним параметрам. Вся фигура Звягина словно налилась силой. Несмотря на то что он стоял не двигаясь, в теле почувствовалась звериная грация, мощная, опасная для любого, кто разозлит его случайным словом или жестом. Джошуа даже сморгнул, отгоняя наваждение, — сам едва не испугался такой трансформации своего подчиненного. «Такому, пожалуй, можно доверить руководство боевыми действиями, вот только…» Не успел Джошуа додумать до конца свою мысль, как Звягин, словно прочитав ее, закончил сам:

— Мне никто не нужен. С этим говнюком я буду разбираться сам. Это-то я делать умею. Так что, сэр Джошуа, — изменился даже его голос, теперь Звягин сам словно отдавал приказы, — оставьте свою гвардию для вашей личной безопасности, а воевать буду я один. Так мне привычнее.

— У вас есть какие-нибудь мысли насчет того, как найти этих бандитов?

— Бандитов? — Звягин невесело усмехнулся, и Джошуа понял, что сморозил глупость. — Я сам бандит. А искать их нечего, они сами ко мне придут. Если Татьяна похищена, значит, она жива, — продолжал он. — Пожелай эти люди ее убить — убили бы на месте. Это их стиль. Она нужна им, и я догадываюсь для чего. Похитители хотят воспользоваться ее способностями.

— Какими именно? — осторожно спросил Джошуа.

— Сейчас это неважно. Важно другое. Эти ублюдки — русские, уже хорошо. С русскими мне проще разбираться. Пусть они хоть двадцать лет здесь прожили, это ничего не меняет… — Он снова замолчал.

Джошуа смотрел на него, ожидая продолжения. Бронски интересовали не рассуждения Звягина, а конкретные шаги, которые он собирается предпринять. И опять тот ответил на невысказанные мысли сэра Джошуа:

— Сейчас мы расстанемся, мистер Бронски. Занимайтесь своими делами и временно забудьте обо мне. Никакой связи со мной у вас быть не должно. Это продлится недолго, всего лишь несколько дней. Как только ситуация прояснится — я тотчас же сам отыщу вас.

— Мистер Звягин, есть ведь еще один момент…

— Вы имеете в виду разработку Лебедева?

Джошуа кивнул.

— Я помню, — откликнулся Звягин. — Не волнуйтесь, господин Лебедев никуда не денется. Жаль, что Иван выпал из игры.

— Мы можем предоставить в ваше распоряжение других специалистов…

— Благодарю, мистер Бронски, не стоит. Это мое личное дело. А о вашем интересе я помню. Или вы не доверяете мне? — Он сделал паузу, ожидая реакции американца.

— Доверие — категория расплывчатая, — осторожно сказал Джошуа.

— Согласен. Но у вас нет иного выхода, как довериться мне. Независимо от вашего решения я буду заниматься делом Лебедева. И вам выгоднее, подчеркиваю, выгоднее быть со мной по одну сторону баррикад. Короче говоря, в ваших же интересах полностью мне доверять и оказывать содействие. Впрочем, думаю, последнее не понадобится. Счастливо! — Звягин хлопнул себя по коленям и встал. — До встречи, сэр Джошуа…

— Куда вы? — вырвалось у Бронски, но он тотчас вспомнил об условиях, выдвинутых русским. — Ах да… Молчу, молчу.

Звягин мрачно ему подмигнул и направился к дверям.

— Да, — он оглянулся на выходе из квартиры, — мне, возможно, понадобятся еще деньги. У меня есть кое-что, но могут возникнуть непредвиденные расходы. На фирму я уже заезжать не буду. Оставьте деньги, пару тысяч наличными, в автоматической камере хранения на Порт-Авторити, на Сорок второй. Номер кода — номер вашего домашнего телефона. Первые цифры. Когда мне понадобится, я возьму. Все, пока.

Дверь за ним бесшумно закрылась. Джошуа подошел к Максу и вопросительно посмотрел на доктора. Тот пожал плечами.

Звягин вышел на улицу. Он увидел машины, медленно текущие мимо сплошным железным потоком, прохожих, которых болтало по тротуару, сталкивала друг с другом городская суета, они спешили домой после трудового дня, усталые, предвкушающие семейный обед, разговоры с детьми, бесконечные телесериалы, новости, телефонные звонки, вечернюю газету. Он почувствовал, что мир вокруг него изменился. Или это он стал другим — он вдруг впервые за все пребывание в Америке ощутил себя дома. До этого, в разговорах с Таней, когда они обсуждали, долго ли пробудут здесь, и если долго, то как им обустраивать свою жизнь, все это были лишь проекты. Сейчас пришло знакомое, въевшееся в кровь ощущение опасности, предчувствие добычи, и Нью-Йорк раскрылся перед ним, как прежде были раскрыты Питер, Москва, да любой, в общем, город России. Привычные задачи снова стояли перед ним, и действовать снова нужно было только сообразно обстоятельствам, в которых он находился в данную минуту. Это была его стихия, и неважно, на каком языке вокруг говорили и как называлась страна, по которой он сейчас шагал, — он знал, как ответить на любой вопрос, как себя вести в любом месте, как и где искать свою добычу. Он был хищником и в тепле комфортной клетки начинал скучать, ему нужно было живое дело, свежая кровь.

Он шел по тротуару, оставив машину на стоянке отеля. Машина в Нью-Йорке не проблема, будет у него другая машина. Сейчас он хотел попробовать оторваться от слежки, если она есть. Со стороны могло показаться, что пожилой лысый человек медленно тащится по улице, не обращая ни на кого внимания, уставившись себе под ноги и полностью уйдя в свои мысли, но это было не так. Он видел и запоминал все, что происходило вокруг него, умудрялся замечать даже происходящее сзади — косыми, быстрыми взглядами в отражения витрин, в стеклах встречных автомобилей, даже в лицах прохожих. Он был профессионал с большой буквы и только во время работы чувствовал себя на сто процентов здоровым и нужным. Кому? Да, наверное, себе. И еще Тане, которой сейчас не было рядом, но он найдет ее, и найдет очень быстро. Звягин не сомневался в этом ни секунды.

Он намеренно не вернулся к вопросу связи с Россией, а Джошуа, кажется, забыл об этом, ошеломленный его проснувшейся инициативой. Чем меньше знают о его действиях люди вокруг — любые люди, пусть даже сам сэр Джошуа, — тем лучше. Он был уверен полностью, что в его организации есть человек — один или несколько, — который прямо или косвенно поставляет информацию.

Он не спрашивал себя, куда идти. Интуиция гнала его к Ревичу. Если она его не обманывает, именно он должен стать следующей мишенью для неизвестных, вернее, уже почти известных конкурентов. В чем заключалась конкуренция? Звягин начинал считать, что какая-то организация планомерно ведет террор против всей их компании в целом, причем только на криминальном участке деятельности. «Официальная, легальная сторона дела их явно не интересует. Они отсекают одну за другой ветви власти, скоро доберутся и до Джошуа. Пока что хотят обескровить организацию, запугать, запутать, заодно и хапнуть в качестве промежуточного приза эти злосчастные полмиллиона. Таня, появившись в Нью-Йорке, могла спутать их планы, узнав главаря, или кто он у них там. Ее быстренько схватили, будут наверняка перевербовывать». Звягину не хотелось об этом думать — методы перевербовки везде одинаковые, он надеялся вытащить ее до того, как дело примет вид физических пыток. Была, конечно, мысль, что сам сэр Джошуа воду мутит, но она быстро отпала. «Он, конечно, волчара еще тот, палец, да какой там палец, на его рот даже не смотри, не то что клади туда что-нибудь, но не похож он на просчитавшего все ходы предателя». Звягин был отличным психологом, и умение читать по людским лицам не раз выручало его в критических ситуациях. Особенно в зоне.

«Нет, Джошуа тоже не знает, что это за люди. Никто не знает пока, кроме Тани. Может быть, Сумской. Все из России тянется. Полковник должен быть в курсе. Но это подождет, не буду я ни с кем советоваться». Звягин взял такси и поехал на Брайтон к Ревичу, который, по его предположениям, уже должен был вернуться домой. В фирме ему выдали аванс, но строго-настрого запретили Тут же бросаться в мутную лужу брайтонских русских ресторанов, запретили, фактически, под страхом смерти. Вслух это не было сказано, но Ревич, как человек достаточно умный, понял, чем ему может грозить непослушание до окончания операции. Да и сам Давид был кровно заинтересован в благоприятном исходе дела, так что, по всему, он должен быть уже дома — готовиться к поездке за границу и разрабатывать планы по охмурению своего экс-друга.

Грэм поднялся на крыльцо пасторского дома и протянул руку, чтобы позвонить, но дверь перед ним открылась сама собой. За ней никого не было: Билл увидел кусок прихожей, совершенно пустой. «Сквозняк, что ли», — подумал он, не удивившись, что дверь не заперта, — в Дилоне, если хозяева сидели дома, парадные двери днем запирались крайне редко.

— Дуайт! — громко крикнул он в глубину квартиры, решив не предупреждать о своем визите звонком, а сразу поставить в известность, что пришел именно он, а не кто-нибудь другой. Сделав первый шаг в прихожую, Грэм споткнулся и, падая на пол, успел еще удивиться, обо что же он зацепился, ведь на полу ничего не было. Мягкий ковролин смягчил удар. Он хотел было подняться, но на затылок его крепко надавило что-то холодное и твердое, и Грэм через секунду понял, что это чей-то сапог. «Значит, у пастора тоже гости». На глаза словно опустилась черная пленка, в сердце проник холодный ужас — что теперь с ними будет, он же все рассказал этим бандитам, или полицейским, все равно — одна шайка. Что же им еще нужно? Ведь они ушли из его дома, уехали куда-то — он слышал, как машина их, проурчав под окнами, удалилась в неизвестном направлении.

— Кто такой? — услышал он грубый голос над своей головой, прижатой к полу.

— Билл Грэм, — только и смог сказать несчастный журналист.

— Билл Грэм… Что, ребята, будем делать с этим Биллом Грэмом? Эй! — Голос снова обращался к нему. — Чего тебе надо? Ты зачем пришел, а?

— В гости…

Сапог перестал давить на затылок.

— Ну, вставай, проходи, если в гости…

Билл услышал, как сзади щелкнул дверной запор. Он поднялся и увидел перед собой человека в черном свитере, черных джинсах, сапогах и в черном чулке, натянутом на голову. «Как в кино…»

— Пошел! — Его сильно толкнули в спину, и Грэм почти влетел в гостиную. Там стоял еще один бандит, с виду близнец первого — в таком же черном одеянии и в маске. Третий, невидимый, находился сзади. Пастора видно не было.

— Ну что, щенок? — спросил тот, что стоял посреди гостиной. — Что скажешь?

Грэм попытался улыбнуться, вспомнив заветы доктора Карнеги, но у него ничего не вышло. Лицо исказила жалкая гримаса, которую надо было побыстрее убрать, чтобы не раздражать лишний раз гангстеров… Но гримаса словно прилипла, и ему пришлось проделать целый ряд мимических упражнений, чтобы привести лицо в более или менее достойный вид.

— Что морщишься, парень? Не нравится обращение? Нас тоже здесь многое не устраивает. Тоже небось пастор?

— Нет, я журналист…

— Журналист… Это хорошо. Тогда мы тебя убивать не будем. Пока. — Из-под черного чулка вырвалось что-то вроде смеха, жуткое хриплое бульканье, от которого, как и от самой фразы, Грэма сковал не то что внутренний холод, а настоящий мороз.

— Не дрожи, не дрожи, сказал же — не убьем… Как называется твой вонючий листок?

— Сейчас я пишу в «Денверпост»-…

— О-о, да ты, наверное, знаменитость? Ребята, смотрите, какой улов! «Денверпост»… А с какой гордостью он это сказал-то, ну, я не могу… Так вот, напиши в свой сраный «Денверпост», что скоро всем вам конец. Понял?

— Кому конец? — дрожащими губами спросил Грэм.

— Узнаешь, не торопись. А ну иди-ка сюда! — произнес невидимый гангстер.

Грэм, повернувшись, не удивился, увидев, что третий бандит как две капли воды был похож на двух остальных.

— Иди, иди. — Он манил его к деревянной лестнице, ведущей на второй этаж. — Теперь повернись.

Он послушно повернулся спиной к перилам и почувствовал, что руки, схваченные террористом — так почему-то Билл стал называть про себя эту троицу, — просовываются сквозь перила лестницы. Он едва не вскрикнул от боли, когда на запястьях защелкнулись наручники. Грэм оказался прикован к перилам — руки вывернуты назад и вверх. Он почти висел, чувствуя, как в суставах растет ломящая боль.

— Что они там копаются?.. — Главарь взглянул на циферблат наручных часов.

Камин, несмотря на теплый осенний день, тихо потрескивал ровным огнем.

— Надо памятку журналисту оставить, чтобы не забыл про обещанное. — Главарь усмехнулся. — Это такие люди — пообещают и тут же забудут! Частенько такое случается. Ну ничего, мистер Грэм — парень надежный. Слово сдержит. Здесь, я смотрю, все удальцы. Эй, не скучай! — прикрикнул он на Грэма, голова которого упала на грудь. — Пастор, говорю, твой, он что, боксом занимался? Так меня треснул, я даже не ожидал…

— Что с ним? — тихо спросил Грэм, жмурясь от боли.

— Отдыхает твой пастор. Не бойся.

Террорист, стоявший у камина, вытащил из огня рукой в перчатке длинную кочергу со странно изогнутым концом. Подняв ее, он показал Грэму красную от жара фигурку, которой заканчивалась железка, и Билл на миг забыл о боли в вывернутых суставах. Человек в маске медленно подошел к нему. То, что издалека выглядело кочергой, оказалось клеймом — маленьким колечком с торчащими во все стороны палочками-лучами. Оно было темно-красным от жара. Несколько искр упали с него на пол.

— Осторожнее! — прикрикнул главарь. — Не подпали лишнее. — Сказав странную фразу, он подмигнул Грэму. — Счастливый ты, парень! Солнышко тебе всю жизнь светить будет.

Рука одного из бандитов схватила Грэма за волосы и притянула его голову к перилам. Теперь Билл не мог даже пошевелиться. Тихонько заскулив, он смотрел, как приближается красный круг. Он был уже так близко, что пришлось закрыть глаза от страшного жара. Раскаленный металл зашипел, погружаясь в живую плоть. Голову словно облили расплавленным свинцом — каждая клеточка мозга, все кости черепа, переносица, даже зубы пронзила такая чудовищная боль, что Грэму показалось, будто он стоит в середине костра. Он хотел потерять сознание, но явь продолжала его окружать. Явь, наполненная безумным страданием, в котором он растворялся.

— Пора, — услышал он голос главаря. Голос доходил до него как сквозь стену — издалека, приглушенно. Он открыл глаза и обнаружил, что находится в гостиной один. Бандиты исчезли мгновенно, не оставив ни малейших следов, кроме прожженного в двух местах ковра на полу. Клеймо они тоже унесли с собой.

Боль все еще не отпускала, однако Билл вновь обрел способность оценивать ситуацию. Он продолжал висеть, прицепленный наручниками к перилам, выбраться отсюда самостоятельно не было никакой возможности.

Билл набрал побольше воздуха в грудь и закричал так громко, как только мог:

— Дуайт! — Получился не крик, а какой-то хрип, но все-таки он был достаточно громкий. Билл крикнул еще раз и затаил дыхание. Сверху донесся слабый стон.

В этот момент дверь гостиной с треском распахнулась и в комнату влетели Роберт, владелец прачечной, и Ник, автомеханик. Лица их были испуганы. Увидев висящего на перилах Билла со страшным ожогом на лбу, вбежавшие на мгновение застыли на месте.

— Помогите, — слабо проговорил Билл. Остаток сил ушел на предыдущие крики, которые и были услышаны проходившими мимо.

Автомеханик дернул за наручники так, что Грэм вскрикнул от боли.

— Сейчас, сейчас… — Он открыл кейс с инструментами, вытащил из кармана отвертку, какие-то еще железки. — Потерпи, дружище…

Действительно, Ник быстро справился с замком, и Грэм, освободившись, плашмя рухнул на пол. Поднимаясь, он подумал, что за один день никогда столько не падал. Сегодня все было против правил. Лицо саднило так, что он не мог говорить, только мычал, пытаясь придать своим звукам, которые вырывались изо рта, какой-то смысл:

— Там… наверху… посмотрите…

Ник с Робертом кинулись по лестнице наверх. Грэм, вспомнив о том, что все новости он должен получать первым, это залог его успеха, стал медленно подниматься вслед за ними. В первой спальне, дверь которой находилась прямо напротив лестницы, было пусто. Из второй раздался крик Роберта:

— О мой Бог!

Войдя в комнату, он увидел страшную картину. Дуайт висел на вывернутых руках, прицепленный наручниками к крюку от люстры. Грэм вспомнил, как он с приятелями подшучивал над пастором, когда, покупая дом, тот настаивал, чтобы в потолках торчали эти крюки. Вместо современных настенных светильников Дуайт развесил всюду древние разлапистые люстры, доставшиеся, как он утверждал, по наследству. В такое наследство Грэм лично не верил. Он всегда подозревал, что украшения куплены Дуайтом в антикварном магазине: пастор обожал собирать разный хлам, называя это сохранением традиций. Грэм не видел в этом ничего, кроме обыкновенного пунктика, впрочем безобидного для окружающих и достаточно распространенного.

С первого взгляда нельзя было понять — жив пастор или уже нет. Он не двигался, руки его были почти вытянуты, выпрямлены в локтях. Очевидно, плечевые суставы вывихнулись. Лицо Дуайта сплошь покрывала засохшая кровь, лоб распух и был совершенно черным — Грэм понял, что с пастором проделали ту же операцию, что и с ним. Роберт очнулся первым и бросился к висящему священнику. Подхватив его под колени, он приподнял неподвижное тело. Пастор застонал. Автомеханик пододвинул стул и снял с крюка наручники. Вдвоем они положили Дуайта на постель, освободили его руки, и лишь тогда он слабо произнес:

— Спасибо…

Дуайт открыл глаза, превратившиеся в узкие щелочки, — кроме ожога, вздувшегося над бровями, лицо его имело повреждения и другого характера. Видимо, он постарался, отстаивая свою жизнь и свой дом. Грэм знал, что пастор в прошлом был хорошим боксером, и бандитам, вероятно, пришлось изрядно попотеть, прежде чем они одержали над ним верх.

— Грэм… — произнес пастор, увидев над собой склонившегося журналиста, — тебя тоже… Грэм, — повторил он, — подойди к окну, посмотри…

— Куда?

— Я посмотрю, Дуайт, — вмешался Ник. — Парень ведь тоже, наверное, ни черта не видит. Его, как и тебя, отделали будь здоров. На что посмотреть-то? Эти ублюдки исчезли. Мы никого на улице не видели.

— Церковь. Церковь… — два раза сказал пастор и замолчал не в силах продолжать.

Ник подошел к окну и громко крикнул, взмахнув руками:

— О, дерьмо!

В доме Дуайта не принято было так выражаться, но Роберт, встав рядом с приятелем, понял причину столь безответственного возгласа.

Над городком поднимался толстый столб серого дыма. Ветра не было — столб стоял почти вертикально, расширяясь кверху. Все это выглядело бы даже красиво, если бы они не поняли, откуда валит этот густой дым. Горела церковь. Остроконечный шпиль, обычно хорошо видный из пасторского окна, затерялся в клубах, снизу густо-черных, светлеющих до нежно-серого, как мех какого-то редкого животного, уже выше, на фоне гор. В черноте дыма замелькали яркие лоскутки пламени.

Ник поднял оконную раму. Над городом стояла странная тишина, словно жители замерли, побросав дела. Словно обедавшие в ресторанах перестали стучать вилками и ложками, словно кассиры не нажимали на кнопки электронных касс, водители остановили машины, встали барабаны прачечной, деревообрабатывающие станки в мастерских, расположенных неподалеку от церкви, дети перестали плакать или смеяться. Как будто исчезли повседневные звуки, на которые обычно горожане, привыкнув, не обращают внимания и которые создают неразличимый днем городской шум. Шум, принимаемый днем за тишину, но очень отличающуюся от тишины ночной — настоящей.

Вот и сейчас Нику показалось, будто, несмотря на ярко светящее солнце, на город опустилась ночь. Он встряхнул головой, и тут же сирена полицейской машины — одна, за ней еще и еще, все ближе и ближе — избавила его от наваждения. Внизу послышались шаги, грохот, топот ног — судя по звукам, вбежали в дом.

— Мистер Дуайт! Господин пастор! — послышались взволнованные крики. — Скорее! Где вы?

Пожарные пришли на выручку первыми — в машинах было все необходимое для оказания помощи. Привыкшие выезжать не только на основную, так сказать, работу — тушить горящие здания, они нередко привлекались к помощи травмированным в дорожных катастрофах, иногда просто вытаскивали пьяных из каких-нибудь ям, куда те свалились, потеряв ориентировку. Последнее случалось в основном с туристами. В Дилоне не принято было пить. Вокруг запившего человека немедленно бы образовался вакуум и для него в полный рост вставал вопрос — продолжать оттягиваться в свое удовольствие, но при этом окончательно лишиться работы, общественного положения и общения с большей частью знакомых или же вернуться на путь истинный, публично покаявшись и принеся извинения окружающим за недостойное поведение…

Изуродованное лицо Дуайта не смутило пожарных. Они хотели захватить в больницу и Грэма, но тот, почувствовав внезапный прилив сил, наотрез отказался. Журналист присоединился к Нику с Робертом, которые двинулись к церкви. За квартал до горящего здания стояло оцепление, и им пришлось остановиться. Грэм пытался что-то объяснить пожарным, кричал, что он журналист, толкал их локтями, рвался вперед с упорством, вызвавшим у всех стоявших вокруг неподдельное изумление. У всех, кроме жены пастора, которая внимательно посмотрела на него, потом что-то шепнула ближайшему пожарному. Он подошел, осторожно, но крепко взял Грэма сзади за плечи и потащил, стараясь не причинить боли или неудобства, к машине.

Грэм, повернув голову, хотел было что-то закричать, но лица, дома, горевшая церковь, машины, облака поплыли у него перед глазами. Последнее, что он услышал, перед тем как окончательно потерять сознание, были слова Сары, идущей рядом с пожарным:

— Это шок. Я ведь раньше работала в больнице…

И тотчас, как обмякшего Грэма втащили в пожарную машину, с севера, оттуда, где находился полицейский участок, послышались частые сухие щелчки. Там стреляли.

Глава 4

Алексей проснулся оттого, что солнце било прямо ему в глаза. Еще не поднимая век, он, очнувшись ото сна, понял, что стоит жаркий день, утром не могло так палить — казалось, что сейчас сквозь веки, залитые ярко-красным жаром, он видит небо и это беспощадное, сверлящее голову солнце. Он повернул голову и только тогда открыл опухшие глаза, обнаружив себя лежащим на земле рядом с палаткой. Как он здесь оказался, он не помнил, весь вчерашний день обрывался в его памяти на том, как он перемахнул через жуткую яму на мотоцикле. Уже тогда Алексей был совершенно пьян. Как он попал обратно, что было потом — все это тонуло в алкогольном густом тумане.

— Лариса! — слабо прошептал он, не поднимая головы. Виски хоть и чистый продукт в экологическом смысле, но сейчас был как раз тот случай, когда, согласно одному из законов диалектики, количество перешло в качество. Голова у Алексея трещала, как после самой отвратительной «паленой» водки.

— Здесь я, здесь. — Лариса, оказывается, сидела рядом на травке и приводила в порядок ногти. — Проснулся, алкаш? Уже вечер, милый. Ты дрых почти сутки.

— Я не алкаш, — пробурчал Алексей. — Попить ничего нету?

— Алкаш, алкаш. — Алексей вдруг услышал в ее голосе незнакомые интонации. Вернее, они были нехарактерны для Ларисы — нежность не нежность, но что-то очень похожее…

— Надо же было марку держать, — сказал он, стараясь заглянуть ей в глаза. Это не удалось: каждое движение сопровождалось резкой колющей болью в висках. Эти уколы, накладываясь на постоянную тяжелую ломоту, становились совершенно нестерпимыми. Отчаявшись в попытке минимально активных действий, он снова прилег.

— Они мне вчера экзамен устроили? Так ведь?

— Ну да.

— Я и постарался.

Лариса встала.

— От твоих стараний я чуть с ума не сошла. Особенно когда ты обратно поехал, на заднем колесе…

— Что?! — Алексей резко сел и понял, что такими вот волевыми акциями можно если и не избавиться от похмельной боли, то хотя бы опережать ее приступы. — Что?! — повторил он. — Как это — на заднем колесе? Через ямищу? На заднем? Врешь!..

— Меня мама в детстве учила не врать. Сейчас принесу попить. — Лариса пошла прочь от палатки.

Алексей, кряхтя, поднялся на ноги и потянулся. Настроение было великолепным. Если бы не головная боль, он бы просто куда-нибудь помчался от избытка переполнявшей его какой-то дурацкой радости.

Вокруг костра сидели человек двадцать дэдхедов — покуривающих, что-то жующих, лениво пересмеивающихся, переговаривающихся, травящих, наверное, анекдоты… «Классные ребята. Повезло, что встретили этих парней». Вот, наконец, та самая Америка, о которой он столько мечтал! Алексей почувствовал дикий голод. Похмельный жор, как называли его питерские друзья состояние, когда на следующий день после пьянки человек мог умять кастрюлю супа или картошки — чего угодно, лишь бы было много. «Хороший признак, — подумал Алексей. — Организм, значит, не отравлен… Значит, голова скоро пройдет».

Он посмотрел вокруг: люди в черной кожаной униформе бродили по поляне, возились возле мотоциклов, валялись на траве. Интересно, смог бы он жить вот так — на колесах? Вряд ли. При всей тяге к приключениям он — человек домашний. Не такой, конечно, как родители, как множество знакомых, просиживающих после работы неделями возле телевизора, нет. Но все равно, все его коллекции оружия, книги — что это, как не попытка создать по-своему уютный угол, где можно спрятаться от всего мира, залечь, как медведь в берлогу, и хоть какое-то время — пусть день или неделю — существовать автономно. Не в физическом смысле — в духовном, что ли… Он еще раз потянулся, решив не думать с похмелья о высоких материях. Прекрасный день — вот чем надо жить. Сегодня, сейчас, ему хорошо. Он никому не должен, никого не обманул, не предал, не струсил, — вот и славно. Он имеет полное право жить сегодняшним днем… Мысли отказывались выстраиваться в логическую цепь, и это тоже веселило Алексея. Он вспомнил, как любил с друзьями нести всякую похмельную чушь и с каким удовольствием слушал, как несут ее остальные.

Лариса возвращалась, держа в руке бутылку пива. Алексей проглотил слюну и двинулся ей навстречу, уже по пути решив не пить сейчас пива, — вообще сегодня не пить. И без того все вокруг было замечательно, прямо, черт подери, какое-то счастье! Вот оно, оказывается, как выглядит счастье… Всего ничего. Солнышко — и свобода. И никуда спешить не нужно…

— Лариса, я же просил попить, а не выпить. Пойдем к ребятам, может, у них найдется настоящий мужской напиток. «Спрайт», например…

Лариса пожала плечами, но все-таки улыбнулась. «До чего же соблазнительно она выглядит! А говорят, что женщины с утра непривлекательны. Хотя какое там, к черту, утро — вечер уже…»

— Можно спросить, как мадам провела ночь? — Алексей говорил не поворачивая головы и поэтому не мог видеть усмешки на лице Ларисы.

— А как предполагает сэр?

— Сэр думает — в целомудрии и чистоте.

— Я с Мирандой всю ночь проболтала…

— С Мирандой? Она что, из твоих?..

— Из моих. Только не в том смысле, в котором ты думаешь. Миранда — классная тетка. У нее в Сан-Франциско свой тату-салон.

— Что?

— Господи, ты же дикарь, я и забыла! Салон татуировок. У вас что, в Питере нету таких?

— Не знаю. Специалисты по татуировкам сидят у нас в тюрьмах.

— Леша, ну что ты мелешь? Это же во всем мире признано. Это же искусство! Ты видел у нее на щеке?..

— Череп? Видел. Очень красиво.

— Ретроград ты, Леша. Консерватор. Так вот, у Миранды есть свой салон. Во Фриско все крутые к ней ходят разукрашиваться. Столько мне порассказала! Наша команда — одна из самых тихих. Половина вообще работает. Помнишь, Фокусник говорил? Только Биг-Бен всю жизнь ездит. Кстати, темный человек. Миранда про него ничего толком не сказала. Но она что-то знает, это точно. Не хочет говорить. Или боится… А есть команды — сплошные убийцы! Те, что на нас напали, тоже мелкая шушера, молодняк. Если бы напали серьезные «ангелы» — без трупов не обошлось бы.

Они подошли к костру. Сидящие на земле дэдхеды, среди которых Алексей заметил Престона и Фокусника, кивнули им и снова углубились в свои занятия. Взяв протянутую китайцем банку кока-колы, Алексей сделал большой глоток. Откуда взял Престон, не отходя от костра, ледяной напиток, осталось загадкой. Холодный, оживляющий комок провалился в желудок и там словно взорвался щекочущими иголочками.

— Вот теперь я наконец могу смотреть на мир, — сказал Алексей, улыбаясь. — Глаза открылись для новых дел. Что делать будем, Лариса?

— Не знаю. Решай. Ты же мужчина. Так, кажется, в твоем кругу принято говорить?

— Что значит — в моем кругу?

— Начинается. Достал меня своими провалами в памяти. Вчера опять плел про свое мужское мужчинство — какой ты рыцарь, какой крутой, как ты всех бандитов уроешь… Не помнишь?

— Почему? Помню.

— Смотри, — Лариса развернула его за плечи. — По-моему, Биг-Бен тобой интересуется.

Старик стоял рядом с палаткой, на том месте, где недавно спал Алексей. Он призывно махал рукой.

— Пошли.

Алексей отхлебнул еще колы и обнял Ларису. Та не сбросила его руку, — он удивился неожиданной благосклонности, но в комментарии вдаваться не стал.

— Я гляжу — ты со стариком вчера успел подружиться? — спросила она на ходу.

— Ну, в общем, почти.

— Будь с ним поаккуратнее, пожалуйста. — Миранда намекала, что Биг-Бен себе на уме.

— Что мне с ним делить?

— Как это что? Леша, проснись!

Только тут Алексей вспомнил, что пока он с Ларисой разгуливает по поляне — сумка с деньгами валяется неизвестно где. Он резко остановился:

— Лариса, а где сумка?

— Опомнился!.. Не бойся, в надежном месте.

— В каком?

— Ты на ней спал всю ночь. Вон лежит, рядом со стариком. Я с нее глаз не спускаю. Рыцари ведь более важными вещами занимаются. А дамам приходится за вещичками присматривать.

Алексей с облегчением улыбнулся:

— Знаешь, я ведь всю жизнь, наверное, об этом мечтал.

— О чем?

— Да вот об этом. Солнце, лес. Похмелье, утро, на траве валяется полмиллиона долларов… Кайф, согласись?

— Да, в этом что-то есть…

Старик молча ждал, пока они подойдут ближе. Наконец он сощурился, что должно было изображать улыбку, и сказал, глядя на Алексея:

— Привет. Как спалось?

— Спасибо, хорошо.

— Вот что, ребята, — продолжая щуриться, продолжил Биг-Бен. — Собирайтесь. Вам надо отсюда драпать. Вами уже интересовались.

Вся легкость, которую испытывал Алексей, улетучилась мгновенно. Словно камень на спину взвалили.

— Кто?

— Да бродил тут один тип городской… С востока, судя по выговору. Заблудился, говорит. Не верю я, что кто-то может тут заблудиться. До ближайшего жилья миль пять. Пешком сюда никто не попрется. А машины, как сказал парень, у него нет. В общем, мозги пудрил. Я думаю, это по ваши души. Еще я думаю, что он не один. — Биг-Бен говорил монотонно, подняв глаза к небу, словно читал проповедь. — Думаю, что он не один. И наконец, я думаю, что он вас здесь рано или поздно увидит. А нам лишние неприятности не нужны. У меня лично своих хватает.

Алексей кивнул головой. Старик прав. Зачем дэдхедам воевать еще и с чужими бандитами? И так жизнь нелегкая…

— Я все понимаю, — сказал он, глядя Биг-Бену в глаза. — Спасибо, что помогли. Вообще, за все спасибо. За еду, за ночлег… — Он посмотрел на Ларису: — Мы пошли, что ли?

— Я разве сказал, что вы должны уходить пешком? — Биг-Бен положил свою тяжелую и сухую, как ветка старого дерева, руку на плечо Алексея. — Стоит вам выйти на шоссе, как вас тут же заметут. Они, я думаю, еще где-то здесь. Я вас лучше отвезу в одно место. Там более или менее надежно. И ехать туда по равнине, видно далеко: если будет погоня, мы их заметим. И уже тогда подумаем, как отбиваться. Пойдем, ребята. Миранда дает мне свой драндулет. Я уже договорился.

Алексей улыбнулся:

— Конечно, поехали. Прямо сейчас?

— Да, прямо сейчас. А оттуда я уже двину на концерт. Вам там делать нечего, только светиться лишний раз. Отсидитесь на ферме, потом сами решайте, куда ехать. Ваше дело. Там я с вами распрощаюсь.

— А что за ферма? — спросила Лариса со скучающим видом.

— Девушка, ты не грусти, — ответил Биг-Бен. — Хорошая ферма. Тебе понравится. Тебе что, Миранда про меня что-то наплела? — Сегодня старик был гораздо более разговорчив, чем в день их встречи. — Так ты ее не слушай. У нее на меня давно зуб имеется. Это же моя бывшая жена. — Он вдруг хихикнул, что, вероятно, было для него делом экстраординарным и крайне редким, — вместо привычных для выражения такого рода эмоций звуков из узкой щелочки между жесткими губами вырвался какой-то короткий скрежет.

Когда они подошли к машине, Лариса обернулась на чей-то резкий свист. Неподалеку стояла Миранда с рюкзаком на плече.

— Лора! Возьми-ка подарок на память. — Она сняла рюкзак с плеча, размахнулась и метнула его так, что он мягко плюхнулся прямо Ларисе под ноги. — Это плед индейский, настоящий, мало ли, где вам теперь ночевать придется. Пока, девушка! — Не успела Лариса крикнуть слова благодарности, как Миранда уже повернулась к ним спиной и пошла к костру.

— Вот чертова баба! — сказал старик, садясь за руль. — Все, поехали.

Алексей почувствовал минутную неловкость, когда они разворачивались на поляне, — он не привык вот так исчезать, не попрощавшись с хорошими людьми. Ему действительно импонировали и Фокусник, и Престон, миляга здоровяк Покойник, который сидел сейчас к ним спиной со своей вечной плоской бутылкой. Где он их только берет, подумалось Алексею, но через мгновение неловкость исчезла, он понял, что здесь так и принято: встретились, посидели, распили вместе бутылочку и расстались, может быть и скорее всего, навсегда.

Барон действительно был железным человеком. На что Клещ гордился своим тренированным телом, своим умением приспосабливаться к любым походным условиям, он все же вымотался за последние сутки так, что с трудом контролировал события. А они разворачивались с умопомрачительной быстротой.

Пожар в церкви сыграл им на руку. Как только в городе началась паника, распространившаяся на ресторан, в котором они собирались обедать, Клещ в приказном порядке настоял на том, что следует немедленно покинуть городишко. Он не мог объяснить, что им двигало, когда он выезжал из Дилона, выбирая окружные дороги, где их не могли заметить. Он знал почти наверняка, что местные полицейские хоть и олухи, но компьютеры имеют. Информация о том, что некто Брюс Макдональд разыскивается в связи с убийством напарника, до них, конечно дошла. Это могло обернуться большими неприятностями. По меньшей мере длительной задержкой в реализации планов. Хотя с какой стати их машину должны останавливать? Этого он не мог себе объяснить, но решил не рисковать.

Выехав наконец из городка, они стали спускаться в равнину, по направлению к Денверу, где нарвались на целую банду мотоциклистов, отдыхавших у обочины.

— Притормози-ка, — сказал Барон, тем самым вновь взяв бразды правления. С равнодушным видом он вышел из машины и вразвалочку направился к мотоциклистам, правую руку держа в кармане пиджака. Клещ прекрасно понимал, что у него в этом кармане. Связываться с рокерами, тем более в одиночку, Клещ не стал бы. Не из трусости — исходя из здравого смысла. Им хоть значком полицейским перед носом тряси, хоть пистолетом — подойдет кто-нибудь сзади, даст по башке, а когда очнешься — ищи их по всей Америке. Как правило, и не ищут. Они сами всплывают рано или поздно. Не могут рокеры долго жить вне людных мест, где можно проявить свою удаль за счет какого-нибудь несчастного ресторанчика или бакалейной лавочки. Разгром их доставляет этим уродам почему-то особенное удовольствие.

Барон, однако, подошел к толпе мотоциклистов, некоторые из которых, обратил внимание Клещ, были в крови. Видно, недавно были у них какие-то проблемы. Он внимательно следил за тем, как Барон подошел к ним, не вынимая руки из кармана, и стал о чем-то говорить. К его удивлению, никаких агрессивных действий рокеры не предприняли, а, побеседовав с Антоном, похлопали его по плечу, кто-то даже громко рассмеялся. Барон вернулся в машину и молча уселся на заднее сиденье. За рулем находился Шустрый, который все порывался скорее добраться до Денвера и расстаться наконец со всей этой компанией.

— Ну что? — спросил Клещ. — Удалось что-нибудь выяснить?

Антон повернулся к нему и улыбнулся:

— Слушай, а почему ты говорил, что они меня пошлют подальше?

— Из личного опыта.

— Не умеешь ты с людьми разговаривать.

Клещ усмехнулся. Кто, как не он, легко находил общий язык с самой разной брайтонской и другой сволочью, с мексиканцами, смотрящими на американцев исключительно как на дойных коров с выменем, набитым десятидолларовыми бумажками, с торговцами наркотиками, да с кем угодно.

— У меня большой опыт общения с уличными хулиганами. Еще по России. Они же во всем мире одинаковые. И подход к ним — либо он есть, либо нет. Так-то вот. — Он помолчал, видно вспоминая свои российские подвиги. — А что до наших дел — эти парни едут с другой стороны. Они попутчиков не брали. А вот еще одна компания, с которой они только что перемахнулись, — те, похоже, наши. Понимаешь, они не могут быть далеко, им сильно досталось от этих, так что они должны где-то остановиться зализывать раны и чиниться.

— Найдем, — сказал Клещ. — Я тоже кое-что могу. Шустрый! — Парень за рулем встрепенулся. — Иди садись назад. На первой же автобусной станции можешь валить в свой Денвер. Дальше я поведу. Я эти места немножко знаю. — Тут Клещ подумал, что так он мог сказать практически о любой части Америки. Конечно, он был не в состоянии физически побывать всюду, во всех уголках огромной страны, но посвятил достаточно большое количество времени изучению топографии наркобизнеса. Вся деятельность преступного мира, которая его интересовала, концентрировалась, разумеется, вокруг больших городов, одним из которых и являлся Денвер.

С рокерами он никогда вплотную дел не имел. Большей частью они являлись, так сказать, пассивными потребителями наркотиков, предпочитая легкие удовольствия вроде марихуаны. Клещ закрывал глаза на легкие наркотики. Будь это в его власти, он давно бы легализовал марихуану, которая, на взгляд Клеща, приносила вреда гораздо меньше, чем алкоголь. Лишняя суета для полиции. По меньшей мере половина подростков курили травку. Люди постарше вообще считали ее невинной детской забавой. Некоторые при аресте искренне удивлялись: «За что?! Это всего лишь травка…» Рокеры не занимались торговлей и употреблением тяжелых наркотических веществ — ведь помимо всего прочего им еще нужно было иногда ездить на своих долбаных мотоциклах. Героин в сочетании со скоростью приводил к летальному исходу почти мгновенно. Но все же они были потребителями, и к ним тянулись тропинки мелких дилеров, а эти тропинки Клещ знал хорошо. Для каждого города они имели свои небольшие особенности, но протаптывались по одному принципу. Достаточно было изучить схему распространения наркотиков по Нью-Йорку — и можно было свободно выходить на охоту в любом крупном американском городе, делая скидку лишь на местность и климат.

Он мог предположить, где находится временный лагерь рокеров. Такие лагеря имелись вблизи всех больших городов — там можно было сосредоточиться до или после набега. Денвер наверняка не был исключением.

Когда машина спустилась с гор и запетляла между пологими холмами, Клещ высадил Шустрого, который, бросив прощальное «Привет!», бегом бросился к автобусной остановке, и развернул машину — прочь от дорогих особняков, в глушь предгорий, поросших лесом, в котором, как он знал, водились дикие медведи и прочая живность, которую он, надо сказать, не любил, если она не в жареном виде и не на столе. Он вел машину на север — где-то здесь должна находиться «клизма» — поляна с узким подъездным путем, где обычно отдыхали мототуристы, перед тем как спуститься с гор в столицу Колорадо или, наоборот, перед подъемом на перевал. Он поделился своими мыслями с Бароном. Выяснилось, что побитые «Ангелы Ада» тоже произносили слово «клизма». Клещ сбросил скорость, и компаньоны стали присматриваться к дороге.

— Смотри-ка, — вскоре воскликнул Барон. Влево от основного пути уходила просека, изрытая следами мотоциклетных колес.

— Ну вот, приехали, — сказал Клещ. — Теперь моя очередь. Спрячьте машину и ждите меня где-нибудь здесь. Увидите, когда я буду возвращаться. Пойду разведаю, что там эти герои поделывают и нет ли среди них наших друзей.

— Может быть, вместе пойдем? — спросил Барон.

— Оставь мне хоть это. Я тоже не первый день на свете живу.

Рахманинов безмятежно спал, откинувшись на сиденье. Барон отогнал машину немного вперед, но никуда ее прятать не стал, поставив на дороге так, чтобы самому наблюдать за просекой, по которой ушел Клещ.

Его уже не было часа два, и Барон подумывал, не отправиться ли ему вслед за американцем. Рахманинов тихо посапывал. Барон молча злился на напарника, на фиктивного своего начальника, который и пальцем не шевельнул, чтобы дело хоть как-то сдвинулось с мертвой точки. Все сделали они с этим полицейским…

Внезапно он услышал шум автомобильного мотора. Через секунду на шоссе показался черный от пыли и грязи, побитый и помятый «кадиллак» — когда-то дорогой, а теперь больше похожий на рекламу автомобильной свалки. «Мы заберем вашу разбитую машину и заплатим вам еще сто долларов…»

Барон не видел сидевших в «кадиллаке»: просека, откуда выехало «чудо техники», была довольно далеко. Машина быстро набрала скорость и скрылась из виду. Спустя несколько минут из-за деревьев, справа от дороги, выбежал запыхавшийся Клещ.

— Куда они поехали?! — крикнул он издали.

Через опущенное стекло машины Барон махнул рукой вперед.

— Быстро за ними, — плюхнувшись на сиденье, выдохнул полицейский. — Сваливают с деньгами, возьмем тепленькими. С ними какой-то древний старик… Главное, на дороге их подловить, а то опять в какой-нибудь дыре залягут на дно…

Барон нажал на педаль газа, и машина рванулась вперед. Через десять минут они увидели вдалеке «кадиллак» с беглецами.

Биг-Бен вел машину сравнительно медленно.

— Нужно смотреть — нет ли погони, — пояснил он Алексею.

— А если есть, тогда что? Может быть, стоит, наоборот, рвануть как следует?

— Парень, ты что, ничего не понял? Раз они вас нашли здесь, то найдут где бы вы ни были. А так мы хоть посмотрим на них. Может быть, прямо на месте и разберемся…

Алексею, если честно, не хотелось разбираться с теми, кто гнал их, как собаки дичь, от самого Нью-Йорка, ни сейчас, ни потом — никогда. Но старик явно знал, что делает. Лариса молчала, зажав между ног сумку с деньгами.

Они спустились на равнину, когда Биг-Бен сказал с оттенком удовлетворения:

— А вон и они. Наконец-то…

Алексей, обернувшись, увидел на сером фоне гор маленькую машинку, марку которой нельзя было различить на большом расстоянии. Она еще не спустилась на равнину и двигалась как бы наперерез «кадиллаку».

— Почему ты думаешь, что это погоня?.

— Опыт, мальчик, опыт… Смотри, вот сейчас они будут у поворота и свернут за нами.

Старик оказался прав. Машина на секунду исчезла за выступом скалы и тут же появилась, выехав на трассу. Теперь она неслась прямо по их следу.

— Что будем делать?

Биг-Бен не поворачивал головы, не смотрел даже в зеркало.

— Немножко их погоняем, а там посмотрим… — Он увеличил скорость. — Не психуйте, ребята, — нервный всегда проигрывает…

Какое-то время расстояние между машинами не сокращалось. Однако, выехав на равнину, маленькая машина стала медленно, но верно увеличиваться в размерах, понемногу догоняя «кадиллак».

— Дочка, ты хорошо водишь машину? — спросил вдруг Биг-Бен, не отрывая глаз от дороги.

— Ну, вожу, а что? Ты предлагаешь мне повести?

— Слушай внимательно. По трассе миль семь никого и ничего не будет. Увидите лес и…

— Ты решил нас бросить, Биг-Бен? — спросила Лариса.

— Не перебивай старших… Так вот, как увидите лес — сворачивайте. Дальше будет дорожка, почти незаметная тропка. Не пропустите ее. Сразу за лесом — ферма. Скажете, что от меня, — вас примут. А я попозже подъеду.

— Я все-таки хочу спросить…

Лариса не успела ни задать вопрос, ни тем более получить ответ. Старик резко затормозил. Вокруг, насколько хватало взгляда, расстилалась сплошная пустыня. Биг-Бен неторопливо вышел из машины, обошел ее и, открыв багажник, достал оттуда свою любимую «помпу».

Алексей следил за его действиями, плохо понимая, что происходит. По его мнению, нужно было удирать, пока оставалась возможность. Как он понял, скорость раздолбанного с виду «кадиллака» вполне была сравнима со скоростью машины преследователей. Те, надо сказать, приближались быстрее, чем ему бы хотелось. Их машина перестала быть сплошной жирной точкой — лобовое стекло выделялось аккуратным маленьким прямоугольничком. Биг-Бен, стоя у багажника, спокойно передернул затвор ружья, неторопливо прицелился. Резкий хлопок выстрела заставил Ларису вздрогнуть. Алексей увидел, как прямоугольник стекла вдруг резко блеснул, словно на него упал луч прожектора. Машина преследователей вильнула и остановилась.

— Мастерство не пропьешь, — сказал по-русски Биг-Бен. — Так у вас говорят, да? — Он снова передернул затвор и подошел к Ларисе: — Давай перелезай за руль. — Старик открыл дверцу, собираясь занять ее место.

Лариса медленно стала вытаскивать ногу из тесного пространства между сумкой и рюкзаком — подарком Миранды.

В этот момент Биг-Бен внезапно схватился за ремень сумки и дернул. Сумка вылетела из машины. Рокер закинул ремень на плечо, на второе положил ружье и, бросив сквозь зубы:

— Запомнили? Через лес… Не прозевайте поворот, — неожиданно понесся прочь от дороги в ту сторону, где метрах в пятистах виднелся уходящий до самого горизонта овраг. Сумка била Биг-Бена по бедрам. Скинув ремень с плеча, он поднял ее над головой, словно дразня всех: и Алексея с Ларисой, и преследователей — полумиллионом долларов, с которыми обходился так небрежно.

— Биг-Бен! Погоди! Что это значит? — закричал Алексей. — Стой!

Он посмотрел назад и увидел, что машина вдалеке снова тронулась, набирая скорость.

— Черт подери, Лариска, давай, жми на газ. Надо рвать когти, останемся не только без денег, но и… — Он не договорил и даже не стал додумывать мысль. Уж больно она была неприятной и очевидной.

Лариса со страшно злым лицом повела машину вперед.

Алексей словно прилип взглядом к Биг-Бену, бегущему к оврагу и в такт огромным прыжкам потрясающему над головой сумкой с деньгами.

Машина преследователей вдруг сбавила скорость, свернув на целину колорадской степи. Алексей не знал — прерия ли это, или еще как называется. С виду обычное дикое поле, поросшее высокой сухой травой, какими-то кустиками неизвестной ему породы. Подпрыгивая на кочках, она гналась за стариком.

— Нет худа без добра, — пробормотал Алексей.

«Надо же, каков гусь, этот Биг-Бен. А выглядел прямо благородным героем, да…» Он вспомнил экзамен, который ему пришлось пройти у дэдхедов. «Запросто мог жизни лишиться. Ничего себе порядочки у ребят…»

— …И кодекс чести у них своеобразный, — сказал он вслух.

— Что-что? — крикнула Лариса, вцепившись в руль.

— Ничего. Как он говорил — до леса и направо?

— Помню. Сядь, не маячь. Если мы сейчас от них уйдем — я буду просто счастлива. Зачем мне эти деньги? Ночами не спать? Трястись за свою шкуру? Пропади они пропадом! Леша, может быть, эти сволочи теперь от нас отстанут? За рокером будут гоняться?..

— Что за ним гоняться? Сейчас и догонят. — Алексей вдруг поймал себя на том, что совершенно не злится на старика за то, что он вот так просто отобрал — другого слова не нашлось для его поступка — деньги. Ведь Биг-Бен фактически спас им жизнь. Полмиллиона долларов за жизнь — цена небольшая… — Он не заметил, что продолжает говорить вслух.

— Конечно. Я об этом же говорю, — отозвалась Лариса. — Все отлично. Только бы уйти.

Алексей увидел, что машина преследователей почти настигла Биг-Бена, который бежал вдоль оврага. Автомобиль затормозил, из него выскочили двое. Алексей не видел их лиц, но отчетливо услышал выстрелы. Один, два, три… Стреляли не переставая. Старик неуклюже подпрыгнул, выронил сумку, скорчился и исчез. «Свалился в овраг, — подумал Алексей. — Черт, неужели убили… Жалко, боевой мужик был…»

— Что там? — спросила Лариса не оборачиваясь.

— Ничего. Биг-Бен в овраг сиганул, — ответил Алексей. — Жми давай…

…Барон первым подбежал к обрыву. Он поднял сумку с деньгами и только потом посмотрел вниз, увидел густые заросли кустов и низкорослых деревьев, среди которых текла узкая быстрая речка, берущая начало в горах и исчезающая где-то на востоке. Высокого старика, за которым они гнались, нигде не было видно. Барон прикинул траекторию падения тела и понял, что в любом случае мало этому деду не показалось. Под ногами был отвесный обрыв метра в четыре, ниже переходивший в каменистый спуск, пологий, но не настолько, чтобы по нему можно было спуститься шагом. Скорее — кубарем.

Антон Игнатьев, следователь в прошлом, знал, что, упав с такой высоты, человек, если только он не профессиональный каскадер, должен переломать себе как минимум ребра, а о руках и ногах и речи нет — это само собой подразумевалось. Вряд ли, дед отсюда выберется живым. Но проверить все-таки нужно…

Барон несколько раз приподнял сумку, взвесив ее в руке, и повернулся назад.

— Она? — спросил он шедшего следом Клеща.

— Я же еще в машине сказал, что она. — Клещ переложил пистолет в левую руку и протянул вперед правую. — Ну давай.

Антон Игнатьев с искренним удивлением в голосе протяжно произнес:

— Что-о-о?..

Рахманинов спал, пока велся поиск лагеря рокеров, пока Клещ ходил на разведку, пока гнались по пустыне за машиной, увозящей их деньги. Иногда он открывал глаза, но сознание не включалось в действительность. Он видел поля вокруг, небо над головой, и это было точно продолжение сна.

Годы унижений, постоянный страх за свою жизнь, общение с разными опустившимися ублюдками — все это измотало Мишу. Во сне Рахманинов наконец-то сумел от всего отделаться. Дом его стоял в чистом поле. На горизонте тянулась горная гряда — далекая, синеватого оттенка, с белыми снежными далекими шапками. Когда наступит зима, он обязательно поедет туда кататься на горных лыжах. Он ведь так и не успел еще попробовать — говорят, незабываемое удовольствие. Как хорошо, что он живет вот так: один, в поле и нет вокруг ни одной мерзкой рожи. Забыть бы, вытравить из памяти всю вонючую прошлую жизнь. Сколько ему осталось? Лет двадцать, ну двадцать пять от силы… Хотя в Америке люди живут долго. Да неважно это, в конце концов. Все равно все те годы, что он жил, — пустое. Сейчас каждая минута будет для него как подарок. Настоящая жизнь. А многие ведь и этого лишены. Так и бьются от рождения до смерти, так и суетятся… То ли живы, то ли нет…

Что-то сбило ход его мысли. Какие-то отвратительные, громкие звуки. Он вдруг понял, что сидит в машине, через лобовое стекло увидел двух людей, куда-то бегущих и стреляющих вперед. Потом они остановились, стали что-то друг другу говорить. Опять они. Те, кто всю жизнь ломали все его планы, из-за которых он столько лет сидел в дерьме. Но это — последние. Он посмотрел по сторонам. Ну да, он уже дома. Вот его горы, его небо. Только эти двое здесь лишние. В кармане пиджака лежал пистолет, которым Михаил никогда еще не пользовался.

— Что значит «что»? — переспросил Клещ. — Давай деньги и пошли в машину. И брось игрушку. Я с левой стреляю лучше. Если не хочешь, чтобы я тебя подранил, иди спокойно. Я тебя сдавать не буду, не волнуйся, Энтони. Но показания ты дашь. Такова жизнь. Ты — бандит, я — полицейский. Так что…

Его позвоночник резко переломился пополам. Голубое небо стало пунцовым и съехало сверху вниз, превратившись в стену, закрывшую собой горную гряду. Потом и эта стена исчезла.

— Ну ты даешь, Миша, — удивленно и одобри тельно сказал Барон. — Я и не знал, что ты стрелять умеешь…

Следующая пуля Рахманинова попала ему в живот.

Не обращая внимания на вой Барона, скорчившегося на земле, Рахманинов бросил пистолет в овраг, поднял с земли сумку с деньгами и пошел к шоссе. Машину он решил оставить здесь. Он не хотел иметь ничего общего со своим прошлым. А деньги… Они не пахнут.

Глава 5

Звягин был прав — Давид уже сидел дома, вернее, не сидел, а ходил из угла в угол в предвкушении начала бурной деятельности и неплохих заработков. Открыв дверь и впустив Александра Евгеньевича, он продолжил свой бег по комнате, не в силах усидеть на одном месте от возбуждения.

— Есть какие-нибудь новости? — с неподдельной заинтересованностью осведомился он у Звягина.

— Есть, есть. На этот счет не волнуйтесь, новости у нас были, есть и будут. Вы собирайтесь, собирайтесь, Давид, времени терять нельзя.

— Что-нибудь случилось? — Давид почувствовал напряжение, которое Звягин старался скрыть, но это не слишком хорошо получалось.

— Так… Мелочи. На ваших планах это не отражается.

Звягин хотел сказать еще что-то, но речь его оборвал звонок в дверь. Давид изумленно смотрел на своего нового босса, как тот мгновенно выхватил из-за пояса пистолет и кинулся к дверям.

— В чем дело? — успел только спросить он.

— Узнайте, кто там, — тихо сказал Звягин. — Давайте, давайте, не бойтесь. — Он передернул затвор пистолета. — С вами ничего не случится.

— А честным людям бояться нечего, — дрожащим голосом ответил Давид. Он подошел к двери и спросил: — Кто?

— Я вообще-то к Александру Евгеньевичу, — ответили за дверью по-русски. Откройте дверь, это по поводу его жены. Не бойтесь, я один. Я вам не враг.

В другой раз Ревич ни за что бы не открыл дверь в подобной ситуации, но голос на пороге звучал настолько убедительно, что руки сами собой повернули ручку замка и сдвинули засов. Дверь открылась, и в комнату вошел высокий пожилой худощавый человек в хорошем костюме, элегантный и подтянутый. Если бы не густая борода и длинные волосы, падавшие на плечи, он был бы просто образцом банкира из Даун-Тауна.

— Здравствуйте, — широко улыбаясь, приветствовал oil Давида. — А где же ваш гость?

— Вы кто такой будете? — спросил Давид, протягивая руку для пожатия.

— Где же господин Звягин? — повторил вошедший, не спеша представиться.

— Я здесь. — Звягин вышел из-за угла коридора, ведущего в закуток, переделанный Давидом Ревичем под кухню. Двумя руками он держал пистолет, направленный в голову вошедшего.

— Ах, разумеется, — сказал вошедший без тени испуга. — И конечно, с пистолетом. Господин Звягин, опустите пистолет, пожалуйста, он вам не пригодится. По крайней мере сейчас. Да и бесполезно вам в меня стрелять. Во-первых, вряд ли вы в меня попадете, во-вторых, даже если попадете, то жену свою уже не увидите. А она жива-здорова, все с ней в порядке.

Он посмотрел на наручные часы — плавно, аккуратно, чтобы не испугать Звягина резкими движениями.

— Ну вот. Как раз вовремя. Я уж боялся опоздать. Давид, извините, не знаю вашего отчества, будьте так любезны, телевизор включите, пожалуйста. Да опустите вы пистолет, Бога ради, не дети же мы, в самом деле, — слегка раздраженно бросил он Звягину, продолжавшему держать его на мушке.

Давид, вспотевший от страха, подошел к телевизору и включил.

— Новости, новости давайте. Вот! Вот! Звягин, слушайте, смотрите. Мне крайне интересно ваше мнение.

Ведущий новостей, проникновенно глядя с экрана в глаза зрителям и со скорбным выражением лица, за которым угадывался внутренний восторг от потрясающих известий, которые выдалось ему сообщать гражданам Америки, говорил о том, что банда неизвестных террористов напала на маленький городок в Скалистых горах, сожгла церковь, разгромила полицейский участок, захватила оружие, боеприпасы, убила троих полицейских, нескольких ранила, пытала местных пастора и единственного в городе журналиста, продержала всех в страхе около двух часов, потом неожиданно исчезла, не предъявив никаких требований и ничего, кроме оружия из полицейского арсенала, не взяв с собой. Рассказ сопровождался кадрами, демонстрирующими обгоревший остов церкви, разбитые компьютеры в полиции, разбитые машины, ломаную мебель, сожженные бумаги, потом на закуску жадным до сенсаций, особенно если в них есть элемент ужаса, американцам показали трупы троих несчастных полицейских, изуродованное лицо пастора и крюк в его спальне, на котором он висел полтора часа.

— Что скажете? — весело спросил странный гость у Звягина. Давида он вообще игнорировал.

— Вы, наверное, тот самый Маратик? — вопросом на вопрос ответил Звягин.

— A-а, Таня вам уже изложила свои соображения… Да, тот самый и есть. Но это в данный момент неважно. Так каково ваше мнение?

— Насчет чего?

— Ну не валяйте дурака. Вы же хотите поскорее встретиться с женой, так зачем нам тянуть время?

— А это что, ваши орлы?

— Мои, — с гордостью в голосе ответил Маратик.

— Полный бред. Если нужно захватить город, у нас это делают проще. Захватывают, например, школу или больницу. Безо всякой стрельбы, быстро и просто.

— Э-э, вы не понимаете разницы! Захвати мы школу или больницу, они бы вызвали вертолеты, солдат и покрошили бы нас всех вместе с больными. У них же есть указания насчет заложников. Если процентов двадцать пять из них при захвате погибает, операция считается удачной. Если больше, то не очень удачной. В любом случае заложники их не особенно смущают. А здесь видали, как они растерялись?! А?! Сатана на них напал! Церковь сжег! Пастора к потолку подвесил! Вот ужас-то! А главное — непонятно! Страшно! И не просят ничего! Каждый из них в душе с самого детства такого случая ждал. Это для них как сказка наяву. Как Стивен Кинг, которого они все обожают. Дьявол сошел с небес! Вот они и прошляпили, вызвали войска только тогда, когда мои парни уже свалили оттуда. Упустили время. А вы говорите — школа, больница…

— Где Таня?

— Да успокойтесь вы, все с ней в порядке, я же сказал. Увидите ее скоро. Через несколько минут.

— Что тебе нужно? — спросил Звягин, сев в кресло и перейдя на «ты». Не нравился ему этот воскресший из мертвых. А когда кто-то ему не нравился, он мгновенно выносил ему приговор.

— Я вижу, — вглядевшись в глаза Звягина, ответил Маратик, что я вам пока что не внушаю доверия. Что мне нужно? То же, что и всем. И вам в том числе. Власть мне нужна, не хотел я это слово вслух произносить — так банально оно звучит, просто тошно делается. Так ведь она же всем нужна. И все стесняются. В вашей вот, России-матери, в любой очереди услышишь: «Вот я бы на его месте…» А дальше вариации идут. Или бы он на его месте — месте президента, генерала или там министра какого-то, уж не меньше, на меньшее мы не согласные, — либо, к примеру, жидов бы пострелял всех, или войну грузинам объявил, или всех проституток к стенке поставил, или водку бесплатно раздавал на предприятиях — каждому по потребности… А я подумал, неужели и мне всю жизнь вот так же думать придется, как алкашу у пивного ларька? Вот собрал ребяток, поставил им сверхзадачу. Ну, личным примером поспособствовал. Я ведь для них — сверхчеловек, мессия. Вот так-то. Мне нравится, а что? Сверхчеловек! — Он посмотрел на себя в зеркало, висящее на стене.

— Как ты здесь оказался, парень? — спросил Звягин.

Ему действительно было интересно, как этот тип сумел обмануть таких профи, как Сумской и его команда.

— О Господи, да проще пареной репы! Вы что, имеете в виду мою смерть в Казахстане? Да вы просто, наверное, не думали на эту тему, или Таня вам слишком сумбурно все рассказывала. Было нас два брата. У меня способности с детства еще проявились, ну, вы знаете какие. Как только люди меня не называли — экстрасенс, йог, маг, волшебник, — в общем, ясно. Сразу хочу сказать, что никакого тут волшебства нет. Трудолюбие — вот основа основ. Ну и, наверное, я хороший, действительно хороший психолог. Так ведь это тоже все своим трудом, своим горбом. Большую роль, пожалуй главную, сыграло отсутствие комплексов так называемой этой морали. Как я это все не люблю, если бы вы знали! Да и сами вы, я так понимаю, не очень-то ее нормам следуете… Так вот, когда люди сталкиваются с полным пренебрежением, с отсутствием этих норм по большому счету — не в мелочах, а в глобальном масштабе, — они просто теряются. Им кажется, что это дьявольщина. Поймите, я говорю о вещах глобальных, подчеркиваю, тут надо смотреть в корень, в самое ядро человеческого мышления. Вы скажете… — Он увлекся и словно читал заученную давно внутри себя речь, которую, видимо, ему не перед кем было раньше произносить, и не заметил, что Звягин ничего не говорил. Маратику же виделось, что в этом месте повествования должен последовать вопрос из зала, так сказать. — Вы скажете — Гитлер, вы скажете — царь Ирод… Гитлер ваш — мелочь. Дешевка. Вернее, потуги у него были, не больше. Мышление неандертальца. Впрочем, как и у всех остальных. С той поры мозг человеческий в размерах-то не увеличился, да-с. — Маратик ходил по комнате.

Звягин вдруг подумал, что может спокойно — пистолет все еще был у него в руке — выстрелить и покончить с этим уродом, но где потом искать Таню… Лучше обождать.

— Даже не в размере мозга дело. Комплексы, комплексы, шоры, которые люди сами установили перед собственными носами и привыкли к ним так, что весь мир им теперь видится только через узкую щелочку. А в мире так много всего, столько разного, чего никто практически не видит. Только из-за того, что не хочет видеть. Вся эта ахинея — цепи, которыми они сами себя сковали. Государство, институт брака, семьи, да, черт возьми, любая сторона человеческой жизни полностью извращена, и из нее выхолощено все более или менее живое, человеческое. Подчеркиваю — человеческое — это не означает добрую улыбочку. Необязательно… Так вот. Продолжаю. Взять, например, армию. Что за чудовищная форма жизни — болваны считают чуть ли не за честь строиться в колонны и выполнять приказы каких-то идиотов, идти и убивать таких же болванов, которым другие идиоты что-то тоже приказали. Два кретина что-то там не поделили, а я, к примеру, должен за них отдуваться. И так во всем! — Щеки Маратика раскраснелись, он действительно увлекся. — А это их Добро и Зло, на которых все и строится, вся их трухлявая пирамида? По их выходит, что добро, настоящее, большое, как они считают, не является добром, пока оно не наказано. Чем больше добро, тем мучительнее за него наказание. Натаем с Христа. Главный их символ добра, да? — Он заглянул Звягину в глаза. — И что же? Показательный процесс, мучительная смерть, святой Антоний, святой Франциск. Да все великомученики — великомученики, заметьте! Мучаются все! Это — добро. Ужас какой-то. А сказки детские взять — то же самое. Вот я и воплощаю в жизнь то, что они, видимо, подсознательно хотят все. Они не чувствуют себя по-настоящему хорошими, пока не пострадают. Или они, или их близкие. Но это я так, — заметил он, взглянув снова на Звягина, — это не главное. Я на эту тему долго могу говорить, сейчас не время. Потом как-нибудь, если вам будет интересно. А как я все устроил? Братец мой — близнец, был алкаш записной. А я, плюнув на комплексы, еще тогда начал сотрудничать с органами. Хоть какое-то удовлетворение плотское от жизни получал. Подобие власти — но все равно приятно. Мне же ничто не чуждо, в том числе и деньги проклятые… Завез я своих лекарей доморощенных в Казахстан — среди них, кстати, надо признать, талантливые были ребята. Особенно Таня, поэтому я ее в Питере придержал. От греха. Мало ли что могло случиться? Она — умница, могла раскусить всю эту историю, больно уж примитивно было сработано. Сейчас я это отчетливо вижу, тогда же казалось — чудо, а не комбинация. Я, кстати, как понял — начал в органах наших доблестных сомневаться. Они, по-моему, до сих пор считают акцию образцовой. Насколько мне известно, даже что-то похожее несколько раз устраивали своими силами…

Что было дальше? Дальше — сбросил я с горы мужика, по весу и росту на меня похожего, — уголовника какого-то, органы мне его и порекомендовали. Справиться с подобной задачкой я мог достаточно легко — не зря же изучал различные боевые школы… Не улыбайтесь, не улыбайтесь, — заметил он Звягину, который и не думал улыбаться. — От меня, кстати, органы получили первые уроки русского рукопашного боя. Я ведь тогда любого их каратиста заваливал — они не понимали, что происходит. А братика — Игорька моего — мы закололи наркотой под завязку и вместо меня в психушку определили. Я же остался в Казахстане. Преподавал в спецлагерях психологию и боевые искусства. Команду нашу к тому времени большей частью пересажали. Кто поспособнее — к себе переманили, как Таню. Кто был бездарен — так запугали, что глазом моргнуть боялись, не то что на контакт с «Маратиком» питерским, с братцем моим, выходить. Когда мне наскучило с ментами возиться, я через границу утек на Восток. Гипнозом промышлял, денег заработал, купил себе все — документы, общественное положение. Я свободный человек, господин Звягин, теперь мне проще. В Америке несколько лет как живу, дружину себе сколотил. Но это так, от нечего делать. А сейчас другая работа подвернулась — посерьезнее.

— Ты имеешь в виду Мясницкого? Что тебе от него было надо? Зачем все эти штуки?

— Это не штуки. Это называется психотеррор. Отлично действует. Люди начинают совершать ошибки, столкнувшись с неведомым. Когда это происходит, они, сами того не ведая, выдают мне свои дальнейшие планы, утрачивают бдительность.

Первая проба по захвату фирмы Мясницкого состоялась, когда я подставил под удар их дилера. Хотел заработать полмиллиона, но вышла досадная случайность — парня убили местные наркоманы, деньги исчезли. Я их поискал, потом плюнул, отдал дело на откуп своим орлам. Ищут вот по сию пору. И уверяю, найдут.

— Хватит! — Звягин говорил с неприкрытой злобой в голосе. — Где Татьяна? Зачем понадобилось похищение? Опять психотеррор?

— Какое похищение? Просто я хотел побеседовать со старой знакомой. Столько лет не виделись. Она ведь меня дважды похоронила… А сейчас — о главном. Александр Евгеньевич, я вам предлагаю работу. Фирма ваша на грани краха. Кроме вашего хваленого Джошуа Бронски на земле найдется не один умный человек, который сможет управиться с его капиталами. Так как? Все права и обязанности у вас будут прежними. Начальство будет другое.

— Это ты, что ли, начальство?

— Не будем конкретизировать… Короче говоря, обдумайте мое предложение. Засим все. Сейчас вы сядете в машину, она стоит у подъезда. Ключи в «бардачке». Поедете к себе в офис. Ваша супруга находится там.

— А если ее там нет?

— Зачем мне вас обманывать? Я мог вообще здесь не появляться. А вас, была бы нужда, хлопнул снайпер, — он взглянул на окно, — вот хотя бы с той крыши. Вы же этого не ждали, правда? Да, совсем забыл. В магнитоле машины — кассета. Включите ее, когда поедете. Это будет вам интересно послушать. — Он неожиданным шутовским жестом выхватил из кармана брюк конверт, помятый по углам, и кинул на стол. — Держите, Давид!

— Что это?

— И последнее. — Маратик уже шел к дверям. — Александр Евгеньевич, когда начнете здесь работать серьезно, учитывайте, пожалуйста, американский менталитет. Не пережимайте. Они довольно трусливый народ. Да вы видели уже по телевизору…

Он взялся за ручку двери, повернувшись к Звягину спиной. Александр Евгеньевич превзошел самого себя. Он давно уже прекрасно владел оружием, но только через несколько секунд после того, что сделал, оценил скорость, с которой метнулась его рука с пистолетом вперед и выпустила одну за другой четыре пули в спину Маратика. Он не упал, лишь вздрогнул всем телом, повернулся к нему, пошатываясь, с неподдельным глубочайшим изумлением на лице. Говорить он уже не мог: пули пробили легкие и изо рта хлынула кровь. Но сознание он все еще не потерял.

— Ты отвык учитывать русский менталитет, парень, — сказал Звягин, глядя в его глаза, тускнеющие и расфокусировавшиеся. — Давид, — он повернулся к парализованному звуками выстрелов хозяину, — дальше — ваше дело. Деньги у вам теперь есть, я вам помогу чем могу. Сейчас вам нужно отсюда исчезнуть. Связь будем держать через фирму. Хотя… Не знаю, — закончил он задумчиво, перешагнул через сползшее по дверному косяку тело уже мертвого, теперь наконец по-настоящему, Маратика и вышел на улицу, так и не закончив прощание с Ревичем.

Он сел в машину, действительно стоявшую возле дома, вынул из «бардачка» ключи и поехал в офис. Вспомнив о кассете, он включил магнитофон и услышал голос, который только что вещал ему о смысле жизни:

— В багажнике для вас лежит письмо. Но у вас, Александр Евгеньевич, всего две минуты. Когда вы включили магнитофон, вы тем самым запустили часовой механизм мины, что аккурат под вашим сиденьем. Это — тест на скорость. Если вы не успеете, то как работник вы мне не нужны…

— Сука! — крикнул Звягин.

Машина неслась по мосту через Ист-Ривер. Он дал газу и, съехав наконец на развязку Манхэттена, бросил машину к обочине, выскочил и кинулся к багажнику. Ломая ногти — слава Богу, ключ на связке подошел, — царапая в спешке руки, он рванул крышку наверх и увидел скрюченное связанное тело жены. Она, похоже, была без сознания, но дышала — он сразу это заметил. Схватив ее в охапку, рванул вверх, чувствуя, как трещат спинные мышцы, прижал к себе и, перешагнув ограждение, рухнул вместе с Таней в мазутную воду Ист-Ривер. Еще не долетев до воды, он услышал наверху страшной силы взрыв.

Джошуа Бронски ехал в управление, чувствуя злобу, нараставшую по мере приближения к отделу по борьбе с наркотиками. Сегодня он пригласил майора Гринблада к себе на обед, но тот неожиданно холодным, чуть ли не грубым голосом сказал, чтобы Джошуа явился к нему немедленно, и повесил трубку. «Старик совсем забыл, с кем имеет дело, — думал Джошуа, — привык к вольготной жизни, грубит тем, кто его кормит. Как говорят русские, рубит сук, на котором сидит. Правда, пользы от него, конечно, очень много, этого отрицать никак нельзя, но и проколов у него в последнее время достаточно. Упустил этого торопыгу-полицейского Клеща, злосчастные полмиллиона исчезли в неизвестном направлении, просил помочь Барону с Рахманиновым, так старик их уже несколько дней не может найти — как в воду канули оба, так что мог бы вести себя посдержаннее».

— Ну, здравствуйте, майор. — Широко улыбнувшись, он приветствовал старика как обычно, не показывая своего недовольства. Перед тем как войти в его кабинет, он собрался, согнал с лица недовольство и решил не обращать внимания на старческие причуды. В конце концов, главное — это конечная цель, а нервы на работе у каждого могут на какой-то момент сдать.

— Садитесь, Бронски. — Майор не ответил на улыбку Джошуа, махнул рукой на кресло перед его столом. Он старательно прятал глаза, и это удивило Джошуа — обычно майор сразу лез целоваться, расспрашивал о здоровье и жаловался на нерадивых подчиненных. — Что у вас? — спросил майор, уставившись в какие-то свои бумаги.

— Майор, я не понимаю. Что происходит?

— А то происходит, сынок! — майор неожиданно заорал на него, выплескивая то, что, видимо, давно копилось у него внутри. — А то, что против вас, сэр Бронски, начато расследование! И на самом высоком уровне.

— Что это еще за расследование?

— Вас, сэр Бронски, обвиняют в мошенничестве. С ваших счетов регулярно исчезают деньги. Десять миллионов — только за последнюю неделю. Официальное обвинение будет предъявлено сегодня. Я, по старой памяти, вас предупреждаю об этом и советую убраться из города куда-нибудь подальше.

— Какой бред… Куда исчезают? Что за чушь?

— Это не чушь. Это очень даже серьезно. Вашей компанией заинтересовались все, начиная с налоговой полиции и кончая нашим ведомством. И я вам ничем помочь не могу! — Гринблад сорвался на старческий визг — истеричный, словно у базарной торговки: — Больше я вас не задерживаю!

Бронски побледнел.

— Хорошо, — сказал он, медленно поднимаясь. — Спасибо, майор.

— Что это?

Лариса сбросила скорость, пристально вглядываясь в черную точку на горизонте, которая по мере приближения вырастала, приобретала отчетливые очертания и наконец превратилась в фигуру мотоциклиста, стоящего поперек шоссе.

Алексей напряг зрение.

— Ё-мое, по-моему, это Миранда!

— Ей-то что нужно? И как она здесь оказалась?

Леша, посмотри, сзади никого нет?

Дорога, насколько ее охватывал глаз, была пуста.

— Тормозни-ка, — сказал он. — Узнаем, что она хочет.

— Привет, ребята. Медленно ездите. Чего это у вас вид такой хмурый?

«Ребята» молчали. Алексей подумал, какой бы вид имела эта амазонка, пройди она между жизнью и смертью, мимоходом потеряв полмиллиона долларов.

— Поезжайте за мной. — Миранда даже не спросила их о Биг-Бене.

— Куда еще? — огрызнулась Лариса.

— Что значит — куда? Вы же договорились с Беном. На ферму Ливера.

— Мы-то договорились, но он…

Миранда взревела двигателем мотоцикла, заглушившим слова Алексея. Развернувшись, понеслась прямо на высокий куст, росший на обочине и переходящий в подлесок. Притормозив и начав его объезжать, она махнула им рукой, приглашая двигаться за собой.

Лариса посмотрела на Алексея:

— Давай за ней. Нам все равно, теперь уже в буквальном смысле, терять нечего.

Осторожно объехав куст, за которым уже исчез мотоцикл Миранды, они, к удивлению своему, обнаружили довольно сносную дорогу, ведущую прямо сквозь заросли на юг.

— Слушай, ничего себе, называется, старик нам объяснил. Я бы в жизни этой тропинки не заметила за кустами.

Миранда гнала мотоцикл не оборачиваясь, и Лариса замолчала, сосредоточившись на управлении.

Дорога дорогой, но все время приходилось следить, чтобы не налететь на поваленные стволы, то тут то там торчавшие из зарослей, очевидно оттащенные с дороги кем-то, но словно этот кто-то на полпути бросал начатую работу и переходил к следующему стволу. Так они и торчали, занимая собой иногда больше половины и без того узкого проезда.

Минут через двадцать довольно трудного пути, когда Лариса уже совершенно измоталась от бесконечных резких поворотов и страшной тряски, перед ними неожиданно вырос двухэтажный дом-развалюха, покосившийся одновременно во всех направлениях, с дырявой, кое-как залатанной разными способами и материалами крышей, но стекла в окнах были целы, крыльцо крепкое и чистое, дверь тоже вполне современная и надежная, по крайней мере с виду.

Живописное зрелище представлял собой дом, но еще более странно выглядел его хозяин — стоящий на крыльце высокий человек, возраст которого было невозможно определить из-за чудовищных размеров бороды и усов, которые скрывали все его лицо. Глаза защищали от света крупные темные очки, на голове была надета кепка с длинным козырьком. Широченные штаны, порванные на коленях, выглядели, впрочем, только что выстиранными, так же как и куртка, надетая на голое тело.

В картине явно присутствовал какой-то лишний элемент, нарушающий гармонию первобытного покоя. Алексей не сразу, но догадался — телевизионная антенна на крыше, корявая, словно выросшая сама собой.

— Тут еще и электричество есть, — шепнул он Ларисе.

— Леша, это Америка, не забывай… — ответила она, тоже с интересом разглядывая мужчину.

— Ребята, идите сюда! — крикнула Миранда.

Она взошла на крыльцо, не поздоровавшись с хозяином. Он тоже не обратил на нее никакого внимания. Зато Алексей и Лариса, очевидно, заинтересовали его. Спустившись по ступенькам, бородатый человек подошел к ним вплотную и неожиданно спросил на чистейшем русском:

— Травки покурим?

— Вы русский? — удивилась Лариса.

— Я Ливер, — ответил он. — Так как насчет травки?

— Леша меня зовут, — протянул руку Алексей. — А как вы догадались, что мы русские?

— Тоже мне тайна! На рожах у вас написано.

Пошли в дом… Впрочем, что нам там делать? Еще насидимся. Миранда, ты-то покуришь?

— Давай, давай… И ребят угости — они стесняются.

Пока Ливер сворачивал четыре толстые самокрутки, Алексей продолжал украдкой его разглядывать. Ливер был вовсе не старым — лет тридцать с небольшим.

— Вы давно здесь? — спросил он.

— Кто это «вы»? Я здесь один живу.

— Ты давно здесь? — поправился Алексей.

— Пять лет. Как сбежал из Союза, так и живу. Бюрократия меня замучила американская, я и ушел в лес. Дом-то не мой. Хиппаны знакомые на лето пустили, сами отправились путешествовать.

— Не скучно?

— Телевизор смотрю, если скучно. А вообще-то надо бы деньжонок подкопить да купить тур в Россию. Поглядеть на дым отечества. Потом все равно вернусь сюда — привык уже. А на дым поглядеть интересно. На, кури. — Он протянул Алексею самокрутку.

— Спасибо, я вообще-то не употребляю…

— Как хочешь. А барышня?

— Давай, — сказала Лариса.

— О! Едет наконец! — воскликнула Миранда. Все время, пока они беседовали с Ливером, Миранда, не понимавшая по-русски, смотрела на дорогу.

— Кто едет? — спросил Алексей, но тут же все понял.

Из-за кустов показалась та самая машина, которая гналась сначала за ними, потом за стариком. Лобовое стекло отсутствовало, и Алексей сразу различил хмурое лицо Биг-Бена, сидящего за рулем.

Машина остановилась, и он вышел, хромая и морщась. Сумки с ним не было.

Все молчали, когда он подошел к ним, посмотрел сверху вниз на Алексея и угрюмо выдавил из себя:

— От вас, ребята, одни неприятности. Похоже, я вывихнул ногу. Но все, в принципе, — он говорил, уже обращаясь к Миранде, — вышло лучше, чем я думал. Стрелять мне в них не пришлось. Сами друг дружку порешили. Из-за денег — никак поделить не могли.

— А деньги где? — вырвалось у Ларисы.

Старик внимательно посмотрел на нее:

— Деньги… Миранда, покажи этой дуре, где ее деньги.

Миранда пошла к «кадиллаку», вытащила свой рюкзак, который подарила Ларисе перед их отъездом из лагеря, и кинула к ее ногам.

Алексей рванул ремни — в рюкзаке прикрытые сверху какой-то тряпкой лежали пачки купюр.

Глядя на застывшие лица пораженных русских, своих новых друзей, Миранда и Биг-Бен рассказали о том, как они решили им помочь и, в результате, помогли.

— Это я придумал, — сказал Биг-Бен. — Я с самого начала был уверен, что нас из-за вас пасут. Ну, подстраховался немного. Ты же, — он посмотрел на Алексея, — экзамен сдал, как же тебя было бросать… Пока ты ночью пьяный спал, я из твоей сумки все в рюкзак переложил. У вас же, кроме сумки, крупных вещей нет. Значит, они — те, кто за вами гнались, — должны были на сумку клюнуть. Ну, они и клюнули. А дальше уже дело техники. Я такие штуки в жизни столько раз уже устраивал…

— А сюда от лагеря прямая дорога есть, с той стороны леса, — махнула рукой Миранда. — Пока Бен их, ну и вас, кружил по полям, я уже сюда пригнала на байке. — Она кивнула на мотоцикл.

— Самое поганое во всем этом то, — внезапно заговорил Ливер, — что эти суки меня замучили.

Все с удивлением уставились на него, сидевшего в густых клубах дыма.

— Я всю сознательную жизнь выращиваю марихуану. А эти суки летают здесь на вертолетах и делают спектральный анализ почвы. Слава Богу, их приборы берут только два фута от земли. Так представляете, ребята, мне приходится марихуану сажать в цветочные горшки и подвешивать к кронам деревьев…

Сэр Джошуа в полной прострации сидел перед телевизором и смотрел новости из России. Там грянула очередная перестановка в правительстве и в очередной раз принялись «наводить порядок» в верхах. Он к этому давно привык, но сейчас в списке привлеченных к суду за взятки, неуплату налогов, финансовые аферы, торговлю цветными металлами, изготовление подпольной нелицензированной продукции — как пищевой, так и промышленной, незаконные операции с недвижимостью, в общем, за все то, чем занималась сейчас половина всех живущих в России, мелькнула фамилия «Сумской». Джошуа вздохнул, выключил телевизор и начал собирать чемодан. Бежать ему было не впервой, и было куда. Неприятно, конечно, но пару лет в Африке провести придется. Пока буря уляжется.

— Я заказала билеты на завтра, — сказала Таня. — Они сидели в своем отеле, никто их пока не гнал, хотя фирма перестала существовать. Звягин убедился в этом, позвонив в офис.

— Ну что, не удалась наша американская карьера? — улыбаясь, спросил он.

— Да Бог с ней, с карьерой, Саша. Мы в России родились, нам там и жить. Уж как-нибудь обернемся. Меня, во всяком случае, со службы никто еще не увольнял.

— Слушай, — Звягин обнял жену, — знаешь, что я хочу спросить? А паренек этот, мы ведь его так и не нашли…

— Да вернется он в Россию, найдется. Сам к нам придет.

— Ты думаешь?

— Он боец, Саша. В криминал он не пойдет.

— Да, — усмехнулся Звягин, — для криминала он слабоват.

— Ну вот. Как-то, рано или поздно, пересечемся.

— Слушай, а почему ты так в этом уверена?

— Ну, я же с ним общалась. И знаешь, у меня же есть кое-какие способности…

— Ну да, есть.

— Вот я и попробовала его, как бы это сказать… Закодировать, что ли. Нет, это не то слово. Поднажала на его интуицию. Так что он легче сможет вывернуться из опасных ситуаций. Что такое интуиция? В девяноста процентах случаев — это повышенное внимание. Это то, что человек видит боковым зрением, слышит краем уха, но не фиксирует в сознании. А в подсознании вся эта информация остается. Интуиция и заключается в том, чтобы эту разбросанную информацию оттуда вовремя извлечь и разложить по полочкам. Именно таким образом люди предсказывают будущее. Оно очень часто просто на поверхности лежит — землетрясения же ученые научились предсказывать, так что можно, если внимательно увидеть картину мира в целом, подключить незначительные детали, можно предсказать и автокатастрофу, и когда тебя на улице толкнут, и вообще много чего.

— Ну да, Маратик твой мне говорил — никакой мистики, все естественно.

— Вот именно. Как это ты с ним справился?

— Да вот так, наверное, и справился. Вычислил момент, когда он будет уязвим…

— Он же умел раньше так как-то хитро извиваться, от пуль уходить…

— И тем не менее… А вот эти его бойцы…

— Бойцы его без лидера ничего не значат. Они начнут дробиться на мелкие группки со своими новыми лидерами, потом группки будут все меньше, их число будет становиться больше, они будут слабеть — в конце концов их всех переловят. Без Маратика они уже не опасны.

— А Лебедев так и гуляет…

— Да хрен с ним, Саша, с этим Лебедевым. Мы его больше, надеюсь, не увидим. Я хочу домой. Ты хочешь?

— Если правду, то очень.

Давид Ревич заночевал у приятеля в Нью-Джерси. Приняв ванну, поужинав и отдохнув от суеты этого сумасшедшего дня, он вспомнил о письме, которое дал перед самой своей смертью сегодняшний сумасшедший гость. Давид достал его из кармана, разорвал конверт и увидел знакомый почерк.

«Дорогой Давид! Я не прошу у тебя прощения за то, что произошло, за то, что по моей вине ты лишился всего. Вернее, почти всего. Такова наша жизнь и наши законы. Мы сами все это выбрали. Теперь я могу тебе отплатить. Мне пришлось уехать из России из-за собственной неосторожности, но нет худа без добра. Я провел тут одну операцию, нашел в Берлине молодого (и очень даже симпатичного) компьютерного гения, который помог мне рассчитаться с одной нью-йоркской конторой. Короче говоря, мы перекачали к себе все их деньга так, что комар носу не подточит и концов никто не найдет. Ладно, суть не в этом. Пусть они теперь кончают с собой или идут работать в „Макдональдс“. Я приглашаю тебя в свое дело на прежних условиях. Мы уже с тобой старые люди, а дело большое, так что, даже если захотим опять друг друга обмануть, просто не успеем — нам ведь жить не так уж много осталось. Подумай над этим, Давид. Если что-то решишь, напиши.

Твой Виталий Лебедев».

Ниже шел берлинский адрес. Давид вздохнул, расправил плечи и улыбнулся. День закончился весьма неплохо. Завтра же его не будет в Штатах.

У Ливера в комнате кроме марихуаны нашлось и виски. Вечером вся компания расселась у костра, который соорудила Миранда, и Алексей как-то размяк.

— Ребята, поехали все ко мне? Деньги у нас теперь есть. — Они с Ларисой почти сразу решили, что просто обязаны поделиться с Мирандой и стариком за то, что те для них сделали. Рокеры восприняли это как должное, и разговор о деньгах не вызвал ни у кого из присутствующих никаких неудобств. — Я вас всех приглашаю в Питер!

— Нет, дружок, я не поеду, — сказала Миранда. — Мне надо салон открывать. А то просажу там у вас все бабки, вернусь, а клиентуру всю у меня переманили.

— Я тоже не поеду, — сказал Биг-Бен. — Надоело мне ездить. Я с Мирандой у камина буду теперь кости греть.

— А мне вообще надо хиппанов своих дождаться, дом им сдать. А когда вернутся, боюсь, они и сами не знают. — Ливер глотнул виски и улыбнулся. — А ты? — Он посмотрел на Ларису.

Та пожала плечами.

— Поезжай, поезжай, девушка, — посоветовал Биг-Бен. — Устрой им там перестройку по полной схеме.

— Мало мне здесь, что ли, приключений? — спросила Лариса, и Алексей увидел, что она уже согласилась.

— Приключений не бывает много, — ответил он. — Мне их всегда не хватает.

Примечания

1

25 центов.

2

Уличные продавцы наркотиков.

Content

Алексей Рыбин
ТРОФЕЙЩИК-2
На мушке у «ангелов»

ЧАСТЬ I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

ЧАСТЬ II

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

ЧАСТЬ III

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Примечания