Зинн Говард

США после второй мировой войны: 1945 – 1971

Введение. Кредо Америки

Любая книга по истории является толкованием событий, в котором какое-либо событие прошлого переносится в настоящее в соответствии с интересами самого историка. Причем, как бы мысль историка ни была погружена в прошлое, его интересы определяются непременно настоящим. Мой собственный интерес к написанию этой краткой истории Соединенных Штатов, охватывающий 25-летний период после окончания второй мировой войны, объясняется стремлением рассмотреть две проблемы в надежде побудить читателя к более активному участию в создании американской истории, не похожей на ту, которая составляет наше прошлое.

Первая проблема: почему правительство Соединенных Штатов, ставших самым оснащенным в военном отношении и самым богатым государством в мире, вступило в полосу столь острых конфликтов с американским народом? В конце 50-х — начале 70-х годов страна пережила беспрецедентные волнения негров, студенческие демонстрации, антивоенные выступления, движение гражданского неповиновения, бунты заключенных; широко распространилось представление о неустойчивости, даже ущербности американской цивилизации.

Вторая проблема: каковы возможности, перспективы и отправные точки новых путей в развитии страны?

Я начал обсуждение первого вопроса в разделе, открывающем мою книгу, с Хиросимы, когда в 1945 г. целый город был стерт с лица земли американской техникой, приведенной в действие официально оправданной жестокостью, не вызвавшей никакого протеста со стороны американской общественности. Второй вопрос я поднимаю в заключительной части книги, рисуя картины Банкер-Хилла в 1971 г., где собрались ветераны войны во Вьетнаме, чтобы выразить протест против проявления такой же жестокости в Индокитае.

При исследовании этих вопросов через всю книгу красной нитью проходит тема о кредо, о символе веры американцев, столь противоречивом по своему содержанию. Один показ явных расхождений между обещаниями и их выполнением, между теорией и практикой, между словом и делом не может дать о нем точного представления. Ибо обещания сами по себе недостаточно определенны, а слова противоречивы. Точно так же и дела — в них алчность и насилие перемешаны с изрядной долей благородства и героизма, — и это значительно затрудняет какую-либо однозначную формулировку понятия «Америка». Ибо Америка — это не только воинственные президенты, алчные промышленники, холопствующая интеллигенция и покорные жертвы. Это также доблестные мужчины и женщины — организаторы и вдохновители протеста и противодействия.

На страницах своей книги я провожу различие между двумя противоречивыми частями американского кредо. С одной стороны, это формальное, провозглашенное кредо, лучше всего сформулированное в словах Декларации независимости: «Все мужчины, все женщины созданы равными… имеющими неотъемлемые права… на жизнь, свободу, стремление к счастью… и если какая-либо форма правления окажется несовместимой с этими целями, народ имеет право изменить или вовсе отменить ее…» С другой стороны, это реальное, действующее кредо — те убеждения, которые — вне зависимости от того, записаны они в конституции и в своде законов или нет, — глубоко укоренились в сознании американского народа в ходе его повседневной практической деятельности; это убеждения, которые укрепляются церковью, семьей, школой, официальными заявлениями, средствами массовой информации. Это вера в то, что все люди созданы равными — кроме иностранцев, с которыми мы постоянно воюем, чернокожих, о которых вообще не стоит говорить, индейцев, которые нам не покорятся, а также заключенных, военнослужащих и бедняков. Это представление о том, что менее всего неотъемлемым правом является право на жизнь у тех, кого посылают на войну, и что право народа на свободу бессильно против власти; что, если какая-либо группа людей выступает против действующего американского кредо, правительство имеет право воспрепятствовать этому или устранить эту группу путем преследований и тюремного заключения.

В этом смысле американская история представляет собой давнюю и до сих пор безуспешную попытку преодолеть подобную двойственность американского кредо и провести в жизнь принципы Декларации независимости.

Эта двойственность всегда была на руку тем, кто правит обществом. Благодаря ей существует целый набор норм и убеждений, необходимых для того, чтобы существующая система продолжала соответствовать идеалам, которые сулят нечто лучшее в будущем и несколько смягчают безотрадность настоящего. В период великих буржуазных революций нового времени, к которым следует отнести английскую революцию XVII в. и революции XVIII в. в Соединенных Штатах и во Франции, эта двойственность была более необходима, чем когда-либо раньше. Ибо предстояло мобилизовать огромные массы людей на свержение старых режимов и на активное участие в целом комплексе экономических и политических процессов, порожденных этими революциями. Идеалы вдохновляли людей, а нормы сдерживали их. Религия, образование, средства массовой информации — все они в меру своих возможностей преподносили людям и эти идеалы, и эти нормы.

Все буржуазные государства, возникшие в результате революций, претендовали на огромный прогресс по сравнению с прежними обществами. Но эти претензии чрезмерны. Выборы и парламентские системы не устранили положения, при котором принятие решений сосредоточено в руках немногих; они создали лишь возможность участия в управлении со стороны не имеющих власти и очень плохо информированных избирателей. Капиталистическая система не уничтожила свойственного феодальным временам резкого деления общества на богатых и бедных, она, скорее, провела это деление в мировом масштабе. В пределах же богатых наций она маскировала несправедливое распределение богатств запутанной системой договорных отношений, закрепленных законами. Современные конституции и билли о правах не изменили главной черты прежних обществ: свобода слова и справедливый суд не всегда доступны для тех, кто не имеет денег и высокого общественного положения. Распространение всеобщей грамотности, развитие наук и образования вовсе не мешают меньшинству обманывать большинство, они, скорее, создали для этого все возможности, потому что с ними повсеместно распространялись лицемерие и двуличность.

Возникновение национальных государств в новое время считалось прогрессивной тенденцией мирового развития, шагом вперед по сравнению с расколотым миром монархов и пап, племенных вождей и феодальных князей. Однако новый порядок, принесший разочарование большинству населения новых государств, стал губительным для тех, кто оставался за их пределами; новые национальные государства оказались теперь в состоянии создавать империи, широко применять насилие, вести войны в масштабах, далеко превосходящих деяния старых режимов. «Правление по закону», которого придерживались современные буржуазные государства, сочеталось с господством беззакония на мировой арене. Ныне, вооруженные ядерными боеголовками, они направляют национальные богатства на войну и на подготовку к войне, управляя при этом своими народами с помощью полицейских порядков и иллюзорных выгод.

Все это, разумеется, не перечеркивает подлинного прогресса в медицине и технике, в распространении грамотности и политической активности. Однако в ходе войн и погони за прибылями все эти предпосылки существования здорового общества непременно извращались национальными амбициями. И то, что именовалось прогрессом, в большинстве случаев означало изготовление орудий, предназначаемых отнюдь не для гуманных целей.

Как самое современное среди буржуазных государств нашего времени, Соединенные Штаты вобрали в себя все эти черты национальных государств XX в. Это государство наиболее эффективно использовало формальное кредо и умело комбинировало его с действующим кредо, для того чтобы закрепить контроль над американским народом и распространить свое влияние на другие части света.

В США использованию этой двойственности сопутствовал наибольший успех. Одна из причин этого успеха крылась в том, что противоречия между риторикой и реальностью постоянно смягчались в США символами перемен и реформ. Идеализацию буржуазных революций и их исторической прогрессивности Соединенные Штаты дополнили утверждениями о своих достижениях в рамках американской конституционной системы. В США были приняты законы о гражданских правах негров и о материальном обеспечении бедняков, а также внесены изменения в избирательную систему и политическую структуру; расширены права обвиняемых в суде и утверждены планы экономической помощи другим народам. Все эти символы перемен и реформ поддерживают иллюзорное представление о том, что прогресс в рамках норм американской системы достижим — путем голосования за соответствующих лиц, проведения новых постановлений, принятия новых решений Верховного суда, создания системы совместного участия в прибылях. В целях смягчения недовольства американская система позволила производить перемены, однако не настолько, чтобы фундаментально изменить распределение власти и богатства. То, что может быть названо прогрессом, происходило в узких границах экономической системы, основанной на капиталистической погоне за прибылями; в рамках политической системы, основанной на патернализме представительного правления; в сфере внешней политики, основанной на экономической и военной агрессивности, а также внутри социальной системы, основанной на предрассудках в вопросах расовой и национальной принадлежности, пола, возраста и имущественного положения.

До настоящего времени основные политические конфликты в Соединенных Штатах ограничивались указанными пределами. Сама американская революция, принесшая американцам независимость от Англии, заменила ее господство властью местных рабовладельцев, купцов, юристов и политиков, а новая конституция узаконила эту замену, создав еще более широкое поле деятельности для расовой и классовой элиты, занимавшей господствующие позиции еще в колониальный период истории США. Гражданская война уничтожила рабство, но не устранила расового неравенства. Успехи фермерского и профсоюзного движений привели к реформам, которые, однако, принесли пользу главным образом привилегированному меньшинству в пределах избирательных округов, а в более широких масштабах способствовали укреплению контроля корпораций над национальными богатствами. Политические выступления — даже такие мощные движения, как борьба фермеров и рабочих, — скорее создавали видимость, нежели на самом деле свидетельствовали о возможности выбора между двумя существенно различными альтернативами.

Все вышесказанное говорит в пользу интерпретации американской истории в духе «консенсуса», то есть «общественного согласия». Эта интерпретация отражает, на мой взгляд, глубокую истину об американском обществе: его «огромный прогресс» и его политические конфликты всегда ограничивались жесткими рамками. Однако концепцию «согласия» трудно совместить с характерной чертой американской истории, мимо которой нельзя пройти, постоянно присущим ей движением протеста, отражающим настроения, идеи, борьбу тех, кто отвергал действующее американское кредо, кто стремился не дать нации забыть кредо в том виде, в котором оно было провозглашено, кто сохранил веру в возможность создания общества без капитализма, без национализма, без иерархии, основанной на принципе «человек человеку волк». Существование этого движения в полной мере подтверждает положения «конфликтной» школы в изучении американской истории, которая считает, что американцы забыли аболиционистов, «Индустриальных рабочих мира», социалистов, анархистов, Томаса Пейна, Джона Брауна, Юджина Дебса и других деятелей.

В послевоенные годы эти два направления — «школа согласия» и «школа конфликта» — обозначились наиболее четко. Разрыв между формальным и фактическим кредо стал еще более очевидным. Достижения американской системы в организации и «крестовых походов» за рубежом, и реформ внутри страны явились наиболее значительными в период второй мировой войны и в последующие годы. Однако то же самое можно сказать и об осознании поражений американской системы. Впервые символы достижений и прогресса стали казаться фальшивыми все большему числу американцев.

По прошествии четверти века годы второй мировой войны представляются уже не столь славным периодом, как это казалось прежде. В годы войны американская система либерального капитализма достигла вершины своего развития: мощная техническая оснащенность, изобилие денег и рабочих мест, единство в борьбе против ненавистного гитлеризма, благородные декларации и изъявление благих намерений по отношению к народу США и всему человечеству. Но война обнаружила также, что американская система на вершине своего развития сочетает декларации против жестокости нацизма с массовыми убийствами и разорением, например, в Хиросиме; что в момент своего наивысшего подъема «крестовый поход» против фашизма совмещался с американским расизмом, в частности, с расовой сегрегацией в вооруженных силах США; что в пору своего расцвета американская щедрость по отношению к союзникам маскировала эксплуатацию американских трудящихся; США помогали Англии и в то же время оттеснили ее с прежних позиций хозяина нефти на Среднем Востоке. Американская экономика в пору расцвета зиждилась на получении прибылей с помощью военных заказов, а политическая система — во-первых, на борьбе с инакомыслящими, которых бросали в тюрьмы, и, во-вторых, на расизме и концентрационных лагерях.

Но в атмосфере, насыщенной духом справедливой борьбы против Гитлера, парадоксальность этих противоречий смягчалась в глазах всех американцев, исключая группки бунтарей, к которым большинство населения страны не питало никакого доверия. И поэтому американцы вступали в послевоенный период с великой верой в свою систему, которая подкреплялась ее непомерно возросшей мощью и богатством.

Но уже в начале 60-х годов эта вера пошла на убыль. Кризис за кризисом — в расовых отношениях, в распределении ресурсов, во внешней политике — все указывало на то, что здесь что-то не так. «Великая депрессия»[1] была преодолена, фашизм побежден, ку-клукс-клан и маккартизм ослаблены, но в обществе назревала болезнь. Трудности американского общества нельзя было более объяснять отступлениями от либеральных устоев к империализму, расизму южных штатов, погоне корпораций за прибылью или к «охоте за ведьмами». Страна уже пережила свою юность, победила конфедератов, заменила господство «баронов-грабителей» «государством всеобщего благоденствия» и подтвердила Билль о правах мудрыми решениями Верховного суда. США отстояли либеральное кредо от внешних врагов и очистили его от пагубной ереси внутри страны, и все же болезнь распространялась.

А может быть, порочным оказалось само либеральное кредо? (Что может быть ужаснее этой мысли? Но на подобные мысли наводили и бунты негров, и невиданное сопротивление народов Азии, и внезапное охлаждение прежних почитателей США во всем мире, и неожиданное озлобление молодого поколения американцев.) Могло ли быть порочным действующее американское кредо, а не его риторическое выражение в Декларации независимости и присяге на верность? Может быть, оказались ложными ценности, символы и принципы американского образа жизни? Или, может быть, американцы отвергли некоторые отвратительные наслоения прошлого — агрессию империализма США времен испано-американской войны, линчевание негров, расстрелы забастовщиков — только для того, чтобы убедиться в том, что не менее отвратительны и сохранившиеся явления в жизни страны?

Волнения 60-х годов зародили подозрение (которое укрепилось в начале 70-х) в том, что самые лучшие черты либерального капитализма являлись источником того самого зла, которое мы обычно относили за счет временных отступлений от либеральных взглядов. Росло подозрение, что нарушения прав человека в Соединенных Штатах не были случайными или странными; они случались и тогда, когда США не бросались в крайности, они были нормой. Трудности, переживаемые нацией, происходили не вследствие нарушения фактического кредо, а, напротив, в результате его неукоснительного выполнения.

Это кредо включает в себя веру (которая, правда, сейчас уже поколеблена) в то, что путем конституционных поправок и решений Верховного суда можно достичь расового равенства; что в условиях «государства всеобщего благосостояния» с помощью профсоюзов можно модифицировать систему погони корпораций за прибылями; веру в судопроизводство, Билль о правах, суд присяжных заседателей как в средство обеспечения справедливости и свободы слова для каждого американца; веру в выборы, представительное правление, двухпартийную систему как наилучший путь обеспечения демократии; веру в полицию, способную сохранять мир в стране и защищать права всех граждан, и в солдат, в бомбы, которые обеспечат правопорядок за рубежом…

Эта книга ставит своей целью показать ошибочность этой веры и вызванный действующим американским кредо кризис всей культуры и политики в США в течение 25 лет после окончания второй мировой войны. Но она также должна показать, что именно в этом кризисе берет свое начало попытка осуществить на деле то, что было обещано два столетия назад в Декларации независимости.

Мы начинаем с волнующего момента победы, с окончания войны, чтобы выяснить, нельзя ли именно в том времени, когда нация достигла своего величия, найти ключ к разгадке причин последующего затяжного падения с вершины.

Глава 1. «Лучшая» из войн

«Нью-Йорк тайме», среда, 15 августа 1945 г. Во втором абзаце передовой статьи под заголовком «Япония капитулирует, война окончена! Император принимает условия союзников: Макартур — верховный главнокомандующий!» ее автор Артур Крок извещал, что «текстом ноты, направленной четырем державам, в котором приняты условия Потсдамской декларации от 26 июля 1945 г., кровожадным устремлениям японской военной клики положен конец…»

14 августа в половине восьмого вечера на здании редакции «Нью-Йорк тайме» загорелись электрические буквы — сообщение о капитуляции Японии. Оно собрало на Таймс-сквер 2 млн. человек. В другой статье, помещенной также на первой странице, говорилось: «Эта новость приветствовалась самым оглушительным победным ликованием, какое только можно себе представить. Изъявления радостных чувств в течение двадцати минут бурным шквалом прокатывались через площадь, уносясь далеко за ее пределы». «Столица, — заключал автор, — выразила свои чувства… с силой атомной энергии».

Это упоминание об атомной энергии через восемь дней после взрыва первой атомной бомбы в Хиросиме и через пять дней после трагедии Нагасаки было в «Нью-Йорк тайме» в тот день единственным, если не считать одного исключения на третьей странице газеты. Там сообщалось, что император Хирохито, уведомляя японский народ о капитуляции, сказал: «Противник перешел к применению нового, исключительно варварского типа бомб, обладающих невиданной разрушительной силой, способной погубить тысячи невинных людей. Продолжение нами войны может привести не только к полному поражению и истреблению японской нации, но и к уничтожению цивилизации».

Согласно еще одному сообщению, помещенному на первой странице того же номера газеты, американцы по-прежнему сбивали японские самолеты, приближавшиеся в последний день войны к кораблям тихоокеанского флота США, удалявшимся от Токио. Приводились слова, сказанные адмиралом Уильямом Хэлси: «Похоже, что война закончилась, однако в случае появления самолетов противника сбивайте их не церемонясь». Казалось, что пламя войны не погасимо. Газета сообщала, что перед самым объявлением капитуляции японцы потопили тяжелый крейсер «Индианаполис» с 1196 членами его экипажа.

Президент Гарри С. Трумэн, объявляя о двухдневных празднествах в честь победы, заявил: «Сегодня — великий день… он положил конец фашизму и полицейским правительствам во всем мире». А его мать сказала: «Я рада, что Гарри решил прекратить войну. Он не тихоня и всегда быстро добивается своего».

Ватикан опубликовал заявление, в котором приветствовал окончание войны, уничтожившей 50 млн. человек. В Буэнос-Айресе из толпы, собравшейся возле здания американского посольства по случаю окончания войны, раздавались выкрики: «Смерть Франко!»

В завершающий день войны Франция направила ноты Соединенным Штатам, Великобритании и СССР, предлагая без промедления достичь соглашения о позициях Франции в Индокитае.

Сообщалось о радости 33 американцев японского происхождения, поселившихся в нью-йоркской гостинице после их освобождения из лагерей для перемещенных лиц на американском Западе.

Генерал Дуайт Эйзенхауэр, находясь в Москве, заявил, что Соединенные Штаты и Россия должны стать лучшими друзьями. При этом он добавил: «Я, как и любой американский солдат, готов умереть за свободу печати…» Рядом с высказываниями генерала была помещена информация о предстоящем закрытии Управления военной информации, которое на протяжении всей войны передавало газетам официально одобряемое пропагандистское освещение военных событий. Директор этого управления Эль-мер Дэвис, высказавшись о «психологической войне», имевшей место в период военных действий, выразил надежду на «наступление эры свободного обмена информацией и идеями среди всех народов мира». Еще в одной заметке извещалось о закрытии Цензурного комитета Соединенных Штатов.

Военный обозреватель «Нью-Йорк тайме» Хэнсон У. Болдуин писал: «Война велась Соединенными Штатами как крупный бизнес, а вовсе не ради „спортивного интереса”».

В августе 1945 г. США были сильны и уверены в себе. Они создали гигантский военный механизм, вступили в войну, провозгласив право всех суверенных народов на свободу от иностранного господства, разбили военные машины Германии и Японии. Процент занятости американского населения был как никогда высок, оно было лучше прежнего обеспечено в материальном отношении и необычайно сплочено во имя достижения единой цели. Что же произошло потом, в пределах жизни одного поколения? Социолог Питер Бергер в 1968 г. писал: «В 1945 г. почти во всем мире американская военная форма символизировала вооруженное могущество справедливости, освобождающее людей от одной из самых губительных тираний в истории человечества… В конце 50-х и начале 60-х годов американское общество все еще казалось огромным и предельно устойчивым сооружением. Сегодня появилось ощущение, что оно в любой момент может рухнуть и что даже наши самые сокровенные ценности находятся в угрожающем состоянии».

Если бы американцы задались целью осмыслить только что закончившуюся войну, они смогли бы понять многое. Но Соединенные Штаты были опьянены сознанием величия своей миссии. По признанию всех американцев, если сбросить со счетов горстку приверженцев нацизма и несколько фанатиков-пацифистов, заключенных в тюрьму, закончившаяся война явилась справедливейшей из всех войн. Ибо только самый изощренный ум, способный изобретать невообразимые ужасы, был бы в состоянии создать образ столь отвратительно зловещего врага, каким явился Адольф Гитлер и гнуснейшие нацистские истуканы, автоматически выкрикивающие неизменное: «Siegheil!» Кто, даже при наличии самой извращенной фантазии, мог бы предсказать молниеносный захват Европы, образы Геринга, Геббельса и Гиммлера; бомбардировщики «Штука», устремлявшиеся на Лондон, Варшаву, Роттердам; газовые камеры и жуткие «операционные» в Дахау и Освенциме? Или кровопролитие, устроенное японцами в Нанкине и Шанхае, коварное нападение на Перл-Харбор? Злодеяния, совершенные странами «оси», полностью оправдывали все без исключения действия, предпринятые союзниками.

Ослепительный блеск победы мешает правильно оценить все ее результаты и движущие мотивы. Война за независимость США тоже предстает в трудах американских историков без учета точки зрения черных рабов, условия существования которых после достижения блестящей победы, одержанной в борьбе за свободу, стали еще хуже. А какова была истинная цель Гражданской войны в США, в которой погибло более 600 тыс. человек? Допуская одновременно некоторое упрощение и преувеличение, на этот вопрос можно дать следующий ответ: во имя того, чтобы единый экономический рынок получил возможность создать самую мощную капиталистическую систему и чтобы политическая власть, простиравшаяся от океана до океана, могла стать господствующей силой в мире. Негр, во имя защиты интересов которого якобы велась борьба, но который в действительности являлся всего лишь пешкой в игре, где тесно переплетались интересы различных противодействующих сил, попал из одной зависимости в другую — более утонченную, более гибкую и более зависимую от социальной структуры.

Вероятно, ни одна из войн Соединенных Штатов не может быть названа безупречной; американцы ставят под сомнение безупречность американо-мексиканской, испано-американской и даже первой мировой войны, за исключением второй мировой войны, которая носила, безусловно, справедливый характер.

Даже Хиросима оказалась не в состоянии поставить это под сомнение. Более того, как это ни странно, она даже укрепила эту веру. Тем, кого применение нового вида оружия страшной разрушительной силы против всего населения города повергло в ужас, бомба, сброшенная на Хиросиму, была изображена как нечто совершенно иное, чем все другие бомбы, сброшенные благородными и справедливыми союзниками. Сам же факт бомбардировки был преподнесен как нечто совершенно новое, ознаменовавшее собой резкий отход от обычных разрушений, словно она не была всего лишь технически усовершенствованным продолжением бомбардировок Токио с применением зажигательных бомб, унесших жизни 80 тыс. человек, а также Дрездена, во время бомбардировки которого погибло 125 тыс. человек, словно она не представляла собой логического продолжения жестокости войны, как таковой.

Хиросима, о чем бы ни свидетельствовали упорные попытки самих американцев вскрыть подоплеку данного факта, явилась крайней формой проявления способности «лучшей из цивилизаций» — «свободомыслящего, рационалистического и просвещенного иудейско-христианского общества» — совершить позорнейшее из военных преступлений. После Хиросимы любое злодеяние, за исключением разве ядерного уничтожения, может быть воспринято как заурядное событие. А в исключительных обстоятельствах может быть признана допустимой и сама ядерная война. 6 августа 1970 г. в день 25-летия бомбардировки Хиросимы, американские самолеты, сбросившие к этому времени уже 3 млн. т бомб на Вьетнам — то есть больше, чем было сброшено за всю вторую мировую войну на Германию и Японию, вместе взятые, — летали над рисовыми полями Вьетнама, сравнивая с землей крестьянские селения.

Поэтому доводы в защиту атомной бомбардировки Японии важнее, чем исторические факты, — они предвосхищают весь арсенал средств, используемых в послевоенный период для обоснования подготовки к ядерной войне и оправдания войн без применения ядерного оружия. (В Корее, в «обычной» войне, было убито свыше 2 млн. человек.) Приводимые доводы представляются важными для получения ответа на более серьезный вопрос: в какой мере социальное поведение и мышление, нашедшее проявление в Соединенных Штатах, как одной из стран — победительниц во второй мировой войне, отразило причины, вызвавшие в послевоенной Америке национальный кризис.

Бомба, сброшенная на Хиросиму, за несколько минут превратила в прах и пепел примерно (точная цифра никому не известна) 100–150 тыс. мужчин, женщин и детей Японии. Десятки тысяч человек лишились зрения, были облучены, обезображены или искалечены, оказавшись обреченными на быструю смерть или на мучительное существование, являясь трагическим напоминанием свершившегося. Бомбой, сброшенной три дня спустя на Нагасаки, было уничтожено 35–75 тыс. человек (точное число жертв в этом случае также не известно).

За четыре месяца до трагедии Хиросимы, в апреле 1945 г., после внезапной смерти Франклина Д. Рузвельта президентом США стал Гарри Трумэн. Министр обороны Генри Стимсон проинформировал его о «Манхэттенском проекте» разработки атомной бомбы в штате Нью-Мексико. В своих «Мемуарах» Трумэн оправдывает применение атомной бомбы, выдвигая в качестве одного из доводов тот факт, что консультативный комитет, назначенный им, после тщательного изучения вопроса одобрил применение бомб против густонаселенных городов. Речь идет о временном комитете, возглавлявшемся Стимсоном и включавшем государственного секретаря Джеймса Бирнса, трех ученых и трех гражданских должностных лиц. Именно по их рекомендациям, как заявил Трумэн, было решено сбросить бомбу на противника, как только это станет возможным. Они рекомендовали также, чтобы она была применена без специального предупреждения и против такой цели, которая убедительно продемонстрировала бы ее разрушительную мощь. Трумэн подчеркивал, что он отдавал себе отчет в том, что взрыв атомной бомбы вызовет небывалые разрушения и человеческие жертвы. Однако научные советники комитета доложили, что они не видят иной приемлемой альтернативы. Трумэн также отмечал, что главные военные советники президента рекомендовали сбросить бомбу, и, когда он сказал об этом Черчиллю, тот решительно одобрил это, если только «атомная бомба сможет содействовать окончанию войны».

Процедура принятия решения о применении атомной бомбы явилась ярким примером рассредоточения ответственности, столь характерного для современной бюрократии, когда бесконечная цепь политиков, комитетов, советников и администраторов делает невозможным выявление виновного. В сравнении с этим порядком коварное двуличие инквизиции — церковь выносит приговор, а государство приводит его в исполнение — выглядит примитивным. Трумэн создал впечатление, что его умудренные опытом советники не оставили за ним права выбора; эксперты — временный комитет Стимсона — заявили в свою очередь, что они зависели в своем решении от еще больших экспертов — четырех ученых, входивших в специальный ученый совет: Дж. Роберта Оппенгеймера, Артура Комптона, Энрико Ферми и Эрнеста Лоуренса.

Но, как было установлено впоследствии, все четверо ученых не были осведомлены о некоторых важных фактах — о том, что японцы вели переговоры с русскими о капитуляции и что в военном отношении японцы были близки к полному поражению. Оппенгеймер, выступая после окончания войны с показаниями перед Комитетом по атомной энергии, признал: «Мы имели самое смутное представление о военном положении Японии. Мы не знали, можно ли было заставить японцев капитулировать какими-либо другими средствами и в самом ли деле вторжение в Японию было неизбежно. Однако где-то в глубине души мы чувствовали, что вторжение являлось неизбежным, потому что нас убеждали в этом». И тем не менее ученый совет заявил временному комитету: «Мы не видим приемлемой альтернативы прямому военному применению».

В начале июля Лео Сцилард, который помог убедить Рузвельта в необходимости приступить к разработке проекта атомной бомбы, распространил среди своих коллег — ученых-атомщиков обращение, собравшее 67 подписей и призывавшее Трумэна воздержаться от применения атомной бомбы, поскольку уже были предприняты другие меры с целью заставить японцев капитулировать. Согласно показаниям А. Комптона, ученый совет, по настоянию одного из авторов «Манхэттенского проекта», бригадного генерала Лесли Грооуса, провел тайное голосование среди ученых металлургической лаборатории в Чикаго, которая была связана с созданием бомбы. В статье, опубликованной три года спустя, Комптон писал об этом голосовании следующее: «Несколько человек предпочитало совсем не применять атомную бомбу, однако 87 % ученых проголосовали за ее применение в военных целях, по крайней мере после того, как будут исчерпаны другие средства и это будет признано необходимым для капитуляции Японии после использования других средств». Однако именно эти-то «другие средства» и не были учтены ученым советом как возможная альтернатива. Достоверные данные, приведенные в статье Комптона, свидетельствуют о том, что только 15 % из 150 опрошенных ученых выступили за неограниченное применение атомной бомбы в соответствии с требованиями военной стратегии. 46 % ученых предлагали такое применение бомбы, которое дало бы японцам возможность капитулировать, «прежде чем атомное оружие будет применено в полной мере», а 26 % высказались за его демонстрацию в США перед представителями Японии.

Ключом к интерпретации Комптоном характера этого опроса является признание, сделанное им несколько лет спустя после его статьи 1948 г. Он писал: «Один из молодых людей, который был с нами в Чикаго, а затем перевелся в Лос-Аламос, появился в моей чикагской конторе в состоянии крайнего возбуждения. Он заявил, что слышал о намерении помешать применению атомной бомбы. Двумя годами раньше я убедил этого молодого человека, бывшего в то время студентом физического факультета, присоединиться к нашей работе над проектом. Я ему тогда сказал, что, работая с нами, он будет иметь больше возможностей содействовать военной победе, нежели служа во флоте, в который он в то время намеревался поступить. Он принял мой совет. Теперь же он был глубоко взволнован. «У меня есть друзья, принявшие участие в морском сражении у острова Иводзима. Одни из них убиты, другие ранены. Мы должны дать им самое лучшее оружие, которое только сможем произвести». На глаза его навернулись слезы. «Если хоть один из них погибнет оттого, что мы не разрешим им применить наши бомбы, значит, я подвел их. Я тогда просто не вправе считать, что выполнил свой долг». Другие, хотя и не столь эмоционально, чувствовали примерно то же самое».

Над всеми опросами, учеными советами, политическими комитетами, деятелями, принимающими решения, советниками и истолкователями их советов упорно доминировало общее умонастроение, устранявшее, как представляется, малейшие сомнения в вопросе применения бомбы. Это настроение выразил молодой друг Комптона, заявив, что если хоть один американец погибнет, то отказ от применения бомбы будет равносилен предательству. Слезы при мысли о гибели хотя бы одного американца, и ни одного слова о десятках и сотнях тысяч возможных жертв бомбы со стороны японцев!

Увеличение числа советников, комитетов и опросов относительно применения атомной бомбы означало появление такого количества причастных к делу лиц, которое позволяли характеризовать всю процедуру принятия решения как вполне «демократическую». Однако далеко не все ее участники выступали как равноправные; как об этом свидетельствует неосведомленность ученого совета о ходе военных действий, не все располагали равным доступом к информации.

Национальная ограниченность пронизывает всю общественную мысль в США. Хиросима показала, что привлечение к принятию решения широкого числа участников, считающееся основным признаком «демократичности» такой страны, как Соединенные Штаты, также способно ввести в заблуждение. Различие между лицами, сыгравшими роль в принятии решения, заключалось не только в том, что одни из них располагали доступом к информации, а другие нет, но также и в том, что одни из них обладали неизмеримо большей властью, чем другие. Ученые, выступившие против применения атомной бомбы, подобно Сциларду, который вместе с Ферми руководил в Чикагском университете работами, связанными с получением первой контролируемой атомной реакции, не располагали столь сильным голосом, как Гроувс, военный инженер, руководивший строительством Пентагона и отвечавший за осуществление проекта по созданию бомбы. Петиция Сциларда на имя президента так никогда и не была прочитана Трумэном: Гроувс продержал ее у себя. О том, что призыв Сциларда и другие обращения против немедленного применения бомбы оседали у Гроувса и его сотрудников, стало известно только в 1963 г., когда был открыт доступ к материалам «Манхэттенского проекта».

Эта петиция явилась предвозвестницей атомной гонки послевоенного периода. В ней говорилось: «С созданием атомного оружия страна будет располагать новым средством уничтожения. Находящиеся в нашем распоряжении атомные бомбы представляют собой лишь первый шаг в этом направлении; практически нет пределов разрушительной силы, которая будет создана в ходе их дальнейшего совершенствования. Следует принять во внимание тот факт, что на нацию, которая первой применит вновь высвобожденные силы природы в разрушительных целях, может лечь вся тяжесть ответственности, как на положившую начало эпохе разрушений невиданного масштаба».

«Если по окончании войны в мире возникнет обстановка, которая позволит соперничающим державам получать в свое бесконтрольное пользование эти новые средства уничтожения, города Соединенных Штатов, а также города других государств будут находиться под постоянной угрозой внезапного уничтожения. Необходимо объединить все моральные и материальные ресурсы, имеющиеся в распоряжении США, чтобы не допустить возникновения подобного положения. Предотвращение его является священной обязанностью Соединенных Штатов, возлагаемой на них в силу их ведущего положения в области разработки атомной энергии…»

Хиросима привела в движение весь механизм принятия решения в США в направлении беспринципного использования власти во имя «национальных целей». Гроувс, назвавший Трумэна «ребенком, завладевшим опасной игрушкой», заявил о действиях президента следующее: «В той мере, в какой это касалось моих действий, его позиция выражалась в невмешательстве — собственно, ее можно охарактеризовать как решение не нарушать намеченных планов… По мере того как средства и усилия, вкладываемые в работу над проектом, увеличивались, правительство все более приближалось к тому моменту, когда отказ от применения бомбы становился практически невозможным…»

Неверно было бы утверждать, что у американцев в тот период истории не на высоте оказалось чувство гуманности. Нет, в этом их упрекнуть нельзя. Но именно поэтому они нуждались в объяснениях, которые убедили бы их, что применение атомной бомбы привело к спасению жизни людей. Однако в силу того, что испытываемые американцами чувства гуманности являлись абстрактными, а стремление к национальному самоутверждению проявилось очень ярко, руководителям государства необходимо было лишь дать объяснения, которые могли бы быть приняты, не вызывая вопросов или подозрений в правильности принятых решений. Это позволило Трумэну признаться в своих «Мемуарах» о словах, сказанных им генералу Джорджу К. Маршаллу о том, что «попытка заставить противника капитулировать на его территории могла бы стоить полмиллиона жизней американцев». (Возражения Маршалла против применения бомбы без предупреждения стали известны только после опубликования документов, связанных с «Манхэттенским проектом»; из них явствует, что на заседании в кабинете Стимсона 29 мая 1945 г. Маршалл настаивал на необходимости оповещения японцев о намеченных для бомбардировки объектах, с тем чтобы они смогли вывести население, что позволило бы уничтожить только доенные объекты.) Точно так же Бирнс впоследствии смог заявить, что он передал Трумэну расчеты Объединенного комитета начальников штабов, из которых следовало, что «американское вторжение стоило бы США миллиона убитых и раненых». Как сообщает далее Бирнс, президент «выразил мнение, что, как это ни прискорбно, единственно приемлемое решение, на его взгляд, заключалось в применении бомбы».

Однако, чтобы раскрыть ложность посылки о «единственно приемлемом решении», достаточно привлечь всего лишь один дополнительный факт, о котором Трумэн, принимая свое решение, был хорошо осведомлен. Ему было известно, что первым этапом вторжения должен был явиться остров Кюсю, что число жертв убитых и раненых с американской стороны должно было составить примерно 31 тыс. человек и что вторжение на Кюсю предполагалось произвести не ранее ноября, с тем чтобы дать потерявшей устойчивость Японии три месяца на подготовку к капитуляции. В то время Япония через своего представителя в Москве уже активно выясняла возможности заключения мира, о чем в США было известно из перехвата японских радиограмм. Поэтому использовать бомбу не было никакой непосредственной необходимости. Хэнсон Болдуин так оценивает обстановку того периода: «Атомная бомба была сброшена в августе. Задолго до этого американские войска прочно закрепились на Окинаве и Марианских островах. С Германией было покончено, корабли американского флота курсировали вдоль берегов Японии, безнаказанно обстреливали ее, топили паромы, курсировавшие между японскими островами. В 1945 г. значительно усилились бомбардировки Японии, начавшиеся в июне 1944 г. Их осуществляли самолеты, базировавшиеся на китайских военных базах, а затем, в ноябре того же года, — с военных баз, располагавшихся на Марианских островах. К августу 1945 г. на города Японии были сброшены бомбы, общий вес которых достигал 16 тыс. т. В Японии наблюдалась нехватка продовольствия; мины, подводные лодки, военные суда и авиация стальным кольцом блокировали ее основные острова; сырьевые запасы Японии находились на исходе. Блокада и бомбардировки, осуществляемые США, а также безуспешные попытки Японии изменить положение в итоге выразились в сокращении уровня японского производства на 20–60 %. К 26 июля, когда было выдвинуто содержавшееся в Потсдамской декларации требование о безоговорочной капитуляции Японии, она находилась в стратегически безнадежном положении.

Такова была обстановка, предшествовавшая уничтожению Хиросимы и Нагасаки американской атомной бомбой.

Должны ли были США поступить так? Если и имеется на этот вопрос ответ, то он является, скорее всего, отрицательным».

Факты для опровержения версии Трумэна — Бирнса относительно «единственного приемлемого решения» были представлены официальным правительственным комитетом — Американской службой стратегических бомбардировок авиацией стратегического назначения, учрежденной Стимсоном в 1944 г. для изучения результатов воздушных налетов на Германию. После капитуляции Японии указанная служба провела опрос нескольких сотен гражданских и военных руководителей Японии по многим вопросам, включая последствия атомной бомбардировки. Служба пришла к следующему выводу: «Основываясь на детальном изучении всех фактов, подтвержденных свидетельскими показаниями оставшихся в живых представителей японских властей, комитет считает, что Япония обязательно капитулировала бы до 31 декабря 1945 г. или же, по всей вероятности, до 1 ноября 1945 г., даже если бы не были сброшены атомные бомбы, не вступила в войну Россия и не было бы намечено вторжение».

Утверждения Трумэна и Бирнса о спасении жизни одних людей в будущем ценой уничтожения других людей в настоящем явились защитой теории, освященной высшим авторитетом власти, оправданием допустимости в современной войне практики массового уничтожения. Обоснования «гуманного» характера их утверждения служили наиболее убедительным аргументом в защиту американских бесчинств не только во время второй мировой войны, но также в период войн США в Корее и Вьетнаме. Эта точка зрения наиболее полно воплотилась в словах Вудро Вильсона — выдающегося представителя либералов, — когда он охарактеризовал первую мировую войну, на полях сражений которой погибло 10 млн. человек, как войну, которая велась «во имя мира и безопасности всех народов». В 50-х годах в оправдание агрессии США в Корее, разрушения там городов и селений, уничтожения населения высказывались абстрактные положения о необходимости предотвращения каких-то бед в будущем. В 60-х годах многолетние налеты американской авиации на Индокитай, во время которых было убито и ранено миллион человек и несколько миллионов лишено крова, оправдывались Линдоном Джонсоном и Ричардом Никсоном как необходимость предотвращения более опасной войны.

Трумэн оправдывал также применение атомной бомбы тем, что Хиросима являлась военной базой. Но этот аргумент несостоятелен. 9 августа, когда была сброшена бомба на Нагасаки, а японцы поставлены перед выбором: либо капитулировать, либо быть уничтоженными, Трумэн выступил с заявлением, в котором говорилось: «Мир поймет, что первая атомная бомба была сброшена на Хиросиму как на военную базу. Это было сделано потому, что мы стремились в первой бомбардировке избежать, насколько это было возможно, уничтожения гражданского населения». Учитывая огромное число жертв, понесенных гражданским населением в результате бомбардировки Хиросимы, заявление Трумэна может быть отнесено к числу самых лицемерных деклараций, произносимых политическими деятелями нашего времени. Ибо, согласно официальному сообщению упомянутой Американской службы стратегических бомбардировок, Хиросима и Нагасаки были выбраны в качестве объектов бомбардировки в силу наблюдавшейся в них высокой деловой активности и огромной плотности их населения.

Заявление Трумэна было, однако, продиктовано важным политическим соображением: американское общество нуждалось в подобном заверении и полностью полагалось на официальную информацию. Один из парадоксов современной «демократии» состоит в том, что информированность населения, которое, как считается, по справедливости оценивает заявления своих руководителей, находится в зависимости от этих самых руководителей. Во время войны во Вьетнаме политические лидеры США продолжали с различной степенью успеха говорить в своих выступлениях перед общественностью о бомбардировках только военных объектов, словно американские бомбардировщики сбрасывали свои грузы лишь на названные объекты, а гражданское население только в редких случаях несло потери. Военные высказывались между собой более откровенно, как это, в частности, было сделано одним морским офицером в его статье, помещенной в «Нейвал ревью» в 1969 г., в которой говорилось: «Приходится лишь удивляться огромному числу самолето-вылетов, требуемых для того, чтобы разрушить мост или поразить цель… Однако об этом свидетельствуют результаты, наблюдаемые во Вьетнаме. Даже при условии самых точных расчетов, производимых электронными машинами, бомбардировка в любом ее виде продолжает оставаться в своей основе процессом, далеким от точности. Просчеты в прицеле, аберрация, ошибки электронной системы и рассеивание бомб — все это снижает точность бомбардировки. Неизвестное направление потоков воздуха на высотах ниже точки сбрасывания бомбы, а также «отклонения, вызываемые боевыми условиями», увеличивают возможность ошибки. Короче говоря, поражение мелкой цели бомбой может иметь место лишь в редчайших случаях. Бомбардировки доказали свою эффективность в поражении лишь таких целей, как полевые склады, районы строительств и города» [выделено мною. — Г. З.].

Бомбардировка Хиросимы, принесшая японцам смерть и страдания и ознаменовавшая пренебрежение возможными последствиями атомной угрозы для всего мира, предсказанные петицией Сциларда, носила политический характер; «гуманный» же аспект решения о применении атомной бомбы сомнителен. Политическая цель заключалась в недопущении русских в Тихий океан с таким расчетом, чтобы Соединенные Штаты сыграли доминирующую роль в мирном урегулировании азиатских проблем. Доказательством правомерности такого заключения, что бы ни утверждали Трумэн и Бирнс, служит тот факт, что чисто военная необходимость окончания войны не требовала такого срочного применения бомбы. Начальник штаба при Трумэне адмирал Уильям Лэги, командующий военно-воздушными силами генерал Генри Арнольд и командующий стратегическими военно-воздушными силами генерал Карл Шпаатц, равно как и командующий войсками на тихоокеанском театре военных действий генерал Дуглас Макартур, также не считали необходимым применение атомной бомбы.

На политический мотив первым указал английский ученый П. М. С. Блэкет в своей книге «Страх, война и бомба». Блэкет выражает недоумение столь поспешным применением бомбы и приходит к выводу, что поспешность была вызвана стремлением помешать России вступить в войну против Японии, начало которой было намечено на 8 августа. На Ялтинской и Потсдамской конференциях русские обещали выступить против Японии через три месяца после победы в Европе. Блэкет заявляет: «Не составляет особого труда понять причину того, почему обе бомбы — а их только две и было — с молниеносной быстротой были доставлены через Тихий океан, чтобы почти в самую последнюю минуту быть сброшенными на Хиросиму и Нагасаки и добиться капитуляции правительства Японии только американским вооруженным силам».

Массированные бомбардировки вьетнамских селений американскими бомбардировщиками, сбрасывавшими напалм и осколочные бомбы, специально рассчитанные на поражение людей, а не на разрушение мостов и заводов и оставляющие долго не заживающие раны, согласуются с концепцией, рассматривающей бомбардировки как средство подрыва «морального духа» противника. В 1968 г. представитель министерства обороны США Дэниел Элсберг открыто признал, что стратегическими бомбардировками Вьетнама преследовалась та же цель. Но Вьетнам представляет собой всего лишь один из примеров, указывающих на жизнеспособность идей массового уничтожения в послевоенное время. Правительственный советник Герман Кан заявил в своей книге «О термоядерной войне», что атомная война не обязательно приведет к прекращению жизни на земле и что дело может обойтись уничтожением всего лишь 30 млн. американцев.

Может ли гибель десятков миллионов человек в странах противника считаться слишком высокой ценой за 30 млн. убитых американцев? К концу 50-х годов мысль об атомной войне уже довольно прочно вошла в сознание американцев. Не было лишь достаточно обоснованного повода. По данным одного из опросов общественного мнения в США, проведенного в 1961 г., из 1200 опрошенных студентов 72 %, например, заявили, что Соединенные Штаты «должны проявить готовность пойти навстречу любой опасности начала войны, которая может быть признана необходимой, чтобы предотвратить распространение коммунизма». Опросы общественного мнения, проведенные во время берлинского кризиса летом 1961 г. в различных городах США, показали, что преобладающая часть населения готова была пойти на риск атомной войны в защиту статуса Западного Берлина. Благополучие американского народа (как и любого народа) не входило в число основных забот руководителей США в период войны. В речах могли звучать слова о борьбе за свободу, однако подлинное существо дела было выражено в словах Генри Люса — мультимиллионера и издателя журналов «Тайм», «Лайф» и «Форчун». В 1941 г. в передовой статье журнала «Лайф», озаглавленной «Американский век», Люс заявил, что настало время «в полной мере признать долг и возможности США как самого мощного и жизнеспособного государства управлять миром во имя достижения целей, которые США считают важными, и добиваться их такими средствами, которые США найдут нужными».

Столь откровенное утверждение силы в целях оправдания вступления США во вторую мировую войну в речах Рузвельта и других руководителей не встречается. И тем не менее поведение Соединенных Штатов во время войны целиком и полностью совпадало с идеями Люса об «американском веке», а фраза об «ответственности перед миром» стала после войны постоянно употребляться как эвфемизм для обозначения того, что англичане определяли понятием «империя».

Экономическая основа американской послевоенной «ответственности перед миром» — то есть американской империи — была заложена в годы войны. Цель США заключалась в том, чтобы просто заполнить вакуум, возникновения которого ожидали в результате падения Британской империи, и стать полновластным экономическим лидером капиталистического мира. В начале войны государственный секретарь при администрации Рузвельта Корделл Хэлл заявил: «Следует через систему международных инвестиций изыскать средства в целях существенного развития дремлющих естественных богатств и производственных мощностей в сравнительно неразвитых районах… Руководство созданием новой системы международных отношений в торговле и других областях экономики приходится в значительной мере на США в силу их огромной экономической мощи. Мы должны принять на себя это руководство и связанную с ним ответственность прежде всего по соображениям чисто национальных интересов». Вице-президент Генри Уоллес, занявший в 1945 г. пост министра торговли, вернувшисьиз поездки по ряду стран в июле 1944 г., то есть через месяц после открытия второго фронта, когда победа уже не казалась далекой, заявил: «Новые рубежи простираются от Миннеаполиса… до Центральной Азии». (Знал ли Кеннеди, выдвинув в 60-х годах лозунг «новых рубежей», о том, что этот термин уже употреблялся раньше? Возглавлявшаяся им администрация также была убеждена в международном характере американского бизнеса.)

Фактически война позволила Соединенным Штатам захватить контроль над огромными нефтяными богатствами Среднего Востока, ранее принадлежавшими Англии. Огромными неразработанными запасами нефти располагала, в частности, Саудовская Аравия. После Ялтинской конференции Рузвельт встретился с королем Ибн-Саудом и, согласно воспоминаниям президента, отраженным в отчете госдепартамента, сказал королю, что «президент США является прежде всего бизнесменом… и как бизнесмен проявляет интерес к Аравийскому полуострову». Форрестол, бывший в то время министром военно-морского флота, записал в своем дневнике, что он обратил внимание Бирнса на важность капиталовложений в Саудовской Аравии с целью вытеснения Англии Америкой. Он писал: «Я сказал Бирнсу, что, по мнению пользующихся моим доверием специалистов по проблемам нефти, Саудовская Аравия является одним из трех громадных источников нефти, оставшихся в мире…» Эта же мысль изложена более четко в бюллетене госдепартамента: «Желательность установления контроля со стороны американских национальных компаний над нефтяными разработками за границей основывается на двух соображениях: а) способность американских нефтяных промышленников к проведению изысканий и разработки доказана историей, в силу чего результаты будут тем лучше, чем большее участие в них примут частные американские компании, и б) при всех прочих равных условиях, нефтяные разработки, контролируемые национальными компаниями США, очевидно, станут несколько более доступными в коммерческих целях для Соединенных Штатов в мирное время и для содействия стратегическим целям США в случае войны».

Планы развертывания внешней торговли и вложения частных капиталов за границей в послевоенный период обладали для руководителей американского правительства особой привлекательностью. В своем труде «Экономические аспекты дипломатии „нового курса”», содержащем подробный анализ экономической политики США на международной арене тех лет, Ллойд Гарднер говорит о Гарри Гонкинсе, главном советнике Рузвельта, следующее: «В обосновании и защите заграничных капиталовложений Гопкинс превзошел всех консерваторов». Гарднер приводит слова Гопкннса, сказанные в 1944 г., о том, что «получение иностранных займов любой страной должно сопровождаться гарантией невозможности экспроприации. Любой гражданин США имеет право рассчитывать на защиту со стороны своего правительства. Должно также быть соглашение о том, что капиталы, предоставляемые американским правительством другим странам, должны использоваться для оплаты закупок в США…Чрезвычайно важно, чтобы представители американских деловых кругов и правительства согласовали принципы общей политики по вопросам частных капиталовложений за границей».

Однако в том же году поэт Арчибальд Маклеш, бывший в то время помощником государственного секретаря, критически отозвался о событиях, происходящих после войны, во время которой было высказано столько красивых слов о будущих благах для простых людей: «Судя по происходящим в настоящее время событиям, мир, который складывается в настоящее время, будет миром нефти, золота, поставок — короче, миром грубых фактов, миром, лишенным нравственных целей и человечности, миром дельцов и торгашей, озабоченных торговыми и банковскими сделками и проблемами транспортировки, миром, который приведет нас туда, куда всегда вели договоры, заключаемые дельцами и торгашами, бизнесменами и торговцами».

На протяжении всей войны Англия и Соединенные Штаты заключали сделки и препирались друг с другом о формах международной торговли в послевоенном мире, причем Соединенные Штаты стремились заполучить право равного доступа к сырьевым ресурсам, контроль над которыми принадлежал странам Британского содружества. Стремительно развивавшееся производство Соединенных Штатов требовало сырья значительно больше, чем имели США. Американская политика «открытых дверей» носила те же черты, что и политика президента Уильяма Мак-Кинли на рубеже XX столетия, — политика, прикрываемая заботой о справедливом отношении ко всем, но на деле преследующая цель расширения доступа американской экономики в районы, прежде контролируемые империями, сложившимися ранее американской, В целях регулирования международных валютных обменов Соединенные Штаты и Англия на Бреттонвудской конференции в июле 1944 г. учредили Международный валютный фонд, однако голоса в нем распределились прямо пропорционально размеру внесенных в фонд средств, обеспечив Соединенным Штатам право решающего голоса. Якобы для восстановления разрушенных войной районов был учрежден Международный банк реконструкции и развития, однако, по признанию представителей его руководства, основной целью его создания явилось стремление «способствовать частным капиталовложениям» во всем мире. Эксперт госдепартамента Герберт Фейс писал: «Соединенные Штаты не могут позволить себе пассивно санкционировать применение американских капиталов для целей, противоречащих нашим коренным политическим интересам… Капитал есть форма власти».

Доктрина Рузвельта — Хэлла, отразившая заботу о прибылях частного капитала, справедливо характеризовалась некоторыми американскими авторами следующим образом: «Ничто в этой доктрине не отражало серьезной озабоченности проблемами послевоенной реконструкции вне рамок обновленной мировой капиталистической экономики, и в мероприятиях, разработанных Вашингтоном, основное внимание было уделено целям торговли, а не оказанию неотложной помощи голодающей Европе, понесшей в войне значительно больше жертв, чем американские бизнесмены, фермеры и экспортеры, озабоченные размерами своих будущих прибылей».

Один из фактов, подтверждающих такую оценку, заключается в том, что Соединенные Штаты стремились уменьшить репарации, взысканные союзниками с держав «оси», с тем чтобы побежденные страны оказались в возможно большей зависимости от американской помощи и торговли с Соединенными Штатами. В ноябре 1944 г. госдепартамент заявил, что «сроки выплат по репарациям должны быть установлены с таким расчетом, чтобы как можно меньше нарушать нормальные торговые отношения».

Программа иностранной помощи, осуществление которой было начато во время войны и продолжалось после ее окончания, воспринималась общественным мнением США как мера гуманного характера. Правящие группы, однако, преследовали другую цель: увеличить прибыли деловых кругов и усилить политическое влияние американского правительства в послевоенной Европе.

Такую же роль отводили США и Организации Объединенных Наций — вопреки сентиментальным надеждам тех, кто верил ее уставу, утверждавшему, что она может спасти мир «от бедствий войны». На Тегеранской конференции, состоявшейся в 1943 г., Рузвельт выдвинул предложение о такой организации послевоенного мира, которую возглавляли бы США, Англия, Советский Союз и Китай. В итоге принятых на этой конференции решений предложенный Рузвельтом план был осуществлен в дополненном варианте: Францию приняли в качестве пятого члена ООН, обладающего, как и названные четыре страны, преимущественным влиянием в Совете Безопасности, в котором каждый имеет право налагать вето на любое важное решение Совета.

Вторая мировая война разразилась в мире, где господствовало несколько стран-империй. Освобождая народы от изощренной жестокости держав «оси», они стремились обеспечить собственный контроль над этими народами, увековечивая при этом традиционные имперские прерогативы. Так относились Англия к Индии, Бирме, Малайе, Египту, Палестине и Восточной Африке; Франция — к Индокитаю, Алжиру и Западной Африке; Соединенные Штаты — к Филиппинам и Латинской Америке; Голландия — к Индонезии; Бельгия — к Конго.

Более того, так называемые передовые либеральные страны не только распространили свой контроль на другие народы, но и сохранили в своих странах экономические системы, несовершенство и несправедливость которых были доказаны забастовочным движением и начавшимся после 1929 г. экономическим кризисом. Существующая в этих странах «демократия» распространялась только на систему выборов и парламентскую структуру правительства, но не допускала подлинного повседневного участия представительных народных органов в принятии решений.

Правящие круги Соединенных Штатов на протяжении всей войны не проявили сколько-либо заметной готовности отойти от довоенных концепций. Американское общество в целом также проявляло приверженность к привычным традиционным ценностям. Что собой представляли некоторые из этих традиционных ценностей? Идея «предопределения судьбы» (Manifest Destiny), обоснование растущей экспансии США в отношении других стран; идея расового превосходства белых в стране, население которой на 10 % состояло из негров; незыблемость капитализма, системы прибылей, господства и привилегий корпораций.

Одной из целей второй мировой войны являлось искоренение гитлеровских идей расового превосходства. Однако в Соединенных Штатах идея расового превосходства белых (как на Севере, так и на Юге страны) оказалась более действенной, чем вызванный войной энтузиазм освобождения от фашизма. Величайший парадокс заключался в том, что солдаты-негры сражались в этой войне в составе сегрегированных частей и подразделений в далеко не равных условиях. Когда американские войска, направляемые на европейские поля сражений, в страшной тесноте обосновались на корабле «Королева Мария», солдаты-негры были размещены в самой нижней части судна, у машинного отделения. Подобные же парадоксы наблюдались и внутри страны. С одобрения правительства кровь, бравшаяся для армии, маркировалась службой Красного Креста с целью учета расы донора. (Негритянский врач Чарльз Дрю, ответственный за расовую «сегрегацию» крови, через несколько лет умер от потери крови из-за того, что его не приняли в госпиталь для белых.) Попытки негров устроиться на предприятия оборонного значения наталкивались на враждебность профсоюзов, на предрассудки своих же товарищей по труду из числа белых, привыкших видеть их в роли прислуги и подсобных рабочих, на дискриминацию со стороны частных фирм и равнодушие правительства. Один работник авиационного завода, расположенного на Западном побережье США, заявил: «Негры будут приниматься только на должности уборщиков, сторожей, дворников и не более… Мы не будем принимать их на другие должности независимо от уровня их квалификации как работников авиационного предприятия». Правительственное распоряжение № 8802 о создании Комитета по справедливому найму было подписано Ф. Рузвельтом только после того, как в 1941 г. негритянский профсоюзный лидер А. Филип Рэндолф пригрозил правительству проведением в Вашингтоне массовой демонстрации. Однако скоро стало ясно, что комитет не обладал достаточными полномочиями, чтобы претворять в жизнь собственные директивы.

Усилившаяся во время войны миграция цветного населения на американский север в поисках работы раскрыла такие глубокие корни расизма в США, что ни правительство, ни общественность не решились приступить к устранению его причин. Расизм, бедность, скученность в городах сохраняются до сих пор. Во время войны произошли два крупных расовых конфликта. Один из них произошел в июне 1943 г. в Детройте, где столкновение «цветного» и белого населения переросло со стороны черных в грабежи и разрушения, вмешательство полиции завершилось гибелью 25 негров и 9 белых. В том же году вспыхнуло восстание негров в Гарлеме, поводом к которому послужила попытка полицейского арестовать негритянку. Во время последовавших грабежей и пожаров было убито 6 и ранено 500 человек.

Война против фашизма не только не смягчила ставшие в стране обычными проявления расизма, но внесла также мало перемен и в традиционно зависимое положение женщины.

В 1940 г., например, профсоюзный лидер Сидней Хил-мэн, член Совещательной комиссии по национальной обороне, выступил против приема женщин на работу на предприятия оборонной промышленности. «Стало очевидным, — говорилось в правительственном докладе, опубликованном в 1952 г. Женским бюро министерства труда США, — что Комиссия по национальной обороне не поддерживает участия женщин в выработке политики в соответствии со все растущим вовлечением женщин на рынок труда».

Когда в 1942 г. в целях координации мер по использованию рынка труда в тылу была учреждена Военная комиссия по рабочей силе, попытки женщин принять участие в работе группы, намечающей политику в этой области, встретили резкий отпор. И это несмотря на то, что спрос на женскую рабочую силу был велик и женщины все больше втягивались в сферу наемного труда. Мэри Андерсон — директор названного выше Женского бюро — обратилась с предложением назначить двух женщин членами Комитета совместной политики профсоюзов и администрации, подчиненного Комиссии по рабочей силе; оно было отвергнуто. Далее, по требованию Федерации женских деловых и профессиональных клубов, был создан Женский совещательный комитет при Военной комиссии по рабочей силе. Вопреки обещанию руководителя ее исполкома дать право решающего голоса в Комитете совместной политики профсоюзов и администрации председателю Женского совещательного комитета оно предоставлено не было. Более того, на первых порах председатель присутствовала лишь на заседаниях, рассматривающих побочные вопросы политики в области рабочей силы, и лишь после нескольких сессий комитета она была приглашена к участию в переговорах.

Доклад Женского бюро в 1952 г., касаясь работы Совещательного комитета, поднял вопрос о том, почему комитет «не проявил большего интереса к проблемам заработной платы и продолжительности рабочего дня работниц…». В докладе было высказано предположение о том, что, «возможно, комитет считался с необходимостью подчинения интересов каждой из групп потребностям, продиктованным чрезвычайным положением в стране». И все же в докладе бюро содержалась осторожная критика недооценки значения проблемы равной оплаты труда мужчин и женщин.

В нем, в частности, говорилось: «Некоторые обозреватели, оглядываясь назад, считают, что, поскольку в то время женщины вовлекались на рынок труда в невиданных прежде масштабах и выполняли многие работы, на которых раньше были заняты почти исключительно мужчины, комитет упустил хорошую возможность собрать больше данных и представить важную информацию, касающуюся проблемы равной оплаты. Совершенно очевидно, что дискриминация в вопросах оплаты и в условиях труда существует. Вопрос о равной оплате и тесно связанная с ней проблема равных возможностей в условиях производства может стать препятствием для возможно большего привлечения женской рабочей силы в то время, когда приток рабочих находится в критическом состоянии. И хотя комитет выступает за принцип равенства во всех основных политических вопросах и программах, все же вопросам равной оплаты труда мужчин и женщин уделяется сравнительно мало внимания».

При этом здесь высказывалась традиционная мысль о том, что женщины должны проявлять сдержанность и избегать энергичных выражений протеста. В докладе бюро говорилось, что «женщины, требуя внимания к своим проблемам, опасались вызвать недоброжелательное отношение к себе», при этом добавлялось, что в обстановке военного кризиса работникам национальной администрации легко было отклонять призывы к действию как чересчур феминистские, поскольку они поступали таким образом в соответствии с традицией. В докладе указывается также на «сомнения и затруднения», испытанные Военной комиссией по рабочей силе «в связи с ростом воинственности и боевого духа, характерных для части женских лидеров…»

В докладе отмечался и консерватизм Женского совещательного комитета, столкнувшегося с непреклонностью мужчин из Военной комиссии по рабочей силе. «Работа комитета, — говорится в нем, — должна успокоить тех, кому неприятны воспоминания о целях, приписываемых феминисткам периода зарождения женского движения, которые якобы хотели узурпировать традиционные роли мужчин или стремились к особым, ничем не обоснованным привилегиям». Более того, комитет «доказал, что он в состоянии отстаивать свои цели и может спокойно делать свое дело, не нарушая приличий или традиций, и что в конце концов он скорее стремится достичь поставленных им целей, нежели добиться особых привилегий».

Таким образом, осуществление необходимых перемен в социальной структуре Америки, и, в частности, мер, направленных на обеспечение женщин равными правами, связывалось с достижением победы над фашизмом. И отсрочка этих перемен в женском Вопросе, как и в других случаях, означала, что то зло, с которым американцы, как они полагали, боролись в этой войне, может после войны оказаться в США неустраненным.

Война принесла почти полную занятость и решительно покончила с кризисом 30-х годов, чего не удалось добиться мерами «нового курса», проводимого Ф. Рузвельтом. Однако она не повлияла на основные черты американской экономической системы, которые на протяжении всей истории Соединенных Штатов порождали нищету среди роскоши, погоню большого бизнеса за прибылями и союз между гигантскими корпорациями и правительством за счет американского народа. В своей работе «Решающее десятилетие» Эрик Голдмэн пишет: «В дни победы над Японией Америка была процветающей страной, более процветающей, чем когда-либо за все 300 лет стремления к благосостоянию. Мощный послевоенный бум, несущий обеспеченность, достиг каждого уголка страны, всех ступеней социальной лестницы. Рабочие, стряхивая с волос праздничное конфетти победы, подумывали о покупке загородных коттеджей. Дети фермеров подъезжали к колледжам в сверкающих лимузинах. Калифорнийская таможенная полиция, подвергая досмотру багаж странствующих сельскохозяйственных рабочих, возвращающихся на Восток, обнаруживала пачки стодолларовых банкнот».

Голдмэн приукрашивает действительность: налицо были также и трущобы, пришедшие в полный упадок, и нехватка жилья, и сохраняющиеся гетто, и труд, не приносящий удовлетворения большинству людей. Он находится гораздо ближе к истине, говоря о «бодрящем духе новых возможностей», который ощущали многие. И все же внушал тревогу тот факт, что, хотя профсоюзы, представлявшие только пятую часть работающего населения, в годы войны стали сильнее, власть огромных корпораций возросла в гораздо большей степени. Война обострила черты традиционной американской экономической системы, в которой господствует стремление предпринимателей к прибылям и власти.

Альянс между правительством и большим бизнесом является краеугольным камнем американской системы. Война всегда способствовала укреплению этого альянса, и вторая мировая война не была исключением. Для ведения и победоносного окончания войны была необходима мобилизация производства, что требовало сотрудничества властей с теми, в чьих руках находилось производство, — с теми, кто правил индустрией. Рузвельт в одной из своих смелых речей осуждал «экономических роялистов» Америки, хотя его администрация мало сделала для того, чтобы подорвать их власть. Историку Брюсу Кэттону с занимаемого им высокого поста в военном управлении производством представлялось, что этим экономическим роялистам, поносимым и осмеиваемым в течение двух сроков администрации Ф. Рузвельта, теперь предстояло сыграть свою роль…

В своей книге «Боги войны из Вашингтона» Кэттон описывает процесс перевода промышленности на военные рельсы, который осуществлялся с расчетом на сохранение экономического статус-кво. Крутой подъем военного производства в Соединенных Штатах начался лишь после поражения Франции, и, согласно официальному докладу Канцелярии управления производством, уже в 1941 г. три четверти контрактов на военные поставки (в стоимостном выражении) были сконцентрированы в руках 56 корпораций. Через год после падения Франции, накануне Перл-Харбора, стоимость военных заказов, полученных автомобильной промышленностью, составила 4 млрд. долл., однако она задержала их выполнение, выпустив машины образца 1942 г., которые были украшены хромированной отделкой богаче, чем когда-либо. А хром в то время был одним из самых дефицитных и самых остро необходимых материалов.

Даже в то время, когда Гитлер все на своем пути убивал и разрушал, американские предприниматели занимались прежде всего своим бизнесом. Более того, все большее число представителей деловой элиты прибывало в Вашингтон в качестве символично оплачиваемых чиновников, с тем чтобы руководить мобилизацией промышленности. Они не получали жалованья, зато поддерживали выгодные своим корпорациям связи. Союз между руководителями американского правительства и американского бизнеса преследовал цель не допустить, чтобы война вызвала фундаментальные изменения в капиталистической системе США, Как пишет Кэттон, решение правительства брать на службу бизнесменов за символический доллар в год логически вытекало из основополагающего решения о том, что, хотя все силы были брошены на борьбу с внешним врагом, США намеревались бороться лишь за ограниченные, исключительно военные цели. Это решение имело особую важность. Оно означало, по существу, пусть даже не продиктованную сознательным намерением, решимость американских правящих кругов придерживаться статус-кво во внутренней жизни США.

Кэттон подчеркивал, что «решение воспользоваться услугами деловой элиты и в дальнейшем означало не более и не менее как намерение сохранить существующий корпоративный контроль над американской промышленностью. И не потому, что эти бизнесмены делали что-то особое для обеспечения контроля, а потому, что любая альтернатива существующей системе имела бы весьма далеко идущие последствия».

Такая альтернатива с «далеко идущими» последствиями могла бы включать предоставление рядовым рабочим в промышленности права голоса при выработке экономических решений, сокращение прибылей корпораций с целью облегчить положение наименее обеспеченных групп населения. Чтобы война действительно привела к росту подлинной демократии как внутри страны, так и за ее пределами, она должна была каким-то образом воздействовать на промышленную демократию на уровне производственных предприятий, профсоюзы которых выступали с требованиями о предоставлении им возможности решать проблемы, связанные хотя бы с условиями труда. (Президент Объединенного профсоюза рабочих автомобильной промышленности Уолтер Рейтер высказывался за участие рабочих в решении производственных вопросов, и примерно на пяти тысячах предприятий в конце концов были созданы комитеты с участием представителей рабочих и администрации. Однако они приступили к своим функциям как аппарат, обеспечивающий рост производства и сокращение случаев невыхода на работу и прогулов, то есть скорее в качестве помощников администрации в вопросах трудовой дисциплины, нежели как форум для принятия решений демократическим путем.)

В докладе, представленном вскоре после войны сенатскому комитету по мелкому бизнесу и озаглавленном «Экономическая концентрация и вторая мировая война», указывалось, что во время войны правительство затратило 1 млрд. долл. на научные исследования в промышленности, не считая средств, истраченных на атомные исследования. Этот 1 млрд. долл. достался 2 тыс. корпораций, причем 68 из них получили две трети, а на десять крупнейших американских корпораций пришлось 40 % всей суммы. Более того, по 90 % контрактов патенты на новые усовершенствования передавались подрядчику, который затем контролировал коммерческое использование исследований, финансируемых правительством.

Кэттон, вспоминая свой опыт по переводу промышленности на военные рельсы, пишет: «Мы оказались в положении борющихся за сохранение статус-кво не только внутри страны, где реакция снова поднимала голову, но и — по логике вещей — за ее пределами… Крупные дельцы, которые принимали действенные решения, сошлись на том, что не следует проводить никаких существенных перемен». Один из наиболее важных моментов в сохранении статус-кво заключался в том, что, несмотря ни на какие самовосхваления демократии в Соединенных Штатах, решения должны были, как и прежде, приниматься наверху. И вне зависимости от того, кто стоял у власти в Вашингтоне — консерваторы или либералы, — процесс принятия решений и определения целей этих решений должен оставаться таким же, как и прежде. Кэттон об этом пишет: «У практически мыслящих дельцов был один подход, а у сторонников «нового курса» — другой. Но как бы они ни отличались Друг от друга, их объединяла одна общая черта: подозрительность к самому процессу демократизации».

Во время войны США во Вьетнаме она проявилась в кризисе доверия — растущем сознании того, что правительство скрывает факты, искажает истину и попросту лжет. Правительство военного времени было озабочено скорее тем, что сказать и открыть народу, нежели тем, что сделать на самом деле. В ноябре 1942 г. один бизнесмен, служивший консультантом в военном управлении производством, издал мемуары под названием «Общественные отношения». Он предложил использовать рекламу в целях соответствующей обработки общественного мнения. Он отмечал: «Пресса и радио, естественно, уделяют больше внимания недостаткам в работе военного управления, чем его успехам и достижениям, поэтому необходимо найти пути достойной оценки важных результатов деятельности указанной организации».

Накануне войны, в 1940 г., конгресс принял и президент Ф. Рузвельт подписал закон о регистрации иностранцев (больше известный как закон Смита), который объявлял преступлением как устные, так и письменные выступления с призывом отдельных лиц и организаций к насильственному свержению правительства. Таким образом, идеи Томаса Джефферсона и «отцов-основателей» США, зафиксированные в Декларации независимости, были объявлены преступными.

Рассмотрение истории второй мировой войны в этой главе в новом свете отнюдь не предполагает пренебрежения тем фактом, что война сокрушила наиболее бесчеловечные в истории режимы — гитлеровский нацизм, а также агрессивный империализм Италии и Японии. Нельзя также отрицать, что война оказала стимулирующее воздействие на многие части мира, привела к свержению деспотических режимов, способствовала развитию революционных движений за независимость и прогресс. Не означает это также отрицания и того факта, что после войны возникла атмосфера надежды, которая, пожалуй, стала важным фактором в борьбе за свободу, развернувшейся во многих частях послевоенного мира, включая и Соединенные Штаты.

Проблемы послевоенного периода, какими они представляются сейчас Америке, — это не драматические отклонения от духа победы и идеализма времен второй мировой войны. Для тех, кто умел видеть, эти проблемы были различимы уже в Америке военного времени. Вопреки всем декларациям США об обновлении мира во время второй мировой войны Америка сохранила все свои характерные черты распределения власти и привилегий, а также традиционные идеи и ценности. После войны эти черты обострились настолько, что в 60-е годы вызвали национальный кризис, сопровождаемый такими бурными конфликтами, мучительными разочарованиями и движениями протеста, каких страна еще не знала.

Глава 2. Империя

Возвратившись в Соединенные Штаты после встречи с маршалом Иосифом Сталиным и премьер-министром Уинстоном Черчиллем в Ялте в начале 1945 г., когда был уже близок конец войны, президент Рузвельт заявил, что конференция «большой тройки» «должна означать ликвидацию системы односторонних действий, закрытых союзов, сфер влияния, баланса сил — всех тех приемов, которые применялись веками и всегда терпели неудачу».

Это звучало эффектно, так же как и подобные фразы президента Вильсона 20 годами раньше. Но эти слова ясно показывают, в какой мере послевоенный мир оказался не в состоянии преодолеть ту практику международных отношений, которая на протяжении веков была характерна как для либеральных, так и нелиберальных стран. Послевоенная внешняя политика Соединенных Штатов Америки является почти точной копией названных принципов международных отношений, которые Ф. Рузвельт считал уже ликвидированными. Внешнюю политику США после войны характеризуют односторонние действия (Ливан, Куба, Доминиканская Республика, Вьетнам, Лаос, Камбоджа); военные блоки (например, НАТО, СЕАТО и др.); сферы влияния (Латинская Америка, Ближний Восток, Тайвань, Филиппины, Таиланд, Япония)…

Контрреволюционная интервенция не представляла собой чего-либо нового. С начала века Соединенные Штаты посылали войска в разные страны Карибского района (Куба, Гаити, Доминиканская Республика, Колумбия, Мексика, Никарагуа) с целью предотвратить политические перемены или проведение экономической политики, которая не соответствовала интересам правительства США или американского бизнеса. Однако после второй мировой войны методы интервенции и ее оправдание стали значительно утонченнее. Теперь США снабжали правительства этих стран оружием, посылали туда военных и политических советников и инструкторов, обучали контрреволюционеров, проводили тайные операции с помощью Центрального разведывательного управления — и все это для того, чтобы открытой интервенцией вооруженных сил Соединенных Штатов, выдаваемой за вынужденный шаг, закончить начатое. Обоснование интервенции надежно подкреплялось целым набором всевозможных антикоммунистических лозунгов, таких, как «красная опасность», «советская угроза», «мировой коммунистический заговор», «опасность внутренних катастроф», «лучше быть мертвым, чем красным», и т. д. Идеология послевоенной экспансии США привилась особенно легко и свободно вмещалась в рамки либеральных традиций еще и потому, что экспансионистский курс, которого придерживались правительства консервативных республиканцев вроде Эйзенхауэра и Никсона, осуществлялся главным образом либеральными администрациями демократов Трумэна, Кеннеди и Джонсона.

Понадобилось немало времени, прежде чем американцы усвоили критический взгляд на политику интервенции.

Если бы интервенции США всегда проводились открыто, американцы могли бы легко распознать это зло и объединить свои усилия, чтобы избавиться от него. Но современное либеральное государство движется зигзагообразно, особенно в том, что касается войн и их оправдания. Крупные войны США так идеализировались апологетами, что были полностью затушеваны жертвы, преступления и противоречия каждой войны и вообще всей американской внешней политики в течение многих десятилетий. Эффект самовосхваления, сопровождавшего революционную Войну за независимость, оказался достаточно длительным, чтобы маскировать экспансионистские настроения, которые проявились уже в войне США и Англии 1812–1814 гг. и в войне США и Мексики 1846–1848 гг. Зная полуправду о том, что Гражданская война в США имела целью покончить с рабством, американцы скорее могли поверить в то, что война США с Испанией за Кубу, сопровождавшаяся захватом Пуэрто-Рико, Филиппин и Гавайских островов, тоже была справедливой.

Историк Фредерик Мерк говорит, что различные акты американского экспансионизма в XIX в. «никогда не были подлинным выражением национального духа», это были «ловушки, в которые заманивали народ в 1846 и 1899 гг. и из которых впоследствии он выбирался как только мог». Примерно то же самое говорил историк Артур Шлезингер-младший о войне США во Вьетнаме. Является ли она какой-то принципиально новой экспансией, не выражающей обычный «национальный дух» Америки? Является ли она только временным отклонением от нормы современного либерального демократического государства? Или экспансионизм и агрессия представляют собой постоянные черты не только США, но и других государств? А быть может, Вьетнам был не аномалией, а, напротив, особо наглядным проявлением стремления к господству, в котором американский народ повинен так же, как и любой другой народ?

Либеральная традиция учит нас относиться к современному либеральному государству положительно, считать, что этот новый в мировой истории феномен, порожденный английской, французской и американской революциями XVII и XVIII вв. с его широкими возможностями для образования, техническими достижениями, парламентскими и конституционными порядками и длительной историей «преобразований», не должен подавать повода для обвинений, с которыми выступал Плутарх в адрес древних обществ: «Бедняки отправляются на войну, чтобы бороться и умереть за удобства, богатства и излишества для других». Но, собственно, почему современное либеральное государство должно быть иным? Разве войны не являются в значительной мере следствием существования разобщенного, хаотического мира, в котором национальные сообщества соперничают и уничтожают друг друга за обладание территориями, богатством и властью? Возникновение национальных государств, призванных заменить города-государства и феодальные королевства, не изменили этого факта. Наоборот, прошедшие века принесли с собой лишь значительное усиление международного хаоса, потому что появлялись новые государства, которые разрастались, становились более грозными и агрессивными, распоряжаясь такими ресурсами, которые намного превосходили ресурсы прежних государств. В современную эпоху примерно в одно и то же время возникли либерализм и национализм, а с национализмом связано появление четких географических границ и соответствующего духа варварских методов ведения войны. Только экономическое объяснение возникновения войн не может быть принято, хотя трудно отрицать, что стремление к обогащению — даже в таких военных авантюрах, прикрытых пышным религиозным облачением, как крестовые походы, — играет значительную роль. Пришествие капитализма, которому сопутствовали, как плата за появление на свет, национализм и либерализм, лишь добавило к другим факторам неутолимую жажду обогащения и тем самым увеличило возможности возникновения войн. Мы указываем лишь на особое значение обогащения как стимула к войне. И если либерализм развивается в век техники, то разве нельзя ожидать, что войны достигнут небывалой разрушительной силы благодаря полному освоению человеком техники массового уничтожения?

К тому же, раз уж либерализм сопровождается массовым образованием и массовыми средствами информации, разве нельзя ожидать, что в современную эпоху вековые методы вовлечения людей в войну с помощью эффектных лозунгов и символов будут еще больше усовершенствованы? Оказалась же красота троянской Елены достаточно эффективным символом, чтобы оправдать 10-летнюю войну между Грецией и Троей. В 1914 г. для ведения первой мировой войны, унесшей 10 млн. жизней, потребовался больший бюджет и более грандиозный символ, который был сформулирован Вудро Вильсоном: война должна сделать мир «надежным оплотом демократии».

Современному либеральному государству присущи избирательное право, представительная форма правления, билли о правах и конституции, формальные гражданские права — все это маскирует природу его внешней политики. История западной цивилизации доказывает, что именно либеральные демократические нации Запада с их биллями о правах и избирательными процедурами поработили и подвергли беспрецедентной в истории эксплуатации азиатов, африканцев и латиноамериканцев; в сравнении с этими западными либеральными нациями империализм Древней Греции и Рима кажется по-детски беспомощным и безвредным.

Де Токвиль, еще в 1840 г. подметив этот факт, сказал: «Мы видели, что федеральная конституция возлагает руководство внешнеполитическими интересами страны на президента и сенат, что в определенной степени дает возможность высвобождать общее направление внешней политики США из-под контроля народа. Поэтому нет полных оснований утверждать, что международные дела государства ведутся демократическим путем».

В 30-е годы это различие между демократией, применительной, с одной стороны, к внутренним делам, а с другой — к внешней политике, было подчеркнуто Верховным судом Соединенных Штатов. В деле Кэртиса — Райта суд постановил, что если во внутренней политике власть правительства ограничивается конституцией, то во внешней дела обстоят следующим образом: «Широко толкуемое положение, согласно которому федеральное правительство пользуется только той властью, которая специально оговорена в конституции, включает необходимые и специальные полномочия для осуществления этой власти, — это положение, безусловно, истинно только в отношении наших внутренних дел…»

Современное либеральное государство, судя по его существенным экономическим и политическим характеристикам, имеет тенденцию к усилению и расширению агрессивных войн. Оно оправдывает свои действия с помощью демагогических призывов, находя соответствующие особые этикетки для «врага» и маскируя цели войны рассуждениями о свободе, демократии и более всего о мире.

Американская интервенция в Греции была первым в послевоенные годы наглядным примером использования демагогии со стороны Соединенных Штатов в целях оправдания вмешательства во внутренние дела другого народа, осуществляемого в широких масштабах. Интервенция проводилась без участия войск, она сопровождалась экономической помощью США Греции и оправдывалась как антикоммунистическая. В Греции нашло свое выражение действующее кредо либеральной послевоенной политики Америки: наступательная энергия, направленная на распространение власти США в других частях мира, принудительные меры с целью сделать повсюду американский доллар прибыльным и обеспеченным, настойчивые утверждения, будто американцы знают, что лучше и что хуже для других народов, и готовы ради достижения этих целей применить насилие в массовом масштабе. В конечном счете американская военная интервенция в Греции оказалась губительной не только для демократии Греции. Она разрушила и веру в декларируемые идеалы американской внешней политики. Во многих отношениях интервенция в Греции была генеральной репетицией последующей американской агрессии во Вьетнаме.

Накануне второй мировой войны Греция была консервативной монархией с диктаторской формой правления. Военная оккупация этой страны Гитлером вызвала разнохарактерные движения Сопротивления, наиболее сильным из которых был Национально-освободительный фронт (ЗАМ) — левая коалиция, в которой доминирующее положение занимали коммунисты. Когда немцев изгнали, между ЭАМ и воссозданной монархической греческой армией в 1946 г. вспыхнула гражданская война. К концу года ЭАМ освободила и контролировала две трети Греции, пользуясь популярностью и насчитывая 2 млн. членов (из 7 млн. населения страны). ЭАМ, возможно, одержала бы победу, если бы в Грецию не вторглась британская армия численностью 75 тыс. человек. На американских самолетах, пилотируемых американцами, в страну были доставлены две английские дивизии. Американский журналист Говард К. Смит позднее писал: «Кое-кто, быть может, предпочтет быть великодушным по отношению к англичанам и утверждать, что они с целью добиться компромисса и заложить основы демократии пытались поддержать демократические и «средние» силы. К сожалению, мало что говорит в пользу этого, и мы вынуждены заключить, что англичане стремились сломить ЭАМ и снова привести к власти дискредитированную монархию и ее сторонников правого толка, исполненных слепой жажды мести».

Инструкции Черчилля генералу Роналду Скоби — главе британских вооруженных сил в Греции — гласили: «Без колебаний действуйте таким образом, словно вы находитесь в завоеванном городе, жители которого восстали».

Силы ЭАМ были сломлены в течение 10 месяцев. В начале 1946 г. были проведены выборы, которые подверглись бойкоту левых сил и, как и следовало ожидать, принесли победу монархистам. Смит говорил, что вскоре после выборов крестьяне из деревни, расположенной недалеко от Афин, рассказывали, как правые угрожали сжечь деревню дотла в случае, если монархисты не получат большинства. В период послевоенного британского контроля в Афинах к власти пришел правый диктаторский режим. Выборное руководство профсоюзов было заменено назначенными правительством лицами с реакционными взглядами; инакомыслящие профессора и правительственные чиновники были уволены, лидеры оппозиции брошены в тюрьмы, распространялась коррупция, поскольку в разоренной войной стране наблюдалась острая нехватка продуктов питания. При правительстве Константина Цалдариса половина расходов шла на армию и полицию и лишь 6 % — на восстановление страны в целом.

Перед лицом грозящего ареста многие бывшие лидеры 9JIAC (Национальная народная освободительная армия — вооруженные силы ЭАМ) ушли в горы и стали создавать небольшие вооруженные партизанские группы. К концу 1946 г. они насчитывали 6 тыс. человек, которые осуществляли оперативные боевые операции в Северной Греции. Когда движение протеста против диктаторского режима в Греции со стороны международной общественности усилилось, англичане рекомендовали премьер-министру Цалдарису несколько либерализировать его деспотический режим; вместо этого он удалил из кабинета представителей всех оппозиционных партий. Гражданская война расширялась. Усилились репрессии, тюрьмы были переполнены. Широко практиковались убийства представителей оппозиции. Все это привело к увеличению повстанческих сил до 17 тыс. бойцов, 50 тыс. активных сторонников и примерно 250 тыс. сочувствующих.

Когда повстанческое движение усилилось и греческому правительству стало труднее подавлять его, англичане сообщили государственному департаменту Соединенных Штатов, что они не в состоянии более оказывать экономическую и военную помощь греческим властям. Джозеф Джонс — представитель госдепартамента, сотрудник его отдела планирования политики, впоследствии заметил, что «Великобритания в течение часа переложила на плечи Соединенных Штатов все тяготы и все величие руководства миром».

За спасение реакционного греческого режима от революции взялась администрация Гарри Трумэна, унаследовавшая либерализм «нового курса». Дипломаты из госдепартамента торопились стать преемниками Англии, а высшие военные чины США пришли к выводу о том, что греческие мятежники должны быть подавлены. Авторитет Трумэна в США находился на рекордно низком уровне, и демократическая партия, потерпев поражение на выборах 1946 г. в конгресс США, уступила в нем позиции подавляющему республиканскому большинству. Считается, что внутриполитическое положение США стало фактором, определившим решение Трумэна в пользу вмешательства во внутренние дела Греции. Он созвал лидеров конгресса в Белом доме, чтобы прозондировать почву относительно военной и экономической помощи Соединенных Штатов Америки Греции, и не кто иной, как помощник государственного секретаря Дин Ачесон, выдвинул наиболее убедительный предлог для вмешательства США во внутренние дела Греции: преградить путь мировому коммунизму. Джонс так передает доводы Ачесона: «В мире остались только две военные державы. Соединенные Штаты и Советский Союз. США оказались в ситуации, не имеющей прецедентов с древних времен. Никогда со времен Рима и Карфагена не было такой поляризации сил на земле… Для Соединенных Штатов принимать меры к укреплению стран, которым угрожает коммунистический переворот, означает обеспечивать безопасность самих США».

Этот довод оказался убедительным, и решение об оказании Греции помощи было принято. Как это впоследствии стало обычной практикой в подобных ситуациях, просьба о такой помощи была составлена госдепартаментом в Вашингтоне и предложена греческому правительству, которое затем сделало официальный запрос.

Речь Трумэна в конгрессе 12 марта 1947 г., в которой он запросил 400 млн. долларов для оказания военной и экономической помощи Греции и Турции, впоследствии получила известность как «доктрина Трумэна».

Трумэн тогда, в частности, заявил: «Террористическая активность нескольких тысяч вооруженных людей, руководимых коммунистами и выступающих против правительства, угрожает самому существованию греческого государства… Между тем греческое правительство не в состоянии справиться с ситуацией…

На нынешнем этапе всемирной истории, вероятно, каждая нация должна избрать для себя соответствующий образ жизни…

Я считаю, что американская помощь должна быть оказана прежде всего в экономической и финансовой формах, поскольку это крайне важно для экономической стабильности и нормального развития политических процессов…». На принятии решения США поддержать консервативное правительство Греции сказались традиционные американские интересы политического влияния и стремление к экономической выгоде. Советник президента Кларк Клиффорд подсказал мысль, что в речи Трумэна в конгрессе должно также содержаться следующее упоминание: «Продолжающиеся беспорядки в других странах и давление, оказываемое на них извне, будут означать конец свободного предпринимательства и демократии в этих самых странах, а исчезновение свободного предпринимательства у других народов поставит под угрозу американскую экономику и демократию». Однако Ачесон решил, что подобная фразеология, содержащая завуалированный призыв к спасению капитализма, будет смущать новое лейбористское правительство Англии. В послание не попала также и другая подсказка Клиффорда — упоминание о «великих природных ресурсах Ближнего Востока». Клиффорд здесь, конечно, подразумевал нефть. Когда осенью 1946 г. британский фельдмаршал сэр Бернард Монтгомери запросил Комитет начальников штабов Соединенных Штатов о том, насколько важной они считают ближневосточную нефть, то он получил «незамедлительный и единодушный ответ: жизненно важна». Стефен Ксидис в своей книге «Греция и великие державы» сделал вывод о том, что по крайней мере одной из причин интервенции США в Греции являлось «стремление сохранить американские нефтяные концессии» на Ближнем Востоке.

Вскоре после того, как конгресс поддержал «доктрину Трумэна», в Грецию хлынул поток американского военного снаряжения: только за последние пять месяцев 1947 г. было отправлено 74 тыс. т военных грузов, включая артиллерию, пикирующие бомбардировщики и напалм. Против повстанцев действовал также ряд других факторов. Военные действия греческой армии консультировала и направляла группа из 250 американских армейских офицеров во главе с генералом Джеймсом Ван Флитом, который применил тактику переселения тысяч людей — жителей сельской местности — с целью добиться изоляции партизан, Что же выиграла Греция от американской интервенции? Ричард Барнет подвел итоги в своей книге «Интервенция и революция» следующим образом: «В течение 20 послевоенных лет греки изо всех сил старались разрешить экономические и социальные проблемы, которые привели их к кровопролитной гражданской войне. Несмотря на значительную экономическую и военную помощь Соединенных Штатов, греческое правительство по-прежнему было не в состоянии прокормить население страны… Несмотря на некоторое улучшение экономического положения, условия, характерные для 40-х годов: повсеместная нищета, неграмотность, нехватка иностранной валюты, правительство, управляющее страной с помощью репрессий, — оставались неизменными и в 60-е годы; они вызвали ряд конституционных кризисов и впоследствии привели к особенно жестокой и реакционной военной диктатуре…

С 1944 по 1964 г. Соединенные Штаты предоставили Греции почти 4 млрд. долл., из которых более половины — в виде военной помощи… Несмотря на то, что в Грецию влился поток капитала таких частных американских компаний, как «Эссо», «Рейнолдс метал», «Доу кэмикэл» и «Крейслер», а многие отрасли экономики оказались под контролем американского капитала, финансовое положение страны продолжает оставаться неустойчивым».

20 лет спустя после прибытия в Грецию первых партий американского оружия для борьбы против «подавления личных свобод» в стране была установлена военная диктатура — на этот раз во главе с полковником Георгием Папа-допулосом. Рой Макридис, специалист по проблемам европейской политики, вскоре после переворота 1967 г. писал:

«На воскресенье, 28 мая, в Греции были назначены свободные выборы. Вместо этого у власти оказалась военная хунта, в тюрьмы брошены тысячи политических заключенных, газеты находятся под контролем, а местные представительные учреждения преданы забвению».

Двумя годами позже американский журналист взял интервью у 200 греков, часть которых оставалась в Афинах, а другие покинули страну: они поведали жуткие истории о пытках в греческих тюрьмах. Специальные военные суды приговаривали тысячи греков к многолетнему тюремному заключению по обвинению в том, что они распространяли листовки, в которых было напечатано; «Да здравствует демократия!»

19 сентября 1970 г. газета «Нью-Йорк тайме» сообщила, что Соединенные Штаты, которые, как считалось, в период совершавшихся в Греции преступлений сократили помощь режиму Пападопулоса, на самом деле в полном объеме возобновили военную помощь. Греция в свою очередь обязалась приступить к проведению программы либерализации, которая должна была покончить с деятельностью специальных военных трибуналов. Было, однако, решено, что военная хунта сохранит в стране чрезвычайное положение, чтобы все дела, касавшиеся внутренней безопасности, могли рассматриваться военным трибуналом. Через две недели после сообщения газеты были обнародованы ранее секретные показания, данные чиновниками госдепартамента и министерства обороны перед сенатской комиссией по иностранным делам, из которых следовало, что за три года, прошедшие после публичного объявления США об эмбарго на поставки некоторых видов оружия в Грецию, примененного в качестве санкции против военных правителей этой страны, Соединенные Штаты оказали Греции военную помощь в размере 168 млн. долл. Протоколы комиссии содержат следующий диалог между заместителем помощника министра обороны Робертом Дж. Прэнджером и председателем комиссии сенатором Дж. Уильямом Фулбрайтом:

Фулбрайт: Поставляли ли США оружие Греции?

Прэнджер: Да, сэр…

Фулбрайт: Практически у Вас не было никакого средства предотвратить использование греческими войсками вашего оружия в целях обеспечения внутренней безопасности Греции, не так ли?

Прэнджер: Сэр, в той мере, в какой это относится к оружию, поставляемому в настоящее время, — не было.

Фулбрайт: Другими словами, американцы могут поставлять Греции пули, которые используются там для того, чтобы убивать греческих граждан, разве не так? Я думаю, так оно и было.

Прэнджер: Но сэр, это не входило в наши намерения.

В заявлении «Это не входило в наши намерения» заключена суть американской цивилизации, утвердившей жестокость настолько, что эта жестокость совершается «непреднамеренно». В нем заключена также правда об американской внешней политике после второй мировой войны. За либеральными фразами, столь красноречивыми, что они способны обмануть даже тех, кто их произносит, кроется действующее кредо Америки: стремление установить свое господство — национальное, экономическое и политическое — в других частях мира и пользоваться при этом любыми средствами, которые «подходят» для того, чтобы обеспечить успех. А для широких масс агрессивность США маскировалась с помощью громких фраз вроде следующих: «преградить путь коммунизму» или «спасти свободный мир».

За этими словесными ухищрениями не сразу улавливалось, что американцы стали употреблять слово «коммунизм» для характеристики самых различных ситуаций: гражданских войн, народных восстаний, леволиберальных движений. Американцы произносили фразу «свободный мир» применительно к нескольким демократическим государствам Запада, но они употребляли ее также и по отношению к множеству военных диктатур в Европе, Азии и Латинской Америке.

20 лет спустя после интервенции в Греции, американскую внешнюю политику по-прежнему отличают все те же самые противоречия между словами и делами. Все осталось неизменным, не считая некоторых новшеств в терминологии и тактике, которые зависят от того, кто правит в Вашингтоне — республиканцы или демократы, консерваторы или либералы. Сходство американского вмешательства США во внутренние дела Греции с американской интервенцией во Вьетнаме 20 лет спустя просто поразительно. Хотя интервенция в Греции осуществлялась в гораздо меньших масштабах, началась она с отправления небольшой группы «советников» и военной помощи, оказанной с целью поддержки непопулярного продажного диктаторского правления. В Греции Соединенные Штаты приняли имперское бремя от Великобритании, во Вьетнаме — от Франции. В обоих случаях это обосновывалось необходимостью подавления «коммунистического мятежа», и один из доводов заключался в том, что, если «восстание красных» будет иметь успех хотя бы в одной стране, это вызовет мятежи и в других странах.

Политика Соединенных Штатов в отношении Китая является еще одним примером противоречия между словами и делами правящих кругов США. В своих воспоминаниях, написанных вскоре после окончания войны, государственный секретарь Бирнс писал: «Если мы считаем Европу пороховым погребом, чреватым мировым пожаром, то Азию стоит рассматривать как огромный тлеющий костер. Там перед цивилизацией стоит задача перенести гигантские массы людей — большую часть человечества — из средневековья в эпоху атомной энергии».

Так сформулирована общая патерналистская задача империализма «цивилизовать» отсталые народы, в данном случае — азиатов. Государственный секретарь, несомненно, не заметил трагической иронии, заключенной в словах «в эпоху атомной энергии» (если вспомнить о людях, переживших Хиросиму). Но его слова являются образцом официального обоснования поддержки Соединенными Штатами тиранического режима Чан Кай-ши и одновременно «преграждения пути коммунизму».

После окончания второй мировой войны в Китае четыре года шла гражданская война между националистическим правительством партии гоминьдан во главе с Чан Кай-ши и коммунистами, распространявшими свой контроль из провинции Шаньси. В конце 1945 г. Трумэн послал в Китай генерала Маршалла для переговоров о мире между коммунистами и гоминьдановцами с целью добиться создания коалиционного правительства во главе с Чан Кай-ши. Эта миссия не удалась: слишком велико было недоверие, которое питали обе стороны друг к другу. Кроме того, как отмечает специалист по вопросам истории стран Дальнего Востока Кеннет Латерет, «главная причина поражения китайских националистов состояла в том, что гоминьдан, руководимое им правительство и лично Чан Кай-ши полностью утратили доверие китайского народа».

В «Белой книге» о Китае, изданной государственным департаментом в период победы коммунистов в 1949 г., говорилось: «Имеющая историческое значение американская политика дружбы и помощи по отношению к китайскому народу проводилась как в мирное, так и в военное время. После победы над Японией правительство Соединенных Штатов санкционировало предоставление помощи националистическому Китаю в виде кредитов и субсидий на общую сумму около 2 млрд. долл… Кроме того… правительство США продало китайскому правительству большое количество военного и гражданского снаряжения, оставшегося после войны, на сумму свыше миллиарда долларов,»

Но даже «Белая книга» изображает националистическое правительство как «правительство, лишившееся доверия своей армии и своего народа». Следовательно, американская «дружба и помощь по отношению к китайскому народу» выражалась в форме миллиардов долларов для националистического правительства Китая, которое, согласно официальному свидетельству, не пользовалось поддержкой китайского народа. Причина отсутствия поддержки гоминьдана китайским народом заключалась в жестокости, продажности, бездарности и диктате гоминьдановцев. В гоминьдане господствовали богачи и реакционеры, он раболепствовал перед западными державами, то есть налицо были все те факторы, с которыми китайские националисты обещали покончить после революции 1911 г.

«Имеющая историческое значение политика» Соединенных Штатов вовсе не была политикой «дружбы и помощи по отношению к китайскому народу», как заявила об этом «Белая книга». Еще задолго до прихода коммунистов к власти политика США основывалась не только на стратегических, но и на торговых интересах — об этом свидетельствуют положения договора, заключенного после «Опиумной войны» и политика «открытых дверей».

После победы китайской революции политика Соединенных Штатов в отношении Китая оставалась неизменной при пяти президентах. Ее главными чертами являлись: сохранение военной базы на Тайване, на который сбежал Чан Кай-ши и где он установил режим диктатуры над 8 млн. жителей Тайваня; давление на малые страны через ООН с целью удержать Чан Кай-ши вместо Китая в Совете Безопасности и не допустить туда Китай; отказ в дипломатическом признании и военной помощи Пекину; создание вокруг Китая кольца военных баз с американскими войсками, самолетами, оружием — в Корее, Японии, на Окинаве, Филиппинах, Тайване, в Южном Вьетнаме и Таиланде.

Для всех главных моментов американской внешней политики послевоенного периода характерен тот же фанатический антикоммунизм. Одержимость им объясняется главным образом тем обстоятельством, что коммунистические страны воздвигали особо труднопреодолимые препятствия на пути либерального национализма, экспансии, патернализма, погони за прибылью, Эти националистические притязания обычно представлялись публике под маской охраны национальной безопасности, обеспечения мира, защиты других народов от агрессии или же помощи отсталым народам в деле их модернизации — эти гуманные цели служили моральным оправданием применения самой чудовищной смертоносной техники, когда-либо имевшейся в распоряжении человека. В повседневной практике американской политики это сочетание нравственных и технических доводов позволяет осуществлять насилие в массовых масштабах, нарушать мир, истощать национальные ресурсы других стран и, наконец, угрожать внутреннему единству самих Соединенных Штатов — другими словами, оказывать воздействие, резко отличающееся от того, которое было обещано.

В конце этой главы сделаны выводы, касающиеся основных аспектов американской внешней политики послевоенного периода, рассмотренных в разделах, озаглавленных «Интервенция», «Экономическое проникновение», «Милитаризация», «Вьетнам». Названные вопросы рассматриваются в свете расхождения между словами и делами либерального национализма.

I. Интервенция

А) Корея, 1950–1953 гг

25 июня 1950 г. началась война в Корее. Президент Трумэн незамедлительно выступил с заявлением о вводе в Корею американских военно-воздушных и военно-морских сил под предлогом оказания Южной Корее помощи в деле защиты от «нападения» Корейской Народно-Демократической Республики. Его заявление было сделано в ответ на резолюцию ООН, в которой содержалось обращение к КНДР отвести войска на 38-ю параллель. «Соединенные Штаты будут по-прежнему действовать в соответствии с правовыми нормами», — заявил Трумэн. Военные действия США в Корее ставили под сомнение какую бы то ни было «законность». В резолюции ООН по корейскому вопросу содержалась рекомендация об «оказании Южной Корее такой помощи, которая может оказаться необходимой для отражения вооруженного нападения и восстановления мира и безопасности в данном районе». Войска Соединенных Штатов, составлявшие костяк «войск ООН», возглавляемые американским генералом Макартуром, вторглись в пределы Северной Кореи вплоть до реки Ялу.

Определение американской интервенции в Корее как «законных» действий в соответствии с правовыми нормами, очевидно, воспринималось населением как Северной, так и Южной Кореи как горькая ирония; за три года войны американские бомбардировщики превратили Корею в безлюдную пустыню, покрытую трупами и развалинами; число убитых со стороны КНДР и Южной Кореи составило в общей сложности около 2 млн. человек. Во время войны был пущен в ход напалм, последствия применения которого корреспондент Би-би-си описал следующим образом: «Перед нами находилось странное подобие человека, согнувшегося на широко расставленных ногах и с отведенными в стороны руками. На месте глаз у него зияли пустые глазницы, и его тело, видневшееся сквозь висевшие на нем куски обгоревшей одежды, было покрыто сплошной черной коростой, через которую местами проступал желтый гной… Он вынужден был находиться только в вертикальном положении, потому что вместо кожи у него осталась только тонкая, легко разрывавшаяся сухая пленка… Я подумал о сотнях виденных мною сожженных дотла селений и ясно себе представил, как выглядят убитые и раненые, число которых по всему корейскому фронту непрерывно возрастало».

Война явилась для корейского народа огромным бедствием. Следствием интервенции США в Корее явились разрушения и уничтожение.

Парадокс заключался не только в том, что США выступили в роли сурового судьи применения «силы», но и в том, что они выдавали себя за страстного противника агрессии. Ни один из актов агрессии, имевших место ранее, не вызывал столь решительных действий со стороны Соединенных Штатов. Во время войны в Корее Соединенными Штатами преследовалась политическая цель: диктаторский режим Ли Сын Мана в Южной Корее пользовался особым покровительством американского правительства. Более того, США стремились укрепить Южную Корею в качестве американской военной базы на Азиатском материке. Они имели виды на Китайскую Республику и по-прежнему действовали в соответствии с концепцией балансирования на грани войны, которую Рузвельт в 1945 г. считал навсегда ушедшей в прошлое.

В заявлении Трумэна, сделанном в конце июня I960 г., сообщалось о переброске американских военных соединений в целях оказания помощи Южной Корее; одновременно седьмому флоту США было приказано обеспечить защиту Тайваня, на котором расположилось националистическое правительство Китая. В заявлении сообщалось также об оказании дополнительной военной помощи французским империалистам в Северном Вьетнаме. Анализ интервенции США в Корее и последующее влияние ее на корейский народ, на китайско-американские отношения и на отношение США к французскому империализму в Индокитае не позволяет понять, каким образом осуществлялась провозглашенная тогда цель американской интервенции — установление мира и порядка в Азии.

Б) Гватемала, 1954

Слова, сказанные Трумэном в связи с интервенцией в Корее, о том, что Соединенные Штаты поддерживают «правовые нормы» в противоположность «использованию силы», были полностью опровергнуты в 1954 г. свержением Соединенными Штатами законно избранного реформистского правительства Гватемалы. 18 июня силы интервентов, состоявшие из головорезов, обученных Центральным разведывательным управлением США на секретных базах в Гондурасе и Никарагуа, при поддержке американских самолетов типа «Сандерболт Р-47», пилотируемых американскими летчиками, вторглись в Гватемалу через Гондурас и поставили у власти полковника Карлоса Кастильо Армаса, получившего в свое время военную подготовку в форте Ливенворт, расположенном в штате Канзас. Интервенция в Гватемале явилась нарушением Устава ООН, требующего, чтобы все члены воздерживались в своих международных отношениях от применения и угрозы применения силы против территориальной неприкосновенности или политической независимости любого государства, В «Справочнике по международному нраву», изданном в 1968 г. Международным фондом Карнеги, отмечено, что «косвенное участие любого правительства в вооруженных действиях вне пределов территории своей страны рассматривается как применение силы и подпадает под действие тех же законов, которые применяются в случаях открыто враждебных действий, направленных против другого государства». Попытка включить вопрос о вторжении в Гватемалу в повестку дня Совета Безопасности была отклонена ставленником Эйзенхауэра Генри Кэботом Лоджем, являвшимся председателем Совета, под тем предлогом, что этот вопрос касался якобы только внутренних дел Гватемалы и не подпадал под юрисдикцию ООН.

Объяснение вторжения в Гватемалу было дано президентом Эйзенхауэром. «Было время, — заявил он, — когда мы находились в крайне безвыходной ситуации, или по крайней мере таковой мы ее считали, в Центральной Америке, когда нам пришлось избавиться от коммунистического правительства, одержавшего верх». Но правительство, от которого избавились Соединенные Штаты, являлось самым демократичным в истории Гватемалы. Влияние коммунистов в стране было незначительным — они располагали только шестью из 56 голосов в конгрессе, но ни один из нихне входил в правительство, — а по всей стране, население которой насчитывало тогда 3,5 млн. человек, число коммунистов не превышало и 4 тыс. Коммунисты занимали важные посты в управлении по проведению земельной реформы и в системе образования. Однако не исключено, что причипой американской интервенции явился не коммунизм, а действия правительства Арбенса против «Юнайтед фрут К^0» и американских нефтяных компаний. В одном из районов Гватемалы правительство Арбенса экспроприировало 234 тыс. акров залежных земель, принадлежавших «Юнайтед фрут К^0», за которые этой компании была предложена компенсация, от которой она, однако, отказалась как от «неприемлемой». Тем временем правительство Арбенса экспроприировало еще 173 тыс. акров, принадлежащих этой же компании в другом районе.

Рональд Шнейдер в своей книге «Коммунизм в Гватемале, 1944–1954 гг.», исследуя десятилетие реформ правительства Арбенса, предшествовавшее американской интервенции в Гватемале, пишет:

«Поскольку население Гватемалы в целом в период 1944–1954 гг. пользовалось большей свободой, чем когда-либо ранее, рабочий класс имел особые основания проявлять лояльность по отношению к этому революционному режиму. Впервые в истории Гватемалы профсоюзы получили право объединяться, заключать коллективные договоры и бастовать. Никогда ранее они не обладали правом свободного волеизъявления и выражения своих чувств, никогда они не были столь уверены в сочувственном отношении правительства. Нижние социальные слои наслаждались жизнью в новой официально поощряемой атмосфере, в которой с ними обращались с определенной степенью уважения и почтения».

В конце июня в самолете американского посла в Гватемале Джона Перифойя в Гватемалу прибыл Кастильо Армас, чтобы возглавить правительство страны. На следующий день государственный секретарь США Джон Фостер Даллес заявил, что «обстановка в стране налаживается силами самих гватемальцев».

В следующие два года Кастильо Армас получил от США в качестве помощи 90 млн. долл., в то время как за все предшествовавшее десятилетие Гватемала получила всего лишь 600 тыс. Он вернул земли «Юнайтед фрут К^0» и отменил налог на проценты с вкладов и на дивиденды, выплачиваемые иностранным вкладчикам и пайщикам. Он посадил в тюрьмы тысячи лиц, выступавших с критикой его политики, отменил тайное голосование, введенное до того специальным правительственным декретом, и через три года пребывания у власти был убит. Трудно найти другой пример, который бы с такой же убедительностью показывал, что заявления о «правовых нормах», «противодействии агрессии» и «преграждении пути коммунизму» скрывали фактическую защиту прибылей корпораций и «сфер влияния» и тем самым полностью перечеркивали либеральные обещания.

В 1961 г. Гватемала была использована в качестве американской базы для агрессии США в отношении новой Кубы.

В) Ливан, 1958 г

Политика вооруженной интервенции за границей была взята на вооружение и правительством Эйзенхауэра. 14 июля 1958 г, 35 тыс. морских пехотинцев США высадились в Ливане. За ними последовало еще несколько тысяч. За год до этого Эйзенхауэр добился от обеих палат американского конгресса принятия совместной резолюции, предоставлявшей президенту право использовать вооруженные силы «в целях достижения и защиты территориальной неприкосновенности и политической независимости стран, требующих такой помощи против открытой вооруженной агрессии со стороны любой страны, контролируемой международным коммунизмом». Это предложение впоследствии получило известность как «доктрина Эйзенхауэра».

Хотя разрешение применять вооруженные силы против «вооруженной коммунистической агрессии» не распространялось на внутриполитические конфликты, доктрина была использована в целях прекращения политических волнений в Ливане. Ливан явился единственной страной Ближнего Востока, которая после провозглашения доктрины дала согласие на принятие от Соединенных Штатов экономической и военной помощи в случае нападения сил «международного коммунизма».

В своей избирательной кампании 1952 г. президент Ливана Камиль Шамун пользовался значительной поддержкой ЦРУ. В начале 1958 г. Египет и Сирия объединились в Объединенную Арабскую Республику с явно антизападной ориентацией; во главе этого союза встал Гамаль Абдель Насер. Образование ОАР активизировало антишамуновские и антиамериканские настроения в Ливане. В Ливан тайно было переправлено несколько партий оружия. В стране начались беспорядки, в помощь вооруженным силам Шамуна по воздуху было переброшено американское оружие, многие признаки явно предвещали там возможность гражданской войны. Чтобы «спасти положение», Шамун попросил прислать американские войска. Эйзенхауэр в осуществление своей новой доктрины в течение нескольких последующих дней направил в эту бывшую подмандатную территорию Франции 7 тыс. морских пехотинцев — силы, равные по численности всей армии Ливана.

Влияние коммунистов в Ливане было слабым и в те критические дни оно продолжало оставаться незначительным фактором. В ливанском вопросе, так же как и в предыдущих случаях, в ход снова была пущена либеральная риторика: вооруженное вмешательство снова объяснялось необходимостью «преградить путь коммунизму», в то время как подлинная причина вторжения США в Ливан заключалась в защите того, что для американской экономики представляло огромный интерес: нефть. После вывода английских войск из восточных районов Средиземноморья Соединенным Штатам в 1955 г. удалось убедить Англию, Иран, Ирак, Пакистан и Турцию подписать Багдадский пакт, целью которого являлось устранение влияния Египта и Советского Союза в районе Ближнего и Среднего Востока. Однако этот пакт не оправдал возлагаемых на него надежд США. Насер национализировал Суэцкий канал и после окончившейся неудачей англо-франко-израильской агрессии в 1956 г. приобрел еще большее влияние. Образование ОАР и падение в июле 1958 г. королевского феодального режима в Ираке поставило под серьезную угрозу доступ западных стран к богатым нефтяным запасам Ближнего Востока. Соединенные Штаты проявляли гораздо меньшую заботу о поддержке непрочного демократического режима в Бейруте, чем о сохранении доступа к источникам ближневосточной нефти. Следствием переворота в Ираке явилась поспешная высадка морских пехотинцев США в Ливан и английских парашютистов в Иорданию.

Эйзенхауэр направил в Ливан опытного дипломата госдепартамента Роберта Мэрфи для переговоров с представителями различных групп. Он договорился о преемнике Шамуна — генерале Фуаде Шихабе, кандидатура которого была утверждена ливанским парламентом. После «избрания» Шихаба последовало прекращение в стране военных действий и вывод американских морских пехотинцев. Интервенция в Ливане по сравнению с действиями США в других странах относилась к числу «малых», однако она наглядно показала, что республиканская партия не намерена отставать от демократической в попытках силой утвердить американское господство в мире.

Г) Куба, 1961 г

Вмешательство Соединенных Штатов Америки в дела Кубы постоянно проводилось в соответствии со специальным методом, применяемым США для управления своей латиноамериканской империей. Прямая аннексия отвергалась. Вместо нее американское правительство предлагает своим южным соседям отеческую защиту от внешних врагов в обмен на разрешение создавать там американские военные базы, контроль США над ключевыми отраслями их экономики; американскую поддержку даже тех правительств, которые применяют варварские методы управления народом своей страны, но сочувственно относятся к военными экономическим интересам США, а в случае необходимости и к американским войскам.

Этот подход начал практиковаться со времени «освобождения» Кубы от Испании на рубеже XIX–XX столетий. При заключении договора об окончании испаноамериканской войны США вынудили Кубу разрешить им создать на острове американскую военно-морскую базу и посылать свои войска на Кубу, если американцы усмотрят необходимость поддержать «способность правительства Кубы к защите жизни, собственности и личной свободы». В этом была суть «поправки Платта», включенной в 1901 г. в конституцию Кубы.

В период проведения политики «доброго соседа», провозглашенной Франклином Д. Рузвельтом, «поправка Платта» была отменена, однако морская база в Гуантанамо продолжала существовать, а экономика Кубы подчинялась империалистическим интересам Соединенных Штатов. К началу 50-х годов американские предприниматели контролировали 80—100 % кубинских предприятий в сфере общественных услуг, а также шахт, скотоводческих ранчо и нефтеочистительных заводов. Под контроль США попали также 40 % предприятий сахарной промышленности и 50 % железнодорожного транспорта. В период 1950–1960 гг. платежный баланс между Кубой и Соединенными Штатами достиг 1 млрд. долл. — в пользу США. В 1952 г. Фульхенсио Батиста — военный диктатор, чья власть на Кубе восходила к 30-м годам, вновь захватил власть, произведя государственный переворот. На протяжении следующих семи лет Батиста продолжал служить иностранным экономическим интересам в целях упрочения своей власти, бросая представителей политической оппозиции в тюрьмы и прибегая к террору и пыткам. В те годы Соединенные Штаты под предлогом консультаций правительства Батисты направляли на Кубу военные миссии и оказывали ему существенную военную помощь.

Коррупция, жестокость и непопулярность правительства Батисты привели в 1959 г. к падению его режима. Вслед за неудачной попыткой нападения 26 июля 1953 г. на военные казармы Монкада в Сантьяго-де-Куба Ф. Кастро был заключен в тюрьму. После своего освобождения он направился в Мексику с целью изучения тактики ведения партизанской войны, познакомился с аргентинским революционером Эрнесто («Че») Геварой и в декабре 1956 г. возвратился на Кубу с небольшой группой людей, значительная часть которых была схвачена или убита. С горсткой партизан Кастро провел следующие два года в джунглях Сьерра-Маэстры, выдержав натиск вооруженных сил Батисты, который пустил в ход самолеты и танки американского производства. В конце 1958 г. отряд Кастро спустился с гор, прошел маршем через страну от провинции Ориенте до Гаваны, и в ночь под Новый год правительство Батисты пало.

Кастро обрисовал положение на Кубе и изложил программу «Движения 26 июля» в статье «Свободная Куба», опубликованной в Коста-Рике. В статье говорилось:

«200 тыс. сельских семей на Кубе не имеют в своем распоряжении ни клочка земли, чтобы прокормить себя; в то же самое время примерно 10 млн. акров никем не используемых пахотных земель находятся в руках богатых землевладельцев. На Кубе насчитывается около 200 тыс. хижин и лачуг, 400 тыс. семей в сельской местности и городах проживают в перенаселенных трущобах, лишенных элементарных санитарно-гигиенических условий… 2800 тыс. сельских и городских жителей не имеют электричества… Только смерть избавляет от бедности, распространению которой способствует государство».

Кастро, указывая на природные богатства Кубы, писал:

«Естественных причин массовой бедности и нищеты населения Кубы нет. Рынки должны быть полны продуктов, кладовые в наших домах никогда не должны пустовать, каждый человек должен быть занят полезным трудом. Это нельзя считать невозможным. Но воистину невероятно то, что находятся люди, живущие впроголодь, в то время как есть хотя бы клочок незасеянной земли; то, что 30 % сельского населения совершенно неграмотно, а 90 % не имеют никакого представления об истории Кубы; невероятно то, что большая часть сельских семей живет в условиях более неприглядных, чем условия жизни индейцев во времена Колумба, которых он нашел в «самой прекрасной стране, когда-либо виденной человеком».

Взяв в свои руки власть, Кастро сразу же выделил средства на жилищное и школьное строительство, а также на цели здравоохранения. Была снижена квартирная плата и стоимость электроэнергии, земля по закону об аграрной реформе была распределена между безземельными крестьянами, правительство конфисковало у трех крупных американских компаний свыше миллиона акров земли.

Ухудшение взаимоотношений между Кубой и США началось вскоре после 1 января 1959 г. Для финансирования своей реформы Кастро нуждался в займе, однако из своей полной драматизма поездки в США в апреле 1959 г. он вернулся с пустыми руками: вероятно, США не проявили особой готовности финансировать намеченную Кастро программу. Попытка Кубы получить заем у Международного валютного фонда, подчинявшегося диктату США, не увенчалась успехом в силу отказа Кастро от выдвинутых фондом условий о «стабилизации», принятие которых задержало бы осуществление революционной программы.

В октябре 1959 г. Соединенные Штаты выступили с официальным протестом против принятого Кубой закона о земельной реформе, в соответствии с которым была экспроприирована собственность, принадлежавшая американским бизнесменам. Через несколько месяцев Куба подписала договор о торговле с Советским Союзом. Начиная с того времени кубино-американские отношения неуклонно ухудшались. Когда принадлежавшие американцам нефтяные компании на Кубе отказались рафинировать сырую нефть, поставляемую из Советского Союза, Кастро в качестве контрмеры национализировал эти предприятия. В июле 1960 г. Соединенные Штаты отказались от дальнейших закупок кубинского сахара, нанеся тем самым крайне чувствительный удар по торговле Кубы; буквально через несколько дней Советский Союз изъявил готовность закупить все 700 тыс. т сахара, от которого отказались США. Поэтому неудивительно, что Куба и США перестали быть «добрыми соседями».

В марте 1960 г., менее чем через полтора года после прихода Кастро к власти, президент Эйзенхауэр отдал Центральному разведывательному управлению секретный приказ вооружить и обучить в Гватемале кубинских эмигрантов с целью их последующего вторжения на Кубу. Когда в январе следующего года президентом США стал Джон Кеннеди, ЦРУ и 1400 вооруженных и обученных эмигрантов были готовы к выступлению. Отмена намеченного вторжения поставила бы Кеннеди, по выражению Артура Шлезингера-младшего, приглашенного из Гарвардского университета на роль советника Кеннеди и официального историка США, в «затруднительное положение» и породила бы, как выразился глава ЦРУ Аллен Даллес, «проблему готовности»— как запретить-1400 мобилизованным кубинским беженцам выдать секретный план вторжения, разработанный американским правительством.

По словам Шлезингера, «кубинское наследство» было как бы «завещано» Кеннеди Эйзенхауэром, что отражает действительное положение дел. Однако верно также и то, что президентом в тот период являлся уже не Эйзенхауэр, а Кеннеди и что Кеннеди относился к правительству Кубы, пришедшему к власти после революции, не менее враждебно, чем его республиканский предшественник. В телевизионных дебатах с Ричардом Никсоном, состоявшихся 21 октября 1960 г., в период президентской кампании, Кеннеди критиковал администрацию Эйзенхауэра за отсутствие достаточной твердости в отношениях с Кастро. Его позиция вызвала положительную реакцию Г. Сокольского, политического комментатора США, придерживавшегося реакционных взглядов, который писал о Кеннеди следующее: «Дух его выступления с исторической точки зрения сближался с духом Теодора Рузвельта в большей мере, нежели Франклина Д. Рузвельта… США, безусловно, должны осуществлять политику большой дубинки, в противном случае они могут стать посмешищем в глазах Западного мира…»

Примерно в то же время, когда состоялась телевизионная дискуссия между Никсоном и Кеннеди, в печати появились сообщения о секретной оперативной базе в Гватемале. Первые сообщения были опубликованы в городской газете Гватемалы, в сборнике Стэнфордского университета, посвященном проблемам Латинской Америки, и в журнале «Нейшн», а в январе 1961 г. сообщение о базе было напечатано в «Нью-Йорк тайме». В феврале «Уоллстрит джорнел» в сообщении из Форт-Брэгга, расположенного в штате Северная Каролина и являвшегося центром подготовки специальных армейских частей по борьбе с партизанским движением, говорилось: «Не секрет, что США уже поставляют оружие и боеприпасы силам, выступающим против Кастро и действующим в горах, расположенных в центральной части Кубы, и обучают кубинских контрреволюционеров во Флориде и Гватемале». Госдепартамент выступил с опровержением этих сообщений; его представитель Линкольн Уайт заявил журналистам: «Что касается сообщения о специальной базе, то мне абсолютно ничего не известно о ней».

В марте, когда до вторжения оставался всего лишь один месяц, Кеннеди попросил Шлезингера составить «Белую книгу», в которой была бы изложена позиция федеральной администрации в отношении Кубы. Эта книга представила собой образец либеральной демагогии, прикрывающей консерватизм мышления. В ней Куба характеризовалась как «открытая и несомненная угроза подлинной автономной революции стран Латинской Америки». Шлезингер, комментируя позицию Д. Кеннеди, подчеркивал, что Соединенные Штаты не являются противником революции вообще, они лишь против коммунистических революций. Однако о том, насколько страстно желали «подлинной революции» подготовленные в США кубинские эмигранты, стало ясно в результате объявления войны, которое опубликовал 8 апреля 1961 г. в Нью-Йорке Хосе Миро Кардона от имени «Революционного совета Кубы». Он ругал Кастро за ликвидацию системы свободного предпринимательства, подчеркивая: «Мы торжественно заявляем, что каждому, кто был несправедливо лишен своей собственности, она будет возвращена… Мы намерены всячески способствовать капиталовложениям в частную собственность, как внутри страны, так и за границей, и мы предоставим полные гарантии частным предприятиям». Решительно все — и кубинские эмигранты, и Кеннеди, и Шлезингер — утверждали, что они являются сторонниками революции, но только такой, которая не покушается на «частную собственность», то есть на земельные владения, предприятия, контрольные пакеты акций и нефтеочистительные заводы американских предпринимателей.

Вторжение — с участием американцев — произошло 17 апреля 1961 г. в районе залива Кочинос, расположенного на южном побережье Кубы, в 90 милях от Гаваны. Военные последствия были подытожены помощником президента Теодором С. Соренсеном: «Силы вторжения, насчитывавшие примерно 1400 реакционно настроенных кубинских эмигрантов, организованных, подготовленных, вооруженных, доставленных до места высадки и руководимых Центральным разведывательным управлением США, были разбиты менее чем за три дня значительно превосходившими силами Фиделя Кастро». Политическим последствием вторжения явился удар по американскому престижу во всем мире. «Манчестер гардиан» писала: «Всем известно, что вторжение сил наемников, в котором в настоящее время обвиняют США, в моральном отношении смыкается с агрессией».

Однако Соединенные Штаты были виновны также и с юридической точки зрения. В 1948 г. они поставили свою подпись под 15-й статьей устава Организации американских государств, которая гласит: «Ни одно государство, или группа государств, не имеет права вмешиваться прямо или косвенно, независимо от причины во внутренние дела любого другого государства». Более того, ЦРУ и высокопоставленные представители федерального правительства несли ответственность за нарушение уголовного кодекса США, считающего преступником любого американского гражданина, который «обеспечивает, или предоставляет денежные средства, или принимает участие в любой военной или морской экспедиции или мероприятии, осуществляемых с пределов настоящей страны против территории или владения любого иностранного государства или любой колонии, территории или народа, с которым Соединенные Штаты не находятся в состоянии войны…» Когда группа профессоров-юристов обратила внимание министра юстиции Роберта Ф. Кеннеди на нарушение американцами этого закона, он бросил в ответ, что закон этот чересчур устарел, чтобы им можно было руководствоваться в новых условиях холодной войны. Политика консервативной администрации Эйзенхауэра по отношению к революционной Кубе осталась неизменной и при «либеральной» администрации Кеннеди. Оба президента проявляли готовность к осуществлению тщательно маскируемых планов вторжения в соседние страны в нарушение всех договорных обязательств и законов Соединенных Штатов. Оба не склонны были проявлять щепетильность в вопросах финансирования, организации и вооружения сил вторжения в другую страну, если все это делалось в условиях достаточной секретности. Замечания, высказанные Кеннеди на пресс-конференции 12 апреля, за четыре дня до вторжения, следует рассматривать в лучшем случае как упражнения в обмане.

Кеннеди уверял: «Вооруженные силы Соединенных Штатовне вторгнутся на Кубу ни при каких условиях, Нынешнее правительство сделает все от него зависящее — а я полагаю, что оно в состоянии справиться с возлагаемой на него ответственностью, — чтобы ни один американец не был замешан в каких бы то ни было действиях против Кубы».

Соренсен писал позднее, что, когда на второй день после начала вторжения уже был очевиден его провал, Кеннеди «согласился наконец, чтобы реактивные самолеты военно-морских сил без опознавательных знаков защитили экипажи самолетов типа «Б-26», привлеченные для обеспечения воздушного прикрытия. Однако, как оказалось, экипажи «Б-26» были укомплектованы американскими летчиками; четверо из них были убиты. Соренсен, раскрывая подоплеку указанного плана, писал: «Воздушные силы эмигрантов, не считая транспортных средств, состояли только из бомбардировщиков типа «Б-26», введенных в качестве составной части для выполнения секретного плана, Эти самолеты времен второй мировой войны имелись в столь большом числе стран, включая Кубу, что участие США было бы трудно доказать, а их появление над кубинскими аэродромами до нападения на них могло бы быть объяснено как ошибка кубинских летчиков». В связи с этим было намечено направить один самолет названного типа в штат Флорида, где его экипаж должен был заявить о своем «переходе» из кубинских военно-воздушных сил на сторону США.

Эта ложь прозвучала даже в заявлениях, сделанных от имени Соединенных Штатов представителем США в ООН Эдлаем Стивенсоном. Шлезингер, описывая совещание, состоявшееся в Белом доме в разгар вторжения, отмечал: «Кеннеди, проявлявший большую озабоченность тем, как будут восприняты Организацией Объединенных Наций действия США на Кубе, сказал собравшимся в его кабинете, что он хочет, чтобы Стивенсон располагал полной информацией, и что все сказанное в ООН должно являться только правдой, даже если эта правда будет неполной». Стивенсон, знавший о планах вторжения в Гватемалу, был, очевидно, недостаточно полно проинформирован своим правительством о характере участия США. Инструктивное совещание, проведенное Шлезингером и агентом ЦРУ Треси Барнесом за неделю до вторжения, носило, по словам Шлезингера, «пожалуй, слишком общий характер». Однако, каковы бы ни были причины, Стивенсон явился участником распространения ложной информации, когда он в своих выступлениях в ООН настойчиво утверждал, что ни американский персонал, ни американские самолеты не принимали участия во вторжении. Шлезингер сообщает, что, хотя Стивенсон относился неодобрительно к идее вторжения, «ради торжества национальной политики он был готов сделать все от него зависящее».

Осуществлению планов правительства способствовали также некоторые влиятельные газеты и журналы, задерживая по требованию властей материалы о подготовке вторжения. За несколько недель до вторжения редактор журнала «Ныо рипаблик» Джильберт Гаррисон направил в Белый дом гранки статьи об обучении Центральным разведывательным управлением кубинских эмигрантов во Флориде; Шлезингер показал их Кеннеди, который заявил, что статья не должна публиковаться, и Гаррисон повиновался. Примерно в то же время политические обозреватели «Нью-Йорк тайме» Джеймс Рестон и Тернер Кэт-лидж приложили активные усилия к тому, чтобы указанная газета не опубликовала другую информацию из Майами, в которой сообщалось о предстоящем вторжении на Кубу. Шлезингер пишет: «Налицо был еще один патриотический поступок, но, оценивая его в ретроспективном плане, я задался вопросом — не грозит ли стране безответственное поведение печати бедой».

Сторонники Кеннеди реагировали на неудачу в бухте Кочинос выражением сожалений по поводу провала. Вопрос о том, имели ли Соединенные Штаты право вмешаться во внутренние дела Кубы, не был задан ни одним из них. Их реакция описана в книге Соренсена «Кеннеди» и книге Шлезингера «Тысяча дней»; последний, помимо всего прочего, утверждал, что «свободные государства» в отличие от других не могут отказаться от доктрины невмешательства. Сам Кеннеди, в выступлении перед Американской ассоциацией редакторов газет вскоре после вторжения на Кубу, заявил:

«Любая односторонняя интервенция Соединенных Штатов Америки, не вызванная нападением на США или на какого-либо из их союзников, противоречила бы американским традициям и принятым США международным обязательствам. Однако США должны дать понять, что их сдержанность не беспредельна. Если когда-либо окажется, что межамериканская доктрина невмешательства служит прикрытием или оправданием политики бездействия, и если страны этого полушария окажутся не в состоянии выполнить свои обязательства против коммунистического проникновения извне, то я со всей определенностью заявляю, что наше правительство не замедлит выполнить свои главные обязательства, призванные обеспечивать безопасность страны».

Являлась ли Куба примером «коммунистического проникновения извне»? История движения, связываемого с именем Кастро, не дает тому практических подтверждений. Представляла ли она угрозу безопасности США? Вскоре после вторжения Д. Рестон писал: «Куба не представляет для Соединенных Штатов непосредственной опасности». Однако истина заключалась в том, что существование революционных правительств, политика которых угрожала американским частнособственническим интересам, являлось для правящих кругов США недопустимым, особенно в Западном полушарии. События в заливе Кочинос представляли собой одно из звеньев в длинной цепи действий, совершаемых Соединенными Штатами в целях сохранения своей латиноамериканской империи.

Д) Доминиканская Республика, 1965 г

Трумэн совершил интервенцию в Греции и Корее, Эйзенхауэр — в Гватемале и Ливане, Кеннеди — на Кубе, а в 1965 г., словно для того, чтобы подчеркнуть преемственность агрессивных устремлений американского национализма, настала очередь Линдона Джонсона. На этот раз объектом нового вторжения Соединенных Штатов была выбрана Доминиканская Республика, расположенная в районе Карибского моря. Эта интервенция, как и все предыдущие, была совершена в нарушение устава Организации американских государств. Во введении к своему исследованию американской интервенции в Никарагуа в 1926 г. Нейл Маколи, указывая на историческую параллель между действиями США в отношении Никарагуа и Доминиканской Республики, пишет: «Военная хунта, свергшая избранное конституционным путем правительство Хуана Боша в Доминиканской Республике, была признана США вскоре после прихода Джонсона к власти. Затем, когда общее недовольство незаконным правительством приняло форму вооруженного сопротивления, президент Джонсон в порыве спонтанной реакции, вызванной предполагаемой коммунистической угрозой, высадил в Доминиканской Республике многочисленные американские войска, повторив тем самым аналогичные действия США в 1926–1927 гг. в Никарагуа, связанные с именем президента Кулиджа. Интервенция США предотвратила победу «мятежников» в Доминиканской Республике, но в то же время воскресила в памяти образ Соединенных Штатов как дерзкого воителя, готового разгромить любое демократическое движение, имеющее хотя бы отдаленное сходство с коммунизмом».

Соединенные Штаты оказывали поддержку диктатуре Трухильо в Доминиканской Республике в течение его 30-летнего правления. С 1930 г. семейство Трухильо постепенно завладело 80 % доминиканской экономики. Какое значение для Соединенных Штатов имела «либеральная» политика в районе Карибского бассейна? Значение это, как и в других подобных случаях, заключалось в том, что жесткой системе правления правого толка, поддерживаемого представителями американского бизнеса, отдавалось предпочтение перед любым режимом левого толка, начиная с умеренно левого, как в Гватемале, и кончая крайне левым, как на Кубе. Шлезингер, располагавший широкими возможностями доступа к информации в силу своего особого положения в Белом доме в период правления администрации Кеннеди, сообщает о высказывании президента Кеннеди относительно Доминиканской Республики после его прихода к власти следующее:

«Имеются три возможных типа политических режимов. Назовем их в порядке убывающего для нас значения: во-первых, демократический режим, во-вторых, режим Трухильо и, наконец, режим Кастро. Нам следует стремиться к режиму первого типа, однако нам не следует также отвергать и режим второго типа, по крайней мере до тех пор, пока мы уверены в том, что мы в состоянии не допустить возникновения режима третьего типа».

Когда после падения режима Трухильо в Доминиканской Республике Хуан Бош, пользовавшийся значительной поддержкой народных масс, получил на выборах 1962 г. 60 % голосов избирателей, а затем, чтобы обеспечить рабочих жилищами, обложил налогом прибыли владельцев предприятий по производству сахара, Вашингтон забил тревогу. Сенатор от штата Флорида Джордж Смэзерс — близкий друг Кеннеди и представитель деловых кругов Соединенных Штатов Америки в Латинской Америке — после падения режима Трухильо настаивал на высадке в Санто-Доминго войск морской пехоты США. Смэзерс тогда заявил: «Многие американцы, вложив в Доминиканскую Республику 450 млн. долл., считают, что генералиссимус Трухильо обеспечивал наилучшую гарантию американским интересам в этой стране… в настоящее время необходимо решиться на открытую интервенцию с целью защиты их собственности и предотвращения захвата власти коммунистами…» Не удивительно поэтому, что свержение правительства Боша в результате военного переворота в 1962 г. произошло, по выражению корреспондента журнала «Тайм» Сэма Холпера, «по знаку из Пентагона».

Однако военное правительство не завоевало симпатий доминиканцев, и весной 1965 г. в стране вспыхнуло восстание. Специальным посланником США Джоном Бэртлоу Мартином оно было охарактеризовано как «серьезная угроза коммунистического переворота», хотя, согласно данным ЦРУ, во всей Доминиканской Республике насчитывалось «не более ста хорошо подготовленных, преданных своему делу и вполне дисциплинированных» коммунистов. Восстание дало повод президенту Джонсону послать в страну морскую пехоту, хотя осуществление этой меры было намечено еще при Кеннеди. «Я полагаю, мы не хотим, чтобы Бош был снова у власти», — заявил Кеннеди Мартину, прибывшему в Вашингтон для консультаций. «Не хотим, — ответил Мартин, — это не президент».

Основной причиной интервенции США в Доминиканскую Республику являлся тот факт, что Соединенные Штаты в отношении этой страны, так же как и в других случаях, присвоили себе право решать вопрос о том, кто должен стоять во главе ее правительства. Восстание было подавлено под предлогом «преграждения пути коммунизму», но подлинной причиной являлись деньги и влияние

США, которым угрожал новый режим. После подавления восстания it насаждения угодного США режима Барнет сообщал: «На остров снова потекли частные капиталы, вкладываемые в жилищное строительство и туризм. Не успела прекратиться стрельба, как «IВЕС» — компания Рокфеллера — начала разрабатывать новые проекты жилищного и гостиничного строительства «Хилтон хоутелс» и «Холидей иннс». Пуэрториканская компания по производству сахара, слившаяся с американской «Галф энд Уэстерн индастриз», решила отделиться и использовать часть своих владений для сооружения нового туристского центра». Доминиканская Республика снова обрела «стабильность».

II. Экономическое проникновение

Все названные примеры военного вмешательства США в дела других стран, не говоря о Вьетнаме, являлись частью американской внешней политики, которая включала и экономическое проникновение. По окончании первой мировой войны, когда Соединенные Штаты Америки стали банкиром разоренных войной европейских стран, начала вырисовываться роль США, щедро раздающих экономическую помощь слаборазвитым странам мира. Вторая мировая война и ее последствия значительно усилили все элементы этой картины: война была самой опустошительной в истории, американские экономические программы за границей по своему масштабу превосходили все прежние, а речи о помощи отчаявшимся народам мира стали еще более пышными.

Однако претворение этих речей в жизнь представляло собой нечто совсем иное. В основе выбора стран для оказания помощи с самого начала находились соображения политического характера. Хотя главным фактором, определяющим направление и характер помощи, являлись экономические интересы американского бизнеса, на деле в большинстве случаев то, что называлось «экономической» помощью, являлось просто-напросто финансовой поддержкой США военных программ других стран. Цель этого заключалась прежде всего в том, чтобы усилить военные ресурсы этих стран против предполагаемых внешних врагов — коммунистов и, во-вторых, чтобы укрепить вооруженные силы данных стран для борьбы там с революционным движением.

Идея оказания помощи отдельным странам посредством международного органа, который бы позволил избежать усиления влияния помогающей страны, была похоронена в первые послевоенные годы. Администрация помощи и восстановления (ЮНРРА), созданная ООН для этой цели, прекратила свое существование в 1946 г. Делегат Соединенных Штатов утверждал, что дальнейшей необходимости оказания помощи нет и что настало время вернуться к нормальной процедуре международных сделок.

Однако необходимость в такой помощи, безусловно, существовала: без предоставления денежной помощи извне европейские страны не могли ни восстанавливать свою экономику, ни покупать товары, произведенные гигантски разросшимся американским производственным механизмом. Перед Соединенными Штатами встала проблема — как подчинить эту помощь своему экономическому и политическому контролю, который служил бы задачам всеобъемлющей американской внешней политики, чего со всей очевидностью нельзя было сделать посредством международных организаций. Так возник «план Маршалла». В середине 1947 г. государственный секретарь Джордж Маршалл в своей речи в Гарвардском университете призвал европейские страны выработать согласованную программу восстановления с американской помощью.

В ответ на это министр иностранных дел Великобритании Эрнест Бевин и французский министр иностранных дел Жорж Бидо встретились в Париже и предложили советскому министру иностранных дел В. М. Молотову присоединиться к ним. Молотов присоединился, но через три дня отбыл в Москву, заявив, что условия помощи приведут к подчинению США стран, принявших ее. Англия и Франция пригласили на конференцию в Париж 22 европейские страны для выработки общей программы экономического восстановления. На Парижской конференции был разработан единый четырехлетний план, на осуществление которого США должны были выделить 19 млрд. долл.

Тем временем представители администрации Трумэна добивались от конгресса США согласия на принятие соответствующего законодательства. Бюллетень госдепартамента, относящийся к началу 1948 г, приводит следующее высказывание Маршалла: «Было бы нелепо полагать, что Европа, предоставленная своим усилиям… останется открытой для американского бизнеса в той же мере, как и раньше». В апреле 1948 г. конгресс утвердил программу восстановления европейских стран и выделил ассигнования на первый год в сумме 5,3 млрд. долл.; для распоряжения этим фондом была основана Администрация европейского сотрудничества.

За четыре года по «плану Маршалла» западноевропейским странам было предоставлено 16 млрд. долл. Эта огромная сумма давала Соединенным Штатам возможность оказывать политическое влияние на все эти страны, особенно на Францию, Италию и Западную Германию. Она также позволила США направлять экономическую политику этих стран по каналам, выгодным для американской промышленности, в частности обеспечивать рынок для американского экспорта.

Вашингтон никогда не отрицал политических целей «плана Маршалла». В самом деле, вот как при принятии плана они были определены Дином Ачесоном:

«Эти меры помощи в деле восстановления лишь отчасти продиктованы чисто гуманными соображениями. В соответствии с постановлением конгресса США, американское правительство проводит политику помощи в деле восстановления, преследуя при этом свои узкие политические цели».

Однако формы американской помощи находились в зависимости от политических событий. К 1952 г., когда холодная война усилилась, а война в Корее привела к расширению военных обязательств США в районе Тихого океана, основной упор был перенесен с программы помощи и восстановления на оказание военной помощи. В последующие 10 лет из 50 млрд. долл., предоставленных Соединенными Штатами в виде помощи странам, только 5 млрд. пошли на невоенное развитие экономики.

«План Маршалла» не означал, конечно, что официальные утверждения относительно гуманных соображений уже изжили себя. Когда в 1963 г. Кеннеди основывал «Союз ради прогресса», безудержные восхваления американской щедрости не знали границ. Эта программа экономической помощи странам Южной Америки была представлена как смелое новшество, означавшее выделение американским правительством ежегодных ассигнований в размере одного миллиарда долларов и такой же суммы, ежегодно обеспечиваемой частными инвеститорами на протяжении десятилетия. Основной акцент делался при этом на преобразования социального характера:

«Ибо, если не будут свободно проведены необходимые социальные преобразования, включающие земельную и налоговую реформы, если мы не расширим возможности всех наших граждан — если огромное большинство американцев не получит своей доли в растущем благосостоянии, — тогда наш союз, наша революция, наши мечты можно считать бесплодными».

И здесь опять-таки на деле все было иначе. Профессор Эдвин Льевен, правительственный советник по делам Латинской Америки, следующим образом подытожил работу администрации Кеннеди в Южной Америке: «Самый неожиданный и непредвиденный результат военной помощи выражался в усилении политического влияния института, выступавшего против реформ, — такую роль выполняли вооруженные силы как раз в то время, когда Вашингтон надеялся провести в жизнь широкую программу экономических и социальных преобразований силами демократических конституционных правительств. За время пребывания Кеннеди у власти, силой оружия были низложены шесть таких правительств.

Политика его администрации не всегда отличалась последовательностью. Ее главное направление заключалось в том, чтобы «поддерживать надежные военные организации, стоящие далеко от политики, с целью создания лучших условий для демократии»; но, когда понадобилось изолировать Кубу, администрация, не колеблясь, использовала в военных политических целях против гражданских правительств Аргентины и Эквадора. Кроме того, она пошла на уступки демократическим принципам ради тех выгод, которые сулило признание правительств, пришедших к власти в результате переворотов в Гватемале и Эквадоре. И наконец, она стала склоняться к урезанным определениям демократии, считая совместимыми с ней меры, принимавшиеся военными против гражданских политических деятелей, пользующихся поддержкой большинства».

Все более резкую критику со стороны политических партий Латинской Америки встречали также и военные программы. Независимо от роли американской помощи в изменении соотношения сил в пользу военной интервенции нельзя было не заметить, что перевороты совершались с помощью танков и самолетов американского производства, а их вдохновителями являлись офицеры, прошедшие подготовку в Соединенных Штатах. Например, в Гондурасе для свержения правительства Вильеда Моралеса были использованы батальоны пехоты и военно-воздушных сил, созданные для обороны Западного полушария».

В 1969 г. газета «Нью-Йорк тайме» сделала следующие выводы из серии докладов Организации Объединенных Наций относительно Латинской Америки:

«Всестороннее изучение развития Латинской Америки с момента создания «Союза ради прогресса» показывает, что этот регион значительно увеличил свою внешнюю задолженность, утратил прежние позиции в международной торговле и оказался не в состоянии снизить уровень безработицы».

Несмотря на все обещания, характер американской помощи странам Латинской Америки не изменялся; большая часть американских средств снова шла на удовлетворение интересов американского бизнеса, поддержку военных диктатур на континенте и противодействие революционным переменам. В 1969 г. данные министерства обороны показали, что со времени окончания второй мировой войны в Соединенных Штатах прошли подготовку 200 тыс. латиноамериканских офицеров и что во всех странах, кроме Кубы, Мексики и Гаити, имелись американские военные миссии.

В том же году «Нью-Йорк тайме» опубликовала отчет ООН, в котором говорилось, что делегация, побывавшая в Латинской Америке во главе с губернатором штата Нью-Йорк Нельсоном Рокфеллером, потребовала от американцев поменьше критиковать военных лидеров Латинской Америки и с большим почтением отзываться о полиции. Отчет Рокфеллера добавил к этому комментарию еще и требование увеличить помощь военным и полиции в странах Латинской Америки. Но в то же время в отчете признавалась необходимость обратить внимание на некоторые формулировки: «Название «Программа военной помощи» должно быть отброшено… Она должна называться „Программой обеспечения безопасности Западного полушария"».

Латинская Америка лишь частично отражает масштабы усиления американского экономического — и политического — влияния в послевоенном мире. В эти годы огромных размеров достигли финансовые активы США за границей. К 1970 г. размер иностранных инвестиций американских компаний достиг почти 70 млрд. долл. В ключевых экономических районах мира Соединенные Штаты заняли место старых западных империалистических стран. Так, например, если в 1940 г. 72 % запасов ближневосточной нефти контролировала Англия и только 10 % — Соединенные Штаты, то в 1967 г. США контролировали 58 %, а Англия — лишь 29 %.

Одним из мощных стимулов американского экономического и военного вмешательства была возрастающая зависимость американских деловых кругов от ввоза определенных видов сырья. Накануне второй мировой войны импорт железа составлял 3 % внутреннего производства; к 1966 г. он увеличился до 43 %. В названный период Соединенные Штаты ввозили бокситов столько же, сколько производили в стране; к 1966 г. импорт бокситов в шесть раз превысил объем соответствующего производства внутри страны. То, что экономист Гарри Мэгдофф назвал «драматическим поворотом в американской политике обеспечения США сырьем», в 1954 г. президентская комиссия по внешнеэкономической политике расценила следующим образом: «Как с точки зрения нашего долгосрочного экономического роста, так и в интересах нашей национальной обороны факт перехода Соединенных Штатов с позиций чистого экспортера металлов и минералов на позиции импортера имеет определяющее значение при формировании нашей внешнеэкономической политики».

Масштабы американского экономического проникновения могут быть продемонстрированы несколькими фактами. К 1960 г. инвестиции Соединенных Штатов составляли 60 % мировых иностранных капиталовложений; отныне задача заключалась не просто в конкуренции американского экспорта с продукцией других стран, а в конкуренции американских предприятий в этих странах с их отечественным производством. К 1963 г. американские фирмы контролировали более половины британской автомобильной промышленности, 40 % германской нефтяной промышленности, 40 % телеграфной и телефонной связи, электронного оборудования и счетно-вычислительных устройств во Франции. В 1967 г. Американский совет международной торговой палаты подсчитал, что общая стоимость продукции американских компаний, действующих за рубежом, составляла более 100 млрд. долл. в год, что соответствовало производственным мощностям третьей страны в мире после Соединенных Штатов и СССР.

III. Милитаризация

С конца второй мировой войны и до 1970 г. правительство Соединенных Штатов потратило на военные цели тысячу миллиардов долларов. Оно подготовило регулярную армию численностью 3 млн. человек, выстроило 400 крупных и 3 тыс. малых военных баз в 30 странах мира, имело в Европе 7 тыс. тактических ядерных боеголовок; держит в постоянной боевой готовности несметное число тяжелых бомбардировщиков с водородными бомбами на борту, построило свыше 40 подводных лодок, способных в погруженном состоянии выпустить 600 ракет с ядерными боеголовками. И все же в 70-х годах при всей своей сверхвооруженности Соединенные Штаты планируют новый рост вооружений: подводных лодок, ядерных боеголовок, бомбардировщиков — и еще более сложное, более смертоносное и более дорогое оружие. И этой гонке вооружений не видно конца.

Напрасны были утверждения даже таких сторонников гонки вооружения, как Роберт Макнамара, министр обороны при президенте Кеннеди, о том, что против глобальных ядерных атак не существует никакой реальной защиты. Правительство всеми силами продвигало план создания системы защиты против баллистических ракет. Первоначально стоимость создания этой системы была оценена в 5 млрд. долл., но, поскольку окончательная стоимость долгосрочных военных контрактов втрое превышала предварительные расчеты, цена системы противоракетной обороны могла достичь 15 млрд. долл. Эти расходы были в состоянии покрыть лишь то, что считалось «редкой сетью» обороны; создание же «густой сети» защиты потребовало бы от 40 до 100 млрд. долл. Поскольку возведение противоядерной системы поставило бы под угрозу население самих Соединенных Штатов, то требовалось строительство убежищ в широком масштабе, в силу чего общая сумма, по подсчетам специалиста по военной электронике Джона Э. Ульмана, должна была подняться до 250 млрд. долл. Вполне понятно, что в 60-х годах критики милитаристской политики стали употреблять термин «ракетное безумие».

Правящие круги стремились к созданию нового оружия — наступательного и оборонительного — под предлогом обороны Соединенных Штатов от «агрессии» Советского Союза и КНР. В 1959 г. Китай предпринял военные акции против пограничного тибетского государства и против Индии вдоль китайско-индийской границы. Эти действия были типичны для великой державы, устрашающей своих соседей, и немногим отличались от американской политики устрашения Латинской Америки, но они никоим образом не представляли угрозы для Соединенных Штатов. Ни Советский Союз, ни Китай не имели военных баз на границах Соединенных Штатов, зато США имели военные базы, оснащенные ядерным оружием, вдоль всех границ СССР и КНР. Численность американских войск за рубежом достигает чуть ли не 750 тыс. человек, кроме того, близ различных стран Азии размещен седьмой американский флот. Правительство Соединенных Штатов, опираясь на обывателей страны, воспитанных в страхе перед коммунизмом, быстро увеличивало расходы на вооружение, размещение войск, усовершенствование оружия и в то же время стремилось создать всеобъемлющее кольцо различных военных договоров, способных «сдержать коммунизм».

Этот процесс подробно прослежен специалистом по военной политике Эдгаром Боттомом в его книге «Равновесие террора». Боттом отмечал, что бурный рост расходов на военные нужды после 1950 г. вовсе не был вызван войной в Корее, а наблюдался и до нее; что миф об угрозе «бомбового и ракетного превосходства» Советского Союза перед Соединенными Штатами предназначался для того, чтобы ускорить гонку вооружения США; что вплоть до 1970 г. американская военная политика по-прежнему страдала манией величия, которая грозила стать сбывшимся пророчеством уничтожения.

Герберт Йорк, занимавший высокий пост в министерстве обороны при Эйзенхауэре и Кеннеди и бывший советником Джонсона по военным вопросам, пришел в 1970 г. к выводу, что политика Соединенных Штатов в послевоенный период пронизана каким-то безумием. «Со времен второй мировой войны военная помощь Соединенных Штатов постоянно возрастала, и в то же самое время национальная безопасность США быстро и неуклонно ослабевала», — писал Йорк в своей книге «Гонка в забвение…».

Он далее говорил: «За последние 30 лет США не раз предпринимали односторонние действия, которые излишне ускоряли гонку. Эти действия привели к накоплению гигантских запасов сверхмощного оружия. Короче говоря, эти действия и вызвали нынешнюю ситуацию огромного перепроизводства средств массового уничтожения… Именно односторонние действия США в большинстве случаев определяли темпы и масштабы каждого нового этапа гонки стратегических вооружений…»

Политика перепроизводства вооружения несет на себе глубокий и неизгладимый отпечаток основной характерной черты американской экономики — погони за прибылью. В условиях, когда правительственный военный бюджет достиг мультимиллиардных сумм — в 1970 г. он составил 80 млрд. долл.[2],— крупные корпорации должны были получать баснословные прибыли. В 60-е годы Соединенные Штаты тратили примерно 40 млрд. долл. в год только на программы вооружений, и две трети этих средств достались 12 или 15 промышленным гигантам — тем корпорациям, главный смысл существования которых заключался в выполнении правительственных заказов на смертоносное оружие. Сенатор Пол Дуглас, который хорошо понимал обстановку, наблюдая ее с поста председателя Объединенного экономического комитета, подчеркивал, что «шесть седьмых правительственных заказов характеризуются тем, что каждый получатель заказа может быть назван «подрядчиком вне конкуренции». Якобы в интересах сохранения тайны правительство выбирает компанию и составляет контракт в ходе более или менее секретных переговоров». Он также подчеркнул, что, несмотря на первоначальное определение стоимости заказов, «обычно оказывалось, что их окончательная стоимость вдвое, а то и втрое превышала первоначальную смету».

О тесной связи между ростом прибылей предпринимателей и военной экспансией можно судить и по другим данным. Доклад сенатора Уильяма Проксмайра показал, что в начале 1969 г. свыше 2 тыс. высших офицеров в отставке служили в 100 крупнейших фирмах, на долю которых приходилось 67,4 % всех военных контрактов. Данные доклада Проксмайра подтверждаются обследованием, проведенным в Пентагоне президентской исследовательской группой «Пояс воздушной обороны»; это обследование показало, что на первых 11 из 100 крупнейших фирм, выполнявших военные заказы, было занято около половины из опрошенных 2 тыс. бывших офицеров; на этих 11 фирмах было размещено 47 % самых выгодных заказов, полученных всеми этими фирмами. «Ясно, что в нескольких фирмах, прежде всего в аэрокосмической промышленности, работает большая часть отставных офицеров, занятых в оборонной промышленности», — говорится в данных обследования. В докладе Проксмайра показаны также и темпы милитаризации экономики: за 10 лет утроилось число отставных офицеров, работающих в 90 ведущих фирмах, которые выполняли правительственные военные заказы. Таковы были масштабы американского военно-промышленного комплекса.

IV. Вьетнам

Вышеизложенное краткое освещение внешней политики США в послевоенный период не претендует на роль исследования современной истории; цель данной работы заключается в том, чтобы проиллюстрировать следующую точку зрения, выдвинутую в начале данной книги: декларируемые ценности американского либерализма расходятся с реальными ценностями, на деле определяющими политику лиц, принимающих решения. Это расхождение между словом и делом характерно для каждой администрации США, как бы она себя ни называла: либеральной или консервативной, демократической или республиканской. С особой силой это противоречие проявилось в вопросах американской политики в Юго-Восточной Азии.

Война во Вьетнаме отразила все характерные черты внешней политики США в послевоенное время. Каждая администрация США этого периода играла свою роль в осуществлении политики постоянного вмешательства в дела Индокитая. Основная цель, преследуемая этой политикой, заключалась в том, чтобы предотвратить «расширение коммунистического движения», опиравшегося на коренное население, националистические настроения и стремление к революционным переменам в традиционно элитарной структуре общества Вьетнама. Устремления США выражались в желании иметь во Вьетнаме правительство, которое было бы подвластно или по крайней мере послушно им.

США действовали во Вьетнаме только путем нарушения данных ими многочисленных обещаний и принципов, являющихся составной частью риторики американского либерализма. Революционеры Индокитая отдавали себе полный отчет в этом с самого зарождения борьбы за независимость, развернувшуюся в послевоенный период; на начальном этапе они прибегли к идеям Томаса Джефферсона, включенным в качестве неотъемлемой части их Декларации независимости, провозглашенной в Ханое 2 сентября 1945 г. Декларация эта начинается словами: «Все люди созданы равными. Они наделены Творцом определенными неотъемлемыми правами, включая право на Жизнь, Свободу и стремление к Счастью». Они также указали на величайший документ французской революции — «Декларацию прав человека и гражданина», после чего перешли к изложению своих претензий к французам, заявив:

«Они навязали нам бесчеловечные законы… Ими построено больше тюрем, чем школ. Они безжалостно уничтожают наших патриотов, они потопили наши восстания в реках крови. Они сковали общественное мнение… Они отняли у нас наши рисовые поля, наши шахты, наши леса и наше сырье… Весь вьетнамский народ, воодушевленный общей целью, полон решимости бороться до конца против любой попытки французских колониалистов вновь поработить нашу страну».

Опираясь на обещания, высказанные странами — победительницами во второй мировой войне, вьетнамцы также заявляли: «Мы убеждены, что союзные державы, признавшие в Тегеране и Сан-Франциско принципы самоопределения и равенства наций, не откажутся признать независимость Вьетнама».

В 1945 г. Вьетнам был разделен на две части: южная часть была передана на временное попечительство Англии, а северная — на попечительство националистического Китая. Англичане вскоре передали свою часть французам, а глава американской военной миссии в Ханое полковник Филипп Галлахер получил от американского правительства специальные инструкции, уполномочившие его убедить Чан Кай-ши в необходимости передать северную часть Вьетнама Франции.

Вскоре после Йотсдамской конференции коммунистический лидер Северного Вьетнама Хо Ши Мин направил президенту Трумэну ряд посланий, стремясь заручиться поддержкой США в деле предоставления Вьетнаму независимости. [Об этих посланиях говорилось в неофициальной публикации сотрудников министерства обороны в 1971 г., посвященной истории войны в Индокитае и называющейся «Документы Пентагона» («Pentagon Papers»). Неизвестно, ответил ли Трумэн на указанное послание. В конце 1945 г., после того как Франция подвергла бомбардировке северовьетнамский порт Хайфон, в результате которой погибло несколько тысяч человек гражданского населения, между Вьетмином — вьетнамским движением за независимость, возглавлявшимся Хо Ши Мином, — и Францией, стремления которой вновь получить право контроля над Индокитаем нашли свое выражение в нотах, направленных в день окончания второй мировой войны в Лондон, Москву и Вашингтон, вспыхнула война, продолжавшаяся много лет.

В конце 40-х годов Соединенные Штаты постепенно перешли на позиции открытой поддержки Франции. В феврале 1947 г. госдепартамент поручил американскому послу в Париже заверить Францию в том, «что США в полной мере признают в этом районе суверенное положение Франции». А телеграммой госдепартамента, направленной 13 мая 1947 г. в Париж, Сайгон и Ханой, Франция заверялась в том, что риторика антиколониализма должна уступить место исторической реальности, выражающейся в обязательствах США перед колониальными державами Запада. В телеграмме говорилось: «Ключом к пониманию позиции США служит осознание Соединенными Штатами Америки того, что в отношении к событиям, оказывающим воздействие на положение западных демократических стран в Юго-Восточной Азии, США находятся фактически в одной лодке с Францией, а также с Англией и Голландией. США не в состоянии представить ущемление долговременных интересов Франции, которое не означало бы также ущемления и собственно американских интересов…

Ослабление контроля европейских стран по отношению к внутренним расовым, религиозным и национальным различиям может ввергнуть новые нации в ожесточенные распри или усилить уже проявляющиеся антизападные, паназиатские тенденции, которые могут превратиться в господствующую политическую силу или привести к захвату власти коммунистами. США считают лучшей гарантией против возникновения подобного положения постоянную тесную связь между народами, которые недавно обрели право самоуправления, и державами, в течение длительного времени несущими ответственность за их благополучие».

В 1949 г. Франция заключила соглашение с Бао Даем, бывшим марионеточным императором Вьетнама во времена господства там Японии. По этому соглашению за Бао Даем оставалась фактически прежняя роль. Он был назначен главой объявленного автономным «государства Вьетнам» со столицей в Сайгоне. В том же году США, под влиянием страха в связи с победой коммунистов в Китае, стали более открыто оказывать Франции помощь в ее войне против Вьетнама. Бао Дай, не поддержанный вьетнамским народом, склонный к коррупции и длительному отдыху на курортах французской Ривьеры, отвечал, однако, требованиям более утонченного подхода США к колониализму: Вьетнам при «правительстве» Бао Дая можно было с некоторыми натяжками выдать за «суверенное» государство, в то время как подлинная экономическая, политическая и военная власть осуществлялась там силами других стран, например США. В 1946 г. Соединенные Штаты с успехом применили такой метод на Филиппинах.

Американская военная помощь, оказываемая Франции, быстро возрастала, однако она не принесла ожидаемого эффекта: французские войска в Индокитае оказались не в состоянии справиться с вооруженными крестьянскими отрядами Хо Ши Мина. В 1950 г. американская помощь Франции достигла 10 млн. долл., в 1954 г. — последнем году военной помощи, оказываемой Франции, — выделенные средства превысили 1 млрд. долл., составив 78 % общих военных затрат Франции на эту войну. Отчаянные попытки Франции и Соединенных Штатов сохранить статус-кво во Вьетнаме, несмотря на их публичные заявления о том, что они являются защитниками самоопределения, снискали им славу противников стремления народа Вьетнама к переменам.

Были ли США действительно озабочены судьбой вьетнамского народа? На пресс-конференции, состоявшейся 10 февраля 1954 г., президент Эйзенхауэр охарактеризовал помощь США Франции как «действия независимых и свободных народов против посягательств коммунизма». Являлось ли это заявление проявлением либеральной риторики, снова использованной с целью обмана? Проявляли ли США искреннюю заинтересованность в защите прав вьетнамского народа? Или истинным мотивом, побудившим США вмешаться в дела Индокитая, явилось стремление к выгоде и власти? Не был ли Эйзенхауэр ближе к истине, когда он на встрече губернаторов заявил, что если «США потеряют Индокитай», то под угрозой могут оказаться Малайя, Бирма, Индия и Иран? Повсеместно «наблюдающееся ослабление позиций носит для Соединенных Штатов крайне угрожающий характер, ибо если США в конечном итоге утратят все это, то каким образом свободный мир сможет удержать богатую индонезийскую империю? Поэтому, когда Соединенные Штаты голосуют за то, чтобы на ведение этой войны было выделено 400 млн. долл., они… голосуют… за свою безопасность, государственность и возможность извлекать из богатств Индонезии и Юго-Восточной Азии определенные выгоды».

По мере ослабления позиций Франции в Индокитае американские правительственные стратеги по настоянию Эйзенхауэра вновь прибегли к «теории домино». В меморандуме госдепартамента от 5 августа 1953 г. говорилось: «В сложившихся условиях любое урегулирование вопроса посредством переговоров означало бы возможную утрату не только Индокитая, но и всей Юго-Восточной Азии в пользу коммунистов». Далее в нем отмечалось: «Если Франция действительно приняла решение вывести свои войска, то Соединенным Штатам следует самым серьезным образом рассмотреть вопрос о возможности принятия на себя руководства этим районом».

В 1954 г. неудачи Франции во Вьетнаме нашли свое особенно яркое проявление в военном поражении при Дьенбьенфу. Франция прибыла на международную мирную конференцию в Женеве для того, чтобы обсудить пути своего ухода из Индокитая. В результате соглашения, заключенного в Женеве между Францией и Вьетмином, Вьетнам был разделен на две зоны, из которых северная часть перешла к Вьетмину, а южная была передана Франции во временное правление до проведения в 1956 г. выборов с целью создания правительства объединенного Вьетнама. Соединенные Штаты предприняли в 1954 г. меры в целях осуществления политики, сформулированной в предшествовавшем году: «принять на себя руководство этим районом». Был создан антикоммунистический «азиатский» союз Австралии, Новой Зеландии, Филиппин, Таиланда, Пакистана, Франции, Великобритании и США (СЕАТО), в состав которого вошли преимущественно представители белой расы и который оказал финансовую и военную поддержку новой марионетке Южного Вьетнама — Нго Динь Дьему. Впоследствии СЕАТО рекомендовал Дьему отменить общенародные выборы, намеченные на 1956 г., и сформировать в Сайгоне правительство, зависящее от США. Накануне Женевской конференции, 12 марта 1954 г., Объединенный комитет начальников штабов заявил министерству обороны, проанализировав разведывательные данные, что урегулирование, достигнутое посредством свободных выборов, почти наверняка приведет к тому, что Лаос, Камбоджа и Вьетнам попадут под контроль коммунистов. Комментатор Пентагона заявил: «Южный Вьетнам явился преимущественно творением рук Соединенных Штатов».

Режим Дьема вызывал растущее недовольство вьетнамского крестьянства. Он покровительствовал крупным землевладельцам, уделяя проведению земельной реформы лишь самое незначительное внимание. Он заменил выбранных местной общественностью представителей власти в провинциях ставленниками Сайгона, среди которых неуклонно увеличивалось число военных: с 36 % в 1958 г. до 88 % в 1962 г. Непрерывно росло число вьетнамцев, заключенных в тюрьмы за критику продажности и бездарности правителей.

Неудивительно, что в условиях повсеместно проявлявшегося диктаторского правления правительства Дьема, пользовавшегося поддержкой США, в 1958 г. в некоторых провинциях Южного Вьетнама начало развертываться партизанское движение. Два года спустя в целях объединения сил, выступающих против Дьема, был создан Национальный фронт освобождения Южного Вьетнама. Поскольку коммунистический режим, установленный севернее 17-й параллели с центром в Ханое, относился к Национальному фронту освобождения (НФО) с несомненным сочувствием и оказывал ему поддержку, значительным источником его силы являлись крестьяне Южного Вьетнама, недовольные правительством Дьема и ожидавшие, что НФО коренным образом изменит условия их жизни. В своем исследовании НФО знаток американской внешней политики Дуглас Пайк говорит о постепенно накапливавшихся «факторах отчуждения» вьетнамского народа от Дьема; он также указывает на успехи, одерживаемые в то время Вьетконгом, в котором важную роль играли вьетнамские коммунисты, осуществлявшие «значительные социальные перемены» в сельских районах Южного Вьетнама. Пайк рассматривает НФО прежде всего как «социальную революцию» и только потом как военную силу. Он сообщает, что НФО создал в 2500 деревнях на юге Вьетнама «множество всенародных общественно-политических организаций… Это является важным обстоятельством. До НФО в Южном Вьетнаме никогда не было подлинно массовой политической партии».

К концу 50-х годов XX столетия американское правительство, оказывавшее поддержку продажному и бесчеловечному режиму премьера Дьема, оказалось в таком же положении, в каком когда-то находилось французское правительство, которое в свое время противопоставило себя народному революционному движению. Придя к власти в январе 1961 г., Кеннеди продолжал проводить по отношению к странам азиатского Дальнего Востока политику предыдущих администраций. Администрация Кеннеди поставила также задачу предотвратить захват власти в Индокитае местными революционными отрядами, возглавляемыми коммунистами, предоставляя в этих целях все большую экономическую и военную помощь южновьетнамскому правительству. Накануне своего вступления в должность Кеннеди встретился с Эйзенхауэром для обсуждения положения в Лаосе, который по Женевским соглашениям получил независимость от Франции и явился ареной борьбы за власть между революционными силами Патет-Лао и сторонниками сохранения старых порядков. В памятной записке относительно этой конференции в «Документах Пентагона» говорится: «Президент Эйзенхауэр решительно заявил, что Лаос является ключом от всей территории Юго-Восточной Азии… Кеннеди, еще не приступивший к исполнению обязанностей президента, поинтересовался относительно времени, необходимого для переброски в Лаос американской дивизии». В начале мая 1961 г. Кеннеди одобрил секретный план военных действий США во Вьетнаме и Лаосе, которым предусматривался ввод американских войск в Лаос и «отправка агентов в Северный Вьетнам», где могли иметь место «подрывная деятельность и беспорядки».

США по Женевским соглашениям было разрешено иметь в южной части Вьетнама 685 военных советников. Во время правления Кеннеди общая численность военнослужащих США во Вьетнаме достигла 16 тыс. человек. Не ограничиваясь выполнением функций советников, они стали принимать участие в боевых операциях. По мере наращивания американской военной помощи доверие к режиму Дьема падало; заключение в тюрьмы тысяч политических противников делало этот режим все более обременительным для Соединенных Штатов и непопулярным среди населения Вьетнама. В начале ноября 1963 г. с тайного одобрения США произошел военный переворот и Дьем был убит. Очевидно, США были готовы оказать поддержку любой политической группе в Сайгоне, которая могла бы одержать победу в борьбе с коммунистами и удержать власть. Кеннеди вплоть до его убийства 22 ноября 1963 г. постоянно заверял американскую общественность в своей решимости продолжать использовать вооруженные силы США, чтобы не допустить победы коммунистов Южного Вьетнама.

В период правления Линдона Джонсона США проявляли еще более упорное стремление к установлению военного режима в Сайгоне. В августе 1964 г. американское правительство использовало столкновение судов в Тонкинском заливе в качестве повода для бомбардировки Северного Вьетнама. Американский эсминец «Мэдокс», снабженный шпионским электронным оборудованием, действовал недалеко от побережья Северного Вьетнама, на расстоянии примерно 25 миль от линии, установленной Северным Вьетнамом в качестве его территориальной границы. Министр обороны Макнамара заявил, что эсминец «находился на дежурном патрулировании в нейтральных водах», однако его «объяснение» случившегося в заливе было одной из нескольких официальных ложных версий по поводу данного морского инцидента. Согласно этой версии, 2 августа эсминец был атакован, хотя фактически он первым открыл огонь; единственным полученным им повреждением явилась вмятина от пулеметной пули. 4 августа сообщение о нападении было получено с эсминца «Тернер Джой», но эта «явная агрессия за пределами территориальных вод», как назвал ее Джонсон, представляется продуктом его воображения. Джонсон, однако, попросил конгресс уполномочить его «принять все необходимые меры, включая применение вооруженной силы, чтобы помочь любому члену или государству из числа стран — членов СЕАТО, обращающемуся с просьбой о помощи, в отстаивании своей свободы». В соответствии с этой просьбой конгресс принял 7 августа «резолюцию о Тонкинском заливе», которая предоставила президенту полную свободу в использовании вооруженных сил в Юго-Восточной Азии. Ранее конгресс предыдущего созыва предоставил президенту Эйзенхауэру такую же свободу в отношении Ближнего Востока.

После принятия резолюции о Тонкинском заливе и победы Джонсона на президентских выборах над республиканцем Барри Голдуотером, которого Джонсон обвинял в стремлении распространить агрессию во Вьетнаме, военные действия значительно расширились. В 1965 г. в Южный Вьетнам было послано более 200 тыс. американских военнослужащих; Северный Вьетнам начал подвергаться регулярным бомбардировкам. К тому времени, когда в начале 1969 г. Джонсон ушел с поста президента, численный состав вооруженных сил США во Вьетнаме превосходил 500 тыс. человек; американские самолеты сбросили на Северный и Южный Вьетнам 3 млн. т бомб — около тонны на каждые три вьетнамские семьи; Соединенные Штаты стерли с лица земли сотни деревень на юге Вьетнама, забрасывая их бомбами, артиллерийскими снарядами и просто сжигая. Жестокость войны, в которой самая прогрессивная в техническом отношении нация разрушала страну и истребляла народ одного из беднейших в мире регионов, начала вызывать протесты как за границей, так и в самих США. Выступления против продолжения войны становились все более активными по мере того, как становилось известно о бомбардировках деревень и применении напалма, оставляющего неизлечимые ожоги на телах мужчин, женщин и детей.

Газета «Нью-Йорк тайме» поместила на своих страницах 5 июня 1965 г. следующее сообщение Джека Лэнгу-та из Сайгона:

«Когда…коммунисты оставили Куанг-Нгай, реактивные бомбардировщики Соединенных Штатов бомбардировали высоты, к которым направлялись отступавшие. Во время этого налета погибло большое число вьетнамцев — согласно одной оценке, оно достигало 500 человек. Американцы заявляют, что то были солдаты Вьетконга. Но трое из четырех пациентов, которые попали после налета во вьетнамский госпиталь по поводу ожогов напалмом (или желеобразным бензином), оказались женщинами соседних деревень».

5 сентября Чарлз Мор писал из Сайгона в «Таймс»:

«В провинции Бьен-Хоа на юге Сайгона авиация Соединенных Штатов 15 августа случайно разбомбила буддистскую пагоду и католическую церковь… В 1965 г. эта пагода подверглась бомбардировке уже третий раз. В том же году дважды бомбили храм религиозной секты Као Дай, расположенный в том же районе. В другой провинции напалмом были сожжены обе руки у одной женщины, а веки ее глаз были обожжены так сильно, что она не могла закрывать их. Когда наступало время спать, ее домашние накрывали ей голову одеялом. Во время этой искалечившей ее бомбардировки погибли также двое ее детей.

Немногие американцы имеют представление о последствиях налетов американских самолетов в Южном Вьетнаме… Речь идет о бомбардировках стратегического значения дружественной страны, с которой нас связывает договор… В Южном Вьетнаме ежедневно гибнет ни в чем не повинное гражданское население».

Обширные районы Южного Вьетнама были объявлены «зонами свободного огня»: каждый человек, находившийся в их пределах, включая детей, считался врагом и территория подвергалась неконтролируемой бомбардировке. Деревни, относительно которых имелись подозрения, что в них могут находиться солдаты Вьетконга, подвергались прочесыванию и разрушению; мужчины призывного возраста в деревнях расстреливались, женщины, дети и старики сгонялись в одно место и направлялись в лагеря беженцев, их жилища подвергались разрушению или исчезали в пламени, вызываемом артиллерийскими обстрелами и бомбардировками. Слова одного американского офицера, сказанные о деревне Бен Тре: «Нам пришлось ее разрушить, чтобы не сдавать противнику», — свидетельствуют об умонастроении американской военщины и назначении американского оружия во Вьетнаме.

Актом жестокости, получившим наиболее широкую известность — правда, через два года после его свершения, — явилось массовое истребление 16 марта 1969 г. жителей небольшого селения Май Лай 4, расположенного в провинции Куанг-Игай. Сотни вьетнамцев, включая стариков и женщин с младенцами на руках, были окружены, загнаны в ров и расстреляны американскими солдатами. В 1970 г. по делу об убийстве в Май Лай к суду военного трибунала был привлечен лейтенант Уильям Кэлли. Согласно сообщению «Нью-Йорк тайме», стрелок взвода Кэлли Джеймс Дурей показал:

«Лейтенант Кэлли и плачущий стрелок по имени Поль Д. Мидло — тот самый солдат, который давал детям конфеты перед тем, как их расстрелять, — столкнули пленников в ров… Затем лейтенант Кэлли отдал приказ стрелять, я не помню точно его слов, что-то вроде: «Открывай огонь!» Мидло повернулся ко мне и сказал: «Стреляй, чего же ты не стреляешь?» Он плакал. Я сказал: «Я не могу. Не буду». Тогда лейтенант Кэлли и Мидло направили свои автоматы в ров и стали стрелять. Люди падали друг на друга, матери пытались прикрыть телами своих детей…»

К военному суду были привлечены и другие солдаты, принимавшие участие в массовом убийстве, совершенном в Май Лай, но виновным был признан только Кэлли. Хотя многие американцы восприняли события в Май Лай с чувством ужаса и неверия в их возможность, значительное число других возмущалось решением суда о признании Кэлли виновным. Президент Никсон выразил сочувствие Кэлли и приказал до получения решения апелляционного суда перевести его из камеры под домашний арест. Симпатии американской общественности по отношению к Кэлли объяснялись тем, что многие американцы были убеждены, что не он один нес вину за жестокости, совершаемые во Вьетнаме, что Май Лай не являлось исключением. В начале 1971 г. полковник Оран Хэндерсон, которого обвинили в том, что он прикрывал убийства, совершенные в Май Лай, заявил репортерам: «Каждая часть или бригада имеет свое Май Лай, не ставшее известным».

Действительно, Май Лай воплотило в себе только один аспект жестокости, совершавшейся во Вьетнаме. К весне 1968 г. силы сопротивления этой войне в самой Америке выросли до значительных размеров. Одной из причин роста недовольства явилась жестокость, применяемая в этой войне Соединенными Штатами. Кроме того, многие американцы испытывали чувство стыда за то, что их страна совершала массовые убийства с неприглядной целью сохранения у власти в Сайгоне генеральской элиты и богатых землевладельцев. Другая причина заключалась просто в том, что американцы устали от этой войны, в которой было убито 40 тыс. американских солдат и 250 тыс. ранено и которой не было видно конца. В 1968 г. Национальный фронт освобождения Южного Вьетнама провел наступательную операцию под названием «Тет» (Новый год), которая застала американцев врасплох, и остановить наступление удалось только после того, как американские самолеты подвергли бомбардировке Сайгон и превратили в руины старинный город Гуэ. Национальному фронту освобождения не удалось изгнать американцев из своей страны, но он доказал, что его не в состоянии победить даже самая мощная в военном отношении держава, которую когда-либо знал мир. Весной того же года Линдон Джонсон заявил, что он не намерен выставлять свою кандидатуру на президентских выборах от Демократической партии, и за четыре дня до выборов распорядился о прекращении бомбардировок Вьетнама. Бомбардировщики, однако, только изменили маршрут своих полетов: их главной целью стал Лаос, и вскоре поток беженцев из разрушенных деревень Лаоса приобрел такие же размеры, как это было ранее в Южном Вьетнаме. В январе 1969 г., когда президентом стал Никсон, война по-прежнему продолжалась.

Никсон, обещавший в предвыборной программе избавить США от вьетнамской войны, начал запланированный вывод американских войск. К февралю 1972 г. их численный состав во Вьетнаме составил 150 тыс., что по сравнению с прежней численностью военнослужащих, достигавшей примерно 400 тыс., являлось большим достижением, однако Никсон не указал ни срока вывода из Вьетнама всех войск, ни вообще будет ли это сделано. Тем временем, весной 1970 г. произошло вторжение объединенных вооруженных сил США и Южного Вьетнама в Камбоджу, что значительно расширило зону военных действий, а осенью того же года американские войска оказали поддержку войскам Южного Вьетнама в нападении на Лаос. США отказывались удовлетворить требования представителен Национального фронта освобождения Южного Вьетнама и представителей Северного Вьетнама, которые требовали установить дату окончательного вывода вооруженных сил США с территории Индокитая, а также прекратить поддержку правительства Тхиеу, в ответ на что Северный Вьетнам обещал вернуть американских военнопленных. США отвергли предложения Вьетконга о создании на юге страны коалиции коммунистических сил для формирования нового правительства, которое сначала провело бы выборы, а затем переговоры о воссоединении с северной частью страны. Национальный фронт освобождения Южного Вьетнама реагировал на позицию США отказом принять предложение о выводе войск и прекращении огня до тех пор, пока у власти в Сайгоне будет оставаться проамериканское правительство. США не пошли на уступки в этом вопросе, нерешенность которого, как представляется, явилась основной причиной продолжения войны.

Во Вьетнаме, как и повсюду, либеральная риторика обернулась реальностью массового насилия над миллионами людей…

Глава 3. Демократия и прибыль

Восхваление «американской демократии» особенно усилилось в период «нового курса»: тогда, в разгар экономического кризиса, было провозглашено, что правительство должно взять на себя ответственность за облегчение участи американцев, терпящих нужду и нищету. Но слова по-прежнему были далеки от действительности. Только вторая мировая война, когда надо было удовлетворять нужды фронта, принесла с собой полную занятость и полную мобилизацию ресурсов страны. А «новый курс» Франклина Д. Рузвельта, при всех его законодательных новшествах, не внес никаких изменений в социально-экономическую структуру Соединенных Штатов или в распределение национального богатства — изменений, какие необходимы для достижения полного равенства и демократии.

В течение 25 лет после войны Соединенные Штаты Америки, как правило, изображались в американской литературе крайне идеализированно. Утверждалось, например, что США — «свободное общество», «демократическое государство», «общество изобилия», а американцы — это «народ, живущий в достатке». Трумэн разглагольствовал о «справедливом курсе», Кеннеди толковал о «новых рубежах», а Джонсон уверял, что создаст «великое общество». Но ресурсы богатейшей в мире страны по-прежнему неразумно тратились на производство вооружений или предметов роскоши, а насущнейшие социальные нужды, такие, как обеспечение людей жильем, здравоохранение, школы, считались второстепенными по важности. Распределение доходов все еще было настолько неравномерным, что семьи, принадлежавшие к наиболее обеспеченной пятой части населения, жили на 20–30 тыс. долл. в год, в то время как другая пятая часть, наименее обеспеченные, перебивалась на какие-нибудь 2–3 тыс. На одном полюсе было огромное богатство, на другом — бедность, доходящая до существования впроголодь.

Остальные же три пятых населения, которые в какой-то мере приобщились к «просперити», приобрели автомобили и загородные домики, могли брать более длительные отпуска, тоже, однако, обнаруживали беспокойство, чего нельзя было бы ожидать от них, живи они в безупречно устроенном обществе. Одни из них волновались из-за того, что еще не обеспечены так, как им хотелось бы, другие были недовольны своей работой, давкой и пробками на шоссейных магистралях и улицах городов, загрязнением воздуха и воды. И все эти люди жили, кроме того, в вечном, неотступном страхе — перед войной, экономическими кризисами, ядерной бомбой, опасностью «перенаселения» земли, наконец, опасностью «компьютеризации» всей американской жизни. А это общее недовольство сопровождалось к тому же все возраставшим у рядового американца чувством беспомощности, сознанием того, что, хоть он и голосует, хоть он и может свободно разговаривать в своем кругу, все важные для его жизни решения принимаются где-то и как-то людьми, которых он не знает. Больше, чем когда-либо раньше, у среднего американца создавалось ощущение, что он превращается в какой-то «невидимый атом» в этой огромной стране, что его дело — это только читать газеты, смотреть телевизор, слушать радио, иначе говоря, быть пассивным объектом современной истории и уж никак не активным ее творцом.

Утверждения о том, что США — это якобы страна политической и экономической демократии, всегда разбивались при столкновении с действительными ценностями американского общества. Власть корпораций и погоня за прибылью всегда были реальней любых лозунгов о «государстве всеобщего благосостояния». Политическое господство буржуазии всегда было реальней всех разговоров о «представительном правительстве». Эти-то реальные принципы торжествовали и в послевоенной Америке, независимо от того, какая администрация стояла у власти, либеральная или консервативная, и кто был президентом, Гарри Трумэн или Ричард Никсон.

Американский экономист Гарольд Ваттер, делая общий обзор послевоенной экономики, писал: «Стало общепризнанным, что в начале второй половины нашего столетия экономика Соединенных Штатов сделалась способной производить достаточно для того, чтобы обеспечивать каждому американцу — мужчине, женщине и ребенку — уровень жизни, который можно назвать минимальным достатком». Но дальше он признавал, что и «в конце 50-х годов оставалась значительная прослойка населения, имевшая доход, не достаточный для обеспечения жизненного минимума. Если в 1947 году, например, 36 % всех американских семей имели доход меньше 2 тыс. долл., притом до уплаты налогов», то в 1960 г., когда наконец было сделано «открытие», что бедность существует повсюду в Америке, 40 млн. американцев не имели минимально необходимого уровня дохода, который Бюро трудовой статистики определило в 3 тыс. долл. в год для семьи из четырех человек и в 4 тыс. долл. в год для семьи из шести человек. В 1968 г. представитель Гражданского совета по изучению голода и недоедания в Соединенных Штатах записал такое, например, показание: «Мясо мы покупаем самое дешевое, шейную часть, кости всякие, да и то раза два в месяц, не больше. И часто бывают дни, когда детей приходится оставлять без молока.

— Без свежего молока?

— Да, сэр.

— Детей — и без молока?

— Да, сэр.

— Но хоть малышам-то вы даете молоко?

— Не всегда.

— Бывает, значит, что и они остаются без молока?

— Да. Каждый день никто из них не пьет молоко. Иной только раза два в месяц его попробует, и то бывает рад. Часто мы не можем купить не только мяса, но и овощей и фруктов. Бывает и так, что едим только раз или два в день… да только это не настоящая еда. Нередко дети ложатся спать голодными…»

В послевоенные годы производство товаров и услуг в Соединенных Штатах росло поразительными темпами. Валовой национальный продукт возрос (некоторую скидку на инфляцию сделать нужно, но это не меняет дела) с 212 млрд. долл. в 1945 г. до без малого 900 млрд. в 1970 г. Но распределение этого возросшего богатства оставалось таким же, каким оно было всегда в истории США: львиная доля доставалась богачам и лишь ничтожная часть — беднякам; несколько улучшилось положение группы населения со средним доходом. Концентрация богатства в руках кучки корпораций и небольшого числа семейств остается самой характерной чертой американской экономики. В период 1944–1961 гг. на долю беднейшей пятой части семей доставалось лишь 5 % всех доходов, а на долю самой богатой пятой части — 45 %. В 1953 г., то есть примерно в середине названного периода, более 80 % акций и около 90 % облигаций всех американских компаний находилось в руках всего 1,6 % взрослого населения страны. В 1964 г. экономист Герман П. Миллер, 20 лет проработавший в Бюро переписей, писал: «За последние 20 лет стабильность распределения дохода внушает некоторую озабоченность, хотя исследователи, занимающиеся этими вопросами, как правило, и не обращали на это внимания».

Послевоенные годы характеризовались продолжавшейся концентрацией богатства в руках социальных верхов. Около 200 гигантских корпораций — а всего в стране насчитывается 200 тыс. корпораций — забрали под свой контроль приблизительно 60 % всего промышленного производства в стране. Десять самых крупных в США компаний получают чистой прибыли столько же, сколько все 490 следующих за ними гигантских компаний. Крупнейшие из них еще больше усиливались, сливаясь с другими, вследствие чего в период с 1948 по 1965 г. около 800 компаний с активами на сумму более 10 млн. долл. каждая были поглощены более крупными компаниями. Общим явлением стало образование конгломератов как результата поглощения одними компаниями других, принадлежащих к совершенно иным отраслям. «Интернэшнл телефон энд телеграф», например, включила в свой состав одну финансовую компанию, одну плавильную компанию, корпорацию «Шератон» и компанию «Боббс — Меррилл».

Из докладов Федеральной торговой комиссии — наследницы учреждения, созданного еще при президенте Вильсоне для того, чтобы как-то умерять торгово-промышленный гигантизм, но теперь только регистрирующей его дальнейший рост, — мы можем подробно узнать о том, как сильна в американской экономике тенденция к олигархии. Три автомобильные компании — «Дженерал моторе», «Форд» и «Крайслер» — дают 95 % всех выпускаемых в стране автомашин. Три алюминиевые компании дают 90 % алюминия. Три сталеплавильные компании — 60 % всей стали. Четыре компании — фактически всю медь. Мыло, соль, металлические упаковочные материалы, компьютеры — рынок сбыта этой продукции тоже почти целиком находится в руках нескольких гигантских корпораций. Неизбежным результатом были, конечно, твердые цены в ущерб потребителю и баснословные прибыли за счет рабочего. В 1965 г. компания «Дженерал моторе» получила 2 млрд. долл. прибыли после выплаты налогов — сумма, превышавшая все доходные поступления любого, кроме двух, из всех штатов страны; она сбыла продукции на сумму, превышавшую стоимость валового национального продукта любой страны мира, кроме первых девяти богатейших.

Когда каждая крупная отрасль промышленности находится под контролем лишь немногих корпораций, то это выливается также в форму дополнительного налогообложения каждого среднего американца. Еще в XVIII в. Адам Смит в своей книге «Исследование о природе и причинах богатства народов» писал: «Расширение рынка и сужение круга конкурентов всегда в интересах предпринимателей. Расширение рынка часто может благоприятствовать и интересам публики; но сужение круга конкурентов всегда не в ее интересах и может лишь давать предпринимателям возможность путем повышения прибыли сверх естественной нормы взимать в свою пользу налог с остальных своих сограждан».

С 1963 по 1968 г. прибыли корпораций выросли с 33 до 51 млрд. долл. В 1968 г. только «Стандард ойл компани» получила 1 млрд. долл. прибыли; председатель правления этой компании получил 289 тыс. долл. в виде жалованья и еще 135 тыс. долл. премиальных.

А для 40–50 млн. американских семей жизнь была совсем иной.

За весь послевоенный период для беднейшей десятой части населения (то есть для 20 млн. американцев) не было сделано ничего, что могло бы увеличить их долю национального дохода. Как в 1947 г. этой десятой части доставался лишь 1 % денежного дохода, так и в 1968 г. их доля оставалась неизменной. Как в 1945 г. богатейшая десятая Часть населения получала около 30 % денежного дохода, так и в 1968 г. ей принадлежали эти же 30 %. По словам вашингтонского экономиста Оскара Гэсса, с конца второй мировой войны самый большой прирост доходов падал на корпорации; это означало, что их капиталы постоянно увеличивались, а к 1965 г. группы населения с самым низким доходом платили налогов больше, чем в 1945 г.

Послевоенная Америка видела бум в таких отраслях, как строительство шоссейных дорог, мотелей, ресторанов, зданий для деловых контор, служивших интересам высшего и среднего классов общества, в то время как десяткам миллионов людей приходилось заботиться, как обеспечить себя самым необходимым. Этот контраст хорошо передан в сообщении из Мобила (штат Алабама), появившемся в газете «Саузерн курир» от 1 января 1966 г. В нем говорилось:

«Когда в Мобиле, на крыше нового 33-этажного здания «Ферст нэшнл бэнк» откроется, как намечено, ресторан, посетители, не выходя из-за столов, смогут увидеть из окон городскую свалку. А если они придут в ресторан поздно вечером, возвращаясь из оперы или симфонического концерта, и у них будут с собой те маленькие бинокли, которые многие берут с собой в театр, они смогут рассмотреть и людей, чьи фигуры будут вырисовываться из-за дыма и пламени горящего мусора.

Эти люди живут тем, что собирают на свалках бумагу и куски металла и продают их скупщикам утиля. Сто фунтов бумаги стоит 50 центов. За каждый фунт латуни, меди, алюминия платят гораздо больше, но и находить их бывает гораздо трудней.

Около 60 человек — в большинстве мужчины и женщины среднего возраста или престарелые — живут на свалке в лачугах, которые они сами построили из всякого старья. Может быть, еще человек 200, включая детей, регулярно приходят на свалку, чтобы найти то, что можно продать.

Большинство говорит, что их средний заработок — три-четыре доллара в день и лишь редко, в счастливый день, удается собрать утиля на 10 долл…

Молодые приходят потому, что не умеют зарабатывать иначе. Один молодой человек 21 года, бросивший школу, не закончив седьмого класса, недавно ушел с работы в ресторане и стал «работать» не свалке. Раньше он 72 часа в неделю мыл посуду и получал за это 30 долл.».

В другой новогодней корреспонденции, помещенной в «Саузерн курир», из Болиджи (штат Алабама) сообщалось: «Полуторамесячный Честер Вашингтон умер из-за бедности. В Болиджи, в 11 милях к юго-западу от Ютоу, его мать мисс Сара Вашингтон живет в деревянной хижине с остальными своими шестью детьми. Никаких доходов она не имеет, у нее нет ни дров, ни еды… В этом домишке и родился Честер Вашингтон чуть больше шести недель назад. Принимала его повивальная бабка, негритянка. В этом же домишке он и умер, когда у него резко упала температура. Возможно, он умер от простуды».

Но бедность — удел не только черных или сельских жителей американского Юга вообще. В одном только г. Нью-Йорке к началу 70-х годов больше миллиона людей, в том числе 600 тыс. детей, жили на пособия. В Коннектикуте, который считается третьим по богатству (по средней сумме дохода на душу населения) штатом в стране, 10 % семей в 1964 г. зарабатывали меньше 3 тыс. долл. в год. В Сан-Антонио (штат Техас) в 1967 г., по подсчетам местных работников службы социального обеспечения, от 100 до 150 тыс. жителей страдали от голода или недоедания. В числе тех, кто живет на пособия, много и белых; бедность, повторяем, — это проблема не для одного лишь черного населения. Правда, существует диспропорция. Черных, живущих в условиях ниже «границы бедности», пропорционально вдвое больше, чем белых бедняков. В 1968 г., например, 36 % негритянских семей в Ахмерике имели доход меньше 4 тыс. долл. в год; белых семей с таким же уровнем жизни было 14 %. Но из 9 млн. семей, чьи жизненные условия были ниже «границы бедности», белых было 7 млн., а черных — 2 млн.

Значительную часть бедняков составляют не имеющие возможности работать лица преклонного возраста, больные, а также женщины, привязанные к дому и детям; многие из тех, кто мог бы работать, не находят работы. У американского среднего класса во все времена существовало поверье, будто низшие классы, включая как черных, так и белых, не хотят трудиться, в то время как в действительности именно эти люди выполняют в Америке самую тяжелую, самую грязную работу, подвергаясь при этом наибольшему угнетению и получая за свой труд наименьшую плату. К тому же им труднее всех найти даже такую работу. Нижеследующий разговор между репортером телевидения и негритянкой, записанный у нее в хижине на одной из плантаций Юга, красноречиво свидетельствует, чего стоит этот миф и в чем настоящая правда жизни:

«Женщина: Я уже 17 лет работаю на этой плантации. Что? Нет, я здесь не живу. И земли у меня тут нет. Просто мы приходим сюда трудиться, потому что нуждаемся в работе.

Репортер: Ну и как вы относитесь к своей работе, нравится она вам?

Женщина (громко хохоча): Я уже девятнадцать лет проработала, а что у меня есть? Ничего-то вы не знаете о работе.

Репортер: Я сам работаю.

Женщина (снова смеясь): А про хлопок вы что-нибудь знаете? (Она уставилась на репортера). Нет, про нашу работу вы ничего не знаете».

Контраст между богатством и бедностью в послевоенной Америке получил отражение и в одном официальном медицинском отчете. 22 января 1969 г. «Нью-Йорк тайме» поместила его изложение, в котором говорилось: «То, что в нашей стране, которая ломится от сельскохозяйственных излишков, существует такое явление, как хронический голод и недоедание, впервые нашло сегодня официальное подтверждение в одном правительственном медицинском отчете.

Предварительные результаты медицинского осмотра, которому были подвергнуты 12 тыс. американцев, наугад отобранных среди населения с низким доходом в штатах Техас, Луизиана, Нью-Йорк и Кентукки, указывают на «ужасающую распространенность» болезней, связываемых обычно с недоеданием.

Было также вскрыто наличие редких болезней, таких, о которых у нас думали, что они якобы существуют только среди голодающего населения отсталых стран…»

В общем, послевоенные годы не принесли никаких коренных перемен в традиционное для Америки распределение дохода, при котором одна пятая часть населения — верхи — получают в десять раз больше дохода, чем другая пятая часть — низы. В докладе одной частной организации в Вашингтоне — Национального бюро экономических исследований, — опубликованном в 1970 г., говорилось, что США «за 20 лет беспрецедентного процветания и быстрого экономического роста не смогли внести сколько-нибудь заметных перемен в распределение дохода по крайней мере относительно низших слоев населения…»

Так что же делало правительство Соединенных Штатов, со времен «нового курса» посвятившее себя, по крайней мере на словах, борьбе с нищетой, для облегчения участи нуждающихся? Что делало со времен революционной Войны за независимость США американское правительство, столь горячо преданное, по крайней мере на словах, принципу равных возможностей, для того, чтобы помочь обездоленным?

Может быть, правительство следило за тем, чтобы все американцы имели равные возможности получить образование? Спору нет, высшее образование в послевоенной Америке многим открывало «путь наверх». Но для молодежи из семей с низким доходом доступ к высшему образованию был затруднен. Проведенное в 60-х годах в штате Нью-Йорк обследование показало, что среди учащихся средних школ, имевших IQ [коэффициент умственного развития] больше 130, намеревались после окончания школы учиться дальше 96 % выходцев из семей с доходом более 8 тыс. долл. и только 77 % — из семей с доходом меньше 4 тыс. долл. Еще более резкая разница обнаружилась в группе учащихся с IQ от 110 до 119 — здесь собиравшиеся поступить после школы в колледж составляли соответственно 89 и 47 %. В штате Массачусетс в 1967 г. в четырехгодичные колледжи поступили 55 % выпускников средних школ, принадлежавших к группам населения с высоким доходом, и только 25 % — из семей с низким доходом. Классовая дискриминация распространялась и на сами тесты для определения IQ; социологические исследования выявили, что такие тесты в более выгодное положение ставят детей богатых родителей. Так, например, на вопрос: «Симфония является для композитора тем же, чем книга для кого?» — 81 % правильных ответов дали учащиеся, принадлежащие к более обеспеченным группам, и 51 % — школьники из менее обеспеченных семей. Но на вопрос: «Пекарь делает хлеб, а что делает плотник?» — в каждой группе было получено по 50 % правильных ответов.

Разве сравнить то, что правительство ассигнует на помощь бедным, больным, престарелым, людям, живущим в скверных жилищных-условиях, с теми щедрыми подношениями, которые оно делает богатым корпорациям в виде субсидий, налоговых льгот и государственных заказов? Еще в 1932 г. историк Чарлз Бирд в своей работе «Миф об эгоизме» отмечал, что самую большую «социальную помощь» от правительства, притом в первую очередь, получает в США большой бизнес. Такое предпочтительное к нему отношение проявлялось правительством и в послевоенные десятилетия; больше того, оно выросло в необъятный по масштабам фаворитизм.

Золотой жилой для крупных корпораций стала война, принося им огромные государственные заказы. А когда война кончилась, многие из этих корпораций перешли, можно сказать, на содержание правительства. В 1946 г. в одной секретной инструкции военно-воздушного ведомства было сказано, что следует и впредь снабжать заказами авиационные компании, чтобы работа на их предприятиях не останавливалась, даже если в их продукции и не было особенной нужды. К 60-м годам некоторые крупные самолетостроительные компании в своей производственной деятельности на 100 % зависели от государственных заказов, получая притом немалую прибыль. Например, в 1965 г. «Локхид эйркрафт» получила прибыль в размере 19 % от своего капитала, а это немного больше тех 4 %, которые средний американец получает от банка, где он хранит свои сбережения. С 1950 по 1970 г. военный бюджет США возрос с 40 млрд. до 80 млрд. долл. Многие из этих миллиардов достались крупным корпорациям, выполнявшим государственные заказы. В 1966 г. только одна из них — «Дженерал дайнэмикс» — получила государственных заказов на общую сумму 2,2 млрд. долл.

Может быть, правительство заботилось о нуждах бедствующего фермера или, наоборот, раздавало щедрые премии богатым землевладельцам? Послевоенная программа сельскохозяйственных субсидий — это еще один разительный пример заботы правительства о богачах. Субсидирование сельского хозяйства было начато в годы «нового курса» со вполне благовидной целью оказать помощь мелким фермерам, однако в послевоенный период оно превратилось в казенную кормушку для крупного агробизнеса. В 1969 г. на субсидии сельскому хозяйству было затрачено 3,5 млрд. долл. Но половина этой суммы досталась верхушке — 15 % всех сельских хозяев. 20 самых богатых в стране «фермеров» получили от министерства земледелия больше, чем 350 тыс. мелких и средних фермеров. В 1968 г. только одна «ферма» — «Дж. Г. Босуэлл комнани» в Калифорнии — получила субсидий на сумму 3 млн. долл. В том же году Джеймс Исглэнд (сенатор от штата Миссисипи), тоже «фермер», получил от правительства 117 тыс. долл. наличными. Председатель комиссии по ассигнованиям палаты представителей Джордж Мэйхон (от штата Техас), лично не будучи фермером, позаботился тем не менее о других фермерах из своего избирательного округа, и прежде всего о своем брате, который получил субсидию в 26 тыс. долл., а также еще о 1200 фермерах, каждому из которых были выданы чеки по 20 тыс. долл. Кеннет Фрик, которого президент Никсон назначил руководителем программы содействия земледелию, в 1968 г. получил субсидий на сумму 88 тыс. долл. Сделанная в том же году попытка установить потолок в 10 тыс. долл. для субсидий частным фермам была тайным голосованием отвергнута в палате представителей.

Ну а что сказать о налоговой политике правительства? Была ли она нацелена на перераспределение дохода в пользу низкооплачиваемых слоев или, наоборот, на сохранение всех богатств, как и прежде, в руках верхушки? Если говорить о подоходных налогах в послевоенный период, то самое важное заключалось здесь в том, что, как только США вступили в войну, эти налоги стали взиматься даже с американцев, принадлежащих к группам с самым низким доходом. Если в 1940 г. подоходный налог платили 7,4 млн. американских граждан, то в 1945 г. — 42 млн. Даже семьи, уровень жизни которых был ниже «границы бедности», то есть официального прожиточного минимума, установленного тогда министерством труда в размере 3 тыс. долл. в год на семью из четырех человек, и те платили подоходный налог. Так, например, в 1967 г. 2,5 млн. граждан, заработавших меньше 3 тыс. долл. каждый, выплатили 1,5 млрд. долл. подоходного налога — то есть точно такую же сумму, какую конгресс ассигновал в том году на так называемую «программу войны с бедностью». И в то же время 155 человек, чьи доходы составили больше 200 тыс. долл. на каждого, не платили вообще никаких налогов. Принято считать, что американская налоговая система такова, что богатые платят налогов относительно больше и что, чем выше доход, тем большим налогом он облагается. Номинально это, может быть, и так, но фактически между налоговыми ставками очень большой разницы нет.

Так, около 75 % тех, кто зарабатывает от 3 до 5 тыс. долл. в год, платят подоходный налог в размере 15–20 % этой суммы, однако примерно таков же и удельный вес тех, кто имеет доход от 20 тыс. до 50 тыс. долл. в год и платит 25–35 %. Лица, имеющие доход 1 млн. долл. или больше, платят 20–30 %.

Нефтяная промышленность представляет собой один из характерных примеров того, какими привилегиями пользуются богатые. На протяжении большей части послевоенного периода нефтяные компании могли снижать сумму своей облагаемой федеральным налогом прибыли на 27,5 % валового дохода (скидка на «истощение недр»), что означало снижение всех причитающихся с них налогов до половины их общей суммы. Лишь в 1969 г. конгресс после многолетних протестов снизил эту скидку до 22 %. Кроме того, нефтяным компаниям позволялось вычитать из их прибыли многие производственные издержки, связанные с разведкой, бурением и оборудованием промыслов, так же как и наибольшую часть концессионных платежей, которые они вносили иностранным государствам. В результате нефтяные и газовые компании экономили на налогах такую сумму, которая в 19 раз превышала их первоначальные затраты на среднюю скважину. В результате этого в 1968 г., например, все корпорации платили налоги, составлявшие в среднем 40 % полученной прибыли, а нефтяные — менее 8 %. Заботясь о них, федеральное правительство эффективно устраняло также иностранную конкуренцию и тем самым позволяло нефтяным компаниям взвинчивать цены, что только в одном 1970 г. обошлось американскому потребителю примерно в 5 млрд. долл.

Подобно богачам аграриям, нефтяные тузы имели могущественных друзей также и в конгрессе, таких, например, как Линдон Джонсон из Техаса или Рассел Лонг из Луизианы. Лонг, председатель финансовой комиссии сената, игравший главную роль в проталкивании через сенат законодательных положений о налоговых скидках «на истощение недр», в период с 1964 по 1970 г. лично заработал больше 1 млн. долл. на своем нефтяном бизнесе, причем около 330 тыс. долл. из этой суммы были освобождены от налога благодаря как раз этим скидкам. В ответ на критику Лонг заявил: «Я считаю, что никакого злоупотребления своим положением я не совершил». Правительство Никсона продолжало политику своих предшественников в том, что касается налогообложения богачей; в начале 1971 г. он объявил о сокращении налогов с большого бизнеса на сумму в несколько миллиардов долларов, распространив на другие отрасли промышленности идею «скидок на истощение».

А были ли в конгрессе друзья у бедняков? Делало ли что-нибудь правительство в защиту их интересов? Закон о полной занятости 1946 г. был задуман как энергичная попытка мобилизовать ресурсы страны с целью повышения общественного благосостояния, подобно тому как раньше они были мобилизованы для ведения войны. В первоначальной редакции этого закона упор делался на государственные капиталовложения, но в том виде, в каком он был принят, лишь не очень ясно говорилось о каких-то мерах для «поощрения и развития предпринимательства, основанного на свободной конкуренции, и повышения всеобщего благосостояния». В конечном счете этот закон мало что изменил, помимо создания в помощь президенту Совета экономических консультантов из трех членов.

И при демократических, и при республиканских президентах, от Трумэна до Никсона, политика правящих кругов в отношении групп населения с низким доходом оставалась в общем неизменной и сводилась лишь к тому, чтобы несколько расширить основные виды социальной помощи, которые были официально введены в годы «нового курса»: пенсии по старости, страхование по безработице, установление в законодательном порядке минимальных ставок заработной платы, государственное жилищное строительство. К 1967 г. рабочие, ушедшие на пенсию (по достижении 65 лет), получали в среднем 85 долл. в месяц — это означало увеличение пенсии на 25 долл. за 17 лет. Для рабочих средний размер пособий по безработице составлял 20 долл. в неделю в 1950 г. и 40 долл. — в 1967 г. В 60-х годах резко вырос контингент людей, живущих только на пособия по социальному обеспечению, особенно в городах, причем главное бремя выплаты таких пособий легло на власти штатов. Семьи без отцов были самой крупной категорией населения, жившего за счет местного социального обеспечения, причем средний размер пособий таким семьям в 1968 г. составлял лишь 43 долл. в неделю. Осенью 1971 г. 14 млн. американцев получали такие пособия, то есть жили за счет общественной благотворительности.

Предоставляло ли правительство жилище тем, кто ютился как и где попало? Заботилось ли о больных? Помогало ли тем, кто остался без средств к существованию? Послевоенное жилищное строительство в основном было рассчитано на удовлетворение нужд групп населения с высоким и средним доходом, а жилищные условия беднейшей третьей части населения стали даже еще хуже. В 1960 г. Бюро переписи отнесло И млн. домов к категории «пришедших в ветхое состояние» или «разрушающихся», однако в период с 1950 по 1960 г. из 14 млн. новых квартир выделялось всего лишь 278 тыс. для американцев с низким доходом. К 1970 г. Соединенные Штаты по-прежнему не имели единой для всей страны программы здравоохранения, которая бы гарантировала необходимую медицинскую помощь каждому, кто в ней нуждается, независимо от его дохода. За период с 1950 по 1970 г. США перешли с 6-го на 8-е место в мире по средней продолжительности жизни женщин и с 10-го на 24-е — по средней продолжительности жизни мужчин.

Программа «борьбы с бедностью», за осуществление которой взялось было правительство Джонсона, создавшее для этого специальную администрацию под названием Бюро экономических возможностей, кое-как просуществовала лишь до 1970 г., страдая от недостатка денежных фондов и от того, что контроль за ее выполнением везде захватили местные политиканы, хотя было обещано, что в каждом населенном пункте этот контроль будет принадлежать самим беднякам. В апреле 1966 г. 1 тыс. делегатов съехались в Вашингтон для участия в «Походе граждан против бедности», но речь, с которой обратился к ним вице-президент Хэмфри, вызвала лишь враждебное отношение с их стороны. «Нью-Йорк тайме» писала: «Настроение у участников собрания было бунтарское. Делегаты из Гарлема, дельты Миссисипи, районов Аппалачей, негритянского квартала Уоттс в Лос-Анджелесе выражали свое возмущение тем, что для оказания им помощи делается еще очень мало, особенно со стороны Бюро экономических возможностей, на которое было возложено осуществление программы «борьбы с бедностью» в масштабе всей страны».

«Бюро и федеральному правительству должно быть стыдно за свое поведение», — заявила Юнита Блэкуэлл, представительница созданной в штате Миссисипи Демократической партии свободы. Она сказала, что «одни лишь красивые слова надоели» и что в Миссисипи программы помощи беднякам доверены исключительно белым советам специально отобранных контролеров, а также плантаторам и полицейским властям.

«Дождетесь от них помощи, как же, — сказала она с презрением. — Они держали и будут держать нас в нищете. Мы бедняки, и считалось, что они будут нам помогать. Но в комитеты по так называемой борьбе с бедностью попали те же самые люди, что платят нам по 3 долл. в день да еще стараются согнать нас даже с тех клочков земли, которые мы пока имеем», — сказала она.

Лишним подтверждением ее слов явилось изданное президентом Джонсоном в 1968 г. распоряжение, согласно которому даже программы обучения профессиям (являвшиеся частью программы «борьбы с бедностью») изымались из-под контроля организаций самих граждан и передавались в ведение федерального правительства и местных властей.

Валовой национальный продукт США в 1971 г. приблизился к триллиону долларов, и американцы стали жить лучше — в том смысле, что у них стало больше автомобилей, больше всякой бытовой техники. По данным Бюро переписей на 1970 г., почти каждый американец — 99,8 % населения страны — имеет холодильник; 92 % американских семей имеют стиральные машины, 95 % — телевизоры, 91 % — пылесосы. А у самой богатой третьей части населения есть и многое другое: 36 % населения имеют аппараты для кондиционирования воздуха, 38 % — цветные телевизоры, 30 %— несколько автомобилей. Все большее число семей обзаводится своими моторными лодками и зимой едет отдыхать во Флориду или на острова Карибского моря. Но бедность все-таки неистребима. Да и само богатство — лишь ширма, за которой скрываются всевозможные неблагополучия. К 1965 г. число душевнобольных, помещенных в психиатрические лечебницы, возросло до 488 тыс.; число людей с ненормальной психикой, проходящих амбулаторное лечение, — до 435 тыс.; просто душевнобольных, не получающих медицинской помощи, — до 9 млн.; в середине 60-х годов в США насчитывалось больше 1 млн. хронических алкоголиков и несколько сот тысяч наркоманов; каждый год около 20 тыс. американцев кончают жизнь самоубийством; и из каждых четырех браков один кончается разводом. Ежегодно совершается до 2 млн. ограблений, крупных и мелких краж, растрат и других «преступлений против собственности». Так что, несмотря на ВНП, достигший триллиона долларов, приходится делать вывод о том, что американская система использует свой мощный производственный аппарат отнюдь не в гуманных целях, что она не обеспечивает справедливого распределения богатств, не создает атмосферы сотрудничества и доброй воли между людьми.

Но почему? По какой причине обещанное в Декларации независимости право каждого американца на жизнь, свободу и стремление к счастью даже не приблизилось к тому, чтобы стать реальным? Гэлбрейт в 1970 г. писал: «Наша экономическая система «не работает», и реформы, необходимые для того, чтобы заставить ее постоянно функционировать — для всего общества в целом и для каждого гражданина в отдельности, а не для корпораций, — должны быть гораздо более основательными, чем то, что предлагает американский либерализм последних лет».

Что же в действующем кредо этого либерализма превращает все щедрые обещания, какие делались нашему народу со времен Джефферсона и вплоть до послерузвельтовских десятилетий, в пустую болтовню? По-моему, это три фактора: национализм, погоня всегда и во всем за прибылью и неспособность политической системы США стать не лжепредставительиым строем, а системой, хотя бы приблизительно выражающей интересы, нужды и стремления американского народа.

Национализм

Либерализм, будучи буржуазной идеологией, нуждался в национальном государстве как для освоения ресурсов своей страны, так и для империалистических захватов ресурсов других стран. Ярый эгоцентризм и агрессивная ксенофобия буржуазного государства нигде не действовали с такой силой, как в Соединенных Штатах, где материальные средства и энергия людей тратились на войны и подготовку к войнам, а не на удовлетворение важнейших человеческих нужд. В послевоенной Америке тот триллион долларов, что был израсходован на военные цели, вполне мог бы обеспечить каждому американцу достаточное питание, жилье, образование и медицинскую помощь.

В США культура всегда и всеми возможными способами поощряет национализм. Едва ли не первым, что требовалось от детей в школах, была клятва в верности американскому флагу. В ханжеских стараниях внушить всем почтение к национальному флагу доходили до того, что в 1970 г. было несколько случаев, когда тех, у кого на брюках или других предметах одежды были звездно-полосатые нашивки, сажали в тюрьму. Как и в других империалистических государствах, патриотизм возводился в Соединенных Штатах в нечто святое, причем особую силу этому придавала всегдашняя и первоочередная забота о «национальной безопасности». Но никакая другая страна в мире так сильно не вооружалась, никакая другая страна не брала на себя полицейские функции в столь обширных районах нашей планеты, как Соединенные Штаты. И никакая другая страна так не разглагольствовала о своей национальной безопасности, не шла на бесконечные авантюры за границей во имя пресловутой национальной безопасности, как США. И если бы не этот «наркотик» национализма, то подобное разбазаривание ресурсов страны на нужды «безопасности» могло бы стать невыносимым для американского народа.

Погоня за прибылью и дух конкуренции

При капитализме мотором, приводящим в движение производственный механизм, является прибыль. Как хорошо подметил К. Маркс, в определенный период истории этот мощный мотор позволяет человеку продвинуться далеко вперед в деле использования и преобразования окружающей среды. Но К. Маркс отметил также и тенденцию этого мотора замедлять ход после того, как цель достигнута. Эндрю Шонфилд, специалист в области сравнительного изучения американской и европейской экономики, сделал заключение, что в Соединенных Штатах «темпы промышленного развития в годы после второй мировой войны были значительно ниже, чем в первом десятилетии XX в.». Социалисты, критикуя капиталистическую систему, издавна указывали на свойственную ей тенденцию производить вещи не только бесполезные, но и вредные, служащие средством разрушения как природы, так и человека, а также всего того, что им создано, только потому, что они приносят прибыль. Погоня за прибылью не только подстегивала военное производство — в военной промышленности прибыли всегда были на 50—100 % выше, чем в других отраслях производства, — но и отвлекала ресурсы, которые могли бы быть использованы на что-то другое, действительно нужное людям. В послевоенный период жажда прибыли толкала капиталистов не на строительство школ, больниц, стадионов и спортивных площадок, дешевых жилищ — эта сфера не давала высоких прибылей, — а на производство автомобилей. В 1968 г. прибыль «Дженерал моторе» составила 25,8 % с вложенного капитала. Только за одно десятилетие, в 60-х годах, автомобильная промышленность США израсходовала 2 млрд. долл. на рекламу своей продукции, убеждая каждого американца, что ему непременно нужен новый автомобиль. В 1968 г. было продано 9 млн. автомобилей — и 6 млн. выброшено на свалки; на 200 млн. населения приходилось 72 млн. автомобилей, по одному на каждые три жителя. Только за октябрь 1971 г. было продано рекордное количество автомашин — 1 млн.

Сколько выброшенных на ветер денег, материалов, труда это означает? Экономисты из Гарварда подсчитали, что после 1949 г. только замена «устаревших» моделей машин новыми обходилась американцам в 4 млрд. долл. ежегодно. Но величайшей растратой были, конечно, жизни людей, которые гибли и гибнут в автомобильных катастрофах. К середине 60-х годов число только убитых в дорожных авариях превысило 50 тыс. в год. Безопасность, надежность машин никогда не была главной заботой автопромышленников. Чтобы убедиться в этом, возьмем хотя бы такой факт. 5 октября 1969 г. «Нью-Йорк тайме» в сообщении под заголовком «Чудо-автомобили — на одном из первых мест в списке производственных новинок Детройта» писала, что «производство чудо-автомобилей, или автомобилей-силачей, как их еще называют в Детройте, встало на одно из первых мест в повестке дня автомобильной промышленности.

Эти сильные машины, развивающие скорость до 150 миль в час, как только их выпустят с завода, получают название «Шевроле Z-28»… Томас Фигени, ведущий инженер компании «Форд моторе», сказал, что в 1969 г. будет продано 600 тыс. автомобилей-силачей по сравнению с 56 тыс. в 1964 г… Компания «Дженерал моторе» пока открыто не объявляет о том, что она тоже приобщилась к этому бизнесу…»

Там, где экономика находится в руках частных корпораций, для которых нет других мотивов, кроме извлечения прибыли, гуманные соображения, забота о человеке отходят на второй план, а соблюдение общественных интересов и вовсе считается роскошью. Через 60 лет после того, как книга Эптона Синклера «Джунгли» содействовала принятию закона о контроле над мясной промышленностью, в сообщении из Вашингтона, опубликованном 9 ноября 1967 г. в «Нью-Йорк тайме», говорилось: «Федеральные контролеры сообщили сегодня сенатской подкомиссии, что еще совсем недавно, в июле сего года, они обнаружили на мясоконсервных заводах, не подчиненных контролю федеральной мясной инспекции, антисанитарные условия, грязь, мясо с кишащими в нем червями.

Они сказали также, что видели, как в мясо добавляются разные примеси. По их словам, в ветчине и мясе, которые продаются в розничных магазинах по всей стране, воды содержится больше дозволенной нормы…

Сенатор Уолтер Мондейл (демократ от штата Миннесота) заявил подкомиссии, что некоторые из крупнейших в стране мясоконсервных компаний нарочно строят заводы «за пределами досягаемости» для федеральных властей, чтобы наживаться на продаже потребителям испорченного или содержащего недозволенные примеси мяса».

Первейшая надобность человека — нища — и та становится жертвой алчности корпораций. По оценке, сделанной федеральной комиссией по контролю за качеством воды, в 1968 г. не меньше 15 млн. рыб погибло вследствие загрязнения воды. Из них 6 млн. погибло в результате сброса в реки и водоемы промышленных отходов. Еще до 1970 г. периодически высказывались опасения насчет того, что в лососевых содержится в опасных количествах ртуть, а в тунце — другие яды. А ведь США загрязняют не только свои воды, но и земли. Эдель Дэвис, являющаяся одним из ведущих в Стране диетологов, в конце 1970 г. заметила: «Наши почвы истощены настолько, что даже луговая трава на пастбищах не обеспечивает коровам достаточного питания. Фермерам платят 3 млрд. долл. в год только за то, чтобы они держали свою землю под паром, тогда как эти деньги можно было бы использовать для обогащения почвы, выращивая какие-нибудь культуры только на перегной. Но министерство земледелия на это не идет, потому что это никому не сулит денежной выгоды. Так вся страна оказывается в зависимо-мости от людей, для которых продовольствие — только источник наживы».

В то время как загрязнение воздуха и воды промышленными отходами внушало многим американцам все большую озабоченность, погоня корпораций за прибылью становилась главным фактором, который препятствовал принятию законодательных мер по борьбе с загрязнением. В 1967 г. одной сенатской комиссии настойчиво рекомендовали установить определенные, единые для всей страны лимиты загрязнения атмосферы, но этому воспротивились такие могущественные организации, как Торговая палата Соединенных Штатов, Национальная ассоциация промышленников, Американский горнорудный конгресс и Национальная угольная ассоциация. Автомобилестроительным компаниям тоже очень не хотелось ставить под угрозу свои прибыли, и потому они отвергали требования изменить конструкцию автомобильных двигателей, чтобы уменьшить загрязнение воздуха выхлопными газами. В начале 1968 г. нефть залила прекрасные пляжи Калифорнии потому, что при существующей системе жажда прибылей, снедающая нефтяные компании, становится выше я^елания простых людей купаться в чистой воде. Наживаться — пусть даже в ущерб людям и окружающей их среде — вот цель, которая для американских монополий всегда стояла на первом месте, независимо от того, какая политическая партия находилась у власти. Не кто иной, как слывший «либералом» министр внутренних дел Стюарт Юдолл (в правительствах Кеннеди и Джонсона) разрешил опасное бурение нефти на шельфах Калифорнии. Как писал тогда один комментатор из Санта-Барбары, «все было разрешено, подписано и скреплено печатями. Никакое государственное учреждение, будь то центральное или местное, не властно было заставить нефтяные компании соблюдать какие-либо правила — как не властно и по сей день». В январе 1969 г. в Бостоне из резервуаров компании «Эдисон» в атмосферу над городом вырвались огромные массы сернистого ангидрида. Тогда же в газете «Бостон глоб» появился заголовок: «„Эдисон указывает, что очистка воздуха — дело дорогое». Это стоило бы 8 млн. долл. — действительно, слишком „дорогая цена за воздух, которым можно дышать, для тех, кто думает только о своих прибылях и об их непрестанном увеличении.

В тех отраслях промышленности, рынок сбыта продукции которых могут контролировать несколько фирм-гигантов, та же погоня за прибылью толкала корпорации вступать в тайный сговор между собой для поддержания высоких рыночных цен. В 1961 г. высокопоставленные служащие трех электротехнических компаний («Дженерал электрик», «Вестингауз» и «Эллис-Чалмерс») были привлечены к суду по обвинению в том, что тогда стали называть «невероятным по масштабам заговором хозяев электротехнической промышленности». Установив свои твердые цены на некоторые виды электрооборудования (выключатели и пр.), эти компании, по словам судьи, который вел этот процесс, обворовывали публику «на миллионы и миллионы долларов». Некоторым их менеджерам пришлось сесть в тюрьму — правда, лишь на 30 дней.

В 1959 г. из показаний, заслушанных в сенате США, выяснилось, что и фармацевтическая промышленность США сбывает свою продукцию по искусственно завышенным ценам. Таблетки пенициллина, которые промышленники могли продавать с немалой для себя прибылью по 3 долл. 75 центов за сотню, продавались по 14 долл. 85 центов. Таблетки другого лекарства, которые одна небольшая компания продавала по 2 долл. 35 центов за сотню, три других крупных фармацевтических компании реализовали под другим названием по 17 долл. 90 центов за сотню. По сделанным сенатской комиссией подсчетам, американцы переплачивают за лекарства 750 млн. долл. в год.

Эстес Кефовер, сенатор от штата Теннесси, председатель сенатской подкомиссии, занимающейся подготовкой законов против трестов и монополий, однажды вызвал в эту подкомиссию президента фармацевтической компании «Мерк» Джона Т. Коннора и ее директора по сбыту Юджина Кэрилоски. Вот как они отвечали на его вопросы:

«Кефовер. Я так и не понимаю, почему в Лондоне за такое же лекарство против подагры люди платят 7 долл. 53 цента, а в наших аптеках оно стоит 17 долл. 90 центов.

Коннор. Г-н председатель, в разных странах существуют разные рыночные условия…

Кефовер. Как же так получилось, что ваша компания и компании «Апджон», «Шеринг» берут за это лекарство в точности одинаковую цену — 17 долл. 90 центов?

Кэрилоски. Видите ли, сэр, мы вышли на рынок с этим лекарством на несколько месяцев позднее, чем компания «Шеринг», и, как это бывает со всяким идентичным продуктом, мы сочли, что нам выгодно продавать это лекарство по цене, какую установили на него другие компании…»

Президент компании «Шеринг» Фрэнсис К. Браун в своих показаниях этой же подкомиссии рассуждал с логикой «Алисы в Стране Чудес»: «Несомненно, некоторым людям трудно покупать лекарства, которые им нужны. Но ведь им также трудно платить и за квартиру, и за продукты питания… Дело скорее в недостаточных доходах, а не в чересчур высоких ценах». В таком же духе президент Ассоциации фармацевтической промышленности д-р Остин Смит выступал перед собравшимися его послушать четырьмя сотнями представителей крупнейших фармацевтических компаний: «Я уверен, что все мы исполнены глубочайшего сочувствия к людям престарелым, которым так трудно покупать дорогие лекарства. Но если фармацевтическая промышленность в чем и виновата, так лишь в том, что это она помогла продлить жизнь миллионам людей, слишком старых для того, чтобы работать».

О таком же «сочувствии с оглядкой на прибыли» писал в начале 1970 г. в журнале «Нью-Инглэнд джорнел оф медисин» анестезиолог из Стэнфордского университета д-р Джон П. Банкер. Изучение хирургической практики в Соединенных Штатах и Англии привело его к выводу, что в США пропорционально численности населения хирургов вдвое больше, чем в Англии, и что они делают вдвое больше операций. Банкер писал, что «если в условиях общей нехватки медицинского персонала больше всего врачей занимаются хирургической практикой, то это означает, что врачей других специальностей оказывается меньше всего, хотя нужда в них, возможно, и больше…

Парадоксально, что страна, где богачам дана возможность ложиться на любые операции, даже если их к этому толкает просто прихоть, бедным не может обеспечить даже самую элементарную медицинскую помощь». В редакционной статье, помещенной в том же номере журнала, д-р Фрэнсис Д. Мур, хирург из Гарварда, писал, что «в корне всего этого, вероятно, лежат деньги» и что «ко многим причинам гипертрофированного по сравнению с Англией развития хирургии в Соединенных Штатах надо отнести и такие, как система свободного предпринимательства, господствующая в американской медицине, распространенный среди американских врачей обычай заниматься частной практикой и высокие гонорары».

В гуманистическом обществе делаются такие игрушки, которые помогают вырастить детей счастливыми, благоразумными, трезвомыслящими людьми. В обществе же, где все подчинено извлечению прибыли, такая цель принимается чуть ли не за абсурд. В 1963 г. журнал «Тойз энд новелтиз», являющийся органом промышленности игрушек, отмечал: «Военная тема будет в этом году главенствовать». Иными словами, все 28 американских фирм, делающих игрушки, будут выпускать преимущественно игрушки, имитирующие оружие. Одна из этих фирм — «Орорэ плэстикс корпорейшн» — объявила, что количества «произведенной ею военной и военноморской игрушечной техники» хватило бы с излишком для удовлетворения всех нужд НАТО».

Еще более ужасающий пример того, как в США и на смерти делают деньги, явило нам опубликованное в феврале 1969 г. сообщение агентства Ассошиэйтед Пресс из Туэле (штат Юта) под заголовком: «Город в штате Юта сосуществует с ядовитым газом». Совсем рядом с этим городом находится военный склад, где хранятся запасы нервного газа, однако «население Туэле в ответ на вопрос, почему оно мирится с этим, только недоумевает. Его опасения за свою жизнь уступают деньгам, которые склад приносит всей этой местности. Около 5 тыс. из 15 тыс. жителей городка работают на этом складе». По словам мэра Туэле, город настолько тесно связал себя с этим военным объектом, что «без него вся жизнь здесь замерла бы», — замечание, звучащее довольно-таки странно, если учесть, что в США из-за утечки и быстрого распространения ветром нервного газа однажды уже погибло 6 тыс. овец. Правда, в этом случае с нервным газом дело не в прибылях корпораций, а в средствах к существованию простых людей, но разве не порочна система, при которой люди из-за хлеба насущного должны каждодневно подвергать себя такому страшному риску?

Безудержная погоня за прибылью, присущая капиталистической системе, породила в Америке культуру совершенно особого рода. При поощрении правительства «рыцарям наживы» разрешается не только загрязнять окружающую среду, но и разрушать здоровье людей. В противном случае разве табачной промышленности позволили бы нарушать предписания против курения, в то время как рак легких уносит все больше человеческих жизней? Только в 1970 г. была запрещена реклама сигарет по телевидению — то есть через 10 лет после того, как стало достоверно известно, что курить опасно для здоровья. В США крупные суммы очень часто ассигнуются опять-таки ради получения прибыли, а не для общественной пользы. В противном случае разве дозволено было бы, чтобы государственные средства, отпущенные для осуществления космических проектов, были употреблены на создание системы подслушивания частных телефонных разговоров? В капиталистическом обществе становится истинным бедствием страсть производить едва ли не любые вещи, заниматься чуть ли не любым делом, продавать почти все, что угодно, лишь бы только это приносило прибыль.

Фиаско политической системы

Подобно тому как экономический прогресс в условиях «либерального» капитализма сопровождается лишь символическими реформами, которые далеки от выполнения обещанного равенства, так и буржуазная политическая система «выдает» лишь символы демократии, не дающие народным массам никаких реальных возможностей участвовать в решениях, определяющих условия их жизни. Америка не пошла дальше символов демократии прежде всего по той причине, что правила демократии соблюдаются в США разве лишь в сфере «большой политики», где определенная часть граждан раз в несколько лет выбирает своих представителей в конгресс. Что же касается многочисленных «малых ячеек» повседневной жизни, то на них демократия не распространяется. Взять, к примеру, рабочее место американца. Где бы он ни работал, на фабрике или в конторе какой-нибудь компании, он везде видит строжайшую регламентацию и иерархическую лестницу, везде чувствует себя подавленным, отчужденным, утратившим свое «я». Дом и семья, эта будто бы тихая гавань, как когда-то считалось, стали миниатюрой общества в целом; здесь, как и там, мужчина доминирует над женщиной, старший — над младшим, а деньги правят всеми желаниями и чувствами людей. Колледжи и университеты — во власти невидимых хозяев: опекунов, директоров, президентов; что же касается тех, для кого эти учебные заведения будто бы и предназначены, — студентов и преподавателей, — то им вряд ли принадлежит какой-нибудь голос при решении их дел. Любой суд является безраздельной вотчиной судьи и его клевретов. Даже городские улицы и те уже все меньше и меньше принадлежат тем, кто на них живет, и все больше и больше — их врагам: уголовникам и полицейским.

На арене «большой политики», где американская либеральная демократия раздает свои самые громкие обещания, простому американцу делать нечего: возможности «самоопределиться», сделать самому что-то важное для его собственной жизни и всего окружающего она ему не дает. Американская политическая система считается представительной системой. Решения принимаются не непосредственно теми, кого они касаются, а их представителями — законодателями штатов, конгрессменами, сенаторами, губернаторами, президентом или лицами, которых те назначают: администраторами, федеральными и местными судьями и прочими. Решения, выносимые этими представителями, влияют на жизнь, свободу и стремление к счастью каждого американца. Конгресс и президент вырабатывают налоговую систему, от которой прямо зависит распределение доходов. Они решают, на что истратить деньги, собранные с налогоплательщиков, что дать стране — войну или мир, кого набирать в вооруженные силы, какое поведение считать преступным и за какие преступления наказывать, а за какие нет. Они решают, какие ограничения устанавливать на свободу передвижения или на свободу слова, Они решают, сколько в каждом году ассигновать денег на образование, здравоохранение, жилищное строительство.

Если представительная система по самой своей природе недемократична, то, следовательно, Соединенным Штатам еще далеко до настоящей демократии и достичь ее можно будет лишь тогда, когда будут созданы новые институты, выработаны новые методы принятия решений. Поскольку, однако, представительное правительство стоит ближе к народу, чем монархия, стало принято прославлять его как одно из замечательных проявлений либерализма в современную нам эпоху. В действительности даже в лучшем своем виде оно — только шаг в направлении к подлинной демократии. На его имманентные недостатки указывали еще Жан-Жак Руссо в XVIII в., Виктор Консидеран[3] в XIX в. и др.

Демократия, пришедшая на место монархий XVI–XVIII вв., — это лишь промежуточная стадия между абсолютизмом и истинной демократией. Монархи тоже утверждали, будто они представляют народ. Во Франции оба Наполеона, как позднее и диктаторы в других странах, прибегали к плебисцитам, а ведь выборы, которые проводятся в западных странах в настоящее время, — это, по существу, лишь видоизмененные плебисциты.

В 1956 г. американский социолог К. Райт Миллс в своей книге «Властвующая элита», оказавшей огромное влияние на молодое поколение его соотечественников, указывал на неадекватность политической системы Соединенных Штатов. Эта книга была его реакцией на благодушно-конформистское мнение об американской демократии, широко распространяемое в Соединенных Штатах всевозможными официальными учебниками и пропагандистской литературой, рассчитанной на широкие массы. Согласно этой «ортодоксальной» точке зрения, избирательное право, которым пользуется все более широкий круг граждан, и двухпартийная система — это два основных элемента того замечательного «плюрализма», который в американской политике обеспечивает господствующую роль различных групп, каждая из которых имеет свои интересы, вырабатывает компромиссные решения, позволяющие определенному числу людей пользоваться до» статочными благами для того, чтобы положение в стране оставалось стабильным и все в общем были довольны.

Миллс в своей книге доказывал, что при существующей в США политической системе большинство американцев не пользуется абсолютно никаким влиянием и что вся власть в стране принадлежит «тройственной» элите, состоящей из политических деятелей, бизнесменов и военных, действующих через свои институты, каковыми являются соответственно правительство, корпорации и вооруженные силы. В XX в. все эти три института достигли высокой степени централизации: политическая власть оказалась сосредоточенной в руках бюрократии, создавшей широко разветвленную сеть своих исполнительных органов; над всей экономикой страны властвуют ныне около 200 гигантских корпораций; колоссально разрослась военная машина, укрепляемая милитаристской «идеологией». Кроме того, эти три института взаимосвязаны, и ключевые посты в них взаимозаменяемы — так, генералы могут становиться президентами или управляющими корпораций, бизнесмены — членами правительства, и т. д.

Предвидя, что его будут потом критиковать, но не ограждая себя заранее от такой критики, Миллс отвергал идею, будто власть имущие сознательно сплотились в каком-то заговоре, но он отвергал также и теорию «самотека». Миллс указывал, что в критические моменты привилегированная верхушка, элита, умеет твердо настоять на своем. Для Миллса это важный вопрос, потому что на разобщенное руководство, которое только наблюдает за тем, что «случается», народ не может возлагать ответственность за происходящие события. Миллс подчеркивает, что население должно знать, кто обязан нести за них ответственность. Именно в этом вопросе он расходится в мнениях с «ортодоксальными» политологами либерального толка. Те часто готовы были признать факт концентрации власти наверху, но доказывали, что эта власть будто бы во многом ограничивается снизу. Миллс же, напротив, утверждал, что «на средних этажах государственно-политического здания образовался тупик… и что на нижнем его этаже возникло политически бесформенное общество… Американские верхи гораздо более сплочены и могущественны, а низы гораздо более разобщены и бессильны, чем обычно предполагают люди, внимание которых отвлечено средними органами власти, не выражающими воли низов и не определяющими решений верхов»[4]. Между прочим, те социологи и политологи, которые хвалят американскую систему за то, что она-де ставит ограничения для центральной власти, сами принадлежат к «среднему классу», а борьба, которую они ведут, говорит Миллс, хоть и бывает шумной, но никакого смысла, пожалуй, не представляет.

Наблюдая за политической жизнью США в послевоенный период, Миллс мог констатировать, что в Вашингтоне власть в значительной мере перешла от конгресса к президенту. Конгрессмены были представителями местных групп власть имущих, и они были не прочь ставить важные вопросы общенационального значения. Но они были в большинстве консерваторами, причем партийная дисциплина и система старшинства в комиссиях только поощряли их консерватизм, и они слишком часто относились с полным доверием к президенту. Что же касается широких масс, то их возможности как-то контролировать и лимитировать президентскую власть были ограничены в силу того, что общественным мнением в США манипулируют, формируя его, средства массовой информации и пропаганды, а также учебные заведения.

На недостатки политической системы в Соединенных Штатах указывали не только такие радикалы, как Миллс. В 50-х годах даже политологи с установившейся репутацией умеренных прямо говорили, что американская представительная система, избирательные кампании — это отнюдь не идеальные средства обеспечения демократии. Во «Введении в демократическую теорию» Роберта Даля — а это очень авторитетная работа, и за ее автором признается ведущее место среди профессиональных политологов— выражались глубокие сомнения насчет того, насколько Соединенные Штаты демократичны, хотя ее автор с какой-то долей уверенности также утверждал, что американская представительная система пользуется все же относительным превосходством над другими. Даль отмечал, что «отцы-основатели» больше опасались тирании большинства, а не меньшинства и что американская политическая система, родившаяся из принятой тогда конституции, с самого начала имела целью не допустить низшие классы к активному участию в управлении страной. Он писал: «Люди бедные и необразованные уже в силу своей предрасположенности к политической пассивности лишают себя гражданских привилегий как избиратели… А поскольку у них ограниченнее, чем у богатых, доступ к организационным, финансовым и пропагандистским средствам, играющим столь важную роль в избирательных кампаниях, самих выборах, решениях законодательной и исполнительной властей, то это значит, что неимущим массам, о которых говорил президент Мэдисон, закрыт путь к чему-либо похожему на равный с другими контроль над правительственной политикой. На их пути стоит сравнительная недоступность для них необходимых средств и хорошо продуманная Мэдисоном система конституционных преград».

Уверенность Даля в демократичности американского общества основывается на слишком низких требованиях, какие он предъявляет к демократии. Даже если давать демократии такое поверхностное определение, как «правление большинства», то, говорит он, Соединенные Штаты не удовлетворяют и этому требованию, потому что в США «большинство редко решает вопросы конкретной политики».

Для Даля «выборы — это главный механизм, с помощью которого обеспечивается относительная ответственность властей перед руководимыми массами». Но, продолжает он, «важно отметить, как мало говорят результаты общенациональных выборов о том, чему отдает свои предпочтения большинство граждан. Эти результаты лишь показывают, кому из кандидатов на ту или иную выборную должность некоторые граждане отдали предпочтение в первую очередь». В голосовании участвует лишь около 60 % потенциальных избирателей на общенациональных выборах и около 40 % — на местных. Даль считает, что столь низкие показатели нельзя объяснять просто безразличием. Но, каковы бы ни были причины, говорит он, «в любом крупном буржуазном государстве результаты выборов не много могут сказать нам о том, кому или чему отдает предпочтение большинство и меньшинство». Еще меньше мы можем узнать об этом в период между выборами. Даль пишет: «Если вы внимательно изучите любое политическое решение, даже очень важное, вы, по-моему, всегда обнаружите, что лишь очень небольшая часть избирателей оказывает активное воздействие на политических деятелей, принимающих такие решения. Даже в такой важнейшей области, как внешняя политика, преобладающая часть американских граждан из года в год, как о том свидетельствуют вполне убедительные данные, высказывает свое предпочтение тому или иному политическому курсу (если высказывает его вообще) только тем, что идет к избирательным урнам и опускает бюллетени».

Даль утверждает, что участие в голосовании и активность избирателей в период между выборами «в высшей степени важны для обеспечения того, чтобы политические лидеры хоть как-то учитывали пожелания простых граждан». Курсив здесь мой, и выражает он ту мысль, что, если поклоннику «американской демократии» больше, чем это, сказать о ней нечего, значит, демократия становится просто эвфемизмом.

Участие в голосовании, избирательный процесс, заявляет Даль, — это один из «двух основных методов общественного контроля, которые, действуя одновременно, заставляют избранных руководителей быть достаточно отзывчивыми к руководимым, чтобы это делало довольно заметной разницу между демократией и диктатурой». Ну а в чем же заключается второй метод? В связи с этим Даль пишет: «Другой метод общественного контроля — это постоянная политическая конкуренция между отдельными лицами, партиями или между теми и другими». А практически это якобы означает, что в стране существует «не власть меньшинства, а власть меньшинств». Однако можно привести много доказательств в подтверждение того, что и «власть меньшинств» вряд ли делает политический строй США подлинной демократией. Можно сослаться и на непропорционально большое влияние богатых групп населения по сравнению с бедными; и на отсутствие демократии в организациях, из которых состоят крупные политические партии; и на непредставительный характер крупнейших «лобби»: богатые врачи через Американскую медицинскую ассоциацию выступают от имени всех врачей, богатые фермеры через Американскую федерацию фермерских бюро выступают от имени всех фермеров, самые состоятельные профсоюзы выступают от имени всех рабочих. Даль находит некоторое утешение для себя в том, что американская система достигает «постепенного умиротворения сравнительно небольших групп». Но, если, скажем, авиастроительная промышленность (если брать такие «сравнительно небольшие группы») пользуется большим весом, чем престарелые граждане, космическая индустрия — большим влиянием, чем бедняки, а к голосу Пентагона в США прислушиваются гораздо внимательней, чем к голосу, например, студенческой молодежи, то что тогда остается от американской демократии?

То, что политические решения в США принимает элита, политологи иногда оправдывают тем, что массы пассивно поддерживают эти решения элиты, что они как-то мирятся с этими решениями, а это, дескать, доказывает, что в американском обществе существует в общем единство мнений. Однако Меррэй Левин в своем исследовании «Отчужденный избиратель» очень хорошо показал, что неучастие в выборах — это скорее результат безнадежности, а не одобрение того, что решает и делает элита.

Достаточная информированность избирателей — вот предварительное условие, необходимое для того, чтобы любые их действия — будь то демонстрации или участие в голосовании — могли оказывать влияние на политику страны. Но, как пишут Пол Лазарсфельд и его соавторы в книге «Голосование», явившейся плодом проведенных ими широких эмпирических исследований, «напрашивается вывод о том, что публика бывает не особенно хорошо информирована по насущным вопросам дня», когда приходит время идти на выборы. Это подтверждает и Энгус Кэмпбелл и его соавторы в книге «Американский избиратель»: «Слабая осведомленность избирателей насчет конкретных политических альтернатив, их неспособность реагировать на ту политику, какую проводит правительство, — единственное, чем можно объяснить то, что все попытки рассматривать результаты любых общенациональных выборов как определенный политический мандат могут быть только спекулятивными, противоречивыми и неубедительными».

Как, например, сейчас информированы массы по двум важнейшим вопросам? Один из них — налоговая структура, настолько сложная, что отважиться на лоббистскую деятельность в этой области могут только корпорации с несметным числом их бухгалтеров и финансовых экспертов. Рядовой же избиратель, для которого подоходный налог, взимаемый с него самого, и тот загадка, может лишь беспомощно стоять в стороне, пока президент, бюджетное управление и конгресс вырабатывают и утверждают налоговые законы. А решающая роль в определении налоговой структуры принадлежит большому бизнесу, ибо только он в состоянии разобраться, какие последствия она будет иметь для него и всей экономики, и добиваться того, чтобы она имела определенную, прежде всего выгодную ему, форму.

Или взять такую область, как внешняя политика. Правительство всячески старается внушить гражданам, что у него по этой части есть специальный опыт и особая информация, которая, если бы только можно было всю ее раскрыть, оградила бы официальную политику от всякой критики. Мы знаем, однако, что правительство скрывает от народа именно ту информацию, которая, стань она общеизвестной, выставила бы эту политику в очень многих случаях в таком свете, что для нее не нашлось бы никаких оправданий. Ложь, к которой правительство прибегло в 1961 г., когда была затеяна интервенция на Кубу; тайные махинации ЦРУ в Иране, Индонезии, Гватемале и других странах в 50-х годах; сокрытие важнейшей информации о событиях в Тонкинском заливе в 1964 г. — вот лишь несколько примеров того, как рядовые американцы становятся жертвами обмана, возведенного в государственную политику.

Какие сведения сообщать широкой публике — это целиком зависит от властей и частного бизнеса, потому что распространение информации находится только в их руках. Правительство в состоянии добиваться того, чтобы граждане понимали происходящие события так, а не иначе, ибо оно контролирует информацию в самом ее источнике, и тому служат президентские пресс-конференции, официальная пресс-информация, «случайная утечка» информации в прессу, «Белые книги», группы специалистов, будто бы умеющих «докапываться до истины» и разъезжающих по стране за счет налогоплательщиков. Что касается средств информации, находящихся в частных руках, радио-и телевизионных сетей, вещающих на всю страну, газет и журналов, выходящих массовыми тиражами, то они пользуются огромнейшим влиянием на умы людей. И критикам правительственной политики еще никогда не удавалось добиться «равных возможностей» с государственными учреждениями и частными агентствами и компаниями, которые контролируют и фильтруют эту лавину информации.

Всеобщее избирательное право, которое монархи XVII в. рассматривали как угрозу для себя, сделалось полезным инструментом контроля в руках современного государства. В журнале «Америкэн политикл сайенс ревью» была напечатана статья, авторы которой на основании проведенного ими в 1967 г. изучения того, как избиратели в штате Луизиана голосовали по разным вопросам в 1960, 1963 и 1964 гг., пришли к заключению, что всеобщее избирательное право лишь помогает тому, чтобы население оставалось лояльным к режиму, и никакой угрозы для собственников и их интересов не представляет. Они, в частности, писали: «Мы установили, что всеобщее избирательное право, участие населения в голосовании никакого ущерба никому не причиняют даже там, где вопросы, выносимые на голосование, могут самым непосредственным образом затрагивать права собственности… «Безответственные» элементы населения, то есть неимущие, могут голосовать с такими же чувствами ответственности и сдержанности, как и собственники. Решения, принимаемые народным голосованием, не влекут за собой никаких угрожающих последствий ни для общества в целом, ни для специфических экономических интересов господствующей прослойки общества. А раз нет нужды опасаться решений, выносимых народным голосованием, как это мы показали в нашем исследовании, то это делает вдвойне привлекательными выгоды всеобщего избирательного права как для «законных» властей, так и для стабильности в обществе».

В 50-х годах либеральные политологи США, давая оценку американским политическим механизмам, как будто бы были склонны считать главным их достоинством то, что они обеспечивают стабильность системы. Считалось, что большинство американцев живет хорошо, никто не оспаривал этого, и, может быть, именно это обстоятельство и наводило на такой вывод. Однако в 60-х годах начавшиеся волнения негров, матерей, живших на пособия, которых им не хватало, чтобы прокормить детей, сделанное «открытие», что бедность — это непреложный факт американской жизни, возросшее у многих сознание того, что государственные деньги расходуются вовсе не на общественно полезные цели, — все это выставило американскую политическую систему в совсем другом свете. Молодой политолог Джек Уокер, отвечая Далю и другим, разошелся с их мнением, будто главное достоинство политической системы США в том, что она «цементирует всеобщее согласие, культивирует умеренность и поддерживает социальный мир». Уокер писал: «Политическая стабильность— действительно вещь ценная, и я не хочу создать впечатление, будто я не признаю ее очевидную важность. Но я думаю, что… пришло время обратить наше внимание на гораздо более трудную задачу: как сделать так, чтобы в процесс управления страной вовлекалось все большее и большее число людей».

Тот факт, что американская политическая система отнюдь не отвечает названию «демократическая», какое ей приклеивают оптимисты, в настоящее время пользуется уже очень широким признанием, свидетельством чему является хотя бы характеристика этой системы, которую дал политолог из Принстонского университета Дуэйн Локкард. В своей книге «Извращенные приоритеты американской политики» Локкард не соглашается ни с тезисом Миллса о «властвующей элите», ни с плюралистским тезисом Даля насчет «власти меньшинств». Однако по своим взглядам он стоит ближе к Миллсу. Он считает, что и рассредоточенная власть на нижних ступенях системы, и власть, сконцентрированная в руках элиты, действуют в одном направлении — сохранения неравенства. Он пишет, что «как концентрация власти, так и ее рассредоточение являются факторами, воздействующими на формирование политики, ибо элита использует для достижения своих целей и власть, сосредоточенную в ее руках, и власть рассредоточенную, пользующуюся правом вето.

В конгрессе, например, власть чрезвычайно распылена, и потому там поставлен своего рода шлагбаум на пути любого законопроекта… Власть, вместо того чтобы иметь четкую структуру, распылена, переходит попеременно то к одним, то к другим группам… Но для процесса использования власти характерна одна постоянная черта: неимущим доступ в коридоры власти закрыт, а если и бывает открыт, то они входят туда, имея лишь ничтожные средства повлиять на кого-либо…»

Локкард заканчивает свое детальное исследование американской системы государственного управления с ее тремя «ветвями» — законодательной, исполнительной и судебной — следующими словами: «Итак, исторически сложившееся предубеждение против правительственных акций вообще, система рассредоточения власти в законодательных органах, тормозящая или нарушающая нормальный процесс выработки политики, независимая бюрократия, которая часто умышленно лишает ясности или изменяет принятый политический курс, и, наконец, федеральная система, распыляющая власть по отдельным штатам… — все это служит тому, чтобы препятствовать проведению политики, которая была бы выгодна неимущим».

Внутренняя политика США в послевоенный период лишний раз подтверждает, что американская система выборов в представительные органы, от конгресса и ниже, не обеспечивает необходимой защиты интересов обездоленных слоев населения. Все решения, принимаемые в конгрессе или в Белом доме, направлены на дальнейшее поощрение или сохранение ставшего традиционным несправедливого распределения богатства. Политические партии, демократическая и республиканская, сами недемократичны на всех уровнях, начиная с их «политических машин» на местах и кончая общенациональными съездами, созываемыми для выдвижения кандидатов в президенты. В конгрессе всеми делами вершат несколько узких групп. Верховный суд не принимает достаточно смелых решений, которые могли бы хоть как-то изменить соотношение классовых сил в стране в пользу трудящихся. Выборы превратились в периодический ритуал; на них все решают деньги и средства массовой информации, а насущные для страны вопросы четко не формулируются; рамки двухпартийной системы, в которых они проходят, и ограниченность информации, доступной для широкой публики, вообще снижают их значение.

Президентские выборы 1968 г. явились еще одним ярким примером недемократичности американской политической системы. В основном они не отличались от других избирательных кампаний, но на этот раз острота разногласий, вспыхнувших в стране из-за войны во Вьетнаме и расовой политики правительства, сделала неизлечимые пороки системы особенно заметными. Бросая чуть ли не открытый вызов 'широким массам, настроенным против войны во Вьетнаме, — а на это указывали, например, ион-росы общественного мнения, и тот факт, что под напором антивоенного движения президент Джонсон вынужден был уйти с политической сцены, — обе гласные партии выдвинули своими кандидатами в президенты людей, стоявших фактически за продолжение джонсоновской политики войны; демократическая — Губерта Хэмфри и республиканская — Ричарда Никсона. Избрание в 1964 г. Джонсона, который выдвигал «программу мира», а став президентом, чуть ли не сразу же встал на путь эскалации войны, еще раз продемонстрировало всю пустоту предвыборных политических обещаний и невозможность для общественности страны сколько-нибудь эффективно контролировать ее внешнюю политику. Журнал «Ньюсуик», который вряд ли можно отнести к радикальным критикам американской демократии, и тот настолько возмутился политическими трюками, которые предшествовали партийным съездам 1968 г., что вынужден был заявить: «Непреложный факт состоит в том, что кандидаты в президенты США выдвигаются не народом, а профессионалами в области партийной политики». Выдвижение кандидатом Хэмфри, о непопулярности которого не раз свидетельствовали и опросы общественного мнения, и первичные выборы весной и летом 1968 г., не должно было никого удивить, учитывая механизм отбора делегатов на общенациональные съезды политических партий и тот факт, что съезд демократической партии находился под контролем узкого круга профессиональных партийных политиков, которые устанавливали порядок заседаний, проверяли мандаты, владели председательским молотком и микрофонами.

Когда молодежь — либералы, радикалы, просто разочарованные — заполнила улицы Чикаго, протестуя против всего того, что происходило на этом съезде демократической партии, — а это по первой поправке к конституции США, разрешающей гражданам «мирно собираться», было как будто бы их законным правом, — мэр города Ричард Дэйли, «сильная рука» на съезде, вызвал полицию, которая начала разгонять демонстрантов с помощью дубинок и слезоточивого газа и многих из них арестовала. Досталось от полиции и тем, кто просто стоял и наблюдал за происходящим, — дубинки без разбора пускались в ход. Полицейские набросились и на присутствовавших здесь журналистов, фоторепортеров, отбирая у них и тут же ломая их фотоаппараты. События 1968 г. в Чикаго как нельзя более ясно показали, что за фасадом американской демократии и так называемого «избирательного процесса» на самом деле скрываются самый настоящий политический диктат и необузданный полицейский произвол.

Уже накануне съезда демократической партии 1968 г. стало совершенно ясно, что волна радикальных настроений, охвативших страну, толкает обе партии, республиканскую и демократическую, сколько бы каждая из них ни упражнялась в либеральной риторике, на союз. Как раз в то время помощник министра труда при президенте Джонсоне Дэниел Мойнихэн, которому вскоре предстояло занять важный пост в администрации Никсона, выступил перед членами организации «Американцы за демократическое действие» и сказал, что либеральные демократы должны искать пути к сотрудничеству, «рабочему партнерству» с консерваторами. Профессор Мойнихэн предупредил, что к войне во Вьетнаме и вспышкам волнений в городах может скоро прибавиться терроризм, а поэтому либералы должны «более ясно отдавать себе отчет в том, что в стабильности социального строя больше всего заинтересованы и они-сами, что, учитывая возникшую ныне угрозу для этой стабильности, им надо стремиться к заключению гораздо более эффективных союзов с консервативными политическими кругами, которые разделяют их озабоченность по поводу этой угрозы и считают, что непреклонная жесткость позиций любой из сторон опасна для существующего порядка вещей так я^е, как и анархистские требования перемен».

В послевоенные годы любой из президентов США, будь то либерал или консерватор, республиканец или демократ, стоял, можно сказать, все на той же мертвой точке: внешняя политика „холодной войны" и внутренняя политика, не идущая дальше символических социальных реформ. Когда Джон Ф. Кеннеди, пробыв год на президентском посту, представил стране бюджет на очередной финансовый год, вашингтонский журналист Джеймс Рестон — а его всегда отличали умеренность, проницательность, реализм — писал, что этот бюджет отнюдь не был нацелен на то, чтобы «в стране все вдруг изменилось». Кеннеди, отмечал Рестон, просто стремился «не лишить себя поддержки пользующихся наибольшим весом социальных групп, без которой его правительству было бы трудно добиваться такой его важной цели, как продолжение американской торговой и экономической экспансии», Кеннеди, писал Рестон, уклонился «от очень смелых атак на таком фронте, как борьба с безработицей». И он также «согласился понизить налог с капиталов, вкладываемых на расширение и модернизацию промышленных предприятий. Он не рвался в бой с консерваторами-южанами из-за гражданских прав. Профсоюзам он настойчиво рекомендовал не слишком завышать свои требования относительно заработной платы, с тем чтобы цены на американские товары могли обеспечивать им конкурентоспособность на мировых рынках и чтобы число рабочих мест в стране можно было увеличивать. Бизнесменов он старался заверить в том, что вовсе не хочет идти на „холодную войну" с ними на внутреннем фронте.

…На одной из своих пресс-конференций он отказался выполнить свое обещание запретить расовую дискриминацию в распределении жилья, которое строится на государственные средства, и предложил отложить решение этого вопроса, пока не будет достигнуто «национальное согласие» относительно искоренения этой дискриминации.

В политическом отношении такой подход лично для президента был выигрышным. Ровно за год до этого он победил на выборах — с ничтожнейшим перевесом голосов в свою пользу — как поборник либерализма. А первый год своего президентства он заканчивал уже другим человеком, похожим скорее на счетную машину.

За эти 12 месяцев президент переместился на центристские позиции, с которых все только и решается в американской политике…»

То, что даже Кеннеди, самый блестящий оратор и самый либеральный либерал из послевоенных президентов США, вынужден был повернуть в сторону «все решающего центра», — факт, очень характерный для американской политической жизни. Потому что именно политический «центр», надежно обезопасивший себя от всякой угрозы динамичного, повседневного вмешательства широких масс в политику, служит прочной опорой для американской системы и ее традиционных приоритетов,

Глава 4. Как решалась расовая проблема

В послевоенный период американский либерализм встал перед загадкой. В течение многих лет либералы утверждали, что если в Соединенных Штатах и существует расовая проблема, то. американская демократия способна решить ее и американцы уже берутся за это дело. Почему же тогда в середине 60-х годов, после 20 лет реформ в сфере межрасовых отношений: решений Верховного суда, законов, принятых конгрессом, заявлений и распоряжений президентов США, — страну вдруг начали сотрясать негритянские волнения и мятежи и их лозунги «Свободу сейчас же!» и «Власть черным!»? Чтобы ответить на этот вопрос, полезно обратиться к периоду реформ в области расовых отношений.

При первом послевоенном президенте — Гарри Трумэне неоднократно делались официальные заявления, судя по которым можно было подумать, что достижение расового равенства станет одной из первоочередных внутриполитических задач страны. Уже сама война, мобилизовавшая американцев на разгром нацистов с их идеологией превосходства арийской расы, родила много красноречивых слов о свободе. Однако все молчаливо соглашались, что, пока война не кончилась, решение расовых проблем в США надо отложить «на потом». Это преобладающее мнение выразил тогда негр Джо Луис, чемпион мира по боксу в тяжелом весе, который заявил: «У Америки много проблем, но решать их не Гитлеру».

Сразу же по окончании войны Трумэн сделал несколько шагов, направленных на разрешение расовых проблем. В декабре 1946 г. он создал комиссию по гражданским правам, которая должна была «изучить и установить, возможно ли, и если да, то каким именно образом, усиление проводимых в настоящее время административных мер, а также расширение полномочий и средств федеральных, штатных и местных органов власти для защиты гражданских прав населения». Спустя год комиссия опубликовала доклад, в котором с грубой прямотой указывались мотивы выдвинутых ею рекомендаций. По словам комиссии, они были сделаны отчасти по моральным, но главным образом по политическим и экономическим соображениям. «Пора браться за дело», — заявляла комиссия, настаивая на немедленных мерах в области законодательства, касающегося гражданских прав. «Моральные соображения» взывали к совести нации, а «экономические» — к ее кошельку, напоминая, что расовая дискриминация дорого обходится Соединенным Штатам. «США больше не могут позволять себе такой колоссальной растраты своих людских ресурсов, своего национального гения». Сыграли свою роль и международные факторы. В докладе говорилось: «Будущее послевоенного мира настолько зависит от США, что любые их действия, даже самые незначительные, будут иметь далеко идущие последствия… Мы не можем уйти от того факта, что наша политика в области гражданских прав стала международной проблемой. Пресса и радио всего мира только и говорят о ней… Идеологии, соперничающие с американской, и те, кто их разделяет, только и подчеркивают наши недостатки… Они стараются доказать, что американская демократия — это сущий обман, и будто в нашей стране угнетение — вечный удел всех обездоленных. Американцам это, может быть, покажется смешным, но этого достаточно, чтобы встревожить друзей США… Соединенные Штаты не настолько сильны и конечный триумф демократического идеала не столь уж неизбежен, чтобы мы могли игнорировать то, что мир думает о США, о поведении американцев».

Комиссия рекомендовала расширить отдел по гражданским правам министерства юстиции и учредить постоянную комиссию по гражданским правам. Она предложила, чтобы конгресс принял закон против линчевания, против расовой дискриминации избирателей, новые законы о справедливом найме и беспристрастном отправлении правосудия. После этого Трумэн попросил конгресс принять соответствующие меры по этому докладу.

Конгресс ничего не сделал. И обещания Трумэна, и доклад, представленный комиссией по гражданским правам, и провал предложенной программы действий в конгрессе — все это лишний раз показало, что «ортодоксально американский» подход к социальным реформам всегда был и остается ограничен рамками либеральной традиции. Может быть, самой важной из характерных черт этого традиционного подхода было давление со стороны негритянского населения, заинтересованного в реформе расовых отношений, однако оно было недостаточно сильным, чтобы заставить власть имущих пойти на решительные меры. Все выражения протеста со стороны черного населения — будь то отдельные проявления недовольства среди негров — ветеранов войны или юридические доводы, выдвигавшиеся Национальной ассоциацией содействия прогрессу цветного населения (НАСПЦН) — как бы растворялись в воздухе, так как не выходили за рамки того, что дозволялось политическим своекорыстием американских властей. Поэтому дело ограничилось речами, созданием комиссий по расследованию и обещаниями.

Эгоизм господствующих социальных групп никогда не был и не является движущей силой, достаточной для того, чтобы революционизировать общественные отношения, особенно когда перемены могут обернуться против их корыстных интересов. Своекорыстие господствующих кругов допускает лишь речи, обещания, кое-какие символические акты, результаты которых обычно сводятся не к радикальным переменам, а лишь к реформам, достаточным для предотвращения открытого возмущения. В июле 1948 г. Трумэн, отчасти уступая давлению потенциальных избирателей-негров в главнейших городах страны в тот год президентских выборов, а также в ожидании принятия первого в мирное время закона о всеобщей воинской повинности, издал президентское распоряжение, требовавшее, чтобы принцип расового равенства в вооруженных силах «был осуществлен как можно скорее». Он создал комиссию для проведения в жизнь этой программы, положив тем самым начало постепенной расовой десегрегации в вооруженных силах США. Но этот процесс затянулся: и 12 лет спустя вооруженные силы страны еще не были полностью десегрегированы, а в некоторых резервных частях и в национальной гвардии расовая сегрегация сохраняется до сих пор.

Был ли случайностью или, наоборот, закономерностью тот факт, что президент Трумэн распорядился отменить расовую сегрегацию в вооруженных силах, что не требовало, как известно, утверждения конгрессом? Может быть, все это объяснялось острейшей практической надобностью в обстановке усиления «холодной войны» повысить боеспособность вооруженных сил и для этого как-то обнадежить негров, составляющих их значительную часть. Что же касается отмены других форм расовой дискриминации — в таких сферах, как пользование избирательными правами, жилищные условия, устройство на работу, система образования, — он лишь апеллировал к законодательной инициативе конгресса. Президентские распоряжения могли быть изданы и против расовой дискриминации в других областях, однако Трумэн предпочел, чтобы здесь действовал конгресс. Это было тем более нелепо, что необходимые для этого законы уже существовали — конгресс принял их еще в период Реконструкции Юга, после Гражданской войны в США. 14-я и 15-я поправки к конституции страны, а также законы о гражданских правах, принятые в 1866, 1870 и 1871 гг., давали президенту достаточные полномочия, чтобы покончить с расовой дискриминацией во всех сферах общественной жизни. Но ни Трумэн, ни какой-либо другой президент до него со времен Улисса С. Гранта[5] не избирали такой путь. Все они предпочитали — если вообще думали когда-либо о расовой дискриминации — добиваться принятия конгрессом законов по различным частным вопросам, прекрасно зная, что конгресс редко принимает быстрые решения, когда дело касается социальной несправедливости. Так, в одном из своих посланий конгрессу Трумэн предлагал ему принять закон, запрещающий расовую дискриминацию на транспорте, курсирующем между штатами. Но эта мера относилась к компетенции исполнительной власти не только в силу 14-й поправки, запрещающей отказывать кому-либо в «равной для всех защите закона», но и на основании специального закона 1887 г., запретившего расовую дискриминацию на названном транспорте.

Так что федеральному правительству в послевоенные годы оставалось только действовать. Верховный суд принимал беспрецедентные решения о расовом равенстве. Конгресс утверждал многочисленные законы о гражданских правах. Конечным результатом было то, что за границей, как и у белых американцев, не имевших никакого представления о повседневной жизни черных, сложилось впечатление, будто в межрасовых отношениях США происходят огромные перемены к лучшему. Однако действительность, как это видно из истории внутренней политики США при президентах Эйзенхауэре, Кеннеди, Джонсоне и Никсоне, была совсем иной.

14-я поправка к конституции, принятая в 1868 г., гарантировала, как казалось на первый взгляд, равенство всех граждан. Она гласила, что все лица, родившиеся в Соединенных Штатах Америки, являются гражданами США; в ней далее говорилось, что ни один штат не должен ограничивать «привилегии и свободы граждан Соединенных Штатов» или «лишать кого-либо жизни, свободы или собственности без законного судебного разбирательства» и что все граждане имеют право на «равную для всех защиту закона». Тем не менее в 1896 г. при рассмотрении дела Плесси-Фергюсона Верховный суд постановил, что разделение рас не противоречит 14-й поправке, если общественное обслуживание представителей различных рас является «равным». Решение по названному делу, утвердившее принцип «раздельного, но равного» обслуживания, касалось случая на одной южной железной, дороге, когда имевший относительно светлую кожу негр Гомер Адольф Плесси был арестован за то, что вошел в вагон «только для белых». Семью голосами против одного Верховный суд поддержал действовавший в Луизиане закон, который требовал раздельного проезда черных и белых в поездах и на другом транспорте. Именно это решение повлекло за собой волну новых джимкроуистских законов по всему американскому Югу, причем оно оставалось в силе целых 60 лет — до тех самых пор, пока Верховный суд не потребовал, чтобы автобусная компания в Монтгомери (штат Алабама) отменила сегрегацию черных и белых пассажиров. Только это решение об автобусах в Монтгомери перечеркнуло наконец принцип «раздельного, но равного» транспортного обслуживания представителей двух рас.

В 40-х и в начале 50-х годов Верховный суд настаивал на том, чтобы принцип «раздельного, но равного» обслуживания распространялся лишь на систему высшего и аспирантского образования. Так, например, только в том случае, если в каком-нибудь штате не было высшего юридического учебного заведения для негров, суд постановлял, что абитуриент-негр подлежал приему в высшее юридическое учебное заведение для белых. Лишь в 1954 г. Верховный суд взялся за прямой и всеобъемлющий пересмотр принципа расовой сегрегации во всех учебных заведениях, содержащихся за государственный счет. В ряде дел, возбужденных в том году НАСПЦН, начиная со спорного дела между Брауном и ведомством образования, правильность принципа «раздельное, но равное» применительно к государственному сектору системы образования в США была подвергнута сомнению.

Только через 90 лет после Гражданской войны и через девять лет после победы над гитлеризмом Верховный суд США, рассмотрев дело Брауна, единодушно провозгласил, что расовая сегрегация в государственных учебных заведениях противоречит американской конституции. Суд заявил, что раздельное обучение черных школьников «развивает у последних такое чувство, что они занимают более низкое положение в обществе, а это может оказать необратимое отрицательное воздействие на их сердца и умы». Далее в решении суда говорилось:

«Мы пришли к выводу, что в государственной системе образования принцип «раздельное, но равное» применяться не должен. Раздельное обучение (белых и черных) само по себе не может быть равным. Поэтому мы считаем, что истцы и другие лица, находящиеся в аналогичном положении по причине сегрегации, на которую они жалуются, были лишены «равной для всех защиты закона», гарантируемой 14-й поправкой к конституции».

Однако решения Верховного суда не проводятся в жизнь автоматически. Кроме того, через год после решения по делу Брауна Верховный суд ушел от ответа на вопрос, как скоро расовая сегрегация в учебных заведениях должна быть отменена. Верховный суд заявил, что когда школьные округа «предпримут первые быстрые, но обдуманные шаги по пути к полному претворению в жизнь» решения 1954 г., то судам низшей инстанции, на которых оно возложило обязанность выполнять решение о десегрегации, возможно, «понадобится еще дополнительное время» на это. Верховный суд рекомендовал судам низшей инстанции выносить «такие решения и постановления…какие будут необходимы и подходящи для того, чтобы прием детей обеих рас в государственные школы производился без нарочитых задержек, на недискриминационной основе».

Подход Верховного суда к американской конституции, когда дело коснулось расовой десегрегации в учебных заведениях, был необычен. Вряд ли можно себе представить, чтобы Верховный суд, обнаружив в 1954 г., скажем, в каком-нибудь городке Невады существование рабства, принял решение позволить его властям предпринять «первые быстрые, но обдуманные шаги» для постепенной ликвидации рабства, хотя оно было запрещено по всей стране еще 13-й поправкой к конституции. Или, уличив, скажем, какое-нибудь агентство печати в мошеннических операциях, противоречащих федеральному закону, он призвал бы виновных к постепенному прекращению этой их деятельности. В своей книге «Податели петиций» негритянский юрист, специалист по конституционному праву Лорен Миллер не без горечи писал: «Нигде и никогда ни один американский юрист не предполагал, что Верховный суд или какой-либо другой орган власти мог хоть на один день задержать в мирное время осуществление какого-нибудь конституционного права». Между тем в 1965 г. — это через 10 лет после того, как Верховный суд принял решение о десегрегации школ «без нарочитых задержек», — в более чем 75 % школьных округов на Юге расовая сегрегация в школах все еще сохранялась.

Решение Верховного суда о десегрегации школ впервые натолкнулось на серьезное сопротивление в 1957 г. в штате Арканзас. Некоторый прогресс на пути к десегрегации имел место на Севере и в пограничных с Югом штатах, однако Юг по-прежнему проявлял непокорность. Она приняла конкретную форму, когда губернатор Арканзаса Орвил Фобус, протестуя против судебного решения начать постепенную десегрегацию в Центральной средней школе города Литл-Рок, приказал солдатам национальной гвардии оцепить эту школу и не пропускать в нее негритянских детей. Суды заставили губернатора снять охрану, однако место солдат национальной гвардии заняла толпа белых, преградившая дорогу девяти черным школьникам. Позже пятнадцатилетняя девочка рассказывала о том, что ей пришлось пережить, следующее:

«Перед моим уходом мама позвала нас в гостиную и велела помолиться. Потом я села в автобус и сошла за квартал от школы.

Напротив солдат, которые оцепили Центральную школу, стояла огромная толпа. Увидев, что я продолжаю идти, толпа вдруг притихла…

Сначала я слышала только глухой топот их ног. Потом кто-то крикнул: «Вот она идет, готовьтесь!»…

Толпа все теснее окружала меня, выкрикивая всякие оскорбления. Но мне еще не было страшно. Я только немножко волновалась. Потом у меня вдруг задрожали колени, и я испугалась, что не сумею дойти до входа в школу— ведь нужно было пройти целый квартал. Да, это был самый длинный квартал, который мне пришлось пройти в жизни…

Они стали подходить все ближе и ближе. Кто-то крикнул; «Линчуйте ее! Линчуйте ее!» Я попыталась найти в толпе хоть один сочувственный взгляд — может быть, хоть кто-нибудь мне поможет. Лицо одной пожилой женщины мне показалось добрым, но, когда я снова взглянула на нее, она плюнула мне в лицо…

В глубине квартала у автобусной остановки я увидела скамейку. Я подумала: «Если мне только удастся туда добраться, я буду в безопасности…» Когда я наконец добралась до скамейки, я была уже не в состоянии сделать больше ни шага. Я села, а толпа снова окружила меня, продолжая кричать. Кто-то выкрикнул: «Тащи ее к этому дереву! Вздернем эту черномазую!» В это время ко мне подсел белый человек, он обнял меня и похлопал по плечу…»[6].

Этих черных детей все же в конце концов допустили в Центральную среднюю школу, и они ходили туда под охраной солдат, направленных в городок президентом Эйзенхауэром. Солдаты сопровождали их из дома в школу и обратно в течение всего учебного года.

Решение Верховного суда по делу Брауна и использование федеральных войск для проведения его в жизнь создали и на международной арене, и в самих США впечатление, будто расовая сегрегация в Америке изживает себя. Правительство США действовало через Верховный суд, и непокорность, вроде той, что была проявлена в Литл-Роке, всегда можно было сломить решительными мерами президента. Эйзенхауэр сам усилил это впечатление, заявив после того, как он послал войска в Литл-Рок, следующее: «Так будет восстановлен образ Америки и всех ее частей как единой и неделимой нации, где справедливость существует для всех». Это общее впечатление было, однако, ошибочным. В некоторых штатах — например, в Виргинии, Северной Каролине, Флориде и Теннесси— расовая интеграция была лишь символической. В 1961 г. ни в одной из школ Южной Каролины, Джорджии, Алабамы, Миссисипи и Луизианы еще не было совместного обучения черных и белых.

Такое же чувство «прогресса» и оптимизма сложилось у многих после мер федеральных властей относительно избирательных прав негров. В 1944 г. Верховный суд разрушил на Юге один из барьеров на пути к участию негров в голосовании, объявив так называемые «белые первичные выборы» незаконными. До этого решения первичные выборы на Юге, в которых участвовала фактически только демократическая партия, так как позиции республиканской партии были там слишком слабы, рассматривались как частное дело белых южан. Верховный суд, однако, подчеркнул, что на самом деле первичные выборы — это часть избирательного механизма штата, и поэтому 14-я поправка, которая долгое время считалась направленной лишь против «государственной», а не «частной» дискриминационной практики, распространяется и на эти выборы.

Хотя это решение Верховного суда привело к увеличению числа черных избирателей в ряде южных городов, например, в Атланте, на большей части Юга, особенно в сельскохозяйственных районах глубинного Юга, сохранялись серьезные преграды на пути негров к избирательным урнам. Одной из них был избирательный налог, который Верховный суд в начале XX в. объявил законным, поскольку на основании этого закона от голосования отстранялись все, кто его не уплатил: и белые, и черные; на деле, конечно, черным было гораздо труднее выплачивать его. Другой преградой были проверки грамотности, также не противоречившие конституции, так как они распространялись и на белых, и на черных, хотя только белые регистраторы проводили эти проверки, Конституция штата Миссисипи требовала, чтобы избиратель мог истолковать то или иное положение конституции по выбору регистратора. Излюбленным разделом конституции, который давался неграм для истолкования, был следующий: «Вся земля, составляющая один участок и подлежащая продаже на основании или во исполнение судебного постановления, сначала должна предлагаться покупателям по частям, площадью каждая не более 160 акров, или четверти всего участка, а затем целиком. Предлагаемая цена всего участка должна объявляться окончательной не раньше, чем она превысит сумму цен, предложенных за отдельные части, о которых говорилось выше. Однако суд справедливости, если к нему обратятся по такому делу, может принять иное решение, если сочтет это благоразумным».

А белым избирателям чаще всего предлагалось истолковать следующее положение конституции: «Неуплата долга не должна караться тюремным заключением». В Новом Орлеане регистратор, отклонив просьбу одного негра об участии в выборах, написал на его заявлении, что причиной отказа была «ашипка в правапесании».

Чтобы лишить негров права голосовать, белые расисты использовали не только избирательный налог и проверки грамотности. Белые предприниматели прибегали и к экономическому нажиму на своих чернокожих рабочих, арендаторов земли, прислугу, чтобы не допустить их к избирательным урнам. И наконец, применялось запугивание — белые не останавливались перед насилием или угрозами его применения только для того, чтобы отбить у негров охоту вносить свои фамилии в списки избирателей. Недаром, например, в Миссисипи в период Реконструкции Юга, когда права негров в этом регионе страны отстаивали федеральные войска, в списки избирателей было внесено 67 % взрослого негритянского населения по сравнению с 55 % белых, а в 1955 г. число негров, которые зарегистрировались для голосования, снизилось до 4 %, в то время как число белых увеличилось до 59 %.

В 50-х и 60-х годах конгресс принял ряд законов о гражданских правах. Толчком, очевидно, послужили энергичные протесты черного населения в те годы: бойкот автобусов в Монтгомери, «сидячие демонстрации» («сит-инз»), то есть занятие неграми мест в ресторанах, кафетериях и других общественных местах «только для белых», походы за свободу, массовые демонстрации во многих городах Юга. Принятые законы запрещали дискриминацию негров на выборах, отменяли проверки грамотности для избирателей, имеющих шестиклассное образование, и поручали регистрацию избирателей там, где наблюдалась тенденция к расовой дискриминации, специальным федеральным служащим. В тот же период конгресс и штаты приняли 24-ю поправку к конституции, отменившую избирательный налог на федеральных выборах, а Верховный суд запретил его взимать и на выборах в отдельных штатах на том основании, что богатство не может быть критерием для участия в голосовании, поскольку 14-я поправка предусматривает «равную для всех защиту закона».

В результате этих законодательных и судебных мер число зарегистрированных черных избирателей на Юге резко увеличилось: с 1 млн. (20 % всех потенциальных избирателей-негров) в 1952 г. до 2 млн. (40 %) в 1964 г. и до 3 млн. (60 %) в 1968 г., когда оно сравнялось с процентом проходивших регистрацию белых избирателей. Кроме того, на Юге больше негров стало занимать выборные должности — членов законодательных органов штатов и членов муниципалитетов. Несколько негров было также избрано на должности шерифов и мэров южных городов.

Однако даже в январе 1966 г. — через полгода после принятия конгрессом самого радикального за всю историю США закона о голосовании — Акта об избирательных правах 1965 г. — в Таскиги (штат Алабама) имел место инцидент, о котором борец за гражданские права черных Элдридж Бэрнс рассказал следующее:

«Мы с Уэнди (Пэрисом, товарищем Бэрнса) обратились к регистратору: „Слушай, тебе не кажется, что ты мог бы регистрировать больше чем по одному человеку каждые 20 минут. Эти люди пришли сюда в восемь, а ты не начинал до половины одиннадцатого". Тот, услышав это, выхватил нож с красно-желтой рукояткой. „Сейчас я этим ножом, — сказал он, — выпущу вам обоим кишки. Прямо вот сюда, на пол“. Тут подошел Сэмми Янг и спросил этого служащего, как его фамилия. Но он пригрозил и ему выпустить кишки, сказав, что сейчас позовет шерифа.

Сэмми, работавший в Студенческом координационном комитете ненасильственных действий (СККНД), в тот же вечер был застрелен служителем заправочной станции компании „Тексако“, где он стал настаивать на своем праве зайти в „белый" туалет».

В жилищном вопросе законодательные акты, административные постановления, решения судебных органов, принятые в 60-х годах, также постепенно создали юридическую основу для отмены расовой дискриминации. Президент Кеннеди, критиковавший Эйзенхауэра за то, что тот не смог покончить с расовой дискриминацией в этой области, говоривший, что Эйзенхауэр мог бы это сделать «одним росчерком пера», сам, однако, в течение двух лет ничего не предпринял для этого. Когда Кеннеди наконец подписал приказ, запрещающий расовую дискриминацию при приобретении жилищ, он сделал исключение для владельцев и арендаторов домов на одну и две семьи, включая дома, которые строились на средства федерального жилищного управления, а также управления по делам ветеранов войны. Этот приказ также не распространялся (в отличие от предложений, сделанных за несколько лет до этого комиссией по гражданским правам) на те жилые дома, строительство которых финансировали учреждения^ находившиеся под контролем федеральных властей. Таким образом, приказ Кеннеди охватывал лишь четвертую часть новостроек. В 1968 г. был принят закон против расовой дискриминации в жилищном вопросе, а Верховный суд в конце концов поставил под защиту конституции всех желающих купить или снять жилую площадь. Суд постановил, что все связанные с этим частные сделки, носящие дискриминационный характер по отношению к неграм, противоречат 13-й поправке. Такая дискриминация, по словам суда, является «пережитком рабства». Это решение возвратило силу закону, который был принят еще в 1866 г. (но никогда не применялся), и утверждало за всеми гражданами «равные права… арендовать… наследовать, покупать, сдавать в аренду, продавать, владеть и передавать в другие руки недвижимое имущество…».

Особенно незащищенным — до решения Верховного суда 1964 г. — оставалось право черных пользоваться общественными местами, такими, как гостиницы, рестораны и театры, которые предназначались исключительно для белых. В 1883 г. Верховный суд постановил, что записанное в 14-й поправке положение о «равной для всех защите закона» запрещает расовую дискриминацию лишь со стороны властей штатов, а не со стороны частных лиц (хозяев гостиниц, владельцев ресторанов и пр.). Акт о гражданских правах 1964 г. запретил расовую дискриминацию «во всех местах общественного пользования», не только там, где к ней прямо или косвенно были причастны власти штатов, но и там, где затрагивалась торговля между штатами, использовав, таким образом, конституционное положение о торговле для того, чтобы практически все общественные места подпали под его действие. Почти сразу же закон был опротестован владельцем одного мотеля в Атланте, но Верховный суд вновь сослался на пункт о торговле между штатами в обоснование принятого закона о запрещении расовой дискриминации в этой области.

И все же новые законы, новые судебные постановления, новые речи, с которыми выступали политические деятели страны в защиту равноправия негров, так и не помогли решить расовую проблему и потушить нараставшее в черных американцах чувство гнева. Надолго ли еще могло хватить терпения негров? В августе 1963 г. 200 тыс. черных и белых американцев съехались из многих районов страны в Вашингтон и устроили небывалую еще демонстрацию в поддержку расового равенства. Этот «поход на Вашингтон» был выражением протеста против безразличия федеральных властей к горькой участи черного человека. Речь Мартина Лютера Кинга перед участниками похода, которую он начал словами: «У меня есть мечта», — безусловно, прекрасный образец ораторского искусства — содержала в точно выверенных дозах гневное возмущение, протест и добрую волю. Когда председатель Студенческого координационного комитета ненасильственных действий (СККНД) Джон Льюис захотел выразить гнев в более резких словах, руководители похода его остановили и настояли на том, чтобы он опустил фразу: «Я хочу знать, чью сторону занимает правительство?» Но были ли эффективны «разумные» и миролюбивые протесты? Поход на Вашингтон был предпринят всего через три месяца после того, как на глазах миллионов американских телезрителей разыгралась драма в Бирмингеме, где полиция пустила в ход дубинки, брандспойты и служебных собак против черных демонстрантов. А 15 сентября, то есть спустя всего 18 дней после похода, в негритянской церкви Бирмингема взорвалась бомба: четыре негритянские девочки, пришедшие туда на уроки в воскресную школу, были убиты.

Кеннеди с похвалой отозвался о «глубокой страсти и спокойном достоинстве» участников похода, однако в свете событий до и после него оценка положения, какую сделал один из негритянских лидеров — Малколм Икс, вероятно, гораздо больше отвечала настроениям черных американцев. Через два месяца после взрыва бомбы в Бирмингеме, выступая в Детройте, этот деятель сказал: «На улицы городов вышли негры. Они говорили, что двинутся на Вашингтон, пойдут в конгресс, в сенат, в Белый дом и сделают так, что там все остановится, замрет и правительство не сможет ничего делать. Они даже говорили, что отправятся в аэропорт, лягут на взлетно-посадочные полосы и ни одному самолету не дадут сесть или подняться в воздух. Я передаю вам, что они говорили. То была революция. Настоящая революция. Негритянская революция.

На улицы вышли низы, простые люди. Это насмерть перепугало белых и весь их правительственный аппарат в Вашингтоне; я там был и знаю это. Когда им стало известно, что эта черная масса движется на столицу, они вызвали Роя Уилкинса (лидера НАСПЦН), Филипа Рэндолфа (вице-президента АФТ — КПП) и других самых известных в стране негритянских лидеров, сказав им: «Прекратите это!» Кеннеди заявил: «Ну, знаете, вы им позволяете заходить слишком далеко». И тогда один из них, этакий старый «дядя Том», ответил: «Босс, я не могу это прекратить, потому что не я это начал». Передаю вам его слова. Он сказал: «Мы даже в этом не участвуем, не то чтобы возглавлять… Эти негры действуют по собственной инициативе, они оставляют нас позади». А потом он, эта старая хитрая лиса, обратившись к другим негритянским руководителям, сказал: «Если вы не участвуете, так я попрошу вас участвовать. И возглавить поход. Я тоже его поддержу и буду его приветствовать. Я ему помогу и сам к нему присоединюсь».

Вот что они сделали с походом на Вашингтон. Они к нему присоединились. Они не вошли, они пробрались в него. Пробрались, чтобы подчинить его себе. И как только они это сделали, поход утратил свой боевой дух. Не стало в нем злости, огня, бескомпромиссности.

Поход предали и заставили капитулировать еще до того, как он начался. Когда из Парижа приехал Джеймс Болдуин[7], ему не дали выступить, так как его нельзя было заставить говорить по бумажке… Они уже так жестко контролировали начавшееся движение, что просто-напросто продиктовали неграм, когда им прибыть в столицу, на каком транспорте и где остановиться, какие нести плакаты и какие петь песни, какие произносить и какие не произносить речи, после чего сказали, чтобы к заходу солнца они все убрались из города. И действительно, к вечеру ни одного «дяди Тома» уже не было в городе. Я знаю, вам не нравится, что я это говорю. Но я говорю правду…».

Прошел год после этого похода, и вот в ряде городов страны гнев людей вновь закипел и стал выливаться через край. Любопытно, что именно в те годы, когда были приняты новые законы о гражданских правах, — в 1964 и 1965 гг. — волна бунтарских выступлений негров прокатилась по всем Соединенным Штатам, из конца в конец. Это потрясло страну настолько, что она до сих пор не может окончательно успокоиться. В Джексонвилле убийство одной негритянки, а потом угроза взорвать бомбу в негритянской средней школе толкнули ее учеников пустить в ход булыжники и бутылки с горючей смесью. В Кливленде трагический случай с белым священником, которого задавил бульдозер, когда он сидел на мостовой, протестуя против дискриминации черных на строительных работах, вызвал бурную реакцию негров. В Нью-Йорке роковой выстрел, которым был убит 15-летний юноша, ввязавшийся в драку с полицейским, не находившимся при исполнении служебных обязанностей, привел к насилию, продолжавшемуся много дней. Стихийные выступления негров были отмечены также в Рочестере, Джерси-Сити, Чикаго, Филадельфии. Но это были еще небольшие волнения. Президент Джонсон твердо пообещал установить в стране расовое равенство, что было вполне созвучно, кажется, массовому кличу черных: «Мы своего добьемся!» Но как раз в августе 1965 г., когда Джонсон подписал многообещающий закон об избирательных правах, черное население Уоттса, негритянского гетто Лос-Анджелеса, как будто желая прямо высказать свое мнение о либералах, которые так слепо верили в законы о гражданских правах, поднялось на восстание — самое кровопролитное со времен расовых беспорядков в Детройте в 1943 г.

Почти каждое восстание негров в городских гетто вспыхивало от малейшей искры, от какого-нибудь насильственного акта полиции против мужчины, женщины или подростка с черной кожей. В Уоттсе, где списки бедняков, живущих на благотворительные пособия, все росли, жилищные условия становились все хуже, а полиция, как и везде, не отличалась вежливым обращением с людьми, поводом для восстания явился случай, когда полицейский арестовал, применив силу, молодого негра — водителя машины, избил дубинкой свидетеля этого происшествия и задержал молодую негритянку, ложно обвинив ее в том, будто она плюнула ему в лицо. В гетто начались грабежи, полетели бутылки с горючей смесью. Для подавления мятежа были вызваны национальные гвардейцы, которые, как и полицейские, широко применяли огнестрельное оружие. В итоге 34 человека, в большинстве негры, были убиты, сотни ранены и около 4 тыс. арестовано. Материальный ущерб исчислялся почти в 40 млн. долл. Роберт Конот, журналист с Западного побережья, в своей книге «Реки крови, годы тьмы», характеризуя значение событий в Уотсе, писал: «Восстание в Лос-Анджелесе символизировало конец эры негритянской пассивности — пассивности, возведенной в доктрину ненасильственных действий, — и ориентировки негров на белое руководство в своей борьбе за гражданские права. В Лос-Анджелесе негр заявил, что подставлять другую щеку он больше не будет и что, доведенный до отчаяния, он станет отвечать ударом на удар, не слишком раздумывая о том, принесет пользу такая реакция или нет».

Летом 1966 г. произошли новые бунты. В Чикаго, куда была вызвана национальная гвардия после того, как негры стали бросать в полицейских камни, а потом начались грабежи и поджоги, под пулями погибли трое негров, в том числе 13-летний мальчик и 14-летняя беременная негритянка. В Кливленде, где тоже действовали отряды национальной гвардии, было застрелено четверо негров: двое — полицейскими, один — каким-то белым, стрелявшим из автомашины, и четвертый — группой белых.

Однако самая мощная за всю историю страны волна расовых волнений в городах захлестнула Соединенные Штаты в 1967 г., причем самые сильные мятежи бушевали в Детройте и Ньюарке. Национальная консультативная комиссия по изучению гражданских беспорядков, которой президент Джонсон поручил расследовать причины волнений и внести свои рекомендации, в том же году сообщила о беспорядках в 128 городах. В 39 из них, по словам комиссии, они были «крупными или серьезными».

За всеми этими беспорядками крылась одна общая причина — давно накапливавшееся в негритянских гетто недовольство, вызванное нищетой, безработицей, невыносимыми жилищными условиями, непрекращающимся грубым произволом полиции. В Ньюарке, например, за два года до этого полицейский застрелил 18-летнего негритянского юношу, заявив, что тот напал на другого полицейского, после чего хотел скрыться. Суд вынес заключение, что этот полицейский «не злоупотребил силой», и его даже не уволили со службы. В апреле 1967 г. 15 негров были арестованы, когда пикетировали магазин, который, по их словам, торговал испорченным мясом. В июле, как сообщалось в докладе названной комиссии, один черный водитель такси был ранен при задержании будто бы за нарушение правил уличного движения, на месте происшествия собралась толпа негров, было разбито несколько окон и начались грабежи.

Но то, о чем говорилось в докладе консультативной комиссии, резко контрастировало с рассказом водителя Джона Смита. Он был остановлен двумя полицейскими в форме, которые обвинили его в том, что он ехал слишком близко к шедшей впереди машине и не там, где положено ехать на улице с односторонним движением. Позже полицейские заявили, что Смит при задержании ругался и набросился на них с кулаками, так что им пришлось «применить силу», чтобы его утихомирить. Когда суд, прежде чем отпустить Смита под залог, решил заслушать его, тот рассказал следующее: «Никакого сопротивления я не оказывал. Все это выдумали полицейские в свое оправдание. Они сломали мне ребра, наградили меня грыжей и продырявили череп… Когда меня привели в участок, еще шесть или семь полицейских вместе с теми двумя, что меня арестовали, стали пинать меня ногами, повалили и плясали на мне. Потом отвели в камеру и велели держать голову над унитазом. Когда я стоял в такой позе, меня сзади ударили револьвером по затылку. Побои сопровождались руганью. В тюремном помещении один из арестовавших меня полицейских сказал: «Этот малый от меня не ушел».

Во время столкновений в Ньюарке, куда бросили отряды национальной гвардии, было убито 23 человека, из них 21 негр. В Детройте погибло 43 человека — 33 из них негры. Большинство убитых во время беспорядков 1967 г., охвативших всю страну, были черные, застреленные полицейскими или солдатами национальной гвардии. Сенатская комиссия, расследовавшая беспорядки в 67 городах, насчитала 83 убитых и 1897 раненых. По данным консультативной комиссии, около 10 % убитых и раненых принадлежали к должностном лицам (полицейским и военнослужащим), но подавляющее большинство погибших и получивших ранения из гражданского населения составляли негры.

Обуревавшее негров чувство горечи и злости — а оно всегда скрывалось за внешним оптимизмом участников борьбы за гражданские права — стало прорываться наружу еще в 1965 г. В том году был убит Малколм Икс, который как раз именно тогда стал превращаться в лидера нового, воинствующего националистического движения черного населения США. Вскоре после гибели Малколма молодой негритянский писатель Джулиус Лестер в очерке, озаглавленном «Разгневанные дети Малколма Икса», выразил нараставшее в неграх разочарование в либерализме следующим образом:

«Теперь все в прошлом. У Америки было много шансов доказать, что она действительно верит в то, что «все люди… одарены… некоторыми неотчуждаемыми правами», как было сказано в Декларации независимости. В последнее десятилетие у Америки были прекрасные возможности для претворения в жизнь этого принципа. Теперь все позади. Прошло время, когда мы распевали песни о свободе и думали, что наша любовь преодолеет пули и дубинки полицейских. Песня «Мы преодолеем все!» (а преодолеть надо вначале собственную слепоту) устарела, она стала несовременной, и ее можно поместить в музей… Что же касается любви, то ею лучше заниматься в постели, чем проповедовать ее в пикетах и походах. Любовь — вещь хрупкая, нежная, и она требует взаимности. Раньше мы пели: «Мы любим всех!», уклоняясь от летящих в нас кирпичей и бутылок. Теперь мы поем:

Слишком много любви,

Слишком много любви,

Ничто так не губит чернокожих,

Как обилие любви.

Мало того, что к 1965 г. горечь и злость черных стали проявляться в открытую, сделалось очевидным и то, что одним традиционным либерализмом расизм не искоренить. Заявляя, что прошло время, когда негры думали, будто их «любовь преодолеет пули и дубинки полицейских», Лестер тем самым констатировал следующий ставший наконец очевидным реальный факт: черный в Соединенных Штатах не мог рассчитывать на защиту правительства — будь оно либеральным или консервативным, республиканским или демократическим, — если ему грозило физическое насилие или убийство. Верховный суд мог выносить решения в самом что ни на есть эгалитарном духе, конгресс — принимать все новые и новые законы о гражданских правах, президент — произносить зажигательные речи о достоинстве человека, однако черный, идя по улице своего гетто или по какой-нибудь дороге в сельской местности, по-прежнему оставался во власти белого — в полицейской форме или без нее, — и правительство было бессильно его защитить. То, что характеризовало времена рабства, когда черный был физически беспомощен перед белым, осталось и после отмены рабства. В XX в. — «веке реформ» — одной из американских традиций стало принимать за «либеральные реформы» что угодно: установление контроля за качеством мяса, антитрестовские законы, законопроекты о социальном обеспечении и т. п. — и в то же время не видеть того, что для улучшения положения негритянского народа фактически ничего не делается.

Движение за гражданские права ярко показало все лицемерие либералов и их обещаний. Оно вскрыло такой стародавний и изо дня в день повторяющийся в американской жизни факт — и телевидение поведало потом о нем всему миру, — что стоит американскому негру заявить протест против условий своего существования или чуть выйти за рамки дозволенного, как его арестуют, изобьют, окатят водой из брандспойта или убьют, а правительство Соединенных Штатов — самое могущественное правительство в западном мире — не пошевельнет пальцем, чтобы вызволить из беды или спасти его.

Во время сидячих демонстраций 1960 г., во время «рейсов свободы» 1961 г. сотни людей, в большинстве своем черных студентов, были арестованы только за то, что отстаивали свои конституционные права, но федеральное правительство не вмешалось, чтобы приостановить эти незаконные аресты. В самом деле, во время «рейда за свободу» в мае 1961 г. министр юстиции Роберт Кеннеди, вместо того чтобы употребить власть федерального правительства для защиты участников рейда, попросил их «охладить свой пыл» и проявить терпение — так сказать, правительственный вариант предложения Верховного суда насчет «постепенного» восстановления конституционных прав негров. Правда, после того, как в Эннистоне и Бирмингеме несколько участников рейда подверглись избиению, министр направил в Алабаму своих представителей для наблюдения за правопорядком. А что касается борцов за гражданские права, устроивших поход в Миссисипи, то министр юстиции возложил ответственность за их безопасность на власти этого штата в соответствии с компромиссным соглашением, по которому участников похода должны были защищать от нападений в пути, а по прибытии в Джексон — арестовать. Между тем федеральное правительство было, по конституции, полномочно помешать арестам, и это признал не кто иной, как Бэрк Маршалл, занимавший в то время пост помощника Кеннеди по гражданским правам. Однако Маршалл доказывал, что прибегать к этим полномочиям не следовало, так как это, по его словам, «привело бы к хаосу, от которого федеральная система пострадала бы больше, чем от всего, что произошло в Миссисипи». Далее он писал: «Можно было бы наделить федеральные суды полномочием запрещать такие аресты. Это не противоречило бы конституции и официальной идеологии. Однако в результате таких мер был бы нанесен ущерб системе поддержания порядка в Миссисипи».

Маршалл ясно изложил суть дела. Федеральное правительство всегда — и при правлении Кеннеди, идо, и после этого — отказывалось использовать до конца свои конституционные полномочия для защиты черных от «официальных» и «неофициальных» арестов и избиений, чтобы не лишить местную полицию возможности поддерживать «порядок».

А его всегда наводили с помощью «устрашения» черного населения Юга, да и Севера тоже, ибо полиции и там позволялось нарушать конституционные права граждан, не боясь вмешательства федеральных властей. Отказ от применения федеральных законов и федеральной власти для защиты прав черных стал традиционной для президентов США «либеральной» позицией в расовом вопросе после компромисса 1877 г. В том году северные республиканцы и южные демократы заключили между собой сделку и решили, что статус-кво (то есть положение, при котором черные не могут рассчитывать на равную защиту закона, — то, чего всегда и домогались власти белых на Юге) должно сохраняться даже ценой пренебрежения конституцией и даже ценой жизни черных.

От случая к случаю президенты шли на решительные шаги для обеспечения конституционных прав черных, как, например, в 1957 г., когда Эйзенхауэр послал войска в Литл-Рок, или в 1962 г., когда Кеннеди прибег к той же мере, чтобы заставить администрацию одного из «лилейно-белых» университетов штата Миссисипи допустить к занятиям Джеймса Мередита — первого негра, поступившего в это учебное заведение. Но, как правило, федеральная власть бездействовала, когда надо было защитить негров от южных законов или южного беззакония. Например, в Олбани (штат Джорджия) в 1961 и 1962 гг. конституционные права черных граждан попирались изо дня в день. Сотни раз приходилось читать о том, что местный шериф избил адвоката-негра, а помощник шерифа толкнул беременную негритянку так, что у нее произошел выкидыш; что в тюрьме подвергся избиению белый участник движения за гражданские права, и т. д. и т. п., а федеральное правительство проходило мимо всего этого. За весь период, когда министром юстиции США был Роберт Кеннеди, федеральные судебные власти возбудили в Олбани одно-единственное дело, да и то против борцов за гражданские права, которые, дескать, противозаконно выставили пикет у продовольственной лавки, хозяин которой торговал, соблюдая принцип расовой сегрегации.

В начале 60-х годов федеральное правительство игнорировало тысячи случаев попрания гражданских прав местной администрацией, несмотря на существование законов, принятых после Гражданской войны, предоставлявших правительству право вмешиваться в любой случай нарушения конституционных прав граждан, принимая в отношении виновников либо карательные, либо строгие предупредительные меры. Правительство могло бы широко использовать, скажем, такое юридическое средство, как параграф 242 раздела 18 свода законов США, допускающий уголовное преследование любого должностного лица, которое «умышленно нарушит какие-либо права, привилегии или неприкосновенность личности какого-либо жителя любого штата, гарантированные или охраняемые конституцией или законами США». В 1963 г. в Селме (штат Алабама) агенты Федерального бюро расследований, бывшие свидетелями избиения и незаконного ареста черных участников борьбы за гражданские права, спокойно стояли в стороне и только что-то записывали. Также присутствовавший при этом адвокат из министерства юстиции Ричард Вассерстром впоследствии, сожалея о бездействии сотрудников ФБР (и, видимо, раскаиваясь в собственной пассивности), ушел из министерства и вернулся преподавать философию права. В рецензии на книгу его бывшего начальника Бэрка Маршалла, в которой тот оправдывал бездействие правительства как якобы необходимое для сохранения «федеральной системы», Вассерстром высказал мнение, что бездействие властей надо объяснять не федеральной системой, «а, скорее, тем, что они совершенно сознательно пошли на ряд решений, имевших целью сузить рамки, в которых вмешательство федеральной власти считается правомерным и оправданным». Если учесть, как долго и упорно федеральные власти не желали использовать свои полномочия для защиты прав черного населения, то в этом их нежелании вряд ли можно усмотреть какое-то яременное отклонение от существующего порядка вещей; скорее можно сделать вывод, что оно-то и стало подлинным порядком вещей, действительной практикой «либеральных» властей Соединенных Штатов, столь мало похожей на их прекрасные декларации.

События 1964 г. вновь подтвердили это. СККНД и другие организации наметили провести «летнюю кампанию в Миссисипи», и тысячи молодых людей, как черных, так и белых, направились в этот штат для регистрации черных избирателей и проведения занятий в «школах свободы».

Из прошлого опыта всем было ясно, что этим борцам за гражданские права будут грозить аресты, избиения и даже гибель от рук убийц и что местные власти не только не защитят их, а, может быть, еще и помогут тем, кто будет нападать на борцов. Чтобы убедить правительство в существовании такой опасности и потребовать у президента, чтобы он направил в Миссисипи представителей федеральных властей для защиты борцов за гражданские права, в Вашингтоне в начале июня было проведено публичное слушание. На нем десятки негров из Миссисипи рассказывали о зверствах местной полиции и свидетельствовали о том, что за жизнь негров в этом штате, по существу, никто не отвечает. Юристы, знатоки конституционного права, доказывали, что федеральное правительство имеет законные права на то, чтобы удовлетворить поступившую просьбу о защите борцов. Тексты всех выступлений были посланы президенту Джонсону и министру юстиции Р. Кеннеди. Но никакого ответа не последовало. 13 дней спустя трое борцов за гражданские права — Джеймс Чейни, Майкл Швернер и Эндрю Гудмэн — были арестованы в Филадельфии (штат Миссисипи). Поздно вечером их выпустили из тюрьмы, но следом за ними тут же направилась группа белых, и среди них — помощник шерифа, который опять их арестовал. Трех юношей затащили в лес и там застрелили. Негр Джеймс Чейни был так жестоко избит цепями, что врач, который осматривал потом его труп, сказал, что такие телесные повреждения ему приходилось видеть только у жертв катастроф скоростных самолетов.

Даже после убийства этих трех юношей федеральное правительство не согласилось послать в Миссисипи своих представителей, чтобы оградить борцов за гражданские нрава от дальнейшего насилия. В оставшуюся часть лета того года в Миссисипи продолжались противозаконные аресты и избиения участников борьбы за гражданские права. Глава ФБР Дж. Эдгар Гувер заявил, что происходящее не касается его организации. Роберт Кеннеди утверждал, что для федерального вмешательства якобы нет конституционных оснований, но группа профессоров права тут же дала ему убедительную отповедь, сославшись на те места в своде законов, которые опровергали утверждение министра. В частности, они указали на параграф 333 раздела 10 закона, который был принят еще при администрации Джорджа Вашингтона и усилен после Гражданской войны. В нем сказано: «Президент, используя силы полиции или армии, либо и то и другое или действуя иными средствами, должен принимать такие меры, какие посчитает необходимыми, для подавления в том или ином штате любого мятежа, внутреннего столкновения, незаконного сообщества или заговора, если таковые настолько препятствуют исполнению в этом штате законов этого штата или законов Соединенных Штатов, что какая-либо часть или какой-либо класс населения этого штата лишается того или иного права, привилегии, неприкосновенности или защиты, поименованных в конституции и гарантируемых законом, а законные власти этого штата не делают, не могут или не хотят делать все необходимое для охраны этого права, привилегии и неприкосновенности или для обеспечения этой защиты…»

Этот закон наряду с 14-й поправкой, запретившей отказывать любому гражданину «в равной для всех защите закона», а также запретившей любому штату лишать какого-либо гражданина «жизни, свободы или собственности без законного судебного разбирательства», всегда давал правительству широкие полномочия в деле защиты прав своих граждан, однако оно редко использовало эти возможности.

Когда в 1968 г. президент подписал еще один закон о гражданских правах, у многих возник вопрос, по каким причинам он был принят. Была ли это реакция на протесты участников движения за гражданские права против бездействия правительства в случаях, когда негры становились жертвами насилий? Или восстания летом 1967 г. в негритянских гетто заставили принять этот закон? По официальной версии, он предназначался главным образом для «установления наказаний за некоторые акты насилия или устрашения».

Либералы жаловались на то, что параграф 242 раздела 18 Свода законов США слишком мягок, чтобы давать правительству возможность принимать адекватные меры, хотя истинная причина крылась не в изъянах законодательства, а в отсутствии политической воли. Теперь в свод законов был внесен параграф 245, в соответствии с которым лица, посягающие на конституционные права других, «будь то под предлогом якобы законности таких действий или без этого предлога» (в параграфе 242 говорилось лишь о действиях, совершаемых «под предлогом якобы законности» их), подлежали наказанию как уголовные преступники. В этом параграфе конкретно перечислялись конституционные права, на которые новый закон запрещал посягать: избирательные права, участие в любых программах (федеральных или на уровне отдельных штатов), бесплатное школьное образование, право на труд, пользование общественным транспортом, связывающим различные штаты, пользование общественными местами. Закон повысил меры наказания за такого рода посягательства с одного года тюремного заключения, предусмотренного параграфом 242, до десяти лет тюрьмы за нанесение телесных повреждений и до пожизненного заключения за нанесение телесных повреждений, повлекших за собой смерть. Однако при этом делалась оговорка: «Положения этого параграфа не распространяются на действия или упущения со стороны полицейских, солдат национальной гвардии… или служащих вооруженных сил Соединенных Штатов при подавлении ими мятежа или гражданских беспорядков или при восстановлении ими правопорядка во время мятежа или гражданских беспорядков».

Таким образом, конгресс одной рукой дал, а другой отнял. Черные, чьи конституционные права попирались бы во время каких-либо «гражданских беспорядков» — а к таковым могла быть отнесена любая демонстрация или акция протеста, — по-прежнему были бы лишены защиты. Однако еще более важным был параграф 2101, который дополнительно внес в закон сенатор от Южной Каролины Стром Термонд и который поддержали фактически все либеральные члены конгресса, чтобы повысить шансы на прохождение законопроекта. Это был типичный для либералов политический маневр. К позитивному законоположению добавляют в виде «компромисса» негативное, после чего первое предают забвению, а второе быстро начинают применять. В параграфе 2101 говорилось: «Всякий, кто ездит и общается с гражданами других штатов или других стран или использует любые средства общения с ними, включая почту, телеграф, телефон, радио или телевидение, но не исключая и другие средства, с целью подстрекательства к мятежу либо организации его, содействия и помощи ему, участия в нем или продолжения его; или с целью совершения любого акта насилия в поддержку мятежа; или с целью оказания пособничества либо подстрекательства кого-нибудь на поднятие мятежа, участие в нем или продолжение его либо на совершение любого акта насилия в поддержку мятежа… подлежит штрафу на сумму до 10 тыс. долл., или заключению в тюрьму на срок до пяти лет, или обоим наказаниям вместе».

Смысл слова «мятеж» определялся в законе как общественные беспорядки, сопровождаемые угрозами насилием или актами насилия со стороны любого лица, входящего в группу из трех и более человек. Первым, кого отдали под суд на основании этого нового закона, был молодой лидер СККНД X. Рэп Браун, который выступил с гневной, воинственной речью в штате Мэриленд как раз перед тем, как там начались расовые волнения, и потому был обвинен в нарушении закона 1968 г. о гражданских правах.

Закон был принят на седьмой день после убийства Мартина Лютера Кинга и через два месяца после еще одного случая, когда черные тщетно пытались добиться для себя «равной защиты закона». В Оринджберге (штат Южная Каролина) полиция несколько раз выгоняла из единственного в городе кегельбана студентов местного негритянского колледжа, причем не взбежали побоев и студентки-негритянки. В начале февраля 1968 г. шумная демонстрация протеста, начавшаяся в студенческом городке ночью, собрала на место происшествия 150 полицейских и солдат национальной гвардии. В одного из полицейских попал брошенный кем-то какой-то предмет. В «стражей порядка» полетели также проклятия. Когда около 150 студентов двинулись через городок навстречу полиции, та открыла огонь. Двое журналистов-южан, Джек Нельсон и Джек Басс, в своей книге «Расправа в Оринджберге» так описали эту сцену: «Ружья у полицейских были заряжены крупной дробью, с какой охотятся на оленя и другую крупную дичь…

Хотя некоторые полицейские говорили потом, будто студенты набросились на них, как стадо разъяренных животных, бросая бутылки, кирпичи и другие предметы, преобладающее большинство свидетелей показало, что студенты почти ничего не бросали, стрельбу не открывали и на полицию не нападали…

Вдруг раздался выстрел из карабина… Позже другие свидетели рассказывали, что они услышали… несколько выстрелов в воздух, сделанных один за другим каким-то полицейским, видимо, в знак предупреждения.

Большинство студентов бросилось бежать. Некоторые подняли руки вверх, другие упали на землю. Почти одновременно с ружейными залпами стали раздаваться характерные звуки выстрелов из пистолета 38-го калибра: черных взяли под перекрестный огонь.

Полицейские Спелл, Эдди и Тэйлор стали разряжать свои дробовики по левому флангу студентов. Национальный гвардеец капрал Лэниер открыл огонь из кустов справа… Впоследствии все полицейские говорили, что не целились в отдельных людей, а просто стреляли в толпу студентов…

Генри Смит находился в первых рядах демонстрантов… В него попали выстрелы с обеих сторон, он, скорчившись, подался было назад, но после этого ему вновь выстрелили в спину.

18-летний Сэмюэл Хэммонд, коренастый футболист, получил пулю в спину. Делано Герман Миддлтон, 17-летний ученик средней школы, мать которого работала прислугой в колледже, получил семь пулевых ран: три — в предплечье, две — в бедро, одну — в бок и еще одну в сердце…»

Смит, Хэммонд и Миддлтон скончались той же ночью. Было ранено еще 27 студентов, причем по большинству из них стреляли сзади или сбоку. Однако в первом же сообщении, переданном стране средствами массовой информации США, о случившемся говорилось в туманных выражениях. Нельсон и Басс далее писали: «Никто не видел, чтобы кто-то из студентов был вооружен, и после этих событий в студенческом городке не было найдено ни огнестрельного оружия, ни стреляных гильз, и единственный пострадавший полицейский был ранен куском лестничных перил, а не пулей. Впоследствии подавляющее большинство свидетелей подтвердило, что за 15–30 минут до того, как полицейские открыли огонь, они не слышали в этом городке никаких выстрелов. И все же сообщения корреспондентов с места события, так же как и официальная версия происшедшего, заставили американцев поверить, будто имела место перестрелка».

На этот раз отдел по гражданским правам министерства юстиции при энергичной поддержке самого министра Рамсея Кларка решил возбудить дело против полицейских, открывших стрельбу. Когда федеральное большое жюри не вынесло обвинительного заключения, правительство начало процесс в порядке рассмотрения фактических обстоятельств дела. Однако местное жюри, из десяти белых и двух негров, оправдало полицейских.

Инцидент в Оринджберге показал, что расистские лабиринты в Соединенных Штатах настолько сложны и запутанны, что, даже когда черным удастся преодолеть одно, два или три препятствия на пути к справедливости, их и после этого будут подстерегать все новые. Даже в тех редких случаях, когда одно правительственное ведомство выступает в защиту черных, другие стараются помешать ему.

В оринджбергском деле защитить убийц помогли не только местные юридические власти, но и поощрительное отношение ФБР к действиям местной полиции. Трое агентов ФБР позже признали, что были свидетелями ночного столкновения, однако они не информировали об этом министерство юстиции, а в отчете ФБР, составленном два месяца спустя, не было даже упомянуто о том, что на месте происшествия были сотрудники ФБР. Нельсон и Басс заключили, что оринджбергские события были одним из тех примеров, когда поведение агентов ФБР можно было назвать едва ли не бесчестным.

В течение двух лет после принятия закона 1968 г., который должен был защитить черных от «насилий и запугивания», пресса сообщила о стольких случаях подобного обращения полиции с неграми, что этого было вполне достаточно для уяснения той истины, что сделанное в 14-й поправке обещание защищать «жизнь, свободу и собственность» черных граждан все еще остается невыполненным. Либо федеральное правительство не вмешивалось, когда местная полиция нарушала конституционные права граждан, либо судебная система оказывалась бессильной обеспечить справедливость. Можно привести следующие примеры.

В Детройте присяжные заседатели признали невиновными в преднамеренном нарушении прав граждан трех полицейских и одного сторожа-негра, обвиненных в убийстве трех молодых негров в мотеле «Алжир» во время восстания, происшедшего в этом городе в 1967 г. По сообщению агентства ЮПИ, даже защита признавала, что каждый из четырех обвиняемых оскорблял негров расистскими ругательствами, наносил им побои, инсценировал «расстрелы», чтобы запугать обитателей мотеля и добиться от них признания о якобы прячущихся там снайперах, и, наконец, застрелили двух юношей — Фреда Темпла, 18 лет, и Обри Полларда, 19 лет.

В Джексоне (штат Миссисипи) местное большое жюри сочло «оправданным» нападение полиции на студенческий городок местного колледжа в мае 1970 г., когда «блюстители порядка» обрушили на него настоящую лавину огня из дробовиков, винтовок и автомата. Только по женскому общежитию было выпущено 400 пуль и крупных дробин, в результате чего две черные студентки были убиты. Но судья районного суда Гарольд Кокс заявил только, что студенты, участвующие в гражданских беспорядках, «должны ожидать, что их ранят или убьют».

В апреле 1970 г. в Бостоне полицейский застрелил безоружного черного пациента городской больницы. Он пять раз выстрелил в этого негра только за то, что последний швырнул в него полотенце… Главный судья бостонского городского суда оправдал убийцу.

В мае 1970 г. в Огасте (штат Джорджия) во время происходивших там грабежей и беспорядков было убито шесть негров. «Нью-Йорк тайме» сообщала: «По данным из надежных источников, в секретном докладе полиции сказано, что по крайней мере пятеро негров были убиты полицейскими.

Свидетель одного из убийств заявил, что он видел, как черный полицейский и его белый напарник девять раз выстрелили в спину человеку, заподозренному в участии в грабежах. 38-летний бизнесмен Чарльз А. Рейд сказал, что полицейские не делали предупредительных выстрелов и не приказывали негру остановиться, когда тот обратился в бегство…»

За время гражданских беспорядков, начавшихся весной 1968 г. в связи с убийством М. JI. Кинга, 35 из 39 убитых были негры.

В апреле 1970 г., когда в Бостоне федеральное жюри из 12 человек рассмотрело иск, предъявленный одному полицейскому о компенсации в сумме 100 тыс. долл., оно признало его виновным в применении «излишней силы» против двух черных солдат из Форт-Девенса (одному из них после ударов полицейской дубинки пришлось наложить на голове 12 швов), но судья утвердил «компенсацию» пострадавшим в размере… лишь трех долларов.

Неизменное бессилие негров перед лицом властей, которые или сами грубо нарушают конституцию, или очень плохо следят за ее соблюдением другими, — это лишь самый очевидный факт более широкой действительности. А она заключается в том, что вся эта милая сердцу либералов показная шумиха — судебные решения, новые законы, президентские заявления, — в общем-то, нисколько не улучшила положение негров Соединенных Штатов, и они как были, так и остались гражданами «второго сорта». Этим скорее всего и объясняется тот бурный подъем негритянского освободительного движения, который наступил после 1965 г.

Даже когда число зарегистрированных черных избирателей на Юге выросло, даже когда Джулиан Бонд, один из лидеров СККНД, был избран в законодательное собрание Джорджии, а Чарльз Эверс, один из местных руководителей НАСПЦН, стал мэром небольшого городка в Миссисипи, негры все равно понимали, что эти победы, в общем, не изменили их неравноправного положения. Действительно, на Юге повторялось то же самое, что было на Севере: негры Гарлема и Южной Стороны[8] Чикаго уже с давних пор участвовали в выборах — и все-таки продолжали жить в гетто, по-прежнему были задавлены нуждой, их все так же изводили крысы и косили болезни, они, как и раньше, были лишены политического влияния, и белые расисты продолжали считать их неполноценными людьми.

Что касается негритянских политических руководителей, то они довольно скоро убедились, что реальным весом в политической жизни страны по-прежнему пользуется лишь небольшое число влиятельных белых политических деятелей, северян и южан, и что в критические моменты белые политические деятели либерального толка, которые больше всех склонны давать обещания, предают черных избирателей. В 1964 г., например, когда представители черного населения Миссисипи явились на национальный конвент демократической партии в Атлантик-Сити и потребовали, чтобы негры были пропорционально представлены в делегации от их штата, «либеральные» демократические лидеры, вроде Губерта Хэмфри, настояли на том, чтобы эта делегация была составлена только из белых. В 1965 г., когда негры из Миссисипи потребовали лишить мест в новом конгрессе пятерых белых представителей от этого штата, так как негры, составляющие 45 % населения штата были лишены права голоса, администрация Джонсона и демократические лидеры в конгрессе вновь использовали свое господствующее положение для того, чтобы оставить этих конгрессменов, сторонников расовой сегрегации, на своих местах. В 1968 г. негры составляли 11 % всего населения США. Но на национальном конвенте демократической партии черные не превышали 4 % делегатов, а на конвенте республиканцев — 2 %.

Когда весь мир приветствовал решение Верховного суда 1954 г. о десегрегации школ, Юг продолжал точно следовать решению Верховного суда 1955 г., в соответствии с которым десегрегацию разрешалось проводить постепенно, «без излишней спешки». А ведущие белые либералы были не очень-то настойчивы в своих требованиях соблюдать конституцию. Через два года после решения Верховного суда демократ Эдлай Стивенсон, баллотировавшийся на пост президента, заявил одной негритянской аудитории в Лос-Анджелесе, что он не стал бы тратить государственные деньги или использовать федеральные войска для принудительного введения совместного обучения. «Я считаю, — сказал он, — что это было бы большой ошибкой. Как раз из-за этого у нас и вспыхнула когда-то Гражданская война. Расовую интеграцию нельзя принести на штыках наших солдат. Мы должны вводить ее постепенно, не нарушая привычек и традиций, более древних, чем сама наша республика». «Нью-Йорк тайме», напечатавшая эту речь, сообщила и о реакции аудитории: «В толпе раздался ропот протеста, и многие слышали, как один высокий негр сказал: „Мне кажется, он просто пустозвон"».

Негритянская молодежь, конечно, знала, что расовая сегрегация в школах практиковалась не только на Юге. На Севере к сегрегации сами собой вели пауперизация и «геттоизация» негритянского населения. По мере того как на Юге к 1970 г. школьная десегрегация стала постепенно набирать темпы, этот регион страны по степени расовой интеграции начал даже обгонять Север, где четкая расовая грань продолжала разделять школы черных гетто и белых пригородов. Конечно, дело было не в одной интеграции: если американская школа была вообще далека от совершенства, если вся школьная система США была бюрократической, авторитарной, интеллектуально слабой, безжизненной, являлась механическим слепком с американской цивилизации в целом, основанной на насилии и жестокой конкуренции, то в этих условиях разрешить детям негров посещать школы для белых было едва ли не равно сильно тому, что открыть им доступ на тонущий корабль. Так что «прогресс» в области школьной десегрегации был, в общем-то, под стать «прогрессу» в области избирательных прав, получив которые, негры могут теперь непосредственно «приобщиться» ко всем изъянам и порокам американского общества.

Точно так же, какой бы прогресс ни был достигнут в юридической области после того, как были приняты законы', требующие равноправия рас в жилищной сфере, на рынке труда и т. д., в реальной жизни они мало что изменили. Жилищный рынок контролировали домовладельцы, приличное жилище стоило очень дорого, а негры в США по-прежнему подвергались дискриминации и были бедны. Рынок труда зависел от анархии американской капиталистической системы, всегда обрекающей миллионы граждан на безработицу, причем негры страдают от нее больше всех. Негры, имевшие квалификацию и искавшие хорошо оплачиваемую работу, наталкивались на противодействие белых цеховых профсоюзов. В законе о гражданских правах 1964 г. содержалось положение о «справедливом найме», однако еще не было случая, чтобы правительство расторгло контракт с какой-нибудь фирмой, не принимавшей на работу негров.

Короче говоря, «либеральный» способ решения «расовой проблемы» в Соединенных Штатах — то есть проблемы негритянских восстаний, ибо бесправное положение негров не было для правящих групп проблемой, пока негры не выходили бунтовать на улицы, — не затрагивал сути дела. А суть дела состояла не в отсутствии правильных законов, мудрых речей или щедрых обещаний, а в материальной необеспеченности, нужде и нищете негров, в том, что как народ они не имели ровно никакой реальной, прямой политической власти в стране, и, наконец, в том, что было первопричиной обоих этих самых тяжких для негритянского народа лишений, — в вещи более тонкой, но имевшей огромное значение, — а именно в том, что теория «превосходства белой расы» столь глубоко проникла во все поры американского общества, что даже дети самих негров растут, может быть, с верой в ее истинность.

Конвульсии городских восстаний 1967 г. побудили Национальную консультативную комиссию по изучению гражданских беспорядков раскрыть некоторые из этих фактов. Комиссия пришла к следующему выводу:

«Белый расизм — главный виновник того, что со времени окончания второй мировой войны в городах США стала накапливаться взрывчатая смесь. Ее составными частями являются: дискриминация и сегрегация на рынке труда, в системе образования, в жилищной сфере… все большее сосредоточение негритянской бедноты в крупных городах страны, вызвавшее кризис этих городов, все коммунальное хозяйство которых рушится и приходит в негодность, а элементарные нужды людей не удовлетворяются.

Негритянские гетто, эти очаги сегрегации и нищеты, вместе взятых, разбивают все надежды молодежи и толкают ее в бездну».

В докладе комиссии также говорилось: «Рождаемое бессилием отчаяние привело некоторых негров к убеждению, что нет другого средства, кроме насилия, чтобы отплатить за обиды и «сдвинуть с места систему». Отражением этого отчаяния стало, с одной стороны, их отчужденное и враждебное отношение к правовым и правительственным институтам, ко всему обществу белых, контролирующему эти институты, а с другой — развитие расового самосознания и солидарности негров, выразившихся в лозунге «Власть черным!».

У негров, особенно у молодежи, родились новые настроения: покорность «системе» и апатия сменились возросшим чувством собственного достоинства и гордости своей расой».

О неспособности американской политической и экономической системы улучшить положение черных убедительнее всего могут рассказать сами ее жертвы. Типичные высказывания жителей Гарлема приводятся в книге Кеннета Кларка «Угрюмое гетто». Вот некоторые из них.

30-летний наркоман: «Видишь ли, старина, для рядового молодого парня работы здесь нет, нам, молодым, делать тут абсолютно нечего. У нас, знаешь ли, нет другого выхода, кроме того, чтобы бежать отсюда и постараться как-то прожить. Иные попадают в тюрьму «Томбс» за воровство и кражи со взломом. Их спрашивают, зачем они это делали, но как-то жить им надо. Пойди в агентство по найму — там ты работы не получишь. Тебя заставят прождать весь день, но работы не дадут. У них нет для тебя работы. И все же жить тебе надо. Вот я — я готов делать все, что согласен делать любой другой, потому что я хочу жить».

38-летний мужчина: «Кто работает со шваброй, тому нечего ждать уважения к себе со стороны банкира, адвоката, хозяина; все, что у него есть, — это швабра. Вы с ума сошли — кто это слыхивал, что между подметалой и банкиром может быть что-то общее?»

33-летний мужчина: «Белые полицейские — да они просто садисты. Есть действительно такой тип людей — садисты, но нам, мне лично, в Гарлеме они не нужны. Нам их не надо! Ничего хорошего от них не дождешься. Они только все портят. Верно ведь, что это именно они всегда начинают применять насилие. Мы иногда соберемся кучкой, на чем-нибудь играем или танцуем — это для нас отдушина. Мы не можем танцевать в помещении, клубов и других подходящих заведений у нас нет. Поэтому мы выходим на улицу, прямо на тротуар; нам, может, хочется потанцевать или кому-то из нас хочется поиграть на трубе. Тотчас же появляется полицейский: «Вы нарушаете тишину!»

Женщина: «Да, нелегко быть негритянкой. Я приехала с Юга — из Кентукки, из долины реки Огайо, а здесь, даже когда выйдешь в воскресном платье, белые плюют на тебя».

В 60-х годах гнев черных вырвался не только на улицы городов, он также нашел свое выражение в искусстве и литературе — в воинственной поэзии Лероя Джонса, в прозе Элдриджа Кливера, написавшего книгу «Душа на льду», в речах Малколма Икса, в тех новых, откровенно смелых словах, которыми делились друг с другом негры по всей стране. В 1962 г. Джеймс Болдуин в своем произведении «В следующий раз быть пожару» сказал об этом так; «Это прошлое, прошлое негра, история виселиц, костров, пыток, кастрированных мужчин; задушенных в колыбели младенцев и изнасилованных женщин; унижений и смерти; страха, не дающего покоя ни днем ни ночью, страха, пронизывающего все тело до мозга костей; сомнений, достоин ли он того, чтобы жить на свете, если все вокруг твердят: нет, не достоин; скорби о своих женщинах, о своих родных, о своих детях, которым так нужна была его защита и которых он не мог защитить; гнева, ненависти и убийств; ненависти к белым, столь глубокой, что она зачастую оборачивалась против него самого и всего, что он имел; ненависти, делавшей его не способным ни на какую любовь, доверие или радость, — в этом прошлом, в этой бесконечной борьбе негра за становление, раскрытие и утверждение своего человеческого лица, своего «Я», несмотря на весь ужас, есть все же нечто прекрасное. Я чужд сентиментальности, говоря о страданиях — немного сказал о них, и довольно, — однако народ, не испытывающий страданий, никогда не сможет возвыситься, вырасти в собственных глазах и познать свою настоящую цену. Тот, кому изо дня в день приходится спасать свое человеческое лицо, свое «Я» из полыхающего огня людской жестокости, готовой вот-вот испепелить его, узнает, если переживет свое усилие и если не переживет, о самом себе и о человеческой жизни кое-что такое, чему его не смогла бы научить ни одна школа на свете и, уж конечно, ни одна церковь. Он сам для себя становится авторитетом, и этот авторитет непоколебим».

Сначала 70-х годов стало ясно, что действующего кредо либерализма, как и его риторики, недостаточно, чтобы развязать сложный узел отношений между черной и белой расами в Соединенных Штатах. Это действующее кредо делает упор на такого рода «прогресс», как несколько новых, но чисто формальных законов, как некоторые символические преподношения и назначения, как допуск черных к ритуальной процедуре выборов. Оно обходит стороной коренной вопрос — бедность негритянского населения, не видит напластований расизма в психологии американского народа, игнорирует непроходимую пропасть, лишающую черное население доступа к политической власти. Защита либеральной системой этого «прогресса» ведется хитро и искусно. Конечно, с течением времени негры преодолевали одну преграду за другой, и постепенно отменялись и рабство, и узаконенная сегрегация, и всевозможные ограничения избирательных прав.

И все же главная цель — достижение подлинного равноправия, завоевание негром звания человека — остается и поныне столь далекой, что ее еле видно. К 1970 г. американские негры только начали это понимать и вместе с тем усваивать один важный урок: фальшива сама идея либералов-реформистов, будто явится «кто-то», помимо черных, какой-нибудь белый реформатор, и решит все проблемы американских негров. Теперь негры, особенно молодежь, уже приходят к ясному пониманию самого важного принципа настоящей борьбы за демократию, а именно к сознанию того, что угнетенный народ, вступая на долгий путь, ведущий к его освобождению, может рассчитывать прежде всего лишь на собственные силы.

Глава 5. Правосудие

Теперь, когда мы проанализировали различные аспекты либерального кредо и показали, что даже «благороднейшие» из своих войн США на самом деле вели из самых низменных побуждений, что претензии на «глобальную ответственность» США предъявляли просто из алчности, что американская парламентская демократия держится на долларе и что достигнутый якобы «прогресс» в расовых отношениях означает не что иное, как попытку белых расистов установить свой диктат над черным народом, не следует ли нам думать, что есть один, последний оплот американского либерализма — конституционные права, — который остается незыблемым? В самом деле, свобода слова, свобода печати, свобода собраний, законность — все это выдается за уникальные достоинства американского общества, говорящие о его превосходстве над всеми другими системами. Однако в этой главе мы как раз и хотим доказать, что и этот последний оплот американского либерализма, подобно другим элементам либерального кредо, внушителен только в теории, а на самом деле очень ненадежен.

Многие американцы, возможно, согласятся, что временами конституционные права нарушались, как это было во время «крестовых походов» против «красных» и «иностранцев», устроенных министром юстиции Митчелом Палмером после первой мировой войны, или в 50-е годы, когда сенатор Джозеф Р. Маккарти затеял памятную всем «охоту на ведьм». Но то, скажут они, были временные отклонения, после которых все вновь приходило в «нормальное положение». Вслед за ущемлением прав в годы Маккарти, как гласит любой конформистский анализ послевоенного периода, наступило новое расширение американских свобод.

Бесспорно, в 60-х годах американцы начали с презрением отвергать маккартизм, и Верховный суд расширил процессуальные права. Но стоило «стрелке» гражданских свобод после лихорадочных качаний в годы маккартизма вернуться в нормальное положение, как она опять стала указывать на непреходящую историческую реальность: судебная система Соединенных Штатов как была, так и осталась пристрастной по отношению к беднякам, радикалам, инакомыслящим. Свобода выражения и правосудие по-прежнему были лишь ласкающими слух мифами. Дубинка полицейского и всемогущество доллара продолжали ограничивать конституционные права настолько эффективно, что богатство и власть имущие в Америке могли нисколько не бояться за свои привилегии. Да, Маккарти был разоблачен и отвергнут. Но как «новый курс» Рузвельта положил конец кризису, но не экономической эксплуатации, как Верховный суд США объявил незаконной расовую сегрегацию, а против расизма, как такового, был бессилен что-либо сделать, так и либерализм в послевоенных США нанес поражение только лично Маккарти, а не его принципам.

Американский либеральный капитализм обладает удивительным защитным механизмом, который до сих пор спасал его от крайностей. Этот механизм корректирует его форму, но не содержание. Историк Ричард Дриннон показал, что в политической сфере США считается аномалией, а что нормой. В 1955 г. некий Фармер пробрался в один из кабинетов Калифорнийского университета и открыл там стрельбу из дробовика, убив аспиранта и ранив преподавателя. Когда полицейские схватили его, он уверял, что его действия — это борьба против коммунизма. Его сочли шизофреником и отправили в сумасшедший дом. В то же самое время, подчеркивает Дриннон, правительство Соединенных Штатов в целях «сдерживания коммунизма» принялось наращивать запасы термоядерного оружия, способного уничтожить сотни миллионов людей. Фармера с его дробовиком признали сумасшедшим. Членов же правительства с их складами водородных бомб считают нормальными людьми.

Джозеф Маккарти был заурядным судьей в Висконсине, который преувеличивал свои заслуги во время второй мировой войны и в 1946 г., когда к власти пришла республиканская партия, был избран в сенат. Маккарти уже тогда обнаружил черты заядлого лжеца и беспардонного фальсификатора, которые окончательно утвердились за ним на более поздней стадии развития его политической карьеры. Будучи судьёй, он уничтожил часть одного судебного протокола, был в этом уличен, но верховный суд штата Висконсин тем не менее оправдал его. На выборах в сенат он всюду хвалился своими военными подвигами, преувеличивая их.

В начале 1950 г. Маккарти занялся вопросом о «коммунизме». То было время «холодной войны» и самого махрового антикоммунизма, и американская пресса была полна всяких историй о шпионаже и подрывной деятельности против США. Бывший служащий государственного департамента Олджер Хисс, которого еще до этого, в ходе сенсационных слушаний в комиссии палаты представителей по расследованию антиамериканской деятельности, обвинили в шпионаже, был признан виновным в даче ложных показаний, а руководители Коммунистической партии США были приговорены к различным срокам по обвинению в заговоре с целью насильственного свержения правительства.

Маккарти ринулся в первую атаку 9 февраля 1950 г., когда он выступил в женском республиканском клубе в Уилинге (штат Западная Виргиния). Говоря о якобы действующих в государственном департаменте коммунистах, Маккарти заявил, что «США имеют дело не просто со шпионами, которые за 30 сребреников крадут чертежи нового оружия, а с деятельностью, гораздо более опасной, поскольку она позволяет противнику контролировать политику США и руководить ею». Правда, это были не собственные слова Маккарти. Он почти слово в слово повторил то, что двумя неделями раньше сказал, выступая в палате представителей, член комиссии по расследованию антиамериканской деятельности конгрессмен Ричард Никсон.

По словам репортеров местной газеты «Уилинг интеллиндженсер» и радио, Маккарти после этого выбросил вперед руку с какими-то бумагами и прокричал: «То, что я держу в руке, — это список 205 человек, о которых государственному секретарю доложено, что они — члены коммунистической партии, но которые тем не менее продолжают работать в государственном департаменте и разрабатывать нашу политику». На следующий день, выступая в Солт-Лейк-Сити, Маккарти утверждал, что у него есть список таких людей, содержащий 57 имен. Спустя немного времени Маккарти вышел на сенатскую трибуну с фотокопиями около 100 досье — личных дел сотрудников государственного департамента, проходивших «проверку лояльности». Досье были трехгодичной давности, большинство людей, на которых они были составлены, уже не работали в департаменте, но Маккарти все-таки зачитывал их, на ходу придумывая и прибавляя кое-что от себя или просто искажая данные, которые цитировал. Так, в одном случае характеристику «либерал» он переиначил на «прокоммунист», в другом вместо написанного «активный попутчик» прочел: «активный коммунист»; «информация отрицательного свойства» превратилась у него в «явные доказательства… коммунистической деятельности» и т. п.

В ответ на обвинения Маккарти сенат принял резолюцию, в которой сенатской комиссии по иностранным делам поручалось провести расследование. За дело взялась подкомиссия, которую возглавил сенатор Миллард Тайдингс от штата Мэриленд, а, пока шло расследование, Маккарти заявил журналистам, что известный американский ученый, специалист по Дальнему Востоку Оуэн Латтимор — это «главный русский шпион» в Соединенных Штатах. Потом Маккарти «немного» изменил эту характеристику, сказав, что Латтимор — это «главный архитектор американской дальневосточной политики». Однажды он заявил: «Уверен, что, если вы спросите у любого школьника, кто является архитектором нашей дальневосточной политики, он вам ответит: «Оуэн Латтимор». Маккарти выдвигал также туманные обвинения, которых не мог доказать, против многих служащих государственного департамента. Был случай, когда он отозвался об одном из руководителей трумэновской программы помощи другим странам (служившей дополнением к «плану Маршалла») как о человеке, поставившем перед собой цель «сделать весь мир коммунистическим»; Маккарти сказал, что основывает свое заявление на цитатах из книги, которую тот написал. Под градом дальнейших вопросов подкомиссии Тайдингса Маккарти сознался, что не знает, как называется эта книга, но постарается выяснить и проверить себя.

За все то, что Маккарти не мог доказать в узком кругу своих слушателей, он, однако, отыгрывался все новыми публичными обвинениями. Он говорил о «подхалимничающих лжелибералах», которые «повторяют как попугаи московскую партийную пропаганду», а потом стал замахиваться и на крупные политические фигуры, вроде государственного секретаря Дина Ачесона, — он назвал их «дипломатами-дилетантами», которые «дрожат от страха» перед лицом коммунизма. Предшественника Ачесона на посту государственного секретаря генерала Маршалла он охарактеризовал как «жалкое существо» и как человека, «совершенно не подходящего» для занятия высокой должности.

Подкомиссия Тайдингса в своем докладе пришла к заключению, что Маккарти «возводит клевету» на сенат и страну, и обвинила его в заведомой лжи. Сенат одобрил доклад, но голосовали за это только демократы, а республиканцы были против. Для Маккарти, однако, это было лишь кратковременное поражение. Он заручился поддержкой многих кругов, начиная с влиятельных республиканцев, таких, как сенатор Роберт Тафт и председатель национального комитета республиканской партии, и кончая союзами ветеранов и некоторыми женскими организациями. Принятие в сентябре 1950 г. закона Маккаррэна о внутренней безопасности — закона, который даже Трумэн назвал «большим шагом на пути к тоталитаризму», — было не только реакцией на начавшуюся войну в Корее, но и еще одним доказательством того, что Маккарти не отставал от своего времени, а шел с ним «в ногу». Он продолжал составлять свои списки «подрывных элементов», будто бы пробравшихся в государственный департамент, и продолжал нападать на Маршалла и Джессепа за то, что они якобы в числе прочих позволили коммунистам овладеть Китаем. Но прежде всего он ополчился на сенатора Тайдингса. Тайдингс рассчитывал на свое переизбрание в ноябре 1950 г., но в канцелярии Маккарти помогли состряпать фальшивку — фотографию, на которой сенатор беседовал с одним из руководителей коммунистической партии, — и Тайдингс в сенат не прошел.

Маккарти был председателем постоянной следственной подкомиссии сенатской комиссии по изучению действий правительства, а большинство членов этой подкомиссии принадлежало к числу его самых горячих сторонников: Эверет Дирксен от Иллинойса, Карл Мундт от Южной Дакоты и Чарльз Поттер от Мичигана. В 1953 г., когда война в Корее подходила к концу, Маккарти начал ряд расследований по вопросу о «проникновении коммунизма» в различные правительственные органы, причем 17 таких расследований были доведены до стадии публичных слушаний. Снова взялись за государственный департамент, причем на этот раз предметом расследования стала его информационная деятельность, включая передачи «Голоса Америки» и работу зарубежных информационных служб, на полках библиотек которых стояли и книги, написанные авторами, которых Маккарти причислял к «подрывным элементам» или к коммунистам. Как писал в своей книге «Политика страха» Роберт Гриффит, «государственный департамент, словно какое-нибудь раненое доисторическое животное, сначала остолбенел от удивления, а потом его охватила паника. С февраля по июнь шел непрерывный поток директив и контрдиректив насчет «книжной политики» департаментских библиотек, разбросанных по всему миру. Книги изымались, заменялись и в некоторых случаях даже сжигались».

Весной 1954 г. Маккарти открыл слушания, которым суждено было стать низшей точкой его падения, — «Слушания по возбужденному Маккарти делу об армии», в ходе которых он намеревался расследовать действия подрывных элементов, якобы проникших в армию и министерство обороны. Он постарался как можно больше раздуть историю с одним врачом-дантистом, призванным в армию и являвшимся членом Американской рабочей партии в Нью-Йорке, и в связи с этим накинулся на генерала Ральфа Цвиккера за то, что тот просто уволил этого дантиста со службы, вместо того чтобы предать его военно-полевому суду, заявив, что этот генерал «не достоин носить военную форму» и что ума у него «меньше, чем у пятилетнего ребенка». Целый месяц американцы следили за этим делом по телевидению. И чем больше Маккарти неистовствовал, тем больше у него становилось врагов уже не только среди демократов, но и среди высокопоставленных республиканцев. В декабре 1954 г. сенат подавляющим большинством голосов вынес против него обвинительный приговор: «Постановили: считать поведение сенатора от штата Висконсин мистера Маккарти недостойным члена сената Соединенных Штатов, противоречащим сенатским традициям и компрометирующим сенат, и в силу этого осудить его поведение».

Маккарти, который после этого был всеми забыт и через три года умер, зашел слишком далеко. Его отстранили не потому, что он отстаивал какую-то другую политику, нежели та, которую проводили руководители страны, а потому, что он эту внутреннюю и внешнюю политику антикоммунизма довел до точки, на которой она стала смешной. Свои нападки на либералов и радикалов он переносил на высокопоставленных членов «истэблишмента». Он ставил в затруднительное положение сенат, армию, государственный департамент, а также значительную часть средств массовой информации тем, что толковал принцип их деятельности таким образом, что они могли этим быть только дискредитированы. Он стал опасным даже для своих единомышленников. Но реакция руководителей страны на такое явление, как Маккарти, так же как и существо самой политики США, какой она была идо, и после шумного появления на сцене этого деятеля, показывают, что сенатор вовсе не был анахронизмом. Гриффит в своих комментариях прав, утверждая: «Некоторые отмахиваются от «маккартизма» как от скоропреходящего отклонения, политической химеры середины столетия. Но ни тем ни другой он не был. В нем надо видеть естественное выражение американской политики и логический, хоть и из ряда вон выходящий, продукт американского политического механизма. «Маккартизм» основывается на взглядах, позициях и суждениях, глубоко уходящих своими корнями в американскую историю».

Политические лидеры страны осуждали не «ценности» маккартизма, а его ошибочную тактику, неосторожность… Сенат осудил Маккарти не за его «принципы», а за гораздо менее важные вещи: за его отказ явиться в 1952 г. в подкомиссию по выборам и за его оскорбительные слова в адрес генерала Цвиккера.

Один из главных элементов действующего кредо американских либералов — примитивный прагматизм, в соответствии с которым ликвидируют наиболее одиозные проявления какого-либо общественного порока, а само зло остается в неприкосновенности. Гриффит писал: «Те, кто боролся с Маккарти, не были ни идеалистами, ни особенно мужественными людьми. Они не произносили страстных речей против «маккартизма» или в защиту гражданских свобод. Они выступали даже не против самого Маккарти, а скорее против его подручных, Тем не менее они вели политически дальновидную борьбу из-за процедурных вопросов и назначений, результатом которой была изоляция сенатора от Висконсина почти по любому вопросу».

Например, Линдон Джонсон, как лидер меньшинства в сенате, помогал не только принятию резолюции, осуждающей Маккарти, но также и тому, чтобы это осуждение было мотивировано просто «недостойным поведением», не больше. «Линдон Джонсон и другие буквально требуют, чтобы мы не раскачивали лодку», — писал один вашингтонский деятель, добивавшийся осуждения Маккарти. Этот деятель был либералом и, хоть и критиковал Джонсона, поддержал все же его основную тактику, заявив: «Я против того, чтобы весь этот вопрос решался на узкой основе… но я почти совершенно уверен в том, что число голосов, поданных за резолюцию, важнее аргументов, выдвигающихся в ее поддержку».

Джон Ф. Кеннеди был также осторожен в своей оппозиции относительно Маккарти. По ключевым вопросам он голосовал против него, но при этом никогда не высказывался открыто. Кеннеди был в больнице, когда сенат обсуждал резолюцию об осуждении Маккарти, и он никогда никому не говорил, как бы он голосовал, если бы присутствовал в тот день в сенате. В период, когда антикоммунистическая волна в стране поднималась все выше, между ним и Маккарти больших расхождений во взглядах не было. И если Маккарти считал американских ученых, занимавшихся проблемами Дальнего Востока, виновниками победы коммунистов в Китае, то это было лишь перепевом того, о чем ранее говорили Кеннеди й другие ведущие либералы и консерваторы. В январе 1949 г., выступая в палате представителей, Кеннеди сказал: «Ответственность за провал американской внешней политики на Дальнем Востоке прямо ложится на Белый дом и государственный департамент.

Настойчивые предупреждения, что США откажут китайским националистам в помощи, если не будет создано коалиционное правительство с участием коммунистов, явились таким ударом для правительства националистов, который парализовал его действия.

Американские дипломаты и их советники… были настолько озабочены несовершенством демократической системы в Китае после 20 лет войны и разговоров о коррупции в верхах, что совершенно упустили из виду чрезвычайную заинтересованность США в том, чтобы Китай остался некоммунистическим..

И палата ныне должна взять на себя ответственность за предотвращение угрозы поглощения всей Азии надвигающейся волной коммунизма».

Деляческий прагматизм либерального кредо, предлагавшего хитрость и осторожность там, где нужна была смелая критика, еще никогда не проявлялся так ярко, как во время разгоревшихся в 1950 г. споров вокруг законопроекта Маккаррэна о внутренней безопасности. Этот билль, в котором предлагалось создать сложнейшую систему регистрации для организаций, носивших приклеенный к ним властями ярлык «используемых коммунистами» или «служащих «крышей» для коммунистов», поверг в смущение либеральных членов конгресса. Но вместо того чтобы атаковать его в лоб, некоторые из них, и прежде всего Пол Дуглас, Хэрли Килгор, Губерт Хэмфри и Герберт Лимэн, предложили «замену». Они предлагали создать тюремные центры, в которые, как только президент объявил бы «чрезвычайное для внутренней безопасности положение», можно было бы без суда запрятать всех заподозренных в подрывной деятельности. Один служащий Белого дома, выражаясь с большей честностью и прямотой, чем либеральные сенаторы, назвал их предложение «биллем о концентрационных лагерях». Помощник Лимэна оценил законопроект как «очень плохой, а возможно, и противоречащий конституции билль», но тем не менее сказал Лимэну, что этот законопроект «наверняка произведет впечатление на публику, ибо покажет, что правительство решительно вознамерилось действовать против коммунистов». Однако либералы не достигли даже и той ограниченной цели, которую ставили перед собой: их билль о тюремных лагерях не был утвержден, но его приняли в качестве дополнения к законопроекту Маккаррэна.

Борьба с Маккарти без борьбы с маккартизмом стала стратегией либералов. Они хотя и утверждали, что их возмущают методы, используемые сенатором от Висконсина, охотно подписывались под его идеями. Морис Розенблатт, член национального комитета движения за дееспособный конгресс, созданного в 1948 г. для оказания помощи либералам в ходе кампаний по выборам в конгресс, в 1953 г. предложил либералам (поскольку принятие новых законов против подрывных элементов представлялось неизбежным), чтобы они разработали свой собственный «хороший билль», вместо того чтобы соглашаться с предложениями «тоталитаристов». В 1954 г., когда утверждалось антикоммунистическое законодательство, Хэмфри внес поправку к законопроекту об обязательной регистрации групп, в которые «проникли коммунисты», чтобы сделать его еще более жестким. Он требовал запрещения коммунистической партии и лишения ее всех тех прав и привилегий, которыми пользуются другие политические партии и организации. Хэмфри заявил: «Я не намерен быть патриотом только наполовину. Я не размякну… Либо сенаторы признают, что собой представляет коммунистическая партия, либо они будут продолжать барахтаться в разных юридических тонкостях». Уэйн Морс, либеральный демократ от Орегона и соавтор поправки Хэмфри, сказал: «В сенате между либералами, консерваторами и центром нет разногласий, когда всем нам, сенату в целом, надо единодушно выступить и заявить, что мы будем бороться с распространением коммунистического заговора».

Какая бы резолюция осуждения Маккарти ни была принята, американские либералы в годы маккартизма, а также до и после этого находились в плену антикоммунистической истерии. Гарри Трумэн не любил Маккарти, но в марте 1947 г. утвердил федеральную программу проверки лояльности — акция, которой во время войны предшествовали распоряжения Франклина Д. Рузвельта о выяснении политической принадлежности и деятельности федеральных служащих. С этого момента миллионы американцев, работавших в правительственных учреждениях, стали менее свободны в своих высказываниях, действиях и выборе организаций, членами которых они желали бы быть. По программе Трумэна были созданы бюро проверки лояльности, а комиссия гражданской службы составила сводный список всех лиц, подвергшихся такой проверке начиная с 1939 г.

Своим президентским распоряжением № 9835 Трумэн потребовал у министерства юстиции также подготовить список организаций, характеризовавшихся как «тоталитарные, фашистские, коммунистические или подрывные, проповедующие или одобряющие акты насилия с целью помешать гражданам пользоваться своими конституционными правами или добивающиеся изменения формы правления в Соединенных Штатах неконституционными средствами». В категорию «нелояльных» граждан попадали не только члены и кандидаты в члены определенных организаций, но и просто «сочувствующие» тем из них, которые попали в список министерства юстиции. А этот список очень быстро рос. К 1954 г. в нем уже значились сотни всевозможных организаций. На первом месте стояла, конечно, коммунистическая партия, но были включены и такие, например, организации, как Лига социалистической молодежи, Культурный центр им. Шопена, Братское общество им. Сервантеса, Комитет негров — работников искусств, Комитет защиты Билля о правах, Лига американских писателей, «Американские друзья природы», общество «Народная дума», Вашингтонская ассоциация книготорговцев, Клуб югославских моряков, и т. п. и т. д.

В руках правительства одним из главных орудий для поддержания накала антикоммунистической истерии в послевоенный период стала комиссия палаты представителей по расследованию антиамериканской деятельности. Как либералы ни критиковали — и иногда очень резко — тактику и цели этой комиссии, она продолжала действовать и подавляющим большинством голосов обеих палат конгресса ей предоставлялись все более крупные суммы. Бывало, что Верховный суд США отменял то или иное решение комиссии, но на протяжении всех послевоенных лет и даже в пору своего наибольшего либерализма, в 60-е годы, когда его председателем был Эрл Уоррен, суд так и не решился объявить комиссию неконституционной. Действуя в духе либеральных традиций, суд иногда решал дела, касающиеся гражданских свобод, таким образом, что давал ей возможность продолжать свою реакционную деятельность.

Комиссия была учреждена как временная организация в 1938 г. Вначале, когда в Италии и Германии у власти стоял фашизм, были некоторые сомнения насчет того, что должно интересовать комиссию в первую очередь. К 1945 г., когда фашистские державы проиграли войну, а Советский Союз оказался одним из победителей, она стала постоянной организацией с определенной линией действий. Кампанией за превращение комиссии в постоянный орган палаты представителей руководил Джон Рэнкин, конгрессмен от штата Миссисипи, заявивший, например, следующее; «Коммунисты и их ставленники, эти чуждые нам люди, враги христианства, стараются завладеть прессой нашей страны».

Имея от конгресса указание заниматься расследованием того, «как в Соединенных Штатах распространяется подрывная и антиамериканская пропаганда», комиссия так никогда и не смогла дать удовлетворительное объяснение термина «антиамериканская пропаганда». Один из председателей комиссии сказал, что, как он понимает, этот термин означает «всякую деятельность, направленную против идеологии, господствующей в США». Но хотя комиссия и сама точно не знала, чего она хочет, и ее функции были неясны, она проводила свои «расследования», вызывала сотни американцев, которые должны были давать ей показания о том, каковы их политические убеждения и в каких политических организациях они состоят, потом выслушивала десятки осведомителей, дававших ей показания о допрашиваемых, потом отдавала последних под суд за «неуважение к конгрессу», если они отказывались отвечать на ее вопросы об их политических убеждениях и принадлежности к каким-нибудь партиям или организациям.

Одним из самых колоритных примеров деятельности комиссии было затеянное ею в 1947 г. расследование «коммунизма в Голливуде». К участию в этом деле были привлечены такие «эксперты» по коммунизму, как Лила Роджерс, мать актрисы Джинджер Роджерс, и актер Адольф Менжу. Еще до того, как комиссия заслушала их показания, один из ее членов, Джон Макдоуэлл, конгрессмен от штата Пенсильвания, сказал, что г-жа Роджерс «стала, по моему мнению, одним из выдающихся специалистов по коммунизму в Соединенных Штатах». Уже в предварительном докладе комиссии о «коммунистах в Голливуде» было сказано, что они «прибегают в своих картинах к утонченным техническим приемам пропаганды коммунизма и критики существующего строя США». Подтверждением точки зрения конгрессмена Макдоуэлла и выводов, сделанных в докладе, должны были служить такие, например, показания Л. Роджерс:

«Член комиссии Роберт Э. Стриплинг. Г-жа Роджерс, поскольку Вы, так сказать, заведуете всеми делами Вашей дочери, то не могли бы Вы нам сказать, были ли у Вас с дочерью возражения против какого-нибудь сценария, и не было ли случаев, когда Вы отвергали какой-нибудь сценарий из-за того, что в нем были строки, которые Ваша дочь должна была произносить и которые, как вы обе чувствовали, являются антиамериканской или коммунистической пропагандой?

Л. Роджерс. Да, сэр. Мы отвергали сценарий кинофильма «Сестра Кэрри», по роману Теодора Драйзера».

У Менжу, которого Макдоуэлл назвал «одним из самых горячих патриотов, каких я когда-либо встречал», комиссия спросила, как он распознает коммунистов. Он ответил: «Коммунист — это всякий, кто ходит на вечера, где появляется Поль Робсон, и аплодирует ему». (П. Робсон активно поддерживал Советский Союз и Коммунистическую партию США.) Другим свидетелем из кинозвезд был Гарри Купер. Вот отрывок из его показаний:

«Купер: Несколько сценариев я отклонил, потому что мне казалось, что они пронизаны коммунистическими идеями.

Член комиссии Стриплинг. Не могли бы Вы назвать некоторые из таких сценариев?

Купер: Не думаю, что смогу, потому что в большинстве случаев я читаю сценарии по ночам».

10 голливудских сценаристов и режиссеров, отказавшихся дать комиссии показания о своих политических идеях и связях, были отданы под суд за «неуважение к конгрессу», осуждены и посажены в тюрьму. Верховный суд отклонил их апелляцию. И потом еще много лет Верховный суд отказывался признавать 1-ю поправку к конституции, гарантирующую свободу слова, печати и собраний, в качестве основания для отказа от дачи показаний этой комиссии.

В 1959 г., в связи с делом об «оскорблении конгресса», начатым против Ллойда Бэйренблатта, преподавателя математики в колледже Вассар, три члена Верховного суда (Блэк, Дуглас и Уоррен) высказали особое мнение, заявив: «Первая поправка недвусмысленно гласит, что конгресс не должен издавать законов, ограничивающих свободу слова, печати, собраний и петиций. А эта комиссия, действующая с разрешения конгресса, как раз и устанавливает такие ограничения, выставляя людей на публичное оскорбление и унижение». Однако большинство членов суда подчеркнули, что, хотя раньше в ряде случаев суд и отменял, по чисто процессуальным мотивам, решения комиссии о возбуждении судебных дел за «неуважение к конгрессу», это еще не означает, что зачеркивается основное в работе комиссии палаты представителей по расследованию антиамериканской деятельности.

Рассматривая дело Бэйренблатта, Верховный суд использовал «принцип соразмерности»: при решении дел, затрагивающих права, предусмотренные 1-й поправкой, «судам приходится соразмерять частные и государственные интересы всякий раз, когда они сталкиваются в тех или иных конкретных обстоятельствах». Для данного случая этот принцип подходил как нельзя лучше, потому что если право свободно выступать было лишь частным интересом, то как можно было поставить его выше огромного государственного интереса страны, которой угрожает подрывная деятельность и возможное нападение извне?

Своим решением по делу Бэйренблатта Верховный суд сделал ясным для всех, что влияние «холодной войны» не миновало и его. Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности было крайне важно получить от подсудимого ответ на вопрос, является ли он членом коммунистической партии. Поэтому суд в своем решении записал:

«Считать, что, поскольку и коммунистическая партия может выступать инициатором мирных политических реформ, и стоящие сейчас перед нами конституционные вопросы должны решаться так, как если бы эта партия являлась, с точки зрения национальной безопасности, обыкновенной политической партией, равносильно требованию, чтобы суд закрыл глаза на совеременное международное положение, которое как раз и определило курс всей нашей внешней политики после окончания второй мировой войны…

Мы приходим к заключению, что, если соразмерить сталкивающиеся в данном случае личные и государственные интересы, то предпочтение должно быть отдано последним, вследствие чего положения 1-й поправки не должны в данном случае считаться нарушенными».

Антикоммунизм, который разожгли в стране проверки лояльности правительственных служащих и активность комиссии палаты представителей по расследованию антиамериканской деятельности, доходил до совершенного абсурда, но в то время это не казалось абсурдным: антикоммунистическая истерия охватила всю страну. Одному резервисту-моряку было отказано в присвоении офицерского звания, так как он продолжал поддерживать «тесную связь» с бывшим коммунистом; этим «бывшим коммунистом» была его мать. «Вашингтон пост» в номере от 20 ноября 1954 г. сообщала, что одному молодому учителю музыки, ставшему агентом по покупке-продаже пианино, здесь на прошлой неделе было отказано в выдаче патента на продажу подержанных пианино, так как, будучи вызван в комиссию по расследованию антиамериканской деятельности, он отказался отвечать.

В 1957 г. председатель названной комиссии конгрессмен от штата Пенсильвания Фрэнсис Э, Уолтер сам дал очень яркий пример фантазий, которые распространялись тогда насчет якобы существующих планов захвата коммунистами власти в США. Уолтер утверждал, что в Соединенных Штатах насчитывается 200 тыс. коммунистов, хотя ФБР, никогда, как известно, не преуменьшавшее их численности, называло цифру около 20 тыс. Он заявил: «Все, кто считает, что коммунизм больше не является угрозой для США, представляют собой серьезную опасность. Им надо бы знать, что в настоящий момент на американской земле действует сила, эквивалентная 20 боевым дивизиям вражеских войск, занятая пропагандой, шпионажем, подрывной работой и лояльная только в отношении Советского Союза».

В 1968 г, три чикагца поставили под вопрос законность существования комиссии палаты представителей по расследованию антиамериканской деятельности. Среди них был и специалист по операциям на сердце хирург Джеремиа Стэмлер, отказавшийся отвечать на вопросы комиссии, а потом потребовавший через суд ее упразднения на том основании, что она противоречит 1-й поправке к конституции США. Апелляционный суд в Чикаго голосами двух судей против одного отклонил это требование. В ноябре 1968 г. Верховный суд (хотя его состав был в то время самый «либеральный»: в него входили Эрл Уоррен, Тергуд Маршалл, Уильям Дж. Бреннэн-младший и Эйб Фортес) отказался принять к рассмотрению заявление этих чикагцев и без всяких комментариев поддержал решение апелляционного суда. Но через два года, когда Верховный суд все еще не находил в себе сил признать действия названной комиссии противоречащими 1-й поправке, многим американцам они начали представляться нелепыми и в то же время опасными. Поэтому конгресс переименовал ее в комиссию по внутренней безопасности, но ее суть от этого не изменилась.

Американцы долгое время тешили себя мыслью о том, что, какой бы кризис ни переживали США в области внешней политики, экономики, положения негров, правом на свободу слова — эту мощную основу демократии, охраняемую конституцией и Верховным судом США, — обладает каждый американец. Но Верховный суд только в 1925 г. впервые признал, что к 1-й поправке имеют какое-то отношение и посягательства государства на свободу слова, которые часто имели место в истории США. В военное время — первая мировая война дала тому первый пример — Верховный суд оберегал правительство от критики и сформулировал правила (включая доктрину «явной и непосредственной опасности») которые выглядели очень «либерально» на бумаге, а на практике помогали бросать противников войны в тюрьму. Даже самые либеральные члены суда, Оливер Уэнделл Холмс и Луис Брэндейс, участвовали во время войны в этом урезывании прав, предусмотренных 1-й поправкой. После второй мировой войны Верховный суд утвердил еще больше всяких юридических уверток, позволявших ограничивать свободу слова для радикалов и инакомыслящих. Президента Трумэна считали либералом, но Верховный суд никогда еще не вел себя так консервативно, как в тот период, когда в нем господствовали ставленники президента (когда, в частности, его представителем был Фред М. Уинсон, политический протеже Трумэна). Суд признал конституционным закон Смита, который позволял преследовать коммунистов как «участников заговора» с целью насильственного свержения правительства, активно помог властям расправляться с коммунистической партией и упрятать ее руководителей в тюрьму: 141 американский коммунист был отдан под суд, из них 29 человек были посажены в тюрьму, а над всеми остальными нависла угроза оказаться в тюрьме.

Последующие решения Верховного суда внесли небольшое изменение в решение Уинсона от 1951 г. по поводу закона Смита, и в 1961 г. суд уже заявлял, что заключить в тюрьму по этому закону можно только того, кто «известен как активный член» коммунистической партии. Антикоммунистические настроения продолжали нагнетаться, и либералы в этом отношении были активнее других. Поэтому, когда встал вопрос о том, чтобы похоронить на Арлингтонском национальном кладбище ветерана второй мировой войны Роберта Томпсона, одного из руководителей компартии, осужденного по закону Смита, правительство возразило. За героизм, проявленный в боях на Тихом океане, Томпсон был награжден крестом «За выдающиеся заслуги». Но Николас Катценбах, министр юстиции в правительстве Линдона Джонсона, разыскал какое-то правило вдобавок к «какому-то замысловатому юридическому меморандуму на семи страницах», как его назвала «Нью-Йорк тайме», на основании которых он запретил похороны Томпсона на Арлингтонском кладбище.

Исчезла ли антикоммунистическая истерия периода Маккарти вместе с самим Маккарти? Или же он лишь пролил более яркий свет на эту черту американского общества? Два сообщения, появившиеся в 1968 г., свидетельствуют скорее именно об этой черте. В одном из них, напечатанном в «Нью-Йорк тайме», говорилось, что кандидат в президенты от коммунистической партии не будет охраняться секретной службой, хотя после убийства сенатора Роберта Кеннеди был принят закон, обязывающий правительство обеспечивать охрану всем кандидатам в президенты. «Как сказал представитель министерства, надо полагать, что консультативная комиссия, созданная по новому закону об охране кандидатов, отрицает, что коммунистическая партия имеет по этому закону право претендовать на охрану своего кандидата». Другое сообщение касалось письма, которое направил коммунистической партии помощник прокурора штата Аризона Филип М. Хэггерти, заявляя, что законы Аризоны «категорически запрещают» коммунистам выдвигать своих официальных кандидатов на выборах в этом штате. Хэггерти добавлял: «О подрывном характере вашей организации еще ясней говорит тот факт, что в вашем письме вы даже не указали ваш почтовый индекс».

Во время первой мировой войны многие американцы, выступавшие против вступления США в войну, были осуждены на основании закона 1918 г. о запрещении антиправительственной агитации. Закон должен был действовать только в военное время, и поэтому к 1921 г. стал считаться потерявшим силу. Но когда в 1950 г. президент Трумэн объявил в стране «чрезвычайное положение» — в 1972 г. оно все еще не было отменено, — вновь возымели силу все законы военного времени, в том числе и закон 32-летней давности о запрещении антиправительственной агитации. И не кто иной, как «либеральный» министр юстиции Роберт Кеннеди, попросил конгресс распространить действие этого закона также и на заявления, с которыми американцы выступают за границей; в числе других наказаний закон предусматривал тюремное заключение на срок до 20 лет за заявления с целью «воспрепятствовать набору» в вооруженные силы. Палата представителей подавляющим большинством голосов приняла эту поправку, но в сенате она не прошла. Подобные акции Р. Кеннеди были не очень-то обнадеживающими для тех, кто верил, что либеральные политические деятели всегда будут готовы защищать свободу слова.

Свобода слова в Соединенных Штатах обеспечена вовсе не так надежно, как это, казалось бы, должно явствовать из слов 1-й поправки: «Конгресс не должен издавать законов… ограничивающих свободу слова или печати или право народа мирно собираться и обращаться к правительству с петициями о прекращении злоупотреблений». Эти слова — только риторика американского либерализма. Однако действующее кредо либерализма гласит, что свобода слова должна ограничиваться в зависимости от обстоятельств и от того, кто именно хочет этой свободой пользоваться. В принципе, конечно, каждый американец может выйти на улицу, встать на ящик из-под мыла и высказать людям все, что у него наболело. Но был такой случай. В 1949 г. студент Сиракузского университета (штат Нью-Йорк) Ирвинг Фейнер взобрался на деревянный ящик и стал в своей речи критиковать президента Трумэна, «Американский легион»[9], мэра города и местных политических боссов; он сказал, что «цветные в США не имеют равных прав и им надо с оружием в руках подняться на борьбу за них». Кто-то из толпы позвал полицейского. Он несколько раз предлагал Фейнеру замолчать, но тот не послушался; тогда оратора стащили с ящика, арестовали за «нарушение общественного порядка» и приговорили к тюремному заключению. Когда апелляция дошла наконец до Верховного суда, его председатель Уинсон, выступая от имени большинства, заявил, что арест был произведен «в рамках того, что дозволено полиции штата». Хьюго Блэк, выступивший от имени трех не согласившихся с этим решением членов суда, назвал вынесенный Фейнеру приговор «насмешкой над конституционными гарантиями свободы слова». Но Верховный суд так никогда и не пошел на то, чтобы оспорить и перечеркнуть основную предпосылку вынесенного по делу Фейнера решения, а именно что служащие полиции могут в каждом случае действовать по своему усмотрению и это не будет считаться нарушением 1-й поправки.

А если бы даже Верховный суд и стал решительным сторонником свободного произнесения речей на улицах, чего бы эта его поддержка стоила, если полиция все равно могла бы арестовать любого, чья речь ей бы не понравилась? Арестованный мог в конечном счете добиться в судах своего оправдания и освобождения, но ему все равно пришлось бы отсидеть какое-то время в тюрьме, израсходовать десятки тысяч долларов на адвокатов и, может быть, несколько лет прождать, пока его дело дойдет до Верховного суда. Другими словами, надо долго ждать, когда конституция тебя защитит, прямую же власть над твоим «свободным» словом имеют те, у кого в руках дубинка и револьвер в кобуре и кто обязательно появится в том самом месте, где ты этой «свободой» захочешь воспользоваться.

Власть полиции над конституционными правами, может быть, еще более очевидна в свете ее действий против тех, кто решается воспользоваться правом на свободу печати, — правом, которое Верховный суд ограничивает своими решениями не так жестко, как свободу слова. Насчет права на свободу печати — в частности, права распространять листовки в общественных местах — Верховный суд всегда высказывался ясно. В целом ряде своих решений он подтвердил право граждан распространять листовки без специального на то разрешения, даже если они анонимны и даже если раздаются они не только в местах, которые называют общественными, но и, например, в кооперативных поселках, жилых массивах, построенных за счет правительства, универсальных магазинах или просто по квартирам. Но местная полиция собственной властью вполне может аннулировать эти решения. Так, например, в Линне (штат Массачусетс) в 1970 г. полиция арестовала нескольких молодых людей, раздававших антивоенные листовки перед зданием средней школы. В конечном счете Верховный суд, может быть, и встал бы на их защиту, но в тот момент, когда они раздавали листовки, полиция своей властью лишила арестованных права на это.

Утверждения либералов, будто в Соединенных Штатах существует свобода слова, — это только претензии, тогда как власть полиции над конституционными правами — это реальный факт. В американском обществе после второй мировой войны с его сложными и дорогостоящими формами коммуникаций свобода слова приобретает серьезный экономический характер. Резонно не только спрашивать, пользуетесь ли вы свободой слова, но и в какой степени вы ею пользуетесь, как слышен ваш голос и сколько людей могут его услышать? Право человека свободно высказываться ограничивается его доходом и политическим весом. Какой-нибудь радикал может использовать ящик из-под мыла и обратиться с речью к сотне людей в парке. Кто-нибудь еще может взять на прокат систему громкоговорителей, и его голос дойдет до нескольких тысяч людей. Корпорация может купить лучшее время на телевидении, и в один вечер ее услышат десять миллионов зрителей. Тому, кто захочет критиковать президента, придется истратить чуть не все свои средства, чтобы купить минуту телевизионного времени, президент же может, когда ему захочется, занять все главные каналы телевидения, говорить, сколько пожелает, и ему будут внимать 50 млн. человек. Инакомыслящие могут издавать свои крохотные журналы и газеты. Но те, кто владеет журналами «Тайм», «Йьюсуик», «Макколлс» или «Ридерс дайджест», газетами «Нью-Йорк тайме» или «Лос-Анджелес тайме», имеют свободу выражения своих взглядов в совсем иных, огромных масштабах.

Теоретическая свобода слова ограничивается и другими фактами реальной действительности. Те, кто работает в конторе, на фабрике, учится в университете, боятся, что, если они скажут не то, от них могут избавиться. В декларируемой Америке, просторной и вольной, люди могут говорить все, что захотят, но в ее реальных ячейках, там, где американцы живут, работают или учатся, по существу, больше тирании, чем демократии. В школе всеми командует учитель, на работе — хозяин, дома — родители, в зале суда — судья.

Увольнение Джонатана Козола, молодого школьного учителя из Бостона, может служить убедительным примером того, как власти контролируют живое слово, Козол, автор книги «Ранняя смерть» о бостонской школьной системе, однажды прочел своим ученикам стихотворение Лэнгстона Хьюза «Баллада о домохозяине». В нем говорилось:

Домохозяин,

Моя крыша протекает,

Помните, я вам об этом говорил Еще на прошлой неделе?..

Десять долларов, говорите, я должен вам?

За мной десять долларов?

Так нет же, не отдам я их вам,

Пока не почините крышу…

Полиция! Полиция!

Скорей сюда, хватай этого человека!

Он замахивается на власть,

Он хочет устроить переворот…

Полицейский участок.

Камера за железной решеткой.

Заголовки в газете:

ЧЕЛОВЕК УГРОЖАЕТ ДОМОВЛАДЕЛЬЦУ

ЖИЛЬЦУ НЕЧЕМ УПЛАТИТЬ ЗАЛОГ

СУДЬЯ ЗАКЛЮЧАЕТ НЕГРА НА ТРИ МЕСЯЦА В ТЮРЬМУ

Козола уволили с работы постановлением школьного комитета, указавшего в своей докладной записке следующее: «Был установлен тот факт, что мистер Козол читал стихотворение «Баллада о домохозяине» своему классу, а потом раздал ученикам копии, отпечатанные на мимеографе, чтобы они выучили его дома наизусть».

1-я поправка к конституции США дает гражданам право «мирно собираться и обращаться к правительству с петициями о прекращении злоупотреблений». Из всех конституционных прав это — самое хрупкое, суды могут интерпретировать его двояким образом, а полиция — и это самое важное — нарушает его изо дня в день. Вместе с тем право на собрания является, может быть, и самым важным, потому что оно вырастает в политическую проблему всякий раз, когда гражданам бывает необходимо употребить свою силу и свое влияние, чтобы воспротивиться злоупотреблениям правительства. Со свободой слова и свободой печати система еще может как-то мириться, поскольку сами собой они не ведут к организованным движениям, которые могут представить угрозу для статус-кво. Такие движения требуют совместных действий. Без свободы собраний граждане не смогут когда надо оказать сопротивление властям, накопить и поддерживать в себе силы, необходимые для осуществления политических перемен, вследствие чего эта свобода является, по-видимому, самым существенным из всех конституционных прав.

Верховный суд своими решениями внес лишь неопределенность в отношении этого права. Только в 1937 г. — в конце долгого периода бурных, диктовавшихся необходимостью «собраний», начиная со стачек железнодорожников 1877 г. и кончая сидячими забастовками 1936–1937 гг., — Верховный суд решил, что на это конституционное право можно ссылаться также и в случаях, когда свободу собраний ограничивают власти штатов, — а именно такие случаи происходили особенно часто. Но в том же году в своем решении о сидячих забастовках суд заявил, что всякое собрание, превращающееся в движение протеста, например такое, как занятие рабочими предприятий, чтобы усилить свой нажим на хозяев и еще ярче подчеркнуть свои требования, нетерпимо.

Решения Верховного суда, принятые в 60-х годах, — по делам, чаще всего связанным с движением за гражданские права, — не внесли ясность в вопрос, когда мирные собрания допускаются, а когда нет. В 1963 г., рассмотрев дело Эдвардса из штата Южная Каролина, суд снял обвинение в нарушении общественного порядка со 187 негритянских студентов, устроивших демонстрацию перед зданием законодательного собрания штата. Студенты вели себя прилично, пели государственный гимн США, когда же полиция приказала им разойтись, они отказались это сделать. Но через три года, по делу Эддерли из штата Флорида, суд поддержал обвинение в нарушении общественного порядка против другой группы негритянских студентов из 32 Человек, постановив, что собираться, даже мирно, около тюрьмы недопустимо. Судья Дуглас, выступая от имени не согласившегося с этим меньшинства (кроме него, это были Фортес, Бреннэн и Уоррен), сказал: «Здание тюрьмы, как и резиденция губернатора, здания законодательного собрания, суда или другого учреждения штата, принадлежат к числу правительственных зданий, идет ли речь о лондонской тюрьме Тауэр, Бастилии или небольшой тюрьме графства. И когда в нем содержатся политические заключенные или те, кого, по мнению многих, арестовали несправедливо, то естественно, что оно становится центром притяжения для протестующих. Право обращаться с петициями о прекращении злоупотреблений имеет давнюю историю и не может ограничиваться посылкой письма или телеграммы конгрессмену; оно не может сводиться также к явке с какой-нибудь жалобой в местный муниципальный совет или к отправлению писем президенту, губернатору или мэру. Обычные методы обращения с петициями могут быть, и часто бывают, закрыты для больших групп наших граждан. Законодатели могут оставить петицию без внимания; официальные жалобы могут теряться в бескрайних бюрократических дебрях; колеса судебной машины могут крутиться очень медленно. Те, кто не имеет доступа к радио и телевидению, те, кому не по средствам давать объявления в газетах или выпускать в обращение брошюры с подробным изложением своих жалоб, могут дать знать о себе должностным лицам только другими способами. Но эти их методы не должны осуждаться как обструкционистская или беспокоящая тактика, если их собрания и петиции являются мирными по своему характеру, как это было в данном случае».

Мнение Дугласа было очень убедительно обосновано, но большинство с ним не согласилось. Более благоприятными для протестующих были другие решения Верховного суда. В решении 1965 г. уличная демонстрация у здания суда в штате Луизиана была сочтена законной (дело Кокса из штата Луизиана). В том же году суд реабилитировал одного руководителя движения за гражданские права, осужденного за то, что он не послушался полицейского, который приказал ему «проваливать» оттуда, где он находился; в решении суда было сказано, что право человека находиться на улице не должно зависеть от прихоти представителя полиции (дело Шаттлсуорта из Бирмингема).

Но сама неопределенность в отношении того, насколько решительно суды будут защищать гражданские права в том или ином случае, отпугивает людей от того, чтобы свободно пользоваться этими правами. Откуда какой-нибудь группе людей знать, что Верховный суд, не найдя ничего предосудительного в демонстрации перед зданием суда, одобрит арест собравшихся около здания тюрьмы?

Как подействовала на других (кто, может быть, хочет реализовать свое право на собрания) созданная этими двумя решениями неясность? Не могло ли благоприятное для Эдвардса решение по его делу, принятое в основном потому, что демонстрация не очень вывела из себя присутствовавших при этом белых, быть иным, если бы зрители повели себя по-другому, набросились бы на негров и т. д.? И могли ли демонстранты точно предвидеть, какой эффект произведет их собрание на других? Что было бы, если бы демонстранты пели не гимн США, как в деле Эдвардса, а «Интернационал»? Неопределенность в отношении того, какие действия суды будут оправдывать, а какие нет, сама по себе страшит, так же как несчастный заключенный, с которым обращаются то жестоко, то мягко, бывает напуган куда больше, чем тот, кто знает, что его ждет.

Есть и другие проблемы, связанные с осуществлением и защитой конституционных прав в рамках американской юридической системы. Требуется, к примеру, необыкновенно много и времени, и денег для того, чтобы довести какое-нибудь дело до конца, пройдя через все инстанции вплоть до Верховного суда. Подсчитано, что на это необходимо потратить от 25 до 40 тыс. долл. и от двух до четырех лет. Но даже и после этого Верховный суд, который разбирает меньше 5 % передаваемых ему дел, может решить не пересматривать то или иное из них. Другая проблема состоит в том, что каждое решение Верховного суда применимо только к тому конкретному делу, которое он рассмотрел, поэтому всякое аналогичное дело, поступающее к нему потом, всегда может быть сочтено чем-то отличающимся от прежнего и потому заслуживающим иного решения. И третья большая проблема заключается в том, что местные суды, первыми решающие, заключать человека в тюрьму или нет, потому что его поступок является его конституционным правом, могут либо не знать решений Верховного суда по аналогичным делам, либо просто не хотеть с ними считаться.

Весной 1963 г. Верховный суд снял обвинение в нарушении общественного порядка с шести негритянских юношей в г. Саванна (штат Джорджия), которые играли в баскетбол в парке «только для белых» и не выполнили приказа полиции уйти оттуда. Председатель суда Уоррен заявил, что непослушание было в данном случае оправданным, потому что приказ полиции противоречил конституции и был незаконен. Через два месяца в Гринвиле (штат Миссисипи) по такому же обвинению было арестовано несколько молодых негров, протестовавших против сегрегации. Решения Верховного суда по делу негров из Саванны как будто бы и не существовало, потому что городской суд в Гринвиле признал местных негров виновными.

В знак протеста против такого решения 50 негров собрались перед зданием суда, где к ним обратился с речью секретарь местного отделения Студенческого координационного комитета ненасильственных действий (СККНД) Чарльз Маклорин, критиковавший вынесенный приговор и призвавший негров регистрироваться в качестве избирателей, чтобы потом иметь возможность что-то делать против таких несправедливостей. Местный полицейский велел Маклорину «убираться вон», но тот, считая, что никто не имеет права посягать на его свободу слова, продолжал говорить. Он был арестован, обвинен в нарушении общественного порядка и сопротивлении властям и приговорен к 180 дням тюрьмы. Вышестоящие суды штата его апелляцию отклонили, после чего дело было передано в Верховный суд США. Для пересмотра дела требуется согласие четырех его членов, в данном случае за пересмотр проголосовали трое, так что Маклорину пришлось сесть в тюрьму — после того как судебная волокита отняла у него почти четыре года.

Ограничения конституционного права на собрания — результат не только прихотей американской судебной системы, но и полицейского произвола. За участие в демонстрациях борцов за гражданские права начала 60-х годов тысячи мирно собиравшихся людей были арестованы, и конституция их не защитила, потому что, по существу, она была отдана на полный произвол местной полиции. А федеральное правительство, которому вменено в обязанность защищать конституционные права граждан от посягательств на них со стороны местной полиции, ничего не сделало для того, чтобы защитить свободу собраний.

В Олбани (штат Джорджия) в 1961 и 1962 гг. было арестовано 700 человек за то, что они устроили уличную демонстрацию против расовой дискриминации. Несколько сот человек было арестовано за участие в пикетах и собраниях, которые устраивались в городских парках, в «маршах» к мэрии, в общих молитвах у зданий мэрии и публичной библиотеки. Что на этот счет было записано в конституции или решениях Верховного суда, было неважно; право этих людей на собрание отменил местный начальник полиции, а когда они настаивали на нем, их лишили свободы. В Бирмингеме в 1963 г. тысячи людей были арестованы за то, что они собирались на улицах с целью, специально указанной в конституции: «обращаться к правительству с петициями о прекращении злоупотреблений». В Селме двумя годами позднее демонстрантов атаковала и беспощадно избивала дубинками конная полиция.

Чего стоит в действительности право мирно собираться, уже достаточно хорошо выяснилось во время движения за гражданские права в начале 60-х годов, но еще ярче это обнаружилось в конце прошлого десятилетия, когда в стране поднялась волна антивоенных демонстраций. Снова и снова отряды полиции и национальной гвардии нападали, применяя обычно дубинки и слезоточивый газ, а иногда и огнестрельное оружие, на участников демонстраций и митингов, собиравшихся, чтобы выразить протест против продолжения войны во Вьетнаме. Иногда полиция могла сослаться на провокационные акты из толпы — ругательства или брошенный камень, — но ее ответными действиями были такие зверства, что какой-нибудь мелкой провокацией их нельзя было оправдать. Полиция в Америке использовала провокационные акты одиночек, скрывавшихся в массе людей, в качестве предлога для того, чтобы избивать людей дубинками, травить газом или стрелять во всех без разбора, подобно тому как американские войска во Вьетнаме порой стирали с лица земли целую деревню только за то, что из нее раздались выстрелы.

Столкновения, вспыхнувшие на улицах Чикаго во время происходившего там в 1968 г. национального съезда демократической партии, комитет, который расследовал эти события, назвал «полицейским бунтом». В его докладе, представленном Национальной комиссии по изучению причин и средств предотвращения насилий, было сказано: «В течение недели, пока работал съезд, чикагская полиция была объектом все новых и новых провокаций, выражающихся как в словах, так и в делах. Демонстранты осыпали полицейских нецензурной бранью, бросали в них камни, поленья, кафельные плитки и всякие нечистоты. Некоторые из этих действий были преднамеренными, другие совершались «стихийно» или же были спровоцированы самой полицией. Кроме того, полицию вывели из себя широковещательные угрозы расстроить всю жизнь в городе и сорвать съезд.

Таков был характер провокаций. О характере ответных действий полиции говорят безудержные и повальные насилия, которые она чинила во многих случаях, особенно по ночам. Эти насилия были тем более отвратительны, что творились они зачастую над людьми, не нарушавшими никаких законов или приказаний и никому не угрожавшими. К ним относились участники мирных демонстраций, случайные свидетели этих сцен и многие чикагские граждане, которым просто случилось быть или которые жили в тех районах, где имели место столкновения».

Это резюме дает лишь самое слабое представление о кровавых побоищах и расправах, которые устраивала полиция и описания которых содержатся в докладе комитета, занимавшегося данным расследованием; возглавлял этот комитет видный бизнесмен и юрист, человек консервативных взглядов, Дэниэл Уокер, собравший показания более чем 3 тыс. участников и свидетелей чикагских событий. Вот некоторые примеры полицейских насилий, взятые из его доклада: «Находившийся в толпе священник сказал, что видел мальчика лет 14–15, который забрался на крышу автомобиля и оттуда кричал что-то неразборчивое. Вдруг подбежавший полицейский стащил его с автомобиля, повалил наземь и три или четыре раза ударил дубинкой. К нему присоединились другие полицейские…

Хорошо одетая женщина видела этот инцидент. Она подошла к стоявшему рядом капитану полиции и сердитым тоном стала что-то ему говорить. Тут из-за ее спины выскочил другой полицейский, прыснул ей в лицо аэрозолем, а потом ударами дубинки свалил на землю. Он и двое других полицейских поволокли ее по земле к полицейскому фургону и бросили в него…»

«Группа полицейских набросилась на некоего Джексона, — рассказывает другой свидетель. — Обратившихся в бегство демонстрантов избивали всех подряд… Два человека остались лежать в лужах крови: их головы были размозжены полицейскими дубинками».

Другой доклад, под названием «Политика протестов», представил Национальной комиссии по изучению причин и средств предотвращения насилий социолог Джером Сколник. Он также обратил внимание этой комиссии на широко распространившуюся практику полицейских насилий против мирных собраний людей, заявив: «В марте

г. на центральном вокзале в Нью-Йорке, где демонстранты вели себя как типичные хиппи, то есть не совершали никакие насильственные действия, а только кричали и дурачились, появившаяся вдруг полиция даже не дала толпе возможности рассеяться, а сразу принялась избивать дубинками всех без разбора демонстрантов. Месяцем позже такая же расправа была учинена на Вашингтон-сквере, и теперь, конечно, все знают… как полиция неистовствовала в Колумбийском университете. Разгон многотысячной демонстрации в Лос-Анджелесе летом 1967 г. — другой типичный пример. Там, как сообщалось в докладе под названием «День протестов, ночь насилий», который подготовил Американский союз борьбы за гражданские свободы, созданный в южной Калифорнии, разгон сопровождался такими же полицейскими насилиями против демонстрантов; дубинками избивали даже детей и инвалидов».

Одним из самых вопиющих примеров насилия, применяемого властями против мирно собирающихся людей, явились события в Кентском университете штата Огайо, где студенты устроили демонстрацию протеста против вторжения американских войск в Камбоджу по приказу администрации Никсона. За день до этого национальных гвардейцев послали в университетский городок, после того как студенты сожгли здание местного центра подготовки офицеров резерва. Солдаты открыли огонь по шумящей, но безоружной толпе, убив четырех студентов. Результаты проведенного ФБР расследования этого происшествия сенатор от штата Огайо Стивен Янг, выступая в сенате 13 октября 1970 г., суммировал так: «Большинство национальных гвардейцев, применивших оружие, вовсе не утверждают, что открыли огонь вследствие какой-то угрозы их жизни. В своих рассказах они единодушны скорее в том, что стреляли потому, что услышали, как стреляют другие. Есть основания считать, что версия национальной гвардии, согласно которой студенты поставили под угрозу жизнь солдат, была сфабрикована уже после события». Однако большое жюри штата Огайо не признало национальных гвардейцев виновными, а 25 студентов были привлечены к судебной ответственности по различным обвинениям.

Через год после трагедии в Кенте, в мае 1971 г., на улицах столицы США было арестовано около 13 тыс. человек. Эти люди прибыли в Вашингтон протестовать против войны в Индокитае, причем многие из них были готовы совершать акты ненасильственного гражданского неповиновения. Но лишь немногие из них были действительно арестованы за совершение таких актов, как блокирование уличного движения. Большинство подверглось арестам просто за то, что ходили по улицам, в одиночку или группами. Одного молодого человека арестовали, когда он шел по улице; он был длинноволос и одет в джинсы, а уже одно это служило в то время основанием для арестов. Автор этих строк, который видел это и остановился, чтобы спросить у полицейского, за что он избивает молодого человека, был тоже арестован. Арестовали и другого человека, который остановился, чтобы сфотографировать эту сцену, а также еще двух граждан, остановившихся, чтобы узнать, что происходит. Затем арестовали еще шесть человек, которые шли по улице и пели песню «Америка, ты прекрасна».

Какая польза была тысячам людей от того, что в 1960 г. Верховный суд, рассмотрев дело Томпсона из Луисвилла, постановил, что полицейский не имел права арестовывать негра, находившегося в кафе и отказавшегося выйти из него? Суд информировали о том, что Томпсона арестовали по закону о бродяжничестве, не за то, что он что-то делал, а за то, что он негр. И как подчеркивает профессор Милтон Конвитц, «приговоры вроде этих, когда людям вменяется в вину их положение, а не какие-нибудь совершенные ими поступки… американские суды бесцеремонно выносят тысячами, и это не вызывает никакого возмущения и протеста…»

Стало уже стандартом цитировать в лекциях и книгах по конституционному праву в качестве доказательства неуклонного расширения конституционных свобод в США за последние годы решение Верховного суда по делу Хэйга против Конгресса производственных профсоюзов (КПП), принятое в 1939 г. Дело было передано в Верховный суд после того, как мэр Джерси-Сити Фрэнк Хэйг пытался помешать гражданам собираться в период проведения кампании за организацию профсоюзов, Слова судебного решения по этому делу внушают иным гордость за американскую юридическую систему: «Улицы и парки, как бы они ни назывались, всегда содержались на пользу публике и с незапамятных времен использовались для того, чтобы граждане могли там собираться, обмениваться мыслями между собой и обсуждать общественные дела».

Но какую пользу принесло это решение тем 19 борцам за мир, которые, проходя в 1961 г. через г. Гриффин (штат Джорджия) и возвещая своими плакатами, что они совершают «марш мира» по маршруту Квебек — Вашингтон — Гуантанамо, были арестованы полицией, когда начали раздавать листовки. Полицейские, которые вели арестованных, подгоняли их, как скотину, и избивали. Какая польза была от этого решения тем многим тысячам людей, которых 10 лет спустя, во время повальных арестов в Вашингтоне, сгоняли и запирали за оградами и решетками, и не стало ли в их глазах пустой риторикой право собираться и подавать петиции о прекращении злоупотреблений?

В мае 1970 г. Верховный суд (против был лишь один его член) подтвердил, что мэры вправе запрещать публичные сборища во время городских волнений. Мэр Филадельфии запретил кому-либо собираться на улицах группами в 12 и более человек. «Нью-Йорк тайме» писала: «Запрет был в силе пять дней, и за это время полиция разогнала три мирных собрания и арестовала более 100 человек…

В числе разогнанных были: группа борцов за гражданские права, собравшаяся, чтобы отправиться к дому конгрессмена Уильяма А. Барретта и вручить ему петицию с требованием принять внесенный законопроект о гражданских правах 1968 г.; приблизительно 100 человек, собравшихся для того, чтобы посадить дерево как символ мира на земле; и около 250 студентов Пенсильванского университета, устроивших митинг протеста против запрещения собраний.

В апелляции указывалось на то, что, в то время как группу, сажавшую дерево, разогнали, на происходившей поблизости церемонии по случаю ввода вновь в строй линкора «Нью-Джерси» собралось 10 тыс. человек. Отмечалось также, что группа, подошедшая к дому Барретта, стояла спокойно и в ней было всего 11 человек. Полиция их не трогала, пока не подошел двенадцатый, после чего были произведены аресты. Кратким распоряжением Верховный суд отклонил апелляцию, как поданную «не по существенному в федеральных масштабах вопросу».

Пожалуй, самую реалистическую оценку конституционного права на собрания сделал специалист по конституционному праву Э. С. Корвин. Сказав о том, что начиная с 30-х годов Верховный суд стал считать право мирно собираться «родственным таким правам, как свобода слова и свобода печати, и в равной степени важным», Корвин далее заметил: «Даже если это так, данное право не является неограниченным. По обычному праву, незаконным является всякое сборище, вызывающее опасения у «людей с твердыми и рациональными убеждениями, имеющих здесь семьи и собственность».

Упор, который американский либерализм обычно делает на свободы, предусмотренные конституцией и якобы защищаемые судами, просто не вяжется с действительностью — с противоречивыми судебными решениями, двусмысленностями, возможностями судов низших инстанций игнорировать решения Верховного суда, с правом полиции игнорировать все конституционные права и судебные постановления, с привилегиями собственности и богатства. Гораздо ближе к истине действующее кредо либерализма, выработанное в судах и на улицах.

Гражданские свободы, гарантируемые 4, 5, 6 и 8-й поправками, тоже ущемлялись. Могут ли узаконенные обыски, подслушивание телефонных разговоров, повальные аресты служить подтверждением «права народа на охрану… от необоснованных обысков или арестов», провозглашенного 4-й поправкой? Не имеют ли целью слова 5-й поправки о том, что никого нельзя «лишать жизни, свободы или имущества без законного судебного разбирательства», утвердить это право только за богачом, а бедняка лишь ввести в заблуждение? Сколь долго еще бедняки будут томиться в американских тюрьмах вопреки положению 6-й поправки, которое гласит, что «обвиняемый имеет право на скорый и публичный суд?» И в какой мере бедняк может в суде «пользоваться помощью адвоката», как сказано в этой же поправке? Так ли уж правительство США не повинно в «жестоких и необычных наказаниях» по отношению к сидящим в тюрьмах, несмотря на то что 8-я поправка запрещает такие наказания? Сколько прав, сколько законов, сколько всевозможных положений конституции США американское правительство нарушило ради поддержания «правопорядка»?

Еще одним поводом для восхваления американской юридической системы явилось для либералов принятие Верховным судом совпадающих решений, расширявших право обвиняемых по уголовным делам иметь адвоката. Либеральные поборники гражданских свобод всячески приветствовали в 1963 г. решение Верховного суда, в котором было сказано, что отныне суды отдельных штатов и городов обязаны обеспечивать адвокатской защитой тех обвиняемых в уголовных преступлениях, которые не имеют средств для того, чтобы самим нанимать себе адвокатов; до этого решения адвокат назначался только для тех обвиняемых, которым грозила смертная казнь. Но те, кто гордится этим «прогрессом», должны были бы прежде спросить, почему на это понадобилось так много времени? Только в 1932 г. — через 140 лет после принятия Билля о правах — предусмотренное 6-й поправкой право обвиняемых в уголовных преступлениях иметь адвоката было вменено в обязанность соблюдать и судам отдельных штатов, в которых как раз и рассматривается большинство уголовных дел. И только в 1963 г. это записанное в конституции право было наконец распространено на все уголовные дела. Однако решение Верховного суда не было распространено на дела о мелких преступлениях, хотя бывает, что суды и за них карают тех, кто признан виновным, несколькими годами тюрьмы.

Решение по делу Гидеона распространило, по крайней мере теоретически, право иметь адвоката и на неимущих обвиняемых по всем серьезным уголовным делам, в чем те очень нуждались. Но еще слишком часто адвокат назначается самим судом, а большинство таких назначаемых адвокатов бывают заинтересованы не столько в защите своих неимущих клиентов, сколько просто в скорейшем решении дела. В 1970 г. в одном из городов Восточного побережья назначенные судом защитники тратили в среднем по семь минут на беседы со своими клиентами с момента назначения до объявления ими судье, что их подзащитные — так бывает в большинстве случаев — признают себя виновными. Такие назначенные судом адвокаты чаще всего дают своим подзащитным совет признать себя виновным (обычно в менее тяжком из инкриминируемых преступлений), В большинстве своем эти защитники — фигуры, примелькавшиеся в зале суда, политические друзья судьи и прокурора, и их задача — устроить так, чтобы прокурор довольствовался признанием подсудимым своей вины по менее тяжкому из обвинений, то есть чтобы восторжествовала, как говорят, «справедливость по договоренности» «или справедливость по согласованию». Задача такого адвоката — уговаривать подсудимого, чтобы все заинтересованные стороны скорей могли прийти к «концу дела».

Многие подсудимые, настаивающие на своей невиновности, в конце концов соглашаются признать себя виновными просто потому, что им говорят, что если они не признают себя виновными, а жюри (суд присяжных) все-таки их осудит, то его приговор будет гораздо более суровым. Довод, используемый при уговорах, таков, что подсудимый рискует быть наказанным дополнительно, если будет слишком настаивать на соблюдении всех правил судебной процедуры, в то время как суды и адвокаты уже и так очень заняты. Джордж Джексон, автор книги «Соледадский брат», не признал себя виновным, когда его обвинили в краже 70 долларов у заправщика на бензоколонке, но назначенный судом адвокат уговорил его признать свою вину. 18-летнего парня приговорили к тюремному заключению на неопределенный срок — от годичного до пожизненного. Вместо того чтобы через год, в 1961 г., быть освобожденным, он и следующие десять лет просидел в тюрьме. Каждый год его просьбы об освобождении судебные власти отклоняли, потому что из тюрьмы не давали о нем отзыва как о послушном, желающем искупить свою вину заключенном. 21 августа 1971 г. Джексон был застрелен часовыми в тюрьме Сан-Квентин.

Через год после решения по делу Гидеона Верховный суд, рассмотрев дело Эскобедо, обязал и полицейские власти обеспечивать арестованному юридическую защиту, а в 1966 г., когда ему было передано дело Миранды из штата Аризона, суд объявил, что полицейские обязаны информировать тех, кого они арестовывают, об их праве на адвокатскую защиту и молчание на допросах. Решение Верховного суда по делу Эскобедо было вынесено для пресечения случаев, когда у арестованных силой вырывали признания, не давая им возможности обратиться к адвокату. Но через два года после этого решения «Нью-Йорк тайме» сообщала: «Многие самые видные в стране прокуроры согласились на днях, что в судах и полиции мало что изменилось после того, как в 1964 г. Верховный суд США вынес свое двусмысленное решение относительно признаний подсудимых.

На 60-й годичной сессии Национальной ассоциации главных прокуроров штатов четко выявилось единодушное мнение о том, что решение Верховного суда по делу Эскобедо против властей штата Иллинойс почти не повлияло на существующую практику получения признаний».

Что касается решения по делу Миранды, то проведенное в 1968 г. Институтом уголовного права и судопроизводства при Джорджтаунском университете изучение арестов в столице США показало, что его практические результаты невелики. Большинство полицейских в своей практике не руководствуются решением по делу Миранды, и почти в таких же масштабах, как и до этого, арестованные допрашиваются и признаются в своей «вине», не повидавшись с адвокатом. Профессор юридического факультета Стэнфордского университета Джон Каплан в 1970 г. писал, что «решения Верховного суда насчет прав арестованных по подозрению фактически в очень малой степени ограничили произвол полиции… Можно сказать, что главное значение этих решений было в том, что они позволили американскому обществу выглядеть так, что теперь оно хранит еще большую верность конституционным правам — по крайней мере, формально, — не создавая в то же время для себя больших практических неудобств…».

Качество судопроизводства в американских судах по-прежнему в огромной степени определяется деньгами. Именно доллары решают вопрос, получит ли обвиняемый адвоката, назначенного судом, который все будет делать наспех, или опытного защитника, который поведет дело не торопясь, тщательно подготовившись и собрав все нужные материалы. Именно от денег зависит, будет ли обвиняемый освобожден под залог или будет оставаться в тюрьме до начала суда — а этот период может длиться два года. Рональд Голдфарб в своей книге «Выкуп», о залоговой системе в США, отметил, что в 1963 г. около 1,5 млн. подсудимых сели в тюрьму до вынесения им приговора, потому что не имели денег для внесения залога (или для того, чтобы заплатить поручителям, которые внесли бы за них этот залог; этот поручительский бизнес приносит до четверти миллиарда долларов в год). В 1970 г. один нью-йоркский судья подсчитал, что лица, обвиненные в уголовных преступлениях и не имеющие возможности внести залог, в среднем по девять месяцев просиживают в тюрьме до суда, что вряд ли соответствует 6-й поправке. 8-я поправка, согласно которой «не должны требоваться непомерно большие залоги», не очень-то волнует людей состоятельных. Короче говоря, богатых отпускают под залог на свободу, а бедняков сажают в тюрьму. Опытные юристы, врачи, психологи оказывают богатым правонарушителям всякого рода помощь, чтобы смягчить приговор; беднякам же приговоры выносятся без какого бы то ни было снисхождения. Профессор Ричард Корн, криминолог из университета в Беркли, как-то отметил, что «для провинившихся отпрысков богачей издавна существует — не официально, а секретно — особый, льготный тюремный режим… Бедным это недоступно…»

Для некоторых американцев разрыв между словами Билля о правах и действительностью американской жизни — это не просто вопрос теории и практики. На любой день любого года приходится несколько сот тысяч заключенных (в тюрьмах федерации и отдельных штатов, графств и городов), лиц, помещенных в камеры, подземелья, изоляторы. Для них конституционных прав не существует. Они живут в своем замкнутом мире, где каждая минута их времени, любая сторона их жизни находится под контролем тюремных властей.

Нынешний век американцы считают столетием реформ в США. Но если об уровне цивилизации общества можно судить по его тюрьмам, то американские тюрьмы дают еще один яркий пример того, что никакие либеральные реформы не смогли что-либо существенно изменить в США. В 1956 г. заключенные тюрьмы Бафорд-Рок-Куорри в Джорджии, которых осыпали ругательствами и били, в которых стреляли за то, что они-де слишком долго задерживались в туалете, расположенном во дворе, и которые вообще повседневно подвергались жестокому обращению, в конце концов не выдержали. Они могли дать знать о себе внешнему миру только каким-нибудь актом отчаяния. И вот 40 человек из них сели во дворе у каменной стены и десятифунтовыми молотками сами перебили себе ноги, чтобы привлечь чье-нибудь внимание к своей участи.

В марте 1971 г. Стивен Клэпп, постоянный сотрудник Информационного центра в Вашингтоне, описывая американские тюрьмы, подчеркивал: «В большинстве из 187 тюрем отдельных штатов творится столько беззаконий, что их можно считать скорее рассадниками преступности, чем средством ее искоренения». Спустя девять месяцев это заявление подтвердил один федеральный судья в Виргинии, который привел несколько примеров зверского обращения с заключенными в тюрьмах этого штата: одного заключенного 14 часов держали прикованным к решетке его камеры, а потом на 17 дней оставили сидеть в этой камере нагишом; другого заставили просидеть 226 дней в одиночном заключении; третий умер в одиночной камере после того, как целую неделю тщетно молил об оказании ему медицинской помощи.

Суды, как правило, смотрят сквозь пальцы на то, что делается в тюрьмах. В 1966 г., например, к одному федеральному суду обратились с просьбой сделать что-нибудь для заключенного, которого 27 часов продержали голым в одиночной холодной камере, не дав ему ни матраса, ни одеяла; ему же потом 16 дней не давали мыться. Суд штата Мэриленд заключил, что, даже если это и соответствует действительности, сообщенные факты не являются исключительными в такой мере, чтобы нарушать принцип, согласно которому обеспечение тюремной дисциплины является функцией только тюремных властей. В мае 1970 г. произошел редкий случай, когда нью-йоркский судья Констанс Мотли приказал тюремщикам выпустить из одиночной камеры одного заключенного, которого посадили за то, что он подготовил и пытался отправить по почте юридические документы для другого обвиняемого по его делу. Но потом решение этого судьи было отменено.

В конце 60-х — начале 70-х годов по всей стране участились случаи тюремных бунтов, причем они стали приобретать все более серьезный характер. 3 октября 1970 г. «Нью-Йорк тайме» сообщала: «Бунты заключенных в этом городе (Нью-Йорке), требующих ускорения суда над ними, снижения залоговых сумм и улучшения тюремных условий, перекинулись вчера из тюрьмы в Куинсе на тюрьму в Манхэттене, где заключенные захватили 18 заложников…

…В тюрьме Томбс, построенной на 932 человека, находилось больше 1400 заключенных. В августе прошлого года здесь восстали заключенные, протестуя против скученности, жестокого обращения с ними охраны и долгого оттягивания суда».

В сентябре 1971 г. восстали заключенные тюрьмы штата Нью-Йорк в Аттике, чтобы выразить протест против существовавших там условий. Они овладели частью тюрьмы и взяли 38 охранников и тюремных служащих в качестве заложников. После четырех дней безуспешных переговоров полиция штата ворвалась в тюрьму и пустила в ход слезоточивый газ и пулеметы. 30 заключенных и 10 заложников были убиты.

События в Аттике не представляли собой ничего необычного для американской пенитенциарной системы. Просто они были особенно вопиющим примером того, как эта система функционирует изо дня в день. А действует она так, что из огромного числа американцев, виновных в преступлениях, отбираются некоторые, кого сажают в тюремные клетки, с кем обращаются как с дикими зверями, кого можно на законном основании убить. Заключенный — это вечный заложник закона, и жизнь у него может отнять любой, не боясь предстать за это перед судом. Аттика была молнией, осветившей будни американской тюремной системы так же ярко, как Вьетнам осветил будни американской внешней политики. «Я подозреваю, — сказал однажды психиатр Карл Меннинджер, — что даже все преступления, которые совершили все сидящие в тюрьмах преступники, не нанесли нашей стране такого социального вреда, как преступления, совершенные против заключенных». Показателем того, какой «прогресс» был достигнут в этом отношении в послевоенной Америке, служит тот факт, что это заявление Меннинджера так же верно для 1971 г., как для 1945 г. и 1845 г.

Из истории прошлого десятилетия каждый американский заключенный может сделать один полный горькой иронии вывод: самым главным и злостным нарушителем закона, Билля о правах, является правительство Соединенных Штатов. В США перед законом неравны черные и белые, бедные и богатые, радикалы и консерваторы, инакомыслящие и конформисты, но прежде всего — рядовые граждане и правительство. Оно диктует закон, проводит его в жизнь, а граждане должны его соблюдать. Но тому же правительству принадлежит право решать, кого судить, а кого нет. Как может правительство утверждать, будто все граждане равны перед законом, если власть имущие, те, кто сидит в правительстве, решают, что является преступлением, и объявляют во всеуслышание, кто в нем «виновен»?

В конце 60-х годов в связи с американской военной интервенцией во Вьетнаме многим в США приходила в голову тревожная мысль о том, что их правительство может безнаказанно нарушать закон. Авторитетные юристы указывали на то, что своими односторонними действиями, такими, как отправка в Южный Вьетнам с санкции президента — полумиллиона американских солдат, разрушение бомбами и снарядами сел и деревень в Индокитае, насильственное выселение крестьян из их домов (к 1970 г. 5 млн. южновьетнамцев стали беженцами), уничтожение ядовитыми химикатами рисовых посевов и растительности, пытки военнопленных и т. д. и т. п., Соединенные Штаты нарушают Гаагскую конвенцию 1907 г., Женевскую конвенцию 1949 г. и Нюрнбергские принципы, единогласно одобренные Генеральной Ассамблеей ООН. Это делается в нарушение конституции США, которая наделила только конгресс правом объявлять войну.

Когда в Нюрнберге состоялся суд над нацистскими военными преступниками, США и их союзники во время второй мировой войны провозгласили ряд принципов. Один из них объявил преступными такие действия, как «вторжение в другие страны… зверства и другие преступления против личности и собственности… включая убийства людей, жестокое обращение с ними или депортацию… гражданского населения с оккупированных территорий… жестокое обращение с военнопленными… бессмысленное уничтожение городов, сел и деревень…». Но именно эти преступления совершали Соединенные Штаты во Вьетнаме, и такое совпадение трудно объяснить поколению людей, которое еще помнит вторую мировую войну и Нюрнбергский процесс. Профессор Ричард А. Фолк из Принстонского университета, специалист по международному праву, писал: «Теперь уже стало обычным, что какая-нибудь группа американских юристов-между-народников, собравшись вместе, высказывает единодушное мнение, что их собственное правительство ведет войну в нарушение международного права». Не было необычным и то, что в 1971 г. многие возвратившиеся в США ветераны войны во Вьетнаме не только рассказывали со всеми подробностями о зверствах, которые они там видели или в которых сами участвовали, но и сами начинали агитировать против войны. Что касается «конституционности» американской интервенции в Юго-Восточной Азии, то Верховный суд вопреки предложениям таких его членов, как Уильям Дуглас и Поттер Стюарт, отказался рассматривать этот вопрос.

Можно было бы привести много случаев, когда сами власти безнаказанно нарушали закон. Так, например, в мае 1971 г. в Бостоне полицейские набросились на мирных демонстрантов, которые сидели на тротуарах вокруг одного из федеральных учреждений. Демонстрантов обвинили в нарушении общественного порядка, но ни один полицейский не был привлечен к ответственности за нападение на невиновных. Несколько полицейских прямо под окнами суда стали избивать ногами одного из арестованных демонстрантов, а находившийся там в это время главный судья Э. Эдлоу, не обращая никакого внимания на стоны избиваемых, продолжал вести очередное дело.

Еще одним изъяном риторической концепции «равенства всех перед законом» — изъяном, на который редко обращают внимание, — является неуязвимость местных властей и должностных лиц во всех случаях, когда кто-нибудь решит на них пожаловаться. В 60-х годах имели место, например, случаи:

В Атланте (штат Джорджия) принадлежавший муниципалитету легкий грузовик (водитель был муниципальный служащий) сбил одного человека. Тот переходил улицу в положенном месте и потому предъявил городским властям иск. Но суды Джорджии его отклонили, причем один судья заявил, что муниципалитет не обязан возмещать ущерб пострадавшим из-за небрежного выполнения своих обязанностей кем-то из его служащих.

В Фейетвиле (штат Северная Каролина) ребенок упал в канаву и утонул. Некоторые жители еще до этого предупреждали городские власти, что вода, накапливающаяся в канаве, создает опасность. Судья отклонил иск, предъявленный родителями ребенка городским властям, сказав, что водосточные канавы прорыты для общественной пользы и что муниципалитет следил за порядком в городе, прорывая их, так что ни в чем предосудительном его обвинять нельзя.

Пациентка, лежавшая в городской больнице Сан-Франциско, умерла из-за халатности медицинского персонала, делавшего ей переливание крови. Когда ее семья предъявила иск муниципалитету, судья заявил, что муниципалитет «не несет ответственности за ущерб, причиненный пациенту по небрежности кого-либо из служащих городской больницы».

Рональд Голдфарб, приводя эти случаи, комментирует их следующим образом: «В каждом из этих трех случаев суды защищали положение, уже ставшее теперь общим правилом для большинства американских судов: власти отдельных штатов и муниципалитеты не несут ответственности перед гражданами за должностные преступления своих служащих. Это странное явление, столь противоречащее новейшим американским концепциям прав и обязанностей властей, коренится в старом мифе о том, что «король ошибаться не может». Этой отжившей привилегии не должно было бы быть места в американском обществе. Тем не менее эта доктрина об иммунитете суверена как-то проникла в американское право и в большинстве случаев остается правилом».

Считается преступлением против федерального закона читать чужую почту, но кто займется этим преступлением, если оно совершается правительством? В 1970 г. министерство почт открыто издало правила, разрешающие его служащим вскрывать и прочитывать все письма из-за границы. Газета «Сент-Луис пост диспэтч», обнаружившая этот факт, писала: «Новые правила позволяют вскрывать почту без каких-либо ссылок на возможные причины, без каких-либо специальных ордеров на обыск — достаточно лишь убеждения почтового служащего в том, что почта должна быть вскрыта и проверена». Представитель почтового ведомства сказал, что новые правила оказались нужны главным образом для того, чтобы остановить поток «особенно откровенной порнографии» из-за океана. Но напрашивается вывод, что их можно использовать и для других целей. Правила делали исключение для почты, адресованной послам и высокопоставленным правительственным служащим; предполагалось, видимо, что «особенно откровенная порнография» им будет не во вред.

Ни один министр юстиции в послевоенные годы не высказывался более твердо насчет необходимости соблюдения правопорядка, чем ставленник президента Никсона Джон Н. Митчелл. Однако именно при Митчелле, в 1970 г., министерство юстиции объявило, что оно не будет возбуждать судебные дела против тех комитетов по сбору средств на проведение избирательной кампании, которые во время президентских выборов 1968 г. не соблюдали федеральные законы о представлении финансовой отчетности. Министерство признало, что эти законы неэффективны и никогда не выполнялись; верно было и то, что 20 из 21 комитета, обвиненного в нарушении этих законов, собирали средства на избирательную кампанию Никсона и Агню.

Другим разительным примером нарушения американским правительством законов США является история с подслушиванием телефонных разговоров. Параграф 605 федерального закона 1934 г. о коммуникациях запрещает перехватывать, разглашать, использовать телефонные и телеграфные сообщения. Однако ФБР делало это тысячи раз, утверждая, что: подслушивание является законным, если содержание перехваченного разговора или сообщения не разглашается; передача подслушанной (перехваченной) информации одним правительственным служащим другому такому служащему не является разглашением. Ни один агент ФБР еще ни разу не привлекался к ответственности за нарушение названного закона.

В 1937 г. Верховный суд вынес решение о том, что федеральные агенты не должны заниматься подслушиванием и перехватами сообщений и что полученная таким образом информация не может использоваться в судах. В 1957 г. он подтвердил, что информация, перехваченная должностными лицами отдельных штатов, также не может быть использована в федеральных судах. В 1967 г. он постановил, что электронное подслушивание разговоров, когда ни к каким проводам никто не прикасается, подлежит запрещению наравне с перехватом телефонных и телеграфных сообщений. Иными словами, правительство продолжает нарушать закон и воздерживается лишь от передачи плодов своих правонарушений судам. Возможен ли такой же подход американской юстиции к какому-нибудь частному лицу? Было бы ему позволено, скажем, красть, при одном лишь условии, что он не будет пытаться класть украденные деньги в банк?

Правительству, кажется, совсем безразлично, что гласит закон или что решает Верховный суд. Правительственные органы, особенно ФБР, не только нарушают закон, все время занимаясь подслушиванием, но всегда и везде еще и утверждают, будто они не делают этого. Так, например, член Верховного суда Байрон Уайт отметил, что само правительство США в одном из своих отчетов признало факт подслушивания телефонных разговоров с помощью запрещенного электронного устройства.

Ален Уэстин в своей книге «Личная жизнь и свобода» о вторжениях в частную жизнь американцев рассказывает, как после запрещения Верховным судом перехватов телефонных и телеграфных сообщений «федеральные агенты просто игнорировали это судебное постановление и продолжали подслушивать телефонные разговоры, так как были уверены в том, что, хотя Верховный суд и принял свое решение, министр юстиции будет на их стороне». Касаясь дела Джудит Коплен, выпускницы колледжа Барнарда, работавшей в министерстве юстиции составительницей «политических анализов», которую обвинили в краже секретных документов, Уэстин пишет: «В 1948 г. дело Джудит Коплен привлекло внимание всей страны к вопросу о подслушиваниях, ибо обнаружилось, что агенты ФБР не только подслушивали все разговоры обвиняемой, которые она вела по домашнему и служебному телефонам, но и разговоры между нею и ее адвокатами, когда ее судили за передачу правительственной информации иностранцу. Отменив из-за этих подслушиваний свой приговор, судья Силвестер Райэн напомнил министру юстиции, что подслушивания, которыми занимается ФБР, остаются «незаконными и запрещенными», несмотря на то, что министр юстиции и разрешал эти перехваты».

В 1965 г. юридическая подкомиссия сената заслушала показания о незаконных подслушиваниях разговоров правительственными агентами. Служащие Налогового управления признали, что подслушиваются телефонные разговоры не только лиц, находящихся на подозрении, но и его собственных агентов. Дж. Эдгар Гувер часто говорил, что ФБР подслушивает только в тех случаях, когда этого требуют интересы национальной безопасности, но из показаний в сенатской подкомиссии выяснилось, что «Саут-Уэстерн Белл телефон компани» предоставила в распоряжение ФБР специальные линии связи, которые вели в его штаб-квартиру для облегчения подслушивания телефонных разговоров подозрительных лиц. ФБР несколько лет подслушивала телефонные разговоры Мартина Лютера Кинга вплоть до его гибели в 1968 г. Это раскрылось в июне 1969 г., когда один агент ФБР показал в суде, что до мая 1965 г. он отвечал за телефонную слежку за Кингом, которая продолжалась и после названного времени. ФБР признало, что занималось подслушиванием телефонных разговоров как Кинга, так и лидера черных мусульман Илайджи Мухаммеда.

Когда требование соблюдать правопорядок стало приобретать все большую политическую важность, конгресс в 1968 г. легализовал перехват телеграфных сообщений и электронное подслушивание. Конгресс просто узаконил то, что уже давно практиковалось. Для формы он требовал получения судебного ордера на слежку и перечислял лишь некоторые преступления, для раскрытия которых мог использоваться такой ордер. Но список этих преступлений был довольно велик, и ордер выдавался на 30 дней, причем его можно было бесконечно продлевать. Как сказал после принятия этого закона видный вашингтонский адвокат и политический деятель Джозеф Л. Раух, «установленные в нем ограничения ничтожны, и судебные ордера бессмысленны. Судья не может взвесить все данные. И потом всегда можно найти симпатизирующего вам, сговорчивого судью». Были в этом законе и лазейки. Так, в одном параграфе говорилось, что «любому должностному лицу, ведущему следствие или охраняющему закон», разрешалось подслушивание и электронная слежка без судебного ордера в течение 48 часов до обращения в суд за ордером во всех случаях, когда раскрытие «заговорщических действий, угрожающих интересам национальной безопасности», не терпит отлагательства. Здесь этот закон пошел дальше того, что было сказано в решениях Верховного суда 1967 г. (по делу Берджера и по делу Катца), допускавших такого рода слежку лишь по выдаче судебного ордера с указанием места, времени и имен лиц, чьи разговоры разрешалось подслушивать.

Хотя закон 1968 г. открывал широкие возможности для подслушивания, правительство тем не менее продолжало действовать, игнорируя его предписания. В июне 1968 г. правительство созналось, что сразу же после принятия закона 1968 г. оно вело подслушивание телефонных разговоров Дэвида Деллинджера и трех других обвиняемых по делу о «чикагском заговоре», суд над которыми состоялся после беспорядков во время национального съезда демократической партии 1968 г., без судебного ордера и игнорируя требование закона о получении такого ордера в 48-часовой срок после начала подслушивания. На следующий год, когда происходил суд над радикалами из организации «Белая пантера», власти опять сознались, что занимались подслушиванием в обход положений закона 1968 г. Министерство юстиции доказывало, что исполнительная власть, несмотря на 4-ю поправку к конституции, имеет неотъемлемое право заниматься подслушиванием без контроля со стороны судов, причем это право основано на обязанности президента защищать страну от тех, кто «собирается напасть на нее и свергнуть ее правительство незаконными средствами».

Апелляционный суд шестого судебного округа США отклонил этот довод министерства юстиции, заявив, что ни в конституции, ни в законах «ничего не сказано» в подтверждение подобного заявления министра юстиции Митчелла. Министр, однако, защищал американскую «либеральную традицию» не в риторическом плане, как она выражена в конституции, а в ее практическом воплощении. Редактор «Нью-Йорк тайме» Виктор Наваски, изучавший работу министерства юстиции при Роберте Кеннеди, писал: «Президент Франклин Д. Рузвельт перехватывал сообщения во имя «серьезных дел, связанных с обороной страны», «саботажем», «подрывной деятельностью». Гарри Трумэн занимался тем же по соображениям «внутренней безопасности». Оба Кеннеди говорили о «национальной безопасности», но кончили тем, что приказали подслушивать разговоры Мартина Лютера Кинга. Разница в том, что на протяжении по меньшей мере 30 лет министры юстиции разрешали ФБР перехватывать без судебных ордеров сообщения по делам, связанным с национальной безопасностью, причем свою аргументацию, обосновывающую эти действия, они излагали только в документах, не выходивших за стены их министерства. Митчелл же был первым министром юстиции, заявившим в суде, что все прежние министры юстиции (по крайней мере начиная с Роберта Джексона) не признавали в судах, что правительство без судебных ордеров подслушивает телефонные разговоры и перехватывает другие сообщения.

Так как законы и судебные решения практически не имеют значения по сравнению с колоссальной полицейской властью правительства, то, может быть, стоит лишь мимоходом упомянуть, что в 1971 г. Верховный суд заявил, что осведомителю не возбраняется без всякого ордера или другого официального разрешения записывать свои разговоры с теми или иными лицами при помощи потайного электронного устройства. Даже такой консервативный член суда, как Джон Харлэн, выражая свое несогласие с подобной практикой, говорил, что «простой гражданин, никогда в жизни не совершавший ничего противозаконного, привык считать, что он может вести свои частные разговоры свободно, откровенно и непринужденно, не думая о том, какие смысловые оттенки может иметь каждое произнесенное им слово для других, тех, кого он не знает и кто сам не знаком с его положением, — кто его вдруг подслушает и спустя годы после состоявшегося разговора включит его звукозапись и подвергнет его холодному и формальному анализу».

Итак, на местах конституционные права находятся в руках полиции, но в столице их используют исключительно по своему усмотрению ФБР и министерство юстиции. Выборные должностные лица и законодатели приходят и уходят, а полиция остается могущественной силой, перед которой часто заискивают и те, кто занимает выборные должности. Это особенно верно в отношении ФБР, не только потому, что шефом этого бюро долгое время был Дж. Эдгар Гувер, но и потому, что перед тайной полицией в любом обществе трепещут даже самые высокопоставленные лица.

Многие годы ФБР собирало сведения на американских граждан — из разных источников, проверенные и непроверенные, поступившие от разных осведомителей, известных по именам или анонимных, — и они до сих пор хранятся в секретных досье, заведенных чуть не на каждого из них. Эти досье ФБР используются при проверках «лояльности» правительственных служащих, а в 50-х годах в одном исследовании о такого рода «чистках» были воспроизведены выдержки из протоколов некоторых заседаний, на которых шла проверка «лояльности». Был случай, когда одному служащему бросили в лицо такое обвинение: «Поступили сведения, будто вы говорили другим, что вы против института брака, а ведь это значит, что вы разделяете один из догматов коммунистической партии», В другой раз «компрометирующей информацией» об одном служащем, которого потом по поводу нее и стали допрашивать, было следующее: «У нас есть один тайный осведомитель, который говорит, что как-то был у вас на квартире и целых три часа слушал запись оперы под названием «Колыбель будет качаться». Он рассказал нам, что эта опера — об угнетении трудящихся и о пороках капиталистической системы». В другом случае в досье на одну служащую содержалась информация о том, что она якобы написала письмо в Красный Крест и в нем задавала вопрос насчет сегрегации крови по расам в хранилищах крови, которые имеет Красный Крест. Еще в 1970 г. ФБР продолжало накапливать информацию о политических убеждениях американских граждан. После выстрелов в Кенте в начале 1970 г. студенты рассказывали, что агенты ФБР расспрашивали их про одного профессора социологии, задавая такие, например, вопросы: «Не проповедует ли он какие-нибудь радикальные взгляды?», «Не выступает ли он за уничтожение системы массовых коммуникаций в Соединенных Штатах?» Об одном преподавателе английского языка они спрашивали: «Не высказывался ли он когда-нибудь против правительства?»

В послевоенный период ФБР превращалось во все более могущественное бюрократическое ведомство со своими тайными агентами и доносчиками, огромным бюджетом, в учреждение, которое могло попирать все законы, оставаться совершенно безнаказанным и держать в страхе не только рядовых граждан, но даже своих собственных агентов. В 1970 г. один агент подверг критике ФБР и Гувера, заявив: «С нарушителями дисциплины в ФБР расправляются быстро и сурово… «Культ личности» директора пронизывает все ступени власти в ФБР… Низкопоклонство перед ним в той или иной форме — самый верный способ добиться «повышения»… Традиции не просто соблюдаются, они не дают нам шагу ступить, они душат нас». После этого агент, конечно, был уволен с работы в ФБР.

В 1970 г. началось строительство нового здания для штаб-квартиры ФБР, самого дорогого правительственного здания, какое возводилось за всю историю страны, — оно обойдется в 100 млн. долл. Что касается самого Гувера, то ФБР каждый год покупало ему новый пуленепробиваемый лимузин; в 1971 г. за такой автомобиль было заплачено 30 тыс. долл.

Один из самых важных фактов, касающихся ФБР, помимо огромной власти, которую оно приобрело как государственное учреждение, заключается в том, что ему удалось, с помощью небывалой по масштабам рекламы, широко внедрить в массы населения свой культ как «карающей руки», не останавливающейся ни перед каким насилием. Гувер был одним из самых решительных сторонников сохранения смертной казни в Соединенных Штатах, он сильней всех ратовал за более длительные сроки тюремного заключения, за разрешение полиции пользоваться самым страшным смертоносным оружием. Один случай, показавший, что ФБР и защитники гуманности по-разному относятся к насилию, произошел в 1969 г., когда один молодой американец, бывший морской пехотинец, служивший во Вьетнаме, похитил в Риме коммерческий самолет. Ему надо было сначала заправить самолет горючим, и ФБР решило воспользоваться этим обстоятельством, чтобы застрелить похитителя и вернуть самолет владельцам. Пилот самолета Дональд Дж. Купер потом рассказывал! «Римская полиция пристыдила ФБР. Агенты ФБР решили, что это будет просто «игра в бандитов и полицейских», они хотели завязать перестрелку с преступником, схватить его и сдать на руки властям. Но дело могло кончиться тем, что этот парень был бы «нечаянно» убит, самолет стоимостью 7 млн. долл. мог быть полностью разрушен, а четверо членов экипажа — получить ранения, может быть даже смертельные».

Вдобавок к тому, что уже было сказано в этой главе относительно разницы между конституционными правами на бумаге и в реальной жизни, то есть теми правами, которыми американцы пользуются на улицах, в судах, школах, на работе, в тюрьмах, казармах, следует подчеркнуть еще одно обстоятельство. Традиционные американские институты, благодаря которым богатство и власть сохраняются в руках сравнительно немногих, находят себе опору еще и в системе взглядов, которую в США разделяет большинство. Эта общепринятая система взглядов включает в себя: двойственное отношение к насилию, при котором насилие считается непозволительным для рядовых граждан, но одобряется, когда его совершают стражи закона и порядка (проведенный в 1971 г. опрос общественного мнения показал, что 85 % опрошенных американских мужчин считают грабеж насилием, но только 35 % считают насилием также и стрельбу полицейских по грабителям; мнение, согласно которому наказания, ранящие тело и душу человека, являются должным воздаянием за преступления против собственности; убеждение в том, что свобода слова должна ограничиваться всякий раз, когда государство сочтет создавшееся положение «чрезвычайным», и, что самое важное, вера в святость написанного человеком закона.

Важнейшим элементом воспитания и подготовки граждан в современном государстве является именно культивирование этого преклонения перед законом в «либеральных» и «демократических» государствах вроде Соединенных Штатов Америки…

Однако в послевоенный период, когда в США начались движения за гражданские права, антивоенные выступления, когда многим американцам пришлось на собственном горьком опыте познакомиться с американскими тюрьмами и судебной системой, стали зарождаться новые понятия, новые взгляды на правопорядок. Эти взгляды можно было бы сформулировать следующим образом.

Торопясь возвестить всему миру о благах современной цивилизации, США преувеличили достоинство того, что либералы в современных буржуазных государствах называют «правопорядком», означающим просто кодификацию, стандартизацию и узаконение всех основных несправедливостей, существовавших до нового времени: несправедливого распределения богатств, тиранического злоупотребления властью, широкого применения насилия, авторитарного контроля над личными человеческими взаимоотношениями и даже над человеческим разумом.

Величайшие несправедливости проистекают не из нарушений закона, а из повседневного действия законов. Ибо противозаконные поступки отдельных людей не идут ни в какое сравнение с беззакониями, которые творят финансово-промышленные корпорации ради получения прибыли и власть имущие — ради сохранения этой власти в своих руках. Потому-то глубочайшая коррупция бывает результатом не отклонения от установленных норм, а точного следования этим нормам.

То, что мы называем «законом», есть сложный комплекс установлений, из которых одни призваны защищать права человека, а другие — их нарушать, хотя от американцев требуют выполнять одинаково и те и другие, Но те лица, в чьих руках сосредоточена власть, подходят к законам дифференцированно, они выбирают, какие законы надо проводить в жизнь, а какие можно и обходить; какие законы следует нарушать, а какие — выполнять; какие законы надо принимать, а какие не допускать.

В работе судебной системы самый важный фактор — деньги, а справедливость в либеральном капиталистическом обществе распределяется так же, как деньги: теоретически каждый имеет на нее право, но одним ее достается много, а другим — совсем мало.

Судебная система США вовсе не нейтральна, она является правительственной сферой и защищает интересы власти, а не подвластных.

Внешняя величавость и спокойствие судов и судебной процедуры лишь скрывают суровую социальную действительность, которая начинается сразу же по выходе из зала суда: каждодневную жестокую борьбу людей за жизнь, каждодневное насилие, на котором держится весь общественный порядок. Приговоренный покидает пышную атмосферу суда с его игрой в законность, выходит за дверь и сразу попадает в иной мир, где царствует жестокость и страх и где с чувствами человека почти не считаются.

Постепенное осознание этих фактов даже небольшой частью населения Соединенных Штатов — признак того, что с 60-х годов в стране стали возникать новые веяния, зарождаться движение протеста, а это уже дает надежду на перемены.

Глава 6. Движения протеста

Несколько сот бородатых ветеранов войны в истрепанной и запыленной солдатской форме вопреки запрету местных властей разбили лагерь в Банкер-Хилле. В отличие от американских фермеров, когда-то сражавшихся против тирании далекой Англии в битвах у Конкорда и Лексингтона, это были ветераны войны во Вьетнаме, возникшей почти через 200 лет после Войны за независимость США. Они выступали против тирании у себя дома и против агрессии США за границей.

30 мая 1971 г. (в День памяти погибших в войнах) вернувшиеся из Вьетнама ветераны протестовали против продолжения войны в Юго-Восточной Азии. Они были частью массового, разрозненного и противоречивого движения в послевоенной Америке, — движения, в котором участвовали мужчины и женщины, белые и черные, люди разных поколений, представители самых различных слоев общества. Все они, несмотря на исключительно неблагоприятные условия, стремились изменить социальные институты, взгляды и всю систему общественных отношений, давно укоренившихся в США.

Послевоенные годы положили начало некоторым знаменательным событиям в Соединенных Штатах, где стало формироваться широкое, хотя и разрозненное движение. В начале 70-х годов это движение окрепло и расширилось, хотя и оставалось все еще неорганизованным, распыленным, слабым, не имевшим четкого представления о справедливом обществе и о путях его построения.

В прошлом в США не раз велась борьба за реформы и даже за радикальные преобразования, однако за всю свою историю страна никогда еще не была охвачена подобным движением: в течение каких-нибудь 10 лет протесты против расизма, войны, неравноправия женщин, взаимно усиливая друг друга, вылились во всеобщую уверенность в том, что традиционного либерального решения всех этих проблем уже явно недостаточно. Многие стали понимать, что нужны радикальные перемены в политических и экономических устоях Соединенных Штатов Америки, в производственных отношениях и личных контактах, во взаимоотношениях полов, а также в отношении американцев к самим себе как нации в целом и друг к другу в отдельности.

Помимо чисто политической стороны вопроса, существует еще одна, связанная со все более ощутимым проявлением глубокого недовольства основами существующего строя в США. Американцы стали открыто подвергать сомнению истинность усвоенного ими с детства представления, будто США — это земля обетованная. Писательница Джоун Дидион писала: «Центр не выдержал натиска… Соединенные Штаты Америки стали ареной открытой революции. В конце холодной весны 1967 г. Соединенные Штаты Америки еще не были в осадном положении. Цены на рынках были устойчивыми, валовой национальный продукт — высоким, и многие трезво мыслящие люди, по-видимому, испытывали чувство высокого общественного долга. Та весна могла бы стать весной больших надежд и ожиданий для всей нации, однако этого не произошло, и все больше американцев испытывали тревожное предчувствие, что этого так и не будет. Казалось, что ни у кого не вызывало сомнений лишь одно чувство, будто на каком-то этапе мы сами себя обесплодили, убили в себе все живое». Другая женщина, молодая мать, продавщица дешевого универсального магазина, высказалась иначе. Она чувствовала, что потеряла всякий интерес к жизни: недавно она пережила смерть близкой ей старой женщины, которая свои последние дни провела в одной из тех жутких городских больниц, похожих на универсальные магазины смерти, где люди, лишенные всякого присмотра, буквально гниют заживо, дожидаясь своего конца. В один из дней 1970 г. среди груды дешевых товаров, разложенных на прилавках магазина, и целого моря ценников она нашла клочок коричневатой оберточной бумаги и нацарапала на нем следующие слова: «Я так зла, черт возьми, так зла! Как мне ненавистны мысли, которыми полна голова, как же мне отвратительно все вокруг! Как это жестоко, я никогда не видела ничего более жестокого — человек так жесток в этом проклятом современном мире из пластмассы. О боже, ты только взгляни — все вокруг чересчур современно, слишком уж много пластмассы!»

В течение первого десятилетия после второй мировой войны в США было сравнительно спокойно. Ни война в Корее, ни маккартизм, ни продолжавшееся унижение черных, ни все более широкое использование национальных богатств на гонку ядерных вооружений не вызывали широкого движения протеста. В обстановке всеобщей самоуспокоенности, основывающейся на благополучии средних и апатии низших классов, на признании коммунизма злейшим врагом, а также на вере в двухпартийную систему, происходили лишь незначительные вспышки недовольства.

После второй мировой войны небольшая группа демобилизованных военнослужащих создала новую организацию, противостоявшую таким ура-патриотическим и консервативным организациям, как Американский легион и Ветераны иностранных войн. Это был Комитет американских ветеранов войны, который выдвинул лозунг: «Мы прежде всего граждане, а потом уже ветераны!» Его программа требовала расширения жилищного строительства, установления контроля над ценами, предоставления гражданских прав неграм, сокращения расходов на вооружение. Комитет проводил активную работу и ставил актуальные проблемы, однако ему так и не удалось привлечь на свою сторону значительное число ветеранов войны. Ослабленный внутренней борьбой, он утратил свое значение после нескольких лет активной деятельности.

Бросив вызов двухпартийной политике холодной войны, Генри А. Уоллес в 1948 г. выдвинул свою кандидатуру на пост президента страны от Прогрессивной партии. В течение одного срока он занимал пост вице-президента в правительстве Ф. Д. Рузвельта и поэтому пытался представлять в своем лице проводившуюся Рузвельтом политику социальных реформ и более сдержанную внешнюю политику. Поскольку третья партия не сумела заручиться поддержкой широких масс, Уоллес едва набрал 1 млн. голосов, в то время как Трумэн одержал неожиданную победу над Томасом Э. Дьюи, кандидатом от республиканской партии.

Создание атомного оружия вызвало мучительную реакцию в некоторых кругах. В 1946 г, Джон Хирсей написал книгу «Хиросима», в которой рассказал американской общественности об ужасных разрушениях и страданиях, выпавших на долю японских мужчин, женщин и детей в результате взрыва атомной бомбы, а также от тепловой и радиоактивной радиации. Однако репортаж Хирсея не вызвал сколько-нибудь значительного движения за прекращение гонки ядерного вооружения. Когда же Дж. Роберт Оппенгеймер, поддержавший испытание атомной бомбы над Хиросимой, выступил, однако, против разработки гораздо более смертоносной водородной бомбы, подозрения в его неблагонадежности еще более усилились и привели к тому, что в 1954 г. он был лишен доступа к секретной работе в правительственных учреждениях.

Небольшие группы отважных мужчин и женщин все же продолжали выступать против разработки ядерного оружия, однако их выступления не привели к массовому движению протеста. Некоторые из них отправлялись на парусных лодках в районы испытаний атомных бомб в Тихом океане. Элберт Бигелоу, командир корабля во время второй мировой войны, был потрясен разрушениями в Хиросиме; вернувшись домой, он пригласил к себе на несколько месяцев двух японских девушек, изуродованных от взрыва атомной бомбы. В начале 1958 г., готовясь к отплытию на парусной лодке в район атомных испытаний, он вспоминал об их визите так: «У нас гостили две девушки, пережившие бомбардировку Хиросимы. В 1945 г. одной из них было 9 лет, а другой — 13. Разве есть такое преступление, которое они могли бы совершить и за которое так называемое правосудие могло бы потребовать кару, хоть отдаленно напоминавшую то суровое испытание, через которое прошли они и сотни им подобных? Чего хорошего можно было ожидать от такого деяния рода человеческого, как война, которая принесла такие страшные плоды? Разве не богохульство считать эти действия хоть в какой-то мере нравственными или христианскими?» Элберт Бигелоу и его экипаж были арестованы, когда готовились к отплытию. Другие пацифисты выражали протест против проведения ядерных испытаний и гонки вооружений, совершая акты гражданского неповиновения. Однако и в этом случае их действия не пользовались массовой поддержкой. Пацифисты оставались малочисленной, хотя и целеустремленной группой.

Выступления против маккартизма были также эпизодическими. Одни попали в тюрьму за отказ давать показания в комиссиях конгресса, другие же продолжали устраивать пикеты и демонстрации. Отмечались отдельные выступления и против расовой сегрегации, однако они не подняли на борьбу широкие негритянские массы и не вызвали никакой реакции среди белого населения. По существу, серьезного влияния на американское общественное мнение не оказал ни один из видов протеста, включая выступления против войны, против расовой сегрегации, против накопления ядерного оружия, против охватившей всю страну погони за наживой, против двуличия и коварства правительства, а также против нарушений конституционных прав человека.

Однако в конце 1955 г. произошло событие, которое можно считать началом длительного периода протестов и борьбы в послевоенной Америке. Это был объявленный неграми бойкот городских автобусов в Монтгомери (штат Алабама). Роза Паркс, 43-летняя негритянка, швея, была арестована за то, что заняла место в той части автобуса, которая предназначалась «только для белых». Позже она, объясняя свой отказ подчиниться местному закону, предусматривавшему сегрегацию на городских автобусах, рассказывала:

«Я целый день была на работе и очень устала. Я шью одежду для белых. Тогда мне это не приходило в голову, но я хотела бы знать, когда и каким образом нам удастся добиться прав, достойных человека?.. А получилось так, что водитель попросил меня освободить место, а мне просто не захотелось подчиниться его требованию. Он подозвал полицейского, меня арестовали и посадили в тюрьму. Позже меня освободили до суда под залог в 100 долл., а 5 декабря 1955 г. состоялся суд. В тот день негры Монтгомери решили отказаться от услуг городского транспорта. С тех пор и по март 1956 г. продолжался массовый бойкот, в котором участвовало почти все негритянское население Монтгомери… Теперь наш город совершенно не похож на тот, которым он был в прошлом году…»

Черные жители Монтгомери с большим энтузиазмом откликнулись на призыв своих руководителей бойкотировать городские автобусы. Владельцы автомобилей объединились в группы, чтобы возить друг друга на работу, однако большинство негров ходили туда пешком, Городские власти арестовали около 100 руководителей бойкота и многих из них отправили в тюрьму. Некоторые сторонники сегрегации из числа белых стали применять насилие; в четырех негритянских церквах взорвались бомбы. Ружейный выстрел продырявил входную дверь дома д-ра Мартина Лютера Кинга, 27-летнего священника из Атланты, одного из руководителей бойкота. Затем в его дом была брошена бомба. Однако черные не дрогнули, и в ноябре 1956 г. Верховный суд отменил сегрегацию на городских автобусных линиях как неконституционную.

События в Монтгомери, их общая направленность и методы борьбы были лишь началом массового движения протеста, которое в течение последующих 10 лет охватило весь Юг США и проявлялось в бурных церковных службах, в исполнении религиозных гимнов, в разочаровании в американских идеалах, в требованиях отказа от применения насилия, в твердой решимости бороться и идти на жертвы. Корреспондент газеты «Нью-Йорк тайме» Уэйн Филлипс так описывал один из массовых митингов, на котором выступал Кинг:

«Обвиняемые негритянские лидеры один за другим поднимались на трибуну в переполненной баптистской церкви, чтобы призвать своих сторонников не пользоваться городскими автобусами и «ходить пешком с думой о боге».

Более 2 тыс. негров заполнили церковь от подвальных помещений до балкона, а те, кому не хватило места, стояли на улице. Они пели, кричали, молились, падали в проходах, изнемогая от 30-градусной жары. Они снова и снова торжественно клялись оказывать «пассивное сопротивление». Под этим знаменем в течение 80 дней они продолжали бойкот городских автобусов…»

Кинг сказал собравшимся, что бойкот — это протест не против случайного инцидента, а против явлений, которые своими корнями уходят «далеко в глубь истории».

«Мы узнали, что такое унижение, — сказал Кинг, — мы услышали в свой адрес множество оскорблений, нас подвергли самому невероятному угнетению. И мы решили восстать, избрав своим оружием протест. Право на протест — одно из самых великих завоеваний Америки.

Если нас будут арестовывать каждый день, если нас будут эксплуатировать каждый день, если нас будут унижать каждый день, все равно не допускайте, чтобы кто-то вынудил вас пасть столь низко и возненавидеть его. Мы должны применять оружие любви. Мы должны с состраданием и пониманием относиться к тем, кто нас ненавидит. Мы должны понимать, что многих из них воспитывают в духе ненависти к нам и что поэтому они не несут за это полной ответственности. Однако мрачное время для нас заканчивается, теперь мы стоим на пороге новой эры».

После событий в Монтгомери у черного населения стала крепнуть решимость покончить с сегрегацией, положить конец длительному унижению, проявить собственную инициативу в решении расовой проблемы. Как всегда, недостатка в примерах угнетения черных белыми американцами не было, а это еще более усиливало гнев негритянского населения. В октябре 1958 г. два негритянских мальчика, Дэвид Симпсон (7 лет) и Хэновер Томпсон (9 лет), из штата Северная Каролина были арестованы за то, что играли в «семью» с белыми детьми, и одна из игравших белых девочек сидела у маленького Томпсона на коленях и целовала его в щеку. Узнав об этом, мать девочки забилась в истерике и вызвала полицию. Оба мальчика были арестованы и брошены в местную тюрьму по обвинению в изнасиловании. В течение нескольких дней родители мальчиков ничего не знали о местонахождении своих детей. После короткого судебного заседания местный судья приговорил мальчиков к 14 годам заключения в исправительной колонии для малолетних преступников. Скандальное «дело о поцелуе» вскоре стало достоянием общественности, и через несколько месяцев, — уже после вмешательства президента Эйзенхауэра, губернатор штата распорядился освободить детей.

За год до этого в Монро (штат Северная Каролина) действия белых расистов вызвали открытый гнев черного населения. Когда вооруженная банда куклуксклановцев подъехала на мотоциклах к дому д-ра Элберта Перри, вице-президента местного отделения Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения, с целью совершить нападение, члены этой организации, вооружившись ружьями, заставили банду ретироваться. (Примерно в то же время куклуксклановцы пытались напасть на индейскую общину в штате Северная Каролина, однако индейцы отразили нападение, применив огнестрельное оружие.)

В начале 1960 г. возник и получил широкое распространение новый вид движения за равноправие негров — «сидячие демонстрации» («сит-инз»). 1 февраля 1960 г. в Гринсборо (штат Северная Каролина) четыре молодых студента сели за стойку кафетерия в универсальном магазине «Вулворт» в самом центре города. Обслуживать их отказались, поскольку вход туда неграм был запрещен. Кафетерий закрыли на целый день, и студенты ушли домой. Однако на следующее утро они пришли снова. Через две недели этим видом борьбы были охвачены 15 городов в пяти южных штатах. Руби Дорис Смит, 17-летняя студентка второго курса Спелмановского колледжа в Атланте (штат Джорджия), узнав в тот вечер о событиях в Гринсборо, тут же побежала домой, чтобы посмотреть телевизионный репортаж об этих событиях. Она рассказывала:

«Мне сразу же пришла в голову мысль об организации аналогичных демонстраций в Атланте, однако я не была готова выступить с инициативой. Когда же в университетском центре Атланты был создан студенческий комитет, я попросила свою старшую сестру, которая была членом студенческого совета в колледже Морриса Брауна, включить в список и меня. И когда для проведения первой демонстрации были выбраны 200 студентов, я была в их числе. Вместе с шестью другими студентами я встала в очередь в ресторане самообслуживания в здании законодательного собрания штата. Когда мы подошли к кассе, кассир отказалась взять у нас деньги и побежала наверх жаловаться губернатору. Спустился его заместитель и попросил нас уйти. Однако мы отказались и вскоре оказались в окружной тюрьме».

В течение последующих 12 месяцев более 50 тыс. человек, в основном негров, участвовало в том или ином виде демонстраций в 100 городах; из них более 3600 человек были брошены в тюрьмы. Однако «сидячие демонстрации» дали все же положительные результаты — многие кафетерии на Юге стали обслуживать негров. Даже кафетерий в магазине «Вулворт» в центре Гринсборо был в том же году открыт для черных.

Через несколько месяцев после первой «сит-ин» в Гринсборо черные студенты, участники аналогичных выступлений в других городах, собрались в Роли (штат Северная Каролина) с целью создания Студенческого координационного комитета ненасильственных действий (СККНД). Негритянка Элла Бейкер, ветеран борьбы за свободу, работавшая в Южной конференции христианского руководства (ЮКХР) оказала им содействие. ЮКХР была создана Кингом и другими негритянскими лидерами после бойкота городских автобусов в Монтгомери с целью организации общенационального движения за равные права. В течение последующих четырех лет СККНД был боевым отрядом движения за гражданские права. Его ударная сила состояла из черных студентов и небольшого числа белых, которые бросили колледж, чтобы посвятить все свое время организации выступлений черного населения южных районов страны за гражданские права. Живя на скудное пособие (10 долл. в неделю), выплачиваемое небольшой штаб-квартирой СККНД в Атланте, эти деятели развернули широкую и оперативную деятельность в юго-западных районах штатов Джорджия, Алабама и Миссисипи, подняв на борьбу местных жителей, которые стали широко использовать свои избирательные и другие конституционные права. Активистов преследовали, избивали и бросали в тюрьмы, однако это не помешало им проделать огромную работу, опираясь на собственную инициативу.

Через год после событий в Гринсборо возник еще один вид борьбы за равноправие негров. Речь идет о так называемых «рейсах свободы». Этот вид борьбы, инициатором которого был Конгресс расового равенства (КРР), был направлен против сегрегации на автобусах и автобусных линиях. 4 мая из Вашингтона (федеральный округ Колумбия) в Новый Орлеан направились первые два «автобуса свободы» с черными и белыми пассажирами. Однако к месту назначения они так и не пришли. В штате Южная Каролина пассажиров избили, а в Алабаме один из автобусов был подожжен. Когда подошел второй автобус, на его пассажиров набросились расисты, вооруженные железными прутьями. Согласно отчету Южного регионального совета, одной из научно-исследовательских организаций Атланты, полиция «оставалась пассивной или прибывала к месту происшествия слишком поздно либо вообще отсутствовала». Автобусы застряли в Бирмингеме, поскольку водители дальше ехать отказались.

После этого молодые активисты СККНД решили организовать новый рейс «автобуса свободы» из Нашвилла в Бирмингем. Перед тем как отправиться в путь, два члена СККНД позвонили в министерство юстиции. Об этом телефонном разговоре Руби Дорис Смит, активистка негритянского движения, рассказывала так: «Оба они просили федеральное правительство обеспечить безопасность пассажиров «автобуса свободы» на всем пути их следования. Но представитель министерства юстиции заявил, что оно не может обеспечивать безопасность каждого пассажира, однако, если что-нибудь произойдет, министерство проведет расследование. А вы сами знаете, как оно расследует…» В Бирмингеме пассажиров «автобуса свободы» арестовали, бросили на ночь в тюрьму, а затем в сопровождении полиции отвезли к границе штата Теннесси. Оттуда они добрались до Бирмингема, а затем на автобусе приехали в Монтгомери, где были встречены группой белых, набросившихся на них с кулаками и дубинками. Джеймс Цверг, белый пассажир «автобуса свободы», не хотел защищаться и был жестоко избит. Затем расисты принялись за черных. Руби Дорис Смит вспоминает:

«Кто-то из толпы закричал: «Они хотят удрать!» И тогда расисты стали избивать всех подряд. Я видела, как били Джона Льюиса[10] и как у него изо рта текла кровь. Люди сбегались со всех сторон. Ни одному из участников «рейса свободы» не удалось уклониться от ударов. Кое-кто пытался укрыться в здании почты, однако туда не пускали… Мы видели, что некоторые из наших лежали на земле. Среди них был и Джон Льюис, из головы которого струилась кровь». Через несколько дней вместе с группой членов КРР они возобновили поездку и направились из Монтгомери в Джексон, где их снова арестовали и избили. Около двух месяцев они просидели в тюрьмах «Хайндс» и «Парчмен».

Аресты и тюрьмы, несомненно, стали той решающей силой, которая изменила психологию десятков тысяч людей, принявших участие в негритянском движении 60-х годов. Тюрьма заставила людей по-иному взглянуть на вещи. В тюрьме они узнали, что такое страдание и товарищество. Они также потеряли уважение ко всей системе американского правосудия и укрепили свою решимость сопротивляться. Стокли Кармайкл, один из участников рейса «автобуса свободы», брошенных в тюрьму «Парчмен», впоследствии так описывал эти дни:

«Я никогда не забуду шерифа Тайсона из-за его огромных сапожищ. Он обычно говорил: «Эй ты, черномазый! Какого черта ты так нагло ведешь себя? Вот увидишь, я сделаю все, чтобы ты отсюда никогда не вышел». Однажды они решили отобрать у нас матрацы, потому что мы пели… Они стали вытаскивать матрац из камеры Хэнка Томаса, но тот крепко уцепился за него. Тогда они подняли его вместе с матрацем и бросили на пол — раздался громкий стук… Затем они надели на руки Фредди Ленарда специальные наручники, которые причиняют невыносимую боль… При этом Тайсон сказал: «Ты хочешь меня ударить, не так ли?» — но Фредди лишь безучастно посмотрел на него и ответил: «Нет, я просто хочу, чтобы ты сломал мне руку». Эти слова произвели на шерифа впечатление, и он приказал своему помощнику: «Отпусти его!» Я тоже вцепился в свой матрац и сказал: «По-моему, я имею на него право и думаю, что вы несправедливы». На что он ответил! «Что за чепуху ты несешь, черномазый?» — и стал надевать на меня наручники. Я не шелохнулся и запел: «Я поведаю богу, как ты относишься ко мне». Все тут же подхватили знакомый мотив, и на сей раз Тайсон уже окончательно потерял контроль над собой. Он крикнул своим помощникам: «Отведите его в камеру»! — и вышел, громко хлопнув дверью. У всех остальных заключенных остались матрацы…»

Выйдя из тюрьмы, члены СККНД стали проводить работу по всему Югу. Некоторые из них оказались в Олбани, где в декабре 1961 г. произошло первое массовое выступление черного населения со времени бойкота городских автобусов в Монтгомери. Это было началом целого ряда таких выступлений, продолжавшихся несколько лет во многих городах на Юге. Из 22 тыс. черных жителей Олбани, участвовавших в маршах протеста против сегрегации, более тысячи было брошено в тюрьму.

В 1963 г. десятки тысяч негров вышли на улицы Бирмингема и были встречены полицейскими дубинками, слезоточивым газом, собаками и брандспойтами. События в этом городе, контролируемом полицейским комиссаром Юджином Коннором (по прозвищу Бык), особенно наглядно продемонстрировали, что самыми активными участниками борьбы за перемены были молодые негры. Бэйард Растин, один из руководителей движения за гражданские права, писал:

«Самым знаменательным моментом событий в Бирмингеме была утрата всякого чувства страха: даже шестилетние дети спокойно расхаживали по улицам, в то время как против них применялись полицейские дубинки, брандспойты и собаки. Женщин сбивали с ног и беспощадно избивали. Тысячи подростков стояли у церквей, не боясь, что и на их головы обрушатся дубинки полицейских Быка Коннора, известных своей жестокостью всей стране. Взрывались дома и другие сооружения. Зверства и аресты продолжались изо дня в день. А у церквей сотни дисциплинированных детей все время терпеливо ждали своей очереди».

Демонстрации и массовые аресты происходили и в других городах Юга. В 1964 г. в Миссисипи произошло объединение усилий всех организаций движения за гражданские права, включая как радикально настроенных членов Студенческого координационного комитета ненасильственных действий, Конгресса расового равенства и Южной конференции христианского руководства, так и более умеренных членов Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения. С помощью почти тысячи белых студентов с Севера названные организации решили сообща провести регистрацию черных избирателей, организовать «школы свободы» и провести кампанию протеста против сегрегации. Однако насилие расистов продолжалось. Федеральное правительство проявляло пассивность, государственные политические деятели занимались более срочными делами, поэтому к 1965 г. негритянское население испытывало сильное разочарование как тактикой ненасильственных действий, так и существующей политической системой.

За этим последовали массовые выступления жителей черных гетто на Севере, которые продолжались с 1964 по 1968 г. Идеи движения «Власть — черным!», призывы Малколма Икса, бунтарские настроения в отношении не только сегрегации на Юге, но и всей американской системы расизма, казалось, пронизали всю культуру США, ее социальные институты, идеологию, поведение людей в быту, их наиболее либеральные выступления.

Новые настроения среди черного населения проявлялись самым различным образом; особенно яркое выражение они нашли в активных действиях молодежи. В негритянских колледжах конца 60-х годов царило кажущееся затишье, отличавшееся от брожения, которым они были охвачены ранее, при проведении «сидячих демонстраций». Однако за этим кажущимся спокойствием скрывался все усиливавшийся гнев черных студентов, недовольных всей американской системой. И это чувство гнева было глубже, распространеннее и весомее, чем чувства, переживаемые в начале 60-х годов. Молодежь подавала пример старшим и, возможно, осуществляла то, что было не под силу старшему поколению, более сдержанному в своих поступках. Джером Сколник в своем исследовании усиления негритянского движения, подготовленном для Национальной комиссии по изучению причин и предотвращению насилия, писал: «Имеющиеся данные дают основание полагать, что мы являемся свидетелями рождения нового поколения черных борцов, которые пользуются широкой поддержкой местных жителей, твердо отстаивают принципы местного самоуправления и культурной автономии. Они разочарованы методами мирных протестов, связанных с движением за гражданские права в 50-х годах».

Это не было отказом от ненасильственных действий как одного из главных принципов — новые настроения пока еще не вылились в открытое насилие, и акты насилия со стороны черных носили лишь эпизодический характер. Активизация негритянского движения скорее означала готовность к самозащите, готовность прибегнуть к насилию лишь в том случае, если это будет продиктовано тактической необходимостью и если нельзя будет принять альтернативное решение. Еще более важно то, что черные теперь уже не ограничивались лишь политическими реформами (гражданское законодательство, постановления исполнительных органов, судебные решения) или широко разрекламированными привилегиями для некоторых негров, занимающих прочное положение в обществе. Теперь главный упор делался не на законодательство по гражданским правам, а на изменение существующей системы власти и собственности. Для осуществления этой цели необходима революция, коренной пересмотр как белыми, так и черными своих взглядов на проблему расовой принадлежности, своего отношения к расовым вопросам.

Впервые за послевоенный период в США происходил пересмотр либеральных традиций, в соответствии с которыми расовое равенство было обещано либо устно, либо на бумаге; при этом необходимых радикальных преобразований в экономической и политической структуре общества не проводилось, равно как и не осуществлялась необходимая переоценка системы культурных ценностей. Лозунг «Власть — черным!» означал, что равенство не может быть даровано, а должно быть завоевано сильной и хорошо организованной негритянской общиной. Лозунг «Черное — это прекрасно» означал, что черный цвет кожи и принадлежность к негроидной расе должны теперь рассматриваться не как недостатки, а как предмет гордости; угнетение является позором для угнетателя, а не для угнетенного; сила, смелость и все другие благородные качества человечества были порождены не более высоким положением на искусственно созданной социальной лестнице, а волей к борьбе независимо от социального положения того или иного человека.

Идеологические разногласия между представителями различных группировок негритянского движения были менее важны, чем тот факт, что, несмотря на тактические различия, все они были носителями новых настроений среди черного населения. Многие негры оказали решительную поддержку «черным мусульманам» не потому, что они тоже верили в коран, в лидера «черных мусульман» Илайджу Мухаммеда или в отдельные проповеди ислама, а потому, что «черные мусульмане» высоко ценили чувство гордости, независимость и дисциплину. Не столь важно, оставался ли Малколм Икс верным мусульманству или порывал с ним, гораздо важнее то, за что он боролся. А он решительно выступал против старой либеральной тактики ожидания, пока власти соблаговолят сделать очередной «подарок» неграм. Появление «черных пантер»[11] в конце 60-х годов было также обусловлено скорее этими новыми настроениями негритянского населения, чем политическими доктринами, излагаемыми такими руководителями «черных пантер», как Элдридж Кливер, Бобби Сил и Хыо Ньютон.

Выступая с показаниями перед Национальной консультативной комиссией по расследованию гражданских беспорядков, один негр сказал! «В любом негритянском квартале вы обязательно встретите черных парней со значками, на которых либо изображен портрет Хью П. Ньютона, либо написано: «Свободу Хыо!» Хотя многие из них официально не связаны с «черными пантерами», они все равно носят их униформу. Все мы преклоняемся перед Хью. Это бесспорно. Мы просто без ума от него. Я говорю это не ради красного словца, а потому, что так оно и есть».

Малколм Икс был убит при невыясненных обстоятельствах во время одного из публичных выступлений в Нью-Йорке в феврале 1965 г. После гибели этого деятеля его влияние возросло еще больше. Сотни тысяч людей, белых и черных, читали его «Автобиографию», в которой был показан постепенный рост боевого самосознания самого обычного черного человека, выросшего в условиях негритянского гетто, то есть в условиях нищеты, воровства, проституции и наркомании, и восставшего против общества, которое породило такие условия. В конце 1964 г., выступая в отеле «Тереза» перед группой черных студентов из Миссисипи, Малколм сказал:

«Вы добьетесь свободы лишь в том случае, если дадите своему врагу понять, что ради этого вы готовы на все. В этом, и только в этом случае вы действительно добьетесь свободы. Когда враги поймут это, они станут называть вас «сумасшедшими неграми», вернее, «сумасшедшими черномазыми», поскольку слово «негр» они не употребляют. Или же они станут называть вас экстремистами, подрывными элементами, бунтарями, красными или радикалами. Однако, если вы достаточно долго будете выдвигать радикальные требования и привлекать в свои ряды достаточное число своих единомышленников, вы добьетесь желанной свободы».

Осси Дэвис, другой представитель нового радикального направления в негритянском движении, выступая на похоронах Малколма Икса, сказал: «Малколм, как вы знаете, был для нас волнующим и поучительным примером. Он заставил всех нас очиститься от скверны врожденной осторожности, лицемерия в присутствии белых и застывшей на лице улыбки». Дэвис особо подчеркнул, что Малколм олицетворял собой отказ негров от либеральных традиций покровительственного к себе отношения:

«Обычай и «здравый смысл» требуют, чтобы мы пропускали вперед белого, который бы говорил за нас, защищал нас и руководил нашей борьбой из-за кулис. На этом строилась тактика негров. Но Малколм сказал неграм: «Довольно, хватит! Встаньте на ноги и сами ведите свою борьбу. Только так можно добиться самоуважения, только так можно заставить белых уважать негров».

На протяжении всей истории США белые и черные были морально ответственны друг перед другом, даже если они и были разделены физически и даже если они играли разные роли: одни — начальников, другие — подчиненных. Рост сознания черных в 60-х годах, их активность, боевитость и решительность не могли не оказать воздействия на настроения белых, многие из которых были вынуждены (одни легко, а другие чрезвычайно болезненно для себя) пересмотреть не только свое отношение к черному населению, но и все свое поведение. Любые конфликты всегда подрывают основы старого и приводят к переоценке ценностей. Расовые же конфликты послевоенного периода носили довольно острый характер. Трудно сказать, сколько белых стало понимать несостоятельность старых либеральных традиций в отношении негров: упор на законодательные реформы, подачки, обещания. Однако процесс пересмотра старых взглядов продолжался.

Выступления негров оказали, по-видимому, самое непосредственное воздействие на белых студентов. Активное студенческое движение не было чем-то новым для американского общества. Однако студенческие протесты в 60-х годах носили качественно иной характер. Они отличались отсутствием прочного и хорошо организованного отряда левых студентов, как это было в 30-х годах, когда Американский союз студентов был мощной организацией, а коммунистическая партия оказывала значительное влияние на многих студентов. Новый студенческий радикализм отличался тем, что был более аморфным, более стихийным, менее приверженным к какой-либо идеологии или партии, более скептическим в отношении всех национальных правительств. Он начал укреплять свою базу (особенно после эскалации войны во Вьетнаме) среди миллионов студентов, а затем учащихся средней школы.

Среди организаций радикально настроенного студенчества самую видную роль играло объединение «Студенты за демократическое общество». Сначала это была небольшая организация студентов из университетов среднезападных штатов. Затем ее влияние возросло в результате студенческих волнений в различных учебных заведениях в период с 1964 по 1968 г. Однако разногласия между отдельными группировками организации привели к ее распаду. В 1964 г. съезд организации «Студенты за демократическое общество» в Порт-Гуроне (штат Мичиган) опубликовал заявление, в котором, в частности, говорилось: «Когда мы были детьми, Соединенные Штаты считались самой богатой и самой сильной страной в мире; единственным государством, имевшим атомную бомбу; страной, наименее пострадавшей от войны; инициатором создания Организации Объединенных Наций, которая, как нам казалось, равномерно распределит влияние по всему миру. Свобода и равенство всех людей, правительство из народа и для народа — вот те американские идеалы, которые представлялись нам великими, вот те принципы, которые позволяли нам чувствовать удовлетворение и самоуспокоенность.

Однако в период возмужания наш покой был нарушен событиями слишком значительными, чтобы их можно было не заметить. Это прежде всего мучительная для всех и глубоко укоренившаяся практика унижения человеческого достоинства, нашедшая свое отражение в борьбе жителей Юга против расового фанатизма. Она заставила многих из нас перейти от пассивности к активным действиям. К тому же вокруг нас царил дух «холодной войны», символизируемый наличием атомной бомбы. Он помог нам осознать, что мы сами, наши друзья и миллионы абстрактных «других людей», с которыми мы сблизились перед лицом общей угрозы, могли умереть в любое время».

В заявлении, принятом в Порт-Гуроне, говорилось о парадоксах США: обещанное равенство и фактическая дискриминация негров; провозглашение мирных намерений Соединенных Штатов и милитаризация страны в период «холодной войны»; потенциальная возможность современной техники улучшить жизнь людей и использование этих возможностей в разрушительных и иных пагубных целях; нищета в большинстве стран мира и процветание высших и средних классов в США. В заявлении осуждалось отсутствие действенного стремления к поиску новых идей в затхлой, бюрократической атмосфере университетов, подвергалось сомнению значение таких понятий, как «старый либерализм», и выражалось неудовлетворение «американской демократией», а также методами руководства национальных лидеров, добившихся своих постов путем продвижения по партийной иерархической лестнице. Оно призывало к «участию в демократическом процессе» и требовало, «чтобы каждый человек участвовал в принятии тех социальных решений, которые определяют содержание и целенаправленность его жизни, чтобы общество имело такую организационную структуру, которая способствовала бы развитию чувства независимости в людях и обеспечивала бы возможность их совместного участия в социальных процессах».

Немногие из миллионов студентов колледжей и университетов в 60-х годах читали заявление, принятое в Порт-Гуроне. Однако десятки тысяч из них показали своими действиями, что они разделяли содержавшиеся в нем положения, поддерживали критику американского общества и международных отношений, а также требование вести образ жизни, более достойный человека. Идеи этого заявления разделяло большинство участников студенческих выступлений по всей стране, начиная с Университета в Беркли (штат Калифорния) в 1964 г. и кончая Колумбийским университетом в Нью-Йорке в 1968 г. Различались лишь конкретные требования студентов: в Беркли студенты требовали свободы слова, в Колумбийском университете они осуждали отношение университетских властей к жителям Гарлема. В других учебных заведениях студенты выступали против отказа властей расширить прием негритянских студентов, требовали расторгнуть правительственные контракты или отказаться от программы подготовки офицеров-резервистов, а также предоставить студентам право голоса в решении университетских проблем.

Когда Корпорация по исследованию проблем урбанизации провела исследование студенческого движения протеста, ограничившись при этом только первым полугодием 1968 г. и охватив лишь 232 из 2 тыс. высших учебных заведений страны, она обнаружила, что в выступлениях приняло участие по меньшей мере 215 тыс. студентов, из них 3652 человека было арестовано, а 956 — временно отстранено от занятий или отчислено. По данным ФБР, в течение 1969/70 учебного года произошло 1785 студенческих демонстраций, включая 313 случаев захвата студентами учебных корпусов. Исходя из результатов анализа, проведенного Корпорацией по исследованию проблем урбанизации и охватившего часть 1969 г., а также сведений ФБР за конец 1969 г. и начало 1970 г., можно предположить, что в 1964–1970 гг., в период эскалации войны во Вьетнаме, в то время, когда полиция в США стала применять дубинки против мирных демонстрантов, в движении протеста приняли участие несколько миллионов юношей и девушек, десятки тысяч человек были арестованы, а число временно отстраненных от занятий или отчисленных достигло нескольких тысяч. Так или иначе, значительная, хотя и меньшая часть студенчества страны принимала активное участие в движении протеста против университетских властей или против американского правительства.

Джеймс Кьюнен, студент Колумбийского университета, бывший военнослужащий, подчеркивая, что выступления студентов этого университета в 1968 г. были вызваны действиями «воротил», писал: «Воротилы» — это небольшая группа мужчин. Больше о них почти ничего не известно. Скорее всего, это старики. Они обладают огромным богатством, размеры которого не поддаются воображению… На своих советах «воротилы», вероятно, принимают такие решения (сама возможность которых просто немыслима для всех других людей), как: «Купи Уругвай», «Продай Боливию», «Попридержи Индию», «Загрязни Нью-Йорк». Их решения носят самый разнообразный характер, однако они обладают одним общим свойством — они быстро выполняются и неизменно бьют по Маленькому Человеку…

«Воротилы» лгут. Они кричат направо и налево, что препарат «Вайталис» включает в себя «V7», однако при этом они не говорят, что такое «V7». Они утверждают, что средство «аррид» предупреждает потение, однако не объясняют, зачем это нужно. (Я сам могу придумать множество способов предупреждения различных функций организма, помимо потения.) Они лгут нам в малом (названные и подобные им мелочи) и в большом (Вьетнам, гетто, демократия)…»

Далее он, объясняя причины выступлений студентов Колумбийского университета, писал:

«В то время как я пишу эти строки, а вы их читаете, умирают люди. Поэтому, как вы понимаете, рассматриваемая проблема не является предметом светского разговора или темой журнальной статьи. Эта проблема требует своего, решения. Именно с нею связаны события в Колумбийском университете, где происходит не революция, а контрнаступление. Мы боремся за то, чтобы отвоевать это учебное заведение у бизнеса и войны и вернуть его к проблемам реальной действительности, к проблемам обучения. В данный момент никто не контролирует Колумбийский университет, и, если нам удастся установить свой контроль, мы никогда уже от него не откажемся. 5 млн. американских студентов следят за ходом нашей борьбы. Причем многие из них уже по горло сыты деятельностью «воротил».

Восставшим студентам Колумбийского университета, конечно, пришлось оставить захваченные учебные помещения. Они продержались одну неделю, но вскоре явились усиленные наряды полиции, вооруженной дубинками. В результате кровавой расправы 150 студентов и 10 преподавателей были ранены, а 711 человек арестованы.

Как же это отразилось на взглядах, системе ценностных оценок, отношении к американской демократии и культуре со стороны студентов, которые выступали против «воротил», принимали личное участие в демонстрациях, подвергались избиению и заключению в тюрьмы? Есть все основания утверждать, что, когда так много людей открыто выступает против властей, борется с ними и подвергается за это репрессиям, в сознании участников таких выступлений происходят радикальные перемены».

Другой студент Колумбийского университета следующим образом описал происшедшую с ним перемену после подавления студенческих волнений: «Расправа, конечно, все в нас перевернула. Она поставила все точки над «и». Речь идет не только о полицейских, избиении, крови, бегстве и общей панике. Мне никогда не приходилось видеть, как орудуют полицейские. Но это произвело на меня гораздо меньшее воздействие, чем простое понимание того, что Керк [Грейсон Керк, ректор университета. — Авт.], попечители и Линдсей [Джон Линдсей, мэр города. — Авт.] избрали именно такой путь расправы с нами, что они решили именно таким образом ответить на требования студентов, жителей Гарлема, части сочувствовавших нам преподавателей, то есть всех нас, в том числе и меня. Вот что заставило меня в корне изменить свои взгляды, вот что помогло мне понять, что радикалы говорили сущую правду, когда раскрывали механизм работы существующей в США системы, когда показывали, каким образом используется власть в тех случаях, когда борьба за перемены достигает определенного накала».

Недовольство, охватившее привилегированные университеты и мелкие колледжи как на Севере, так и на Юге, приобрело небывалый размах. В одном из сообщений «Нью-Йорк тайме» от 3 ноября 1969 г. говорилось о перемене ориентации студенческой газеты «Гарвард кримсон»: «В 1954 г. газета печатала передовые, направленные против двух студентов юридического факультета, которые были членами коммунистической партии. Две недели назад она опубликовала передовую статью в поддержку Фронта национального освобождения — политической организации Вьетконга». Студенческие демонстрации были организованы в негритянском колледже Боуи в штате Мэриленд; руководство Оклахомского университета отменило общее собрание из-за пикетов, устроенных против приезда почетного гостя, сенатора от штата Луизиана Алана Дж. Эллендера. Студенты Университета штата Флорида в г. Тэлахэси организовали 10-дневную «лежачую демонстрацию»; а участники студенческой демонстрации в Университете штата Айова измазали своей кровью ступеньки мемориального центра в знак протеста против присутствия на территории университета вербовщиков в морскую пехоту.

Весной 1970 г. произошло американское вторжение в Камбоджу. Демонстрация протеста студентов Кентского университета штата Огайо привела к тому, что 4 мая солдаты национальной гвардии убили четырех студентов. Учащиеся 400 колледжей и университетов страны объявили в знак протеста всеобщую забастовку. Это была первая в истории Америки всеобщая забастовка студентов, охватившая практически все крупные высшие учебные заведения страны. Один из студентов Бостонского университета говорил: «4 мая я вынужден был окончательно прервать занятия по всем дисциплинам… Это ни в коей мере не было сознательным решением — скорее, это была инстинктивная реакция на события в Индокитае… Как и многие другие студенты, я просто утратил способность к беспристрастному и абстрактному мышлению, лежащему в основе процесса обучения…

Боюсь, что фактические последствия событий прошлой недели придают любому виду деятельности, кроме политической, банальный и бессмысленный характер. Мне кажется, что, если бы я продолжал с должным усердием учиться и выполнять другие формальные обязанности, такое поведение было бы бесчувственным или просто ненормальным. Мне представляется бесполезным и абсурдным изучать абстрактные или мертвые проблемы по гуманитарным дисциплинам, когда сама логика и уже обветшавшая система рушатся вокруг тебя, а вопросы чрезвычайной важности, от которых буквально зависит жизнь и смерть, требуют от тебя каких-то действий».

После убийства студентов Кентского университета актовый день в американских университетах проходил уже не так, как всегда. В двух сообщениях газеты «Бостон глоуб» говорилось: «Вчера почти весь выпуск Университета Тафта бойкотировал актовый день, устроив собственную студенческую церемонию в Медфорде…

Декан старших курсов Ричард Джакетти объяснил это следующим образом: «Мне кажется, что, по мнению большинства, эта церемония не имела большого значения». В сообщении из Эмхерста (штат Массачусетс) говорилось: «100-й актовый день, состоявшийся вчера в Массачусетском университете, принял форму протеста, призыва к миру.

2600 юношей и девушек под траурный барабанный бой приняли участие в марше «отчаяния, страха и разочарования».

На черных мантиях выпускников были изображены красные кулаки протеста, белые эмблемы мира и голубые голуби; почти все студенты старших курсов надели нарукавные повязки, символизирующие призыв к миру».

Большинство студентов, конечно, не принимало активного участия в политической борьбе на протяжении значительной части конца 60-х годов. Даже среди активистов наблюдались заметные проявления эскапизма или цинизма. Один студент, прочитавший о борьбе радикалки Эммы Гольдман в конце прошлого и начале нынешнего столетия, писал в газете: «Сейчас распространено мнение, будто происходит «сближение» людей, будто сейчас, как никогда, велико число людей, которые встают по меньшей мере на полурадикальные позиции. Это звучит ободряюще, в это хочется верить. Странно, однако, что еще в 1913 г. Мейбл Додж высказала то же мнение, когда отмечала, что «новые настроения, распространившиеся за границей, охватили и нас всех до единого», повсюду «рушились барьеры, и люди, которые раньше ничего не знали друг о друге, теперь протягивали друг другу руку». Неужели всякое радикальное движение отличается ложным чувством уверенности, прогресса и надежды?»

Студенческое движение протеста принесло весомые плоды. Резко возрос прием черных студентов во многие учебные заведения, в учебные программы было включено изучение истории и культуры негритянского народа, в более чем 40 колледжах и университетах были отменены программы подготовки офицеров-резервистов, учебные программы были пересмотрены с учетом современных требований; студентам были предоставлены более широкие полномочия в руководстве работой университетов. Однако самым значительным результатом этого движения было осознание студентами истинной природы современного общества, подлинного характера системы образования, преимуществ протеста и сопротивления и силу тех, кто на первый взгляд ее не имеет.

В конце 60-х годов этот психологический процесс стал охватывать также средние и даже неполные средние школы. Школьники устраивали демонстрации и митинги протеста; настаивали на своем праве одеваться так, как хотят, и носить волосы такой длины, какая им нравится; критиковали своих учителей; стремились избавиться от строгой регламентации, столь свойственной системе школьного обучения; пытались доказать, что имеют право не давать клятву верности флагу и не петь национальный гимн. В течение 1968–1969 гг. в американских средних школах выпускалось более 500 подпольных газет. В них печатались статьи против методов направленного обучения, в соответствии с которыми дети бедняков вынуждены были учиться по программам, ориентировавшим их на дальнейшее обучение не в колледжах, а в техникумах. Эти газеты выступали против школьной цензуры, оспаривали существующую систему школьных оценок и экзаменов, выступали против призыва в армию, критиковали присутствие в школах вербовщиков из Корпуса подготовки офицеров-резервистов, требовали, чтобы полицейские и агенты секретной службы покинули помещение и территорию школ, выступали за предоставление школьникам более широких прав и демократизацию всей школьной системы.

Учащийся одной из средних школ штата Висконсин был отстранен от занятий, потому что во время инструктажа подверг сомнению важность занятий спортом. Два школьника в Миннеаполисе были также отстранены от занятий за участие в антивоенных выступлениях. Три школьника из г. Де-Мойн понесли такое же наказание за употребление черных нарукавных повязок в знак протеста против войны во Вьетнаме.

60-е годы были бурным десятилетием. Самым мощным по своему размаху явилось движение против войны во Вьетнаме. В 1964 г. в нем участвовала лишь небольшая группа американцев, а в 1971 г. оно уже охватило миллионы. Эта война, как ничто другое во всей истории США, обнажила огромную пропасть между политическими декларациями и реальной политикой страны. Война подвергла испытанию основы либеральных традиций и обнаружила, что многие американцы считают их подорванными. Война не только оказала огромное воздействие на внешнюю политику, но и потрясла сами основы американских политических институтов, культуры и системы ценностей.

Антивоенные выступления случались и раньше в истории Америки. Фактически под их знаком проходили все войны, особенно война против Мексики, испано-американская и первая мировая войны. Однако лишь выступления против войны во Вьетнаме охватили столь большое число американцев, приобрели чрезвычайно широкий размах и вылились в небывало большое число демонстраций. Опросы, проведенные институтами Гэллапа и Харриса по изучению общественного мнения, показали, что в конце 60-х годов число американцев, выступавших за вывод войск Соединенных Штатов из Вьетнама, неуклонно возрастало и к 1970 г. составило большинство населения. В городах, где вопрос об американской интервенции во Вьетнаме дискутировался во время выборов, в период с 1967 по 1970 г. произошла заметная перемена общественного мнения. Если, например, в Дирборне (штат Мичиган) в 1967 г. за немедленный вывод американских войск из Вьетнама проголосовал 41 % избирателей, то в 1970 г. в ряде городов Западного побережья и в Мэдисоне (штат Висконсин) за немедленный и полный вывод войск или за вывод в течение года проголосовало от половины до двух третей избирателей. В то же время опрос показал, что большинство американцев не верило заявлениям правительства о положении во Вьетнаме.

Размах антивоенного движения объяснялся, с одной стороны, исключительно жестоким характером войны во Вьетнаме (использование напалма против женщин и детей, бомбардировка деревень и селений, насильственное изгнание миллионов вьетнамских жителей из родных мест, использование химических средств с целью уничтожения лесного покрова и посевов, разрушение древней культуры Вьетнама, вызванное вторжением 500 тыс. американских солдат и ассигнованием 150 млрд. долл. на войну, которая велась вопреки нормам международного права и американским законам с одной лишь целью — удержать у власти то один, то другой диктаторский режим в Сайгоне). С другой стороны, размах этого движения объяснялся неравенством сил противников — самая мощная держава в мире обрушивала миллионы тонн бомб и снарядов на одну из самых слабых стран.

В начале 1965 г., когда Соединенные Штаты приступили к систематическим и планомерным бомбардировкам Северного Вьетнама под предлогом, будто силы ДРВ атаковали два американских эсминца в Тонкинском заливе, всего несколько сот человек в различных районах США приняли участие в демонстрациях протеста. Четыре года спустя в антивоенных демонстрациях, охвативших в День памяти погибших в войнах всю страну, участвовало уже два миллиона американцев. Масштабы выступлений были беспрецедентными за всю историю Америки.

И не удивительно, что американские негры, в памяти которых были еще свежи недавние столкновения с правительством и которые были разочарованы так и не выполненными обещаниями свободы, с неодобрением отнеслись к войне во Вьетнаме. Когда произошел «инцидент» в Тонкинском заливе в августе 1964 г., состоялись похороны негра Джеймса Чейни, участника движения за гражданские права, убитого вместе с двумя белыми молодыми людьми бандой расистов, которые воспользовались заявлением федерального правительства о том, что оно не может обеспечить всем должную защиту закона. Контраст был разителен. В одной из газет в Джексоне (штат Миссисипи) был помещен следующий заголовок; «Джонсон говорит: «Стреляйте и убивайте в Тонкинском заливе». Хотя правящие круги Соединенных Штатов были готовы предпринять агрессивные военные действия за 10 тыс. миль от своих границ, они не были готовы защитить негритянских граждан от насилия у себя дома.

В середине 1965 г. черные жители Мак-Кома (штат Миссисипи), узнав, что один из их товарищей был убит во Вьетнаме, распространили листовку, в которой говорилось: «Ни один негр из штата Миссисипи не должен воевать во Вьетнаме до тех пор, пока не добьется свободы все негритянское население Миссисипи.

Негритянские юноши из штата Миссисипи не должны являться на призывные пункты. Матери должны отговаривать их от этого…

Никто не имеет права требовать, чтобы мы рисковали собственной жизнью и убивали других цветных в Санто-Доминго и Вьетнаме только для того, чтобы богатые белые американцы становились еще богаче. Цветное население всего мира будет считать нас, негров, предателями, если мы будем по-прежнему сражаться и погибать за чужое дело».

В начале 1965 г. Студенческий координационный комитет ненасильственных действий заявил, что «Соединенные Штаты проводят агрессивную политику, противоречащую нормам международного права», и призвал вывести войска из Вьетнама. В то лето шесть членов СККНД были арестованы за незаконное вторжение в помещение призывного центра в Атланте и через некоторое время приговорены к нескольким годам тюремного заключения. Когда министр обороны Роберт Макнамара посетил г. Джексон и выступил там, он сам недвусмысленно связал вопрос о гражданских правах с проблемой Вьетнама, когда хвалил Джона Стениса, сенатора от штата Миссисипи, одного из самых ярых сторонников расовой сегрегации, назвав его «человеком подлинного величия… смелым и самоотверженным деятелем». Проведя в центре города демонстрацию под лозунгом: «В память сожженных детей Вьетнама», белые и черные студенты устроили пикеты в знак протеста против приезда министра.

Хотя слова Элдриджа Кливера были слишком смелыми, настроения этого лидера «черных пантер» разделяло большинство негритянской молодежи. В своем послании «Моим черным братьям во Вьетнаме» он напомнил об убийстве полицией спящего Фреда Хэмптона, одного из лидеров «черных пантер» в Чикаго, и писал: «Мы призываем вас, наши братья, прийти на помощь вашему народу. Либо бросайте армию сейчас же, либо начинайте ее разрушать изнутри. Все другое — та или иная форма компромисса, та или иная форма предательства вашего народа. Прекратите убивать вьетнамцев. Вам следует начать убивать озверевших расистов, которые живут рядом с вами и командуют вами. Убивайте… командиров, убивайте… офицеров. Взрывайте боеприпасы и военную технику или передавайте ее в руки вьетнамского народа. Расскажите об этом другим братьям и воодушевите их». История со знаменитым боксером США Мухаммедом Али (прежнее имя Кассиус Клей) показывает, насколько широкой была оппозиция черного населения войне во Вьетнаме и как сильно изменились взгляды негров после окончания второй мировой войны. Али пришел на смену Джо Луису, очень популярному боксеру, чемпиону мира в тяжелом весе в годы второй мировой войны. В свое время Луис призывал черных сражаться за свою родину. А Мухаммед Али, подавая пример другим неграм, отказался быть солдатом в «войне белого человека», рискуя при этом на несколько лет угодить в тюрьму. К 1967 г. уже мощно звучал голос Мартина Лютера Кинга, который выступал против войны во Вьетнаме. В апреле того года в одной из церквей Нью-Йорка он заявил: «Это безумие должно наконец прекратиться. Мы должны положить ему конец сейчас же. Я говорю как сын господний и как брат бедных мучеников Вьетнама. Я говорю от имени тех, чью землю превращают в бесплодную пустыню, чьи дома уничтожаются и чья культура подвергается надругательству. Я говорю от имени бедняков Америки, которые расплачиваются вдвойне за разбитые надежды у себя дома и за смерть и коррупцию во Вьетнаме. Я говорю как гражданин мира и от имени мира, который в ужасе взирает на избранную нами стезю. Я говорю как рядовой американец, обращающийся к руководителям своей страны. Инициатива развязывания этой войны исходила прежде всего от нас, поэтому мы и должны выступить с инициативой ее прекращения…» Антивоенные выступления негров еще более оттолкнули их от белого населения и политического курса США. Они не стыдились своего «антипатриотизма», Одной из самых последовательных и эффективных форм антивоенных выступлений был отказ от службы в армии. Большинство белых и черных бедняков не участвовало в таких выступлениях — они либо сами находили способы уклонения от призыва, либо шли в армию, несмотря на отсутствие какого-либо интереса к войне. Они поступали так либо потому, что от них именно этого и ожидали, либо потому, что многим из них служба в армии давала возможность получить специальность и улучшить свое материальное положение, чего в другом случае они добиться не могли.

Лозунг «Мы не пойдем!» появился еще в мае 1964 г., уже в следующем году юноши, отказавшиеся явиться на призывные участки, сели на скамью подсудимых. В течение следующих нескольких лет решительный отказ от участия в войне принял форму публичного сожжения повесток, что привело к усилению репрессий. В октябре 1967 г. по всей стране проходила организованная кампания по возврату призывных повесток. В одном лишь Сан-Франциско были возвращены 300 повесток. Накануне состоявшейся в том месяце массовой демонстрации протеста у здания Пентагона, в которой приняли участие десятки тысяч человек, министерству юстиции был передан мешок призывных повесток, как символ неповиновения. Это была одна из акций, приведших в следующем году к аресту таких деятелей, как Бенджамин Спок, детский врач и писатель; Уильям Слоун Коффин-младший, капеллан Йельского университета; Митчел Гудман, писатель; Маркус Раскин, сотрудник института по исследованию вопросов политики, и Майкл Фербер, выпускник Гарвардского университета. Все они обвинялись в нарушении закона о воинской повинности.

По сведениям министерства юстиции, за год с середины 1964 г. против тех, кто отказался от службы в армии, было возбуждено 380 уголовных дел; к середине 1968 г. эта цифра возросла до 3305. У призывных пунктов проводились массовые демонстрации протеста, сопровождавшиеся массовыми арестами участников и расправами полиции. Число тех, кто пытался под тем или иным предлогом избежать призыва, значительно превышало число подвергшихся судебному преследованию. В мае 1969 г. призывной пункт в Окленде, юрисдикция которого распространялась на всех призывников северных районов штата Калифорния, сообщал, что более половины (2400 из 4400) молодых людей, получивших повестки, не явились по вызову, а 11 % явившихся отказались служить в армии. Один выпускник исторического факультета Бостонского университета 1 мая 1968 г. писал призывной комиссии в Таксона (штат Аризона) следующее:

«Высылаю вам обратно повестку, предписывающую мне явиться для прохождения медицинской комиссии перед призывом на службу в вооруженных силах. Я совершенно не намерен ни являться на медосмотр, ни идти в армию, ни каким-либо иным образом помогать военным действиям США против народа Вьетнама.

Я полностью сознаю последствия своего решения — я предстану перед судом, а затем попаду в тюрьму. Очень жаль, что этим я причиняю страдания своей семье и друзьям. Но я слишком хорошо понимаю, что означает эта война для вьетнамского народа. Она означает шесть лет непрекращающегося и бессмысленного убийства, в основном гражданского населения. Она означает мучительный голод, страх, невероятную жестокость и неописуемые страдания, обрушившиеся на народ, который мечтает лишь о Земле, Воссоединении и Независимости…

…Надеюсь и молюсь о том, чтобы вскоре наступил справедливый мир.

Искренне Ваш,

Филип Д. Супина»

Его приговорили к четырем годам тюремного заключения.

По мере продолжения войны усиливалось движение за отказ от службы в армии и росла его массовая поддержка. Опрос выпускников Гарвардского университета, произведенный в феврале 1968 г., показал, что 40 % студентов были готовы либо попасть в тюрьму, либо покинуть пределы Соединенных Штатов в случае призыва в армию. Опрос службы Харриса, проведенный среди выпускников университета, обнаружил резкую перемену мнений в течение лишь одного года. Если в 1969 г. 50 % опрошенных заявили, что не уважают лиц, отказавшихся идти в армию, то в 1970 г. такое заявление сделали лишь 34 % опрошенных, причем число лиц, которые с уважением отнеслись к отказавшимся служить в вооруженных силах, значительно возросло.

К 1970 г. становилось все более очевидным, что страх перед войной был в значительной мере вызван «либеральным» политическим руководством США. Слова Карла Оглсби, одного из руководителей организации «Студенты за демократическое общество», произнесенные им во время антивоенной демонстрации в Вашингтоне 27 ноября 1964 г., через пять лет уже звучали более убедительно. Сказав тогда, что война была не отклонением от традиционного американского либерализма, а его выражением, Оглсби подчеркивал; «Президент Трумэн, подписавший первый закон о гражданских правах, был первым президентом, связавшим себя с Вьетнамом. Затем эта связь была укреплена умеренным либералом, президентом Эйзенхауэром, который использовал отряды национальной гвардии для интеграции учащихся центральной средней школы в Литл-Роке, и еще более усилена президентом Кеннеди, который основал «Корпус мира» и «Союз ради прогресса» и приступил к осуществлению программы по борьбе с бедностью. Теперь вспомните тех, кто руководит этой войной, изучает карты, отдает приказы, нажимает на кнопки, ведет подсчет убитых: Банди, Макнамара, Раск, Лодж, Голдберг, сам президент. Они не аморальные монстры. Все они уважаемые люди. Все они либералы. Однако я уверен, что многие из собравшихся сегодня здесь являются такими же людьми. Поэтому, чтобы понять причины, толкнувшие нас на войну, следует, по-видимому, более пристально взглянуть на этот американский либерализм. Возможно, нас ожидают сюрпризы. Возможно, мы имеем дело с двумя совершенно различными видами либерализма: подлинно гуманным и совершенно негуманным…»

Как показали опросы и референдумы в городах, пассивная поддержка антивоенных выступлений усилилась во всех уголках страны. Помимо этого, к выступлениям отдельных активистов в 1965 г. теперь присоединились самые различные категории людей, которые ранее не имели никакого отношения к открытому протесту. В августе 1965 г. в антивоенной демонстрации в Вашингтоне участвовало лишь несколько сот человек. Они примкнули к Дэвиду Делинджеру, сформировавшему Национальный мобилизационный комитет за прекращение войны во Вьетнаме, историку Стотону Линду и руководителю Студенческого координационного комитета ненасильственных действий Роберту Мозесу. По пути к зданию Капитолия демонстрантов обливали красной краской. К маю 1971 г. уже 20 тыс. демонстрантов приехали в Вашингтон, чтобы совершить акты гражданского неповиновения в знак протеста против продолжения войны.

К концу 60-х годов голоса американцев, осуждавших войну, раздавались по всей стране. Сотни добровольцев из «Корпуса мира» протестовали против войны. В Чили директор «Корпуса мира» пригрозил 92 добровольцам карательными мерами, если они не отрекутся от листовки, содержавшей протест против войны во Вьетнаме. 800 бывших членов «Корпуса мира» также осудили войну. Поэты и писатели отказывались ходить на приемы в Белый дом. Среди них были Роберт Лоуэл и Артур Миллер. Последний направил в Белый дом телеграмму, в которой говорилось: «Когда говорят пушки, музы молчат». Певица Эрта Китт вызвала скандал в вашингтонском обществе, когда стала критиковать войну во время одного из приемов в Белом доме. Юноши и девушки, приглашенные в Белый дом для получения призов «Клуба четырех «Эйч»»[12] выразили несогласие с продолжением войны. В Голливуде местные артисты соорудили двухметровую «башню протеста» на бульваре Сансет, которая символизировала их антивоенные настроения. На состоявшейся в Нью-Йорке церемонии вручения национальной премии за лучшую книгу 50 писателей и издателей вышли из зала, когда на трибуну поднялся вице-президент Хэмфри. Тем самым они выразили свой гнев по поводу его неприглядной роли в войне.

В Лондоне два молодых американца тайно прошли на роскошный прием, устроенный послом США по случаю Дня независимости, и, попросив слова, предложили тост: «За всех мертвых и умирающих во Вьетнаме». Охрана поспешила выставить их за дверь. В Тихом океане два молодых американских моряка захватили судно США с боеприпасами и в знак протеста против войны решили доставить захваченные бомбы не в Таиланд, а в Камбоджу. (В то время Камбоджа, правительство которой возглавлял принц Нородом Сианук, оказывала поддержку коммунистам.) В течение четырех суток они контролировали судно и командовали экипажем.

Представители «среднего класса» и свободных профессий, которые прежде не участвовали в открытых движениях протеста, также включились в борьбу. В мае 1970 г. газета «Нью-Йорк тайме» поместила статью под заголовком: «Тысяча юристов истэблишмента включается в антивоенные выступления». Юристы направлялись в Вашингтон, чтобы потребовать немедленного вывода войск США из Индокитая. Лишь усилившиеся протесты общественности заставили конгресс приступить к принятию более или менее конкретных антивоенных мер. На рассмотрение обеих палат были внесены резолюции с целью определить конкретные сроки вывода американских войск, хотя в июне 1971 г. эти резолюции все еще не были одобрены.

Резкое ослабление поддержки правительства нашло свое отражение и в движении «отступничества» со стороны бывших правительственных чиновников. Оказавшись не у дел, они стали, когда война уже стала непопулярной, критиковать курс на продолжение войны, который поддерживали или замалчивали, когда занимали правительственные должности. К таким деятелям относились Хэмфри, советник президента Макджорж Банди, профессор Роджер Хилсман, представитель США в ООН Артур Голдберг и посол Эдвин Райшауэр. К этому времени относится еще одно событие, имеющее гораздо более важное значение. Речь идет о человеке, который занимал высокое положение в военной бюрократической системе, затем бросил работу и не только стал критиковать курс на продолжение войны, но и превратился в активного участника антивоенного движения, не остановившегося перед совершением акта гражданского неповиновения. Это был Даниэл Элсберг, бывший помощник министра обороны Макнамары, который многие годы проводил для правительства военные исследования в «РЭНД корпорейшн» и был два года во Вьетнаме, участвуя в осуществлении программы умиротворения. Вместе с ним против военной машины выступил также и его бывший коллега по работе в «РЭНД корпорейшн» Энтони Руссо.

В июне 1971 г. Элсберг, не побоявшись возможного многолетнего тюремного заключения, передал в редакцию «Нью-Йорк тайме» и других газет США часть большого (объемом 10 тыс. страниц) исследования истории американского вмешательства во Вьетнаме, над которым он работал в «РЭНД корпорейшн». Оно составлялось по заказу Пентагона и имело гриф «Совершенно секретно». Публикация отрывков этого исследования в «Нью-Йорк тайме» подняла целую бурю в стране, и правительство тут же обвинило Элсберга в «подрывной деятельности». Однако в данном случае речь шла не о какой-то подрывной деятельности, а о замешательстве правительства в связи с разоблачением его тайных замыслов и лживой политики: планирования военных действий еще в середине 1964 г., когда Джонсон в ходе своей предвыборной кампании разглагольствовал о мире; установления контроля над сай-гонским правительством; нежелания начать мирные переговоры; использования бомбардировок в пропагандистско-политических целях; нарушения Женевских соглашений; тайных военных операций против Северного Вьетнама задолго до эскалации в 1965 г.

Осенью 1967 г. в антивоенное движение включился новый отряд борцов — католические священники и монахи, а также рядовые верующие. Это вновь подтвердило, что война во Вьетнаме вызвала бурные перемены во всех слоях американского общества. 27 октября священник Филип Берриген, ветеран второй мировой войны, служитель церкви св. Иосифа, мучительно переживавший истребительную войну во Вьетнаме, проник вместе с Дэвидом Эберхардтом, Томасом Льюисом и Джеймсом Менгелем в помещение призывного пункта в Балтиморе. Испачкав кровью папки с делами, они дождались ареста, за которым последовал суд, а затем и приговор к тюремному заключению сроком от двух до шести лет.

В мае следующего года, выйдя из тюрьмы под залог, Берриген вместе со своим братом Дэниелем, священником церкви иезуитов, и семью другими священниками и верующими уничтожил папки с делами на призывном пункте в Кейтонсвилле (штат Мэриленд). «Кейтонсвиллская девятка», как их потом стали называть, была привлечена к уголовной ответственности и приговорена к тюремному заключению. Двое из них, Мэри Мойлен (бывшая монахиня) и Дэниел Берриген, отказались явиться в суд и стали «лицами, скрывающимися от не-правосудия». После четырех месяцев пребывания в несколько необычном подполье, поскольку он продолжал выступать с проповедями в церкви, давать интервью журналистам и встречаться с другими людьми для бесед о войне и гражданском неповиновении, Дэниел Берриген был схвачен агентами ФБР. Мэри Мойлен продолжала оставаться на свободе.

Война отразилась и на церкви. Протестовавшие священники и монахини поколебали веру целого поколения католиков, особенно молодежи, которая стала задумываться над наследием Христа, истинным смыслом патриотизма, крестовым знамением и значением сопротивления. Дэниел Берриген сказал: «Безумие продолжается, расцветая махровым цветом. За фасадом сдержанности и умеренности культивируются, поощряются и широко распространяются самые низменные инстинкты человека. Немыслимая война в Азии, которая в свое время была всего лишь небольшой язвочкой на теле США, простой царапиной, никем не замечаемой и ни у кого не вызывавшей ни малейшего беспокойства, постепенно стала гноиться и перерастать в изнурительную лихорадку, в чуму, в кошмар, продолжавшийся изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год, все безумие и ужас которого могли по достоинству оценить лишь Иеремия и Кафка».

В своем последнем слове после вынесения приговора на суде в Кейтонсвилле Филип Берриген пытался объяснить суду, почему он и Льюис, отпущенные под залог после суда в Балтиморе, вновь нарушили закон. Он сказал: «Как христианин, я должен любить и уважать всех людей, любить добро, которое любят они, и ненавидеть зло, которое ненавидят они. Насколько мне представляется, зверство, нищета и отчаяние других людей будут унижать мое достоинство и нарушать мой покой, если я не буду бороться против их источника. Вот, вероятно, почему мы с Томом Льюисом и нашими друзьями решили продолжать действовать…»

Сопротивление католиков (к которым иногда присоединялись протестанты и евреи) ширилось. Налеты на призывные участки совершались по всей стране: бостонская двойка; 14 из Милуоки; девятка из Федерального округа Колумбия; тройка из Пасадены; тройка из Силвер-Спрингс; 15 из Чикаго; женщины против «папаши Уорбакса»[13]; нью-йоркская восьмерка; бостонская восьмерка; заговор Восточного побережья во имя спасения жизней; заговор «города-цветка». Кто-то попал в тюрьму, кто-то избежал ее. Так называемое «ультрасопротивление» олицетворяло драматические перемены в бывшей твердыне американского консерватизма — католической церкви и ее прихожанах.

Таким образом, гневный протест против войны охватил все слои американского общества: все религиозные группы, классы, расы, богатых и бедных. К 1969–1970 гг. решительные протесты стали раздаваться и среди тех, кто был непосредственно связан с войной, — среди солдат регулярной американской армии, особенно среди солдат и моряков, сражавшихся во Вьетнаме, вернувшихся с войны и ставших ветеранами. Независимо от того, остались ли они целыми и невредимыми или вернулись калеками, все они изменились внутренне. Подобного еще не случалось за всю американскую историю: солдаты и ветераны выступали теперь против войны, которая еще не кончилась.

Сначала протесты носили эпизодический и индивидуальный характер. Еще в июне 1965 г. Ричард Стайнке, выпускник военной академии в Уэст-Пойнте, находясь во Вьетнаме, отказался сесть в самолет, который должен был доставить его в далекую вьетнамскую деревню, где орудовали подразделения американских войск специального назначения. «Вьетнамская война, — сказал он, — не стоит жизни даже одного американца». Стайнке был отдан под трибунал и разжалован. На следующий год три солдата, получившие приказ следовать во Вьетнам, отказались лететь, назвав войну «аморальной, незаконной и несправедливой». Военный трибунал приговорил их к тюремному заключению.

В начале 1967 г. капитан Говард Леви, военный врач из Форт-Джексона (штат Южная Каролина), отказался обучать «зеленые береты» — отборные войска специального назначения. Леви назвал их «преступниками», которые «убивают крестьян, женщин и детей». Он был отдан под трибунал на том основании, что пытался своими заявлениями о войне вызвать недовольство личного состава. Полковник, который председательствовал на суде, отклонил доводы защиты о том, что Леви говорил правду. «Правдивость его заявлений не является предметом нашего разбирательства», — сказал он. Леви был признан виновным и приговорен к тюремному заключению.

Были и другие случаи: в Окленде солдат-негр отказался сесть в военный транспортный самолет, направлявшийся во Вьетнам, хотя и рисковал получить 11 лет тюрьмы. Лейтенант военно-морского флота медсестра Сюзан Шнэль предстала перед военным судом за то, что, будучи в офицерской форме, участвовала в антивоенной демонстрации и сбрасывала с самолета, пролетавшего над военно-морскими объектами, антивоенные листовки. В Норфолке матрос протестовал против войны во Вьетнаме, считая ее аморальной. В начале 1968 г. в Вашингтоне (федеральный округ Колумбия) был арестован лейтенант, который участвовал в пикетировании Белого дома и нес плакат, на котором было написано: «За что убито и ранено 120 тыс. американцев?» Два черных солдата морской пехоты, Джорж Дэниелз и Уильям Харвей, были приговорены к длительному тюремному заключению (на шесть и десять лет каждый, хотя в дальнейшем эти сроки были сокращены) за антивоенную пропаганду среди черных морских пехотинцев.

По мере продолжения войны массовый характер приобрело дезертирство из вооруженных сил США. Тысячи дезертиров укрылись в Западной Европе, число же солдат, скрывшихся в Канаде, составляло примерно 50— 100 тыс. Некоторые солдаты дезертировали демонстративно: они, например, открыто избирали местом своего «убежища» церковь и в окружении своих друзей и единомышленников ждали ареста и военного трибунала. 1000 студентов Бостонского университета в течение пяти дней и ночей дежурили в небольшой церкви, где скрывался 18-летний Рэй Кролл, которого местный судья обманным путем заставил записаться в армию, когда юношу привели в суд. В воскресенье утром к церкви подъехали агенты ФБР. Разогнав студентов, столпившихся в проходах, они взломали двери и забрали Кролла.

По мере своего роста антивоенное движение американских солдат становилось все более организованным. Одни предприимчивые молодые люди открыли недалеко от Форт-Джексона первое солдатское кафе под названием «ЮФО»[14]. Солдаты могли заказать там чашку кофе, а заодно познакомиться с литературой о войне и текущих событиях. Это была тонкая, продуманная попытка поощрять дискуссии на военную тему среди солдат. Протесты местных властей и судебное преследование привели к тому, что владельцев кафе обвинили в «нарушении общественного порядка», и кафе было закрыто. Однако идея создания подобных солдатских кафе становилась все популярнее, и вскоре в стране было открыто с полдюжины таких кафе и два книжных магазина: один близ Форт-Девенса (штат Массачусетс), а другой недалеко от военно-морской базы в Ньюпорте (штат Род-Айленд). (Книжные магазины, а не только кафе пришлось открывать потому, что власти могли ликвидировать кафе под предлогом содержания их в «антисанитарных условиях».)

На многих военных и военно-морских базах США стали появляться подпольные газеты. К 1970 г. их уже насчитывалось более 50. Можно назвать некоторые из них: «Эбаут фейс» (Лос-Анджелес), «Фед ап!» (Тахома), «Шорт тайме» (Форт-Джексон), «Вьетнам джи-ай» (Чикаго), «Грэффити» (Хайдельберг, ФРГ), «Брэгг брифс» (штат Северная Каролина), «Лэст хэрес» (Форт-Гордон, штат Джорджия), «Хэлпинг хэнд» (военно-воздушная база в Маунтин-Хоум, штат Айдахо). В них печатались антивоенные материалы, сообщались случаи преследования солдат, давались практические советы о юридических правах находящихся на действительной службе солдат, рассказывалось о том, как бороться с произволом командования. В июне 1970 г. 28 кадровых офицеров сухопутных войск, ВВС, ВМС и морской пехоты, в число которых входило несколько ветеранов войны во Вьетнаме, представлявших, как они утверждали, примерно 250 офицеров, объявили о создании антивоенной организации «Движение обеспокоенных офицеров».

Гнев военнослужащих, вызванный войной во Вьетнаме, дополнялся горечью и негодованием, порожденными жестокостью и бесчеловечностью условий военной службы. В 1968 г. в тюрьме «Призидио» в Калифорнии надзиратель убил заключенного за то, что тот самовольно покинул место работы. 27 заключенных, возмущенных этим произволом, прекратили работу и запели «Мы победим». Их предали военно-полевому суду, обвинив в мятеже, и приговорили к различным срокам тюремного заключения (до 14 лет). Позже, после широкой огласки, эти сроки были сокращены.

Антивоенные настроения распространились до самой линии фронта. Когда 16 октября 1969 г., в день всеобщего протеста против войны, состоялись крупные антивоенные демонстрации, некоторые американские солдаты во Вьетнаме в знак солидарности носили черные нарукавные повязки. Один фоторепортер сообщал, что почти половина патрульного взвода близ Дананга носила такие повязки. Один солдат, находившийся вместе со своей частью в районе Ку-Ши, писал своему другу 26 октября 1970 г., что из тех солдат, которые отказывались идти на передовую, формировались отдельные роты. Он подчеркивал, что «отказ от участия в боевых действиях теперь уже стал здесь весьма обычным явлением». В начале 1970 г. корреспондент газеты «Монд» в Сайгоне писал: «Безразличие, озлобленность, отвращение, враждебность — вот те чувства, которые испытывают американцы, участвующие в войне. За четыре месяца 109 солдат 1-й воздушно-десантной дивизии были обвинены в отказе воевать. В Сайгоне, как и в Дананге, служба безопасности преследует дезертиров. В большинстве подразделений свыше половины солдат курят марихуану. Черный солдат с поднятой вверх левой рукой, сжатой в кулак в знак протеста против войны, которую он никогда не считал своим кровным делом, — теперь уже обычное явление…»

В районах расположения воинских частей все чаще стали происходить случаи подкладывания солдатами осколочных бомб под палатки офицеров, которые приказывали им идти в бой или каким-либо другим образом вызывали их недовольство. По сведениям Пентагона, только в 1970 г. во Вьетнаме произошло 209 таких случаев.

В начале 1970 г. значительная часть ветеранов, вернувшихся из Вьетнама, объединилась в группу «Ветераны войны во Вьетнаме против войны». В декабре 1970 г. сотни ветеранов отправились в Детройт для участия в расследовании, проводимом антивоенной организацией «Уинтер соулджер». Они выступали там с публичными заявлениями о преступлениях американских войск во Вьетнаме, рассказывали о конкретных случаях, в которых сами принимали участие или свидетелями которых являлись. В апреле 1971 г. более тысячи ветеранов отправились в Вашингтон (федеральный округ Колумбия), чтобы принять участие в антивоенной демонстрации и отказаться от своих боевых наград, полученных за участие в войне во Вьетнаме. Проходя мимо проволочного ограждения вокруг Капитолия, они бросали медали за ограду, проклиная войну. Один из них, Джон Керри, бывший лейтенант ВМС, воевавший в дельте реки Меконг, выступил с показаниями в сенатской комиссии по иностранным делам. Он рассказал обо всем, что видели американские солдаты во Вьетнаме: об изнасилованиях, расстреле гражданских жителей и военнопленных, уничтожении животных, пытках, сожжении и разграблении деревень, о насильственном переселении гражданского населения. «Мне кажется, — сказал Керри, — будто каждый день кто-то должен умирать лишь для того, чтобы Ричард Никсон не стал первым президентом, проигравшим войну». Вспышки антивоенных выступлений солдат не прекращались до 1971 г., до Дня памяти погибших в войнах. Тысячи американских военнослужащих, находившихся в Англии, заявили протест против войны в петициях, переданных в посольство США. Широкое распространение среди них получила подпольная военная газета «ПИС»[15].

Именно в тот День памяти погибших несколько сот выступавших против войны ветеранов разбили лагерь на зеленой лужайке в Лексингтоне (штат Массачусетс), в колыбели первой американской революции. К ним присоединились 300 местных жителей. Однако вскоре за отказ освободить лужайку все они были арестованы. Выйдя из тюрьмы, ветераны направились на Банкер-Хилл, где переночевали, а на следующий день организовали антивоенный митинг. Этот отказ от насилия и войны, протест против власти, недоверие к правительству, независимость духа проявились через 25 лет после безразличного отношения американских солдат к использованию в 1945 г. атомной бомбы против мужчин, женщин и детей в Хиросиме и Нагасаки. В умонастроениях многих людей в Соединенных Штатах происходили важные перемены.

Имела ли место революция (или по меньшей мере ее зачатки) в послевоенных США? Многие исследователи, пристально следящие за ходом истории, сомневались в этом. В 50-х годах такие историки, как Ричард Хофстэдтер и Луис Хэртц, подчеркивали преемственность американской политики и системы ценностей, несмотря на реформы в области экономики, внутренней и внешней политики, гражданских свобод. Не вернутся ли США после войны во Вьетнаме к своей обычной (хотя и несколько завуалированной) реакционной внутренней политике и более умеренному империалистическому внешнеполитическому курсу?

И все же на этот раз произошло нечто качественно отличное от событий прошлого времени. Возможно, это случилось потому, что американцы уже пережили период реформ в связи с политикой «нового курса» и теперь знали, что эти реформы были неспособны решить проблемы, связанные с бездумным использованием и истощением ресурсов. Возможно, это произошло потому, что американцы уже приняли различные законы о гражданских правах и теперь пришли к заключению, что они так и не затронули существа расовой проблемы. Возможно, это произошло потому, что американцы, хотя и пережили эпоху маккартизма и добились множества процессуальных изменений в сфере правосудия, все же понимали, что вся американская общественная система до сих пор остается в значительной мере порочной. Это было особенно понятно тем многим тысячам американцев, которые прошли через суды и тюрьмы.

Короче говоря, в 60-х годах американцы, вероятно, уже потеряли всякую веру в куцые внутриполитические реформы; а война во Вьетнаме помогла многим из них достаточно хорошо разобраться в вопросах внешней политики и уже не удовлетворяться старыми объяснениями причин войны или военного и экономического господства США в других районах мира.

В 1971 г. в США появились признаки обнадеживающих перемен. Они стали заметны прежде всего среди негритянского населения, которое так часто в американской истории играло ключевую роль в определении степени человечности или бесчеловечности политики господствующих кругов страны. В 60-х годах негры добились законов о гражданских правах, которые, однако, носили лишь символический характер. Именно в то время они поднялись на невиданное в истории страны движение протеста, а затем приступили к осуществлению своего рода культурной революции. Они хотели, чтобы черные и белые по-иному стали относиться к расовой проблеме, стремились изменить основу имущественных отношений и всю политическую систему и добиться этого не путем принятия различных законов и символических решений, а как-то иначе.

Появились признаки того, что такой более радикальный подход к переустройству американского общества (пусть даже он и носил лишь предварительный, зачаточный характер) стал применяться и в отношении других проблем, помимо расовой. В течение лишь одного десятилетия было необходимо решать множество важнейших проблем: расовых отношений, образования, войны и мира. Возможно, именно поэтому и стали более остро ставиться многие вопросы, именно поэтому страна оказалась охваченной мощным движением протеста не против какого-то конкретного политического решения, а против всей идеологии, против всего образа жизни.

Тщательному анализу стали подвергаться самые сокровенные стороны человеческих отношений. Была сделана попытка проникнуть сквозь многочисленные наслоения «цивилизации» и заново открыть коренные потребности человека, заново ощутить неистребимую необходимость свободы. Все это подавлялось современной техникой, ненужными вещами, лживыми отношениями, деньгами, погоней за успехом, положением в обществе, привилегиями, которые заменили подлинную человечность. В период, когда США добились невиданных успехов (колоссальные богатства, мощь, ресурсы), американцы вдруг почувствовали, что общество насквозь прогнило. Некоторые из них были разочарованы и огорчены, другие стали испытывать смутное и противоречивое чувство неудовлетворенности, однако все они были озабочены тем, что происходит и куда они идут.

Между отцами и детьми возник конфликт. Некоторые утверждали, что это извечный «конфликт поколений», однако на этот раз он отличался от всех предшествующих своей глубиной. Он не только усилил чувство враждебности, но и ускорил перемены в умонастроениях, что свойственно всем кризисам и конфликтам. В 1967 г. некая Марина Маттеуцци в своем письме в редакцию газеты «Бостон глоуб», сообщая о том, как этот конфликт изменил ее взгляды, писала: «На прошлой неделе мой 20-летний сын ушел из дома. Он надел какое-то старье, бусы и старушечьи очки и не взял с собой никакого багажа, прихватив лишь немного денег. Попрощавшись со мной, он сказал, что направляется в Сан-Франциско, чтобы повидаться там с прекрасными людьми. И добавил: «Не плачь, мама». И я не плакала. Заплакала я лишь на другой день. Я плакала о своих несбывшихся мечтах и о том, что мой единственный сын решил «бродяжничать» (как он сам выразился). Я хотела, чтобы он стал врачом или учителем — тем, кем сама я так и не смогла стать». Затем, рассказав о своем знакомом негре, которого собирались отправить во Вьетнам и который искал жилье для своей жены и двух детей, но все время получал отказ, куда бы ни обращался, она писала: «Я очень злилась, как и он. Наша страна похожа на Южную Африку в подполье. У нас безумно боятся безбожников-коммунистов, в то время как сами являются безбожными христианами.

Сейчас я уже не плачу о том, что мой сын бродяжничает. Пускай бродяжничает. Хочу вот написать ему и спросить, смогут ли 300 тыс. ему подобных хиппи принять в свои ряды меня, 43-летнюю женщину».

Как отцы, так и дети говорили о «больном обществе», однако восстала лишь молодежь, вероятно потому, что она более подвижна и чувствует себя свободнее. Молодежь пока еще не занимала определенного места в сформировавшемся обществе, терять ей предстояло меньше, и она была ближе не только к своему детству, но и к идеалам человечества.

Движение хиппи (юноши и девушки, оставившие семью, родной город, школу) вскоре получило широкое распространение среди значительной части молодежи. Они стали скапливаться не только в городах и городских центрах по всей стране (Сан-Франциско, Манхэттен, Кембридж), но и в сельской местности (штаты Вермонт и Нью-Мексико). Новая музыка послевоенного периода в стиле «рок», «фолк», «кантри») связывала их эстетическими и какими-то другими едва уловимыми нитями в обществе, из которого они так отчаянно хотели уйти.

Возможно, разница между безобидными песенками о сентиментальной любви, которые доминировали в эстрадном репертуаре 30-х годов, и более «зубастыми», злободневными и серьезными песнями 60-х годов в стиле «фолк-рок», в какой-то мере отражает то обстоятельство, что политическое недовольство 30-х годов теперь переросло в гораздо более широкое социальное явление. Боб Дилан стал героем потому, что в своих песнях он выражал чувства многих людей, когда пел:

Послушайте, отцы и матери страны,

Не критикуйте тех, кого не можете понять.

Ваши сыновья и дочери вам больше не подвластны.

Проторенная вами дорога быстро приходит в негодность.

Прошу вас, уйдите с новой дороги, если ничем другим помочь не можете,

Ведь времена теперь меняются.

Почему восстала молодежь? Вряд ли в результате какого-то разумного политического анализа. Она восставала под влиянием неопределенных факторов, которые действовали на нее в тот сложный период истории, пробуждая в ней внутреннее сознание того, что жизнь должна была бы быть совершенно иной, если бы соблюдались заповеди и принципы, изложенные в Библии и Декларации независимости. Молодежь видела по телевизору, как плакали вьетнамские женщины, когда американские солдаты сжигали их хижины или целились в их детей. А раньше эта молодежь видела, как полиция разгоняла брандспойтами и дубинками демонстрации негров на улицах Бирмингема.

Новый дух свободы и неповиновения заставил молодежь пересмотреть свои взгляды на жизнь. Она хорошо помнила (ведь это было еще совсем недавно) свои занятия в школе, которые, даже по признанию пожилого и бесстрастного наблюдателя, в течение трех лет изучавшего систему школьного образования, вселяли ужас. Социолог Чарлз Силбермен писал: «Невозможно хоть сколько-нибудь длительное время находиться в государственной школе и не заметить, что повсюду происходит страшное надругательство: над непосредственностью учащихся, радостью познания, счастьем творчества, чувством собственного достоинства человека… Какими мрачными и безрадостными предстают в большинстве своем американские школы, какими унизительными и никчемными являются правила, которыми они руководствуются, какой духовно пустой и эстетически бесплодной является их атмосфера, как невежественны многие учителя и директора школ, какое презрение они бессознательно проявляют по отношению к детям…»

Протест молодежи был самым заметным и самым беспокойным, но не единственным проявлением протеста против существующего порядка. Старшее поколение также нарушило свой привычный образ жизни и своими действиями затрагивало столь важные сферы американской культуры, что их выступления нельзя было рассматривать как преходящие или поверхностные. Когда католические монахи и священники нарушили установившиеся традиции, их примеру последовали молодые члены «Клуба четырех «Эйч», когда молодые врачи и адвокаты образовали коммуны, это было уже нечто серьезное. Даже «суперзвезды» из мира американского футбола и бейсбола стали бросать вызов своим тренерам и публике, культу конкуренции, долларов и успеха. Профессиональный футболист, Чип Оливер из команды «Окленд рейдерз», ушел из футбола и стал жить в одной из коммун в Калифорнии. При этом он заявил:

«Профессиональный футбол — глупая игра. Она убивает в людях все человеческое. Набрали игроков и превратили их в живые куски мяса, которые научились нападать и избивать друг друга. А куда девалась их живая душа, их уверенность в том, что они способны на более благородные дела?…

Я ушел из профессионального футбола, поскольку понял, что не делаю ничего для того, чтобы сделать этот мир более приспособленным для жизни человека. Тот мир, в котором я жил, — мир погони за деньгами, привел меня в тупик…»

В конце 60-х годов на социальной сцене появилась новая сила, вступившая в противоборство с властями и включившаяся в поиски новых человеческих отношений. Речь идет о движении за равноправие женщин, которое включало в себя как бурные демонстрации протеста против угнетения со стороны мужчин, так и более сдержанные выступления за равноправие. Всего за несколько лет это движение пробудило миллионы американцев, осознавших, что «второй пол» находится в зависимом положении.

Движение за эмансипацию было направлено против таких видов эксплуатации женщин, как: лишение возможности получить должное образование и применить его в практической жизни, отведение роли домашней прислуги, лишение права выполнять «мужскую работу», более низкая по сравнению с мужчинами оплата за одну и ту же работу; возложение на них всей ответственности за рождение и воспитание детей на том основании, что это якобы является исключительно женским делом, в то время как мужчины отправляются либо на работу, либо на отдых и развлечение. Активисты борьбы за равноправие женщин также подчеркивали, что современная культура отравляет умы как мужчин, так и женщин, поскольку уже с детских лет их приучают к тому, что женщины являются объектом сексуальных вожделений, слабым и зависимым полом, в то время как мужчины — лидерами, вожаками, смелым и сильным полом. Эвелина Лио так описывала результат этого социального явления: «Ход всей сознательной жизни женщины с начала и до конца определяется выбором мужа, потому что она социально обязана предоставить ему возможность самому решать вопрос о дальнейшей карьере, выбирать место жительства, друзей, виды развлечений, определять круг интересов и характер так называемых жизненных благ.

Что-то здесь не так, в этом зависимом положении женщин кроется нечто ужасное. Они связаны с другим человеческим существом тесными, взаимно переплетающимися узами и все же влачат паразитическое существование, так и не раскрыв до конца всех своих потенциальных возможностей, так и не воспользовавшись случаем сделать свободный выбор или стать полноправным членом семьи. Необходимо что-то сделать, чтобы изменить это неравноправное, несправедливое и унизительное положение женщин в семье».

И вот женщины объединились для организованной борьбы. У них не было центрального руководства. Формы организации, идеологии, тактики и выбора первоочередных задач носили самый разнообразный характер. По-видимому, они специально старались избежать авторитарного и элитистского руководства, как будто хотели на деле показать, что значит освободиться от ненавистной власти мужчин. Стремясь добиться реформ и признания, пытаясь заставить людей думать, женщины устраивали пикеты во время проведения конкурсов на звание «Мисс Америка», проводили собрания в различных организациях, выпускали подпольные газеты, устраивали «сидячие демонстрации».

В Америке развивалась контркультура, нечто носящее более глубокий революционный характер, чем политические перемены, вызванные Войной за независимость США и Гражданской войной. В стране развивалась политическая борьба против расизма, войны и жестокости полиции. Некоторые сторонники культурных перемен подчеркивали, что изменение взглядов людей имеет принципиально большее значение, чем простое участие в политических выступлениях, поскольку эффективность последних может быть легко сведена на нет в условиях глубоко реформистской Америки. Историк Теодор Рожак в своей работе «Создание контркультуры» утверждает, что «отвоевать людей у технократии никогда не удастся путем суровой, упорной и самовосхваляемой воинственности, которая в лучшем случае отвечает интересам и задачам узкой борьбы. Помимо тактики борьбы должно быть какое-то жизненное кредо, которое всегда определяет эту тактику и ставит своей целью не просто мобилизовать силы на борьбу против злодеяний, совершаемых в обществе, а изменить само отношение людей к реальной действительности».

Сквозь эти различные течения проглядывались смутные контуры некоего будущего мира, хотя о нем уже и говорилось не в одной декларации и не в одном манифесте…

Вопрос о том, как построить такое общество, учитывая реальную расстановку сил в данное время и нынешний уровень сознательности, является гораздо более сложным. Однако многие пришли к выводу, что дело упирается не в теоретические рассуждения, а в принятие первых практических мер. Тактика осуществления таких перемен (и даже первые шаги в этом направлении) должны определяться как пониманием принципов будущего общества, так и четкой оценкой структуры существующего строя. Понимание сложившейся обстановки может служить по меньшей мере ключом к пониманию необходимости осуществления тех или иных перемен.

В условиях послевоенных США стало более очевидным, что структура американского общества отличается от структуры традиционных обществ (например, царской России или Древнего Китая) не самим фактом власти олигархии, а методами осуществления такой власти. В традиционных обществах революция предотвращалась комбинацией силы, традиций и простой веры масс в необходимость повиновения и подчинения власти. В Соединенных Штатах сама власть опирается на ту же комбинацию, однако ее составные части отличны от вышеупомянутых и характеризуются более высокой степенью изощренности. Современное общество и поныне держится на силе (причем на такой, какую трудно было представить себе в прежние времена), однако теперь оно отличается гораздо более сложной и эффективной структурой обмана, чем в традиционных обществах. Власть теперь опирается на массы, которые внутренне скованы набором убеждений, насаждаемых с самого детства путем широкого применения современных методов образования и средств массовой информации.

Современное либеральное общество отличается гибкостью; оно признает отдельные недостатки, коль скоро вся система считается законной и здоровой. Каждую группу населения, видевшую темную сторону социальной действительности, учат, что все другие ее стороны безупречны. Но что самое важное, современное общество преувеличивает жестокость прошлых времен путем использования искуснейшей системы лжи и обмана для умиротворения достаточно образованных, мыслящих и потенциально опасных групп населения.

Например, экономическая эксплуатация в условиях либерального капитализма не была столь очевидной, как в феодальном обществе, когда помещик просто отбирал у крестьянина половину урожая. Теперь она замаскирована сетью контрактных обязательств и рыночных связей, которые ставят в тупик даже экономистов. Политическая тирания маскируется за ширмой представительных органов, регулярных выборов и разглагольствований о свободном выборе. Свобода слова, дарованная теоретически, дозируется в соответствии с размером состояния, а в критические моменты вообще ликвидируется. Бессильным предоставлено право кричать сколько душе угодно — их все равно никто не услышит; всесильные имеют право на то, чтобы их мнение было доведено до сведения каждой американской семьи. Установленный законодательный процесс и процедура отправления правосудия скрывают неравноправие богатых и бедных, черных и белых, правительственных чиновников и простых граждан,

Весь этот обман насаждается через систему обязательного образования и закрепляется семьей и церковью. Таким образом школа, церковь и семья становятся орудием власти. Такое средство человеческого общения, как язык, контролируется школой и средствами массовой информации, точно так же как рыночные цены контролируются и определяются мощными корпорациями и правительством. Такие слова, как «насилие», «патриотизм», «честь», «национальная безопасность», «ответственность», «демократия», «свобода», получили значение, которое трудно изменить.

Главная проблема, стоящая перед теми, кто стремится осуществить коренные перемены в либеральном обществе с рассмотренной структурой власти, заключается не в организации боевых отрядов для осуществления насильственной революции в классическом смысле этого слова, а в разрыве паутины лжи и обмана. Необходим набор таких тактических решений, которые обнажили бы пропасть между словами и реальной действительностью, доказали бы, что либеральная система не выполнила задач, которые сама же поставила; уничтожила ценности, которые сама же утверждала; разрушила то, что ценила превыше всего; растратила то, чем дорожила.

События послевоенных лет показали, что реальная действительность познавалась американцами не дома, не в классе, не в воскресной школе, не на лекциях и не при анализе политических платформ. Процесс познания протекал наиболее динамично, быстро и эффективно в тех случаях, когда люди принимали практические меры против реакционной политики, добиваясь осуществления поставленных целей. Такие меры неизбежно приводили к борьбе против режима, в ходе которой разоблачалась ложь, обнажалась реальная действительность и появлялись новые социальные силы. Эта борьба могла побудить людей начать поиски новых форм общества и трудовой деятельности, заложить основы будущего общества. Движение за гражданские права, выступления студентов, антивоенное движение, движение за эмансипацию женщин показали, что американцы могут очень быстро познавать действительность.

Обмануть всех в таком богатом либеральном государстве, как США, не удалось. Многие прекрасно понимали, что американское государство — это государство богачей, что в политике процветает коррупция, а правосудие — просто фарс. И все же американцы хранили молчание и продолжали игру, потому что были очень практичными людьми: они понимали свое бессилие и бессмысленность неповиновения. Однако организованные выступления могли бы вселить в таких людей уверенность, а отдельные, пусть даже незначительные, победы могли бы убедить их в том, что сопротивление не всегда бесполезно. Действия могли бы раскрыть потенциальные возможности тех, кто считает себя бессильным. Они могли бы показать, что деньги и пушки не являются единственной основой власти, ибо, какой бы прогресс ни был достигнут в мире, каким бы (хотя бы и временным) успехом ни завершались революции или борьба за преобразования, в основе всего этого лежала какая-то особая, неисчерпаемая сила, порожденная волей и самопожертвованием простого народа.

Движение протеста в 60-х годах по меньшей мере выявило скрытые возможности этой силы. Организованные отряды негритянского населения добивались определенных успехов. Студенты заставили отменить программы подготовки офицеров-резервистов в 50 высших учебных заведениях, а также пересмотреть многие учебные программы. Антивоенные демонстрации сделали жизнь американских президентов Джонсона и Никсона невыносимой, стали определять место их публичных выступлений и заставили их постепенно пересмотреть военную политику США в Азии. Можно привести следующие примеры, свидетельствующие о том, что действия, хотя и не всегда заканчивавшиеся достижением поставленных целей, все же имели большое значение:

В восточной части Гарлема группа пуэрториканских борцов («Молодые лорды») захватила передвижную рентгеновскую установку и перебросила ее в район, где был высокий процент туберкулезных заболеваний.

В Бостоне пожилые граждане объединились для совместных действий и настояли на своем участии в решении вопроса о сокращении для престарелых стоимости проезда на городском транспорте.

В штате Мичиган неуловимой группе «рекламных разбойников» удалось убрать 167 рекламных щитов, установленных вдоль автомобильных дорог, и восстановить первозданную красоту природы центральной части штата.

На севере штата Нью-Йорк небольшая группа добровольцев взяла под свою охрану дом, в котором жила семья американских индейцев, которых преследовали соседи, стремясь заставить эту семью уехать из данного района.

10 матерей, живущих на пособие, устроили в универсальном магазине «Мэйси» в Нью-Йорке оригинальную демонстрацию протеста: они стали открыто брать с прилавков товары, отказываясь платить за них и подчеркивая таким образом, что у них нет денег, чтобы оплатить эти товары.

Группа участников антивоенного движения устроила налет на местное отделение ФБР в г. Мидиа (штат Пенсильвания) и передала представителям прессы документы, свидетельствующие о том, что ФБР, нарушая принципы демократии, подавляет гражданские свободы.

Группы бедняков проникали на щедро финансируемые национальные конференции по вопросам вспомоществования, пытаясь прервать традиционные речи и потребовать практических действий.

На собраниях акционеров появлялись люди, требовавшие, чтобы автомобильные компании приняли меры против загрязнения воздуха, чтобы банки изъяли свои капиталы из Южной Африки и чтобы компания «Доу кемикл» прекратила производство напалма.

Бедняки-негры в Гринвилле (штат Миссисипи), заняв пустовавшую военно-воздушную базу, показали, что они нуждаются в улучшении жилищных условий, работе и земле.

Врачи не подчинились приказу закрыть больницу в южной части Бронкса и организовали клиники на добровольных началах; позже жители этого района захватили больницу и вновь открыли ее, чтобы дать возможность двум врачам принимать пациентов, нуждающихся в неотложной помощи.

На Западном побережье индейцы захватили остров Алькатрас, чтобы показать нерешенность проблем индейцев; в штате Южная Дакота индейцы обосновались на вершине мемориала на горе Рашмор[16] с целью заставить правительство соблюдать договор 1858 г., предоставляющий землю индейским племенам сиу.

В Бэркли (штат Калифорния) радикалам удалось добиться избрания половины своих кандидатов в городской совет.

В Милуоки члены союза квартиросъемщиков самовольно пришли на заседание домового управления и добились отмены решения о выселении двух семей.

Значение этих действий не ограничивается их конкретными результатами. Они представляли собой попытки добиться более полной формы демократии, которая не ограничивалась бы избирательной системой или какой-либо политической партией и при которой пострадавшие могли бы обращаться прямо к народу и непосредственно ему излагать свои требования. В одних случаях это приводило к открытым столкновениям, в других — означало тактику булавочных уколов. Коренные перемены, однако, требовали более надежных форм борьбы и организации, при которых предпринимались бы совместные действия, но не в рамках иерархической системы. Необходимо было привлечь на свою сторону, организовать и вовлечь в борьбу широкие слои трудящихся, которые не принимали участия в движении 60-х годов.

Некоторые американцы пришли к выводу о необходимости искать новые формы социальной жизни, новые возможности сотрудничества. Поэтому примерно в 1970 г. в США стали создаваться коммуны, получившие широкое распространение и принявшие самые различные формы с точки зрения условий общественной жизни и труда. Десятки тысяч американцев пытались доказать, что люди вовсе не должны конкурировать друг с другом, что не нужно жить в узком и замкнутом семейном кругу, что понятие «семья» может быть истолковано в более широком смысле, что детей можно воспитывать лучше, а взрослые могут вести более плодотворный и свободный образ жизни.

Некоторые из этих коммун строились по принципу совместного проживания на кооперативных началах (днем члены коммуны отправлялись на свою обычную работу). Другие коммуны строились по принципу совместной работы: несколько адвокатов или врачей, продолжая жить в разных местах; создавали кооперативные рабочие группы и руководствовались в своей деятельности не погоней за прибылью, а общественными интересами.

В декабре 1970 г. в стране насчитывалось по меньшей мере 2 тыс. коммун. Газета «Нью-Йорк тайме», проводившая их исследование, отмечала, что коммун было, вероятно, гораздо больше. В коммуны объединялись участники движения за эмансипацию женщин. Так же действовали и радикально настроенные политические деятели, которые стали вместе жить и работать. По данным газеты «Нью-Йорк тайме», в коммунах жили; сотрудники отдела здравоохранения в г. Цинциннати, которые выступали за более эффективную систему управления; жители района Аппалачей; семьи шахтеров в горах штатов Кентукки и Теннесси; молодежь в штате Мэн, которая разрабатывала программы защиты открытых участков местности и побережья штата. Во многих городах в состав коммун обычно входили и представители редакции местной подпольной газеты. Неподалеку от ряда военных баз совместно проживали и работали организаторы антивоенных выступлений (как гражданские, так и военные), которые содержали маленькое кафе или книжный магазин. Сельские коммуны появились в штате Вермонт, в штатах расположенных в районе Скалистых гор, на Западном побережье.

В тактическом плане движение за социальные преобразования в послевоенных США постоянно сталкивалось с серьезной проблемой: как добиться немедленного осуществления важнейших реформ, не перейдя на свойственный американской системе путь замены радикальных преобразований половинчатыми мерами, направленными на умиротворение населения. Теоретического ответа на этот вопрос, вероятно, не было. Требовалось много работать, не теряя при этом из виду перспективу более широких преобразований. Некоторым это удалось. В 1969 г. в Дорчестере, одном из районов Бостона, где жили белые рабочие, восемь юношей и девушек различной социальной принадлежности (включая бывшего студента Гарвардского университета, недавно вернувшегося из Вьетнама парня, и девушку, бросившую среднюю школу после активного участия в антивоенном движении) переехали в один из домов этого района, сделали витрину и открыли продовольственный кооператив, в который вступили многие местные жители. Они собрали тысячи подписей под петицией с требованием сместить местного судью, который отличался особой жестокостью, и стали издавать районную газету под названием «TPF»[17]. Газета рассказывала о спорах между домовладельцами и квартиросъемщиками, обсуждала причины, побуждавшие жителей этого района нанимать полицию и контролировать ее деятельность; уделяла особое внимание проблемам женщин; давала практические советы тем, кто жил на пособие; рекламировала продовольственный кооператив; объясняла влияние войны во Вьетнаме на стоимость жизни в Дорчестере.

Эти восемь человек хотели осуществить революционные преобразования в американском обществе. Они рассчитывали добиться этого не путем какого-то решительного военного столкновения в Вашингтоне, а в результате деятельности аналогичных групп, которые действовали бы по всей стране с целью объединения разрозненных усилий населения и превращения их в такую многоплановую, широко разветвленную силу, которая уходила бы своими корнями в народ и поэтому была бы неистребима. Стабильность старого порядка, основанная на всеобщем повиновении, требует, чтобы каждый знал свое место. Может быть, со временем удастся повлиять на мироощущение достаточного числа людей, вселить в них достаточную уверенность, с тем чтобы люди, действуя совместно, отказались бы подчиняться, отказались бы работать на поточной линии насилия и расточительства и создали бы свои собственные организации по месту работы или жительства. В этом случае правительство, несмотря на всю свою военную и финансовую мощь, окажется бессильным. И тогда наконец восторжествует демократия, обеспеченная свободным объединением народа, в течение длительного времени самоотверженно боровшегося с отчаянно сопротивлявшейся властью.

В послевоенных США небольшая, но растущая часть населения начала понимать, что современная либеральная система осуществляет свой контроль особыми методами, которые настоятельно требуют ведения решительной революционной борьбы и принятия инициативных решений. Эта борьба должна быть достаточно длительной и упорной, чтобы изменить взгляды людей, заставить их всемерно стремиться к построению нового общества. Борьба за осуществление великих целей Декларации независимости, борьба за новую жизнь, свободу, счастье не означает, что нужно ждать, пока все это придет само собой. Такая борьба предполагает немедленные действия, направленные на осуществление названных целей.

Примечания

1

То есть экономический кризис 30-х годов. — Прим. ред.

2

А в настоящее время военные расходы в США превышают 100 млрд. долл. — Прим. ред.

3

Виктор Консидеран (1808–1893) — французский социалист-утопист, — Прим. ред.

4

Р. Миллс. Властвующая элита. М., ИЛ, 1959, с. 58. — Прим. ред.

5

Улисс Симпсон Грант (1822–1885) — американский политический деятель, генерал, в 1869–1877 гг. президент США. — Прим. ред

6

Дэйзи Бейтс. Длинная тень Литл-Рока. Воспоминания. М., «Прогресс», 1965, с. 80–82.

7

Джеймс Болдуин — известный негритянский писатель. — Прим. ред.

8

Негритянское гетто в Чикаго, — Прим. ред.

9

Реакционная организация ветеранов войн, созданная в США в 1919 г. — Прим. ред.

10

Один из лидеров СККНД. — Прим. ред.

11

Партия «Черная пантера» — афроамериканская организация, ставившая своей целью продвижение гражданских прав чернокожего населения. Была активна в США с середины 1960-х по 1970-е годы.

12

Клубы, которые находятся в ведении министерства сельского хозяйства и объединяют сельскую молодежь. Цель клубов — добиваться повышения продуктивности сельского хозяйства и воспитывать у молодежи чувство гражданской ответственности. Название произошло от первых букв английских слов: Head (голова), Heart (сердце), Hands (руки) и Health (здоровье). — Прим. перев.

13

Герой популярного американского комикса «Сиротка Энни», олицетворяющий войну и наживу на производстве оружия. — Прим. перев.

14

Английское сокращение UFO, обозначающее «неопознанный летающий предмет». — Прим. перев.

15

Полное название газеты: «Народ против коррумпированного истэблишмента». Сокращение, составленное из начальных букв каждого слова этого названия (People Emerging against Corrupt Establishment), образует слово «РЕАСЕ» («Мир»). — Прим. перев.

16

Национальный памятник, включающий высеченную в скале скульптурную группу американских президентов Джорджа Вашингтона, Томаса Джефферсона, Авраама Линкольна п Теодора Рузвельта. — Прим. перев.

17

«TPF» — первые буквы полного названия «The People First» («Народ прежде всего»). — Прим. перев.

Content

Зинн Говард США после второй мировой войны: 1945 – 1971

Введение. Кредо Америки

Глава 1. «Лучшая» из войн

Глава 2. Империя

I. Интервенция

А) Корея, 1950–1953 гг

Б) Гватемала, 1954

В) Ливан, 1958 г

Г) Куба, 1961 г

Д) Доминиканская Республика, 1965 г

II. Экономическое проникновение

III. Милитаризация

IV. Вьетнам

Глава 3. Демократия и прибыль

Национализм

Погоня за прибылью и дух конкуренции

Фиаско политической системы

Глава 4. Как решалась расовая проблема

Глава 5. Правосудие

Глава 6. Движения протеста

Примечания