Александр Михайлович Бруссуев

Прощание с Днем сурка

Море смеялось…

А. Некрасов «Приключения капитана Врунгеля».

— Бум, — сказал Стюарт, сделав назад пару шагов. Камуфляжное тело снопом ухнуло на палубу.

— Эх, вашу мать, — добавил он и подобно дровосеку дважды приложился к затылку уже лежащего без чувств, а может и признаков жизни, человека обрезком трубы.

— Бум, бум, — непроизвольно резюмировал я.

Никаких эмоций, никаких сомнений: или они — или мы. Мы — это два оставшихся пока на свободе члена экипажа многоцелевого сухогрузного теплохода «Элсмир». Хотя, какая это свобода, если она ограничена несколькими квадратными метрами машинного отделения. Ну, а они, стало быть, группа негодяев, можно сказать бандитов, захвативших наше беззащитное судно. Назвать их благородным словом «пираты» язык просто не поворачивается: сразу представляются суровые покрытые морщинами и шрамами лица в банданах и серьгах с повязками на одном глазе и решительностью во взоре другого. Эти настоящие пираты укоризненно грозят какими — то узловатыми и без намека на маникюр пальцами: «только попробуй наше светлое имя применить к этим несчастным ублюдкам!»

У нас было преимущество, потому что мы очень надеялись, о нашем существовании вооруженные хулиганы Малаккского пролива пока не догадывались. Ну а, вступив на тропу войны, Стюарт анд ми, оказывались вне всяких законов: от группы свирепствующих молодчиков пощады ждать не придется, тем более, после того как мы, походя, скучая и позевывая, замочили их лепшего корифана, вероятно кровного брата каждому второму после первого местных головорезов. А также скупые на выражения и сухие, как сухари, слова из международного морского закона, относящегося к пиратам и террористам, со скучной аббревиатурой ISPS выразят отношение к нашим поступкам со стороны государственных институтов: должны сдаться на милость к террористам, покорно встретив неминуемый конец. Ибо, волею случая, оказавшись незамеченными, должны были быть наказаны, послужив уроком другим заложникам. Простите нас умные антитеррористы, добровольно сдаваться для жесточайших побоев или вполне вероятной смерти как-то ноги не идут. Если захваченных членов экипажа не перестреляли сразу, то вероятно и без нас не перестреляют: ведь не смогут же они помочь в нашем изловлении, в самом-то деле. Хотя, конечно, все это лирика. Пес их знает, как будут себя вести эти бандиты.

Только бы добрый друг, старпом, псякрев, не настучал в услужение. От него можно ждать всего. Маленький, иссиня — черноволосый, глаза, как бусинки, всегда радостно поблескивают, как у попавшего в ведро мышонка. Картавит, его английский с польским акцентом похож на инопланетный сленг. Прозвали его на пароходе «Чарли Чаплином» — походка была ну точной копией маленького бродяги. Очень настораживало в Анджее его паническое неприятие алкоголя. Я предположил, что он закодирован. Характер от подобных мероприятий не улучшается. Вот он и вредничал, собака, как только мог.

Вставка: Чарли Чаплин.

Однажды перевозили мы пшеницу в трюмах. Груз, как то водится, карантинные службы подвергли оздоровительной фумигации. То есть, какими — то хитрыми шестами запихнули в самую глубь ничего не подозревающей пшеницы маленькие бомбочки. Те в установленное время после закрытия крышек трюмов благополучно взорвались и распространили вокруг себя ядовитую ауру. Вредители вынуждались к прекращению жизненного цикла. А если крышки имели некоторую негерметичность, то окружающие млекопитающие вскоре тоже могли почувствовать легкое недомогание: головокружение, рвота, понос, обморок, кома. Лишь бы обморок не предшествовал поносу. На подходе к Чилийскому порту Талкохуана, благо стояла вполне спокойная погода, крышки начали подымать для проветривания. Все разумно — к началу выгрузки все маломальские яды улетучатся в атмосферу. К тому же ветер очень удачно зашел на бак. Непонятно мне было лишь то, что старпом, с энтузиазмом взявшийся за руководство, решил посмотреть, а нет ли кого под полубаком, лишь после открытия крышек. Обрядили пару матросов в халаты химзащиты, нацепили противогазы, указали направление движения и дали по волшебному пендалю для ускорения. И пошли слоники, спотыкаясь и толкая друг друга, на разведку. Филиппинские, если учитывать национальный колорит, слоны — инвестигейторы.

Спасибо, что дошли, а не сбились с пути где-нибудь. Под полубаком, конечно же было отнюдь не безлюдно. Точнее, там ворочал подручное железо второй механик, то есть я. Стараюсь я, знаете ли, время от времени поразминать усталое тело, все-таки был спортсменом когда-то. Палубные шумы прекрасно глушились воплями «Faith no more», через наушники стимулировавшими мышцы к активности. Во рту уже слегка першило, когда перед моими глазами материализовались две сталкеровские фигуры. Легкое замешательство быстро прошло, я начал подкрадываться, как Шерхан во время охоты на бандерлогов. Но и те не дремали, быстренько просчитали перспективу остаться без драгоценного хобота и ломанулись обратно на выход и в сторону надстройки. Быстро, гады, бежали, не смог я их догнать. Да и воздуху как-то не хватало, вдохнул я лишь перед стартом, следующий раз разрешил кислороду насытить опустошенные легкие уже у двери в надстройку. Но что это за воздух был! Сплошной никотин, потому как озабоченно выглядывающий на палубу капитан только что выдохнул гигантское термоядерное облако из радиоактивных остатков своей вонючей сигареты.

Гран мерси, мон капитан, я решил тут же на его глазах упасть в кому, в скоростном ритме покончив со всеми необходимыми предварительными формальностями. Но не сложилось. Продышавшись и отдохнув, обрел новую гениальную мысль и пошел вычислять старпома. Чиф, поблескивая своими глазиками и посасывая кислородную палочку из коробочки с верблюдом, задумчиво уставился на безбрежный океан с высоты ходового мостика.

— Почему без шапки? — заревел я на доходчивом русском языке.

Анджей задумчиво оглядел меня и процедил:

— Вшистко.

— Ясно. Ну а теперь я постараюсь доходчиво объяснить, как надо стоять перед лейб — инженером расейского флота, чудом спасшегося от химической атаки.

Я постарался сделать из своего милого лица безумную рожу (кстати, почему — то это удалось сделать как — то даже легко) и угрожающе двинулся на старпома, потирая ладони. На мой взгляд, этот чесоточный жест должен был выказывать высшую степень решимости. У Анджея открылся рот, и сигарета, вдруг прилипшая к нижней губе, стала указывать своим раскаленным концом на палубу под ногами.

— Квадрат. Гипотенузы. Прямоугольного. Треугольника. Равен. Сумме. Квадратов. Катетов, — печатая каждый шаг, бесновался я. — Понял, шлях?

Чарли Чаплин пятился, пока не уперся в переборку.

— Звиняй, братку… — и закивал головой. Не так часто, как хотелось бы мне, но и так сойдет.

— Я провожать тебя с парохода пойду.

— Когда?

— Когда ты домой полетишь!

— Зачем?

— Да вещички помогу тебе донести… Понял?

— Да…

— Абгемахт!

На прощанье перед выходом из рубки я обернулся, чтобы показать кулак, но передумал, поджал губы и медленно склонил голову. Хотелось, чтоб он мне еще покивал, но дожидаться не стал. Самое время уединиться в каюте. Навстречу случился капитан. Мы друг другу понимающе и солидно чуть махнули головами и разошлись. Голова мастера еле держалась на хилой шейке. «Старый ты козел!»- доброжелательно подумал я о нем, спускаясь по трапу.

С той поры мы с чифом как-то перестали встречаться, но злопыхать он не прекратил. Искал любую возможность, чтоб повредничать. Так я лишился возможности получить новый комбинезон, не говоря уже об обычных рабочих перчатках. Да много всякого другого по мелочам.

Слухи по судну летают быстрее пули, несмотря на некоторые языковые барьеры. Вскорости кто-то непринужденно поинтересовался:

— Правда, что ты Чаплина головой в унитаз макал?

— Ага, а еще, как голубь Пикассо гадил ему прямо на челку.

— Но ведь ты ж на него в рубке кричал! Ведь не в вечной же дружбе клялся!

— Да нет, я ему теорему рассказывал.

— Какую теорему?

— Теорему Пифагора, минхерц. Хочешь, тебе расскажу?

— Зачем?

— А чтоб не вспомнил, мало ли пригодиться.

Разговор заходил в тупик. Когда я отвернулся, чтоб идти дальше, мой собеседник покрутил пальцем у виска. Конечно, этого я уже не видел, но почувствовал, что дело было именно так.

Вспоминать о Чарлике не хочется, но сомнения возникают. Вдруг, шепнет на ушко бандитам — и полетят клочки по закоулочкам. Найдут, некуда нам тут надолго спрятаться.

Стюарт отложил в сторону метровую трубу, предназначение которой было вовсе не боевое. Ей мы увеличивали плечо подручных гаечных ключей, чтоб не надрываться попусту, отдавая какой — нибудь приржавевший болт. Стюарт достал из кармана привычный для каждого механика кусок ветоши и начал старательно протирать единственное наше доступное судовое оружие. Выглядело оно не самым лучшим образом. Я бы так вообще к нему не притронулся, мне было дурно наблюдать, как Стюарт со всем тщанием оттирает бурую кровь и чужие волосы. Потом он придирчиво оглядел свою работу, видимо удовлетворился и бросил убийственно гадкий лоскут ткани на размозженную голову покойного, под которой уже расползлась черное в неярком машинном освещении пятно.

— Придется прибраться.

— Есть пожелания?

— Ладно, уж, — сказал Стюарт, — иди и открой горловину цистерны подсланевых вод. Поди, не обжали еще?

— Да кому она нахрен нужна?

Действительно, этот здоровенный люк мы с трудом отдраили пару дней назад: неоправданно начала срабатывать сигнализация верхнего уровня, хотя тридцатишестиметровая в кубе емкость была почти полностью пуста. Датчик почистить — то почистили, даже крышку обратно на цистерну бросили, а вот снова обжать сил уже не нашлось. Вот в эту могилу, которая в принципе служила для сбора и хранения воды, загрязненной нефтепродуктами, рациональный Стюарт решил поместить тело.

Без лишних разговоров мы принялись за работу. Стюарт закатал рукава, чтоб воплотить в жизнь выражение «по локоть в крови», и склонился над трупом, прикидывая, что нужно сделать, чтоб побыстрее справиться с уборкой. Ну а я достал ароматнейшую тридцатидолларовую сигару, нацедил стаканчик «Хеннеси» и развалился в шезлонге.

Я потряс головой, прогоняя наваждение — не помогло. Покрутил башкой сильнее, но, ни сигары, ни коньяку, ни тем более шезлонга не появилось.

— Чего стоим, кого ждем? — тряся (ги)малайца за грудки поинтересовался кровожадный Стюарт.

— Иду, блин, — сдавленным голосом ответил я и поплелся готовить погребальный костер. Боже, как я хочу домой к моим детям и к моей жене!

Уже проходя мимо мастерской к трапу, ведущему вниз, я остановился. Что — то услышал или просто сыграла роль привычка механика подсознательно реагировать на, кажется, незаметное изменение характера обычного машинного шума. В мастерской было пусто, но чуть сбоку от токарного станка находилось помещение, где у нас на полках дожидались обрезания листы резины и паронита разной толщины. Там дверь не закрывалась никогда, закрепленная крючком. Вот этот крепеж постоянно слегка дребезжал. Но сейчас стояла зловещая тишина, если можно назвать тишиной грохот трудолюбивых вспомогательных движков.

Я сделал один шаг в сторону той двери и замер, потому что увидел в проеме пятнистую фигуру, принадлежащую, скорее всего, другому бандиту. Тот, прислонившись к ручке двери, старательно скручивал в валик приличный кусок резины. Поэтому дребезжание пропало! Зачем ему понадобился резиновый коврик, один аллах знает. Но, тем не менее, это здорово выручило, и наши злодеяния остались незамечены широкой общественностью. Пока.

Фигура резко обернулась ко мне. Мы замерли на доли секунды, на самом — то деле, обернувшиеся вечностью. На меня удивленно, даже испуганно, смотрел невысокий лохматый крепыш. Его волосы, черные как его душа, казалось, росли из плеч наверх. Круглые глаза под взметнувшимся к небесам бровями, приплюснутый нос и контрастно очерченные ямы ноздрей — такой вот портрет малайского интеллигента. Наверно, опыт боевика заставил его действовать раньше, нежели моя взращенная на классовой марксистко-ленинской солидарности реакция. Он и саданул меня резиновым валиком прямо по макушке. Не успел я сказать: «И совсем не больно!», как его рука выхватила из — за спины Калашников, вторая его рука вцепилась в цевье, привычно и четко, третья рука перекинула флажок предохранителя. Дожидаться, что сделает четвертая рука этого многорукого Шивы, я уже не стал. Застоялся без дела, заскучал даже немножко. Поэтому, подавив зевок, я прыгнул к оппоненту настолько ближе, насколько смог. Чуть не перелетел.

Даже подумать не успел, как со всего реактивного разгона зарядил своим правым копытом по чужой руке, держащей автомат. Промазал, конечно, но Калашникова задел. Здорово досталось от меня железяке — она улетела в дальний конец мастерской вместе с ремнем и там, жалобно лязгнув, осыпалась на палубу. А бандит остался на месте, только слетевшим ремнем волосы еще больше взлохматило. Ну прямо Филипп Киркоров!

К большому сожалению, на тот момент, как, впрочем, и ранее, мои ноженьки лишь с большой натяжкой можно спутать с настоящими копытами. Твердыми, как алмаз и мощными, как десятикилограммовый блин от штанги. Обувь тоже была достаточно условной: легкой и открытой — летние кожаные сандалии. Поэтому жесткая встреча с прочной стальной конструкцией сулила для меня массу продолжительных ощущений. В основном болевых. Но предаваться лирике было преступно и губительно. По инерции удара меня стало разворачивать спиной к моему милому оппоненту. А это уже бестактно и невежливо. Пришлось переносить вес на резонирующую, как колокол, правую ногу, оттолкнувшись, как следует, левой. Со стороны я, наверно, выглядел, как поворачивающаяся цапля. Никаких ударов задранной конечностью я наносить не собирался. Не умею, к сожалению.

Но обезоруженный боец решил, видимо, иначе. Уклоняясь от мифического кика, он сиганул назад, лопатками на палубу и как пружина прыгнул на ноги, оттолкнувшись спиной. Очень эффектно, если учесть, что приземлился он на рельефный сварочный шов. Тем не менее, он постарался принять самую угрожающую позу. Я такую видел на плакатах с Брюсом Ли. Однако левая рука несколько пострадала: норовила повиснуть плетью и алкоголично дрожала. Он отчаянно скалил зубы, полагая, видимо, что так быстрее вернет полную подвижность и работоспособность своим конечностям.

Конечно, наблюдать за гримасами и позами бандита можно было достаточно долго, но рано или поздно он предпринял бы попытку сделать мне больно. Поэтому я, не мудрствуя лукаво, преобразился в интеллигента, собирающегося дать отпор наглым хулиганам. Встал боком к спарринг — партнеру, спрятал за поднятое левое плечо подбородок, а кулаки выставил перед собой. Правая нога начала побаливать.

Малаец должен был рассмеяться, похлопать себя по ляжкам и согласиться мирно разрешить конфликт. Но он продолжал сердито смотреть на меня и шипеть, как ошпаренный кот. Никакого миролюбия! Надо было мне напасть на него первым, но я никак не решался, хотя прекрасно осознавал: выберется он из этого угла — и все, хана. С его опытом, да на оперативном просторе, мои шансы в противостоянии несколько уменьшатся. Но все мои колебания, слава богу, разрешились, ибо, издав воинственный клич только что лишившейся тестикул обезьяны, бандит начал лупить по мне всеми руками — ногами. А вот дальнейшие события восстановить в памяти удалось лишь частично, да и то при помощи старины Стюарта. Последний как раз перетаскивал уже завернутое в чью — то робу тело, когда увидел клубок тел, слившихся в смертельной борьбе людей, выкатившийся на середину мастерской.

Сказать, что драка для меня была в диковинку, как процесс взаимоотношения в цивилизованном гуманном обществе, значит несколько покривить душой. Не то, чтобы очень часто приходилось махать кулаками, но случалось. В армии бился смертным боем со своими чученскими сослуживцами (Почему «чучены»? Да потому, что чурки.). Под ножом довелось побывать, против стаи стоять. Позднее, на гражданке в золотое студенческое время неоднократно возникали спорные моменты в пору посещений рестораций. К сожалению, почти никогда трезвость не диктовала манеру поведения в подобных ситуациях. И еще позднее, когда уже начал морскую карьеру в Беломорско — Онежском пароходстве, доводилось отстаивать свои права в дурацких межнациональных конфликтах в странах Прибалтики. Это, когда нацмены нападают за разговор в общественном месте на русском языке, а русские ставят в вину скандинавскую внешность и тоже стремятся показать, кто в доме хозяин. И не так давно в странах, наподобие Египта, Бразилии, Индии и тому подобных против наглых нищих выродков. Словом, кое — какой опыт рукопашных накопился. Как, впрочем, и травм, душевных, в основном, ну и изредка телесных.

Вообще — то наши весовые категории были различны: весил я килограмм на 25 побольше, да и ростом превосходил где — то на 30 сантиметров. Поэтому, несмотря на град сыпавшихся на меня ударов, которых я просто не ощущал, назад не сделал ни шагу. Все свое внимание я переключил на глаза бандита, пытаясь уловить моменты, когда и куда он собирался меня приложить. Подставлял локти, плечи, ноги, оберегая жизненно важные для меня органы. А он, негодяй метил именно по ним: в основном ногами, но иногда даже руками. Порой, я выглядел, как футболист в стенке при исполнении штрафного. Так мы и резвились: он как на тренировке избивал меня, нимало не заботясь, что, в конце концов, мне это может надоесть.

Вот тут — то я и выстрелил. Конечно, не из стрелкового оружия, в виду отсутствия такого под рукой, и не из можно догадаться чего (кормили нас вполне прилично). Даже сам удивился, как это тело проявило самостоятельность, не поставив мое самосознание предварительно в известность. Я отправил со сверхзвуковой скоростью, вложив весь свой вес, правый кулак. Мишенью избрал не что-то конкретное и эффектное, а так, куда бог пошлет. Бог послал мне под руку глаз с бровью. Хоть в самый последний момент боевик дернул головой, но удар мой, подобно ядовитому взгляду тещи сверкнул молнией и навсегда произвел впечатление. Бровь лопнула перезрелой вишней и задралась на лоб. Бандит заверещал обиженным джунгарским хомяком и прыгнул ко мне в объятья. Вовсе нет, обниматься я с ним не собирался. Просто удалось его изловить, а уж куда он там вознамерился прыгать — осталось загадкой. Но на ногах устоять не удалось. Падая вниз, я извернулся с малайцем в руках и со всей нашей массой рухнул на палубу монголоидом снизу. На сей раз он по-русски крякнул и ну извиваться подо мной, как угорь на сковородке. Я его прижал всем своим телом, а его руки заюлили, заскользили, как змеи к ногам, точнее, к одной ноге. «Бляха — муха, нож! Он пытается достать нож!» — обожгла меня мысль.

Уж как я его ни уговаривал, что ни предпринимал, он упорно ерзал подо мной. Поэтому подсознание подсказало мне оригинальный выход. То, что я применил бойцовскую методику дятла, удивило даже Стюарта, который оппозит нашей баталии в партере созерцал происходящее с открытым ртом и трупом на плече.

Я сначала осторожно, как бы боясь причинить боль моему оппоненту, ну, и мне тоже, принялся долбить широкий нос бандита. Потом мои движения набрали хорошую амплитуду, появился устойчивый ритм, лоб вонзался в переносицу малайца в одно и то же место. Пристрелялся. Руками и ногами я продолжал изо всех сил удерживать под собой извивающееся тельце. В конце концов, я достиг широты размаха и скорости движения старого доброго Вуди — Вудпекера. Можно было для полноты картины издать знаменитый дятлов смех, но нельзя было отвлекаться. Я приподнялся на локтях и стал бить уже, падая на окровавленного боевика сверху вниз. Вроде бы даже и подустал, дыхание хрипом вылетало после каждого удара. Вот в один из таких моментов, когда я подымал усталую голову, заметил, что лохматый тип все- таки вытащил свой ножик, но почему — то не применял его. Вообще он лежал, не шевелясь. Затаился. Мне уже становилось плохо видно, потому что кровь и пот заливали глаза, поэтому я поторопился вырвать из цепких пальцев этот штык — нож. Рукоять удобно легла в ладонь, и я вонзил это жало прямо в кадык моего, получается, врага. Он даже не вскрикнул, да и вообще никак не отреагировал на мой финальный аккорд в наших совместных выступлениях. Я поднял голову и увидел круглые глаза Стюарта.

— Он мертв, он уже давно мертв, — сказал он.

— Да, с самого рождения, — ответил я свистящим шепотом.

— Нож ты воткнул уже в мертвеца.

— Да, незадача. Ну, уж вы извиняйте меня.

— Спокойно, сэконд (так по табели о рангах меня величали в официальных случаях), посиди у переборочки, отдохни. Сейчас я своего парня сплавлю вниз по подземной реке Стикс, которая берет начало в нашей цистерне подсланевых вод, а потом о твоем друге позаботимся.

— Может помочь тебе? — вяло поинтересовался я, уже присев спиной к переборке.

— Ладно, справлюсь пока. Постарайся прийти в себя, — сказал и исчез Стюарт.

Посидел я немного, голова заболела оглушительно. До того больно стало, что меня даже вывернуло наизнанку, едва до бака с мусором добежал. Пускал я пузыри, кажется, целую вечность, старательно выдувая из ноздрей какие — то малоаппетитные кусочки, мечтая о доме и стакане чистой колодезной воды. Вконец обессилев, присел тут же, вернее, просто стек на палубу.

Вновь материализовался Стюарт, похлопал меня по плечу, подошел к жмурику и в темпе устремился к запатентованному мной под пищевые отходы баку. Звуки, которые он начал издавать, крайне походили на рулады, ранее выводимые мной. Талантливый имитатор! Железный уэльсец, точнее валлиец.

— Знаешь, что мне любопытно?

— Что, позвольте узнать? — аристократическим жестом вытирая ветошкой подбородок, спросил Стюарт.

Я перевернулся на спину, глубоко вздохнул, борясь с головокружением, и ответил:

— Скоро сутки, как мы ни хрена не ели, а желудок выдал столько всего!

— Пусть это тебя волнует в меньшей степени, о, мой любознательный друг! Дается мне, здесь должна быть вполне приемлемая аптечка. Она нам крайне необходима, особенно тебе. А переживать нам стоит только лишь по поводу наших дальнейших шагов.

— Надо валить отсюда. И чем скорее, тем дальше.

— Идеи есть?

— Идеи есть, продуктов нет.

— С этим разберемся, неплохо бы было в свои каютки на прощанье заглянуть. Может, там чего ценного для нас осталось, — говорил Стюарт, перебирая медикаменты из обнаруженной над станком коробочки с красным крестом. — Держи! Самая нужная вещь!

На грудь мне упал пузырек, но открыть его не удалось.

— Давай, нюхай! — Стюарт склонился надо мной, заботливо приподняв мою голову. — Инвалид!

Я несколько раз втянул в себя нашатырный аромат. Хоть голова болела по-прежнему, но тошнота постепенно отступала, можно было начинать двигаться.

— Ты кого нахрен послал?

— Ожил! Замечательно! Давай-ка, второго убиенного в цистерну определим — и свобода нас ждет! — Стюарт припал носом к бутылочке, будто ее у него кто-то собирался отобрать. — Ну и вонища здесь, надо признаться!

Я испытывал очень небольшое желание, оказаться вновь поблизости от тела того, с кем мы еще совсем недавно играли в настоящую мужскую игру: кто кого заборет и, ах, убьет. Стюарт прекрасно осознавал мое состояние, но пожал плечами и кивнул головой в сторону рабочего халата, висевшего на крючке в углу наверно с постройки парохода. Мы, да и многие поколения перед нами нет-нет, да и прикладывались к этому предмету рабочего туалета руками. Руки, как правило, бывали испачканными, поэтому первоначальный цвет этого обширного полотенца уже невозможно было угадать. Но халат продолжал упорно висеть, как символ удачи и непотопляемости. И вот настал его черед, история Ellesmere, похоже, подходила к концу.

Кое-как завернув труп в судовой раритет, мы, кряхтя и постанывая, добрались до горловины и вперед ногами отправили пополнение к скучающему в темноте и безобразии цистерны первому покойнику. Причем кряхтел и стонал только я. Но не рыдал! Стюарт тоже не проронил ни одной слезы. Как-то даже без слов прощания обошлись. Вот только ножик с надписью «Swiss military» в горле у бандита оставили, совсем позабыли. Ну не вылавливать же его обратно! Плюнули, накинули люк и поднялись в ЦПУ (центральный пост управления всем машинным отделением).

Освещение здесь было не в пример ярче, поэтому можно было оценить наш внешний вид. Стюарт посмотрел на меня и жалостливо поморщился.

— Да, хари-то у нас у всех хороши, — отреагировал я.

— Сходи осторожненько в каюту, может, чего полезного для себя отыщешь, прими в темпе душ. Вряд ли кто-нибудь сейчас по судну шарахается. Только внимательно, ради бога. На все про все десять минут. Я пока здесь кое-какие приготовления сделаю.

И я уныло в путь потек. Замирал перед каждым коридором, прислушивался перед каждым пролетом трапов и вообще чуть не слился с переборкой, осторожно просачиваясь в дверь на уровне третьей палубы. Здесь тоже было тревожно и тихо. Дверь в мою каюту оказалось открытой. В моих привычках всегда запирать свое жилое помещение на ключ. Значит, прошлись с инспекцией под руководством одного из штурманов — лишь у старпома был, так называемый, мастеркей.

Каюта носила следы скоростного обыска. Позднее, может быть поутру, проведут более тщательный осмотр, но к тому времени все мои прятки будут пусты. Жизнь научила меня даже за закрытыми дверями искать укромные уголки, куда можно поместить самое ценное. Поэтому я отогнул на иллюминаторе занавесочку и отцепил от гардины бумажник. Наличности в нем было не столь уж и большое количество, так как 90 % зарплаты компания требовала переводить на счет в банке, но потеря кровных средств всегда вызывает некоторое ухудшение настроения.

Когда-то в далекие армейские времена, когда все свое нехитрое имущество мы хранили в прикроватных тумбочках, и любой уважающий себя чучен мог запросто заглянуть внутрь, мой друг Макс под пытками выдал мне тайну, как ему удается сохранять в неприкосновенности такие сокровища, как одеколон и бритвенные лезвия. Вот подобную же двойную стеночку я всегда устраиваю в каютном шкафчике. И на сей раз мои документы, минисиди — плейер с мини же дисками дождались своего хозяина. Небольшая сумочка как раз подходит, чтоб уложить все это, да еще иконку святого Александра Свирского, семейные фотографии, медикаменты да мыльные дела. Замечательно, что свой телефон всегда носил с собой в нагрудном кармане комбинезона, а на одинокий зарядник никто из басурман не позарился. Теперь можно и по скорому ополоснуться.

После стремительного ополаскивания, постоянно ожидая визита аборигенов, почувствовал себя гораздо свежее. Лишь сердце кровью обливалось, стоило узреть в зеркале огромный сизо — бурый лобешник, оплывающие в смотровые щели глаза, и не узнавать в отражении себя самого. Нога, досаженная железякой, тоже увеличивалась в размерах. Горе мне, убогому! Но ведь есть волшебная мазь, под названием «Гепарин»! И тюбик блеснул бриллиантом, извергая из недр бальзам на тело и душу. Спасибо тебе, моя дорогая супруга, что, собирая меня в дорогу, уложила это средство от синяков и воспалений! Боже, как я хочу домой!

Интенсивно намазавшись, сделав тугую повязку на ногу, а потом замотав и голову, с сумкой наперевес гораздо энергичнее начал спуск в машинное отделение. На голове тюрбан, укутав почему-то и уши, опустил на меня занавесь тишины. Слышно было только свое легкое, как ветерок дыхание. Пытался высунуть ухо, но тщетно: то ли ухо у меня маленькое, то ли мышцы на моих слуховых аппаратах слабенькие и не могут поддерживать их в разведенных позициях. Словом, проделал весь путь до машинного отделения глухой, как тетерев, останавливаясь после каждого пролета трапа, чтоб приослабить свою головную повязку и выставить на долю секунды локатор, моментально втягивающийся обратно под уютное безмолвие бинта.

Однако, тем не менее, добрался до ЦПУ без приключений, где меня уже поджидал развалившийся в единственном кресле Стюарт.

— Харекришна — харерама, — приветствовал он меня, помахивая зажженной сигаретой и оставляя в воздухе чуть видимые дымные траектории.

— Иншалла, — ответил я, хотя почти не услышал его слова, и снова начал вытаскивать на свежий воздух свое багровеющее от такого обращения ухо.

— Еду и питье я собрал, — он кивнул на баул у распределительных электрических щитов. — Аптечку тоже прихватил. Вижу, ты начинаешь оживать.

Стюарт окинул взглядом мою сумишку и вздохнул:

— А у меня лэптоп увели, суки. Ну да ладно, все равно никакой ценной информации в нем уже не было, собирался менять после рейса. Но жалко, до безобразия! — оскалившись, шумно втянул он в себя воздух.

— Ключ от провизионки в старом укромном месте лежал? — задал я ненужный вопрос. Ведь если бы ключ отсутствовал, разжиться съестными припасами не удалось. Спасибо тебе, наш друг, повар экстра-класса, старшина второй статьи запаса могучего Северного флота Советского Союза, житель Ялты, а стало быть — гражданин Украины, Олег Кривоножко. Несмотря на жесточайшую немецкую экономию, Олег оставлял для второго механика и электроинженера лазейку в провизионную каюту, чтоб мы могли при желании перекусить. Изредка, но мы все же пользовались возможностью залезть на промысел, особенно в поисках легкой закуси. Как там тебе Олежка, в плену?

Вставка: И швец, И жнец, и на дуде игрец.

Нас, русскоязычных, на судне было всего трое: боцман, повар и я. Однако, это не являлось решающим фактором установления теплых и дружеских отношений. Общались, конечно, но не пытались набиться друг другу в кореша. Это нормально. Это — морская практика. Узкий круг лиц, с которыми вынужден контактировать на всем протяжении контракта, а это от 4 до 6 месяцев, заставляет дистанцироваться от людей. Потому что при достижении определенного возраста потребность в новых друзьях отпадает, если, конечно, понимать под словом «друг» близкого тебе человека, которому можно довериться, а не какого-нибудь нужного субъекта, способного влиять на ситуацию положительно либо отрицательно. Да к тому же, чем меньше общаешься, тем меньше риска оказаться в конфликтной ситуации. Попробуй находиться в замкнутом пространстве с приятелем в состоянии ссоры, когда некоторое время хочется не видеть и не слышать своего «друга». Тяжело, если учесть, что желание начистить харю как-то не притупляется, а наоборот постепенно разогревается при неизбежных контактах помногу раз в день. Речь, естественно, не ведется о профессиональных несогласиях. Трудовой спор, как правило, прекращается с момента начала рабочего процесса. Там уж некогда дуться, надо заняться делом, что, как известно, требует включение головы в мыслительный процесс. Ссора отодвигается на второй план, а в случае успеха вообще тает, как дым.

С поваром Олегом Кривоножко мы вместе прилетели на контракт, правда, на разных самолетах. Мой маршрут был утомительным, за сутки пришлось поменять три аэроплана, причем времени едва хватало, чтоб успевать на окончание регистрации последующего рейса. Сначала торчал всю ночь в Пулково, потому как в шесть утра должен был лететь на Франкфурт. Потом торопливо читал вывески и указатели в немецком аэропорту и с сумкой наперевес мчался к столу регистрации: пустите меня в Америку, граждане европейцы! Предварительно совершил противолодочный маневр и в ближайшем таксфри приобрел заветную литрушечку Teachers, дрожащими пальцами отслюнявив чернокожему надутому и важному немцу, кровную десятиевровую купюру.

Но в дельтовский межконтинентальный шатл запускать меня вовсе не собирались, несмотря на мою хитрую визу и посадочный талон. Служба безопасности полетов Соединенных Штатов (а это, конечно же, были они, ушлые афроамериканцы!), ничтоже сумняшеся заставили меня раздеться до трусов. Пришлось мне скинуть с себя весь груз свитеров — в Питере было -21 градус мороза, приседать и поднимать руки, искренним голосом подтверждая, что свой багаж я собирал сам и не спускал с него влюбленного взгляда всю дорогу до чудесного Франкфурта. Вокруг стояли и сидели люди, одному особенно любопытному пассажиру я осторожно показал кулак, стараясь, чтоб он (мой кулачище) выглядел поувесистее. Скрашивало мое унизительное положение лишь то, что рядом изверги в неизвестных мне погонах старательно осматривали полураздетую юную особу. Лица ее мне было не разглядеть — она стояла ко мне спиной, но изгибы тела были вполне приятны для созерцания. Меня осматривали кингконгообразные женщины, девушку — австралопитеки мужского пола. Тем не менее, добро на посадку я получил и погрузился на 8 с лишним часов в утлую неудобную железную птицу. Американская компания «Дельта» славится хамством стюардесс, отвратительной кухней и отсутствием спиртного. Впрочем, по цене 6 долларов за 0, 25 литра пивасика можно приобрести двухградусное пойло. Но зачем же тогда опытный второй инженер прикупил целую бутыль отличнейшего шотландского вискаря? Уж, наверно, не старшему механику или капитану в презент! Этот фактор скрасил мне все неудобства полета. Сходишь в лилипутский туалет, свернешь голову емкости, получишь глоток умиротворения — и опять можно идти на место, чтоб, сложившись в три рубля, забыться в полудреме.

В Атланте у стойки эмиграционной службы кучковалась группа вялых японцев. Стоек было несколько, и везде наблюдались впавшие в спячку узкоглазые ингредиенты. Судя по часам, мой рейс на Лиму будет стартовать через тридцать пять минут, но жители страны восходящего солнца никуда не торопились, будто за каждую лишнюю пятиминутку перед предъявлением паспорта им полагался солидный бонус. Терпение мое иссякло где-то на пятнадцатой секунде. Я распихал податливых и легких коматозников и предстал перед ничего не выражающими глазами офицера. Может ли кто догадаться, какого цвета кожа была у черного, как головешка, представителя силовых структур США? Подсказка: не белая. Я не самый нацистский нацист, но испытал легкий дискомфорт, предположив, как он сейчас закритикует меня по расовой моей принадлежности.

Однако негр слегка ухмыльнулся, проследив, как за моей спиной вновь формируется монолит очкастых японцев с их японаматерями. Задал пару десятков формальных вопросов, понимающе хмыкнул, когда я пожаловался, что опять от меня убежит последняя электричка в Перу, покрутил, повертел мой паспорт, сверился с результатом дактилоскопии и вдруг заявил:

— Что нужно ветерану войны в заштатном латиноамериканском государстве?

Я даже слегка опешил. Нет, не по поводу страны, несущей на себе шрамы плата Наска.

— Какой это войны я ветеран (спасибо, что не инвалид!)? — нечленораздельно поинтересовался я.

— Холодной, — блеснул всеми стапятьюдестью зубами Эдди Мерфи в погонах и подал мне оштампованный паспорт. Сделал мне ручкой и уже в спину процедил. — Добро пожаловать в Соединенные Штаты.

След от моих копыт, наверно, долго не стирался на полах залов и перекрытий аэропорта Атланты. Но когда моя красная физиономия попыталась объяснить типичным инкам в строгих синих юбках, что я и есть тот самый, кого так не хватает на борту в Южную Америку, то они мило улыбнулись и предложили расслабиться, потому что самолет по техническим причинам задерживается на 2 часа. Однако багаж можно сдать.

Таким образом, изрядно облегчившись, я решил, что сейчас самое время послать домой эсэмэсную весточку. Включил полузабытый телефон и забыл свой пинкод. Вот, ботва! Подумал, что для начала нужно выполнить пожелание улыбчивых ацтеков и расслабиться. А там, глядишь, и багровые цифры шифра обожгут усталый мозг. Ближайший туалет обнаружился в зоне видимости.

Возвращаясь в зал ожидания, удивился, надо же, какие мудрые все-таки потомки поклонников Кецалькоатля. Телефон заработал, дома узнали, что я в Америке быкую, глоток из емкости шотландских учителей вроде бы даже настроение вернул из зоны минуса. Словом, расслабился.

Дождался я своего Боинга без происшествий. В просторном салоне свободных мест было предостаточно, я подсел к иллюминатору и заснул прежде, чем мы взлетели. Когда меня кто-то осторожно взял за локоток, мои глаза открылись моментально, как сенсоры. Но прошло добрых несколько минут, прежде чем удалось сфокусировать взгляд и осознать, что нынешнее мое положение — вовсе не ночной кошмар. Но явь!! Как же захотелось домой на удобный диван! Однако, милая улыбающаяся девушка — майя продолжала настойчиво вопрошать меня. Ах, да! Время перекусить. Попросил цыпленка, потому что названия других блюд были пугающе незнакомы. Стюардесса порекомендовала мне взять под куря пива. Я взбодрился и осторожно поинтересовался, а может текилы? Да за ради бога, кивнула мне креолка. Тогда я непринужденно заказал цервезу и текилу. Будет исполнено. По два раза — меня распирало от наглости. Всепренепременно, улыбнулась мне перуанка.

Строгий усатый мучачос через проход уважающе наблюдал, как я размялся кактусовой водкой под соленый лайм и отшлифовал пивом острого, как клинок Кортеса, расчлененного бройлера. Потопорщил усы и неожиданно тонким голосом поинтересовался на школьном английском:

— Куда летит сеньор?

— Полагаю, что в Мексику, — искренне, спутав названия стран, ответил я.

Он переварил ответ и воодушевленно возразил:

— Сеньор спутал самолеты. Мы летим в Перу!

— Порко ди порко, придется лететь с вами.

На хищном лице моего собеседника отразилась явная мыслительная потуга. Наконец, он кокетливо прыснул в кулачок и заметил:

— Сеньор шутник! У вас бизнес в Лиме?

— Мне нужно в Писко.

— О, да, я знаю Писко. Из какого штата сеньор?

— Из Карелии.

Мучачос часто-часто зашевелил усами. Наверно, недоумевающее.

Я поспешил его успокоить, а то вся растительность с верхней губы могла от такой встряски обвалиться.

— Россия. Европа. Северная. Кстати, сколько нам еще лететь?

— Часа четыре.

— Разбудите меня, пожалуйста, над Андами, или Кордильерами, или еще лучше над платом Наска: давно мечтал на птицу и обезьяну с неба взглянуть.

Разговорчивый перуанец осторожно кивнул, а я отвернулся к круглому окошку, за которым не видно было ни фига. Снял под креслом свои кроссовки, вытянул ноги и заснул.

Сон мой был похож на анабиоз, поэтому, проснувшись минут за тридцать до посадки, отдохнувшим себя не очень ощущал, скорее даже слегка подразбитым. Да еще едва уловимый аромат несвежих носков щекотал мое обоняние. Боже мой, вся эта беготня с самолета на самолет, из аэропорта в аэропорт отодвинула заботу о гигиене весьма на дальний уровень! Недаром перед и после меня ряды волшебным образом сделались свободными. Дернула меня нелегкая разуться в замкнутом пространстве. Кстати, а где же тот словоохотливый усатый дядька? Я выставил голову в проход и покрутил ею туда — сюда. Ага, вон он сидит, забившись в самый дальний угол, сделал мне приветственный жест ручкой. Я ему вежливо подмигнул обоими глазами и подумал: «Тебе бы на парфюмерной фабрике дегустатором работать. Ишь, какие мы нежные!»

Тем временем начались процедуры, предваряющие посадку: сбрасывали зайцев, обилеченным пассажирам выдавали парашюты класса «воздух — земля», стюардессы щелкали зубами, показывая, как отгонять любопытных акул, буде ваше приземление в открытом океане. Шутка. Не шуткой было то, что в Лиме сейчас, несмотря на ночную прохладу +23 градуса. Сорок четыре условных единицы перепада температур, а зимние вещи я везу на себе — в багажную сумку вместить их не было времени. Привет вам, тропики, от Северного полюса!

Аэропорт был насыщен встречающим людом. Почти у каждого в руках была табличка, сообщающая о такси, гостиничном номере, экскурсиях и обслуживании. И ни на одной я не прочел своей фамилии. Ведь должен был здесь оказаться встречающий меня агент! Не самому же мне добираться до загадочной Писки!

Мой ищущий взгляд перехватили две миниатюрные и очень колоритные девушки, подбежали ко мне, подхватили за локотки и заворковали на хорошо поставленном английском: «Наша туристическая фирма поможет вам оценить всю прелесть Перу: памятники культуры и старины, охрана, национальная и североамериканская кухня, массаж и лучшие девушки. Все, ну просто все удовольствия за вполне умеренную плату». Девушки были до того симпатичными и прекрасно сложенными, что казались неестественными, какими-то пластиковыми или резиновыми. Именно в этот момент мой взгляд с поволокой наткнулся на хмыря, похожего на очень грустного и потрепанного жизнью Адриано Челентано. Глаза, как у ослика Иа, да вдобавок сильно побитого медведем и свиньей, бессмысленно смотрели перед собой: он созерцал себя изнутри. Пес бы с ним и его вселенской печалью, да на уровне, как бы так помягче выразиться, живота он держал картонку от ящика каких-то фруктов, на которой среди пятен от сока догадывалась надпись: «m/ v Ellemere». Мою фамилия переписать он был не в состоянии, в названии судна пропустил букву. Гад, как я его только заметил!

Почему вот эти две милые искусственные перуаночки не мои агентессы? Чего, у компании денег не нашлось на достойную встречу? Прислали вот этого ханурика за пару сольдо. Но делать нечего, я извинился перед дамами на русском языке, что привело их в некоторое замешательство, показал пальцем на своего будущего гида. Девушки от души рассмеялись, пожелали мне удачи и побежали ловить старых пузатых североамериканских толстосумов.

Мой агент в лице никак не изменился, когда я предстал перед ним во всей своей северной красе.

— Паспорт, пожалуйста, — невнятно пробормотал он.

Старательно перелистал мой документ страничку за страничкой. Потом кивнул и предложил следовать за ним.

На улице народу было еще больше, агент указал мне на микроавтобус, куда я и забрался со всеми своими пожитками. Он сел за руль и начал со мной разговор. Сначала мне показалось, что он говорит на каком-то местном языке, поэтому, исхитрившись, вставил «нон компренде». Челентано внимательно оглядел меня и спросил: «Нон абла инглиш?» Значит, он со мной до этого на английском языке разговаривал. Почему же, черт побери, я не понял ни единого слова?

— Вы говорите на английском? — очень внятно, выделяя каждое слово, поинтересовался я.

— Да, — ответил он и снова разразился набором звуков.

На сей раз мне удалось выявить изюминку произношения перуанского лингвиста. Он говорил очень медленно, делая паузы не только между словами, но и между слогами. Постепенно весь смысл его речи начал доходить до меня. Так как сейчас пять утра, то мы едем в гостиницу, но вовсе не за тем, чтоб там остановиться. Там в ожидании меня остановился повар на наш пароход, мы заберем его и через час отправимся в порт Писка, где судно уже грузится на Аргентину.

Меня великодушно за счет компании напоили ароматным кофе с тортом в баре отеля. Не в силах бороться со сном, я забрался в салон микроавтобуса и был таков. В смысле, каков был в самолете большую часть времени, пока летел сюда. Проснулся я спустя пару часов, когда мы уже вовсю мчались вдоль океана мимо занесенных песком гор. Поодаль сидел коренастый круглолицый человек в легкой майке и шортах. Он заулыбался всем своим лицом: и ртом, и глазами, и даже ушами, увидев, что я начал подавать признаки жизни.

— Ну, шо, выспался? — мягким голосом поинтересовался он. И тут же протянул мне свою, величиной со сковородку, ладонь. — Олег. Повар. С Ялты.

Я представился, и Олег сразу начал рассказывать, как добирался сюда, мечтать, как мы по окончании контракта, счастливые, улетим по домам, беспокоиться, как нам на судне придется работать, что артист Михаил Пуговкин живет по соседству от него, что если бы не учеба детей, давно бы бросил этот флот и варил бы раков у Ласточкиного гнезда. Слушать его было забавно, перебить невозможно.

Летел он с Киева через Париж, поэтому добрался еще вчера вечером. В аэропорту Де Голля перед регистрацией посчастливилось оказаться в таксфри магазинчике на дегустации виски Чивас Регал: семилетней выдержки и двенадцатилетней. Продавец куда-то вышел, у лотка с бутылками никого не обнаружилось, поэтому Олег сначала глушил двенадцатилетнее маленькими пластиковыми стаканчиками, запивая семилетним и заедая лежащими тут же орешками. А потом просто вылил газировку из бутылки в цветочный горшок с искусственными цветами и наполнил ее, постоянно оглядываясь, обоими сортами виски. Бутылочки аккуратно опустил под лоточек и улетел в Лиму. Полет прошел незаметно.

— У меня тут еще на пару глотков осталось, давай за встречу!

И мы добили остатки коктейля, а тару засунули под сиденье.

— Потом сдаст, — кивнул он в сторону унылого водителя. — Ну шо за страна, нищета и бандитизм. Да здесь везде так! Зазеваешься — обокрадут и спасибо, если не убьют. Или вон собаки покусают. — Он кивнул в сторону тощих псов неопределенного окраса, которые зубами, руками, ногами и хвостами стаей истязали на обочине не знамо кого. — Вот, блин, не приведи господь здесь надолго задержаться!

Незаметно вырисовалась та самая Писка, где нас томительно ожидали парни, отработавшие свой срок. Вот счастливцы!

Ну а дальше — морские рабочие будни. Ни роздыха, ни продыха — одна морская тоска. Подымаешься из машинного отделения в крайне удрученном состоянии духа, зайдешь на камбуз побеседовать. А там повар экстра-класса колобком от плиты к холодильникам катается. Даст в руки бутылочку ледяного пива и добавит тоненьким голосом:

— Ну, шо? А у нас на флоте так!

Добыл где-то в Аргентине здоровую такую витую медную дудку. Как наш пионерский горн. Однажды ранним утром, разминаясь на ютовой палубе, я чуть за борт от страха не выпрыгнул. Внезапно раздался звук, будто не полностью убитый ишак молит о пощаде во все свои ослиные легкие. Когда я обнаружил источник этих нравственно высоких нот, то Олег (а это был именно он) уже более менее узнаваемо выводил «Мой путь» Фрэнка Синатры.

— Ну, шо? А у нас на флоте так! Играл я на дуде в Краснознаменном Северном флоте. Мичмана рыдали! Будил экипаж за здорово живешь!

Мог Олег и в машине помочь, во всяком случае, говорил, что при необходимости готов оказать всякую посильную помощь. Работал когда-то в ремонтной бригаде эмиратского плавдока(!). Мастер на все руки.

Как же ты сейчас, неунывающий Олежка?

Пароход интенсивно разгружали нашими же судовыми кранами. Стюарт на системе автоматики отключил предупредительную сигнализацию, которая на его взгляд могла включить аларм по судну. Будем надеяться, что никакая неожиданность со стороны механизмов не привлечет к машинному отделению ненужного внимания.

Наша спасательная шлюпка имела место быть по корме с правого борта. Как нельзя удачно, так как пришвартованы мы левым. Подвесной мотор «Меркурий» с полным баком бензина плюс запасная двадцатилитровая канистра. По морским понятиям должно хватить почти на сутки передвижения. Мотобот, конечно, плавсредство понадежнее, герметичен, места довольно, все средства навигации в наличии, но спуск его на воду может быть проблемой. Дело все в том, что единственный способ избавиться от парохода — это нырнуть. Недаром мотобот закреплен в положении пятидесяти градусов к поверхности воды. Дернешь за веревочку — освобождается крючочек, и капсула под своим весом ухает вниз с высоты в десять метров. Выныривает, заводится мотор — и попутного ветра. Так он и называется: «свободного падения». Это в теории. Практика, как известно, еще веселей.

Чтобы крючочек, на самом деле огромный крюк, в нужный момент без заеданий отпускал мотобот в автономное плавание, его периодически нужно разрабатывать. То есть дергать туда — сюда, чтобы коварный морской воздух, осаждаясь всякой дрянью, не прихватил механизм освобождения, спусковой курок, если хотите. Профилактики ради, боцман, или старпом проведет нехитрую процедуру — и все, ауфидерзейн, лови целый день потом капсулу оранжевого цвета в водах мирового океана. Можно, конечно, могучими тросами прицепить мотобот ко всем неподвижным конструктивным частям судна (дверная ручка, или там ножка шезлонга, на котором принимает воздушные ванны седовласый капитан, а чаще валяется бесформенной массой похмельный старший механик). Но это ж надо целый день привязывать, чтоб потом полчасика поиграть в «дерни за веревочку — дверь и откроется».

Поэтому, если вдруг кому-то приспичит проверить, как ныряют в бушующее море моряки, то выходит дюжий дядька — боцман с кувалдой и начинает со всей дури лупить по спусковому крючку. На сотом ударе разъяренный и взмыленный боцман вызывает себе в помощь самое беззащитное судовое существо — палубного кадета, вручает ему молот и обещает всякие нехорошие вещи, если тот не отправит этот трусливый кусок спасательного имущества вместе с заснувшими внутри членами экипажа прямо в морскую пучину. Кадет испуганно хлопает глазами, не понимая, куда ему надо бить-то, с трудом замахивается кувалдой — и летит в далекую воду вслед за наконец-то нырнувшим мотоботом, десятикилограммовым молотком и невовремя опершимся о корму капсулы боцманом. Люди внутри, уставшие от напряженного ожидания, испуганно хрюкают, колбасятся руками — ногами — головами о всякие углы, некоторые теряют сероводородные газовые составляющие своего организма. Опыт удался!

Спасательная шлюпка — конструкция легкая, в ней по волне особо не погоняешь. Зато спускается при минимальных потерях на трение. Небольшая стрела, в обиходе почему-то именуемая «Дэвитс — крэйн», почти бесшумно поднимет легкий челн, бережно опустит на воду и автоматически отцепится. Но запасов там никаких: ни аварийного пищевого рациона, ни герметичных пакетов с водой, ни аптечки, ни рыболовных снастей. С этой проблемой легко справиться, перетаскав все необходимое из мотобота, благо расположен он палубой выше.

Выбравшись из надстройки, мы первым делом крадучись, чуть ли не ползком добрались до фальшборта, продвинулись еще немного и огляделись. Трюма открыты, в кранах сосредоточенные крановщики двигают руками, по берегу снуют автокары, отвозя выгруженные ящики в крытый пакгауз, поодаль от занятых работой людей на корточках сидят три человека с автоматами. Никакого беспокойства. Что ж, надо постараться не нарушать бандитскую идиллию. Интересно, какой груз мы везли, раз уж оказались в таком положении? Не узнать нам этого никогда.

Захваченный экипаж вывезли куда-то вглубь острова. Почему-то казалось, что мы не на материке. Дай бог, чтоб остались вы все, наши товарищи по работе, живы и здоровы! Кстати, более — менее понятна некоторая легкомысленность поведения вооруженных молодчиков: они не стали перерывать пароход верх дном в поисках двух недостающих членов команды. Дело в том, что перед отходом к нам на борт поднялись два человека — то ли представители нашей судоходной компании, то ли от грузоотправителя — грузополучателя. Мне с ними пересекаться не удавалось, я почти забыл об их существовании. Стюарт, держу пари, вообще не знал об их присутствии на борту. Бандиты пересчитали весь народ по головам, сверились с количеством по судовой роли и, удовлетворенные, выкинули из голов мысль о наличии подпольщиков, то есть нас.

А мы тем временем предпринимали самые решительные меры, чтоб легализоваться. Для этого нужно было всего лишь никем не замеченными отойти от судна, добраться до цивилизации и сдаться властям.

Моя хромота исключила меня из списков тех, кто перетаскивал запасы из мотобота к шлюпке. Я держал в руках автомат и напрягал слух и зрение. Почему-то в этот момент стало очень страшно, просто жутко от мысли, что вот сейчас какой-нибудь незадачливый представитель местного криминалитета появится в зоне, исключающей возможность оставаться незамеченными. Я уже весь насквозь вспотел к тому времени, как Стюарт кивнул мне садиться в лодку, включая «Дэвитс», и чуть не поседел от негромкого жужжания электромотора. А Стюарту, казалось, все было по барабану. Он деловито орудовал манипулятором, сначала выводя меня в шлюпке за борт, а потом опуская к воде. Он не забыл привязать к кнехтам выброску и швырнуть мне. Я-то про такое дело — ни сном, ни духом. И стоял бы в лодке, цепляясь когтями за обшивку, в тщетной попытке удержаться на месте. Ушлый валлиец не оставил без внимания и тот факт, что отсутствие на борту спасательной шлюпки могут обнаружить не сразу, а вот неестественное положение грузовой стрелы — это повод слегка задуматься и поднять тревогу. Их спаренные «Ямахи» легко сократят отставание во времени, вот тогда уж пощады точно ждать не придется. Поэтому Стюарт педантично вернул «Дэвитс» в прежнее положение и, не торопясь, спустился по веревке ко мне.

— Поехали, — шепнул он мне. Я отпустил выброску и облегченно вздохнул: все-таки бороться с течением тяжело даже таким гигантам мысли, как я.

— С богом, — сказал я.

— С богом, — повторил он и наступил мне на больную ногу.

Я моментально сел на днище, обхватил ножку обеими руками, открыл рот по направлению к далеким небесам и завыл. Моя жалобная песнь вызвала бы слезу зависти у любого побитого январской стужей захудалого волка. Если бы он внезапно стал телепатом — плакал я, конечно же, в душе. На самом деле Стюарт, выиграв борьбу за равновесие на утлой палубе и обратив испуганно — сочувственный взгляд на инвалида, узрел лишь, что я хватаю ночной воздух, как окунь, подло вытащенный на берег.

Тем временем нас сносило течением во мрак. Старый добрый «Ellesmere», дедвейтом 25000 тонн сиротливо удалялся от нас все дальше и дальше. Звуки выгрузки, нисколько не изменившиеся, свидетельствовали в пользу нашего маленького успеха. Поддерживая автоматы, мы сели на носу шлюпки, свесив ноги, и молча, не в силах оторвать взгляд, наблюдали, как уменьшался в размерах наш пароход. А ведь, пожалуй, слеза жжет глаз. Моментально пробился насморк, но старался не шмыгать носом, чтоб мой циничный товарищ не заподозрил меня в проявлении слабости. Но Стюарт сам поднес к глазам ладонь, смахивая неожиданную мокроту:

— Прощай, мой друг, прощай. Я буду тебя вспоминать. Если останусь живым.

— Прощай, дружище, прости, что не уберегли тебя, — старательно высморкавшись, просипел я. Стало тоскливо. Очень тоскливо. Одиноко и неуютно, будто лишились крова, изгнанные раз и навсегда. Мы молчали, волны лениво шелестели, выталкивая нас куда-то вдаль или вдоль от земли. Мотор заводить прямо сейчас не было смысла — звуки по воде разносятся далеко, могут и услыхать супостаты. Так мы и плыли навстречу судьбе в полнейшей тишине. Потихоньку глохли рабочие шумы, а я вспоминал события минувшей ночи, заново переживая все перипетии былого.

Вставка: Стюарт Эванс.

Стюарт проснулся от неясного чувства тревоги. Что-то изменилось в монотонном шуме машинного отделения. Обороты что ли сбавили? Может проблемы с машиной? Такие мысли заставили его, быстро ополоснувшись, облачиться в легкий тропический комбинезон фирмы «Jack Jones», рассовать по карманам телефон и бумажник, где помимо кредитки и незначительной наличности покоились все документы и ломануться вниз.

Все свое ношу с собой. Эта привычка выработалась после того, как давным-давно, судно, на котором довелось работать, столкнулось с другим пароходом. Пробоина в носовой части была огромной, но не смертельной. Хотя, пришлось понервничать, включившись в борьбу за живучесть, и осознавая, что оставил в каюте все деньги и документы. Слава богу, не пришлось эвакуироваться. С той поры при любых непонятках предусмотрительно укладывал в карманы самое необходимое, на экстренный случай.

Стюарт Эванс — подданный его королевского высочества королевы Великобритании, уроженец гордого Уэльса, житель небольшого портового городка на самом юго-востоке соединенного королевства под названием Фалмут. Там у него небольшая фирма по переработке вторичных нефтепродуктов под названием «Пенвайротек». Доходы приличные, красавица жена Хелен, четверо детей, уютный и большой дом, стабильность. Но раз в год — два морская юность напоминает о себе желанием на пару месяцев вырваться в моря. Почти десяток лет он отдал этому суровому мужскому ремеслу, первый раз нанявшись на судно в должности простого электрика в шестнадцатилетнем возрасте. А теперь ему уже чуть-чуть за сорок. Возвращаясь после очередного вояжа, он начинает с новой силой ценить домашний уют и семейный уклад. Такое вот хобби выбрал себе этот внешне очень похожий на Джорджа Клуни мужчина в самом расцвете сил.

До салона он спустился за пару секунд — доставляло мальчишеское удовольствие, когда никто не видел, скатываться по пластиковым периллам. В огромной, по сравнению с его собственной, каюте стоял монументальный шахматный стол, отсвечивал мутным зеленым цветом выключенный телевизор. Только ресивер спутниковой тарелки перемигивался красными огоньками, обозначая на дисплее название филиппинского канала. Этим нашим филипиносам без толку говорить, жестами объяснять, что после себя тарелку нужно выключать. Стюарт, чертыхнувшись, вырубил спутник, встал на кресло на колени и выглянул в иллюминатор.

Хватило всего одного взгляда, чтобы сломя голову ринуться вниз, в ЦПУ машинного отделения. Скатываясь по периллам, он орал что было мочи, тщетно надеясь, что будет услышан. Почему нет аларма? Чертовы штурмана, что они в рубке, вымерли, что ли? Влетая к пульту управления главным и вспомогательными двигателями, на мгновение заколебался: делать что-нибудь или нет? Но на главном двигателе уже сбрасывали обороты. Схватил полный чайник горяченной воды (это кто ж успел вскипятить?), врубил пожарный извещатель и мимо дизель — генераторов побежал к выгородке установки по переработке фекальных вод. Он вовсе не собирался вытряхивать туда свои штаны. Просто там находилась самая страшная тайна электромехаников — ниша, в которой без особого дискомфорта могли разместиться пара человек, не рискуя быть обнаруженными.

Кто нашел эту прятку — не известно, но так как информацию о ней передавали друг другу под строжайшим секретом электроинженеры, то можно прийти к определенному выводу. Ограждалась эта тайная комната спереди непосредственно установкой фирмы «Hamworthy», причем какая-то добрая душа подвесила полагающийся маленький компрессор на могучий стальной лист, укрепив последний самым жестким образом к фальшборту. Сзади угрожающе нависала цистерна сбора стоков из санкаюты, всегда пустая, как голова стармеха с будуна. Судовая переборка дополняла картину обрешетки. Хоть фонарями свети, хоть кругами ходи, но обнаружить невозможно. Лишь только протиснувшись между фекалкой и фальшбортом можно было попасть в убежище и, положа руку на прохладный стальной лист, ощущать довольное урчание нагнетателя воздуха.

Вот туда и устремился с чайником наперевес под звуки общесудовой пожарной тревоги быстрый, как ртуть житель туманного Альбиона.

Стюарт протиснулся сквозь щель, обжигаясь кипятком, выругался вполголоса, установил пластмассовую посудину в самом дальнем углу и присел на корточки. Теперь можно немного передохнуть и собраться с мыслями.

Выглянув в иллюминатор, в отблесках ходовых огней он заметил, как вдоль фальшборта по направлению к надстройке очень живо передвигаются неизвестно откуда взявшиеся темные фигуры. Воображение моментально дорисовало автоматы в руках и ножи за пазухами. Если это не учения ВМФ НАТО, то вполне возможно, что парни, по-тараканьи семенящие по судну — малайское отребье, именующее себя пиратами.

Пираты вне закона. У себя на родине, будучи пойманными, подвергаются обязательной промывке мозгов через расстрел. Поэтому при наличии пленников могут с легким зевком их и убить. Членам экипажей в подобных случаях предусматривается полная покорность, абсолютное несопротивление. «Исходить из мысли, что самое ценное — это человеческая жизнь» — слова международной конвенции. Ну а на деле, конечно, все упирается в лавы, бабки, капусту, деньги, одним словом.

Не дай бог, погиб моряк. По условиям контракта осиротевшая семья получит страховку, вполне приличную сумму, хотя какие деньги могут компенсировать потерю любимого человека? А перед выдачей материальной компенсации происходит судебное разбирательство.

Смерть в результате несчастного случая? Нарушение обязательной при работе техники безопасности — смотрим соответствующий раздел. Много моряков стало погибать от рук террористов и пиратов? Да, тут уж несчастный случай не катит. Так вот получите свод законов, регламентирующий поведение человека в подобных ситуациях. А, может, сам погибший виноват: спровоцировал пирата, тот его из добрых побуждений и подрезал. Вопрос к капитану: какой по складу характера был член экипажа? Ах, буйный, неуправляемый, хотели даже на берег списать! А фамилия какая? Не помните, ну, да это не важно. Важно, что теперь, после разбирательства, вопрос о страховке должен быть пересмотрен, в пользу выплаты семье погибшего единовременной суммы в размере месячного оклада. Вопрос закрыт. Не удовлетворены? Подавайте в суд! Все законно!

Каждый умирает в одиночку. Ну, а если предоставляется возможность остаться незамеченным, не подвергать свою жизнь прямой угрозе, почему бы этим не воспользоваться? А вдруг после этого юристы, адвокаты и прочая братия не будут подавать руки — то еще и лучше, хоть не испачкаешься.

Вдруг, ровный шум машинного отделения изменился. Изменился вовсе не по естественной механической причине, а потому, что в той щели, через которую Стюарт пролез сюда, возникло новое тело. И тело это, как дверь, ограничило доступ уже привычных децибел в столь замкнутое пространство.

Стюарт даже растерялся. Замуровали, демоны! Он был так уверен в этой шхере, что оказался здесь даже без маломальского обрезка трубы или гаечного ключа на 46. Дернулся к чайнику, но в это время в проеме показалась белобрысая голова и Стюарт занес свой кулак ярости. Без боя сдаваться в Уэльсе не привыкли!

Хозяином головы вот уже 36 лет являлся я и очень надеялся, что еще не один десяток лет мы с моей золотой головушкой будем действовать сообща. Разглядев нашего электромеханика, я тоже несколько смутился и сказал:

— Хайгитлер.

— Гитлер капут, — ответил валлиец и звонко влепил мне своим кулаком прямо в лоб.

— Спасибо большое, — пролепетал я и схватился за голову. Было совсем не больно, но все-таки как-то неожиданно. Эх, знал бы я тогда, сколько еще раз мне придется получить по кумполу!

Стюарт подавленно молчал, только глазами на меня хлопал, как сыч на фольгу от шоколадки.

— Ты как здесь? — нарушил режим тишины я — дальше выдерживать паузу становилось как-то неприлично.

Стюарт деликатно откашлялся и вежливо спросил:

— А ты, так тебя растак?

— Приятно слышать речь истинного джентльмена.

Разговор наш, конечно же, как и все прочие диалоги и монологи на судне велся на языке международного общения: на наречии банту. Шутка, на английском, естественно. Хотя по уровню произношения казалось, что некоторые, особенно палубные филипки, так коверкали слова, будто они изъясняются на африканских диалектах.

По-русски Стюарт знал всего несколько слов, да и то глубоко нецензурных. Он их, порой, вставлял для связки «инговых» окончаний. Получалось очень к месту. А английские ругательства! Мягкие, интеллигентные, неоскорбительные — словом, лишенные эмоциональной окраски. В противовес им русские матюги, как тяжелая артиллерия, взрываются то восторгом, то угрозой, то одобрением, то ругательством, то отчаянием, то надеждой. Но без злоупотреблений, не то можно прослыть малость некультурным человеком.

Разговаривали мы вполне свободно. Когда было о чем говорить. Если же темы для общения отсутствовали, особенно при «беседах» с капитаном за обеденным столом, мой язык попросту присыхал к небу, и я терял способность к связной английской речи. Стюарт смеялся: «Выпьешь с тобой пива по-нашему, по корнуэльски (смесь сидра с лагером в пропорции 50–50), забывается, что ты не с островов. Никакого акцента. А иногда мычишь полусвязными обрывками — не понять, о чем и говоришь». Сейчас в стрессовой ситуации, мы вообще понимали друг друга с полуслова, забыв о языковых барьерах: говорили по-английски, ругались по-русски.

Мой английский дался мне легко, потому как со школьных времен мне было интересно читать английскую литературу на языке оригинала и желательно издательств Лондона или Нью-Йорка. В моей библиотеке можно насчитать более десятка книг под авторством Ладлума, Хайнлайна, Фриман, Кларка, Говарда, Антони и других. Увлекаясь музыкой, ловил на слух произношение и смысл текстов «Beatles, Queen, Metallica, Duran Duran, A-ha» и многих других групп. Спасибо, что мой школьный педагог, Татьяна Васильевна, не пыталась заставить меня корпеть над скучной школьной программой с их «семьей Стоговых», заочно нарисовала мне высший балл, лишь изредка контролируя мою степень накопления познаний. Поставив мне предварительно приличное английское произношение.

Временем мы пока располагали, поэтому, вооружившись своим красноречием, я в двух словах обрисовал картину моего чудесного сохранения за цистерной переработки фекальных вод. Стюарт благодарно, не перебивая, выслушал всю мою повесть. А дело было так.

Вставка: как хорошо не быть ленивым.

Я всегда не доверял штурманам. За весь свой морской практикум мог назвать лишь трех — четырех человек, которые были настоящими, в моем понимании, моряками. Да и те уже давно завязали с флотской карьерой. А остальные безымянные сотни третьих, вторых, старших помощников и самих капитанов я просто терпел, как неизбежность в своей морской карьере. Кстати эту карьеру я неоднократно пытался прервать и буду стараться завершить и впредь, но так уж судьба складывалась, что вновь оказывался на окруженном со всех сторон водой куске металла ранее или позднее. Штурманский состав обидится на мое отношение к ним, но ведь и для них я тоже не был подарком. Так что мы, мирно сосуществуя на одной посудине, квиты.

Искать логику в поступках капитана — занятие пустое и бессмысленное. Сам Конецкий В. В., будучи капитаном дальнего плавания, со вздохом признавал это в своих гениальных произведениях. А что делать? Нам с ними надо работать и не дай бог сорваться на конфликт.

Помню такой случай, когда к нам на пароход прилетел молодой капитан, чуть больше тридцати было этому Олегу Денисовичу. Работали мы все больше по Чили, Бразилии и Перу. Жара, сплошь бандитские хари в портах, а за воротами вооруженные голодранцы, откровенно охотившиеся за белыми людьми. Не расслабиться. Но случился праздник, мифический капиталистический День труда. Повар — поляк забыл выполнить распоряжение мастера и не подал на ужин пиво. Потом, конечно, вспомнил и предложил нам самим брать пиво из стоящего поодаль холодильника. Нам то что? Взяли по бутыльку, хлопнули и разошлись. Дернула же нелегкая меня замешкаться в салоне: случилась местная газета, и я увлеченно ее рассматривал. А тут неторопливо и солидно спустился сам господине капитан. Постоял, понадувал ноздри. Я сижу, вежливо рассматриваю картинки. Материализовался повар с доброй едой на подносе. «Приятного аппетита», — говорит. Олег Денисович голосом, который нельзя назвать теплым с любой натяжкой, поинтересовался: «Где пиво?» «Сей момент, — рассыпался поляк, — из холодильничка доставлю». «Я приказал, чтоб пиво стояло на столах!!! — гневно возопил мастер. — В знак протеста я не буду ужинать!!!» Берет с подноса кока, застывшего с неуместной уже улыбкой, тарелку с порцией и с размаху хватает ею об палубу. На ужин были спагетти с хитрым соусом, они легко взмыли с блюда при замахе и смачно вклеились в перекошенное яростью лицо капитана дальнего плавания Олега Денисовича. Но инерцию не остановишь: тарелка вдребезги — один осколок по незамысловатой траектории пробивает пулей газетный листок и срезает мне кусочек брови. Повар перестает улыбаться, видя бурую маску вместо капитанского лица и кровь, заливающую мои глаз и щеку. Мастер орет, как кастрированный бык. Я молчаливо пытаюсь понять, кто ж это меня так? На шум вбегает похмельный старпом, тоже, между прочим, русскоязычный из Подмосковья. Сочувственно глядит на стонущего капитана, потом переводит взгляд мутных глаз на меня, в то время как я стараюсь с помощью салфеток унять кровопотерю. Вдруг в его глазах, и без того красных, разгорается алым светом огонь ярости. По-женски истерично взвизгнув, он подскакивает ко мне и хватает меня за грудки. Наверно, что-то неправильно понял. Я, конечно, очень удивляюсь, но виду не показываю, салфетками бровь промокаю. Старпом усиленно пытается поднять меня за майку, но безуспешно — сидеть удобнее. Наконец, мне становится крайне неприятно, что какое-то полупьяное быдло, растягивает мне ворот. «Слушай, — говорю — Грязнов, тебе-то что надо?» И резко встаю. Старпом облегченно откидывается назад, майка моя разрывается, когда цепкий, как энцефалитный клещ, Грязнов валится на палубу, поскользнувшись на макаронах. И моментально салон оглашается истошным криком в самой высокой тональности, почти на ультразвуке. Он задом ловит самый острый осколок тарелки, убитой мастером.

Внезапно, откуда ни возьмись, появляется повар с ведром воды, выливает его на старпома. Грязнов перестает верещать, захлебнувшись. Поляк вскидывает руки в отчаянии и извиняющимся голосом кричит: «Матка боска, перепутал!» И снова пропадает, наверно, за очередным ведром.

Дожидаться финала я не стал, пошел лечить себя, напоследок сочувственно проговорив лежащему на боку подмосквичу: «Грязнов, скотина, за майку деньги мне вернешь, понял?» Тот в ответ лишь помычал.

Вызвали скорую помощь. Отреагировали мгновенно, благо стояли в порту. Причем коричневый, как гаванская сигара, медбрат пытался сначала оказать помощь нашему горячо уважаемому Олегу Денисовичу, тот все время плакал — соус-то острый, потом пинцетом ковырялся в заде у старпома, ну а затем наложил несколько швов мне. По судну пошли зловещие слухи.

Еще не минул час, как ухмыляющийся санитар спустился с борта, а ко мне забежал испуганный вахтенный: будьте добры к мастеру на аудиенцию. Я потрогал пластырь над глазом и отправился на беседу, не ожидая, впрочем, ничего хорошего. Олег Денисович размеренно, как солдат в карауле, прохаживался по своему офису. Глаза в кучу, волосы торчком, очень похожий на страдающего от голода пеликана. Спокойный, но не естественный. Для порядка постучавшись в открытую дверь, я вошел. Через пару минут я уже вышел, быстро добрался до своей каюты, обстоятельно собрал вещи в походный чемодан, запер за собой и спустился к трапу на берег.

Капитанское гостеприимство оказалось даже круче, чем я мог себе вообразить. Едва я переступил порог, как мастер молниеносным движением сократил дистанцию и громким криком прямо мне в лицо сказал: «Сгною, так — растак, спишу ко всем чертям, зарплату арестую!» Удивляться не хотелось, разговаривать тем более. Четко, как на плацу, развернувшись через левое плечо, я с высоко поднятой головой ретировался. Но перед выходом в коридор она (голова) зловеще прошипела: «Сначала сопли вытри». Судя по бурной голосовой овации в ответ, эти слова не умерли, не достигнув ушей.

Спустившись на берег, я присел на чемодан, подозвал ближайшего работягу и сказал ему одно очень понятное слово из трех букв: «Шеф». Тот стремглав ускакал искать любого, на его взгляд, самого значительного начальника. Вахтенный у трапа так открыл рот, что я его даже перестал узнавать.

— Деда кликни, да побыстрее, — предложил я ему подразмяться.

Матрос моментально скрылся в недрах надстройки, а я, было, начал гадать, кто ж раньше появится. Они появились почти одновременно: экипаж нашего судна и очень важный усатый дядька. Наши с любопытством оглядывали меня, некоторые пытались шутить, но не очень уверенно. Стармех, молодой лысый немец, словно с плаката «Раммштайна», потерял дар речи, только руки воздевал к небу по каким-то винтовым траекториям и пучил глаза.

— Проблема? — равнодушно поинтересовался усач.

— Ай-Ти-Эф, — произнес я пароль. Так вообще-то называют международный профсоюз моряков. В таких не самых богатых странах представители этой отнюдь не благотворительной организации, как раз очень активны, потому что чем больше проблем, тем больше денег может перепасть, в том числе и айтиэфовскому инспектору.

— Агент? — уточнил дядька. То есть предложил позвать агента.

— Нет, только Ай-Ти-Эф.

— Хорошо, — так же равнодушно ответил он. — Фамилия?

Я представился и махнул стармеху, чтоб тот спускался. Важное портовое начальство неспешно удалилось, поодаль семенил работяга, допущенный до государственной персоны. Если не перепадет какой-нибудь грош, то хоть воспоминаний будет на всю жизнь.

Дед срывающимся голосом пытался напомнить, что отход через 3–4 часа.

— Без меня, Дирк! Извини, — вздохнул я.

Тот только рукой махнул. И было совершенно непонятно, как он относится к ситуации: с пониманием, или без такового.

Спустя час на запыленном джипе подъехал совсем не старый инспектор профсоюза. Выправка у него была, как у комсомольского райкомовского работника. Радушно пожал руку, поинтересовался самочувствием, полюбопытствовал, почему здесь сижу, а не в каюте. Моя борьба была впереди, поэтому я отвечал скупо, тщательно подбирая слова. За прошедший час мне пришлось выдержать удручающий прессинг со стороны представителя нашей судоходной компании, а именно господина капитана. Он, как официальное лицо, выражал политику собственника парохода, мне же нужен был мой защитник, который бы хоть чуть-чуть, но выступал на моей стороне. Все угрозы, ругательства, обещания крутых денежных штрафов я воспринимал, как заявления далекого отсюда немецкого начальства. Однако я также был убежден в своей правоте (никаких противоправных действий-то я не совершал — сидел лишь, «починял свой примус»), знал, что без второго механика судно просто арестуют до решения проблемы с кадрами.

Попросив вахтенного покараулить мой багаж, мы всей дружной толпой отправились на разборки. У Олега Денисовича близко посаженные глаза по причине нездоровой красноты казались вообще косыми, как у получившего по башке пресловутого пеликана, Грязнов хромал, как укушенный за зад пионер (белая рубашка с короткими рукавами навыпуск, короткие штанишки, выдаваемые за шорты), радостно улыбающийся инспектор и я, успевший получить хорошую порцию южного солнца. Деда пригласить не удосужились.

Капитан решил сразу взять быка за рога. Быком предположительно был я, но вот насчет рогов бы поспорил: в семейной жизни вроде пока все было в порядке. Профсоюзный босс, не переставая улыбаться, кивал головой, как будто соглашаясь со всей негативной информацией, которую взахлеб изливали мастер со старпомом. Мне открылось, что специалистом я был никаким, с коллегами держался высокомерно и заносчиво, злоупотреблял алкоголем — короче был крайне нехорошим типом. Но почему эти козлы так ко мне привязались?

Наконец, господа главные штурмана выдохлись, замолчали, откинувшись на спинки кресел, и, попивая холодную газировку, вопросительно посмотрели на инспектора.

Тот достал свой телефон, покрутил его в руках, будто не зная, что с ним делать, а потом сказал:

— Это слова. Лирика. Где факты?

— Мы свидетелей можем привести, — с жаром откликнулся в попу раненный старпом.

— Да свидетелей и я могу доставить совершенно легко. Не понимаете? Где телексы в компанию? Где записи в судовом или машинном журнале о непристойном поведении вашего господина секонда? Где?

«Вашу мать», — добавил я про себя, надул ноздри и уперся взглядом в капитана. Тот свирепо оскалившись, уставился на меня. Я ему подмигнул и вдруг, понял, что совсем не понимаю поступков этого человека. Любил капитан к месту и нет напомнить всем, что он — первый после бога. Про себя я всегда добавлял: «С конца первый». Медкомиссии у нас ежегодные и крайне строгие, поэтому он должен был быть здоровым, в том числе и психически. Но эти поступки на грани здравомыслия и истерики! В этот момент я полностью осознал, компромиссов у нас не будет: или он, или я.

— А знаете что? Давайте позвоним в Ваш офис! Номер я прочитал, пока мы поднимались сюда, в положенном информационном листке, — прервал мои размышления жизнерадостный профсоюзный босс местного значения.

И не дожидаясь, ответных реплик, застучал по клавишам. Разговор состоялся вполне дружелюбный, со смешками и шутками. Внезапно, инспектор сунул трубку мне:

— Вас просят.

Я несколько удивился, взял мобильник, представился и поинтересовался, чем могу быть полезным?

Приятный мужской голос из далекой Германии поинтересовался, как я себя чувствую, какие претензии у меня возникли, и можно ли найти выход из сложившейся ситуации.

Я откашлялся и, стараясь быть спокойным и последовательным, кратко изложил суть своих требований: капитана — в расход, старпома — на рею, меня — на пожизненную пенсию с выплатами десять тысяч долларов ежемесячно. Шутка.

— Очень настаиваю, чтоб старший помощник Грязнов возместил мне стоимость порванной им на мне моей майки.

Старпом замер сфинксом.

— А зачем он Вам майку порвал?

— Из хулиганских побуждений держал меня за грудки, потом поскользнулся на макаронах и упал. Он тяжелый, вот майка и не выдержала.

— А откуда на палубе взялись макароны?

— Да капитан тарелку с ужином разбил, норовя попасть повару по голове, но промазал.

Олег Денисович сверлил меня взглядом.

— А зачем он тарелку разбил?

— Честно говоря, абсолютно не понимаю. Ведь он — первый после бога.

— Это кто такое говорил?

— Знаете, господин капитан тут рядом сидит, боюсь, накинется с кулаками.

— Вам не кажется, что в данный момент выяснение личных счетов — совсем лишнее?

Но мне терять нечего, говорю теперь совершенно спокойно.

— Мое требование к компании в присутствии находящегося на борту представителя Ай-Ти-Эфа: никаких штрафных санкций по отношению ко мне, которые обещал капитан. Вины за собой я никакой не ощущаю. В случае досрочного завершения контракта по Вашей инициативе, требую выплаты мне всей суммы за неотработанное не по моей вине время. Требую возмещение мне за нанесенную капитаном травму, последствием которой стало накладывание швов местным медицинским работником. В противном случае вынужден буду объявить голодовку. Спасибо за внимание, передаю трубку инспектору.

Тот взял телефон, кивнул мне головой и даже похлопал по плечу, но разговаривать теперь решил где-то вне лишних ушей и вышел.

Мастер с безумной ухмылочкой придвинулся ко мне поближе:

— Ты обнаглел, второй механик! Да я тебя…

Но я его оборвал на русском же языке:

— Иди ты в жопу, придурок, вон к этому своему прихвостню!

Старпом обиженно пошевелился. До этого он сидел смирно, наверно просто не понимал о чем шла речь — с английским он был не совсем в ладах.

— Посмотрим! — прошипел капитан.

— Посмотрим! — подтвердил я. Настроение, прямо сказать, было на нуле. Я прикидывал, как мне трудно будет объяснять дома, что меня списали с парохода. Нет, семья меня, конечно, поймет, но как тяжело будет чувствовать себя гордым победителем, когда деньги начнут таять, а искать новый заработок не так-то просто. Словом, не очень верил, что смогу справиться с этим, хоть и ненормальным, но все же капитаном, первым после бога. Что ж обратного пути просто нет! Но тут появился все такой же улыбающийся инспектор.

Он сказал, обращаясь ко всем, что если второй механик решит оставить судно, то он уполномочен заключить пароход под арест до прибытия нового члена команды. Все выплаты, включая стоимость билетов, компания берет на себя, никаких штрафных санкций по отношению ко мне применено не будет.

Инспектор хищно улыбнулся капитану и замолчал.

— Позвольте, а кто мне возместит ущерб за изорванную в клочья одежду, — наверно, я действительно немного обнаглел, но слова вырвались как-то сами собой. Очень уж не верилось в благополучный исход.

— Да принесу я тебе твои деньги! — заголосил престарелый пионер. — Сколько?

— 50 американских долларов.

— Сколько?

— Это был мой любимый предмет гардероба, приобретенный в бутике на улице Дроттенгатен.

— Ну ты даешь! Цену-то сбавь! Я же нечаянно за тебя зацепился! Я-то думал, ты на капитана напал!

— Я бы вообще от денег отказался, но тогда случится непоправимое.

— Да что такое?

— Мечта. Понимаешь, Грязнов, никогда больше в жизни мне не удастся засесть в твоей крепкой штурманской памяти, как заноза, что ты материально пострадал от какого-то механика. Даже не старшего. Отдашь мне таньгу — будешь помнить об этом всю свою долгую подмосковную жизнь. Так что давай, беги за баксами, пока инспектор не успел состариться.

Старпом вопросительно посмотрел на мастера. Тот никак не отреагировал на этот взгляд, продолжая сверлить меня (или кого-то за моей спиной) своими глазами. Грязнов вздохнул и заковылял к себе в апартаменты.

— Ну, господа, позвольте мне откланяться. Вы, как я понял, решили остаться на борту, — подал свою финальную реплику сияющий, как медный таз инспектор.

Я сначала пожал плечами, а потом кивнул головой.

— Всего Вам доброго, спокойного рейса. На пару слов, — он тронул меня за руку.

— Ситуация не очень проста, — начал он, когда мы стали спускаться к выходу. — Вам предстоит нелегкая жизнь на борту. На мой взгляд, ваш капитан просто ненормален, но компания в первую очередь будет прислушиваться к его мнению. Могут последовать любые провокационные действия с его стороны. Так что я бы Вам порекомендовал запросить замену в ближайшем порту. Так будет благоразумнее. Хотя, в случае возникновения хоть сколь угодного нарушения Ваших прав, обращайтесь в Ай-Ти-Эф. Мы для того и созданы, чтобы выражать интересы простых моряков.

— Спасибо за поддержку, — я сделал некоторую паузу, продолжая глядеть инспектору в глаза. — Вы позволите вопрос, несколько деликатного характера?

— Весь внимание.

— За беспокойство будете ли Вы как-то вознаграждены?

Похожий на комсомольского работника молодой человек от души рассмеялся, похлопал меня по плечу и доверительно ответил:

— Безусловно, но не стоит Вам об этом задумываться. Ваша компания будет рада расстаться с некоей суммой, при этом избежав утомительного ареста и всех хлопот с ним связанных.

Подняв столб пыли, джип укатил из нашей суровой действительности, а я отправился отнести чемодан обратно в каюту и готовиться к отходу. На душе было крайне паскудно.

Но перед своей дверью меня перехватил дед, заговорщицки подмигивая, затащил к себе. Жестом указал на кресло, достал из холодильника пару пива.

«Вот они, провокации», — подумал я, но Дирк начал мне рассказывать, как он позвонил в офис, и я, позабыв обо всех подозрительных мыслях, превратился в слух, прихлебывая ледяной «Будвайзер».

— Пять дней тебе подождать, всего пять дней. Потом мастера заменят. Приедет другой, немец. Терпи. Все будет хорошо.

— Не может быть. А я уже домой ехать собрался.

— Пять дней, — дед для пущей наглядности растопырил пальцы на правой руке. — Только постарайся с мастером не встречаться.

— Ладно, посмотрим.

Так я и отработал контракт до самого конца. Кстати, последний мой контракт в той компании. Подвернулась другая организация, я и свалил без раздумий. Но с тех пор, с сожалением осознавая свою полную незащищенность, взял себе за правило, любой штурманский приказ хорошенько обдумывать, чтоб потом на меня нельзя было никаких собак повесить. Вот и сейчас, при подходе к Малакке, капитан не распорядился выставить смотрящих хотя бы на ночь. На что он рассчитывал? На удачу, может быть на свою способность лихо маневрировать двадцатипятитысячным малышом?

Вот я и с наступлением сумерек без всякого приказа уныло спустился к механизмам. Лень было страшно. Но есть такое слово: копрофаг(и я). Старый копрофаг, свесив набитое алкогольным пойлом брюхо, смотрит бредовые сны (это я про нынешнего деда, старого немецкого пьяницу Зандера). Но я-то кремень, мне отдыха не надо, мне работу давай! Вдруг штурман надумает снизить обороты у главного двигателя, а осадить десять с лишним тысяч лошадей за один волевой жест не просто.

Конечно, торчать в ЦПУ всю ночь я не собирался, лелея надежду в тайне от судоводителей чуть притормозить вращение гребного винта до маневренного, а стало быть, безопасного для любых неожиданных решений, режима. Никто бы и не заметил потерю скорости в узел — полтора, списали бы на влияние коварных морских течений.

Выиграв схватку с ленью, одетый крайне легкомысленно, я шаг за шагом, этап за этапом постепенно вывел ГД на уровень, устраивающий нас обоих, даже чайник себе накипятил, чтоб перед сном выпить литр — полтора, будильник, так сказать завести.

И вот тут все прирученное стадо дрессированных лошадей разом взбрыкнуло, теряя разгон, храпя помпажем турбины, пошло почти шагом. «Дэд слоу», не иначе. Что там штурман, на рукоять управления упал, что ли? Я уже было начал себя хвалить за благоразумие, подымаясь к ЦПУ, но тут заорала зловещая пожарная сигнализация. Бежать по тревоге почему-то крайне не лежало на душе, я даже слегка начал пятиться к выгородке фекальной цистерны. Предчувствия меня не обманули. Спустя некоторое время и я увидел спускающиеся ноги, облаченные в защитного цвета штаны. Дожидаться, какое туловище выведут на обозрение эти милитаристские конечности, я уже не стал. Миг, точнее полмига — и я уже ужиком скольжу в укромное место, которое, как я надеялся, если и обнаружат, то крайне нескоро.

Конечно, рассказ мой был лаконичным, но, начав свое повествование, я вспоминал всякие старые дела, облегченно вздохнув в конце: как хорошо, что жизнь научила меня не быть всегда ленивым!

— А тут ты, бац! И мне промеж глаз. Теперь навсегда останется. Что дома скажу — даже не знаю, — похлопал я по плечу своего благодарного слушателя.

— Что, что останется?

— Как что? Косоглазие.

Стюарт пристально заглянул сначала в один мой глаз, потом в другой. Я поспешно свел очи к переносице.

Валлиец вздохнул и махнул рукой. Жестом факира достал откуда-то чуть ли не из зада чайник:

— За победу?

Я пару раз хлопнул в ладоши, перехватил «Тефаль» за ручку:

— За нашу победу! — приложился к носику, утолив жажду, которая, оказывается, мучила меня.

Стюарт тоже с видимым облегчением хлебнул теплую воду, оттер губы ладонью и сказал:

— Лучше, чем пиво. Вот попали мы с тобой в ситуацию! Чертов старый хрыч! — он потряс кулаком куда-то вверх. — Сиди теперь, нервы себе трать. Поставил бы моряков по бортам, а то переловили всех, как курей! Тут с ума можно сойти!

— Да не думаю, что нам долго ехать. Как встанем, будем выбираться. Терпение, мой друг, терпение.

Как бы в ответ шумы за цистерной насытились новыми звуками. Мы переглянулись — опыт механиков со стопроцентной гарантией говорил, дело близится к швартовке. Оставалось ждать совсем недолго. Во рту, несмотря на нечастые глотки из чайника, было постоянно сухо. Как известно, хуже нет, чем догонять и ждать. Поэтому, коротая время, мы придумывали планы побега. Много всяких никудышных планов. Так ничего и не решили, когда судно плавно навалилось на причал.

— Все, встали. Сейчас главный двигатель отобьют (приведут в состояние, готовое к запуску) — и надо двигать.

Наступила тишина, когда постепенно умерли все звуки ходовых механизмов. Мы сидели в молчании и крутили глазами туда — сюда. Снова хотелось пить. Вдруг Стюарт показал мне полукивком головы в сторону щели. Я, холодея, обернулся и увидел луч света, который дергался по борту. Потанцевал слегка и потух. Послышались голоса. Невидимые нам бандиты разговаривали между собой: кто-то подобострастно хихикал, кто-то виртуозно страдал метеоризмом. Наконец, голоса удалились и резко смолкли — ушли за переборку.

Мы разом выдохнули из себя весь воздух, окаменевший в легких. На лбу выступили крупные капли пота. Я пихнул Стюарт в бок:

— Видал?

Тот ответил мне зловещим шепотом:

— Тихо. Помолчим минут пятнадцать — двадцать. Пусть они выгрузкой начнут заниматься.

Мы просидели почти час — трудно было решиться вылезти отсюда, где мы в безопасности. Относительной, конечно.

— Ну что ж, прощай, Стюарт, на всякий случай. Пошли!

— Прощай, друг! Пошли! Да поможет нам бог!

— С богом! — я неожиданно для себя перекрестился. Приобнял Стюарта за плечи и вылез наружу. Пригнувшись, огляделся и прислушался — все спокойно. Сзади мне кто-то положил руку на предплечье. Я чуть из одежды не выпрыгнул, глотнул воздуха и обернулся к электромеханику. Он показал мне жестом, что двигаться нужно к ЦПУ со стороны аварийного выхода. Я мелко — мелко закивал, как смеющаяся собака, и мы чуть ли не на цыпочках пошли, стараясь держаться самых затененных участков.

— Если кто и остался в машине, то он должен быть здесь, — Стюарт головой указал на звуконепроницаемую дверь. Достал из-под компрессора увесистый кусок трубы.

— Погоди, — говорю. — Сейчас создадим у двери подозрительный шум, кто-нибудь обязательно выглянет разобраться. Если он там не один, то, разобравшись в безобидности, обязательно крикнет другому, что все в порядке.

— Или другим.

— Тогда нам придется очень сложно. Но не думаю. Что здесь нескольким человекам торчать — ведь все вроде бы в порядке?

— Ладно. Делай.

Я достал из какой-то ниши туго скрученный в обруч трос, положил его перед компрессором, типа он с него только что упал. Почему трос должен был упасть с этого агрегата, и вообще, зачем он на нем должен был висеть — пусть плохие ребята головы ломают, а я пнул дверь ногой и спрятался в тени.

Спустя некоторое время калитка в ЦПУ приоткрылась, потом после некоторой паузы высунулось автоматное дуло, следом, спустя пару секунд, высунулась лохматая голова. Эта часть человека позыркала по сторонам, потом обнаружила, типа источник непонятного шума. Бандит, держа дверь в открытом положении вытянутой рукой, пнул трос ногой, но ничего никому в помещение не крикнул. Еще немного для острастки поводив автоматом, собрался вновь вернуться в тишину и прохладу, как сзади и чуть сбоку материализовался тропический кошмар в виде электромеханика Стюарта с занесенным над головой обрезком трубы. Спустя мгновение англичанин сказал свое «бум».

* * *

Все это я вспоминал, пока вокруг нас не сомкнулась ночь, вот-вот уже собирающаяся удивить мир новым восходом. Нас несло течением, но мы как-то не решались завести мотор, да и даже разговаривать не хотелось. А вот телефоном воспользоваться не помешает. Я достал свой «Сименс», благополучно миновал всякие там пин-коды, но зацепиться за зону покрытия любых местных операторов не удалось. Телефон раз за разом выдавал, как бы извиняясь, свой «поиск сети».

— Может все — таки поедем, связь поищем? А, Стюарт?

— Да я, в принципе, не против. Только куда ехать-то?

— Греби, старина, на восход!

— Да ну его в пень, этот восток! Пошли-ка на запад!

— Не возражаю. Пусть будет так. Греби на закат.

Мотор рыкнул вполголоса и дисциплинированно завелся. Шума — мизер, спасибо конструкторам!

Между тем начало активно светать, проявились очертания земли, от которой мы медленно удалялись. Впереди по курсу намечалось некое подобие тумана. Возможно там тоже суша, но так далеко, что и не видать. Мотор урчал, Стюарт рулил, моя нога почти не болела, если ее не тревожить, голова перестала ощущаться чужеродным предметом на плечах. Спать тоже пока не хотелось — напряжение минувших полусуток пока не отпускало. Абсолютный штиль, будет сегодня от солнца солнечных зайчиков в подарок. Лишь бы они, эти зайцы, без ударов, тоже солнечных, появились. Светило, как то водится в это время суток, было красным — красным, круглым — круглым и неторопливым. Зависло над самой водой, не спеша в свой небесный путь. Это садится оно в мгновение ока, испустив секундный зеленый луч, будто лишаясь маскировки: не золотое, а изумрудное. Да, после такого дневного пекла, закат выглядит, как обморок.

Каждый из нас подумал: «красота!», но промолчал. Среди моряков не принято восторгаться морем вслух, мы же не туристы. Вода из масляно — черной стала проявлять другой цвет: бирюзовый. Ощущение бездны под ногами усиливается лучами солнца, пробивающих эту абсолютную чистоту и прозрачность: все просматривается, но дна не видать. Глубина манит, сердце выдает паузу в ритме, дыхание прерывается. Недаром чаще всего за борт выбрасываются в утренние часы, на восходе, когда солнце еще не успевает насытить веселыми бликами волны. Просто самоубийцы проигрывают старую, как мир игру, кто кого переглядит? Должно быть это правда, что, если ты всматриваешься в бездну, то и она всматривается в тебя. Этот ответный взгляд, как гипнозом, внушает мысль о твоей никчемности, незначительности, создает ощущение микроба в стакане воды. Такая тоска! Но вот подмигнул с волны первый солнечный зайчик, и тоскливая обреченность отхлынула, как прибой с берега. А жизнь-то прекрасна! А этот блеск осколков света на морской шири так радостен, что хочется закричать: «эхехехехэййааа!», не оборачиваясь, а вдруг кто слышит. Мысли возвращаются в прежнее русло, что надо куда-то успеть, что-то сделать, кого-то найти… Суета.

Тишина такая, что звук нашего мотора, наверно, слышно на несколько миль в округе. Хотя пока поводов для беспокойства нет: нас не догоняют, с каждой милей мы все дальше от подвластного малайским бандитам судна. Может они еще не разобрались, что экипаж-то неполный. И еще надо помнить, что иногда на воде попадаются огромные плавучие стволы деревьев, сорванных в море ветром, брошенных человеком, или, пес его знает, каким образом оказавшимся в плавучем состоянии. Повернулся к рулевому Стюарту, чтоб напомнить ему об этом замечательном факте из жизни морепродуктов и замер с открытым ртом, потеряв дар речи. Лишь пальцем показал ему за спину. Но он, уже по пояс раздетый, только ухмыльнулся и даже глазом не повел.

— Да посмотри ты, дурья твоя башка, — возмущенно возопил я.

— Да видел я, видел, не переживай так. Подумаешь, плавник, эка невидаль!

— Не просто плавник, а плавники, настоящие плавничища!

Стюарт только хмыкнул:

— Уже минут десять вокруг нас воду чертят, пока ты в своем астрале зависал!

— Надо же, какие здоровенные. Интересно, что под ними?

Два огромных треугольных волнореза описывали позади нашей лодки круги и восьмерки. Здоровенные такие, что воображения не хватает, дорисовать весь облик этих морских хищников. А может это рыбки, величиной с ладошку, просто все в плавники пошли. Как карлики, в корне удавшиеся.

— Акулы. Поболе нашей пироги будут, — невозмутимо произнес рулевой.

— А на пирогу-то нашу они не позарятся?

— Да вообще-то очень редко они на лодки бросаются.

— А может это какие-то неправильные акулы, грызущие все, что ни попадя?

— Что ж, поживем — увидим.

Я даже поежился. Соседство нельзя было назвать приятным. Конечно, с борта парохода за ними наблюдать интересно, можно даже развлечения ради побросать в них чего попало. Старшего механика Зандера, например. Да нет, отравятся желчью, непереработанным спиртным и навозом.

— Во вторую мировую войну где-то здесь поблизости настоящие акульи столовые существовали. Со всех океанов приплывали попировать американскими, ну и японскими летчиками и моряками. И ведь что интересно, набивали свои утробы по самое нехочу, а некоторых людей принципиально не трогали. Всех, плавающих в округе, выедят поголовно, а некоторых оставляют, игнорируют.

— Невкусные, наверно были.

— А как определишь, вкусные или нет, если даже кусочек не отведать?

— Может они запах издавали какой-то, для акул неприятный.

— Все возможно.

— Нашего Зандера тоже, наверно, не съели бы.

— Этот сам кого хошь бы сожрал.

— Кстати, почему бы нам не перекусить чем бог послал?

— Не имею сил на возражение.

Акулы, словно обидевшись, что их собирались Зандером травить, резко потеряли к нам интерес и сгинули врассыпную. А я подсел поближе к стойкому рулевому, создал из опрокинутого ведра маленький импровизированный столик, и начал заниматься сервировкой. На сей раз бог нам послал: почки заячьи верченные, рябчики в клюквенном соусе, стерлядка под столовое вино номер 27, икра красная, черная и заморская — баклажанная. Да, вкуснотища. Но столовое ведро — не повод для романтики. Поэтому наша добрая еда потерпела волшебное преображение в колбасу копченную, сыр в ломтиках, хлеб в пакете и запаянную в целлофан воду, почти стакан по емкости. Такой воды у нас было превеликое множество, впрочем, как и брикетов твердой питательной присладковатой субстанции, которую с удовольствием грызут собаки. Это уже из спасательного рациона, позаимствованного из фрифол — бота. Колбасу и сыр надо было подъесть побыстрее, чтоб не успела испортиться. И мы в этом преуспели. Даже странно было, как это мы не догадывались, что так проголодались! Огрубели, чувства притупились.

А спать захотелось! Просто убийственно. Выпили по несколько пакетов воды, посокрушались, что скоро она нагреется, пытались беседовать, но язык отказывался ворочаться. Истинный джентльмен Стюарт предложил мне, как более пострадавшему, на часок прилечь, прикрывшись от солнца, чем ни попадя. Каким усилием я расстелил между бортами на носу катера брезентовый чехол, честно говоря, уже и не помню. Заснул, как колода, едва забрался в тень.

Вообще-то я не люблю смотреть сны, они у меня всегда тревожные, странные, зачастую просто страшные. А они мне снятся, треклятые, каждую ночь! Говорят, издержки профессии. На заре туманной юности в своей морской жизни на одном судне вообще страдал бессонницей. Легкое снотворное хоть и в лошадиных дозах на меня не влияло, а принимать что-то посерьезней не решался, все-таки на работе находился. То ли специфические электромагнитные поля, присущие именно этому пароходу так на меня оказывали свое пагубное воздействие, то ли злое колдовство поварихи, «сватьей бабы Бобарихи». Хотя, впрочем, вряд ли имели место коварные чары, тем более что поваром у нас там был старый кисловодский наркоман Андрюха. В довершение к этой напасти посыпались, как прощальный салют уходящей юности, волосы. А мне было чуть более двадцати пяти годков! Как же я мог выходить в свет со своей красавицей — женой, будучи хронически невыспавшимся и, вдобавок, удручающе лысым! Поневоле начали закрадываться и совсем маргинальные мысли, наверно навеянные из салона забытой кем-то инфоспидовской печатной продукцией. Однако, собрав всю свою волю в кулак, я решил отказаться от неплохих по тем временам денег и более-менее комфортных условий работы. Помогло! Конечно, былая грива не восстановилась, но до сих пор могу снисходительно и жалостливо поглядывать на не очень густые шевелюры своих береговых одноклассников. Да и сон восстановился, только сновидения остались. От более мрачных мужских последствий удалось вовремя сбежать.

На сей раз снов я не видел, но проснулся сам, хотя отдохнувшим себя назвать не мог. Прошло-то всего чуть более часа. Тем не менее, умывшись морской водой, выпив пару порций пресной, предложил Стюарту порулить вместо него. Тот невозмутимо передал мне компас (а я-то, наивный, не подумал даже, как можно сохранять движение в выбранном направлении) и залез под брезент — только пятки сверкнули.

«Меркурий» монотонно шептал, лодка чутко реагировала на управление. Спать перехотелось, думать тоже. Солнце замечательно жарило, глазам тяжело было смотреть вперед даже сквозь заботливо мне предоставленные «Полароиды». Вообще-то желательно бы до наступления темноты до суши добраться. Бензин — он тоже не вечный, хоть имеется полная двадцатилитровая канистра НЗ, но добраться через океан все равно не удастся. Лучше и не пытаться. Делать было нечего, поэтому от безделья начал вспоминать всякую пакость. Например, нашего старшего механика Зандера.

Вставка: Судак и Шрек.

Очень пузатый в красной майке навыпуск, будто в коротеньком платьице, невысокий очкастый пожилой немец оказался первым, кого довелось встретить на борту этого несчастного судна. Он посмотрел на меня сквозь призму своих окуляров, сделал вихляющее, почти танцевальное, движение и походкой розовой пантеры скрылся в надстройке. Весельчак оказался старшим механиком Зандером. Немного напряжения в мозгах — и память выдала перевод его фамилии с немецкого: судак. Судак был еще та рыбеха. Как-то не особо утруждая себя в механических делах, он очень любил отдавать приказы. Как старший механик, да что там, как вахтенный механик, он был крайне слаб. Но зато пил много и часто. Утром спускается в машину, пыхтит на переборки, а следом за ним краска отслаивается, пузырится от перегарного выхлопа. Посидит с мрачным видом в ЦПУ, покричит на кого-нибудь, отдаст очередной приказ — и с полным сознанием выполненного долга, покидает механическую вотчину. Приказы у него были громкими. Например: «Приказываю, чтоб заработал топливный автоматический фильтр». А этот фильтр уже года, как полтора заглушили по причине отсутствия одного из валов. И компания совсем не торопилась решать этот вопрос. А Судак решил исправить положение, причем даже не поленился через пять минут проконтролировать исполнение. Спустился к тому месту, где полагается быть этому злополучному агрегату, а там ни одной механической души, только машинный кадет — шриланкиец, руками делает загадочные пассы. «Что ты делаешь?» — рычит Зандер. Кадет невинно хлопает глазами, разводит сине — коричневыми руками и, широко раскрывая рот, старательно выговаривает: «Передаю фильтру Ваш приказ, чтоб он заработал».

Самым бесстрашным человеком на судне был Стюарт Эванс, ему ничего не стоило выдать капитану резюме, типа «Твой бред даже среди сумасшедших из сумасшедшего дома — самый сумасшедший». При этом мастер начинал угодливо хихикать, изображая восторг от отличной шутки. Дед же вообще боялся нашего электромеханика, получит свою порцию комплиментов, отвернется, чтоб Стюарт не видел, и осторожно где-то под брюхом выставит средний палец правой руки. Храбрый Судак! Или дождавшись, когда валлиец уйдет, скажет ему в спину гневным шепотом: «Каннибал!» Однажды, случайно наткнувшись на бесхозную копию дедовского ID, Стюарт пририсовал на фотографии фюреровские усы и засунул это дело под стекло на переборку перед столовой. Смотрелось замечательно, будто наш Зандер — родной брат Гитлера. Народ от души посмеялся, а Судак, будучи уже в изрядном подпитии, скрежетал зубами, выпячивал нижнюю челюсть и шептал: «юбер аллес», роняя пьяные слезы на неизменную красную юбочку — майку.

Наши со старшим механиком отношения не то, чтобы не ладились. Он меня ненавидел всей своей немецкой душой. Потому что очень от меня зависел: по работе понятие имел самое смутное, поэтому поневоле приходилось обращаться к следующему в механическом табели о рангах. То есть ко второму механику. По первым дням моего нахождения на судне, когда я с круглыми глазами ходил, вникая, по машинному отделению, он спрашивал меня: «Твои действия в этом случае?» И я, изощряясь в умозаключениях, предлагал способы на выбор, один краше другого. Судак изображал раздумье, потом говорил мне: «На мой взгляд, лучше будет предпринять следующее». И, стараясь в меру своего английского языка, синонимично пересказывал мне то, что до этого я ему выдавал. Я это дело, конечно, быстро просек и стал на его вопрос отвечать иначе: «Выполнять распоряжения старшего механика». И понеслись приказы один мудрее другого! Прямолинейный Стюарт сказал деду: «Тебе бы группой Коперфильдов командовать!» «Почему?» — опечалился Зандер. «Да потому что те, вероятно, умеют творить чудеса».

Жил Судак не в Германии, содержал на свой заработок стармеха приличный дом на Филиппинах. Были у него и слуги, и молодая филиппинка, которую он называл женой, и положение в обществе, окружавшем его. Но настоящие немцы, чей фатерлянд совпадал с местом жительства, таких отщепенцев не особо жаловали. Им приходилось платить, по их мнению, гигантские налоги, часть из которых уходила на содержание все возрастающей массы черного или очень смуглого населения. Капитан — старая сволочь, переживший в подростковом возрасте оккупацию союзных войск, пренебрежительно обозвал Зандера на немецком языке «непатриотом». Что было кем-то услышано и с легкостью переведено на любой бытовавший в кулуарах язык неофициального общения. Вот Судак и лакал горькое пойло, чувствуя себя в нем гораздо комфортнее, как рыба в воде. Неожиданно образовался у него собутыльник. Не то, чтобы постоянный, но время от времени наш боцман, огромный питерский экс — вышибала из «Розы ветров», составлял ему кампанию.

Боцмана звали Шрек. Вообще-то у него было вполне звучное имя Гоша, но уж больно он походил на голливудского персонажа. Такой же огромный, лысый, с круглыми глазами и носом — картошкой, разве что цвет кожи не зеленый. Шрек был грозой наших полуобморочных матросов — филипков. Они его побаивались, становились бледнее поганок, если, случалось, ему показать свой кулачище.

Ветошь на судно доставлялась какая попало. А тут привезли несколько тюков кружевного женского белья. В машине мы это дело сразу забраковали: много ли мазута навытираешь полупрозрачным лифчиком или трусиками — стрингами? Отдали все на палубу к восторгу одичавших на своих 6–9 месячных контрактах филиппинских матросов. Те побросали все свои дела, и давай, хохоча и жмурясь, примерять предметы женского туалета на себя. Смотреть было тошно, но тут шоу разнообразилось свалившимся неизвестно откуда Шреком. Кинг — Конгом кружил он между остолбеневшей матроской братии, только клочья кружев по воздуху летали. Русский язык был понят без переводчиков. С мостика один из штурманов даже зааплодировал. Авторитет Гоши — Шрека взметнулся на недосягаемую величину. Вот после этого его и начал ангажировать на стаканчик — другой наш грустный изгой судачьего племени. А выпить оба были не дураки.

В Мексике, в развеселом порту Веракруз, наш боцман сломался. Начав с полудня в целях разминки с дедовского литра аргентинского виски «Анейджо Волкер», шлифанул за ужином доброй пинтой рисового будвайзеровского пива и ушел догоняться в вечернюю Мексику. Алкоголь — коварен, ночь накидывает на плечи усталость, которой днем не замечал. И вот уже прибегает испуганный шриланкийский кадет, показывая пальцем на ящики, что тянутся от судна до самого портового забора. Самые спортивные парни нашего парохода отправились в направлении дрожащего кадетского перста. Мы со Стюартом (конечно, мы!) предполагали всю ответственность и тяжесть, что должна была пасть на наши атлетичные плечи, но, видимо не до конца. Вдоль забора, разметав ящики, богатырем покоилась гора, видом и запахом напоминавшая нам Шрека. Просыпаться эта гора отказывалась наотрез, переусердствовать с побудкой мы тоже не старались: как даст спросонья таким кулачищем, навсегда останешься в Мексике. Мы пытались тащить Гошу — Шрека за руки — ноги, но то ли они у него были очень длинные, то ли имели свойство растягиваться, но всегда получалось, что его спина о землю создавала такое трение, побороть которое нам не удавалось. Мы уже всерьез отрабатывали версию, найти такой длинный, но крепкий кол, чтоб не сломался, когда мы бы, накрепко привязав шрековские руки и ноги к этому колу, подняли бы его на своих плечах на манер охотничьего трофея. Со стороны мы бы, наверно, выглядели, как два егеря, завалившие гоблина и теперь с надрывом тащившие добычу к своему бивуаку. Но тут мимо случился маленький катерпилларовский автопогрузчик. Опережая друг друга, мы бросились его ловить. Меланхоличный мексиканец долго отказывался что-либо понимать, наконец, удалось завлечь его вместе с машиной обещанием показать цирк. Мучачос пришел в восторг, увидев наши мимовские жесты, которые должны были отражать наше представление по погрузке боцмана. «Цирк!» — восторженно заявил он и подвел лыжи «Катерпиллера» под туловище великана. Для порядка мы сымитировали некоторую помощь, поправляя конечности Шрека, чтоб нечаянно не попали под колеса. Сторонний наблюдатель с борта нашего судна мог бы видеть, как один железный силач на руках бережно несет другого, павшего в битве с неведомым чудовищем (зеленым змием). Но на борт затащить Гошу мы не решились. Для этого надо было использовать судовые краны, а заниматься подобными делами уже как-то надоело. Мы забросали Шрека пустыми бумажными ящиками, предупредили вахтенного, чтоб заботился о спящем товарище, и разошлись по каютам.

Пробуждение боцмана посреди ночи, погребенного под всяким хламом было ужасным. Как потом признался, открыв глаза и ничего не увидев, пошевелив рукой и везде натыкаясь на шероховатость досок (как ему услужливо внушило полупьяное сознание), Гоша решил быть похороненным заживо. Не бывать этому, прочь демоны! Шрек с диким ревом, разбрасывая пустую тару по сторонам, восстал из небытия. Его свирепый рык сменился клекотом победы, когда пред глазами нарисовался борт парохода, а сверху обрушились яркие звезды. И он закружил в победном танце орангутангов, во все горло лая слова, неведомо откуда взявшиеся в голове: «Ен пабло, унидо, амассе равен сидо!»

На вахте у трапа в это время скучали два ОэСа (по-нашему, матросов второго класса). Два храбрых филиппинских парня Мани и Ману. Мани, при выходе на сцену одиозного Шрека, по-мудрому хлопнулся в обморок, Ману же внимательно досмотрел выступление питерского шоумена до конца. На суровом монголоидном лице не дрогнул ни один мускул, и только по мокрым штанам комбинезона натекла на палубу огромная лужа.

Гоша, отплясав свою произвольную программу, поднялся на борт в самом радужном настроении и, вдруг, увидел своего подчиненного в лежачем состоянии на палубе. «Спит, гаденыш», — ласково подумал он и, не имея права просто пройти мимо, гаркнул: «Встать, сука!» Волна жесточайшего перегара обдала стоящего со стеклянными глазами Ману и сразила его наповал. Он громко пукнул и завалился на своего даже не пытавшегося пошевелиться земляка. «Эх, вы, мать вашу!» — обиделся Шрек и ушел к себе в каюту.

Однако похмелье не избирательно, даже такие гиганты утренней порой чувствуют себя неуверенно и с больной головой. Приняв душ и честно пролежав в скомканной постели секунд шестьсот, боцман услышал пробуждение камбузного бога. Мигом слетел к столовой:

— Олег, или убей, или помоги, — предложил он повару.

— Кого убить? — едва разбуженный своим таймером, но еще не совсем проснувшийся Олег досматривал какие-то свои ялтинские сны.

— Меня, боже мой, меня!

— Зачем? — невозмутимо спросил кок и зябко поежился то ли от утренней прохлады, то ли от картины, как он лишает жизни Гошу, промелькнувшей в начинающем бодрствовать мозгу.

— Плохо мне будет, братан! Уже сейчас колбасит, а что случится через час!

— Да, достанется тебе крепко. Похмелиться бы тебе!

— Да нельзя, работать еще надо!

— Тогда хорошо бы рассольчику и ноги в кипяток.

— А есть? — обнадежился Шрек.

— Нет, конечно. Слушай, говорят, креветки здорово оттягивают. Да и креветок нету. — Олег почесал в голове. — Вот раки есть. Ну, здоровые такие, омары. Мастер себе на десерт заказывал. Давай я тебе пару — тройку отварю, тот и не заметит.

— Ой, Олега, вари что хочешь, только побыстрее. Видишь: загинаюсь.

— Братан помирает, ухи просит, — промурлыкал повар, скрываясь в провизионке.

Когда раки были готовы и дымились на блюде, обсыпанные укропом, на камбуз красным колобком скатился красноглазый же дед.

Шрек, увидев такой поворот, только рукой махнул: «Пошли со мной, позавтракаем. Не спится же всяким!» и отправился в сторону бака, чтоб больше ни на кого не нарваться.

Судак отреагировал моментально: сказал в сутулую Гошину спину свой «айн момент», взял у Олега в долг на боцмана пиво и засеменил следом, только юбочка — майка развивалась по ветру.

Когда я с сожалением расстался со сном и вышел на палубу, чтоб слегка подразмяться, Олег уже сидел на кнехте и щурился на солнце.

— Здорово, — говорю, — боцмана видал?

— Видал! — потянулся он. — Вон с дедом на баке сидят.

Я приложил руку козырьком и различил две фигуры в тени брашпиля.

— Пиво с раками едят, — продолжил Олег.

— Не, — говорю, — это у них лица такие.

Олег хмыкнул и ушел к плите.

А над двумя собутыльниками махнул черным плащом Его Величество Запой.

Может и сейчас, в плену у бандитов, кто-нибудь из них потягивает для снятия стресса припрятанный алкоголь. Удачи вам, господа! Даже тебе, душный и неграмотный старший механик с фамилией Судак!

Стюарт все спал, хотя прошло уже добрых два часа. Но будить его пока не хотелось. Вдалеке все же показалась земля, чему я был несказанно обрадован. Все-таки крайне неуютно чувствовать себя посреди мирового океана в утлой лодчонке. Про ухудшение погоды даже думать боялся, чтоб не сглазить. Вновь нахлынула бессменная спутница моряка на работе: тоска — кручина. Боже мой, как бы до дому-то добраться!

В помощь родного правительства не верил. Моя родина — Советский Союз. Где он, уважаемый во всех уголках Земного шара, могучий наследник (хоть и самозваный) великой Российской империи? Канул в лету. Но я-то остался, как беспризорник. Будут ли российские власти заниматься благотворительностью в отношении какого-то пережитка истории? Да, ответит патриот, ведь мы россияне и россиянки! Но я не патриот, ибо успел за свою жизнь убедиться в справедливости слов: «Патриотизм — последнее убежище негодяя». Я помню, как мы носили еду брошенным в Перу нашим рыбакам. Я помню, как на лагосском пляже совсем недалеко от перекатываемого волнами полуразложившегося трупа маленького человека (боюсь подумать, что это был никому ненужный ребенок), плакал молодой двадцатипятилетний старик из Новороссийска, отсидевший в нигерийской тюрьме полгода по фиктивному обвинению и теперь совсем не представляющий, как же выбраться на Родину. Я помню убитую горем молодую женщину, сумевшую, вот уж не представляю какими правдами — неправдами добраться до Мексики, где осудили на несколько десятков лет ее сына, вся вина которого была в том, что в такси, на котором он добирался до порта, полицейские обнаружили наркотики. Я помню Карачи, где толпа безнаказанно забила до смерти двух парней из Владивостока. Я помню многое другое, глубоко личное.

Но я также очень люблю свою Родину. А это для меня — моя семья, моя южная Карелия, мои любимые озера, пара рек: Олонка и Мегрега, кладбище, где лежит мой отец, изумительный по красоте и духовности Валаамский монастырь, Ладога, лес, дюны. Это — моя природа, моя вечность, мой покой.

Я рулил на сушу, слезы застилали взор. В очередной раз подумал, что нервы не в пень, но позволил себе, пока никто не видит, пожалеть себя и свою участь. Достал бессознательно телефон, включил его и с удивлением обнаружил, что где-то поблизости имеется связь. Поиск сети давал название станции, но было еще далековато, чтоб зарегистрироваться. Вот и замечательно, можно написать домой замечательную эсэмэску, что я и начал делать. Сообщил, что все, мол, неплохо, скоро, мол, через три — четыре дня позвоню, берегите себя. Телефон пискнул, извещая о регистрации в «MY CELCOM». Я сразу же послал сообщение и получил привет из дома, посланный четверть суток назад. Ну, вот, теперь и Стюарта можно будить.

— Вставай, лежебока, все на свете проспишь!

— Ух, какой кошмар, я все еще здесь!

— Можете воспользоваться своим телефонным аппаратом!

Стюарт зевнул, выбравшись из-под брезента, потянулся с хрустом, прогрыз дырку в пакете с водой и с удовольствием напился.

— Ого, земля!

— Факт, — подтвердил я.

— Мементо мори, — протянул он и начал целиться пальцами в клавиши своего мобильника.

— Моментально. В море, — согласился я, а Стюарт уже эмоционально зашептал в трубку. Он, в отличие от меня, да и многих других простых тружеников моря, на разговорах не экономил, предпочитая пять минут живого общения тридцати эсэмэскам.

Наконец, наговорившись с домашними, он радостно помахал мне рукой:

— Не пора ли в компанию отзвониться, сделав так сказать официальное заявление?

— Пожалуй, — кивнул я.

— А вообще-то тебе не кажется странным, как нас легко эти негодяи захватили?

— Да, знаешь, мне тоже все это казалось несколько странным. Поневоле мысли закрадываются, что так все и было задумано. Удобный повод избавиться от судна, получить страховку, совсем немалую, втихаря срубить долю за перепроданный пароход — в выигрыше все, кроме экипажа.

— Выходит, зря это мы в бега ударились, — пожал плечами Стюарт, и по его лицу, нисколько не изменившемуся, видно было, что он на самом деле так совсем не думает.

— Пожалуй, истину мы не установим, потому что лично мне глубоко наплевать на махинации буржуев, лишь бы до дому добраться.

— Согласен, мейн фройнд, но получается, что в компанию звонить нам никак нельзя. Мало ли что у них на самом деле происходит, а вдруг и наши предположения недалеки от истины. Тогда по закону жанра, кто-нибудь обязательно возжаждет убрать нежелательных свидетелей не знамо чего. По киношным шаблонам по нашему следу отправится угрюмый, но невезучий киллер, которого мы завалим, перед тем старательно допросив. А, узнав главного злодея, всех постреляем, возьмем каждый по сто миллионов тысяч долларов и будем награждены полициями всех стран.

— Понял, уведомление компании отменяется.

— Ну не совсем. Предлагаю тебе вариант, который будет приемлем для всех. Ведь не сообщить, мы тоже не имеем права — нас потом адвокаты, страховщики собственника разорвут на части.

— Внемлю тебе, не томи, — наверно моя голова все-таки пострадала, потому что идей в ней, родимой, не было ни одной.

— Возьми телефон, уточняю — мой телефон, и позвони в свой круинг. Выложи им всю информацию, какая только покажется тебе нужной, а дальше пусть уж они принимают меры. А мы продолжим нашу спасательную экспедицию.

— Браво, Стюарт! Столь неожиданный расклад, что даже странно, как это я и не додумался. Позвольте ваш телефон! Приятно, когда среди вашего буржуйского племени встречаются люди, не трясущиеся над каждым центом.

Стюарт невозмутимо передал мне свою трубку, индикатор сети которой уже находился в черте уверенного приема. Покопавшись в своей адресной книге, выцепил необходимый мне номер.

На том конце, в далеком Санкт Петербурге, трубку сняли моментально, будто ждали моего звонка. По-уставному вежливая секретарша не отняла у Стюарта ни одного лишнего сантима, связав меня с менеджером, у которого я подписывал этот злополучный контракт.

— Але, компания Болтик Индепендент Си Групп, добрый вечер.

— Здравствуйте Федор Сергеевич, это Вас беспокоит второй механик теплохода «Элсмир».

Я представился и вкратце обрисовал проблему, с которой пришлось встретиться. Из трубки ничуть не встревоженный голос попросил некоторых уточнений:

— Да, да, я Вас прекрасно помню. Экипаж захвачен. А Вы?

— Пользуясь беспечностью бандитов, нам с электромехаником удалось бежать незамеченными. Плывем на спасательной шлюпке в направлении ближайшей земли. Местоположение наше не известно. Где-то в Малайзии или Индонезии.

— Что будете предпринимать?

— Уместный вопрос. Пока решили добираться до местных властей, дальше в зависимости от обстоятельств. Можно ли мне, гражданину России, рассчитывать на Вашу поддержку?

— Безусловно, только сообщите нам свое местоположение.

— Обязательно. Электромеханик — англичанин, как с ним?

— Разберемся, только не волнуйтесь, постарайтесь спокойно добраться до властей: полиции, почты — кого угодно, звоните нам с указанием места.

— Спасибо, постараемся. У меня к Вам просьба.

— Слушаю Вас.

— Семье моей пока ничего не сообщайте.

— Хорошо. И вот еще что…

Дослушать, что там мне хотел сказать Федор, не удалось.

Над нашими головами раздался громкий хлопок и образовался светящийся шар, наверно, довольно яркий, но по причине ясного дня не представший пред нами во всей своей красе. Ракета, так ее растак! Следом раздалась скупая автоматная очередь, будто горох уронили на пионерский барабан. И самое интересное было то, что ни я, ни Стюарт не видели, откуда раздалась эта артподготовка. Я поспешно пробормотал в трубку:

— Извините, Федя, у нас тут опять война.

И отключился, игнорируя удивленный голос Федора Сергеевича, который вовсе не обиделся на мою невольную фамильярность:

— Але! Але! Что у Вас там происходит?

— Я тебе потом объясню. Если ты захочешь, — сказал я в никуда, уже передавая телефон Стюарту. — Стюарт, я ложусь в циркуляцию…

Тот в ответ лишь головой кивнул, выглядывая по всем сторонам источник угрозы. Берег был уже не очень далеко, лодка начала описывать круг, послушная моему управлению. Снова раздалась очередь, на сей раз пули шлепали по воде в неприятной близости с нами. Пушки с берега палят, кораблю пристать велят. Значит, наш маневр оказался неправильным. Что ж, придется ложиться в дрейф, чтоб не провоцировать неведомых хулиганов.

Едва наша лодка недвижно заколыхалась на легкой зыби, как мы смогли почти одновременно разглядеть тех, кто сейчас диктовал нам правила поведения. Среди солнечных бликов один был огромным и нестерпимо ярким. Серебристого цвета катер с хищными обводами можно было назвать призраком, или невидимкой. Похожий на стрелу, не издающий никаких механических шумов, он тоже двигался, влекомый лишь волнами и ветром, ныне отсутствующими.

Стюарт подвинул ногой автомат поближе, мой же лежал у меня под сиденьем. Вытирая слезы от слепящих со всех сторон солнечных зайчиков, мы пытались рассмотреть быстроходный агрегат (в то, что он развивает бешеную скорость, мы даже не сомневались), подсчитывая наши шансы. Наконец, я опустил на глаза стюартовские солнечные очки, на время разговора по телефону задвинутые на лоб. Теперь не очень ясно, но проявились два силуэта с оружием в руках.

— Их двое. И, похоже, настроены совсем не дружелюбно.

— Везет нам на всякую дрянь. С таким дорогущим катером и на нас еще наехать пытаться!

— Что они теперь-то делать будут?

А они слегка дернулись своим призраком и начали медленно сокращать дистанцию, водя автоматными стволами вверх — вниз. Стюарт задрал руки к небу и заорал:

— Мы терпим бедствие! — потом закашлялся, поперхнувшись.

— Мы с парохода, — приставив руки рупором, снова закричал он. — Мы безоружны. У нас есть раненные. Мы вас боимся. Нам нужна помощь. Мы заплатим вам.

Лодки постепенно сближались. Уже можно было разглядеть тех, кто с автоматами наперевес не спускал с нас глаз. Они, скорее всего, не хозяева этой роскоши. Просто патрульные очередных местных бандитствующих молодчиков. По пути в Сингапур нам частенько попадались подобные скоростные катера. Пролетают мимо, высматривая название судна, вычисляя скорость движения, чтоб доложить своему начальству. А те, в свою очередь, сопоставляя всю стекающую к ним информацию, принимают решение: кого, где и когда брать. Ну а эти субчики решили, видимо, сами поживиться. И теперь, утвердившись во мнении, что мы с какого-то несчастного судна, обязательно попытаются нас обчистить — ведь, покидая свой терпящий бедствие пароход, мы просто обязаны были взять с собой все самое ценное.

— Нам нужна помощь. Мы заплатим вам. Но, если вы решите на нас напасть, мы заведем мотор и уплывем от вас, — между тем отрывочно гавкал в сторону молчаливых автоматчиков Стюарт.

Последнее его утверждение вызвало взрыв смеха с той стороны. Даже мне стало трудно удерживаться от веселья.

— Заводи мотор, — кивнул мне Стюарт.

Я, конечно, сразу дернул за рукоятку, но весь съежился, ожидая неминуемого града пуль. Однако бандиты расстреливать нас пока не торопились. Они, хихикая, пихали друг друга в бока, указывая на наш убогий «Меркурий», который равномерно, но как-то маломощно тарахтел за спиной.

— Будь очень внимательным, стреляй, как только скажу и сразу ходу! — сквозь зубы процедил мне Стюарт.

— Все понял, станцуем!

Между тем с катера, наконец, раздался человеческий голос. На ломанном английском языке, так называемом местном пидише, кривляясь перед своим коллегой, кто-то из бандитов прокричал:

— Хорошо! Мы вам поможем. Вы нам заплатите. Не бойтесь нас. Мы простые рыбаки, — сказал, и засмеялся лающим смехом. Наши посудины уже порядочно сблизились, поэтому было видно, как говоривший повернулся к другому, чтобы пересказать замечательную шутку.

И в этот самый момент, не дожидаясь команды Стюарта, вообще не осознавая свои действия, на уровне каких-то инстинктов, я выдернул из-под сидушки автомат, одновременно большим пальцем правой руки сдергивая предохранитель. Но еще нужна была целая вечность, чтоб передернуть затвор. И как в замедленном режиме я увидел, что один из «рыбаков», поняв мои действия, вместо того, чтобы поднять дуло своего оружия и начать поливать нас свинцом, закричал что-то, видимо обращаясь к своему компаньону, и пальцем пытаясь указать на нас. Спасибо тебе, наш морской покровитель, что подарил нам этот миг. Потому что именно его мне хватило, чтоб последней преградой между подготовкой и стрельбой оказалась слабая курковая пружина, которая уступила без борьбы. Одновременно с моим воплем на русском языке: «Гаси их, Стюарт!», начиненные свинцом смертоносные снарядики устремились к нашим противникам.

Тот, кто стоял в позе указателя, явно задергался, другой же пропал из виду.

Последний раз я стрелял из «калаша» в армейские годы. «Но руки-то помнят! Помнят руки-то!» Автомат не плясал из стороны в сторону, отдача воспринималась привычно, будто только вчера вернулся со стрельбища. А в армии, Советской армии, стрелком был неплохим, если брать в расчет поражение мишеней. Но здесь-то условия несколько отличались от дивизионного полигона.

С катера нам ответил один автомат, но пока не очень прицельно. А Стюарт, присев на нос нашей шлюпки старательно лупил короткими очередями по корме «призрака», совершенно правильно полагая обездвижить противников. В это время я уже отвлекся от стрельбы и, вывернув руль, дал полный газ. Снова в нашу сторону раздались выстрелы, на сей раз более уверенные, несмотря на то, что с каждой секундой расстояние между нашими судами все более увеличивалось. Я согнулся в три рубля и выжимал газ до предела. Пульки весело пересвистывались прямо над моей головой. Во всяком случае, мне так показалось. Поэтому я произвел еще один противолодочный маневр и услышал пару шлепков по борту и один достаточно звонкий удар, взорвавшийся отчаянной руганью Стюарта. Я рулил из стороны в сторону, заставляя лодку петлять на манер зайца.

Стюарт все ругался такими нехорошими словами, что я даже не мог их перевести. Повернув голову в сторону бандитского катера, с облегчением заметил, что он даже не пытается нас преследовать. И вдруг, на том месте, где только что полагалось быть вражьей посудине, вырос небольшой огненный бутон, окутавшийся столбом черного дыма.

— Хороший колдун ты, Стюарт! От твоих слов даже лодки взрываются, — обратился я к своему брату по оружию.

Но отвечать мне он не торопился, присев на носу и сжимая одной рукой другую. Вся его поза, все его несколько дерганые движения говорили о том, что моего друга накрыла своим покрывалом Его Величество Боль. Под ногами валялся автомат. Вот тут я испугался так сильно, что моментально покрылся холодным потом.

— Что с тобой, Стюарт? Скажи мне! Не молчи! Говори со мной! — кажется, голос мой даже задрожал.

Но Стюарт не ответил, только обернулся ко мне с перекошенным страданием лицом.

Я поставил мотор на нейтралку и, внутренне содрогаясь, преодолевая раскачивание лодки, сделал пару шагов в полуприседе. Но крови не было, рука у Стюарта выглядела вполне цивилизованно, вот только сам он зубами скрипел явно не от избытка радости.

Я невольно бросил взгляд на автомат, и картина происходящего стала более — менее ясна.

Каким-то непостижимым образом траектория вражьей пули оборвалась на цевье оружия, находившегося в тот момент в уверенных руках Стюарта. Удар был силен — автомат перешел в разряд металлолома. Ну и левому предплечью досталось. Не уверен в медицинских терминах, но, по-моему, это называется контузией. А, может, и нет, но в детстве мы подобное непотребство называли словом «одробило». Очень больно.

— Опусти руку за борт. Нужен холод! — посоветовал я уже поспокойнее.

Стюарт отреагировал правильно, а именно: чуть не вывалился за борт, утопив свою конечность в тридцатиградусной воде по самую шею. Но некоторое облегчение он, вероятно, начал испытывать, потому что повернул ко мне лицо и произнес:

— Будто под пресс рука попала, даже не понял вначале, что ж так больно!

— Не повезло, хотя если бы пулей зацепило, могло бы быть и хуже, — поддержал его я. Глядя на распростершегося на борту Стюарта, представил себе картину, как к нам вернулась любопытная акула. А тут такое лакомство, как подкормка, висит в воде.

— Давай-ка лучше в ведро воды наберем, и туда поместим твою конечность.

— А что такое? — безразлично спросил Стюарт.

— Да просто, исходя из особенностей данного водоема, в частности, его богатой фауны, ты похож на волка.

— Почему на волка?

— Есть у нас такая народная сказка, в которой волк зимой в проруби рыбу ловил на хвост. Хвост у тебя, будем надеяться, отсутствует. А вот на руку можно и зацепить какую-то сомнительную рыбешку килограмм под двести — триста.

Стюарт со стоном перевернулся на спину, осторожно поддерживая руку. Я набрал ведро воды, куда осторожно поместили его больную часть тела. И пока он, морщась от каждого движения, устраивался поудобнее, нашел в аптечке болеутоляющее и противовоспалительное средство.

— Прими-ка это верное средство от боли, — сказал я и протянул ему лекарство вместе с пакетиком воды.

— Что ж мне воду прямо вместе с пакетом и глотать?

Я сначала не понял, что Стюарт имеет в виду, бокал ему, что ли, нужен или хрустальный фужер? Но потом догадался, что мой товарищ просто не в состоянии самостоятельно открыть водяной пузырек, и по-тимуровски перегрыз целлофан.

— Надеюсь, к тому времени, как ты захочешь в туалет, твои силы слегка восстановятся, и посторонней помощи тебе не потребуется.

Стюарт никак не отреагировал на мои речи, только, забираясь с ведром под брезент, предложил:

— Поехали, что ли, к берегу. Прости, что не могу тебя подменить на руле. Потерпи до суши, там отдохнем до утра. А завтра, надеюсь, будет легче, тогда к цивилизации и двинем.

Действительно, самое время отсюда убираться. Звука взрыва я не помню, но он, без всякого сомнения, имел место быть. Ведь рвануло-то изрядно — только кусочки обшивки да железяки по округе разлетелись. Куда улетели те двое, даже не подумал.

Наверно, одной пулей пробило бензобак, топливо начало разливаться, а потом уже достаточно было простой искры, чтоб случился молниеносный пожар и сдетонировал бензин из топливных баков. Стюарт поливал по катеру — призраку от плеча. Пули рикошетили от обтекаемого корпуса, рождая, наверно, бенгальские огни. И из искры возгорелось пламя. Надеюсь, это не очень испортило настроение тем двум бандитам.

Усталость навалилась, как чрезмерное атмосферное давление: голову прижимало книзу, веки отказывали в моем тщетном желании оставаться открытыми. Я поливал голову пригоршнями воды из-за борта. Мысли путались, возникали какие-то картины, иногда из прошлого, иногда из бреда.

Вспомнилось, например, за долю секунды, как ехал подписывать этот контракт. Вернее один маленький эпизод, почему-то всплывший в памяти.

Шел с автовокзала на Обводном канале сквозь Лиговку к метро, времени было достаточно, поэтому глазел по сторонам.

Около большого бака, в которых варят битум, как раз напротив открытой топки с полыхающим пламенем, неподвижно сидели двое, уставившись немигающим взглядом в огонь. Конечно, человек никогда не устанет смотреть на текущую воду, плывущие облака, горящий огонь и на то, как работает другой человек. Но вторым человеком, собственно говоря, был большой ободранный помойный котяра. Оба сидели с одинаковым глубокомысленным выражением лица. Даже чем-то они были похожи друг на друга. Круглолицый, красномордый и прыщавый двадцатипятилетний работяга и неопределенного возраста (может быть, кошачий подросток — переросток, а, может быть, дедок — все они одинаково усатые — бородатые) котейко с головой, как футбольный мяч. И в их задумчивости, в одинаковом наклоне гордых черепов, чудился какой-то затаенный космический смысл (какой — хоть убейте, не скажу, не знаю просто, не созрел еще до тайны вселенского бытия). Тогда промелькнула мысль: напугать их, что ли? Подойти и громко гаденько кашлянуть. Но это решение было отвергнуто самым решительным образом: я же все-таки интеллихент! Прошел мимо, оставив людей заниматься самосозерцанием. Но картина, как живое полотно, вспыхнула в уставшем мозгу, пес его знает почему.

В панике открыл глаза: привиделось, что уже еду по берегу мимо кустов, лихо переезжая камни и пни. Но земля еще далеко. Понял, что так больше продолжаться не может, сбавил обороты до самых малых, устроил руль под мышкой и клюнул носом.

Проснулся со стоном, все тело затекло, руль успел пребольно вдавиться в руку. С минуту, ничего не понимая, смотрел перед собой, продолжая упорно стонать. Стюарт мог бы подумать, что я готовлюсь на соревнования по фигурному мычанию, если бы хоть как-то отреагировал. Но он молчал и даже не шевелился, как убитый. Эта мысль меня окончательно разбудила и испугала. Я заглушил мотор, иначе он бы, собака, руль положил на борт и стал бы выписывать никому ненужные круги. Прокравшись на нос, что лодка даже не шелохнулась (научился, канатоходец!), уставился на замершего товарища. Он по-прежнему неподвижно и бездыханно покоился в позе, мне немыслимой для сна. Во всяком случае, грудь его не шевелилась, как я не пытался, зажмуривая по очереди глаза, рассмотреть признаки жизнедеятельности. Я поднес к его носу кулак, чтоб он, понюхав его, хлопнулся в обморок, разжал ладонь, но опять же не уловил свежего бриза, вырывающегося из ноздрей. Хотя моя длань, лишенная должного ухода, выглядела не самым лучшим образом, а мозоли, пожалуй, не только на дыхание, но и на кипяток не выдали бы рецепторам никакой информации. Я нечаянно, готовясь заплакать, опустил ладошку Стюарту на нос, перекрыв ему доступ кислорода. И тут он открыл бессмысленные глаза (слава Богу!), и сказал слабо:

— Ах!

А потом, когда я убрал восторженную руку, добавил:

— Ты что, мать твою, удавить меня, сонного, решил?

— Как я рад, что ты живой! — ответил я ему, умиленно глядя в глаза.

Стюарт вытащил из ведра опухшую и полусинюю руку и покрутил пальцем у виска. Потом ойкнул и, присев, устроил больную конечность на коленях.

— Сейчас, сейчас я сделаю тебе косыночную повязку (где и слов таких нахватался!) — продолжал радоваться я.

Соорудил подобие перевязи из самого большого обнаруженного куска ткани. Не очень чистого, впрочем, но до эстетики ли нам! Стюарт, кряхтя, пристроил свою ручку и даже предложил порулить, но я уже вроде окончательно пробудился, поэтому отверг его благородный порыв.

Сначала ехали молча, но суша приближалась не очень быстро, поэтому, отвергнув печальную тему о недосягаемых любимых девушках, заговорили о прошлом.

— Помнишь, как работали в Индии? — предложил тему Стюарт.

— Да, после такого опыта слово «интернационализм» вызывает бурю негодования в душе, взращенной на идеалах равенства и братства.

Вставка: Индия и индушата.

В детстве я думал, что Индия — это Индира Ганди, шахматы, чай со слонами и йоги. Еще помнил колониальную политику Англии, восстания сипаев, капитана Немо, Кришну и Вишну. Словом, благородная страна, великодушные люди. Спустя два десятка лет мнение мое несколько изменилось.

Полтора месяца пришлось мне с постоянством маятника возникать в индийских портах Кандла, Бомбей, Мундра. Впечатления самые незабываемые. Если есть на Земле ад, то он, наверно, весьма похож на эти места.

Первое, что я увидел на берегу после того, как мы встали у причала, и я, поднявшись из машины, протер слезившиеся от тяжелого канализационного духа моря глаза, были тощие коровы, мрачно жующие полиэтиленовые пакеты. Молоко выдают, вероятно, пригодное для заправки местных грузовиков «Тата». С непривычки кружилась голова, поэтому скрылся в надстройке, где аромат Индии разбавлялся кондиционированным воздухом. Почему-то везде оказались черные, как бы даже синие босые личности с мишенями разного цвета во лбах. Их гоняли вспотевшие матросы, но те горлопанили и пытались упираться. Я присоединился к погонщикам, и вскоре победа оказалась за нами. Оценили первые потери. Пропала вся рабочая одежда из шкафчиков и мои рабочие ботинки. Куда они все это запихали, понятия не имею.

Начались индийские будни индийского фрахта. Со временем к вони от воды если и не привыкли, то притерпелись. Иногда под борт затаскивало какого-нибудь несчастного осла, погибшего где-то далеко в реке. Тогда парни из палубной команды длинными шестами отпихивали нежданного гостя, выворачивая свои желудки по мере времени, прошедшего от последнего принятия пищи.

А по ночам вдоль борта по бетонному планширю патрулировали здоровенные, как наши кошки, пыльные крысы. Одна вылезала из дыры у самого носа судна, целеустремленно семенила до кормы и там скрывалась не знамо где. Сразу же начинал свой бег следующий крысеныш. И так до самого рассвета. Как часовые, контролирующие ротации чужеземцев. Пытались мы, эксперимента ради, подбросить на пути добрую еду (колбасную шелуху там, или насквозь резиновый бекон), но мерзавки, не прекращая движения, хватали угощение и тащили его с собой, даже не предпринимая попыток перекусить по дороге. Это нас удивило, и здоровый дух научного поиска взмахнул над нами полой своего белоснежного лабораторного халата. Вынесли буханку зеленого от плесени хлеба, нарезанного, правда, но зато упакованного в целлофан. Предполагали, что сей продукт будет неподъемным для наших подопытных зверюшек. Дождались, когда очередной часовой минует трап и уложили поперек тропы лакомство, как новогодний подарок. Когда следующий невозмутимый грызун достиг нашего дара, он предпринял попытку, но какую-то вялую, захватить дедморозовский мешочек, быстренько оценил тщетность своего действия, по-своему, по-крысиному, плюнул, наверно, и продолжил маршрут. Не успели мы переглянуться, подивившись, как из темноты вынырнула парочка громадных, как собаки, мутантов, стащила пакет на землю и, в мгновение ока искромсав целлофан, стала жрать наш пенициллиновый хлеб, держа в каждой передней лапе по куску. Патрульные же продолжали бегать, даже ухом не ведя в сторону старших товарищей. Последние же, зажав под мышками те бутерброды, что оставались недоеденными, важно скрылись во мраке. Можно было подумать, что ушли они уже на двух лапах.

— Ну, шо, экспериментаторы, может, еще мышек чем-нибудь покормим? Возможно, скоро тогда здесь соберутся крысы со всей Индии, и я не удивлюсь, если некоторые из них будут размером со слона, — прервал нашу немоту повар Олег.

Не уступали грызунам в наглости, пронырливости и местные жители. Несмотря на строгие вахты нет-нет, да и обнаруживался какой-нибудь местный оборванец в недрах судовых помещений. Просил подаяние, когда бывал задержанным, но в перевернутом состоянии в руках Шрека извергал из тайников своих лохмотьев такие неожиданные вещи, что мы терялись и изумлялись. Например, несколько швабр без ручек, дверные коврики, водопроводный кран и блестящая поварешка.

Кем были местные жители по своей кастовой принадлежности, половым признакам и вероисповеданию мы не знали, но то, что признают они только силу, осознали быстро.

Выбираться на берег вынуждала телефонная компания, которая установила в Кунде сарай с четырьмя массивными телефонными аппаратами фирмы «Будавокс». Наверно, эта фирма производила средства для колки орехов, а получились нечаянно тонкие приборы связи. Пять минут разговора по такой трубочке вызывали в правой руке такую усталость, что дальше приходилось прибегать к помощи левой. А после окончания разговора бицепсы подрагивали, как после хорошей гантельной разминки. Но, тем не менее, заплатив сколько-то рупий (около пяти долларов) можно было полчаса разговаривать с домом. Правда, совсем неплохая связь временами прерывалась непотребными воплями на местном жаргоне, разговором двух или больше ишаков, но главное-то было в радости общения с Родиной, с близкими людьми. А после окончания разговора можно было вытрясти с мерзкого карлика, который ведал сараем, возврат части денег за некачественные услуги. Причем, не употребляя слово «пожалуйста». Ведь вежливость для них — проявление слабости, а слабых они терзают без всякого сожаления.

По дороге от судна до хибары электросвязи встречается масса босоногих, замотанных в одеяла, субъектов. Все они пытают удачу в поисках хоть какого-то заработка. Некоторые обращают на нас внимание ровным счетом столько, чтоб удовлетворить любопытство по поводу больших белых людей. Но есть и такие, которые, чуть отстав, старательно изображают безразличие, но, тем не менее, продвигаются по маршруту, выбранному не ими. Тогда приходится выполнить ряд нехитрых процедур, позволяющих предотвратить попытку нападения, а именно:

1. прекратить движение, обернуться с высоко поднятой головой в сторону аборигенов, лелеющих злые помыслы.

2. спокойно и неторопливо приблизиться к толпе недоброжелателей, внимательно наблюдая за реакцией последних. Как правило, большая часть начинает выражать некое смущение, бросая взгляды под ноги и на какого-нибудь одного джигита. Вот он-то, как раз, и есть предводитель всей шоблы, толкающий своих друзей — интеллигентов из кружка по изучению марксизма — ленинизма на путь радикального экстремизма.

3. стремительно дать в глаз лидеру неформалов, можно добавить ногой под живот, и закричать на чуть пристыженную толпу громко, повелительно и лучше всего на русском языке. Слова, как правило, просты, незамысловаты, но очень убедительны в своей выразительности.

4. если сине-коричневые потомки вымерших человекообразных обезьян начинают пятиться, значит можно спокойно двигаться дальше. Ну а если они решают вести себя неадекватно, даже агрессивно, значит это переодетый отряд местной полиции. Тогда дело приобретает совсем другой оборот, но об этом позднее. Хотя с нами такое произошло только один раз, чаще разгоняли толпу по разным темным углам.

Поодиночке в Индии мы не передвигались, всегда страховали друг — друга. Один воспитывает аборигенов, другой всегда наготове, чтобы вовремя убежать, сходить на судне в туалет, попить чай с вареньем, похожим на солидол, и позвать подмогу.

Приходили к нам, конечно, разного рода торговцы, продавали всяческое барахло. Очень колоритной фигурой был сопливый пацан, который мог по несколько часов кряду держать поднятым кверху большой палец руки, прикрикивая при этом: «Небраска!» Что этим он хотел сказать — не понятно. То ли, что собирается туда уехать, то ли, что весь товар ему этот американский штат в знак особого уважения поставляет. Он держал свой палец даже тогда, когда находился желающий приобрести пару носков, или майку, или сувенирную подделку, или любую другую сущую безделицу. Но этот малец никогда без боя не отдавал сдачи с покупки. Любая сумма, оказавшаяся в его цепких лапках, становилась собственностью, с которой он расставаться просто физически не мог. Он пытался всучить взамен денег всякую дрянь, визжал, как порося, скалился, как волчонок, плакал потом, размазывая по чумазому лицу слезы жадности. Но упорно, к каждому приходу судна, появлялся со своим огромным баулом и кричал швартующимся матросам свою «Небраску», задирая палец в небо.

Приходил и местный цирюльник, считающий наш пароход местом своей работы. Впрочем, за доллар — два, он мог вполне аккуратно оболванить любого под любой парикмахерский заказ. Мы этим пользовались, зачем лохматым-то ходить. Однажды место нашего брадобрея занял совсем незнакомый, вжикающий опасной бритвой по кожаному ремню, индус помоложе, будто собираясь нас всех тут почикать. Внезапно к судну со сверхзвуковой скоростью стало приближаться облако пыли. Наш парикмахер где-то завесил ухо, но все равно мчался, очнувшись, со скоростью ветра. Влетел на борт, минуя трап, презрительно смерил глазами конкурента и заверещал, ударяя себя в тщедушную грудь кулаком, выпячивая верхнюю губу с усами — ниточкой, провозглашая: «Это моя корова — и я ее дою!» Но противник вознамерился упорствовать и выставил вперед свою бритву. Великодушный Шрек, оказавшийся начеку, рискуя быть порезанным, отвесил самозванцу волшебный пендаль, и тот рыбкой вылетел на берег. Но наш мастер по прическам даже не успел, как следует, насладиться мигом справедливости, потому что вылетел следом, взмахнув в полете для приличия руками. Противники встали на ноги почти одновременно, продолжая испепелять друг друга взглядами. Пришлый потянулся в пыль за выпавшим лезвием, но сразу получил сквозной укол в ладонь ножницами, опечалился, покричал немного для пущей важности и был таков. Победитель презрительно осмотрел ножницы, с которых капала кровь, и театральным жестом забросил сей колющий предмет далеко в Нил. Но так как голубая жила Африки находилась за тысячи лье отсюда, на другом континенте, то грозное оружие брадобреев и цирюльников булькнуло поблизости, в местную вонючую речку.

Шрек, зауважавший самоотверженного парикмахера, махнул ему рукой, заходи, мол, ладно. Тот с достоинством поднялся и первому же клиенту взвинтил цену на целый доллар. Так цену и держал, компенсируя, наверно потерю любимых ножниц. Впрочем, никто из экипажа не возроптал.

Часто случались на борту официальные гости. Любой, одетый в песочного цвета костюм, да еще и с погончиками на плечах, старательно надувал щеки от важности, поднимаясь на борт. Кем там он был на самом деле: помощником писаря секретаря, или адъютантом ефрейтора охраны — узнать было невозможно. Все прямой наводкой ломились к мастеру. Уж, какие там приводились аргументы, но на трапе у каждого оттопыривались карманы, повторяющие контуры бутылки.

Зато выход из этой разнузданной дикости, под названием индийский фрахт, ознаменовал собой целых два замечательных события: первое, что фрахтователи за наш благородный труд на благо местных взяткодателей выделили на судно целых двести с лишним ящиков первосортно просроченного пива «Тигр». Испытание проводилось под руководством Шрека с дедом, которые, надегустировавшись до альпийских йодлей, дали добро на потребление сомнительного пития. Тут-то нам масть и повалила. В обиход внедрились слова, типа «общество тигроловов», пойти «тигра подрессировать», «дернуть тигра за хвост» (выдуть одну банку), «положить тигра на лопатки» (сожрать четыре емкости), и даже «убить тигра» (прикончить целый ящик). Лишь нашим филипкам «Тигр» пришелся не в жилу. Их закаленные восточноазиатским солнцем организмы, не могли быстро расщеплять молекулы алкоголя, поэтому с «тигрового хвоста» они становились, как если бы мы «убили» по полтора тигра. Поэтому Шрек изъял у филиппинских дрессировщиков всех животных, убоявшись, что народ попросту сопьется.

Второе событие было то, что мы с Олегом попали в индийскую тюрьму на задворках Бомбея. Вернее, это, скорее всего, было просто камера предварительного заключения, рассчитанная на одного хулигана. Ну а мы там оказались совершенно случайно. Сходили с парохода к ближайшему ларьку, который был на расстоянии метров в двести, чтобы приобрести телефонные сим — карты местного оператора «Оранж». За десять долларов мы могли по часу разговаривать, не выходя из каюты, с домом. А эсэмэски вообще предлагались по трехцентовой цене. На самом деле они отправлялись, лишая баланс оговоренной суммы, но по адресу не поступали. Исчезали в нирване. Но, тем не менее, перспектива поговорить, не вставая с кровати в полном одиночестве, воодушевляла.

Карты мы приобрели без проблем, но тут же попали под бдительный полицейский надзор. Два усатых важных, одетых в форменную одежду, представители власти возникли, как из пыли, как из грязи — из ниоткуда. Достали свои бамбуковые палки, которые у них вместо дубинок, и на местном очень недовольном языке стали нас критиковать. Мы с Олегом переглянулись: деньги вымогают, гады, за растаможку типа. Они, как и положено в таких странах, трактовали законы по своему усмотрению. По-английски эти рэкетиры в мундирах говорили не очень хорошо, а вернее, совсем не говорили. Мы, быстренько отвернувшись, выдрали симки и передали полицейским все сопутствующие реквизиты, внушительные такие коробочки. Но те никак не унимались, продолжая визгливо голосить, размахивая своими палками. И один из этих невежливых типов, доведя себя до состояния, когда сам себе уже казался чуть ли не раджем, или махараджем, приложился бамбуком по плечу нашего повара. Моментально получил по голове, отлетел на положенное расстояние и притворился спящим. Я сразу же притянул к себе за грудки второго типа, следует заметить, очень удивленного. Выдрал из окоченевших рук палку и, перехватившись за концы, саданул об колено. Хорошо хоть в последний момент притормозил немного, усомнившись в правильности своего поступка. Не то сломал бы свою ногу к едрене-фене. Потом зашвырнул крепчайший бамбук в ближайшие пыльные тростники, и мы с Олегом поспешили на судно.

Уже смеркалось, поэтому всколыхнувшуюся толпу на нашем пути мы приняли за заурядных хулиганов, решивших поправить свое никчемное материальное положение за наш счет. Алгоритм действий уже был выработан, и я, оценив серую толпу, быстро выделил главаря, в темпе рубанул ему прямым в подбородок. Тот обреченно растекся по пыли, а мы с Олегом уже вовсю голосили грозными криками, обещая всех сейчас порвать и разбросать до самого Китая. Но что-то пошло не так. Мы даже сначала не поняли, что в нас смотрел ствол пистолета. Вот незадача, кольт-то полицейский. Откуда он у этих оборванцев? Но размышлять было некогда, лапки задрали кверху и пошли куда-то в сторону того ларька, где несколько минут назад отоварились карточками. Толпа ликовала, будто поймали лидеров тайных повстанцев. Переступили через Олегова крестника и, понуждаемые стволом, вошли в сарай с телефоном, преодолев до него еще метров сто. Там же находилась комнатенка с решетчатой дверью, куда нас и впихнули. Ясное дело — цугундер.

Грустно стало ужасно. Ну а те добровольные народные индуистские дружинники хорохорились вовсю. Один, тот, что с пистолетом, даже звонить куда-то начал.

— Олег, если нас определят по этапу — мы погибли. Никто нас не защитит.

— Да лучше об стенку убиться, чем к этим уродам в лапы попасться.

— Тогда давай уж вместе, на счет три.

Олег внимательно посмотрел на меня, потом, разведя руки, прижал нас спинами к решетке. Я обернулся и отметил, что тот, что был с пистолетом, сейчас оживленно орет в телефонную трубку, убрав оружие, и начал отсчет:

— Шесть, пять, три.

И мы ломанулись со всей нашей массой на противоположную стену. Она, видимо, не была рассчитана на подобное обращение и проломилась, как гипсокартоновый лист. Только пыль взметнулась от выпавшего куска, когда мы вывалились вместе с ним наружу. Какие-то прутики уныло обрамляли получившуюся дыру, когда я бросил беглый взгляд назад.

— А шо, хорошо, что они стены из коровьего навоза лепят, — проговорил Олег, приняв стойку низкого старта. — Ходу!

И мы помчались, огибая место торговли, как два мустанга, внезапно обретшие свободу. Через пять минут мы уже вынырнули из-за контейнеров напротив нашего трапа и спокойно поднялись на борт. Честно говоря, я каждый миг ожидал если не выстрела, то крика. На причале была целая тьма народу, они окружали жуткого вида тягач, на котором обреченно возлежал громаднейший ротор, наверно, часть какой-то национальной электростанции. Индусы, по своему обыкновению, орали друг на друга и махали руками, как заклинатели змей. На нас пока никто не обращал внимания.

Мы поднялись на борт и только тогда облегченно вздохнули.

— Неплохо так за карточками прошвырнулись.

— Предлагаю завалить пару — тройку тигров, — предложил я.

— У меня контрпредложение: оставить зверьков в покое, но снять стресс вискарем. А шо, у нас на флоте так! — отреагировал повар.

— Идет, через восемь с половиной минут встречаемся в нейтральной каюте, например у Стюарта.

Тот нас встретил через положенное время без удивления, можно сказать, даже с энтузиазмом. Конечно, ведь вместе с нами пришли литровая бутыль шотландского виски «Хайланд Бриз», помидоры — огурцы, копченый угорь и различные мясные производные. Все это, подгоняемое алкоголем, шлифовалось все тем же дрессированным тигром. Разговоры, конечно, обыгрывали сегодняшнее событие. Мы не сомневались, что рано или поздно власти нагрянут на поиски злоумышленников. Но также решили, что будем сидеть в каютах до тех пор, пока потерпевшие индусы не угомонятся, либо не приедут из российского и украинского консульств поверенные. А то, что государственные мужи не будут обременять себя этим трудом, мы даже не сомневались. Поэтому решили оставаться на борту, несмотря ни на что, в чем нас поддерживал отсмеявшийся вволю Стюарт.

И вдруг раздался мощнейший удар, после которого с некоторым запозданием судно закачалось. Мы, балансируя рюмками, допили остатки из бутылки, и Олег, выглянув в иллюминатор, сказал:

— Эти придурки уронили ту большую штуковину, которую привезли на тягаче. Даже причал треснул.

— Как там насчет жертв? — поинтересовался я.

В это время вбежал вахтенный, предложив срочно готовить главный двигатель по причине отхода.

— Слава богу! — сказал Олег, и мы все втроем побежали в машинное отделение. Там уже сидел, поблескивая толстыми стеклами очков, старший механик Судак, бессмысленно уставившись на нас. И в каждом блике его линз отражался танцующий на задних лапах тигр.

— Ладно, вы сюда прибежали. А я-то зачем? — удивился повар.

— А ты вон с приятелем пообщайся, — предложили мы и удалились по рабочим делам.

На душе действительно полегчало. Хотелось кричать лозунги и петь глупые песни. Вернувшись в ЦПУ, обнаружили, как среди смятых пивных банок восседал дед, а над ним нависал наш кок. Их диалог был в самом разгаре.

— Шайзе, — говорил Судак.

— Нихт шайзе, — энергично водил перед дедовским носом напряженным указательным пальцем Олег. — Абгемахт.

Судак на пару секунд задумывался, потом снова выдавал эту свою кодовую фразу. Повар, присевший было, вскакивал и, размахивая пальцем, произносил критическое опровержение.

— Да, сдается мне, они нашли общую тему, — предложил Стюарт.

— Слава богу, мы уехали отсюда, — ответил ему я.

Берег становился все ближе и ближе. Уже можно было различить отдельные пальмы, обозначающие границу песка и начало почвы. За ними стояли стеной мрачные в своей густоте кусты, деревья, лианы — джунгли, одним словом. Присутствие человека не угадывалось. Хотя вполне подразумевалось — мобильная связь-то присутствовала, правда в крайне зачаточном состоянии.

Стюарт баюкал руку, которая приняла предельно опухшую форму, цвет имела удручающий багрово — сизый и пульсировала болью. Да и я не чувствовал себя огурцом — молодцом. Нога время от времени напоминала о себе, голова испытывала похмельный синдром при каждом движении. Можно было, конечно, жрать болеутоляющие таблетки горстями, но как-то решили подкрепить ими свой дух и тело во время ночевки на берегу, не злоупотребляя, абы не привыкнуть.

Слегка повеселившись воспоминаниями о родине шахмат, теперь вновь ощутил накат одиночества. Домой, боже, как хочется домой! Стюарт тоже молчал, уткнувшись взглядом в какой-то ориентир на берегу. Наверняка сейчас в мыслях находился в своем уютном доме в портовом городе Фалмуте, окруженный вниманием любимой жены, многочисленных детей, ленивой собаки и воспитанной тещи.

Высадку на берег совершили в полном молчании. Спрыгнули в абсолютно нейтральную к телу воду, поморщились, я снял мотор, и потащили лодку сквозь мутную полосу прибоя. Под ногами неприятно просачивался сквозь пальцы мельчайший песок, приходилось наступать на осклизшие стебли тростника, казалось, что какая-нибудь злокозненная прибрежная живность сейчас укусит беззащитную пятку, добавив организму еще одну проблему со здоровьем. Но обошлось, вытащили нашу легкую посудину на сушу, наметили место, где бы нас не потревожил прилив, по следам прикинув уровень подъема воды. Решили перевернуть лодку, забраться под нее и проспать до утра. Ну а завтра двинуться на поиски человека разумного, дабы определиться, как и каким властям надлежит докладываться о нашем бедственном положении.

Время указывало на вечер, тело просило отдыха. Перекусили все той же доброй пароходной едой и вдруг, откуда ни возьмись, от зоны зеленых насаждений, видимо, набежала целая шайка обезьян. Какие-то негостеприимные приматы, человек эдак под тридцать, стали требовать от нас, чтоб мы покинули их жизненно важное пространство подобру-поздорову. А не то они нас на части разорвут, надругаются над нашим нехитрым имуществом, потому что они — банда, а мы — всего лишь два полумертвых от усталости инвалида умственного труда. Естественно, обезьяньему языку ни я, ни Стюарт обучены не были, но по всем непристойностям, которые позволяли себе вольные дети джунглей, можно было примерно постичь смысл их кривляний.

— Слушай, эта братва так просто не отстанет. Может, пристрелить их вожака для острастки? — кивнул головой Стюарт в сторону самого крупного самца, который демонстративно наложил большую кучу и теперь старался бросить это дело вместе с песком в нашу сторону.

— Ну, а вдруг у них матриархат? Я лично про обезьян ничего толком не знаю. Видел в цирке, кино и зоопарке, а вот передачу «В мире животных» смотрел как-то не очень внимательно. Да и к тому же шуметь пока не хочется. Неизвестно, кто откликнется на наш выстрел, который вряд ли будет удачным.

Обезьяны тем временем улюлюкали, как индейцы и, поощряя друг друга хлопками передних лап (рук, вообще-то) по бедрам, подбирались поближе. Некоторые бросали в нас всякую ерунду, и было ясно, что если мы не предпримем ничего, то эта озорная толпа вскорости начнет безобразничать среди наших избитых тел.

— Придумал, — сказал я и подошел к пока еще не перевернутой лодке. Набрал в горсть стреляные гильзы, которые в достаточном количестве валялись на днище после наших стрелковых упражнений.

Стюарт с интересом наблюдал за моими действиями. Приматы тоже притихли, озадаченные моими передвижениями.

— Эх, расступись, братва! — крикнул я и начал одну за одной бросать остатки патронов, как только мог далеко, в толпу задергавшихся хвостатых агрессоров. Те, вдруг, повели себя уже не так самоуверенно. Шерсть вздыбилась, угрожающие голоса вдруг превратились в визги ужаса, и обезьяны стремительно умчались под прикрытие лесонасаждений.

— Забавно, — произнес Стюарт. — А еще что-нибудь умеешь, чтоб, например дождь пошел?

— Дурень, ведь все животные, знающие о двуногих соседях, должны помнить, что у них есть ружья. А запах ружья сопровождается запахом пороха. Ружье — это для фауны некоторые неприятности, может быть даже и смерть. А запах пороха — это должно быть тревога, стимул к решительным действиям, например к быстрейшему отступлению. Да, ладно, сейчас разбросаю гильзы по кругу, будут они нас до самого утра, надеюсь, от всяких диверсантов защищать.

Солнце уже почти село, когда мы закончили все приготовления для нашего ночлега: перевернули лодку, куда предварительно сложили все наши нехитрые пожитки, подготовив два более-менее сносных ложа, разбросали по округе остатки гильз. Забрались внутрь и пожелали друг другу спокойной ночи.

Как всегда так случается, что ждешь — не дождешься, когда бы прилечь, а, оказавшись в горизонтальном положении — и спать невмоготу. В голову лезли дурацкие мысли, и чем больше старался от них избавиться — тем навязчивее они становились. Стюарт уже давно дышал ровно и спокойно, проглотив на сон грядущий ударную дозу обезболивающего. Внезапно, он позвал меня.

— Слушаю. Что хочешь сказать? — откликнулся я.

— А, может быть, это были люди?

— Кто — люди? — не понял я.

— Обезьяны, — сказал он и, слабо застонав, перевернулся на другой бок.

— Спи, спи, старина, нам еще до твоего Корнуолла и моей Карелии долго добираться, — прошептал я и незаметно погрузился в сон.

Наверно, большую часть ночи все-таки проспал без сновидений. Потом, вдруг, оказался у себя на даче перед камином. На улице надрывался Максим. Лаял, как оглашенный. Может, есть хочет? Да вряд ли — никогда он у меня не ел, разок чайку вместе попили, когда он помогал мне по электрической части. И живет недалеко, чего это он лаять-то начал? О, блин, ведь Макс — это человек. Как же зовут мою собаку? Николай! Точно, Коля! Ничего себе имечко для четвероного друга! Голос у него — как из бочки, а вот ростом не удался. Когда едет на своем мопеде, то из-за руля лишь одна голова видна. Как у былинного героя Святогора. Лилипут он или карлик? Зато постоянно с папироской, вот голос у него и стал таким грубым. А ему-то гавкать зачем? С ума, что ли, сошел или с перепоя? Боже мой, что за псина орет во дворе? Ведь собаки-то у меня пока на даче не имеется.

Да это люди, то есть обезьяны упражняются в лингвистике! Ну, да и пес с ними.

Спустя некоторое не подвергающееся контролю время, по днищу будто веслом с размаху кто-то врезал. Я несколько секунд пролежал с открытыми глазами, осознавая, где я, кто я? Вспомнил о неучтивом стуке в нашу лодку. Это просто вызов!

Осторожно вылез наружу — и никого поблизости не обнаружил. Уже вовсю светало. Вокруг ни души, океан еле колыхался, рядом валялся кокос. Стало ясно, что за удар мне сыграл побудку. На ближайшую пальму забрался краб — пальмовый вор, перекусил черенок, поддерживающий связь между орехом и деревом. Хорошо, что сама пальма не упала.

Перевернул нашу крышу, предоставив на всеобщее обозрение английского бизнесмена, который ленился под брезентом. Щеки у Стюарта ввалились, обросли щетиной, он стал очень похож на Джорджа Клуни из «Идеального шторма».

— Однако пора ехать домой, чувак, — сказал я ему.

— Да, друг, хватит, погостили.

Мы ополоснулись в океане, обстоятельно подкрепились, столкнули лодку в воду и, запустив мотор, поплыли навстречу судьбе. Путь наш будет тяжел и опасен, сквозь шторма и ураганы, мимо кровожадных пиратов и свирепых акул. Но мы уверены, что скоро увидим корнуэльские скалы, а потом и благословенные ладожские берега.

А обезьяны, вышедшие на берег, вытирали мохнатые мордочки, но слезы все равно оставляли дорожки и капали на песок, моментально испаряясь. В руках обезьянки держали маленькие платочки, которыми они отчаянно махали нам вслед: прощайте, друзья!

КОНЕЦ.

Хм, ничего себе конец. Вообще-то не совсем, вернее совсем не финиш.

На самом деле, не имея понятия, куда же двигаться, поплыли вдоль берега, но Стюарт отметил ослабление и исчезновение мобильной связи. Совершили противолодочный маневр и поплыли в другую сторону. Обезьяны из зарослей провожали нас злыми взглядами, крутя пальцами у висков. Но связь прекратила пропадать. Стало быть, направление выбрано верное, к цивилизации.

Чувствовали мы себя уже вполне сносно. Рука у Стюарта была похожа на подушку не очень эстетичного цвета. Боль, конечно, никуда не делась, но как-то притупилась, временами он даже забывал о ней. Зато два пальца: мизинец и безымянный, перестали шевелиться. За неимением медицинского ухода, Стюарт постоянно старался запихнуть свою раненную конечность в ведро с морской водой. Мне было очень его жалко, но когда я совершенно случайно из контейнера с рыбацкими снастями достал маленькое зеркальце, предназначенное для привлечения внимания самолетов — вертолетов — поисковиков, и заглянул в него, то мне стало очень жаль себя. Если некоторая отечность лица прощупывалась пальцами и ощущалась при разговоре, то громадные черные синяки под обоими глазами, впервые увиденные мною, вкупе с абсолютно красными белками произвели на меня шокирующее действие. Я стал интенсивно смачивать полотенце в морской воде и прикладывать то к одной половине лица, то к другой.

— Мы с тобой, как банда инвалидов, — ухмыльнулся Стюарт, обратив внимание на эти мои попытки самолечения.

— Боже мой, желание встретиться с доктором у меня сейчас сильно, как никогда.

— Надеюсь, скоро оно осуществится, — сказал Стюарт и кивнул в сторону береговой линии далеко по носу нашей лодки. Там просматривалось некое подобие сооружения, естественное происхождение которого невозможно было бы объяснить, если не принимать во внимание фактор человеческих рук, не очень умелых, но сколотивших намек на кривую мачту, да, вдобавок, вывесив на самой вершине некогда красные трусы. Прекрасный ориентир!

— Ну что ж, приходится приступать к завершительной стадии нашей спасательной операции. К сожалению, она будет не из самых простых, потому как неизбежен контакт с местным населением. Чего-то две последние попытки узнать о жизни малайского простого сообщества не внушают оптимизма, — мне совсем не хотелось с кем-то контактировать, ожидая подвоха, но без этого не обойтись.

— Да ладно, всего делов-то: узнать, где мы находимся, сделать заявление полиции, — успокаивая, скорее, себя, проговорил Стюарт.

— Да, согласен. Как у нас говорят: бог не выдаст, свинья не съест.

— Поехали прямо на лодке?

— В смысле?

— Ну, я имею в виду, что не будем подходить к берегу, чтоб по суше осторожно разведать?

— Да, знаешь, Стюарт, мне так кажется, лишнее это. Если это бандиты, то увидели они нас уже сто раз. А раз пока не слышно ни криков, ни предупредительной стрельбы, — я три раза сплюнул через левое плечо, — поехали уж какие есть. Там видно будет. Как говорил один герой одной занимательной книги: «Упремся — разберемся».

Мы поехали на малых оборотах, ежесекундно готовые к неприятностям, держась ориентира. Но намек на присутствие человека на этом и ограничился: вокруг, куда хватало взгляда, расстилалась тишь, да гладь, да божья благодать. А мы-то надеялись, что дальше увидим если и не мегаполис, то аккуратные домики, постриженные газоны, улыбающихся сестер милосердия, готовых бежать к нам на помощь наперевес с каталками, и морского чиновника с билетами на самолет в руках. Чертовы трусы! Повесил какой-то мутант, хвастаясь размерами своей задницы!

Разочарование было велико. Я даже чуть к берегу рулить не стал, но вовремя опомнился, выровнял лодку и добавил оборотов.

— Знаешь, — протянул Стюарт, — если к вечеру мы никуда не приедем, то придется путешествовать пешком — бензин кончится.

— Фатально, — ответил я.

— Хорошо, что еще не качает.

Я только вздохнул в ответ.

Вставка: Морская качка.

Самые настоящие моряки — это рыбаки. Такая вот морская истина. И еще одна: если ты ни разу не блевал и не писал в раковину умывальника — значит и в море ты не был. Хотя эта последняя истина теперь несколько устарела. Дело в том, что раньше на судах в каютах не обязательно должен был присутствовать унитаз. А вот умывальник — непременно.

Когда штормит, или попадаешь в эхо далекой непогоды — океанскую зыбь, то обязательно вспоминается Макаревич с его «в сущности, буря — пустяк». Сюда бы его с гитарой песенку попеть.

Судно трясется, кряхтит и стонет, удары волн воспринимаются всем корпусом. В каюте приходиться исхитряться, чтоб закрепить все свободные предметы, а они имеют обыкновение освобождаться и в своем свободном падении наносят некоторый урон интерьеру, бытовой технике и лежащему в койке хозяину каюты. Как даст по башке неизвестно откуда вылетевшая книга Леонида Соболева, вспыхнет в одуревшем сознании зеленый луч, но силы, чтоб изловить энергичное произведение Мастера, нету. Она вся потрачена на то, чтобы, раскорячившись над унитазом, пытаться испугать последнего грозным полурыком — полустоном. Наконец, подняв руки, как клешни, перехватываешь разбушевавшуюся литературу. Облегчение? Ничуть не бывало. Просто теперь слышно, как раздаются из салона удары конвульсирующего холодильника, сорванного из своих стальных креплений. И, боже мой, надо идти его подымать, привязывать посреди осколков разбитой посуды и пролитого молока. А кроме этого жизненно необходимо контролировать работу главного двигателя и всех остальных механизмов, потому что прекрасно понимаешь: в случае кривляния какого-нибудь агрегата, снежный ком отказов остальных участников механического процесса может привести к самым неприятным последствиям. И одно из них — судно, развернувшееся бортом к волне, даст необратимый крен и все. Капец. Теоретически спастись можно. Но практически — кому как повезет. Моряки — народ очень суеверный, большая часть из них возит с собой иконы. Вот так и получается, что остается уповать только на святого.

Конечно, к качке тоже постепенно можно привыкнуть, но приходиться мириться с фактом, что иммунитета к морской болезни не существует. Привычка есть, но ее обретать приходится каждый раз заново. Даже если всего месяц мозжечок проводит в состоянии покоя, не пытаясь поймать равновесие, то первое же волнение на море провоцирует волнение в душе: «Почему такая лабуда? Ведь совсем недавно на такую качку и внимания-то не обращал!»

Но спустя время, адаптировавшись к постоянным изменениям центра тяжести, примирившись с мыслью, что все мы под богом, авось и пронесет на сей раз, начинается период восхищения мощью океана. Выглянешь в иллюминатор четвертой палубы — сердце замирает, настолько ничтожным себя ощущаешь посреди великолепия пены, брызг и мириад тонн воды. Нос судна полностью зарывается в волну. Корпус содрогается несколько раз. Волна, накрывшая бак, как будто взрывается — рассыпается бесчисленным множеством мельчайших белых брызг выше штурманского мостика. Как гигантский гейзер пара. Если светит солнце — частенько светило не скрывается облаками — в брызгах появляется радуга — дуга. Она стремительно мчится на надстройку, увеличиваясь в диаметре. И по иллюминатору барабанят капли, мешая сфокусироваться, а на нос уже накатывает очередной вал.

Качка доставляет массу неудобств: есть трудно, спать приходится урывками, работа опасна травмами. Но делать-то нечего, с судна посреди океана не сбежишь. Невольно приходится приспосабливаться.

Случилось так, что на одном из пароходов, пересекая буйную Атлантику, я отправился в душ. Он у нас в каютах совмещался, как обычно, с маленьким помещением туалета. Дверь из гальюна по прямой смотрела на дверь из каюты, та, в свою очередь, через полутораметровый коридорчик располагалась перед входом в каюту деда. Старший механик иногда для профилактики оставлял свою дверь в открытом настежь положении. Курил он, как паровоз, иллюминатор по причине проникновения морской воды открыть не представлялось возможным.

Для интереса можно устроить аттракцион для сильных духом мужчин: помывка в душевой кабине, расположенной на качелях, которые находятся не в состоянии покоя. Струя воды постоянно меняет свое направление, приходится ее ловить. К тому же добавляется маленькая сложность: если удалось, как следует раскорячившись между стенками кабинки, добросовестно намылиться, то трение, как таковое, становится практически незаметным. Иными словами, устоять на ногах довольно сложно. А если в одной руке — мыло, в другой, допустим, на беду — мочалка, а пол внезапно накренился под самый невинный угол в десять градусов, то чем же держаться?

Вот в такой момент, весь в пене, как взмыленная лошадь, я и ухнул всей своей массой в дверь душевой. Она, подчиняясь насилию, открылась: милости просим на выход. Но, то ли в этот раз пароход сильно завалило на борт, то ли просто удачное стечение обстоятельств, открылась одновременно и дверь из моей каюты. Я, поскальзываясь и махая руками в тщетной надежде зацепиться за что-нибудь, вылетел в коридорчик, откуда, не замедляясь, рыбкой сиганул в гостеприимно распахнутую дедовскую жилплощадь и смачно приложился к двери в его гальюн. Только пенные брызги по сторонам полетели. Старший механик очень интеллигентного вида с блестящей лысиной в полголовы и тоненькими усиками подпоручика укоризненно посмотрел на меня поверх очков — он сидел с томиком Батюшкова на диванчике у иллюминаторов.

Я сказал: «Извините», и, получив ускорение в обратную сторону, заскользил обратно к себе. Дверь в мою каюту за мной с треском захлопнулась. «Вот и помылись!» — почему-то со злостью тогда подумалось мне.

Но ведь не все время качает, случается и хорошая погода, когда приводится в порядок то, что успело натворить взбесившееся море. А у рыбаков на их маленьких суденышках, да в ревущих северных широтах, отдыха для вестибулярного аппарата практически не существует. К тому же все так насквозь пропахло рыбой, что и никакого шторма не надо, чтоб почувствовать в животе неуютную слабость. Вот они — настоящие моряки!

Некоторое время мы ехали молча. Каждый был наедине со своими мыслями, со своей тоской и своей болью. Ужасно скучное занятие.

— У меня предложение, — нарушил тихий час я, наконец, изловив мысль, которая неуловимо кружила в моей голове уже не одну минуту.

Стюарт ничего не ответил, только кивнул мне, мол, продолжай.

— Я считаю, что нам нужно прервать методичное изучение местной береговой линии.

— Не понял.

— Нужно просто дождаться предсумеречного времени на берегу, чтоб потом поплыть подальше в море.

— Оригинально. И что ж нам там делать? Утопиться на закате? — недоуменно полюбопытствовал мой тупой друг.

— И я тебе отвечу. Но сначала скажи мне: что становится ночью?

Стюарт пристально посмотрел на меня. И в его взгляде не было и тени понимания, одно только подозрение и печаль.

— Ну что ты вылупился на меня, как психиатр на пациента? Отвечай, давай, не выеживайся!

— Ну, ночью становится тихо, птички дрыхнут на ветках баобабов, люди ложатся спать. Во, становится безлюдно! — обрадовался мой собеседник.

— Экий, вы, батенька, глупенький! Я другое имел ввиду. Днем светло — а ночью становится…

После некоторой паузы Стюарт, наконец, выдавил:

— Темно.

— Браво! В темноте люди имеют обыкновение зажигать свет. Разве не так?

— Так. Ну и что?

— Эх, блин, Стюарт! Какой ты непонятливый! Мы отойдем в море, станет темно. Посмотрим на землю. Там где будут видны огни — есть те, кто их зажигают. А не просто трусы на палочке вывешивают. Прикинем направление, может, оценим расстояние. По крайней мере, будем знать, где эта чертова цивилизация! Ведь не Робинзон же Крузо те трусы на шест поднял, чтоб махать проходящим судам!

— Логично. Как это до меня сразу не дошло? — воодушевился Стюарт. — Греби на сушу.

Остаток дня мы провели, питаясь и набираясь всяческих сил. Но, приняв какое-то решение, почувствовали если не облегчение, то отпор черной тоске точно.

Наконец, солнце начало клониться к горизонту, мы быстро собрались и поехали вдоль берега по дуге, забирая все дальше в открытое море. Темнота, как то водится в этих широтах, сгустилась достаточно быстро. Хотя до этого мы ежеминутно бросали взгляды назад, но глазам было не за что зацепиться: ровная береговая линия, постепенно отдаляющаяся от нас.

Однако когда тьма сгустилась до состояния ее физического осязания, Стюарт вежливо поинтересовался:

— Ну, что скажешь, на сей раз?

Я до рези в глазах уставился по направлению к невидимой суше. И кое-что углядел.

— По-моему, там какие-то огни.

— Значит, мне не показалось, — невозмутимо резюмировал он. — Что ж, твой метод оказался наилучшим в нашем положении. Поехали туда, что ли.

Мы последовали в сторону света, который креп с каждой минутой нашего к нему приближения. Как на маяк. И вдруг, раз — и огни пропали.

— Опа — на, ведь не показалось же нам одновременно! — почти закричал я.

— Может, причудливая береговая линия заслонила нас от них? — предположил Стюарт.

— Надеюсь, это ландшафт, если уж на то пошло, а не причудливое поведение господина Чубайса, приехавшего с визитом.

— Хотя, смотри, где-то там даже целое зарево на небе. Должно быть, крупный город, раз так сверкает.

— Да, действительно. Но, полагаю, что полезную информацию для себя мы вынесли, пора к берегу двигать. В темноте можно налететь на что-нибудь, а это совсем необязательно, — предложил я.

— Что ж, давай остановимся на ночевку, а со светом отправимся делать вещи.

На том и порешили, правда, до берега пришлось добираться долго. Или это мне показалось? Вытащили лодку на песок, но переворачивать не стали, разлеглись в ней, закутавшись в брезент. Пожелали друг другу спокойной ночи. И уже почти засыпая, почему-то подумал про Новый год.

Люблю я этот праздник. Так же, как День Победы, Пасху и семейные дни рождения. Это потому, что всегда с уважением относился к сказкам. Не помню, верил ли я в детстве в Деда Мороза, но зато поверил, начав взрослеть. Потому что я сам он и есть. Хоть ненадолго, на пару часов, но мне этого было достаточно, чтоб отвлечься от всех забот, присоединившись к великому братству бородатых весельчаков в халатах. Во время старших классов на новогодних вечерах поздравлял со сцены всех ровесников, участвовал в постановках для младших классов, не забыв перед этим раздавить бутылку сухого вина на троих — четверых в пионерской комнате или комитете комсомола. Легко и радостно.

Позднее, когда мои дети радовались красавице — елке в ожидании чудес, надев бороду и запахнувшись в традиционный красный халат, рассказывал им байки про нашу хлопотную дедморозовскую жизнь. Просто восторг ощутил, когда на корпоративном детском утреннике для детей работников организации присел в центре хоровода детишек в костюмах, среди которых была и моя маленькая дочка. Она все время рассматривала меня, загадочно улыбаясь, а когда я подмигнул ей, то, отбросив все сомнения, радостно крикнула: «Это мой папа!»

Да, здорово, под Новый год. Правда, уже несколько лет подряд приходится встречать новую цифру на обложке календаря, будучи вдали от родных, а именно, на пароходе. Не самый лучший момент для праздника, но, что поделаешь — работа. Да и дома вряд ли доведется одеть себя а-ля Дед Мороз. Новое время диктует новые отношения, и теперь новогодние старцы очень напоминают шоуменов, что я, конечно, не осуждаю. А сам, закрыв на пару секунд глаза под бой курантов, обязательно вспомню детский восторг: «Это мой папа».

Так с новогодними воспоминаниями я и заснул. Наверно, большую часть ночи снов не видел, но потом, вдруг, оказался в каком-то офисе на Лиговке на четвертом этаже. Я глядел из окна на здание напротив. Серый от пыли старый дом с магазином во весь первый этаж. Над магазином метровый карниз, на котором лежит целая гора бычков. Внизу, по проспекту, снуют озабоченные люди туда — сюда, глядя перед собой или под ноги. Из форточки окна над карнизом висит, высунувшись по пояс лысый чувак. Широкие волосатые плечи, иссиня небритый. Роняет окурок на гору, энергично убирается внутрь, но замирает на полпути. Медленно поднимает голову и смотрит мне в глаза. Я резко отскакиваю от окна, но успеваю испугаться пустых, как дульные срезы зрачков. Сажусь в лодке, будто весь состою из тревоги одной. Тянусь за пакетом воды. Приснится же такое!

Пора вставать, однако. Небо на востоке начинает светлеть. Надо двигаться в путь, чтоб одолеть максимум пути, пока хватит бензина. Опять же неспокойно на душе.

— Стюарт, подъем! Нас ждет горячая еда, обжигающий чай и радушие людей!

— Ты в это веришь? — морщась от боли в потревоженной руке, спросил он, выбираясь на песок.

— Честно говоря, не особо. Но что же, нам всю жизнь по этой пустыне ходить? — я широко развел обе руки.

Да пошел он в пень, этот говеный мир, если мы не сможем выбраться отсюда! Нет такой силы, которая бы смогла противостоять нам в нашем стремлении достичь дома! Мы — потомки двух древних наций, их опыт — наше достояние, мы в состоянии побороть все обстоятельства, наш дух сильнее боли и крепче страха!

Проверили состояние нашего бензобака. Не очень обрадовались, предположив, что у нас есть около четырех часов эксплуатации нашего механического движителя. Потом он будет кашлять, потом плавно стухнет без надежд на реанимацию. Разве что удастся разжиться канистрой бензина посреди мирового океана. Дальнейшее плавание будет происходить весельным способом.

Мы отошли от берега молча, разговаривать как-то не очень хотелось. Но тут подал голос старина Стюарт. Нет, он не стал лаять, ожидая поощрения, он просто предложил мне попрактиковаться в английском языке:

— Когда я первый раз выходил в море, романтика меня просто окрыляла. Я не чувствовал палубы под ногами. Было круто. Да и сейчас, время от времени можно на пару — тройку месяцев оказаться посреди океана: острота ощущений от этого восстанавливается. Но это же не способ зарабатывать на жизнь!

— Согласен, — подтвердил я.

— Так как же ты попал в морскую кабалу?

— О, это долгая история. Никогда не считал себя морским человеком, но так уж жизнь сложилась, что как бы далеко ни пытался бежать от моря, все равно прибегал к нему. Ведь земли-то мало, а воды — вон сколько вокруг.

— Времени у нас достаточно, рассказывай.

Вставка: Как попадают на моря.

Было такое время, когда я заканчивал последний класс в школе, а кем стать — хоть убей, не определился. Но знал одно: обязательно стану питерским студентом. Учился на заочных подготовительных курсах в кораблестроительном институте. Просто готовился, зная, что вуз — один из самых престижных (оттуда даже в армию не брали), но поступать не горел желанием. Закончил эти курсы, как оказалось, вполне успешно, получил даже приглашение на сдачу вступительных экзаменов, но отнесся к этому без восторгов. А тут школа бац! — и осталась позади. Выдали нам аттестаты. Тогда внезапно понял, что наши учителя — тоже люди. Некоторые хорошие и добрые, а некоторые, к сожалению, не очень. Навела меня на такую мысль четверка по математике, совсем незаслуженная мною. Уже много лет прошло, но так до сих пор и считаю, что достоин был высшего балла: позднее институтский курс высшей математики и теории относительности без особого напряга одолел с безапелляционной «пятеркой».

Пришла пора сдавать документы на поступление. Куда? Так особых симпатий и не созрело. Приехал в корабелку с приглашением, а там меня, оказывается, уже ждали, во всяком случае, признали человека, честно окончившего у них заочные подготы. После обмена любезностями, из тумана всяких специальностей материализовался факультет прикладной математики. Вот, оказывается, куда я хочу поступать! Отправили меня на собеседование к декану. Тот оказался парень не промах. Перед дверью его кабинета стояла солидная очередь из золотых мам и денежных пап. Мне даже сначала показалось, что я ошибся, и это не то место, где проходят собеседование с абитуриентами (потому что моего возраста даже поблизости я никого не видел).

Но породистый и излишне вежливый дядька развеял все мои сомнения, сходу предложив мне, не терять попусту время, а сдавать экзамены на какой-нибудь простенький факультетец, ведь у меня же по профилирующему предмету «четверка» в аттестате, в то время как по другим дисциплинам — отличные баллы. Я попытался возразить, что это ошибка, что я очень успешно окончил здесь заочные подготы. Но он только вежливо посмеялся над этим. Короче, до экзаменов на прикладную математику меня не допустили.

Обидно! Пошел обратно забирать документы, а мне их не отдают. Говорят, поступай на судоремонт, потом, через семестр — два переведешься. Но к ремонту меня никак не тянуло, поэтому, вдруг, сказал, что пойду учиться на штурмана в институт водного транспорта. В приемной комиссии посмеялись: тоже нам институт — ведь с него в армию берут! Но я уперся, вспомнив, как меня полчаса назад вежливо назвали дурачком.

В ЛИВТе меня встретили без лишних вопросов. Штурманом? Пожалуйте. Пошел на медкомиссию. А там очередной удар: шумы в сердце (подростковые). Я обомлел: это серьезно? Да нет, говорят, через полгода пройдут. На следующий год приходите и поступайте. Если штурманом нельзя, то кем можно? Судомехаником — пожалуйста. Через год переведетесь. Я устал, я сломался. Чем год ждать, а ведь весной еще и в армию заберут, это получается три, если не четыре (если во флот) года, берите меня в судомеханики. Судьба, наверно. Сдал вступительные экзамены по математике на отлично, меня и зачислили, освободив от остальных испытаний. Пять лет учебы плюс два армейских года пролетели даже без мыслей о переводе куда-нибудь. Приходилось обеспечивать себя, потому как время настало лихое: моя страна в агонии умерла, появился президент, который дал добро на воровство. Я подрабатывал, как мог. И вдруг — защита диплома. Хорошо, а дальше-то что?

В бандиты подаваться не хотелось, в торговлю идти — душа не лежала, одна дорога — в Беломорско Онежское пароходство, в БОП, проще говоря. После третьего курса проходил там полугодовую плавательскую практику на могучем «Волго — Балте». Есть такие пароходы. Приняли меня на работу без энтузиазма, но и на том спасибо, ведь тогда устроиться на более — менее приличные заработки было весьма проблемно. И понеслась моя морская карьера. Стал я механиком, вот уж чего никогда не ожидал. Руки-то у меня обе были «левые», мучился при ремонтах всяких механизмов. Но со временем это прошло, научился при работе включать голову — стало попроще. Так бы свою карьеру и влачил, упершись в свой дедовский диплом. Но тут и в БОПе нашлись добрые люди, активно включившиеся в невинный процесс воровства. Суда распродавались, устроиться на пароход стало сложно, приходилось месяцами ждать подачки от своего инспектора по кадрам. А наш инспектор, проводя санкционированную с верха селекцию, вдруг меня с визы назначил на внутренний флот. Пытался я брыкаться, упирая на свое институтское образование и приличное знание английского, но тщетно. Инспектор, Плошкин, свирепо взглянув на меня, произнес революционные слова: «У нас российское пароходство — английский язык нам не нужен, а на образование нам наплевать, хоть академия, хоть училище». Уволился я по собственному желанию. Вот и началась долгожданная сухопутная жизнь.

Мой друг, мой институтский товарищ, человек, на которого я мог всегда положиться, предложил мне участие в одном занимательном проекте, порадовавшись за мою решимость расстаться с морями. Но убили его. Застрелили из пистолета. Плакал я вместе с институтскими корешами сначала на опознании Олега (но узнать его так и не смогли), потом на похоронах, когда несли закрытый гроб на вторую вязовую аллею Серафимовского кладбища.

Больше года маялся я по случайным заработкам: на предприятиях годами не выплачивали зарплату, улучшения не намечалось. Случайно, по стечению обстоятельств, удалось вновь устроиться в небольшую судоходную компанию. Отработал контракт, денег стало хватать, чтоб семье можно было питаться нормально. Потом еще один и еще. Потом в компании утонул пароход, и суда начали распродаваться. Снова я не при делах, но зато при настоящем морском опыте, ведь довелось мне тогда походить через океан, а не только в европейских морях практиковать.

Устроился к немцам, отработал. Вроде бы можно и на берег податься, постабильнее теперь там обстановка, но пока как-то не складывается. Хотя какие наши годы! Бог даст, справимся с этой напастью, домой доберемся, а там и посмотрим, чем дальше заниматься.

— А ты ко мне приезжай, я тебя работой обеспечу. Ну, и жильем тоже, — предложил Стюарт.

— Хорошо, мы с тобой обязательно об этом еще переговорим позднее. А пока не кажется ли тебе, что вот те строения на берегу — явно рукотворные.

— Вне всякого сомнения. А вот и лодки покачиваются на привязи.

— Ну, значит, приплыли: здравствуйте, девочки.

Сердце затрепетало, когда мы уперлись в берег. Все должно быть хорошо, но как-то на душе было совсем неспокойно. Еще сон дурацкий про Лиговку вспомнился. Надо отвлечься. Лодку подальше на сушу вытащить. Стюарт, помогая мне одной рукой, что-то пробурчал. Я его переспросил:

— Что сказал-то?

— Да, говорю, весла сопрет у нас местное население. Как пить дать, сопрет.

— А что, мотор не тронут?

— Мотор жалко. Что весла? Тьфу — и растереть. Пусть подавятся. Вот забрать бы его, не такой он и тяжелый. Потом на что-нибудь легко сменять можно.

— Ясно, тащить мне, ты с одной рукой не управишься. Возьми тогда мою сумочку. А, может быть, никому этого добра и не нужно?

— Наивный, — ухмыльнулся Стюарт. — Ты это местным голодранцам скажи. Нас, похоже, заметили: вон улепетывает один голозадый. Сейчас всему стойбищу про нас расскажет.

Я оглянулся и заметил, как в сторону ветхого фонда мчался быстрее ветра, сверкая голыми ягодицами, подросток. А может невысокий взрослый или взрослая — сзади и не разберешь. То, что на нем не было одежды, отнюдь не успокаивало. Вряд ли здесь пропагандировали идею нудизма или предпочитали в уединении загорать в стиле ню. Скорее, дело было в заурядной в этих краях нищете. Слава богу, что это не Индия, где целые орды полуголых подростков имели обыкновение нападать разом со всех сторон, разрывая на куски одежду, пытаясь поживиться с белой неодушевленной мишени, кем в их понимании являлись европейцы. Хотя, поживем — увидим. Скоро сюда примчится молодежь. По ее поведению можно будет сделать некоторый вывод о том, что нас может ждать в этой деревне.

Я отсоединил трудягу — мотор от лодки, между делом заглянул в бак, но уровня бензина там не обнаружил. Покачал его из стороны в сторону, но и звука никакого не услышал.

— Стюарт, старина, похоже, мы дошли сюда на честном слове и одном крыле.

— Это как?

— Да нету бензина. Все. Кончился.

— Ну, положим, не совсем. Вон он как радостно тебе на спину льется.

Вот ботва! Я держал мотор на плече, а он из отсоединенного топливного шланга уделал мне всю майку на спине. Ну это, должно быть, были последние капли. Теперь наш мотор готов для полезного обмена.

Послышался топот. И к нам, готовым двигаться к жилью, выскочила целая толпа чумазых черноволосых юнцов. Они остановились поодаль, шагах в двадцати от нас, пожирая нас глазами. С уверенностью можно было сказать, что это не дети обеспеченных родителей.

— Слава богу, что они прибежали без копий и луков, — произнес Стюарт.

— Ты что, думаешь, они — пигмеи? Это же дети! Сейчас взрослые подтянутся. Вот тогда и посмотрим на их вооружение. Ладно, пошли, что ли.

Дети с любопытством смотрели, как мы к ним приближаемся. Зрелище должно было быть достойным: я с мотором на плече и черными синяками под обоими глазами и Стюарт с рукой на перевязи, несущий на спине две переброшенные через здоровую руку сумки (в одной из них покоился наш единственный автомат). Щетина, впалые щеки, жесткая решимость во взглядах. Как шахтеры из забоя. Хотя, нет. Как ветераны с войны. Стюарт навоевал себе два баула добра, ну а я разжился лодочным мотором.

Когда подошли вплотную к подросткам, те, не отрывая от нас глаз, нехотя расступились. Разговаривать с ними мы не собирались, улыбаться и дарить конфеты — тем более. Просто прошли сквозь них, не сбавляя шага. Особо не торопились, к тому же хромота моя пока не исчезла окончательно. Но детишки по определению не должны были позволить нам беспрепятственно добраться до взрослых, когда шанс поживиться исчезнет напрочь. И точно, в спину нам полетело слово, как команда открыть огонь на поражение: «Доллар!» Конечно, если бы кто-нибудь из них крикнул: «Рубль!», или, на худой конец: «Дэньги давай! Давай дэньги!», я бы удивился. А так, мы, ученые горьким опытом встреч с попрошайками разных стран и разных народов, отреагировали адекватно, обломив всю толпу, возбужденно кинувшуюся к нашим карманам. Мы в один голос с валлийцем как можно грубее заорали: «Ауф, шайзе!» Удивленно переглянулись друг с другом — каких только слов не нахватались! И продолжили, каждый на своем диалекте. «Пошли вон, козлы!» — посоветовал юным дарованиям я. Стюарт же меня озадачил, потому что я не смог перевести его фразу.

Дети, не ожидавшие такого культурного обращения, застыли с открытыми ртами. Наверно, пытались перевести наши слова. Дожидаться продолжения мы не стали и пошли дальше.

А дальше, собственно говоря, и началась настоящая полудикая рыбацкая деревня. Какие-то строения, которые с большой натяжкой можно было зачислить в раздел сараев, покрытые пальмовыми ветками хижины, достойные архитектурных излишеств старого доброго Ниф — Нифа, даже парочка мотороллеров — а это уже почти цивилизация. И ни одного фонаря, ни одного столба с проводами. Что же они здесь без электричества промышляют? Пока нам не повстречался ни один взрослый субъект. Или все взрослые остались в недоумении стоять на берегу, пораженные нашей находчивостью? Тогда какие у них должны быть дети?

Но все наши сомнения разрешились, когда по утоптанным дорожкам мы подошли к некоторому строению, вызывающему смутные ассоциации.

— Да это же ресторан! — воскликнул Стюарт.

— Скорее, столовая, — кивнул я.

Да, хижина с открытой верандой и столиками, парочкой морщинистых мужичков, уткнувшихся в свои стаканы и которым, казалось, было на все наплевать, очень напоминала предприятие местного общепита. Из подсобного помещения доносился шум работающего дизель — генератора, вот он — источник электричества. Может быть, вчера ночью мы видели свет из окон этого бунгало, внезапно пропавший по причине плановой остановки генератора. Что ж, теперь надо найти власти.

Из кухни высунулась немолодая тетенька, коротко вскрикнула и скрылась обратно. Потом появился неожиданно высокий человек в белом переднике, узкоглазый и круглолицый, лет под шестьдесят. Он подозрительно начал нас рассматривать.

— Привет, — сказал я ему и душевно растянул рот в оскале, но он не ответил, продолжая нас разглядывать без тени улыбки.

— Вы говорите по-английски? — спросил Стюарт.

Тот продолжал пялиться на нас, будто пингвин на полярников: молча и бессмысленно.

— А по-румынски? — присоединился к милой беседе я, опустив мотор на землю. Плечо, освободившись от нагрузки, требовательно заныло, и я его начал слегка массировать.

Дядя в переднике промолчал и на этот раз. Но вставил свою реплику неугомонный валлиец:

— А ты что, на румынском говоришь?

— Не-а, не говорю.

— А чего у этого истукана тогда спрашивал?

— Да вырвалось как-то. Впрочем, какая разница! Он, наверно, просто немой, как краб.

— А что, крабы — немые?

— Да пес их знает! Стюарт, чего ты ко мне привязался?

— Ладно, ладно. Это я, чтоб разговор поддержать, — он повернулся к старикану и продолжил, при этом отчаянно жестикулируя. — Полиция! Почта! Телефон! Доктор!

Надо отдать должное жестам, которые показались мне абсолютно непристойными. Но дедок ожил, будто только этого и ожидал. Он замахал в ответ обоими руками в сторону скопления хижин, но не проронил ни звука. Может он действительно не может говорить?

— Что делать-то будем? — поинтересовался я у Стюарта.

— Пошли, что ли, совершим обзорную экскурсию по достопримечательностям этой дыры.

Я взвалил на плечо мотор и похромал за Стюартом. Действительно, деревня жила за счет морского промысла — у каждого дома висели сети и еще какие-то непонятные снасти. Народ повылазил из своих соломенных коттеджей, наблюдая за нашими перемещениями. Невысокие мужчины, одетые по местной моде: рубашки с короткими рукавами навыпуск самых разнообразных раскрасок и широкие темные штаны, загнутые почти до колен. Все, как один, были босы. Женщины в свободных платьях блеклой окраски, прихваченных поясами, шевелили пальцами ног и улыбались щербатыми ртами. Впрочем, и мужское население не проявляло по отношению к нам никаких намеков на агрессивные действия. Приглушенно переговаривались на своем языке, цокали языками, как белки, и улыбались, демонстрируя отсутствие некоторых зубов. Даже удивительно было, что никто не пытался навязать нам свои услуги гида, надеясь на доллар.

Мы шли от хижины к хижине, но почему-то не встречали даже намека на хоть какое мало-мальски государственное учреждение. Ни тебе вывесок, ни мундиров, ничего. Когда домишки кончились, стало понятно, что без помощи нам не обойтись.

— Кто-нибудь говорит по-румынски? — спросил Стюарт у ближайших людей. Женщина кокетливо отвернулась, а два низкорослых ее спутника расплылись в добродушных улыбках и заговорили, перебивая друг друга.

«Привет вам, о, великие путешественники! Ваш утомленный вид говорит о том, что пришлось вам пережить множество приключений. Но ваше спокойствие и горделивая осанка говорит, что все испытания вы преодолели с честью и достоинством. Так отдохните же в нашем дворце, вкушая изысканные яства и наслаждаясь утонченными винами, пока наши красавицы будут развлекать вас своими смелыми танцами». Вольный перевод с деревенского диалекта, который представился мне.

А Стюарт в это время не унимался:

— Полиция! Где у вас полиция?

Двое улыбающихся рыбаков (а кем они могли еще быть?) энергично затрясли головами, к ним на подмогу подоспели другие главы семейств. Женщины же в это время чертили грязными пальцами ног в пыли замысловатые фигуры.

— Макани ни буа, — как речевкой говорили они, и у меня начала идти кругом голова.

— Да что, козлы, неужели у вас и президента этой долбанной дыры не имеется? — отчаянно допытывался Стюарт.

— Староста, — сказал я.

— Что? — посмотрел на меня, как бы не узнавая, он. Мне такое поведение стало очень не нравиться: устал Стюарт, надо разрядить обстановку. Нет, конечно, я не собирался вытаскивать автомат и отстреливать каждого второго.

— Президент этой долбанной дыры называется старостой. Сейчас я покажу им жестами, кто нам необходим. Только ты своими телодвижениями меня не перебивай. А то у тебя все они на манер лыжника, отталкивающегося палками, хоть про больницу ты спрашиваешь, хоть про полицейский департамент.

— Ладно, попытайся узнать ты. У меня от этого общения дыбом встали все волосы на кулаках, так и хочется их пригладить.

— Спокойно, Ипполит, спокойно.

Для большего доверия я перешел на русский.

— Слушай, эскимос, положим, я хочу продать этот чудесный лодочный мотор. Вы же не думаете, что я собираюсь заправить его бензином, присобачить себе на спину и летать, уподобившись Карлсону, который живет на крыше. Хотя, по вашим безрадостным лицам понятно, что думать вы вообще не умеете. Короче, следите внимательно за моими движениями.

Рыбаки внимательно меня выслушали, открыли щербатые рты и покивали головами. Я поднял мотор и протянул ближайшему. Тот испугался и обернулся на сородичей, ища поддержки. Те свирепо ответили ему взглядами: дурачки подумали, что я собираюсь презентовать просто так столь бесценный предмет. Но развиться межобщинной неприязни я не позволил, сделав пальцами жест, который должен был быть понятным большей части населения планеты Земля. Я потер друг о друга большой и указательный со средним пальцами. По просветлевшим лицам понял, что до этих австралопитеков впервые дошел смысл моего желания.

Мой собеседник, не желая терять внимания, повторил мой жест и кивнул головой снизу вверх. Я чуть не рассмеялся: этот голодранец еще прицениться пытается. Показал ему обоими руками большой мешок и добавил:

— Доллары.

Тот печально развел руками — нету, мол. Тогда я обратился к его соседу, но тот сразу же признался в своей некредитоспособности. Впрочем, вся остальная толпа, моментально скооперировавшись, приняла позы грустных лягушек, разведя ласты по сторонам.

— Ты что, гимнастику решил парням показать? — фыркнул Стюарт.

Ну а я продолжил свою пантомиму. Я стал крутить головой по сторонам, всем своим видом (а особенно выпученными красными глазами) показывая, что кого-то ищу, продолжая тереть пальцы друг о друга. Наверно, очень интенсивно, потому что ощутил тепло и подумал, что еще немного — и смогу разжечь костер без помощи спичек. Главное, чтоб теперь они не разбежались в ужасе от увиденной зверской физиономии.

Но рыбаки поняли все правильно — не такие уж они оказались тупые. Сначала один, достаточно робко, потом другой, посмелее, потом уже все сообща показывали руками в сторону, откуда мы только что пришли.

Стюарт зааплодировал:

— Почти ушу.

— Слушай, — говорю, — все они показывают, что там, где мы только что были, водятся богачи, способные по достоинству проплатить за наш лодочный агрегат.

— Значит, если есть деньги, то они могут быть потрачены. Не в этой же убогой провинции, — Стюарт легко сделал правильные выводы. — Пошли обратно, может, кого пропустили.

Я сказал короткое напутственное слово очень довольным собой жителям:

— Гран мерси вам, бойскауты. Удачной вам рыбалки. Берегите своих жен — они у вас ногами рисовать умеют: подложите лист бумаги, запихните между пальцами карандаш — и деньги к вам потекут рекой. Только осторожно с карандашом: о когти не поцарапайтесь. При случае обязательно пришлем к вам будущих дантистов из всемирной лиги практикантов — зубодеров. Арриведерчи!

Сделал им ручкой салют, взвалил пропеллер с производными на плечо и похромал догонять Стюарта. Я ожидал, что общественность пойдет нас провожать, но те остались на месте. Обернулся, и мне почудилось, что они смотрят нам вслед почти с сочувствием. Ладно, упремся — разберемся.

Вдруг сквозь толпу с криком продрался лохматый парень. Наверно, опоздал к гимнастике, мчался откуда-то — весь запыхался. Он кричал нам: «Ман ки юселф!» Во всяком случае, так нам послышалось. Стюарт даже опешил:

— Кого это ты назвал обезьяной?

А парень, увидев, что привлек наше внимание, остановился на полпути между нами и толпой и с чудовищным произношением выдал:

— Что я могу сделать для вас?

А потом очень гордо посмотрел на земляков. Те с уважением кивали головами и по-беличьи цокали языками: просвещенный чувак!

Стюарт хмыкнул:

— Ну, наконец-то, хоть один разговаривает на нормальном языке. Итак, парень, поможешь нам выбраться отсюда в большой город к полиции, а лучше к английскому консульству, подарим тебе вот этот скоростной лодочный мотор. Идет?

Местный полиглот гордо обернулся к замершим в немом восторге односельчанам и ответил Стюарту:

— Что я могу сделать для вас?

— Ты что, глухой? Или я очень быстро говорю? Хорошо, скажу по слогам! — и Стюарт очень медленно и старательно повторил свою просьбу.

Парень вновь обернулся к толпе: там уже некоторые от экстаза присутствия на беседе на иностранном языке готовы были хлопнуться в обморок. И снова выдал нам:

— Что я могу сделать для вас?

— Ладно, Стюарт, пошли. Это просто попугай. Набирает политический вес в глазах общества, — вздохнул я.

Стюарт только сплюнул. И еще не один раз в наши спины летела крылатая фраза: «Что я могу сделать для вас?» Тем не менее, мы удалялись в одиночестве.

На пороге своего питейного заведения стоял немой управляющий и скалил нам зубы. Два посетителя, которых мы застали за выпивкой, исчезли вместе со стаканами. Отсутствовал также и один мотороллер.

— Наверно, босяки этого ханыгу имели в виду, типа денег у него немеряно. Хватит даже на наше сокровище, — Стюарт покрутил винт за моим плечом. — Только как же нам с ним объясняться? Все эти гримасы и махание руками мне уже надоели до чертиков.

— Ходи сюда, господины, — внезапно выдал немой и помахал нам рукой.

— Вот тебе и чудо! Что называется: обрел дар речи. К тому же даже английской, — хмыкнул я.

— Скорее всего, это пидиш — упрощенный под местные звуки род разговорного жанра. Ну и на том спасибо. Сейчас мы эту старую скотину пытать будем, — потер руки Стюарт.

— Пошли, полюбопытствуем, что ему от нас надо, а потом уж сами со своим вопросником попытаем удачу.

И мы, не торопясь, подошли к фальшивому немому. Тот обрадовался, как собачка, выпрашивающая кусочек колбасы. Делал полупоклоны, руками исполнял жесты уличного регулировщика, улыбался так широко, что глаза, и без того узкие, стали как смотровые щели у танка.

— Ходи сюда, джентельмена, кушай, пей, отдыхай.

— Что это он такой радушный стал? — почти шепотом спросил у меня Стюарт.

— Да просто наживу чует, стервятник этакий. Такой дядя без всякого зазрения совести опоит какой-нибудь дрянью, потом оберет до нитки да на помойку выбросит. И хорошо, если живым. Давай договоримся, что ничего здесь не есть, пить только из бутылки, открытой при нас.

— Ого, вы тут пить намереваетесь!

— Да уж от холодной газировки бы не отказался! Неужели тебе не надоела та безвкусная бурда из пакетиков?

— Между прочим, если бы я не догадался прихватить ее побольше, уже бы загибались от жажды.

— Согласен, согласен. Но не стоит отказывать себе в такой малости, как запотевшая бутылка сельтеровской газированной воды.

— И где ж ты надеешься эту сельтеровскую увидеть? Знаешь, сколько она стоит?

— Да знаю, знаю. Купил как-то в аэропорту за четыре евра поллитра. До сих пор совесть гложет за мотовство, но уж больно пить хотелось.

Я повернулся к торговцу.

— Старик, нам водки и соленых огурцов. Да поживее!

Тот несколько растерялся, едва поняв всего одно слово. Не мудрено, ведь, на сей раз, я обратился на чистом русском.

— Что ждешь, хам? Бегом! Господа офицеры жрать изволят! — продолжил я, чем ввел старичка в полнейшее недоумение.

— Ты чего дедка пугаешь? — спросил меня Стюарт.

— А нечего ему тут изображать из себя радушие и гостеприимство, — ответил я, а сам подумал: «Боже мой, что это я кривляюсь тут? Какая водка? Какие огурцы? Что это на меня нашло? Зачем пальцы гнуть? Ведь на самом деле мне просто очень страшно. Я ужасно боюсь заходить в это заведение. Я очень боюсь этого крепкого старика. Взгляд у него, как у ящерицы: холодный и безразличный. Такой человек способен на любую гадость».

— Ну что, пожалуй, войдем внутрь? — предложил Стюарт.

— Извиняй, водки нет, есть ром, — вставил свою реплику хозяин заведения.

— Сколько стоит? — спросил я.

— Договоримся, господины. Все дешево и честно. Лучший ром во всей Малайзии.

— Значит, все-таки Малайзия, — процедил сквозь зубы мой валлийский друг. — А я уж и на Индонезию грешил и вообще, на поди знай, что.

— А скажи-ка мне, любезный, как называется это место? — поинтересовался я.

— И как у вас насчет врача? — дополнил Стюарт.

— Это маленькая рыбацкая деревня, врача нет, но есть местный знахарь. Проходите внутрь, я попрошу за ним сбегать.

И мы вошли внутрь через крошечный коридорчик, в котором мог поместиться лишь один человек.

— Зачем такая теснота на входе? — ни к кому не обращаясь, спросил Стюарт.

— А чтоб контролировать всех входящих, — тоже безадресно ответил я.

— Что сказали? — поинтересовался хозяин.

— Ничего, ничего, — сказал Стюарт. — А как тебя звать-то? Вроде неудобно без имени обращаться.

— Моя имя Пит.

— Немного не по-местному, а?

— Родители во время войны придумали.

— Второй мировой, полагаю?

— Правильно, однако, идите, места есть, садитесь.

Я огляделся: действительно, внутри кроме нас не было никого. Стояли большие столы, за которыми могло бы разместиться по четыре человека — два у окна, два у стенки. Даже парочка зеркал чуть ли не в человеческий рост. Стойка для бармена, за ней полки с бутылками. Холодильник, за стеклянной дверью которого великое изобилие прохладительных напитков. Похоже, работает кондиционер, потому как было комфортабельно прохладно.

— Уютно у тебя, Пит. Хороший доход, наверно, приносит заведение? — полюбопытствовал я.

— Всякое бывает, когда много народу — когда никого.

— А когда много народу?

— Когда с города приезжают порыбачить — много людей. Пьют, едят, платят хорошо.

— Часто?

— Что — часто?

— Ну, отдыхать приезжают?

— Когда раз в неделю, когда несколько раз.

— Может, сегодня тоже приедут?

— Да нет, сегодня уже нет — поздно.

Мы сели за стол у окна, каждый посмотрел на себя в зеркало, каждый горестно вздохнул. Мотор лежал у стола, куда его положил я, и выглядел здесь крайне неуместным. Однако Пит не сделал никакого замечания, будто к нему всегда приходят с моторами и располагают их прямо посреди прохода.

— Кстати, Пит, как насчет доктора?

— Я уже послал человека за ним.

— А, может, ты знаешь кого, кто бы мог нам одолжить машину до города? Или, на худой конец, мотороллер. А мы бы расплатились вот этим чудесным скоростным агрегатом. Отдали бы насовсем.

— Нету у нас мотороллеров с худыми концами. Ну да что-нибудь придумаем, доставим вас до города. А что вы с лодкой делать собираетесь?

— А! С лодкой! — повторил Стюарт. — Ее мы продадим. Что, неужели здесь никому не нужна замечательная легкая лодочка?

— Как не нужна? Нужна! Только вот, как спасательная шлюпка с судна оказалась здесь, где суда отродясь не ходили?

— С чего это ты так решил?

— Так имя судна на ней написано. — Пит достал клочок бумажки и прочитал. — Эллесмере.

— Это имя у нее такое: Элсмир.

— А еще регистрационный номер ИМО. Разве теперь их лодкам стали присваивать?

Стюарт рассмеялся:

— Уж больно ты много, для хозяина закусочной, знаешь!

— Пит не всегда был хозяином ресторана, — гордо ответил тот.

— А кем ты был? Уж не пиратом ли? — вырвалось у меня.

Пит внимательно посмотрел на меня, потом изобразил лицом улыбку:

— Пит занимался только уважаемыми ремеслами, — и, меняя тему разговора, предложил. — Я у вас куплю лодку вместе с мотором за сумму, о которой мы переговорим после вашего обеда.

— Да мы не голодны, нам бы только попить чего! — в один голос вскричали мы, причем наши последние слова сделались не очень внятными, потому что мы увидели, как аппетитно выглядела еда на выносимых подносах, и слюна в мгновение ока наполнила рот. Видимо, растерянность отразилась на наших лицах, потому что Пит даже коротко рассмеялся, проговорив:

— Не беспокойтесь, еда не отравлена. Сейчас я вам продемонстрирую это.

Он взял из-под прилавка маленькую серебряную вилочку и отломил по очереди маленькие кусочки картофеля и рыбы с каждого из блюд.

— Что ж, неплохо! Рекомендую вам, господины. Сейчас принесут счет, который мы вычтем позднее из стоимости вашей лодки. Приятного аппетита.

Мы переглянулись со Стюартом, потому что вроде бы собирались отказываться от обеда, но больно уж аппетитно выглядел хорошо поджаренный картофель, и рыбка, обложенная дольками лимона, так и просилась на язык. Я вздохнул, а рука сама по себе взялась за прибор. Мой сосед напротив тоже не смог долго сопротивляться и, пристроив на стол раненную левую руку, со скучающим видом стал отламывать от еды маленькие кусочки и неторопливо посылать их в рот. Хозяин, поинтересовавшись, какие прохладительные напитки мы предпочитаем, принес запотевшую бутылку газировки, открыв ее на наших глазах. Потом пожелал нам еще раз приятного аппетита и решил скрыться, предупредив, чтоб при необходимости можно просто крикнуть его.

— Постой, Пит, когда доктор подойдет? — спросил Стюарт.

— Не беспокойтесь, скоро, совсем скоро, может через час с небольшим. Ешьте спокойно, не торопитесь. Туалет за барной стойкой слева.

— Спасибо. Кстати, ты можешь прямо сейчас взять этот мотор, раз уж мы договорились, что ты его все равно купишь.

— Хорошо, — сказал хозяин и, легко подняв агрегат, скрылся из зала.

Еда была вкусной, минералка холодной, но на душе было очень неспокойно.

— Знаешь, что я думаю по этому поводу? — поинтересовался я у Стюарта.

— Да, наверно, догадываюсь, но все равно скажи.

— Нет у меня к этому хозяину ресторана никакого доверия. У меня вот такие предположения: место это, если брать чистый бизнес питейного заведения — убыточное. Если сюда и приезжает кто развеяться, то доход от этого не большой. Сервиса-то, как такового, не наблюдается. Однако если это заведение здесь стоит, значит так кому-то нужно. Вспомни, как хорошо с моря просматривался одинокий огонь, который, вероятно, зажигается над этим зданием. Прямо, как маяк. Ну а кто сюда может приходить время от времени, если не контрабандисты. Или пираты, что, в принципе, одно и то же. Какой-то крупный город поблизости есть. Ну, может не совсем рядом, но отблески огней-то мы с тобой наблюдали. И вспомни, вдобавок, как смотрели на нас местные жители, когда мы пошли сюда. Никто даже не попытался составить нам кампанию! Они просто боятся, мне так кажется. Словом, ничего хорошего ждать нам не приходится. Согласен?

Стюарт невозмутимо сделал глоток из своего стакана с таким видом, будто в него была налита настоящая сорокатрехградусная амброзия. Отставил тарелку, наклонившись ко мне, и самым грустным голосом, который я когда-либо слышал, сказал:

— Никаких сомнений, что доход этот старик получает отнюдь не от таких вот обедов. Будут нас тут мочить, как однажды сказал ваш президент. Сначала погнав нас подальше, связался со своими компаньонами, узнал некоторую информацию, которая на его взгляд может принести прибыль, пригласил нас сюда, чтобы задержать на некоторое время. Кстати, сколько времени осталось до прихода врачей? Почти час. Значит, мы располагаем только этим временем. Что они хотят с нас поиметь? Деньги в сумке — возможно, сделать нас заложниками — вероятно, в любом случае все, что произошло с нами до этого часа — была лишь репетиция. Сейчас предстоит самое серьезное испытание. И ведь не убежать никуда! Мест этих мы не знаем, да и с нашими легкими недомоганиями скрыться — просто нет никаких шансов.

— Понял, что ты хочешь сказать: встретим граждан бандитов здесь, во всеоружии, так сказать. Досадно, что название места нам этот дед не сказал, а то можно было позвонить, попытаться запросить помощи.

— Подозреваю, что минут через пятнадцать — двадцать, Пит под каким-нибудь предлогом пойдет встречать врача. Может даже запереть нас тут на всякий случай. Хотя он тоже прекрасно понимает, что нам деваться некуда. Сдается мне, подъедут вооруженные люди на машине. Человека три, может четыре, но не больше. Старик-то оценил наше с тобой бойцовское состояние.

Некоторое время мы молча жевали еду, вдруг сделавшуюся пресной. Не хотелось даже попытаться хоть как-то приободриться. Самым большим желанием было закрыть глаза и прошептать: «Родная моя, мне такой странный сон приснился, что можно даже назвать его кошмаром. Как хорошо, что я дома. Как хорошо, что кошмар был лишь только во сне». Но сколько не пытайся жмуриться, мрачная небритая физиономия побитого неголливудской жизнью Джорджа Клуни так же уныло жевала жареный картофель, как и секунду до того. Стюарт, Стюарт, козел ты этакий, как же нам выбраться из этой западни?

— Знаешь что, Стюарт?

Он поднял на меня глаза, но ничего не произнес.

— Сколько себя помню, всегда считал жителей Уэльса самыми сильными боксерами на свете.

Стюарт хмыкнул и сказал:

— А карелы вообще самые упертые люди на свете.

— Правильно. Неужели мы не сможем на характере забороть все эти недоразумения!

— Да легко. Если, конечно, будем использовать наше тайное оружие, которое покоится в сумке.

— О, блин, а про автомат-то я и позабыл. Да это меняет дело в корне!

— Подожди, подожди, пусть наш добрый друг Пит сначала испарится отсюда.

В это время появился старик, будто почувствовав, что мы о нем упоминали. С той же радушной улыбкой он стал приближаться к нашему столу, но, вдруг, остановился, точно поймав какую-то хорошую мысль. Повернулся и вновь скрылся в двери.

— Куда это он? — удивился я.

— Да, наверно, на кухню побежал. Кстати, хорошо, что кухня в другом помещении, — ответил Стюарт.

Ну а Пит тем временем вернулся, сжимая в руках бутыль алкоголя. Скорее всего, самого лучшего на всем побережье рома. И, предваряя наш отказ, проговорил:

— За счет заведения, господины. Хорошая сделка, не грех и выпить по стаканчику.

— Не грех, конечно. Но нам бы сначала с врачом не помешало встретиться, а то рука болит — спасу нет, — проговорил Стюарт.

— Сейчас, сейчас. Вы тут отдохните, а я сам схожу на встречу к нему, потороплю. Сами понимаете, деревня наша маленькая, никто никуда не торопится.

— Ладно, ладно, мы подождем — идти-то нам некуда.

Старик еще раз оглядел нас очень внимательно, прямо как рентгеном просветил, наклеил свою дежурную улыбку и спиной вперед вышел на улицу.

Мы посмотрели из окна, как он прошел куда-то на берег.

— Неужели эти гады на катере приедут? — предположил я.

— Может быть и на катере, только мне кажется, что он просто следы путает. Знает, что мы за ним наблюдаем, сейчас даст круга и присядет где-нибудь в укромном месте для обзора.

Я достал автомат, вытащил и запасной магазин, оставшийся нам в наследство от второго, искореженного дурной пулей оружия. Посчитал ради пущей важности патроны в нем: оказалось четыре штуки. Какие-то нехорошие сомнения стали закрадываться в мою душу, поэтому отсоединил и второй магазин. Он был пуст. Я в большом изумлении поднял глаза на Стюарта, он вопросительно смотрел на меня:

— Ну и как мы теперь воевать-то будем? Это получается на каждого бандита по целому патрону расходовать.

— В принципе, если по двое поставить, то и парочки будет достаточно.

— Забавно. Хорошо, хоть заблаговременно проверить решились. Надо что-то придумывать.

— Стюарт, есть у меня пара мыслей, вернее сейчас возникли. Надо это дело обсудить.

Мы обсуждали недолго: нужно было время на претворение моих идей в жизнь, чем мы и занялись, выбрав каждый себе задачу по способностям. Стюарт подносил материал, ну а я собирал ужасные вещи, которые должны были облегчить наше противостояние с вооруженными представителями криминалитета. Получилось все в лучшем виде. Я осмотрел творение рук своих и остался удовлетворен. Теперь надо было уповать лишь на то, чтоб все это сработало.

— Прямо, как в фильме «Хищник», где добрейший Шварц подготавливает оружия для критики инопланетянина собственноручно, — критически обозрев предстоящую арену наших дебатов с оппонентами, сказал Стюарт.

— Скорее уж, как у Маколея Калкина в «Один дома», — поправил я.

Теперь оставалось только ждать. И уповать на нашу счастливую звезду.

Я подошел к окну и осмотрелся: пусто. Прибежала неизвестно откуда какая-то тощая собака, уселась на дороге и сосредоточенно уставилась в одну, известную только ей, точку. Рядом с ней на куст приземлилась ободранная ворона, покачалась немного на ветке и тоже замерла. Вообще-то правильное название этой птицы я не знал, но выглядела она, как пернатый клоун: клюв был в полтуловища, поэтому она его задрала к небу, чтоб легче было держать, перья топорщились и по своему окрасу создавали впечатление, что эту ворону изловил какой-то хулиган и, несмотря на все протесты, ухватив за лапы, от души вывозил в пыли. Эти два, неведомо откуда взявшихся существа, были, как стражи нашего спокойствия: разлетятся, разбегутся они — значит и нам надо настраиваться на прием гостей, отличающихся буйным нравом и дурными манерами.

— На всякий случай запер дверь в хозяйственном помещении, — сказал Стюарт, тем самым, выводя меня из нехорошего состояния вялой задумчивости.

— Ну, теперь мы, вроде, наиболее полно готовы к нелепым случайностям. Можно слегка побеседовать за жизнь.

— Расскажи лучше, как ты нашего мастера к порядку приучал. Мне до последнего времени было забавно наблюдать, как он пытался испепелить взглядом твою спину.

— Да уж, натерпелись мы оба. Ему-то что? Так, капитанский каприз. А мне? Балансирование на острой грани тотального объективизма из «Международного морского права».

— Это как?

— Может быть, так, а, может быть, и этак. Короче, повесь свои уши на гвоздь внимания и не хлопай ими по щекам.

Стюарт только поудобнее устроился на стуле поодаль окна, готовый заметить любое изменение в положении вещей на прилегающих территориях. Сосредоточенная собака и ворон — стервятник продолжали нести свой добровольный караул.

Вставка: Немецкий капитанат.

Судьба сталкивала меня на океанских просторах не только с русскоязычными капитанами. Довелось мне поработать под руководством разных «морских волков», как их величают недалекие немецкие бюргеры: это и Хансен, и Номменсен, и Ян, и Фризе, и еще пара — тройка забытых мною фамилий. Они были разные люди: и откровенные негодяи, как Номменсен, и образцы порядочности, как Ян. Но всех их объединял один признак: они были стары. Не в смысле, «стары» и «суперстары», ходили и звездили, где только можно. Просто возраст у них был гораздо далек от подросткового и вовсю подходил под формулировку: «песок сыпался». То ли нынешнее молодое поколение буржуазных заграниц не пытается искать морскую отдушину в романтике, то ли вместо дома престарелых стариков отправляют на процедуры, связанные с якобы целебным морским воздухом, позволяющим сглаживать приступы шизофрении. Однако они активно трактовали морскую практику, исходя из своего опыта, вмешивались везде и всегда, брюзжа и недовольствуя, а, зачастую, негодуя. И продолжали, дряхлея все больше и больше, упорно поглощать контракт за контрактом, оставаясь вечноживыми, как пролетарские вожди.

Все мы когда-нибудь состаримся, если доживем, но не дай бог оказаться в таком положении, как наши отцы — командиры германской закваски. Больные самыми немыслимыми для флота болезнями, они, как стойкие оловянные солдатики, появлялись в рубке, героически выполняли штурманский долг, ни сколько не сомневаясь, что грамотный и юный (на их фоне) старпом или второй штурман обязательно подкорректирует на своей вахте некоторые промашки и упущения. Зато сколько огня появлялось в обесцвеченных временем глазах, когда можно было заниматься общими делами, как-то: покраска, внутренний распорядок, корректировка заказов на снабжение и тому подобное. Вот здесь старики чувствовали себя настоящими королями положения, буянили и ругались, звонили в компанию, принимали ужасающие по своим последствиям решения — словом, были настоящими капитанами.

Наш Фризе, 1932 года рождения, сейчас, надо думать, разделял все неприятности вражеского плена. Будем надеяться, что он все это переживет и не откинет свои копыта на горе остальным членам экипажа. Здоровье-то у пацана было совсем никудышное: инсульт, прошедший не знамо когда, вывел из строя одно из полушарий мозга. На что это оказало влияние — определить было сложно. Во всяком случае, своим поведением он нисколько не выбивался из стройного ряда капитанов всех стран и народов. Жена периодически навещала его в рейсах, совершая с супругом рейс — два, потом растворяясь в сухопутных переездах: Россия — Германия. Была она, как то водится, младше мужа. Причем на сорок лет, что не вызывало удивления: некоторым стервозным бабцам из средней полосы нашей страны подобный мезальянс может казаться пределом мечтаний. Вот и Ольга, буде она на судне, презрительно морщила носик (хотя, скорее, носище, если не хобот), заслышав родную речь, вела себя, как истинная немецкая аристократка: обращалась при необходимости лишь только на протокольном английском языке: «йес», «ноу», «бай, гнида».

У Фризе были очень странные ноги, как трубочки. Можно было подумать, что когда-то ему сделали операцию и вытащили из нижних конечностей все кости, заменив их обрезками водопроводных труб, натянув поверху розово — синюю кожу, может даже и нечеловеческую. По лестницам передвигаться самостоятельно он не мог. Поэтому несколько раз в день привлекался геркулес — Шрек, который таскал на себе нашего мастера на завтраки, обеды, ужины и на ходовые вахты. Мы всегда пытались тайно присутствовать при подобных выносах тела, стараясь перед этим обязательно посетить туалет, а иначе можно было замочить на себе всю одежду, причем, не обязательно, облившись жидкостью из стакана, а совсем иным способом.

Иногда мы называли это «свадебным поездом», иногда «настоящей мужской дружбой капитана и боцмана», а с олеговой подачи закрепился слоган: «Рома и Рики» (кто помнит советский мультфильм про попугая и боцмана, оценят название). Капитан в необъятных шортах, болтающихся, как штаны репера на алкоголике, свесив ножки — трубочки, руки — замочком на бычьей шее взбешенного своим положением краснорожего гиганта. Едет, смотрит по сторонам, улыбается, шепчет что-то на ушко (изломанную в самбистских схватках бесформенную пельмень) — сама идиллия.

Внешностью капитан походил на Хемингуэя. Не хочется оскорблять великого, но, может быть, он бы посмеялся с того света: «Так я выглядел перед самоубийством». Прошу у гения прощения за сравнение. А когда мы узнали, как зовут нашего «первого, после бога» человека, то Стюарт глубокомысленно заметил: «Такое имя могли дать только нацисты нацисту». Звали его, впрочем, может, до сих пор зовут, Адальберт. Потом мы выяснили, что валлиец, у которого дед погиб на второй мировой, был совсем недалек от истины.

Юный Адальбертик, ведомый жаждой мести за погибшего под Синявинскими болотами орденоносного отца, примерил на плечо в далеком 45 году фауст — патрон, облачившись в мешковатую форму, полученную новоиспеченным гитлерюгендом. Но полуразрушенный Гамбург не позволил ему стать военным преступником, потому что внезапно возник гражданский, обросший щетиной, человек с выправкой настоящего военного. Он прервал процесс подготовки к выстрелу парой увесистых подзатыльников и одним сокрушительным пинком под зад. С тех пор Адальберт изменил свою походку и получил аллергию на военную амуницию.

К иностранцам он относился снисходительно, всем своим видом показывая, что те работают в немецкой компании, правда, под поди знай каким флагом, лишь только по его милостивому разрешению. Поэтому очень любил принимать судьбоносные решения, в тайне ощущая себя этаким вершителем судеб.

Как-то задумал он покрасить стрелы у кранов. Океан валял судно лениво и вполне мирно. Солнце слепило, птиц не было, только что на своем катамаране проехал по пути к бразильским берегам Федя Конюхов. Стрелы находились очень высоко над палубой, если кто без крыльев решил бы спрыгнуть вниз, то пришлось бы смельчака очень долго отскребать от крышек трюмов. Сколько мы не присматривались, но изъянов в желтом окрасе этих конструкций обнаружить не получалось. Сошлись на мысли, что взамен побитой инсультом половины мозга у нашего капитана раскрылся третий глаз, как всевидящее око во «Властелине колец». А ему, горящему, сверху было видно все, ты так и знай.

Лезть наверх никому не хотелось — страшно. Тогда Адальберт встал в позу вождя Нибелунгов и забросил наживку: кто полезет — тому промоушен (рекомендация на повышение в ранге). Шрек только по — артиллерийски высморкался, кем ему еще можно стать? Но народ не очень жаждал получить повышение, возможно посмертное. Тогда боцман выбрал двух малюсеньких филиппинских ОэСа (матросов второго класса, чья перспектива была стать ЭйБи — матросами первого класса). Потом принес два мотка веревки с крюками на концах.

Мы, наблюдавшие все подготовительные процедуры от надстройки, решили, что сейчас Шрек привяжет одного филипка к веревке, раскрутит его до скорости спортивного молота за свободный конец, и запустит прямо вверх, чтоб тот руками, ногами, когтями, крюком, да хоть чем зацепился за стрелу крана и сразу же приступил к работе. Предварительно, поймав ведро с краской и валик.

Но Гоша оказался хитрее. Он изловил пытавшегося улизнуть ОэСа, продел его сквозь страховочный пояс высотника, застегнув все карабины и защелки на предельном минимуме, привязал к поясу веревку и, раскрутив, как пращу, конец с крюком, запустил на стрелу. Тот описал дугу и шлепнулся об палубу, при этом протащив веревку над грузовым устройством. Тогда Шрек в отличном темпе начал вешать филипка, поднимая его все выше и выше над палубой, подтягивая веревку, как через блок. Крик незадачливого кандидата на повышение сбивал пену с гребней волн. Он поднимался вверх, отчаянно извиваясь и суча руками — ногами. Наконец, удовлетворившись набранной высотой, боцман привязал веревку к ближайшему стальному кольцу на крышке трюма. Таким же образом он поднял ведро с краской и валиком. Условия созданы, приступайте к работе, товарищи. Но высотник долго еще голосил, пока Шреку не привели за заломленные руки другого героя. Тот, наивный прятался в шкиперской. От судьбы не убежишь!

Таким образом, на стрелах повисли два охрипших субъекта, которые все же начали возить валиком по поверхности к вящей радости мудрого хозяйственника Адальбертика. И все бы ничего, привыкли бы верхолазы к своей почетной миссии, если бы не пришло время чуть-чуть изменить курс и подвернуть судно. Капитан выполнил эту процедуру мастерски и плавно, никто и не заметил. Только волна, бившая в нос, начала накатывать с борта.

Когда судно радостно раскачалось с борта на борт, мы вышли вновь посмотреть на цирковые этюды. Красить стало невозможно, поэтому боцман решил спустить каторжан. Но не тут-то было: чем больше становилась длина блока, тем больше вырастала амплитуда его движения. И два немых акробата стали макаться в воду то с одного, то с другого борта. К нам подошел с камбуза Олег, посмотрел на шоу и спросил:

— Шо, рыбу ловите? — потом добавил. — Надо было сначала подкормку бросить. Вон этого парня, к примеру.

Он кивнул в сторону пробегавшего мимо в своей майке — юбочке Судака. Тот остановился, строго посмотрел на нас поверх очков и убежал дальше, оставляя после себя шлейф выхлопа вечного двигателя, работающего на спиртосодержащих жидкостях.

— Не, — ответил я, — подохнет рыба.

— Нда, — согласился Олег. Поводил немного носом и предложил. — А не принять ли и нам на грудь по стаканчику венесуэльского рома? Так сказать, для создания в коллективе здоровой атмосферы дружбы и сотрудничества.

Возражений не последовало.

А сверху в иллюминаторе мостика была видна недоумевающая рожа нашего капитана. Боцман, сбегав в рубку, не смог убедить мастера поменять на пять минут курс, чтоб спустить своих людей. Немец махал руками и недоумевал: «Как же я могу изменить курс, предписанный мне для движения! Это невозможно, решительно невозможно!» Тогда проявил инициативу Чарли Чаплин, который, ничего не сказав мастеру, тихонько подвернул, так что удалось снять мокрых и молчаливых промоутеров, потом вернул курс на прежний. «Вот, я же сказал, что и без самовольного отклонения от предписанного маршрута, можно осторожно спустить этих людей», — промямлил Фризе, увидев, как сеанс покраски завершился. Но идея не умерла, на следующий день капитанским распоряжением предлагалось продолжить процедуры по «освежению покрытия грузовых стрел».

Двум ОэСам, Мани и Ману, было уже решительно все равно: на их долю хватило испытаний, поэтому они, по-моему, уже не чаяли живыми вернуться домой. На сей раз, Гоша сколотил подобия деревенских качелей, куда помещал безропотных филипков. К моменту окончания высотно-красочной лихорадки, цвет стрел ничуть не изменился, в сравнении с первоначальным. Зато крышки трюмов под ними стали пятнистыми, как шкуры леопардов. Но Фризе ходил победителем.

Он настолько воодушевился своим успехом, что во время обеда или ужина в офицерском салоне, быстренько сожрав свою порцию, никуда не уходил, наблюдая за командой и делая замечания: глубокие тарелки нужно брать салфетками, чтоб не дай бог случайно рукой не коснуться другой посудины, хлеб доставать только один раз при помощи ножа и вилки, разговаривать нельзя и прочую другую ерунду. При этом безостановочно курил вонючие сигареты, выпуская дым вправо от себя. Ну а там сидел я, некурящий по природе. Первый раз я стерпел. Второй раз предложил капитану подождать с куревом, пока мы не поедим. Тогда он начал принципиально выдыхать ядовитый смог в мою сторону. Я прекратил есть, встал напротив сидящего Фризе и громко произнес:

— Минуточку внимания, господа! Официально предупреждаю капитана Фризе в присутствии экипажа, если он не прекратит курение во время моей еды, сообщу в штаб-квартиру международной организации здравоохранения, что он насильно заставляет меня стать пассивным курильщиком. Сумма ущерба моему здоровью будет оговорена позднее. Рекомендую капитану Фризе довести до сведения компании мое заявление.

Стюарт чуть ложку из руки не выронил, а потом выпучил глаза, стараясь сдержать рвущийся наружу хохот. Мастер же замер с сигаретой в руке, наверно, пытаясь поверить, что это не сон, что такое не бывает. Но я не дал ему повода для инакомыслия.

— Итак, капитан, ваше решение?

Тот безумно враждебно посмотрел на меня, бросил незатушенный бычок в пепельницу и медленно, очень медленно начал вставать из-за стола. За переборкой строил мне гримасы подыхающий со смеху повар, делая двумя руками непристойные жесты в сторону Адальберта. Тот наконец-то поднялся, отверг жестом помощь боцмана и, всем своим видом изображая великомученика, начал подыматься по трапу к себе.

— Все, спекся папашка! — прошепелявил Шрек, а Стюарт и Олег уже, не сдерживаясь, хохотали во все горло.

— А шо? У нас на флоте так! — сквозь смех выдавил повар.

С той поры курение прекратилось, но мастер затаил на меня обиду. А мне было наплевать: надоело.

Теперь он даже питался иногда в своей каюте. Перед этим спускался, чтоб выбрать в салоне какой-нибудь диск для просмотра и исчезал. Но это было зрелище, когда Фризе, наклонившись, перебирал нашу коллекцию фильмов.

Стоял он на негнувшихся ногах, и было даже не по себе: а вдруг сейчас какая-нибудь трубочка сломается? Вероятно, находиться в таком положении ему было тяжело, приходилось напрягаться. И тогда он испускал газики, вылетавшие восторженно и почему-то безостановочно, как проказницы — воздушные феи. Те с некоторыми подвываниями, хлопками и рычанием вырывались на свободу, мгновенно заполняя весь салон. Народ деловито и тактично исчезал из помещения, дабы не прослыть токсикоманом.

Ладно, Фризе, нет у меня на тебя зла, впрочем, никогда и не было.

Мы слегка посмеялись, вспоминая былое, потом замолчали. Тишина упала, как снег, только невдалеке продолжал урчать дизель — генератор. Но вот, раскачавшись, как следует, на ветке, взлетела носатая ворона, собака, поджав хвост, засеменила ногами, как гигантская сороконожка, в сторону деревни. Стюарт посмотрел на меня, я кивнул ему в ответ. Слава богу, ожидание закончилось. Теперь повеселимся.

Во двор, как раз напротив окон, лихо въехала машина, старенькая Рено, судя по эмблеме. Мы наблюдали из глубины зала, как из распахнувшихся дверей вылезли три человека с автоматами в руках.

— Что и требовалось доказать, — сказал я.

— Если с оружием в руках ехали, значит между нами и городом может быть их база — ведь совсем полиции не бояться, сволочи, — добавил Стюарт.

Эта троица вся была примерно одного роста, как мы и предполагали. Они держали автоматы с показным пренебрежением, переговаривались и посмеивались между собой.

— Ну что, американцы, выходите, мы с вами говорить хотим! — наконец, прокричал один из них на неплохом английском языке.

Мы переглянулись.

— Неужели здесь еще и америкосы сидят? — спросил меня Стюарт.

— Это они на нас с тобой обзываются.

— Погорячились, теперь они мои кровные враги.

Бандиты, не дождавшись ответа, снова заголосили. На сей раз тонким голосом и с плохим произношением:

— Американцы! Выходите, или мы зайдем. А это будет плохо, совсем плохо.

— Точно. Насколько плохо будет, они даже и не подозревают, — сказал я.

— Сейчас должен по законам жанра откричать свою обязательную программу третий повстанец. И не удивлюсь, если он нас спросит: «Что я могу сделать для вас?» — хмыкнул мой коллега.

Вскорости, не удовлетворившись нашим молчанием, еще один подал свой голос. Он вообще не утруждал себя ломанием языка, просто прокричал что-то на визгливых нотах на родном диалекте.

— Все, ждем гостей, сейчас полезут, гады! Стюарт, стоим по местам! Все по плану! — подытожил я наш короткий брифинг.

Стюарт вытащил руку из повязки и даже не поморщился. Только ноздри надул и переместился к выходу в подсобку, сделавшись абсолютно невидимым для любого вошедшего сквозь крохотный коридорчик. Когда я укладывался вдоль барной стойки перпендикулярно входу, он уже стоял с обрезком тоненькой трубки в руках. Раньше эта трубка была частью ножки стула, но мы ее выломали и привязали к самой большой деревянной лопатке для перемешивания еды, какую только смогли здесь обнаружить. Получилось дуло с прикладом, детское ружье для игры в войнушку. Несмотря на комичный вид валлийца, мы оба сохраняли полную серьезность.

Как бывало у меня раньше в подобных решительных обстоятельствах, во мне возрождались неведомые инстинкты. Я как бы переставал продумывать ситуацию, все мои поступки совершались автоматически быстро: мозг, минуя промежуточные стадии (анализ, выбор варианта) отдавал команды всем моим органам, мгновенно выполнявшиеся. Если все заканчивалось благополучно, то потом можно было поудивляться некоторым событиям. Например, нарвавшись однажды на поножовщину на Невском проспекте у кафе «Дружба» каким-то чудом перехватил чужую руку с ножом, будучи прижатым к стене, сразу присел. Оказалось, что поднырнул под удар другого хмыря, который со всей дури стокилограммового тела зарядил замечательный боковой удар над моей головой по водосточной трубе, которая, в свою очередь, избежать хука не могла по причине жесткого крепления со стеной. А так как дело было в начале марта заполночь, то вода, которой положено по этой трубе стекать с крыши в колодец, закалилась долгой морозной зимой до состояния алмаза. Кулак негодяя брызнул перезрелой сливой с косточками, попутно предплечьем смахнув на обочину коллегу с ножиком. Мне оставалось только по — футбольному выверенным ударом послать зубы вооруженного холодным оружием придурка под колеса подъезжающего троллейбуса, дождаться полной остановки транспорта, забраться внутрь, затащив своего кореша, который все еще жаждал разобраться с напавшими на нас уродами до конца. Хотя, зачастую даже и не вспомнить, что делал, каким образом остался вроде бы в порядке?

Например, до сих пор не смог восстановить в памяти, как когда-то в армии в наряде пересекся с представителем гордого народа гор. Тогда у того грозненца был штык — нож, у меня только повязка дневального. Когда он первый раз взмахнул у меня перед носом этой штукой, то время выключилось. Когда оно вновь включилось, тот валялся в глубокой отключке, а на моей левой руке от локтевого сгиба до ногтя большого пальца была неприятная царапина, долго потом заживавшая.

Все это я одномоментно вспомнил, располагаясь на полу в заранее отрепетированной позиции: на спине, головой от двери. Так что если бы кто вбежал в зал, то сразу бы натолкнулся взглядом на меня, стоило только чуть повернуть голову направо. Мы ожидали, что непрошеные гости будут заходить по — одному, в коридорчике двоим не разместиться, да и во входную дверь не протиснуться. Мы замерли в полнейшей неподвижности, и мне оказались слышны шаги человека, подходящего к входу в зал. Кто-то очень уверенно шествовал к двери, на кривых ногах, расставляя их широко, будто нормально идти мешала тайная гипертрофированная часть мужского организма. Еще он нес на плече автомат и вдобавок небрежно сплевывал по ходу движения. Вообще-то по звуку шагов подобные умозаключения я сделать не мог, но воображение нарисовало именно такую картину. Я лежал, не шевелясь, внимательно наблюдая, когда же откроется тайная дверь. Как оказалось, я слышал вовсе не шаги, потому что роковая калитка начала тихонько открываться, а звуки шагов не прекратились. Значит, это отдавались в моих ушах удары сердца, которое, как известно, после длительной разлуки с любимой женщиной, меняет свое привычное местоположение и перемещается несколько ниже, чем пояс.

Дверь с легким скрипом отворилась, и на пороге появился прекрасный принц. У него были действительно кривые ноги и круглая физиономия, на которой то там, то сям торчали кустики похожей на букеты прошлогодних гвоздик растительности. Малюсенькие глазки уже готовились совершить полуоборот, чтоб увидеть меня, в моей пляжной позиции. В довершение общей картины в напряженных руках он держал то ли автомат, то ли винтовку (честно говоря, не очень разбираюсь в оружии). Полнейший урод! Такого и в угол на горох поставить не жалко.

Я не успел испугаться, что он меня увидит (а мысль об этом только начинала формироваться в моей голове). Потому что вновь пришедший начал без излишней траты времени палить в дальний левый угол. Ну и я не стал зевать, всадив в стрелка в хорошем темпе все четыре оставшихся у нас патрона. Ведь я лежал здесь не просто так, а держал в руках наш автомат дулом на дверь. Одновременно с моими выстрелами в режиме одиночных, раздался звон разбитого стекла, а точнее зеркала.

Оно и понятно, ведь мы предварительно установили имевшееся в наличии зеркало на стул, а стул в угол. Подобрали наклон и поворот, чтоб от двери можно было видеть отражение Стюарта у входа в подсобку. Он взял в руки специально изготовленный пистолет — пулемет, направив дуло на зеркало. Я, имитирующий случайного посетителя, остался удовлетворен видом злодея с карамультуком в руках, который, энергично двигаясь, целился мне прямо в сердце. Состроил ему в ответ жуткую рожу и предупредил, чтоб он не вздумал, войдя в образ, прокричать: «Тра — та — та — та — та!» или каким другим образом озвучить стрельбу.

Что ж, первая часть нашей заготовки удалась. Привыкший сначала стрелять, а потом думать, бандит разбил в дребезги отражение молчаливо кривляющегося Стюарта, получил свою порцию свинца и решил больше не жить. А мы стали обладателями скорострельного агрегата.

Пока тело нашего гостя падало, я успел вскочить на ноги и перехватить у него оружие, бросив здесь же уже бесполезный «Калашников». Потом стремительно перепрыгнул через барную стойку и вперил взгляд в старательно выковырянную нами щель, где уже, чуть засунутая, торчала щепка от бамбука с прикрепленным на конце перышком. Это перышко мы оторвали от целого пучка, которым то ли обмахивали пыль, то ли разбрызгивали воду.

На звуки выстрелов в помещение ворвался еще один визитер. Вернее, попытался ворваться, потому что я его через щель ткнул перышком в щеку. Получилось, как прикосновение призрака, такое же легкое и непонятное. В общем, умер он.

Да нет, конечно, не от страха — в тех структурах, где работали эти парни, слабаки не водятся. Просто удивленный из-за стрельбы коллеги, тот еще больше удивился, когда в маленьком проходе внутрь помещения его скулы коснулось что-то мягкое и непривычное. Инстинктивно одернул голову влево, где уже под накинутой тряпочкой его ожидали острия ножей.

Эти ножи при помощи скотча, отрезанных от пластиковых бутылок с минералкой горлышек, разделочной доски, мы заблаговременно установили на косяке. Ножи подобрали очень аккуратно, ориентируясь на одинаковую длину, стараясь найти самые узкие. Запихнули их ручками в получившиеся от бутылок воронки, замотали намертво скотчем, предварительно проложив между ними смятые до нужного размера пивные банки. Зафиксировали всю конструкцию на доске, лезвиями от косяка, на котором и повесили жалящий инструмент. Сверху небрежно повесили какую-то тряпочку для маскировки. Спасибо Питу за предоставленный материал, надеемся, он не обидится за несанкционированное использование его инвентаря и имущества.

Парень, ворвавшийся к нам, оказался бывалым, реакция была хорошей, поэтому он неслабо приложился к жаждущим крови остриям, вскрикнул, уронил автомат, хотел уже осторожно вытащить себя из объятий такого рода капкана, но тут подскочил небритый Стюарт, схватил валяющийся «калаш» за дуло и с размаху ударил им по бандитской скуле. Голова второго гостя глубоко насадилась на лезвия. Так он и застыл с открытым ртом, словно собирался что-то сказать. Глаза повылазили из орбит, ноги чуть подкосились, но упасть он не мог — голова, пришпиленная к косяку, держала все туловище. Стюарт, что называется, пригвоздил его насмерть. Зрелище, надо признаться, было жуткое.

Наступила некоторая пауза. Итак, что мы имеем? Наш арсенал возрос сразу на две единицы. Количество наших потенциальных недоброжелателей, соответственно уменьшился на двоих. Один лежал в ногах у другого. И оба были, мягко говоря, не совсем живы. И что самое поразительное, вид безжизненных тел не вызывал никаких эмоций. А ведь насильственная смерть всегда страшна. Где-то в самой глубине души я понимал, что все это неправильно, но на то и существует самое дно моей сущности, что необходимо время, чтоб до него добраться. А лишней секунды, чтоб заняться традиционным для российской интеллигенции 18–19 века самоедством, у меня, увы, не имелось.

Теперь мы были полноценно вооружены, план расправы над любителями легкой наживы пока выполнялся. Но наша безопасность еще не обеспечена, потому как с улицы начал орать третий бандюк, тот, который по-английски ни бельмеса. Он прокричал, срываясь на визг, но ответом ему были только истошные предостережения былых коллег. А так как слова привидений по большому счету еще никому не удавалось услышать, то и на сей раз все потуги злодеев пропали втуне. Они взвыли, прокатились по прибрежному песку маленькими, да нет — просто малюсенькими смерчиками и провалились в ад на вековечные муки. Живые же молчали.

Тогда растерянный и недоумевающий злодей выхватил гранату. Тут на сцене появился старый добрый Пит. Почуял, что дело — не уха, подбежал к человеку с «лимонкой» и попытался его урезонить: ведь могли же там его друзья остаться в живых. На самом деле старику просто стало жаль своего имущества: от взрыва могли пострадать не только стекла, но и кое-что посущественней. И тогда уже надо будет решать, что легче — починить, или отстроить заново? Но если уж бандит взял в руки гранату, то он ее обязательно использует. Может, орехи будет колоть, может, на прутике за кольцо крутить, но, скорее всего, швырнет по месту вероятной угрозы. Тут уж не приходиться делать скидки на корешей: что они в таком случае молчали, если не умерли?

Поэтому, ткнув ужасающегося Пита для пущей важности прикладом под ребра, он бросил гранату в окно, потом упал на песок, лепя куличики и сказочные замки в ожидании взрыва.

Да, конечно, туго бы нам пришлось, если бы мы не предполагали такого маргинального развития событий. Поэтому мы постарались предварительно усилить самое незащищенное от проникновения инородного тела место в конструкции любого дома, а именно — окно. Собрав все имеющиеся столы, мы установили «хоровод из столов на задних лапках» вокруг окна. Честно говоря, я очень надеялся, что предмет, похожий на гранату, разбив стекло, ударится о преграду и вывалится обратно наружу.

Но, на сей раз, не сложилось. «Лимонка», падла, обвалилась сразу под доски столов, не отпрыгнув назад. Мы с нашими сумками и автоматами лежали, открыв рты в подсобке. Бабахнуло так, что некоторое время я перестал соображать, где это я, что это я? Если бы мы держали наши губы сомкнутыми, то наши барабанные перепонки вылетели бы вместе с фронтальной стеной. Ухнуло знатно, домик развалился, как карточный, крыша уперлась в пол, я порадовался, что дом одноэтажный. Подсобка, где мы загорали, вся скособочилась, но устояла. Поднялась целая туча пыли, будто взорвали сельскую библиотеку. Но главное было то, что мы вроде пока остались живы!

Несмотря на кровь, сочившуюся из ушей и носа и некоторых ссадин на руках и ногах, Стюарт выглядел вполне жизнеспособным. Почему мне показалось, что ему досталось по конечностям, не знаю. Наверно, потому, что мне самому какая-то ерунда добавила синяков на бедрах и плечах. Мы одновременно начали крутить головами, шевелить поочередно каждой рукой и ногой, проверяя работоспособность. Пыль клубилась, как желтый туман. Теперь желательно было успокоить того мерзавца, что учинил подобное буйство. Ведь не мог он не полюбопытствовать, кого же все-таки завалил, вернее, разнес на кусочки?

А он уже отряхивался, подымаясь с колен. Наверное, несколько удивился масштабности учиненного им теракта. Пит, тоже подняв голову, заголосил, как муэдзин. Пыль стояла столбом и, казалось, не думала опускаться. Стены, прикрывающей нас от недоброжелателей, уже как таковой не было, поэтому лишь только бандит подошел поближе, дабы рассмотреть дело рук своих, он оказался под прицелом внимательных глаз, совмещающих мушку с его телом. Мы со Стюартом выстрелили одновременно. Тот дернул сначала одной рукой, сделав ею полукруг в воздухе, затем другой, подрыгался, как паралитик, и упал, продолжая сучить ногой. Похоже было на ритуальный танец. Пит завыл еще выразительней. Настала наша пора выходить на сцену.

Мы поднялись из руин, кряхтя и охая, как немощные старцы, вытряхнули с себя по несколько килограмм пыли и полезли на свет божий. Стараясь не смотреть на тело последнего бандита, подошли к хозяину этих развалин. Тот очень нервничал, но, увидев нас, преобразился. В глазах, доселе бессмысленных, как у коровы, по причине некоторого убытка в хозяйстве, загорелся огонек злости, перерастающий в пожар ненависти. Он вскочил с песка и гневно возопил. Стюарт в ответ выстрелил ему в ступню левой ноги. Спокойно, чуть приподняв дуло своей берданки. Дедок в недоумении снова рухнул на песок, продолжая кричать, но теперь просто от боли.

— Ну, все, Пит, теперь и тебе нужен врач. Пошли-ка скорее.

Пит закручинился еще больше, но выть, к удивлению, перестал.

— Ох, помогите мне идти, я покажу куда. Врача нет, есть знахарь. Недалеко.

— А ты драться не будешь? — поинтересовался я. Вопрос оказался чисто риторическим.

Стюарт бережно запихнул руку на перевязь, одел наши сумки на шею. Стало быть, мне придется идти в обнимку с предательским стариком. Я вытащил из нашей аптечки бинт и подал его Питу. Тот старательно обмотал себе место ранения, остановив кровь. Внезапно мне вспомнилось про лодочный мотор, но было бы странным, пренебрегая заботой о здоровье ближних, ну, и своем, конечно, искать ненужную, в общем-то, нам штуковину. Только тут я обратил внимание на полную тишину вокруг.

— Стюарт, по-моему, дед лишился не только своего ресторана, но и электрической станции.

— Да, дизель — генератор, гавкнул. Наверно, осколками посекло. Теперь богач не скоро придет в себя после нашего обеда.

— Да, гульнули мы на славу. Погоди-ка, Пит, а то прешь, как пит — буль.

Я отпустил старика, и тот недовольно рухнул назем. Сам же подбежал к бандитской машине, убедился, что ключ в замке.

— А, может, с ветерком к знахарю поедем?

Стюарт хлопнул себя по лбу:

— А того, что одной стены нет, Винету и не заметил! Сейчас мы это дело проверим. Только не подведи, старушка!

Он залез под машину, убедился, что масло ручьем не вытекло из двигателя, тормоза вроде на первый взгляд тоже вполне исправны. Забрался за руль и повернул ключ зажигания. Двигатель заурчал, спокойно и уверенно.

— Как там с бензином? — стараясь казаться невозмутимым, поинтересовался я.

— Эй, Пит, сколько до города добираться? — спросил Стюарт.

— Часа четыре — пять, — буркнул он.

— Здесь литров двадцать пять. Хватит на триста пятьдесят километров приблизительно. Достаточно, по идее. А может быть и нет. Ладно, там видно будет. Садитесь, поехали на прием к шаману.

Мы залезли в автомобиль. Дед вперед, я с сумками назад. Стюарт лихо управлялся одной рукой, плутать нигде не пришлось, поэтому скоро мы остановились перед вполне заурядным для этих мест домом. Навстречу нам никто не выбежал.

— Здрасте, мы к вам, а вы нас и не ждали, — прошептал Стюарт.

— Значит, так, Пит. Иди и договаривайся, чтоб нам помогли. Первому — ему, — я кивнул в сторону нашего шофера. — Потом — мне. Ну, а дальше сам с ними договоришься. Кстати, насчет оплаты реши вопрос, чтоб мы получили обслуживание по высшему разряду. Помнится, за мотор и катер ты с нами так и не рассчитался. Только, имей в виду, пожалуйста, на что мы способны, ты видел сам. Колебаться не станем, если будут иметь место какие-нибудь выкрутасы, пеняй на себя. Восстанавливать хозяйство придется твоим наследникам, если они у тебя есть. Понял, дядя? — провел я краткий инструктаж.

Тот, не глядя на меня, угрюмо кивнул.

— Все, Пит, иди с богом. Да смотри у меня!

Но дед не тронулся с места, только дверь приоткрыл.

— Ах, блин! Стюарт, так и запиши в журнале паталагоанатомических изысканий: после огнестрельного ранения в ногу пациент оглох. Ну, пошли, что ли вместе.

Стюарт напутственно помахал нам дулом своего автомата, не вылезая из-за руля.

Уже на подходе к дому Пит стал призывно орать. Как олень, зовущий олениху. Сразу же на пороге появился сухонький старикашечка. По виду — рыбак — рыбаком, но двигался он с некоторой долей самоуважения, будто знал наперед, что будет дальше. Голос Пита тоже изменился в интонации, появились нотки некоторой зависимости: он просил старикашечку о помощи. А тому это доставляло видимое удовольствие. Вероятно, любят в этом стойбище тебя, Пит!

Поговорили они о том, о сем, торговались, наверно. Мне со стороны казалось, что еще чуть-чуть, еще пара слов на повышенных тонах — и они поубивают друг друга. Однако находилось решение, видимо, удовлетворяющее обе стороны. Переговорщики моментально успокаивались, приступали к обсуждению нового дела, постепенно переходя на крик. Складывалось впечатление, что мы сюда не лечиться приехали, а заключать какие-то безумно важные торговые сделки.

— Короче, камарады, мы будем поправлять здоровье, или вы продолжите орать, как два ишака встретившихся на узкой тропе?

Два малайца одновременно повернулись в мою сторону.

— Не понимай, — сказал старик — шаман.

— И я не понимай, — подтвердил старик — богатей.

— Ну так, я сейчас объясню вам крайне доходчиво. Стюарт, вылазь сюда со своим карамультуком. Тут товарищам кое-что объяснить надо!

Стюарт, как раненный командир Щорс, присоединился к нам на пороге хижины. Рука на перевязи, автомат небрежно стволом вниз, лицо страдальческое. Знахарь принялся с интересом его разглядывать.

— Лечи его, — я показал на стюартовскую раненную руку, — потом меня, — на сей раз я попилькал глазами и провел по ним ладонью. — Понял?

Шаман быстро закивал головой, а потом жестом спросил об оплате, кивая на автомат.

— Ишь, басурман, автомат захотел, — удовлетворенный понятливостью старика, сказал Стюарт. — Деньги получишь от однорукого, — он посмотрел на Пита, — одноногого бандита. Только давай уж поскорее, нет сил терпеть больше.

На этом все переговоры завершились, и мы скопом вступили в амбулаторию.

На первый взгляд внутри все было достаточно чисто. По углам стояли полагающиеся скляночки, ботва какая-то сушеная со стены свисала прядями. На маленьком газовом примусе кипела кастрюлька с водой, пахло как в фито — чайной. Вот только полумрак несколько удручал — на окнах висели жалюзи, скупо пропускавшие солнечные лучи.

Старик жестом указал, куда нужно сесть Стюарту, а где расположиться нам.

— Пит, переведи ему, чтоб не думал нас отравить или одурманить, — выразил свою последнюю волю валлиец.

Тот произнес всего два слова, на что знахарь энергично замотал головой, выставляя перед собой розовые ладони, будто показывая, что нет у него яда. Был, но вот весь кончился. Поиздержались!

— Кстати, Пит, а что значит фраза: «манки ёселф»? — чего-то вдруг вспомнился мне местный полиглот, встреченный нами в деревне.

Дед посмотрел на меня, как на сумасшедшего, выдержал хорошую паузу и только потом произнес:

— Это значит: «сам обезьяна».

— Да нет. Ты меня не понял. На вашем местном языке. Примерно ведь есть нечто похожее?

Тот еще больше озадачился, даже за ухом почесал, подумал — подумал, перебирая в уме варианты, потом просветлел:

— Звучит похоже на: «подождите меня, тупоголовые»!

— Ну-ка, ну-ка, скажи еще раз, только на вашем родном.

— Мон ки юселф, — старательно повторил он. Старик — шаман заулыбался.

— Похоже, что не обманывает. Эх, знали бы мы тогда, кем нас назвал тот лингвист, показали бы ему, как нужно обращаться к большим белым братьям! — почти шепотом сказал я. — Точно, Стюарт?

Но моему другу сейчас было не до разговоров. Он выложил свою отекшую синюю руку на небольшую циновку перед знахарем. Тот внимательно смотрел валлийцу в глаза, потом подмигнул и сказал что-то.

— Пит, переведи, что ли, нам без тебя никак, — обратился я к насупленному деду. Но тот никак не отреагировал. — Что ухо завесил, объясняй скорей, что шаман наговорил!

— За отдельную плату, господины, — еле слышно, но твердо ответил он.

— Ладно. Тогда подобьем бабки. Ух, капиталисты! Наша лодка плюс мотор, минус обед, лекарь, перевод. Сколько получится?

— Семь тысяч рингов.

— Да ты с ума сошел. Тысяч десять, никак не меньше.

— Восемь.

— Девять.

— Мне еще ресторан восстанавливать, который из-за вас взорвали.

— Да плюнь ты на него, сам же виноват. Один мотор за пятнадцать тысяч продашь своим друзьям контрабандистам.

— Восемь с половиной. Последнее слово.

— Идет, только деньги вперед.

Пит отвернулся и достал оранжево — желтые купюры. Где их только прятал все это время? Неуклюже прикрывая телом, подал мне. Я сразу запихал их в карман, не пересчитывая. На эти деньги мы по большому счету и не рассчитывали. Ну да ладно, если бензин кончится, теперь есть на что подзаправиться.

— Расслабиться надо, сейчас будет руку трогать.

— Что? — не понял я.

— Так он сказал, — Пит кивнул в сторону лекаря, терпеливо ожидающего нашего согласия.

Стюарт, не участвовавший в наших торгах, только головой махнул: давай!

И старик, не отрывая взгляда от глаз валлийца, начал осторожно пальцами прощупывать больную конечность. Потом легонько потер ее обеими руками, потом собрал пальцы в щепотки и начал слегка мять руку Стюарта в районе локтя. Его кисти при этом совершали некие вращательные движения. Стюарт молчал, наверно, терпел. Во всяком случае, он сидел абсолютно спокойно, без дерганий, смотрел на лекаря неподвижно, изредка моргая. Старик начал оказывать некоторое давление на локтевой сгиб, кожа под его пальцами проминалась. Стюарт молчал. Вдруг из-под кистей лекаря, продолжающих свое круговое движение, появилась кровь. Немного, но капли стекали до циновки. И одновременно мне показалось, что знахарь давит на руку Стюарта изо всех сил. Я понимал, что вмешиваться мне ни в коем случае не стоит, к тому же мой друг так и не проявлял никаких признаков беспокойства.

На лбу у лекаря выступил пот, между тем со стороны могло показаться, что он запихал свои пальцы прямо под кожу к Стюарту, перебирая сухожилия, вены, поглаживая кость. Бред какой-то, ведь в руках у него ни скальпеля, ни лезвия не было. Меня стало мутить, поэтому окончательную стадию операции я уже не видел, отвернувшись.

Наконец, врачеватель что-то произнес. Я повернулся к нему: в окровавленных руках он держал небольшой сгусток плоти, не больше куриного сердца. Я даже щеки надул, до того мне стало нехорошо.

— Плохое место удалил, теперь снимет боль.

— А разве сейчас ему было больно?

— Сейчас — нет, потом — очень больно, — старательно переводил невозмутимый Пит.

Старик тем временем встал, ополоснул руки, бросив в поднос из нержавейки то, что он назвал «плохим местом», и выключил примус, а потом пинцетом, одну за другой, начал извлекать из кастрюльки длинные сверкающие и ужасно тонкие иглы. Вернулся к спокойному Стюарту и начал вкручивать эти иглы ему в руку по всей длине и в шею, почти до мочки левого уха. Воткнутые, вернее, ввернутые иглы тихонько покачивались, в такт с ударами сердца. Только закончив этот сеанс иглотерапии, старик — лекарь вытер пот со лба и присел, расслабившись, в кресло, стоящее поодаль.

На несколько мгновений в домике зависла тишина, я пытался представить, что же со мной-то делать будет этот местный светоч медицины. Ведь если он эдак ко мне в голову да обеими руками залезет, как же я потом кушать-то смогу? Однако, слегка отдохнув, лекарь подошел ко мне, улыбнувшись и проговорив что-то.

— Просит присесть поближе к креслу, — перевел Пит.

— Как там мой приятель, способен ли реагировать на действительность?

Дед поморщился, подбирая слова, но все-таки что-то пробурчал шаману.

Тот снова улыбнулся и помахал рукой перед носом Стюарта, показывая пальцем в мою сторону. Валлиец посмотрел на меня, кивнув: что надо? Я оттопырил большой палец: все в порядке. Он одними глазами кивнул: у меня тоже.

Ну, ладно, тогда и я могу прибегнуть к помощи народной медицины. Расположившись вместе со своим табуретом напротив кресла целителя, махнул рукой, начинай, мол. Тот приложил к моей голове ладони в районе висков и заглянул мне в глаза, продолжая улыбаться, причем так заразительно, что я невольно начал улыбаться в ответ. Ну, а потом стало очень больно в области глаз, я даже зажмурился невольно. Через секунду наступило внезапное облегчение, я почувствовал, как старый лекарь, убрал свои руки от моих висков, и открыл глаза.

Стюарт с рукой на перевязи прохаживался за спиной у пребывающего во вселенской печали Пита. Иглы с его руки таинственным образом исчезли. Врачеватель произнес самую длинную фразу, которую мы слышали от него.

— У вас двоих древние души. Чистая кровь. Вы доберетесь домой. Теперь вы поправитесь. Рукой пока шевелить нельзя. Синяки на голове мазать этой мазью из яда змеи. Спасибо, что зашли ко мне. Удачи вам! — перевел Пит. Шаман тем временем протянул мне крохотную баночку, похожую на перевернутую пробку от витаминов, где сквозь полупрозрачные стенки угадывалось янтарное желе.

Я протянул в ответ пятьсот рингов, сказал вместе со Стюартом свое большое спасибо, и мы вышли. Стюарт сел за руль, я рядом, на капот залез обезумевший Пит. Злобным голосом он кричал, что машина его, что мы воры, что еще что-то (очень долго на местном жаргоне). Двигатель завелся, я выглянул в окно, пихнул Пита дулом, в тайне надеясь, что он его не откусит, и сказал:

— Мон ки юселф, скотина!

— Сам дурак! — орал, потрясая кулаками нам вслед неистовый старик.

— Стоп, Стюарт, стоп, — сказал я.

— Что-то забыл? — поинтересовался он, даже не пытаясь притормозить.

— Куда нам ехать-то? Город-то хоть как называется?

— Спокойно, мой друг. Дорога здесь одна. Город называется Сенанг. Я обо всем узнал, пока ты находился в астрале.

— Где — где?

Стюарт мастерски вывернул из рыбацкой деревни на асфальтовый тракт. Старый, местами в отчетливых трещинах, узенький, но, тем не менее, вполне скоростной, когда руль находился в руке такого гонщика, как мой коллега по несчастью. А если бы он мог задействовать обе свои руки, то мы бы, наверно, уже были на границе с Таиландом.

Выйдя на свою крейсерскую скорость в сто километров, Стюарт поудобнее расположился в кресле и ответил:

— Когда дедок замотал мне руку, ты сидел напротив кресла с таким видом, будто познал истину. Я попытался тебя потревожить, но ты показал мне пальцем «ш — ш — ш». Почти полчаса думал о чем-то своем.

— Постой-ка, сколько же времени мы провели на излечении? — поинтересовался я и посмотрел на часы. Осталось только присвистнуть. — Нас могли триста раз за эти два с лишним часа прихлопнуть, как мух. Забавно, что же мерзкий Пит прозевал такую возможность?

— Так говоришь, будто сожалеешь.

— Да нет, конечно, просто интересно, куда же время-то подевалось?

— Зато у меня рука совсем не болит.

— А у меня голова…

Некоторое время ехали молча. Встречных машин не было, по обе стороны дороги тянулся однообразный пустынный пейзаж — джунгли стояли сплошной стеной. Я посматривал за указателем топлива, но стрелка застыла, как приклеенная в положении, указывающим на полбака горючего. Может она всегда так показывает?

Вспомнилось, как, будучи первый раз в Малайзии, удивлялся буйству местной флоры и загадочности фауны.

Вставка: спринт с вараном.

Жара стояла, теплые волны подмигивали солнечными зайчиками, хотелось окунуться и расслабиться. Но пока было недосуг. Сразу по приходу в тихий и уединенный от всех городов порт, затеяли небольшой, но отнимающий много времени ремонт в машинном отделении. Работали ни шатко — ни валко, меняли плунжерные пары топливных насосов одного из дизельгенераторов. К вечеру закончили, осталось только несколько поднастроить это дело, но решили заняться этой процедурой с утра.

Вышли на корму после легкого ужина на природу понаблюдать. Вокруг тишина, темнота, на береговых кранах прожектора светят. В воде, куда бьют лучи света от них, копошится тропическая мелюзга: барахтаются, радуются, пожирают друг друга. На самом ближнем кране заметили движение. Присматривались — присматривались, наконец, поняли, что там сидит в ожидании праздника настоящая дикорастущая обезьяна величиной со среднюю кошку. Кто-то из бывших юннатов принес полбулки и бросил под кран. Мы сначала покритиковали его: приматы хлеб не едят, им для жизни и роста нужно подавать исключительно бананы, ну, или на крайний случай, плоды манго. Но мартышка камнем понеслась вниз, лишь изредка хватаясь руками, или ногами, или еще чем, не прислушиваясь к нашим рассуждениям. Может, она просто не понимала человеческого языка? Тем не менее, она схватила несъедобную по нашему мнению еду для обезьян, и на такой же скорости взлетела на самый верх крана, как раз над нашей фальштрубой. Умяла булочку за обе щеки и снова стала посматривать вниз.

Мы порадовались такому хорошему аппетиту и уже дискуссировали на тему, может, изловить ее, посадить в просторную клетку и подкармливать хлебом и чаем. То есть перевести на рацион карцера: хлеб и вода. Но в это время в машину прокрался неупокоенный, вернее неуспокоенный старший механик. Оглядев со всех сторон плоды нашей работы, он решил, пока никто не видит, запустить дизельгенератор. Так, на всякий случай, любопытства ради, а вдруг не заработает?

Но он заработал, да еще как! Будучи пока не отрегулированным, он выдал такую шапку чернейшего дыма из фальштрубы, что мы даже подумали, что в трубе внезапно случился пожар сотни несуществующих автомобильных покрышек.

Пока мы стояли, задрав головы, дым прошел сквозь ожидающую продолжения банкета мартышку. Она встала на задних лапах во весь свой рост, одну переднюю прижала к груди, другой как будто закрыла глаза и строевым шагом шагнула вниз. На сей раз обезьянка ничем не пыталась цепляться, ударилась о балку лебедки спасательной шлюпки и плюхнулась в море. Мы все подавленно молчали, какая-то морская сволочь уже схватила крохотное тельце и утащила на дно. Кто-то сказал: «Инфаркт микарда, вот такой рубец!» За дедом закрепилось прозвище: «истребитель мартышек».

На другой день после окончания работы собралась группа активных любителей водных процедур из трех человек машинного отделения и, уложив в пакет полотенца, отправились на поиски пляжа, бухточки или чего подобного, где можно было бросить в море разгоряченное тело. И, что самое важное, потом вылезти обратно на берег.

Шли вдоль береговой линии по дороге, где со стороны моря периодически ухал и испражнялся клубами зеленоватого дыма какой-то безлюдный завод — автомат, а с правой стороны подымалась зеленая стена переплетенных лианами кривых то ли кустарников большой высоты, то ли деревьев. Джунгли были настолько плотными, что пробраться сквозь них без мачете не представлялось возможным. Да у нас, в принципе, даже мыслей таких не возникало, чтоб сходить по лесу прогуляться: от него веяло тайной угрозой и обещанием неприятностей. Вдоль дороги на всем их протяжении тянулись какие-то арыки, наполненные буро-зеленой жижей. Предположили, что эти канавы служили для того, чтоб во времена мощных тропических ливней не смывало асфальта.

Шли мы, шли, завод давно кончился, повеяло морской свежестью, но тут случился на дороге шлагбаум с положенным ему солдатом. Последний был вооружен автоматом, поэтому он, наверно, терпеливо ждал нашего визита, чтоб уж если стрелять, то наверняка. А дальше виднелся шикарный пляж с одной стороны и что-то, типа учебного военного полигона, с другой. На полигоне сидела группа беспризорных обезьян, море манило нас к себе призывным накатом волн.

Солдат внимательно выслушал нашу просьбу разрешить искупнуться поблизости, с интересом просмотрел наши паспорта моряков, но запрещающе покрутил головой, руками и даже дулом автомата. Ну ладно, делать нечего, спасибо, что хоть не застрелил. Отправились мы обратно.

Идем, лениво беседуем. Моторист подобрал с обочины камень средней величины и швырнул его в арык позади себя. Сей же момент из канавы выскочил, как ужаленный, огромный, словно крокодил, перепачканный в жиже ящер. Не утруждая себя раздумьями, живенько затрусил по дороге в нашу сторону. Тут уж нашу лень как ветром сдуло, помчались мы, будто спринтеры на стометровке. Бежим по дороге, как на соревнованиях — грудь в грудь, интенсивно работаем руками. Пакет с полотенцами еще мешается, а выбросить — ума не хватает. Боковым зрением вижу: в нашу тройку лидеров вклинивается варан, несколько мгновений несется с нами ноздря в ноздрю, но затем форсируется и выходит вперед. Теперь уже со стороны может показаться, что это мы, размахивая пакетом, преследуем несчастную полутораметровую рептилию. Но она тоже не лыком шита, ускоряется на финише и ныряет в нору в джунглях. Да, явная победа за четвероногим бегуном. Успеваем перехватить моториста, который в пылу борьбы тоже чуть не нырнул вслед за вараном. Постояли, подышали, посмеялись, вспомнили, что ударом хвоста эти существа ломают ноги антилопам, а укус настолько ядовит, что попросту смертелен.

Пришли обратно в порт и, плюнув на условности и запреты, искупались прямо с причальной стенки: глубоко и лесенки до самой воды спускаются — душевно. Забавная страна — Малайзия!

— Слушай, Стюарт, придется нам, по всей видимости, провести еще одну ночевку в походных условиях, — нарушил молчание я, в очередной раз, сверившись с часами.

— Что ж поделать, давай место подыщем и переждем как ни то до утра.

Солнце клонилось к закату. Спать захотелось нестерпимо. Предположили, что это все последствия успешной терапии. Наконец, заметили с левой стороны дороги небольшую проплешину в растительности и остановились. Я, покопавшись в багажнике, обнаружил вполне приличный тесак, которым и вырубил для машины убежище. Осторожно въехали в получившуюся нишу, багажник забросал обрубками веток. Критически осмотрел с дороги — вроде не видно. Зачем таким вот образом маскировались — не ответил бы. На всякий случай. Забрались в машину, перекусили остатками еды, откинули сиденья, проверив надежность закрытия окон и дверей, и заговорили на сон грядущий. Но в запертой машине становилось невыносимо душно, поэтому приоткрыли на мизер стекла, обеспечив тем самым слабенький сквознячок. Хотелось надеяться, что сквозь такую вентиляцию к нам не заберется никакая тварь, вынашивающая гнусные ядовитые замыслы.

— Все-таки польза от нашего посещения этого занимательного врачевателя налицо, — сказал я, втирая в свои синяки под глазами и на лбу мазь. Никаких ощущений при этом не испытывал: ни легкого жжения, ни онемения, ни спазмов, ни судорог — вообще ничего.

— Да, рассказал бы ты, что он такое хитрое надо мной учинил. Дома похвастаюсь, что побывал в руках у настоящего шамана, — подавив зевок, проговорил Стюарт.

— Зрелище было не для слабонервных, — ответил я и внутренне передернулся, вспомнив кровавые манипуляции над рукой спокойного, как обкурившегося индейца, валлийца. Потом живописно и в красках рассказал обо всем, что видел, стараясь особо не преувеличивать. Получилось впечатляюще, Стюарт даже перестал зевать. На моменте, когда лекарь, промыв конечность в живительном растворе, решил снова прикрепить руку на место, но злобный старик Пит выхватил эту самую руку и намеревался сбежать с ней в джунгли, чтоб скормить диким свиньям, Стюарт пошевелил пальцами под повязкой и внимательно осмотрел плавность их хода. Видимо, удовлетворившись, спросил:

— Неужели просто голыми руками без скальпеля у меня в локте ковырялся?

Я утвердительно кивнул.

— И иглотерапия была?

Я снова покивал головой.

— А я вдруг вспомнил какие-то обрывки, то ли сон, то ли видения. Помню Фалмут, комнату в гостинице, уже поздно, ветер гонит по небу клочья облаков, луна пробивается во всей своей красе. Смотрю в окно со второго этажа вниз — пляшут какие-то силуэты. При лунном свете они видны лучше — кости, обрывки одежды, длинные ножи. Просто «Пираты Карибского моря» какие-то. Но мы смеемся. Мы — это ты, я, и еще один длинный чувак с гитарой. Обсуждаем завтрашний матч чемпионата мира: Англия против Бразилии. Пойдем смотреть в клуб «Ремиди». Моя машина у входа, сажусь в нее и еду домой, грызу мускатный орех, чтоб не пахло алкоголем. Боже мой, ведь в следующем году чемпионат мира по футболу. Все реально, но причем здесь какие-то скелеты?

— Наше сознание таит в себе множество загадок. Может, ты видел будущее? Хотя, что мне делать у тебя в гостях, да к тому же в гостинице? Денег у меня не то, чтобы очень, чтоб разъезжать по Европе, даже если и к проверенным боевым товарищам.

Мы обменялись крепким рукопожатием.

— А мне помнится, что я видел веселого улыбающегося старика с толстыми губами. Очень крепкий и, вдобавок, сильно хромой. У него странная одежда, как в «Тринадцатом воине», меч в руке полукруглый такой, весь в крупных зубцах, как на пиле. Кровь стекает с лезвия, старик хлопает меня по плечу и заразительно смеется. Мои руки тоже в крови, у ног лежит обезглавленное мохнатое туловище, насаженное грудью на здоровенный осиновый кол. Где-то далеко, очень далеко воет волк, мы его даже не слышим. Зверь огромный, глаза постоянно меняют форму: то круглые, как у животного, то, вроде, совсем человечьи, — вдруг вспомнилось мне.

— А это похоже на прошлое. Как сказал шаман? «Души — де у нас древние». Прошлое для нас безобидно, лишь бы будущее исполнилось, и мы добрались до наших домов!

Мы снова пожали друг другу руки.

— А теперь — спать. Завтра будет последний танец, подойдем к нему отдохнувшими.

Начало темнеть, но начала ночи мы не дождались, заснули, как отключились. Также мы не заметили, как вокруг машины протекала ночная жизнь джунглей: кто-то рыскал в поисках еды, кто-то уже набивал живот кем-то, кто-то в страхе прятался — словом, все были счастливы и довольны. А мимо, по дороге промчался джип, подсвечивая себе всевозможной иллюминацией. Угрюмые личности старательно всматривались в окружающий пейзаж. Но мы сладко спали, никем не потревоженные, и видели сны, где нет войны. До рассвета еще было далеко, и мы понемногу восстанавливали силы, подорванные былыми днями. Почувствовать себя отдохнувшими мы, конечно же не сможем. Но прилив бодрости позволит нам добраться до последней остановки перед нашей посадкой на самолет.

Я проснулся от чужого взгляда. Прямо перед моим лицом на переднее стекло откуда-то с крыши свесился очень глазастый примат. Я сразу предположил, что это всего-навсего типичный тропический лемур. Смотрел он очень пристально, как гипнотизер. А вокруг светало. Можно бы и в путь собираться. Но этот зверь неизвестного рода и племени продолжал терзать меня своим подозрительным неотступным надзором. Жрать ему, что ли, надо поднести? Нет, не покормим — сами голодаем. Я показал лемуру кулак. Тот спокойно и внимательно осмотрел его сквозь призму стекла, открыл рот, предоставив мне право полюбоваться длинными и узкими клыками. Острые, наверно, страсть! Я в ответ поднял мачете, лежавшее на полу, и потряс им перед заносчивым саблезубым животным. Он нимало не удивился, скатился с крыши на капот и начал медленно поворачиваться ко мне задом, задирая полосатый хвост. Я почувствовал явный подвох, быстро повернул ключ в замке зажигания и надавил на клаксон. Неприятный на слух сигнал заметался между лиан. Лемур, не закончив своего устрашающего маневра, слился с воздухом. Прыгнул на дерево, свалился на землю — не известно, но избавил нас навсегда от возможности глядеть в его бездонные глазища.

Стюарт потянулся, хмыкнув:

— Сигнал, конечно, гадкий. Но на радость мне рука совершенно не болит.

— Да и я вроде бы бодр.

— Тогда перекусим — и в путь.

— Не имею ничего против, — сказал я, доставая остатки судовых запасов.

За ночь с машиной ничего криминального не произошло: никому зубастому не пришло в голову прокусить наши шины, никто ползучий через глушитель не залез в двигатель, никто летучий не просочился в салон. Выехали мы, разбросав маскировку, в довольно приподнятом настроении. А дальше началась обычная гангстерская терка.

Сначала Стюарт предположил:

— Не могли нас просто так друзья тех бандюганов отпустить. Чем дольше мы едем, тем ближе становимся к этому Сенангу. Эта дорога одна, ни перекрестков, ни ответвлений. Но должны же были эти бандиты где-то держать лагерь. Не у города же, в самом-то деле. Опасно, как-никак полиция поблизости. Значит, за той рыбацкой деревушкой дорога должна привести к ним в стойбище. Может, на берегу речушки какой маленькой или ручья. В полутора часах езды от Питовой таверны. Можно предположить, что впереди в худшем случае окажется засада. Ну, а в лучшем случае, проискав нас всю ночь, плюнут и уедут к себе строить новые коварные планы.

Потом его слова обернулись джипом, вывернувшим к нам навстречу из-за очередного поворота. Мы промчались было мимо, в то время как их внедорожник начал готовиться к развороту.

— Какого черта! — заорал Стюарт, давя педаль тормоза, одновременно включая заднюю передачу. Я непроизвольно подхватил автомат, сняв его с предохранителя. Подняв с асфальта облако пыли, мы резко, с визгом шин, подались назад. Видно, мало этой дорогой пользуются, раз на ней скопилось столько этой невесомой грязи. Метрах в пятнадцати от перегородившего дорогу вездехода, Стюарт сделал неведомый мне маневр, и нас развернуло капотом к нашим потенциальным преследователям.

— Гаси их, сэконд! Мочи козлов! — надрывался мой доселе невозмутимый друг.

Я, как мог, вывалился из своей двери спиной вперед, и еще не приложившись к асфальту начал стрелять. Удар о дорожное покрытие добавил на нем новых трещин, а из меня выбил дыхание. Однако все же я проблеял наш боевой клич: «Мочи козлов!» Стрелял я достаточно рационально: по колесам, по лобовому стеклу, по дверям, думая про себя: «Что же вы, гады, к нам привязались! Фашисты! Душманы!» «Террористы!» — донеслась мысль Стюарта.

В это время пороховые газы все-таки вытолкнули сквозь дульный срез пулю калибра 7,62 с полым наконечником в сторону замершего в угрожающей позиции нашего автомобиля. Это был единственный выстрел, но злая воля направила его в переднее стекло, как раз по центру и на сантиметр выше рулевого колеса.

Я не слышал этого одиночного залпа. Мои боеприпасы подошли к концу, джип, несколько покореженный, не подавал признаков жизни. Я совершил изящный кувырок назад, забросил пустой автомат в заросли и нырнул в открытую дверь.

— Ходу, старик! Дави на педаль! — прокричал я бессмысленную команду, потому как наша «Рено» совершила классический полицейский разворот, лишь только я влетел в салон. До скорости в сто километров мы добрались быстрее регламентированных девяти секунд.

— Ты очень агрессивный водитель, Стюарт! — сказал я, потирая ушибленные плечи. Спину тоже саднило, но достать до нее без специальной тренировки я бы, пожалуй, не сумел.

— Все, это мое последнее испытание! Если еще кто-нибудь встанет у нас на пути, я его протараню вот этой развалюхой! — кричал Стюарт, начиная постепенно успокаиваться.

— А ты уверен, что эти, — я кивнул назад, — желали нам зла?

— Нет, конечно, они пришли с миром. Посмотри на стекло передо мной, увидишь убедительное доказательство благих намерений.

Я посмотрел и обмер. Теперь до меня начал доходить смысл слов про «последнее испытание». Дырка в лобовом стекле располагалась аккуратно напротив груди моего друга. Я повернулся к Стюарту. Он спокойным тоном, не прекращая рулить, поинтересовался у меня:

— Я — что, убит? Пока не больно, голова не кружится, во рту не сухо.

— А как стул? — нечаянно спросил я, не обнаруживая на валлийце ни следов крови, ни лишних дырок в одежде.

— Каков стол, таков и стул. Ну, что там, есть ли у меня шансы?

Я откинулся на спинку, ничего не понимая: пуля влетела сквозь стекло, проделав в нем аккуратную дыру. По идее дальше она должна была то же самое проделать со Стюартовской грудью, но визуально различить этого мне не удалось.

— Можно я тебя за грудь потрогаю? — спросил я, елозя по спинке своего сиденья — спину как будто в одном месте продолжало беспокоить некоторое неудобство.

— Думаешь, она после твоего прикосновения станет, как у Дрю Бэрримор? Ты что, старый, офонарел? Куда это тебя понесло? Или это так на тебя наши встряски действуют?

— Какой же ты баран, Стюарт! Я просто не понимаю, куда в тебя пуля попала! — сказал я, продолжая шевелить плечами.

— Ладно, не важно, пока я в порядке. Значит, едем. Буду умирать — предупрежу тебя. Договорились? Только сиди ты спокойно, ради бога!

— Да со спиной у меня что-то! Приложился об асфальт, вот теперь не дает покоя! — я все-таки запихал за спину руку, намереваясь хоть почесать саднящее место. Однако моя странно изогнутая рука неожиданно нащупала какие-то ошметки, торчащие из сиденья. Я слегка подвинулся вперед и обернулся. Теперь стало ясно, что если Стюарт и помрет, то не сейчас, а, может, даже и не от огнестрельного ранения и совсем не скоро.

— Смотри сюда, человек! Нашел я твою пулю. Вернее, то место, куда она, наткнувшись на твою древнюю ауру, отлетела.

Я отодвинулся от сиденья, встав на колени, полуобернувшись назад. В спинке моего пассажирского кресла зияла рваными краями дыра величиной с кулак. Простая пуля такую дыру вряд ли смогла бы сделать.

— Сдается мне, что то оружие, стрельнувшее в нашу сторону, заряжено было разрывными патронами. Поправь меня, если они еще не называются «со смещенным центром тяжести». Ударилась в лобовуху, изменила направление движения. Вот и весь расклад.

— Ну прямо Шерлок Холмс, — ухмыльнулся Стюарт.

Больше по дороге нам никто не встретился, зато стали попадаться следы цивилизации: фантики от сладостей и пустые бутылки. Вскорости начали встречаться перекрестки, да и асфальт приобрел более заезженный вид. Наконец, навстречу прокатила какая-то обшарпанная машина, из которой нами никто не заинтересовался. Индикатор топлива у нас все-таки работал и уже настойчиво клонил свою стрелку на красный сектор. Внезапно всплыл дорожный указатель, возвещающий, что через семьдесят пять километров обнаружится город Сенанг. Неожиданно возникла заправка, куда мы и зарулили, не пытаясь искушать судьбу. Залили полбака высокооктанового бензина, отдав за это сущий пустяк из наших золотовалютных резервов.

Попросил сделать краткий пит — стоп у ближайшей канавы, долго уламывая воинственного жителя туманного Альбиона выбросить оставшийся автомат. Даже самому было очень жалко, но не ходить же с ним по городу, кланяясь полицейским.

Ну, а дальше… дальше начались пригороды, сновали озабоченные и праздные люди, ездили машины, валялись в пыли тощие собаки. Вот мы и добрались…

Машина вроде бы от иных ничем не отличалась, разве что пулевой дырой в лобовом стекле. Но мы отодрали от бардачка наклейку легкомысленного содержания, где резиновая акула открывала свою пасть с кривыми треугольными зубами, и наклеили ее на отверстие со стороны улицы. Дизайнеры и российские гибэдэдэшники такой фривольности явно бы не одобрили. Удивительно, как еще стекло не рассыпалось после злополучного попадания. Тем не менее, от транспорта надо было тоже избавляться.

Мы остановились у ресторана на окраине города с видом на безбрежный океан. Это заведение отличалось от того, что сейчас лежало в руинах. Кухня располагалась незнамо где в стороне, стен вообще не было, только пол, крыша и столбы, поддерживающую всю конструкцию. Улыбчивые девчонки — официантки запросто шпарили на английском в размере сотни ресторанных фраз. Вдоль бара кипели кислородом большие аквариумы, в которых дожидались своего часа всякая морская живность. Мы уже не производили устрашающего впечатления: после змеиной мази мои отеки сошли на нет, синяки поменяли свой цвет и радовали глаз осенней желтизной, щетина отросла до культурного состояния, Стюарт не морщился после каждого движения. Средства нас не стесняли, поэтому заказали мы блюда, не сверяясь с меню. Ресторан был морской кухни, поэтому мы наугад ткнули пальцами в понравившихся рыб, которых тут же изловили из воды, показали нам их морды поближе, якобы для знакомства, и утащили на кухню предположительно для превращения их в удобоваримый продукт. А пока еда готовилась, мы пили натуральный охлажденный сок по двадцать пять рингов за стакан. Сок был совсем настоящий и невероятно вкусный. Где еще можно выпить такое изящество всего за доллар?

Я поинтересовался в баре, где можно купить телефонную карточку? Бармен тут же выложил передо мной на прилавок разнообразные упакованные в пластик кредиты телефонных разговоров. Замечательно, заплатив за самую дорогую, прикинул, что можно делать наши кодовые звонки, в Европе рабочий день только начинался.

Оторваться от еды было трудно, но когда мы все подъели, не боясь оказаться отравленными, тонус нашей жизнедеятельности значительно приподнялся. В смысле появилось желание к активным действиям.

Как-то так решили, что сначала я позвоню в свою контору, посмотрим, что они смогут предложить. На Федора Сергеевича вышел достаточно легко. Пока Стюарт бдительно нарезал круги вблизи телефонной будки, я дружелюбно беседовал. Самый главный вопрос, который терзал моего агента по трудоустройству, был не то, как мы там живы — здоровы, а сохранились ли у нас наши паспорта. Ответил я утвердительно, тогда на том конце провода раздался облегченный вздох.

— Очень хорошо! Все становится гораздо проще. Вы уже сориентировались на предмет страны, в которой находитесь?

— Город Сенанг, Малайзия, — ответил я, с трудом подавив желание обозвать страну Узбекистаном.

— Замечательно! Так, у вас есть, чем записывать?

— Минутку. Сейчас найду, — повернулся к Стюарту и зашипел, прикрывая трубку ладонью. — Бумагу и карандаш найди поживее!

Тот углубился в недра сумки, но все-таки нашел и то, и другое.

— Готов.

— Записывайте телефон. Позвоните по нему, вам объяснят, что дальше делать, — он начал диктовать цифры.

— Ясно. А что дальше делать-то?

— Не волнуйтесь, позвоните, вам сообщат, как добраться до ближайшего аэропорта.

— Так Стюарту надо куда-нибудь отдельно обращаться?

— Ну, я так думаю, в этом нет необходимости. Если документы у вас обоих в порядке, то полетите вы на одном самолете. По крайней мере, до Европы.

— Ясно. Можно еще один вопрос?

— Да, пожалуйста. Хоть сотню.

— Что там с нашим экипажем? Есть ли какие-нибудь известия об их судьбе?

— Над их поиском сейчас очень плотно работают специалисты. По имеющейся на сей момент у меня информации, они живы и скоро будут в пределах досягаемости официальных властей. Давайте об остальном поговорим по вашему возвращению. Договорились?

— Хорошо. Спасибо вам за содействие и хорошие новости.

— Не стоит. И вот, что еще. Если ваш звонок не приведет к желаемому результату — звоните мне, не стесняясь, в любой час дня и ночи. Но я думаю, все будет в порядке.

— Понятно. Еще раз спасибо и до свидания.

Я повесил трубку, подозвал Стюарта, объяснил ему всю ситуацию и дал номер телефона.

— Теперь твоя очередь объясняться.

Тот беспрекословно взял трубку, набрал номер и с важным видом вступил в диалог. Я начал ходить кругами, не стараясь прислушиваться. Все должно получиться.

Все получилось. Мы снова вернулись в ресторан, где позволили себе по стаканчику доброго алкоголя. Цены на него кусались, но нам было все равно. Через час сюда должен был подъехать агент, который доставит нас в Куала-Лумпур. И ночным рейсом мы вылетим на Сингапур. Откуда уже Бритиш Айрвэйз отвезет нас до Лондонского Хитроу. А там и до Питера всего два полета томагавка.

Улыбающийся словоохотливый малаец, бывший моряк, легко и непринужденно за три часа довез нас до аэропорта, где мы еще немного понапрягались, ожидая неприятностей с властями. Но все легко обошлось. Утро мы встретили уже в гигантских просторах международного аэропорта Сингапура. Получив на руки билеты, мы, наконец, вздохнули спокойно. Взбодрились алкоголем, сходили по-очереди в душ, потратили на подарки оставшиеся «кружки», позвонили по домам, успокоили и обрадовали родных скорым приездом, дождались самолета и заняли свои места.

В воздухе мы пожали друг другу руки. Разговаривать и радоваться почему-то не хотелось. Наступила тоскливая вялость, не хотелось даже шевелиться. Я отвернулся к иллюминатору, попытался задремать, но в голове роились, как пчелы, обрывки мыслей. Я попытался хоть одну из них поймать, но другие сразу набрасывались на меня дружной стаей, не давая додумать. Слава богу, заканчивается у меня на сей раз этот День сурка. Точнее, День морского сурка. Что дальше? Жизнь покажет.

Эпилог: День морского сурка

Нет большего несчастья в жизни, как ограничение свободы. Моряки прекрасно это знают. Если в приснопамятные времена Советского Союза существовали целые программы, позволяющие человеку после рейса, отряхнувшись от алкогольных брызг первых домашних застолий, ощутить на себе заботу государства: санатории, льготы, бесплатные курсы и прочее, то теперь возвращение домой оглушает грузом проблем. Конечно, все упирается в деньги, точнее, в их очень быструю трату. Месяц дома в суете житейских проблем — и перед сном начинает приходить пугающая мысль: неужели скоро опять придется подаваться в моря? А тут, как демон — искуситель, вкрадчивый голос из телефонной трубки: «Здравствуйте, уважаемый. Мы понимаем, что вы недавно вернулись, но вот у нас есть к вам такое предложение. Пароход… оклад…перспективы…Не могли бы вы на сей раз прервать свой отдых, чтоб не упустить столь выгодное предложение?» Время на раздумья невелико. И начинает терзать убийственная мысль, что ты кому-то нужен в профессиональном смысле, что позднее могут и не предложить. Ведь как свежи в памяти те времена, когда в поисках работы, готов был хвататься за что угодно! Не успеешь оглянуться — и вот уже вокруг опять одна вода.

Опять наступает День морского сурка: каждый день похож на предыдущий. Зарядка — завтрак — работа до кофетайма — работа до обеда — часовой перерыв — работа до кофетайма — работа до ужина — фильмы или книги — сон. Разнообразие лишь в том, что работы проходят по сценарию: тяжелые и очень тяжелые. А еще внеплановые, когда можно сутки напролет без еды и сна бороться с поломками. И всегда — повышенная зона риска. Ведь море непредсказуемо. Но самая главная беда — это не физическая усталость. Самая большая проблема, впрочем, как и везде, это люди. Везде есть негодяи, лучше их избегать. Но в условиях парохода как это сделать? Море слабых ломает, сильных закаляет. Но силы-то небезграничны, к сожалению. Можно, конечно, снимать стресс алкоголем, но не все умеют. Я, например, боялся на судне потерять контроль над собственными поступками, поэтому не испытывал желания чрезмерно накачивать себя спиртосодержащими растворами: ведь должен же кто-то на борту быть адекватным к внезапным ухудшениям обстановки!

Дни летят, но до конца контракта все равно остается такое их количество, что плакать хочется. Тогда начинаешь жить по датам: намечаешь день, до которого остается не так уж и долго — оп, он уже наступил! Выбираешь другой. А еще ведешь обратный счет, когда от последнего дня контракта отнимаешь количество уже отработанных. Когда они упираются в сегодняшнюю дату — значит, полсрока позади! Кайф! Можно так же удариться в воспоминания: два месяца назад в этот день дома мы принимали гостей. Как же здорово было! И самая главная мысль, которая приходит с опытом: вся эта пародия на жизнь рано или поздно закончится, дембель неизбежен!

Конечно, можно развлекаться иной раз на берегу, каждый раз на новом. Но зачастую такие развлечения заканчиваются пустотой бумажника, головной болью и комплексом вины: как же без денег домой показаться? Поэтому подобные мероприятия в основном пользуются популярностью у юной кадетской братвы: их заработок настолько мизерен, что потеря некоторой суммы никак не повлияет на бюджет.

А морская романтика? Слова-то какие-то нехорошие. Сразу же кажется, что тебя желают надуть. В финансовом плане. Ведь за романтику денег не платят.

Зачем же тогда каждый год терзать себя вдали от семьи, от дома? Конечно, решающий фактор — это деньги. На судовом житии удается сэкономить некоторые средства, плюс еще какой — никакой оклад. Но главное, наверно не в этом. Есть у нас такой термин: «Отравленные морем». Многие из моряков уже просто не в состоянии вернуться в нормальную жизнь, они слишком пропитаны морским ядом, который с каждым новым рейсом проникает все глубже и глубже. Странный страх того, что на берегу реализовать себя не удастся, является главным симптомом отравления. Хорошо это или плохо, пусть каждый труженик моря решает сам…

Но мой День сурка подошел к концу самым экстремальным образом. Жизнь так сильно встряхнула, что пришлось цепляться за нее всеми возможными способами, чтобы не оказаться по ту сторону границы бытия, имя которому «смерть». Сейчас, будучи накормленным хорошим обедом с парой двадцатипятиграммовых бутылочек «Teachers», удобно расположившись в кресле, глядя на монитор, где постоянно идет отсчет ориентировочного времени посадки, все былые перипетии кажутся уже не столь страшными. Подумаешь, подрались немного, постреляли, поплавали, поездили — бывает и хуже. У меня, вообще-то, не было. У Стюарта, пожалуй, тоже. Но на радость пока сил нет. Не то, что говорить, выпить не хочется. Просто лететь, лететь, лететь. Неправильно все это. Это — стресс. Надо обязательно еще заказать виски, да побольше. Тогда полегчает, тогда все будет как надо.

С такими отнюдь не бодрыми мыслями я и заснул. А наш комфортабельный Боинг становился с каждой минутой все ближе и ближе к аэропорту Хитроу, где спустя несколько часов мы благополучно приземлились.

Все формальности мы прошли быстрее остальных пассажиров. Багажа у нас не было, только ручная кладь, а именно, наши полупустые сумки. Застегнув купленные в Сингапуре легкие куртки, мы наполовину оказались дома. Стюарт обнимался и целовался с Хелен, кем-то из своих детей, которые приехали его встречать. Я топтался поодаль. Хотелось уйти поскорее на регистрацию рейса в Санкт Петербург, но времени до моего самолета было более чем достаточно, да и Стюарту хотелось на прощание сказать пару ласковых. Наконец, он оторвался от своих домочадцев и важно представил меня. Мы вежливо раскланялись, понимая, что видимся первый и последний раз. О, как мы ошибались! Стюарт тут же увлек меня в сторону.

— Подозреваю, что в такой одежде ты рискуешь околеть на выходе из аэропорта. Позвони, чтобы тебя встретили. Есть кому?

Я только кивнул головой и взял телефон, который Стюарт конфисковал у своей жены. Да, видок у меня, что надо для этого времени года! Стильная, но крайне легкая куртка, шорты — бермуды по колено, несмотря на демократичный цвет, сохранившие следы былых походов, и кожаные сандалии на босу ногу. Здесь-то все панки, всем наплевать, во что ты одет. Но у нас могут и не понять.

— Але, Серега! Здорово, друг, здорово!

— А это, стало быть, старый морской волк! Ну, здорово! Ты где?

— Серега, тут такое дело, в Лондоне я пока, но часам к семнадцати тридцати буду в Пулково. Выручай!

— Что, багажа много, помочь довезти?

— Да встретить бы меня не помешало. Багажа как раз и нету. Можно ли попросить тебя прихватить с собой на меня свитер, носки и штаны типа джинсов или спортивных каких?

— Тебя, что — ограбили?

— Да нет, Серега, не телефонный разговор. Расскажу — не поверишь.

— Ладно. Договорились. Встречаю тебя с лондонского рейса.

— Спасибо.

— Давай, до встречи.

Я вернул Стюарту трубку и посмотрел ему в глаза. Он протянул мне свою руку.

— До свидания, мой боевой друг!

— Прощай, камрад! Все-таки мы смогли вернуться!

— Это потому, что я всегда ощущал за своей спиной тебя.

— Хочешь сказать, что мне всегда приходилось тебя догонять?

Стюарт грустно улыбнулся.

— Мне будет тебя не хватать. Не теряйся, друг!

— Говорят, проверенные огнем никогда не потеряются, потому что никогда не забудут, кто им прикрывал спину в минуты опасности. Будешь в России — звони. Я всегда готов принять тебя и всю твою семью в гости.

— Хорошо. И тебе добро пожаловать в Уэльс.

— Ну, иди, твои тебя уже заждались. Найдешь время — позвони мне.

— Обязательно позвоню! — сказал Стюарт, отошел на пару шагов, махнул мне рукой и ушел в свою валлийскую жизнь.

Скоро я сел в свой самолет, а когда спустя два с половиной часа прошел российскую таможню, понял, что жизнь-то налаживается!

Послесловие.

— Да, — сказал я, — досталось тебе!

— И не говори, — ответил он.

Мы коротали ночь в международном аэропорту Пулково, дожидаясь регистрации на самый утренний рейс во Франкфурт. Вокруг возили свои гигантские поломоечные агрегаты вежливые ночные уборщицы, менты тянули пиво, позевывая и почесываясь, потихоньку начали подтягиваться и другие пассажиры.

— А дальше-то что? — спросил я.

— А дальше была жизнь, Саня, хорошая и непредсказуемая жизнь. Довелось мне побывать у Стюарта, но не в гостях. Хороший он дядька, хоть и буржуй. Подвернулся удобный случай — и выцепил меня к себе на работу. Это было круто.

— Расскажи!

— Да, знаешь, давай позднее, рассказ получится долгим. Неправдоподобным и мистическим. Жена Стюарта, Хелен, на прощание сказала мне, что такой встряски Фалмут не испытывал давно, что она надеется, что мы больше не увидимся. Не потому, что я такой уж неприятный субъект, а потому что за мной всегда шлейфом тянутся приключения, а ей так хочется спокойствия. Стюарт только посмеялся. Вот теперь буду ждать их к себе в гости. Хочу показать им древний ладожский берег.

Началась регистрация, неизвестно откуда появлялись заспанные пассажиры, выстроившись в очередь. Половина очереди оказалась с более позднего парижского рейса, их, как баранов, отсеивали красноглазые, выдыхающие производные пивного сусла, менты.

Мой собеседник, вздохнув, поднялся. Пролистал книжечку билетов, посмотрел кругом.

— Боже мой, опять день сурка. Ладно, если будет мерзопакостно, сойду при первой возможности. Никто и ничто не сможет оспорить мой опыт. Плевал я на всех буржуев.

Казалось, он успокаивал сам себя. Как же не хотелось ему садиться в самолет, который унесет его на многие километры и часовые пояса от дома, жены, сына, дочки, от нормальной жизни. Но знать так сложилось, что снова пришлось ему отправляться на вечные поиски земли посреди безразличной и могучей океанской глади. Может быть, этот раз будет последним?

— Александер, ты-то идешь?

Я посмотрел на входную дверь, пропускавшую фирменных пассажиров, и вздохнул:

— Знаешь, контракт мне так и не подвезли. Бардак у них в организации. Может, на сей раз самолет во Франкфурт улетит без меня. Честно говоря, я не буду переживать по этому поводу.

— Чего же ты всю ночь проторчал здесь?

— Да тебя вот послушал, подумал немного. Может быть, с нынешней моей отправкой у них не сложилось. Побуду еще дома. Вдруг, да обломятся заработки поинтереснее и гораздо спокойнее!

— Завидую тебе, Саша! Ладно, бывай, пошел я. Увидимся!

Он крепко пожал мне руку, резко отвернулся и покатил свой зеленый чемодан к стойке регистрации.

Что ж, удачи тебе, друг! Пусть море будет тихим, а люди вокруг незлыми и неглупыми. Пусть пролетит этот День сурка, как один миг, а дома тебя встретят с любовью и радостью те, кто тебя проводил в дальние края!

Конец.

Т\ х БиБиСи Дэнмарк — т\ х Клостертал.

2004–2006 год.

Content

Александр Михайлович Бруссуев
Прощание с Днем сурка

Эпилог: День морского сурка