Александр Михайлович Бруссуев

Мортен, Охвен, Аунуксесса

От автора

Уважаемый читатель! Эта книга — не исторический роман, поэтому любые исторические параллели — лишь плод моего воображения. Повествование ведется от лица Мортена, молодого викинга, но не в земной его ипостаси. Поэтому он, уже обладающий тайной всеобщего знания, может позволить себе ряд сравнений и слов, не типичных для того темного времени. Если есть книга «в Олонец», значит должна быть и «из Олонца». Над ней я сейчас работаю. Я писал это произведение, чтоб мне самому было интересно и весело. Если кто-нибудь разделит мои настроения, я буду очень признателен.

С уважением Бру2с. 29. 06. 08, вдали от дома.

Пролог

Тишина казалась неестественной. Но она длилась несколько мгновений, растворившись в звуке реки, шуме деревьев и далеком надрывном крике Ленни. Я сел на ближайший валун, уперся мечом в землю у ног и начал заваливаться куда-то вбок, более не в силах удерживать свое обескровленное тело. Падал я бесконечно долго, время остановилось, впрочем, ощутить, как песок набивается мне в нос, я не успел. Неведомая сила как будто выдернула меня прочь из реальной действительности: все звуки мира стремительно слабели, неумолимо отдаляясь, убогая картинка перед глазами уменьшилась сначала до размера светящегося окошка в кромешной тьме, а потом и вовсе перестала быть видимой, отдалившись на сто миллионов тысяч километров. Я перестал существовать, я ненароком умер…

Однако небытие как-то не наступило. Напротив, наконец, я понял, что есть блаженство. Безмятежность, умиротворение, абсолютное спокойствие, восторг, как от чувства полета, свобода — все это переполняло мою душу. Я снова мог видеть и слышать, да что там скромничать, я мог увидеть любое место, хоть за тридевять земель и при этом легко воспринимать все звучание его окружающее.

А тело мое осталось лежать на изрытом ногами песке, около залитых кровью камней, и великаноподобные сосны удрученно качали над ним своими главами. Неутешная Ленни содрогалась от рыданий, стоя на коленях, от города бежали вооруженные люди, но живых, кроме девушки на берегу найти они не смогут. Мы со старым другом Охвеном постарались от души, отряд смуглых кривоногих горлопанов геройски прекратил свое существование. Хотя какое уж тут геройство, брать надо не числом и наглостью, а умением.

Однако, пора…. Помните обо мне, люди!

А где-то далеко-далеко громадный зверь поднял морду к небу и завыл, словно проклиная судьбу. Он в бессильной злобе царапал землю страшными когтями, почувствовав потерю. Я не мог быть его другом, но по прошествии нескольких лет он должен был получить от меня долг, хотя я не считал, что чем-то ему обязан. Успокойся, гад, может все же свидимся…

***

— Обрати внимание, какой АТМАН (спасибо Фармеру — идея-то его!). Чистый и незапятнанный.

— Но форма не завершена, времени не хватило. Придется начать сызнова, пусть набирается опыта.

— Ах, люди, как вы несовершенны, боже мой.

Я предполагал, что это Валгалла. Но я не встретил девок-воительниц, как их там кличут: амазонки, сирены, пифии? Хотя, нет — валькирии. Где они рыщут, пес их знает. Не проводили они меня через Радугу-мост к пиршественному столу. Впрочем, даже если бы я их и встретил, представился, попросил содействия, проку никакого это бы не дало — моста не было. Голимая пустота, за исключением двух сияющих богов, с интересом созерцающих мою персону. Я не видел их лиц, но что-то заставляло меня верить, что они — это Истина, мужская и женская ее составляющие, они — наши создатели, учителя, поверенные во всех наших делах. Они не вершат наши жизни, они не контролируют наши поступки, но они — наши Судьи.

1

Недалеко от бурной и пенящейся речки Гломмы, посреди возвышающихся скал и разбросанных там и сям валунов течет вовсе уж безымянный ручей. На берегу этого ручейка в изобилии произрастает обалденно вкусная трава. Так, во всяком случае, могут думать козы, если, они вообще могут думать. Их пасет короткими летними месяцами мой взрослый друг Охвен, ну а я ему с энтузиазмом, свойственным моему юному организму, помогаю. Говорят, что сыр, получаемый от наших коз, самый вкусный у нас во фьорде. Это наше с Охвеном твердое убеждение, потому как работа эта совсем не в тягость, а если делом заниматься в удовольствие, то и продукт получается отменного качества. Конечно, пастушеское ремесло почетно и прибыльно (беглый взгляд на заурядного пастуха, грязного и в лохмотьях подтвердит это предположение), но в дальнейшей жизни я планировал к козам не иметь никакого отношения, разве что сугубо потребительское. Я грезил далекими странами, воинской доблестью, славой героя. Охвен все это уже пережил, поэтому оба мы были вполне удовлетворены: я, уверенный в своей будущей карьере викинга и полным кошельком искусителей человечества рыже-желтого цвета, и Охвен, уважаемый за прежние подвиги самим конунгом, никогда не стесненный отсутствием средств. Приходилось, правда, доказывать некоторым завистникам свою состоятельность, как личность, но все реже и реже.

Моя помощь ветерану была очень кстати, так как, обладая огромным ростом, широченными плечами и крепкой мускулатурой, он практически не мог бегать, сильно хромая на левую ногу. Увечье досталось ему в стародавнем походе, при выручке из беды своих боевых товарищей. Но, тем не менее, после излечения он вновь занял свое место в дракаре и совершил еще немало славных дел.

Хотя и выглядит Охвен как истинный викинг, светловолосый, голубоглазый, но родился он далеко от этих мест, на краю мира, за землями таинственных финских колдунов, на осколке древней Гипербореи. Как он попал сюда — рассказ особый, мне пока так и не удалось услышать сентиментальные воспоминания о былой юности нашего мира.

Наша жизнь текла бы и дальше подобным устоявшимся образом, если б однажды чудным туманным утром я не проявил любопытство, увидев, как над лесом взмыли в одночасье все птицы округи. Возбужденно крича, они наперегонки нарезали несколько кругов в воздухе и рассыпались по своим пряткам, будто их и не было. Лишь пара соек где-то воодушевлено трещала, как горох, падающий на барабан. Эти сойки возвестили всему свету, что мир изменился, по крайней мере, мой и Охвена.

2

Я поутру всегда занимался одним и тем же, невзирая на погоду. Вот и сегодня, выбравшись из мехового мешка, я разворошил костер, раздул угли, добавил дров и побежал к ручью за водой, а заодно и умыться. Охвен тем временем открывал загон, где козы ждали-не дожидались утренней дойки, вольных лугов и заливных трав, чтоб размять копыта, пустить в дело рога и набиться травой по самое не могу.

Нынешним утром всю землю застилал туман такой густоты, что ноги по колено пропадали из видимости. Самая благоприятная погода для нечисти. Мне, правда, до сих пор не доводилось пересечься ни с гоблинами, ни с троллями, ни с гномами, ни с эльфами, но я по этому поводу не переживал. Есть многое непознанное на этом свете, а жизнь так длинна… Да и не готов я пока к подобным свиданиям.

К тому же сырость эта пронизывает до костей. Но скоро солнечные лучи наберут силу и в мире снова воцарит благоденствие и чистота. Поеживаясь, я зашел в воду, высоко поднимая ноги, да так и замер с задранной конечностью, потому что над ближайшим леском тишина вдруг взорвалась многоголосьем птичьей стаи. Мурашки дружной толпой пробежали по позвоночнику, захотелось побросать все ведра и стремглав умчаться к нашему лагерю. Но низменный инстинкт не смог мною овладеть, я нарочито медленно умылся, непроизвольно оборачиваясь, взял ведра и в бодром темпе преодолел расстояние до костра.

— Что-то не так в лесу, — задумчиво произнес Охвен. Повернулся ко мне и добавил. — Может, сходишь на разведку? Что за напасть в тумане шастает, пернатых беспокоит? Не иначе нечисть…

Я не успел ответить ничего, потому как во рту пересохло, предложение Охвена было таким неожиданным и несвоевременным! А старик уже вовсю смеялся, разрушая своим беззвучным смехом все мои страхи и непонятки. Я, в самом деле, уже готов был отправиться с дозором, хоть по уши в тумане, хоть по колено в нечистотах, хоть к троллям, хоть к гоблинам. А лучше всего — к милым девушкам. Но Охвен умерил мой пыл, заметив:

— Солнце выйдет, вместе сходим. А баранов наших пусть вон он попасет.

Он кивнул в сторону уважаемого всеми собаками и волками округи пса Бурелома (или просто Буренки, как мы вежливо называли его). Буренка тем временем, ожесточенно изогнувшись, вылизывался, подтверждая пословицу, что нужно делать уважающему себя кобелю в краткие минуты безделья.

Все стало на свои места, действия определены, волнения излишни. Мы продолжали заниматься своими делами, обстоятельно и несуетливо. И только удаляющийся треск соек отзывался некоторым холодком в груди. Что день грядущий нам готовит?

***

Туман сгинул, будто его вовсе и не было. Зато мокрая трава сохранила все следы, оставленные нынешним утром. И следы эти оказались престранными.

Что-то двигалось по направлению к морю, широко приминая всю растительность по ходу. А над чем это так напряженно склонился следопыт Охвен? По самому краю следа на маленькой сосенке, чуть не выкорчеванной неведомым, было что-то, заинтересовавшее опытного и бывалого охотника и воина. То есть, увы, не меня.

— Это кровь. К тому же, весьма возможно, человеческая. Хотя, быть может, кто-то завалил здоровенную зверюгу, положил ее на волокуши и теперь, надрываясь, тащит к родному очагу.

— В начале лета только охоту и устраивать…

— Что бы то ни было, а разузнать придется, — продолжая оставаться совершенно серьезным, сказал Охвен. Мои иронии он пропустил мимо ушей. — А потом сообщить куда следует: у них там стрел полные колчаны, мечи вострые, а по истреблении нечисти колдуны уже так истосковались, что и слов никаких нет. Сплошное молчание. Вот пусть и практикуются.

Последние слова он произнес едва слышно, каким-то сдавленным шепотом.

Мне стало совершенно ясно, что пойдем мы сейчас на поиски утраченного, но днем не страшно, тумана нет, дом рядышком, а со зверьем уж разберемся как-нито. Только вот Охвен совсем не похож на себя, больно мрачен, будто долг у родственника нужно забрать, а тот про это и не вспоминает. Так и пошел он по следу, подволакивая калеченую ногу, уверенно двигаясь к месту, где след этот начался. Я потащился следом, стараясь улавливать всяческие мелочи, как то: помет зайца (только внимание отвлек), гора измочаленных шишек под дятловой кузницей (тоже мне мелочь — споткнуться можно!), дохлая мышка (умерла, видать, совсем недавно, от разрыва сердца, узрев что, тащат на срубленных сосенках странные охотники). Стоп. Это не мышь. В наше время мыши просто так на дорогах не валяются. Это что-то типа серенького мешочка, который носят на шее.

— Смотри, Охвен, я нашел что-то.

— Молодец, глаза у тебя молодые, меня мои уже подводят. Давай-ка, поглядим на это поближе.

Он поднял мешочек. Нашейный кожаный шнурок оказался порван. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что бурые пятна на поверхности этого маленького нательного кошеля вовсе не грязь или разводы пота. Охвен медленно и осторожно вытряхнул на ладонь содержимое и вдруг резко одернул руку, как ужаленный. На траву упала миниатюрная медная рыбка. Я заметил, как задрожали руки у моего невозмутимого доселе друга. Лицо перекосилось, как от боли, он даже перестал дышать.

— Что случилось? — я встревожено ухватил его за локоть. — Сейчас сбегаю за бражкой, ты пока присядь здесь.

Алкоголь, говорят, способствует прояснению мозгов. Конечно, в некоторых умеренных количествах. Я уже вовсю собирался мчаться в наш лагерь, но Охвен придержал меня за плечо и произнес:

— Нам бы надо поторопиться. Я знаю, чья это вещь. Может быть, удастся еще что-нибудь предпринять.

Я поднял изящную рыбку и спросил:

— С чего ты решил, что знаешь, кто хозяин этой штуковины?

Охвен посмотрел на меня таким взглядом, что и мне самому сделалось тоскливо.

— Потому что эту рыбку, этого окушка, я сделал сам…

***

Шли мы совсем недолго. Наверно, потому что нигде более не задерживались, да и шагу прибавили изрядно. Оба молчали, хотя вопросов у меня была целая куча, но я прекрасно ощущал все беспокойство Охвена. А понять что-либо самостоятельно я попросту не имел никакой возможности, фантазии не хватало. Вот и шел я за Охвеном, уже более не отвлекаясь на всякие уличительные улики, да их, вероятно, и не было.

Так незаметно мы и добрались до ничем не привлекательной полянки. Полянка была совсем маленькой, ближе к противоположному краю, подобно кургану высились несколько разномастных валунов. Земля вокруг была вся истоптана, будто на танцевальной площадке или борцовском круге. Ну, а около камней, точнее, прислонившись к ним спиной, сидел человек. Мы замерли. Но и тот, кто сидел напротив нас, не шевелился. Да и вряд ли он когда-нибудь сможет сделать хоть какое-то движение, его сердце замерло и не билось. Теперь перед нами сидел не человек, а то, что от него осталось, мертвец. В этом можно было не сомневаться, потому что все его тело представляло собой сплошную рану, уже и не кровоточащую.

Таких людей я не встречал никогда: коротко остриженные черные волосы, ни намека на бороду и усы, хотя он уже и не был юным, тонкий и прямой нос, широченные плечи. В каждой руке он сжимал по неширокому и несколько искривленному мечу, уперев каждый из них в землю перед собой. Поэтому тело и не падало. И самое странное — воин улыбался…Улыбка получилась усталой и какой-то печальной, но как еще мог улыбаться мертвый — я себе представить не мог.

Пока я, застыв, как столб, созерцал эту ужасную картину, Охвен успел обойти всю поляну и теперь тряс меня за плечо. Сначала я увидел, что его губы шевелятся, а потом до меня стал доходить смысл его слов.

— …потому что другого объяснения найти не могу. Теперь же надо упокоить этого отважного воина. Я не помню их обычаев, да и никогда не старался в них вникать. Собирай, друг мой, побольше сосновых дров, сделаем погребальный костер, потом поговорим. На его земле положено павших хоронить до заката солнца — это я помню точно.

— Может, наших кого позвать надо? Я мигом сбегаю, — сказал я первое, что пришло на ум.

— Этот человек шел ко мне, не стоит поднимать волну беспокойства дома. Ничего исправить уже нельзя. Я не хочу объяснять, кому бы то ни было, почему и как все произошло. Нашей вины нет ни в чем. Судьбе было угодно, чтоб посланник Вержины не попал этим утром к нам, а в тумане прошел мимо, не подозревая, что за ним крадется сама Смерть…

Мы помолчали недолго, пока Охвен доставал свой топор, а потом отправились за смолистыми сосновыми дровами. Охвен рубил молодые деревья, я их носил к каменному холмику на поляне. Скоро там выросла целая груда аккуратно уложенных поленьев, высотой чуть ли не с меня. Наконец, Охвен сказал: «Хватит».

Мне было очень страшно, когда, напрягая все свои силы, мы затаскивали мертвого воина на самый верх нашей поленницы. Я старался задерживать дыхание и всячески отворачивался, когда руками цеплялся за окровавленную одежду, перенося бездыханное тело на заранее приставленные к вершине костра жерди. Потом Охвен поднял эти носилки на высоту своего роста, а я, забравшись на самый верх, отчаянно старался перетащить погибшего бойца на его смертный одр. Очень тяжелым был человек и, наверно, при жизни очень сильным. Тем не менее, мы сделали все, что посчитал Охвен необходимым. Он и запалил костер. Пламя взялось сразу с нескольких сторон, облизав все поленья и набросанный сверху лапник. Не успели мы перевести дух, и вот уже огонь набрал окончательную силу, с воем поглощая свою пищу. Повалил дым от лапника, в разные стороны полетели целые снопы искр, треск перекрыл собой все остальные шумы леса. От жара мы отодвинулись подальше, прикрывая лицо руками. Охвен забормотал заунывную отходную песнь, чтоб неизвестный воин нашел успокоение за пиршественными столами Валгаллы, чтоб вступил он в свое время во всеоружии на битву с темными силами, чтоб не держал обиды на нас, потому что не успели к нему вовремя на помощь. И, глядя на клубы поднимающегося к самому небу дыма, мне казалось, что я вижу спустившихся к усопшему валькирий. Они пригласили его за собой, и он, разведя руки в стороны от невыразимой радости, устремился ввысь все дальше и дальше от нас и от нашей суеты…

Хотя, кто знает, что там ожидало этого воителя по ту сторону от жизни, ведь он же наверняка чужак нам. Но то, что он погиб достойной любого воина смертью — этого не будет оспаривать никакой народ. Так мы и стояли, наблюдая, как костер начинает потихоньку угасать, рассыпаясь на отдельные очажки тоже быстро затухающие. Когда о былой ярости огня напоминал лишь силуэт гари среди травы, да тоненькие ленточки дыма, Охвен поднял самый большой из лежащих поодаль камней и осторожно, стараясь не потревожить легчайшую золу, установил его посреди пепелища.

— Надо будет позднее знак какой установить, что здесь похоронен великий воин, что здесь похоронена память о моей молодости. Слишком долго я ждал, что получу хоть какую весть, но не был готов к такой вот, — он указал на выделяющуюся среди травы черноту. — Пошли обратно, умыться надо как следует. Да и о козах хорошо бы позаботиться. Пора, брат, пора…

Я посмотрел на свои руки, на одежду и ощутил моментальный позыв к тошноте: я был от души измазан не только сосновой смолой, но и кое-чем пострашнее — чужой черной кровью. Бежать за деревья я уже не успел, вывернулся наизнанку прямо здесь, отвернувшись от Охвена чисто инстинктивно. Как же меня мутило… Спазмы содрогали все тело, я упал на колени, обхватив руками живот, ощущая жестокую боль.

— Ничего, ничего, дружок. Сейчас полегчает, пойдем потихоньку, водички попьем, я травки горячей заварю — все как рукой снимет. Давай-ка вставай. Вот так, молодец.

И мы отправились в обратный путь. Сначала медленно, потому что Охвену приходилось поддерживать меня, потом вроде бы достаточно быстро. Но окончательно пришел в себя я только у самого ручья, где старательно, с речным песком вымылись с головы до ног и прополоскали с таким же тщанием одежду.

В молчании мы подошли к нашему угасающему костру, подкинули дровишек и не проронили ни слова, пока не вскипела вода в котелке.

— Сбегай-ка домой, друг мой Мортен, спроси, не приходил ли какой чужой корабль. Уж эти чужаки по воздуху сюда не попали… — прихлебнув из кружки, сказал Охвен.

— Я вряд ли успею до темноты.

— Утром я тебя буду ждать здесь. Завтра и порешим, что дальше предпринимать. А, может, уже и делать нечего… Беги, беги, мне подумать надо. Да будь внимательным во имя одноглазого…

Я допил свой настой, отложил кружку, оделся во все еще влажную одежду и закинул на спину пару фляг с молоком — не идти ж налегке, потрепал за шею Бурелома и скорым шагом двинулся по знакомой тропе в сторону дома. Пес, было, увязался за мной, но я ему сказал пару ласковых слов, пристально глядя в коричневые глаза:

— Ты за старшего. Поглядывай за Охвеном. Про работу свою не забывай. Не дай бог, козы разбегутся — пасть порву. Понял, шченок?

Буренка зевнул мне в ответ, задрал ногу на ближайший куст и загарцевал обратно, ухмыляясь во всю свою собачью морду.

Ну вот теперь можно спокойно двигать дальше — собака не подведет. Она же тоже человек. А с Охвеном что-то произошло, таким я его еще не видел. Как бы узнать у него, что же случилось на самом деле? Слишком много загадок для одного дня.

* * *

По знакомой тропке я легко и быстро добрался до первых стражей. Они не стали мне учинять никаких расспросов, еле-еле кивнули в ответ на мое приветствие. Хотел, было, спросить у них о новостях в родных пенатах, но передумал: вряд ли столь гордые и уверенные в своих силах воины будут общаться с такой мелочью, как я. Еще и волшебный пендаль дадут, чтоб не отвлекал на посту. Спасибо, что помнят меня, не заставляют представляться.

А вечер тем временем уже вовсю раскрывал свои объятия жестокой красавице — ночи. Мой желудок запел, как возбужденный лесной кот, напоминая мне, что сегодня мимо пронеслись все традиционные трапезы. Я поспешно спускался к воде, огибая жилища, надеясь поскорее узнать у вездесущих и всезнающих мастеровых с пирса все, что мне наказал Охвен. Олле-лукойе, до чего же холодно становится, как же есть хочется! Я прибавил шагу, почти перешел на бег, но, вдруг, резко остановился.

Я всегда так резко останавливаюсь, когда кто-то здоровенный хватает меня за шиворот. Фляги с молоком покатились вниз, под горку, а я забился в конвульсиях, как форель на кукане. Удалось удержаться на ногах — и то, слава богу! Проделал несколько вихляющих движений всем телом, изобразил из себя на несколько мгновений ветряную мельницу — и только после этого, обретя равновесие, огляделся: за что это такое я там, в спешке, зацепился?

За отворот моей туники держался огромный кулачище, соединенный посредством руки с бочкообразным туловищем, на котором ухмылялась во всю ширь ненавистная морда звероящера Бэсана. Во, попал!

Бэсан был огромным парнем, на несколько лет постарше меня, говорят, даже стал викингом, но почему-то всегда болтался не при делах. В караулах не стоял, в походы не ходил, даже ремеслом никаким не занимался. Жрал хмельную медовуху, отрастил себе упругое брюхо и очень старался получить в ухо. Потому как постоянно на кого-нибудь задирался. Этот кто-нибудь обязательно должен был быть младше Бэсана, да к тому же ниже ростом. Что ему легко удавалось, потому, как роста он был значительного (так мне тогда казалось). Нижняя челюсть выпячивалась вперед, придавая лицу поистине зверское выражение, он это выражение старательно усугублял, выпучивая при каждом своем слове глаза. Хотя, голос… Вот с голосом случилась накладка. Как ни пыжился Бэсан, как ни тужил он свои голосовые связки, но бас или тем более грозный берсерковский рык не удавался. Вот визгливый фальцет — пожалуйста.

Его побаивались и втайне ненавидели многие мои сверстники, но противостоять пока не получалось ни у кого. Если бы я не отвлекся на чувство голода и на спешку, то обязательно бы заметил совсем немаленькую фигуру, привалившуюся к огромному камню. А какой запах распространялся вокруг! Похоже, этот тролль купался в бочке с бражкой. Теперь, попав к нему в объятья, я просто задыхался. Как же меня так угораздило! Что за невезение!

— А, это ты, козлов дояр? — спросил он, рыгнув мне прямо в лицо.

Было бы чем, меня б стошнило. Я промолчал. Как бы так извернуться, чтоб убежать? Но Бэсан уцепился за меня крепко. Он тупо уставился мне в глаза и старательно сопел. Пауза затягивалась.

— Что ты здесь ходишь, недоносок? — наконец, нашелся правильный вопрос.

Я молчал, как топор в колоде.

— Это ты у меня всех щенков украл? Уу, ворюга позорный, наконец-то я тебя поймал!

— А ты, что, недавно ощенился? — удивился я. Какие щенки, какое воровство? Что он там несет?

Бэсан перестал смотреть мне в лицо и слегка отклонился в сторону. Мне даже показалось, что он потерял устойчивость и сейчас рухнет, как осенний лист. Я непроизвольно сделал движение руками, чтоб поддержать его, но вместо этого получил мощнейший удар в левую скулу, отлетел в сторону на несколько шагов и ударился правой половиной головы о камень, ловко подставленный природой именно на место моего падения. Из глаз вырвались серебристые светящиеся шары и умчались ввысь, в голове заиграла на барабанах целая армия не знающих отдыха шаманов. И словно откуда-то издалека доносился визгливый голос Бэсана, слова я понимал, но смысл их от меня ускользал. Потом что-то начало толкать меня по ногам, опять же — зачем? Меня это стало очень утомлять, просто невмоготу стало терпеть подобные неудобства, надо встать и уйти отсюда, но нечто мешает мне перевернуться на спину, держит меня за ноги. Руки, как из пуха, я их вообще не чувствую, поэтому я извиваюсь, как червяк, и все-таки оказываюсь на лопатках. Открываю глаза — они у меня почему-то оказались закрытыми — и получаю сильнейший удар по голове. Это небо на меня упало, я увидел его и услышал воющий звук падения. И сразу же хлынула боль.

Голова превратилась в пустой бочонок. С гвоздями, рассыпанными в нем. А потом эту бочку стали раскручивать, гвозди начали вонзаться в оболочку, отрываться от нее с мясом. Да что же мне так больно! Спазмы пытаются вытолкнуть из тела хоть каплю былой еды, но я сегодня как-то без полдника. Пустота желудка вызывает тоже не самые приятные ощущения, словно временами раздирают внутренности. Кто я, где я, почему со мной такое творится? Страдаю в мучениях. Кричать бы надо, но язык едва ворочается в пересохшем рту.

Вдруг, на меня обрушивается целый поток холодной воды. Какое облегчение! Мир вокруг перестает вертеться. Я открываю глаза — опять я их закрывал — небо вернулось на свое место. Посреди неба голова человека, склонившегося надо мной. Он очень испуган. Я щурюсь, пытаясь сосредоточиться, я узнаю его. Это мой друг — Олли Наннул.

* * *

Олли — скальд, юный, правда, но тем не менее. Он может играть на любых музыкальных инструментах, сам придумывает мелодии, а уж слова в песнях, сложенных им, заставляют удивляться и старых опытных творцов. Сам он хрупкий, болезненно бледный, несмотря на немалый рост, физическая сила не относится к его достоинствам: руки, как ветки, ноги, как палки. При разговоре его лицо очень подвижно, так что становится смешно смотреть, какие гримасы он изображает. Однако характера хватает для оказания должного отпора обидчику, каким бы силачом тот ни был. Словом, скальп. Простите — скальд.

— Приветствую тебя, о, песнопевец, — сказал я, вернее, хотел сказать. Вместо этого губы на начавшем заплывать лице, промычали нечто нечленораздельное. Хорошо, хоть не заблеял.

— Больно, Мортен? Я видел, как этот плевок гоблина тебя избивал. Пойдем-ка отсюда, подобру-поздорову, пока этот урод не очухался.

— Это я его бил. Еще бы пару-тройку моих могучих ударов головой по его кулакам — и я бы победил, отвалились бы у него руки по самые ноги, — я вновь обрел дар разумной речи.

— Пошли ко мне в шалаш, тут на берегу у пирса. Я по ночам караулю заместо моего папаши. Иногда. Надо что-то с твоим чаном сделать, превратить его обратно в вид, более подходящий для человека. Пошли, пошли быстрее.

— Ты только никому не говори, ладно?

— Не переживай, некому мне болтать в столь поздний час, да и не люблю я этим заниматься. Сам же прекрасно знаешь, — сказал Олли, зажмурив один глаз. Может, он хотел походить на Одина?

И мы пошли вниз к затихшему на ночь фьорду, где у пирсов стояло несколько дракаров, где перекликались меж собой сторожевые викинги, где я должен был бы узнать все, что попросил меня Охвен.

— Олле-лукойе, совсем башка дырявой стала! — внезапно остановился я. — Про фляги-то с молоком я и забыл!

— Не переживай, сейчас сгоняю. А ты вон к тому шалашику ступай. Костерок запали снова, он у меня наверно уже затух.

И Олли помчался наверх, нелепо переставляя ноги-ходули, еще умудрившись дать мне отмашку рукой — иди, мол, иди.

Я посмотрел ему вслед и почему-то заплакал. Пытался сдержаться, но рыдания просто рвались из груди. Слезы текли по лицу, я судорожно всхлипывал — и никак не мог остановиться. Я плакал не от боли, хотя боль-то как раз и не проходила. Мне просто стало жаль себя и еще жальче становилось оттого, что кто-то отнесся с состраданием к моей волевой личности. Словом, я скис, размяк и расклеился. Мне необходимо было время, чтоб прийти в себя. Я и пошел к шалашу, стараясь не обращать внимания на несколько болезненное состояние.

Шалашик у Олли был невелик, забраться внутрь не испытывал ни малейшего желания. Костер разводить тоже не стал. Просто присел у входа, изредка всхлипывая. А тут и приятель мой прибежал с молочными емкостями, тяжело дыша, как загнанный бобер. Полез к себе в хижину, повозился там, при этом крыша чуть было не съехала. И у меня, и у шалаша. Подошел ко мне, печальному, и протянул в березовом коробочке дурно пахнущую кашицу.

— Это такая штука из водорослей делается, синяки пропадают, опухоль сходит быстрее. Намажься — и будет к утру а, хорошо!

— Наверно, кожа тоже сойдет вместе с синяками.

— Весьма возможно, но у тебя разве есть выбор? А я тебе песнь сложу, как мы сегодня Бэсана завалили.

— Что-то с памятью моей стало: как этот хмырь меня заловил — помню, как по голове дал — тоже помню, а вот откуда ты появился, да еще, как мы этого кабана сделали — хоть убей, не скажу!

— Так слушай же, отрок зеленый, мажь лицо свое целебной дрянью и повесь уши свои на гвоздь внимания. Песнь слагается не на день, а на века. А, хорошо! Внукам своим будешь потом петь о славном подвиге скальда Олли, не убоявшегося ужасного людоеда Бэсана, и свалившего безобразного монстра метким камнем, пущенным из засады, в то время как тот уже начал грызть ноги павшего в неравной схватке героя. А, хорошо!

Я зачерпнул на кончики пальцев зеленовато-серую суспензию и очень осторожно нанес на лоб. Да, от такой боевой раскраски впору всем врагам разбежаться — запашок стоял еще тот. Словно в тине запуталась и издохла не одна сотня лягух, пиявок и жуков-плавунцов. Но лицо мое потихоньку стало напоминать настоящую пуховую подушку, а его я растил, холил, лелеял и пестовал совсем для других целей. Чтоб носить бороду и усы.

Олли тем временем принял позу пиита, вашу мать. Встал в полный рост, опустил голову себе на грудь, чтоб волосы покрывали лицо, выставил вперед слегка согнутую в локте левую руку, будто подаяние просил и застыл. Вдруг он резко встряхнул буйной главой, стремительно вознес левую руку вверх, словно указывая на неведомую мне звезду. Я от неожиданности чуть не выронил коробочку с эликсиром себе за пазуху. А Олли, нараспев и слегка раскачиваясь из стороны в сторону, глухим и хрипловатым голосом начал декламировать. Рука его, тем временем начала медленно — медленно опускаться.

— И теперь, на закате жизни,

Когда годы берут свое —

На судьбу я свою не обижен,

Благодарен я ей за все!

Когда-нибудь, подобно богу,

Пройдя тернистую дорогу,

Познать все тайны бытия,

Сумею, может быть, и я.

И вот тогда геенны огненной за мной запрутся двери.

Наступит час расплаты за грехи. Отныне

Мой рев смертельно раненного зверя

Да будет гласом вопиющего в пустыне!

(С. И. Тихонов, карельский поэт)

У меня даже рот открытым остался, во загнул!

Олли откашлялся, пробормотал что-то, типа «ну, это, как бы прелюдия, как бы вступление», и продолжил, старательно эксплуатируя все иносказания, как это у них, скальдов, положено.

Тем не менее, когда я собой являл законченного гоблина с бугристым зеленым лицом, ситуация более-менее прояснилась.

Олли подымался от своего сторожевого поста, где он на самом-то деле по ночам выполнял роль посыльного. Крайне редко, к слову будет добавлено: кому надо по ночам без особой необходимости тревожить мирно спящий люд? Он поднимался по тропке, чтоб окинуть взором вечерний фьорд, как заметил меня, живенько спускавшегося ему навстречу. Но тут вдруг от самого большого камня около дорожки отделилась огромная фигура, будто каменный тролль выбрался из валуна, где таился днем. Храбрый скальд, конечно же, спрятался, но по донесшемуся до него голосу, понял, что тролль — это на самом деле вовсе не тролль, а гнусный Бэсан, каким-то злобным ветром занесенный в эти края на ночь глядя. Скорее всего, тот, бухой по самые уши, решил здесь слегка передохнуть, а тут такая пожива! Не попался бы я, попался бы сам Олли.

Сначала он хотел незаметно раствориться в пространстве, но меня бросить в беде тоже как-то нехорошо. Спасибо тебе, друг, за честность! Олли быстро подобрал камень, подходящий для пращи. А уж пращником-то среди наших парней он был знаменитым. Бэсан тем временем отбросил меня мощным хуком на камни и, пытаясь одновременно удержать равновесие, пинал меня, качаясь и наступая на мои конечности. Олли подобрался поближе, начал было раскручивать пращу, но передумал: мало ли силы не рассчитает и прибьет этого монстра насмерть. Взял камень в руку и от всей души бросил в голову Бэсана. Тот даже мяукнуть не успел, повалился, как подрубленный камыш. Лишь бы только назавтра не помнил ничего, а то поймает, гад, мало не покажется.

Словом, такие вот подвиги из засады, на живца. Действительно достойно памяти в веках…

Слагает руны, Олли, вне всяких сомнений, замечательно, но внезапно пробудился к жизни мой желудок и на все голоса стал напоминать о себе.

— Слушай, герой, а не найдется ли у тебя здесь что-нибудь перекусить? Я сегодня вообще не емши… Нет-нет, ты не подумай чего, все ты проделал самым правильным образом, если бы не ты, не знаю, что случилось бы дальше… А мне надо еще сегодня кое-что разузнать, а с раннего утра возвращаться к Охвену.

— Да поесть-то, конечно, найдем, — после некоторой паузы сказал Олли. — Но ты вот, как певец певцу, скажи: получилась ли руна, или нет? Только учти, отрицательное мнение меня не интересует.

— Мне понравилось, без всяких льстивых слов. Да ты и сам прекрасно понимаешь, что у тебя все неплохо получается, особенно про «закат жизни, когда годы берут свое».

— Ну, это все образно. Значит, тебе понравилось. А, хорошо.

С этими словами он полез обратно в свою шаткую берлогу и вытащил кусок подсоленной рыбы и кувшин квасу.

Шевелить челюстями было больно, да и несколько неудобно из-за зеленой корки подсохшего тинно-лягушечьего бальзама. Тем не менее, еда оказалась на диво вкусна, давненько не едал уже подобных яств — целые сутки.

— Кстати, чем ты меня таким поливал, когда я полубезумно пытался двигаться? Вроде воды с собой ты не нес? Или это была не вода? Или ты облил меня тем, чем обычно костры тушат?!

Олли озадаченно посмотрел на меня, потом его глаза стали сходиться к переносице. Потом он слегка хлопнул себя ладонью по виску, глаза моментально разбежались. Потом он надул щеки, отчего стал похожим на сову, так как нос его утончился, побелел и хищно изогнулся. Потом он как бы лопнул, словно порванный надутый мех и захохотал. Смеялся он крайне заразительно, закатив очи и отмахиваясь, как от ленивой мошкары, рукой. Мне тоже стало смешно, но как-то не очень.

Наконец, Олли прекратил махать рукой, похлопал меня по плечу и, сдавливая смешки, произнес:

— Да водой я тебя облил, не переживай, водой! Несколько не родниковой, но ты уж не обессудь! Снял свою любимую шапку, — и он стащил с самой макушки крохотный кожаный колпак и помахал им перед самым моим носом. — Зачерпнул из ближайшей лужи и облил тебя. А ты подумал!.. — он опять захохотал.

— Кстати, если бы я тебя тушил, как костер, то ты бы ощутил теплоту моего тела, а не холод земли. Понял, башка твоя зеленая?

— Понял, понял…

Мы немного помолчали, я немного поел, потом Олли замычал себе под нос. Едва слышно до меня доносились слова одной из его баллад: «It`s time to say goodbye, it's time for you and I. Oh, don't you see the smile, dark is the night for all.»

— Слушай, Олли, не происходило ли здесь за последний день-два что-нибудь необычного?

— Что ты имеешь ввиду?

— Ну, там, вдруг, чужие люди появились…

— Что же в этом странного? У нас всегда появляются чужие, торгуют, знаете ли, потихоньку. А вообще-то пару дней назад пришел дракар, точнее даже не дракар, а какой-то корабль. То ли боевой, то ли торговый, но явно не из наших — я такого никогда не видел. Старики говорили, из теплых морей пришел. Постоял немного на рейде, вывесив перевернутые щиты, потом приезжал на лодке переговорщик, показал охранную грамоту от конунга, проплатились изрядно, да и встали у пирса. Типа пополнить запасы воды и провизии. Чего-то там обменивали, чего-то торговали. Буянить не пытались, да и поди попробуй, когда рядом в полном вооружении отряд викингов, который с удовольствием помашет мечами. В лес даже поутру, по самому туману ломанулись, не спрося на то никакого позволения. Наши побежали, было, за ними вслед, но не сразу, а после того, как туман пропал. Кому охота носиться по лесу, когда не видно ни зги? Но те уже навстречу вышли. Все побитые, поломанные, три человека так и вовсе мертвые. Злой, говорили, лес, опасный. Конечно, злой, особенно когда в нем порождения тьмы и ужаса нежатся, радуясь возможности при свете дня не прятаться в свои норы. Похоронили они своих мертвецов у самого дальнего мыса. Причем странно как-то: зашили каждого в парусиновый мешок, да и закопали в глубокую яму. А потом сразу же и отплыли. Наши-то колдуны ходили туда, могилы те зачаровывали, чтоб, значит, вреда от их мертвецов нам не было никакого. Вот вроде и все. Кто эти люди были, откуда они приплыли, куда отправились — мне не известно. Да и не мое это дело-то.

Он с трудом подавил зевок.

У меня же напротив все желание прилечь, как ветром сдуло. Захотелось немедленных действий. Но что тут поделаешь, когда вокруг воцарилась самая темная ночь! Придется ждать до рассвета.

— Слушай, Олли, кто же этих иноземцев так отделал? Что-то не припоминаю, чтоб у нас в окрестностях нелюди шалили. Эльфы еще при предках наших предков за море свалили на свою мифическую Зеленую землю, гномы в наших краях издревле не жили, орки и тролли так и вовсе сгинули незнамо когда и куда.

— А может им глаза в тумане сам Локи отвел, вот они друг с другом и начали биться. Да и какая теперь разница! Вот спать охота — это да, это от души! Я уже и двумя руками веки держать не в состоянии. Давай-ка переспим это дело слегка. Ты, я так понял, в мою хижину лезть не намерен, вот и спи у костра. Утро вечера мудренее.

С этими словами он полез в свое утлое жилище, пошатал его изрядно, выбросил мне парочку меховых одеял и превратился в недвижимую неслышимость.

Ночь была достаточно свежа, поэтому я не поленился создать в затухающем костре стену огня, предположив, что количество дров в стене хватит аккуратно до рассвета. А с рассветом мне надо было возвращаться к Охвену, мучается, поди, старик в неведении…

3

Ночь прошла настолько спокойно, что утром я ощутил себя отдохнувшим и полным сил: спал без сновидений, завернувшись в теплые меховые одеяла. Холод не смог пробиться через завесу тепла, создаваемую только сейчас угасшим костром. Все было замечательно, я жмурился восходящему солнышку, слушал веселое пение утренних птичек и радовался жизни. Что еще нужно совсем юному человеку, чтобы утром ощутить себя счастливым? Правильно — хорошая погода. И еще отсутствие воспоминаний.

Внезапно восстановив в памяти все события минувшего дня, для чего хватило лишь доли секунды, настроение мое довольно изрядно омрачилось. Уже и птичек не стало слышно, и солнышко светит в другую сторону. Я осторожно пощупал свое лицо. Боли и одутловатости не ощутил, только шершавость изрядную. Правильно, у меня же на лице застыла ночная косметическая маска. Для профилактики кряхтя, я выскользнул из объятий тепла и, посмотрев по сторонам и убедившись, что поблизости никого нет, на цыпочках побежал к морю умываться. Конечно, не самая приятная в мире вещь — мыться соленой водой, но за неимением поблизости пресного источника, можно довольствоваться и этим.

Когда я возвращался к шалашу, Олли уже раздул огонь и, зябко поеживаясь, обхватив руками плечи, смотрел неотрывно на крохотное пламя. Чтобы хоть как-то отреагировать на мое приближение, ему пришлось сначала поднять голову, а потом отлепить от язычка огня свой застывший взгляд.

— Человек может бесконечно долго смотреть на горящий огонь, на летящие облака, на текущую воду и на то, как работает другой человек, — продекламировал он и сразу же задорно добавил. — А что — ничего!

Это он имел в виду мою отмытую от бадяги физиономию.

— Желтая, конечно, как у осеннего листа, но зато, ни опухоли тебе, ни синяков! А, хорошо!

— Все твоими молитвами, старина! Даже и не знаю, как тебя благодарить? — присел, было, я к костерку. — Слушай, Олли, мне бежать надо, Охвен там, поди, заждался. Отнеси, будь другом, фляжки моим, скажи им, мол, все в порядке. Договорились?

Олли только рукой махнул в согласии, весь ушедши в загадочное скальдовское самосозерцание.

— В следующий раз, если Бэсан на тебя наскочит, я его также лихо отделаю, — сказал я и убежал.

Можно, конечно, было размахнуться одновременно руками-ногами — и в один миг оказаться на знакомых лугах, гася инерцию об удивленных коз. Но тогда я был бы сверхскоростным предком супермена. Можно было поместить согнутые в локтях руки перед грудью и в такт широкому размеренному шагу помахивать расслабленными кистями, одновременно поводя головой из стороны в сторону. Но тогда бы я стал олимпийским чемпионом 1980 года из Эфиопии Мирусом Ифтером. Я же оставался изрядно помятым в ночной потасовке парнем, да еще из далекого прошлого, где не встречались пока ни супермены, ни, тем более, загадочные эфиопские бегуны. Мое время всеобщего знания еще не наступило. Я кое-как тащился и жалел себя, находя тысячи оправданий своей медлительности.

Меня еще даже не приобщили по молодости лет к рукояти меча викинга, поэтому мое тело капризничало и еле тащилось по знакомой тропке. Если бы я был уже воином, то, без всяких сомнений, уже бы давно добежал до места. Душа моя, конечно, неоднократно сгоняла к нашему кампусу и возвращалась обратно, очень притом удивляясь, что я сделал за это время всего пару сотен шагов.

Тем временем, очутившись в зоне досягаемости рецепторов Бурелома, я триста раз покритиковал свою опрометчивость за отсутствие с утра даже глотка воды, о чем не преминул сказать радующемуся встречей псу. Охвен издалека казался все в том же положении, в каком я оставил его вчера. Пока я с натугой дотащился, наконец, до вполне живого огня, старик не пошевелился. Только его пальцы перебирали без остановки маленькую медную рыбку. У меня сложилось подозрение, что этим делом он занимался всю ночь, потому что эта поделка из буро-зеленоватой, какой мы ее нашли, стала отливать местами блестящей краснотой начищенной меди. Рядом с Охвеном стоял кувшин с бражкой и полная до краев кружка. Судя по уровню напитка в кувшине, он за всю ночь так и не осилил второй бокал. Если при этом не брать во внимание предыдущих пять или шесть с половиной.

Я присел напротив. Снова прибежал Буренка, ткнулся носом в подставленную ладонь, посмотрел пытливо мне в лицо своим коричневым глазом, втянул влажными ноздрями воздух, чихнул и даже потер свой нос лапой. Мне показалось, что от него тоже попахивает бражкой

— А что ты хочешь, шченок? Так уж судьба распорядилась. Не нравится — не нюхай, — сказал я псу. Тот, словно поняв меня, встал, пару раз махнул хвостом, с хрустом потянулся, вытягивая задние ноги. При этом пасть его тоже натянулась, напоминая своими очертаниями неискреннюю, злорадную улыбку. И убежал по своим собачьим делам.

Охвен, наконец, посмотрел на меня.

— Здорово, Мортен! Эк, ты нынче желт!

— Да вот так получилось, — ответил я, слегка негодуя на свой тон, в котором легко прослеживалась попытка оправдаться.

— Бэсан? — спросил старик, слегка сощурив глаза.

— Откуда ты знаешь? — опешил я

— Да больше, вроде бы, некому. Ладно, разберемся с этим выродком позднее. Ну, расскажи, пожалуй, что там дома творится?

Я выложил перед ним все, о чем мне ночью поведал Олли. Охвен только кивал головой, будто соглашаясь. Мое внимание привлек какой-то предмет, вызывающий неясный вопрос: «Что это такое?» Впрочем, строить догадки я не мог, потому что машинально зафиксировал эту штуку взглядом, а вот теперь, как ни пытался присмотреться — ничего не мог обнаружить. Напасть какая-то. Наверно, я вытягивал шею, как гусь, потому что Охвен чуть улыбнулся.

— Ну, что пытаешься увидеть, друг мой?

— Да и сам не знаю чего, — ответил я. — Так, показалось что-то.

Охвен махнул рукой:

— Ладно! Ты, вероятно, это заметил? — спросил он, доставая из-за спины продолговатый сверток кожи. Он раньше был перевязан тесемками, но теперь эти ленточки просто свисали, как бессильно опущенные руки, или, даже, щупальца. Когда-то, туго перевязанные, они придавали некую форму свертку, настолько характерную, что я без всяких сомнений решил: там меч. Конечно, вариантов могло быть много: от большой дудки до маленького посоха, но мне хотелось думать определенно.

— Это меч? — спросил я, почему-то затаив дыхание.

Охвен, прищурив глаза, посмотрел на меня.

— Нет. Это не меч.

Меня эти слова несказанно расстроили. Так бывает, если дарят тебе горшочек с медом, а потом выясняется, что он нагло пуст — кто-то стремительный успел съесть все лакомство до тебя. Конечно, ты виду не подаешь, что опечалился, но, ей-богу, физиономия у тебя становится откровенно удрученной.

— Точнее, это не совсем меч, — сжалился надо мной Охвен. — Это гораздо серьезней. Да, впрочем, чего уж тут говорить — смотри сам!

Он развернул сверток и положил себе на колени простые ножны из толстой серой и на вид очень плотной неизвестной материи, в которых пряталось что-то, имеющее черную, туго завернутую тончайшей кожей, рукоять.

— Говорят, их сделали из кожи носорога. Есть такой зверь, похожий на чудовище далеко-далеко в Египте. Ростом с гору. Огромен, а глаза, как у свиньи, такие же маленькие. И красные, вдобавок. На носу рог, величиной с нашего друга Бэсана. Только не такой тупой, гораздо острее. Вот бежит этот носорог по земле — а в деревне, что за сто полетов томагавка от него, посуда со столов на пол падает. Люди вздыхают, разбирая черепки и осколки, костя на все лады это чудище. А тот, знай себе, чешет по своим делам, не разбирая дороги, выворачивая по пути с корнем деревья, раздвигая горы. Стрелы его не берут, копья — нипочем, камни от шкуры отскакивают, — сказал Охвен, похлопывая по ножнам.

Я с уважением посмотрел на маленькую частичку загадочного исполина и попытался его себе представить. Получалось плохо: четко видел только вытянувшегося в струнку Бэсана с заостренной, как бревно в частоколе, головой. Глаза у него были маленькими, злыми и красными.

— А как же они тогда сумели его добыть? — удивился я.

— Да очень просто, Мортен, — хмыкнул в бороду Охвен. — Придумали, по крайней мере, два способа, как справиться с таким монстром. Конечно, придумали далеко не сразу. Сначала нападали с чем попало, сетки всякие сомнительные плели, катапульты. Каждая попытка уносила по сто человек. Потом людей стало не хватать. Призадумались, а заказы на носорогов оставались невыполненными. Нашелся, наконец, один умник, который сообразил, как убить этого великана. Делов-то — выкопать яму подходящих размеров, заложить досками и забросать землей. Потом раздразнить, как следует обидными словами и неприличными жестами — и бежать от пышущего праведным негодованием гиганта к западне. Единственное, казавшееся немного неудобным, это то, что носорог-то сам себе на уме. Следовательно, гуляет, где захочет. А яма просто так в земле редко когда появится. Приходилось долго и упорно окапываться, пренебрегая усталостью. Но, наконец, подходящее углубление вырыто, замаскировано. Приманивают носорога. Из тех, что самый ближайший к западне. Через равные промежутки расставляют людей — загонщиков, чтобы они направили зверя в нужную точку. Когда носорог начинает свой марш, то людям самое важное — это успеть добежать до сменщика и юркнуть незаметно куда-нибудь в щель. Если не успевают — то ничего не поделаешь: приходиться бежать дальше в виде лепешки, приставшей к подошве ноги монстра. Через некоторое количество времени в заранее определенном месте уставший исполин ухает под поверхность земли, удивляется этому, возбужденно ворочается и без надлежащего ухода обиженно издыхает. Так и добывались мертвые носороги. Но эти ножны сделаны из шкуры живого.

Охвен замолчал, глотнув бражку, чтобы промочить горло. Я ждал продолжения рассказа. Прибежал Буренка, посмотрел мне в глаза и предпринял попытку что-то прогавкать, однако, безуспешную. Получилось, что он энергично выдохнул. Пес считал ниже своего достоинства тратиться на сотрясание воздуха по пустякам. Тем не менее, мне пришлось сходить с ним, разобраться, в чем дело.

Две козы влезли в густые кусты и там, сцепившись рогами с сучьями, безнадежно застряли. Теперь они подбадривали друг друга отчаянным блеяньем.

Я поднял топор, и козы замолчали, прощаясь, наверно, со своей козьей жизнью. Но убивать вредных животных я пока не собирался. Чем таскать брыкающихся животных за ноги из этих дебрей, я решил их просто вырубить вместе с живой изгородью.

Но не успел я опустить топор, как откуда-то издалека на меня обрушился звук. Он был еле слышным, но имел такое свойство, что я даже присел, как оглушенный: тоскливый угрожающий полувой-полустон родился из ниоткуда и исчез, оставив после себя сомнение. А было ли это на самом деле? Однако, в подтверждение реальности, Бурелом ощерился и залаял. Потом он перешел на глухое рычание, шерсть на загривке встала дыбом. Козы с бешеными от ужаса глазами мощным рывком выдернули из земли корни кустов и умчались к своим подружкам. Ветки на рогах гордо покачивались, отчего козы стали похожи на оленей. Их товарки тоже заволновались, заблеяли.

Лишь только Охвен сохранял спокойствие. Он все также держал на коленях ножны. Правда, теперь пустые.

— Ты слышал, Охвен? — спросил я, невольно озираясь по сторонам.

— Да, — просто ответил он. — Но поговорим об этом позже, если не возражаешь.

Я пожал плечами: козы успокоились, даже те, с новыми прическами, мирно жевали траву, Буренка развалился, как собака, на нагретом камне. Все вновь стало спокойно и обыденно.

— Охвен, ты сказал, что эти ножны из живого носорога. Разве такое возможно?

— Все возможно в этом мире. Даже самое невозможное.

Он пригубил из кружки и продолжил свой рассказ.

— Есть в той жаркой земле такое дерево, на котором произрастают плоды, совсем несъедобные, пока висят. Потом они созревают и опадают на землю, там еще проваляются пару деньков под солнцем — и все, готовы к употреблению. Не знаю, едят ли их люди, но вот разные твари готовы продать за них души, буде у них таковые имелись. Обезьяны всякие, дикие свиньи, даже львы, не говоря уже о носорогах — все трескают с превеликим энтузиазмом. А потом крутят головами, смеются, качаются, вовсе с копыт падают — как люди после хмельного.

Опять же нашелся умник, пропитавший брагой и вином какие-то другие плоды. Уж как они преподнесли это угощение ближайшему носорогу — мне не ведомо. Но нажрался он с превеликой охотой, — говорил Охвен. — И, завалившись набок, уснул в беспамятстве. Прибежали радостные люди, расшвыряли по кустам подвернувшихся пьяных мартышек, тоже полакомившихся на дармовщинку, и ну, скручивать великана самыми прочными веревками. Ноги связали, сидят — радуются. Тут прежний умник от гордости своей решился на полное нахальство. Захотелось ему добыть с этого носорога кусок кожи. Совсем небольшой, чтоб в глаза заказчикам не бросался. Подумал, что на живом товаре этот кусок со временем заново отрастет. Кожа знатная, толстая. Подговорил он своих подельников, чтоб не мешали, и воткнул нож носорогу в зад. Тот сразу же пробудился от своих пьяных дрем и заголосил нечеловеческим голосом. Видать, обидно было великану очнуться спеленатому по рукам-ногам в унылом похмелье, да еще когда какая-то букашка задницу на флаг разрезает. Завозился гигант, засопел — но без толку, крепко держала веревка. А умник — знай себе, режет, доставляя настоящие мучения носорогу. У того даже слезы из глаз покатились.

Мортен живо представил себе плачущее животное с лицом Бэсана, и ему даже сделалось немного его жалко.

— Но, верно, не смогли люди просчитать всей мощи поверженного ими зверя. Дернулся он с такой силой, что даже чуть рог не отвалился, и вскочил на ноги. Веревки лопались одна за другой. Умник в это время закончил со своим занятием, но порадоваться особо не смог — сплющился под копытами беснующегося монстра. Остальные люди тоже бросились наутек, но разбежаться далеко не успели. Во-первых, потому что бежали в одном направлении целой группой, во-вторых, что спасительной ямы-ловушки на сей раз никто не подготовил. Носорог их всех потоптал до полной неузнаваемости, а потом убежал к ближайшему водоему, чтоб кровоточащую задницу в грязь запихать. Лоскут кожи остался лежать посреди побоища, где его и обнаружили через некоторое время. Много ли времени прошло с той поры — не знаю. Но вот какой-то умелец придумал из того лоскута вот эти ножны. Ножны из кожи с задницы носорога. И отменный инструмент, надо сказать получился!

Охвен протянул мне произведение искусства неведомого автора. Да, действительно, легкости они были удивительной, обрамлены направляющей для меча из белого металла (может, серебро?). Заклепки тоже слабо отсвечивали белизной. По поверхности виднелась вязь незнакомых знаков, словно неведомые руны. Форма, правда, была несколько непривычная, слегка искривленная.

— А почему они не прямые? — поинтересовался я.

— Да потому, что они под специальный меч. Такого оружия у нас пока делать не умеют. Вот, смотри, друг Мортен!

Охвен достал из-за спины за черную рукоять дивный меч. Казалось, он сделан из неведомого темного дерева с синим отливом, потому как по всему лезвию виднелись застывшие узоры, как структура на хорошо отшлифованном деревянном бруске. Меч был слегка искривлен, как плавная дуга. Но самым примечательным было то, что острие, от рукояти до жала, напоминало зубья пилы, не такие, правда, частые.

— Это что такое? — затаив дыхание, произнес я.

Охвен усмехнулся и воздел оружие над головой. Меч тускло заблестел.

— Это — Пламя! Такое он носит название. Это не просто меч. Это — часть чьей-то души, а, может быть, и вся душа.

Старик поднялся, все также держа Пламя, указующее в небеса. Потом встал в боевую стойку, слегка согнув и напружинив ноги и чуть заслонившись левой рукой, будто держа щит или дагу. Сделал несколько быстрых рубящих движений, отступил назад, прикрываясь. Меч с легким шипением разрезал воздух. При движении он уподоблялся синеватому отблеску пламени. Зрелище меня завораживало, к тому же исполнение Охвеном всех ратных ударов было идеальным. Он был мастером. И неспроста этот чудесный клинок был в его владении.

— Примерно, таким вот образом, — сказал он, убирая меч в ножны и присаживаясь на место.

— Круто, — сказал я. — Кто тебе такой меч выковал?

Старик слегка усмехнулся и задумчиво покивал головой:

— Достался мне он, как подарок. Скорее, даже, как плата вот за это увечье, — он похлопал себя по покалеченной ноге. — Мастер, сработавший этот клинок мне неизвестен. Каким образом сделали его таким прочным и, вместе с этим, гибким — мне неизвестно. Да я думаю, что никто не знает. Такие секреты передаются из уст в уста от мастера к наиболее талантливому ученику. Рассказывали, что клинок этот очень древний, что сделали его из небесного металла, и ржа его не берет. Честно говоря, я это специально не проверял, всегда ухаживал за оружием. Будто бы закаливали его на крови. Да не животной или там человеческой.

— А на чьей же тогда? Рыбьей, что ли? — удивился я.

— Есть многое, друг Мортен, на этом свете, что не поддается никакому закону нашему и восприятию. Потому как, не нашего это света.

— А какого же?

— Другого. Не пытай меня — сам не знаю. Есть же боги, у которых свои законы, нам не подвластные. Стало быть, есть и твари из вечного мрака, которые пытаются противопоставить себя богам. Они тоже сильны нечеловеческой силой. Вот мне и сказали, что когда меч этот создавали, то закаливали в крови существа не этого мира. Точнее, в крови оборотня.

Охвен замолчал, заворачивая ножны с Пламенем в большой лоскут кожи. Потом, бережно перетянув тесемками, убрал в свой заплечный мешок, с которым, судя по его потертости, он старался не расставаться во время своих былых путешествий.

Жутко мне стало от последних слов моего друга. Повеяло каким-то замогильным страхом. Люди, животные, рыбы, деревья, растения — мне понятны. Они рождаются, живут, могут болеть, потом умирают. Каждый в свой, отведенный ему богами срок. Так было всегда — и это закон. Но кто такие оборотни, вампиры, тролли всякие — мне было непонятно. А то, что не можешь познать — всегда настораживает. И пугает.

— Вот они его и чувствуют, стоит только обнажить, — сказал Охвен, вернувшись обратно.

Меня даже передернуло, озноб пробежал по позвоночнику холодными ногами.

— Что ты хочешь сказать? Тот вой, что раздался, вдруг, издалека и всполошил все наше стадо, он — оборотня?

— Меня предупреждали об этом, когда давали меч. Но никогда раньше я таких криков не слыхал. Может быть, потому что не было никого из этого племени вблизи, чтоб могли почуять Пламя? А, может быть, потому что раньше я обнажал меч только перед битвой. А там, знаешь, на всякого рода крики и вопли не отвлекаешься. Сам, порой, так кричишь, что потом тошно становится.

— Охвен, ты хочешь сказать, что где-то поблизости бродит живой оборотень? — спросил я, все больше начиная тревожиться.

— Ну, во-первых, оборотни вряд ли бывают живые. Они могут в нашем мире существовать, но вот жить — вряд ли. Он же мертвые по своей сути, — усмехнулся старик.

— Действительно. Но от этого едва ли становится спокойней. Сколько ни говори слово «еда», а кушать от этого меньше не хочется. А что — во-вторых?

— Во-вторых, мы же не можем знать, как близко должна быть подобная нежить, чтобы учуять это оружие. Может быть, он сейчас и вовсе на другом краю земли. Ну, а в-третьих, все это может быть не более чем случайное совпадение. Достал я клинок из ножен — а в это же время далеко в горах взревела тревожно росомаха или дикая кошка. У них голоса тоже не слишком приятны для нежного человеческого слуха.

Последний довод понравился мне больше всего. Какие там оборотни, какие нежити! Никто их и не видел давным-давно, может, и нет их вовсе! Слишком много потрясений за последний день: погибший неведомый воин, неприятности с Бэсаном, существующий недалеко от нас оборотень. Интересно, конечно, но как же приятно жить спокойно, без потрясений!

— Пойду я, Мортен, подремлю часок, — сказал Охвен, поднимаясь. — Вроде бы успокоился потихоньку.

— Ладно, — согласился я. — Могу я тебя попросить об одном деле?

— Научить мечом пользоваться? — улыбнулся старый викинг. — Так уж и быть, посмотрим, на что ты окажешься способным. Хотя учитель из меня, наверно, никудышный — не занимался я этим делом никогда.

— Я буду очень стараться, — покраснев до кончиков ушей, пробормотал я. Мне стало неловко, оттого, что все мои желания написаны у меня на лице, как оказалось.

Охвен ушел, а я принялся готовить обед, намазавшись для профилактики еще раз снадобьем Олли. В мечтах я был уже искусным воином, сумевшим выучиться за короткое время всем премудростям ратного поединка. Я даже представлял врагов, которым я даю отпор. Все они имели лица и повадки моего злейшего недруга Бэсана. Когда, в сотый раз поклявшись про себя, что стану достойным уважения мечником, я накрывал на стол, давясь и захлебываясь слюной, появился Охвен. Исходил слюной, конечно, я. Охвен желудком пробормотал мне нечто неразборчивое, но по интонации я догадался, что он предпочитает добрую трапезу дневному сну.

Как призрак материализовался из воздуха Бурелом, всем своим видом показывая, что это он просто так тут присел, просто отдохнуть слегка. Даже лицо свое собачье отвернул в другую сторону, только уши предательски вывернулись в сторону стола, поглощая песни здоровой пищи.

Да, еда была не с барского стола, но рыба, мясо и сыр присутствовали в различных вариациях. Квас и хлеб придавали столу законченный вид. Поблагодарив богов за угощение, мы принялись за трапезу. Может быть, потому что уже давно не ел в спокойных условиях, но настроение категорически повышалось. Охвен перестал хмуриться, Буренка прекратил нервно переступать с лапы на лапу, только козы продолжали бессмысленно жевать все на своем пути — ведь вся их жизнь состоит из еды. Или они едят, или, иногда, их едят.

— Да, жизнь-то налаживается, — отстранившись от стола, сказал Охвен.

— Угу, — ответил я. — Еще бы со стола кто убрал!

Бурелом с готовностью завилял хвостом.

— Не, ты конечно парень реальный, но вся твоя уборка — одно сплошное махание языком. А ты своим языком не только тарелки можешь чистить, но и свой зад, извините, вылизывать, — отмахнулся от него старик.

Собака, тоже изрядно перекусив вместе с нами, нисколько не обиделась, с хрустом потянулась и неторопливо затрусила к группе коз на инспекцию.

4

Лето набирало силу, дни следовали чередой: когда пасмурно и дождь, когда солнце и жара. Я наслаждался свободой. Правда, теперь в мои ежедневные занятия входили и упражнения с мечом, щитом, копьем, луком, ножом, другой самой разнообразной военной амуницией, а, частенько, и без всего. Охвен предлагал мне выполнять самые разнообразные упражнения. Я иногда просто диву давался, насколько занятные вещи он придумывал с заурядными предметами. Никаких упреков он не делал. Просто говорил:

— Немного неточно. Если хочешь — можешь повторить. Но всегда думай над тем, что ты делаешь. Вот когда без раздумий ты находишь правильное решение — значит, в бою тебе не надо будет отвлекаться на такие мелочи, сосредоточив все свое внимание на враге. Вот тогда все будет правильно.

И я повторял, увлекаясь, пока не слышал:

— Теперь идеально. Главное — не забудь движения свои и ощущения от них.

Мне очень нравилось, что Охвен никогда не смеялся над моей неуклюжестью. К тому же зрителей вокруг не имелось, поэтому я не стеснялся. Козы и пес — не в счет. Бурелом иногда подбегал ко мне и, думая, что я с ним играю, начинал бесноваться: носиться вокруг меня с блаженно-бессмысленным видом, игриво рычать и вставать на задние лапы. Потом, внезапно осознавая, что это вроде как-то несолидно для такого серьезного кобеля, чихал и трусил свирепо глядеть на бестолково опустивших уши коз.

Я продолжал навещать родную деревню. Но теперь, по рекомендации моего наставника, я старался проделывать весь путь бегом. Навещая родителей и сдавая свою поклажу, я еле переводил дыхание. Мама меня за это критиковала, а отец только усмехался. Зато обратно бежать было не в пример легче. Конечно, я брал с собой продукты и квас, но они все же не так тяжелы, как свежий козий сыр. И еще мне помогало лететь к нашему стойбищу чувство радости, всегда появляющееся у меня, когда я встречался, пусть даже и мимоходом, с Риссой. Она была чуть помладше меня, но ее улыбка заставляла меня видеть солнце даже сквозь грозовые облака.

Я долго не решался поговорить с ней, стесняясь слов и боясь насмешек, но, однажды, оказавшись лицом к лицу, непроизвольно пробормотал слова приветствия.

С тех пор мы начали разговаривать друг с другом при встречах. Хотя, большею частью мы просто улыбались, обмениваясь незначительными фразами. И это было очень радостно.

Позднее Рисса стала иногда навещать меня в моем летнем кампусе. Охвен в таких случаях брал Бурелома и отправлялся куда-нибудь на реку проверять сетки или в лес осматривать ловушки. Мы могли подолгу вдвоем беседовать ни о чем, улыбаясь друг другу. И мне не верилось, что это происходит со мной, а не с кем-нибудь другим.

На следующий день я с удвоенной энергией прыгал с камня на камень, крутя над головой сучковатую дубину. При этом требовалось сохранять равновесие и наблюдать еще, что изменилось на моем пути. А Охвен мог, профилактики ради, подбросить булыжник, ранее здесь не лежавший, или, наоборот, убрать что-нибудь, доселе всегда покоившееся на одном месте. Я толкал от груди большие камни то стоя, то сидя, а то и вовсе лежа. Я бегал по песку с каким-нибудь валуном в заплечном мешке. Я махал руками и ногами, сбивая листья с веток, на которые мне указывал старик. При этом я не забывал о своих обязанностях. А по вечерам, когда костер уютно потрескивал поленьями, я слушал рассказы про жизнь, которую довелось прожить моему наставнику.

Все это было для меня настоящим счастьем. Таким, о котором я и мечтать раньше не мог.

— Охвен, а почему твой меч с зубьями по лезвию? — однажды поинтересовался я.

— Что, хочешь в руках его подержать? — спросил меня старик.

Я вспомнил, как когда-то издалека донесся тоскливый угрожающий полу-вой, полу-стон, едва только клинок вышел из ножен.

— Да нет, наверно, — поспешно замотал головой я.

— Так как мне тебя понимать? Да? Нет? Или, быть может, наверно? — засмеялся мой друг.

Я смутился. Конечно, подержать в руках такое оружие — здорово. А уж поработать с ним — вообще мечта любого воина.

— Нет, не готов еще, — откашлявшись, произнес я. — Просто никогда такого не видел.

Охвен внимательно посмотрел мне в глаза. И, как мне показалось, с одобрением. По крайней мере, мне бы очень хотелось в это верить.

— Как ты помнишь, меч слегка скруглен. Им легче рубить. А когда лезвие проникает в плоть, то ты, вытаскивая Пламя на себя, как бы пропиливаешь этими зубьями глубже внутрь. Как пилой. Страшные раны можно им нанести.

Я невольно поежился, представляя себе картину удара. Жутко, но эффективно. Если против тебя враг, то думать о милосердии не приходиться. Либо ты его замочишь, либо он тебя. Всеми доступными способами, хоть зубами в глотку. И тут же в голову пришла мысль: «А смог бы я расправиться с Бэсаном?» В своем воображении я рисовал всякие планы мести, вплоть до того, чтобы закидать его с безопасного расстояния камнями. Но самым лучшим мне казалось встретиться с ним лицом к лицу с мечами наголо. Конечно, он гораздо опытней меня, прошел как-то посвящение в викинги, а, стало быть, обладает определенными навыками. Но до жути хотелось одолеть его в честном поединке. Однако смог бы я развалить его от плеча до пояса? Не знаю, честно говоря. Дело тут не в силе, взяв на вооружение такую волшебную пилку, какой мне теперь представлялось Пламя. Дело в другом. Представив, как живой Бэсан становится двумя мертвыми кусками мяса — мне стало не по себе.

«Да пускай себе живет», — милостиво подумал я. — «Однако, репу я ему когда-нибудь обязательно начищу!» И самому стало смешно, ведь этот звероящер одним ударом кулака может вбить меня в землю по самые уши.

Однажды Охвен достал лук, навалившись на него всем телом, натянул тетиву, покоящуюся до этого времени в укромном от солнца и влаги месте. Послушал, как она звучит, и довольно хмыкнул.

— Ну, что, викинг, как насчет того, чтобы немного пострелять?

Я, конечно, не возражал. С детства мы с ребятами баловались, сбивая из своих маленьких луков различные мишени: камни, полоски материи, натянутые между палками, задумчивых собак и заносчивых девчонок. Стрелялись мы без принуждения, баловства ради. В мишени свои я научился больше попадать, чем мазать. Впрочем, как и остальные ребята. Настоящие викинги учились пользоваться луком позднее, уже пройдя посвящение. Поэтому я обрадовался возможности поупражняться в меткости из настоящего боевого оружия, уже подыскивая глазами подходящий для мишени камень.

— Как, сможешь за сто шагов в человека попасть?

Я представил себе расстояние и неуверенно помотал головой из стороны в сторону. Пожалуй, далековато для меня.

— Все правильно. Наши луки могут прицельно бить не более ста шагов. А зачастую и менее. Потому как это для нас — всего лишь одна из немудреных воинских наук, которую мы одолеваем. Весьма поверхностно, если честно.

— Вот там, за морем, есть острова, на которых живут бриты, — продолжил Охвен, выбирая из пучка стрел особые, с тупым наконечником. — У них есть настоящие мастера, умельцы-стрелки. Они готовятся стать лучниками с самого младенчества. Их берегут и другой наукой особо не обременяют. Стреляют они каждый день с утра до вечера. А иногда и ночью. Год за годом. Начинают они понимать свой лук, как музыкант свое кантеле. Перед выстрелом, подняв смоченный в слюне палец, определяют ветер, смотрят в облака, угадывая там что-то. Их стрелы пробивают насквозь человека за тысячу шагов. Даже если он одет в прочную кольчугу. Да и луки у них особые, выше человеческого роста. Лучники их самолично делают, собирая из нескольких пород дерева: ясеня, вяза и еще чего-то. Стрелы — как маленькие копья. Они очень ровные, каждая сбалансирована с наконечником. Впрочем, делают их тоже мастера, знающие свое дело. Тетива из оленьих жил настолько тугая, что обычный человек ее и не растянет. Да, есть такие люди на тех далеких островах. Конунги им платят за услуги. И весьма недешево. Но у нас, хвала Одину, они не встречаются. Иначе, то, чему я хочу тебя научить — просто теряет смысл.

Охвен схватил пучок отобранных стрел и запихал их в колчан, который одел мне за плечи. Потом протянул лук:

— Я отойду на тридцать шагов. Потом подыму перед собой вот эту дубину, будто бы меч. И сразу можешь стрелять в меня. Стреляй по-честному, не рядом, а в меня, если ты достаточно меток. Стреляй, пока колчан не будет пуст. И как можно быстрее.

Когда Охвен отошел на положенное расстояние и замер с поднятой палкой, я слегка растерялся. Конечно, я знал, что настоящие викинги могут отбивать стрелы мечом, но теперь почему-то меня охватило некое беспокойство.

— Давай, Мортен, начинай. Одну стрелу за другой. Как можешь быстрее.

Я поднял лук, внутренне махнул рукой на способность Охвена отбиваться, точнее, на неспособность — все-таки я сомневался, что с такого расстояние ему удастся отразить стремительно летящую стрелу. Прицелился в середину груди и спустил тетиву. В принципе, ничего страшного не произойдет, даже если старик оплошает. Синяк, в худшем случае. Но шанса пожалеть его, Охвен мне не оставил. Палка в его руках пришла в движении, описывая вправо и влево ровные круги, между делом, отбросив мою стрелу, как назойливую муху.

Я потянулся за следующей, потом еще за одной, и еще. Теперь я уже не сомневался, а испытывал даже некоторое чувство азарта, стреляя так часто, как только мог. Конечно, некоторые мои стрелы летели вовсе далеко от Охвена, так что он на них даже не отвлекался, а одна вовсе упала у моих ног. Лук при этом издал тетивой непристойный звук, а я сквозь зубы выругался на себя, чувствуя, что краснею.

Наконец, все стрелы исчерпались, можно было бежать за новой порцией. Но вот только, надо ли было? Охвен поманил меня к себе, жестом показывая, что мне предстоит теперь собрать все, что он тут насбивал. Он нисколько не запыхался, дыхание было абсолютно ровным, будто и не махал палкой только что.

— Вообще-то от твоих стрел можно было бы и без всяких выкрутасов отбиться. Только ты не обижайся, — поспешно добавил Охвен, хотя я обижаться не собирался, прекрасно осознавая, что из меня стрелок, как из навоза копье. — Главное, чтобы ты заметил сам принцип этого дела. Можно отбиться даже от нескольких лучников. Если они, конечно, стреляют друг в друга, а не в тебя.

Я улыбнулся, представив себя мечущимся между целящимся друг в друга стрелками.

— Вот это правильно — переживать и расстраиваться нет повода. Пока. В действительности, если несколько человек пытаются стрелять тебе в грудь, а не в спину, то есть, ты их видишь, то можно не допустить до своего тела ни одной подлой стрелы.

— Это, наверно, просто чудо. Такому, как мне, никогда им не овладеть.

— Ерунда. Если мы с тобой все правильно сделаем, то уже через неделю ты сможешь махать палкой так же, как и я только что.

Неделя прошла быстро, как ночной полет с высокого ложа на жесткий пол. Бац — и уже я стою, сжимая перед собой хорошо отбалансированную и подогнанную по руке палку. Ее я старательно сделал для себя, потому что теперь мы с Охвеном тешим друг друга поединками на деревянных мечах. Но сейчас я внимательно смотрю на своего друга, который с полусотни шагов целится в меня из лука. Кажется, что его стрела точно намеревается попасть мне в глаз.

Хоп — чуть качнулась верхняя лука, но я начал движение своей палкой-мечом чуть раньше. Как со стороны я видел, что стрела уходила чуть вбок от моей головы, но, тем не менее, я ее сбил. Времени для радости не было, потому что вослед первой уже неслась вторая, более точная. Ее путь должен был закончиться как раз посреди моей груди, но и она упала на землю, теперь совсем безобидная. Еще пара стрел была успешно обезврежена мной, потом наступила пауза, во время которой я отчетливо услышал гневный крик откуда-то сбоку:

— Дураки!

Охвен опустил лук, я прекратил крутить палку. Сердитая Рисса смотрела на нас, переводя взгляд с одного на другого.

— Какие дураки! — опять прокричала она и, отвернувшись, быстрым шагом пошла прочь.

Я посмотрел на Охвена и пожал плечами.

— Чего стоишь, дурень? Беги, догоняй! — сказал он мне.

Я и побежал, на ходу недоумевая, чего же это Рисса так рассердилась.

Догнал я ее быстро, но она все время отворачивала от меня свое слегка покрасневшее от гнева лицо и разговаривать не желала.

— Да объясни ты, чем же я тебя прогневал? — клянчил я, не получая ответа.

— Прости меня, если я обидел тебя! — не отставал я.

Наконец, отчаявшись получить хоть какой-то ответ, я остановился и сказал:

— Ты — самая красивая девушка, которую я только видел!

Сказал — и испугался, не зная чего. Наверно, того, что после этого признания, как честный человек, я обязан жениться. Только на ком? Рисса, наверняка рассмеется мне в лицо и уйдет, не оборачиваясь.

Однако она не ушла. Наоборот, посмотрела мне в глаза уже совсем другим взглядом, в котором можно было прочитать все, что угодно, только не гнев и обиду.

— Ты знаешь, как я испугалась, когда увидела, что Охвен стреляет в тебя из лука! — сказала она, будто жалуясь. — Подумала, что у вас тут что-то страшное произошло.

— Ну что ты, глупая! — заулыбался я, очень польщенный заботой. — В меня теперь не так-то легко попасть. Охвен научил уклоняться от стрел. И стрелял он в меня лишь учения ради. Я тебе сейчас все объясню.

Я усадил Риссу на ближайший камень, предварительно смахнув с него рукой всякий сор. Девушка приготовилась слушать, от ее сердитости не осталось и следа. Я, заходил вокруг камня, выпятив грудь, как петух. Почему-то слова, с которых следовало мне начать свое выступление, никак не находились.

— Ммм, — промычал я для начала. — Теперь понятно, как можно из-под обстрела выйти. Мечом — раз — и стрела — вжик — в траву.

— Замечательно! — согласилась Рисса и очень серьезно, с пониманием, посмотрела на меня.

— Понимаешь, Рисса, тут такое дело получается. Когда какой-нибудь мутант норовит засадить в тебя стрелу, а то и две, и три для пущей важности, то его действия можно предугадать.

— А если не мутант?

— Да без разницы — хоть кто. Кроме, конечно, настоящих лучников с Британских островов. Те убьют того, кого захотят. Но они в природе крайне редко встречаются. Понимаешь?

— Понимаю, — сказала Рисса. — Только ничего не понимаю.

— Ладно, — согласился я. — Так вот. Стреляет этот нехороший человек в тебя. Целится, натягивает тетиву, задерживает дыхание — и в путь. Сам выстрел проходит всегда между двумя ударами сердца. Даже если стреляют несколько людей, то тоже между ударами сердца. Такая природа вещей, так получается гораздо точней, нежели лупить, как попало и навскидку.

На этот раз Рисса ничего не сказала мне, только понимающе покивала головой: правильно говоришь, дядя Федор.

— В таком случае нужно поднять меч, хорошо сбалансированный, родной, перед собой и начать вращать им круг вправо — круг влево. Следует этим делом заняться сразу же, как стрелок подымает лук. Тогда невольно попадаешь с ним, или с ними, в резонанс. Правда, чтобы не сбиться с ритма, есть волшебные слова, повторяя которые, меч обязательно собьет эту проклятую, нацеленную прямо в сердце и жаждущую крови стрелу.

— Эти слова — конечно, тайна? Большая тайна викингов? — не выдержала Рисса.

— Наверно, — согласился я. — Только я с тобою ей поделюсь. Ай — домм — куммер — гот. И так по кругу. Пока крутишь мечом, мысленно повторяешь.

— Круто. И что же эти слова означают?

— Красавица Рисса — вот что, — улыбнулся я.

Она только рукой махнула: да ну тебя! Но мой перевод ей явно пришелся по душе.

— Каждый как хочет, так и переводит, — добавил я. — Смысл фраз — только в ритме движения мечом.

(На самом-то деле, уважаемый читатель, мы с Вами прекрасно знаем происхождение этих загадочных слов. Напомню: так говорил, пуская пузыри со дна реки, Братец Черепаха, когда его туда спихнул алчущий пожрать Братец Лис. Из «Сказок дядюшки Римуса»)

— Интересно. А что еще ты узнал такого занимательного?

— Знаю теперь, что в поединке на мечах надо обязательно следить за ногами противника, потому что все удары начинаются с ног. В лицо тоже следует иногда смотреть, а то враг может обидеться, плюнуть на битву и уйти обижаться куда-нибудь в кусты.

Потом я присел на камень рядом с Риссой, и мы проговорили еще довольно долго. Так могут разговаривать только двое, мужчина и женщина, увлеченные друг другом. Где-то в глубине сознания я понимал, что Риссе со мной интересно, и что я ей не совсем безразличен. Быть уверенным в этом я боялся, чтоб не спугнуть неожиданное счастье. Поэтому от прикосновения к ней кружилась голова.

Я вернулся к нашему стойбищу, когда проводил Риссу почти до деревни. Уже смеркалось, Охвен потягивал обжигающий настой из лепестков шиповника и морошки. Предложил мне кружку и сказал:

— Любовь — это хорошо. Это — жизнь

Я покраснел и спросил:

— А у тебя была эта любовь?

— Что же я — не человек, что ли. Была и у меня любовь. Да что там говорить — она и сейчас есть. Была у меня жена. Пришлось нам расстаться. Не из-за ссоры, или корысти, или смерти. Так уж сложилась жизнь.

Охвен помрачнел, но не распереживался. Былая боль уже давно перегорела.

— Расскажи, Охвен, пожалуйста, — попросил я. Тихо потрескивал костер, бросая снопы искр в далекое звездное небо. Свернувшись клубком, задумчиво глядел на огонь Бурелом. Изредка вскрикивала ночная птица. Наверно, билась впотьмах головой о невидимые стволы деревьев. Атмосфера располагала к воспоминаниям о былой юности, любви и утратах. Даже немного хотелось петь под аккомпанемент какого-нибудь музыкального инструмента. Но это уже был бы перебор: вечер оказался бы безжалостно исковеркан нашими воплями и воем Бурелома без сопровождения музыки, ввиду недоступности таковой.

— Ну, что же, можно и рассказать, раз уж это лето заставило меня о многом вспомнить, многое переосмыслить, — начал Охвен, подбросив дров.

— Давно это было, — продолжил он. — Вернулись мы тогда из дальнего похода. Ходили за теплые моря в страну, где много песка и живут почти черные люди. Хотя, есть там и вполне обычные, только здорово обласканные солнцем. А уж светило там такое ярое, что кожа за небольшое время покрывалась пузырями, как от ожога. Оказались мы в этой стране, можно сказать, случайно. Помогали одному местному правителю решать свои задачи в поддержании власти. Конунг наш, Торн, правда, чуть было не угодил в ловушку. Я на счастье оказался рядом, так и отбились, но не совсем без потерь. Мне вот ногу подрезали. Перед боем, так и пришлось рубиться на одной ноге, как аисту. Пока помощь пришла, много крови из меня вытекло, увидел наших — и с копыт. Точнее, с копыта, потерял сознание. Умереть мне, конечно, не дали, но был близок к этому. Ходить тоже уже не мог. Почти всю дорогу обратно плющило меня, как камбалу. Хорошо, что рядом всегда была одна женщина, которая и ухаживала за мной. Она, кстати, эта женщина, меня тогда и подрезала. Как наказание, была приставлена ко мне в уход, вместо служанки. Вернулись мы домой с богатой добычей, которую проплатил Торну тот правитель, нашими руками укрепивший свою власть. Никто в обиде не остался. А служанка эта моя так и прижилась при мне. Звали ее Вержина, была она красавицей с черными огромными глазами и черными же, как вороново крыло, волосами. Происходила она из не самого захудалого рода, а волею судьбы оказалась у нас, на севере. К слову, если бы я не выжил — убили бы ее братья мои, викинги. Выучила она наш язык, и как-то так уж сложилось, что жить возле нее стало для меня счастьем. Умна она была, весела рядом со мной, порой. Идти в новый поход мне было тяжело — куда там, хромому. Стали мы думать с Вержиной, как жить дальше будем. Вместе. Без нее мне было тоскливо, я должен был видеть ее рядом всегда. Наверно, это и есть любовь? Вержина отвечала мне взаимностью. И плакала, когда считала, что я ее не вижу. Я спрашивал, плохо ли ей со мной? Но она отвечала, что быть рядом — это счастье. А потом снова рыдала, отвернувшись. Я понимал, что когда она ощутила рядом со мной покой, умиротворение и, наверно, любовь, ее душа стала болеть за что-то далекое и недоступное. И эта боль очень мучила мою Вержину. Но я не задавал вопросов, предполагая, что все равно наступит время, когда она сможет поделиться со мной своей бедой. Ведь два, ставших родными, сердца всегда делятся горестями и радостями. Наконец, однажды ночью, когда было так уютно лежать под меховыми одеялами, расслабившись, она мне призналась, что теперь ее все больше терзают мысли о доме. О том доме, что был за теплыми морями в городе посреди песков. Там у нее остался маленький сынишка, рожденный от нелюбимого и хитрого старого мужа. Хоть этого мужа в свое время мы с Торном и лишили возможности плести свои интриги, потому что просто лишили жизни, но сын остался в милости у правителя, нашей помощью вернувшегося к власти. Вот по этому сынишке, который навсегда сохранился в ее памяти плачущим пухлым мальчуганом, протягивающим к уводимой маме свои детские ручки, она и скучает. Вержина думала, что время позволит притупить эту боль, но каждый миг счастья здесь вонзает ей, словно в сердце занозу, мысль, что ее маленькому Алигерду сейчас, быть может, очень плохо. Мне Вержина была так дорога, что смотреть на ее мучения, стало для меня настоящей пыткой. Я отправился к Торну, который вновь готовился в поход, но уже не на юг, помочь мне найти конунга, собиравшегося пройтись по теплым морям. Сердце мое оборвалось, когда Торн сразу же назвал мне имя этого вождя. Я понял, что сделаю все, но отправлю Вержину к ее сыну. И сам поеду, как охранник. Но в поход меня не взяли: кто даст два лишних места женщине и калеке? Торн поручился мне, что Вержину отвезут до самого берега теплого моря, откуда она сможет добраться до своего сына. Тот вождь эти слова подтвердил. Ну, а ты же знаешь, как крепки слова, сказанные одним викингом другому. Совсем скоро мы простились с Вержиной. Я дал ей достаточно золота, чтобы она в пути могла оградить себя от неприятностей. А она дала мне Пламя. Уж, не знаю, каким образом ей удалось провезти все дорогу меч незамеченным. С тех пор прошло уже столько лет, что я сбился со счету. Да я их и не считал. Доказал свое право на скамью в дракаре Эриху Полуденному Злу и ходил с ним сначала к бриттам, потом к датчанам, потом еще к кому-то. Но все это время ждал, что Вержина, как и обещала, даст мне знак. Про то, что она вернется, я не надеялся с самого начала. Такова жизнь! Но она все-таки сдержала свое обещание: та маленькая медная рыбка вновь вернулась ко мне в самом начале лета. Ты помнишь тот день. Что-то у них там произошло, очень скверное. Настолько, что умная и расчетливая Вержина снарядила целый корабль, на котором отправила своего сына Алигерда подальше от Родины. Вероятно, это был единственный путь к спасению. Вряд ли кто-нибудь из команды знал, к кому и зачем направлялся он. Но, узнав, что Алигерд покидает судно, недоброжелатели приняли решение избавиться от него. Вот, собственно говоря, и все. Конечно, время лечит любые душевные раны, но память остается. С кем бы я ни был, но память о той черноглазой красавице — лучшее, что сохранилась в моем разуме.

Буренка завозился, потом встал, подошел к Охвену, лизнул ему руку и убежал в темноту. Да, действительно, нет повести печальнее на свете, чем повесть о беременной Джульетте.

5

Лето неумолимо двигалось к концу. Уже пришли ночные заморозки, козы глодали остатки пожухлой травы, мы готовились к скорому возвращению в деревню. Это лето мне подарило очень многое: у меня появилась Рисса, Охвен поделился со мной некоторыми боевыми премудростями, я научился по-новому воспринимать некоторые, казавшиеся мне раньше совсем обыденными, вещи.

Из соседних поселений доходили слухи, что завелся у них зверь, нападающий на домашнюю скотину. У нас, слава богу, подобного пока не происходило. Здесь мы намеревались побыть еще несколько дней, поэтому надеялись, что у нас все обойдется без потерь. Однако Охвен решил, что сходит к соседям, поинтересуется, как там у них дело обстояло. Чтобы и нам предпринять дополнительные меры для безопасности наших блеющих друзей. Я оставался за старшего, что меня, в принципе, нисколько не беспокоило: при таком надежном помощнике, как Бурелом, слишком сильно опасаться не стоило.

Охвен подорвался с раннего утра. С его скоростью передвижения это было вполне разумным. Впрочем, я понимал, что вернуться он сможет лишь только на следующий день к вечеру.

— Меч я не возьму, лук тоже. Ограничусь ножом, — напутствовал он нас с Буреломом. — Завтра после полудня вернусь. Будьте осторожны. Впрочем, вы сами знаете, что делать. Пока, парни!

Он помахал нам рукой и захромал вдоль реки. Буренка, как то водится, затрусил следом, проводил слегка и вернулся обратно.

— Ну, что, шченок, остались мы с тобой вдвоем?

Тот в ответ вывалил розовый язык и часто задышал. Можно было подумать, что он смеялся.

— Чему радуешься, пес? — потрепал я его по голове.

Настроение у нас было не самым худшим. День выдался ясным, солнечным. И хотя уже было совсем не жарко, но перед грядущей серой дождливой осенью мир казался наполненным светом и чистотой. Летали на паутинках бесстрашные маленькие паучки, мухи и комары завалились на покой, поэтому никто не кусался, не лез в глаза и за шиворот.

Я с воодушевлением проделал все упражнения, которым меня обучил Охвен. Я этим занимался каждый день, поэтому уже мог сам себя контролировать, считая, что сделал правильно и чисто, а что нужно было повторить.

Ближе к вечеру я почему-то вспомнил про Пламя. И так захотелось мне его подержать в руке, что я не удержался от искушения. К тому же Охвен никаких запретов по этому поводу не оставлял, а поблизости никого из людей, способных позариться на такое сокровище не было.

Я достал сверток и положил его себе на колени. Даже сейчас сердце учащенно забилось, хотя я отлично представлял, что покоится в ножнах. Осторожно, словно боясь повредить, я распутал тесемки и отложил в сторону кожаное покрывало. Рукоять меча удобно легла в ладонь, и я сжал пальцы. Теперь не обнажить клинок было просто невозможно. Что я и проделал под понимающий взгляд мудрого пса.

Держать Пламя было очень удобно. Я несколько раз покрутил им в имитации атаки. Замечательно! Только все время казалось, что сейчас неловко отхвачу себе полноги. Мне чудилось, что клинок, первый раз за долгое время оказавшийся не в руках Охвена, сердится.

— Не беспокойся, друг! Я не вор! Я просто любуюсь твоей красотой и изяществом формы. Твой хозяин, Охвен, не будет за это на меня в обиде! — сказал я мечу, и он, казалось, успокоился. Во всяком случае, далее выполняя самые различные упражнения, доступные пока моей не изощренной воинской фантазией, я не испытывал угрозы от клинка. Наконец, я принялся делать то, что делал бы любой мальчишка с самым примитивным тесаком в руках: я начал рубить кусты. Благородный меч, кованный из небесного металла, закаленный в крови оборотня, кажется, не возражал. Во всяком случае, ветки кустов перерубались без особого усилия с моей стороны: и тонкие, как травинки, и с руку толщиной. Козы бессмысленно таращились на меня. Они не могли понять, то ли я им угрожаю, то ли, наоборот, собираюсь кормить.

Наконец, я угомонился. Пришла мысль, что меч пора убирать в ножны, столь серьезное оружие не годилось для баловства. Все равно, я был донельзя доволен. К тому же скрывать от Охвена, что брал Пламя, вовсе не собирался. И вот в тот момент, когда я, весь исполненный благоговейного восторга, убирал клинок в ножны, внезапно раздался отчетливый крик, исполненный злобы, ярости и ненависти. Откуда прилетел звук, я не разобрал, но был он достаточно отчетливый, хотя и краткий. Козы бестолково заметались, как бараны. Бурелом, случившийся поблизости, свирепо оскалился, шерсть на загривке встала дыбом. Продолжалось это всего одно мгновенье, потом тишина больно ударила по барабанным перепонкам. Мы стояли и непонимающе смотрели друг на друга: я — на пса, собака — на коз, козы — на меня.

— Ребята, — сказал я, — все это ботва, не стоит беспокоиться, такие звуки уже случались.

Козы сразу расслабились, задрав куцые хвосты, Буренка поднял ногу на ближайший камень и замер, как изваяние, побивая все рекорды собачьего терпения. А я трясущимися руками завернул ножны с мечом в кожаное покрывало, но тесемки завязывать почему-то не стал. Я боялся. Впереди была целая ночь…

К вечеру похолодало, но небо продолжало оставаться ясным, без облаков, туч, птиц и неопознанных летающих объектов. Я принял мудрое решение поддерживать огонь в костре настолько сильным, насколько мне это удастся. Сытно поужинав, мы с Буреломом расположились у пламени. Дров я заготовил изрядно, поэтому не беспокоился, что их может не хватить на всю ночь. Искры улетали к звездам, от реки подымался туман, тишина была идеальная.

Буренка ткнулся мне носом в руку, пристально посмотрел в глаза и лизнул щеку. Мне показалось, что вид у него какой-то потерянный.

— Ну, что ты, шченок, не грусти! Завтра придет Охвен, мы еще вместе посмеемся над нашими страхами!

Собака вздохнула и калачиком улеглась подле огня. Я добавил дров и стал слушать тишину. Огонь весело потрескивал, поглощая свою пищу. Все было, как всегда, страхи перед таинствами ночи исчезали. Я проверил легкий доступ к луку и стрелам, поправил покрывало над мечом. Бурелом мирно спал, стало быть, и мне бояться было нечего.

Но мое решение всю ночь бдительно сторожить от этого нисколько не изменилось. Я накинул на плечи легкий шерстяной плед, пошевелил поленья в костре и уснул.

Так бывает, думаешь, что сторожишь, ходишь туда-сюда, поддерживаешь огонь — хвать, и ты проснулся. Костер потух, ноги затекли от неудобной позы, полночи пролетело. Стыдоба! Хорошо, если никто в это время еще не пытался учинить злой умысел!

Так случилось и на сей раз. Я открыл глаза и долго не мог понять, где я. Ночь продолжала оставаться ясной и тихой. Бурелом спокойно спал, закрыв нос кончиком хвоста. От костра остались лишь завалившиеся в сторону и от этого непрогоревшие головешки, да слабые, уже подернутые серым пеплом угли. Под пледом было тепло и уютно, ночь, уже перевалившая за половину, казалась безопасной и дружелюбной. Полная луна залила все небо вокруг себя волшебным серебряным светом. Но ее света явно не хватало для земли, сколько я ни вглядывался по сторонам — мог видеть лишь очертания предметов. А еще я почувствовал на себе взгляд. Может, конечно, мне он просто мнился, но ощущения чьего-то далекого присутствия заставило меня спешно подбросить сучья в костер и раздуть слабый огонек. Я отвлекся на возрождение пламени, даже подбросил лапник, но ощутимого успеха, кроме шапки дыма пока не добился.

Когда я вновь присел на свое место, Бурелом уже стоял, весь напрягшись. Он пристально смотрел в одну точку у реки, где смутно угадывались сквозь туман какие-то валуны и хаотичные ветки кустов.

— Что такое, Буренка? — шепотом спросил я.

Он мне не ответил, только как-то жалобно заскулил. Унылая обреченность — вот, что выражал его тихий плач.

— Ну, что ты, старина! — постарался я вложить в свой голос спокойствие и уверенность. Это было то же самое, как если бы всю жизнь шипящая змея вдруг решила запеть. Мои слова, произнесенные настолько сипло и тихо, были едва понятны мне самому.

Огонь, подлец, все никак не мог разгореться. Я вновь бросил взгляд по указанию застывшей собачьей морды. В это же мгновение волна холода окатила меня с головы до ног. Наверно, только отсутствие в организме достаточного количества жидкости позволило мне сохранить свои штаны относительно сухими. Эта жуткая ледяная атака была рождена бесчисленным множеством мурашек, прокатившихся по моему позвоночнику от шеи до пяток. И вслед за ними образовался пот, который сохранил в себе тепла столько же, сколько и мелкий лед в студеной зимней купели. Я вступил в хор под управлением Бурелома, и мы заскулили в унисон.

То, что я увидел, было жутко. Настолько, что возникло желание с криком броситься бежать. Хоть куда, лишь бы подальше от этого зрелища. Слава богу, что ноги отказались повиноваться этому низменному инстинкту, и я продолжал оставаться на месте.

Сквозь ночную мглу я явственно различил там, среди прибрежных камней, два пылающих, как раскаленные уголья глаза. Временами они пропадали, но лишь только потому, что кто-то неведомый этими глазами моргал.

Конечно, можно было предположить, что обладатель таких жутких очей сам величиной с белку, но воображение отказывалось принимать это предположение.

Откуда во мне нашлись силы отвернуться от притягивающего чужого взгляда — не знаю сам. Викинги говорят, что самое лучшее средство побороть свой страх — это открыто взглянуть на него и улыбнуться. В моем случае оказалось несколько иначе: я отвернулся и только потом растянул рот в улыбке. Хотя, получившийся оскал с большим натягом кто-либо мог посчитать за сестру смеха. Тем не менее, мне этот действенный способ помог. Я вновь обрел способность мыслить, а, стало быть, и способность бороться.

Я сделал шаг назад от костра, который, все-таки, потихоньку начал оживать, попав тем самым в тень, и тихо, не делая резких движений, достал лук и колчан. Теперь видеть кроваво-красные глаза я уже не мог, но местоположение их представлял. Дальше было делом техники, к сожалению пока не очень хорошо освоенной. Я выпустил в темноту, сделав поправку на расстояние, все стрелы, одну за другой. Увенчалась ли моя попытка успехом — сказать было трудно, но в ночной тиши мне показалось, что я расслышал приглушенное недовольное злобное ворчание. Я бы тоже сердился, если бы в меня из темноты полетели стрелы.

Вернувшись в круг света, я добавил огню пищи и положил собаке руку на голову. Бурелом дрожал, как в возбуждении перед схваткой.

— Лишь бы этот зверь на коз наших не прыгнул, — пробормотал я. Но, судя по всему, наши животные пока ни о какой опасности не догадывались. Во всяком случае, от них не исходило излишнего шума. На всякий пожарный я достал ножны с мечом Охвена и одел их себе за спину. Очень хотелось надеяться, что таинственная тварь решила не связываться с такими решительными парнями, как мы с Буренкой, но тут костер вспыхнул с необычайной силой, взметнув пламя чуть ли не до небес. И мои надежды стремительно разрушились.

Расширившийся в несколько раз круг света выхватил на один миг из темноты ужасное создание, которое быстрым прыжком кинулось обратно во мрак. Но мне этого мига хватило, чтобы рассмотреть нашего незваного ночного гостя.

Ростом эта тварь была на две головы выше меня, грудная клетка напоминала бочку. Руки казались очень мощными. Может быть потому, что состояли они сплошь из бугров перекатывающихся мышц, или из-за того, что длиной доходили до колен, но, скорее всего, по причине громадных грязных и крепких когтей, в необходимом для пальцев количестве. Ноги были короче тела, но тоже создавали впечатление мощи. К тому же они были странным образом перевернуты коленями назад. Это чудище было без одежды, поэтому, без всякого сомнения, можно было утверждать, что оно не женского пола. Голова тоже не обладала изяществом форм: лицо было настолько непривычным, что выглядело, скорее, как морда. Огромная, далеко выдающаяся вперед пасть наталкивала на мысль, что вряд ли является беззубой. Уши, совсем как у людей, если бы в верхней части странным образом не удлинялись. Глаза пылали зловещим красным огнем — с таким взглядом трудно будет подарить девушке цветы.

В общем, это был не человек.

Такое мое предположение только подтверждал факт наличия на всем теле неровно и негусто росшей шерсти, или, вероятнее всего, жесткой щетины.

В голове промелькнула мысль: «Так вот как выглядят настоящие оборотни!» Ни испугаться, ни обрадоваться ей я не успел. Только в глубине души удовлетворился видом моей стрелы, торчащей из могучего плеча зверя.

Дальнейшие события мне потом было очень трудно вспомнить, будто это происходило вовсе не со мной. Ну а для начала, мы с Буреломом закричали, как умели грозно.

— Олле-лукойе! — вопил я.

— Аолумб! — вторил мне мудрый пес.

Ответом нам была тишина, только слышно было, как в своем загоне падали в обморок потрясенные козы.

Оборотень напал без предупреждения. Дождался, когда пламя костра несколько ослабло и, вновь представ перед нами, сиганул через огонь. Несмотря на то, что я уже выхватил из ножен меч, встретить тварь по-человечески, то есть клинком в горло, я не успел. Зато успел мой верный пес, оказав достойный прием по-собачьи. Бурелом прыгнул одновременно с нежитью тому навстречу, почти прямо в огонь.

Конечно, прыжок монстра был мощным, жар от костра лишь чуть коснулся его тела, зато жестко коснулся волкодав, взвившийся сквозь пламя на перехват. Пес отбросил, как шелуху всю этику и эстетику благородного поединка и мертвой хваткой вцепился в уязвимо отвисшие под распростершимся в полете телом чудовища естества мужского характера. Сомневаюсь, что Буренка, не страдающий, впрочем, как и любая собака, излишней брезгливостью, метился именно туда, но так уж получилось: норовил ухватить за горло, но вцепился в первое, подвернувшееся под клыки, место.

Оборотень на такое развитие события не рассчитывал, поэтому его прыжок, обреченный на успех, слегка отклонился от намеченной цели — меня. Тем не менее, извернувшись в воздухе, силясь стряхнуть пса, меня он все же задел. Мы разлетелись в разные стороны: я и меч. Нежить же с Буреломом, упав на землю, завертелись клубком и покатились прямо в костер. Ощутимо запахло паленой шерстью.

Когда я подобрал клинок и бросился на выручку самоотверженному псу, они уже, визжа и глухо рыча, оказались за пределом светового пятна. Мне было страшно представить, как туго сейчас приходится Бурелому, сцепившемуся с существом, в три раза превышающим его самого. Схваченная мною головня недостаточно хорошо освещала поле битвы, но тут ошибиться было трудно: тварь, повизгивая от боли, терзала моего защитника, моего друга, моего славного пса. Не помня себя от ярости, я взмахнул Пламенем и нанес удар по чудовищу. Но оно почувствовало мою атаку и, подняв голову в мою сторону, резко отпрянуло в сторону. Тем не менее, мне удалось с помощью этого удара Пламени слегка, на левое ухо и длинный лоскут шкуры с плеча, облегчить вес оборотня. Запах разложения, чудовищный аромат мертвой плоти, так шибанул мне по носу, что меня чуть не вывернуло наизнанку прямо здесь.

Мы застыли друг против друга. Страха не было, было лишь одно желание побыстрее закончить это дело. Но, похоже, монстр не торопился с новой атакой. В мерцающем свете головни мне показалось, что его волчья морда начала изменяться. Не мудрено, когда, вцепившись в пах, висит мертвой хваткой матерый пес. Как же должно быть ему больно, этому оборотню! Я подумал, что нежить, наверно, нечувствительна к боли, но тут же не согласился с собой. Так не бывает, ведь плоть, даже неживая, должна хоть как-то защищать себя от воздействий извне. А, может быть, плоть-то как раз и живая, только душа — мертвая. Но почему же тогда так сильно пахнет мертвечиной! Я понял, что запутался. А еще я понял, что раз у меня хватило времени на всякие странные мысли, то монстр нападать пока не собирается. Какое совпадение! У меня тоже не было никакого желания бросаться в атаку.

Тем временем тварь, беззвучно ощерившаяся передо мной, оказалась в размерах меньше, нежели представлялась до этого. У меня отпали всяческие сомнения — она видоизменялась! Внезапно она взвыла дурным голосом, отпрыгнула в сторону — и исчезла. Ее крик был полон страдания и походил уже на вопль сошедшего с ума человека. Я еще постоял для порядка в боевой стойке, ожидая внезапной атаки, но в сердце крепла уверенность: оборотень ушел. Издалека донесся отчаянный крик, совсем человеческий, и он удалялся. Надо мной висела крупная желто-багровая, как напившаяся крови, луна. У меня начали дрожать ноги, и я опустился наземь. Все-таки удалось остаться в живых…

Я сидел и смотрел на луну, пока головня в руке решительно не потухла. Боже мой, а что же с Буреломом? Конечно, было настоящим свинством с моей стороны развалиться здесь, в то время как отважный волкодав, сцепив клыки на отвратительном хозяйстве монстра, несется, может быть, куда-то вдаль. А уж хватка у Буренки была стальной.

Я подскочил на ноги, не зная, что же мне нужно предпринимать? Был бы Охвен здесь, подсказал бы. Но все мои сомнения, куда бежать и как искать, разрешились сами собой. В наступившей опять полнейшей тишине я услышал слабый плач, как умеют плакать только собаки. Еле слышное поскуливание было наполнено такой тоской, что я испугался, наверно, даже сильнее, нежели при появлении перед нами оборотня.

— Бурелом! — позвал я. — Буренка! Где ты!

Я ожидал услышать если не лай, то хоть какой-то отклик на мой зов. Но, ответом мне был все тот же слабый плач. Я бросился к костру, выхватил новую головню и помчался на поиски собаки. Первое, что я обнаружил, было отрубленное человеческое ухо. Выглядело оно очень несвежим, почерневшее и дряблое, словно уже не один день провалялось неприкаянным. Чуть в стороне от него земля была взрыта ужасными когтями монстра, когда он пытался сбросить с себя Бурелома. Еще дальше я увидел широкую полосу, почти черную на не успевшей поблекнуть от дождей и холода траве. А рядом лежало нечто, к чему я, очень волнуясь, протянул руку и сразу же одернул, скривившись от омерзения. Да, это было то, что оторвал отважный пес от чудовища. Найти в себе силы, чтобы осмотреть это, у меня не получилось. Как же тварь теперь жить-то будет? Впрочем, в сравнении с ухом, такая потеря для оборотня была менее важна, наверно.

Темная полоса была полосой крови, без всякого сомнения. Крови бедной храброй собаки. По этому следу я дошел до вытянувшегося на земле пса. Он лежал, уткнувшись головой в кожаное покрывало, в которое был раньше завернут меч. Оно сохранило запах Охвена. К хозяину прощаться приполз верный Бурелом. Все тело собаки было переломано и изодрано, местами из-под шкуры торчали обломки костей. Но Буренка был еще жив, хотя не мог пошевелить ни головой, ни телом — последние силы ушли на передвижение ползком. Когда я опустился перед ним на колени, в ужасе схватившись за свою голову, он приоткрыл глаза и снова заплакал.

— Буренка! Буренушка! Как же это так тебя! — заговорил я, глотая слезы. — Не умирай, прошу тебя! Скоро вернется Охвен, он тебя вылечит! Только ты держись!

Я стал осторожно гладить Бурелома между ушами, он перестал скулить и высунул язык. Я приблизил ладонь к его носу, он сделал движение языком, будто силясь лизнуть меня: мол, прости, что покидаю тебя, не могу больше защищать. И умер.

Я плакал навзрыд, кричал и тряс кулаками в направлении, куда скрылся убийца — оборотень.

Наверно, Бурелом предчувствовал свою гибель. По крайней мере, в его поведении последнее время не наблюдалось той веселости, что была раньше. Я еще подумал, что он начал стареть. Нет, просто собаки чувствуют гораздо тоньше, нежели мы, люди. Он и бросился на оборотня, зная, что победителем из этой схватки не выйдет. Но не убежал, поджав хвост. Он до самой своей кончины выполнял долг защитника. Самое страшное сейчас было то, что как-то помочь псу я был бессилен. И это бессилие заставляло меня рыдать, безнадежно отправляя пустые угрозы в адрес оборотня.

Небо на востоке начало краснеть, стало быть, эта длинная ночь постепенно подходила к концу. Я выпустил необычно молчаливых и подавленных коз и на руках отнес к реке останки Бурелома. Мне не хотелось, чтобы Охвен увидел своего друга в таком виде, измазанном донельзя землей и кровью. Я отмывал шерсть собаки и вспоминал, то время, когда веселый, но грозный пес радовался моему появлению, как он умел улыбаться своей странной лукавой собачьей улыбкой, колотя по своим бокам хвостом. Хоронить его без Охвена я не стал, уложил там же на берегу в тени большого камня и заложил крапивой и ветками.

Потом я наколол на заостренную палку из осины ненужные более оборотню части его тела и, сдерживая тошноту, побросал все в костер. Вонь от этого пошла непередаваемая, пришлось даже убежать подальше, издалека запоздало радуясь, что дым от костра тянет, к счастью, не в сторону нашего жилища.

Так незаметно время пролетело до обеда, а потом вернулся Охвен.

Он пришел, запыхавшись, припадая на увечную ногу, и вздохнул облегченно, когда увидел меня.

— Слава богу! Все в порядке! — сказал он, но, заметив, как я переменился в лице, добавил:

— Или не все в порядке?

Меня вновь начали терзать слезы, и я ничего не мог толком ответить сквозь содрогавшие меня рыдания. Но Охвен понял, что ночка нам выдалась та еще!

— Обошел я те места, где зверь напал на скотину. С людьми поговорил. Думаю, завелась у нас тут тварь. Не просто так, а пришла, учуяв меч. Пламя, то есть.

Я, наконец, справился с рыданиями и сквозь нечаянно пробивающиеся всхлипы проговорил:

— Прости меня, Охвен! Не сумел я уберечь Бурелома!

Охвен насупился и положил мне руку на плечо:

— Эх, Мортен, не за что тут извиняться! Пес выполнил свой долг. Это мне надо у вас просить прощения, что ушел я не вовремя. Лучше ты мне расскажи, как дело было.

Рассказ мой был короток, потому что, как оказалось, в памяти не сохранилось многое из происшедшего. Но Охвен меня внимательно выслушал, временами задавая вопросы и, кажется, все понял.

— Ладно! Этой ночью, похоже, ждать визита твари не стоит: поди, сейчас отлеживается где-нибудь в норе, раны зализывает.

Меня это предположение неожиданно рассмешило: представить оборотня, попеременно вылизывающего себе пах, а потом тянущегося языком к остаткам уха — зрелище, должно быть, потрясающее. Это как же ему нужно там, в норе, исхитряться!

— А завтра мы вернемся домой. Пора! Несколько лишних дней, что мы могли бы еще провести здесь, роли не сыграют. Пойдем-ка Бурелома хоронить.

Мы нанесли на берег дров и хворосту, бережно уложили останки верной собаки сверху и запалили костер.

— Говорят, укушенный оборотнем, сам может в оборотня превратиться. Может, конечно, это относится только лишь к людям. В кого бы тогда мог обратиться наш волкодав, если он и так, по жизни, собака? Не в кошку же…

Так рассуждал Охвен, когда мы собирали пепел с кострища, чтобы развеять его над рекой.

— А тварь эту, оборотня оскопированного, мы обязательно изловим. Не просто поймаем, а уничтожим, чтоб другим было неповадно. Впрочем, оборотни, как и прочая нежить, редки, — продолжал он. — Отомстим за пса. Эх, другой такой собаки вряд ли нам удастся найти!

К вечеру зарядил дождь, а утром следующего дня мы ушли с летнего пастбища. Козы не возражали, впереди важно шествовала та, у которой в рогах до сих пор висели запутавшиеся сучья. Благо новой прическе, она стала козьим авторитетом.

6

А где-то далеко, но не так, чтобы за тридевять земель, застыла посреди леса на давно заросшей кустами поляне старая и ветхая хижина. Казалось, стоит ее тронуть — и она развалится прахом. Запустение коснулось ее уже много десятков лет назад, и даже звери старались обходить ее стороной. Но не потому, что боялись невольно стать причиной окончательного разрушения. Причина была совсем в другом.

Когда-то дом был крепок и надежен, специально сооруженный для охотников и бортников, промышлявших в этих лесах. И зимой и летом здесь можно было укрыться от непогоды или просто остановиться для отдыха у теплого очага. Потом пришли датчане отнюдь не с дружеским визитом. Дракар с угрожающе вывешенными щитами заметили вовремя, но защитники деревни переоценили свои силы, или, что более вероятно, недооценили агрессоров. Хорошо, что женщины, дети и старики ушли в лес, ведомые несколькими самыми юными воинами, только-только прошедшими посвящение в викинги. Но ушли они недалеко, остановившись в этой самой хижине с полной уверенностью, что непрошеных гостей заставят убраться восвояси грозные воины — мужчины. В любом случае, вряд ли захватчики отважатся шастать по чужим лесам.

Однако на сей раз получилось по-другому. Датчане, с превеликим трудом одолевшие защитников, ожидаемой богатой добычи не обнаружили. Изрядно подкрепившись брагой, озверев от неудачи, они решились идти по следам жителей, захвативших с собой все ценное. И рано утром вместе с туманом они заскользили в лес, легко отыскивая намеки на то, что не так давно здесь прошли люди, груженные нехитрым домашним скарбом и вероятным богатством.

Богатство заставило датчан стремительно мчаться по утреннему лесу, как волкам, в поисках добычи. Передвигались они бесшумно, как и положено воинам, не обремененным лишним грузом, только оружием.

Но приближение врагов обнаружили юные викинги, оставшиеся, как и должно, в карауле. Перед стремительно мчащимися захватчиками шла волна запаха, которого они сами ощущать не могли: запах потребленной браги перемешивался с запахом крови. Так пахла смерть для многих жителей этой деревни.

Меткие стрелы, встретившие датчан, не умерили их кровожадный пыл. Теперь они остановиться уже попросту не могли: жажда убийства заглушила слабые отголоски разума.

Спаслись лишь немногие, бросившие все и устремившиеся в чащу.

Среди спасшихся был подросток, которому мать сказала: «Беги, сынок, беги со всех ног».

«А как же ты?» — спросил он.

«Я тебя догоню. Просто сейчас надо разбежаться в разные стороны. Ну, беги же!»

И мальчишка побежал, защищая лицо локтями от веток и перепрыгивая поваленные деревья. Он не оглядывался, поэтому не увидел, как мать побежала вовсе не за ним, а наоборот, навстречу вопящим и воющим датчанам. В руках она держала рогатину, словно на медведя. Так же, как и она, молча, рядом торопливо шагали лицом к врагам другие женщины и старики. В руках они сжимали, что попало — кто ножи, кто вилы, а кто просто подобранные палки. А шагали они потому, что некоторые попросту не могли бежать.

Через несколько дней к лесному дому пришли, ведомые уцелевшим подростком воины соседней деревни. Сначала они решили, было, сжечь эту хижину вместе со страшным содержимым, но вовремя одумались: негоже без почестей сжигать останки отважных людей. Рядом с домом соорудили, как последнее ложе для жителей осиротевшей деревни, огромную поленницу, куда и перенесли обезображенные жестокой смертью тела. Некоторые из них по частям.

Мальчишка не плакал, не валился в обморок, как некоторые взрослые от ужасного запаха разложения, он просто молчал. Не раскрывал он рта потом очень долго, приютившие его люди даже думали, что мальчишка от горя онемел. Так и стали называть его «Молчуном».

Года минули, Молчун успешно выдержал посвящение в викинги, но, казалось, речь к нему так и не вернулась. Только два слова можно было вытянуть из него: «да» и «нет». И то ладно — хоть язык не отнялся. Воином он стал справным, истязал себя воинскими упражнениями до умопомрачения. Поэтому и не удивительно, что вскорости занял свое место в дракаре. Но оставался также неразговорчив и хмур. Лишь только один раз слабая улыбка тронула всегда плотно сжатые в ниточку губы, и загорелся взгляд: когда решили пойти походом на датский берег.

На том берегу он проявил свое воинское искусство в полной мере: бросался на нескольких врагов, не давал пощады никому. Раны он получал какие-то несерьезные. Так, во всяком случае, считали все вокруг, потому что никаких жалоб или стонов после битвы у Молчуна не было. Не мудрено, что за ним закрепилась слава «Берсерка». Не беда, что перед сражением щит не кусает и не пускает при этом сопли и слюни — разные берсерки попадаются.

Стали Молчуна нанимать всякие ярлы и конунги — почетно иметь в своей свите реального берсерка. К тому же почти немого. Нанимался он очень охотно, особенно, если дело касалось похода на датский берег.

Однажды, вблизи датского городишка Орхус сошлись две дружины на битву. Причина была самая веская: спор — кто круче — двух конунгов. Наши бились с ненашими. За наших, кроме всех прочих, выступал Молчун. Ненаши поголовно состояли из мерзких бородатых датчан. Поле было выбрано чужое, но так славы больше.

В ночь перед битвой каждая дружина воодушевляла себя, как только можно: пивом, песнями, дурацкими плясками. И никто из воинов не смотрел в сторону близкого леса, где среди и по деревьям перемещались стремительные тени с горящими алым глазами.

Война — раздолье для нечисти. Пища: духовная и плотская — в изобилии. Полная луна лишь усиливало силу и стремление насыщаться. Среди глаз, наблюдающих за силуэтами у костров, была пара, принадлежащая странной могучей твари. В рост взрослого человека, не из племени пигмеев, похожий на волка, только с более мощной пастью, в которой выдавались книзу два кинжалоподобных клыка. Древние люди назвали бы его саблезубым тигром, но тигром он не был. Это был оборотень, голодный и свирепый, как часто у него случается в такую пору.

Когда-то, во времена мамонтов и папонтов, племя оборотней было не самой большой редкостью, населяющей постепенно дряхлеющую Землю. От озабоченных размножением и выживанием людей они отличались тем, что в краткие миги полнолуния непроизвольно менялись, как меняются гусеницы в бабочек. Процесс этот был не необратимым, но крайне болезненным. После превращения из уязвимого человеческого существа в добродушного монстра с острыми, как кинжалы, клыками, для них существовали только две возможности: либо сожрать кого-нибудь, либо в мучениях помереть при неизбежном возвращении человеческого облика. Поэтому все добродушие старательно маскировалось яростью, жестокостью и кровожадностью.

Позднее было отмечено, что утоляя голод оленями, лошадями и зайцами, желание насытиться не исчезало, а только притуплялось, позволяя более-менее сносно существовать с постоянной мыслью о еде. В то же время, подкараулив романтически настроенного на любование луной человека, то есть, практически собрата по эволюционной лестнице, и разорвав его на кусочки, а потом поглотив эти кусочки, упиваясь теплой кровью, можно было великолепно прожить до следующего полнолуния, не отвлекаясь на недовольное урчание желудка. Оборотням выгодно было быть каннибалами.

Однако люди тем и отличались от лошадей и зайцев, что всячески воспротивлялись тому, чтобы становиться пищей. Они были неистощимы в способах своей защиты. Поэтому, считая оборотней ошибками природы, порождениями дьявола, старательно их истребляли, особенно в животной их комплектации. Действительно, становясь в эти часы могучими и малоуязвимыми, оборотни несколько теряли способность здраво мыслить.

Кроме того, оборотни были лишены возможности размножаться такими же оборотнями. Дети у них все-таки могли рождаться, но унаследовать тайную лунную силу не получалось. Постепенно поголовье полулюдей-полухищников начало сокращаться. Но тут открылось еще одно свойство этого странного творения: если обычному человеку удавалось каким-то чудом не погибнуть в клыках монстра, то спустя короткое время раны его заживали, а в следующее полнолуние он с удивлением обнаруживал, что очень голоден, и что бегать ему стало гораздо удобнее на четвереньках, да и вообще, что он теперь не очень похож на человека.

Поэтому людей, заподозренных в поражении вирусом оборотня стали лечить осиновым колом в сердце и стрелой (или, позднее, пулей) с серебряным наконечником в голову.

Оборотни стали очень осторожными. Срок жизни у них оказался неограниченным, потому что боги отвернулись от этих исчадий тьмы, а Смерть-хозяйка не пыталась убирать своих подручных с арены жизни. Хотя, может быть, дело тут было в другом. Со смертью человека душа у него не умирала, только тело. У оборотня же душа уже была мертва, лишь только тело имитировало жизнь. Но это тело медленно, но верно разрушалось, о чем говорил легкий запах тлена, сопровождающий оборотней повсюду. Усиливающийся во время голода и еле уловимый после насыщения. Такая вот неприятность, если бы люди в свое время не изобрели различные благовония, подавляющие и этот аромат. Но собак было не провести: они просто с ума сходили, унюхав поблизости монстра. И кошки — те вообще могли видеть истинное обличье настоящего хозяина человеческой оболочки. Но собаки так и не научились разговаривать, а кошки всегда всю свою мудрость держали при себе.

Вот такая тварь и стояла на опушке леса, устремив жадный взгляд в сторону костров. Голод мучил ее, но не настолько, чтобы полностью потерять рассудок. Этот монстр был чудовищно стар и также чудовищно силен, а в человеческом обличье — и чудовищно мудр. Он питался исключительно человечиной, легко добывая себе пропитание, посещая нескончаемые людские баталии. Оборотней осталось не так уж и много, поэтому он чувствовал каждого из них, время от времени общаясь в непринужденной обстановке. Плотно подкрепившись этим полнолунием, он планировал двинуться дальше вглубь материка, чтобы встретиться с собратом, живущим в германских лесах.

Следующей ночью у него будет еды до отвала, а пока следовало ждать. Оборотень бросил последний взгляд на меню у костра и устремился в лес: следовало немного подкрепиться более простой дичью. Но ушел он недалеко, потому что внезапно почувствовал в чаще людское присутствие.

Конунг-датчанин решил полностью не полагаться на воинское мастерство и удачу. Под покровом темноты часть его дружинников двинулась в обход вражьего стана, чтобы утром, приступив к сече, иметь возможность внезапно атаковать с тыла. Так победа казалась более доступной.

Датчане шли, не разжигая факелов, обмотав оружие тряпками, чтобы случайно не брякнуть металлом о металл. Никто и не заметил, как от кустов отделилась зловещая тень и также бесшумно исчезла вместе с подвернувшимся ратником. Последний даже не успел удивиться и испугаться, потому что шея оказалась смята ударом чудовищных клыков.

А оборотень, выбрав место в глуби леса, неторопливо приступил к ужину. Добыча была незапланированной, но от этого не менее вкусной. Луна проглянула сквозь нависшие ветки деревьев и на миг осветила испачканную свежей кровью морду монстра. Охота начиналась удачей! Оборотень, не в силах больше сдерживаться, завыл.

Люди у костров зябко повели плечами: они услышали леденящий вопль и подумали, что «он не к добру». Лишь только Молчун спокойно спал, накрывшись плащом. Любая встреча против датчан с мечом в руках была для него праздником.

Битва принесла победу хозяевам поля. Молчун сотоварищи просто оказались не готовы в разгар сражения получить атаку с тыла. Конечно, это вроде бы было не совсем честно, но победителей не судят.

Ближе к вечеру, изрядно подустав, удалось оторваться от датских клинков и скрыться в лесу. В живых осталось совсем немного товарищей по оружию. Весь залитый кровью, преимущественно чужой, Молчун был среди них. Они пытались подальше уйти от противников, предугадывая неминуемое преследование, поэтому упорно двигались вперед, помогая раненным. Через несколько часов, когда силы полностью иссякли, а в лесу стало темно, как в преисподней, ничего не оставалось, как сделать привал.

Костер зажигать никто не решился, так и сидели, не видя друг друга, хрипло дыша, стараясь хоть как-то восстановиться. Вот только воды не хватало, чтобы напиться. Молчун поднялся со своего места, взял в одну руку за ремешки гроздь фляг, в другой слабо поблескивал верный меч. Никто не задал ни одного вопроса, да он бы и не ответил. Ударив несколько раз мечом по ближайшему кусту, он ушел во мрак.

Идти было трудно, полная луна еле пробивалась своим светом сквозь листья и ветви деревьев. По поводу проигранной битвы Молчун нисколько не переживал. Главное было то, что ему удалось отправить на тот свет еще несколько проклятых датчан. Теперь предстояла задача как-то выбраться из этого леса и добраться до своих берегов. Впрочем, в том, что ему это удастся, он не сомневался. Но сначала надо было найти воду, чтобы принести товарищам — двигаться по незнакомой и негостеприимной земле группой всегда лучше, нежели одному. Выдерживая намеченный путь по лунным теням, он вышел-таки на берег лесного озера.

В это же самое время к этому же берегу вышел из леса и оборотень. Он был сыт и доволен: без особых трудов достал себе и съел неплохого человека, слегка подраненного, но, тем не менее, очень питательного. Они с Молчуном увидели друг друга одновременно.

В глазах оборотня зажегся азарт охотника, хотя есть уже не хотелось. К тому же человек, отбросив пустые фляги, не испугался и выставил перед собой меч. Чудовище сразу оценило, что клинок не имеет в себе никаких примесей серебра, а, стало быть, достаточно безвреден: любая рана, нанесенная этим оружием, в скором времени заживет, как на собаке. Монстр угрожающе зарычал и стал приближаться по кругу к своей жертве.

Молчун даже не удивился, хотя никогда раньше не видел такого громадного и странного волка. Спасаться бегом смысла никакого не было — все равно эта дикая тварь из дикого леса догонит. Страха перед смертью он не испытывал, поэтому тоже пошел, выставив перед собой меч, навстречу монстру.

Оборотень слегка поразился поведению дичи, за многие сотни лет такое он видел впервые. Поэтому он прыгнул вперед, без особой на то подготовки. И тут же получил скользящий, но достаточно чувствительный удар по грудной клетке — шкура, срезанная с ребер, повисла несимпатичным лоскутом. Человек умудрился поднырнуть под прыжок монстра и при этом еще полоснуть мечом по груди. Оборотень недовольно взвыл и ударил наотмашь своей огромной лапой. Человеку удалось присесть и под этот удар, но контратаковать он уже не успел. Все-таки скорость у зверя была быстрее, чем у какого-то двуногого. Поэтому второй удар, молниеносно последовавший за первым, отбросил воина почти к воде. Человек затих, оглушенный.

Оборотень снова взвыл, раздосадованный. Время безжалостно уходило. А ему еще было необходимо проделать изрядный путь до укромного места, где лежала заблаговременно снятая человеческая одежда. Если перевоплощение в человеческую оболочку застанет его по дороге, то придется продираться сквозь колючие ветки да еще и босыми ногами по павшим сучьям. Следовало поторопиться. Он подошел к обездвиженному воину, намереваясь, не деликатничая, откусить голову.

Но Молчун, до сих пор сжимавший в руке свой меч, неожиданно ожил, стоило только твари нависнуть над ним с вполне определенным замыслом. Человек изо всех оставшихся сил ткнул свое оружие в безобразную клыкастую пасть, но слегка промахнулся. Он пронзил насквозь плечо зверя.

Как это не понравилось оборотню! Разобиженный монстр сначала хватанул зубами руку, держащую клинок, а потом со всей своей злости ударил по телу Молчуна, да так сильно, что того бросило аж в самое озеро. Потом он брезгливо стряхнул с себя меч, не переставая выть, как зимний волк ночной порой. Плечо, как и грудь, конечно, совсем скоро заживут, но пока приходилось страдать от страшной боли. Хотел, было, сунуться в озеро, где колыхался на мелководье упорный, не желающий подчиниться тип, но передумал: пора было бежать, да и вода не выглядела заманчивой, скорее, наоборот.

7

Молчун очнулся от холода: он лежал по уши в воде в нескольких шагах от берега. Озеро было в этом месте неглубоким, не обрывалось омутом сразу у береговой кромки. Повезло! Тьма потихоньку редела, кое-где начинали щебетать просыпающиеся первые птички. Молчун с трудом поднялся на ноги, все тело отчаянно ныло, голова жестоко кружилась. Он выбрался на сушу, еле передвигая ноги. Очень хотелось упасть и забыться. Но он подавил в себе это желание, клацая от холода зубами, все-таки наполнил водой фляги и пошел в обратный путь.

На полпути он встретил бредущих навстречу товарищей, которые не выразили ни радости от его возвращения, ни обеспокоенности от задержки. Помогли перевязать слабо кровоточащую руку, жадно напились из фляг и продолжили свое движение к дому, как они надеялись.

От преследователей удалось оторваться, да те и не выказывали особой прыти в поимке поверженного врага. Скоро удалось устроить привал и нормально подкрепиться у ручья, полного рыбы. Оставалось только выйти к морю, да за вознаграждение наняться на подходящий дракар, чтоб доплыть до родного берега.

По мере продвижения по лесам несколько особо раненных умерло, оставшийся в живых народ поистрепался и задичал. Конунг во время битвы куда-то сгинул, может быть, пал, а, может быть, и загремел в плен. Про него старались не вспоминать. Когда же вышли, наконец, к ближайшему населенному пункту, то обнаружили, что их никто не ловит, про былое сражение и слыхом почти никто не слыхивал, а денег у них вряд ли хватит, чтобы выкупить себе место на корабле. Разве что, поесть от пуза, да на постоялом дворе пару ночей переспать в комфорте. Решили они разбежаться и далее пытать удачу по раздельности.

Молчуну было, в принципе, без разницы — он был всецело погружен в себя, прислушиваясь к своим ощущениям. Что-то с ним происходило, чем дальше от того памятного полнолуния, тем больше. Запах еды вызывал у него тошноту, хотя голод мучил самым прискорбным образом. Все время хотелось спать, лишь только с наступлением сумерек странным образом возникала бодрость. Всякие встречные дворовые собаки старались обойти его подальше, поджав хвост, огромные цепные псы захлебывались ненавидящим лаем, когда он проходил мимо.

Осень все чаще заставляла думать о предстоящей зимовке, остатки былой дружины нанялись кто куда.

Молчуна и еще пару воинов с ним взял какой-то купец сопровождать обоз. Дороги были неспокойными, приходилось всегда быть настороже. Днем Молчун отсыпался в повозке, ночью сменял своих коллег и бдел один. Такое одиночество его вполне устраивало. Казалось, слух у него обострялся так, что можно было услышать даже возню в опавших листьях, которую устраивали невидимые мыши. Да и зрение теперь позволяло осматриваться в темноте. Но всегда очень хотелось есть. Настолько сильно, что хоть поднимай голову к темному небу — и вой.

В полнолуние он не выдержал. Обоз тогда остановился на ночевку на краю дикого поля у берега реки. До постоялого двора засветло добраться не успевали. Несколько раз до этого на добро купца зарились лихие люди, как правило, по ночам, но успеха не достигли — Молчун легко лишал оружия разбойничков, упаковывал в кожаные ремни и сдавал в ближайшем населенном пункте. Пару раз за это ему даже давали вознаграждение, что вызвало легкую зависть у соратников по ремеслу. Но он тут же тратил эти деньги на пиво и брагу, чем снискал к себе всеобщее уважение. Хотя сам почти не пил.

Едва наступила темнота, Молчун, не в силах больше терпеть муки голода, в отчаянье бросился подальше от спящих людей по берегу реки в сторону леса, куда безбоязненно углубился, не снижая скорости. Он бежал, легко перепрыгивая упавшие деревья и уклоняясь от сучкастых веток. Наконец, на небольшой полянке, силы оставили его. Пришлось сесть прямо на землю, прижимая к животу руки. Молчун, задыхаясь от спазм, в страдании поднял голову к небу и хрипло завыл.

Дальнейшие события в памяти у него не отразились, хотя тоже были прелюбопытны.

Один из сторожей внезапно проснулся как раз тогда, когда Молчун, схватившись за живот, с еле сдерживаемым стоном помчался прочь. Будить кого-то былой соратник по оружию не стал, просто поспешил следом за своим боевым товарищем, предполагая, что тому стало очень плохо. Но Молчун ускакал в лес очень быстро, так что его преследователь тут же потерял направление, понял, что никого не догонит и, походив для приличия от одного дерева к другому, решил двигать обратно в лагерь. Но тут поблизости раздался жуткий вой, выплескивающий к безразличной круглой луне всю боль, не способную более терпеть человеком. Охранник пошел по направлению голоса и увидел лежащего на земле Молчуна.

Склонившись над ним, он прислушался к дыханию больного друга, но ничего не услышал, пощупал пульс, но без результатов. Сомнения все отпали — Молчун был мертв.

Тащить на себе сквозь бурелом бездыханное тело показалось ему безнадежным делом, поэтому он решил идти за подмогой к обозу. Появившаяся полная луна залила все вокруг мертвенным белым светом. Поэтому дружинник, сориентировавшись в лесу, гораздо быстрее добрался до разбитого лагеря.

— Вставай, — потряс он земляка за плечо. — Там в лесу Молчун помер. Пойдем принесем тело.

— А чего это он в лес побежал помирать? Мог бы и здесь, — спросонья проговорил тот в ответ. Потом встряхнул головой, отгоняя сонливую бестолковость.

— Во, дела! Сегодня еще здоров был, как бык. Жалко, хороший боец ушел. А, может быть, утром, когда рассветет? — проговорил он, уже натягивая сапоги.

— Да луна светит, все видать! А к утру его там могут дикие звери растерзать! — поторапливал его приятель.

Несмотря на подымающуюся луну, они сделали по факелу и отправились в путь. Никого в обозе будить не стали, предполагая, что за время отсутствия никакой лихой человек не набежит. Ну, а набежит — пес с ними со всеми! Придут обратно и разберутся.

К полянке, где, скрючившись, лежало тело былого товарища по оружию, они вышли без плутания по лесу — дорогу охранник запомнил хорошо. В полную силу светила луна, коптили, потрескивая, факелы. Они подошли к Молчуну. Тот уже успел остыть.

— Вот ведь, как хрупка жизнь человека! — философски заметил первый дружинник. — Такой воин должен был погибнуть в бою, с мечом в руках. Ан нет!

Второй только вздохнул:

— Судьба! — а потом, еще раз шумно втянув воздух ноздрями, добавил. — Не кажется ли тебе, что больно здорово мертвечиной пахнет?

— Ну, пахнет, положим, не здорово. Но запашок определенно присутствует. Может, здесь еще кто непохороненный валяется?

Они, подсвечивая себе факелами, пошли к краю полянки, осматривая землю.

В это же самое время за их спинами труп Молчуна зашевелился. С закрытыми глазами он встал на ноги, не произведя при этом никакого шума. Потом, опять же беззвучно, он стал совершать странные ломаные движения, словно в экзотическом танце. При этом тело его начало меняться: руки удлиняться, ноги утолщаться и как-то выворачиваться коленями назад, грудь расширяться, обретая вполне бочкообразную форму. Голова, вытягиваясь, теряла сходство с человеческой. Рот превратился в неприятного вида пасть, из которой вылезли на лунный свет саблевидные клыки.

На легкий шум, вызванный треском раздираемой на части материи одежды и скрипом и перестуком изменяющихся костей и сухожилий, два дружинника медленно повернули головы назад.

— Во, дела! — сказал первый, тот, что обнаружил труп Молчуна. Он, как и его друг, застыл с открытым ртом — зрелище было не из тех, что каждую неделю показывают в постоялых дворах.

Больше ничего добавить он не успел, потому что тварь, бывшая некогда их товарищем по оружию, открыла ужасные своим красным цветом глаза. И в этот же миг она прыгнула, теряя в воздухе остатки одежды, на дружинника, одним ударом когтистой лапы сворачивая ему голову на полный поворот.

Гибель своего товарища не произвела панического эффекта на второго, он только крякнул, отпрыгивая в сторону. Когда тело первого дружинника упало наземь, второй уже стоял в боевой стойке, вытащив из-за спины меч и выставив вперед руку с факелом.

Глаза Молчуна горели жутким огнем, от одного их взгляда человек мог потерять сознание. Но викинг в этой жизни не должен бояться никакой твари. Он всегда готов к битве с любым противником, пусть даже стократно сильнее, чем он сам. Ведь умереть в бою, с мечом в руках — разве это не счастье для настоящего бойца!

Оборотень глухо зарычал, медленно двигаясь вокруг человека с обнаженным клинком. На его оскаленной пасти неровно горящее пламя факела давало неожиданные блики: казалось, что зверь что-то быстро-быстро говорит, шевеля черными губами.

— А ты стал гораздо разговорчивей, Молчун! — не удержался викинг, внимательно следивший за всеми движениями чудовища. И неожиданно ткнул факелом в морду монстра.

Тот отпрыгнул, но с некоторым запозданием. Запахло паленой шерстью. Человек усмехнулся:

— Да и был ты гораздо искусней в военном деле, чем сейчас.

Но Молчун не ответил. Может быть, оборотни в зверином своем состоянии теряют возможность к связной речи. Во всяком случае, он только глухо рычал, не предпринимая никаких попыток атаковать. Он, подлец, выжидал.

Вероятно, они бы в сражении стоили друг друга — человек и зверь. Никто не собирался уступать. Хотя, скорее всего, оборотень имел больше шансов на победу. Ведь простой меч вряд ли сможет остановить напор такого чудовища. Но какой ценой далась бы победа? Впрочем, если бы человеку удалось продержаться до того момента, когда властные посылы меркнущего лунного света вновь вернут оборотню людскую плоть, то исход схватки был бы под вопросом.

Но этого не произошло: викинг, не спускающий взгляда с монстра, оступился. Не мудрено: поляна — это не гладиаторская арена с ровным песочком под ногами. В следующий миг оборотень атаковал. Викинг еще успел полоснуть его по ребрам своим мечом, но был сметен ударом мощной лапы и подмят под себя громадиной туловища.

Последующее время было наполнено чавкающим звуком — новый оборотень насыщался. Первый раз в новом для себя обличье. Закончив с трапезой, он, обратив к небу окровавленную морду, восторженно взвыл. На настоящий рев чудовища, когда люди за полдня пути до него закрывают уши, а испуганные лошади обрывают уздечки, пока не было сил, да и опыта тоже.

Однако его услышали. Остатки некогда могучего племени, затерянные в просторах Земли поняли, что их стало на одного больше. И Молчун понял, что он не одинок.

8

Очнулся он, совершенно голый и измазанный кровью на берегу реки. Все происшедшее в памяти не сохранилось, зато исчезла ноющая боль от голода в желудке.

Тело горело, будто после хорошей бани. Молчун с наслаждением вымылся ледяной осенней водой, потом, подумав, нырнул. Вопреки ожиданиям, плавать было как-то дискомфортно. И дело было вовсе не в холоде, он-то как раз бодрил.

Вернувшись в лагерь, он переоделся и с удивлением обнаружил, что двух его друзей по былой дружине нет на своих местах. Занимался мутный осенний рассвет, начал накрапывать невесть откуда взявшийся дождик. Он разбудил торговый народ, порасспрашивал про потерявшихся товарищей, но никто ничего не знал. Только кто-то сказал, что посреди ночи слышал неясный крик то ли волка, то ли медведя. Молчун решил, было, отправиться на поиски, но народ засобирался продолжить путь. К вечеру они планировали добраться до места.

— Сам же ночью караулил обоз! Должен был видеть, куда твои кореша подевались! — укорили его.

Молчун согласно кивнул головой. Про то, что вся ночь у него выпала из памяти, да, вдобавок, он оказался под утро с головы до ног измазанным кровью, он, естественно, ничего не сказал. Может, повздорили они из-за чего-то. Из-за денег, что ли? Вопросы рождались, ответы — нет. К тому же спать хотелось просто ужасающе. Молчун махнул на все рукой и завалился спать: получив расчет, он вернется сюда, чтобы разобраться.

Но, заимев кое-какую наличность, возвращаться он не стал. Двинулся дальше в сторону германских лесов. Если бы кто-нибудь спросил, зачем — ответить бы он не смог. Его гнал инстинкт, потому что где-то здесь, в захолустье, Молчуна ждал невысокий, скорее, даже низкорослый, человек. Весь облик этого человека говорил о недюжинной силе: длинные толстые руки, доходящие чуть ли не до колен, мощные кривые ноги, широкие плечи. Выражение лица было таким притягательным, что люди, попадавшиеся навстречу, уступали ему дорогу, старательно отворачиваясь в сторону. Собаки — так те просто в обморок падали, даже натасканные на волков. Маленькие глаза, глубоко упрятанные под могучими валиками бровей, не имели никакого выражения при любой ситуации. Кроме одного — смерти. Если находился храбрец, который выдерживал взгляд этих глаз, то он, без всякого сомнения, был слепым. Лоб вообще отсутствовал, жесткие, как щетина, черные волосы начинались сразу же над бровями. Короче говоря, внешность полностью соответствовала тупому сукину сыну, как его мог вообразить любой творческий человек. Как бы он был удивлен, если бы ему довелось услышать, что этот неотесанный урод легко может разговаривать на десятке языков, и не может — на дюжине, потому что просто уже не найти собеседников, знающих загадочные ныне слова — все вымерли.

Вот этот вечно мрачный человек и ждал Молчуна на перекрестке дорог, одна из которых вела на заброшенное заросшее кладбище.

Молчун, снова снедаемый болью голода в желудке, решил, было, пройти мимо, но остановился рядом с этим коротышкой. Зачем он это сделал, он бы не объяснил.

— Пришел? — спросил незнакомец.

— А ты ждал? — ответил Молчун.

— Это ты ждал.

— Чего?

— А что позову тебя, дурак!

Молчун сглотнул, но в ссору не полез.

— Стало быть — это ты, — продолжил его собеседник. — Ладно. Придется тебе сказать несколько простых правил, которых следует придерживаться.

— Зачем?

— Чтобы выжить. Хотя, правильнее будет сказать: чтобы не прекратить свое существование.

Молчун ничего не сказал, только смотрел исподлобья. А незнакомец тем временем продолжил:

— Надеюсь, ты помнишь нашу с тобой первую и пока единственную встречу? После того, как вам датчане всыпали, как следует. В лесу ночью, у озера.

В глазах Молчуна отразился вопрос: хоть убей, но этого человека он не видел раньше никогда. Странного волка, неожиданно напавшего на него — он помнит. Больше никого.

— Ну-ка, присмотрись ко мне повнимательнее, — сказал незнакомец и встал под тень здоровенного куста. На улице и так по-осеннему было сумрачно, а теперь, шагнув в темноту, его собеседник, казалось, поглотился мраком. Хотя, глаза были видны хорошо: маленькие злобные красные, как у той твари в лесу. Напрягая свое зрение, Молчун с удивлением заметил, что еле угадываемые контуры человеческой фигуры временами меняются и становятся похожими на… Бог мой, на того монстра, с кем пришлось биться той памятной ночью.

— Да, да, не сомневайся — это я, — коротышка вновь подошел к нему. — Было такое племя на Земле, каждое полнолуние меняло свой облик на несколько ночных часов. Давным-давно. Ловили мы древних людей, которые кутались в шкуры, ели все, что попадало под руку, и отличались от прочего зверья лишь тем, что научились добывать и использовать огонь. Называли они нас саблезубыми тиграми и очень боялись. Года текли, люди распространялись по все Земле, потому что могли размножаться. А мы потихоньку вымирали, потому что такой способностью здесь, в этом мире, не обладали. Некоторых из нас уничтожали, хотя это было очень даже непросто. К чему я тебе все это говорю? Я — оборотень. И ты — теперь тоже, как это ни странно.

— Почему — я? — нисколько не доверяя словам чужака, спросил Молчун.

Незнакомец обошел его вокруг и похлопал по плечу.

— Потому что воин ты хороший, но это к делу не относится. Оборотень, становясь зверем, не умеет миловать. Он только убивает. Чтобы потом съесть. Когда волею судьбы мы встретились на том озере, я был сыт после вашей дурацкой войны, но инстинкт не позволил пройти мимо тебя, когда мы оказались нос к носу. Не льсти себе, я бы тебя все равно убил и сожрал, пусть даже потом мучился от переедания. Но время было на твоей стороне. Близился миг моего обращения в человека, поэтому я не успел расправиться с тобой. Если бы я тебя не приголубил, то остался бы ты обычным человеком, как все. Очень редко мы не добиваем свои жертвы, оставляем их раненными. Не потому, что дело принципа, просто, когда ты зверь, то и мыслишь как зверь. Убиваешь слабых, бежишь от сильных. Вы же — слабые. Люди, я имею в виду. После укуса оборотня человек умирает. Так что для людей теперь ты — труп. Правда, ходячий. Потому что рождается оборотень, а он не принадлежит к миру живых. Ты умер прошлым полнолунием. Как человек. Но потом родился, как оборотень. Если у тебя и была когда-нибудь душа, то теперь о ней можешь не вспоминать. Скоро ты забудешь такие вещи, как совесть, сострадание, жалость и любовь. Ты будешь жить исходя только из своего главного инстинкта — самосохранения. А это, уж поверь мне, очень удобно. Многие люди могли бы завидовать нам.

— Но, чтобы не пропасть, тебе предстоит смириться с некоторыми правилами, без которых ты, вообще-то можешь обойтись, — незнакомец внимательно смотрел Молчуну прямо в глаза. — Если решишь исчезнуть неминуемо и безвозвратно. Итак, твой выбор?

Молчун не верил говорившему ни на грош, но что-то заставляло его не уйти, не перебивать, не броситься на него с мечом.

— Чего-то я не помню, чтобы умирал, а потом возрождался снова. Или перед этим мне кто-нибудь по башке здорово приложился? — разразился он рекордной для него по количеству слов фразе.

— Ты и не мог ничего помнить. Еще не скоро наступит та лунная ночь, которая следующим утром сохранится полностью в твоих воспоминаниях. Разве это важно?

Молчун только пожал плечами.

— Слушай же сюда, сын шакала! — вздохнул незнакомец.

Это было уже оскорблением. Или еще пока не было?

Коротышка внимательно наблюдал за ним.

— Правильно, научись контролировать себя, когда разговариваешь с перворожденным. Итак, продолжим.

Он сделал небольшую паузу и начал расхаживать взад-вперед, как петух перед курами.

— Перед полнолунием найди обязательно укромное место, где тебя никто ни при каких обстоятельствах не увидит. Например, старое заброшенное кладбище. До восхода луны скинь всю свою одежду — иначе порвешь. Помни, что первое время, обернувшись зверем, будешь с непривычки очень туго соображать. Поэтому заранее найди то место, откуда сможешь выдернуть жертву без лишней беготни, возни и драки. Чтобы дожить до следующего полнолуния тебе обязательно нужно будет кого-нибудь сожрать. Лучше всего человека, или двух. Тогда голод будет не так сильно донимать. В отсутствие людей, можно, конечно, валить и животных. Тех, что покрупнее. Но они не так питательны. Поэтому перед следующей кормежкой у тебя сил будет ровно столько, чтобы лежать где-нибудь в логове и кручиниться от недоедания. Боль будет гораздо сильнее, чем сейчас, но тоже не смертельная. В человеческом обличье ты можешь питаться, чем хочешь, но чем ближе к ночи перевоплощения, тем противнее тебе будет есть: тебе надо будет накормить того зверя, который в тебе пробуждается. Кстати, необходимо пользоваться благовониями, а то смердит от тебя, как от двухдневного трупа. Все очень просто: пожрав ночью, ты восполняешь силы, но чем дальше от нее (ночи), тем слабее становишься. Однажды умерев, все твое человеческое естество будет упорно цепляться за смерть, то есть начнет планомерно разлагаться. И тем сильнее, чем слабее будешь ты. Можно как-то выдержать без еды два полнолуния, но больше — вряд ли. Мясо у тебя отвалится от костей, и ты не сможешь перевоплотиться. И — прощай молодость. Поэтому, даже если ты до этого хорошо перекусил, то к следующему циклу хоть какой слабый, но запах будет. Пока не поешь. Но жить-то нам приходится среди людей. А зачем их лишний раз травмировать понапрасну?

— И последнее: что может тебе причинить вред, несовместимый с дальнейшим существованием. Кроме, голода, об этом мы уже говорили. Любая рана на тебе заживет, не переживай. Если ее не нанесли серебряным оружием или осиновым колом. Природа у этих веществ одинакова, вот и ранят они одинаково жестко. Ты сдохнешь, если пробьют тебе голову стрелой с серебряным наконечником и воткнут в сердце осиновый кол. Если промажут, и тебе удастся улизнуть, то заживать эти раны будут долго и трудно, как у обычного человека. Также избегай быстрой воды: ручьев, горных речек, родников. Такая вода может вымыть из тебя все звериное. А так как человеческое в тебе держится лишь только благодаря зверю, то мясо быстренько отделится от костей и так далее. Ну, ты понял, как при голоде.

Молчун внимал рассуждения незнакомца, как проповедь, интересную, познавательную, но бестолковую. Зачем ему все это? Он не монстр, он просто чем-то заболел. Но это пройдет.

— Вопросы есть? Давай быстрее, а то задержался я тут с тобой, — поинтересовался коротышка.

— Откуда ты взялся? — спросил Молчун.

— Моя родина в этом мире — земля Маа. Была она давным-давно. Была, да сплыла — раскололась. Все?

— Все, — сказал воин.

— Ну, тогда — прощай! Учти, что я тебе сказал. Выживешь — оценишь. Сгинешь — все оборотни это сразу узнают. Специально мстить не будут, но при удобном случае поквитаются за тебя. Мы, перворожденные, высоко ценим всю нашу породу. Не так уж нас много осталось. Пока! Бывай здоров и удачной охоты!

Молчун смотрел в спину удалявшемуся коротышке и размышлял: а не порадовать ли того хорошим внезапным ударом по голове? Тот, словно, угадав, что былой собеседник думает сейчас о нем, вдруг повернулся:

— Кстати, там по дороге не так уж далеко захудалая деревушка. Домик стоит на отшибе, где живут два братца-акробатца. Они — вроде, как изгои. Рекомендую. Кроме того — перворожденные гораздо сильнее любого оборотня из аборигенов, на нас и законы другие. Это — чтобы ты знал свое место.

И ушел, а Молчун, разохотившись драться, взялся за ноющий живот и пошел вглубь кладбища: стало совсем темно. Он решил переночевать это дело на более-менее цельной могильной плите, страхи перед нежитью перестали быть страшными. Он даже не подумал, что выбирать ночлег на погосте, пусть и заброшенном — не очень нормально. Просто укутался в плащ на ровной плите и закрыл глаза.

Совсем скоро он внезапно проснулся. Что-то было нехорошо. Тело все горело, как в адском огне. Он лихорадочно сорвал с себя одежду и посмотрел на небо: сквозь густой кисель облаков даже намека на луну не было.

Он вновь посмотрел вокруг, не удивляясь обретенному не так давно ночному зрению, и вдруг обнаружил, что лицо, руки и грудь — все в крови. Странно, никаких ран он не ощущал, да и вообще чувствовал себя прекрасно: живот, только что донимавший его, теперь абсолютно не беспокоил. Неожиданно он осознал: ОН СЫТ! От этого открытия его бросило в пот, несмотря на то, что тело все так же продолжало гореть. Молчун вскочил на ноги, обтерся кое-как выдранным из могилы мхом, оделся и поспешил прочь. Ему было страшно даже думать о том, что произошло, потому что теперь он был уверен, что с того мига, как он проснулся посреди ночи, до этого момента прошло несколько часов: уже вовсю занимался неуверенный осенний рассвет.

Пока он шел, держа путь по дороге, приведшей его сюда, в памяти неожиданно расцветали картины, одна краше другой, словно бы увиденные им через чужие глаза.

Вот кривобокий дом, стоящий наособицу от других. Вот дверь, слетевшая с петель. Вот поднявшийся с лавки испуганный человек, не успевший даже закричать, потому что с его перекушенной шеи голова отвалилась и глухо стукнулась об утрамбованный земляной пол. Вот другой человек, появившийся с топором в руках, и на его лице играет улыбка. Эта улыбка так и не исчезла, даже когда грудная клетка его раскрылась, как диковинный цветок, и там, в глубине, продолжало пульсировать сердце.

Больше ничего Молчун не помнил.

Превозмогая желание спать, он добрался до первого городишки, не останавливаясь на отдых. Нашел постоялый двор и заказал хозяину комнату, чтобы никто не беспокоил, горячую воду в корыте по пробуждению, гору жареного мяса с кровью и много браги.

— Может быть, пожелаете что-то еще, для тела? — вкрадчиво поинтересовался хозяин, когда Молчун выложил перед ним из тугого кошелька плату за сутки.

— Может быть, — кивнул головой воин и поднялся к себе.

Хозяйская собака, вздыбив шерсть на холке, заползла под сарай и просидела там все время, пока Молчун сутки отсыпался, а потом несколько часов ел, пил и развлекался.

Решение пришло само по себе, когда он ушел из этого городка. Приходилось передвигаться исключительно пешком, потому что лошади, как и собаки, стали к нему относиться довольно скверно. Вот тогда он и решил, что ему надо двигать домой, к родному пепелищу. Там устроить себе уединенное логово. Впрочем, не логово — дом. Пусть он и становится временами зверем, но дом ему нужен человеческий.

Но перед этим неплохо бы запастись кое какими средствами к существованию. Вот и стал он, медленно двигаться к узкому проливу, который соединяет Данию с прочим миром, не гнушаясь никаким заработком: был он и охранником, был он и разбойником. Но всегда один и всегда имел возможность в полнолуние кормить своего зверя. Урок коротышки оказался полезным, а сам Молчун оказался прилежным учеником. Теперь он помнил практически все из своего подлунного действа, и это уже нисколько не смущало.

9

Спустя несколько лет он ранним летом пришел на поляну, где мрачным памятником стояли ветхие стены охотничьего дома, ставшие свидетелями гибели родных ему людей.

— На земле бушуют травы,

Облака плывут кудрявы.

И одно, вон то, что справа — это я.

Это я, и нам не надо славы.

Мне и тем, плывущим рядом.

Нам бы жить — и вся награда.

Но нельзя. (В. Егоров)

Молчун заплакал, проговорив эти слова. Как бы ему хотелось, чтобы те проклятые датчане тем злополучным днем прошли бы мимо! Он зашел внутрь дома, присел в углу на землю и то ли задремал, то ли отключился от реальности. Теперь, сидя здесь, он слышал, как переговариваются тени некогда знакомых ему людей, мог различать даже по голосу, кто говорит. Слезы катились по его совсем недетскому лицу, когда он узнавал голос мамы.

Он их слышит, наверно, потому, что и сам теперь не принадлежит к миру живых. Но вот они его услышать не могут, как бы он ни старался шептать их имена. Они — это часть прошлого. А он, Молчун, каким бы он ни был — настоящее. Не пересечься им никак.

Перед приходом сюда он плотно перекусил каким-то оборванцем посреди леса задумавшим переночевать у костра. Может, это был беглый раб, а, может быть, бедняга — промысловик. Какая разница! Зато теперь у Молчуна было достаточно времени, чтобы обойти окрестности, продумать, каким образом можно здесь выжить, оставаясь незамеченным для людей. Очень не хотелось беспокоить земляков.

Он обошел все ближайшие деревни, отмечая расположение жилищ и сараев для скота. Навестил также пастбища, где нагуливала молоко домашняя скотина. Все это приходилось делать крайне осторожно, потому как встреча с кем бы то ни было грозила ему неприятностями. Особенно остерегался он собак-пастухов.

Но однажды, забравшись на старую узловатую сосну, чтобы осмотреться вдоль реки, он почувствовал внезапный страх. Просто физически он ощутил исходящую откуда-то с берега угрозу, в которой угадывалась непереносимая боль его соплеменника, испытанную перед окончательной смертью. Это было настолько жутко, что он застонал, завыл в голос перед тем, как кулем полетел вниз, не в силах больше держаться. Зверь, дремавший в человеческом обличье, в ужасе проснулся, чуть не переломав шею от удара оземь своей людской оболочке.

Бежать! Надо бежать отсюда, из этих опасных мест, уносить подобру-поздорову голову свою неприкаянную!

И Молчун побежал. Не сделал даже крюк, чтобы зайти в ветхий лесной дом взять пожитки. Молодой зверь, просыпавшийся в нем раз в месяц, запаниковал и в испуге гнал своего хозяина прочь от ужасных мучений, застывших неведомо в чем. Так он дошел до самой Свеи, где требовалось слегка подкрепиться. Для Молчуна это уже не было сколь-нибудь сильной проблемой: одинокие путники, разбойный люд — да мало ли кого можно было затрепать, без риска быть обнаруженным. Страх прошел, уступив место человеческой любознательности — что это было? Да, к тому же, почему-то хотелось вернуться «домой».

И однажды Молчун решился. Он старательно собрал все необходимое, на его взгляд, чтобы обустроиться до зимы в лесном доме. Холод его не пугал, главное — чтобы еду можно было добывать вовремя, да дождь сквозь худую крышу на голову не лил. Про загадочную ужасную вещь он старался не думать. К тому же он решил попробовать, что значит «стать вегетарианцем», то есть, исключить из рациона человечину и перейти временно на подножный корм: коров, баранов, оленей. Если это ему удастся, то можно решить проблему с возвращением к людям, поселиться где-нибудь на отшибе, завести скотину на прокорм, жить нормально.

Его возвращение прошло незаметным, работа по благоустройству пристанища потребовала времени больше, нежели он предполагал. Зато в полнолуние он легко добыл себе из загонов пару баранов и до отказа набил свой желудок. Поутру былое чувство голода почти пропало. Только где-то в глубине оставалось желание чего-нибудь еще перекусить. Но он решил, что это дело привычки, поэтому не стал беспокоиться.

К следующему полнолунию Молчун пришел в плачевном состоянии: голод выворачивал внутренности. Но это не давало повода для беспокойства, думал он. Главное — желание и сила воли. Однако, перекусив коровой до полного насыщения, утром он с беспокойством обнаружил, что есть все равно хочется. Но характер заставлял терпеть.

Перед последующим восходом луны Молчун уже просто лежал в своей берлоге, стиснув зубы. Голод вытеснил из головы все мысли, сила воли куда-то пристыжено задевалась. И снова, как бред, откуда-то пришло это чувство чужого страдания и угрозы ему самому.

Он встал, держась обеими руками за живот, словно тот мог нечаянно выпасть, и пошел по направлению, откуда шла волна ужаса. Молчун, подавив в себе животную панику, шатаясь, брел, чтобы узнать причину.

Но не дошел — все пропало, осталась только сосущая боль пустого желудка. В ярости он взвыл, решив, было, пройти дальше, но потом передумал: сегодня ночью он сможет гораздо быстрее добраться до истока этой угрозы.

10.

На следующее утро Молчун лежал на покрытом лапником полу хижины в полузабытьи. Ему повезло, что, удирая с того несчастного берега реки, случайно натолкнулся на большое дикое животное, которое без раздумий и разбирательств ошеломил переламыванием хребта и сожрал. Если бы не эта возможность, то силы бы, наверно, давно покинули его. Сколько, говорил коротышка, можно прожить, не питаясь?

Между ног слабо пульсировала, затихая, боль. Проклятая собака! Нашла же куда вцепиться! Но не эта травма его сейчас беспокоила — она-то как раз заживет со временем, отрастет, что положено, лучше прежнего. Еле удалось успокоить кровь, сочившуюся с раны, которая осталась вместо уха. Здесь все обстояло гораздо хуже.

Теперь Молчун знал, что вызывало такую волну ужаса и боли — меч. Возможно, он сделан из серебра, как предупреждал коротышка. Но было в нем еще что-то, как последний крик нестерпимой боли, навеки застывший в этом металле и от этого продолжающий терзать слух всякого, кто может слышать. А Молчун слышать как раз мог, хоть и не испытывал от этого радости. Надо было убивать этого мальчишку, только вот собака оказалась некстати.

Молчун лежал, скрючившись, и слабо скулил. Слезы текли по его лицу. Он снова слышал голоса из прошлого. «Потерпи, сынок, все пройдет», — прошептал ему на ухо мамин голос. Молчун давился слезами: «Мама, ведь нет у меня уха и никогда больше не будет. Как же ты можешь мне в него шептать?» «Сынок, сынок! Тебе следовало тогда убежать дальше!» — укоризненно шептал родной голос. «Но ведь я убежал! Они меня не догнали!» «Дурачок! Тебя они не догнали, тебя настигла ненависть! С ненавистью жить нельзя», — ласково говорила мама. «Мама! Я же мстил за вас! Они мне заплатили сполна!» «Мой маленький зайчонок! Ты душу свою потерял в ненависти!» «Что же делать, мама?» «Лежи, сынок, выздоравливай! Скоро все кончится!»

И Молчун проваливался в забытье, чтобы, приходя в себя на некоторое время, думать: что делать дальше? Разговоры теней уже не отвлекали. Он искал вариант выхода.

План сложился сам собой, едва только он задался вопросом: кто виноват? Конечно же, проклятый коротышка! «Перворожденный, так его и разэтак!» С ним, безусловно, нужно посчитаться. А лучше всего — убить напрочь, чтоб тот не смог отлежаться где-нибудь и продолжать творить свои дела. Для этого нужен меч. Тот самый клинок, что был в руках у мальчишки. Поэтому его тоже придется валить. Впрочем, его нужно просто по жизни уничтожить. Отрубленное ухо должно быть отмщено. Сначала этого парня необходимо найти, а для этого нужны силы. На вегетарианской пище бодрости не напастись, значит, пора завязывать с диетическим питанием.

Впервые Молчун заснул спокойно, если, конечно, не считать того, что голод — не тетка. И даже не дядька. Голод — брат. Его никогда не забываешь, с ним считаешься, заботишься, а в ответ — одни беспокойства.

Последующие дни до полнолуния были заняты подготовкой к акции возмездия: «Ухо за ухо». Молчун выяснил для себя, где находятся ближайшие поселения, в одном из которых, без сомнения, доживал последние дни обладатель дивного меча, выкопал в лесу яму, куда планировал закопать недоеденные останки грядущего ночного пира. Вероятнее всего пропавшего человека будут искать, надо сделать все возможное, чтобы поиски не увенчались успехом. Также он делал и расставлял ловушки на зверей, чтобы было чем питаться в человеческом своем обличье. Зайцы попадались регулярно, над ними даже не всегда успевали поглумиться местные грызуны. Молчун заготавливал тушки впрок. Попробовал, было, с голодухи съесть самого свежего прямо живьем, запивая кровью, но ничего, кроме рвотных позывов не добился. Надо терпеть! Осталось всего несколько дней.

На охоту он отправился еще в сумерках: решил осмотреться, пока звериные инстинкты не взяли верх над здравым рассудком. В деревню соваться было опасно: хижины располагались довольно близко друг к другу, могли поднять тревогу, не дав ему уйти. К тому же по периметру селения располагались посты с викингами на стороже. В межсезонье они с удвоенной энергией стерегли покой, отрабатывая еду. Коротали, так сказать, время до очередного похода.

Придется брать стражника. Навряд ли он весь внимание — отбывает свой долг, скорее всего. Повезет — не хватятся долго. В любом случае, можно рассчитывать на то, что искать устремятся лишь только с рассветом: чего толку бегать по лесу в кромешной темноте? Так, по ближайшим кустам пошарятся с факелами — и будут ждать восхода. Если не поднимут тревогу во время его, Молчуна, нападения.

Но все прошло гладко: викинг даже не мяукнул, когда удар могучей лапы в прыжке свернул ему шею, чуть не оторвав голову напрочь. Шапка с нашитыми железными полосами улетела в темноту, а викинг осел на непромерзшую еще, мокрую землю. Пока был живым, он, отложив копье, усердно ковырялся у себя в заду: поправлял одежду, что ли? Оборотень, наблюдавший за ним из кустов, бесшумно пошел на сближение. Перед самим решающим прыжком викинг что-то почувствовал, наверно. Он поднял голову и встретился взглядом с горящими красными глазами голодного зверя. Стражнику хватило времени только прошептать: «Мама!» и умереть, получив удар, каким по силе никто из смертных похвастаться не мог.

Утром, конечно, собрали собак, обеспечили их людьми и пошли искать пропавшего викинга. Обнаружили слетевшую шапку, чуть дальше в лесу обрывки одежды и следы крови — здесь оборотень утолял свой первый голод, сожрав сердце с внутренностями. Также нашли следы лап громадного волка. И больше ничего — собаки наотрез отказывались идти по следу зверя, поджимая хвосты и кокетливо поглядывая на людей. Лучшие следопыты прошли по редким отпечаткам в грязи до реки, где путь странного волка обрывался, хоть и старательно проверили берега на пятьсот шагов вперед и назад от последнего следа перед водой. Человек пропал практически бесследно. На том и остановились.

А Молчун в это время уже сладко спал, убаюканный голосами из прошлого, в заброшенной избушке посреди леса. Впервые за последнее время он был сыт. «Эх, сынок, сынок», — горечь угадывалась в шепоте матери. Но Молчун уже спал.

Он проспал два дня и две ночи и, когда вышел из лесного дома то, прислушавшись к себе, обнаружил, что бодр, как никогда. Отрубленное ухо зарубцевалось, между ног восстановилась былая красота. Можно было идти на поиски мальчишки.

В выбранное селение он прошел мимо скучающего стражника: бородатого викинга — брата-близнеца переваренного зверем.

— Кто таков? — сурово поинтересовался тот и перехватил для уверенности копье.

— Путник.

— Чего ищешь, путник?

— Свою долю!

— Ах, ну тогда давай я тебе меч твой перевяжу, чтобы поиски у тебя буйством и непотребством не кончились!

И не дожидаясь ответа, протянул руку за мечом, висевшим у Молчуна за плечами. Тот, не противясь, отдал.

Стражник перехватил меч и ножны красной ленточкой, туго затянул на рукояти и для пущей важности залил узел воском. Дождавшись, когда воск остынет, шлепнул сверху подобие печати. Сверху. Вдобавок, натянул облезлый холщовый мешочек — чтоб печатка не повредилась.

— Вот теперь порядок, можешь идти. Да смотри — не балуй!

Молчун пошел, было, да остановился:

— Что за строгости такие?

— А ты не знаешь! — стражник ухмыльнулся, порадовавшись случайному развлечению во время рутинной службы. — Несколько дней назад пропал у нас человек. Вот тоже, как я, стоял себе на посту — и канул. Искали, искали, да где там! Только обрывки одежды да пятна крови нашли. Был человек — да нету! А у нас тут завтра осеннее торжище начинается. Много всякого народу торговать соберется. Люди-то разные бывают! Вот мы и блюдем, чтоб все было в порядке. Проверяем, если кто оружием печать повредит — лихой человек, значит. Пытать того железом — и в воду. Глядишь, кто сознается, куда подевали нашего дружинника.

— Сурово!

— А ты думал! Ну, ладно, бывай! Не положено нам на посту разговаривать.

— Погоди! Пригласил меня на торг человек один, коз он тут у реки пас. У него еще пес такой здоровенный. Как бы мне его найти?

— Охвен, что ли?

Молчун только покивал головой.

— Да, говорят, хороший пес у него был. Да задрали его недавно волки. Ты, поди, собаку себе высматриваешь?

— Точно.

Стражник объяснил, где живет этот Охвен. Молчун не придал значения, что не должны стражники знать каких-то там мальчишек, к тому же козлопасов. Просто решил, что удача ему улыбнулась, и пошел осматриваться. Нужного ему человека он, конечно, не увидел, но зато старательно запомнил все пути входа-выхода. Возвращаться обратно не стал. Завтра, на торге, поспрашивает еще, маскируясь интересом к собаке. Ну а потом, разузнав все возможное, можно вернуться к себе и старательно обдумать предстоящее дело. С такой мыслью он подошел к постоялому двору.

Следующий день принес ему много полезных сведений, в голове даже начали вырисовываться детали будущего дела. Он, погруженный в свои мысли, проходил мимо торговых рядов, где оживленно спорил за цену и качество возбужденный народ. Теперь нужно было только задать кому-нибудь словоохотливому несколько вопросов, как вдруг на него налетел молодой бугай.

— Куда прешь, раззява! — выругался тот, обдав перегаром.

— Дай пройти! — ответил Молчун.

Но Бэсан, изрядно принявший на грудь браги, внутренне порадовался: незнакомец немогучего сложения в нелепой шапке, надвинутой на самое ухо. Бэсан выпятил вперед нижнюю челюсть, предвкушая, что сейчас потреплет как следует этого человечишку. Разговаривать и угрожать он не собирался, внезапность — вот лучшее средство не потерпеть неудачу.

Бэсан, почти без замаха, ударил правой рукой. Вес у него был изрядный, рост — тоже. Поэтому попадание в голову, а именно туда Бэсан и метился, должно было вызвать у оппонента кратковременное или долговременное отключение от реальности. Вот тогда можно было уже, ничего не опасаясь, попинать ногами, пока не начнут кричать в толпе самые испуганные. А еще лучше — сорвать печатку с меча. То-то стражники позднее повеселятся!

Но, к своему удивлению, Бэсан промазал. Нет, все было правильно, но в самый последний момент незнакомец успешно уклонился, словно такое внезапное нападение для него было совсем не в диковинку. Только слетела с головы наземь шапка, задетая кулаком.

— Но ты, одноухий! — обиженно взревел Бэсан и осел на землю, прислонившись спиной к чьему-то лотку.

Никто, в том числе и сам Бэсан, не увидели ответного выпада Молчуна. А он, разозлившийся на этого недомерка, очень быстро ударил в переносицу, за долю мига до удара сложив пальцы в кулак. Бэсана такой щелбан привел в состояние крайнего потрясения: небо вспыхнуло мириадами звезд и потом погасло. Надолго.

Молчун подхватил свою шапку и резко огляделся. Вроде бы ничего не изменилось, торг шумел своей обычной суетой: гулом неясных разговоров, шорохом перебираемых товаров, чавканьем шагов в намечающейся грязи. Никто не обратил внимания на короткую стычку двух человек.

Кроме одного. Молчун столкнулся взглядом с немолодым мужчиной, который, не скрываясь, смотрел на него, словно, стараясь то ли вспомнить, то ли, наоборот, запомнить. Он понял, что сейчас это человек пойдет в его сторону. Для чего? Уж явно не для того, чтобы поблагодарить за наведение порядка.

Молчун сделал широкий шаг боком влево, потом также быстро, чуть отступив назад, пропуская какого-то покупателя, вправо и сразу же чуть присел, разворачиваясь. И направился на выход из ярмарки. Постоянно меняя направление движения, он все время старался держаться в самой гуще толпы. Один раз остановился, осторожно оглядываясь. Никакого преследования не обнаруживалось.

На выходе из селения он опять столкнулся с тем стражником, что и два дня назад. Тот, сняв с ножен мешок, внимательно оглядел печатку, потом сдернул одним движением красную ленту: все в порядке.

— Ну, что, договорился насчет собаки? — спросил он, когда убедился, что их закон не нарушен.

— Нет, — ответил Молчун.

— Бывает, — кивнул головой стражник. — Что-нибудь купил на ярмарке?

— Соли.

— Теперь куда?

— В Свею.

— На службу поступать, или как?

— Или как, — разговаривать совсем не хотелось.

— Ну, ладно, бывай здоров!

— И тебе того же.

Вернувшись к лесному дому, Молчун почему-то вздохнул спокойно. Следующие дни он проверял свои силки и ловушки, грыз поджаренных на огне зайцев и продумывал все детали своего грядущего возвращения в деревню.

Добыть меч — и уйти. Найти и убить «перворожденного». А дальше? Нельзя думать о будущем — голова заболит. Надо решать задачи и проблемы по мере их поступления.

По ночам шепот давно мертвых людей не давал уснуть. Только мама не откликалась, как бы он ни просил.

11

Два дня Бэсан провел в полном беспамятстве. Глупо улыбался, не открывая глаз, пускал пузыри и гадил в штаны. Вечером того же дня его отнесли домой: на лбу набухла гигантская, как сосновая, шишка. Приложился где-то по пьяному делу — не мудрено, бывает. Ладно, очухается — может, поумнеет. Ну, а нет, в смысле — не очухается, знать судьба у него такая. Излишней любовью, кроме матери, к нему никто не пылал.

Охвен зашел к нему, как только узнал, что тот очухался. Ему надо было переговорить с Бэсаном, хотя не был уверен, что узнает для себя что-нибудь полезное.

— Хорошая у тебя голова — крепкая! — вместо приветствия сказал он сидевшему во дворе, укутанному в теплые одежды Бэсану.

Тот недовольно зыркнул в ответ. Отек уже спал, зато проявились и, несмотря на слой мази, светили под глазами жуткого вида синяки.

«Ничего, тебе, козлу, полезно с бланшами походить. Это тебе не подростков лупить!» — подумал Охвен, а сам сказал:

— Хочу я, мил человек, про обидчика твоего разузнать побольше.

— Зачем? Уж не отомстить ли за меня хочешь?

— Да нет, поблагодарить, что не убил, оставил подрастающим пацанам потешиться. Сейчас они сюда придут и возьмут тебя тепленького. Боюсь, еще одного удара твой чан не выдержит.

— Ладно, ладно, Охвен. Это я так сказал, не подумав, — поморщившись, произнес Бэсан. Видать, крепко все еще побаливала его голова. — Что хотел узнать?

— Кто таков был тот человек? Видел ли его раньше? Чего вы с ним зацепились?

— А откуда ты знаешь, что меня кто-то ударил? Весь народ-то думает, что сам это я по пьяному делу приложился, — вздохнул Бэсан.

— Ну да! — притворно удивился Охвен, а потом решил попусту не сотрясать воздух. — Видел я — недалеко стоял.

Бэсан только досадливо махнул рукой:

— Да не помню я ничего! А если и помнил, то из головы все напрочь вылетело, пока я тут валялся. Мужик, как мужик.

— А ты напрягись, болезный! Ведь не простой был это человек. Уж если ты его обидел — вернется обязательно

— Зачем вернется? — чуть ли не шепотом проговорил Бэсан.

— Да чтоб прибить тебя, недоумка! — почти весело сказал Охвен. — Сделает тебе, как викинг викингу кровавого орла — и все.

— Кровавого орла ведь только по личной просьбе делают! — удивился Бэсан. — А я его просить об этом не собираюсь! Да и за что? Подумаешь — шапку с головы сбил! За это же не убивают!

— Вот-вот, хорошо, что вспоминать начал. Давай дальше. Все, что в памяти отложилось.

— Да обычный был мужик, как все! Вот только взгляд у него был какой-то волчий.

— Вспомни хорошенько: как волчий, или волчий?

Бэсан прикрыл глаза, словно рисуя по памяти картину произошедшего, и даже поежился:

— Точно! Волчий был взгляд! Глаза круглые и красным цветом отливают. И еще уха у него одного не было. Будто срезал кто.

Он еще минуту посидел, вспоминая, потом открыл глаза:

— Все! Больше ничего сказать не могу.

Охвен отвернулся, собираясь уходить.

— Охвен! — позвал Бэсан.

— Ну?

— Кто это был?

— Одно очень опасное существо.

— Как это — существо?

— Да, ладно, не забивай голову! И чтоб больше не безобразничал!

Охвен ушел, не слыша уже, что там еще пытался сказать Бэсан. В нем крепла уверенность, что та тварь, что убила Бурелома, уволокла бесследно стражника и этот странный одноухий человек — одно лицо. Раз она появилась в базарный день в деревне, значит, ищет что-то, а, точнее, кого-то. И этот кто-то может быть никем иным, как его молодой друг Мортен. Если предположить, что одноухий и есть оборотень, то в ближайшее полнолуние Мортен будет в смертельной опасности. Единственный способ проверить — просто подождать оставшийся десяток дней. А потом, убедившись в правоте былой версии, горько плакать, поминая исчезнувшего друга.

«Уж лучше бы он, действительно, на Бэсана свой зуб точил!» — вздохнув про себя, подумал Охвен.- «Что мы — твари дрожащие? Надо найти этого парня, пока он еще человек, собрать людей — и изловить. Хотя, что людям-то скажешь? Посмеются над придурковатым стариком. Тогда изловить самому. А если сил не хватит? Вон он какой прыткий оказался! Ладно, для начала надо определить, где пасется этот получеловек. Должно же у него быть какое-то логово!»

Так думал Охвен, выходя из деревни. Бесцельно бродить по лесу, пытаясь разглядеть мифические следы — простая трата времени. Значит, надо попробовать думать, как этот полуволк.

«Точно!» — Охвен даже остановился, потрясенный догадкой. — «Если это оборотень, то, стало быть, он не простой смертный. Душа его мертва. А где он может чувствовать себя спокойно? Там, где пахнет смертью. Вернее, где была битва, или резня. Поблизости только одно место, где, как говорят старики, до сих пор неспокойно живым душам, поэтому они там и не могут долго находиться. Это — пепелище деревни, очень давно сожженной датчанами. Тогда захватчики вырезали почти всех, лишь только немногим удалось спастись».

Охвен, заспешил, насколько ему позволяла его увечная нога в том направлении.

Небо увлеченно хмурилось, ветер бросался в разные стороны жухлой листвой, — короче, погода была самая благодатная, чтобы совершать пешие прогулки. Охвен шел, поскальзываясь, смутно представляя, как ему поступить дальше.

Старое пепелище заросло бурьяном и выглядело просто прелестно, если брать в расчет вселенскую тоску, которую навевало это место. Сюда давно не ступала нога человека, даже хомяки и суслики держались поодаль, не решаясь потревожить землю, пропитанную кровью невинных людей. Хотя, какие там хомяки! Какие суслики! Здесь было мрачно и дико. Любой забредший зверь рисковал получить апоплексический удар сердца, испугавшись своей тени. Старое пожарище засыпало землей, заросло ядовитой травой, лишь кое-где высовывали свои обугленные много лет назад останки былые людские постройки.

Охвен огляделся, не представляя, где здесь можно устроить убежище от случайных взглядов. Чем дольше он осматривался, тем больше в нем крепла уверенность, что ничего и никого здесь он не найдет. Его предположение оказалось ложным. Не желая полностью мириться с этим, он решил обойти ближайший лес. Лес, по-осеннему угрюмый, тоже не изобиловал шалашами и избушками. Зато внезапно обнаружился захваченный силками недовольный заяц. Попался он явно не сегодня, потому что, скорее всего, ночью его уже обгрызла какая-то мелкая лесная сволочь. Теперь бы заяц мог убежать, потому что ничто более к силкам его не крепило, да вот только отсутствие задней своей половины вместе с ногами препятствовало побегу. Да еще то, что он был мертв. Вообще-то хозяину полагается проверять ловушки каждое утро, пока их не проверил кто-то другой. Но тут, видать, недосуг было, день клонился к вечеру, а, стало быть, ночью вновь ожидается лесной пир у местной братвы. Но рано или поздно сюда должен наведаться нерадивый охотник. Вот его-то Охвен и хотел увидеть, торопясь домой, чтобы собрать кое-какие вещи для возможного длительного ожидания в укромном месте. Утром он вернется, притаится и будет пасти. Может быть, повезет.

Охвен вернулся к установленной ловушке еще затемно. От несчастного зайца осталась лишь голова с обгрызенными ушами. Что же, хоть и маловероятен был шанс, что хозяин силков придет с осмотром, на ночь глядя — но он был. Теперь, по крайней мере, можно считать, что никто сюда пока не приходил.

Охвен сделал себе лежбище, предполагая направление, откуда мог появиться охотник, старательно замаскировался и приготовился ждать. Он мог пролежать в своей засаде пару суток, подпитываясь волокнами сухого мяса, смоченного в воде. Для естественных надобностей предусмотрительно захватил подходящие по размеру плошки.

Ждать долго не пришлось, потому что зарядивший мелкий холодный дождь к полудню выгнал из леса торопливую фигуру, уверенно спешащую к заячьей голове. Охвен, жестоко страдающий от сырости и холода, вознес молитву богам, что не позволили ему постыдно бежать со своего смотрового пункта ни с чем и промокшим до костей. До вечера он бы не выдержал.

Охотник, не выказывающий излишней осторожности, так раздосадовано пнул мокрую заячью голову, что она улетела далеко в кусты, явивши себя чуть ли не прямо перед Охвеном, выругался и принялся заново настраивать силки. Это был тот одноухий мужчина, что успокоил на базаре Бэсана.

Охвен забыл про холод — удача ему явно сопутствовала. Теперь нужно было как-то проследить за предполагаемым оборотнем. Впрочем, он теперь уже нисколько не сомневался, что это не человек. А вдруг у него и все чувства теперь нечеловеческие? Рисковать было нельзя. Поэтому Охвен поднялся со своего лежбища только спустя некоторое время после того, как охотник скрылся из глаз.

Со скрипом пошевелив конечностями, он с большим трудом двинул следом. Большого опыта в следопытстве не имелось, но удавалось ориентироваться благодаря еле заметным следам на влажной опавшей листве и редким каплям крови, капавшей с какой-то предыдущей жертвы. Так он и добрел до опушки, где пришлось остановиться, придумывая, куда бы податься? Не напрямик же идти! Было бы нерационально ломануться вперед и предстать перед ясными очами монстра в человеческом обличье. Сказать, стуча зубами от холода: «Мочи козлов» и удариться головой о его кулак. Охвен полез на дерево. Вовсе не от безысходности, просто решил осмотреться сверху.

Вид, открывшийся ему, удивил: за опушкой леса, на заросшей карликовыми кустами полянке была видна вся перекошенная от старости избушка. О ее существовании он и не догадывался. Рядом был явно рукотворный курган из камней — могила. Значит, жители сожженной деревни, кому удалось спастись, искали укрытие в этом спрятанном в глухом лесу доме, но их здесь обнаружили. Стало быть, его предположение, что оборотню легче скрываться от посторонних глаз в месте, зловещем массовой гибелью людей, было верным.

Теперь дело было за малым: покритиковать оборотня за творимые им непотребства и убить. А лучше просто — убить. Но как?

12

Уже крепко подмораживало, поэтому первый выпавший снег не торопился таять на подмерзшей земле. Я шел по направлению к логову оборотня. Короткий осенний день катился к окончанию. Солнце у самого горизонта светило особенно ярко, тени были длинные, и, казалось, весь воздух напоен хрустальной чистотой. Погода — прелесть. Несмотря на то, что мне отчаянно не хотелось вновь встречаться с тем чудовищем, я, любуясь природой, забывал о важности своей миссии, забывал о страхе. Просто шел и улыбался последним солнечным лучам, как приговоренный к смерти перед казнью.

Перед кустами, скрывающими ветхий домик, я остановился, проверил Пламя-меч, покоящийся в ножнах у меня за спиной. Наверно, таким образом я пытался получить хоть какую-то поддержку. «А умирать не страшно, когда ты одинок» (песня В. Гаины) — пропел я и по дуге начал огибать опушку.

Избушка появилась внезапно, словно до этого была надежно укрыта лесным покрывалом. До нее было шагов пятьдесят, но если пройти вправо, либо влево, то ее опять надежно скрывали ветви кустов.

— Эй, есть кто-нибудь? — прокричал я, хотя был уверен, что мое появление уже зафиксировано.

Никто мне не ответил.

— Эй, отзовись! Мне только дорогу показать! — продолжал я и, скорее, почувствовал, нежели увидел движение в черноте провала окна.

Человек возник перед домом, словно из ниоткуда. Среднего роста, очень жилистый, из-под надетой набекрень шапки выбивались светлые волосы. Он внимательно смотрел на меня, не произнеся не слова.

— Здорово, добрый человек! Не покажешь ли дорогу к деревне?

Лицо человека не изменилось, но что-то подсказывало мне, что он меня узнал, узнал меч, рукоять которого виднелась у меня из-за плеча. Глаза его превратились в две круглые дыры. Действительно, как сказал Бэсан, словно у волка. Или у бешеного пса, или у хорька-копрофага. Да, глупости это все. Глаза, как глаза. Не косые — и то ладно.

— Далеко до деревни — до ночи не успеешь.

— Ну и ладно, пройдем сколько сможем. Надо будет — заночуем.

— Один?

— Нет! — поспешно сказал я. — Нас трое.

Я понял, что он мне не поверил, но оценил мою ложь правильно, как предполагал Охвен. Значит теперь, уличив меня во лжи, он не станет слишком сильно отвлекаться на другие, не менее важные вопросы. Все время непроизвольно будет возвращаться к мысли: зачем я ему солгал? И приводить множество аргументов, объясняющих мое поведение. Это хорошо.

— Иди — сказал он, добавив, — те на запад. Там пепелище старой деревни. От нее к югу забирайте. Там сориентируетесь.

— Спасибо! — закричал я, изображая радость. — А то что-то заплутали мы тут. Места, говорят, нехорошие. То ли нечисть нас какая кругами водит. Хвала богам, что избушку твою заметил. Теперь ясно. То пепелище я знаю. Давным-давно датчане там жителей порезали. Доберусь теперь! И друзья мои вместе со мной.

Я пошел в указанном направлении, человек, не прощаясь, скрылся в избушке. Солнце садилось все ниже и ниже, красота вокруг ставила под сомнение присутствие в этих местах злой силы. Слава богу, наша встреча с этим мутантом прошла быстро и развивалась так, как предполагал Охвен.

К мрачному пепелищу дошел уже в сумерках. Теперь надо было поторапливаться, чтобы удалиться от этого зловещего места до моей предполагаемой ночевки.

А Молчун в это время возвращался обратно в лесной домик. Он сопроводил мальчишку до поворота к деревне. Конечно, тайно, не показываясь. Как и предполагал, тот соврал насчет своих спутников — был один. Что-то было не так. Что-то смущало Молчуна, но что — понять он никак не мог. Сегодня наступала именно та ночь, когда он собирался проникнуть в деревню и убить всех, кого бы он встретил в намеченном доме. Сегодня он должен был взять меч и уйти искать коротышку. Он настраивался на это все прошедшее после визита на ярмарку время. А тут, внезапно, сам мальчишка явился к нему, да еще и с мечом за спиной. Конечно, это могло гораздо сильнее упростить задачу, но Молчун знал, что если все получается легко и просто, то надо насторожиться. Все ли здесь так, как кажется? С другой стороны, парень нисколько не выглядел отважным воином, придумал себе спутников, чтоб не так было страшно. Может, действительно, заплутал? В любом случае, затаиться и ждать еще целый месяц, питаясь опостылевшими зайцами, он не собирался. Мальчишку надо валить сегодня же во что бы то ни стало, закусить на дорожку, набить потуже мешок заготовленной впрок зайчатиной и отбыть в Свею. Жизнь будет интересней, когда появится цель. В этом он не сомневался.

* * *

Я подошел к сваленным непогодой деревьям и сразу же принялся разжигать костер. Дрова были подготовлены заранее, поэтому пламя занялось споро и дружно. Итак, оставалось только обставить костер справа и слева предварительно вырубленными молодыми сосенками, чтобы получилась предполагаемая защита от ветра. Теперь ко мне можно было подобраться только со стороны огня, или ломиться сквозь сосновую изгородь. Если бы не выпавший снег, темно было бы, как в преисподней. Совсем немного осталось ждать, когда взойдет луна, чтобы отпраздновать свое полнолуние.

— Я готов! — громко сказал я в темноту, в никуда.

Ответом мне было только потрескивание дров, объятых пламенем.

Ну, что же, последняя проверка. Я достал меч в ножнах и обнажил клинок. Встал спиной к поваленным стволам и воткнул Пламя в землю чуть в стороне на расстоянии вытянутой руки. Правда, делая это, я чуть не выронил меч из рук, потому что сквозь ночной лес ко мне донесся вопль теряющего рассудок человека. Я уже дважды слышал такой крик, но не так близко. Да, привыкнуть к нему мне было нельзя — уж больно жуткий угрожающий вой. Разве что мурашки привычно стартанули от шеи и дружно побежали вниз по спине. Пожалуй, без подготовки Олли Наннул может рухнуть в ступоре с сосны.

* * *

В лесной избушке Молчун почувствовал силу меча, лихорадочно выскочил на улицу и заорал, не в силах сдерживаться, потрясая кулаками к небу. Теперь все сомнения отпали на второй план: время настало, нужно было закончить дело. Он сбросил с себя одежду и лег на припорошенную снегом землю, расслабляя все мускулы. Превращение человека в саблезубого хищника мучительно больно.

Луна взошла во всей своей красе. Дикие волки, предваряя зиму, радостно завыли. И в их радости было столько тоски! Корчась в агонии превращения, в памяти Молчуна всплыли слова перворожденного: «Становясь зверями, мы здорово глупеем». А потом все связные мысли исчезли, остался только властный зов крови. Нужно было бежать, убивать, насыщаться. С земли, отряхивая налипшие на шкуру бляшки снега, поднялся могучий зверь, готовый к борьбе за существование и готовый выиграть ее. Он поднял клыкастую морду к огромной, в полнеба луне и коротко взвыл, словно проверяя свой голос. Волки в глуби леса, услышав свирепый рык зверя, кокетливо прятали свои головы под хвостами у собратьев по стае: не, мы лучше помолчим. Домашние псы, не лишенные по старости слуха, прижимали хвосты и хватались лапами за грудь в области сердца: пронеси и помилуй!

Оборотень помчался по застывшему в серебряном свете лесу гигантскими прыжками. Сегодня его ночь, он ее хозяин!

* * *

Я услышал суровый рев и понял: пошло веселье, пора ждать гостей. Только бы монстр не решил действовать по индивидуальному плану! Надеюсь, у него в голове ничего не переклинит, он ведь тут властелин, стало быть, излишне действовать с маниакальной подозрительностью! Впрочем, если все пойдет не по плану, мне будет уже без разницы.

Ожидание тянулось долго. Надо же, а я думал, что это расстояние в пять тысяч шагов уважающий себя оборотень промчит за несколько ударов сердца. Приближение зверя я скорее почувствовал, нежели заметил. Земля под гигантской поступью не тряслась, нестаявший снег не пытался клубиться за летящим во весь опор монстром, сучья не трещали — вообще не происходило ничего. Только где-то на уровне подсознания я различил чужое размеренное дыхание. Ну, давай, иди сюда, мой дорогой. Я даже не предпринял попытки взять в руки меч, он все также отсвечивал синевой, воткнутый в землю. Я просто встал во весь рост, спиной ощущая шероховатость поваленного дерева. Славный Бурелом, ты не останешься не отмщенный. Костер продолжал гореть, но не слишком ярко. Поэтому я мог видеть, как в отмеренном воткнутыми соснами секторе бесшумно возникла гигантская фигура не то волка, не то льва, каким я его себе представлял по изображениям, привозимым викингами из дальних походов в жаркие страны. За несколько шагов до огня он прыгнул, намереваясь смять меня, сокрушить, убить одним ударом жутких клыков.

— Пора! — закричал я, когда оборотень взмыл с земли.

* * *

Молчун издалека увидел огонь, за которым угадывалась человеческая фигура. Но самое главное было то, что рядом, воткнутый в землю, стоял ужасный меч. От него все также исходили волны ужаса и боли. Но теперь, в отличие от прошлого раза, Молчун был готов к этой встрече, поэтому не ощутил робость и растерянность. Только ненависть и ярость всколыхнулись где-то внутри, придавая еще больше сил. Теперь он сделался настолько могуч, что после убийства этого парня был готов бежать в деревню, чтобы сокрушить там все и всех. Уже прыгнув, он незверинным рассудком вдруг осознал, что же было не так: этот мальчишка казался готовым к встрече с ним, именно его он и искал в лесу вечером, и теперь, лицом к лицу, не выказывал никакого страха.

* * *

Одновременно с криком я поднял согнутую в локте правую руку и тут же, спустя один удар сердца, вцепился обеими руками и прижался всем телом к стремительно высунувшемуся сквозь дыру между бревнами остро отточенному осиновому колу. И сразу же почувствовал, как мощный удар пытается вырвать из рук, смять, отбросить это деревянное копье.

— Держим, Мортен! — закричал Охвен, всем телом навалившись на кол, упираясь ногами в землю так, что в ней оставались вмятины.

И сразу же ударил по ушам негодующий рев смертельно раненного зверя, сменившийся испуганным рычанием, в котором все яснее были слышны булькающие и захлебывающиеся звуки.

Осина не поддалась твари — выдержала. Недаром Охвен так старательно отбирал ее несколько дней подряд среди прочих деревьев. У меня перед лицом на расстоянии вытянутой руки клацнули ужасающие своим размером клыки. Но ближе они уже не становились. И я, бросив начинающий опускаться под тяжестью надетого на него тела кол, подсел под него и сделал шаг к мечу. Пламя, казалось, сам прыгнул мне в руку. Я сделал широкий замах и ударил клинком по шее оборотня. Как учил когда-то Охвен, с оттягиванием руки назад. Голова твари неожиданно легко отделилась и упала к моим ногам. Мне в лицо, пульсируя, ударила струя крови, и я, повинуясь внезапному импульсу, воткнул меч в этот поток. Мне казалось, что клинок впитывает в себя кровь, как сухой гриб-дождевик влагу.

* * *

«Прости меня, мама, что не сумел я убежать», — сказал Молчун в лесной избушке, когда тени, различимые и почти осязаемые, окружили его.

«Сынок, сынок!» — со вздохом ответила мама.

А где-то у Гринпингской трясины перворожденный оборотень почувствовал, что в их племени стало на одного меньше. Погиб тот, не так давно случайно влившийся в их народ. А жаль! Из него мог бы получиться замечательный саблезубый тигр! Оборотень взвыл, как укушенный пчелой в задницу медведь. Болото всколыхнулось и выдало на поверхность два пузыря отвратительно пахнущего газа. Пращур Баскервиллей где-то поблизости во сне почесался под меховым одеялом.

* * *

Внезапно подступила усталость. Я присел на один из поваленных стволов и закрыл глаза. Меч, до сих пор обнаженный, сам постепенно становился чистым. Кровь то ли действительно поглотилась, то ли стекла без следов.

— Живой? — спросил меня Охвен, выбравшийся из-за завала деревьев. — Не поранил тебя зверь?

— Живой, — не открывая глаз, ответил я. — Не поранил.

— Олли! — закричал Охвен, подойдя к стоящей поодаль мощной сосне. — Ты-то как? Слезай скорей! Или штаны намочил и теперь примерз?

Сверху послышалась возня, и полетели вниз, кружась, обрывки коры и хвоинки.

— Штаны вроде сухие, но не удивлюсь, если я ошибаюсь.

Олли Наннул спрыгнул на землю:

— Вот это было зрелище! Я от страха чуть в сову не превратился — так захотелось улететь подальше. Умер? — он носком сапога осторожно толкнул обезглавленное туловище. — А, хорошо!

— Ааааа! — свирепо прорычал я через усилие.

Олли дернулся и отпрыгнул от оборотня.

— Давай, беги за стражниками! Потом полюбуешься! — прикрикнул Охвен. — Да не забудь тот костер запалить, что мы подготовили. Пусть они сразу заметят огонь и начинают выдвигаться. По дороге их перехватишь и объяснишь что почем.

Олли подхватился и, нелепо задирая ноги, убежал в темноту, не забыв, впрочем, прихватить с собой горящую головню.

Мне становилось не совсем хорошо, то есть, совсем не хорошо: не было сил утереться от чужой крови, да вообще сидеть. Я повалился набок и уже, как сквозь закрытую дверь, слышал взволнованный голос Охвена:

— Ты что это, Мортен?

Хотел ответить, но не смог, провалился в липкую, насыщенную монотонным гулом черноту. Я уже не чувствовал, как испуганный Охвен лихорадочно рвет у меня на груди одежду, пытаясь отыскать рану, потом прижимает ухо к моему сердцу и, сначала удивляется, а чуть позже радуется тому, что оно бьется ровно, и дыханье мое, как у спящего. Укладывает меня на свежесрубленный лапник у костра, осматривает свой меч и прячет в ножны.

Тут-то и набежали ожидающие моего знака воины. Олли их встретил у нашего сигнального костра. Не стали они ждать в деревне, когда услышали первый вопль оборотня. Помня о погибшем товарище (в этом они теперь уже не сомневались), они устремились на помощь к Охвену, подбадривая себя недружелюбными по отношению ко всякой нечисти криками. Когда же увидели огонь, зажженный Олли, то обнажили клинки, горя желанием разнести весь лес по щепочкам.

— Быстро же вы домчались! — приветствовал их Охвен.

— Показывай, что тут у тебя произошло! — ответил главный, Эйнар Сокол, прозванный так, потому что обладал поистине удивительно острым зрением. — Мы ожидали увидеть настоящий Рагнарек, а здесь, как я погляжу, пацан у костра спит. Просто благодать!

— Взгляни-ка лучше вот на это тело! — махнул рукой Охвен и осветил факелом нанизанное на кол обезглавленное туловище монстра.

Каждый викинг, подойдя посмотреть, посчитал своим долгом пнуть останки чудовища, внутренне сожалея, что не ему довелось посчитаться с этой тварью.

Охвен рассказал, как было дело: изловили они с парнями оборотня, а потом надругались над ним. То есть Олли с Мортеном держали зверя за уши, а он, Охвен, запихнул в противящееся существо осиновый кол. Для пущей важности еще и голову отрезали.

— Смотрите! Он превращается! — сказал деревенский знахарь, увязавшийся с воинами.

То ли волшебная сила полной луны перестала действовать, то ли смерть уменьшила власть над телом звериной натуры, но чудовищный облик стал меняться: вместо лап появились руки и ноги, фигура постепенно утратила всякое сходство с хищной тварью. Спустя некоторое время перед их взорами появилась обнаженное мужское тело, изуродованное колом в груди и отсутствием головы. Но сама голова не изменилась: как скалила она свои ужасные клыки, закатившись под бревно, так и осталась: зверь — зверем, ничего человеческого.

— Короче так, парни! — подал голос Эйнар. — Надо бы от греха подальше всю эту непристойность сжечь без остатка.

— Подождите! Мне нужно сделать кое-что с этой головой! — возмутился знахарь и вытащил голову оборотня за огромный выступающий из пасти клык. — Как же вы смогли удержать его за уши — ведь ух-то одно?

Пока складывали поленницу, перетаскивали тело, не вынимая из него кола, знахарь, засучив рукава, выдрал из пасти все клыки, состриг несколько горстей жесткой щетины.

— Эх, жалко, когти не успел достать, сердце и печень вытащить! — бормотал он себе под нос, сокрушаясь.

Когда жаркое пламя поглотило останки оборотня, включая и брошенную в огонь обезображенную голову, Эйнар спросил, указывая на Мортена:

— А чего это герой твой все спит?

— Его, случаем, зверь не цапнул? — оживился знахарь.

— Нет, я проверил — ни укусов, ни даже царапин не нашел, — ответил Охвен.

— Мда, — задумался врачеватель. — Вообще-то для полной безопасности в воду бы его надо отнести.

— Утопить, что ли? — поинтересовался Эйнар.

— Я тебе — утоплю! — насупился Охвен.

— Да нет! Чтоб вода всю скверну вымыла! — почесал нос знахарь

— Так давайте в море его кинем! И идти недалеко! — не унимался Эйнар.

— Я тебе — кину! — прищурил глаза Охвен.

— Вообще-то надо в проточную воду. Вроде бы в ручей, — задумался знахарь. — Точно в ручей! Вся нечисть с него мигом смоется.

— А, может, сначала тебя туда попробовать? Вода-то в ручье и летом ледяная. А уж сейчас — и подумать страшно, — Охвен упер руки в бока.

— Да что ты заладил? Мы что — убить его хочем? — даже обиделся Эйнар.

— А кто только что предлагал его утопить?

— Ладно! Хватит! — взвился знахарь неожиданно грубым и громким голосом. — Убивать Мортена никто не собирается. Но в ручье все же придется прополоскаться. Для его же блага. Да и нам всем спокойнее будет.

Охвен, понимая, что придется подчиниться, только в сердцах махнул рукой.

Когда костер догорел, разворошили угли, убедившись, что все останки превратились в пепел. Сделали носилки, куда и погрузили все так же спящего Мортена, и пошли к деревне, рядом с которой протекал ближайший ручей. Чуть не забыли Олли, который так увлекся созиданием виршей про ночное событие, что не заметил бы своего одиночества.

О том, что меня опускали на рассвете в ручей, я узнал только по рассказам, да по тому, что жар у меня после этого держался несколько дней. Несмотря на то, что, старательно отмочив в ледяной воде, меня насухо растерли меховыми рукавицами и обмазали грудь, спину и пятки барсучьим жиром, я заболел. Начал я болеть в хижине у Охвена, где с трудом пришел в себя лишь ближе к вечеру. Далее перебазировался домой, едва передвигая ноги и опираясь на подставленное плечо. Пил горячее молоко с медом и никак не реагировал на радость близких и ровесников по поводу своего подвига. Сначала я даже не понимал, о чем речь. В том, что удалось снести голову оборотню, ничего особо выдающегося не видел. Меня больше волновало, что Рисса не приходила навестить ни разу. А на меня приходили смотреть, как на диковину. Мама близко никого не подпускала, потому что я большую часть времени был очень занят: лежал под одеялом и спал. Предприимчивый знахарь принес родителям облагороженный кожаным шнурком клык оборотня:

— Жалко, конечно, давать. Но он заслужил владеть такой редкостью.

И всем показывали этот дивный, чуть желтоватый, зуб. Все цокали языками, изображали удивленный испуг и восторгались моей храбростью. Только Рисса не заходила.

Встретил я ее уже настоящей зимой, когда, наконец, оправившись от хвори, начал самостоятельно выходить на лед залива на рыбалку. После первого полнолуния ко мне потеряли всякий интерес, потому что не попытался превратиться в чудовище и не имел желания кусать молодых девушек за задницу. Кем был, тем и остался. Теперь на пике популярности был подрастающий скальд Олли Наннул. Он со своими рунами был желанным гостем на любых вечерних посиделках. Долгими зимними вечерами народ любил коротать время за чаркой бражки, слушая интересные байки. Олли в них был мастак, особенно про оборотней.

Рисса встретилась мне ранним утром, когда я, обутый в лыжи, решительным шагом направлялся к застывшему морю.

— Привет, — сказала она, будто только вчера простились.

— Здравствуй, — ответил я и заулыбался: не мог я на нее обижаться из-за того, что столь долгое время не оказывала мне никакого внимания.

— Мне сейчас некогда разговаривать. А ты, лучше, приходи под вечер к ручью. Там и поговорим.

— А в воду меня бросать не будешь? Второй раз я вряд ли вытерплю.

— Да, ладно тебе. Приходи! Я буду ждать! — сказала она и ушла.

До вечера я, конечно, вытерпел. Но как же томительно долго тянулось время!

Мы встретились, но разговаривали мало. По большей части мы не разговаривали, но слова-то, оказывается, подчас и не нужны! Разговоры казались лишней тратой времени.

13.

Наконец, наступило то время, когда всех нас, подростков-переростков, собрали вместе для зимнего воспитания. Каждый год чуть больше двух месяцев мы проводили в компании бородатых дядек-викингов, которые от нечего делать учили нас премудрости военного ремесла. Не беда, что не все из нас потом становились воинами. Главное — то, что, выдержав последнее испытание, мы имели право носить с собой оружие. К испытанию допускались не все — только те, кто подходил по возрасту.

На этот год мне предстояло доказать, что теперь мне можно появляться на людях с мечом за спиной, или с топором на боку. Но я не особо переживал: уж если Бэсан в свое время выдержал, то и я смогу. Правда, этот ящер в полтора раза больше, чем я, но щелчок по лбу, поваливший его в беспамятство на несколько дней, от известного нам существа, прекрасно характеризовал умения и навыки Бэсана, как бойца.

На сборах было весело. Жили мы все вместе, гоняли нас тоже не поотдельности. Критиковали каждого, конечно, изрядно, но совсем не обидно. Махались деревянными мечами с утра до вечера, бегали по снежной целине, пуляли из луков, если было не очень морозно и растирались по утрам снегом. Словом, проводили досуг, как настоящие бездельники: утром подымались ни свет — ни заря, ночью отрубались, не чувствуя под собой ног.

Нам, готовящимся держать посвящение, уделяли особое внимание. Даже мухоморами кормили. Высушенный мухомор по вкусу совершенно никакой. Мы откушали каждый по щепотке, а дядьки-викинги за нами наблюдали. Некоторые из нас сразу вывернулись наизнанку, всем своим видом показывая, что еда им пришлась не по вкусу, и легли умирать. Потом их долго отпаивали горячим молоком и умереть не дали.

А остальные, в том числе и я, оказались покрепче: животы скрутило не сразу. Перед этим произошел какой-то сдвиг в сознании, у каждого свой. Многие из нас уже пробовали бражку, но сейчас было иначе.

Я, например, вдруг понял, что могу видеть любое движение. Не то, что делают сейчас, а то, что собираются сделать. А Олли, как он потом признался, вообще вылетел из своего тела и обозревал всех нас, и себя в том числе, со стороны. А один парень, не самый сильный, поднял перед собой здоровенную скамью, которую раньше мы лишь вдвоем могли оторвать от пола, и дернулся вместе с ней к выходу, да там застрял: ему вдруг померещилось, что он оказался один среди троллей.

Продолжалось это недолго, а потом мы все, как по команде, ринулись к выгребной яме, на ходу срывая пояса. Чуть позднее почувствовали, что сегодня на редкость морозно во дворе. «А навоз не унимался и сквозь пальцы пробивался», — трясущимися губами продекламировал Олли.

Оценив результаты, наши наставники всем нам, обгадившимся, но не изблевавшимся, тайно и торжественно выделили для запоминания слова. Каждому свои, строго-настрого предупредив, чтобы их знали только мы, причем каждый по отдельности. Делиться друг с другом было запрещено. Мне достались «работа — не волк». Предстояло накрепко запомнить их, и в случае, когда это словосочетание вдруг касалось моих ушей, прекратить всякое активное наступательное действие. То есть, замереть на месте, или медленно отступать, в зависимости от ситуации. Но ни в коем случае не нападать, не атаковать.

— А что делать, если по жизни мне их скажут? — спросил я.

— Не боись, не скажут! Ну, а услышишь откуда-то — так все равно в это время ты же не будешь никого резать — по жизни-то! — ответили мне.

На следующий день после активного трепыхания в снегу нас разделили. Меня сотоварищи увели в лес на полянку, завязали каждому глаза и заставили махать деревянными мечами, типа мы сражаемся. А потом кто-то из викингов начал выкрикивать:

— Баран и ворота!

— С козла молоко!

— Седло на корове!

— Свинья на заборе!

— Работа не волк!

Я, махая палкой, даже вздрогнул: слова для меня! Но не сразу сориентировался прекратить двигать рукой. Подобные фразы еще звучали недолго, потом прекратились. Зато сразу же, словно с небес, грянул оглушительный вопль одного из наставников:

— Бараны! Вам же ясно было сказано: отставить нападение! Что непонятно? Так уж трудно запомнить каждому по два слова?

Судя по интонации, не один я промедлил. Зато в следующий раз, едва только услышал про «работу», замер, как вкопанный. Благо моя фраза оказалась первой. Вместе со мной, как выяснилось из дальнейших объяснений, замерли и все остальные.

Научиться играть «замри — разомри» оказалось не столь уж и просто. Но ежедневные тренировки сделали свое дело. Слова прочно засели в наших головах. Честно говоря, даже если мы и случайно догадывались, у кого какая фраза, то это сразу вылетало из памяти за ненадобностью. Поэтому позднее уединенные тренировки мы проводили уже без повязок на глазах. И если кто и получал сначала палкой по башке, превратившись в соляной столб, услышав свои слова в поединке, то потом и с этим справились: нельзя атаковать, обороняться — можно.

Словом, дни были насыщены до предела. По мере того, как света прибывало, наш предел растягивался. С Риссой видеться не удавалось. Впрочем, с кем-либо другим из деревни — тоже.

Мухоморы нам добавляли в еду изредка. Об этом мы только догадывались, не зная наверняка. Не всем, конечно, только избранным. Тем, кто памятным днем морозил задницы на заднем дворе. Но, как ни странно, бить фонтаном в снег больше из нас никто не бегал. Близился день нашего посвящения.

14

Когда проталины своей массой задавили большую часть снега, довольных малолеток разогнали по домам. Мы, тоже довольные, постреляли перед суровыми наблюдателями из луков, попрыгали, побегали — показали себя во всей возможной красе. Никто из испытателей не хмыкнул, что «мельчают потомки», покрутили головами, похлопали глазами и разошлись. Для них мы были точно такими же парнями, что и в прошлом году. Назавтра намечалась основная потеха, а именно — наши действия против викингов, изобретательно бьющих нас. Синяки и кровопускание приветствовались. Стоны, сопли, слезы, внезапная смерть — нет.

Нас выводили на ристалище поодиночке, так что мы не знали судьбы предыдущих соискателей. Также мы не знали, что нам уготовано. Поэтому волновались, кто как мог.

Когда наставник положил мне на плечо широкую, как весло, руку, в горле у меня моментально пересохло.

— Готов? — спросил он.

— А что, у меня есть выбор? — ответил я.

— Шутник, — ухмыльнулся викинг. — Сейчас ты всех повеселишь.

Я посмотрел на оставшихся парней, точно так же, как и те, кого вывели раньше: немного тоскливо, немного просяще. Сочувствия в ответ я не углядел: все мы там будем.

— Погоди, погоди! — попридержал меня наставник, когда я намеревался скорым шагом дойти от нашего жилища до группы зрелых мужчин, отстоящих шагов за сто.

— На-ко, выкуси! — сказал он и протянул мне в плошке совершеннейшую бурду.

— Мухоморы? — хмыкнул я.

— Они, родимые.

— Может, обойдусь без них? — зачем-то спросил я.

— Давай, давай, не рассусоливай!

Когда я приблизился к викингам, то обратил внимание, что некоторые из них держат в руках копья. Среди них мне свирепо усмехался Бэсан собственной персоной. Наверно, мне стоило ему радоваться. Близкий знакомый, как-никак! Тут мой взгляд натолкнулся на Охвена, и тот ободряюще подмигнул глазом. Я тоже хотел ему подмигнуть, но меня грубо прервали и выволокли на середину поляны.

Через мгновение я оказался в центре с деревянным мечом в руке, а вокруг расположились викинги с копьями наперевес. И то хорошо, что обращены были эти копья тупыми концами, а не остриями внутрь круга.

— Выбирайся из окружения! — крикнули мне.

И тут же кто-то ткнул меня довольно болезненно древком в спину. Я резко обернулся, подняв меч. Ну, конечно же, Бэсан.

Сбоку наметилось движение, я, не оборачиваясь, отмахнулся. Вполне успешно. Викинги начали жалить меня, стараясь не действовать одновременно. Я чувствовал, кто собирается пихать меня копьем, мухоморы, поглощенные перед выходом на арену, действовали. Воины не пытались покалечить меня, они просто не выпускали меня из кольца, как бы я ни пытался метаться. Лишь только Бэсан норовил ударить побольнее, не делая пауз между выпадами. Его удары были нацелены или в лицо, или в живот. Я уворачивался, как мог, махал своим мечом, но даже действие мухоморов не превратили меня в неуязвимого волшебника: по лицу текла кровь, на теле саднили места, где оно, мое нежное, безжалостно било по тупым концам копей. Ситуация требовала перелома. И очень хотелось, чтоб не моей руки, ноги, или, не дай боги, головы.

Я повернулся к Бэсану спиной и, невзирая на тычок откуда-то сбоку, перехватил свою деревяшку за ощетинившееся занозами лезвие. Одновременно с этим я глубоко присел: копье Бэсана только чиркнуло по волосам, а сам он чуть подался вперед. Как следует оттолкнувшись ногами, я прыгнул вверх, разворачиваясь в воздухе. Чье-то древко царапнуло меня по животу, но тоже вскользь. Вместе с выдохом я бросил свой меч прямо в голову Бэсана, не сдерживая силу. Ручка моей деревяшки с глухим стуком встретилась со лбом моего «друга». Тот возмущенно крякнул и, отпустив копье, потянул руки к своему лицу. Но я не стал созерцать, как поведет себя звероящер, перехватил копье и хлестнул им по ногам ближайшего викинга. Тот удивленно завалился вбок, а я прыгнул в образовавшуюся от двух тел брешь, кувырнулся по земле и поднялся, повернув копье тупым концом к смешавшимся воинам. По какому наитию я не стал нападать на своих земляков с острием наперевес — загадка. Ведь в тот момент для меня они были отнюдь не друзьями. Я кинулся в атаку.

Викинги несколько смутились, что дало мне возможность приложиться к голове ближайшего и ткнуть вниз живота соседнего с ним. Ну а дальше мне пришлось туго, несмотря на то, что я обрел свободу маневров. Обученные воины, бешено вращая своими копьями, попытались взять меня в клещи. Это совсем не входило в мои планы, поэтому я метался по поляне, как ошалевший от избытка энергии весенний пес перед собачьей свадьбой. Наносил удары, получал сам, прыгал и нападал. Главным для меня было атаковать. Во что бы то ни стало забить всех этих людей до полной их неподвижности. Мне было это очень важно.

— Работа не волк! — долетело до моего слуха откуда-то извне.

Я отпрыгнул назад, отбил копье не в меру разухарившегося викинга, но больше никто с оружием на меня не надвигался. Постепенно возвращалась возможность слышать вокруг, лишь только сердце гулко отдавалось в барабанных перепонках. Ко мне подошел один из наставников и подал чашу с квасом. Что же, очень вовремя. Он отобрал у меня копье и отправил умываться.

Там уже сидели на нагретых солнцем валунах мои предшественники. Выглядели они, надо сказать, весьма жалко.

— Это кто ж тебя так измордовал? — обратился ко мне Олли, весь в порванной одежде и с опухшим ухом.

— Да те же, кто и тебя, — ответил я и рассмеялся.

— Круто мы сегодня порезвились, — добавил кто-то.

Потом к нам присоединились и те, что дожидались своей очереди в доме. Несмотря на то, что у каждого из нас было в достатке синяков и ссадин, настроение было замечательным. Каждый считал, что вел он себя достойно, хоть и не помнил многое из последнего испытания. А все из-за мухоморов! Как их лоси едят?

Пришли наши наставники и со смехом рассказали, какими героями мы были. Олли, оказывается, замер, распростав руки в стороны и не пытался, несмотря на град ударов, обороняться.

— Конечно, как же я мог защищаться, если вышел из своего тела и наблюдал за всем происходящим со стороны, — оправдывался он.

— Скальд, — подняв брови, сказал один из викингов.

— Скальд, — согласился другой.

— Так что, мне нельзя будет оружие носить? — обиделся Олли.

— Не боись, парень! Можно! — успокоили его. — Только оно тебе нужно?

По мне прошлись, что я снова нарисовал под глазами у старины Бэсана синяки, а потом скакал по всей поляне, как обожравшаяся голубики рысь.

— Так что с ним? Будет жить? — почувствовал себя виноватым я.

— Да будет, будет. Что с таким сделается? А ты — молодец. Умеешь мыслить. Даже под мухомором, — похвалили меня.

Тот парень, что однажды бегал со скамьей, первым же ударом разнес в щепу свой меч и подвернувшееся копье, потом бросился на хозяина этого копья и попытался загрызть его зубами, вцепившись в шею.

— Или хотел зацеловать его до смерти, — добавил наставник.

Короче, никто из нас не плакал и не сдавался. Впрочем, на посвящениях такое случалось крайне редко.

Эйнар выступил перед нами и разрешил носить оружие. Теперь мы стали мужчинами. А осенью он кое-кого возьмет к себе в дружину учиться воинскому искусству по-настоящему. Вернется из похода — и возьмет. Поэтому пусть тот, кто желает стать настоящим викингом, летом усиленно готовится.

А Бэсан ничего не сказал. Он, сверкая новыми синяками под заплывшими в ниточку глазами, пошел в деревню пить брагу вместе с викингами. И как только они его терпят?

Мы тоже вернулись по домам, гордые до безобразия. Предстояло еще раскрутить близких на покупку настоящих мечей, а не тех длинных ножей, что в изобилии беззлобно предлагал наш кузнец. Даже Олли Наннул мечтал о настоящем клинке, хотя всем было ясно, что для него самым подходящим оружием будет кантеле, либо йоухико.

Меня на полдороге перехватил Охвен. Он, конечно, поздравил с обретенным статусом, а потом предложил мне пойти с ним до осени в поход, чем удивил меня несказанно:

— Тут такое дело, Мортен. Стар я уже становлюсь. Ничто больше меня здесь не держит. Поэтому есть у меня задумка вернуться на Родину.

— В Гардарику?

— В те края. Я ж был примерно в твоем возрасте, когда покинул свою землю. Так до сих пор ни разу и не был там. Теперь вот есть такая мысль.

Я согласился без раздумий, только вот…

— Меня родные могут не пустить, — покачал я в сомнении головой.

— Я с ними договорюсь. Помощь твоя мне будет не бесплатной. Не мотай головой, так принято, что за все надо платить. Будешь моим наемником, оруженосцем. Осенью вернешься как раз к Эйнару на смотрины. Опасности в нашем походе будет не больше, чем в обычном деле: на войну или набег мы не собираемся.

— А кто же нас возьмет туда, путь-то неблизкий?

Охвен только махнул рукой:

— Доверься мне. Есть на примете люди. Не здесь, правда, но нас они возьмут, уж будь уверен.

С моими домашними Охвен договорился на удивление быстро, преодолев первоначальный отказ такими железными доводами, выданными на одном дыхании, что мама только руками всплеснула: возразить против первого заработка, причем весьма значительного, ей было трудно. К тому же все равно рано или поздно мне придется покинуть семью, чтобы идти своей дорогой, уготованный мне слепыми старухами на небесах. А с Охвеном можно быть спокойным — позаботится в трудное время, не бросит на произвол судьбы.

— Когда нужно идти? — спросили Охвена.

— Через три дня, — ответил он.

Я, конечно, был доволен тому, что меня ожидает настоящий морской поход, но известие о скором нашем выходе, честно говоря, меня смутило. Я хотел видеть Риссу.

Поэтому под вечер я пошел к ручью. Никакого уговора у нас с Риссой не было, но я был уверен, что она придет. Уверенность моя была настолько сильна, что, когда одновременно со мной к ручью подошла она, я не удивился и не вздохнул с облегчением. Я просто взял ее за руки и улыбался, а она улыбалась мне в ответ.

— Ты очень красивая! — сказал я.

Рисса мне ничего не ответила, но на меня, вдруг, обрушилось понимание того, что эта наша встреча — последняя. И она поняла, что я понял.

Мы стояли, взявшись за руки, и не могли насмотреться друг на друга.

— Ты изменился, — произнесла она, нарушая совсем необременительное молчание.

— Я скоро ухожу отсюда. Наверно, надолго, — пришлось мне говорить не то, что было у меня в голове.

— Да, — сказала Рисса совсем не то, что было у нее на сердце.

А нужно ли было вообще что-нибудь говорить про нас? Наш возраст, мой и Риссы, был еще неподходящий для принятия каких-нибудь ответственных решений. Она не сможет меня дождаться. Ведь пока я — никто. У меня нет своего дела, которое бы обеспечивало доход, нет жилища, даже имени пока нет — за один год всего этого не достичь. Это правильно, что мы расстаемся, жизнь приводит нас к верному решению. Но как же это горько! Сердце мне говорило, что Рисса во всех отношениях для меня идеальна, но разум возражал: идеал навсегда останется идеалом, если его покинуть в момент, когда твой восторг достигает наивысшей точки. Я уйду, а то светлое чувство, что подарила мне Рисса, не исчезнет никогда. Я буду ее вспоминать, но не буду грустить, потому что через год или месяц Рисса изменится, как изменюсь и я, но навсегда она останется для меня такой, как была прошлой осенью. Я пытался возражать себе, что наша разлука всего на полгода, но отчетливо осознавал, что мы расстаемся навсегда.

— Ты вырвался сегодня из круга? — спросила Рисса.

— Так уж получилось, — сказал я, а сам подумал: «Скажи мне, пожалуйста, что я для тебя что-нибудь значил! Если это было так!»

— Давно уже ни у кого этого не получалось, — сказала она.

— Это он тебе сказал? — вырвалось у меня непроизвольно, словно озарение.

— Ты же все сам знаешь, — вздохнула Рисса.

— Нет, не знаю, — замотал я головой из стороны в сторону.

— Знаешь, знаешь, только боишься себе признаться, — сказала она, а потом добавила:

— Как и я.

Что же, это справедливо. Риссу отдадут тому неведомому викингу, который уже может заботиться не только о себе, но и о ней. А я, к счастью, совсем скоро исчезну из нашей деревни. Но как же мы сможем расстаться?

— Ты был очень дорог для меня, Мортен! — сказала она именно то, что я рассчитывал услышать. — Я буду всегда тебя помнить, каким ты был со мной прошлой осенью.

У меня отчаянно засвербило в носу, глаза Риссы наполнились слезами.

— Прощай, Мортен!

— Прощай, моя Рисса!

Разошлись мы в разные стороны. Я запел дурную песню вполголоса. Если бы кто услышал со стороны, то принял бы мой баритональный дискант за кашель простуженного пса. С деревьев белки бросались в меня прошлогодними шишками.

15

— Стоял он красивый и рослый

На склоне у горной реки.

Рога, как трехлетние сосны,

А ноги, как лозы тонки.

Такой не падет на колени

Со всех окруженный сторон.

Стоял изваяньем оленя

С глазами, горящими он,

— Олли наметил паузу, сделал круглые глаза и показал рукой себе под ноги. Мы с Охвеном заинтересованно посмотрели в этом направлении: там кувыркались через голову муравьи, изнывая от желания поднять и потащить не вовремя вылезшего на весеннее солнышко жука. Олли тем временем творчески оборвал тишину:

— Под кручей туманы клубятся,

И пропасть лежит, как в дыму.

Он сделал, что мог — и ему

Теперь умереть, или сдаться.

Казалось, он должен смириться —

Охотник живьем заберет.

Но ринувшись в пропасть, вперед,

Он стал на мгновение птицей.

И люди у бездны на грани

В молчанье следили за ним,

Пока он не скрылся в тумане,

По прежнему — непобедим.

Мы с Охвеном переглянулись: я осторожно вздохнул, а он поднял брови домиком. Но Олли приобнял нас за плечи и обыденным тоном сказал:

— А мне захотелось сегодня

Поведать вам песню о том,

Что лучше погибнуть свободным,

Чем жить, оставаясь рабом (стихи Дм. Гулиа).

— Это ты к чему тут клонишь? — спросил Охвен. — Ну-ка, переведи.

— Замечательные вирши я нашел, — ответил он. — А, хорошо! Правда?

— Ты на что намекаешь, морда? — наседал я.

Олли отступил на шаг, сделал лицо, будто первый раз нас увидел. Подумал о чем-то, потом поднял руки ладонями к нам, словно сдаваясь в плен.

— Да ни на что не намекаю! Просто поделиться захотел прекрасными строчками. А вы тут, давай, козьи морды мне строить! — проговорил он. — Кстати, куда-то идти собрались?

— Здрасте! — сказал я. — Ты же сам пришел с нами попрощаться.

Олли был последним, кто решил пожать нам руку на прощанье, когда мы уже ушли за стражу. Первым был, конечно же, Эйнар. Он долго держал ладонь Охвена в своей широкой пятерне.

— Жаль, конечно, что уходишь. Чего тут не живется?

— Старею я почему- то. Хочется к родным краям. Здесь-то я кто?

— Кто? — удивился Эйнар. — Охвен, как есть.

— То-то и оно, что Охвен, — согласился он. — А ты, стало быть, кто?

— Не пойму я что-то. Я — Эйнар, сын Торстейна, если ты позабыл.

— Правильно — сын Торстейна. А я чей сын?

Эйнар недоуменно пожал плечами: не знаю. У меня в голове пронеслось: сукин ты сын, Охвен. Я даже оглянулся на людей: не подслушал ли кто мою дурную мысль? Мне стало стыдно за то, что нечаянно так подумал про своего друга.

— Вот то-то и оно! — со вздохом тем временем произнес Охвен. — Не знаешь. Почему? Я тебя спрашиваю!

— Ты чего, старый, браги что ли в дорогу нахлестался? — гордый сын гордого Торстейна никак не мог взять в толк этих вопросов: то ли критикуют его, то ли он подвергается уже не немому укору.

— Да, ладно! Я тебе скажу: потому что здесь я чужой. Сколько бы ни жил, а все равно чужой. И это правильно. Это — закон.

— Ты что — обиделся на кого? — спросил Эйнар, обрадовавшись, что выяснил-таки причину ухода мудрейшего и опытнейшего викинга, уже готовый искать обидчиков, наказывать их и восстанавливать справедливость.

— Да нет, — отмахнулся Охвен. — У вас есть имена, есть прозвища. У меня же одно прозвище. Но дело совсем не в этом. Было бы странно, если б на старости лет меня начали звать иначе, чем привыкли. Есть на земле такие места, где даже шепотом можно сказать: «Я вернулся», а в ответ услышать, как тебя величают по батюшке и добавляют: «С возвращением, сынок». Вот туда-то и тянет меня душа. Здесь все хорошо. Заслужил в свое время уважение, но пришла пора проститься.

— Ну, раз есть, где величают по батюшке, то смотри, чтобы не начали по матушке, — сказал Эйнар. — В любом случае — здесь тебе тоже всегда будут рады. Если мы сорвемся в поход, на кого мне теперь деревню оставлять?

— А староста на что?

— Ему только за хозяйством следить. Ну, а если сунется кто, пусть хранят нас боги в нашем отсутствии, тогда что? Ты мог бы оборону организовать до прихода подмоги. Вырезали однажды деревню, защищаемую старостой. До сих пор рядом никто поселиться не может, только всякие сомнительные оборотни. Да что я тебе говорю! Решил идти — иди!

Эйнар обнял Охвена за плечи.

— И вот, что еще: спасибо тебе, Охвен за все. Низкий поклон тебе от всех твоих товарищей, с кем делил ты тяготы!

Эйнар наметил головой кивок и ушел.

Когда мы вышли за деревню, нас нагнал Олли. Его ода про свободу была также уместна, как и пляшущая ночью посреди поля мышь перед совой.

— Ладно, ладно вам. Уже и пошутить нельзя, — заулыбался народный певец. — Удачи вам! Счастливого пути! Спасибо за все! Может, еще свидимся!

— Обязательно свидимся! — сказал я. Но этому сбыться было не суждено. Через несколько лет знаменитый скальд Олли Наннул замерз насмерть, возвращаясь с очередного пира. Облитый водой по глумливому распоряжению обойденного вниманием недоумка, он прятал под одеждой свое кантеле, чтоб инструмент не лопнул на морозе. Себя он спрятать не сумел. Стихи его были безжалостны, музыка западала в душу.

А пока мы шли с Охвеном по пробуждающемуся от зимнего ступора лесу. И чем дальше отходили от родной деревни, тем веселее становилось на моей душе. Вокруг, в тенистых низинах, еще было полно снегу, но солнце светило так ласково, птички пели так задорно, сосны вздыхали в вышине своими кронами так устало, что хотелось забраться на самый большой валун и закричать во все горло:

— Эхехехехейа!

А потом сунуть в рыло пришедшему на зов только-только очнувшемуся медведю и озорно рассмеяться, наблюдая, как у того от радости за меня вываливается зимняя пробка.

Даже Охвен, взволнованный своими рассуждениями про имена, перестал напрягать свою память: как же все-таки его по батюшке кличут, и захромал вперед, энергично приминая прошлогоднюю хвою. Рисса тоже осталась далеко позади вместе со своим надежным женихом. Когда-нибудь потом о ней поскучаю, а пока нас ждет загадочная Удевалла, столица Свеи, где мы сядем на дракар и поплывем в Гардарику.

Вода в заливах и бухтах еще не открылась, но уже начинают готовить к первому спуску зимовавшие на берегу суда: конопатят и смолят швы, меняют треснувшие скамьи, раскручивают на земле и осматривают паруса, плещут на зубы деревянных драконов пенистую брагу. Мы придем в Свею в самый раз, когда вожди начнут нанимать себе команды. Охвен обещал, что нас возьмут по давнему уговору.

На ночевки мы делали себе шалаш, разжигали у входа костер, устраивая стену огня, обогревавшую нас всю ночь, и спали по очереди. Места были глухие, но все равно надо было быть настороже: чтоб лихой человек не набежал, чтоб зверь какой не застал врасплох. А вокруг нашего временного пристанища развешивали на тонких веревках всякие побрякушки, чтоб слышно было, если кто вздумает проникнуть внутрь. Но ночи проходили спокойно. Пока мы не подошли к берегу озера Вянерен.

16

Мы вышли на пустынный берег озера в полдень. Погода была замечательная: набежавшие клочковатые облака закрыли солнце и вообще все небо, иногда моросил редкий дождь, а иногда, вдруг, сыпал уже кажущийся неуместным снег. Вянерон булькал и шелестел волнами цвета раздавленной черники. Мы забирали к северу, стряхивая с накидок тяжелые капли влаги. Как, внезапно, не сговариваясь, остановились.

Я почувствовал чье-то присутствие. Звуков подозрительных не услышал, но поклясться мог, что мы здесь не одни. Охвен, изобразив лицом сосредоточенность, положил ладонь на рукоять Пламени за спиной и с выставленным вперед локтем подошел к кустам.

— Кто там в кустах? — строгим голосом спросил он.

— Это мы, — ответили одновременно два тонких голоска.

— Кто — мы?

— Мы, ельфы.

Охвен поднял брови и выразительно посмотрел на меня. Руку с меча, однако, он не убрал.

— Что вы там делаете, эльфы? — сурово спросил он.

— Какаем, — донеслось до нас.

Выпятив нижнюю челюсть, Охвен произнес:

— А ну — вылазь!

Через некоторое время из кустов вылезли два маленьких человека. Росту они были, как дети — мне по пояс. Прыщавые физиономии с клочками волос, выбивающихся из-под неопределенного цвета и формы шапок. С тщедушным сложением, они вызывали даже жалость.

— Откуда и куда вы путь держите, эльфы? — спросил Охвен.

— Из страны Суоми в Рим идем мы, — хлюпнув носом, ответил один из них.

— Круто, — согласился Охвен. — Прямо в Рим. Что же вы там будете делать?

— Корзины мы плетем, — смахнув каплю с носа, проговорил другой. — В Риме, поди, корзины тоже нужны. Вы же не собираетесь нам мешать? А, добрые люди?

— Идите, идите, ветер вам в спину, — хмыкнул Охвен.

— Кто же вас эльфами-то назвал? — задал я, наконец, мучивший меня все это время вопрос.

— Встретили мы как-то воинов. Смеялись они и махали мечами над нашими головами. Говорили: «Вот они — ельфы!». Они сильные были. Мир, наверно, весь посмотрели. Если они в нас ельфов признали — значит, мы они и есть! — убежденно сказал один из них. Другой в согласии кивал головой.

— Ну, так мы пойдем?

— Ступайте, — махнул рукой я.

Мы пошли своей дорогой, эльфы — своей, то есть шмыгнули обратно в кусты.

Мы продолжили наш путь, почему-то молча. Охвен о чем-то крепко задумался, мне было не по себе. Хотя, вроде бы, должно было быть наоборот: встреча с такими красавцами способствует веселью и поднятию настроения. Зуб оборотня в дорожном мешке просто просился в руки, ладони аж зудели, до того хотелось подержаться за свой боевой трофей. На ходу я вытащил клык и повесил себе на шею. Пейзаж вокруг чуть дернулся и странным образом изменился. Нет, лес не превратился в пустыню, просто мы, сами того не замечая, вышли на край болота и, судя по направлению движения, должны были пойти в самую его середину.

— Охвен, тебе не кажется, что мы слегка сбились? — спросил я, останавливаясь.

Тот тоже встал, вытер лицо и осмотрелся вокруг, старательно щуря глаза:

— И то верно. Задумался. Увлекся, — сказал он и внезапно усмехнулся. — Думаю, сегодня надо сделать привал на ночевку пораньше. Погода дрянная, утомились слегка, глаз уже замылился, не реагирует на действительность. Возражений нет?

Я только пожал плечами: бродить под холодным дождем желания не было.

Подготовку к ночлегу мы провели основательную, на мой взгляд, даже чрезмерную. Охвен настоял на том, чтобы заготовить дров больше, нежели обычно, делая предпочтение только жарким еловым поленьям. Когда начало смеркаться, мы уже поужинали и выпили горячего отвара шиповника с морошкой. Я думал, что можно будет пораньше завалиться спать, раз уж так получилось. К тому же сегодня по очередности первым нести дежурство должен был Охвен. Но вышло по-другому.

— Пожалуй, пойду я спать, — сказал я.

— Угу, давай, — громко ответил Охвен, а сам отрицательно замотал головой из стороны в сторону и приложил к губам указательный палец.

Я удивился, но промолчал, как то мне требовалось. Охвен тем временем добавил дров в костер, который, на мой взгляд, сегодня располагался несколько дальше от шалаша, нежели обычно. Потом он соорудил из чурбака и своего мешка подобие человеческой фигуры, завернув все это в накидку, и пристроил ее поодаль от огня. Достал из кармана мешочек с порошком и щедро сыпанул его в огонь. Огонь задумчиво слизнул угощенье, сразу распространив вокруг сильный запах горелой плоти. Я понял, что он бросил в пламя истолченные в муку рыбьи кости, припасенные специально для того, чтобы в самом начале морского похода принести их в жертву морским богам. Как можно будет спать в таком аромате? Но Охвен вытащил свой меч, жестом предложив мне сделать то же самое. Потом мы ушли в густую тень ската нашего шалаша и принялись ждать, держа оружие наготове.

Я, конечно, не совсем понимал, что мы тут делаем, вернее, совсем не понимал, но вопросов задавать не стал. Сидеть было неудобно, к тому же начало клонить в сон. Но долго ждать не пришлось.

Между костром и нашим шалашиком бесшумно появились две низкорослые фигуры, поводили носами, как принюхиваясь, и разделились: одна пошла к огню, держась со спины от якобы Охвена, другая двинулась в мое шаткое убежище. Вернее, туда, где я должен был мирно почивать.

— Мочи козлов! — заорал Охвен и бросился на ближайший силуэт, коротко взмахнул Пламенем и, не останавливаясь, прыгнул к костру. Я успел заметить, что та фигура уже сноровисто открутила голову от туловища у приманки, и тоже бросился в бой.

Охвен полоснул своим страшным мечом по плечу коварного незнакомца, так что у того чуть не отвалилась рука, но я ударил еще раз. Мой выпад оказался неподготовленным, поэтому клинок как-то плашмя отбросил фигуру на подвернувшийся еловый чурбак. Не придумав ничего лучше, я сорвал клык оборотня и как кол вколотил его в грудь недругу. Да, так разобидев незнакомцев, мы лишились возможности любыми извинениями называть себя их «друзьями».

Что характерно, все это длилось несколько ударов сердца и в полной тишине, если не считать, конечно, боевого клича Охвена. Но теперь, пригвожденный к толстому полену, незнакомец завизжал. О, в этом он преуспел. Даже если бы я с младенчества тренировался воспроизводить такие звуки, то все равно добиться такой резкости, такого скрежета, такой интонации не смог бы никогда.

Охвен, занятый с другим неприятелем, походя отвесил полновесный удар по колоде. Крик сразу оборвался, потому что до соприкосновения с поленом, меч Охвена легко прорезал тонкое препятствие — шею упивавшегося своим даром певца. Я повернулся на помощь старому товарищу, перехватив поудобнее свой клинок, который после моей атаки как-то не по-боевому развернулся.

Охвен красиво крутил Пламя, его соперник, приседая и подпрыгивая, уклонялся. Я прокашлялся и прокричал боевой клич, пришедший в голову: «Алахомора!» Охвен удивленно взглянул на меня, а враг, воспользовавшись паузой, в высоком прыжке ушел в сторону, пару раз недовольно взвизгнул и был таков.

Преследовать его мы не побежали.

— Пусть его, — сказал Охвен. — Теперь уж не сунется. А этого надо срочно вылечить путем погружения в пылающий костер.

Пригвожденный к колоде слабо противился нашим намерениям: безглавое тело протестующе шевелило руками. Голова тоже не желала умирать: она шевелила ушами и вытаскивала язык.

Охвен подобрал подходящий сук и несколькими ударами топора превратил его в острый кол.

— Не с твоим же клыком пихать его в огонь, — объяснил он.

— Да, да, — закивал я, хотя ничего не понимал.

Охвен приставил кол к груди туловища и легко, словно в глину забил его обухом. Тело зашевелило руками чуть активнее.

— О, не нравится! — проговорил старик и добавил, обращаясь ко мне. — А ну-ка, погляди — никого не напоминает?

Я подошел и взглянул: мощное широкоплечее туловище с длинными жилистыми руками и кривыми пальцами, оканчивающимися острыми даже на первый взгляд когтями, мускулистые кривые ноги.

— Нет, — говорю. — В первый раз вижу.

— Ты на голову взгляни, дурень, — посоветовал Охвен.

Я взглянул: башка, как башка. Круглая, с маленькими глазками (не удивился бы, если они угрожающе красного цвета), сейчас закрытыми, с выступающими из-под тонких черных губ неприятными клыками, с заостренными оттопыренными ушами.

Я отрицательно покачал головой: не знакомы.

— А теперь взгляни! — сказал Охвен и вытащил зуб оборотня из тела. Оно сразу дернулось, но обрести свободу, увы, не смогло.

Голова, как по мановению волшебной палочки, изменилась. Впрочем, как и туловище.

— Это же!.. — поразился я, не договорив.

— Они самые — эльфы! — согласился Охвен. — А теперь давай-ка по быстрому перетащим эту колоду, так удачно подвернувшуюся, вместе с телом в огонь.

Что мы и сделали, разведя огонь пожарче и подпихнув в самый жар явно противящуюся этому голову.

— А ты говоришь, зачем нам столько дров! — щурясь от тепла, сказал Охвен.

— Так что получается — ты знал этих тварей и ждал нападения? — удивился я. И в моем удивлении явно угадывались нотки обиды, что со мной не поделились правдой.

— Не серчай, Мортен! — примиряюще похлопал меня по плечу старик. — Я сам не сразу догадался. Помнишь, чуть в болото не забрели, если бы не твой клык оборотня. Сослужил он добрую службу. Это нам глаза начали отводить. Я, как только сообразил, понял, они — не отстанут.

— Да кто — они-то? — спросил я.

Охвен подошел к огню, добавил полено, норовя накрыть чуть шевелящуюся (от жара, или до сих пор не умер?) конечность монстра.

— Это карлики, — ответил он, наконец. — Злобные порождения тьмы. Того же мира, что и оборотни, и прочая нечисть, как мне кажется. Их еще называют «цахесами». Самому с ними встречаться мне не доводилось, но когда-то слышал вполуха. Вот теперь вспомнил. Бродят они по земле, не боясь ни света, ни темноты. Питаются всем, чем придется. Но предпочитают кушать людей, нападая ночью и разрывая на части своими когтями. Любят морочить голову встречным, если те с ними, вдруг, пытаются заговорить. Их часто в сумерках путают с детьми, предлагают помощь, добрые души. За что и платятся жизнью. Умеют эти карлики навести такой морок, что невозможно отличить от действительности. Мы, ведь, вчера видели их, как беззащитных и хилых убогих людей. А ночью — вон какие шустрые оказались! Убить их, что характерно, практически невозможно: даже без головы забьется в какую-нибудь нору и там лежит, выздоравливает. Десять лет, двадцать — как сложится. Вырастит новую голову, вылезет на волю — и давай по новой мирный люд выводить!

— А питается-то тогда чем?

— Да пес его знает! Может, злобой людской, может червей каких в горло пихает! Нам-то какая разница! Вот теперь проверим, сможет ли он из золы и пепла восстановиться. Так что придется нам, друг мой Мортен, всю ночь палить костер, да пожарче, чтоб от этой дряни ничего не осталось.

В огне до сих пор угадывалось какое-то шевеление. Если уж утром посреди углей останется лежать то мерзкое туловище с расположенной поодаль ухмыляющейся головой, то мы признаемся в своем бессилии, попросим у карлика прощения за неудобства и, вздохнув, уйдем. Хорошо, хоть предположительно горящие карлики не распространяют никаких зловоний. Может, конечно, после того смрада, что устроил Охвен с рыбьей мукой, мы уже не в состоянии различать запахи горящей плоти. А так хотелось, вот прямо сейчас, побежать и насладиться ароматом ландыша серебристого!

— Слушай, Охвен, а другой цахес сюда драться не прибежит? — спросил я. — Чтобы братка своего — эльфа выручить?

— Не думаю, что у него хватит смелости. Поди, сейчас мчится во все лопатки по направлению к ближайшей границе с Римом. Про своего подельника даже не вспомнит — карлики же не стадные животные, — усмехнулся Охвен, не проявляя ни тени сомнения или беспокойства. — Иди спать спокойно, старина. Пусть приснятся тебе розовые сны!

— Ага, заснешь теперь! — проворчал я вполголоса, забираясь в шалаш. — То, вдруг, оборотни под боком появляются, то всякие цахесы танцы устраивают. Куда подевался мир без нечисти? Чего ее вдруг так стало много на единицу населения?

Тем не менее, уснул я мгновенно. Снов не видел никаких, проспал бы до утра, да Охвен растолкал и вложил в руку кружку горячего настоя:

— Твоя очередь быть истопником.

— А цахесы не приходили? — поинтересовался я, протирая глаза.

— Пока нет, — ответил старик, забираясь на мое место внутрь, — но если придут — ты уж будь добр, разбуди меня.

Костер все также пытался лизнуть небо своими языками пламени. В огне уже не угадывалось никакого шевеления неуязвимого карлика. Может, затаился? Странно, но я вновь не уловил никакого тяжелого запаха. Небо на востоке чуть розовело, значит, Охвен дал мне возможность поспать немного подольше. Что же, отдых мне был действительно необходим.

Когда Охвен вылез из шалаша, было уже совсем светло. Я его не будил, старательно добавляя дров и вглядываясь в огонь. Цахес-мститель так и не появился, как, впрочем, и никакой другой напасти.

Мы попили горячего настоя, позавтракали соленым лососем с пресными лепешками, тучи разбежались — красота! Огонь решили больше не поддерживать, поэтому костер постепенно затухал. Пока Охвен шевелил головешки, чтоб лучше горели, я сбегал к озеру. Любоваться водной гладью, конечно, дело почетное, но я искал ландыши. А когда нашел, то сунулся в них носом, как собака. От души сразу отлегло: я ощутил приятный аромат цветов.

— Все! Спекся, ханурик! — встретил меня Охвен, длинной корягой раздвигая обугленные останки дров. — И даже мокрого места от него не осталось.

Действительно, никаких следов обгорелых костей, ребер, черепов не наблюдалось. Я принес воды, и мы залили кострище, подняв тучу перемешанного с легчайшей золой пара. Цахес исчез бесследно.

— Наверно, сгорел, — догадался я. — При такой температуре мокрого места и не должно было остаться.

Охвен только хмыкнул.

Продолжая свой путь, каждый из нас думал, что на этот вояж мы исчерпали лимит встреч с непознанным. Напрасно.

17

Открывшаяся внезапно перед нами река слегка подзадержала нас: пришлось рубить плот и, отталкиваясь о дно длинными жердинами, переплавляться на другой берег. Река не казалась бурной, но воды в ней было много, поэтому нас уволокло в озеро. Впрочем, там, отталкиваясь от неглубокого дна и плавающих льдин, мы легко добрались до берега, не тратя сил на борьбу с течением.

Лагерь разбили уже в глубоких сумерках, перекусили, развесили мокрую одежду около костра и каждый занялся своим делом: Охвен завалился спать, а я сел, нахохлившись, у костра, завернувшись в меховую накидку, и принялся караулить. Половинка луны освещала проплывающие по небу редкие облака, в ста шагах вздыхало озеро, потрескивали, сталкиваясь, льдины. Меч в ножнах я держал на коленях: теперь каждую ночь Пламя несло боевое дежурство вместе с нами. Мой клинок, менее именитый, нежели его собрат, располагался под рукой у спящего, в шалаше. Мы посчитали, что так будет надежней. К тому же за спиной на кожаном ремешке висел клык оборотня, сослуживший не так давно хорошую службу. Пусть только кто попробует сунуться!

Нам оставалось всего два перехода до главного города Свеи — Удеваллы. Там нас ожидал дракар, готовящийся к походу в Гардарику. Вряд ли он уйдет сразу в море, поэтому я надеялся, что удастся немного отдохнуть: лесная жизнь отчего-то изрядно утомила.

Было холодно, но без ветра, я кутался в накидку, смотрел по сторонам, прислушиваясь к ночной тишине, как, вдруг, ощутил желание встать и пройтись к озеру. Меня это очень удивило: бродить ночью, да, к тому же, в направлении стылого холодного водоема — странное желание. Я поднялся, обошел костер и сел обратно. Как ни странно, это мне удалось сделать с некоторым усилием над собой: желание выйти от тепла на сырость не пропало.

— Да что я — ополоумел что ли? — вслух сказал я, и звуки собственного голоса добавили мне уверенности в том, что я поступаю правильно, оставаясь у огня.

И тут же где-то глубоко в моей голове раздались слова: «Хорошо же, тогда подойду я, только ты не бойся». Звуков никаких я не услышал, но я не сомневался, что слова каким-то образом прозвучали.

— Я и не боюсь, — сказал я вслух, а сам перехватился поудобнее за рукоять Пламени. Будить Охвена я не стал. Страх действительно отсутствовал. Удивление — тоже. Я был готов биться с очередным монстром, потому что выбора-то у меня другого никакого не было. Бежать — некуда, звать на помощь — помощь невелика. Я решил, что если со мной кто-то решил разговаривать, то внезапно нападать уже не будет. А от звуков моего голоса Охвен проснется и сориентируется, чтобы ударить в самый неожиданный момент. Это должно помочь.

Голос, воспринимавшийся мною, был лишен любой интонации и принадлежности к полу. Моя голова словно превратилась в пустую бочку, и где-то в самом центре ее происходило рождение слов, сразу же поглощаемых всеми стенками этой бочки. Уши в этом процессе совсем не участвовали, поэтому обиженно повисли капустными листьями.

Тем временем в круг света осторожно вышел оборотень. Точно такой же саблезубый тигр, как тот, которому осенью я смахнул ненароком голову с плеч.

— Да что же такое творится в этом мире! — возмутился я. — То — никого и никогда, то чуть ли не каждый день оборотни и цахесы! Что же адские врата — постоянный день открытых дверей?

Оборотень не ответил, смотрел на меня своим немигающим красным глазом и даже присел совсем по-кошачьи. Почему-то никакой агрессии он не излучал: сидел себе, шевелил туда-сюда ушами и даже не облизывался.

«Мне хочется с тобой переговорить», — наконец услышал я, — «давай отойдем ближе к берегу».

— Почему? — спросил я.

«Здесь у огня мне не очень уютно. Разговаривая с тобой, мне не хочется отвлекаться».

— Ты собираешься на меня напасть?

«Нет», — прозвучал ответ. — «Во всяком случае, не в этот раз. Не бойся, не трону. Ни тебя, ни твоего спящего товарища».

Я пожал плечами, собрал с воткнутых палок развешенную для просушки одежду, и, не торопясь, оделся.

— Пошли.

«Могу я попросить тебя взять с собой этот странный меч?»

— Не вопрос, — ответил я и закинул ножны с Пламенем за плечи.

Оборотень указывал дорогу, я шел за ним. Мы удалились от костра всего шагов на сто — сто пятьдесят. Оборотень сел, кивнув мне своей клыкастой головой. Половинка луны светила, открывая взору неровную ото льдов и торосов гладь озера. Я расположился рядом, выбрав место посуше.

— Тебя как зовут? — вдруг спросил я, хотя на самом деле не собирался разговаривать.

«Кецалькоатл», — ответил зверь.

— Да гонишь! — не поверил я.

«Шутка!» — согласился он. — «Имя мое тебе ничего не даст. Поэтому можешь называть меня, если хочешь, Зверем. Ладно. Ты мне лучше ножик свой покажи!».

Я обнажил Пламя, сунув его под нос Зверю:

— Гляди!

Оборотень вздрогнул все шкурой, как лошадь, но не закричал. Я, честно говоря, ожидал, что он завоет, как в свое время выл тот, умерщвленный нами саблезубый монстр.

«Хорошая игрушка!» — одобрительно сказал он. — «На крови и страхе моих братьев закален. Вот, стало быть, чем ты убил того парня! Я могу угадать в клинке отголоски его ужаса».

— Откуда ты знаешь? — спросил я.

«Так ведь я же не человек!» — просто ответил он.

— А кто ты? — поинтересовался я.

Мне показалось, что Зверь фыркнул.

«Я — перворожденный!»

— Ну, что ж, поздравляю! Только вот скажи, что от меня ты хочешь?

«Я тебя убью», — последовала пауза, в течение которой оборотень во все глаза смотрел на меня. Но я был невозмутим: драться — так драться, чего попусту пугать. Понты дешевые! Тогда он продолжил. — «Не беспокойся — слово свое я не нарушу. Сейчас ты легкая добыча, потому что еще юн. Я подожду, пока ты станешь настоящим мужчиной, воином. Потом приду за тобой. Считай это моим капризом, прихотью».

— Так кем я должен стать: мужчиной или воином?

Ответа я не дождался: зверь посчитал ниже своего достоинства уточнять.

— И потом у нас будет честная дуэль: один на один. Или как? — чего-то этот Зверь напридумывал себе, любит красивые манеры?

«Я очень давно живу на этом свете. Поверь мне, опыта сражений я накопил достаточно. Но скука! Она, подлая, иногда одолевает. Мне хочется найти достойного соперника. Однажды, много лет назад, попался мне один. Был он, по-моему, твоего рода-племени. Я очень торопился, когда мы внезапно встретились. Мой пробудившийся инстинкт заставил меня напасть на него, но он повел себя достойно: бился с яростью».

— Судя по тому, что ты сейчас здесь, ты его убил.

«Нет, не убил», — Зверь совсем по-кошачьи потянулся. — «Убил его ты. Совсем недавно».

— Но ведь это был оборотень! — удивился я.

«Правильно. Молодой, начинающий оборотень. Благодаря мне он обрел дар перевоплощаться. Обычно мы убиваем свои жертвы, но так уж судьба распорядилась — он остался жив».

Мы помолчали немного, предаваясь воспоминаниям: я вспоминал, как мы обнимались с Риссой, Зверь — как привольно бегать по английским торфяным болотам, а пролетающая мимо летучая мышь — как тяжело быть бестолковой. На самом деле мы задумались о судьбе того, чей клык сейчас висел у меня на груди. И у меня, наконец, созрел вопрос, который не давал мне покоя с самого начала нашей беседы:

— Послушай, Зверь! Ведь сейчас не полнолуние?

«Ну и что?»

— Ну ты даешь! Оборотни могут перевоплощаться лишь при полной луне!

«Какая досада! Опять я все перепутал. Я-то думал, что полнолуние уже наступило!» — хищник завертел саблезубой головой. Веселился, подлец. — «А что, тебе было бы проще общаться со мной в виде голого мужика? Что бы об этом подумал твой друг, если бы проснулся?»

— Почему это — с голым мужиком? — я даже представить себе не мог такую картину.

«Ну а где ты видишь на мне хоть капельку одежды? Хоть самую тонюсенькую набедренную повязку? Где?» — он подскочил и закрутился на месте, даже свой куцый хвост задрал.

Я молчал, борясь с желанием вот сейчас воткнуть Пламя наглой твари под этот задранный хвост по самую рукоять.

«Я же тебе сказал — я перворожденный! Я могу меняться хоть каждую ночь. Я не был рожден человеком! Я уже даже и не помню, кем я был рожден вообще! Это местные оборотни живут от полнолуния до полнолуния. У меня же при полной луне пробуждается только инстинкт: убивать, насыщаться. Видел бы ты меня тогда! Ничего, я предоставлю тебе такую возможность. Потом. Если ты захочешь».

— Ну а причем здесь набедренная повязка?

«А ты сам догадайся!»

Вообще-то верно: тело человека меняется при превращении, стало быть, одежда неминуемо рвется. Не проще ли заранее снять с себя все лишнее: платье и туфли, предметы туалета, золотые украшения и оккультные висюльки?

«Вижу, что понял. В таком виде мне быстрее передвигаться, особенно по лесу. Можно, конечно, снова стать человеком, но какой в этом смысл?»

Оборотень снова сел и зевнул всей пастью.

«Ладно. Пожалуй, я пойду. А то с тех пор, как встретился с безумным карликом, летящим со скоростью ветра в сторону датского пролива, мало отдыхал. Думал, уж не причинил ли этот маленький людоед вам зла? Теперь вижу: все в порядке, вред ему причинили вы. Жаль, конечно, что убил ты того молодого Зверя, но тут уж ничего не поделаешь. Вы были достойны друг друга: он сильный, но тупой, ты слабый, но умный. Прощай!»

Оборотень поднялся и бесшумными прыжками скрылся в ночи, только, как далекий крик, донеслись до меня слова напутствия:

«Помни: я тебя найду! Обещай мне достойную битву!»

— Обещаю, — прошептал я, и тут ко мне подошел Охвен. Он, молча, присел рядом, закутавшись в свою накидку. Мы долго, пока окончательно не продрогли, тупо вглядывались в неподвижные льдины. Потом Охвен встал:

— Иди спать — утром снова в путь.

Когда я залезал в шалаш, он добавил:

— Вы интересно смотрелись на фоне луны. Большой зверь и хрупкий человек. И — тишина! Я боялся нарушить идиллию своим появлением. Надеюсь, я поступил правильно?

18

Оставшееся до главного города Свеи расстояние мы одолели без происшествий: карлики, великаны, монстры, нежити себя исчерпали. По дороге я рассказал, что за диво такое посетило нас ночью.

— В следующий раз, говорит, встречу — убью! — пожаловался я.

— Обещает! — махнул рукой старик. — Видали мы таких! Сами убьем кого надо!

— И кого не надо убьем! Всех убьем, одни останемся, — согласился я.

— Может, это был сам Фарнир? Про Рагнарек вещал. Хотя, вряд ли! Боги обычно людям не оказывают внимания, только карают за поступки, — Охвен рассуждал вслух. — Должно быть какое-то объяснение этому ночному визиту. И я его найду!

Мы вышли на дорогу, по которой идти было несказанно легче. Уже изредка попадались идущие навстречу обычные люди, которые не обращали на нас особого внимания. Я спросил у ехавшего в попутном нам направлении на телеге бородатого мужика, правильно ли мы идем? Тот в ответ равнодушно скользнул по нам взглядом:

— Не возьму. Даже за плату не возьму. Проваливайте.

— Понял! — громко сказал Охвен мне, потом посмотрел в ту сторону, куда была повернута моя голова. Увидел безразличную бульдожью харю возничего повозки и добавил, обращаясь к этому мужику. — А ну, пошел отсюда! Поторопи свою клячу, чтоб мы тебя больше не видели!

Охвен достал из ножен меч и покрутил им передо мной в воздухе. Про мужика он уже позабыл, но тот, увидев оружие, натянул вожжи и, беспокойно оборачиваясь на нас, заторопил свою унылую лошадь.

— Понял! Вот за этим он приходил! — тряся мечом у меня перед лицом, радостно сказал он. — Ему нужно было знать, что за оружие объявилось, способное крушить оборотней в капусту! Теперь он его видел и будет думать, как же можно избежать неприятностей для себя при встрече с подобным делом. И, уж можешь быть уверенным, пока досконально не разберется — не сунется.

Охвен облегченно заулыбался, радуясь ответу на загадку, мучившую его с самого утра. Он убрал меч в ножны и огляделся по сторонам:

— Сдается мне, сегодня придем в Удеваллу. Ох, до чего же противно ходить по этим скопищам озлобленного народа! Для тебя это вообще первый выход в люди?

Я согласно кивнул. Да, некоторый элемент робости присутствовал, но не к врагам же мы направлялись!

— Город — это плохое место. Вообще, скопление людей, не знающих друг друга, многих угнетает, особенно в первый раз, до состояния ступора. Так что ты, Мортен, держись меня, в разговоры с кем бы то ни было не встревай, убери свой кошель с монетами в карман под одеждой и ничему не удивляйся. Нам предстоит пройти через весь город до пирсов. Там будет проще — может, кого знакомого встречу. На всякий случай крепко помни, к кому мы идем. Он человек авторитетный, правда, кто его нанял — я не знаю. Поэтому не знаю цели похода. Но нам лишь бы до дракара добраться — там разберемся.

По обе стороны дороги простирались еще пустынные поля, разный люд стал попадаться чаще, чувствовалась близость к населенным местам. Город открылся перед нами неожиданно. Сначала мне в ноздри ударил запах. А я-то боялся, что ландышей нюхать не смогу! Этот запах неожиданно принес ветер, когда мы поднялись на вершину пологого холма. И был он удивителен тем, что без предупреждений и подготовки вызвал у меня рвотный позыв: я еле сдержался. С навернувшимися на глаза слезами я повернул голову к Охвену:

— Это что такое?

Он усмехнулся и полез рукой в свой заплечный мешок, что-то там выуживая:

— Это тебе привет от сотен немытых тел, от тысяч не менее «чистых» животных, от гниющих остатков еды и от дерьма. Это — благовоние цивилизации, мать ее так! На-ко лучше возьми в рот эту рыбку — полегчает! Уж поверь моему опыту. Соси ее теперь постоянно, как леденец, пока не привыкнешь к аромату. Надеюсь, скоро притерпишься.

Охвен протянул мне вяленого подлещика. Я, оторвав полоску соленого мяса, быстро избавился от чешуи на ней и сунул в рот. Мне всегда нравилась вяленая рыба, а теперь, предположив в ней свое спасение, она мне нравилась еще больше.

— Впереди нас ждет интересная встреча с городскими стражниками, — увидев, что на мое лицо возвращается краска жизни (не зеленая — розовая), проговорил Охвен. Он брезгливо сморщил нос и с шумом втянул в себя воздух. — Самая большая составляющая этого запаха — от них.

Вокруг стен города был выкопан добротный ров. Сами стены тоже выглядели мощными и неприступными, созданные из камня и дерева. В открытых воротах, куда упиралась дорога, стояли большие и толстомордые стражники. Зажатыми в руках пиками они лениво тыкали в народ, приближающийся к ним. По направлению к людям копья были обращены отнюдь не тупыми концами. Люди, опасающиеся быть уколотыми на пол-острия, выстроились в небольшую очередь. При приближении к стражникам по разрешающему взмаху копья, они склоняли головы в поклоне, униженно глядя из-под бровей на круглые выступающие вперед животы стражников.

— Почему они так себя ведут? — спросил я. — Разве это враги?

— Спокойно, Мортен. Я же тебе говорил ничему не удивляться. Лучше молчи. Наши языки похожи, эта дрянь может начать кривляться. Тогда нам будет несколько сложнее попасть в город.

— Так почему мы не можем пустить в ход наши мечи? Вон они, какие жирные и неповоротливые! Заставим их есть землю!

— Тогда нам придется убить всех стражников в этом городе. Поверь мне, даже за два дня мы с этим не управимся. Так что помолчи. И не тянись рукой к мечу. Только в крайнем случае, да и то вместе со мной. Договорились?

Я кивнул в согласии, глядя во все глаза, как один из пузатых красномордых стражей острием копья сбивает шапку с головы побледневшего человека, вооруженного, между прочим, мечом. Или у него там только рукоять без клинка?

— Ну? — зарычал стражник, когда очередь дошла до нас. Меня обдала волна удушливого перегара. Оказывается, я уже притерпелся к запаху города, раз сумел отличить еще более тонкий аромат.

Охвен, молча, не склоняя головы, достал из кармана серебряную монету и подбросил ее стражу, тот ловко ее поймал. Второй заинтересованно уставился на нас. Я слыхал, что в некоторых городах существовала плата за вход, но она определялась грошами. За серебряную деньгу мы могли бы вдвоем поесть, ни в чем себе не отказывая. Да еще, пожалуй, осталось бы.

Получивший плату страж копьем махнул нам: проходи. Мы пошли, но уже за воротами услышали:

— Куда?

Второй стражник, направив в спину Охвена копье, угрожающе выпятил нижнюю челюсть.

— К Веселому Торну, — ответил Охвен, выдержав паузу, во время которой он старательно осмотрел с головы до ног свирепого верзилу.

— Что несешь? — спросил тот, наливаясь кровью. Первый стражник, получивший мзду, потерял к нам интерес и отошел, поигрывая копьем к очереди. Та испуганно и торопливо попятилась назад.

— Казну! — глядя прямо в глаза, ответил Охвен.

— Мне что несешь? — зарычал стражник.

«Смерть!» — ответил я за Охвена мысленно, выхватил меч и воткнул в пузо по рукоять. Тоже мысленно.

— А что — друг не поделится? — спокойно поинтересовался Охвен.

— Мне — что? — не унимался страж.

Охвен засунул руку в карман, достал оттуда монету и бросил верзиле. На землю бросил перед его ногами. И презрительно сплюнул в том же направлении. Я успел рассмотреть подскочивший от камня медный грош.

— Приходи к Торну — получишь больше, — сказал Охвен и, отвернувшись, пошел прочь, похлопав меня по плечу, чтоб я не хлопал ушами. Стражник, вопреки моим ожиданиям, не заревел взволнованным лосем и не бросился на нас. Мы, пройдя несколько шагов, оказались внутри города.

— Почему они так? — меня даже слегка потряхивало. Я не понимал, как такое может случиться: на меня, спокойного и законопослушного, обрушивался, как на преступника, тот, кто меня же по идее должен защищать.

— Можно было бы тебе сказать, что работа у них такая, но это будет неправдой. Люди они такие, всегда такими были и всегда такими будут. Поэтому и пристроились здесь, — хромая чуть больше обычного ответил Охвен.

— Разве они не видят, что большинство из народа, стоявшего там, в очереди, были нормальные люди!

— Да ты что, Мортен! Проснись! Эти стражники, как и все стражники этого города, как и все стражники всех городов глубоко плюют на людей вокруг себя. Они же занимаются лишь тем, что наслаждаются мизерной властью над другими! Это их главная цель. Ну и другая цель — набить мошну. А больше их ничего не интересует! — Охвен уверенно направлялся прямо в самую гущу толпы, бродившей по узенькой улице. Со всех сторон доносились крики, ругань, смех, звуки молотков, скрип странных деревянных блоков. Я едва мог слышать то, что мне говорил мой друг. А он тем временем продолжал:

— Им платят жалованье, но этого мало. Они возомнили себя целой кастой неприкасаемых. Попробуй, тронь такого ублюдка — набегут сотни подобных же, обработают так, что очнешься только через сутки, понимая, что потерял кое-что значительное для себя: часть своего здоровья. И, очнувшись, увидишь вокруг себя унылый пейзаж каменоломен, где остаток жизни придется сокрушаться, что же я задел это дерьмо! Теперь не отмыться!

— И ничего нельзя сделать? — ужаснулся я.

— Мортен! Друг мой! Если такое происходит, значит это кому-то выгодно.

— Кому это может быть выгодно?

— Эх, напрасно затеял я с тобой этот разговор. Ну, да ладно. Ты же парень умный, инстинкт самосохранения у тебя хороший — не сунешься, куда не надо! Выгодно это, как всегда и во все времена — конунгу, или какому другому правителю. Ты спросишь: зачем? Да просто, чтобы держать народ в страхе. Чтобы дань платили, чтобы радовались только от того, что им разрешают пока жить, а не гнить на каменоломне! Чтобы не сомневались в том, что делает конунг, и беспрекословно выполняли его божественную волю. Вот зачем!

Мы шли некоторое время молча. Суета со всех сторон, непрекращающийся шум утомляли меня несказанно. Я уже не понимал, куда мы идем, держался рядом с Охвеном, как собачка, боясь потеряться.

— Так, стало быть, ты был готов к встрече со стражниками? — поинтересовался я, наконец.

— И даже денежку заранее приготовил, — закивал головой Охвен. — Ничего здесь не меняется. Одному бросил кость пожирнее, он и пропустил без лишних слов. Другой тоже захотел получить свое, но уже поздно — мы прошли. Не станет же он нападать на нас! Иначе придется объяснять, почему первый к нам отнесся благосклонно. Теперь будет на людей кидаться, злобу свою срывать.

— А почему они на наше оружие даже не посмотрели?

— Я же тебе сказал: им плевать, чем ты собираешься заниматься. Хочешь резать горожан — режь.

— А настоящие преступники?

— Ну а что — преступники? У них со стражей неписанный договор: в чужие дела не лезть. Только, когда разбойничков-то народ ловит — их вешают, а за стражников — закон стоит, ничем они не рискуют.

— Как же так: эти стражники похуже любого разбойника будут? Они не защищают свой народ, а даже наоборот? А если нападет враг на город? Что тогда?

— Нет, стража — не хуже преступников. Они одинаковы, только гораздо более трусливы: всегда можно спрятаться за закон. Ну, а если враг набежит, осаду, положим, попытается учинить, тогда приходится конунгу народ вооружать и на стены гнать. А те первым своим делом режут стражу — в суматохе войны всегда можно списать на свирепых фризов, или, кто там еще нападет. Бывало такое. Даже неоднократно.

— И кто же тогда в эту стражу идет наниматься? — слишком много новых знаний никак не укладывалось в моей голове.

— Как — кто? В основном не настоящие горожане, а пришлые деревенские придурки, которые со своей должности свинопаса сразу попадают в начальство, — хмыкнул Охвен.

— Как наш Бэсан?

— Точно. Этот бы здесь развернулся!

Все городские шумы превращались для меня постепенно в одно утомительное гудение. Тошнотворный запах вокруг изредка перебивался ароматом свежевыпеченного хлеба, или жареного мяса. Мне было не очень хорошо, точнее, очень нехорошо. Охвен, видимо, заметил мое состояние, потому что проговорил:

— Потерпи еще немного. Скоро выберемся к пирсам. Там и отдохнем, и перекусим.

Я передвигал ноги, совсем потеряв способность замечать, куда иду, как вдруг мы остановились.

— Ну вот, хвала Одину, выбрались из этого муравейника, — сказал Охвен и добавил. — Одна из этих красавиц — наша.

У деревянных настилов на воде замерли дракары. Выглядели они пока еще совсем безжизненно, но уже были готовы принять на борт каждой твари по паре: судя по всему, подготовительные работы конопачения и смоления были завершены. Рядом же валялись безжизненные тела бородатых дядек в кожаных фартуках: значит, брагой суда уже были напоены, теперь только грузись — и в путь.

— Где мне найти Веселого Торна? — поинтересовался Охвен у стерегущего пирс хмурого трезвого викинга.

— Где-то на Морском дворе полощет внутренности бражкой, — ответил тот и с сожалением посмотрел на положение солнца. Оно его не обрадовало, видно, еще долго предстояло тут прохлаждаться.

— Не хватает городской стражи, верно, парень? — похлопал его по плечу Охвен.

— Зачем это? — удивился тот, но никакой враждебности по отношению к нам не проявил.

— А чтобы устроить лихую драку, скуку разогнать!

Викинг ухмыльнулся, про себя соглашаясь с этими словами: да, размяться бы сейчас не помешало. Потом ответил, с явным сожалением:

— Эта шняга сюда боится нос показывать. Они, как крысы, чуют, где могут нарваться на большие неприятности.

— Надо же! Ты хорошо разбираешься в поведении крыс! — восхитился Охвен.

— Поживи с мое в этом городе — сам поневоле станешь знатоком их поведения, — кивнул головой парень. — К Веселому наниматься пришли?

— Ага, — ответил старик.

— Репутация у него не самая правильная, говорят. Порой, голову срывает напрочь. Тяжело рядом с ним.

— Выбора у нас нет. Он один в Гардарику собрался. Так что попробуем, — сказал Охвен и потянул меня за рукав вдоль пирсов, махнув викингу на прощанье рукой. — Бывай, воин!

— Удачи вам! — ответил тот и принялся медленно расхаживать вдоль дракаров взад-вперед.

19

Морской двор шумел и волновался, как море. Многоголосый ор голосов то взывал к богам, то выводил полностью лишенную мотива песню, то взрывался хохотом, то захлебывался кашляющим плачем, то визжал женскими голосами. Хлопали двери, кряхтели скрипом стулья, булькала разливаемая брага, стрелял углями большой очаг, расположенный посреди гигантской залы. Все эти звуки раздавались одновременно. Собаки, сидевшие перед входом, тупо смотрели прямо перед собой: они одурели от обилия еды и многообразия запахов. Викинги гуляли, собираясь в поход.

Где в этом скоплении буйного народа Охвен собирался обнаружить пресловутого Торна? Я мечтал только об одном: найти где-нибудь поблизости самый спокойный уголок и завалиться спать. А Охвен, оглядевшись, бесцеремонно растолкал попавшихся по дороге викингов, направился к высокому тощему пожилому воину, наверно, ровеснику ему самому.

— Здорово, Рогатый! — прокричал он, вытягивая вперед ладонь с растопыренными пальцами.

Тот поднял взгляд, несколько мгновений приглядываясь, а потом вцепился в протянутую руку своими двумя:

— Рыбка! А я-то думал, ты уже сгинул давно!

— Ты-то что делаешь здесь, в этом сборище молодых и красивых?

Оба засмеялись, хлопая друг друга по плечам. Молодые и красивые вокруг в это время размазывали по глубоким морщинам пот вперемешку с брагой, улыбались щербатыми, кривыми и влажными ртами, пуская слюну за шиворот ближайших товарищей.

— Мортен! — крикнул мне Охвен, протягивая пару грошей. — Возьми себе кваса и присядь тут поблизости. Я сейчас распоряжусь насчет еды и постоя.

Я попросил у ближайшего подавальщика кружку кваса и не успел оглядеться вокруг, как он мне ее протянул. Из-под рубашки он ее, что ли, вытащил? Расплатившись, я пригубил напиток — точно, квас. Свободных мест поблизости не наблюдалось.

Пока я осматривался, Охвен оживленно беседовал с неведомым мне Рогатым. Чувствовалось, что он ощущает себя здесь уверенно и достаточно комфортно. Чего нельзя было сказать обо мне. Но стоять с кружкой в руках тоже было неправильно — привлекал к себе ненужное внимание. Я пошел по залу вокруг очага в поисках свободного места. Мной пока никто не заинтересовался, что вселило в меня некоторую уверенность. Сделав почти полный круг, я наконец-то увидел свободный стул. Даже два, по соседству. Охвен в этот момент бросил на меня взгляд, и я ему указал направление, куда собираюсь двигаться, чтобы присесть. Он согласно издалека махнул рукой.

Я еще отхлебнул кваса и придумал, что лучше мне присесть на крайнее сиденье. Для этого я отодвинул тот стул, что мешал мне пройти. Слегка сместил его в сторону одной рукой, чтоб удобнее было добраться до своего места. Чуть-чуть отставил его в сторону. Всего на полшага. Время было выбрано верное, с точностью до взмаха ресниц.

В тот же миг волосы у меня на голове взъерошил ветер, и совсем рядом промелькнули широко открытые удивленные глаза. Эти глаза двигались по правильной дуге прямо к земляному полу. А вместе с ними мимо меня пронеслось огромных размеров туловище, без всякого сомнения, имеющее тесную связь, я бы даже сказал — родство, с этими зеркалами души человеческой. Воздух, вытесненный данным огромным телом, мог не только сбить мою прическу, но и затушить все свечи на расстоянии десять шагов, буде такие поблизости.

Чтобы не возникли никакие сомнения по поводу того, что я не вовремя удалил стул из-под облокотившегося на некоторое время на стол гиганта, раздался глухой стук. Это зад поверженного вошел в соприкосновение с утрамбованным до крепости скалы полом. А грохот перевернутого стола от забавного дрыганья ног человека, заставил стихнуть разговоры в самых удаленных уголках Морского двора. Ничто: ни обилие яств на нем, ни радующее воображение количество кувшинов, полных благородной браги, ни тяжелые локти друзей-товарищей — не смогло удержать стол от кувырка всеми четырьмя копытами вверх. Грохот стих в мгновение ока, родив тишину.

— Ма-мама, — сказал я, и квас вылился из перевернутого бокала прямо в те, до сих пор удивленные, глаза на полу. Пальцы мои предательски разжались, и пустая глиняная кружка облегченно устремилась вниз, где ее уже ждал для поединка лоб лежащего гиганта. Бокал, конечно, проиграл, хоть он и занял в полете наиболее разрушительную позицию: толстым донышком книзу. И раскололся на нечетное количество осколков.

— А это мой юный друг — Мортен, — достаточно отчетливо раздался голос Охвена. Оказалось, что он один из всего многотысячного народа стоял в это время ко мне спиной. И указал на меня пальцем, только потом повернувшись сам.

И тут все пришло в движение: с хорошо поставленной истерикой закричали со всех углов неизвестные девицы, с оттягом залаяли, глядя друг на друга, одурманенные псы, сшибая с ног наиболее легких телом соседей, становились в боевые позиции решительные мужчины. Я зажмурил глаза, потому что где-то у моих ног зашевелилось, поднимаясь, смертельно обиженное двухкулаковое чудовище, и каждый кулак его был в полторы моих головы.

Сквозь прикрытые веки я почувствовал (почти увидел!) как рядом со мной стало мало свободного жизненного пространства, потому что его заняла гигантская фигура человека, в которого бы я, наверно, влез полностью без остатка, и еще места бы хватило для Охвена. Я понял, что мой путь в Гардарику прервется в самом его начале, прервется вместе с жизненным путем. И откуда-то сверху раздался неожиданно тонкий, почти девичий голос:

— Парень, ты бросаешь мне вызов?

Я удивился: неужели на плечо к этому бугаю успела забраться какая-то девица и теперь разговаривает со мной? Я открыл глаза и посмотрел наверх.

— Что молчишь? Язык проглотил?

Человек с такой внушительной комплекцией — уже сам по себе достоин повышенного внимания окружающих. Ну, а обладать таким голосом — вообще чудо.

Рядом со мной возник Охвен, задрав голову и придерживая меня за локоть, он сказал:

— Хорошо, пусть будет вызов. Но только с одним условием.

Я не поверил, что речь идет обо мне. Наверно, кто-то из знакомых Охвена вступается за меня и будет биться с этим великаном. А тот тем временем поинтересовался:

— Что за условие?

— Надеюсь такому могучему викингу, как ты, не доставит никакого удовольствия лишить жизни одним махом меча этого юного забияку?

Меня прошиб пот от этих слов: это я-то забияка? Да я был готов мчаться отсюда со всех ног, обгоняя попутных оленей. Я умру, даже если этот гигант ударит мечом в землю у моих ног — умру от землетрясения.

— И что? — это поинтересовался великан.

— Биться будете на деревянных мечах, причем ты — левой рукой, если, конечно, не левша, — вещал Охвен, поддерживая меня, вцепившись в локоть: старый лис, он понимал, что в моих желаниях было только одно — сдристнуть отсюда.

— А этот мальчуган уже может оружие носить? — наконец, озаботился мой будущий противник. Он имел ввиду, не запачкает ли об меня руки, вступив в противоборство с еще не воином? С остальным, стало быть, он согласился.

— Все в порядке. Свой первый поединок этот юноша уже выиграл. И я бы не сказал, что тогда было совсем просто.

Пока проходил этот мирный разговор, решавший в какой форме меня изничтожить, вокруг возобновилось прерванное, было, тишиной веселье. Просто веселье обрело, наконец, более подходящую для этого заведения кондицию: кому-то ожесточенно чистили репу, кто-то ломал стул о наиболее привлекательную для этого дела спину, летали пустые кувшины из-под браги, полные стремительно опустошались, чтобы тоже поспешно улететь, собаки, вывалив животы, молчали и бессмысленно улыбались в пустоту, девицы таскали друг друга за волосы, изображая всеми своими лицами немыслимое счастье. К оружию никто не тянулся: здесь же не было городских стражников!

Мы с Охвеном выбрались наружу, и он мне поведал свой гениальный план:

— Пока все складывается неплохо. Ты не переживай, Мортен. Этот дядька добрый. Он не станет тебя калечить. Так что, считай, тебе повезло. Все равно нам предстояло показать себя перед этим Веселым Торном. Уж просто так к себе в дракар он никого не возьмет, будь уверен. А теперь ты сможешь от души потешиться, танцуя с этим увальнем.

— А, может, можно как-нибудь избежать танцев? — с тоской и слабой надеждой спросил я.

— Я все просчитал. Этот Сигге здоров, как носорог, но так же и неповоротлив. Ему в толпе драться — всех вокруг себя положит. Но на открытом пространстве сложнее. Тут надо шевелиться, а ему, с его габаритами это не совсем просто. Не трусь, Мортен, ты же на посвящении один против целой кодлы опытных вояк выстоял!

— Так там мне перед этим мухоморов дали, чтоб страх и вялость ушли! — попытался возразить я.

— Ерунда это все — мухоморы. Только для первого раза помогает. Ты сам должен себя в боевой настрой ввести. Сосредоточься на этом, позабудь о страхах. Он даст тебе время прийти в себя: надеюсь, левой рукой он гораздо хуже управляется, чем правой. Ты же Оборотня убил, неужто перед простым человеком спасуешь?

Охвен знал, что говорил. С каждым его словом мое уныние проходило, вялость уступала место какому-то азарту: а вдруг получится? В конце концов, обещал же этот великан меня не убивать!

Когда мы вышли на круг, держа в руках деревянные палки вместо мечей, народ, пресытившийся веселиться внутри Морского дома, высыпал наружу. Все были радостно возбуждены.

Сигге возвышался над толпой, как лось посреди волков. Деревяшка в его левой руке была длинной, тяжелой. Он смотрел на меня сверху вниз и не решался атаковать. Не мне же первому на него прыгать!

— Ну, что ты стоишь калом? — откашлявшись, спросил я, стараясь говорить как можно вежливее. — То есть, я хотел сказать, что ты стоишь колом?

Викинги вокруг засмеялись в голос. Великан побагровел и сделал шаг мне навстречу, взмахнув своей дубиной. Если бы, конечно, он попал по мне, то я бы быстро очутился опять дома, потому что улетел бы туда со скоростью мартовского ветра. Но я отпрыгнул в сторону, так что удар пришелся по земле. И, о чудо, землетрясения не случилось!

Сигге махал без устали своим деревянным мечом, а я прыгал вокруг него: от рубящих ударов я уходил, а колющие отводил в сторону. Я пока не атаковал, хотя знал, что мне необходимо не только уворачиваться. Шум толпы куда-то исчез, способность видеть намечающееся движение вновь вернулась ко мне, даже без подпитки мухоморами. Я почему-то нисколько не удивился.

Он ударил параллельно земле на уровне моего пояса, но в этот раз я не стал отпрыгивать назад. Наоборот, я нырнул вперед. Над ушами прошелестел деревянный клинок, взлохматив волосы, а я ударил его своим по опорной ноге. Перевернувшись на земле через плечо, я отразил странно несильный выпад: незащищенная голень — болезненное место, поэтому Сигге, уязвленный, не подготовил свой замах. И тут же я ткнул мечом в открывшуюся грудь. Несильно, но попал. Великан удивился и перехватил свое оружие правой рукой.

Но мне уже было все равно. Я уклонялся от сильнейших рубящих, делал вольты и полувольты, доставая ноги, бил иногда даже снизу вверх. Теперь и Сигге приходилось защищаться. Когда я попал по его незащищенной левой руке, то понял, что могу развить успех и, прыгнув в сторону, пошел в атаку. Я колол своим оружием, все время поворачиваясь вокруг застывшего в центре гиганта. Рубить я не стал, потому что это занимало много времени. Мои колющие удары все чаще достигали цели. И тишина надо мной распалась вместе с криком:

— Работа не волк!

И сразу за этим другие, не мои слова:

— С гуся вода, на корове седло, медвежья болезнь!

Говорил Охвен, а толпа вокруг хлопала в ладоши и улюлюкала. Я отступил на несколько шагов назад, отвел выпад Сигге, но сам отвечать не стал. Охвен встал между нами:

— Надеюсь, достаточно!

Толпа восторженно кричала, но, поняв, что больше никто драться не собирается, потянулась к входу в Морской дом.

Я опустился прямо на землю, силы внезапно иссякли.

— Он, что ли, этот… — донесся до меня чей-то незаконченный вопрос, который поспешно оборвался ответом Охвена:

— Нет!

Когда народ постепенно рассосался, ко мне подошел великан Сигге:

— Силен ты, братец, скакать из стороны в сторону!

Я, кряхтя, поднялся: все мои суставы скрипели, мышцы дрожали.

— Прости меня, Сигге! — сказал я. — Я нечаянно убрал из-под тебя стул и пролил на тебя квас.

При упоминании о напитке, пить захотелось с превеликой силой, рот моментально пересох.

— А что — кружку мне в голову бросил специально?

Я лишь отрицательно помотал головой, из внезапно пересохшего горла не удалось выдавить ни звука. Но тут приковылял невозмутимый Охвен и вложил мне в руку бокал с квасом. Пил я не спеша, хотя желание было просто влить в себя этот эликсир жизни одним глотком, проливая на грудь, давясь и кашляя. Но перед никуда не спешившим Сигге держаться нужно было солидно, насколько я мог.

— Честно говоря, все это сейчас было выступлением для увеселения толпы. В настоящем бою обычно свободного пространства не так уж и много. Прыгнешь в сторону от одного противника, а там уже другой потчует тебя мечом в спину. Честь куда-то теряется, когда рубишься стенкой на стенку. Главное — победить. И, желательно, остаться при этом более-менее живым, со всеми руками-ногами на положенных им местах, — сказал великан, прищурившись куда-то вдаль.

— Часто приходилось биться? — спросил я, когда Охвен опять куда-то ушел.

— Бывало, — ответил Сигге. — Раза три, или четыре.

— А я думал, что ты самый опытный воин, — честно признался я.

Гигант только засмеялся, махнув рукой:

— Самый большой — это правда, но чтобы стать таким опытным, как Охвен, к примеру, или тот же Торн, надо выжить не в трех схватках, а в тридцати трех. Мне еще многому надо учиться. Ну да это не беда. Ты лучше мне вот про эту вещицу расскажи, что болталась у тебя на груди, отвлекая все мое внимание, — он указал на клык. — С виду, так зуб чей-то. Но чей — не признаю: для волка, медведя, вепря больно велик. Для моржей северных морей — мал. Что это?

Глаза Сигге горели интересом, как у ребенка, впервые увидевшего выброшенный морем кусочек янтаря с букашкой внутри.

Я рассказал про нашу прошлогоднюю встречу с оборотнем, сначала ожидая недоверия, но потом, увлекшись, разоткровенничался вовсю:

— Прекрасно помню все наши действия тогда, а вот самого зверя — нет. Только его глаза. Страшные, когда он был в человечьем обличье: внимательно так смотрел на меня, оценивая. Тогда я прочел в его взгляде, что он меня приговорил, и относился ко мне уже не как к живому. Когда же он в облике саблезубого монстра прыгнул на меня, то глаза его уже были без какого-то намека на мысль. Как хищное животное: вижу дичь — прыгаю и рву, не вижу — валяюсь под деревом и жду. Убил я его, потому что Охвен все придумал и продумал до мелочей. Но зверь-то был не виноват. Надо было резаться с человеком, задумавшим злодейство. Тогда было бы все честно. И гордость бы была, что совершил подвиг.

— Брось ты! Вы же его просто перехитрили. По-честному. Да, не знал, что у нас такая нечисть водится! — восхищался Сигге.

Я хотел, было, добавить, что кроме убитого нами оборотня есть еще некий оборотень Перворожденный, есть злобные карлики цахесы, но передумал: тогда мой рассказ может выглядеть уже неправдоподобным. А чтобы вновь сделать его правдивым, пришлось бы до кучи приплести поверженных нами троллей, вампиров, эльфов и гномов.

В это время вновь вернулся Охвен.

— Пошли, Мортен, предстанем перед лучезарными глазами их сиятельного Веселого Торна. Он уже принял на грудь изрядную порцию браги, но на способность принимать судьбоносные решения это пока не сказывается.

Сигге посмеялся слегка, пожелал нам удачи, но с нами не пошел. У него были свои срочные дела: разбежаться, как следует, и кинуться в море браги, продажной любви, веселья и наслаждения.

Мы встретились с Веселым Торном за Морским Домом. Он, в окружении других важных вождей, проветривал голову после удачного опустошения мочевого пузыря. То, что штаны его были изрядно подмочены неприцельными попаданиями струек и фонтанчиков его самого и его корешей, не могло никоим образом поколебать столпы гордости за самое себя. Торн, зажмурившись на ветер, облегченно рычал. Вокруг него на разные голоса рычали его друзья-товарищи.

— Здравствуй, доблестный вождь! — сказал Охвен, когда мы подошли поближе.

Торн повернул к нам голову, и я понял, почему его прозвали «Веселым». От правого уха до угла рта протянулся застарелый шрам, поэтому на лице викинга навсегда, казалось, застыла кривая усмешка. Глаза его, на удивление, оказались совершенно трезвы. Он осмотрел нас с головы до ног, видимо, вспомнив, что-то и ответил:

— И тебе здравствовать, отважный Охвен!

Меня как будто рядом и не стояло.

— Наш уговор остается в силе? — напрямую поинтересовался Охвен.

— Конечно! Я хозяин своему слову! — ответил тот. — Хм, только бесполезные люди мне в дракаре не нужны.

— Мы к таковым не относимся. Или, хочешь испытать?

Вожди вокруг перестали рычать, прислушиваясь к разговору. Только один, самый маленький, едва доходящий мне до плеча, продолжал с упоением завывать тонким голосом. Как ни странно, он до сих пор соединялся с землей помимо ног еще и прерывистым потоком жидкости, произведенной организмом в удручающем количестве.

— Эй, сученок, хорош стонать! — шикнули на него.

— Я — Макс! — ответил он, закатив глаза.

— Макс, сученок, хватит выть!

Коротышка угомонился, потрясся, приседая, как в лихорадке, и тоже подошел к нам.

Торн, наконец, обратил внимание на меня:

— Что может это отрок, если он, конечно, с тобой?

— А ты, разве, не видел? — спросил Охвен, и из толпы вполголоса поведали Торну, как мы развлекались некоторое время назад с великаном Сигге.

Веселый Торн хмыкнул, но на меня смотреть перестал. Я-то думал, что нас в дракар возьмут с распростертыми объятиями, еще и самые почетные места предоставят, а тут происходила какая-то канитель. То же самое, наверно, решил и Охвен. Он сказал, нехорошо прищурившись:

— Может быть у тебя, Торн, есть желание со мной померяться? Неужели теперь ты кроме веселого нрава обрел новое качество — алчность?

— Ты мне угрожаешь, хромой старик? — изобразил негодование вождь.

— Нет. Я просто напоминаю, что за место в твоем дракаре тебе заплачено.

— За одно место. Но вас-то двое!

— Мы с тобой лучше наедине поговорим об этом, а то почтенные викинги всерьез подумают, что ты торгуешься, как купец.

Почтенные викинги словно получили приказ смываться, выбрали нужное направление и пошли молчаливой толпой, четко переставляя ноги. Только Макс подбежал к Торну и хлопнул его по плечу:

— Бери парня — не пожалеешь! Сам ведь тоже когда-то с такого возраста начинал. Или уже родился опытным?

И побежал догонять приятелей.

Веселый Торн подошел поближе к Охвену, они отвернулись от меня в сторону и заговорили. Они общались очень энергично, не стесняясь в выражениях, но ветер уносил от моих ушей большую часть их слов.

Я понял только, что они обговаривали не возможность нашего пути в Гардарику, а выгоду, которую можно будет извлечь из нашей стоянки там: мы будем высажены, и только на обратном пути нас подберут снова. Да, их разговор протекал уже не как у купцов, а как у успешно исполнивших какой-то им одним ведомый ритуал. Много смеялись и махали руками.

Потом Торн подошел ко мне, подмигнул двумя глазами сразу и ушел, оставив меня в недоумении: что это было?

— Вот так вот приходится жить в кругу настоящих друзей: расслабишься — сожрут, — сказал Охвен. — Не переживай, едем мы, конечно, бесплатно. И туда, и обратно. Правда, вернешься ты уже без меня. Останусь, пожалуй, у родных могилок. А может и нет, — он пожал плечами. — Все зависит от того, как встретит меня Родина.

— А что произошло до этого? Вы же вроде ругались!

— Отвлекающий маневр, не более. Здесь, знаешь, сколько разного народу отирается! И даны, и фризы, и саксы какие-то, и еще, поди знай, кто! Каждый норовит друг у друга кусок из-под носа утащить. Многие знают, что Торн в Гардарику идет. Он этого и не скрывал. Тайны не получится, как ни секретничай. А тут я еще, бывший друг-приятель. Торн, вдруг, начинает кривляться, не хочет брать с собой своего кореша. Почему?

Я пожал плечами — пес его знает!

— Да потому что не идет он в эту Гардарику!

— То есть как? — удивился я. — А куда же мы едем?

— Потом остается со мной наедине, — не обращая внимания на мой вопрос, продолжил Охвен. — Окружающий народ сразу смекнет, что он мне просто объяснит об изменении планов, чтоб я не обижался. Мы и уйдем, не солоно хлебавши. Так?

— Так? — переспросил я.

— Так, да не так! — сказал Охвен. — Завтра мы, конечно, уйдем отсюда гордые и скрывающие обиду. Но домой мы не направимся. Двинемся вдоль фьорда, где нас и подберут через пару-тройку дней. Понял?

Понять-то, конечно, я понял, но не понял ничего.

— Охвен, зачем все это нужно?

— Эх ты, наивная твоя душа! — ответил он. — Даже боги не должны знать, куда мы направляемся, потому что хватает и среди них проказников, потехи ради способных погубить. Хоть тот же Локки. А уж сколько вокруг коварных и завистливых людей! Не счесть. Вот чтобы не попытались они нас перехватить, подобно трусливым тварям на пути нашем обратно, чтоб не взывали в неправедных своих молитвах нам неудачу и погибель, поэтому каждый вождь, как может, скрывает свои планы.

Мы пошли к Морскому Дому, откуда раздавался грозный шум веселья в разгаре.

— А теперь — поспать последний раз под нормальной крышей! — мечтательно сказал Охвен.

Как можно уснуть в таком гаме?

Оказалось, можно. И не только уснуть, но и прекрасно выспаться.

20

Я лежал на мху крохотной полянки между разномастными валунами — побольше и совсем большими. Кроме меня здесь лежала прямая, как стрела, сосна. Она, конечно, стояла, упираясь макушкой в небо, но для меня все предметы казались лежачими, праздными и отдыхающими. А стоять могли только волны.

Когда нас подобрал дракар Торна Веселого, мы уже порядком изнывали от ожидания: рыба предательски не клевала, в лес удалиться было нельзя. Охвен возобновил со мной уроки владения мечом, но мы каждый раз отвлекались: ловили ушами плеск волн под веслами дракара. То у одного, то у другого уши поворачивали голову к воде, пытаясь разобраться: просто волны шумят, или плюхаются весла, удерживаемые крепкими руками. Пожить здесь месяц — так наши слуховые аппараты выросли бы до размеров заячьих. Тогда нас точно бы ни в какую лодку не взяли. Кому нужны (разве что неведомому Мазаю) длинноухие путешественники?

Когда мы, наконец, забрались в дракар и сдали свое оружие на хранение ящику у мачты, то меня живо пристроили к самому кормовому веслу в помощь веселым бородатым викингам. Охвен же, как неспособный грести (одну ногу он не мог сгибать, стало быть, упора для замаха весла не было), был приставлен к кормчему, временами сменяя его на руле.

Следует признаться, что у Охвена новая работа получалась гораздо лучше, чем у меня. Несмотря на кожаные рукавицы, выданными мне на первое время, я быстро обзавелся трудовыми мозолями. Все время выкручивать кисти на весле тоже было непросто: я временами самым безобразным образом сбивался с ритма, доставляя лишние неудобства своим соседям. Те беззлобно меня критиковали: «Мать твою!» и иногда добавляли связки слов ради другие выражения, от которых пролетающие чайки теряли сознание и тонули в пене, поднятой нашим взбрыкнувшим по моей вине веслом. Но это было, как оказалось, не самым страшным в моей участи.

Когда мы вышли из фьорда, то вид первой же волны, представшей над моей головой, поверг меня в ужас. Без всякого сомнения, она должна была прихлопнуть нашу жалкую посудину, как коровий хвост назойливую муху. Вместо этого мы взлетели всем дракаром на самый гребень, а потом заскользили вниз. Охвен сунул мне за пазуху очищенные ломти вяленой рыбы, а народ уже разворачивал парус. Совсем скоро весла оказались без надобности — ветер наполнил серое полотнище с намалеванным кругом в центре своей силой, и мы понеслись между волн, то поднимаясь к самому небу, то опускаясь на самое дно.

Я упорно пихал себе в рот соленую рыбу. Наверно, это верное средство помогало. Если бы не оно, то мне бы приходилось блевать под себя гораздо чаще, чем сейчас. Ветер меж тем крепчал, очень скоро парус убрали наполовину, затем сняли совсем. Брызги волн залетали внутрь нашей лодки, так что сухими были только обереги от сглаза, данные нам нашими матерями в детстве. Да и то только потому, что они остались где-то дома.

Мы вновь взялись за весла. Шум волн и вой ветра достиг такой силы, что едва можно было услышать слова сидящего рядом. Если он, конечно, кричал тебе в ухо во всю свою глотку. Мне казалось, что соседи часто кричали в мое ухо. Но я не прислушивался: что хорошего они могли сказать мне, если я то и дело нарушал ритм движений веслом, прерываясь на мучительные потуги желудочных спазм! Всю былую еду я успешно извлек из себя уже целую вечность назад, поэтому выдавал себе на ноги только воздух, сдобренный следами желудочного сока.

В глубине души я знал, что это не может продолжаться бесконечно, но счет времени потерялся, а нас все болтало вверх-вниз и из стороны в сторону, заливало соленой водой, и конца и края этому не было. Где-то в глубине моря, сбившись в тесные стаи, спали рыбы, их пожирали проплывающие мимо ужасные морские чудовища, русалки, расположившись на подводных камнях, лениво играли в карты и показывали изящными пальчиками наверх, делая ставки, какое же из этих колыхающихся на поверхности днищ затонет первым.

Внезапно я осознал, что мы уже не взлетаем к небу с такой скоростью, как раньше, но не поверил этому. Я продолжал дергать весло, сосредоточившись лишь на нем. Потом я удивился, что уже не изгибаюсь в рвотных позывах, а нас, к тому же качает уже еле-еле. И опять не поверил этому, потому что другого мира, кроме качелей, боли в желудке, весла не существует. А потом я увидел и услышал землю.

Чтобы пристать к берегу даже не понадобилось выливать в волны бочонок жира: мы подошли к самим береговым камням, попрыгали в ледяную воду и, повинуясь командам, выволокли нашу посудину на берег. Что было дальше, я не особо хорошо запомнил, потому что чуть не заплакал от счастья: под ногами твердая поверхность, а не какая-то шаткая палуба. Я побрел вглубь суши, сразу наткнулся на маленькую полянку, и рухнул в мох. Мокрая одежда заботила меня, но не очень. Я будто отрубился, подняв голову лишь один раз, когда кто-то укрыл меня меховым одеялом, подложив под голову холщовый сверток. Кто это был — наверно, Охвен. Больше заботиться здесь обо мне было некому.

Я проснулся, когда вокруг стояла непроглядная ночь. Надо мной слегка шумела далекими ветками сосна, над ней раскинулись тысячи тысяч звезд. Где-то поблизости раздавался говор и смех викингов. Под одеялом я пригрелся, так что одежда даже умудрилась высохнуть. Но зубы стали отбивать барабанную дробь, стоило только встать на ноги. Я заторопился к костру, к тому же от него кроме дыма пахло еще доброй едой.

— Ого, кто пробудился! — сразу закричали мне.

— Иди, иди сюда скорей, похлебай супа. Если у тебя, конечно, желудок через рот наружу не вывалился! — добавил кто-то, и все опять рассмеялись.

В ответ я не мог сказать ни слова. Но в этом, видимо, и не было необходимости. Я получил плошку с дымящимся варевом и запустил в него свою ложку.

— Гляньте, а ложку-то свою не потерял! — опять засмеялись у костра.

Еда была превосходна. Я проглотил все в один миг и тут же получил добавки:

— Ешь, ешь! — сказали мне. — Мужество надо подпитывать!

Я поднял глаза на того, кто это сказал: издевается? Нет, вроде ни тени насмешки.

— А Охвен где? — спросил я.

— Спит твой Охвен. Он тоже, оказывается, нуждается во сне, — ответил мне викинг с бородой, заплетенной в косу. И добавил, обращаясь к своим приятелям. — Я-то поначалу думал, что он вообще не человек: не ест, не пьет, держится за правило, смотрит куда-то вперед и даже не моргнет.

— То-то ты все время на весле повисал! — засмеялись у костра. — За Охвеном следил!

Большая часть викингов спала под бортами дракара. По разговорам я понял, что нас штормом снесло на север, в Ботнический залив. Хотя это был еще не самый сильный шторм. Так, предупреждение. Вот по дороге на Зеленую землю бури случаются в несколько раз страшнее этой. Я попытался представить себе высоту и свирепость волн там, но не смог, потому что меня опять начало мутить. Надо быть настоящим идиотом, чтоб бросать вызов такой стихии. Как же здесь, на твердой земле, хорошо: не мокро, тепло, птички вдалеке поют!

Действительно, издалека, заглушая всякие посторонние шумы, доносились дикие крики безумных чаек. Их здесь бессчетное множество.

— Это Аландские острова, мой юный друг! — пояснил мне все тот же, с косой в бороде. — В этих местах и люди-то не живут. Только чайки, да утки иногда встречаются. Днем посмотришь — все скалы белые. Это следы птичьей неумеренности: где поели — там и погадили. Сволочные они твари, я тебе скажу, эти чайки! Если их много, как здесь, то и подступиться нельзя — нападут стаей, норовя клювами по затылку вмазать. А уж если человека в море заметят, спасшегося, положим, после кораблекрушения, то будут бить до самой его смерти. А потом обглодают до костей, похуже волков и лис. И ведь не отступятся, если чувствуют страх и слабость.

— А как же от них спастись? — ужаснувшись, спросил я.

— Да никак! — успокоил меня викинг. — Или спрятаться где, или исхитриться и словить одну из птиц. Убить любым способом. Хоть как: хоть зубами загрызть, хоть под водой утопить. Потом себе на голову приспособить — тогда они не тронут, побоятся. Это, конечно, если ты не сам в воде плаваешь, а на деревяшку какую побольше забрался.

— Почему?

— В морской воде, даже в самый жаркий день лета долго не продержаться — сведет судорогой ноги и руки — и капут. Или сердце просто остановится. Море — оно холодное, все тепло из тела высосет.

— И что же делать?

— Остается одно — сидеть дома на печи и маманины калачи трескать.

Безрадостная, прямо сказать, картина нашего морского путешествия вырисовывается. Я понял, что живыми мы до берегов Гардарики не доберемся: если во время шторма не потонем вместе с дракаром, то море своим холодом задушит, или чайки сожрут. Я так расстроился, что незаметно заснул. А во сне я бился с одной громадной чайкой. Она громко смеялась мне в лицо, а я все пытался от нее убежать и спрятаться, но она меня, падла, догоняла и, видя мой страх и растерянность, хохотала во весь свой клюв.

К утру ветер совсем стих, и шторм, забросивший нас на эту птичью землю, должен был стихнуть. Мы спустили дракар на воду, вычерпали из него всю воду и внимательно осмотрели щели между досками: нигде сквозь смолу не открылась течь? Все было в порядке, Веселый Торн только довольно хмыкнул. Его лодка выдержала первый удар стихии, стало быть, на нее можно положиться и в дальнейшем. Вокруг него викинги тоже хмыкнули, как по команде. Словно хрюкнули.

Когда вышли в открытое море, то волны уже не казались столь грозными. Просто высота их снижалась, временами только какой-нибудь загулявший вал подымал дракар к небесам, но уже все реже и реже.

Вскорости поставили парус, и я пробрался к Охвену поговорить. Меня еще мутило, но не очень. Я старательно жевал вяленую рыбу и радовался тому, что не испытываю пока рвотных позывов.

— Ну, вот, — сказал Охвен. — Совсем другой вид. И не зеленый уже. Молодец! Скоро станешь настоящим морским волком.

Я только махнул рукой, запихивая в рот очередной ломтик подлещика.

— Охвен, ты можешь мне рассказать, где мы сейчас плывем и куда вообще едем-то? — спросил я. — А то я совсем потерялся.

— Смотри по солнцу, — кивнул он на небо, уже не столь хмурое, как раньше. — Идем мы на восток. Море под нами — Балтика. Потом через реку Неву выйдем в другое море, но уже пресное. Оно называется Ладога. Там мы с тобой высадимся и пойдем к месту слияния двух рек, что зовутся Мегрега и Олонка. Там был когда-то мой дом.

— А дракар куда денется?

— Все зависит от того, что там договорится Торн в стольном граде Ладоге. Пойдет он сначала на благодатный остров, что на севере моря Ладоги, или по реке Свирь выйдет в другое море, поменьше. Онега оно называется.

— Зачем? — наивно поинтересовался я.

— Этого тебе знать не обязательно. Впрочем, таков заказ от купца одного, что снарядил дракар. Хотят они выбраться на берега великой реки Волга. Торн везде будет с купцами местными встречаться, договариваться на будущее. Глядишь, на следующий год и наш ярл с товаром пожалует.

— А как же мы обратно поплывем?

— Не переживай, Мортен, — похлопал меня по плечу Охвен. — Придет дракар, не оставит. А мы пока с тобой там форпост устроим, чтоб викингам легче было нас найти. Скучать не придется.

Все правильно, все сходится, только отчего же такой холод в груди? Может, потому, что мир вокруг меня оказался таким огромным? Или потому, что людей на свете столько много, и они все разные? Или потому, что жизнь всегда будет подбрасывать тайны и загадки, причем, зачастую такие, что их не решить до самой смерти?

— Названия какие-то одинаковые, — сказал я. — Балтика, Ладога, Волга, Мегрега… Это что-нибудь значит?

— Точно, а еще «радуга», «нога» и «макака», — ответил Охвен, всматриваясь в спокойную, будто покрытую маслом морскую гладь.

— Причем здесь «макака»? — порой, за ходом мысли моего друга было просто не уследить.

— Та земля, куда мы идем, осколок древней Гипербореи, родины колдунов и волшебников. На их древнем языке «ма» — значит земля, «га» — значит вода. Вот и переведи себе название того, кто может жить на земле и в воде, но предпочитает воду.

— Ма — га — га, — по слогам произнес я.

— Точно, макака. Она и есть. Вот ты и открыл тайну, — усмехнулся Охвен. — А еще есть те, кто научился от гиперборейских колдунов разговаривать, и поныне повторяют, где бы они ни были «вода — вода», словно боятся забыть. Так увлеклись, что из их памяти вылетели все прочие слова.

Я представил себе почему-то по пояс обнаженных людей, в расписных безрукавках, которые говорят друг другу: «Га — га». Люди в моем воображении стремительно теряли остатки одежды, покрывались перьями, отращивали себе крылья и хвосты, приплюснутые клювы и ласты.

— Гуси, что ли? — спросил я.

— Быстро соображаешь, — похвалил Охвен, но, увидев, что меня несколько задел этот разговор, добавил. — Не обижайся, Мортен. Не было у меня и в мыслях тебя оскорбить. Просто мне чего-то не по себе. Чем ближе к дому, тем муторнее становится, — а потом, печально покивав головой то ли мне, то ли морю, добавил. — Гуси-то каждый год весной на поля на берега Олонки прилетают. И гуси, и утки, и кулики всякие — тысячи тысяч птиц. Слетаются все после зимовки в одно и то же место, пожуют свежую травку, посовещаются что-то и дальше летят: кто на север, кто на восток, кто поблизости остается. Зачем они это делают? Может, память и тоска по утраченной Родине, Гиперборее этой сгинувшей? У нас даже считается, что на тех полях птицу бить нельзя. Грех.

Как оказалось, Охвен тоже способен к переживаниям. Хотя, вроде бы, радоваться надо. Но как его встретят сородичи? Мать и отец, наверно, уже давно умерли, а для всех прочих он чужой. Может быть, ближе к осени он вновь решит вернуться вместе со мной туда, где его уважают. И чтобы хоть как-то отвлечь его от невеселых мыслей, я сказал:

— Чайки, как привязанные, перед нашим дракаром летят. Почему, интересно знать?

— Потому что дуры, вот и летят, — хмуро ответил Охвен и неожиданно рассмеялся.

Меня тоже разобрал смех. Я показывал на птиц пальцем и хохотал, Охвен смахивал с глаз слезинки. Все в лодке обернулись к нам, спрашивая друг у друга: чего это они?

Настроение после веселья не ухудшилось. Скорее, наоборот. Где-то позади остались викинги и интриги их вождей, оборотни и прочая нечисть и даже Рисса. Впереди нас ждали приключения, новые встречи и впечатления. А еще наступало лето.

21

Мы подошли к устью Невы с приспущенным парусом, работая одними веслами. Веселый Торн предупредил, что течение в реке быстрое, стало быть, нагрузка на гребцов ляжет большая. Я слегка поволновался, боясь подвести товарищей, но потом нагрузка легла и на меня, как снег на осеннюю землю: тело деликатно заныло, но, смирившись, вошло в ритм, и я уже не думал ни о чем. Только считал про себя: «Раз — два». Монотонность движений выбило все мысли из головы, лишь пот струился по лицу, стекая на щеки со лба. Уж как не заснул от однообразия — не знаю. Слава богам, что мошкары пока еще не было. Не то попортили бы они нам кровушки!

К вечеру мы подошли к берегу, привязали дракар к ближайшим деревьям, вызывающим доверие и устроились на привал. Охвен, ступая на землю, неловко опустился на одно колено. Он поднес руку ладонью ко рту, а потом опустил ее также ладонью на мягкую только начинающую расти травку. В глазах его стояли слезы.

А у меня в глазах стояли искры: я так приложился лбом об свисающий сук, когда запутывал о ствол канат, что на некоторое время забыл об усталости.

— Где-то в этих местах меня повязали датчане, — ни к кому не обращаясь, сказал Охвен. — А ижор убежал, хоть и пытался, было, броситься мне на помощь. Хватило у него разума прислушаться ко мне. Как же звали-то его? Я еще просил его моих родных известить, что меня полонили вороги. Ведь говорил он мне имя-то свое, говорил…Велли! Нет, не Велли, — Охвен потер свой лоб, пытаясь вспомнить. — Вейко! Точно, Вейко!

Больше Охвен ничего не говорил, молча попил горячего настоя из трав и ягод, поел без всякого азарта и лег спать. Его никто не тревожил. Все понимали, наверно, что сейчас он живет в прошлом, пытаясь восстановить в памяти картины былого.

На следующий день мы вышли в Ладогу. Желто-коричневая вода, в отличие от свинцово-серой балтийской, разве что меньше пенилась. Это потому что она была пресной, сказали мне викинги. Но волны были такие же. И если ветер, вдруг, разгуляется, они могут наделать беды с лодками.

Мы не пошли на реку Волхов, куда надо было добираться Торну с его воинами. Он отвез нас с Охвеном дальше, до самого песчаного берега, который чуть поодаль окаймляли сосны. Он потерял почти полтора дня, но не выказал даже намека на недовольство.

— Вот, Охвен, Габаново, как мы и договаривались. За сутки доберешься до реки. Еще столько же — и ты дома. Мы придем по Олонке за вами после середины лета. Надеюсь, к тому времени вы уже успеете срубить башню форпоста. Бывай здоров, старина. Надеюсь, что все у тебя будет, как надо, — сказал вождь на прощанье, и они крепко обнялись.

— Прощай, Мортен! Следи там за Охвеном, чтобы вел себя хорошо, — неожиданно он протянул мне широкую, как весло, ладонь. Меня бросило в краску от того, что мне оказывает внимание сам Веселый Торн.

Мы стояли на берегу, пока парус викингов не скрылся из глаз за горизонтом.

— Ну, что, пойдем, пожалуй! — сказал Охвен и, оглядевшись кругом, пошел к лесу.

Деревья здесь росли совсем обычные, трава — тоже, даже птицы, белки и дятлы ничем не отличались от наших. Вот тебе и Гардарика, земля колдунов и легенд! Охвен шел и напевал себе под нос: «Рахвас линнат паятта, тойнен тойже кезюття, сина айят, мина айан (самая известная карельская песня Левкина)». К неширокой реке добрались без приключений.

— Вот она, Мегрега, — сказал Охвен. — Барсучья река.

— Чего же она такая черная? — удивился я.

— Потому что из болот вытекает. Да и глубокая, вдобавок. По берегам много барсучьих нор. Сидят барсуки, никого не трогают и рыбу удят. Потом собираются в стада и в речке купаются. Жизнь — сказка.

Охвен вновь, по мере приближения к своему дому превращался в того молодого парня, что когда-то ушел отсюда на ярмарку с товарищами, да после этого и сгинул на чужбине. Если не телом превращался, то душой уж точно. А я смотрел по сторонам, слушал, как щебечут птицы, и радовался за своего друга. Конец пути близился, и даже мне хотелось ускорить шаг, хотя впереди нас ждала неизвестность.

— Терве, — сказал Охвен, когда нам встретились первые люди.

— Терве, — ответили они, улыбнувшись в ответ, и проходя дальше по своим делам.

— Надеюсь, тут нет таких стражников, как в Удевалле? — проговорил я.

— Когда был здесь последний раз, то не было. Да и сейчас — вряд ли. Но рано или поздно они заведутся. В этом можно не сомневаться.

— Почему?

— Да потому, что природа такая людская. Если есть честные люди, как мы с тобой, то обязательно найдутся и бесчестные. А вот скажи мне, Мортен, кто сильней: честный или бесчестный? — внезапно спросил меня Охвен.

— Честный, — ответил я убежденно. — Ведь за ним — правда.

— Правильно. Но наоборот.

— Это как?

Охвен остановился, положил одну руку себе на затылок, словно собираясь почесать, и задумался:

— Как бы тебе это объяснить… Вот, положим, в соперничестве, когда нужно добиться цели, каким методом будет действовать честный человек?

— Конечно, честным, — развел руками я.

— А бесчестный?

— Ну, — я слегка замешкался. — Наверно, бесчестным.

— А что, честным образом он не может действовать?

— Вообще-то, может, наверно.

— Вот! — Охвен поднял палец вверх. — Честный человек добивается цели только честными действиями. А бесчестный: и честными, и бесчестными — его же ничего не сдерживает! Так кто быстрее добьется цели, если один идет к ней только прямым, честным путем, а другой кроме этого пути может найти еще и обходной, более близкий, хотя и позорный?

— Так что же теперь, жить, позабыв понятие честь? — возмутился я.

— Нет, Мортен. Потому что тебе, добившемуся цели гнусным путем, эта цель уже не будет нужна. Потому что у тебя есть здесь, в сердце, совесть. Она приносит много страданий и мук, но зато, благодаря ей, ты начинаешь уважать себя. А уважая себя, ты уважаешь и других. Правильно?

Я согласно покивал головой. Если верить Охвену, то любой нечестный человек в два раза сильнее, чем я. Но это не говорит о том, что я в два раза слабее его. Просто за то, чтобы добиться своей цели именно тем путем, что я себе выбрал, мне придется потратить в два раза больше сил. Ну, а напрягаться я не боюсь. С этой мыслью шагать мне вновь стало весело. Охвен, остановившийся, было, и принявший философский вид, захромал за мной следом.

— Ты, будто знаешь дорогу, — сказал он мне в спину.

— Я знаю свой путь, — ответил я.

Тем временем вокруг все больше стало встречаться признаков близости человеческого жилья: коровий навоз, суровые, будто ошпаренные собаки в кустах, задумчиво сидевшие на деревьях кошки, шмыгающие в траве, как мыши, стаи настороженных воробьев. Мы вышли на высокий берег реки и перед нами открылся вид на город. Конечно, он уступал по размерам свейской столице, может быть, был чуть больше нашей деревни, но впечатлял. Добротный частокол соединял высокие сторожевые башни, главные ворота, обитые полосами железа, выглядели прочными и надежными, даже ров, достаточно глубокий, чтобы в нем мог поместиться дракар, если бы его туда занести — все выглядело солидно и даже красиво.

— Вот он мой Олонсь, — сказал Охвен. — Довелось-таки встретиться на этом свете. Ладно, пойдем, через реку переберемся. Ты только помалкивай пока, чтоб народ местный чужим выговором не пугать.

Через Мегрегу был переброшен мост, по которому в одну сторону могла проехать повозка. На зиму его, наверно, разбирали, чтоб с ледоходом не утащило. Но теперь он стоял, выделяясь желтизной свежих бревен наката, замененных при сборке. Лодки при надобности можно было легко перетащить с одной стороны моста на другую.

Мы прошли к калитке в частоколе, говоря всем встречным — поперечным свое «терве». От нас никто не шарахался. Вот если бы мы были черноволосыми и крючконосыми, или, хотя бы, с черной, желтой или красной кожей, народ бы удивился. А так мы, по большому счету, ничем не выделялись от остальных. Серьезный страж у калитки только кивнул нам головой, когда мы прошли мимо него.

Мы сделали внутри лишь около двухсот шагов, как вышли к главным воротам.

— В крепости не живут, в ней спасаются от неприятеля. Живут вокруг, там и наш дом стоял, — объяснил мне Охвен, когда мы вышли уже за ров. — В крепости только воевода обитает и дружина его. Настоящий рынок тоже внутри, там же и мастеровые сидят. У частокола тоже торгуют, но по мелочи.

Мы остановились перед ничем не примечательным домом — пятистенком, таким же добротным, как и все остальные по соседству.

— А вот и он, — сказал Охвен, переступая с ноги на ногу, будто не зная, что делать дальше. — Эх, родной язык я подзабыл. Как же мне общаться-то?

Но все сомнения в действиях отпали, потому что из сарая вышел человек, и сам пошел к нам на встречу. Это был узкоплечий и слегка сутулый мужчина, волосы его были совершенно седыми, глаза были настолько голубыми, что казались прозрачными. Он направлялся к нам, заметив, что мы замерли перед его домом. Не дойдя до нас десяток шагов, он вдруг сбился с поступи и остановился, озадаченный. Во все глаза он смотрел на Охвена. Охвен в ответ пристально смотрел на него.

— Велли! Ижор! — сказал Охвен полувопросительно-полуутвердительно.

— Вейко! — поправил хозяин дома. — Охвен?

Что они дальше говорили, мне было непонятно. Охвен путался в словах, но ижор на это никакого внимания не обращал. Он поправлял, добавлял, пока они не подошли друг к другу и не обнялись. Крепко-крепко, как два близких товарища, вновь встретившиеся после долгой разлуки. Впрочем, так оно на самом деле и было.

Из дома вышла женщина, похожая лицом на Охвена, только без бороды, всплеснула руками и села на ступеньку. Она заплакала и утирала глаза передником. Из-под крыльца высунул голову удивленный пес, увидел, что беды нет, все в порядке, все плачут, удивленно гавкнул два раза и залез обратно. С чердака сарая обрушился с воплем простуженный кот и, кашляя, одним прыжком взлетел на плетень. За ним выскочила целая орава котов с трехцветной кошкой в центре. Они гордо побежали, было, за беглецом, гарцуя, как лошади, но, увидев, людей, остановились. Кошка упала на пузо и вся подобралась, собираясь прыгать в сторону, но никак не решаясь. Ее свита тоже замерла, как вкопанная, вращая по сторонам головами и азартно поводя ушами. Никто из котов не решался первым сделать шаг прочь от людей. Все ждали сигнала.

— Бум! — сказал я, и мохнатая банда, петляя, как зайцы, прижимая уши и вытянув хвосты, бросилась наутек. Кот на плетне облегченно вздохнул. Все люди посмотрели на меня, словно только увидели. Женщина что-то спросила в один голос, одновременно, с этим Вейко. Охвен озадаченно нахмурился, потом заулыбался и отрицательно замотал головой. Он заговорил, тщательно подбирая слова, потом подошел ко мне и похлопал меня по плечу.

— Они спросили, кем ты мне приходишься? Пришлось объяснить, что за все годы так и не нашел ту, кто согласна бы была разделить мою судьбу.

Женщина поднялась со ступенек, подошла к Охвену и зарыдала у него на груди. Мужчина, помявшись, тоже подошел к ним и осторожно обнял сразу обоих. «Кота, что ли этого драного, мне в объятья заключить?» — подумал я и повернулся к животному. Но тот почуял подвох, отработанными движениями достиг дыры под крыльцом и нырнул в нее. Сей же момент задом вперед оттуда вылезла собака. Видимо, на двоих убежище было не рассчитано.

Потом было застолье, длившееся неизвестно какое количество времени. Я наобнимался со всеми мужчинами, заполнившими дом сестры Охвена, вволю наелся и осоловел. Разговоры за столом на неизвестном мне языке убаюкивали получше колыбельной. Охвен, наконец, обратив внимание, что я задумал лбом сломать ближайшую ко мне посудину, отвел меня на сеновал, где не было мух, где было просторно и тепло и пахло душистым сеном. Так сладко не спалось мне уже давным-давно, с той, другой жизни, когда я был еще дома.

22

Очень быстро Охвену удалось договориться с воеводой и старостой города и начать постройку нашего форпоста. Сколько он заплатил за бревна и камни, доставленные в оговоренное место на левом берегу Мегреги у самого слияния с другой рекой, мне неизвестно. Строили мы сами, основательно намаявшись с фундаментом, который по замыслу Охвена плавно переходил в цоколь. Добывали специальную «голубую» глину, мешали ее с речным песком, выкладывали по отвесу камень к камню. Времени на это ушло достаточно, сил тоже. Потом, обложив голые каменные стены сухими ветками изнутри и снаружи так, что стены пропали под грудами сучьев, запалили костер. Чтобы огонь сразу не взвился до неба, брызгали огромными вениками, постоянно смачиваемыми водой. Когда от дров остался лишь пепел, а от пламени не осталось даже искр, мы не могли двигать ни руками, ни ногами — сели на траву, обессилено вывалив языки. Пришла Ленни и посмеялась над нами, обозвав нас чумазыми чертями.

— Так, говорят, еще колокола льют, — добавила она, поднося нам квас.

Ленни появилась в моей жизни сразу, как только мы объявили себя строителями. Она была похожа на Риссу только по двум признакам: красотой и живостью ума. Рисса все больше становилась для меня произведением искусства: идеальным во всех отношениях, но абсолютно недоступным. Я как-то даже не особо переживал. Вспоминал с удовольствием, но предпочитал не тосковать, а веселиться и обниматься с Ленни. Жалко только, что язык мне местный давался не очень легко. В смысле, спустя некоторое время уже понимал общий смысл фраз, но сам говорить не мог. Как собака, Бурелом, светлая ему память, предпочитал разговаривать глазами. Ну, иногда и руками.

Местные парни, мои ровесники, не испытывали по отношению ко мне враждебности, никто не пытался задираться, доказывая свою удаль. Несколько раз приходили вечерами ко мне, посидели у костра, говорили, насколько это возможно. Эти разговоры здорово утомляли и их, и меня. Поэтому совсем скоро единственным моим другом и учителем языка осталась Ленни. Охвен почти каждый вечер уходил к своим давним знакомым и новым приятелям, скорее всего, приятельницам, я же оставался караулить завалы бревен и залежи камней в разбитом по соседству шалаше. Такое положение устраивало всех. Особенно меня. Каждое утро я вставал с восклицанием Охвена о побудке и мыслью, что вечером снова увижусь с красавицей Ленни. Перед работой мы устраивали разминку с Охвеном, упражняясь с мечами или копьями. Все реже он поправлял мои движения. Было настолько покойно и радостно каждый день, что я совсем забыл о той стороне жизни, где копошились оборотни и цахесы, ворочались в грязи удеваллские стражники, где злоба и жадность диктовала свои правила. Но эта черная часть жизни не забыла меня.

Когда мы подняли стропила и объявили себе обеденный перерыв, пришла моя подружка. Наша башня с примыкающей к ней постройкой, которую можно было использовать и как жилье, и как склад, приобрели вид, достойный внимания. Ленни сразу же попросилась залезть под крышу, чтобы посмотреть кругом. Если кто и возражал, то это были не мы.

Охвен только начал мне рассказывать, как ижор Вейко много лет назад добрался сюда с дурными вестями, да и прижился, женившись на сестре Охвена, как сверху раздался внезапный и испуганный крик Ленни.

— Что случилось? — спросил я, предполагая, что девушка ударилась.

— Там! — закричала она, свесившись через край и простирая руку в том направлении, откуда в свое время пришли и мы. — Всадники! Они мечами бьют народ!

Я в мгновение ока взлетел рядом с ней. Вдоль реки на конях неслись воины. Встречный народ разбегался, но недалеко, потому что получал по голове мечом от радостного всадника и замертво валился под копыта.

— Охвен! — закричал я. — Они людей убивают!

— Посмотри, ворота в городе уже закрыты? — прокричал он мне в ответ. И добавил, видно приняв решение. — Ленни! Сиди наверху тихо, чтоб тебя никто не заметил! Мортен!

Я бросился вниз. Охвен сбил наземь лестницу и достал наши мечи. Я, видя такое дело, поднял единственное наше копье и прислонил его к стене.

— Слушай сюда, друг! — обратился он ко мне. — К сожалению, убежать вы с девочкой уже не успеете. В городе уже все входы-выходы заперты, собирают дружинников. Эти на конях совсем скоро будут здесь. Они сюда пришли не вести дела, а убивать. Нам надо продержаться чуть-чуть, пока с крепости не придет подмога. Прости меня, дурака старого!

— За что, Охвен? — удивился я.

— За то, что привез тебя сюда.

— Да брось ты! — только и ответил я.

Всадники меж тем приближались. Теперь мне были видны их лица. Таких людей я в своей жизни еще не видел. Смуглые, заросшие черными бородами по самые глаза, с крючковатыми носами и бешено вращающимися глазами. Они возбужденно оглядывались, как на охоте, постоянно выкрикивая слова на языке, похожем на собачье тявканье.

Мы отошли к стене, обнажив клинки.

— Внутрь нельзя! — сокрушенно мотнул головой Охвен. — Запалят. Мы-то выберемся к ним под мечи, а Ленни — нет.

— Кто это? Демоны? — спросил я.

— Думаю какие-нибудь дикари. Горцы, чтоб им пусто было. Приблудились отрядом своих разбойничков к какому-нибудь князю русичей, получили за свою службу разрешение пограбить — вот и примчались сюда.

— Зачем?

— Они, кроме себя, остальных за людей не считают. Вокруг одни неверные. Слабые — убей, потому что слабы. Сильные — убей, потому что не может быть никого сильнее их, — отряд тем временем приблизился к нам, кое-кто достал луки. — Мортен! Будь внимателен!

Воины, показывая на нас своими неширокими кривыми мечами, засмеялись, широко распахивая свои рты. Смех их был совсем не веселый. Собаки во дворах смеются заразительней. Полетели первые стрелы. Но мы не шевельнулись — мазали лучники. Потом они снова выстрелили, уже тщательно прицелившись — без толку. Мы слегка покрутили мечами, легко отразив опасные стрелы, остальные воткнулись в стену. Потом они опустошали свои колчаны еще и еще раз, даже с коней сошли.

Самый лучший стрелок вышел вперед, как на состязании. Прочие разве что в ладоши не хлопали. Пока он готовился, я схватил копье и, почти без замаха, метнул. Но в лучника перед нами не попал, он успел уклониться в сторону. Зато попал в того, кто стоял за ним. Копье пробило ему горло, он выпучил глаза, убежал за лошадей и там опустился в траву, надеясь, что его могущественные братья-друзья сейчас его воскресят. Наивный!

Сразу же с диким криком, подняв свой меч к небу, на нас побежал самый нетерпеливый. Он, наверно, расстроился, что не только им разрешено убивать, но и наоборот. Охвен воткнул Пламя в землю у ног, вытащил из-за голенища нож и бросил его, как приветствие. Кричащий захлебнулся криком, его отбросило назад на шаг, он жалобливо посмотрел на своих братьев-друзей, громко испустил газы и умер.

Вот тут закричали все наездники! Они ссыпались со своих коней, воздели руки к небесам и заголосили.

— Да что это за неуважение! Что это за наглые выходки! Мы на вас жаловаться будем! — кричали они, хотя я из их лая не понимал ни слова. Но что они еще могли говорить?

— Чего-то нервничают, — сказал я Охвену.

— Похоже, собаками нас обзывают, — ответил он мне.

— Ты понимаешь их язык?

— Нет, но еще сто лет назад, когда мы были в теплых морях, там нас, белокожих, всегда собаками называли, когда критиковали.

Спешившиеся воины взвыли, наконец, прекратив осыпать нас своими угрозами, и бросились в атаку. У каждого из них был в руках кривой меч и маленький круглый щит. Они бежали всей толпой на нас двоих, пихая друг друга локтями и улюлюкая. Лошади, освобожденные от седоков, стеснительно отошли подальше от людских разборок и принялись пощипывать траву, время от времени задирая хвосты и удобряя землю. Они даже не пытались болеть за своих хозяев.

Каждый горец норовил быстрее ткнуть своим мечом во врага. Мы с Охвеном расступились по сторонам, уворачиваясь от чужого оружия, принимая удары на даги и отбивая выпады своими клинками. Волна наступления захлебнулась и как-то отхлынула вспять. На земле перед нами остались лежать чья-то кривая нога и оскаленная голова. Тел не было. Мы оглядели друг друга: головы и руки-ноги были на месте. Да и стыдно бы было кому-то из нас иметь во владении такую согнутую в полукольцо конечность.

Наши враги тоже стали осматривать друг друга: один из них сразу упал и забился в судорогах — из распоротого живота сквозь чешую кольчуги вывалились серо-зеленые внутренности. Следом свалился еще один: в пылу битвы он лишился головы, но не заметил этого и умер только от того, что вся кровь из него вытекла. Дольше всех продержался одноногий. Как он умудрился отбежать с братьями-друзьями назад — загадка. Наверно, всю жизнь тренировался в прыжках на одной ноге.

Но их все равно оставалось слишком много. Эх, скорей бы пришла помощь! Прелюдия к битве кончилась. Сейчас начнется настоящая резня. Я вспомнил слова гиганта Сигге и покрепче перехватился за рукоять меча. Охвен ободряюще кивнул мне головой.

Теперь атаки были уже не столь сумбурными, как до этого. Горцы нападали двойками-тройками, отступая и давая дорогу следующим. Им удалось оттеснить меня от Охвена. Старому викингу приходилось совсем туго: негнущаяся нога изрядно ограничивала его возможности. Наверно, они доставали нас своими мечами, но ударов я не чувствовал, боли — подавно. Я предугадывал их движения и бил сам. Окружающее перестало существовать. Остался только враг, постоянно меняющийся в лицах, и мы с Охвеном. Мне удалось бросить на него взгляд: лохмотья одежды, волосы, лицо, борода, руки — все было красного цвета. Только глаза блеснули, перехватив мой взгляд. Он мне подмигнул.

Я ударил очередного горца наотмашь прямо в грудь, не успел выдернуть клинок и почувствовал движение сбоку. Развернулся вместе с оскаленным трупом, ощутив, как враг промахивается по мне, но, однако, попадает по мечу. Руке стало неожиданно легко: меч мой обломился у гарды. Пришлось перехватить кисть врага, одновременно нанося удар бесполезной теперь рукоятью ему в глаза. Сработало! Я вновь получил оружие, которым и пихнул вбок закрывшего лицо руками воина.

С первым же ударом я осознал, что таким мечом сражаться я не смогу: он был непривычно легок. В сочетание с тем, что рукоять была скользкая от крови, я понял, что могу потерять его в любой момент. Выход был один: снова пробиваться к Охвену.

Я воткнул чужой меч новому своему противнику в горло и разжал пальцы. Это было для них неожиданно, потому что, прыгнув в сторону, я становился безоружным. Я пнул стоящего ко мне спиной врага в зад так, что тот даже подлетел и обрушился наземь, как мешок с репой. Если бы у него не были такие тяжелые сапоги, то он, без всякого сомнения, улетел бы на Луну. Я прыгнул ему обеими коленями на спину, чтоб он не пытался больше подняться. Он это усвоил, предоставив мне во владение свой кинжал, вывалившийся из ножен. Кувырок с колен получился удачным: я даже успел подняться на ноги перед тем, как на меня уставилось перекошенное в ярости чужое лицо. Нет, это была морда. Звериная в своей ненависти, страшнее, чем у оборотня — тот хоть за пищу боролся. Я поднырнул под руку и воткнул кинжал, не заботясь, куда, как иголку в подушку: лишь бы не вывалилась. И тут я увидел Охвена.

Мой друг лежал на спине, неловко подогнув увечную ногу. Глаза его оставались открытыми, чуть сощуренными, но неба над собой он уже не видел. Грудь его была вся изрублена, но, скорее всего, уже после того, как он упал. Вокруг валялись, как пьяницы после последней бутылки, тела горцев. Я успел все это оценить уже после того, как нырнул на эти трупы, уходя от удара, который по случаю поймал другой коллега-нападавший. Я прокатился по обильно смазанным кровью туловищам, как медведь по камням ручья в погоне за семгой. Целью моей был Пламя. Благородный клинок до сих пор был в руках у Охвена и слава всем богам, что мне удалось разжать его пальцы, выхватив меч. Получилось, что старый викинг уже после смерти передал мне свое бесценное оружие.

Еще лежа я перевернулся на спину и поймал на зубцы Пламени удар сразу двух врагов. Радоваться было некогда, поэтому я сразу ударил одного из нападающих по ногам, меч другого в это время бессильно скользнул по моей голове. Безногий, падая, зацепился за своего брата-друга, умоляюще глядя на него, поэтому я успел одним прыжком с лопаток встать на ноги. И сразу же, ударить, используя энергию прыжка, по шее этого горца, отцепляющего от себя истекающего кровью калеку. Голова отделилась легко и улетела в оставшуюся толпу гнилым кочаном капусты.

Их осталось на ногах уже немного, человек пять. Мы стояли и смотрели друг на друга, тяжело дыша. И в их глазах я видел страх. А в своих глазах я не видел ничего, потому что не было под рукой зеркала. Но догадался, что враги в них видят свою смерть.

Я достал из-за голенища свой нож — дага куда-то задевалась, пока прыгал и кувыркался. Четверо с криком бросились на меня, пятый повернулся спиной, намереваясь пойти проверить, как там лошадки?

Ни один сегодня не уйдет с этого поля. За Охвена! Я бросил нож в спину любителя коней, успел заметить рукоять между его лопаток, как вновь начались наши танцы. До этого было как-то непривычно тихо, ни одного звука: ни криков, ни стонов, ни скрежета металла о металл. А теперь в голове возник какой-то неясный гул. Будто целое поле цветов, а на каждом сидит пчела и жужжит в свое удовольствие.

Биться с этими было тяжело: гул, усиливаясь, не давал сосредоточиться. Кое-как зарубив двоих, я даже обнаружил себя на коленях, в то время как предпоследний враг отчаянно дергает свой меч, сотрясая почему-то и меня. Я с колен отмахнулся Пламенем, враг исчез и дергать меня перестал. Все-таки, какой славный меч у Охвена! Его лишь слегка направлять — врагов он будет убивать и без твоей помощи.

Последний горец, белый лицом с черно-красной бородой, оказался шагах в пяти от меня. Почему лицо у него такое белое, как блин на Масленицу? Подрастерял свою смуглость, тварь дикая! Воин тем временем, подняв свой хилый меч, как знамя, над головой, побежал ко мне. По пути он, конечно же, открыл рот нараспашку, даже трепещущие гланды чуть не выпали. С таким биться — себя не уважать. Я через плечо размахнулся Пламенем и, становясь на одно колено, метнул его навстречу последнему горцу. Клинок Охвена легко прошел сквозь грудь дикаря, отбросив его на несколько шагов назад. По-моему с какого-то подобного броска начинался наш поединок.

Я поднялся на ноги, подошел к мертвому врагу, вытащил из него Пламя и огляделся: все лежат, все молчат, никто не шевелится. Это меня удовлетворило. Я подошел к ближайшему валуну и присел на него. Шум в голове пропал. Я внезапно услышал тишину, нарушаемую только журчаньем воды в близкой реке. Подняв глаза на наше строение, я увидел широко раскрытые испуганные глаза Ленни. Я воткнул Пламя в землю у ног и попытался ей улыбнуться…

23

Пьяные мужики собрали на большой кусок холста порубленные тела чернобородых разбойничков и поволокли его на берег. Трезвым такая работа оказалась не по плечу. Там уже, у самой кромки воды, была выкопана яма в человеческий рост, постоянно наполняемая водой, несмотря на устроенную тут же запруду. Поэтому в яме все время работали два человека, вычерпывающие серую жижу. Тела вместе с холстиной сбросили на дно этой братской анти-могилы. Забросали сверху снятым ранее грунтом, открыли путь воде и, плюнув по разу на чуть выступающий холмик, разошлись по домам. Народ, живший по берегу Олонки до самой Ладоги, известили, что сутки нельзя брать из реки воду, пока она не очистится от скверны.

Тела Мортена и Охвена на подводе отвезли во двор к его сестре. Она, не успевшая привыкнуть к вновь обретенному брату, очень тяжело переживала утрату. Вейко же сгорбился и поседел еще больше. Пока отмывали павших викингов от крови, чужой и своей, только качали головами, не в силах произнести ни слова: защитники недостроенного форпоста были сплошь покрыты ранами, живого места на них практически не оставалось.

Женщины, в том числе и Ленни, выли в голос, распустив волосы. Мужчины хмурились и молчали. Вейко сидел, закрыв лицо руками, и его плечи содрогались от беззвучных рыданий.

Похоронили Мортена и Охвена на погосте в крепости. Вид от могилы открывался прямо на башню форпоста. Перед похоронами Вейко сходил с Пламенем к кузнецу. Мысли оставить такой роскошный клинок себе даже не возникало.

— Я знаю, что по поверьям викингов после смерти они обязательно восстанут на Рагнарек. С этим мечом вступить на битву со злом будет не только не стыдно, но и почетно. Сражались они вдвоем, вот пускай потом и решат сами, кому владеть, — объяснял он Сеппо. — Вот только хочу я, чтоб в земле этот клинок никакая ржа не взяла. Когда там этот Рагнарек случится — поди знай. А восстать с изъеденным ржавчиной мечом будет неловко. Поэтому поступим так.

Они сделали медный ящик по размеру Пламени, туго обернули меч пропитанной жиром полосой холста и залили его в этом ящике свинцом.

— Вот теперь остается только сбить обо что-нибудь свинец — и можно в бой, — удовлетворенно сказал Вейко.

Продолговатый ящик положили в могилу между двумя телами так, что рука каждого лежала поверх укрытого от глаз меча. Здесь не было в обычаях сжигать тела, поэтому ни у кого даже в мыслях не возник погребальный костер, что было бы правильнее. Над могилой возложили каменный курган и провели поминальную тризну.

— Это были не люди, это были берсерки, — сказал воевода. — И они нас спасли.

Послесловие.

В 1978 году ясным сентябрьским субботним днем два друга, Санька и Игорюха, возвращались из библиотеки по вымощенной булыжниками дороге мимо раскопок, устроенных экспедицией ленинградского исторического музея. Когда человеку десять и одиннадцать лет, а именно столько было Саньке и Игорюхе, торопиться особо некуда, потому что время еще течет медленно-медленно. Они уже побились по сложившейся традиции сетками с книгами, нимало не заботясь о вреде, который могут доставить библиотеке, и теперь остановились у ограждающей раскопки веревки.

— Привет, ребята! — сказала проходившая мимо высокая и очень стройная девушка в очень синих заграничных джинсах. На плечах у нее кроме шикарных светлых волос была одета рабочая куртка. — Интересуетесь?

— Привет! — ответил более взрослый Игорюха.

— Здравствуйте! — сказал Санька и густо покраснел.

Девушка была совсем взрослая и походила на богиню из музейного каталога, который ребята смотрели только что в читальном зале. Только там все боги, мужского и женского пола, были без одежды. Собственно говоря, поэтому и было интересно смотреть этот каталог. Особенно на богинь.

Поздоровавшись, мальчишки переглянулись и хором добавили:

— Очень интересуемся.

— Ну тогда я могу вам рассказать, что мы недавно здесь обнаружили, — с улыбкой сказала богиня, выдержала паузу и добавила. — А нашли мы древнее захоронение.

— И что там было? — спросил Игорюха.

— Если вы не забоитесь, то я вам скажу, — засмеялась девушка.

— А чего нам бояться, — проговорил Санька и нахмурился. Так, по его мнению, должен был выглядеть бесстрашный мальчик.

— Ну, ладно. Тогда слушайте, — богине было интересно смотреть за реакцией этих двух пацанов. — В этом захоронении были останки двух мужчин. Один был взрослым, другой совсем молодым. На сохранившихся костях четко просматривались следы от ударов холодным оружием. Значит, они погибли в бою, иссеченные мечами. Следов этих очень много, то есть их, возможно, продолжали рубить уже после смерти. Взрослый мужчина, к тому же был хромой.

— Как вы все это узнали? — широко открыв глаза, поинтересовался Санька.

— По методу академика Герасимова! — ответил ему Игорюха.

— Так вы, ребята, наверно, отличники? — спросила девушка.

— Ага, — ответили парни хором.

— Ну, молодцы! — улыбнулась богиня. — Да, есть специальные способы, по которым мы можем многое узнать. У взрослого, к примеру, была на ноге так называемая костная мозоль — след застарелой травмы. Поэтому вероятнее всего, что он был хромоногим.

— Понятно, — протянул Санька.

— А оружие какое-нибудь древнее нашли? — полюбопытствовал Игорюха.

— Хотите посмотреть? — спросила девушка.

Ребята снова переглянулись и дружно закивали головой. Они не верили, что такое возможно.

— Хорошо. Я вам сейчас покажу. И только потому, что вы отличники и пионэры.

Санька вздохнул с горечью:

— Я еще не пионер, только через месяц будут принимать.

— Ну, да не беда — главное, что вы достойны посмотреть на это сокровище одними из самых первых в стране.

— Сокровище? — переспросил Игорюха и пихнул локтем Саньку.

Девушка заговорщицки подмигнула и ушла куда-то в домик на колесах. Впрочем, отсутствовала она недолго, вынеся что-то продолговатое, завернутое в мягкую кожаную накидку.

— Вот, — сказала она и стряхнула покрывало в сторону.

— Ух ты — меч! — затаив дыхание, сказали ребята.

— В отличном состоянии — гордо сказала богиня, будто это ее личная заслуга.

— Дамасская сталь! — сказал Игорюха.

— Булатный клинок! — добавил Санька.

— Да вы настоящие оружейники, — засмеялась девушка.

— А можно подержаться? — спросил Игорюха. — Пожалуйста!

Богиня, проявив поистине божественную щедрость, протянула клинок ребятам. Те вместе схватились за рукоять, боясь поверить этому счастью, и подняли меч над собой, как рабочий и колхозница Мухиной. Пламя сверкнул на солнце.

И сразу же издалека раздался ужасный стон, словно где-то далеко одновременно загрустило целое стадо слонов. Богиня вздрогнула и заозиралась по сторонам:

— Что это?

— Оборотень, — ответил Игорюха.

— Почему?

— Готовится к охоте, — сказал Санька.

Девушка осторожно взяла меч обратно в свои руки и закутала его накидкой:

— Откуда вы знаете?

— Так мы же местные! — ответили ребята и счастливо засмеялись.

* * *

Перворожденный испытывал смутное беспокойство с того времени, как он приехал на берег Ладоги в один из гостевых домиков. Вроде все было хорошо: покой и умиротворение вокруг, люди, рассеянно бродящие по песчаному берегу и любующиеся на величественное озеро и живописные дюны, рыбаки, с самого утра уходящие на лодках с удочками наперевес, шепот сосен и шум ветра. Но почему-то возникла тревога, не проходящая ни на миг.

Он давно перебрался жить на север Советского Союза, в город на Неве: изобилие добычи и специфический вкус, свойственный расам, наименее подверженным кровосмешениям. Достиг высот карьерных лестниц то в одной отрасли, то в другой. Теперь, выбравшись отдохнуть перед полнолунием на роскошный, не испорченный дурной цивилизацией берег, вдруг, заволновался.

Так дольше продолжаться не могло, поэтому перворожденный двинулся еще затемно на ближайшую горушку, километрах в пятнадцати от дач. Когда он забрался на самый верх Сармяги, чуть в стороне от деревушки, то сразу понял, в чем дело. Потому что именно в этот момент вознесся к солнцу и небу клинок, закаленный на крови оборотней, Пламя. Впервые за многие сотни лет он напомнил о своем существовании, а также то, что ему так и не удалось испытать себя в поединке с тем молодым парнем, когда-то убившим оборотня.

И, повинуясь внезапному порыву, перворожденный взвыл, зная, что его рев будет правильно истолкован памятью крови потомков викингов. Он не ошибся…

Конец.

2000, 2008. т\ х Northsea Trader.

Content

Александр Михайлович Бруссуев
Мортен, Охвен, Аунуксесса

От автора

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

11

12

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23