Александр Михайлович Бруссуев

Охвен. Аунуксиста

От автора

Уважаемый читатель! Как и прошлая книга, все события, описываемые здесь — плод моего воображения. Исторические, теологические параллели случайны. Я писал это произведение, во вторую очередь, чтобы развлечь себя. Если увлек изложенными событиями кого-нибудь еще — значит, это и есть в первую очередь. Ну, а кому посвящается все это, отражу на первой странице изданной книги. Здесь, как и в предыдущем моем труде, я сознательно упускал упоминания о бондэрах, траллсах, тингах и прочем. Писать, опираясь на воспоминания современников — скучно. Читать, наверно, еще скучней. Про радикальных викингов, машин для убийств, я не упоминал. В христианскую эпоху гораздо логичнее было рассматривать таких же викингов, только бондэров — искусных воинов, не гнушающихся ремеслом. И траллсы — рабы у них другие. И тинги — собрания веселее. Дерзновенная мысль толкает на следующий литературный труд, но это будет уже совсем другая история.

С уважением Бру2с, вдали от дома.

Пролог

Как-то так получалось, как-то так складывалось, как-то так верилось, что достигнута самая небывалая по высоте точка земной жизни, после которой — или стремительно обрушиться вниз, или наоборот — взмыть вверх. Если вниз, то разбиться невозможно, потому что ни земля, ни камни, ни вода не способны остановить, или хоть как-то замедлить блаженство падения. Если вверх, то неизвестные дали расступятся перед радостью полета.

«Умри, тебе больше незачем жить, — прошептали боги, — умри, ты познал счастье». Охвен не удивился, не протестовал, он согласился. Всю жизнь он пытался добраться до дома — и это исполнилось. На пороге старости и дряхлости ему довелось остановиться. Он знал, что дальше будут болезни, влекущие за собой крупицу жалости и воз безразличия окружающих людей. Ведь он для них — все-таки чужой. А потому — что за счастье бить врагов на своей земле, защищать своих близких, принося все свои силы в жертву, вымаливая прощение за годы, проведенные на чужбине! Это — действительно счастье!

Сердце Охвена, бешено стучащее, давая ритм ударам и выпадам, разорвалось. Он, конвульсивно ухватился за рукоять валяющегося поодаль чужого меча и умер.

Все померкло, но ненадолго. Где-то вдалеке мелькнул лучик света и пропал. Потом снова возник и уже не исчезал, освещая перед Охвеном путь, тонкий, как волос. Старый викинг почувствовал, что ему надо двигаться к свету и поплыл, как подхваченный течением. Напрасно он считал себя старым. Вон он, какой юный и беззаботный, вместе с приятелями отправляется гадать к погосту. А вот уже с товарищами идет на торжище, радуясь новому миру. Теперь он бежит вместе с Вейко от раззадоренных охотой одичавших псов. И снова бежит, огибая деревья ночного леса, оставляя в своей тюрьме тела двух лютых недругов. Место в дракаре, которое ему дали после памятного морского купания, как наяву. Вержина. Какая же ты красивая чужеземная коварная гордячка! Ветер, волны, отблески пламени. Звон мечей, смех женщин, уважение сотоварищей. Старый Вейко на пороге дома, слезы на глазах. Это была жизнь!

Охвен подумал: «Какой же я счастливый!» и шагнул в свет.

Часть 1

1

Призвав всю свою решимость, Охвен принялся собираться на улицу, где снег и мороз, где речка подо льдом, и сверху жгут холодом и безразличием ко всему земному яркие зимние звезды. Почему-то здорово тянуло спать. Предательская мысль плюнуть на все, забиться под теплое меховое одеяло и проспать до утра не раз и не два мелькала в голове. Но приятель Мика и три девчонки: Лиса, Тина и Ауринка поджидали у крепостных стен. Уж они-то настроены решительно. Ауринка — старшая сестра Мики, Лиса и Тина — ее подружки. Охвен, в общем-то, не самый большой их приятель, но девки обязали Мику сопровождать их на гадание. Тот, в свою очередь, обязал Охвена, чтоб было веселее.

Как ни странно, он пришел первым. Мороз не трещал деревьями, но ощутимо пощипывал за щеки и нос. Луна светила, не оттеняясь случайными облаками. Было тихо, даже собаки молчали, предпочитая дремать в своих конурах, уткнувши носы под хвосты.

И только девкам не терпелось узнать: выйдут ли они в этом году замуж? Способов определиться было изобилие. Самый верный — спросить родителей. Не самый верный — спросить парня-воздыхателя. Но тот сможет наговорить все, что угодно. Подружки выбрали гадание. Не обыкновенное, которым можно повеселить и себя и окружающих, а древнее и загадочное. Вот уж всю правду увидят!

Рассказал им когда-то строгий одноглазый рыбак, что жил на берегу Ладоги у самой обители старцев Андрусовской пустоши, что в старину находились отчаянные люди, которые в ночь перед Рождеством брали с собой старый овчинный тулуп и отправлялись на перекресток перед кладбищем. Укрывшись тулупом, они шептали: «Явись, грядущее!» и ждали, когда их слова донесутся до ушей тех, что стоят ближе к мертвым. А потом они слышали о своей судьбе. В шумах, которые еще было необходимо как-то истолковать.

Было страшно, потому что услышанные звуки были насыщены охами-вздохами загробного мира. А там редко кто играет на кантеле и свирели. И всегда существовала угроза того, что из-под тулупа обратно вылезет человек, а не утащат его куда-то в вечный мрак и ужас.

Вот на такое гадание настроились наши девчонки, принуждая и парней. Охвену страшно-то не было, просто очень не хотелось тащиться по морозу, да еще и лежать потом под вонючей овчиной, слушая бормотанье проснувшегося желудка.

Мика выглядел также как и он: полусонный и насупившийся. Девки, напротив, были возбуждены, сверкали глазами и нервно пересмеивались. Мика еще волок на плече здоровенный старый тулуп, изрядно потрепанный в боях с насекомыми, служивший последний год, судя по запаху, местом братания котов.

— Что-нибудь поприличнее не мог подобрать? — поинтересовался Охвен.

— Поприличнее — это еще одежда, ее использовать можно по надобности. А этот тулуп уже никому не нужен, — рассудительно проговорил Мика.

— Представляю, как твоя сестрица залезет под него!

— И залезу! — с вызовом сказала Ауринка. — Правда, девочки?

Те согласно закивали головами.

— Ну-ну, потом кошатиной вонять будете — домой не пустят, — сказал Охвен.

— Да ну тебя, — фыркнула Ауринка и, взяв подружек под руки, пошла к условному месту. Парни поплелись следом.

У поворота на кладбище было полно снега, и так же зловеще пугала тишина. С ближайшей высокой ели снялась, хрипло и простужено каркнув, дурная ворона. Ребята вздрогнули и переглянулись. Снег с елки упал оглушительно громко. Охвен чрезвычайно захотелось кашлянуть, но почему-то побоялся.

— Вот тебе тулуп, вот перекресток у кладбища — иди и гадай, — прошептал Мико, пихнув Ауринку. Да пискнула в ответ. Охвен, словно получив разрешение, закашлялся. Девчонки зашевелились, поглядывая на подругу и на протянутую овчину в руках брата.

— А вот и пойду! — с вызовом ответила она, сграбастала тулуп и пошла. Сделав пару шагов, обернулась. — Только вы отойдите немного, но не очень далеко.

Накрыв себя, как попоной старой овчиной, она опустилась на снег. Лиса и Тина судорожно вцепились друг в дружку. Мика посмотрел в сторону, куда скрылась ворона, и состроил унылую рожу. Охвен от нечего делать сунул руки в карманы. Безмолвие стало настолько осязаемым, что представлялось Охвену густым, как кисель: хоть ложкой ешь.

Наконец, попона зашевелилась и из-под нее на карачках вылезла гадальщица. На бледном лице отражалось некоторое смущение.

— Ну, что — было что-нибудь? — первой не выдержала Тина.

Та в ответ только кивнула головой.

— Что? — вставила Лиса.

— Потом скажу, — проговорила Ауринка. — Идите, уж, не зря же сюда топали.

— Да хоть страшно это? — не унималась Тина.

Ауринка в ответ только неопределенно пожала плечами.

Следующей забралась под облезлую шкуру Лиса, громко чихнула под ней и долго возилась, устраиваясь поудобней. Охвену снова захотелось спать. Первое возбуждение прошло, страсти не предвиделись. Он даже и не заметил, что остался последним, не прошедшим испытание пылью и неприятными запахами. Но делать нечего, пришлось и ему идти. Каждый из ребят был рад, что они не испугались древнего гадания, что есть теперь то, чем можно похвалиться перед сверстниками. Страхи куда-то подевались, стало даже весело.

А Охвен тем временем, накрылся с головой и сразу же чуть не задохнулся: ну до чего же здесь пахнет кошатиной! Пес Карай, гроза котов, будет сильно волноваться и негодовать, когда прибежит встречать хозяина.

— Явись, грядущее! — прошептал он и замер.

Сначала ничего не произошло. Он уже хотел вылезать под бледный свет луны, как вдруг рядом с тулупом, кто-то прыгнул. Вернее, спрыгнул откуда-то. С дерева, что ли? Может, ребята подошли?

— Ты кто? — свистящий шепот ударил по ушам. Голос не принадлежал никому из оставшихся ожидать друзей.

Охвен еще только попытался подумать, что ему все это примерещилось, как голос прозвучал вновь:

— Кто ты?

Выпучив глаза в темноту, Охвен сдавленно произнес:

— Я Охвен.

И сразу же тишина под овчиной растворилась в диком хохоте и вое. Вряд ли найдется человек, способный воспроизвести эти зловещие звуки. Застонал во множество глоток хор страдающих от невыносимой боли людей, срываясь на плач и невнятные крики проклятий. И сквозь эту оглушающую какофонию отчетливо донеслись шаги, приближающиеся к нему, Охвену, все еще скорчившемуся под дурацкой шубой. Он успел чуть приподнять край тулупа, чтобы увидеть две ноги, обросшие свалявшимися серыми в призрачном лунном свете волосами. Ноги заканчивались копытами, как у козла. Не успел молодой карел удивиться, как его потряс мощнейший удар под ребра. Этот удар подбросил Охвена вместе с тулупом в воздух.

Охвен упал наземь в нескольких шагах от места гадания, попона отлетела в другую сторону, он перевернулся со спины на живот, силясь подняться, чтобы убежать, но понял, что не успеет. Тогда он сжался в комок, ожидая нового пинка, и зажмурил глаза.

Нового удара не последовало.

Охвен снова перевернулся на спину, стараясь вдохнуть морозного воздуха побольше — почему-то он долгое время не дышал. Это удалось не сразу. Первый же вздох, продавленный в легкие сквозь хрип, вызвал боль в досаженном боку. На глаза навернулись слезы. Он сипел и кашлял, прижимал руки к ребрам и крутил головой, боясь снова увидеть не только ужасные волосатые ноги, но и их хозяина. Но, к счастью, кроме обеспокоенных друзей, спешащих к нему по глубокому снегу, никого не заметил.

— Ты чего это прыгнул? — спросил Мика, отряхивая снег с варежек: наверно упал, пока бежал.

— Тебя кто-то напугал, ты что-то услышал? — добавили девчонки.

Охвен сел, продолжая оглядываться по сторонам: они были одни.

— А где этот волосатый? — проговорил он.

— Кто? — удивился Мика. — Мы никого не видели.

— Ой, девочки, давайте уйдем отсюда! — пролепетала Лиса и заплакала.

— Да, давайте-ка двигать в сторону дома. Потом поговорим, — рассудил Мика, и все, постоянно оборачиваясь, двинулись вон от этого места. Мика, как самый рассудительный, сходил забрать овчину. Охвен пошел ему помогать и все время смотрел под ноги на следы вокруг. Ничьих, кроме их собственных, тем более парнокопытных, он не углядел. Разговаривать начали только у крепостной стены, где должны были разбежаться по домам.

Гадание прошло успешно, если можно так считать. Правда, было очень непонятно, что услышанное могло значить. Все девчонки слышали храп коней, звон колокольчиков, звуки копыт, скрип повозок и смех. Тина смогла различить даже плач ребенка. Мике пригрезился то ли звук ручья, то ли звяканье железа. Ну, а Охвен сказал, что он определил только шум ветра и больше ничего, но ему не поверили. Однако, настаивать никто не решился — все спешили по домам. Договорились только, что парням завтра с утра надо будет пойти на лыжах к Андрусовской пустоши, разыскать там одноглазого рыбака и попросить его растолковать услышанное.

Дома, при свете лучины рассмотрев как следует ушибленный бок, Охвен пожалел, что дал согласие на предстоящую лыжную прогулку по занесенному снегом льду реки Олонки, а потом еще и лесом. На ребрах наливался веселым черно-бурым светом внушительный синяк. Хорошо, хоть кости остались целы. Идти предстояло довольно далеко, до самого ладожского берега, так что одним днем обернуться никак не получалось. Намазался втайне от домашних мазью от синяков и шишек, какой еще в детстве мама лечила последствия нечаянных падений и ударов, и заснул.

Родители спокойно отнеслись к желанию навестить Андрусово, тем более что в компании с Микой. А тот уже с восходом солнца бил копытом под дверью, торопя на выход. Охвен чувствовал себя вполне сносно, синяк, хоть и занял собой весь бок, но не сильно беспокоил: разве стоит бояться подобных мелочей, в жизни случаются вещи куда страшней!

Мика стоял наизготовку, как показалось, слегка перегруженный поклажей. У Охвена за плечами был только легкий мешок, куда сложил кое-что из еды на всякий случай, а у него сверху мешка была еще плотно скручена вчерашняя овчина.

— Ее-то зачем с собой тащить? — удивился Охвен.

— Да понимаешь, какая загогулина вышла: стал я ее дома выгружать, встряхнул для приличия и обнаружил в одном месте следы, которых раньше на ней не было.

— Это что значит, новая дырка открылась?

— Так то оно так, да не совсем так.

— Да покажи ты мне, раз объяснить толком не в состоянии! — вспыхнул Охвен.

— Ладно, успокойся. Не стану я овчину разворачивать перед тобой. Так старательно скрутил, дойдем до места, там и посмотришь, — махнул рукой Мика. — На тулупе остались следы от когтей. Будто зверь какой-то лапой маханул по шубе.

Охвен задумался. Вчерашние страхи казались уже такими далекими, что напоминание о неведомом звере нисколько не поднимало настроения. Сначала волосатые ноги, копыта, потом подлый удар, теперь вот эти следы когтей — что за ерунда? К тому же никто из ребят не видел рядом никакого чудища.

— Ну а с собой-то эту рвань ты зачем взял? Или теперь собираешься всю жизнь ее на себе таскать? — хмыкнул Охвен, удрученный своими мыслями.

— Покажу дядьке Юхе. Может он чего расскажет.

— Юха тебе расскажет! Он по этому делу мастер. Поди, посмеется над нами, дуралеями, что послушались его баек и пошли пыль под овчиной нюхать на перекрестке! — сказал Охвен. Одноглазого рыбака, строгого до невозможности, звали Юха. Жил он рядом со служителями Бога, но предпочитал брагу, сомнительных женщин и ладожские просторы. Зла он никому не делал, мог по случаю бескорыстно помочь, но ни с кем особой дружбы не водил. Жил, как хотел. И пока это ему удавалось.

— Так ты что — отказываешься идти? — обиделся Мика.

— Да нет, — поспешно ответил Охвен. — Идем же, а то до вечера не сможем в Андрусово добраться.

За парнями, было, увязался пес Охвена, Карай, но, едва только из глаз скрылась крепость, гавкнул на прощание и был таков.

— Знатная у тебя собака, Охвен, — посмеялся Мика.

— Хитрый, подлец. Но по весне пойду с ним на охоту. Одумается, может быть. А пока еще совсем щенок. Пусть резвится.

— Щенок — не щенок, а сам без команды домой слинял. Другой бы плелся за нами, даже если бы прогнали.

— Вот возьми себе собаку, потом и говори, — обиделся Охвен, но в глубине души понимал, что Мика совершенно прав. Ладно, на охоте посмотрим. Может, и будет какой толк.

По реке бежалось легко, когда свернули в лес, стало потяжелее. Выпавший ночью снег завалил хилую дорогу, что вела в Андрусово. Ребята изрядно запыхались, когда увидели впереди занесенный берег Ладоги и несколько изб. Хотя, вряд ли можно было назвать все строения избами: выделялся бревенчатый дом с островерхим куполом, именовавшийся храмом. Там молились богу послушники Андрусовской пустоши. Было их всего дюжина, и были они все славными бородатыми дядьками.

Чуть поодаль располагалась избушка рыбака Юхи. Ребятам повезло, потому что и сам Юха сидел рядом с большой поленницей дров и разрезал строгим взглядом ладожские просторы.

— Здравствуй, дядя Юха! — сказал Мика.

— Доброго здоровья! — ответил тот.

Охвен тоже поздоровался, но старый рыбак промолчал, только кивнул в ответ.

Мика, не привыкший долго ждать, завел длинный рассказ, как они сюда шли, как вчера решили навестить Андрусово, после того, как сходили ночью на кладбищенский перекресток.

— И вот вам, дядя Юха, подарок от нас с сестрой, — сказал он в завершение и вытащил из заплечного мешка кувшин и завернутую в тряпицу полосу сала. В кувшине, надо думать была бражка.

А Охвен ничего не принес, стоял, молча, и стыдил себя.

Юха степенно раскрыл кувшин, глотнул пару раз, душевно крякнул и обтер бороду:

— Ну, вот. А жизнь-то налаживается!

Потом внимательно осмотрел парней с головы до ног единственным глазом и добавил:

— Ну, рассказывайте.

Мика говорил очень подробно. Про то, что он слышал под драной овчиной, про то, что слышали девчонки. Охвену было даже удивительно от того, что его приятель настолько хорошо передает впечатления Лисы, Тины и Ауринки.

Юха только посмеивался, время от времени прикладываясь к кувшину.

— Ну, что мне вам сказать, — сказал он, когда Мика, выдохшись, замолчал. — Я ведь не колдун какой и не гадалка. Мне про эти гадания еще бабка рассказывала. Сколько лет-то с того времени прошло? Ну, да ладно, попробую что-нибудь придумать. Все равно никто лучше меня не расскажет. А совру — так значит, богу было угодно. Жизнь рассудит.

В это время дверка его хижины распахнулось и на улицу выглянула опухшая голова с гладко прилизанными волосами.

— Ик, — произнесла голова, — эта…

— Закрой-ка дверь, родимая. Сейчас я приду.

Голова исчезла, а Юха продолжил.

— Бубенцы ваши девки слышали — замуж, значит пойдут. Свадьбу будут гулять. А то, что детский плач одной из них привиделся, так это значит, что и ребенок у нее из троих самым первым появится. Тебе вроде как ручей привиделся и звяканье железа — это деньги пересыпались. Быть тебе, парень, зажиточным, не знать нужды. А тебе что пригрезилось? — обратился он к Охвену.

Охвен хотел ответить, но не успел: Мика вытащил на свет давешнюю шубу и заговорил:

— Лежал он под овчиной, потом, вдруг, как прыгнет! А на тулупе отметины остались: вот, гляди.

Действительно, тот край, куда указывал Мика, был располосован, как будто четырьмя когтями. Хорошо, что моли насквозь эту хламиду не проели, выдержала она удар. Не то не сдобровать бы красному молодцу, располосовали бы эти когти его тонкую кожу, крепкие мышцы и широкие кости. Охвен даже поежился от этой мысли.

— И что — тебе ничего не показалось, не послышалось? — поинтересовался Юха.

— Почему же, показалось, что кто-то спрыгнул рядом со мной на землю, потом подошел. Я даже сквозь прореху ноги увидел волосатые, копытами заканчивающиеся. Звуки тоже были. Голос просил меня назваться. Два раза.

— А ты? — спросил Мика, а на глазах у него от излишнего внимания и увлечения стояли слезы.

— Я назвался. Потом вокруг захохотало и заулюлюкало, потом запричитало и застонало. Потом меня, как будто ударил кто-то. Сильно ударил, я даже отлетел на несколько шагов. А вы думали — сам прыгнул!

Охвен замолчал, ничего больше не стараясь добавить.

— Ох, паря! Досталось же тебе! Не поверил бы, коли кто рассказал. Ну да ты не расстраивайся. Все это баловство — не более того. Ребра-то целы?

— Да синяк только, — махнул рукой Охвен.

Юха встал на ноги, давая понять, что разговор вроде бы подошел к концу.

— Не ходите на ночь глядя обратно. Переночуйте у служителей бога — они не откажут. Предложите снег убрать, или дров наколоть, за водой сходить — вот и плата за ночлег будет.

Юха сунул сверток с салом подмышку и повернулся к своей маленькой избушке.

— Постой, дядя Юха! — сказал Мика. — А что значит случившееся с Охвеном?

Но тот не торопился с ответом, дошел до порога, потом не спеша обернулся.

— Настырный же ты парень, Мика! Точно — далеко пойдешь. Нечего мне сказать про Охвена. Думаю, бес к нему приходил. Будет этот дьявол теперь временами пакостить, так как имя узнал. Не своими руками, конечно. Но ты, Охвен, не пугайся! Сила в тебе есть, характер тоже. Стало быть, сможешь совладать с чужой волей. Что будет дальше — того никому не ведомо, но могу сказать точно: жизнь у тебя будет непростая и совсем нескучная. Бывайте здоровы! Да простите меня, Христа ради!

Рыбак скрылся в своей хижине, откуда сразу же послышался визгливый женский голос, критикующий за долгую отлучку.

Мика тронул Охвена за плечо:

— Пошли, что ли?

Охвен, слегка потрясенный услышанным от одноглазого старика, молча последовал за приятелем.

Как и сказал Юха, место переночевать для ребят нашлось. До сумерек Охвен колол дрова, радуясь тому, что бок не болит, а Мика, натаскав воды, бросался снегом по сторонам. Перекусили наскоро, что принесли с собой из дома, но голод не утолили — есть после труда захотелось изрядно.

Когда уже лопата начала выпадать из рук Мики, а колун норовил улететь после замаха Охвена, и, причем, не куда попало, а прямо в спину борющегося со снегом товарища, появился обыкновенно одетый человек с бородой до пояса.

— Ну, ребята, потрудились вы изрядно, пошлите на вечернюю трапезу.

Это было то, что нужно. Юха не показывался, больше же было не у кого узнать про еду: обитателей Андрусовской пустоши как-то боязно было спрашивать.

Их усадили за стол, где уже сидело два человека.

— Милости просим с нами трапезничать. Отведайте, что бог послал.

Ни Мика, ни Охвен не ответили. При виде горки вареной рыбы и свежего хлеба слюна заполнила рот так обильно, что язык просто отнялся, утонув.

Мужчины за столом засмеялись в бороды:

— Ешьте парни, ешьте. Не стесняйтесь. Надо будет — положим добавки.

Охвен повел себя, как верный пес, которого хозяин не смог покормить, а сердобольный незнакомец бросил кусок доброй еды: он отвернулся в сторону и, не смотря на рыбу, рукой подцепил первый попавшийся кусок, запихнул его в рот и неторопливо разжевал. Вкуснотища! Даже костей в рыбе не было. Зато Мика не стеснялся: он набрал себе полную тарелку еды и теперь уплетал за обе щеки.

Мужчины снова посмеялись. Страх и неловкость улетучились сами собой, каждый занялся едой.

— А где остальные люди? — спросил заметно повеселевший Мика.

— Уже отужинали, — ответил кто-то. — Вы-то какими судьбами сюда зашли?

Охвен перестал жевать и вопросительно посмотрел на своего друга. А тот спокойно ответил, нисколько не раздумывая:

— Да вот ходили навестить дядю Юху, привет ему от родственников передать, с праздником поздравить. Редко теперь он захаживает к нам.

— Оно и понятно, недосуг ему. Рыбачит, хозяйство свое ведет. Бражку очень уважает. Хотя человек хороший и незлой. Ну да у каждого свои слабости, — погладил бороду один из собеседников. — Ну а как в крепости дела?

— Все хорошо, — сказал Охвен.

— Вот и слава богу, — проговорил вопрошавший и поднялся. — Вам укажут, где можно переночевать. Ложитесь отдыхать, завтра дорога неблизкая, выспитесь, как следует.

Перед сном, устраиваясь на жестком тюфяке, Охвен вспоминал все, что слышал про это место на берегу Ладоги. Говорят, что много-много лет назад пришел сюда человек, походил босыми ногами по ласковым ладожским волнам и сказал: «Благодать!» Еще сделал он на берегу крест, поклонился ему, перекрестил и сел отдыхать. К нему приходили люди, всем он рассказывал про божьего сына, что принял муку за людей, отвечал на вопросы, сам рассказывал поучительные истории. Люди уходили от него спокойные и радостные. Звали его Андрей.

Когда Андрей ушел дальше, то нашлись продолжатели его учения. Появились новые обычаи. Выросла крепость на месте слияния Олонки и Мегреги, в крепости построили церкви, по берегам реки поднимались часовни. Люди приняли бога. У Ладоги, где когда-то проповедовал Андрей, поселилось несколько человек, ушедших от мира. Поставили они храм и жили себе мирно и спокойно, помогая людям, чем можно: кому тело лечили самым чудесным образом, кому душу. Место стало называться Андрусово. Разоряли его не однажды: то разбойничающие викинги, то банды лихих людей. Но пока жива была вера, находились и те, кто отстраивал заново.

Охвен, уже засыпая, подумал, что это было очень правильно прийти сюда после того странного гадания. Не даст он бесам возможности взять верх и загубить его душу. Спал он крепко, и снились ему облака. Он радостно летал среди них и смеялся.

2

Год поворачивал на весну. Дни становились длиннее. По ночам на снег намерзал наст. Самое время сходить на Чупу-суо тетеревов промышлять. Охвен никак не оставлял надежды на то, что его молодой пес, суровый ревнитель неравенства собак и котов, возьмется за свой собачий ум и будет приносить настоящую пользу. То есть начнет работать охотничьей собакой, что и положено ему по масти карельской лайки.

Знающие люди говорили, что пес бестолковый, в глубине души Охвен соглашался с этим. Хотя сам не понимал, почему это так: Карай — умница, сообразителен невероятно. И в то же время очень уж хитрый. Все свои охотничьи инстинкты выплескивал на котов. Те взлетали на заборы и деревья и сидели там, как птицы, при приближении пса. Другие собаки гоняли кошачью братию как бы попутно, не отрываясь от своих дел. Карай же посвящал этому все свободное время, которого у него было в избытке.

По молодости лет на осеннюю охоту на гусей он не попал. Лишь однажды, когда улетали наиболее стойкие из них, Охвен взял пса с собой, чтобы приучить к лесу. Тот, смешно вздрыгивая ногами, скакал вокруг и радовался прогулке. У маленькой ламбушки поднялось на крыло несколько гуменников, до этого преспокойно щипавших остатки травы на противоположном берегу. Карай очень удивился и сел, опустив уши, словно опасаясь, что гуси спикируют на него и испортят собачью прическу своими железными клювами. Но Охвен, держащий стрелу на тетиве лука, выстрелил влет. Тщательно прицелиться не хватало времени, да это и вряд ли было возможно. Гуси взмыли стремительно, но стрела была еще быстрее. К тому же вся стая, набирая высоту, косяком понеслась по направлению к охотнику. Один гуменник оказался несчастливым: он словил стрелу, покувыркался в воздухе и с брызгами шлепнулся на середину ламбушки. И там закачался на маленьких волнах, как бесформенный кусок деревяшки.

— Карай! — сказал Охвен. — Надо принести гуся.

Молодой пес, заглядывая в глаза, завилял хвостом, сел и даже чуть взвизгнул. До того он был готов услужить хозяину. Охвен указал на плавающего гуся рукой и приказал:

— Достань!

Карай с готовностью добежал до кромки воды и так же быстро вернулся обратно.

— В воду, в воду иди, — сказал Охвен и за ошейник потащил пса к ламбушке. Едва только лапы собаки дотронулись до влаги, он извернулся и вырвался. Отбежал на безопасное расстояние и снова завилял хвостом.

— Ну и глуп же ты, приятель! — вздохнул Охвен. — Смотри, как надо.

Он разулся и разделся. Вода была не холодная, а очень холодная. Крик ужаса невольно вырвался из груди, когда молодой охотник окунулся до шеи. Зубы застучали так, что было просто удивительно, что они до сих пор не вывалились изо рта. Поражаясь самому себе, Охвен поплыл к мертвому гусю, в тайне надеясь, что мертвецов не прибавится, а он согреется в движении. Но теплее не становилось.

— Карай! — прокричал он сиплым голосом. — Смотри, как надо.

Собака, весело виляя хвостом, прыгала и кувыркалась на берегу.

Охвен затолкал шею гуся себе в рот и поплыл по-собачьи обратно.

— Ыыыыыы, — добавил он. Пес пуще прежнего радовался на берегу.

Однако, спустя совсем короткий промежуток времени, Охвен понял, что, скорее всего, сейчас утонет: перья топорщились во рту, воздуха не хватало, ноги готовились скрутиться судорогой. Он решил, что Карай все уже понял, выплюнул птичью шею изо рта и задышал, с хриплым стоном втягивая воздух. Толкая лбом гуменника перед собой, он достиг наконец-то места, где можно было ощутить ногами дно. Схватив гуся за шею, он, призвав последние силы, бросил его на берег. Сам же опять погрузился с головой в ледяную купель. Левую ногу скрутила жестокая судорога, но теперь это уже было не страшно. Превозмогая боль, он кое-как выполз на сушу, перевернулся на спину и некоторое время разглядывал хмурые осенние тучи. Из них временами ветер вырывал первые снежинки.

Так лежать можно было бесконечно долго: через несколько мгновений холод отступит, глаза закроются, придет сон, остановится сердце, прекратится дыхание. Ничего себе — сходил на охоту!

Охвен рывком вскочил на ноги: сначала со стоном перевернулся на живот, потом подтянул к животу колени, потом, опираясь на руки, встал сам. Время от времени издавая воющие звуки, он начал махать руками и пролуприседать — это помогло. Зубы перестали ломать друг дружку, удалось даже, не сорвав нательную поясную веревку, одеться. Хорошо бы, конечно, костер развести, да обжигающего малинового настою хлопнуть пару кружек, но лучше потерпеть до дома.

Только теперь он вспомнил, что, вроде бы, сюда пришел не один. К тому же где-то здесь должен лежать честно добытый гусь. Ни собаки, ни птицы в зоне видимости не наблюдалось.

— Карай! Карай! — прокричал Охвен, но пес не отозвался. Может, в то время, как он там закалялся в водичке, пришли серьезные волки, надругались над собакой и унесли с собой дичь на ужин?

Пока он пытался рассмотреть следы насилия на берегу, откуда-то прибежал довольный Карай и тоже начал рассматривать землю, помогая хозяину.

— Вот ты где!

Карай обрадовался и походил на задних лапах. Морда у него была в крови и гусином пухе. Он был настолько счастлив, что Охвен, не сдержавшись, зарядил ему с ноги промеж глаз. Пес удивленно и испуганно взвизгнул, а потом со всех ног, поджав хвост, бросился в кусты, воя и стеная. Наверно, побежал гуся доедать.

Домой Охвен вернулся один. Но уже вечером, как ни в чем ни бывало, к нему в ноги бросился Карай, ожесточенно молотя по бокам хвостом. Испытывая некоторое чувство вины, Охвен вздохнул с облегчением: молодой еще пес — научится.

До Чупу-суо идти недалеко, но Охвен собрался затемно: встал на лыжи, взял длинную пику, крикнул пса. Тетерева, которые днем просиживают ветки на деревьях, были крайне осмотрительны — подобраться к ним на расстояние полета стрелы было трудно. Зато на ночь они по зимней своей традиции бросались с деревьев в глубокий снег, пробивая себе дыру почти до самой земли. Там до утра, в тепле и безопасности, смотрели свои тетеревиные сны. Но зачастую природа под весну выкидывала шутки: днем внезапным солнышком грела воздух, порождая веселую капель и длиннющие сосульки, а ночью исторгалась крепким морозцем. Людям — за радость. Птицам тоже. И даже тетеревам — скоро будет тепло, снег сойдет, еды будет вдоволь. Но, бросившись вечером в радостном воодушевлении на ночлег, тетерева испытывали некоторые сложности по утрам. Очень трудно было продавить намерзший за ночь наст и выбраться на белый свет. Тут-то они и вспоминали, как тяжело было спать: воздуха-то не хватало. Приходилось долбить клювом дыру на волю. А в это время рядом уже сидит обожравшийся тетеревятиной лис. Или чуткий охотник, готовый молниеносным выпадом ткнуть пикой прямо в сердце.

Погода стояла самая подходящая, Охвен не сомневался в успехе. Поэтому он, забравшись наверх по левому берегу Мегреги, размашисто и уверенно побежал к лесу, который окружал замерзшее болотце — Чупу-суо. Карай сделал несколько неуверенных попыток повернуть обратно, к дому, но Охвен прикрикнул на него, давая понять, что настало время для серьезных дел. Рассвет еще был неблизок, луна освещала все вокруг, словно был день. На душе было хорошо, покойно и радостно. Как тогда, когда переночевав в Андрусово, они двинулись домой.

На прощанье один из вчерашних сотрапезников дал напутствия. Это получилось как-то само собой, ни Мика, ни он не спрашивали советов.

Бородатый Онфим проговорил с ребятами довольно долго. Он начал с того, что пожелал счастливого пути не только до дома, но и в дальнейшей жизни.

— Все, что нужно человеку — это ощутить себя счастливым. Но достичь этого состояния порой не просто. А иногда человек ощущает, что был счастлив раньше, сам того не замечая. Такая уж у нас природа.

— Это точно, — отозвался Мика, — однажды я свалился в колодец, сидел там и горевал. За счастье было снова побегать по траве, хотя раньше об этом и не думал.

Потом Онфим сказал, что и ему скоро предстоит дорога, как и многим обитателям Андрусовской пустоши. Летом, бывает, остается вовсе один человек, а иногда лишь только Юха караулит дома. Андрусово — не монастырь, монахов здесь нет. Приходят люди, чтобы разобраться в себе, прикоснуться к святыням, где прошел однажды Андрей. Место это очень благодатное, вся суета куда-то девается, некоторые люди остаются, работают и молятся. Когда чувствуют, что надо идти обратно в общество, потому что накопленным знанием и верой хочется поделиться с ближними, то уходят. Некоторые возвращаются. Бывало даже, что и с семьями.

— Люди-то они все устроены одинаково. По божьему подобию. Вот только душа у всех разная. Поэтому есть и озлобленные, и равнодушные, и добрые, и отзывчивые. Но никто, даже самый хороший человек, не сможет дать оценку своим поступкам. Ведь любые самые скверные дела оправдываются людьми, их совершившими. Как бы ни клял себя человек за провинность, а в глубине души у него всегда найдется хоть маленькая толика оправдания, почему он так поступил. А здесь, в Андрусово, на многие вопросы находятся ответы. Они приходят сами собой после размышлений и молитв. Это бог нам подсказывает, что верно, а что и не совсем. И вот тогда испытываешь счастье. Так что, идите с богом, парни. Обретайте спокойствие в душе, веру — и тогда обретете счастье.

Охвен предавался воспоминаниям и не заметил момент, когда верный пес, доселе исправно бегающий кругами, исчез из виду. Карай бегал по насту, лишь временами проваливаясь лапами в снег. То, что он задержался для изучения кустов, было маловероятно. Скорее всего, улучил момент и удрал, подлец, охотиться на домашних котов. Охвен рассердился, но не возвращаться же домой! Он пошел дальше, отметив про себя, что идти стало тяжелее. Теперь искать лежбища тетеревов придется самостоятельно. Однако что-то случилось с лыжами — перестали они легко скользить. Охвен остановился, собираясь разобраться: здесь-то, что не так?

Бросив мимоходом взгляд назад, он обнаружил присутствие за собой собачьего хвоста. Эта новость была удивительна. Охвен снова начал движение, одновременно заглядывая себе за спину, до предела выворачивая шею и закатывая глаза к левому уху: за ним пристроился на лыжах верный Карай. Устал, бедняга, бегать и вытаскивать из снега то одну лапу, то другую. Нашел выход, поставив на левую лыжу свои левые лапы, на правую — свои правые. Какая радость, что у собак четыре ноги, а не гораздо больше. Карай не заметил, что обнаружен, потому что был сосредоточен: невольно приходилось подстраиваться под движение лыж. Некоторое время Охвен так и шел, поражаясь сообразительности пса. Потом решил, что все-таки это как-то неловко выглядит со стороны. Собаки должны лаять на непрошеных гостей, бегать по лесу в поисках дичи в любое время года, сопровождать хозяина в походах и предупреждать его о возможной опасности. А тут что же такое получается: он отправился не на охоту, а заниматься развлечением своего пса.

— А ну-ка, щенок, пошел вон с лыж! — заорал он во всю глотку, разрушив глубокую предутреннюю тишь. Можно было, конечно, и не кричать, но так уж как-то получилось. Это было неожиданно: с ближних кустов осыпался снег, Карай присел на все четыре ноги и неожиданно и стремительно наложил кучу.

— Вот так молодец! — протянул Охвен, и в его голосе ощущался стыд и досада.

Пес посмотрел снизу вверх на хозяина, потом назад: от кучи поднялся парок. Тогда Карай осторожно ступил на наст и потряс поочередно задними ногами, как кошка, наступившая в лужу.

— Не стыдно тебе, пес смердящий? — укорил Охвен.

Но тот не ответил, пошевелил ушами, посмотрел по сторонам, будто выискивая того, кто только что обделался между лыжами, и легонько потрусил вперед. Он был очень сосредоточен, будто сейчас решил найти всю дичь, какую только возможно в недалеком уже лесу.

Охвену ничего не оставалось, как развести руки в стороны: ай, да пес!

Совсем скоро подошли к месту, где стояли отдельные от чащи деревья. Поблизости было достаточно пустого места, куда можно было нырнуть с дерева. Если здесь нет тетеревов, то их вообще нет. Однако, проходя по болоту, Охвен замечал то там, то здесь капли клюквенного сока, оброненного тетеревами, когда те добывали из-под снега ягоды.

— Карай! Иди сюда, пес! — позвал он. Тот приблизился как ни в чем не бывало, виляя хвостом и пожирая хозяина глазами.

— Ищи, приятель, птицу! Только тихо, — добавил Охвен.

Карай, словно понял в чем дело, пошел по насту, поводя носом над самой поверхностью. В одном месте он неожиданно остановился и посмотрел на хозяина, словно в нерешительности.

— Нашел? — обрадовался Охвен. — Ай, молодец! Сейчас я подойду.

Но собака решила по-другому.

— Эй, что ты делаешь? — попытался закричать шепотом охотник, отчаянно работая лыжами.

Карай в это время деловито передними лапами начал копать снег, не отвлекаясь на приближение хозяина. Через мгновение из-под снега вырвался вихрь, засыпав ледяной пылью глаза псу и запорошив ему всю шкуру. Тетерев взмыл вверх, как камень, пущенный пращой. Пока Карай отряхивался, подоспел Охвен с пикой наперевес. Ему оставался выбор: воткнуть свое оружие в снежную ямку, либо в бок ни мало не смущенной собаки. Он постоял в раздумье и всадил копье в снег на расстоянии в три шага от себя.

Под пикой что-то заворочалось, ломая наст и окрашивая снег в красный цвет. Охвен надавил сильнее, дожидаясь, когда невидимая пока птица перестанет негодовать и буянить. Собака села рядом, перебирая ногами и поглядывая то на взрыхленный снег, то на хозяина.

— Учись, щенок, что надо делать! — проговорил Охвен и добавил. — Не дай бог попробуешь и эту дичь обгрызть!

Но Карай всем своим видом показывал, что ему просто любопытно наблюдать — есть он вовсе не намерен. Однако, Охвену некогда было следить за собакой: он чувствовал, что разбуженные тетерева рвутся наружу из своих ледяных темниц.

Вытащил пику с насаженной безжизненной птицей, резким толчком сбросил ее к ногам и тут же воткнул в обнаруженный ранее сугроб. На этот раз удар был точнее, тетерев даже каркнуть не успел. Вокруг начали снежными взрывами разлетаться куда попало косачи. Карай заметался по полю, не представляя, что же ему делать: то ли бежать к хозяину, то ли лететь вместе с птицами. Охвен тем временем сумел пришпилить встающего на крыло тетерева, и все стихло. Дичь разлетелась по лесу, оставив двух мертвых сородичей на снегу и третьего, теряющего свои силы в борьбе, переходящей в агонию.

Перед тем, как собрать свои трофеи, охотник подозвал к себе собаку, сел на корточки, схватив ее за лохматые щеки, и заглянул в глаза. Псу совсем не хотелось меряться с человеком взглядами, он норовил удрать.

— Ну, и что ты прикажешь с тобой делать?

Карай не ответил. Он, прижав уши, сначала начал косить глазами по сторонам, избегая человеческого взора, потом положил на державшие его руки свою лапу.

— Ладно, ступай! — вздохнул Охвен. Он понимал, что охотничьей собаки из этого пса не получится. Обещанная карельская лайка при взрослении превращалась в непонятного тунеядца, который был равнодушен к охоте, и который был слишком молчалив для цепной охранной службы. Бестолковых собак убивали или привязывали на ночь в лесу волкам на съеденье. Но Охвен понимал, что у него просто рука не поднимется, чтобы принести в жертву такого оболтуса, в которого превратился его Карай.

Впрочем, особо печалиться не следовало: засунув одного косача в наплечный мешок, подвязав двух других по бокам, он почувствовал изрядную тяжесть трофеев. То-то матушка похвалит его за удачную охоту! Охвен пошел домой, нагруженный добычей, и лыжи его проваливались в снег несколько больше, чем по дороге сюда. Карай, пристроившийся сзади и сохраняющий равновесие путем энергичных взмахов хвостом, тоже заметил это. Он был несказанно рад возвращению домой, где можно болтаться, где вздумается, караулить жирных котов и метить свою территорию. Это ли не жизнь!

3

Лето пронеслось стремительно, как оно всегда проходит в краях, где на теплое время приходится мало снега. Удалось вдоволь накупаться, изрядно попотеть на сенокосе, покормить надоедливых оводов и комаров при сборе ягод, помокнуть под дождями на выпасе скотины. А еще каждодневные уроки ратного искусства, потому что каждый карел был воином. Мечи, изготавливаемые местными кузнецами, считались самыми крутыми даже за морями. Утром, с трудом продирая глаза, всегда была одна мечта — выспаться. Да и как этого не желать, если солнце зашло за горизонт совсем недавно, и ночь получалась в три раза короче, чем зимой. А вечером спать рано ложиться — невозможно, потому что еще хочется на рыбалку на вечернюю зорьку сгонять. Вот и незаметно подкрадывается осень. А всех летних дел, как оказывается, еще не успели сделать.

Охвен, когда был маленьким, иногда перед сном очень переживал, что скоро лето кончится. Тогда приходила бабушка Дуня, клала на голову руку и рассказывала волшебные сказки. А еще лучше было слушать про стародавние времена, когда бабушка была еще такой же маленькой, как он сейчас. «Не стоит грустить по поводу времени, внучок», — говорила баба Дуня. — «Его остановить все равно нельзя. Лето проходит, ты подрастаешь, родители твои расцветают, я и другие старики стареем. Все равно это лето останется навеки с тобой».

«Это как, бабушка?» — удивлялся Охвен.

«Память твоя сохранит его. Даже если ты забудешь что-то, твои переживания останутся. И когда-нибудь снова вернутся, заставив вспомнить, казалось бы, давно утерянные воспоминания. Поверь мне, внучок, уж я-то знаю».

Охвен навсегда запомнил эти слова уже умершей бабушки. И они его очень успокаивали, когда лето, показав свою макушку, медленно и верно скатывалось к нудной и дождливой осени. Но эта осень для него предполагала быть особенной: было обещано, что пока не облетела вся листва, Охвена возьмут с собой на большой торг у реки Волхов. К этому событию готовились каждый год, отстаивая брагу, собирая ягоды и грибы, вышивая чудесные накидки и рушники, выковывая непревзойденные мечи и ножи, тщательно перетряхивая добытую пушнину. Все интересовались предстоящей ярмаркой, придумывая рассказы про всякую невидаль, что можно найти на прилавках у специально съезжающихся купцов. Разве, что юргельские иконописцы ни к чему не готовились: к ним всегда приезжали сами.

Охвена брали с собой в качестве простой рабочей силы: поднести, унести, помочь. Народ, что говорил о ярмарке, сам на нее особенно не жаждал попасть: тут нужен был соответствующий склад характера. Купцы без зазрения совести могли втюхивать друг другу бросовые вещи, расхваливая их и превознося качество. К тому же Охвен, выделяющийся среди ровесников ростом, не карликовым, а наоборот, мог выполнять также роль охранника. Разогнать беспризорных собак, испепелить взглядом случившегося рядом попрошайку. Подвернувшись под серьезный разбой, все купцы брались за мечи и воодушевленно махали ими, пока не рубили в капусту нападавших, или им самим не выпускали столько крови, что они, свирепо скаля зубы, затихали, не выпуская оружия, на веки вечные. Но карелов старались не трогать, опасаясь их бешеного нрава. Поэтому предполагалось, что Охвен будет просто носильщиком. Его родители были не против. А ему самому предстоящий поход представлялся приключением, о чем можно будет на святках зимой рассказать местным озорным красавицам.

Сборы были недолги. Во всяком случае, для Охвена. Один день он помогал грузить на большую лодку весь подобранный по такому случаю товар. На второй они уже ушли по реке Олонке вниз, к Ладоге, чтобы повернуть на запад. Потом дойти до устья полноводного Волхова и подняться против течения до самого торжища. Охвен был на голову выше своих родителей, поэтому не заметил невольной слезы, которая скользнула по матушкиной щеке, когда они обнялись на дорогу. Отец же, наоборот, улыбался, как могут это делать только очень веселые люди: его глаза смеялись. И это успокаивало, потому что, в первый раз уезжая из дома так далеко, Охвен переживал. Он еще раз обернулся, пройдя несколько десятков шагов, и помахал рукой. Мать взмахнула рукой в ответ, отец только покивал головой.

Судьба распорядилась таким образом, что это был последний раз, когда он видел своих родителей. Но об этом никто не мог догадаться, потому что все плохое случается внезапно, когда к нему бываешь абсолютно не готов.

Оттолкнувшись от досок причала, лодка, управляемая твердой рукой кормщика, весело заскользила по холодной, вобравшей в себя все прошедшие дожди, воде Олонки. Постепенно скрылись за поворотом крепостные стены, лишь только по хуторам работали люди, лаяли собаки. Осень улыбалась Охвену теплом бабьего лета, а по воздуху плыли паутинки, застревая в волосах и смешно щекотя щеки и шею. Негромко переговаривались товарищи по походу, весело журчала вода за бортом. «В добрый путь!» — подумал Охвен. Он и не подозревал, что этот путь продлится не один десяток лет, которые разделят между собой Аунуксиста — из Олонца и Аунуксесса — в Олонец.

А Карай, подлец, скрылся где-то и не появлялся дома уже вот несколько дней. Словно почувствовал, что хозяин уезжает, и чем это чревато. У Охвена возникала мысль забрать с собой собаку, чтоб составил компанию: двоим товары стеречь-то сподручнее. Но в планы хитрого пса не входила попытка изменения собачьей жизни. Ну да и ладно, пес-то с ним!

К полудню вышли в Ладогу. Хоть погода стояла на редкость благоприятная, по глади озера ходили заметные волны. Охвен поежился от пробирающего до костей ветра. Купцы поставили парус, выполняя таинственные движения по установке мачты, закреплении веревок и натягивания большого полотнища. Помогать его никто не просил, хотя он и рвался быть задействованным. На самом деле толку от него не было в этом деле никакого, потому что он впервые сидел в лодке, где движение осуществлялось без помощи весел, зато при активном участии ветра.

Охвен пробрался на корму, чтоб не путаться под ногами, здесь же сидел только время от времени сменяющийся кормщик, держащий руль так, чтобы они все время двигались на запад. Ему тоже позволили подержать руль, но это было непривычно и тяжело, словно, обнимать доросшего до средней свиньи поросенка. Тот все время норовил вырваться из рук во все доступные стороны горизонта.

Прошли мимо Андрусовского архипелага. На видимый издалека поклонный крест все купцы, в том числе и Охвен, истово перекрестились, словно запрашивая поддержки и вверяя свою судьбу в руки св. Андрея.

Лодку слегка покачивало, но неприятных ощущений в животе это не вызывало. Охвен боялся приступов морской болезни, о которой наслушался немало страшных рассказов еще дома. Тем не менее, он, вполне сносно переносивший почти штилевую погоду, облегченно вздохнул, когда Кокки, старший их команды, принял решение повернуть к берегу на ночевку. Место, куда они решили пристать, носило название Габаново и было занятно тем, что здесь проходила граница песка и камней. С одной стороны шелестел накатывающими волнами ровный песок, с другой — волны, ударяясь о могучие валуны, создавали буруны и фонтанчики. А посредине выдавался в озеро поросший березами мыс.

По пути к берегу, бросив якорь посреди камышей, наловили на ужин свежих окуней, выбрасывая обратно в воду мелкую и невкусную плотву. Снасти с крючками были в отличном состоянии, словно их принесли на лодку специально для этой рыбалки. К тому же невесть откуда появилось целое берестяное ведерко с наживкой — дождевыми червями — поэтому потешили себя легкой и удачной рыбалкой от души. Охвен любил поудить рыбу, не пропуская и зимней подледной. Перед Рождеством всегда набиралась группа промысловиков, которые шли на ладожский лед в поисках окуней. Зимой к берегу подходили стаи крупных, длиной чуть ли не в локоть, окуней с глубины. Ими забивались доверху санки — волокуши, так что тяжело было идти. Рыбачили долго, и два и три дня, пока позволяла погода. Строили на берегу снежные хижины, где отсыпались по ночам. Меняли друг друга в постромках саней: одни рыбачили — другие тащили санки в крепость, и наоборот. Под весну, когда солнце уже вытапливало сосульки на крышах, также промышляли жирную ладожскую корюшку.

Подкрепившись ухой, купцы разлеглись на лапнике у костра. Заготовленные дрова подкладывались особым образом, чтобы тепло распространялось по две стороны от огня. Если нет дождя, то спать было тепло и уютно. Выпив по доброй чарке бражки, подложив под руки оружие на всякий случай, мужчины потравили походные байки, посмеялись друг над другом и засыпали. Только один караульный располагался вне теплой зоны. Он слушал тишину вокруг их стоянки и подкладывал дрова.

Кокки первым сторожем назначил Охвена. Тот подготовил специальную палку, которую воткнул в песок за кругом света от костра. К ней он подходил время от времени с какой-нибудь горящей головней, становился со стороны луны и высматривал, куда ложится тень. Вокруг стоящей палки нарисовал круг и сделал отметки на нем, обозначающие сроки, в течение которых нужно было заниматься обязанностями сторожа — истопника.

Сидеть одному на границе тьмы, когда вокруг все спят, было интересно. Дым от костра поднимался прямо к небу, звезды, не моргая, разрезали лучами темноту. Луна, похожая на серп, медленно двигалась, словно плыла над головами, не давая никакого света. Волны с шелестом накатывались на берег, камыш шуршал, как старая змеиная кожа, иногда раздавался плеск рыбы и слышался протяжный вздох какого-то морского чудовища. Лес поодаль тоже сдержанно шумел загадками: хлопала крыльями ночная птица, погибая в когтях охотящегося хищника, пищала жирная лесная мышь, чья-то неслышная поступь угадывалась в слабом хрусте травинок и осыпающемся в продавленных следах песке. Ночь жила своей жизнью, готовая взорваться ревом, хрипом, стоном, треском. Глаза у Охвена слипались, он едва дождался, когда тень от горящей головни чуть тронула отметку окончания его смены. Разбудив нового сторожа, он завалился спать, не тревожась о непонятных шумах и возможной угрозе. Призраки и чудовища глумились в темноте, а Охвен, зажав меч между коленей, положив голову на свернутый походный мешок, сладко спал и видел во сне звездное небо.

Утром следующего дня они прошли устье полноводной Свири. Двигаясь дальше по своему пути, с лодки, управляемой Кокки, заметили уходящий в речной поворот корабль.

— Смотрите — викинги! — возбужденно вполголоса сказал один из купцов.

— Как у них щита висят? — полюбопытствовал другой, приложив к глазам ладонь козырьком.

Охвен жадно всматривался в плавно и солидно двигающийся дракар. Он много слышал про бесчинства этих северных мореплавателей, но видел их впервые. Щиты на бортах вообще отсутствовали. Размеренно взмахивая веслами, дракар скрылся за речной излучиной.

— Вот изверги, поди, на Онегу безобразничать пошли! — процедил сквозь зубы Кокки. — Совсем обнаглели — щиты не вешают по бортам. При встрече и не поймешь, что от них ожидать? То ли мимо пройдут, то ли напасть решат!

— Господь хранит нас — еще бы чуть пораньше нам выйти, узнали бы об этом на собственной шкуре, — хмыкнул кто-то в ответ.

Больше по пути никого не встретилось, а уже в устье Волхова самим пришлось сесть за весла. Охвен, получивший по неопытности на руки кожаные рукавицы, греб вместе со всеми. Хватило нескольких болезненных тычков своенравного весла в грудь, чтобы понять, как нужно двигаться, как и когда выворачивать кисти. Он даже не смотрел по сторонам, стараясь изо всех сил быть полноценным гребцом. Поэтому остановка оказалась для него несколько неожиданной.

Охвен был готов уже в отчаянии вскочить на гребную скамью, заклекотать по-орлиному и броситься в тяжелые свинцовые воды реки. Терять ему все равно нечего: плечи провисли под неимоверной тяжестью рук, грудь раскалывалась пополам, ладони, даже несмотря на рукавицы, сорвались мозолями в кровь, пот разъел глаза, а воздуху не хватало для того, чтобы чувствовать себя человеком.

Он даже сначала не смог подняться со своего насиженного и облитого потом места. Лодку на полкорпуса выволокли на берег без его участия. Однако, никто не посмеялся. Кокки, наоборот, подошел и похлопал по безвольно опущенным плечам:

— Молодец! Хорошо работаешь.

Постепенно краски жизни начались возвращаться, появились неизвестные доселе посторонние шумы. Охвен поднял голову: осенний день подходил к концу, впереди сворачивалась на ночевку знаменитая ладожская ярмарка. Завтра к орде продавцов и покупателей присоединятся и олонецкие карелы.

4

Охвену было удивительно, что здесь принято платить за все: за лодку, привязанную к берегу, за торговое место, даже за дрова, которые разносили какие-то занюханные личности с беспокойно бегающими глазами. Вдоль торговых рядов бегали непонятно откуда взявшиеся ребятишки, смуглые и курчавые. Они кричали друг другу непонятные слова, будто лаяли, и норовили стащить со столов с товарами всякую ерунду. Будучи пойманы, пронзительно визжали, как резаные, и вопили: «Пусти!» За пределами ярмарки болтались пьяные люди. Они были готовы оказать любую помощь за небольшое вознаграждение. Рядом валялись в самых противоестественных позах очень пьяные люди. Они уже не могли быть полезными. Рядом с их телами сидели задумчивые собаки. На словесную критику и даже на пинки собаки не реагировали, не огрызались и не повизгивали. Медленным шагом, словно нехотя, они отходили на несколько шагов, разводили по сторонам огромные уши и усаживались, бессмысленно посматривая из стороны в сторону.

В первый день торга Охвену было некогда смотреть по сторонам — приходилось таскать тюки с товаром. Это было трудно, потому что натруженные неуклюжим способом гребли мышцы реагировали на любое движение ноющей болью в груди, плечах и, как ни странно, в ногах. Присматривать за порядком у лодки тоже было непривычно. Все мечи у них лежали в закрытом сундуке, замок которого перетянул веревкой и залил воском какой-то смотритель рынка еще по приезде. При себе разрешалось иметь только нож и топор, да и то не боевой, а обычный плотницкий. Стоять на охране обезоруженным было так же, как голому летом на рыбалке, надеясь, что не налетят комары и оводы.

Но никто не покушался на их имущество, мышцы постепенно разработались и уже не тревожили, только иногда предательски дрожали. Погода баловала отсутствием дождя и ветра, торговля шла своим чередом, караулить уже стало особо нечего, так как многие купцы, освободившись от своего товара и прикупив чужой, уже не отлучались от лодки. Охвену разрешили сходить прогуляться.

Ему было интересно пройти в крепость и посмотреть, как там живут люди. Все таки Ладога была гораздо крупнее его родного Олонца. На завтра был запланирован отход домой, поэтому Охвен, радостный, что все его дела благополучно закончились, бодрым шагом отправился прогуляться.

Никаких чудес, кроме обилия людей он не заметил. Все были озабочены чем-то, суетились и торопились. Выйдя обратно за стену, он решил спуститься к реке, чтоб умыться и передохнуть, а уж потом двигаться обратно к лодке. На берег вела тропинка, петлявшая среди каких-то строений, то ли сараев, то ли домов. Чем ближе он подходил, тем громче слышал, как с берега раздается сдавленный свирепый и захлебывающийся лай, а затем и крики людей.

Он, ничего не подозревая, вышел на берег и оказался нечаянно между мрачным мужиком в красной рубахе с сучковатой палкой в руках и худеньким пареньком с окровавленным лицом. Охвен никогда не видел такого насыщенного яркого красного цвета, как у той рубахи. Удивиться он не успел, потому что мужик, свирепо вращая выкаченными глазами, пинком отшвырнул Охвена с дороги и снова замахнулся на парня.

Это было против правил. Охвен, падая, успел сокрушиться, что нет с ним меча, и мгновенно вскочил на ноги. Он даже не задумывался, что ему делать. Чтобы оценить ситуацию, хватило несколько ударов сердца: два человека — в красном и еще один — гнали палками незнакомого безбородого парня прямо на сидящего на цепи пса. Впрочем, пес не сидел, наоборот, он рвался навстречу, извиваясь и брызжа слюной. Цепь, натянутая, как тетива лука, казалось лопнет от рывков этого огромного лохматого кобеля.

Охвен, сделав пару шагов, перехватил замах разъяренного краснорубашечника, вернул пинок коленом в грудь, дождался, когда тот с некоторой долей удивления опустится на колени, оставив палку в его руках, и замахнулся на второго. Но этот драчун оказался многоопытным и верно оценивающим ситуацию: он, бросив свою палицу, отскочил под защиту собаки. Та его не съела, значит, они из одной банды.

Парень же, утерев кровь с лица, начал что есть силы бить ногами своего доступного обидчика. Если он ожидал, что мужик заплачет и будет молить о пощаде, то ошибся. Очевидно, здесь в красных рубашках ходили только малочуствительные, мстительные и могучие типы. Охвен глазом не успел повести, а мужик уже оказался на ногах со взъерошенной во все стороны бородищей. Он, не слишком отвлекаясь на сыплющиеся удары, оглушительно рявкнул, как вылезший из берлоги медведь, избавившийся от пробки в кишечнике, потом добавил непонятное слово:

— Ряха!

Очевидно, просто представился. Отмахнулся оплеухой от наседающего на него парня, как от комара, и поднял над головой пудовые кулаки. Бедный парень кувырком улетел в сторону и подозрительно затих.

В это время второй сообщник, прячущийся за беснующимся псом, тоже прокричал какую-то нелепость. Тон был явно недоброжелательный и, к тому же, изрядно злорадный. Лишь теперь Охвен осознал, что тот преуспел в своем занятии, смысл которого только сейчас стал понятен: он спускал с цепи собаку неприятной наружности и настроенную на забавную и смешную игру. Название игры: «Разорвать и сожрать».

Охвен бросился назад, но услышал, как слабо дзынькнула цепь, освобождаясь от зверя. В голове не было ни одной мысли, поэтому он не успел испугаться, подумав, что от пса не убежать. В три прыжка молодой карел достиг поленницы дров, сложенной в несколько рядов на уровень человеческого роста. Он не пытался запрыгнуть наверх, потому что собака проделала бы тоже самое. Охвен уперся спиной, успев сорвать и намотать на локоть левой руки кем-то беспечно уложенный на дрова половик. После этого он сунул руку под нос восторженному псу, почему-то сосредоточившему всю свою злобу на совсем незнакомом человеке. Громадный кобель ничего против этого не имел — его челюсти сомкнулись на утолщенной половиком руке. Если бы сзади не было никакого упора, то Охвен с четвероногим другом оказался бы на земле, а потом частично в животе у последнего. Но этого не произошло, Охвен удержался на ногах. Более того — не отвлекаясь на словесную перепалку, он схватил правой рукой подвернувшееся полено и ударил пса в основание черепа. Собаки не любят, когда их туда бьют, потому что имеют обыкновение после этого ломаться в шейных позвонках и сразу затихать. И этот суровый и жестокий кобель не стал исключением.

Мужик в красной рубашке, сунувшийся лицом вперед, не дождался продолжения, которое предвкушал. Он растерянно оглянулся назад, в то время как его цепной пес сполз на землю у ног Охвена, стянув заодно зажатый в клыках половик.

— Ряха! — опять представился он, поняв, что победа на этот раз была не на стороне его питомца, и бросился с завыванием на Охвена.

Но Охвен не стал ждать и сам шагнул навстречу, переступив через неподвижное оскаленное тело собаки. Одновременно с шагом вперед, он метнул полено, которое до сих пор держал в руке. То стремительно сблизилось с летевшим навстречу бугристым от ярости лбом мужика. Звук удара был похож на удар веслом плашмя по воде. Глаза человека закатились на лоб, будто он хотел посмотреть, куда же это впилась чурка. Удовлетворившись, он замер на земле, разбросав руки в стороны.

Его сообщник, увидев как обернулось все дело, высоко подпрыгнул, и ноги его начали бежать еще не соприкоснувшись с землей. Только что он был возле собачьей будки — и вот уже нет никого в зоне видимости. Только крик завис, отстав от беглеца.

Охвен подошел к мужику, почесывая в затылке: убить собаку — дело житейское, вот как с человеком быть? Но красная рубаха на животе ритмично подымалась в такт дыханию, а покойники, как известно, очень редко умеют дышать. Он повертел в руках полено, обнаружив, что то криво раскололось на две, скрепленные черным сучком, половинки. Пожал плечами, не зная, что делать дальше.

— Ой, паря! — услышал он чей-то голос. — Не сдобровать вам теперь.

К нему подошел неизвестно откуда взявшийся седой жилистый человек. По выговору он был карелом — людиком, что жили на северо-востоке.

— Бери-ка своего друга, да беги подобру-поздорову.

— Не друг он мне, — ответил Охвен. — Я мимо проходил. Вступился просто.

— Ну да все равно, не бросишь же его теперь здесь. Лучше вам на тот берег податься и подальше от города в лес забраться, — сказал людик.

Охвен посмотрел на широкую, как поле репы вдоль, реку и представил, как залезает в стылую осеннюю воду. Даже если плыть безумным собачьим стилем, то все равно на середине придется потонуть.

Седой, проследивший за взглядом, наверно, догадался о том, что было в голове у молодого парня. Когда Охвен непроизвольно передернулся, то сказал, чуть усмехнувшись:

— Да ты лучше лодку возьми. Вам теперь все равно, кем прослыть. Лишь бы выбраться. А лодку на том берегу оставите. Хозяин потом подберет. Да поживей двигайся, а то сейчас сюда прибежит половина Ладоги с вами разбираться. И уж поверь мне, никто разбираться не станет, кто прав, кто виноват.

Охвен, как во сне, бросился к берегу, где качались на привязи несколько лодок. Ему не верилось, что это происходит с ним на самом деле. Весел в лодках не было. Он оглядел ближайшие сараи и подбежал к самому высокому: только в него могли влезть весла, если их, конечно не сломать. Выхватил из-за пояса плотницкий топор, о существовании которого напрочь забыл. Сбить замок обухом оказалось так легко, будто всю свою сознательную жизнь Охвен только этими занимался. Бросив весла в лодку, он перерубил привязь и поспешил к слабо шевелившемуся окровавленному парню.

— Кто это такой? — спросил он людика, кивнув на красную рубаху, которая тоже стала хрюкать и возиться на месте.

— Большой человек в городе. Правая рука воеводы! — ответил тот.

Охвен взвалил на плечо парня, не встречая никакого сопротивления, впрочем, как и помощи. Сгрузил того на нос лодки и столкнул ее с берега, сам прыгнув следом.

— Ты вот, добрый человек, скажи нашим, чтобы меня не ждали. Сам до дома доберусь. Пусть матушка не волнуется! — крикнул он, заправляя весла в уключины. — Там с Олонца карелы торгуют, завтра уйдут обратно. Передай обязательно!

— Передам! Не волнуйся! — ответил людик и махнул, как в прощанье рукой.

Охвен начал грести, не обращая внимания на не успевшие окончательно зажить ладони.

— И вот еще — спасибо тебе, добрый человек!

Ответом ему был невнятный рык, который сплелся в слово:

— Ряха!

Охвен греб, что есть силы, с каждым рывком удаляясь от берега, на котором бесновалась красная рубаха с поднятыми к небесам кулаками.

Когда, как Охвен надеялся, они прошли середину реки, на помощь к разобиженной правой руке воеводы скатился разнообразный народ. Они тоже кричали и улюлюкали. Вылетели и булькнули в стороне от лодки несколько второпях пущенных стрел.

Охвен услышал, как завозился на носу лодки парень, услышал плеск воды, зачерпнутой из-за борта, но оборачиваться не было времени. Он понимал, что скоро образуется погоня. И, весьма возможно, вооруженная не только собаками.

Берег мягко ткнул лодку, с чавканьем принимая в себя острый киль. Собирать пожитки не надо — Охвен спрыгнул на сушу, в то время, как парень уже удерживал лодку за нос: выглядел он вполне работоспособно.

— Ходу! — сказал Охвен. И для пущей важности добавил:

— В лес. Далеко. Там, — он показал назад, — погоня.

Парень кивнул и побежал сквозь кусты в лес. Охвен за ним, но быстро отстал, сам этому удивляясь: вроде бы не новичок в лесном передвижении. Но парень его дождался, рукой показывая удобное направление. Значит, этот лес ему знаком. Это хорошо. На том берегу залаяли собаки и сразу же раздались удары весел о воде. Погоня началась.

Охвен старался не отставать, механически уклоняясь от веток и огибая деревья. Вместе с этим он размышлял, все еще не вполне осознавая, что это происходит с ним в действительности.

«Какой дурной мужик в красной рубахе!» — думал он. — «Лучше бы воевода был безруким. Но как бы он тогда держал меч? Левой рукой. Но если этот был правой рукой, то тот, кто спустил собаку с цепи, наверно, был левой. Паршивый человечишка. Долой и левую руку! Как же тогда воеводе совсем без рук?»

Далеко сзади взвыли псы, не терпящие спрыгнуть с лодок на землю.

«Интересно, сколько у того воеводы рук?» — успел подумать он, чуть не налетев на своего собрата по несчастью. Парень двумя короткими жестами указал ему, что нужно поступить, как он делает. Охвен согласно кивнул головой, хотя не очень понимал, что надо делать.

Они остановились на берегу широкого ручья, который, судя по неспешности течения и очень темному цвету воды, вытекал откуда-то из болота. Парень в два прыжка одолел поток и широкими шагами побежал вперед. Охвен последовал за ним. Впереди действительно было болото. Выглядело оно устрашающе: огромные лужи разделяли сомнительные кочки и зыбучий мох. Было бы очень удивительно, если бы здесь не было трясины. Лезть через эту напасть не хотелось совершенно. Парень, меж тем, достал из своего наплечного мешка топор и в два удара срубил две одинокостоящие жердины очень унылого вида. Пока он старательно погружал эти две палки в болотную жижу, Охвен задумался: того ли человека он выручил? А когда тот перебросил эти, ставшие бесподобно скользкими стволы на не самую ближнюю кочку, уверился: не стоило спасать человека, если он все равно задумал погубить себя.

Однако, парень, проделав все подготовительные работы, чтобы сигануть с этих мостков в трясину после пары шагов, мотнул головой в обратную сторону: пошли, мол! И, не дожидаясь ответа, стал возвращаться. Причем шел он назад спиной вперед, выворачивая голову и наступая в четко отпечатанные на мху следы.

Охвен вздохнул с облегчением и последовал его примеру, повторяя свой путь. Добравшись до ручья, они побежали по течению, не выбираясь на сушу. Бежали они долго, все никак не решаясь ступить на берег. И лишь только когда глубина стала доходить до колена, парень махнул рукой: хватит.

Они не разговаривали между собой, только тяжело переводили дыхание. На скуле у парня наливался чернотой огромный синяк.

До сумерек они шли по лесу. Ни сзади, ни сбоку не было слышно собачьего лая. Можно было надеяться, что им удалось оторваться от преследователей.

Бродить по ночному осеннему лесу — занятие неблагодарное. Они нашли вывороченный бурей или могучим гигантом-троллем ствол, поработав топорами, устроили себе подобие гнезда в переплетении корней и даже запалили костер, чтоб не окочуриться с холоду. Со стороны их огонь был не виден. Во всяком случае, они на это надеялись.

У парня в мешке нашлась хлебная лепешка и кусок сушеной щуки. Он преломил хлеб пополам, протянул Охвену и произнес первое слово за все время их знакомства:

— Вейко.

— Охвен, — ответил Охвен, полагая, что урчание желудка не заглушит его имя.

— Хауска тутустуа, — сказал парень.

— Хауска тутустуа, — сказал Охвен. — Ижора?

Вейко утвердительно хмыкнул. И, в свою очередь, добавил полуутвердительно:

— Ливвикся?

Охвен кивнул в согласии. Языки этих двух народов если и отличались, то незначительно. Во всяком случае, из продолжительной речи ижоры карел-ливвик мог понять два-три слова. А это уже хватало для взаимопонимания. Из рассказа Вейко Охвен понял почти все. Правда, парень на некоторое время куда-то отлучился, но скоро вернулся и продолжил свое повествование, в то время, как Охвен сумел осмыслить первую его часть.

Вейко пришел на торг сам по себе. Никто его не сопровождал, ни перед кем он не отчитывался. Была у него с детства мечта: иметь свирель, на которой можно бы было, забравшись подальше в лес играть, перекликаясь с птицами. А еще ему очень нравились маленькие берестяные, облагороженные изысканными узорами, шкатулки. Наполнив такую речным жемчугом, можно было смело засылать сватов к понравившейся девушке. Правда, девушки у Вейко пока не было, но это дело наживное. Говорят, с возрастом, появится. Отпросившись у родных на неделю, Вейко уложил в мешок нехитрые пожитки, прибавив к ним шкуры нескольких бобров, добытых и возделанных им специально для этой цели.

За переправу через Волхов ему пришлось почти день колоть дрова у какого-то местного лодочника, случившегося на том берегу. Однако, шкур хватило и на чудесную свирель, и на замечательную шкатулку, и на оплату лодки, чтоб вновь переплыть полноводную реку. Он уже как раз спускался к берегу, чтобы договориться со знакомым лодочником, как вдруг дорогу перегородили два огромных и хмельных мужика.

— Ряха с приятелем? — уточнил Охвен.

— Ну да. Он частенько говорил это слово. А приятель все гаденько посмеивался.

Мужик в красной рубахе мощным толчком бросил Вейко наземь, последующим пинком не позволил подняться. Все время он что-то кричал, требовал.

— Венайя? — уточнил Охвен.

— Они самые. Их язык я до сих пор разбирать не научился. Но точно, он не приглашал меня разделить с ним трапезу.

Охвен тоже не знал ни слова по-русски, хотя многие в его родном Олонце могли говорить с венайя, как их называли.

Вейко, не в силах понять, за что же на него обрушился гнев столь важного человека, постарался улизнуть, но это ему не удалось: в руках у красной рубахи и его приятеля появились сучковатые дубины. И уж совсем скверно стало, когда этими палками его начали гнать в сторону тосковавшего в конуре кобеля. Собака, понимая, что скоро можно будет вовсю повеселиться над слабым ижорой, от радости даже вприсядку танцевать начала, складывая передние лапы на груди.

Как же замечательно, что в этот момент случился поблизости Охвен, который устроил такой грандиозный погром.

— Да, было интересно, — кивнул он головой. — Только вот как же теперь домой добираться? В Ладоге еще долго будут присматриваться ко всем карелам, надеясь обнаружить злоумышленника. Лишь бы чего не учинили землякам моим, что на торге были.

— Да, до первых морозов придется тебе переждать. Пойдем ко мне в деревню, дождемся, когда реки покроются льдом, а там я тебя до дому провожу. На лыжах, да по снегу. Девушки, говоришь, у вас красивые?

— Ничего я не говорю, — насупился Охвен, но, подумав, решил, что так поступить будет проще всего. Людик, хочется верить, сообщит землякам о несчастье с ним приключившимся. — У меня самого сестры — красавицы. Ладно, выберемся отсюда, решим, как поступить.

Хлеб и рыба кончились, запили водой из фляжки предусмотрительного ижоры и решили спать, чтоб хоть как-то восстановить силы после такого непростого дня.

Под корнями от умело расположенного костра было неожиданно тепло и даже уютно. Охвен, подумав, что надо бы поочередно покараулить, заснул.

И снился ему огромный бородатый детина. Он стоял посреди Ладоги, уперев руки в бока. Голова его возвышалась над крепостной стеной. «Воевода», — догадался Охвен. А тот внезапно повел плечами и у него отвалились руки, одна за другой. Правая рука, гадко извиваясь, превратилась, вдруг, в Ряху. Левая — еще в кого-то без лица. Они с завыванием поднялись на ноги. В это время выскочил, откуда ни возьмись здоровенный косматый пес, встал на задние лапы, скрестил передние и ударился в пляс, приседая. Язык у него свешивался чуть ли не до земли, а глаза строго глядели из-под кустистых бровей. Собака очень старалась, выделывая все коленца. Тут появился неведомо откуда Карай, стоящий особым образом на лыжах. Он посмеялся по своему, по-собачьи, и укатил на охоту, помахав на прощанье хвостом. Охвен, увидев такое непотребство, удивился. Настолько сильно, что проснулся.

Вокруг было тихо и темно, только шелестели где-то под корнями суетливые мыши. Он добавил дров в затухающий костер и снова заснул, на этот раз без сновидений.

Проснулись на рассвете они одновременно, вылезли из своей норы, по пути снимая и выбрасывая листья подорожников, которыми на ночь обвязали свои болячки: Вейко — скулу, Охвен — ладони и руку. Подорожники, отдав свое природное снадобье, превратились в неприятные на вид темно-зеленые кусочки ветхой материи. Однако, чернота синяка у Вейко утратила свою мрачную насыщенность, появились веселые желтые тона, а опухоль вообще спала.

Ижора снова сбегал куда-то и вернулся, неся за уши несчастного зайца.

— Вот, в силки попал, что на ночь расставил. На обед сгодится.

Они доели последнюю хлебную лепешку и пошли вновь, держа направление на запад. Вряд ли за ними осталась какая-то погоня, а если и осталась, то отставание ее должно было быть велико. Поэтому парни пошли быстро, но без излишней спешки и суеты.

На обед разожгли настоящий костер, где и приготовили добытого зайца. Именно горячая добрая еда позволила избежать уныния и тоски. Когда вышли к берегу реки, то Вейко заметил, что там лежит разоренная деревня, а от нее до его родного стойбища две ночи в пути. Переправа прошла гладко, даже ноги не замочили: срубили плот и, отталкиваясь шестами, спустились по течению до другого берега. Там действительно было пепелище былого людского селения.

— Кто же тут набедокурил? — спросил, ни к кому не обращаясь, Охвен.

— Викинги, наверно, а может, боярские люди, — пожал плечами Вейко.

— И что, никого не осталось?

— Да остались, наверно. Просто ушли жить в другое место.

Словно подтверждая его слова, по краю пепелища метнулась серая тень.

— Кто это был? — стал крутить головой, осматриваясь, из стороны в сторону Вейко.

— Да пес его знает. Зверь какой-то, — ответил Охвен. Находиться здесь было жутковато. — Может, лиса. Пошли-ка отсюда поскорей.

Однако, далеко уйти им не удалось. Развалины скрылись за лесом, а между стволов росших деревьев вдруг замелькали все те же тени. И было их довольно много.

Охвен и Вейко ускорили шаг, однако неясные силуэты, мелькавшие то там, то здесь не отставали. Они, словно взяли лесных путников в полукруг.

— Олле-лукойе, да это же собаки! — произнес Охвен, наконец, присмотревшись.

— Точно — собаки. И они, вероятно, собираются на нас напасть.

В доказательство этих слов, из-за кустов молча взмыл, метясь в горло Вейко, громадный пес. Спасло лишь то, что беглецы все-таки подсознательно ожидали нападения преследователей. Вейко дернулся в сторону, выставляя руку с топором. Охвен без раздумий махнул своим топором, угодив куда-то в бок агрессивной твари.

— На деревья! — закричал Вейко, перекрывая своим голосом недовольный визг уязвленной в голову и ребра собаки.

Наверно, у каждого человека есть что-то от белки. Не во время брачного периода последней, конечно. Парни взлетели на самые макушки с такой скоростью, что потом не могли вспомнить, как же, собственно говоря, они лезли. Вот они стояли под деревьями, а вот уже качаются на высоте, осматривая окрестности. Охвену повезло — ему досталась могучая осина. Вейко же обнаружил в своих объятьях древнюю ель, всю в потеках смолы. Так что рисковал намертво приклеиться одеждой к стволу.

Раненный пес, припадая на одну лапу, отошел на полянку и присел. Он попытался языком дотянуться до вяло кровоточащей отметины на боку, но зашатался и чуть не упал. Ему было явно не по себе. Но все бы обошлось, через некоторое время след от топора зарубцевался, стал бы кобель, как новенький. Если бы только дали это время: к нему приблизился другой пес, тоже крупный по размерам. Хвост его, напряженный и прямой, как полено, не предвещал по собачьему этикету дружеских лобзаний.

«Конкурент», — подумал Охвен. Раненный неуверенно встал и насупился. Здоровый пес пару раз угрожающе рыкнул, посчитал, что этого достаточно и, оскалившись, бросился в драку. Грызня закончилась быстро, один из соперников остался неподвижно лежать. Другой оглядел с вызовом напрягшихся, но не решающих подойти поближе, собратьев.

— В стае новый вожак, — сказал со своего дерева Вейко.

— Новый управляющий, — добавил Охвен. — Смотри, кто всем этим сбродом руководит.

И указал пальцем на неприметную рыжую сучку, которая очень независимо, в отличие от других собак, сидела чуть в стороне от всех. К ней-то и побежал победитель, отводя уши назад и старательно виляя хвостом.

— Откуда же их столько здесь взялось? — вздохнул Охвен.

— Да с деревни, наверно разбежались, когда ее разносили по бревнышку, — предположил ижора.

— Это когда было? Не иначе, как прошлым летом, — предположил Охвен. — Как же они зиму пережили? Куда местные волки смотрели?

— Повезло, наверно.

Вдруг, стая разом встрепенулась и навострила уши. Рядовые собаки начали переглядываться между собой и бросать задумчивые взгляды на рыжую. Через некоторое время часть из них во главе с новым управляющим внезапно снялась с места и умчалась в неизвестном направлении.

— Во, организация! — сказал Вейко. — А ты спрашиваешь, как они зиму пережили!

Эти дикие собаки действительно очень отличались от своих домашних родственников. Они почти не лаяли и очень хорошо и слаженно действовали сообща.

Откуда-то издалека раздался внезапный человеческий крик, прерванный на мгновение рычанием и обезумевшим собачьим визгом. Потом крик человека возобновился, забулькал и захрипел.

Парни перглянулись.

— Стало быть, нашелся все-таки охотник за нашими головами. Как же он нас нашел? — проговорил Вейко.

— С обученной собакой и головой на плечах можно еще и не то, — пожал плечами Охвен. — Пора и нам отсюда убираться. Или ты до весны намерен на дереве сидеть?

Карел указал топором на предводительницу. Ижора все сразу понял и начал лезть к земле.

Собаки не стали подбираться ближе, они просто сидели и ждали, что произойдет дальше. А дальше их ожидала временная анархия и последующая ожесточенная борьба за власть.

Охвен и Вейко выждали некоторое время, усевшись на сучьях на высоте человеческого роста, чтоб собаки не заподозрили неладное. А потом разом спрыгнули, еще в воздухе метнув свои топоры. Хоть оружие было вовсе не оружием, а строгим плотницким инструментом, но рыжая сучка об этом не догадывалась. Поэтому, когда топоры, крутнувшись в воздухе для устойчивости, вонзились ей в грудь, она жеманно вздохнула, потрясенная и сбитая наземь, дрыгнула лапкой и испустила собачий дух.

Прочие псы бросились, было, на людей, но замерли, услышав строгие голоса, где не угадывалось ни оттенка страха:

— Куды, вашу мать!

А потом до их обоняния дошел и собачий дух. И дух этот был духом смерти. Стая замерла в немом ужасе.

Парни, выдернули свои топоры из трупа предводительницы и ушли, стараясь не часто оборачиваться назад.

— Все-таки эти собачки нас спасли от неприятностей с погоней.

— Ага, — ответил Охвен. — И чуть нас не сожрали.

— Ну, еды мы им вместо себя оставили достаточно. На первое время. Или, думаешь, они побрезгуют?

5

До самой Невы дошли без происшествий — погоня окончательно отстала, видимо, обнаружив занятие поинтересней, дикие твари больше не донимали. Вейко на границе с огромнейшим болотом подстрелил, подкравшись двух куропаток, еще одну сбил метким броском дубины Охвен. Карел мог только подивиться находчивости ижоры, у которого в невеликом заплечном мешке оказалось огромное изобилие мелких, но значительных при блуждании по лесу вещей. Он нес с собой и силки на зверя, и снасти для рыбалки, и тетиву для лука, и наконечники стрел, и отдельно уложенные камни для добывания огня. Это уже не говоря о красивой березовой шкатулочке и изящной свирели. На просьбу Охвена сыграть что-нибудь, отказывался.

— Для этого особое настроение нужно, — говорил он. — Вот доберемся до моих родных мест — сыграю.

— А долго ли еще нам по лесу блуждать? — спросил Охвен.

— Доберемся до Невы, переночуем, утром переберемся на другой берег — к вечеру подойдем к окрестностям.

Проводя последнюю лесную ночевку, Охвен, наевшийся сочной куропатки, вяло поинтересовался:

— А сегодня-то будем дежурить по очереди?

— Зачем? — пожал плечами Вейко, добавив дров в костер. — Если ты идешь по лесу один, то все равно караулить не будешь. Или, в противном случае, не отдохнешь. А тогда и дойти, куда там тебе надо не сможешь.

— Но сейчас-то нас двое! — сделал попытку Охвен.

— Хочешь — дежурь. Я лично буду спать, — широко и заразительно зевнув, сказал Вейко. — Дров добавить любой из нас сможет, проснувшись. Вовсе не обязательно всю ночь караулить.

— Кто же нас будет защищать? — уже засыпая, проговорил карел.

— Доверимся Богу, — ответил ижора.

Когда выбрались к берегу реки, Охвен подивился, насколько та широка. Пожалуй, два полета нужно стреле, чтобы оказаться на том берегу. Настроение было приподнятым, поэтому быстро срубили в два топора и связали плот, а также шесты, чтоб отталкиваться от дна и подобие маленьких весел, чтобы плыть на глубине. Даже зарядивший мелкий осенний дождь не испортил настроения.

Последний привал решили сделать в глубине леса: там было не так сыро и холодно, как на берегу. В этот раз Охвен даже не заикался о ночном дежурстве. Доверились богу, но случилось, что тому было не досуг охранять молодых парней, нашлись другие дела.

Охвен сквозь сон слышал далекий плеск воды, вроде даже приглушенный разговор, но, подняв голову, различал только монотонный шелест дождя по листьям и хвое. Выспались они с Вейко в шалаше из еловых веток, плотно перекусили, и оправились к ожидавшему их на берегу плоту. Переправа через реку коварна и опасна случайностями, но парни верили в свой успех. Руки у Охвена зажили, синяк Вейко приобрел веселую желтую окраску благодаря действию подорожника, поэтому они чувствовали необыкновенный прилив сил.

Плот лежал на прежнем месте. Охвен подошел к воде, чтобы посмотреть дно — где лучше спускаться? И замер, увидев что-то лишнее. То, что еще вчера здесь не было. За кустами в стороне внезапно он различил корму большой лодки. Даже не лодки, а целого корабля. Охвен не сразу сообразил, что такие суда сами по себе не появляются. Их приводят люди.

Не выпуская из рука длинного шеста, он обернулся. Как раз вовремя, чтобы оказаться перед выбором: броситься в бега, не медля ни секунды, либо постараться помочь Вейко. Тот, ничего не подозревая, стоял у плота, отвернувшись от леса, и сосредоточенно заматывал только что распутанную рыболовную снасть. Он собирался во время переправы еще и попытать рыбацкое счастье. Рядом с ним, неведомо откуда взявшись, стояли два здоровенных дядьки в кожаных безрукавках поверх легкой кольчуги. Их бороды топорщились, как лопаты, волосы спадали на плечи рыжими прядями, перемежаясь какими-то странными косичками. Лица у них были похожи на рожи. Охвену вообще показалось, что эти два человека — близнецы. Один из них, правда, держал занесенный плашмя меч, явно намереваясь удивить беззаботного ижора. Второй прижимал к широкой груди неизвестный сверток. По их увлеченным лицам можно было понять, что эти мужики не настроены дружить. Доля мгновения понадобилась Охвену, чтобы оценить увиденное.

— Ложись! — внезапно для себя прокричал карел. Это было неожиданно: Вейко рухнул, как подкошенный, один из нападавших, тот, что с мечом, чуть не лишился оружия от прозвучавшего, как удар хлыста по жирному боку хряка, крика, второй сильно вздрогнул всем телом, подпрыгнув на месте. Охвен, развивая успех, ударил шестом по голове. Если бы он ударил себя, или Вейко, то, вне всякого сомнения, достиг бы успеха: лежал бы, блаженно улыбаясь, и рассматривал темноту до следующего утра.

Но незнакомец, о чью голову раскололся на части и разлетелся по округе сосновый дрын, только встряхнул волосами и заорал, как медведь на ускользнувшего между лап лосося. Потом он без всякого перерыва дал пинка изумленному отползающему Вейко и посмотрел прямо в глаза Охвену.

В его взгляде не было ни злобы, ни раздражения, только какая-то непонятная радость. Охвен замер, как лягушка под взглядом ужа. Где-то позади с громким плеском упало в воду тело друга по побегу. Этот звук позволил хоть немного прийти в себя, поэтому Охвен начал пятиться назад, но ненадолго — второй человек резко выбросил вперед странный сверток, и карела со всех сторон опутала почти рыболовная, но гораздо толще, сеть.

Охвен попытался сбросить с себя эту напасть, но безуспешно. Падая навзничь, теряя равновесие, он успел заметить, что Вейко не утонул, а, хватая широко открытым ртом воздух, пытается подплыть к берегу.

— Плыви, Вейко! — закричал он изо всех оставшихся сил. — Убегай! Спасайся! Моим все расскажи!

Его легко подняли за ячейки сети и понесли к судну. Незнакомые бородатые люди собирались отходить на своем дракаре. Да! Это был именно дракар! А люди, пересмеивающиеся между собой, были ужасные и жестокие викинги. Кто-то из них, вооружившись копьями и луками пошли на берег, высматривая ускользнувшего ижора.

Но Вейко в это время был у них под носом. Дрожа от холода, он держался за носовой киль дракара, моля бога, чтобы не загнуться до отхода судна.

Когда, оглушенный пинком, он отлетел в воду, то первой мыслью было выбраться на берег. Но тут до его слуха опять донесся отчаянный вопль Охвена, и он нырнул. Решение плыть под водой пришло само по себе. К тому же, выгребая против течения Невы, он похвалил сам себя: просто так его не оставят в покое, будут искать — и в первую очередь по течению. Вейко плыл, что хватало сил, пока, к счастью, довольно быстро не увидел смутную громаду подводного борта дракара. Он вынырнул и, сдержанно отдышавшись, стал перебираться ближе к берегу. Течение все время прижимало его к судну, поэтому без особых проблем он остановился, держась рукой за киль и ощущая под ногами илистое дно. Вот тут-то и навалился холод.

В это время вернулись викинги, не обнаружившие тела ижора.

— Драммар, — сказала, пожав плечами предводитель, и они, забравшись на дракар, начали слаженно работать веслами, отталкиваясь ото дна, чтобы вывести судно на глубину.

Когда ладья с неприятелями отошла от берега и развернулась по течению, Вейко выполз сквозь ближайшие кусты на поливаемую мелким дождиком сушу. Его трясла крупная дрожь, хотелось не просто плакать, хотелось выть. Но он не стал разводить костер и греться, размазывая слезы и сопли по щекам. Он бросился вдоль Невы, на ходу доставая из непромокаемого заплечного мешка свою драгоценность — свирель.

Охвен лежал в самом носу дракара, освобожденный от сети, но удрученный кожаным ошейником с крепившимся к нему поводком. Можно было внезапно броситься в воду, но это было равнозначно самоубийству через повешение: ножа и топора его лишили, едва только освободили из тенет. Охвен лежал, поджав под себя ноги, и горько плакал, сотрясаясь от попыток сдержать рыдания. Он понял, что сидя на привязи, как собака, он обречен на ужасную долю раба. Судьба уготовала ему такую горькую участь, что не хотелось жить. Но умирать тоже не хотелось.

Внезапно сквозь шелест дождя он услышал мелодию, слабо раздающуюся с берега. Охвен поднял голову. Зашевелились и викинги, пихая друг друга в бока. Музыка то пропадала, словно источник временами перекрывался какими-то препятствиями, то слегка усиливалась. Карел узнал свирель и сразу понял все: Вейко дарил ему на прощание песню, которую обещал сыграть по окончанию их путешествия. Слезы потекли по щекам пуще прежнего.

«Прощай друг Вейко, прощай матушка, прощай отец, прощай сестры, прощай друзья — приятели, прощай хитрый пес Карай, прощай дом, прощай Родина!» — пела, захлебываясь свирель.

Часть 2

1

Тот кошмар, в который обернулся Охвену поход на осеннюю ярмарку, усугубляло странное недомогание: кружилась голова, рождались постоянные позывы к тошноте до спазмов в желудке. Он решил, что умирает в неволе, как когда-то в детстве умер речной рак, которого пытался приручить: держал его в кадке с чистой водой, бросал ему мелких рыбешек и кусочки мяса, но тщетно — тот откинул клешни.

Первую ночь ему пришлось, как и всем, провести на море. Мерное покачивание усыпило большую часть викингов, но Охвену было тяжело: стараясь оказаться незамеченным, он выплескивал из своего желудка сначала остатки своего завтрака, потом воду, потом воздух и желудочный сок. Дурнота не проходила, накатываясь волнами: тяжело было шевельнуть рукой и ногой, на губах образовалась корка то ли засохшей слюны, то ли пены. Охвен был бы рад, если бы Бог поскорее взял его душу к себе.

Еды ему не давали, впрочем, питья тоже. Охвена это не удивляло, лишь только странно было, зачем же его запихнули в эту ладью, если никто не обращает на него внимания. Могли бы убить сразу на берегу, не канителясь.

Однако к исходу второго дня они внезапно пристали к песчаному берегу. Викинги, смеясь во все горло, стали выбираться на сушу. Охвена не оставили в одиночестве: чья-то рука, швырнула его через борт прямо в равнодушные холодные и на диво соленые волны. Охвен, побарахтавшись на мелководье, внезапно обнаружил, что ему стало несколько лучше. Во всяком случае, позывы тошноты куда-то делись, уступив место дикой жажде.

На карачках выбравшись на берег, он обнаружил, что у леса уже горит огромный костер. Кто-то дернул его за поводок, поторапливая двигаться. У огня ему бросили под ноги что-то. И когда он поднял это, то крепкий пинок отправил его к большому камню. Здесь Охвену удалось посмотреть, чем же его осчастливили: старое облезлое одеяло и кожаная фляга с водой. Жидкость мгновенно была выпита и это, как ни странно подняло настроение. На него снова никто не обращал внимания, поэтому он снял и старательно выжал промокшую одежду, завернувшись в одеяло.

Викинги продолжали хохотать. Видимо, это было одним из их любимых занятий в походе. Запах доброй еды заставил пустой, как карман пьяницы, желудок Охвена запеть на разные голоса. Он подумал, что при специальной тренировке, можно, наверно, выучить какую-нибудь простенькую песенку и развлекать себя в ожидании пищи.

Кто-то бросил ему прямо в песок кусок вареной рыбины, скорее всего, судака. Охвен не стал поднимать пищу, он кинул в ответ пустую флягу, норовя попасть в человека. Викинги опять захохотали и рядом с облепленным песчинками хвостом упала другая фляга, потяжелее. Стало быть, с водой.

Отвернувшись от людей, Охвен осторожно поднял еду: можно было, конечно, продемонстрировать гордость и обмыть ее водой из фляги, но, честно говоря, воду было жалко, а есть охота было неимоверно. Конечно, таким объемом насытиться трудно, но его хватило, чтобы вновь почувствовать себя живым человеком. Опустошив половину фляги, Охвен переоделся в полусухую одежду, замотался в жалкое одеяло и неожиданно для себя крепко заснул.

Снилась ему мама. Она гладила его по голове и грустно говорила: «Дурачок, мой дурачок! Как же тебя угораздило так!» А потом пришел отец, положил ему на плечо свою руку и проговорил: «Мужайся, сынок! Карелы никогда не сдаются! А мы тебя будем ждать!» Внезапно вместо отца оказался Вейко, который протягивал ему свою волшебную свирель. Охвен взял ее, и она превратилась в меч, но не олонецкой выделки, какой-то слегка согнутый и зазубренный.

Охвену нравилось во сне, он улыбался знакомым лицам и говорил: «Я вернусь, я обязательно вернусь!»

В действительность его вывел мощный пинок: викинги просыпались и готовились к отплытию. Карела опять за поводок поволокли в ладью, и он обругал себя последними словами, что не поискал на ночлеге никакого камня с острыми краями, чтобы помог освободиться, перепилив им ошейник или поводок. Но на борту его старательно и умело обыскали, так что камешек трудно было пронести, разве что во рту. Словно прочитав эти мысли, ближайший детина бесцеремонно запихал ему свои толстые пальцы в рот и осмотрел зубы. Как коню, но ведь лошади во рту ничего не прячут!

Следующие пара дней опять прошла на волнах. Но, то ли море подуспокоилось, то ли Охвен начал потихоньку привыкать к качке, однако чувствовал он себя не в пример лучше, чем несколько дней назад. Он даже рискнул сесть и оглядеться вокруг. Викинги, увидев это, снова жизнерадостно и беззлобно заржали. Ближайший бородач, расставляя ноги на ширине плеч, подошел и добродушно зарядил ему такой щелбан по лбу, что у Охвена брызнули слезы. Это было, конечно, все в шутку, но дальнейшее свое поведение Охвен мог объяснить только желанием еще веселее пошутить: он взмыл на ноги, как укушенный змеей в зад, резким движением обмотал свой поводок вокруг шеи викинга и сиганул за борт. Как бы он ни держался обеими руками за свой ошейник, но тот сдавил ему горло, не позволяя дышать, к тому же встречные волны имели острое желание затащить карела под днище дракара.

Однако, там, на борту, отреагировали быстро: парус обмяк, в воду опустились несколько пар весел, тормозя движение большой лодки. Сильные руки вытащила мокрого, задыхающегося и трясущегося карела внутрь, и только потом освободили из петли полузадушенного товарища. Тот кашлял и сипел, держась обеими ладонями за багровую, покрытую вздувшимися жилами шею. Охвен не поверил своим ушам, когда вновь услышал раскаты хохота. Придя в себя, начал смеяться и недоудавленный викинг.

К Охвену приблизился один из бородачей. Он внимательно посмотрел карелу в глаза и полу — утвердительно, полу — одобрительно сказал:

— Ливвик!

Охвен, вначале смутившись взгляда, поднял подбородок:

— Ливвикса.

Дракар продолжил путь на запад. Никто больше не пытался глумиться над Охвеном, хотя, кормить лучше не стали: раз в полтора суток. Солнце изредка бросало хмурые лучи сквозь низкие взлохмаченные облака. Чайки летели впереди носа с устрашающей фигурой злобного змея. Они высматривали что-то в волнах, изредка взмахивая распростертыми крыльями.

— Зачем тебе этот дикарь? — спросил вождь викингов, по имени Уве у своего помощника Рагнира.

Ливвики имели устойчивую репутацию плохих рабов. Работы они не чурались, физически были крепкими, но до самой своей смерти хранили в сердце дерзкую идею свободы. Поэтому за ними нужно было всегда приглядывать.

Тот в ответ хмыкнул, бросил взгляд на скрючившегося на своей скамье Охвена, и только потом сказал:

— Мы с этими карелами похожи: и они, и мы одинаково буйные. С мечом в руке можем постоять за себя, невзирая на количество врагов. Но у меня растет сын.

— Ну и причем здесь твой сын? — чуть раздражаясь от того, что не понимает, бросил Уве.

— Но у наших народов есть отличие, — не обращая внимания на реакцию вождя, продолжил Рагнир. — Мы в себе это буйство воспитываем, а у них оно с рождения. Я хочу, чтобы мой сын, мой Рагнир, сломал этого ливвика, хочу, чтобы он понял, на что он способен.

Уве только пожал плечами — делай что хочешь. Поход в Гардарику был удачным, возвращение тоже складывалось благополучно: никто пока не пытался напасть, чтобы завладеть добычей. Из десяти дней перехода осталось треть. Но здесь уже начинаются острова, море не в состоянии сколь-нибудь сильно атаковать их дракар. Совсем скоро покажется впереди бухта их родного Орхуса, где все они разбредутся по семьям на зимовку, отдохнут, накопят силы, чтобы к весне затеять новый поход. Куда он будет, пока не ясно, но это и не важно. Главное то, что куда бы они ни пошли, они найдут добычу. Завладеют ею и вернутся домой, покрытые славой.

А Охвен, уже с ужасом уверовавший, что другой жизни, кроме как болтаться посреди бескрайнего моря, не бывает, не мог ни о чем думать, даже о побеге. Заноза жалости к самому себе крепко воткнулась в его сердце и уже начала разлагаться, отравляя желание жить и бороться за свое существование. Тоска и безразличие — это тот яд, который любят подбрасывать в свежий морской воздух, в бескрайний красивый пейзаж, вдохновляющий певцов, лукавые морские боги. Охвен вкусил отравы с лихвой.

Однажды, тупо глядя перед собой, пробиваясь в пот вместе с каждым гребнем волны, на который взлетала ладья, он, вдруг, осознал, что даже ни о чем не думает. Сидит, как пес на цепи, не замечая пролетающего мимо драгоценного времени. Дома бы от скуки с ума бы сошел. А здесь — ничего, пусто.

«Так что же делать?» — с ощутимым скрипом пронеслась мысль, первая, пожалуй, за весь сегодняшний день. От ошейника избавиться пока не удается, сдернуть привязь — тоже. После того показательного удушения зазевавшего викинга, на него поглядывают, ожидая сюрпризов, а он сидит и медленно превращается в животное. Надо что-то делать, что-то думать. «Песню что ли спеть?» — подумал Охвен, но тут же отказался от этой затеи: даже дома вокалом никогда не увлекался. «Надо слушать, что говорят, эти викинги. Ловить каждое слово. Вдруг да удастся язык их понять!» — решил Охвен, к тому же в дракаре постоянно поддерживался какой-то разговор. Эти суровые на вид мужики любили поболтать, как добрые на вид женщины.

Но спокойно вслушиваться в разговоры удалось не долго: они вошли в бухту, окруженную с трех сторон землей, потом кто-то заиграл в рог, и с берега ему тотчас же ответили. Дракар вернулся на родную землю.

2

Охвен прибился к этой земле вместе с дракаром. Страсть к путешествиям, взращенная, было, на олонецкой земле, откуда он до этой осени не отлучался, угасла, не оставив даже уголька. Его вывели навстречу шумной встречающей и такой счастливой толпе в ошейнике и поводке, как собаку. Охвену, почему-то, было стыдно за себя, он прятал глаза в землю, пробираясь между мужчинами, детьми и женщинами. Он даже не сообразил, что нужно было попытаться осмотреться на всякий случай, подмечая про себя любые маловажные детали. Об этом Охвен подумал гораздо позднее, когда его торопливо запихнули в прижатый к гигантскому камню сарай.

Внутри был лишь грубо очерченный простыми булыжниками очаг, соломенная подстилка и кое-как сколоченный топчан. Но на сегодняшний день этого было более чем достаточно. Лишь бы земля не уходила из-под ног и не колыхалась. Охвен почти ненавидел море.

Дверь в сарай была на вид прочной и даже не шевельнулась, когда он попробовал ее толкнуть плечом: запоры тоже были на совесть. Стены были сделаны из плотно пригнанных друг к другу бревен. Лишь под самой крышей, до которой можно было легко допрыгнуть, были, вне всякого сомнения, искусственные щели: чтоб хоть какой-то свет проходил.

Охвен, не знакомый пока с тюрьмами, не мог взять в толк, для каких целей было изначально приспособлено это строение. Но он не стал голову ломать, лег на топчан, предварительно набросав на него целый ворох сена, выбирая посвежее и посуше. Едва только голова коснулась подобия подушки, как организм, измученный долгим морским переходом, сказал «кранты» и выключил сознание.

Карел спал, словно в беспамятстве, не видя снов, не слыша шума радостного праздника, который устроили на этом хуторе по поводу возвращения Рагнира сотоварищи. Команда дракара разошлась по домам, у кого они были. Ну, а кто не был обременен жилищами, отправились в Орхус, где можно было лихо покутить на постоялых дворах, просаживая полученную за поход плату.

Охвен не слышал, как поздним вечером дверь в его пристанище отворилась и полупьяный Рагнир показывал своему сыну, тоже Рагниру, на неподвижно лежащего человека, говоря при этом:

— Вот, сын, привез я тебе зверя. Будешь его воспитывать, как свою собаку. Только учти — это карел — ливвик. Они очень своенравны. Сделаешь из него человека, точнее — послушного раба, значит — готов пойти со мной в поход.

Сказал это и захохотал во всю глотку: очень уж понравилась самому фраза про раба. Сын засмеялся вместе с ним. Глаза его при этом в мерцающем свете факела горели дьявольским красным огнем, изучающее разглядывая жертву. Он был готов хоть сейчас доказать отцу, что этот никчемный человек будет выполнять все прихоти.

Рагнир — старший, видимо понял нетерпение своего потомка и сказал:

— Завтра начнешь его обучать. Сегодня у нас праздник. Есть гораздо более важные дела. Пошли!

А Охвен проснулся среди ночи, внезапно открыв глаза. Он присел на топчане и сквозь лунный свет, пробивающийся щелями, увидел у двери кувшин и краюху хлеба. Кто-то вспомнил о новом пленнике и принес ему еды. Охвен схватился за кувшин и с удивлением обнаружил в нем не просто воду, а молоко. Пища была проглочена молниеносно, после чего Охвен даже немного осоловел: давно он не питался так питательно, как сейчас. Он лег на топчан и снова крепко заснул. Он проспал бы до следующей ночи, если бы про него не вспомнили страдающие похмельной апатией хозяева хутора.

Пришедшие рабы растолкали Охвена и за поводок привели к Рагниру, сидевшему во дворе с наброшенной на плечи шубой. Он держал ноги в кадушке с горячей водой, и слуги постоянно ее ему подливали. Викинг мучился похмельем, организм не принимал браги, облегчение не наступало.

— Позовите Рагнира, — распорядился он.

Сын пришел и хмуро взглянул на Охвена: он помнил, что ему нужно делать, но сегодня заниматься этим было просто лень. Карел оказался чуть выше датчанина, но у того плечи были шире, а ноги толще и кривее. Лицо Охвена более располагало к разговору: выражение простодушных больших голубых глаз было такое, что ему можно было доверить тайное желание и хотелось угостить пирожком. Рагнир же с постоянно открытым ртом имел выражение лица, скорее, нахальное, и ему хотелось просто дать в морду, не пытаясь завязать доверительный разговор.

— Ну, что, сын, не желаешь проверить, на что способен этот дикарь? — спросил Рагнир — старший.

«Интересно бы было посмотреть на тебя, если бы я ответил, что не желаю», — подумал Рагнир — младший, — «А потом было бы интересно посмотреть на меня. Вернее, на то, что от меня останется».

— Да, отец, — ответил он и выпятил вперед грудь.

— Кто-нибудь, принесите мечи, пусть мой сын потешит себя и нас поединком. Если, конечно, этот ливвик умеет обращаться с оружием.

— Боевые мечи? — склонился с вопросом один из помощников.

— Ты что — думаешь я волок сюда этого парня и потратил на него уйму еды только затем, чтобы мой Рагнир снес ему башку первым же ударом?

— Слушаюсь! — ответил помощник и щелкнул пальцем. Тотчас же перед ним образовался слуга с очень серьезным лицом и протянул вперед два деревянных меча, которыми имели обыкновение тренироваться викинги. Помощник принял их, не моргнув глазом, передал Рагниру — младшему, а сам же после этого зашел за спину Рагнира — старшего, поманил к себе пальцем слугу. Когда тот доверчиво подошел, резко схватил его за ухо и поволок куда-то за ближайшую постройку. Слуга шепотом взвизгнул, встал на цыпочки, выгнувшись в пояснице, и пошел следом за своим ухом. Убедившись, что его никто не видит, помощник одернул руку, оставляя ущемленное ухо наливаться краской ярости, и звонкой затрещиной отправил слугу наземь. Метко пнул два раза, заставив лежащего в грязи человека содрогнуться от боли, вытер о кафтан руки и внимательно взглянул себе под ноги.

— За что? — сквозь слезы промычал уязвленный слуга.

— А чтоб знал! — ответил ему тот и важно пошел наблюдать за поединком.

Охвен и Рагнир в это время начали кружить друг возле друга. Охвен слегка недоумевал, зачем понадобился этот учебно-показательный бой при таком стечении народа. Еще более его удивил стремительный выпад противника, без сомнения нацеленный в низ живота. Даже с деревяшкой в руке можно серьезно досадить оппонента. Охвен еле успел отвести удар в сторону, но тут же получил тычок кулаком в лицо. С разбитого носа потекла кровь. Это было уже серьезно: нельзя беспричинно проливать кровь кого бы то ни было. Охвен уверовал, что молодой викинг намерен если и не убить его, то покалечить, когда Рагнир со всей силы ударил наискось по голове. Этот мощный удар удалось парировать, но руку больно одробило отдачей. А викинг тем временем, не останавливая движения, повернулся через правое плечо и рубанул по ногам. Охвен неловко отпрыгнул и растянулся на песке. Рагнир недобро окрысился, намереваясь поставить точку в этом сомнительном противостоянии последним страшным рубящим ударом. Он, предваряя события, даже услышал треск ломающихся костей карела.

Но Охвен был пока не готов умирать, к тому же не от благородного клинка, а от какой-то дубины. Правая рука действовала плохо, отсушенная парирующим движением, но левой он схватил целую горсть песка и бросил в лицо налетающему противнику, одновременно откатываясь в сторону. Рагнир, получив в глаза порцию мелкого раздражителя, отчаянно зажмурился и поэтому не довел свой удар до адресата — деревянный меч глубоко вонзился в то место, где только что был Охвен. А проклятый ливвик, перекатившись в сторону, ловко вскочил на ноги и от души врезал ногой по подбородку зажмурившегося противника.

Это было несколько неожиданно: все болельщики дружно вздохнули. Рагнир дернулся назад, но не самостоятельно, а направленный ногой врага. Он упал, теряя всякую способность бороться, а Охвен уже навис над ним, уперев распушенный занозами клинок под подбородок. Один удар — и Рагнир — младший умрет со сломанным горлом. Но Охвен и сам не торопился умирать, ведь после этого жить ему пришлось бы совсем недолго. Он отошел в сторону в полнейшем молчании зрителей.

Поверженный воин медленно приходил в себя: он перекатился на живот, встал на колени и первым делом принялся ожесточенно тереть глаза, мотая головой из стороны в сторону. Слух его не сразу уловил единственный звук, нарушающий повисшую напряженную тишину: звук похлопывания одной ладони о другую. Рагнир — младший поднял голову и увидел, как его отец, не вставая со своего места раздельно и, как показалось сыну, язвительно хлопает в ладоши. Кровь бросилась ему в лицо, он вскочил на ноги и прокричал, обращаясь к неподвижно стоящему карелу:

— Ты — раб, я — хозяин!

Охвен осознал, что викинг кричит ему нечто оскорбительное. Во всяком случае, с такой перекошенной физиономией трудно объясняться в любви. Отвечать что-либо на своем родном карельском он посчитал неправильным: получился бы лай собаки на хрюканье свиньи — никто бы ничего не понял, каждый бы остался недовольным. На мгновение задумавшись, Охвен, старательно выговаривая слова, проговорил:

— Ты — раб, я — хозяин!

Рагнир — младший даже подпрыгнул на месте от возмущения.

— Нет! — завопил он так, что глаза его чуть не вывалились из орбит. — Я хозяин — ты раб!

Охвен пожал плечами:

— Я нет раб — ты нет хозяин.

— Довольно! — вдруг раздался зычный голос Рагнира — старшего. Кое-кто из окружающих пытались подавить в себе улыбку. — Этого — в сарай. Принести ему еды. Хоть от похмелья избавил, проказник этакий. Завтра — в кандалы. Уж больно шустрый малый. Привлекать ко все тяжелым работам.

— А ты — подойди сюда! — приказал он сыну. Когда тот понуро приблизился, добавил. — Можешь хоть каждый день с ним состязаться. Только уговор!

— Какой уговор, отец? — после затянувшейся паузы выдавил из себя слова сын.

— До смерти его не калечить. Смысл его пребывания здесь не в том, чтоб просто убить. Смысл в том, чтобы ты на нем научился, как можно ломать даже самых упертых людей. Ты меня понял?

Рагнир — младший уныло кивнул головой.

Отец внимательно посмотрел ему в глаза, потом откинулся на спинку своего сиденья и обратился в пустоту:

— А ну-ка браги мне принесите! Вроде полегчало. С завтрашнего дня будем заниматься хозяйством. Посмотрим, что вы тут без меня учудили.

Вокруг все зашевелились, засуетились, засмеялись и заохали. Даже рабы, занятые своими делами, начали двигаться веселее: каждому из их было радостно оттого, что этот новый молодой раб так замечательно отделал молодого хозяина. Конечно, никто из них не поделился этими мыслями с соседями по несчастью, но удовольствие от зрелища пока не пропадало и кружило почти осязаемое над лишенными большинства радостей жизни людьми.

3

Охвена отвели в его убогое жилище и заперли на засов. Там уже была приготовлена тарелка с едой, причем, не с самой худшей, и кувшин студеной воды. Охвен не понял ни слова из того, что сказал старый викинг, но не ожидал от своего пребывания здесь ничего хорошего. Учитывая тот недобрый взгляд, который бросил на него молодой воин, напавший с деревянным мечом, придется готовиться к самому скверному развитию событий.

Если ему суждено жить в этой мрачной келье, то надо было подумать об удобствах. Не тех, за которыми бегают люди, живущие в домах и, клацая зубами, повторяющие: «Как морозно в январе, когда удобства во дворе». С этим делом как раз все обстояло более — менее нормально: на каменном выступе, выдающемся в землю был естественный желоб, уходящий куда-то вглубь за бревенчатую стену. Рядом же наличествовало ведро с не самой чистой водой, чтоб ее можно было в случае необходимости плескать в этот желоб. Позднее Охвен как-то в минуты закономерного отчаянья подумал, что этот естественный сток, мог оказаться вполне рукотворным. Хотя, нет, руки к его возникновению вряд ли кто прикладывал. Здесь принимала участие в работе другая часть человеческого организма, вернее, организмов. Потому что один человек, даже если он будет есть сплошные камни, за всю свою жизнь не продолбит в твердом булыжнике такой удивительно полезный ход. Значит, решил Охвен, если здесь жили другие люди, сможет просуществовать какое-то время и он.

Кстати об удобствах: шкуры на стены и на камень, мягкое ложе, сложенная из обожженной глины и камней печка — что еще нужно, чтобы коротать время долгими зимними вечерами? Охвен усмехнулся и представил, как вытянется лицо у Рагнира — старшего, когда он каким-нибудь способом объяснит ему свои насущные требования. Для себя же он решил, что, раз его пока не убивают, надо найти возможность натащить побольше мха законопатить самые крупные щели, не считая, конечно, световых окошек под крышей. От камня будет нести стужей, обезопаситься ночью можно, если только перевернуть топчан и прислониться к нему спиной. Но тогда придется лежать на голой земле, старательно согревая ее теплом своего тела. Очень благородно, но без помощи огромного вороха соломы, лапника и теплых, пусть и побитых молью шкур, к утру его окоченевшую тушку пронесут мимо ухмыляющихся врагов, чтобы в безвестном месте закопать или предать огню, как у них принято.

Размышляя над чисто хозяйскими делами, Охвен и сам не заметил, как заснул. Это была первая спокойная ночь, после того, как они с Вейко удрали с Ладоги. Она же была и последней.

Утром он был уже на ногах, когда незнакомые хмурые викинги, отворив дверь, кивком головы позвали его с собой. Идти пришлось на окраину этого хутора, где на отшибе рядом с болотцем стояла кузница. Кузнец, в подмастерьях у которого был молодой перепачканный сажей и все время пугливо озирающийся раб, без лишних разговоров принялся за работу. Не прошло и полудня, а, точнее, утро не успело кончиться, как Охвена обрядили, как важного и уважаемого человека: на руки нацепили кандалы, связанные между собой тяжелой и прочной цепью. Это было неожиданно и странно.

Охвен пошел, увлекаемый стражей, ко двору Рагнира. Там уже хмуро переминался с ноги на ногу вчерашний молодой воин. Он не стал здороваться, просто приложился длинной палкой, которую вертел в руках по спине недоумевающего карела. Охвен не успел заслониться руками и вскрикнул, как от боли. Вообще-то было очень больно, но олонецкому парню не хотелось показывать этому злобному ровеснику, что тому удается причинить ему большие страдания.

К Рагниру — младшему подошел такой же парень, видимо, друг — приятель. Он заглядывал викингу в глаза и заискивающе улыбался. Поговорив о чем-то, парень тоже достал неведомо откуда шест и резко с воем опустил его на голову Охвена. Воющий звук раздался вовсе не от него, а от стремительно рассекающей воздух палки, поэтому на этот раз Охвен успел подставить разведенные в стороны руки. Удар пришелся по цепи, но это оказалось тоже очень неприятно: кандалы врезались в кожу, и даже показалось, что в кости. Слезы навернулись на глаза, но удалось обуздать крик, выплеснув его в зловещее шипение. Парни довольно рассмеялись.

Потом они еще вдоволь покуражились, вращая палки хитрыми движениями, постоянно заканчивающиеся болезненными для Охвена выпадами. Когда они слегка притомились, то карел лежал на земле, прижимая руки к голове, а голову пытаясь втянуть в плечи. Рагнир удовлетворенно кивнул и, бросив напоследок: «Раб», ушел. Приятель поспешил следом. Охвен промолчал.

Пошатываясь, он поднялся, ощущая боль во всем своем избитом теле. Но как-то пожалеть себя не нашлось времени: подошли люди и жестами отправили его к огромной куче дров на заднем дворе. Вместе с безучастным ко всему мужчиной неопределенного возраста, сложения и национальности, рабом, по всей видимости, ему пришлось двуручной пилой пилить бревна на чурки. Работа была однообразная, поэтому, немного придя в себя после избиения, прекратив строить планы мести один краше другого, Охвен начал прислушиваться к словам, иногда раздающимся деловито снующими людьми окрест. Он понимал, что для побега — а эта идея ни на мгновение не покидала его голову — ему нужно знать куда бежать, как долго бежать, и когда это можно сделать. Необходим язык. Чтобы, общаясь, собрать сведения.

Дни потекли своей чередой, похожие друг на друга: с утра обязательная стычка с Рагниром и его приятелем Слаем, потом тяжелая работа, потом ночь в запертом на мощный засов сарае. Под кандалы на руках приходилось прокладывать тряпки, заматывая сами железки кожей: синяки от них не проходили и грозили превратиться в незаживающие язвы. Один из рабов поделился этим опытом, когда Охвен начал худо-хорошо вносить разнообразие в свое мычание, добавляя запомненные им слова. Вообще, местные рабы и вольные работники, трудившиеся на Рагнира — старшего, относились к Охвену с уважением, хотя в друзья никто не набивался. Это было для него странно: никто его не знал, он здесь относительно недавно, стало быть, об уважении не могло пока быть и речи. Позднее, когда Охвен научился понимать не только слова, но и некоторые условности и намеки, все встало на свои места.

При самой первой встрече с Рагниром — младшим, Охвен воплотил в дело мечты многих на этом хуторе: дал достойный отпор самому противному из хозяев. Действительно, тот никогда не упускал случая, чтобы отвесить увесистый пинок, выбить тарелку с едой из рук или просто обозвать подвернувшегося ему невольника или бедняка. А Охвен, в довершение ко всему, назвал еще викинга позорным словом «раб». Теперь Рагнир гораздо меньше лютовал, предпочитая срывать свою злость на одном человеке — кареле.

И совсем скоро Охвен понял, что нужно что-то предпринимать. Терпеть побои было не то, что унизительно и неприятно, а, в целом, очень вредно для здоровья. Можно было ненароком получить такую травму, которая была бы несовместима с его планом убежать отсюда. Увечного, хромого или однорукого всегда легче изловить, нежели уверенного в своих физических возможностях человека. В своих мечтах Охвен покидал это негостеприимное место хорошо одетым, прекрасно вооруженным и обладающим приличным запасом еды. Правда, пока не совсем было ясно, каким образом ему удастся снарядиться должным образом, разделяя рабскую долю.

Несмотря на то, что получая раз в неделю большую кадушку с горячей водой в свой сарай, он старательно умывался, натираясь изготовленной мочалкой из лыка, и застирывая с мелким песком свою одежду, последняя приходила в негодность. Особенно тяжело обстояло дело с обувью. Если так дело пойдет дальше, то на момент побега он будет гол, что, безусловно, облегчит бег по кустам и воде, но доставит определенные трудности в попытках не замерзнуть, а потом, предстать в таком виде перед людьми — засмеют!

Но сначала надо было разобраться с Рагниром. Охвен понимал, что чем больше он будет сопротивляться ему — тем больше тот будет свирепеть и рано или поздно, увлекшись, забьет его до смерти. Поэтому, представая перед развлекающимися викингами, каждый раз Охвен пытался запомнить те движения, которыми пользовались лучше обученные военному ремеслу датчане. Оставаясь один в своем тюремном сарае, он старался повторять их, имитируя оружие в своих руках. Каждый поединок, даже если карелу давали для обороны деревянный меч, жердь или щит заканчивался одинаково: Охвен лежал на земле, размазывая кровь по лицу, а Рагнир, гордо удаляясь вместе со Слаем, бросал слово «раб». В этот момент карел старался поймать взгляд победителя, чтобы на долю мгновения тому улыбнуться. Так он надеялся, что викинг не будет считать себя героем. Охвен больше не повторял те слова, что он произнес при первой их встрече, но рассчитывал, что каждая его вымученная улыбка будет напоминать датчанину, что «Охвен — не раб, а Рагнир — не хозяин».

Все тело карела представляло собой сплошной синяк. Если где-то ушиб начинал заживать, то рядом незамедлительно возникал другой, свежий. Охвен, памятуя использование, как помощь от ссадин, подорожников, заготовил в свою берлогу этих растений впрок и каждый вечер, закончив с упражнениями, действенность которых испытывал на собственной шкуре, обкладывался подорожниками. Раз до самого последнего дня он не утратил способность двигаться, значит — это помогало. Так ему хотелось верить. В помощь маленьким лесным целителям он начал использовать лопухи — их должно было хватить на дольше. Очень жалел Охвен, что дома никогда не интересовался лесными травами. А также заморскими языками, шитьем одежды, воинскому умению вести поединок «один против всех».

Однако, со временем Охвен, по утрам представляясь пред своими истязателями, начал непроизвольно предугадывать удары и даже уходить от них. Рагнир в этих случаях мрачнел, объясняя случившееся лишь стечением обстоятельств и своей собственной нерасторопностью, и повторял движения раз за разом. Охвен получал прекрасную практику и находил для себя выход, имитируя потрясение от очень жесткого удара. Таким образом удавалось избежать очередного синяка. Но, конечно, не всегда: четыре руки всегда могут успеть сделать больше, чем две, к тому же соединенные между собой проклятой тяжелой цепью.

Кандалы донимали круглые сутки. Охвен не понимал, зачем их держат на нем постоянно. Не понимали этого и другие рабы, но проникались уважением к замученному карелу: хозяева ничего просто так не делают! Значит, этот парень очень опасен! Охвен, перед ночью разжигая костер, которому суждено было гореть до самого утра, в отчаянье пихал связывающую руки цепь на угли, раскаляя средние звенья чуть ли не докрасна. Потом опускал в стылую воду в кадушке, тупо слушая шипение быстро остывающего металла. Это стало своего рода ритуалом перед сном.

Чем ближе подступала зима, тем холоднее становились ночи. Охвен, натаскавший в сарай целую гору мха, заборол очевидные щели, даже изготовил моховые валики, которыми затыкал световые окна под крышей, оставляя только одно для дыма. От холодного камня он отгородился поленницей, сложив ее от пола до крыши. На ночь в очаге выкладывал стену огня, дававшую тепло только в двух направлениях. За ночь приходилось просыпаться не один и не два раза, чтобы добавить дров. Зимой этим доводилось заниматься гораздо чаще, порой, утром, он даже и не мог вспомнить, как выкладывал поленья в затихающее пламя.

Одно радовало — кормили более-менее сносно. Рагнир — старший считал, что голодные рабы будут и работать плохо. А Охвену, учитывая его статус отверженного, кто-то на кухне подкладывал лишние куски. Еды было, конечно, не изобилие, но мук голода удавалось избежать.

Когда до Рождества оставалось две недели, на утренней сходке с Рагниром — младшим удалось избавиться от кандалов. В тот раз они со Слаем упражнялись деревянными мечами. Охвен отбивался тоже мечом и маленьким деревянным щитом. Викингам удалось запутать карела и, ставя точку в поединке, Рагнир рубанул сверху вниз по голове. Охвен, не успевая отбить удар, вознес руки, ловя меч на цепь. Он был готов, что это движение отзовется ужасной болью, после которой о защите в противоборстве можно забыть, но случилось странное: деревяшка викинга, с силой опустившись, на натянутую цепь, разбила соседствующие звенья. Будто разрезала. Все застыли.

Охвен испугался, что его сейчас накажут за то, что он испортил кандалы: он не сомневался, что это был результат их постоянного нагрева — охлаждения. Впрочем, напрасно: Рагнир весь надулся гордостью, как самка комара кровью.

— Видал, Слай, какой удар! — сказал он, а Охвен понял.

— Да! — восторженно подобострастно закивал приятель. — Настоящим бы мечом ты этого раба до земли бы разрезал. Я таких сильных ударов что-то ни у кого и не припомню.

— Это точно! — согласился Рагнир.

Они собрались уходить, но Охвен, внезапно решившись, проговорил:

— А без кандалов со мной биться слабо?

Викинги остановились, озадаченные. Они и не предполагали, что презренный ливвик может разговаривать.

— Он что-то сказал, или мне послышалось? — переспросил у приятеля Рагнир. Тот в ответ только пожал плечами: он не успел выбрать линию поведения, поэтому предпочел промолчать.

— Говорю, если я буду без кандалов, то ты меня будешь бояться? — снова заговорил Охвен.

Датчанин не ответил, он обнажил свой настоящий меч, висевший до этого в ножнах за спиной. Охвен уже начал подумывать, куда бы убежать, чуть-чуть досадуя на себя, что его юная жизнь прервется, не познав снова радости свободы, но Рагнир, подойдя, ткнул мечом, словно заставляя куда-то идти. Так иногда гонят скотину в нужном направлении, или бессловесных пленных. Охвен повиновался, двигаясь сначала предположительно на казнь или суровую экзекуцию. Потом он догадался, что путь их лежит в кузницу.

Кузнец только хмыкнул, когда взглянул на перерубленную цепь, но вносить уточнения в скупой на слова, но пронизанный гордостью рассказ Рагнира, не стал. В два удара молотка он срубил с рук Охвена браслеты и бросил их в кучу разных железяк.

Охвену показалось, что с него свалился груз, весом с наковальню. Но порадоваться дольше не получилось: не успел он толком растереть запястья, как оглушительный удар в челюсть бросил его к той куче, куда только что улетели кандалы. Искры в глазах сопровождались одуряюще немузыкальными звуками труб в ушах. Рот наполнился кровью, мир потерял устойчивость и закрутился, как в хороводе.

— Я убью тебя, ливвик! В кандалах, или без них — без разницы! — раздался чей-то, перекрывающий трубы голос, а потом все стихло.

Охвен пришел в себя только после того, как подмастерье кузнеца плеснул ему на голову воды. Он долго не мог понять, где же находится, попытался тряхнуть головой, собираясь с мыслями, но сразу же подкатила тошнота. Тогда он медленно поднял руки, чтобы ощупать голову: все ли на месте? В левом кулаке было что-то зажато, и он бездумно сунул это что-то за пазуху. Попробовал провести ладонями по волосам и задержался на ушах. Слава богу, уши не отвалились. Он облегченно вздохнул и ощупал языком зубы — вроде ни один новый не вырос. Да и старых не убавилось.

— Живой? — подал голос кузнец.

Охвен осторожно поднялся на ноги и ответил:

— Не знаю.

— Иди к своему сараю. Я скажу — тебе откроют. Отлежись немного.

Охвен, еле переставляя ноги, двинулся к своей тюрьме. Глазам было больно смотреть, голова кружилась и подташнивало. Не разбирая дороги, он добрался до топчана, даже не обратив внимания на человека, который открыл ему дверь. Кое-как улегшись, он моментально начал проваливаться в небытие — организм не мог потерпеть такого надругательства над собой и требовал покоя. Последняя мысль была: «Без огня можно и замерзнуть», но сил, чтобы шевельнуться, тем более встать, не было никаких.

4

Ближе к ночи Охвен почувствовал вокруг себя мир. Что характерно — он не вращался. Охвен приоткрыл глаза и не увидел ничего, только темноту. «Наверно, уже ночь», — подумал он. Ему было очень тяжело, будто сверху давила какая-то тяжесть. Голова не кружилась, но очень болел подбородок. Он попробовал пошевелить рукой, но удалось это не очень хорошо — все та же тяжесть. Тогда он попытался сесть — с плеч на пол нехотя сполз огромный тулуп. В сарае было пронзительно холодно. Если бы не чья-то добрая рука, то проснулся бы Охвен уже в другом мире. Он осторожно собрал заранее приготовленную щепу, достал из-под топчана два камня, с помощью которых всегда добывал искру, и запалил костер. Когда огонь начал поглощать выложенные наподобие стены сосновые поленья, Охвен медленно, как старик, заделал световые щели и обнаружил еду и кувшин у порога.

Есть не хотелось, а вот пить — изрядно. В кувшине было молоко, которое пришлось как нельзя кстати. Охвен неторопливо глотал вкусное питие, как из-за стены, с воли, раздался незнакомый голос. Впрочем, любой голос для него был незнаком, потому как редко удавалось переброситься с кем-нибудь парой фраз.

— Эй, — сказал голос, — ливвик, ты живой?

Охвен пожал плечами. Потом все-таки ответил:

— Заперт.

С той стороны кто-то хмыкнул:

— Понятно.

Они немного помолчали. Охвен потихоньку цедил свое молоко. Потрескивали поленья в огне. Незнакомец чмокал губами, словно подзывал собаку.

— Он убьет тебя, ливвик! — снова заговорил человек.

Охвен в ответ только вздохнул: это он уже уяснил.

— Когда побежишь в свою Гардарику, не уходи вглубь материка, всегда держи море с левого плеча.

— Почему я побегу?

— А тебе все равно терять нечего, — объяснил незнакомец. — Мы будем рады за тебя.

— Кто это — мы?

— Рабы, — донесся до Охвена вздох. — Ты хорошо дуришь голову этому недоноску.

— Как это? — не понял Охвен.

— Я же вижу, что не всегда тебе достается так, как ты изображаешь. Хорошо учишься уходить от его ударов.

— Кто-нибудь еще видит? — обеспокоился карел.

— Хороший воин — да. Но датчанам не интересно смотреть, как забавляется отпрыск вождя, а к нам, некогда знакомым с оружием, никто не обратится с вопросом, да и мы ничего не скажем.

Охвен внутренне весь сжался, смутное беспокойство холодом разгонялось по телу каждым ударом сердца:

— Зачем ты мне все это говоришь?

— Чтоб ты не превратился в таких, как мы: прижившихся здесь в относительном покое и откладывающих побег каждое лето. У некоторых из нас здесь даже семьи. А ведь многие не добровольно к Рагниру прибежали.

За стеной кто-то стукнул кулаком по бревнам и этот удар глухо отозвался внутри сарая.

— Ладно, ливвик, пойду я, пожалуй. Говорят, вы очень упертый народ. Докажи всем им, на что ты способен, — голос начал отдаляться. — И нам тоже докажи!

Охвен озадаченно потянулся к вороту своей поношенной рубахи. Непонятно почему, но последние слова задели его за живое. Он никогда не забывал о том, что должен отсюда убежать, но дальше этого своего желания додумать не мог. Опустив руку за пазуху, он вспомнил о том, что положил туда что-то у кузнеца. Нащупав небольшую вещь, извлек ее на мерцающий свет огня. На ладони лежал обломанный у места крепления наконечник стрелы.

Охвен не знал, что ему делать с этим случайным даром, но не возвращать же? Он поел, допил все молоко, чувствуя, как силы постепенно возвращаются, спрятал находку, утопив ее в землю у ножки топчана, и лег спать. Завтра наступит первый день подготовки к побегу. Это он решил твердо.

На следующее утро Охвен проснулся затемно, не растеряв своей решительности. Челюсть побаливала, так что целоваться или смеяться было бы затруднительно. Но в нынешних условиях этими делами он себя не баловал. К его удивлению, Рагнир — младший на обязательную экзекуцию не явился. Охвен получил работу, так и не получив ожидаемых побоев. Молодого викинга не было довольно долго, до самого Рождества, а Слай в его отсутствие не решился самостоятельно практиковаться.

Охвен внимательно оглядывал рабов, пытаясь понять, кто же вчера с ним разговаривал. Но с расспросами он ни к кому не лез, а сам ночной собеседник никак себя не проявлял. Голоса дворовых людей рангом повыше, слушая которые, он учился датскому языку, не были похожи на тот, что вещал ему из-за стены. В конце концов, Охвен прекратил попытки доискаться до истины и начал обдумывать план побега.

Все мысли сходились к одному: бежать сейчас, когда в лесу холодно и пусто, и вот-вот выпадет снег — самоубийство. Надо было запастись продуктами хотя бы на первое время, заготовить охотничью снасть, чтоб как-то кормиться в дороге, придумать обувь, а то его уже пришла почти в полную негодность, и дождаться тепла. До весны было еще далеко, поэтому первым делом Охвен, надрав бересты, изготовил маленький туесок, куда решил складывать сухари, запасенные с ужина. Туесок он закопал поближе к камню в своем сарае, придумав незаметную сверху крышку. Из той же бересты начал плести себе лапти, которые думал одеть сверху своей дырявой обуви, чтоб не оказаться совсем уж босым.

Дело двигалось не шибко быстро, потому что это были первые лапти, которые самолично он готовил, ориентируясь лишь по здравому смыслу и обрывочным воспоминаниям детства. Сначала получились такие лихие штуки, более похожие на кривые лодки, что в них можно было запихать кроме своей ноги еще и все четыре лапы пса Карая, если бы того можно было сюда доставить. Потом выходило все лучше и лучше. К тому времени, как выпал снег, а произошло это по подсчетам Охвена очень поздно, он мог уже выходить в новой обувке, одетой поверх старой. Не беда, что каждый вечер приходилось заниматься ремонтом. Правда, когда вернулся откуда-то Рагнир и с удвоенной энергией взялся за отработку ударов на нем, то Охвен всегда выходил на поединок босиком, боясь порвать свое произведение. Карела не пугал снег и грязь, по которой приходилось ступать, лишь бы обувка дожила до весны. А викингу, казалось, было все равно, в чем стоит против него упертый ливвик — хоть совсем без одежды.

Однажды, Охвен поднял из-под снега камень интересной формы. Он походил на плотно сжатые пальцы правой ноги. Не зная пока, зачем он может пригодиться, он забрал его с собой, а вечером попробовал приладить к ноге. Одев сверху обувку и лапоть в том числе, он помахал ногой из стороны в сторону. Камень сидел, как влитой. Но нога потяжелела. Если такой ногой сунуть кому-нибудь, да между ног, то Рагнир — младший навеки потеряет интерес к девушкам, да и вообще, к кому бы то ни было.

Меж тем сухарей в туеске прибавлялось, наконечник стрелы был намертво прикручен к небольшому колышку, явив собой миниатюрное копье, и заточен до опасного для прикосновения к коже состояния, раздобылся маленький моток веревок, одежды и обуви тоже хватило бы на первый день побега. Охвен был уверен, что решимости ему довольно, чтобы убежать. Также он надеялся, что по пути на восток ему встретятся людские поселения, где можно попытаться заработать себе на пропитание. Правда, придется, конечно, скрывать следы от кандалов, которые никак не хотели заживать и могли явить любопытному взгляду две сине-коричневых полосы чуть повыше кистей, но это уже дело житейское. Главное — дожить до побега.

А с этим могли быть проблемы. Рагнир временами вел себя так, будто долго-долго сидел на цепи, а теперь вот вырвался. Охвен старательно повторял по памяти в темноте своего сарая выпады, повороты и подскоки, которыми пользовались молодые викинги при утренних разборках. Если бы он этого не делал, то давным-давно был бы серьезно искалечен, или даже убит двумя не ведающими жалости датчанами. Но все равно доставалось порой так серьезно, что боль от ссадин и ушибов временами не давала уснуть. Лопухи и подорожники давно иссякли. Охвен пытался найти под снегом еще, надеясь, что растения не вымерзли, но тщетно. В свое время он даже не обращал внимания, зимует ли трава под снегом, или вымирает вся.

Однажды, когда на крышах домов выросли сосульки, а капель по своей звонкости соперничала с чириканьем воробьев, Охвен, по своему обыкновению делая необходимые приготовления для ночи, услышал, что к его сараю кто-то приближается. Шаги были очень энергичными и принадлежали не одному человеку. Когда раздался голос, не пришлось сомневаться, кто был этим вечерним гостем. Отпирал дверь и ругался на весь свет Рагнир — младший в сопровождении верного Слая. Мысль о том, что он пришел пожелать спокойной ночи, даже не возникла. А когда дверь распахнулась, Охвен с тоской подумал, что до побега ему, вероятно, дожить не удастся: в руках у викинга был короткий меч — дага, которым в отсутствии щита можно отбивать удары. Меч, впрочем тоже имелся. Но Рагнир, видимо, решил, что обнажать настоящее оружие против недостойного врага — слишком большая честь. Однако и даги вполне хватало, чтобы лишить рук — ног — головы замешкавшегося противника.

Датчанин с ревом потерпевшего неудачу бобра ворвался внутрь. За ним, подвывая, просочился Слай. В сарае было темно, поэтому викинги замерли, пытаясь приспособиться к тусклому освещению. Единственный шанс Охвена не лишиться жизненно важных органов — это напасть самому. Используя предоставленную возможность, пока его враги хлопали глазами, полуослепленные, он схватил полено — единственное оружие самообороны, оказавшееся под рукой. Стрела была все так же воткнута в землю, впрочем, в любом случае толку от нее было бы мало.

Но Рагнир был настроен решительно. Несмотря на то, что вместе с весенним воздухом внутрь ворвался запах браги, исходящий, вне всякого сомнения, от свободных жителей хутора, он живо отреагировал на движение. Взмахнув своим коротким мечом, он рубанул сверху вниз. Как бы сложилась дальше судьба пленного карела, если бы удар был бы нанесен зряче — предугадать трудно. Охвену повезло, он, честно говоря, не ожидал такой резвости. Дага обрушилась на ни в чем не повинный топчан и там завязла. От плеча карела она пронеслась на расстоянии толщины пальца.

Рагнир сказал строгим голосом:

— Всех убью.

— Да — да, — подтвердил Слай. — Всех убью, один останусь.

И тоненько захихикал. Напрасно он веселился. Меч, в одно мгновение выхваченный Рагниром из-за заплечных ножен, нашел себе жертву по наикратчайшему пути. Ею, к своему удивлению, оказался ухмыляющийся Слай, которому датчанин мимоходом отмахнул левое ухо. Он к такой утрате не был готов, поэтому сначала ничего и не осознал.

Рагнир замер с окровавленным клинком, примериваясь, как бы достать Охвена, который обреченно уперся спиной в стену, выставив вперед полено. Вдруг, сзади заголосил Слай:

— Это что такое? — спросил он. — Рагнир, почему на земле лежит чье-то ухо?

— Всех убью, — повторил Рагнир, продолжая покачиваться из стороны в сторону, выбирая момент для удара.

— Это мое ухо! — зловеще прошептал Слай. Он прижал руку к голове, ощупывая в крови свою недостачу. — Он убил меня, и я умираю.

Рагнир чудом осознал сказанное его приятелем и повернул голову назад. Охвен не стал медлить и бросил полено. Викинг, готовый ко всему, увернулся. Но Слай, собирающийся умирать, забыл обо всем на свете. Он даже оставшимся ухом не повел, когда сосновая чурка врезалась ему в лоб. Слабо вздохнув, он осенним листом перетек наземь. Из раны на голове обильно потекла кровь.

«Скоро буду самым главным мастером, по бросанию в людей дров», — невесело подумал Охвен и схватил новое полено.

— Ах ты, гад! — прокричал Рагнир. И было не совсем ясно, к кому он обращался. Он схватил за волосы неподвижного Слая и потянул наверх. Можно было подумать, что таким вот образом он хочет оторвать у своего друга голову. Но голова Слая крепко держалась на туловище, а тело было тяжелым и неподатливым.

Охвен, словно получив сигнал к атаке, поскакал с поленом наперевес к отвлекшемуся Рагниру, но тот, вяло отмахнувшись мечом, пресек возможность ближнего боя. Ситуация выходила тупиковая: Охвен стоял у стены, потрясая чуркой, Рагнир одной рукой вытягивал меч, другой не отпускал волосы Слая, Слай, закатив глаза, вообще никак не реагировал. К всеобщему облегчению, к сараю в это время прибежали люди: желание Рагнира зарезать ливвика не оказалось тайной.

Рагнира выволокли наружу, Слая утащили за руки — ноги, дверь снова закрыли. Только Охвен продолжал стоять, не выпуская из рук спасительного полена. Он постоял еще немного, подождал, но, видно, не до него было сейчас. Он не сомневался, что всю вину повесят на него, придется расплачиваться. Какую цену с него возьмут? Если жизнь или членовредительство, то он категорически возражает. Охвен подошел к двери и попробовал ее на плечо. К сожалению, запереть его не забыли.

Весна была еще слишком ранняя, чтобы можно было надеяться на успех выживания в лесу. Но, если выбора нет, то можно и рискнуть — авось как-нибудь повезет. Однако, до утра отсюда не выбраться, а утром может быть слишком поздно. Охвен вдруг заметил, что дага, воткнутая в топчан, так и осталась на месте. Можно утром попытаться пробиться с боем, но, положа руку на сердце, шансов никаких.

Охвен растопил костер, действуя неосознанно, все время думая, как же поступить. Он хорошо помнил слова Онфима, послушника Андрусовской пустоши: «Нет безвыходных положений — есть неприятные решения». Но бросаться утром с дагой на вошедших людей очень не хотелось, просто сердце не лежало. Так он и лег спать, не притрагиваясь к короткому мечу, все еще торчавшему в топчане. Хорошо, хоть мха и лапника было вполне достаточно, чтобы не застудить на земле спину.

Но утром, к удивлению, все самые худшие опасения не сбылись. В сарай ворвались три вооруженных викинга, посмотрели по сторонам, выдернули дагу и, увидев синее ухо у порога, рассмеялись. Ночью Охвен поленом, которого не выпускал из рук еще очень долго, отпихнул чужое ухо как можно дальше от себя, то есть, практически под самую дверь. Эта часть Слая была ему крайне неприятна, вызывая брезгливость чуть ли не до тошноты. Он старался не смотреть в то место, где это ухо лежало, но глаза сами собой возвращали взгляд, словно чужой слуховой аппарат притягивал.

Охвена вывели наружу и, похлопав по плечу, отправили убирать выпавший за ночь мокрый снег. Рагнир в тот день так и не появился. Зато прошел мимо с замотанной головой Слай. Его взгляд, до сих пор совершенно равнодушный, выражал неприкрытую ненависть. Впрочем, было бы странно, если бы после всего произошедшего они стали друзьями.

По обрывкам чужих разговоров Охвен сделал вывод, что Рагниру крепко попало за то, что он, напившись браги, пошел на убийство. А напился молодой викинг первый раз, да и то, только потому, что какая-то девица дала ему от ворот поворот. Охвен сразу зауважал эту неведомую красавицу.

Прошло несколько дней и Рагнир со Слаем появились опять. Теперь они оба горели желанием нанести побольше вреда упорному карелу. Хоть Охвен от работы не уклонялся и выполнял ее старательно, чтобы ему ни приказывали, но на слово «раб» он никак не реагировал. Словно бы это обращались не к нему. Внутри все переворачивалось, когда кто-то звал его так. Многие плюнули и именовали его просто: «Эй!» Лишь только Рагнир никак не мог успокоиться.

5

Снег растаял быстро. Солнцу помогало близкое море. Насыщенный соленым ароматом волн воздух превращал стойкие сугробы в лужи грязной воды. Рагнир — старший готовился к первому походу, как вождь своего дракара. Каждый день он ходил любоваться на этого красавца, покачивающегося на волнах в бухте. Лишь несколько дней назад лодью пригнали от мастеров Орхуса. К нему уже начали подтягиваться группами и поодиночке угрюмые бородачи, жаждущие выхода в море. Порастратившись, они были готовы идти хоть на край света, лишь бы была обещана награда. Рагнир — старший беседовал с каждым, некоторых он знал по своим былым походам. Так что команда собралась быстро и, в ожидании отхода, пила брагу на хуторе. Своего сына Рагнир в этот раз брать с собой в море не стал. Не хотелось ему рисковать наследником: характер нового дракара был еще не известен, нужен был не один день, чтобы понять, принять, или обуздать норов будущего хозяина морей. Не исключался шанс, что новый дракар будет не одобрен морскими богами и в скором времени ляжет на дно: всякое в жизни бывает.

Рагнир — младший, настроенный решительно, короткому объяснению отца не внял. Причину отказа в походе он видел совсем в другом. Проклятый ливвик упорно цепляется за прошлое и изображает из себя свободного человека. Странным образом не калечится, не молит о пощаде, хоть и выглядит теперь, как настоящий нищий. Его живописная рванина, отдаленно напоминающая одежду, хоть и дырява, но чиста. Побои и каторжный труд сносит молча, словно это просто часть его жизни. И самое главное — он не боится.

После ухода отца Рагнир решил убить ливвика, отказавшись от детских забав с деревянным оружием. Он выйдет со своим мечом, разрешив и противнику пользоваться настоящим оружием. Интересно, что он предпочтет? Впрочем, без разницы: прошедший все испытания молодой викинг сможет одолеть своего врага, который почти год просидел в сарае.

Праздник прихода лета играли рано, еще до того, как распустятся листья на деревьях. Одновременно это был пир во славу грядущего похода. Куда пойдут викинги, знал лишь Рагнир — старший, но он о планах помалкивал. Когда выйдут в море, он расскажет своей команде, шепнув на ухо помощнику, чтобы тот шепнул дальше: не дай бог услышат зловредные создания, порожденные злыми силами, и донесут своим хозяевам. Тогда не сдобровать дружине!

Охвен был внешне спокоен, но внутри вместе с каждым ласковым лучом солнца, коснувшимся его лица, вспыхивал огонь. И имя этому пламени было — свобода. Он был готов пуститься в бега хоть прямо сейчас, но сдерживало присутствие большого числа хорошо вооруженных людей. Томящиеся бездельем викинги устроят облаву и в два счета изловят беглеца. Просто потехи ради.

Охвен решил начать свой побег, когда все жители хутора отправятся провожать Рагнира — старшего. Более удачного момента придумать было невозможно. Когда приходит решение давно мучившего вопроса, становится легко и просто. Охвен начал опасаться лишь того, что его хорошее настроение может быть заметно со стороны, поэтому каждый день старательно хмурился. Дрова, заготовленные им прошлой осенью, закончились. Расчет оказался верным, их хватило пережить самое холодное время. Теперь каждый вечер он просил разрешения у кормящих его людей на охапку поленьев для ночного костра. Этого хватало согреться, но под рукой в случае нападения ночью уже ничего не было. Ни единого полена, только стрела. Этим маленьким копьем Охвен научился неплохо пользоваться: брошенная стрела пролетала из одного угла сарая в другой, попадая точно в нужное место. Этого добиться было непросто — уж больно легкое получилось копье.

На празднике было шумно и радостно: викинги хохотали, запрокидывая головы, мужчины равномерно заливали в себя брагу, женщины визжали и крутили бедрами, собаки ползали под столами, пожирая объедки, не в силах больше стоять на лапах, удрученные коты сидели на крышах и ждали своей очереди. Музыканты терзали свои инструменты, кто-то отчаянно танцевал, топая ногой так, словно собираясь пробить в земле дырку. Рабы и слуги на задворках ели и украдкой выпивали. Охвен же таскал воду. В тот день было нужно много воды, поэтому он без остановки сновал от колодца до кухни, не выпуская из рук деревянные ведра.

Плечи ныли от усталости, но он предпочитал эту однообразную работу веселью, где его положение можно было определить одним словом. Он незаметно стал, словно человеком — невидимкой, существующим отдельно от всех остальных. Жаль только, что этого не понимали прочие люди. Пинок под зад бросил Охвена на несколько шагов вперед, ведра укатились куда-то, лишившись воды. Загремел чей-то хохот, к нему присоединились женские голоса. Рядом, расставив ноги, обнаружился незнакомый викинг.

— Это почему такого нарядного мужчины за столом я не вижу? — спросил он.

Две молодые девчушки рядом снова беззлобно рассмеялись. Все лохмотья, в которые превратилась одежда карела за время плена, вдруг сделались тесными. Он покраснел, как в детстве: смех девушек уязвлял больше, чем пинок викинга. Со стороны его вид, наверно, поражал: весь оборванный, как потрепанный собаками рыночный воришка, несуразные лапти, давно не стриженые волосы, достающие плеч, запавшие щеки и горящие голубые глаза.

— Не идет — брезгует, — откуда ни возьмись, появился Рагнир — младший.

— Так, может, насилу его притащим? — не унимался викинг, ему хотелось поразвлечься, покрасоваться перед девушками.

Охвен насупился, Рагнир, видимо, понял, что веселья от этого не получится и поспешил сказать:

— Это мой раб, пусть работает — не заслужил застолья еще. Да и видом своим распугает весь народ честной. Он же убогий — что с него взять? Правда, красавицы? — обратился он к девушкам. Те в ответ принужденно посмеялись.

Охвен подобрал ведра и, проходя мимо Рагнира, проговорил чуть слышно:

— Я — хозяин. Ты — раб.

Девушки удивленно посмотрели ему в спину. Молодой датчанин побледнел. Ну, а викинг, не расслышав ничего, затянул песню, словно прищемленный дверью кот завыл, обнял за плечи Рагнира и потащил того к столу.

Охвен через несколько шагов обернулся, поймал взгляд своего неприятеля и загадочно улыбнулся. Зачем он все это проделал — было непонятно. И в первую очередь ему самому.

Рагнир — младший в кругу веселящихся людей успокоился, как это бывает после принятия решения. От бражки он отказывался и, казалось, совсем забыл о происшествии: шумел и веселился вместе со всеми.

Но это было не так. Когда часть пирующих людей завалилась под столы, приняла неестественные позы и богатырски захрапела, Рагнир — старший твердой поступью ушел в дом, а слуги потихоньку начали убирать со столов, Рагнир — младший отловил за локоть хмельного Слая:

— Пошли, как все улягутся, прирежем ливвика.

— Ты чего? — обеспокоился Слай и почесал под волосами обрубок уха.

— Он — негодный раб. Надоел мне. Хватит игр. Войду — и сразу меч в него воткну.

Слаю очень не хотелось идти:

— А получится? Вон, в прошлый раз, беда какая случилась.

— Да брось ты про свое ухо думать! Подумаешь — трагедия! Сейчас все иначе: я совсем трезвый, у меня меч, у него — ничего, ни дров, ни оружия.

— А что твой отец?

— А что — отец? Он уйдет через пару дней, я останусь за старшего. Ведь из-за этого ливвика и меня с собой не взял! — Рагнир мрачно сплюнул под ноги. Слай тоже сплюнул и вздохнул: придется идти.

Они дождались, когда все вокруг дообнимаются, договорятся, доссорятся и разойдутся, или развалятся на ночевку. Слай между делом, присев под березой, тоже заснул, но Рагнир его отыскал в темноте и бесцеремонно растолкал. Он зажег факел, вытащил меч и пошел к одиноко стоящему пристанищу своего врага. Слай, то и дело спотыкаясь, поплелся следом: меч у него покоился в ножнах за спиной, он про него даже позабыл. На подходе к сараю Рагнир сделал жест, требующий тишины. Он был готов к тому, чтобы бесшумно пробравшись внутрь, прирезать спящего карела. Слай понимающе закивал головой и стал строить в темноту гримасы, одну ужаснее другой. Таким образом он надеялся прогнать сонливость.

Подняв мощную щеколду, Рагнир осторожно, стараясь не скрипеть, приоткрыл дверь и прислушался. Дверь тоже не скрипнула. В темноте сарая было тихо и, казалось, безжизненно. Но Рагнир знал, что где-то там, развалившись на вонючем топчане, спит его лютый враг. Сон его плавно перейдет в смерть, а смерть — в радость. Умрет, конечно, ливвик, а порадуется он, Рагнир. В это время в диком зевке растянув рот, поежился, как мокрая собака, Слай. Рагнир показал ему свой кулак и, выставив вперед меч, сделал шаг внутрь. До половины дверного проема стоял на боку перевернутый топчан. Напился вчера этот раб, что ли — удивился Рагнир и, огибая топчан, зашел в сарай. Слабо светящийся факел он занес с собой в самый последний момент, держа все это время вторую руку вытянутой назад. Он бросил взгляд на дальнюю стену, которую заменял собой гигантский камень, слабо булькнул, вздохнул и умер.

Может быть, Рагниру просто не повезло, или наоборот, повезло Охвену. Бросок легкого дротика был очень удачным. Наконечник стрелы, остро отточенный о камень, легко вошел в кадык, почти не встречая сопротивления, и выложил всю мощь метнувшей руки на позвоночник. Рагнир даже не понял, что умер, бесшумно завалился на бок, выронив факел на утрамбованную землю. Меч из руки он не выпустил — значит ушел в мир иной, как подобает настоящему воину.

Охвен стоял и смотрел, как от его руки умер человек. Почему-то он не испытывал ни тошноты, ни раскаяния, да вообще — ничего. Радости тоже не было, будто раздавил паука. Дома, в далекой Олонии, его бы, наверняка, не похвалили. Зачем убивать человека, если есть другие, более действенные методы: например, переломать тому руки и ноги. Или освежить ему мысли, налив в волосы смолы и потом запалив огонь. Конечно, если бы Охвен думал обо все этом, то наступило бы утро, потому что любая мысль цепляется за другую. А чтобы хоть как-то их выстроить понадобилось бы время.

Но совершенное убийство единомоментно, как отпечаток ладони на снегу, вложило в его голову все те ощущения, переживания и противоречия, о которых можно говорить если не всю ночь, то полночи уж точно. Говорить Охвен больше не собирался.

Придя вечером в сарай, он, наконец, понял, почему так повел себя с Рагниром: ему просто захотелось, чтобы тот пришел ночью его убивать. Охвен до отвала наелся перед ночью, но желание сна не было. Он перевернул и подвинул к входной двери свой топчан, достал припрятанный дротик с наконечником стрелы, встал в угол за топчаном и приготовился к броску. Ждать пришлось изрядно, но это нисколько не утомляло. Он даже не переживал, сумеет ли распорядиться единственным шансом, просто ждал.

Когда Рагнир завалился к стене, Охвен позвал шепотом:

— Слай! Иди сюда.

Слай, все еще трясущий головой и отгоняющий дремоту, расслышал эти слова и, вытащив меч, пошел к двери. Голос он не узнал, точнее, не пытался узнать: просто пошел, потому что его звали. Войдя в дверь, он отвлекся на полупотухший факел, который едва освещал человека, завалившегося к стене. Именно поэтому, а также из-за огромного желания спать он пропустил стремительный прыжок к нему другого человека. Он даже не вздрогнул, а скрючился, ухватившись за низ живота. Аккурат туда пришелся удар ноги. Причем, не просто ноги, а ноги, отягощенной засунутым в носок стопы камнем странной конфигурации, когда-то найденным Охвеном. Лапоть, удерживающий кастет, развалился, а Слай, открыв рот, как рыба на берегу, тяжело опустился на колени. Меч выпал из руки, но Охвен его тут же подхватил.

Следующий поступок был вызван решительным боевым состоянием, призывно вытянутой вперед головой Слая и тем, что меч в руке сам собой обрел после замаха приличную скорость. Охвен без колебаний и раздумий опустил оружие на шею датчанина. Видно, такая уж печальная участь была у Слая: терять при посещении этого сарая что-нибудь из своих органов, неосторожно выставленных. Голова соскользнула с шеи, а само туловище внезапно совершило лягушачий прыжок вперед. Видимо, Слай в последний миг осознал свою участь и попытался прыгнуть.

Снова наступила полнейшая тишина и неподвижность. Охвен замер с окровавленным мечом, Рагнир — у стены, а Слай вытянулся, обильно поливая кровью солому, у очага.

Охвен понял, что если сейчас он начнет думать, то ему станет нехорошо. От запаха крови уже начала кружиться голова. Тогда он зашептал вслух первые пришедшие в голову слова, чтобы только не впасть в ступор:

— Свежий запах лип — горькая струя.

Значит, не погиб почему-то я.

Едва слышный шепот подействовал отрезвляюще, он встряхнул головой и принялся протирать меч пучком соломы, приговаривая:

— Теперь собрать мечи, вложить их в ножны и повесить крест-накрест за спину. Так, теперь вытащить стрелу.

Это ему удалось с трудом. Сначала отвлекали открытые немигающие глаза Рагнира, он их закрыл своей рукой, потом стрела, имеющая на своем острие специальные бороздки, застряла в ране. Когда все-таки удалось ее вытащить, от вида лениво потекшей крови, стало плохо.

— Нет, не смотреть! — приказал себе Охвен. — Забрать сухари из тайника и веревку. Надо быстрее бежать, пока до рассвета далеко.

Однако, когда он вытащил из укромного места березовый туесок, куда старательно складывал сушеный хлеб про запас, его постигло жестокое разочарование: из всех его запасов осталась одна жалкая горсть.

— Эх, вы, благородные мыши! — с горечью прошептал он. — И братья их кроты! Что ж вам других мест, чтобы пожрать было мало?

Охвен разозлился на себя, что не предусмотрел такую возможность. Злость придала сил.

— Теперь мне нужно обувь, — сказал он внезапно, хотя еще миг назад был готов убегать в своем рванье. — И еще одежда.

Пока решимость не пропала, он стащил с обоих тел легкие кожаные сапоги, потом штаны и рубахи, стараясь не испачкаться в крови. Переодеваться пока не решился. В одну из рубах он сложил все свое имущество и связал узлом. Теперь можно было и уходить. Подошел к двери и обернулся последний раз назад. Два тела, раскинувшиеся на полу, выглядели неприятно. Охвен положил узел у порога и, вернувшись, усадил Рагнира и Слая у стен сарая, чтобы они были лицом друг к другу. Голову Слая он положил тому на колени.

— Ну, вот, викинги, — прошептал он. — Теперь вы свободны. Я не раб и никогда им не был. Я тоже свободен.

Он прикрыл за собой дверь, опустил на место засов и пошел по направлению к лесу. С каждым шагом ему становилось все больше и больше не по себе. Внезапно откуда-то сзади в его ногу что-то ткнулось. Охвен, мгновенно вспотев, медленно обернулся. За ним стоял старый пес, который отслужил все положенные собачьи сроки и последнее время беззлобно болтался по хутору. Он был молчалив и большую часть времени валялся где-нибудь на солнышке. Охвен даже вспомнил его кличку, совсем, почему-то, не собачью:

— Бобик, ты чего это ходишь за мной? Иди обратно, ложись спать, как все люди.

Пес вяло взмахнул пару раз хвостом и шумно вздохнул. Он, как и все прочие жители хутора, изрядно переел, поэтому, наверно, и решил ночью прогуляться.

Охвен и Бобик вместе молча дошли до частокола, отделявшего хутор от леса. Охвен перебросил перевязи с мечами один за другим на ту сторону, потом также поступил с узлом.

— Ну, что, прощай, пес, — сказал он, намереваясь сам лезть на колья забора, Бобик внезапно протянул ему переднюю ногу, то есть, конечно же, лапу. Охвен, усмехнувшись, с чувством пожал ее.

Уже перебравшись на ту сторону, он подумал, что обменялся прощальным рукопожатием с датским псом, который пожелал ему счастливого пути. А уже утром, когда обнаружится его, Охвена, пропажа, пустят собак по следу, и те обнаружат, что старина Бобик, оказывается, последним видел преступника и ничего не предпринял. Тогда собаки озвереют и набьют Бобику морду.

Охвен собрал все свои пожитки и осторожно двинулся в темноте к морю, чтобы держать его всегда с левого плеча.

6

Он уже третий день пробирался к дому, хотя, правильнее бы было сказать, третий день убегал от места своего плена. Всю первую ночь он бодро шагал вдоль моря. Думал сначала, что правильнее будет идти по волнам, путая собакам следы, но быстро отказался от этой мысли: бредущий по волне силуэт был бы виден издалека. Едва начало рассветать, как он углубился в лес. До самого вечера не сделал ни одного привала, останавливаясь только для того, чтобы попить воды из ручьев. Сухари съел лишь вечером, когда продвигаться сквозь деревья и кусты стало опасно, и он решился на ночевку.

Ноги гудели, в голове не было ни одной приличной мысли. Погоня, которую обязательно должны были организовать, тоже должна останавливаться на отдых. Не шататься же по лесу в необязательном свете факелов, рискуя переломать ноги или напороться на сук. К тому же Охвен старательно бродил по ручьям и делал ложные следы, как когда-то в прошлой жизни с Вейко. А может у них и нет вовсе собак, обладающих верхним чутьем. Во всяком случае, пока его никто не догнал, не слышно было даже шума погони. Охвен заснул, укрывшись лапником, под старым пнем, вверяя себя богу. С первым лучом солнца он пошел дальше, радуясь тому, что доверился надежной силе: не словили его датчане, и не съели дикие звери.

Охвен несколько раз выходил к краю леса у моря и оглядывался. Однажды он обнаружил, что пахнет дымом. Осторожно пробираясь лесом по ветру, увидел источник: далекое селение. То ли хутор, наподобие Рагнировского, то ли рыбацкий поселок. Пытаться узнать, что это на самом деле, он не стал — по широкой дуге обошел жилища людей, впервые испытав при этом муки голода. Запах дыма пробудил аппетит, доселе дремавший. А есть-то было нечего.

За все время пути ему не попалась ни одна зверюга и даже птица. В лесу не росли пока ягоды, а если и росли, то на подозрительных кустах. Их трогать Охвен не стал. По краям озер на заболоченной почве не было и следа перезимовавшей под снегом клюквы. Что за пустой лес? Есть хотелось все больше и больше, вода на пустой желудок не могла утолить голод.

Охвен скоро уже и не думал о погоне, держа в руке в готовности свой маленький дротик. Он, как на охоте, выискивал малейшие следы любой крылатой, хвостатой или зубастой пищи. Один раз на опушке вспорхнула стайка лесных голубей, Охвен метнул свое копье. Ему стало очень радостно от того, что под воткнувшимся в дерево дротиком затрепыхалась птица. Глотая слюну, он подскочил к своей добыче, готовый съесть жирного голубя в сыром виде. Но, прибитый острием к коре сосны, умирал тощий дятел. Он-то что с голубями делал? Охвен попытался ощипать птицу и, наверно, вместе с перьями выдрал все съедобное. Когда он посмотрел на синюю тушку, величиной с полевого мыша, то чуть не завыл. Уже вечером, разведя костер и запекая птицу в золе, он пытался вспомнить, чтобы кто-нибудь когда-нибудь ел дятлов. На память не пришел ни один случай. Мысленно перекрестившись, он, освободив дятла от внутренностей, запихал его целиком в рот. Хрустя тонкими костями, он подумал, что эдак опустится до того, что начнет есть и ядовитое мясо лисиц. Вкуса никакого Охвен не почувствовал. Настроил самолов из веревок и веток и лег спать, слушая, как желудок уговаривает дятла перевариться.

По утру он начал ощупывать себя, проверяя: не отравился ли? Потом, наконец, очухавшись, усмехнулся: отравление таким образом могут определить разве что знахари, да и то, если предварительно подсмотрят, что больного несет братцем-поносием или сестрицей-рвотой. А есть-то хотелось с превеликой силой. Одним дятлом сыт не будешь.

Охвен проверил утонченный и изысканный самолов — пусто. Лес умер.

Пришлось двигать дальше натощак. У первого же ручья он напился до ломоты в зубах, полежал немного на спине, разглядывая небо, и понял, чего не сделал: до сих пор не переоделся. Охвен стянул с себя рубище, дорогое ему, как память о доме, посмотрел сквозь дыры на окружающие деревья и запустил скомканные лохмотья за соседствующие ручью кусты. Отслужившая свой срок верой и правдой одежда в воздухе расправилась и плавно опустилась на ветви, являя собой силуэт раскинувшего руки человека. Он снял дырявые и разбитые лапти, которые выдержали, не развалившись, такой большой поход и опустил их в воду, один за другим. Покачиваясь на маленьких волнах, они уплыли к морю. От старой домашней обувки осталась лишь верхняя часть: она сама свалилась с ног, стоило только встряхнуть поочередно копытами.

Кожаные штаны, видимо, Слая — он был повыше, пришлись впору, кожаная рубаха — неизвестно чья, первая попавшаяся, тоже оказалась как раз. А новые, будто бы даже не одеванные ни разу сапожки просились отплясать в них посреди ярмарки, показывая восторженным зрителям то носок, то пятку.

Одевшись, Охвен взял свое нехитрое имущество и пошел на шум недалекого моря. Он понял, что теперь готов выйти к человечеству. Осталось только найти его. Почему-то мысль о погоне, как и об убитых им людях, в голову уже не приходила.

Охвен брел по самому краю леса, наблюдая, как солнце медленно скатывается все ниже и ниже, приближаясь к самим верхушкам волн. Вдалеке, уткнувшись носом в полоску прибоя, стоял дракар. Охвен удивился, неужели Рагнир — старший на своей новой ладье отправился к нему наперехват? Присмотревшись, он убедился, что это совсем другое суденышко, а на нем, стало быть, совсем другие люди.

Ветер был от него, поэтому Охвен решил обойти по лесу место стоянки незнакомцев, а потом осторожно приблизиться, соблюдая всю свою секретность. Присмотревшись, можно было и решить, что делать дальше.

Ему удалось подобраться достаточно близко: он слышал чужую речь, не понимая в ней ни слова, вдыхал запах дыма и доброй еды. Однако, выйти просто так не хватало решимости, потому что по своему невеселому опыту он знал: поймают, побьют и, чего доброго, лишат жизни и новых сапог.

Охвен так же осторожно начал отходить обратно, но уже почти в лесу, бросив взгляд вокруг, почувствовал, что что-то не так. Он остановился на месте и замер. На самом деле он пытался зрительно вспомнить, что же такое он увидел, не крутя в это время по сторонам своей головой. Зрительная память услужливо выдавала ему картинки раз за разом. Охвен даже зажмурился, чтобы легче было видеть. Наконец, он осознал, что же было странное: сосредоточенное бородатое лицо в кустах. Что ж, уйти просто так ему уже не дадут. Ведь это лицо принадлежит, вне всякого сомнения, не лесному духу.

Охвен, мгновенно вспотев, тряхнул головой: от судьбы не убежишь. И сделал шаг по направлению к маленькому лагерю викингов. Он шел совершенно открыто, ощущая за спиной рукояти мечей. Они то ли обещали помощь, то ли злорадно пихали в плечи: попался, беглец!

Его заметили, но никто не суетился: все смотрели и ждали. А Охвен шел вперед, хотя уже не хотел даже есть, а хотел внезапно скрыться отсюда, чтоб его никто не вспомнил. Но шаг за шагом приходилось приближаться к неотвратимой судьбе. Спокойствие и молчание викингов на самом деле пугали гораздо больше, как если бы они, подняв мечи, бросились навстречу. Внезапно, кто-то из незнакомцев резко взмахнул рукой и Охвен, вздрогнув от неожиданности, остановился: на расстоянии шага перед ним затрепетал, воткнувшись в песок меч.

Охвен понял, что идти дальше вперед уже нельзя — меч отчертил границу дозволенного приближения. Он остановился и, не утерпев, оглянулся: за спиной, отрезая обратную дорогу к лесу, стоял человек.

Все молчали, ну, и Охвен тоже не произносил ни слова. Викинги внимательно разглядывали его, а ему снова захотелось есть. Он стоял и скучал. Казалось, уже солнце вот-вот утонет в море, а воины не шевелились.

Однако, Охвен снова вздрогнул от неожиданно раздавшегося голоса:

— Снип снап снурре пурре базелюрре.

Тон был отнюдь не грозный, но дружеского участия в нем не слышалось. Надо было что-то отвечать:

— Да вот, зашел на огонек. Может, едой угостите?

Сказал он это на родном, карельском. Викинги переглянулись. Не поняли ничего. Хорошо. Можно попробовать снова.

— Оголодал весь. Может, угостите?

На сей раз его слова оказались понятными, потому что он говорил уже по-датски. Если бы и на них никто не отреагировал, то других языков Охвен больше не знал, пришлось бы рисовать пальцем на песке.

— Датчанин? — спросил один из викингов.

Охвен отрицательно помотал головой.

— Кто таков? — на датском поинтересовался тот же викинг. Судя по тому, что остальные воины с интересом смотрели на говорившего, они ни черта не понимали.

— Издалека я, — уклончиво сказал Охвен.

— Что хочешь?

— Есть.

— Ну, садись. Поешь с нами, — сказал викинг и, видя, что Охвен не трогается с места, подошел и выдернул меч. — Иди.

Викинги расступились, освобождая дорогу к костру.

Охвену дали в руки деревянную плошку с рыбой и фляжку с водой. Стараясь сохранять достоинство, он осторожно подцепил еду двумя пальцами. Желудок завыл, как мартовский кот, люди вокруг рассмеялись. Это, вообще-то, ничего не значило: не прекращая смеяться, кто-нибудь мог запросто смахнуть мечом голову с плеч.

К переводчику начали обращаться с вопросами.

— Куда идешь?

— Домой, — сказал Охвен, наслаждаясь вкусом варенной рыбы, которая просто таяла во рту.

— Откуда идешь?

— От датчан.

— Не понравилось быть у них?

— Нет.

В это время кто-то из викингов показал пальцем на руки Охвена, точнее, на его запястья, вылезшие из рукавов. Понятно, что он там мог обнаружить: кандальные следы. «Ну, вот, — подумал Охвен. — Поели, теперь можно и помирать».

— Ты — раб? — безразлично спросил переводчик.

Охвен отложил пустую плошку и поднялся на ноги. Он посмотрел на того, самого наблюдательного, и сказал, обращаясь к нему:

— Может, ты мне расскажешь, что такое раб? У тебя больше опыта?

Переводчик перевел. Все викинги расхохотались, а задавший вопрос поднялся на ноги. Его лицо выражало некоторую растерянность. Однако один человек, видимо вождь, успокоил своего воина, пробормотав несколько слов. Тут же к Охвену снова поднесли блюдо с рыбой, да еще и красивую ржаную лепешку сверху:

— Еще еды?

— Нет! — твердо сказал Охвен, но решительный отказ вызвал протест у живота. — Не откажусь.

Все опять засмеялись, а громче всех тот, что спрашивал про «раба».

— На твоей рубашке кровь, — сказал через переводчика вождь.

— Это не моя кровь, — ответил Охвен. Он хорошо поел и теперь совсем не прочь был уйти в лес подальше от этих опасных людей. — Что я должен за ваше радушие, вождь?

— Как тебя зовут, странник? — вместо ответа поинтересовался вождь.

Охвен хотел, было, назвать себя кем-то, хоть Бобиком, но передумал — какой смысл скрываться? Маленькая ложь зачастую ведет за собой большую.

— Охвен, — представился он.

— Я — Торн, а это мои девочки, — сказал вождь, обводя рукой косматых и бородатых мужиков, занятых настоящим мужским делом: внимательно слушать и запоминать чужие слова — вдруг что веселое скажут? — В смысле — мои дочки. Так вот, Охвен, взять с тебя нечего, да не больно то и хочется. Но попросить сделать кое-что в уплату за добрую еду — попрошу.

Охвен коснулся рукой своих мечей за плечами, но Торн не дал сказать ему ни слова:

— Эти мечи не стоят двух плошек с рыбой. Я не собираюсь обирать тебя. Просто выйди в круг и покажи, как умеешь ими пользоваться. А мой воин тебе в этом поможет, — он кивнул в сторону большого детины, обладающего наблюдательностью. Тот с довольной улыбкой поднялся с места.

Охвен тоже поднялся, вытаскивая из ножен один из мечей. Но ему в руку сунули деревянный муляж, наподобие того, что был у него при поединках с Рагниром. В самом деле, не убивать же друг друга они собираются! Во всяком случае, не сейчас.

— Эй, Охвен, скажи: почему ты ушел от датчан? — спросил его кто-то.

— Они не пытались узнать моего имени! — ответил он и вышел в круг, который больше походил на широкую полосу песка от моря и до леса.

Соперник напал сразу же, нанося удары сверху и сбоку с частотой дятла. Верхний удар Охвен парировал, боковой же пропустил мимо себя. Так действовал он подряд несколько раз, все ожидая, что противник резко изменит тактику и преподнесет какой-нибудь хитрый выпад с полувольтом. Но тот увлеченно рубил одними и теми же движениями, оттесняя Охвена к группе камней у самой воды. Если это была военная хитрость, чтобы усыпить бдительность оппонента, то она явно затянулась. Тогда Охвен решил, что хватит пятиться назад и, поднимая меч для отражения очередного рубящего удара сверху, припал на левое колено, выставив ногу вперед. Его противник не обратил на это внимания, намереваясь снова ударить сбоку. Но в это время, переводя деревянный меч обеими руками вправо, он на секунду заслонил глаза своей левой рукой. А Охвен в тот же миг, перенося вес на левую ногу, правую, получив солидный замах, впечатал под живот викингу. Если бы он вложил всю силу в этот пинок, то поединок бы сразу же закончился. Сидящие у костра викинги, все, как один, поморщились и ухватились у себя между ног.

Противник тоже почувствовал неладное и, не доведя своего удара до завершения, опустил обе руки под живот, проверяя, все ли на месте. Конечно, если бы Охвен не придержал ногу, то удара мечом весьма возможно бы и не понадобилось. Но он на всякий случай рубанул изумленного викинга по плечу.

— Довольно! — крикнул вождь, и все его «девочки», как по команде загоготали в приступе дикого веселья.

Удостоверившись, что он все еще остается «девочкой» мужского пола, засмеялся и противник Охвена. Хотя по плечу у шеи ему Охвен приложился крепко, но тот не обращал на это внимание.

Вождь что-то бросил своим людям и те принесли две крепкие жерди, забрав распушенные мечи. Вот это было уже хуже: Рагнир и Слай никогда не давали Охвену в руки длинную палку для обороны, предпочитая избивать безоружного. Поэтому он и не мог, самостоятельно обучаясь по памяти ночью, как следует придумать, как парировать удары и наносить их самому.

Викинг опять начал энергично атаковать, а Охвен, слабо отбиваясь, начал так же живо отступать к камням. Сначала все подумали, в том числе и противник, что это опять какая-то военная хитрость, но когда Охвену попало несколько раз по рукам и спине, засомневались. А викинг, почувствовав слабину, начал обрабатывать карела, отыгрываясь за предыдущее смешное поражение. Охвен отступал все быстрее и быстрее. Стало понятно, что победы добиться ему не суждено.

Когда до каменной гряды осталось несколько шагов, Охвен повернулся к противнику спиной и побежал к валунам, будто надеясь найти у них защиту. Нападающий устремился следом. Вождь уже собирался прекратить поединок, как, вдруг, случилось невероятное.

Охвен, стремительно достигнув камней, воткнул жердь в щель между ними и, опираясь на нее руками, прыгнул на вершину. Шест слегка согнулся, но не сломался и перенес прыгуна на большую глыбу, венчающую собой эту кучу. Преследователь подбежал следом, отстав всего на пару шагов. Но зря он так торопился, потому что выпущенная из рук Охвена палка резко выпрямилась и звонко щелкнула викинга по лбу. Тот, оглушенный, сначала сел на песок, потом лег: в голове у него играли трубы и крутили хороводы звездочки, призывно поблескивая лучами. А Охвен спрыгнул с камня, неторопливо подобрал булыжник посолиднее и, занеся его обеими руками над головой, изобразил, как сейчас опустит его на голову поверженного врага.

— Довольно! — закричал вождь, и все повскакали со своих мест. Они бросились к Охвену, хлопали его по плечам и смеялись: незнакомец их здорово развлек.

Потом побрызгали водой на лицо поверженного поединщика, и все вместе вернулись к костру. На лбу у дуэлянта выросла огромная, как рог, шишка. Все стали называть его одним и тем же словом. Охвен, в свою очередь, тоже повторил на незнакомом ему языке: «Рогатый», чем вызвал очередной приступ смеха. Ему дали чарку бражки, и вождь спросил:

— Где твой дом?

— В Гардарике, — ответил Охвен, полагая, что не говорит ничего предосудительного.

— Как же ты думаешь до него добраться? — удивился Торн.

Охвен пожал плечами:

— Пешком.

Викингов ответ очень позабавил. Вообще, они очень любили смеяться. Охвен осторожно поинтересовался у толмача:

— Почему вы всегда так хохочете?

— У нас все смеются, — ответил тот и, видя недоуменный взгляд, добавил. — Вождь наш имеет прозвище Веселый Торн. Ему предсказали, что до тех пор, пока он и его люди будут смеяться — они непобедимы. Поэтому мы даже во время жестокой сечи хохочем во все горло. Пока предсказание действует.

Тем временем солнце скрылось в волнах, и викинги стали собираться спать. Охвен решил, что пора ему и честь знать. Он отложил пустую кружку и поднялся, но никак не находил слов, чтобы поблагодарить и уйти. Вождь поманил его подойти ближе.

— Короче так, Охвен, до своей Гардарики пешком ты вряд ли доберешься, — сказал он через переводчика. — Хочешь — присоединяйся к нам, твое дурное умение нам может пригодиться. Потом, когда найдется лодка, которая пойдет в твои края, договоришься о месте. Если, конечно, доживешь. Думай до утра. Не решишься — уходи, вольному — воля.

Последняя фраза очень пришлась по душе бывшему пленному. Даже в тайных мыслях Охвен не называл себя рабом. Он покрутил головой, словно осматриваясь вокруг, зачем-то посмотрел на мерцающие звезды, высыпавшие на небе, и спросил:

— Вождь! Зачем я тебе?

Тот усмехнулся, но как-то странно: лицо его на миг приобрело свирепое выражение.

— Учи наш язык, борус. Потом я тебе скажу с глазу на глаз.

Вокруг костра бесшумно засыпали воины. Никто не храпел, что было правильно для их ремесла — никогда не знаешь, когда будет следующий отдых, поэтому нужно использовать любую возможность для сна. Даже, если рядом рыщет в поиске внимательный враг. Охвен тоже лег, получив меховое одеяло, но тут же поднялся, растолкал переводчика и попросил его сходить с ним по одному очень важному делу.

Он нашел умиротворенно спящего Рогатого с великолепной шишкой посреди лба. Тот, в ответ на легкое прикосновение к плечу, моментально открыл глаза и, узнав толмача и Охвена, опустил готовое ужалить оружие — чуть отсвечивающий огнем костра меч.

— Ты не держи на меня зла, — сказал Охвен.

Тот вместо ответа осторожно потрогал пальцем верхушку шишки и улыбнулся.

— Он в порядке. Не в обиде, — проговорил, зевая, переводчик и ушел спать.

Утром Охвен в меру своих сил и навыков помогал выходить дракару на глубину. По крайней мере не придется больше есть дятлов в пустом лесу.

7

Путь лежал на восток, где их дожидался скупщик желтого прозрачного морского камня — янтаря. Он очень ценился в южных странах и даже в самом Риме. Завладеть двумя большими мешками янтаря — соблазн велик, поэтому скупщик, сговорившись с Торном еще осенью, был готов к отходу в Свею, где собирался сдать свой материал мастерам. Платил он щедро, считая, что выигрывает, не нанимая торговое судно.

Торн со своими девочками не отдыхал всю зиму: борясь со штормами, они бороздили северное море. После этой ходки они думали провести несколько недель в Морском доме Удеваллы, чтобы потратить часть богатой добычи. Викинги были довольны сезоном: каждый ощутил себя гораздо богаче, нежели до этого, товарищей, отправившихся в Валгаллу, тоже было немного. Все складывалось удачно, поэтому в хорошем настроении они приняли нового члена их команды. Никто не раздражался на неизбежные промахи в его действиях. А Охвен старался выучиться изо всех сил. Хуже всего у него удавалось смеяться во все горло. Он постоянно катал во рту мелкие камушки: считалось, что так можно победить морскую болезнь. Правда, море не показывало свой крутой нрав, словно отдыхая после зимнего буйства и неистовства.

Охвен научился уже понимать обиходные выражения норманнов, когда они вместе с постоянно спящим торговцем вышли за остров Готланд. У земли стояла широкая полоса тумана, Торн правил дракар, обходя ее стороной. Ветра почти не было, поэтому шли на веслах. Чайки, ленясь, качались на волнах и от нечего делать клевали друг друга. До конечной точки добираться оставалось совсем немного.

Вдруг, все птицы, как по команде замахали крыльями, побегали немного по волнам и улетели куда-то. Торн поднял руку: весла задрали вверх, и все замерли, вслушиваясь. Охвен тоже весь обратился в слух, переводя взгляд с одного викинга на другого.

Внезапно откуда-то из тумана вылетела горящая стрела и со стуком воткнулась в чье-то поднятое весло. Из пламени на острие стрелы тут же пролились огненные капли, попадая за шиворот викингу, держащему это весло. Капли и не думали гаснуть, попав на одежду и кожу. Викинг скривился на один глаз и стал водить плечами вверх-вниз. Все продолжали молчать. Но тут в тумане раздались ожесточенные шлепки по воде, и вместе со злорадным воплем показался нос чужого дракара.

— К бою! — закричал Торн. И добавил. — Ха!

— Ха — ха! — провыли девочки, слаженно разобрав оружие.

Даже торговец янтарем не побежал прятаться, а нетерпеливо скакал за спинами викингов, потряхивая своим немаленьким мечом.

Охвен вытащил один из своих мечей, хотел, было, взять и другой, но тут взгляд упал на ничейный топор. Может быть, конечно, хозяин у этого оружия и был, но он по каким-то своим причинам решил им на этот раз не пользоваться. Охвен не смог сдержать свою руку, которая схватила топор и запихала его под ремень сзади штанов. Он укоризненно посмотрел на свои гибкие пальцы, но те сложились в кукиш. «Ладно, после боя верну», — успокоил сам себя.

Суда тем временем сблизились настолько, что с обоих бортов полетели веревки с крючьями, которым было суждено намертво сцепить два дракара, пока люди выясняли между собой, кто круче. С чужой ладьи немного постреляли из луков, но без особого успеха: вооруженные воины легко отмахивались от стрел, а некоторые попали в воду. С обеих сторон стояли бывалые люди, готовые рубиться не на жизнь, а на смерть, не считаясь с причинами ссоры.

Охвен тоже потряс своим мечом и выбрался на самый край дракара, ближе к корме. Он не успел воинственно рассмеяться, потому что суда крепко столкнулись бортами, и он, потеряв равновесие, рухнул в воду. Несмотря на кажущееся ровное, как стол, море, ладьи ходили ходуном по отношению друг к другу.

— Мочи козлов! — завопили викинги Веселого Торна.

— Мочи козлов! — заревели в ответ другие, враждебные, викинги.

А Охвен, вынырнув на поверхность, отплевался как мог и решил, что плавать с мечом в одной руке очень даже неудобно — все время хочется утонуть. Но жить- то хочется еще больше! Поэтому он, изловчившись, запихал меч себе за шиворот, рискуя разрезать рубаху пополам. Теперь можно было и побарахтаться, даже не сбрасывая с ног такие чудесные сапоги. Сверху нависали борта, слышан был топот ног и непонятные крики: как на грех Охвен еще не успел освоиться с норманнским наречием. Вода, сначала взбодрившая, с каждым ударом сердца казалась все холоднее и холоднее. Охвен не придумал ничего лучше, как поплыл в обход вражеского судна: почему-то ему казалось, что так будет правильнее.

С той стороны было свободно: с одной стороны борт, с другой — море. Охвен доплыл до середины дракара и попробовал вскарабкаться на борт. Безуспешно — очень высоко. Уйдя с головой под воду после неудачной попытки выпрыгнуть над волнами, он достал чужой топор и снова дернулся всем телом наверх, отчаянно дрыгая ногами. В момент апогея широко замахнулся и всадил лезвие в борт. Вроде бы невидимая волна ушла, и Охвен опять погрузился по самые уши. Но теперь он был нацелен на рукоять топора, призывно торчащую сверху. Со второй попытки удалось зацепиться за нее и подтянуться. Когда он почувствовал, что топор вот-вот начнет вылезать из дерева, рука зацепилась за уключину. Извиваясь, как морской змей, он поднялся до края борта и осторожно выглянул: битва продолжалась недетская, а какой-то дядька стоял от него в нескольких шагах спиной и возбужденно махал руками. В руке у него был зажат меч, и со стороны могло показаться, что он колдует, размахивая руками.

Охвен перетек через борт, занял устойчивую позу и вытащил свой меч из-за шиворота. Вернее, он попытался это сделать, но замершие и усталые пальцы предательски скользнули по мокрой рукояти, и меч упал на палубу, под ноги. Колдовавший мужик на звяканье железа недовольно обернулся. Охвен виновато посмотрел на него и резво нагнулся, чтобы подобрать упавший клинок. В тот же миг он ощутил, как ветерок прогулялся над его мокрыми волосами. Это пронеслось чужое лезвие, управляемое твердой рукой — следующий удар должен был быть сверху вниз, прямо по ничем не защищенной голове. Но Охвен не стал его дожидаться: уцепившись тремя пальцами за рукоять своего меча, он резко поднялся. Меч опять не удалось удержать, и он, получив хорошее ускорение, взлетел клинком снизу вверх, встретив на своем пути не самое твердое препятствие. С чмокающим звуком оружие Охвена вонзился в нижнюю часть грудины колдуна. Некоторые викинги при столкновении в море предпочитают не надевать кольчуги — ведь тогда при самом нечаянном вываливании за борт шанс увидеть морское дно настолько велик, что пугает больше, чем угроза чужого режуще-колющего оружия.

Недовольный дядька так сильно удивился, что замер с поднятой рукой. Его рот изумленно открылся, став похожим своими губами на большую баранку, а глаза повылезали из орбит и, казалось, вот-вот выпадут наружу. Охвен, испугавшись, что сделал что-то не так, подскочил к воину и навалился всем телом на меч, уцепившись за рукоять двумя руками. Клинок легко прошел сквозь тело и вылез острием со спины. Но Охвен продолжал давить, и колдуну пришлось сделать несколько шагов назад, чтобы не упасть — он до сих пор был очень потрясен и умирать не собирался.

Они шагали по направлению к битве, пока вылезшее уже на локоть лезвие не укололо больно под мышку увлеченного боем викинга. Тот, тоже недовольный, что его отвлекают, обернулся и тоже изобразил ртом баранку.

— Хлодвика убили! — прокричал он, перекрывая шум сечи.

Хлодвик, как пьяный, повернулся на слова, подумал немного и захотел возразить. Изо рта его пошла кровь пузырями, и он умер, навалившись всем своим мощным телом на мокрого несчастного карела, крепко вцепившегося в рукоять своего меча.

Словно, это было волшебным словом, потому что битва потихоньку сошла на нет. Противоборствующие стороны замерли, опустив оружие и тяжело дыша.

— Вы чего? — строго спросил Торн.

— А вы чего? — сразу раздалось несколько голосов в ответ. Предводитель не мог разговаривать, поэтому кое-кто из его команды поспешил взять руководство на себя. От новых лидеров сразу все отошли, оставив их меряться между собой горящими взглядами.

— Хорош! — опять подал свой голос Торн. — Потом на берегу разберетесь, кто главней. Мы победили. Или, быть может, кто-нибудь желает оспорить это?

Конечно, желающие были, но ответить они не посмели: былая команда раскололась в один миг на несколько группировок.

— Сложите свое оружие в хранилище. Пусть оно полежит там до берега. Потом, по приходу, вы можете быть свободны.

— А дракар?

— А дракар теперь не ваш! — сказал Торн и вся его команда разразилась смехом.

Из-под мертвого вождя вылез мокрый Охвен. Первым делом он перегнулся через борт и вытащил топор, потом отправился на свою ладью. Пока он добирался до своего места, каждый встречный считал своим долгом похлопать его по плечу. Зубы его стучали от холода, и особых восторгов он не ощущал. Когда к нему пробрались Торн и переводчик, то Охвен сказал виноватым голосом:

— Без спросу взял топор. Простите.

— Ты где-нибудь учился боевому искусству? — игнорируя топор, произнес вождь.

— Дома, как и все, — пожал плечами Охвен.

— Нет, такому дома не научат! — засмеялся Торн. — Ай да, молодец! Завалить дурным способом самого Хлодвика!

Потом Охвену все по очереди пожали руку. Среди поздравлявших его викингов он заметил совсем незнакомых и подумал, что это с другого дракара. Эти-то чему радовались? Или так, за компанию. Потом разложили на корме былой вражеской ладьи тела погибших трех викингов Торна и четырех Хлодвика. Самого Хлодвика положили наособицу. Охвену в награду за одержанную победу выделили меч покойного вождя и топор, который принадлежал, как оказалось, Рогатому. А торговец янтарем, представ с перевязанной рукой, поморгал ему в лицо обоими глазами, тем самым выражая искреннюю благодарность, и вложил в ладонь маленький кусочек желтого камня. Теперь Охвен обладал тремя не самыми плохими клинками и одним простецким на вид, но очень полезным по сути, топором.

— Оружие старайся не продавать, — напутствовал его Торн и подмигнул. — Обучайся языку — в Морском доме ты мне понадобишься.

Когда они пошли дальше по морю, везя сзади на привязи трофейный дракар, Охвен подошел к переводчику.

— Кто такой этот Хлодвик?

Тот в ответ сначала посмотрел с сомнением — не придуривается ли парень, потом объяснил:

— Да очень известный разбойник.

— Но ведь вы, то есть мы, тоже в некотором роде разбойники, — вставил Охвен.

— Верно. Но Хлодвик — это был настоящий ужас. После гибели своего отца он, сделавшийся сыном героя, всем и всегда пытался доказать, что он сам по себе — крутой. Следует признать, что это ему удалось. Причем, настолько хорошо, что он уже не мог остановиться. Если бы они, не дай бог, взяли верх, то мы бы уже ровными рядами покрывали морское дно и русалки бы разглядывали наши лица. Многие говорили, что Хлодвик этот, да упокоится он в Валгалле, — трижды суеверно плюнув через левое плечо, продолжал толмач, — в ярости своей потерял остатки разума.

Охвен, не знавший ровным счетом ничего про жизнь норманнов, покивал головой, в душе оставаясь совершенно равнодушным и к покойному Хлодвику, и к его безумству.

— А что совершил его отец, раз стал героем? — спросил он.

Переводчик снова посмотрел на него с сомнением и рассказал, как много лет назад на деревню, где жили родители Хлодвика, напал враг. Кто был этот враг: датчане, норманны, или сомнительные фризы с саксами — не упоминалось. Неприятелю был оказан решительный отпор, но силы оказались неравны. Когда оставшиеся в живых защитники деревни заперлись в одном из домов, из последних сил обороняя двери и окна, то враги решили, естественно, сжечь их всех вместе. Дело оборачивалось большой неприятностью. Тогда, посовещавшись между собой, из дома вышел отец Хлодвика и предложил неприятелю сделку. Те, конечно, согласились — не каждый день можно видеть рождение героя. Они верили, что сделка сорвется, а этот папаша Хлодвика — хвастун.

— Что за сделка? — поинтересовался Охвен.

— Если находится человек, добровольно решающий стать Красным орлом, то в знак уважения перед его мужеством, враги отступают, не принося больше вреда никому из его близких и соплеменников.

Предваряя другие вопросы, переводчик замогильным голосом продолжил:

— Тот, кто становится Красным орлом, бросает вызов самой смерти и выказывает презрение к врагам. На памяти нашего поколения только один отец Хлодвика выдержал такое испытание. Ему, живому и несвязанному, прорубили топором и вывернули наружу ребра на спине. Словно, красные крылья. А он не проронил ни одного стона, лишь смотрел в лицо своим палачам.

Толмач замолчал, а Охвен передернулся, представив ужасное зрелище, и не представляя ужасную муку. На такой поступок не могла толкнуть ненависть к врагу. Только любовь к ближним позволила человеку выдержать эту пытку.

— Больше в деревне никого не тронули. Враги ушли, оставив всю добычу, — закончил переводчик, дал легкую укоризненную оплеуху Охвену, что тот не знает таких событий, и ушел.

8

К Удевалле подошли в прекрасный теплый день, когда лето еще только набирает свою силу. Веселый Торн сразу же куда-то ускакал вместе с торговцем. Перед уходом он подошел к Охвену и, уперев в него палец, сказал:

— Дождись меня. Никуда не исчезай.

Якобы плененные викинги тоже разошлись кто куда. Лишь команда — победительница держалась вместе, направившись в Морской дом — им перед несколькими неделями отдыха нужно было еще получить полагающуюся долю от последнего прибыльного похода. Трофейный дракар уже рассматривали несколько покупателей, но без Торна разговора о сделке даже не заводили.

Переводчик растворился в немногочисленной пока толпе Морского Дома, Охвен прибился к Рогатому, который тоже не чувствовал себя здесь очень уверенно. Они переговаривались короткими, как выстрел из лука в упор словами. Охвен выдавливал из себя все известные ему норманнские слова, даже придумывал новые. Они вместе нашли в соседствующем с Домом строении свободные полати, где можно было разместиться на ночь. За постой и еду платил Рогатый, так как Охвен не обладал никакими разменными средствами — не янтарь же отдавать! Подумав немного, он протянул своему напарнику один из мечей, что достался от датчан.

— Это тебе за топор и за траты на меня.

Рогатый замахал в отрицании руками, но Охвен был настойчив:

— Бери!

Рогатый очень растрогался. Помахал мечом над головой и растрогался еще больше. Наверно, оружие и действительно было очень приличным.

В город они не пошли. Охвен, умаявшись за морской переход, не дождался возвращения Торна и, плотно поев, завалился спать. Вечером его разбудил Рогатый, будучи в довольно возбужденном и приподнятом настроении. Из Морского Дома слышался нестройный гул голосов и даже обрывки диких песен, выводимых нечеловеческими голосами. Охвен покрутил головой из стороны в сторону, с трудом пытаясь сфокусировать взгляд на чем-нибудь неподвижном, но тщетно. Схватил с закрытыми глазами чарку с пенной брагой, всунутой ему Рогатым, выпил ее с удовольствием и снова завалился спать. Рогатый беззлобно плюнул себе под ноги и, припрыгивая, ушел на празднество.

Сначала Охвену ничего не снилось. Потом, когда уже ночью к нему под бок бросили бесчувственное тело соседа по полатям, и он придал тому телу более естественное для спящего человека положение, снова с удовольствием заснул, то сон явился странный: летающий дятел с красными крыльями. Точь-в-точь такого же он однажды съел. Дятел летал над лесом и кричал голосом Хлодвика, а красные крылья у него не шевелились. Смотреть на него было неприятно, но на душе все равно было хорошо. Охвен даже заулыбался, от этого и проснулся.

Солнце, подымавшееся из-за леса, светило сквозь каждую щель в стенке. Рогатый, неподвижный, как в окоченении, лежал, вытянувшись, рядом. Казалось, он даже не дышал. Или дышал, но не головой.

Охвен вышел во двор, схватил ведро, набрал воды и с удовольствием окатил себя, раздевшись до пояса. Тишина, лето, свобода — это же те вещи, от которых настроение не портится! Охвен щурился и улыбался на солнце. Теперь, после того, как ему удалось сбежать с плена, все у него получится, он вернется домой!

— Охвен! Подойди сюда! — у колодца образовался Веселый Торн с неестественным ему строгим видом.

Охвен подошел, все еще не утратив блаженную улыбку.

— Мне нужна твоя помощь, — сказал Торн. Он пытался говорить по-датски, но постоянно переходя на родной ему норманнский.

Охвен ничего не ответил — он просто не мог подобрать нужных слов. Вместе с этим его очень удивила просьба о помощи: что он мог такого сделать для прославленного воина, к тому же всего несколько дней проведя на борту его дракара.

— Хочу, чтобы ты со мной съездил в Оденсе.

То ли Охвен научился уже понимать по-норманнски, то ли Торн лучше заговорил по-датски.

— Что такое Оденсе?

— Город в Дании.

Они проговорили до того момента, как появился на улице первый проснувшийся викинг и тоже направился к колодцу поливать себя водой.

— Когда нужно выезжать? — спросил Охвен, не давая согласия, но и не отвечая отказом.

— Сегодня вечером, — проговорил Торн и ушел по своим делам.

Вообще, что делать дальше — Охвен не представлял. То ли снова двигать пешком в сторону дома, то ли искать неизвестное попутное судно. Поэтому предложение вождя было, честно говоря, кстати. Хотя, очень многое в предстоящем походе было странным. Почему, например, могущественный вождь, избороздивший все моря, пытается идти практически в одиночку, беря в попутчики малознакомого чужеземца. То, что нужно держать язык за зубами, было понятно и без предупреждений. Но Охвен поклялся себе, что выяснит все непонятное сразу же после ухода из Морского Дома.

Торн, между тем, собрав свою дружину, раздал каждому причитающуюся долю. Предложил тем, кто решится еще походить под парусом Веселого Торна, собраться здесь недели через три. Пожал руки и похлопал по плечам своим былым боевым товарищам, наказал Рогатому караулить дракар — все равно тому подаваться было некуда. Потом кивнул Охвену собираться и ушел по направлению к городу. Охвен еле успел его догнать.

За крепостную стену они выехали уже на лошадях, держа путь на юг, к Датским проливам. Охвен в седле чувствовал себя не очень уверенно, поэтому, сосредоточившись на лошади, позабыл о своих расспросах. Однако, поздним вечером, остановившись на ночлег, Торн, путая слова, сам рассказал про свою беду.

Охвен болел своим седалищем, не привыкшим к конным прогулкам, а Торн, как ни в чем не бывало разведя костер, заговорил. Охвен слушал внимательно, потом невнимательно, потом вообще не слушал, размышляя, как же завтра ему удастся снова гарцевать целый день в седле. В конце концов, он просто заснул.

Беда Торна заключалась в том, что однажды, когда он только-только получил право нанимать на свой дракар команду, случились они по делам на большом острове, главенствующим поселением которого был город Оденсе. Впрочем, город был так себе, занюханный и зачуханный: свиньи бодались с козами прямо посреди утопающих в грязи улиц. Но места занимал много, поэтому на правах столицы содержал стражников в угрожающем населению количестве. Стражники защищали город от посягательств всяких коварных недругов. Это было один раз, к тому же много лет назад. Теперь, имея славные боевые традиции, стражники передавали свое ремесло по наследству. Случайные люди попадали на службу только в самые низшие чины. И были эти случайные люди из ближних и дальних деревень и хуторов. Знаменитая своей враждой с Морским Домом удеваллская стража была по сравнению с этими бравыми защитниками порядка просто ребятишками с грязными носами.

Отдыхая в ближайшей к порту корчме, викинги Торна кривились от своей сдержанности. Запрещалось все: песни, пляски и веселье с битьем посуды. Как же можно было в таких условиях отдыхать? Но строгий Торн сказал, что придется смириться, а сам под прикрытием темноты пошел пройтись по городу в поисках мест, где настоящее веселье не возбранялось. Ничего подобного он, конечно, не обнаружил, зато нашел двух весельчаков, которые в шутку вызвали из ближайшей караульной казармы десять жаждущих выслужиться стражников нижайшего звена.

Обратно к своему дракару Торн вернулся только утром, облегченный на все оружие, деньги и сапоги. К тому же одна рука могла называться «рукой» только в подвязанном к шее положении. В любом другом состоянии она превращалась в насыщенную болью плеть. Зубы удалось спасти, зато глаза и уши спрятались под устрашающе выглядевшим синякам и опухолям. Стыд, пережитый тогда, до сих пор был волнителен: что ты за вождь, если не смог защитить себя и свое оружие? Пришлось скрываться от своих воинов, чтоб не засмеяли.

Прошло уже три года с тех событий, а Веселый Торн никак не мог забыть все унижения, перенесенные им той ночью в Оденсе. Вся вина тогда заключалась в том, что он, не говоря по-датски, не посторонился с дороги двух стражников и не отвел взгляд. Не выказал надлежащего почтения. За что и поплатился.

— А почему я к ним должен относиться с уважением? — гневно спросил Торн, и Охвен, проснувшись, тревожно заозирался.

На следующий день конный поход дался карелу еще тяжелее: казалось, что конский хребет, несмотря на седло, разорвет его на две половинки. Чтобы как-то отвлечь себя от постоянных попыток найти более удобное положение Охвен начал размышлять о предстоящем деле.

Без всякого сомнения, Веселый Торн пригласил его лишь только потому, что он, как человек новый, не знающий обычаи, не осудит поступков вождя. Обида и желание оставить последнее слово за собой, а также возможность сохранить тайну былого унижения — вот причина, по которой теперь Охвен трясется на коне. К тому же датский язык получался у бывшего пленника гораздо лучше, чем у вождя.

— Ты странно пользуешься мечом, — на ночевке сказал Торн. — Вроде бы движения правильные, но некоторые из них ты не доводишь до конца, все время поворачиваешь туловище, ускользая от чужих выпадов, но и сам не можешь из-за этого нанести сильный удар. Первый раз такое вижу.

— Просто всю зиму и весну учился в темноте и в одиночестве. Даже без меча, — ответил Охвен.

— Неужели никто не смотрел и не поправлял твои ошибки?

— Смотреть-то смотрели, а вот поправлять ошибки было некому. Разве что благородным мышам и братьям их, кротам. Но они еще меньше меня разбирались в боевых искусствах, зато хорошо разобрались с моим хлебом, — усмехнулся Охвен. Ему пришлось рассказать про свои ежевечерние занятия и ежеутренние побои.

— Ну, ладно, — никак не оценивая услышанное, произнес Торн. — Вернемся — подучишься слегка, если останешься с нами.

— Да мне бы как-нибудь домой добраться, — протянул Охвен.

— Не переживай, поговорим в Морском Доме. Может быть, кто-нибудь соберется в Гардарику, — сказал Торн, но было что-то в его голосе такое, не очень уверенное.

К концу третьего дня они добрались до поселения, находящегося на самом берегу реки, как показалось Охвену. Река была широкая, но хорошо просматривался другой берег.

— Это не река. Там, за этим проливом — Дания, — сказал Торн.

— Оденсе? — поинтересовался Охвен.

Вождь отрицательно покачал головой и, более не произнеся ни слова, поскакал на берег, где виднелось великое множество разномастных лодок. Охвен, почти притерпевшись к седлу, направил своего коня следом.

Ночевали они уже на той стороне, заплатив за постой в каком-то дворе. Все же лучше, чем лежать на земле, укрываясь плащом. Переправили их вместе с конями сразу же, едва только Торн договорился о цене. Охвен, мало заботившийся о дальнейшей миссии, заснул снов праведника. Торн же долго ворочался на своем ложе. В тысячный раз он спрашивал себя, разумно ли он поступает, отправившийся в эту авантюру, да еще втравившего в нее простодушного ливвика. С одной стороны он понимал, что, кто вспомнит старое — тому и глаз вон. С другой — кто забывает прошлое, тот лишается будущего. Те два десятника-стражника за три года могли быть легко убиты, или покалечены — уж больно здорово они презирали любых других людей, прямо как цари. Хотя, по жизни были простыми сявками. Торн почувствовал, как в нем снова поднимается волна гнева и снова сказал себе: все правильно, зло не должно быть неотомщенным. Хотя, конечно, было бы лучше, если бы их уже не было на этом свете. Подумав так и отогнав тень сомнения в своей храбрости, он заснул.

9

Остров Фин встретил их мелким, почти неуловимым дождем. Сюда переправляться пришлось дольше, а плату за перевоз брали больше, добавляя еще какой-то мифический таможенный оброк. Причем, Торну пришлось раскошелиться не только за себя и карела, но и за не признающих никакой национальности коней. Обо всем договаривался Охвен, так как вождю не хватало языковых познаний.

План действий был прост, как стремление любого встречного чиновника обогатиться любым путем: отловить десятников, или, быть может, уже сотников, поговорить с ними по очереди, дать им по волшебному пендалю и успокоить, наконец, уязвленную гордость. Отлавливать должен был Охвен, а говорить — Торн.

Нравы в городе не изменились. В этом Торн успел убедиться, когда они, сдав лошадей в конюшню постоялого двора у казарм городской стражи, сами отправились в порт, где пропустили по кружечке пива и заночевали. Тихо было, как в монастыре. По местному — это называлось «порядком».

Для разговора по душам Торн нашел великолепные кусты, которые тянулись вдоль разрезавшего часть города оврага. К этим кустам как раз и примыкали казармы стражи. С утра они планировали походить по улицам города, наведаться на рынок, опознать нужных людей, проследить их обычные перемещения, потом совершить беседу, потом отправиться восвояси.

Нужных стражников вычислили очень быстро. Те оставались по-прежнему в ранге десятников, разве что животы у каждого слегка подросли и выражения лиц опаскудились до неприличия. Казалось, что за каждый шаг любого из них нужно платить, потому что этим шагом они непременно облагодетельствуют всех окружающих. Охвен, оценив, с кем ему придется общаться, забунтовал.

— Зачем я пойду с этими разговаривать? Ты посмотри на их лица! Такие же можно увидеть, если залезть в казарменный клозет и смотреть снизу вверх после того, как он наполнится страждущими! Давай стукнем сзади одного за другим по башке, оттащим в кусты и надругаемся по очереди.

— Нет, это будет нечестно, — возразил Торн.

— А честно будет, если твой десятник, не размениваясь на слова, зарежет меня, как овцу?

— Не боись, Охвен. Ты только скажи им, что я хочу переговорить — прибегут, как миленькие. Не захотят же они даже в твоих глазах выглядеть трусами. Только ты сначала поговори вон с тем, у которого нижняя губа висит. Он больше всего лютовал.

Охвен в сердцах махнул рукой и ответил:

— Раз так, то пойду прямо сейчас. Чего время терять?

Все оружие их лежало на постоялом дворе, перевитое веревкой с печатью: на выезде целостность печати строго проверялось. У Охвена за кушаком висел только плотницкий топор. Торн, имевший в своем арсенале лишь нож, похлопал его по плечу, ободряя для действия, и пошел ближе к кустам.

Губастый стражник в это время, лениво поцедив пиво в какой-то забегаловке, легким взмахом царственного пальца отправил своих подчиненных в только ему известное место. Те убежали, хищно облизываясь и нервно перебирая пальцами по древкам копий.

Десятник, оставшись один, медленно пошел по пустынной улице. Встречные старались не попадаться ему на глаза: резко меняли свой путь, торопливо заходили в непонятные дворы. Охвен удивился: если эта личность настолько известна в этом районе, то почему же народ старается избегать встречи с ним вместо того, чтобы вежливо здороваться.

Охвен пошел навстречу губастому и остановился перед ним за несколько шагов. Тот, заметив незнакомого человека, тоже прекратил свое шествие и уставился в карела очень неприятным взглядом.

— Здравствуйте, господин хороший! — вежливо начал Охвен.

Тот не ответил, осмотрев незнакомца с головы до ног, положил ладонь на рукоять меча.

— Здравствуйте, — снова сказал Охвен.

— Кто таков? — протянул стражник и вдруг тыльной стороной кулака ударил карела по лицу. «Хорошее приветствие», — подумал Охвен, успев, тем не менее, чуть уклониться от удара. Однако, следующий удар поддых избежать не удалось. Дышать сразу стало нечем, слезы навернулись на глаза. А тут еще этот маньяк — стражник вывернул и задрал правую руку: пришлось приподняться на цыпочки. Больно было очень, просто неестественно больно. Редкие прохожие, и так-то старающиеся не пересечься с представителем местного закона, вообще скрылись, будто растворились в воздухе.

— А вдруг я брат местного конунга? Он тебя накажет, — прошипел сквозь зубы Охвен.

— Да плевал я на всех конунгов вместе взятых, — ответил стражник. — Для тебя, мразь, конунг — я. Сейчас я тебя отведу в караулку и там буду медленно убивать.

— За что? — наивно вырвалось у карела.

— Просто так, урод. Ты мне не понравился. А, значит, не понравился Закону. То есть ты — преступник.

Говоря это, стражник с известной сноровкой обстучал все карманы Охвена и обнаружил лишь маленький сверток с янтарем. Выдернув топор, он бросил его под ноги и размашисто пнул ногой Охвена в живот. Тот, скрючившись, упал под забор. Стражник в это время достал на свет кусочек янтаря и с интересом рассматривал красоту неведомо как застывшей в толще желтого камня маленькой хвоинки. Осмотр его полностью удовлетворил, и он, довольно щерясь в свирепой ухмылке, запихнул сверток себе в карман.

— Встал быстро! — пренебрежительно сказал он молодому парню.

Охвен словно отключился от всего окружающего мира, даже от своей боли, поджал под себя ноги и не предпринял никаких попыток подняться. Ему очень хотелось, чтобы этот монстр склонился над ним.

Стражник сделал шаг и протянул руку, чтобы за ворот поднять лишенного сил убогого человечка. Но тот внезапно прыгнул вверх, прямо с колен, метко угодив десятнику головой в челюсть. Из рассеченной губы полилась кровь, и стражник озверел.

— Ну все, гаденыш, тебе конец! — заревел он, пытаясь вытащить свой меч. В это же самое время он взглянул в глаза своей предполагаемой жертвы и не увидел в них страха, только холодный голубой огонь. Это десятника очень удивило, поэтому он на долю мига приостановил свое движение.

А Охвен, резко замахнувшись, ударил правой ногой стражнику под живот. Даже подставленная рука не смогла остановить мощный пинок. Теперь дышать прекратил датчанин, схватился руками за причинное место, позабыв про меч, и завалился на грязную землю. Если бы он в этот момент мог соображать, то понял бы, что так сильно ногой ударить просто невозможно, а также догадался бы о своей незавидной участи: если бьют представителя власти, то, скорее всего, до смерти.

Охвен, все еще не замечая вокруг ничего, поблагодарил господа, что он не выбросил тот заветный камень, когда бежал с плена. И как замечательно, что сегодня перед выходом в город без оружия, он запихнул этот камушек в носок сапога!

— Тебя повесят, урод, за нападение на стражу! — сипел в грязи десятник.

Охвен подошел ближе.

— Меня охраняет Закон! Ты не можешь меня убить! — завизжал стражник, дрыгая ногами, словно собираясь вырыть ими яму.

— Могу, — ответил Охвен, подхватил топор и сильным ударом обуха вмял переносицу бывшего десятника.

Потом достал свой сверток с янтарем и, не оборачиваясь по сторонам, спокойной походкой пошел прочь от неподвижного тела. Правда, в походке его теперь было ярко выраженная хромота на правую ногу. А еще Охвен усердно горбился, старательно задирая левое плечо, словно, вдруг, сделался горбуном.

В кустах, где прятался Торн, стоял влажный полумрак, насыщенный неприятными запахами, подымавшимися от протекавшего по дну оврага ручью. Город Оденсе старательно сливал свои нечистоты в безмолвствующую природу. Среди цепких колючек стоял, сложив руки крест-накрест на груди строгий Веселый Торн.

Охвена, увидев его, охватило странное смущение. Он даже перестал притворно хромать и горбиться.

— Что-то случилось? — поинтересовался Торн и, нарушив молчание, стал выглядеть более человечным.

Рассказав обо всем без утайки, Охвен почувствовал себя чуть ли не изменником.

— Да, засада! — поджал губы и помотал головой викинг. — Выходит, подставил я тебя! Ну да ладно, что живым вырвался! Вот только досадно, что тот нелюдь даже перед смертью не понял, за что его, собственно говоря, валят.

— Да, думаю, что причин, по которым можно было его казнить, было более чем достаточно. Жаль, что не ты его, конечно, закритиковал до смерти, но у тебя есть еще второй кандидат на эту участь.

— Это точно. Правда, придется поломать голову, как теперь можно до тела добраться. Наверняка, стража с ног сбивается в поисках убивца.

Охвен и Торн, никем не замеченные, выбрались из зарослей и пошли к постоялому двору, где отдыхали их кони. Никем не обеспокоенные, они заказали себе обед и узнали про страшное преступление, совершенное сегодняшним утром: злобный хромой горбун зарезал насмерть одного из лучших защитников города. Стражники поклялись, что перевернут весь город вверх дном, но этого горбуна найдут. Слуга, подававший еду, рассказывал об этом, как будто выздоровел кто-то из его родственников. Нечего сказать: уважали стражников в этом городе! Впрочем, как и в любом другом.

— Это ты, что ли хромоногий горбун? — посмеялся Торн.

— А что, разве было бы лучше, если бы искали по приметам? Так хоть есть какая-то надежда, что не схватят сразу. Вообще, ты, конечно, Торн — вождь авторитетный. Но, сдается мне, что нам бы поскорее уходить из этого города надо. Что-то в последнее время Дания мне не очень нравится, — сказал Охвен, наблюдая, как из казармы суетливо выходят ощетинившиеся копьями стражники.

— Как стемнеет — уйдем, — ответил Торн. — Послушай-ка, что надо сделать.

Уже в темноте Охвен со всеми своими нехитрыми пожитками и двумя конями незамеченным спустился к зловонной канаве. По пути его один раз остановила стража, но удостоверившись, что он не хромой и не горбатый, что печати на оружии не нарушены, отпустили, обозвав для пущей важности «голодранцем» и «сволочью». Самое сложное было уговорить лошадок спуститься сквозь ощетинившиеся шипами кусты к весело поблескивающему в лунном свете потоку нечистот. Кони оказались сговорчивыми, поэтому уже через некоторое время они, уныло опустив головы, стояли, привязанные к кустам на самом дне оврага.

Охвен тем временем, дыша через накинутую на нос повязку, побрел в направлении казарм по берегу зловонного ручья. Подойдя к ним достаточно близко, чтобы видеть смотровые окна, он, как и было оговорено с Торном, выбрал несколько сухостойных деревьев. Огонь на них заплясал живыми лоскутками, постепенно растущими до внушительных размеров. Когда Охвен понял, что пламя само по себе не потухнет, то поторопился вернуться к своим лошадям.

Он даже не задумывался над тем, что волею случая огонь мог разгореться до неприличия и перекинуться на какие-нибудь культурные строения. Мог также легко и непринужденно выжечь добрую половину города Оденсе. Кто знает, может быть, случись такое, и пришлось бы сказочнику Андерсену родиться через полторы тысячи лет где-нибудь в другом месте.

Но Охвен об этом не думал, он вернулся к коням и принялся ждать, что было не самым простым занятием при таком внятном аромате цивилизации. Животные тоже вежливо протестовали: пряли ушами, шумно всхрапывали и переступали с копыта на копыто. Наконец, одна из лошадей, словно, ее терпение иссякло, вытянула вперед губы, обнажив чудовищный оскал зубов, и сказала, точнее, пропела дурным голосом:

— Who's gonna ride your wild horses?

Who's gonna take your to sea?

Охвен обернулся — сзади стоял неслышно подошедший Торн.

— Ходу, — добавил он, вернул топор, перехватил свое оружие и вскочил на коня.

Неторопливым шагом, постоянно уклоняясь от свисающих веток, они оставили позади город Оденсе, выбрались на простор, догадавшись об этом потому, что от чистого воздуха закружилась голова, и, не торопя коней, поскакали к переправе. Ранним утром им хотелось уже оставить позади неприветливый остров Фин.

— Почему ты ничего не спрашиваешь? — поинтересовался Торн, когда появилась возможность скакать рядом, а не друг за другом.

— Чего-то позабыл, — честно признался Охвен.

Торн, испытывая желание поговорить, поведал свою историю.

Отобрав у Охвена топор, он принялся наблюдать за казармой. Как и предполагалось, после убийства одного из десятников всех стражников на ночь собрали под одной крышей: на случай обнаружения врага. Прошел внутрь и старый знакомый Торна. Он не суетился и не озирался — значит, никаких тревог по своему поводу не ощущал.

Когда начало смеркаться, Торн подошел поближе, притаившись в густой тени под забором. Стражники на сторожевой башне начали энергично переговариваться — стало быть, заметили огонь. Но тревогу не подняли, потому что заметили пламя только на двух деревьях, которое вскорости должно было пропасть, прогорев. Ветра почти не было, поэтому угрозы распространения огня не предвиделось.

Открытое пламя всегда притягивает взгляд, поэтому Торн энергично прошел до двери в казарму, надеясь, что, отвлекшись, стражники его не заметят. Внутри, в полумраке, как он и предполагал, все уже спали: солдаты ценят сон, к тому же осознавая возможность, что придется подрываться посреди ночи. Торн отправился к отдельной выгородке, полагая, что десятники не будут делить одно помещение с рядовыми. Так и вышло: облюбованный с вечера мужчина сладко посапывал с края сколоченных полатей.

Теперь предстояло самое сложное: убедить десятника выйти подышать ночной прохладой, при этом, не разбудив никого из его товарищей. Торн воспользовался помощью топора — слегка стукнул жертву по темечку, переведя его из разряда спящих в разряд обморочных. Тот во сне захрипел, но не предпринял попытку ни буянить, ни очухиваться.

Стараясь не шуметь, Торн напряг все свои мышцы и взвалил неподвижное тело себе на плечи. Вышел тем же способом, что и вошел — через дверь. Стражники продолжали очарованно наблюдать умирание огня, поэтому викинг незамеченным добрался до того места, где сегодня утром лишился жизни первый десятник.

Торн бережно опустил тело на землю и перевязал сыромятным ремешком руки — ноги. Потом побрызгал на лицо все еще находящегося в беспамятстве врага живительной влагой и отошел на шаг, чтобы быть лучше виденным. Где он взял жидкость, чтобы привести стражника в чувство? Во всяком случае, не во фляге принес.

— Ты кто? — застонав, спросил десятник, приходя в себя. Обнаружив, что ни руки, ни ноги не подчиняются желанию обрести привычную свободу, он испугался.

Торн слабо понимал датский язык, но в этом случае здорово помогала интонация и выражение лица. Казалось, языкового барьера больше не существует.

— Помнишь меня? — спросил он, приблизив свое лицо.

— Нет, — прошептал стражник, и тут же память услужливо выдала ему картинку трех-, или пятигодичной давности. — Что ты хочешь? Меня убивать нельзя! Тебя поймают и повесят!

Сказав это, он сразу вспомнил, что вчера погиб его коллега. Он затравленно огляделся и обнаружил себя на том же самом месте. Настроение, и так-то не будучи хорошим, испортилось напрочь.

— Ты что, возомнил себя судьей? — вложив в голос остатки мужества, проговорил десятник.

— Я не судья — я только карающая десница, — ответил Торн. Он понял, что нельзя терять времени на лишние разговоры — в любой момент может возникнуть нечаянный свидетель.

— Я — Закон! — попытался прокричать стражник, но губы пересохли, выдав лишь едва узнаваемое сипение.

— А я — Справедливость! — сказал Веселый Торн и с силой опустил обух топора на переносицу десятника. Потом он достал из кармана сломанную черную стрелу, несколько мелких монеток и бросил все это на тело, разрезал и убрал ремни и ушел прочь. Никто не пустился в погоню.

— А зачем стрела? — поинтересовался Охвен.

— По ней определят, что все это совершили викинги, к тому же норманны. Ломанутся в порт, но ничего там не добьются, если не хотят, конечно, войны. Впредь будут внимательны, как и с кем можно себя так вести, — ответил Вождь. — А у нас будет больше времени, чтобы убраться отсюда.

Они ехали до самой переправы больше ни говоря ни слова. Уже на том берегу, добравшись до ближайшего ручья, чтобы умыться, Торн неожиданно спросил:

— Ну, что, старина? Не ощущаешь себя убийцей?

Охвен ответил без промедления:

— Не я начал эту войну. А на войне — все убийцы. Было бы легче, если бы все мои враги одержали верх? Я выбираю жизнь. Впрочем, как и они выбирали. Только им повезло меньше, чем мне. Может, потому что их война была неправедная?

— А твоя, стало быть, праведная?

— Бог рассудит, — пожал плечами Охвен. — Когда-нибудь я об этом узнаю.

10

Они вернулись в Морской Дом без приключений. Торн только предупредил, чтобы Охвен ни с кем не делился впечатлениями от поездки: убив стражников, они теперь, вроде бы как, вне закона.

— Лучше вообще стараться избегать людей, состоящих на службе у Закона, не оказывать им сопротивления и подчиняться, — сказал Торн.

— И убивать лишь в том случае, когда нет другого выхода, — добавил Охвен.

— Верно, — рассмеялся норманн.

Через условленное время собралась и большая часть дружины. К этому моменту вождь уже нашел для них новое задание: требовалось перевести четырех, приговоренных к вечной каторге, человек, а также каких-то свиненков, ягненков и козленков к ним впридачу. Поход предстоял трудный и рискованный: к острову каторжан Исландии. Единственный месяц, когда окружающее море не бурлило штормами был август. Охвену было совершенно некуда деваться, поэтому он попросился идти с Торном, хотя тот и нисколько не сомневался, что карел не останется.

Охвен, не задумывающийся о мощи океана, со спокойной душой занимался уготованным ему ремеслом, в то время как бывалые морские волки проявляли беспокойство. Они молились Одину и новому христианскому Богу, периодически сплевывали через левое плечо и выделяли морю богатую жертву перед каждым приемом пищи.

— Чего это они ведут себя так? — удивился Охвен у Рогатого.

— Побывал бы ты в настоящем шторме, понял бы, чего надо опасаться, — поджал губы Рог. — Ожидание бури всегда хуже переносится, чем сама буря.

— А что — будет буря? — наивно поинтересовался Охвен.

— Типун тебе на язык! — быстро ответил викинг и сплюнул через левое плечо. — Море в этих местах редко бывает другом.

Но им повезло. До Исландии добрались под парусами, карабкаясь на самый верх огромных ленивых волн, потом катясь вниз. Когда зашли в неглубокий фьорд, выбрались на сушу, Торн выставил своих людей полукольцом, укрываясь щитами. Встал вместе с викингами и Охвен, осторожно разглядывая окрестности. Он ожидал нападения неведомых чудищ каждый миг, но никто не попытался не только атаковать их, но и показаться на виду. Странные плоские вершины гор, словно сточенные огромным наждаком, были безжизненны. Только вдалеке дрались между собой в воздухе крикливые чайки.

С дракара поспешно выгрузили прячущих свое лицо людей, за время путешествия ни с кем не говоривших, выбросили мешки с провизией и нехитрым скарбом, выгнали визжащих свиней, упирающихся баранов и безразличных коз. Быстро попрыгали в ладью и, энергично работая веслами, отошли от берега.

Охвен облегченно вздохнул, как выяснилось, в одиночестве: викинги продолжали оставаться сосредоточенными и насупленными. Обратный путь пролетел быстрее. Но уже когда впереди показались скалы Норвегии, ветер стал крепчать. Викинги Веселого Торна смеялись во все горло, налегая на весла и щурясь от брызг. Они спрятались в незнакомом фьорде, как море разбуянилось не на шутку.

Когда дракар уткнулся в прибрежную гальку, викинги попрыгали на землю, Торн прокричал:

— Опоздало ты, море! — и захохотал, подставляя сильному ветру лицо. — Спасибо тебе, что милостиво пропустило нас к Исландии и обратно! Мы все твои дети! И даже карел!

Теперь облегченно вздохнули все. В этот раз им повезло. Но потом, если доведется такая доля снова идти на Исландию, никто не откажется. Викинги не боятся ничего! Тонуть в бурлящей воде без меча в руке — не самая приятная участь, но нельзя бегать от судьбы. Многие, раскинув руки по сторонам, попадали на песок. Потом они, оборудовав лагерь и расставив посты, весело рассказывали друг другу байки из жизни, слушая, как за скалами беснуются озверевшие волны. Так спокойно было сидеть у костра, потягивать брагу и чувствовать сбоку локоть товарища. Охвен все больше молчал, но ему было очень хорошо. Он даже на миг забыл о своей далекой Родине. Зато узнал, что на Исландию свозят только особо опасных преступников, которых к этому приговаривает суд. Добраться до острова тяжело, выбраться — еще сложнее. Деревьев там почти совсем нет, поэтому построить дракар почти невозможно. Зимы стоят холодные, но от горячих источников, пробивающихся из-под земли, идет такое тепло, что можно смело залезать в воду в любой мороз. Около таких родников каторжане и строят свои нехитрые жилища. Охотятся на разное зверье, ловят рыбу и живут себе, как люди: убивая друг друга и, наверно, размножаясь. Охвену, несмотря на вечно горячую воду, побывать на этом острове снова совсем не хотелось.

Когда они, проштормовав на берегу почти неделю, вернулись к Москому Дому, наступила осень. Веселый Торн решил в этом году зимой не ходить в море, поставить свой дракар на ремонт и отдохнуть до следующей весны. Заработка за долгий сезон хватало на спокойную жизнь, поэтому многие разбрелись по домам. А сам Торн, Рогатый, еще несколько викингов и прибившийся к ним беспризорный Охвен пошли в устье реки Гломмы, где стояла у впадавшего в реку ручья усадьба вождя. Его викинги жили неподалеку. Рогатый жил на правах помощника у Торна, выполняя разные несущественные поручения по хозяйству, и гордо именовал себя «оруженосцем».

Вождь предложил Охвену остановиться у него, но с одним условием. Какое условие — он пока не сказал, предложив для начала отдохнуть пару — тройку дней.

Охвен был рад воспользоваться гостеприимством: еда была вкусная, питье — достойное, а главное — под ногами устойчивая и надежная земля, которая не качается под ногами и в которой трудно утонуть. Язык в необходимом размере для общения он освоил, поэтому на некоторые вопросы, долетавшие до него во время застолий, он отвечал сам. Часто спрашивали про его родную землю. Он, как мог, отшучивался, выдумывая небылицы — вспоминать олонецкий край было грустно, и тоска всегда с готовностью ждала возможности раскинуть над ним свои крылья.

— Куда вы ездили с вождем? — спросил крепко подвыпивший Рогатый, когда они пошли на первую ночевку.

— Ловить Морского Змея, — ответил Охвен, тоже, к своему удивлению, изрядно принявший на грудь шипящей бражки.

— Ну и как?

— Как видишь.

Рогатый посмотрел на Охвена с сомнением. Видимо, концентрация взгляда потребовала у него чрезмерных усилий, потому что он начал заваливаться вбок. Карел его поддержал, но и сам чуть не упал.

— Поймать Змея тяжело, — вздохнул викинг, но быстро добавил. — Если вождь решил его изловить, то обязательно поймает.

— Ты прав, Рог, как никогда.

— Кстати! — воздел норманн в черное, холодное от звезд осеннее небо указательный палец. И сам же начал, скосив глаза, рассматривать его, будто увидев впервые. — Ты-то кем там был?

— Где? — посмотрел по направлению пальца Охвен.

— В караганде! — фыркнул Рогатый. — На той вашей охоте на змеев.

— А! — догадался Охвен. — Наживкой, конечно же.

— То-то же! — сказал викинг, и это было последнее их воспоминание по пути к месту ночевки. Однако, проснулись они в нужном месте и без потерь одежды, конечностей и настроения. Значит, дошли, аккуратно разделись и легли. Это было отрадно.

Охвен, чтобы привести голову в порядок, выскочил во двор, облился колодезной водой и для разминки принялся колоть дрова. С каждым замахом колуна настроение подымалось: все спокойно, все хорошо!

Однако, через день случилось событие, которое снова вернула карела на грешную землю, где злоба, вредность и глупость зачастую диктуют правила поведения.

Он понимал, что просто так гостить у Торна — дело неподобающее, поэтому ждал, когда же тот предложит обсудить свои таинственные условия. Но разговор все откладывался по независящим от них обстоятельствам: а куда торопиться-то — времени же впереди достаточно! Но однажды утром он решил узнать, наконец-то, все.

Когда Охвен подходил к усадьбе Торна, то услышал, как за углом дома громко и визгливо разговаривает женщина. Невольно прислушался, и понял, что женщина просто кричит, не опасаясь быть услышанной. К тому же, он решил, что это и не женщина вовсе, а целая супруга Веселого Торна. Хотел, было, повернуть обратно, но что-то удержало.

— Как же так получается? Приволок домой уже двух своих друзей, а мне сделать такое маленькое одолжение не в состоянии!

Жена у Торна была высокого роста с вечно круглыми, будто удивленными глазами. Говорила она низким, чуть хрипловатым голосом, но если начинала кричать, то все местные собаки на задних лапах убегали со двора, куры в обмороках падали с насестов, а лесные волки хлопали друг друга по плечу: слава богу, она далеко! Характер у нее был, как поведал Рогатый, будто и не характер вовсе, а сплошной туман: неизвестно, что из него вынырнет. Чужих слов она не слушала, могла в самый разгар вежливого разговора при встрече со знакомыми внезапно посуроветь лицом и, резко повернувшись, уйти по своим делам. С женой Торну повезло. Некоторые викинги думали, что он потому даже зимой бывает вдали от родного очага, что просто опасается, какой туман ждет его дома.

— Карел этот твой! Жрет, как лошадь, и ничего не делает! Глаза его бесстыжие! Еще здороваться каждый день лезет!

Охвен удивился: ел он немного, во всяком случае, гораздо меньше, чем его товарищ Рогатый. Вот тот-то за столом действительно не стеснялся. Охвен, за время его гостевания, уже и дров рубил, и воду таскал. К тому же, как же не поздороваться с женой вождя, если случается такая встреча?

— А мне маленькой шубки из соболей не может купить!

Охвен ужаснулся: только цари могут позволить себе носить меха соболя и горностая! Чтобы купить такую шубку, нужно из морей не вылезать!

— Выбирай: либо тратиться на твоих друзей, либо жить со мной!

Ноги Охвена сами пошли в обратный путь. Он не хотел слушать, что может ответить Веселый Торн, мастер владения оружием, решительный и беспощадный, остроумный и справедливый, своей взбалмошной супруге. У Охвена не было достаточно опыта, чтобы понимать женщин, сейчас же он был не на шутку озадачен. Он терялся в догадках: когда же сумел заслужить такую немилость? Но одно он знал твердо, с самого детства. Если чего-то не понимаешь, то лучше от этого держаться подальше.

Собрать вещи было недолго. Но вот куда идти? Пробираться пешком домой, на зиму глядя, было неразумно. Оставаться у Торна тоже совсем не хотелось. Выход один: идти в деревню, просить у старосты разрешения построить домишко на зимовку, купить материал, дрова — обустроиться хоть как-то. А дальше видно будет.

Не сказав никому ни слова, не попрощавшись, он ушел в направлении ближайшего селения, которое, как он помнил, располагалось вдоль ручья, что ниже впадал в широкую Гломму. Найти старосту оказалось не так уж и сложно. Заметив, что в деревню идет незнакомец, ему наперерез устремились неведомо откуда взявшиеся молодчики. Несколько человек из них были и выше, и коренастей, чем Охвен. Они подошли и молча остановились, преграждая дорогу.

Ссориться Охвен не хотел.

— Здравствуйте, — сказал он.

Никто не ответил. Вежливые люди. К таким по-хорошему обращаться нельзя.

— Чего, уроды, языки в зад запихали? — спросил он доброжелательно, не меняя интонации.

Те поняли, хоть Охвен и отчаянно коверкал слова, и начали удивленно переглядываться. Большей частью, они смотрели на одного, самого огромного с наглым выражением лица.

«Главарь, не иначе, — подумал Охвен. — Еще один Рагнир». Пока пауза затягивалась, он обратился к этому главарю:

— Ну-ка, отведи меня к старосте. Поживее.

— Зачем? — вскинулся вдруг самый маленький, ростом с Охвена.

— С ним буду говорить. Вас это не касается.

— Не касается, говоришь? — спросил главарь густым басом. Если таким голосом, да у реки крикнуть — вся рыба кверху пузами поплывет. — Ну, тогда сам и ищи.

Он повернул в сторону, приятели пошли следом. Охвен невольно облегченно выдохнул. Когда же он увидел, что к нему приближается немолодой крепкий одноглазый мужчина, то понял, что причина ухода парней была вовсе не в том, что им наскучило общаться с незнакомцем. А те лениво удалялись, иногда бросая назад, на Охвена многозначительные взгляды. Наверно, главарь в это время проговорил сквозь зубы: «Еще увидимся!» Или что-нибудь в этом роде.

— Кто таков? И по какой надобности? — задал вопрос мужчина, подойдя поближе.

— Здравствуйте! — сказал Охвен.

— Здорово, коль не шутишь, — кивнул тот в ответ.

Потом Охвен, помогая себе руками, объяснял, кто он такой, и что ему надобно. Руками он не рукоприкладствовал, а всего лишь рисовал в воздухе перед серьезным глазом незнакомца, оказавшимся все-таки старостой, замысловатые фигуры, которые, если смотреть со стороны, можно было легко принять за описание фигуры девушки. На самом деле он обрисовывал свой будущий маленький дом, в котором намеревался скоротать зимнее время.

К вечеру у Охвена уже был материал в виде крепких сосновых бревен, место на самом отшибе, даже за традиционно отстоящей от всех домов избушкой кузнеца, а также какие-то продукты. Зато не было у него в кожаном кошельке значительного количества заработанных у Торна денег.

Сидя вечером у костра, где и собирался ночевать, он прикинул, что нажитого богатства на зиму не хватит: ведь надо было еще как-то обзаводиться зимней одеждой. Глядя остановившимся взглядом на угли костра, ему стало так жалко себя, что навернулись предательские слезы. Или, быть может, просто ветром бросило дым в лицо? Где-то за тридевять земель вздыхают по пропавшему сыну матушка с отцом и вновь забываются в повседневных заботах. Смахивают слезинки сестры, вспоминая сгинувшего брата, а потом бегут к подружкам на веселые посиделки. Спит пьяный Рог, Торн милуется со своей малышкой, и нет им дела до него. Охвен отвернулся от огня, чтобы никто не видел, даже пламя, и заплакал. Плечи его ходили ходуном, но неожиданно стало легче.

Прокричала в далеких кустах безумная ночная птица, со стороны деревни раздался и сразу же умолк смех, принесенный ветром. Охвен устроил стену огня и, по-мальчишески всхлипнув, заснул.

11

Пока не наступили осенние затяжные дожди, Охвен трудился топором. До этого он никогда в жизни не ставил дома, даже такие маленькие, как этот. По большей части избушка получилась весьма похожей на тот сарай, где ему довелось зимовать год назад. Крыша, сделанная в один накат, получилась весьма кривоватой. Но причина была не в стропилах, а в дранке, которую Охвен решил использовать, чтобы венчать свою хижину. Дранку тоже пришлось изготавливать собственноручно, попросив у кузнеца специальный нож, похожий на короткую двуручную пилу без зубьев. Кузнец отказался от денег, только хмыкнул, чтобы Охвен не забыл инструмент вернуть, когда станет не нужен.

Целый день Охвен стругал этим ножом с бревна широкие плоские щепки — дранку. Еще день ушел на то, чтобы делать маленькие, с полпальца длиной, осиновые колышки. Ими он крепил щепки снизу вверх, вбивая их в стропила. Самый верхний ряд ложил уже под дождем. Закончив, быстро забрался внутрь и убедился, что дождь не может играть в капель, забрызгивая маленькую темную комнатку и хранящуюся в ней кучу мха, что набрал в самом начале строительства. Мох за это время обсох настолько, что можно было им конопатить все щели.

Когда Охвен собирал в ручье камни, чтобы сложить из них очаг, к нему пришел кузнец. Он лишь поздоровался, больше не произнес ни слова, только смотрел на плоды трудов. Потом покачал то ли одобрительно, то ли с сочувствием головой и ушел. За все время строительства к Охвену больше никто не заходил, даже жителям деревни было нелюбопытно узнать, чем же занимается их новый земляк.

А он в это время вытаскивал из ледяной воды ручья подходящие по размеру камни, пробовал их на язык, и складывал в кучу. Еще совсем маленьким, когда жива была бабушка, он наблюдал, как к ней приносили речные камни, чтобы та сказала, годятся ли они для пара и огня, не дадут ли убийственный угар. Бабушка подносила ко рту каждый камушек, потом давала ответ.

— Бабушка, а зачем ты каждый камень целуешь? — спросил он тогда.

— Это я его на вкус пробую, — засмеялась та в ответ.

— Зачем?

— Если камень сладкий или соленый, горький или терпкий — значит, он не подходит. А ежели безвкусный, как вода — тогда годится в самый раз.

Теперь Охвен пытался понять, чем же отдают булыжники. Но только один отшвырнул обратно: ему показалось, что он горчит.

Чтобы найти голубую глину, годную для воздействия огня, он решил сходить спросить у кузнеца. Тот наверняка должен был знать, раз живет здесь долгие годы. Охвен предполагал, что сосед мог ничего не рассказать. Что ж, тогда ничего другого не оставалось, как спрашивать лопату и идти самому искать.

Но кузнец, на удивление, встретил радушно. Предложил рукой зайти в кузню и присесть на скамью. Сам в это время достал с огня горячий душистый отвар и налил Охвену целую чашу. Пить обжигающее питие из малины и еще чего-то там было очень приятно. Вдвойне приятно, потому что можно было закусывать ароматным настоящим хлебом, будто бы только из печи.

— Как жить-то дальше думаешь? — наконец, спросил кузнец.

— Сам по себе, — просто ответил Охвен.

— Ну-ну.

— Да мне только до тепла переждать. Потом уйду.

— Куда?

Охвен отставил полупустую чашу и вздохнул:

— Домой.

Про глину кузнец рассказал, лопату дал опять же бесплатно. На прощанье раскрасневшийся от горячего питья карел вдруг произнес:

— Можно ли когда-нибудь зайти к тебе? Помочь в ремесле, дров наколоть там, или меха подуть?

— Отчего же нельзя? — поднялся на ноги кузнец. — Приходи. Всегда буду рад. Я — Бьорн.

Охвен, налаживая свой быт, к соседу зашел нескоро. Времени не хватало, потому как он, к своим одиноким житейским делам добавил еще и ежедневные, несмотря на погоду, походы в лес. Здесь, как он убедился, водились не только редкие тощие дятлы. Попытав в разных местах, ему удалось, наконец, поймать в силки зайца. Потом нашел излюбленные прятки куропаток. Однажды прошел через кабанью тропу, но мысль охотиться на эту свинью даже не возникла. Шанс завалить животное, от которого стараются держаться подальше волки и медведи, был невелик. А калечиться перед долгой дорогой, к которой он настраивался, совсем не хотелось. В конце концов, если кончатся деньги и совсем прижмет с едой, можно продать еще один из двух мечей, что лежали заботливо завернутые в углу его дома.

Постепенно жизнь вошла в колею. В хижине было тепло и сухо. Дичь не переводилась, заготовка дров на зиму прошла, появилось свободное время. Сначала Охвен пытался заниматься с мечом, крутясь с ним, прыгая и кувыркаясь. Но потом понял, что таким образом мастерства не достичь: нужен партнер. Хотя, становиться викингом он не собирался, поэтому вполне достаточно было и того, что он уже умел. Тогда он решил сходить к соседу.

Кузнец встретил его, как будто простились только вчера. Охвен сразу же предложил свою помощь и очень обрадовался, когда тот не отверг эту просьбу. Раздувая меха, он смотрел, как Бьорн работает молотом. После работы опять попили душистого отвара и Охвен ел, как самое изысканное кушанье, домашний хлеб. Успел соскучиться по нему за прошедшее время. На прощанье кузнец протянул ему целый калач:

— Это тебе за работу. Бери, бери, не стесняйся.

Так и повелось с того времени: Охвен приходил и выполнял любую немастеровую работу. Разговаривали между собой они совсем мало. Но в этом и не было необходимости. Однажды Охвен, уже освоивший азы кузнечного дела, сделал маленькое нашейное украшение: медную рыбку. Получившийся окушок был тоже полосатым, с плавниками и черными глазами. Через крохотную дырку в верхнем плавнике он пропустил тонкий кожаный ремешок. Теперь можно было носить его рядом с нательным крестом. Бьорн одобрил рукоделие.

— Тонкая работа, — сказал он. — Любишь рыбачить?

— Это я сам, — застенчиво улыбнувшись, ответил карел.

Когда выпал снег, Охвен встал на лыжи. Их ему дал кузнец, с которым он продолжал общаться. Из деревни, тем более из усадьбы, интересоваться, как живет одинокий карел никто не приходил. Охвен даже стал думать, что про него попросту все забыли. Это его ни радовало и ни печалило. Но относительно спокойная жизнь невольно успокаивала.

Однажды, вернувшись со своего очередного похода в лес, Охвен, приближаясь к своему дому, почувствовал, что что-то было не так. Так иногда изгнанный из стаи волк без всякой причины вдруг не идет по направлению, ставшему ему привычным: ни чужих следов, ни, тем более, чужого запах он не обнаруживает. Просто отворачивает и идет другой дорогой. Тем самым минует встречу с приближающейся к нему стаей, готовой и жаждущей разорвать любого встречного. Но это — инстинкт, к которому животные часто прислушиваются.

Охвен не смог разобраться в своем инстинкте, лишь остановился на пороге, чтобы подвесить на вбитый в стену крюк парочку добытых куропаток. И вошел внутрь.

Первый же удар бросил его на колени, спазм перехватил дыхание, но это оказалось только началом. Охвен не видел своих врагов — глаза не успели привыкнуть к полумраку жилища, поэтому он бестолково заслонялся, получая новые болезненные тычки. Наконец, нападавшие, а их было два человека — это Охвен понял, сообразили, что легче орудовать руками — ногами не в тесной каморке, а на открытом пространстве. Его за волосы вышвырнули наружу, но снова на ноги встать не удалось. Удары сделались жестче. Охвен, пытаясь хоть как-то подняться и оказать отпор, быстро понял, что ему это не удастся. Его били, не останавливаясь, словно боялись, что он сможет начать защищаться.

Пощады он не просил, молчал — понимал бессмысленность слов. Его же враги, войдя в азарт, ругались, как черти. Наконец, кто-то очень удачно приложился ногой к боку в области печени, и, сверкнув желтой вспышкой, действительность исчезла. По крайней мере, для карельского парня. Два норманнских богатыря утомились. Видя, что их жертва перестала хоть как-то реагировать, остановились, вытерли пот со лбов и ушли, довольные, в деревню.

Охвен пришел в себя, когда уже начало смеркаться. Тело было сгустком боли. Глаза были щелями, как в рассохшейся двери. Губы были клювом утки. Он поочередно попытался пошевелить пальцами, потом руками, потом ногами, потом хотел, было, ушами, но вспомнил, что никогда этого не умел, и удивился, что ничего вроде бы не сломано. Охвен медленно поднялся и обнаружил, что хоть каждый вздох отдается болью по всему телу, но двигаться можно.

Он схватил котелок и поплелся к ручью. Студеная вода взбодрила. Дома, растопив огонь, Охвен, как мог, освежевал добычу, положил вариться горлышки и крылья, решив сегодня не давать нагрузку на помятую челюсть и обойтись бульоном.

Прихлебывая горячий суп, он начал думать.

То, что он расслабился и позволил поймать себя врасплох, было, конечно, очень прискорбно. Все-таки здесь он на чужой земле, кругом не враги, но и не друзья — это уж точно. Молодые норманны, что метелили его, очевидно, знали, что он тоже может за себя постоять. Иначе, почему бы они, уверенные в своей силе, не позволили ему хоть раз встать на ноги. Здесь-то его никто не знает, ближайшие знатоки проживают в усадьбе. А он-то, наивный, думал, что про него все позабыли! Вот и получил жесткий привет викингов. Ладно, если руки — ноги не переломали, значит это не беда.

Вот плохо другое. Те парни, что сегодня столь успешно провели налет, воодушевленные удачей, скорее всего на этом не остановятся. Кто это был, Охвен опознал: тот здоровяк — вожак, встретившийся ему в первый день, и еще один, тоже очень мощный, но не вожак. Они наверняка будут проявлять самостоятельность, придут еще. В следующий раз могут и покалечить — Охвен-то при первой встрече повел себя довольно нагло по их мнению.

Выход из такой ситуации один — нанести упреждающий удар. А потом выяснить все непонятки с хозяином усадьбы.

Следующим утром, вернувшись с леса, Охвен отправился к кузнецу.

— Что это с тобой? — удивился тот. Несмотря на все примененные меры, лицо Охвена разукрасилось чернотой, глаза стали красными от лопнувших кровеносных сосудов.

— Не повезло в лесу, — ответил он.

Уходил Охвен обогащенный прочной сетью, за которую, несмотря на все упирательство Бьорна, оставил залог. Сеть была невелика по размерам. Из нее, наверно, предполагалось скроить несколько силков для лесной птицы, но для Охвена размер оказался самым подходящим.

Следующие несколько дней он наведывался в деревню, стараясь издалека наблюдать за житием — бытием. Интересующие его молодые парни местом для своих встреч выбрали двор, где жил их уважаемый главарь. Почти каждый день они, окончив свои дела по хозяйству, шли к нему. Охвену повезло, что никто из местных жителей не подходил к нему с расспросами, посмотрят издали, как на чудо — и дальше идут по своим делам. Близилось Рождество, весь народ жил в предпраздничном возбужденном настроении, у каждого были свои важные заботы.

Наконец, Охвен решил, что наступает нужный день: он более-менее подготовился, а откладывать дальше было уже рискованно — молодые норманны сами могли напасть потехи ради.

Утром Охвен как следует размялся, встал на лыжи и отправился к тому концу деревни, где жил напавший на него недавно бык. Как всегда он шел не вдоль домов, а по дуге, со стороны леса. «Быками» своих обидчиков он назвал потому, что у них были очень мощные, как у быков, шеи. Да и всем своим мускулистым телом они напрашивались на слова: «Пахать бы на них!»

Ему повезло: молодой норманн вышел во двор и, взяв в ладони снег, растер им лицо. Так у него играла удаль, что нужно было слегка поостыть.

— Эй, бычара! — крикнул Охвен.

Тот покрутил головой для приличия, словно не замечая человека, потом радостно уставился на него: вот она — жертва!

— Чего надо, раб? — проревел он.

Если бы, конечно, норманн сказал не просто «раб», а «раб божий», например, то это бы было не оскорбительно, а даже, в некотором смысле, правильно. Но бык ничего не добавил.

— Сюда иди! — ленивым приказным тоном сказал Охвен и, продолжая зажимать подмышкой сверток, сошел с лыж.

Норманн, оценив интонацию, заспешил навстречу. Он пылал гневом, единственно, что из макушки не шел дым. Он даже подвывал себе от нетерпения.

— Да я тебя сейчас на части порву! — промычал он, расставляя руки со скрюченными пальцами, словно, для объятия.

Когда их разделяло всего несколько шагов, Охвен, выверенным движением бросил сеть, доселе зажатую подмышкой. Бык, продолжая стремительно надвигаться, влетел головой в эту птичью ловушку, наступил ногой на один ее конец и, запнувшись, обрушился в снег. Подняться на ноги ему уже не удалось: Охвен, проворно вытащив из-за спины припасенную дубинку, принялся энергично обихаживать поверженного богатыря. Тот пытался обороняться, но запутался в сети, прекратил двигаться, рычать и заскулил.

Охвен орудовал дубиной достаточное время, чтобы попавший в неприятность норманн оценил всю серьезность сложившегося положения. Он прервался только затем, чтобы связать веревку, пропущенную через углы сети. Бил, не разбирая, но не вкладывал всю силу: его-то не убили и не покалечили. Бык прекратил скулить, только кряхтел. Видимо он не хотел, чтобы на крики сбежался народ и увидел будущего викинга в таком виде.

Охвен, решив, что достаточно помахал дубиной, затянул на ноге врага ременную петлю, встал на лыжи и пошел прочь, волоча за собой за ремень слабо шевелящегося спутанного богатыря.

Когда послышалось журчание ручья, так и оставшегося безо льда, бык совсем загрустил.

— Эй, ты что собираешься делать? — проговорил он, опасаясь услышать в ответ страшный приговор.

Но Охвен промолчал. Через две заранее переброшенные на другой берег и укрепленные камнями жердины он перетащил свой груз над весело плещущимся потоком. Наверно парню, ощутившему под собой воду, было совсем несладко.

Для острастки еще два раза приложился дубиной по бокам молчаливого и усмиренного здоровяка и, перебравшись через ручей обратно, заскользил на лыжах к деревне.

— Эй, парень! Стой! — прокричал он какому-то подростку, который важно шествовал между домами.

— Чего тебе? — ответил тот, шмыгнул носом и поправил зимнюю шапку, чтоб не падала на глаза.

— Скажи вожаку — ну такому здоровому — к нему еще все парни во двор ходят, чтобы бегом бежал к ручью по направлению хижины чужака!

— Зачем? — удивился подросток.

— Пусть придет совсем один. Чужак вызывает его на поединок. Если же он будет не один, то я, — Охвен ткнул себе в грудь кулаком, — утоплю, как котенка, его приятеля. Понял?

Парень заинтересовался, его глаза засветились в предвкушении развлечения. Он кивнул в ответ и быстро убежал в направлении дома вожака.

Охвен никогда в жизни не топил котов, но никаких других сравнений на ум не пришло. Однако, надо было торопиться. Его пленник мог, исхитрившись, выпутаться из сетки. К тому же сейчас к нему на разборку примчится целая орда пылающих гневом юных норманнов. Их надо было усмирить. Ведь не войну же он затеял с этими подростками!

Но пленник лежал на своем месте неподвижно.

— Ты что — уснул там? — спросил Охвен и нежно пнул, подумав, что сегодня он обходится без волшебного камушка в носке сапога.

Спеленованный богатырь зашевелился и вздохнул, как грустный влюбленный под окном гордячки. Карел снова вытащил его на хлипкие мостки.

Как раз вовремя — со стороны деревни мчалась, подпрыгивая от возбуждения, целая ватага юных викингов. Впереди с выражением лица решительности трусил вожак. Он был разгневан, иначе, как можно было объяснить то, что в руке он держал настоящий боевой меч? Если бы они были поумнее, то запросто могли перебежать через ручей — глубина здесь вряд ли достигала колена. Но мочить ноги зимой никто не собирался: им даже в голову это прийти не могло.

— Стоять! — громко и отчетливо сказал Охвен.

Все остановились и принялись крутить по сторонам головами. Дальше-то что?

— Я сказал, чтобы ты пришел один! Теперь я утоплю твоего друга! — проговорил Охвен.

Сверток на мостике зашевелился и жалобно застонал:

— Не дайте умереть, други! Не дайте пропасть!

Вожак изменился в лице. Чего он там себе напридумывал, было неясно. Но то, что к нему в голову лезли одни лишь страсти — это точно. Охвену стало смешно.

— А ну-ка отправь всю свою свору по домам! — приказал он.

Норманн повернулся к своим единомышленникам и трагическим голосом произнес:

— Идите отсюда! Я сам с ним разберусь.

Парни живо повернули к деревне.

— Мы приведем подмогу! — крикнул кто-то. Охвен не выдержал и тихо засмеялся. Этого не расслышал никто, разве что тот, что сидел сейчас в сетке. Но ему было не до смеха: он уговаривал себя достойно и храбро встретить смерть.

— Нет! — заорал главарь. — Это наше дело! Не дай бог кому-нибудь проговоритесь!

Когда скрылись вдалеке все юные воины, Охвен строго сказал:

— Сейчас я оттащу твоего друга на берег. Не боишься — перебирайся сюда. Поговорим, как мужчина с мужчиной.

Вожак опасливо потрогал ногой обледеневшие от брызг мостки. И едва он сделал первый шаг, Охвен крикнул:

— Стоп! Кто вас тогда послал ко мне? Торн?

Главарь, уже ступив на жерди, ответил, не отрывая взгляда от мчащейся под ним воды:

— Нет!

— А кто?

— Кто-то из усадьбы!

Ясно — Рогатый. Верный оруженосец Веселого Торна.

Ладно, больше играть не хотелось. Охвен поддел носком камни, удерживающие жерди от проскальзывания в стороны, и, не оборачиваясь, принялся распутывать своего пленника. За спиной раздался плеск: вожак не удержал равновесие и свалился в бурный поток. От холода перехватило дыхание — поэтому даже не вскрикнул, бедолага.

Он помог вылезти из сети покорному своей участи быку и толкнул того с берега. Здоровяк нырнул в ручей, будто этого и ждал. Они с приятелем широко открывали рты, вдыхая воздух и, обдирая зады, покатились по течению вниз.

Охвен собрал сеть, перебежал на другой берег и пошел к кузнецу. Надо было побыть рядом с человеком. Даже не рассказывая ничего. Просто видеть, что кто-то с тобой считается, как с равным. Так он говорил самому себе, но прекрасно при этом понимал, что у него просто кончился хлеб.

12

Самое прекрасное пробуждение — это когда на мгновение открытые глаза успевают заметить лучики солнца, пробивающиеся сквозь щели в задернутых шторах, а слух услаждает колокольчик смеха любимой девушки. Тогда, лениво избавляясь от остатков сонной неги, начинаешь думать, что жизнь — прекрасна.

Охвен открыл глаза и ничего не увидел, только из дымового отверстия под крышей разливался серебром свет ущербного месяца. Ни солнца, ни прикрытых штор, да и окон-то в его скромном жилище не было. Зато он услышал близкий смех. Правда, на чарующий женский совсем не похожий, а напоминающий, скорее, лай простуженной собаки. Кто-то стоял на улице и, не стесняясь, смеялся во все горло.

У Охвена до сих пор не совсем зажило лицо, да и бока пока побаливали, поэтому он не успел подумать про счастье — он простонал, подымаясь с жесткой рукодельной лавки:

— Торн!

Перед закрытой дверью, освещенный ярким, несмотря на ущербность, лунным светом, задрав голову, хохотал Веселый Торн. Из его рта к морозному небу поднимался целый поток пара.

— Здравствуй, вождь! — сказал Охвен, выходя на мороз. В доме все-таки, несмотря на потухшее пламя в очаге, было теплее. Конечно, тепло стремительно улетало в открытую дыру под крышей, но стена огня, поддерживаемая время от времени при кратких пробуждениях, надежно спасала от окоченения. Если бы он выбежал из дома в чем мать родила, то есть в исподнем, то почувствовал бы на себе свежесть раннего утра уже через несколько вдохов бодрящей морозной свежести. Но Охвен, выросший на севере, не постеснялся потерять некоторое время на свое теплое обмундирование.

— И тебе не болеть! — ответил Торн. — Ну и избушку ты себе отгрохал! Как сам в нее помещаешься?

Охвен пожал плечами в ответ. Широкий лежак, очаг, уложенные по углам дрова — что еще нужно, чтобы успешно перезимовать? Гостей он не ждет, тепла хватает, да и лучина успешно разгоняет вечный сумрак безоконного строения.

На крыше его хибары сидела нахохлившаяся ворона. Такое впечатление, что она скрестила свои крылья на груди, как человек. Вороне явно не нравилось, что в такой ранний час рядом с ней находятся два человека. Но и улетать она не торопилась. Наверно, потому что было лень. Наступила такая звенящая тишина, что слышно было, как пернатое создание внезапно встряхнулась, как бы пробуждаясь от спячки.

Торн опять разразился смехом, при этом карелу показалось, что так же он смеялся перед боем. Еще только таких же гогочущих бородатых «девочек» рядом не хватает.

Для вороны это уже было перебором. Она прыгнула с крыши, распахнула крылья и улетела в черноту. Из-за пределов видимости раздалось укоризненное карканье.

— Полетела к Одину на доклад, — предположил викинг.

Охвен посмотрел вслед птице, потом поинтересовался:

— Чем обязан столь ранним визитом?

— Поздравить тебя хочу с Рождеством! — ответил норманн.

— А не рано?

— Все от тебя зависит, — ответил вождь и похлопал Охвена по плечу. — Помнишь, про мое условие?

Охвен, невольно скривившись от крепкого дружеского удара, проговорил:

— Так ты ж ничего не сказал!

— Вот именно! — обрадовался викинг. — Теперь говорю!

Они помолчали. Охвен, как ни напрягал уши, ничего не услышал. Торн задумался и глядел куда-то на восток. Где-то там край неба чуть посветлел: скоро рассвет. В деревне залаяла собака. Далекие отблески разноцветного огня продолжали бесноваться над лесом — это кривлялось в странном танце Северное сиянье.

— Ты мне нужен! — наконец, сказал норманн. — Хочу, чтобы ты присоединился к моим «девочкам». Чтобы попасть ко мне в дружину, нужно очень постараться, пройти испытания. Я еще никого к себе не звал — всегда народ сам подтягивался, заслышав, что собираюсь в поход.

— А ты собираешься?

Но вождь не стал отвечать. Видимо, непривычно ему было выступать в роли вербовщика в свою команду. Он продолжил:

— Ты, надеюсь, не в обиде на местных юнцов. Хотят проявить себя. Мы с Рогатым чуть не лопнули от смеха, когда узнали, как два самых сильных парня прибежали домой после ледяного купания. Больше тебе испытаний не будет. У Готланда ты отличился, в Дании не сплоховал, здесь разобрался нужным образом. Мы отправимся, не дожидаясь масленицы. Пошли с нами!

— Куда? — поинтересовался Охвен.

И Торн, приблизив свои губы к его уху прошептал едва слышно, чтоб ветер не слышал, чтоб зверь случайный, птица приблудная не поняли:

— В теплые моря пойдем, в края, где по слухам встречаются совершенно черные люди. Мимо Рима, ближе к сказочному Египту. Мне давно хотелось посмотреть на те земли. Ну как, пойдешь?

Охвен не очень представил себе, куда собирается Торн, но, услышав про черных людей, подумал, что в сам ад. Он не боялся, но в пекло подаваться не очень хотелось.

— Я-то тебе зачем?

Торн рассмеялся и снова хлопнул его по плечу:

— Ты приносишь нам удачу! Еще никогда на Исландию так легко не ходили, еще никто не мог справиться с Хлодвиком! Мои парни будут лучше себя чувствовать, если рядом будешь ты, счастливчик. Вот мое условие: ты пойдешь с нами, а я окажу тебе покровительство — без него тебе здесь сложно будет до весны продержаться.

И, предваряя слова о далеком доме, поспешно добавил, махнув рукой:

— Найдется тебе место на ладью в Гардарику. Не в этот раз, так в следующий.

Охвен подумал: «В какой следующий?», но промолчал. Вместо этого он спросил:

— А кого мы тогда в Исландию отвезли?

— Да так, родственников какого-то короля, — отмахнулся Торн. — Ну, так ты согласен?

— Ладно, — пожал плечами карел. Надо — так надо.

Вождь никак не отреагировал на согласие. Наверно, он и не сомневался. А мог бы, подлец, хоть в щеку поцеловать.

— Будешь каждое утро приходить ко мне. Продолжишь постигать искусство войны. Понятно? — сказал он, уже собираясь двигать в обратный путь. — На счастливый случай всегда надеяться не стоит.

Охвен вздохнул и кивнул головой.

— Даже горячего настойчика не попьешь? — шепнул он вслед.

Часть 3

1

Холодные брызги перелетали через борт и незаметно высыхали на ветру, оставляя после себя только след от соли. В море было холодно. Говорят, в этих водах никогда не бывает льда. Может быть, конечно, это и так, но если бы команда не работала время от времени веслами, то они бы превратились в ледяных истуканов уже на второй день их пути. Где-то далеко слева виднелась полоска коричневой земли. Может, там не бывает настоящей зимы, но теплее от этого не становится.

Когда они уходили в поход, снег валил такими густыми хлопьями, что приходилось его выбрасывать из дракара. Викинги тогда играли в снежки, бросаясь друг в друга наспех слепленными комками. Ладью пришлось волочить до самого устья Гломмы, потому что морозы в этом году успешно укрыли реку под ледяным панцирем. И только в низовьях, где уже чувствовалось влажное дыхание моря, лед был хрупок и слаб.

Норманнов, живших поблизости, провожали жены и дети. Другим, пришедшим на слух о предстоящем скором походе, никто не махал на прощанье рукой. Охвен, для которого начало их движения не привнесло никакой тоски от предстоящей разлуки, не смотрел на провожавших людей. Он занимался своими делами, как вдруг, его кто-то окликнул.

Он не смог скрыть удивления, когда увидел, что к нему подходит Бьорн, ведя рядом молодого парнишку.

— Сын, — указал он на него.

— Молодец! — не придумал ничего другого Охвен.

— Обратно-то вернешься? — спросил кузнец.

— Уж как бог даст, — улыбнулся карел.

Перед самим отходом, когда было решено, что Охвену придется ночевать вместе со всеми викингами, он ходил в кузницу. Решил просто попрощаться. Но там, попив горячего малинового настоя, неожиданно для себя протянул кузнецу маленький кусочек янтаря.

— Возьми, Бьорн, на память.

Тот не стал отказываться, посмотрел сквозь прозрачную желтизну на свет и одобрительно кивнул головой.

— Ну, спасибо тебе, Охвен, за дорогой подарок.

— У меня к тебе есть просьба, — сказал Охвен, хотя до этого момента ни о каких просьбах не думал. — Присмотри за моим домом, если будет не трудно. Кто знает, как судьба сложится?

— Ладно, — легко согласился кузнец. — Хочу сказать тебе одну вещь. Как распорядишься ей — уже твое дело.

— Говори, — удивился карел. Ему на ум сразу пришло то, что и до этих мест дошел слух, как в свое время они с Торном нарушали в далекой Дании закон. А ведь, прознай кто — и повезли бы их через Северное море на далекий остров с плоскими горами.

— Ты, смотрю, совсем простой человек. Нет в тебе злобы. Это хорошо, — начал Бьорн. — Только вот остерегайся людей. Не тех, что против тебя. А тех, кто рядом.

Охвен внимательно слушал, не решаясь сказать слово.

— Счастливцев, что гибнут с мечом в руках на самом деле не так уж и много. Гораздо больше, погибая, спрашивают: «За что?» Я вообще не желаю тебе смерти, просто пойми, что вокруг тебя в дальних странах не будет друзей. Я имею ввиду настоящих друзей. Раненных на поле боя, конечно, не оставляют. Это закон: если в привычке будет своих бросать, то кто ж тогда, зная это, пойдет сражаться? Спасая друг друга, каждый спасает себя, в трудную минуту надеясь, что и его выручат. Не доверяй никому, тогда у тебя будет шанс выжить.

— Зачем ты мне все это говоришь?

— В общем-то ни за чем. Скорее, это я говорю себе.

Кузнец поднялся и протянул широкую, как лопата ладонь. Охвен с чувством ее пожал. У него даже чуть защипали глаза.

— Прощай, Бьорн.

— Прощай, Охвен.

Но прощание это оказалось не совсем прощальным. Перед дракаром, готовым трогаться в свой путь, кузнец еще раз пожал руку карелу.

— Не закрывай глаз на затылке, — сказал он.

— Не закрою, — серьезно ответил Охвен.

— Кстати, тот парень, что попался к тебе в мои сети, был моим родным племянником. Ну и испугал ты их, — со смехом проговорил норманн и ушел. Сын его еще раз обернулся и помахал рукой: то ли Охвену, то ли какому-нибудь знакомому викингу.

Погода стояла ветреная, но большой волны не было. «Негде ей здесь разогнаться», — говорили викинги. Впереди был целый месяц опасного путешествия. То, что он будет спокойным, не думали даже самые отъявленные весельчаки. Воины знали, какие сюрпризы преподносит порой стихия. Охвен же не знал почти ничего. Он был самым молодым в лодке, поэтому многое, если не все, для него было внове. Поход к Исландии почему-то почти забылся. Как ни напрягал молодой карел память, но не мог вспомнить ничего дельного. Поэтому он сейчас старательно запоминал все хитрости плавания под парусом и на веслах. Поначалу на него косились пришлые викинги, видно не доверяя слухам о победе над легендарным Хлодвиком. Но потом каждый занялся своим делом, стало не до него.

Было решено каждые двое суток останавливаться для ночевок на берегу. Все-таки спать, прислушиваясь к шороху волн под килем, равномерно покачиваясь из стороны в сторону, было неприятно. В основном из-за холода и полнейшего отсутствия возможности лечь, растянувшись во весь рост. Охвен первую ночь просидел вообще, как петух, постоянно открывая глаза, словно боясь, что пропустит самое интересное. Зато на стоянке, а это произошло на датской земле, он просто лишался чувств от усталости, а ему пришлось еще стоять до полуночи в карауле. Спать хотелось так, что если бы набежал враг, то он, караульный, крикнув: «Ура!», сразу же свалился бы в приступе мертвого сна.

Он пытался ходить поблизости от костра взад — вперед, но постоянно забывался и приходил в себя лишь, когда с треском падал сквозь голые кусты. Потом в него кто-то бросил заготовленным для огня суком, и он ушел в темноту, принимаясь там то скакать на одной ноге, то крутить поочередно обеими руками, то растирать ладонями щеки. Едва эта пытка закончилась, он бесчувственным чурбаном свалился на заготовленный лапник возле костра и проснулся только когда все, позавтракав, забирались в дракар.

— Эй, Охвен, а ты что решил остаться?

Он, спохватившись, дернулся было к лодке, но потом, махнув руками в непонятном жесте, побежал за кусты. Викинги расхохотались.

Между тем, двигаясь все дальше на запад, теплело. Очередной ночью в море Охвену удалось даже смежить веки. Было, конечно, неудобно устраиваться на жестких неровностях досок, но, во всяком случае, это было лучше, чем засыпать, повиснув, как выброшенная одежда, на ветках кустов.

Ветер дул крепкий, волны вздымались над бортами, подобно горам, но никто не беспокоился. Шли под парусом, кормчий держал руль, направляя дракар в ему известном направлении. Временами земли было не видно совсем, и тогда Охвен удивлялся, по каким же приметам ориентируется широкоплечий кряжистый викинг. Особенно ночью, когда на небе ни звезд, ни луны не видно, берег и подавно укрыт темнотой. Задавать вопросы было не принято, поэтому, отчаявшись догадаться, Охвен принял как должное, что их кормчий, словно собака нюхом чувствует направление на запад. На самом деле, чтобы выдерживать курс, опытный рулевой держал во внимании и направление ветра, и бег волны, и мелькнувшее сквозь облако ночное светило, и положение незыблемой Полярной звезды.

Однажды, море издало отчетливый звук, похожий на чих. Потом еще и еще.

— Что это такое? — обеспокоенно спросил Охвен у кормщика.

— А ты вон туда погляди, — ответил тот, показывая пальцем в сторону.

Между горбами волн взметнулся вверх целый поток то ли мелких брызг, то ли слабого дыма. Вообще-то, если бы стоял мороз, то можно было бы предположить, что это облако пара от дыхания через камышинку.

— Вижу, но не понимаю.

— Нет, ты не видишь, да с ладьи и не увидеть. Это рыба-кит, громадная, как наш дракар, всплыла подышать. И, причем, не одна. Целый косяк, — сказал кормщик. Остальные викинги пытались, поднявшись на ноги, тоже увидеть чудо-рыбу. Но, кроме вырывающегося пара, среди морской зыби различить гигантское туловище было невозможно.

— А если это стадо нападет? — поинтересовался Рогатый.

— Как пить дать — нападет. Поэтому: спускать парус, ставить весла! — прокричал Торн, впрочем, совсем не обеспокоенный.

Викинги резво выполнили команду и стали грести. Дракар полетел вперед, чуть ли не выскакивая из воды. Опытные мореплаватели налегали на весла как обычно, очень расчетливо и экономно тратя силы. Те, что помоложе, выкладывались полностью.

— Все, оторвались! — махнул рукой Торн.

Снова подняли парус, а кормщик сказал:

— Вообще-то киты не нападают на лодки.

— Бывают исключения, — ответил вождь и рассказал страшную историю, как одного моряка проглотил кит, по ошибке, или намеренно. И тот, проплавав в желудке рыбы сколько-то времени, все-таки выбрался на свободу.

— Через что он выбрался? — спросил Рогатый.

— А ты догадайся! — вставил кто-то, и все дружно засмеялись.

— Интересно, — осторожно осведомился Охвен у рулевого. — А далеко здесь до земли?

— Два полета стрелы, — быстро сказал тот.

Охвен поднялся со своей скамьи и повертел головой по сторонам.

— Это как натягивать: до глаз, или до уха? — попытался уточнить карел.

— До жопы, — ответил кормщик, и все викинги снова грохнули хохотом. Когда они отсмеялись, то Веселый Торн сказал:

— Ты не по сторонам смотри, а вниз, сквозь днище и воду, если можешь.

Под вечер снова раздался подозрительный шум, словно кто-то хлопает веслом по воде. Рогатый, Охвен и еще несколько человек повернули головы к старому рулевому.

— Дельфины резвятся. Сами смотрите, — он кивнул головой по направлению хлопков.

Огромные рыбины выпрыгивали из воды полностью и, падая, подымали тучи брызг. Охвен не удивлялся: всякое бывает. Впереди предстоял еще не один день пути, кто знает, что еще предъявит на обозрение морская пучина. Каждый день все викинги приносили жертву морским богам, отламывая и бросая в воду куски пищи, каждый глоток браги или даже воды предварялся выплескиванием за борт какого-то количества. А уж какую жертву они приносили, по очередности свешивая с борта при помощи двух специально установленных досок свои оголенные зады!

— Что еще в этом море водится? — спросил Охвен у кормщика.

— Да пес его знает! Чего только не водится! — хмыкнул рулевой. — Тюленей недавно вот видел.

— У нас на Ладоге тоже тюлени есть, — проговорил в задумчивости карел.

— Девочки! У нас на борту ливвик! — радостно заорал кормщик и чуть не выпустил румпель.

Охвен смутился. Подумаешь, эка невидаль.

— Так выбросить его за борт! — сразу же проорал кто-то в ответ. Ему вторили несколько восторженных голосов:

— Вот так, Торн! Ну и ушлый вождь!

Охвен дернулся, было к корме, решив, что просто так не дастся, но к нему никто не рвался, чтобы выбросить с дракара.

— А в чем, собственно говоря, дело? — подал голос Рогатый. Он, не считая Охвена, был самым молодым.

— Потомки древнего народа приносят удачу, потому что им покровительствуют боги, — ответил ему ближайший викинг и отвесил щелбан. — Понял, шченок?

— Давным-давно их еще называли «борусами», — добавил Торн.

— Когда это давно? — не унимался Рогатый.

— Когда они считались потомками Борея, северного ветра, и жили в Гиперборее.

— И что?

— И ничего! Убрать паруса! Весла на воду!

2

Когда снова показалась земля, ветер усилился, но волна, как ни странно, измельчала. Море покрылось рябью, отчего плавное покачивание сменилось хаотичной тряской. Дракар скрипел больше обычного, словно жалуясь на доставшееся на его долю испытание.

— Здесь всегда ветер, как в трубе, — щуря глаза, сказал кормщик. — Когда с обеих сторон земля, то ветродуи усиливаются перед выходом на свободу. Дальше будет, если мне не изменяет память, океан без конца и без края.

Охвен старался быть поближе к опытному мореплавателю, чтобы не пропустить интересные вещи, которые тот изредка выдавал. Этот викинг, казалось, был самым неутомимым среди всей команды. Он постоянно держался за румпель, словно боясь, что его отберут. Лишь изредка, да и то ненадолго, Торн его подменял. Больше никто не имел права браться за управление дракара. Все ночевки на берегу устраивались, чтобы старый Густав смог отоспаться и прийти в себя. На его долю выпадала самая напряженная работа. По крайней мере — пока. На берегу в дело вступали другие. Среди них были и неприметные разведчики, и крушащие стены богатыри с громадными молотами, и даже мастера плотницкого дела. Конечно, каждый из команды отменно владел мечом, но у всех была своя излюбленная работа, отличающая его от других воинов. Лишь берсерков не было. Даже хитрому и ушлому Веселому Торну не удалось найти в команду хоть одного, стоящего десятков обычных мечников, идеального для сражений человека. А, может быть, просто денег не хватило.

— Девочки! Проверьте щиты! — раздался приказ вождя.

— Правый борт — щиты повернуты верно!

— Левый борт — тоже верно!

Охвен понимал, для чего они это делают: любое встречное судно, завидев щиты на бортах дракаров викингов, понимало, что ему грозит. Пока Торн не грозил никому. Пусть себе спокойно плавают.

Впереди показался парус, который по приближению вырос и превратился в торговый корабль. Даже с такого расстояния было видно, что незнакомцы пытаются отвернуть, чтобы быть по максимуму вдалеке от опасного встречного судна. Как ни смешно это казалось, но Охвен преисполнился гордости за себя, за то, что его, ну и всех прочих членов команды, боятся другие мореплаватели.

— Эх, какая добыча уходит, — сказал один из молотобойцев.

Когда земля стала видна и с правого, и с левого бортов, Охвен уже знал, что это канал разделяет материк и остров. Они должны пройти мимо богатого римского порта Гесориацум, основанного на древней земле галлов. С другой стороны простирались владения бриттов. Густав рассказывал, что ему доводилось не один раз участвовать в набегах на северную часть этого острова, где жили гордые и независимые пикты и скотты. Рубились они с викингами так жестоко, что победителей зачастую не бывало. А еще и на материке, и на острове обитали подлые кельты, предпочитающие действовать из засад. Кельтов гоняли все, даже свирепые саксы и безумные бургуны, но истребить их оказалось невозможно.

Охвен, для которого поход на ярмарку в Ладогу должен был быть одним из самых значимых событий в жизни, уже не удивлялся разнообразию мира. Тоска по Родине, постоянно грызшая его душу, каким-то образом временами, словно поблекнув, заслонялась другими впечатлениями. Люди, окружающие его тоже обретались своими характерами, подлыми и не очень. Раньше все они казались какими-то неодушевленными и непонятными. Теперь же он начинал невольно контактировать, спрашивать, начинать, порой, разговор сам. И, самое главное, к нему никто не относился, как к рабу, даже несмотря на то, что следы от кандалов все еще были очень хорошо видны. Как к чужаку — да. Но к свободному человеку.

Пролив миновали под полным парусом, без задержек и неожиданностей. Остановиться на отдых решили на небольшом острове, который Торн назвал Гуирнси. Все согласились, хотя, как не преминул вставить слово Густав, дальше, перед самым выходом в океан, на берегу была очень удобная гавань. Там было устье широкой реки, по обоим берегам которой располагалось много самых разномастных домов: жилища рыбаков, богатые хоромы важных людей, постоялые дворы. Однако, не все суда, идущие в том же направлении, что и их дракар, задерживались для отдыха: нельзя расслабляться, когда впереди простиралась безбрежная стихия.

Остров Гуирнси с северного побережья был открыт для того, чтобы подойти к нему: удобные бухточки, песчаный берег. Зато с юга он обрывался чуть ли не отвесными скалами прямо в море. Они подошли к самой западной оконечности, когда день едва перевалил за середину. Густав, едва обозначили место для лагеря, свалился в бессознательность: его сон был такой крепкий, что только ведро воды на голову помогало вернуть кормщика в реальность в случае опасности.

Охвен, к тому времени, а были они в пути уже больше недели, приноровился спать в дракаре. Поэтому все оставшееся до своего караула время он решил провести на прогулке — осмотреть окрестности лагеря, поохотиться, быть может.

Неожиданно, два человека: сакс-молотобоец Карл и мечник-норманн Ивальд решили пойти вместе с ним. Охвен не возражал против них, но не представлял, как себя вести в компании почти незнакомых уважаемых воинов. Он-то, вооружившись, помимо меча, легким луком и несколькими стрелами, намеревался податься на север, где, как ему сказали, были скалы. Там он намеревался поискать какую-нибудь дичь, или, на худой конец, собрать яиц чаек.

Лагерь скрылся из виду, они углубились в небольшую рощу, где основными деревьями были кусты. В небе парили ястребы, под корнями пищали, будто в припадке мелкие зверьки, похожие на перекормленных мышей. Ивальд и Карл тихо переговаривались о чем-то, Охвен ступал чуть в стороне. Несколько раз ему попадался странный след, похожий на змеиный, только в несколько раз больший. Он располагался в тех местах, куда не добирался ветер: сбоку от пней или здоровенных валунов. Что это такое — отгадать он не мог. Наконец, он решился спросить у более опытных викингов, выбрав почему-то норманна:

— Ивальд, ты не можешь мне сказать, что за зверь оставил такой непонятный след?

Ответил, неожиданно, Карл:

— Вот мы идем, и никак в толк взять не можем: то ли это змея, но громадных размеров, то ли кто-то специально его рисовал.

Ивальд, опустившись на колени перед растением, похожим на можжевельник, показал пальцем:

— А вот здесь кора ободрана, словно по стволу проволочили что-то.

Викинг померил высоту мечом: получилось почти во всю длину клинка.

— Если это змея, то она должна ползти зигзагом. Ну-ка взгляните под теми кустами — нет ли следа?

Охвен подлез под ветви, но здесь почва хорошо продувалась ветром, так что следов никаких разглядеть было нельзя. Толстые мыши негодующе запищали и заулюлюкали. Он уже собирался вылезать, но тут заметил какую-то странную вещицу, застрявшую между стеблями сухой прошлогодней травы.

— Что это может быть? — карел протянул своим спутникам чешуйку, величиной с ноготь.

— Точно, змея! — расплылся в улыбке Карл.

А Ивальд, замкнув руки в захват и разведя локти по сторонам, добавил:

— Вот такой толщины.

— Может, это дракон? — спросил Охвен, и викинги засмеялись. Но смех их был приглушенный, словно они не хотели быть услышаны со стороны.

Гордость и храбрость не позволила никому повернуть обратно, хотя, будучи один, Охвен давно отправился бы назад к лагерю. Так они и дошли до берега, который действительно обрывался к морю, как склон оврага, подточенный талыми водами. Здесь, на каменистой и местами песчаной почве, разглядеть следы было уже совсем невозможно. Охота как-то забылась, все напряженно вглядывались по сторонам, поправляя поудобней рукояти оружия.

Но море пенилось между камней, чайки беспорядочно летали, подхваченные завихрениями ветра, разбивавшегося об утесы — все было естественно, как и должно было быть. Они шли вдоль береговой линии пока не уткнулись в широкую, словно специально вырубленную в скалах, тропу.

— Ну, что? Пойдем? — спросил Ивальд.

— Почему нет? — хмыкнул великан-сакс. — Говорят, такие твари, если они действительно существуют, забивают свое логово драгоценностями. В любом случае, разузнать надо.

Охвен только пожал плечами. Их было трое, причем двое — прославленные в боях рубаки. Можно и сходить.

Широкая тропа по мере их движения все больше напоминала просто скальный карниз, выработанный морем и ветром. Они шли долго, но не замечали ни пещер, ни простых расщелин, куда могла заползти исполинская змея. Да и парящие чайки не выказывали никакого беспокойства.

— Наверно, это чья-то шутка, — сказал Карл. И сразу же за поворотом увидели достаточно просторную площадку, по кругу которой стояли поднятые на узкий конец продолговатые каменные глыбы. Сверху на них лежали большие продолговатые камни. Создать такое одна природа не в состоянии.

— Это же дольмен! — воскликнул Ивальд. — Точно! А вон алтарь!

Он указал на валун с плоской вершиной. На ровной поверхности камня хорошо угадывался вырезанный рисунок: круг с крестом в середине. По краям креста были видны неизвестные знаки, а в самом центре круга была высечена спираль.

— Кто-то почитал змею, как божество, — ткнув пальцем в эту спираль, сказал Карл.

— Друиды, — ответил норманн.

— Стало быть, никаких сокровищ не предвидится? — протянул сакс.

— Наверно — нет, — согласился Ивальд. — Но пойдемте проверим тропу дальше для очистки совести. И будем возвращаться к лагерю — начинает смеркаться.

Они продолжили движение, но скоро уткнулись в тупик.

— Да, ничего интересного, — покивал головой Карл. — Можно идти на дракар.

Солнце тем временем оказалось у самой кромки моря. Следовало поторопиться, чтобы потом не блуждать в потемках. Охвен не переживал, что охота не удалась. Хотелось бы, конечно, осмотреть загадочные дольмены. Внезапно двигавшийся первым Ивальд резко остановился. Он не поднял вверх руку, призывая к вниманию, просто сказал сдавленным голосом:

— Засада.

Так обычно говорят, если внезапно обнаруживается забытой вещь, или попадают куда-то ногой впопыхах.

— Что? В навоз наступил? — поинтересовался Карл.

Но викинг не стал отвечать, приставил палец к губам, требуя молчания, и потом показал рукой вперед: по карнизу, медленно шагая, из-за поворота вышла группа людей с капюшонами на лицах. У алтаря они остановились, расположившись у стоящих камней по кругу.

Людям Торна пришлось невольно отступать назад, прижимаясь к скале, чтобы не быть обнаруженными. Охвену очень не понравилось то, что теперь они были зажаты в столь тесном пространстве: незаметно убежать не получится. Впрочем, как и остальным викингам. Но Ивальд снова прижал палец к губам, выпучив глаза и кивая головой. Посмотрим, что будет дальше — наверно хотел он изобразить.

Меж тем люди в капюшонах вытолкнули вперед человека, который, в отличие от своих собратьев, вел себя неуверенно и суетливо. Кто-то сдернул с него одежду.

Карл сразу же изобразил на лице восхищенную гримасу.

— Может, они все там такие? — прошептал он. Ивальд в ответ показал кулак.

У самого алтаря стояла, беспокойно оглядываясь, очень красивая девушка. Ее красота просто ослепляла, потому что она была нага. Охвен мгновенно налился краской стыда, не в силах оторвать взгляд от прекрасного тела. Карл и Ивальд улыбались — им это зрелище нравилось.

А странные люди тем временем воздели левые руки к небу и опустились на одно колено. Повисла напряженная тишина, нарушаемая только шелестом волн далеко внизу. Девушка тоже застыла.

Охвен вдруг услышал барабаны и невнятное, но отчетливое бормотанье. Он оглянулся на своих товарищей: те тоже слышали что-то. Удивительность заключалась в том, что эти звуки рождались прямо в голове, совсем не воспринимаемые слухом. Карл даже заткнул себе уши, но потом в недоумении развел руки в стороны.

«Пора! Пора! Пища и жертвы! Близко! Корабль!» — различил Охвен. А Карл ткнул его в бок: смотри!

Из самого центра алтаря, прямо из камня, стала подниматься вверх, раскручиваясь, полупрозрачная фигура. Формой своей она походила на спираль. Ну конечно — змея. Вся какая-то неземная, аморфная, но тоже не лишенная чувства прекрасного: она, извиваясь, подползла к ногам девушки и обвила их. Карл опять глубоко вздохнул.

Обнаженная красавица должна была взмахнуть на гада длинной изящной ножкой, или хотя бы завизжать, но не тут-то было. Она, как парализованная, не шевелилась, позволяя змее подниматься все выше и выше. Только глаза выражали такую вселенскую печаль, что самый сентиментальный мужчина — великан Карл — едва не выскочил из тени. Товарищи еле успели схватить его за локти, каждый со своей стороны.

Барабаны в голове не смолкали, выстраиваясь в дикий, но размеренный ритм. Девушка печально несколько раз закрыла глаза, а потом резко зажмурилась. В тот же миг ее тело пришло в движение. Это не были содрогания отвращения, конвульсии, просто метания юного тела. Это был танец. Она кружилась на месте, плавно изгибаясь, поднимая руки и запрокидывая голову. Вместе с ней двигалась и змея, обвив кольцом нежную шею.

Зрелище завораживало: нагая танцовщица со змеей на фоне закатного солнца. Но что-то было не так. Гад, казалось, утрачивал свою расплывчатость, приобретая вполне естественную, непроходимую для солнечных лучей форму. Барабаны, вроде бы, достигли предельного темпа и вдруг, резко смолкли, словно остановленные невидимым дирижером.

В то же мгновение девушка открыла глаза и издала стон. Изо рта ее хлынула кровь, а голова раскололась перезрелой тыквой. Тело ее не опустилось на песок, потому что уже не было никакого тела. Только змея, толщиной в две руки, продолжала извиваться кольцами. То ли туловище гада слилось с девушкой, то ли как-то незаметно змей успел пожрать бедную красавицу.

Викинги застыли, пораженные. Первым пришел в себя сакс.

— Зачем же так? — громогласно изрек он и пошел к дольмену, на ходу вытаскивая из-за плеча свой боевой молот.

Змея снова замерцала, только теперь вокруг ее тела образовалась некая прозрачная оболочка, толщиной в ладонь.

— Да она же просто растет! — в ужасе прошептал норманну Охвен. — Это ее следы мы видели раньше!

А Карл тем временем отбросил со своего пути застывшего в балахоне человека, причем капюшон открылся, и показалось морщинистое лицо старика.

— Посторонись, дедушка! — прогремел великан и стал легко помахивать молотом перед головой покачивающегося из стороны в сторону змея.

«Он корчит из себя Аякса!» — раздался в голове свистящий голос. Вот как, оказывается, разговаривают пресмыкающиеся.

Ивальд и Охвен, обнажив мечи, вышли к стоящим камням. В это время змей попытался ужалить или ударить сакса в лицо, но тот легко увернулся и взмахнул молотом сам. Если бы не проклятое мерцание, то можно было рассчитывать на то, что оружие гиганта расплющит тело гада. Но удар пришелся по касательной. Змей, вздрогнув, зашипел.

Помощь Карлу не требовалась, но и Ивальд, и Охвен были готовы применить оружие в любой момент. Стоящие, как безмолвные статуи, люди в балахонах не шевелились. Друиды — а это были именно они — миссию свою исполнили, вызвав из мрака воплощенное в змею зло, теперь скучали не у дел.

Карл бил по гаду, и от того отлетали кровавые ошметки. Вероятно, змей, не успев как следует воплотиться, чувствовал некоторую скованность. Сакс, обладающий отменной реакцией, теснил противника к обрыву. Он наоборот чувствовал себя превосходно. Они уже вышли за пределы камней дольмена, и движения змеи еще более замедлились. Гигант провел два молниеносных выпада, которые венчал великолепный удар снизу вверх. Он пришелся как раз по нижней челюсти гада. Попади так же викинг в кого-нибудь другого, имеющего иную конституцию, то голова с шеей немедленно оторвалась бы от плеч. А у змеи такой элемент, как плечи отсутствуют, поэтому она вся волнообразно всколыхнулась и, не в силах удержаться на карнизе, потекла вниз, в пропасть.

Карл опустил окровавленный молот и обернулся к товарищам, потом глубоко вздохнул и пропал. Охвен озадаченно посмотрел на Ивальда, тот округлил в недоумении глаза. Вместе они бросились к краю карниза: далеко внизу на острых камнях лежали рядом безголовая девушка и могучий мужчина. Их тела, переломанные ударом о валуны, поднимали и опускали морские волны. Можно было подумать, что они обнимаются.

— Как? — побледнел Ивальд.

— Наверно, все дело в змее, — начал придумывать Охвен. — Уже падая, хватанула кончиком своего хвоста Карла за щиколотку и увлекла за собой.

— О чем ты говоришь? — викинг даже зажмурил глаза. — Это ж был мой друг!

Охвен очень сочувствовал горю своего товарища, но в это же время было что-то, что отвлекало, что мешало сказать правильные слова утешения. Норманн присел на корточки и закрыл лицо руками. Карел посмотрел, как солнце коснулось морской глади. Добраться засветло до лагеря уже не получится.

Барабаны! Они опять выводили свой бешеный ритм. Охвен осознал, что звук этот снова родился, едва только сакс вытеснил змея из дольмена. Просто тогда ни он, ни Ивальд, не обратили на него внимания, полностью поглощенные созерцанием схватки.

Он обернулся на алтарь, почему-то полагая, что угроза может исходить только оттуда. Другой гад не появился: на землю вкруг лежащего камня резво выскакивали полупрозрачные существа. По количеству рук и ног, можно было предположить, что это феи. Но не по качеству этих конечностей.

Ноги, вывернутые коленями назад, оканчивались копытами, руки — кривыми когтями, лица были настолько неприятны, что к ним более подходило определение: морды. Тонкие черные губы, плотоядно торчащие клыки, острые уши, круглые глаза красного цвета со змеиными зрачками — в них трудно было влюбиться.

Эти твари начали двигаться к окостеневшим в своих халатах с капюшонами друидам. Барабаны не смолкали, тени существ подходили к людям и, поколебавшись, растворялись в них.

— Раз, два, — считал Охвен. — Дюжина и еще один — чертова дюжина.

Внезапно все балахоны разом полетели наземь с плеч. Под ними обнаружились крепкие и высокие существа, точь-в-точь похожие на те эфемерные создания, что вышли из алтаря, но только во плоти.

— Слава богу, — сказал Ивальд. — Пляска голых стариков — не самое приятное зрелище.

Он стоял, высоко подняв голову. Меч покачивался из стороны в сторону, совпадая с ритмом барабанного боя, а в глазах была радость. Померяться силой с чудовищными тварями — достойное дело, чтобы отомстить за друга.

Когда наступила тишина, не в природе, а в головах, Охвен тоже держал меч в состоянии вожделения вражеской крови.

«Охвен! Охвен! — раздался блеющий голос, в котором преобладали басовые ноты. — Помнишь меня, человечек?»

Норманн удивленно посмотрел на товарища. Охвен в ответ пожал плечами. Бывает, мол.

У тварей в руках заблестели кривые мечи, все в зазубринах и ржавчине.

«Мочи козлов!» — раздался боевой крик и чудовища начали неторопливо двигаться. Все их поведение говорило о большой доле уверенности в своих силах.

Викинги снова недоуменно переглянулись. Чтобы прокричать этот клич надо выглядеть несколько иначе. Интересно, в зеркала они когда-нибудь заглядывали?

— Мочи козлов! — взревел Ивальд, и Охвен вторил ему.

«На что вы надеетесь, смертные? Покоритесь своей судьбе!» — вещал меж тем голос, люди и твари застыли с поднятыми мечами, готовые к битве. — «Охвен, предатель и убийца, как смеешь ты, ничтожный раб, поднять оружие на своего хозяина! Не ты ли подло резал беспомощных датчан, принося страдание в их дома, где родители остались без сыновей, а дети без отцов? Не ты ли предал свою мать, не возвращаясь домой, обрекая ее на страдание по сгинувшему отпрыску?»

Охвен ничего не ответил, из глубины его сущности поднималась такая ярость, что кровь в теле должна была бурлить. Кто смеет его упрекать в поступках, вины за которые на нем нет? В то же время, грех от свершения будет всю жизнь лежать на сердце камнем. Кто вообразил себя судьей? Эти порождения тьмы и хаоса? Они смеют обвинять человека!

Охвен одним прыжком преодолел расстояние, разделявшее его до первой твари. Дикий хохот раздался в голове и пропал. Впрочем, пропало все, кроме врагов. Только они существовали, другого мира больше не было.

Охвен резким замахом отрубил безобразную руку, держащую оружие, прыгнул вперед, кувырнувшись через голову. Дернувшаяся навстречу вторая тварь осталась позади, напрасно махнув своим мечом. Охвен же, подхватив в другую руку вывалившийся из отрубленной конечности клинок, продолжил свое движение вперед. Все его продвижение сквозь нечисть было больше похоже на дикий, временами, непристойный танец. На каждую тварь он тратил лишь один, иногда — два удара своими мечами. Не останавливаясь ни на мгновение, он пронесся, как ураган, сквозь группу нелюдей и выскочил за дольмен. Но тотчас же развернулся и бросился, ощетинившись оружием обратно в толпу.

Ивальд опоздал за рывком карела, но тут же встретился лицом с промахнувшимся по Охвену чудовищем. Сражаясь с ним, он заметил, как промчался сквозь неприятеля его товарищ, отмечая мельком, что некоторые твари падали, сраженные. Другие, скованные близким соседством с себе подобными, не могли как следует нанести удары. Одолев искусного, но медлительного «козла», норманн принял на себя мечи двух других. Пришлось ожесточенно отбиваться, лишь временами обращая внимание на мечущуюся человеческую фигуру.

«Что-то творится с парнем», — парируя удары, думал Ивальд. — «В таком темпе он долго не выдержит — сердце не справится с нагрузкой и лопнет».

Поразив в живот одного из своих соперников, он внезапно понял:

«Черт! Да он же ведет себя, как берсерк!»

В это время Охвен пошел на второй круг, словно не чувствуя усталости. Нелюди изменили тактику, оценив потери. Они попытались перестроиться, чтобы взять неистового карела в кольцо. Но попытка не увенчалась успехом — вмешался Ивальд, к тому времени справившийся со своими врагами. Из глубокого пореза на левой руке сочилась кровь, но он не замечал раны.

«Черт!» — думал он. — «Надо вспомнить заветное слово, выводящее берсерка из транса. Да нет у него этого слова. Не был он берсерком никогда!»

Ничего другого не оставалось, как кричать вслух любые фразы, надеясь, что хоть одна из них достучится до отуманенного убийствами сознания Охвена.

— Веселый Торн! — начал он, продолжая орудовать мечом, пытаясь приблизиться к своему товарищу. — Охвен! Гломма! Гардарика! Ливвик!

Но все напрасно. Если вдруг у карела опустятся от бессилия руки, то норманн не успеет помочь. Залог их успеха — действовать рядом, прикрывая друг другу спины.

— Мама! Лес! Море! — кричал он. — Ладога!

Ему показалось, или Охвен начал действовать спокойнее, переходя из атаки в оборону?

— Охвен! Держись! Я иду к тебе!

— Отходим к скале! — прокричал тот в ответ.

Рывком, они пробились к каменной глыбе. Охвен был с головы до ног испачкан кровью, дышал тяжело, как загнанный конь, но оружие не опускал. Когда они встали плечом к плечу, наступила пауза.

От их врагов осталась только треть. Они уже не выглядели столь уверенно, как в начале поединка, но все же намерения своего не лишились.

«Людишки! К чему ваши тщетные потуги? Вам не выжить! Наступает ночь, это наше время!» — снова зазвучал в головах мерзкий дребезжащий голос.

— Ну, это мы еще посмотрим, — прошептал Ивальд и сымитировал угрожающий выпад. Стоящая перед ним тварь дернулась и напоролась на меч Охвена. Другие взревели — неизвестно, то ли вслух, то ли мысленно — и бросились в атаку. Совсем скоро все было кончено: Охвен сидел на земле, пуская кровавые пузыри и рассматривая грезившиеся ему кровавые круги, Ивальд раздирал свою рубаху, чтобы перевязать свои и Охвена раны.

Стало совсем темно. Внезапно раздался грохот, и сверкнула молния. Только вырвалась она совсем не из облаков. Напротив, зародилась она в алтаре и умчалась ослепительной вспышкой ввысь. Алтарь, расколовшись на две половины, вздыбился, как ледяной торос.

Ивальд, перевязав, как мог, себя и Охвена, подставил плечо почти полностью обессилевшему товарищу и решил двигаться к лагерю.

Они уже поднялись по карнизу наверх, как услышали размеренный топот.

— Если это бегут друиды, чтобы расквитаться с нами, то, наверно, их ждет успех, — проговорил Ивальд.

— Убегай! — сказал Охвен и потянулся за своим мечом, но вместо этого потерял устойчивость и опустился на одно колено. — Я их задержу.

Норманн только неопределенно хмыкнул в ответ, осторожно отпустил товарища и вытащил свой клинок.

— Мочи козлов! — сказал он и, вдруг, рассмеялся. Охвен, вспомнив про обычай, тоже попытался выдавить из себя смех, но не получилось.

— Смотри, брат! — сказал викинг. — Это же наши!

Им навстречу, с оголенными мечами и зажженными факелами, одновременно ступая, бежали «девочки» Веселого Торна. Лица у всех были очень суровые и исполненные решительности. Со стороны это выглядело презабавно.

3

Дракару пришлось задержаться на Гуирнси два дня. Разразился ужасный шторм, никак не желающий утихнуть. Но даже когда ветер стих, волнение вблизи острова улеглось, то выход в открытое море показался преждевременным. Здесь, имея достаточно места, чтобы разгуляться, водяные валы вздымали свои гребни выше верхушки мачты дракара. Берег пропал из виду, викинги сели на весла и двое суток гребли, борясь со стихией.

Плохо было не только Охвену, но и некоторым другим, пропитанным морской солью викингам. Карел тупо налегал на весло, временами выворачиваясь в жестоких позывах рвоты прямо себе под ноги. Он понимал, что сдаться морской болезни сейчас — смерти подобно. Густав на румпеле почернел и осунулся от усталости, но место свое не уступал никому. Как сейчас не хватало лишней пары могучих рук! Как недоставало Карла!

Многие, если не все викинги считали, что боги сейчас гневаются на их команду, разрешив морю выказать свой характер. И это наказание они находили справедливым.

Той ночью поднять тело сакса не было никакой возможности: темнота не позволяла рассмотреть вероятность спуска по скалам к морю, даже если обвязаться веревкой. Поэтому все вернулись в лагерь, сопровождая полуживого от усталости Охвена и приободрившегося Ивальда. Викинги поняли, что с их товарищами случилась беда, только после того, как молния с грохотом вонзилась в небо. Карела и норманна перевязали, не обнаружив, кроме глубоких царапин, сколь-нибудь тяжелых ран. Шторм разразился ночью, а с рассветом на месте гибели уже не было тел ни Карла, ни той неведомой девушки. Кто-то, обвязавшись веревкой, все-таки спустился вниз, но кроме бешеной круговерти пены, брызг и грязной от поднятого ила и песка воды ничего не нашел. Тело их боевого товарища уволокло море, не позволив упокоить по обычаям.

В бешенстве викинги вышвырнули с карниза все трупы стариков-друидов. Но море не приняло эту жертву, разбросав изломанные тела по прибрежным камням. Только жадные чайки на лету потирали крылья, дожидаясь, когда ветер позволит им как следует попировать.

Никто из викингов не роптал, что вышли в море в такую погоду. По всем прогнозам никакой бури не предполагалось. Да и сейчас ветер еле ощущался, светило солнышко, но волны накатывались — одна грознее другой.

— Это Карл негодует, попав вместо Валгаллы к морскому царю, — говорили воины.

Не помогали не жертвы, ни молитвы.

— Бискай очень вспыльчив, — сквозь зубы повторял Густав.

— Может быть, также и отходчив? — спросил Охвен, понимая, что речь идет об этом море.

Лишь только старый рубака Трувор, Правая Рука, не впадал в уныние. Морская болезнь его не брала, наоборот, очень хотелось есть. Он постоянно что-то жевал. На исходе второго дня борьбы со стихией Трувор осознал, что он уже достаточно съел, и часть былой еды просится вон из организма. То, что многие его товарищи тоскливо и безнадежно блюют, нисколько не смущало и не вызывало у него похожих симптомов. Ему требовалось несколько иное, более привычное для людей дело.

Когда Трувор пристроился на досках, удерживаясь изо всех сил, его голый зад взлетал к самим небесам, а потом стремительно летел вниз.

— Ты только в лодку не попади, гад! — крикнул Ивальд.

— Что? — приложил одну руку к уху Трувор и немедленно вывалился заборт.

Искать человека посреди гигантских водяных гор — дело безнадежное. Но Рогатый будто ждал этого момента: он метнул своему обделавшемуся товарищу веревку, привязал другой конец к банке, на которой сидел, и снова взялся за весло. Это произошло так быстро, что когда обалдевший Густав проревел: «Человек за бортом!», Трувор уже крепко вцепился в спасительный конец.

Поднять его обратно в ладью при такой погоде возможно было лишь только, если преследовались две цели. Первая — как следует ударить человека о борт, чтобы он отцепился, вторая — чтобы перевернуть лодку и всем оказаться в воде, чтоб никому не было обидно. Но Торн считал по-другому.

— Дайте мне бочку масла! Держать руль! По моей команде тащить Трувора и поворачивать бортом к волне! — кричал он приказы.

Охвен настолько утомился, впрочем, как и все прочие члены команды, что они не думали о последствиях, готовые точно выполнять распоряжения вождя.

А Торн меж тем выбил топором у полученного бочонка донышко и рявкнул:

— Тащите девочку! Руль на борт!

С этими святыми словами он одним махом вылил все бочку в море. В это время с другого борта уже подтаскивали взволнованного Трувора. И случилось чудо: волна, готовая перевернуть дракар, уткнувшись в разлитое масло, разом успокоилась.

— Руль на волну! — сразу же крикнул вождь. Следующая волна ударила со всей яростью: трюк с маслом ее обмануть уже не мог. Но дракар тем временем развернулся, а Трувор, сверкнув голой задницей, бросился на свое место и вцепился в весло. Он начал неистово грести, словно пытаясь этим отблагодарить товарищей за спасение.

С этого момента волны, словно утомившись, стали успокаиваться, их высота начала уменьшаться и совсем скоро викинги подняли парус, обессилено откинувшись друг другу на колени.

— Знали бы мы раньше, какую жертву нужно принести, давно бы уже сделали! — сказал Торн. — Трувор! Успел, надеюсь, облегчиться?

— А то! — ответил тот, ерзая на жесткой скамье. Он растер в кровь нежную кожу своих ягодиц, занимаясь греблей без портков. Пока он плавал в море, то содрало с него кроме штанов еще и сапоги.

— Такая вот жертва понадобилась морским богам! — засмеялся Торн.

— Да просто он их своей голой задницей напугал! — поддержал Рогатый. Все викинги сначала через силу, а потом все более естественно засмеялись.

Через день появился берег и деревянная башня Геркулеса на нем, как назвал ее Густав.

— Все, кончился Бискай, — сказал он и шумно выдохнул воздух. — Повезло.

К берегу пристали только, когда достаточно удалились от селения. Уже собираясь провалиться в сон, Охвен подумал, что людям несвойственно долго находиться в море, там у них портится аппетит и настроение. Потом, вернувшись домой, он не будет выходить даже в Ладогу.

Через двадцать дней после начала их похода они дошли до города Абила. После памятного Биская, казалось, наступила стремительная весна. Здесь же у подножий Геркулесовых столбов было лето. Да и вода внезапно стала необычного изумрудного цвета. Через дракар летали радужные рыбки, некоторые попадали за пазуху или за шиворот разомлевшим от тепла викингам. По виду, да и по вкусу они напоминали селедок.

Пополнить запасы еды Торн решил в городке Унцы, где располагался огромный рынок. Здесь впервые Охвен увидел черных людей. Пока Торн улаживал все необходимые таможенные формальности, карел смотрел на снующих полуголых, словно равномерно запачканных сажей, крикливых и беззаботных людей. Он им не доверял, памятуя еще дома услышанные от кого-то слова, что черный цвет кожи стал от того, что его проклял бог.

— Это маори, — пояснил Густав. — Они, по сравнению с теми, кто живет по ту сторону моря, просто снежинки. Там вот ходят люди, как головешки. Да! Кроме зубов и глаз ночью и не разглядеть.

Но Охвену было вполне достаточно вида этих маори. Доверия он не вызывал, поэтому отлучиться от дракара карел не решился. Лучше он бессменно будет нести охрану их ладьи, чем снова попадет в неприятность, подобную той, что случилась на Гуирнси.

Он сидел на борту, плавился под солнцем и смотрел, как снуют по поверхности воды мелкие рыбешки. Из камней под кустами высунулся настороженный кот.

— Кис — кис, — сказал Охвен, но кот плевал на эти слова и продолжал смотреть в никуда. Как известно, кошки могут одновременно находиться в двух мирах, по настроению. Может, в потустороннем бытии было, на что смотреть. У него шевелились только уши и ноздри. Временами шкура на хорошо различимых ребрах дрожала, как у лошади, истязаемой гнусом.

Охвен не шевелился, кот тоже.

— Ну и пошел ты в пень, олигофрен, — проговорил карел.

Кот в ответ чихнул и испугался. От чиха он нечаянно вылез из-под камней и теперь снова сторожился, от страха и возбуждения ударяя себя по бокам тощим длинным хвостом.

Северные собратья этого нервного пришельца выглядели не в пример приятнее: шерсть, хвост трубой, усы. А тут — острая треугольная морда, вытянутое, как у крысы тело, отвисший живот, едва различимая на коже шерсть. Сплошное недоразумение, а не кот.

— Что, животными любуешься? — раздался голос, и из-за куста показался вождь, сопровождаемый светловолосым, но ужасно загорелым человеком. Кот при раздавшихся, как гром среди ясного неба, словах то ли осыпался пылью, то ли утек в доступный потусторонний мир. Во всяком случае, Охвен не заметил его исчезновения: вот он был, а вот его нет.

— Там перед рынком еще целая груда собак валяется. Можешь посмотреть, — добавил незнакомец.

— Мертвых? — почему-то спросил Охвен.

— Да нет, вполне живых, — засмеялся светловолосый. — Они здесь все пыльные, рыжие, ушастые. Хвосты, как у дохлых уже целую неделю волков. Наших, северных.

Викинги снова расхохотались, посмеялся и Охвен.

— Знакомься — это Фарнир, — кивнул головой Торн. — Местный воевода.

— Дракон? — вырвалось у карела. Наверно, это было действительно смешно, потому что вождь и его гость так смеялись, что даже стучали ладонями себя по коленам.

— Этот, что ли Хлодвика сделал? — поинтересовался Фарнир.

— Он самый, — ответил Торн.

Потом они долго беседовали между собой в глубине дракара, а Охвен прогуливался вдоль борта. Наконец, Веселый Торн крикнул:

— Охвен, давай к нам, выпьем по чарке.

Отказывать вождю было неудобно, к тому же бражка оказалась на диво холодной и приятно освежала. Затем откуда-то образовалось местное вино в глиняных кувшинах. Оно было терпким и непривычным. Охвен не пытался вступить в разговор, поэтому понял без лишних вопросов, что Фарнир — наемник, ранее имевший знакомство и с Торном, и с Густавом, и даже с покойным Карлом. Вино чуть развязало язык, к тому же не иноземный, а свой, норманнский.

— Рим! Понимаешь, Торн, это Рим! Цивилизация! — говорил Фарнир, потрясая кубком.

— Ну и что? Мы же для них варвары — и только! — соглашался Торн.

— Да, так они говорят. Только это все пустое. Сегодня мы варвары, завтра — они.

— Объясни, — потребовал вождь.

— В кого у нас верят? В какого бога? — спросил Фарнир и налил всем вина. Повернулся к Охвену. — Ты вино вон этим сыром заедай — непередаваемый вкус!

— В Одина верят, в нового бога — Христа тоже верят, — пожал плечами Торн.

— И никто никого не гоняет? Хочешь — верь, хочешь — нет.

— А чего гонять, не злым колдовством ведь занимаются? — пожал плечами вождь.

— Вот! — он поднял вверх указательный палец. — В Риме еще совсем недавно при императоре Диоклетиане на христиан гонения были, до сих пор отдельные граждане боятся Христа поминать.

— Это как — гонения? — вырвалось у Охвена.

— Ну, там львами потравить, камнями закидать или чего-нибудь еще, — махнул рукой гость. — Они до сих пор читают и верят Цельсу с его «Правдивым словом»!

— Варвары! — сказал Торн, и все закивали головами: да, римляне — варвары. Охвен не понимал ни слова, но тоже старательно хмурил брови и дул щеки. Вино приятно кружило голову, окутав действительность, как бы, туманом. Слова, что долетали до него, были теперь слышны, словно сквозь завесу.

— Вот попомни мои слова: пройдет, может, сто, может, двести лет и там, — Фарнир указал себе рукой за спину, — родится новая вера, которая в конечном итоге сметет все с лица земли. И себя тоже. Они принесут свою благую весть, в которой назовут Иисуса для краткости Исой, напишут непонятные слова, побуждающие к действию.

— Что за слова? — спросил Торн. — Не убий, не укради, не возжелай?

— И эти тоже, но их вряд ли кто будет вспоминать, — Фарнир пригубил свой кубок. — А будут чтить что-нибудь другое. Например, «поистине наш бог не ведет людей неправедных». Или «сражайтесь с теми, кто не верует в нашего бога». А, может быть, «поистине, неверующие для вас явный враг». Но точно — «сражайтесь с ними, пока не будет больше искушения, а вся религия будет принадлежать нашему богу». Назовут эти строки «Трапеза», «Покаяние», «Женщины», «Корова», чтоб было наглядней.

Гость замолчал и одним глотком допил вино. Охвен непроизвольно снова наполнил его кубок.

— А дальше что? — вопросил он, хотя смысл сказанного все равно от него ускользал.

— А дальше — ничего.

— Ну и ладно, — вставил вождь. — Давай-ка лучше былые времена вспомним.

Они начали говорить между собой, называть незнакомые имена, смеяться над шутками, понятными только им. Охвен выпил с сыром еще один бокал вина, подивился удивительному вкусу, и, вдруг, наступили сумерки. Точнее говоря, пришла ночь. Вокруг устраивались на ночлег викинги. Торн сидел на борту и задумчиво смотрел на звезды.

— А где Фарнир? — спросил Охвен.

— Дракон? — переспросил вождь.

Карел пожал плечами, подождал еще немного, но Торн сохранял молчание. Тогда молодой воин направился к своему месту, на корму дракара. Наступил поочередно на беззащитно раскинувшегося Рогатого: сначала на живот, потом на руку. Тот не возражал, даже не выругался. Пробрался к себе и долго искал флягу: пить хотелось просто убийственно.

— Что-то загрустил наш вождь, — сказал Густав.

— Почему?

— Вот этого я не знаю. Но если человек долго смотрит на Кол, значит, сомнения у него. Хочет от этой неподвижной звезды уверенностью зарядиться. Понял?

Охвен кивнул. Действительно, если и ему было не по себе, то взгляд на звездное небо успокаивал. Особенно, если смотреть на Полярную звезду.

4

Последнюю стоянку они разбили в безлюдной местности на африканском берегу, не доходя до мощного, укрепленного стражей и войском Икосиума. Викинги отсыпались, зная, что через сутки их ждет конечная цель: то, что именовалось Карфагеном. Собственно говоря, Карфаген был лишь ориентиром. Торн вел своих викингов отнюдь не любоваться пейзажами. Манила блеском богатств затерянная между скал деревушка, в которой, по неизвестно как добытым сведениям, хранилась малая толика сокровищ былого могучего города-государства. Вождь очень верил в свою удачу, но, чем ближе был финал их почти месячного перехода, тем более сомнения одолевали его душу. Можно было, конечно, и поразбойничать немного в море, но римляне, истребив в свое время почти всех финикийских пиратов, были суровы и бескомпромиссны при обнаружении флибустьеров. Викинги никого не боялись, но встречаться с быстроходными имперскими галерами не имели никакого желания.

Однако судьба распорядилась иначе.

— Вижу парус! — крикнул стоявший на носу дракара воин с непроизносимым именем: Петья.

— Две ладьи под одним парусом! — добавил он, спустя некоторое время.

— Больше никого не видать? — спросил Густав, а Торн хмыкнул и тряхнул головой.

— Всем смотреть вокруг! — приказал он.

Викинги принялись ставить козырьками ладони к глазам, словно норманны состязались между собой: кто быстрее что-нибудь увидит. Охвеном тоже овладело чувство азарта, казалось, накрывшее всех в дракаре.

— Будет дело! — прошептал Густав. Тон его слов был довольным. — Разгоним скуку.

— Повернуть щиты на бой! — раздалась команда, и «девочки» Веселого Торна захохотали во все горло.

Дракар по ветру стремительно шел на сближение с неизвестными, но совсем не быстроходными и явно не боевыми ладьями. На них заметались фигурки людей — заметили, видать, что им грозит. Кто-то оттуда начал стрелять из луков, но стрелы с шипением летали где попало. Лишь одна случайно была поймана парусом и застряла в нем, как оставленная в полотне иголка.

— Мочи козлов! Ха-ха, — сказал Торн.

— Ха-ха! Мочи козлов! — завыли викинги.

Столкновение было жестким — не было смысла беречь чужую посудину, которой все равно уготована была участь лечь на дно. Люди в жилетках и мешковатых штанах, потрясавшие своими кривыми мечами, попадали на палубу. Охвен первый раз видел в одной команде столь разномастную орду. Были люди с белой кожей и светлыми волосами, были коричневого цвета с черными, как смоль бородами и наголо обритыми головами, были вообще черные, как древесный уголь. Эти оказались совсем без одежды, только в намотанных на бедра тряпках.

Схватка была ожесточенной, но недолгой. Никто не молил о пощаде, да в плен брать никого и не собирались. Несколько человек бросились за борт. Черные выли, как нелюди. Они вообще, видя тщетность своего положения, закрывали глаза и бестолково махали оружием, зачастую поражая своих товарищей. Самый последний, оставшийся на ногах из них, коротко разбежавшись, прыгнул на лодку, что была прицеплена на канат сзади. Уже в воздухе он понял, что не долетит, растопырил в разные стороны руки и ноги и ухнул в воду. Все это время он пронзительно и неприятно кричал. Охвену он напоминал черного паука, такой же мерзкий и вызывающий брезгливое чувство.

— Тьфу, — сплюнул черному вслед Густав. — Срамота!

Когда сопротивление было сломлено, мертвых и раненных повыбрасывали за борт и принялись искать добычу. Она оказалась невелика: узелок с драгоценными побрякушками. Больше делать на этой захваченной посудине было нечего, тем более что в любой момент по наитию могли появиться какие-нибудь грозные римские галеры.

Великан-молотобоец воткнул в палубу железный костыль и размашистым ударом по нему боевым молотом пробил днище обреченного судна. Взметнулся веселый фонтан морской воды. Когда перерубили канат, связывающий две ладьи, то одна из них сразу же затонула, словно только того и дожидалась. Хорошо, что не та, куда еще не ступали викинги.

— Ну вот, давайте посмотрим теперь, ради чего у нас завязался весь этот сыр-бор, — бросил Торн и первым прыгнул на трофейную посудину.

На дне лежали связанные люди. Во ртах у них торчали кляпы, они беспокойно шевелились, изгибаясь телами, и мычали. Три человека даже в таком непристойном состоянии производили впечатление уважающих себя людей. Только уважали себя они по-разному: один все пытался отползти подальше от других, а оставшиеся двое одновременно выгибались, и даже мычание у них было одинаковым.

— Пощады и помощи просят, не иначе, — кивнул на них Рогатый.

— Ты понимаешь в мычании? — удивился Торн.

— Нет. Но что они еще могут говорить, — пожал плечами викинг. — Не угрозы же нам!

— Лучший способ проверить, — сказал Густав и, подойдя к одному, наиболее достойному на его взгляд, обрезал кинжалом путы.

Тот резво вскочил на ноги, вытащил кляп и замолчал. Пока он растирал себе руки-ноги, викинги внимательно следили за ним.

— Ну? — с угрозой выдавил Густав.

Пленник, словно очнувшись, благодарно кивнул всем сразу, и жестом попросил нож у стоявшего рядом кормщика. Тот, мгновение помедлив, протянул ему оружие.

К удивлению воинов, освобожденный пленник не стал избавлять другого связанного человека от уз и даже не кинулся с кинжалом на готового к отпору Густава, а, опустившись на корточки перед пытавшимся отползти мужчиной, молниеносным движением перерезал тому горло.

Вздох изумления вылетел у викингов. Они схватились за мечи, но освобожденный пленник быстро поднял руки, всем своим видом говоря, что он больше не будет и ножик вернет. Все это время никто не проронил ни слова.

К нему подошел вождь, но тот, приложив руку к груди, испросил разрешения разрезать ремни на товарище. Торн символичным жестом поинтересовался, не горло резать? Нет — нет, замотал головой человек, освободил своего коллегу, торжественно вернул кинжал поджидающему Густаву и смиренно склонил голову.

— На каком языке с тобой можно говорить? — спросил Торн.

Пленник ответил, но для многих, в том числе и Охвена, не нашлось ни одного знакомого слова: что-то, звучащее, как фибуля, мондибуля, краниум, церебрум.

К вождю протиснулся Петья:

— Я знаком с латынью.

Викинги расселись по бортам, пока происходили оживленные переговоры. К удивлению Охвена, Торн время от времени вставлял свои фразы, словно этот язык для него был тоже немного знаком: «Когито эрго сум», или вообще «Дум спира сперо». «Ин винас веритас» — вызвала усмешку даже у Густава. Закончил он, гордо подбоченясь: «Сэ нон э верро э бэн тровато».

Пленник после этого выволок откуда-то из-под скамьи небольшой сундучок, и жестом предложил вождю посмотреть. Посмотрели, конечно, все.

Вот это уже было успехом! Деревянный ящик оказался наполнен золотыми монетами. Викинги оживились, пихая друг друга локтями. Но ни Петья, ни сам вождь, казалось, не обращали внимание на всеобщее радостное возбуждение. Торн — потому что замыслил что-то, викинг — потому что знал что-то.

Былые пленники перебрались на дракар, ладью опять же затопили. Время двигаться дальше. Но тут вождь поднялся с места, поднял руку, требуя внимания:

— Девочки! Наши планы чудесным образом изменились! То, что мы добыли сегодня тяжким трудом — лишь треть, если не четверть того, что нас ожидает в скором будущем. К Карфагену мы не пойдем! На этот раз.

Никто не сказал ни слова. Торн оглядел всех, но не заметил на лицах ни тени сомнения, только интерес.

— Вот это мне нравится! — сказал он. — Мы вместе сможем свернуть горы! Ха-ха!

— Ха-ха, — откликнулись викинги.

— У нас нашлось дело. Очень прибыльное дело! Нас хочет нанять этот человек! — продолжал вождь и указал рукой в сторону пленника, освобожденного первым.

— Кто он? — спросил Ивальд.

— Ни много, ни мало, правитель одной маленькой страны, осколка великого Карфагена. Сегодня мы были для него самой судьбой, освободив от неминуемого рабства.

— И что нужно сделать? — воскликнул кто-то.

— Ничего особенного: вернуть ему престол.

5

Когда дракар свернул к берегу, то казалось, что он держит курс прямо на острые скалы. Неприятный их вид вызывал в памяти зубы волков. Не те, что некоторые несознательные личности использовали в виде украшений на бусах, а те, что прилагались к живым и свирепым серым хищникам. Однако, подойдя совсем близко к разлетающимся под ветром брызгам и пене, вдруг обнаружился вполне симпатичный проход.

— Это задний проход, — перевел Петья слова гордого местного владыки, который был теперь за проводника.

— А что, есть еще и передний? — фыркнул кормщик.

— Да, там, со стороны долины, — невозмутимо донес ответ Петья.

— Ну, вот, Охвен, и оказались мы в …, — проговорил Густав. — В заднем проходе.

Дракар вошел в целую бухту ровной, как поверхность зеркала, воде. Здесь, по уверению проводника, можно было спокойно подходить к берегу и разбивать лагерь — никто не увидит.

Низложенный правитель был жертвой почти бескровного заговора. Во время своего выхода в море, маршрут которого держался в тайне, он был атакован разбойниками. Один из его свиты, верный друг семьи властителя, внезапно проявил себя в новом качестве: он стал предателем. По его указанию бандиты перехватили корабль с «прынцем и драгоценностями». Владыка ехал в очередной раз жениться, да вот, не сложилось. Однако, перебив свиту, мятежники скрутили и предателя.

Участь пленников была достойна поговорки «из грязи в князи», только наоборот. Полновластных властителей ждала участь рабов. Вполне возможно, что собирались их продавать на рынке в Унцы, где останавливались до этого викинги. Но опять же не сложилось. Торн и «девочки», как на грех, случились рядом.

— Кто же задумал все это злодейство? — спросил Торн.

Оказалось, родной дядя, по возрасту который был лишь немногим старше своего племянника. Подозрения падали только на него, потому что он всегда позволял себе критику нынешнего правления: то отменить субботние казни, то позволить ученым писать книги о прошлом, а не о лучезарном настоящем, то сократить стражу и уменьшить налоги. В общем, ерунду всякую.

Теперь перед викингами стояла одна задача — проникнуть во дворец, по словам «прынца», целиком вырубленный в скале. А там оставались сущие пустяки — подавить сопротивление личной гвардии дяди, восстановить на монаршее место подопечного, получить обещанную весьма щедрую награду и плыть восвояси. Вопрос о том, чтобы идти и дальше искать затерянную деревушку уже не стоит: хватит с лихвой того, что возьмут здесь.

Охвен понимал в душе, что что-то в задуманном не так: спасенный властитель ему очень не нравился. «Пустое — терзаться. Лишь бы денег получить — остальное не наше дело. За этим ведь сюда и шли!» — сказал Густав, видя, что карел думает о чем-то неприятном. После этих успокаивающих слов он вдруг прозрел.

— Не того спасаем! — воскликнул Охвен, но на него никто не обратил внимания. Не до того было, чтобы прислушиваться к мнению какого-то чужеродного юнца. Лишь только кормщик безнадежно махнул рукой.

Чтобы попасть во дворец со стороны моря, нужно было подняться по почти отвесной скале на высоту примерно тридцати шагов. Там находился лаз в пещеру, соединенную с какими-то дворцовыми помещениями. Вот этим лазом и решили воспользоваться.

Никто летать не умел, поэтому этот вариант в рассмотрение не брали. Вскарабкаться по скале тоже не получалось: почему-то она была гладкая, словно полированная, чем разительно отличалась от других, ноздреватых и щетинившихся острыми выступами. Лишь на двух третях высоты были две глубоких ниши, разделенные перегородкой. Похоже было на глаза горы.

— Ну, и как нам туда забраться? — спросил у «прынца» Торн.

— Я думал, лестницу сделать, — ответил он.

— Ага, разобрать дракар и сделать лестницу в небо. А упереть-то ее куда?

Под гладкой скалой действительно не было места, чтобы разместиться четырем человекам, не говоря уже об установке длинного, в тридцать шагов, приспособления для карабканья вверх.

Вокруг не было ничего лишнего, чтобы могло помочь справиться с предстоящей задачей: ни деревца, ни камушков, ни свободных великанов. Морская вода, громадные неподъемные неровные куски скал и песок — все изобилие, предоставленное природой для полета фантазии. Закручинились все, за исключением местных жителей. Те сели в стороне на корточки и начали переговариваться. По долетавшим обрывкам фраз Петья сделал вывод, что они обсуждают, какие казни нужно применить к заговорщикам, когда они вновь окажутся в своем дворце.

— Ладно! — поднялся на ноги Торн. — Сидеть тут можно до скончания веков. У нас есть два выхода.

— Какие? — раздались голоса тоже поднявшихся на ноги викингов.

— Первый — плюнуть на это дело и пойти своим путем, то есть к Карфагену, — он оглядел своих товарищей, но те молчали. — Второй — забраться на эту чертову скалу.

Викинги изобразили лицами разочарование, кто как умел. Мысли, высказанные вслух вождем, были свежи.

— Делаем следующее, — начал Торн.

Через некоторое время к скале подошел гигант-молотобоец. С первого же броска он запулил свое оружие прямо в зев пещеры. Молот улетел куда-то, увлекая за собой крепкую веревку. «Прынц» с радостным криком подбежал к повисшему канату, намереваясь по нему подниматься. Еле успели его перехватить, чтобы не вытащил обратно молот и не обрушил его вместе с веревкой наземь.

— Тяжело быть бестолковым! — похлопал его по плечу Густав. Тот непонимающе закивал.

К скале подошли два самых высокорослых воина и расположились лицом друг к другу, прижимаясь одним плечом к камню. Они уложили себе на плечи две доски, некогда бывшие скамьями в дракаре. Получилась ступень. «Прынц» опять, возликовав, бросился забираться.

— Да ты никак не уймешься! — схватил его за штаны кормщик.

К этой ступени один за другим стали подходить четыре человека. Каждый из них забирался все выше и выше, становясь на плечи предыдущему. Самый верхний, а им оказался Ивальд, как раз достиг «глаз» горы.

— Давай, ослепи ее! — закричали снизу, но викинги, замершие в построенной из тел лестнице, не ответили. Всеми силами они удерживали равновесие. Впрочем, к счастью, скала имела уклон к пещере, поэтому акробаты прижимались телом к камню, что несколько облегчало их положение.

«Прынц» уже не рвался в бой. Запрокинув голову, он смотрел за происходившим с интересом попавшего в цирк, где выступали комедианты, ребенка. Рот его открылся, слюна стекала на подбородок, но он не обращал на это внимания. Зато невольно обратил Охвен.

«В морду ему, что ли дать?» — подумал он.

Тем временем Ивальд вытащил из-за пазухи железный костыль, примерился к правому «глазу» и начал забивать, отцепив с пояса увесистый молоток на короткой ручке. Стучал он, почти не глядя, стараясь вжиматься в камень и не менять положение тела. На удивление железный кол вошел в скалу до половины. Правда, из «глаза» временами летели искры, но они не способны были испепелить мокрого от напряжения норманна.

То же самое он проделал с левой «глазницей». Потом осторожно вытащил из-за шиворота еще одну доску от дракара и примостил ее на костыли. Получилась вторая ступенька. Снизу она выглядела вполне устойчиво. Когда Ивальд закрепил к костылям ремни, привязанные к его поясу, викинги разом выдохнули. И, словно, сдули молоток, который упал, глухо ударив песок у ног «прынца». Тот наконец-то сглотнул слюну.

Первая часть восхождения прошла удачно. Ивальд постоял некоторое время, опустив руки вдоль туловища, слегка потряхивая натруженные кисти. Сделав несколько глубоких вздохов, он ухватился за костыли и закричал:

— Готов!

Все повернули головы к Торну. Тот уже искусал себе все губы, словно это он только что забрался на такую высоту. Предстояла самая сложная половина, любая ошибка в которой могла обернуться гибелью.

— Пошли! — хриплым голосом проговорил он. — С богом!

Держащие первую ступень гиганты разом выдохнули и начали поднимать вверх свои доски. Одновременно с ними викинг, удерживающий на себе всю людскую пирамиду на мгновение выскользнул из-под ног стоявшего на нем. Все трое викингов теперь удерживались только за счет хватки за ноги стоящих сверху. Хуже всего, конечно приходилось Ивальду. На нем висело три человека. И если не свалиться с горы ему помогали ремни, привязанные к поясу, то ноги рисковали быть оторванными весом двух человек. Но к ним сразу добавился третий, который начал проворно карабкаться вверх по своим товарищам. Ивальд застонал, и даже на земле стало слышно, как хрустят его суставы.

Викинги поднимались вверх друг за другом, не боясь раскачиваться из стороны в сторону — лишь бы скорее избавить от своего веса уже кричавшего во все горло товарища. На вторую ступень встал тот, что был самым нижним. На него залез следующий и раскорячился, как паук — теперь снова надо было держать равновесие.

Когда Ивальд отпустил руки и повис на ремнях, то казалось, что он больше не шевельнется. А до пещеры оставалось не более двух шагов вверх.

— Как я выгляжу? — внезапно спросил он.

— Стал длиннее на целую голову, — ответил Охвен.

— Смешно, — согласился норманн. — Хорошо, что не наоборот. Прошу учесть при распределении богатств мою жертву.

— Ладно! Можешь дальше лезть?

Ивальд не ответил, посгибал ноги в коленях, словно проверяя, как они работают. Потом покряхтел и начал забираться наверх. Когда он перевалился через край пещеры, викинги разом захохотали. Пуще всех смеялся «прынц», подпрыгивал на месте и колотил себя ладонями по ляжкам.

Норманн ухватился за висящую без дела веревку, и по ней забрались наверх оставшиеся три человека. Теперь можно было не сомневаться, что все викинги, за исключением охранников дракара, одолеют подъем к этому отверстию.

— Вошли в скалу через задний проход, — потряс головой Густав.

6

Двигаться дальше не составило большого труда. Молотобоец играючи справился с перегораживающей пещеру решеткой. По извилистому ходу они спускались вниз до тех пор, пока «прынц» не остановил Торна.

— Дальше выход во двор моего чертога. Лучше будет, если мы подождем до раннего утра. Кто знает, что там изменилось, пока меня не было на месте, — сказал он.

Викинги расселись вдоль стены неширокого коридора, что вывел их к этому выходу. Охвен испытал огромное облегчение, когда их блуждание в темноте закончилось. «Прынц» уверенно вел их, подсвечивая себе дорогу время от времени факелом. Вытянувшись вереницей, воины следовали друг за другом, зачастую теряя из виду огонь, скрывавшийся за очередным поворотом. Местами от их пещеры в стороны отходили ответвления, попадались какие-то норы в стенах. Иногда присутствие чужого злобного дыхания было настолько отчетливым, что хотелось выхватить меч и с криком махать им вокруг себя. Порой факел давал блики на стенах, отражаясь множеством зловещих лучиков. Однажды, этот слабый свет выхватил фигуру, напоминающую человеческую, неторопливо скрывшуюся в ответвлении тоннеля. Охвен, шагавший в хвосте их колонны, боялся оглядываться назад, потому что, как-то опрометчиво бросив взгляд за плечо, увидел немигающие красные глаза, устремленные на него на уровне своих плеч. Этих глаз была не одна пара. Шорохи и вздохи преследовали викингов всю дорогу до выхода. Самое интересное заключалось в том, что все, и Охвен в том числе, были уверены, что никто на них не нападет. Когда же они закончили свой поход сквозь темноту, то «прынц», оглянувшись, что-то пробормотал, то ли удивляясь, то ли радуясь. Петья дисциплинированно перевел:

— Неужели все вышли?

Охвен поражался, как же властитель ни разу не сбился в этом хитросплетении лабиринта, пока не вспомнил, что всегда, когда тот с факелом оказывался на виду, то держал правую руку, отставленную в сторону. Просто «прынц», будучи местным жителем, наверняка знал откуда-то, что если идти от входа к морю сквозь скалу, то нужно держаться левой стены. А обратно, стало быть — правой. Правило лабиринта: держись рукой за стену — и обязательно дойдешь до выхода. Если, конечно, хватит жизни.

Дворец, впрочем, как и другие постройки, располагался в небольшой долине, окруженной неодолимыми горами на манер подковы. Вход в него преграждала рукотворная каменная стена с тяжелыми, обитыми железом и укрепленными цепями, воротами. Это и был, так называемый, передний проход.

Теперь викингам предстояло пройти сквозь дворец до опочивальни дяди-заговорщика. С рассветом «прынц» вышел из убежища и, нагло встав на виду у караульных стражников, подозвал к себе их начальника. Тот прибежал на полусогнутых и бухнулся в пыль, выказывая вселенское почтение. Получается, не все в этом гнезде знали, что власть претерпела изменение. Властитель вернулся к поджидавшим его в скрытом от посторонних глаз месте викингам преисполненный значительности и в прекрасном расположении духа.

— Дядя мой с утра выехал из дворца. Должен вернуться к вечеру. Тут мы его и встретим, — сказал он. — А пока прошу вас сопутствовать мне в кое-каких делах.

Викинги последовали за «прынцом» во дворец, напряженно озираясь и стараясь ступать бесшумно. Зато владыка топал за всех. Встреченные в зале спешащие по утренним делам люди сгибались до пола в поклоне и уходили дальше, не пытаясь удивляться чудесному появлению их государя. Но один, гордо несущий голову господин, вдруг появившись из-за угла, немедленно изменился в лице и, не придумав ничего умнее, приказал атаковать сопутствующим его воинам в юбках. Те не успели поднять свои раззолоченные копья, как оказались изрубленными подскочившими к ним норманнами. Они снопами повалились на пол, пятная его кровью и корчась, отчего юбки задрались до ушей.

— Это скопцы! — сказал Рогатый, вытирая юбкой свой окровавленный меч.

— Это евнухи! — присмотревшись, возразил Густав.

— Кто — евнух? — подошел к ним Торн.

— Он! — одновременно произнесли воины, указывая друг на друга пальцами.

Викингам еще несколько раз пришлось обагрять кровью свои мечи. Но больше это походило на резню — уж больно неожиданным было возникновение во дворце из ниоткуда низложенного недавно правителя с целым отрядом вооруженных людей.

Триумф «прынца» был полный. Реального сопротивления оказать никто не смог. Так некстати для заговорщиков отлучившийся из дворца дядя правителя был настолько уверен в своем успехе, что не оставил вместо себя никакого преемника на случай внезапного переворота. Действия людей, пытавшихся оказать отпор, были разрозненными, поэтому нерезультативными. Никто из викингов не получил даже пустяковой царапины.

— Что теперь? — через Петью спросил Торн у правителя.

— Прошу вас отдохнуть у меня хотя бы недельку, — ответил тот.

— Отдохнуть? — не понял вождь.

— Да, — томно вздохнул «прынц».

Как оказалось, с армией проблем не было: они присягали своему государю и каких-то особых недовольств, чтобы восстать, не имели. Вот если бы он пропал, или погиб, тогда — да. Недовольна, как всегда, была только чернь: налоги высоки, стражники лютуют, жестокие наказания за малейшие провинности и тому подобное. Главный заговорщик куда-то потерялся. Может, бежал в страхе. Остальных отступников либо уже поубивали викинги, либо позднее, когда правитель получит доклады верных людей, казнят. Порядок восстановлен, ошибки учтены.

— Ладно, тогда время получить расчет, — сказал норманн. — А потом — отдых.

— Как изволите, — согласился «прынц». По его хлопку в зал, где происходил разговор, вошли вооруженные люди. Их было много и выглядели они самым неприятным образом: огромные, смуглые и горбоносые, вооруженные так, что даже за ушами торчали какие-то то ли стрелки, то ли ножики.

— Евнухи? — спросил Торн, подсчитывая свои возможности продержаться живым достаточно долго, чтобы прибежала подмога.

— Да вроде бы нет, — внимательно наблюдая за вождем, сказал властитель. — Личная гвардия. Точнее, малая ее часть.

— А где же она была, несколько дней назад, когда мы совершенно случайно встретились? — поинтересовался норманн, не выказывая ни радости, ни печали от вида насупившихся воинов.

— Это новая гвардия, неустрашимая и непобедимая.

— Бывает, — пожал плечами Торн. — Итак, мы тут об оплате говорили, если не изменяет память.

— Да-да, конечно, — закивал головой «прынц». — Все, как мы и уговаривались.

Он кивнул головой, и откуда-то из-за спин гвардейцев вынесли сундук, объемом своим внушающий надежду и уважение. Откинутая крышка лишила дара речи Петью, но удовлетворила вождя: если сундук до самого дна заполнен тем же, что и в верхнем слое, то их поход к теплым морям можно считать наполовину удавшимся. Полной удачей он обернется уже дома, если боги позволят довести все это сокровище в целости и сохранности.

— Сходи-ка, кликни кого-нибудь из наших, — обратился Торн к переводчику. — Да рот не забудь закрыть, а то ворона залетит.

— Яволь, — ответил Петья и испарился.

Вождь понимал, что эта демонстрация силы правителя была задумана не просто так. Сокровища-то они возьмут, вот смогут ли вынести отсюда — это вопрос.

Когда сундук вынесли в покои, что были отведены для викингов, «прынц» ленивым голосом напомнил:

— Ну, теперь-то можно и отдохнуть?

— Теперь можно и отдохнуть, — согласился Торн и вышел. Гвардейцы проводили его взглядами, напоминающими немой укор собаки, у которой отобрали, не дав даже облизнуть, принесенную кость.

7

Правитель не обманул: сундук был доверху набит драгоценностями. Викинги оживились, но вождь их сразу успокоил.

— Нам предложено отдохнуть здесь несколько дней. У меня сомнения, что по окончанию, так называемого, отдыха, мы сможем победной поступью выйти отсюда, пренебрежительно волоча за собой сей полный ларец. Если кто-то считает иначе, пусть выскажется, — сказал он.

Викинги призадумались, Рогатый чесал за ухом. Со стороны можно было решить, что он чешет голову ногой, как большой пес чрезвычайно глупой наружности. Охвен, наблюдавший это, не выдержал и коротко рассмеялся.

— Чего весело? — мгновенно вскипел Торн. — Может, хочешь что-нибудь предложить?

Да, уж если Веселый Торн, не оценил смех, вернее — оценил не в свойственной ему манере, то дело действительно худо.

— Предлагаю, — сказал Охвен и голос его внезапно сорвался. Но даже вырвавшийся петушиный клекот не вызвал тени улыбок у товарищей. Призрачное благосостояние всегда пагубно воздействует на чувство юмора.

— Все наше богатство нужно вынести через задний проход, — продолжил он.

— Это как? — возмутился Трувор. — Всем в задницу, что ли, пихать?

— Не всем, а только тебе — у тебя она самая большая, — засмеялся Ивальд. — Вон ты даже морских богов ею испугал.

Викинги разразились таким хохотом, что с потолка посыпалась побелка.

— Дело говорит ливвик! — сказал Густав, когда вновь наступила относительная тишина.

— А дорогу обратно кто-нибудь помнит? — подал голос Рогатый.

Густав, Ивальд, Охвен и еще несколько человек подняли вверх указательные палцы. Загадку лабиринта знали, оказывается, многие.

— Так, с дороги, конечно, не сбиться, — снова заговорил Торн. — Это не проблема. Сложность в другом: можно ли пройти сквозь этот тоннель, где, как я заметил, обитают совсем недружественные нам создания. Положим, по дороге сюда их испугало наше количество. Но сейчас-то идти предстоит троим, от силы четверым. Большинство должно быть готовым пробиваться сквозь главные ворота, возможно с боем.

Охвен понял, что предложение его принято, но сам вызываться пробираться в темноте по узкому коридору, где в ответвлениях сидят голодные и кровожадные твари, не решился.

— Думаю, их сдержало не наше количество, а свет, который нес «прынц». Иначе бы эти твари так же, как и мы, могли бы добраться до выхода и устраивать охоты за обитателями этого дворца. Что-то похожего не наблюдается, — проговорил Густав.

Вождь призадумался, но, по всей видимости, не нашел другого решения.

— Кто пойдет? — спросил он без обиняков.

Вызвалось народа больше, чем требовалось — викинги ничего не боятся. Торн выбрал из них пятерых, включая и Густава. Сокровища из сундука равномерно распределили по пяти заплечным мешкам, намотали каждому по два факела. В сундуке осталась только какая-то дудочка, сделанная из рога неизвестного животного и оправленная в обыкновенное железо. Ценности она никакой, по общему мнению, не представляла.

— Можно мне ее взять? — попросил Охвен, вспомнив про чудесную свирель, что была когда-то в прошлой жизни у ижоры Вейко.

— Да ради бога, — кивнул головой Торн.

Викинги еще занимались какими-то подготовительными делами, как вдруг, неожиданно для всех, раздался пронзительный звук, будто убили лося, и тот ревет в предсмертной тоске и печали. Вздрогнули разом все, кроме Охвена. Оказалось, это он дунул в дудочку.

— Силен ты в музыке, — похлопал его по плечу Ивальд.

Вечером состоялся пир, затеянный «прынцем». Такого не могли припомнить на своем веку никто из викингов: самые разнообразные фрукты перемешивались с изысканными яствами, вино текло рекой, полуодетые (для большинства же — полуголые) танцовщицы изгибались, призывно колыша всем, чем можно колыхать, музыканты, раздув щеки, выдувал медь из своих труб, невозмутимые черные парни махали гигантскими опахалами, разбросанные в великом изобилии подушки позволяли придавать телу более естественную сидячую позу. Наслаждайся жизнью, воин!

Торн опасался, что им в еду или питье могут подсыпать какое-нибудь сонное зелье, или, на худой конец, яд. Поэтому он предупредил всех есть только с общих блюд, а пить только тогда, когда будет уверенность, что с этого кувшина разливают всем. Правитель, памятуя о недавнем заговоре, был тоже крайне осторожен: всю еду и питье предварительно дегустировали очень довольные слуги.

Рогатый, выждав момент, когда ему нальют вина из кувшина, которым только что обнесли местную знать, поднял тост. Он встал на колени, так сказать, возвышаясь над столом, поднял вверх руку с кубком, пробормотал что-то непонятное даже самим норманнам и выпил на всеобщем обозрении. Народ не спеша присоединился к нему, пригубив из своих чаш. А викинг тем временем не торопился вновь улечься на подушки, он посмотрел по сторонам, убедившись, что все приложились к питию. Потом он вдруг поднялся с колен на ноги, схватил себя обеими руками за горло, выпучил глаза и захрипел. При этом он качался из стороны в сторону, всем своим видом показывая, что вот-вот упадет.

Его поведение не осталось незамеченным: танцовщицы прекратили колыхаться и дружно завизжали, придворные завыли, викинги побледнели, а стража схватилась за мечи. Никто не двигался с места, потому что охранники, взволнованные и испуганные, могли от избытка чувств и голову ненароком отхватить.

Рогатый между тем упал на спину, перевернулся на живот и подполз к своему месту. Викинги, увидев, что тот принялся с энтузиазмом есть, пить и еще подмигивать товарищам обеими глазами, тоже продолжили свой ужин. «Ай да молодец, Рог!» — подумал Охвен. — «По реакции хозяев теперь понятно, что злодейское отравление не входило в их планы». Хозяева тем временем голосили на все лады. Некоторые, обнаружив, что мертвых пока не видать, гости питаются за обе щеки, тоже прекращали упражняться в вокале и утомленно откидывались на подушки. Наконец, все, за исключением одного человека, умолкли, хлопая глазами и с трудом переводя дыхание. Визжал на высокой ноте богатырского сложения мужчина в намотанном на голове полотенце, или чем-то еще, что очень напоминало рушник. Он никак не мог остановиться, потому что, простившись с жизнью, закрыл глаза. Усердие его было вознаграждено едким запахом, от которого соседи солиста чуть не принялись падать в обморок. Даже невозмутимым норманнам смрад начал щипать глаза.

По указанию «прынца» виновника зловония вынесли куда-то за пределы видимости и слышимости, потому что наступила полная тишина, прерываемая только свистом опахал, в ускоренном темпе мелькающим в руках слуг. В это время, когда, казалось, можно было расслышать удары сердца соседа, Охвен дунул в свою дудку. Все в зале, включая стражников, подпрыгнули на шаг от пола. Охвен не мог не продудеть — это была лебединая песня сегодняшнего вечера. К первому лиходею со слабым желудком, прибавился еще один, без чалмы, но весь в сверкающих ожерельях. Его тоже вынесли стражники, которые не спешили успокаиваться после своего возвращения и, поводя носами, подозрительно оглядывали каждого.

Непринужденная атмосфера светского приема как-то скомкалась. Девушки-танцовщицы заплакали и упали на грудь мужчинам, сотрясаясь от рыданий. Норманны с сострадательными лицами гладили их по волосам и трогали за ягодицы, отбивая чужие лапы тех, которым не досталось плакальщиц.

— Шутка! — громко сказал Веселый Торн, смахнув ненароком со лба крупные капли пота.

— Шутка! — повторил «прынц» и, сдерживаясь, медленно встал. — Я на минуточку.

За ним потянулись бледные, но решительные придворные.

— Девочки! Пора и нам отправлять гонцов, — сказал вождь. — Ну, вы, блин, даете!

Рогатый и Охвен виновато пожали плечами.

Чтобы уйти незамеченными, у викингов было совсем немного времени. Пятеро норманнов, надев на плечи мешки с сокровищами, отправились в опасное путешествие. Пока все остальные, изображая дикость и варварство, справляли естественную нужду в близлежащих к «заднему проходу» кустах, Густав и четверка отважных людей зажгли факелы и ушли в темноту. Охвен поежился — ни за какие богатства он бы не пошел туда, где из нор глядят красными глазами алчущие крови создания.

Оставшиеся викинги вернулись к трапезе. Потихоньку подтянулись и прочие гости. Только тех двоих среди них не хватало — то ли их убили, нахрен, то ли у них не было сменного белья. Ужин продолжался с прежним размахом, лишь придворные люди все время косо поглядывали в сторону северян, ожидая от них новых «шуток».

8

Следующим утром Торн наказал своим воинам быть постоянно готовым к отходу. Он искал благоприятного случая. Вождь понимал, что их при дворе опасались, но не боялись. Тех непродолжительных схваток не хватало, чтобы произвести устрашающее впечатление на былых союзников. Хотя, нить судьбы у каждого воина уже была сплетена, готовая оборваться в отмеренный срок, но благоразумие никак не подменялось храбростью и отвагой. Идти тупо на приступ главных ворот, когда из-за каждого угла могут вылететь предательские стрелы — было попросту глупо. Бегать по дворцу и резать всех и каждого — тоже не имело смысла. Норманн напряженно искал выхода из этого положения. Викинги слонялись по двору, упражнялись вместе с гвардейцами в технике владения мечом. И судьба улыбнулась вождю, отдав должное его терпению и мудрости. Впрочем, правильнее было бы сказать, оскалилась.

Охвен тоже болтался по двору, присматриваясь к виртуозным взмахам оружия. Сам он несколько неловко себя чувствовал, позируя перед чужими вояками. Поэтому предпочитал всегда оказываться в роли наблюдателя. Мимо них прошла, на мгновение остановившись, невысокая черноволосая девушка. Само по себе это ничего не значило — мало ли народу ходит тут по своим делам. Но ее взгляд, брошенный на жизнерадостно размахивающих клинками северян, насторожил Охвена. Она посмотрела ни игриво, ни равнодушно. Девушка взглянула на викингов с сочувствием. В то же время она очень чего-то боялась, будто пыталась найти у кого-нибудь поддержки. Почему это привиделось Охвену — было ему непонятно. Лицо девушки было почти полностью закрыто легкой тканью, но молодой карел уверовал, что у нее черные волосы и черные глаза, что она — красивая. В руках она несла какую-то шкатулку и направлялась в сторону той скалы, где были мрачные подземелья.

Охвен двинулся за ней сам, даже не пытаясь дать себе отчет — зачем? Отряд не заметил потери бойца, лишь один человек случайно обратил внимание на реакцию карела, подумал чуть-чуть и пошел следом.

Девушка между тем, дойдя до горы, двинулась вдоль нее, удаляясь от прохода, известного викингам. Она не оборачивалась, уверенная в том, что никто не обратил на нее внимания. Охвен шел следом, удивившись, когда красавица пропала в тени ниши. Его изумление еще больше возросло, ступив за ней: проделанный в скале коридор уводил куда-то в сумрак. Он вытащил меч и без раздумий последовал дальше. Идти пришлось совсем недолго. Сюда не долетали никакие звуки со двора, поглощенные каменными толщами, зато прекрасно было слышен звук, более всего подходящий для скрипа ключа в давно не смазанном замке.

В дальнем конце, освещенной кем-то установленным факелом, просторной залы девушка склонилась над дверным запором.

— Ты что делаешь? — спросил Охвен, позабыв все законы вежливости, подойдя незамеченным к незнакомке.

Она, конечно же, вздрогнула, уронила снятый с двери замок на пол, порывисто подняла шкатулку и прижала ее к себе. Поворачиваться она не торопилась. Тогда Охвен положил ей руку на плечо, чтобы она посмотрела ему в глаза.

Да, это была настоящая красавица, накидка с головы слетела, представив взгляду карела лицо, настолько потрясшее его, что сердце, пропустив несколько ударов, учащенно забилось потом уже где-то в горле. Охвен не мог вымолвить ни слова: черные глаза немыслимой по изящности формы тревожно смотрели на него, и он тонул в глубине этих глаз. Сколько они так простояли — неизвестно, время в таких случаях имеет свойство останавливаться.

— И что же мы имеем здесь? — раздался вдруг, как гром среди ясного неба, раскатистый голос.

Охвен медленно обернулся, все еще не в состоянии владеть собой, девушка прижала к себе шкатулку еще сильней. К ним подходил, прищурив глаза, Веселый Торн, одновременно убирая меч в ножны.

— Это свидание, Охвен? Или как?

Охвен с трудом сглотнул и выдавил из себя:

— Или как.

— А позвольте полюбопытствовать, милая дама, что вы так напряженно к себе прижимаете? Это какая-то тайна? — спросил вождь, но, видя, что девушка его не понимает, просто протянул руку вперед. Двусмысленность у этого жеста отсутствовала.

Незнакомка, прекрасно догадавшись о желании викинга, поступила почему-то по-своему: она протянула шкатулку Охвену. Тот принял маленький ящичек и собрался, было, его открыть, но норманн его остановил:

— Давай, что ли, к огню подойдем, чтоб лучше было видно.

Единственный факел, освещающий эту заброшенную и запустившуюся залу, слабо потрескивал у противоположной стены. Но его мечущегося огня хватило, чтобы рассмотреть, что внутри шкатулки лежат два женских ожерелья изумительной красоты. Тонкая работа, вплетающиеся в золотой орнамент жемчужины, магический черный камень у одного украшения, пурпурно-алый самоцвет у другого. Такого Охвен не видел за всю свою жизнь. Да что там Охвен, Торн затаил дыхание, ощупывая взглядом драгоценности.

Две мысли, совсем не связанные между собой одновременно пришли в голову карелу: «Надо вернуть шкатулку» и «Откуда здесь сквозняк?» И, прежде чем норманн успел протянуть руку к чужому богатству, он захлопнул ящичек, намереваясь подойти к незнакомке.

— Ты куда? — хрипло проговорил Торн.

— Отдам девушке то, что принадлежит ей, — ответил Охвен и отвернулся. Что-то опять было не так, карелу на память пришли слова кузнеца: «Не закрывай глаз на затылке!» Он сделал всего пару шагов и обернулся.

На Торна было страшно смотреть: огонь, светящий из-за спины, создавал над его фигурой какую-то призрачную оранжевую оболочку, волосы, превращенные игрой света и тени в единую массу, формой своей напоминали блеклую дьявольскую корону с вплетенными в нее змеями. В руке он держал меч, но ужаснее всего были глаза. Они были такими же, как у тех тварей в подземелье: красными и жаждущими крови. Человек Торн куда-то подевался, уступив место чудовищу.

Охвен не испугался, он удивился, даже не предпринимая попыток обнажить свой клинок. Он смотрел в глаза вождя, не пытаясь хоть как-то защищаться. Но тот тоже не двигался, лишь лицо временами искажалось, словно по нему пробегали судороги.

Мгновения таяли, как воск на свечке, и вот уже дальнейшее бездействие стало казаться странным и неестественным. Охвен отвернулся и подошел к несчастной девушке, всунул ей в руки шкатулку и собирался уже выходить вон отсюда. Торн тем временем двинулся с мечом, который так и не убрал в ножны, к двери, словно всегда собирался проверить, что же за ней. И вождь, и воин не смотрели друг на друга, будто стыдясь чего-то.

Прекрасная незнакомка, получив свою драгоценную шкатулку, пробормотала что-то, но никто не понял ни слова. Торн отворил дверь, которая, несмотря на древность и массивность, легко повернулась на петлях.

Из мрака вышел большой черный человек в доспехах и ударил норманна по голове то ли палицей, то ли жезлом. Конечно, если бы это произошло в другое время, то вождь успел бы как-то среагировать. Но в этот миг все мысли Торна никак не касались злополучной двери, поэтому он принял удар, даже не дрогнув. Глаза у него закатились под брови, ноги начали подгибаться в коленах.

— Вождь! — закричал Охвен, вытаскивая свой меч из горла чернокожего гиганта. Как он подскочил к теряющему сознание Торну, да при этом еще и воспользовался своим клинком, доселе покоившимся в ножнах — вспомнить было невозможно.

Карел за шиворот дернул викинга к стене, и тот упал на пыльный пол в самый угол, оставшись лежать неподвижно, как полено. Однако, своего меча он не выронил, продолжая удерживать рукоять в кулаке.

Девушка вскрикнула и, присев на корточки, постаралась вжаться в стену рядом с норманном.

Из дверного проема вышел еще один черный воин, другой, вполне светловолосый, выглядывал следом. Черный, уцепившись рукой за косяк, вознамерился перешагнуть через павшего коллегу, не полностью отдавая себе отчет, что здесь происходит. Через тело он, конечно, переступил, но дальше совсем потерял чувство ориентации, побежал к единственному факелу, но умер, наверно, уже на ходу. Ударился лбом об стену и упал, распростерев руку в сторону. Вторая рука так и осталась висеть на косяке, срубленная стремительным замахом карела.

Светловолосый догадался обо всем верно, он свирепо оскалился и просто так умирать не собирался. За ним показалось еще два человека. Тело, мешающее свободному выходу пришельцев из дверного проема, мощным пинком отшвырнули в зал. Охвену пришлось даже увернуться от него. Теперь он стоял, ощущая за лопатками стену, под ним лежал бессознательный, как надеялся молодой воин, Веселый Торн. Где-то сбоку в ужасе затаилась девушка.

Охвен понимал, что за дверью чужих воинов очень много, и одолеть их ему невмоготу. Тогда он, пользуясь некоторой заминкой, достал с пояса свою волшебную дудочку, с которой теперь не расставался, но не имел возможности практиковаться и вложил ее в рот. Заодно выхватил и дагу, чтобы защищаться с двух рук. То, что он будет нападать, даже не рассматривалось.

Когда враги стали приближаться, он дунул, что было мочи. Безумный рев боевого ишака наполнил собой весь зал и, не торопясь, утек в оба выхода. Неприятель, видать, не был на недавнем пиру, поэтому в его рядах наступило смущение. Охвен этим непременно воспользовался и полоснул светловолосого под живот. Тот сразу же побросал свое оружие и двумя руками попытался задержать вываливающиеся из утробы внутренности. Остальные замахали мечами, только успевай уворачиваться и отбиваться.

Охвен дунул еще раз и начал отступать к стене. Дальше двигаться было некуда: под ногами Торн, сзади стена. Внезапно резкая боль пронзила ногу, заставив его упасть на колено. Отбив вражеские клинки сверху, он резким движением головы посмотрел, что же происходит? Милая незнакомка вырвала меч из рук Торна и нанесла удар Охвену сзади, теперь бросила оружие и закрыла лицо руками. Вот ведь как, предупреждал мудрый кузнец!

Пораженный мечом вождя, который всегда был исправно остер, под колено, Охвен, как ни странно, не поддался ни панике, ни страху. Нога быстро немела, но сознание как бы раздвоилось и замедлилось. Карел прыгнул в ноги наседающим врагам, поймал на острие потерявшего равновесие воина, полоснул дагой по ноге другого. Перекувырнулся и прыгнул обратно, отталкиваясь одной ногой. Другая как бы отсутствовала и даже мешала. Прыжок был защищен с боков медленно оседающим умирающим неприятелем и другим, который непроизвольно задрал увеченную ногу. Едва упершись в стену, Охвен укоротил на голову и его. Согнув свою раненную конечность, он установил ее на тело вождя. Пусть не обижается потом, что у него в ногах валялся, Охвен скажет даже, что вытирал об него свои ноги.

Только вот доведется ли сказать? Голова кружилась, мелькающие мечи норовили ужалить, но Охвен отбивался и сам наносил выпады, не слыша вокруг ничего. Он дунул в дудку еще раз, но не услышал ни звука. Факел стал гаснуть, или на него налили крови, потому что свет вокруг стал красным. Начала дрожать и другая нога, Охвен оперся на спину, отвлеченно обратил внимание, что чей-то меч ударил его прямо по голове, но одновременно попал и по скале, поэтому не смог довершить задуманное. Зато Охвен бросил свою дагу и отметил, что она вонзилась прямо в открытый рот обидчику. Еще один раз он отбил удар, более не в состоянии поднять свой меч, вздохнул и обессилено уронил руки. Никто не воспользовался этим. Благородные! Появилось лицо Ивальда с перекошенным в крике ртом. Потом возник Рогатый, тоже непривычно взволнованный. Потом пришла темнота.

9

Над землей бушуют травы.

Облака плывут кудрявы.

И одно — вот то, что справа — это я.

Это я. И нам не надо славы.

Мне и тем, плывущим рядом.

Нам бы жить — и вся награда.

Но нельзя…

Эти вирши были всем для Охвена. Может быть, они беспрестанно звучали в голове, а, может, звучала лишь одна фраза, притягивающая все остальные слова. И было непонятно, воспринимал он каждую строку отдельно, либо весь стих сразу отпечатывался в мозгу, как клеймо, налагаемое на кожу. Охвен жил только этими виршами, старясь уловить нечто ускользающее то ли в явь, то ли в смерть. Иногда откуда-то издалека доносились голоса, сливающиеся с шумом, произносившие непонятные слова: «ложи, ложи», «брызги», «привязать». И еще был слышан смех. Но Охвен не мог понять никакого смысла в этом, потому что главное было совсем в другом: «Нам бы жить…» Но и эту важную вещь постичь он был не в состоянии. От своего полного бессилия ему хотелось заметаться и закричать, но строки снова и снова всплывали в сознании, тщетно заставляя искать объяснение. Только одинокая и никем не замеченная слеза вытекала у него из-под ресниц.

Охвен открыл глаза и увидел яркие, как звезды точечки огоньков. Впрочем, это и были звезды. Он нашел глазами Кол, находившийся на своем привычном месте и указывающий на север. Вокруг стоял равномерный шелест. Так слабо шипеть могут только волны, разрезаемые килем, когда дракар идет под парусом. Охвен попробовал поднять голову, чтобы оглядеться, но не смог — сразу же звезды закрутились, как в хороводе. Он закрыл глаза, чтобы опять не провалиться в беспамятство, и попробовал что-нибудь сказать. «Жить», — складывал язык звуки, но раздался лишь слабое шипенье, словно карел стал змеей.

— Ого, кто к нам вернулся! — раздался негромкий голос, который был явно знаком. Густав! Только он ночью бодрствует на дракаре, когда тот идет под парусом.

— Эй, пить! — снова тихо, но требовательно произнес кормщик.

Где-то рядом раздался шорох шевеления, и чьи-то нежные руки приставили к потрескавшимся губам Охвена смоченную в воде материю. Интересно, подумал молодой воин, кто же себе такие руки отрастил? Ивальд? Петья? Рог? Торн? Но додумать не смог, потому что провалился в крепкий сон, где совсем не надо было искать тайные смыслы, только спать.

Снова открыть глаза он смог только под вечер. Как ни странно, чувствовал себя Охвен гораздо лучше, хотелось пить и есть. Он пошевелил головой, и к нему сразу же подскочил Рогатый.

— Есть! — прошипел карел. — Пить!

— Что? — не расслышал норманн. — Не понял! Еще раз скажи!

Охвен был бы рад, но язык отказался шевелиться в сухом и шершавом рту.

— Пить он просит, дубина! — сказал Густав. — А, может быть, и есть!

— Ну-ка, пошевеливайся, — проворчал Рогатый. — Бульон ему дай!

Опять те же изящные руки поднесли ко рту чашку, наполненную ухой. Охвен, уловив запах, заволновался. Его волнение выразил желудок, который издал странные квакающие звуки.

— Ну, аппетит появился, значит, жить будет! — раздался голос Ивальда, и викинги дружно рассмеялись.

Охвен, не поднимая головы, влил в себя целую чашку деликатеса, даже вспотел с непривычки. Ему поднесли еще одну, в которой плавали измельченные кусочки рыбы.

Пока не накатила сонливость, Охвен решил сказать что-нибудь:

— Нам бы жить!

Его голос оказался услышанным не только им самим, но и стоящими рядом товарищами.

— Ну, вот, уже и голос прорезался.

Это проговорил Густав. Торн почему-то молчит. Торн! Охвен вспомнил искаженное лицо вождя, когда тот направлял меч ему в спину, потом безвольно лежащего у него в ногах, когда пришлось рубиться со взявшимся неизвестно откуда врагом.

— Что с Торном? — прошептал карел.

— Вождь! — прокричал Рогатый. — Тебя требует, подай голос!

— Ав-ав, — пролаял Торн. — Пока еще на месте я! Давай, поправляйся! Герой!

— Где мы? Что было? — спросил Охвен.

— Ну! — начал Рогатый, мастер выступлений. — Завтра будем дома! Все хорошо!

Потом кормщик, когда викинги разбрелись по своим местам, поведал, что произошло тем судьбоносным днем. Сам-то он отсутствовал, но, уже неоднократно наслушавшись историй, прекрасно знал, что случилось на самом деле.

Викинги, забавлявшиеся оружием на дворе, услышали злобный звук Охвенской флейты, но только посмеялись, вспоминая события прошлого вечера. Однако, насторожились придворные гвардейцы. И уже, когда Охвен дунул во второй раз, со всех ног помчались по направлению, откуда принеслись ужасные трели. Тут уж и норманны бросились следом.

Они ворвались в потайную залу на звуки мечей и крики раненных. Гвардейцы застыли в изумлении, им было непривычно видеть, на что способен не самый искусный из викингов, как им потом сообщил Ивальд. Восемь мертвых могучих воинов лежало у ног окровавленного молодого парня и в разных концах зала. Вышедшие из двери захватчики ощетинились мечами, но испытывали непонятную робость, видя судьбу их товарищей, и атаковали Охвена вяло. Когда же в зал ворвались гвардейцы и норманны, то конфузливость победила, враги, толкаясь плечами, устремились обратно в дверь. Тут уж викинги, мгновенно оценив залитого кровью Торна и упавшего на него сверху Охвена, бросились вслед, горя жаждой мести.

В тесном коридоре двоим было трудно развернуться, но Ивальд скомандовал тактику, применяемую при битве внутри крепостей, учитывая стесненные условия. Вперед выдвигался викинг, принимающий ожесточенно рубить обороняющегося противника с обоих плеч. Выдержать такой бешеный темп долго никто не в состоянии. Утомившийся норманн внезапно падал наземь, через него переступал следующий, словно перенявший эстафету. Тот тоже трудился в поте лица, пока не обрушался вниз.

У врагов, попавших в такую мясорубку, сразу же портилось настроение, они начинали поспешно отступать, выискивая любую возможность улизнуть. Тут уже о воинском мастерстве никто не вспоминает.

На запах крови в подземелье откуда-то начали проникать странные создания. Они бросались на раненных, кусались и шипели. В суматохе боя никто не обратил на них внимания: викинги методично вырезали захватчиков, те пятились, проклиная свою незавидную долю. Когда Ивальд посчитал, что они нанесли противнику значительный урон, то крикнул всем возвращаться обратно. Норманны резво отступили, помогая своим товарищам, получившим все-таки порезы и царапины от неприятеля. Нечаянно они выволокли в залу случившегося между ними нелюдя. Тот был весь серый от страха, а, может быть, просто цвет кожи такой. Совершенно круглые глаза, лишенные ресниц и бровей, отражали свет факела зловещим красным огнем. Острые клыки, как зубья пилы, наводили на сомнения по поводу того, что эта тварь питается одними одуванчиками. Когти тоже были замечательны своей полезной длиной и старательно поддерживаемой остротой. Рогатый, держащий загрустившее создание, увидел, кого он спас только при свете факелов в полной людей и мертвых тел зале.

— Ооей! — брезгливо сказал он, хотя за миг до этого нес тварь в своих объятиях, как пылкий влюбленный свою голубку. После этого он грубо сбросил нелюдя на пол, тот в ответ слабо плюнул, зашипел, как болотный газ и начал морщиться. Гвардейцы, увидев чудо, заголосили пуще прежнего и начали с безопасного расстояния трясти своим оружием. Но тварь съеживалась все больше, наконец, как-то неохотно развалилась на составляющие: голову, руки, ноги и еще что-то. Не успел Рогатый прокричать, что у создания есть хвост, как останки окутались голубоватым пламенем и успешно превратились в пепел.

Торна и Охвена вынесли наружу. Прибежали придворные лекари и начали колдовать у двух неподвижных тел. Карелу удалось остановить кровь из подрубленной сзади под коленом ноги, но дышал он еле-еле. «Много крови потерял», — качали головами врачеватели. А вождя на удивление быстро привели в чувство: сунули под нос какую-то дурно пахнущую тряпочку — и тот зашевелился. Когда Торн пришел в себя окончательно, его жутко тошнило, в глазах отчаянно двоилось, он не мог передвигаться без помощи. Перед тем, как принесли носилки, он потребовал, чтобы лекари сделали все, но не дали Охвену умереть.

Приказ, конечно, дело обязательное, но никто, в том числе и викинги, не верили, что карел оживет. Он не приходил в себя, но и не умирал. Его держали в тепле, сквозь трубочку поили сладкой жидкостью, меняли повязки на ранах, закрепили на ноге лубок, чтобы заживала перебитая нога.

Девушка, что обнаружилась в зале, конечно, созналась. Она была то ли одной из жен дяди «прынца», то ли его наложницей. Она запустила воинов ренегата в тайную комнату, откуда они должны были ночью напасть, используя ту же тактику, что и викинги по приходу сюда. Но не срослось. В отчаянье она ударила Охвена мечом по ноге. Властитель предложил ее казнить, но вождь рассудил иначе.

— Завтра мы двинемся в обратный путь, — сказал он, отчаянно скашивая глаза. — У меня в дракаре есть лишнее место, но нет лишней пары рук. Она пойдет с нами, чтобы в пути ухаживала за Охвеном.

— А если твой воин умрет? — спросил владыка.

— Тогда умрет и она.

Викинги вышли из замка совершенно спокойно. Их откровенно побаивались и поэтому не чинили никаких препятствий. Уж, если не самый лучший из северян зарубил восьмерых отборных воинов, то что же могут сделать остальные!

К дракару пришли без приключений, неся бессознательного Охвена на носилках. Там их и встретил Густав, обзаведшийся шикарным шрамом от правого уха до угла рта, и трое других носителей сокровища. Все драгоценности удалось доставить на борт, а также тело четвертого носильщика. Он погиб в пещере, отбиваясь от нечисти, но его там не бросили. Уже мертвого вынесли к выходу за решетку. Густав не пытался точно рассказать, что же произошло на самом деле, но и без этого было понятно, что парням досталось изрядно.

— Кто погиб? — спросил Охвен.

— Дульс, — ответил кормщик, но карел его не вспомнил. — Пока мы его тащили, твари отъели у него полживота и ногу.

За весь путь Охвен ни разу не пришел в себя, но стараниями пленницы был всегда ухожен и напоен тем самым напитком, что дали на отход лекари. Поэтому и выжил.

— Ты теперь герой, — добавил Густав.

— И что же дальше? — горестно хмыкнул Охвен.

— А дальше — земля и дом.

10

Когда дракар вошел во фьорд, пробрался по Гломме почти до самой усадьбы Торна, народ уже махал шапками на берегу. Самые нетерпеливые викинги, в том числе и Рогатый, принялись бегать по веслам, перепрыгивая с одного на другое. Кто-то упал в реку, кто-то проскакал от кормы до бака. Охвен внезапно подумал, что ему уже не доведется поучаствовать в этих игрищах.

Когда ладью надежно привязали, бросили сходни, народ возликовал пуще прежнего. Карел попытался подняться со своих носилок, но не смог даже сесть.

— Куда героя? — спросил Ивальд у вождя.

Прежде, чем тот ответил, Охвен сказал сам:

— В мой дом.

Его пронесли сквозь радостную толпу на носилках, и он опять ощутил тот стыд, как когда-то в Дании, где его волокли на поводке и в ошейнике. Следом, как пугливая лань, шла, закутанная в платок, чужеземная красавица. Охвен слышал шепот в толпе, но только бессильно закрывал глаза.

Как ни странно, его маленький домишко стоял на прежнем месте, даже в очаге горел огонь. Все было так, будто Охвен покинул его сегодня утром. Рядом с открытой дверью стоял, пряча улыбку в трусах (простите, конечно же — в усах), Бьорн с сыном.

— Добро пожаловать! — сказал он, когда носилки опустили на землю. — С возвращением!

— Спасибо! — проговорил Охвен и отвернулся.

Внезапно прибежал взмыленный племянник. Тот, что когда-то изображал рыбу, пойманную сетью Охвена.

— Я хотел извиниться за прошлое, — проговорил он и протянул руку.

Карел хотел ответить на рукопожатие, но только слабо шевельнул кистью. Парень сам стиснул его ладонь и осторожно потряс.

— Я тут узнал, что ты — настоящий герой. Защитил раненного Торна и убил сорок человек. Для меня честь быть рядом с таким воином! — пылая глазами, воскликнул он.

Но Охвен не ответил. К этому времени он уже крепко спал. Вообще, теперь карел очень много времени проводил во сне. Впрочем, эта спячка совсем не угнетала — наоборот, позволяла забыться от своей беспомощности.

Первый раз поднялся он со своего ложа только, когда лето перевалило за середину. До этого времени по утрам его выносили кузнец с племянником под устроенный ими рядом с избушкой навес. Когда начинало смеркаться, они же заносили раненного обратно. Девушка продолжала ухаживать за беспомощным воином. Она постепенно обучалась языку, но предпочитала молчать. Странно, они проводили время вместе, но Охвен обращался к ней только на норманнском, словно позабыв свой родной, карельский. Чужестранка вела все дела по хозяйству, заготавливала дрова, умело протапливала дом, готовила и стирала.

Сразу после возвращения, потратив всего несколько дней на радостное пьянство и похмелье, прибежал Рогатый. Он бесцеремонно разбудил Охвена и вручил ему в кожаном мешке его долю от похода.

— А дудочка моя где? — равнодушно приняв богатство, спросил карел.

— Да пес его знает, может, затоптали тогда в суматохе, — ответил норманн. — Да с ней только на охоту ходить. Зверя пугать, или, наоборот, приманивать. Только, думаю, что у нас в лесу такие животные не водятся, чтоб могли также кричать. Так что, прости, брат — нету.

Еще раз Рогатый забрел вместе с Густавом.

— Завтра пойдем в Морской Дом. Говорят, кто-то собирается пойти разрисованных пиктов потрепать. Торн думает присоединиться, — сказал Густав.

— Что, его жена уже требует соболиной шубы? — спросил Охвен.

— А то! — обрадовался Рогатый. — Значит, время идти в моря.

— Ты давай тут выздоравливай, чтобы зимой полностью оклемался! — наказал кормщик. — Надумаешь — подтягивайся к весне в Морской Дом. Или домой подашься?

Охвен только вздохнул и махнул рукой:

— Кому я дома буду нужен? Разве что матери и отцу. К ремеслу меня не приставят, сидеть на шее у родителей — не самое веселое занятие.

— Ну, ты так не кручинься. Чему быть — того не миновать. Придешь в Удеваллу — сделаю из тебя настоящего кормщика. Пойдешь домой — тоже не пропадешь, — сказал Густав. — Точно, Рог?

— Обязательно пропадешь, — закивал головой Рогатый. Он как раз в это время засмотрелся на изящную восточную красавицу, которая ловко рубила дрова у дома. — Как теперь хромому убежать? Навалятся скопом и убьют.

— Кто убьет? — не понял Густав.

— Датчане или пикты. Может быть скотты или саксы, — он пожал плечами. — Да хоть кто!

Охвен засмеялся. Наверно, в первый раз после того памятного пещерного боя.

— Ладно, други! — сказал он. — Бывайте здоровы! И держите глаза на затылке!

На прощанье Рогатый все-таки не выдержал:

— Ох, и красивая у тебя работница! Скоро будет у тебя собольи шубы просить!

Охвен оглянулся на девушку, с которой прожил почти месяц под одной крышей. Действительно, красавица. А он за время своей болезни никого не видел, ничего не слышал. Жизнь текла мимо.

Вечером, прислушиваясь к треску поленьев в очаге, он спросил:

— Как тебя зовут?

Девушка долго оглядывалась, будто Охвен задал свой вопрос кому-то другому, ей не видимому, потом ответила глухим басом:

— Вержина.

Карел чуть со своего ложа не упал. Он закрыл рот только после того, как увидел в открытых дверях кузнеца.

— Вержина ее зовут. Эх ты, вместе живешь, а имени не знаешь.

Охвен только сглотнул, не зная, что и сказать.

— Торн так и не приходил? Завтра они уходят.

— Нет, Бьорн, не приходил. Да и зачем я ему? — Охвен нисколько не переживал по поводу прощания с вождем. — Идут, значит, пора.

— Ладно, не мое это дело, — он чуть махнул кистью руки. — А ты вот что, паря, давай-ка на ноги вставать. Так недолго и бока себе все отлежать. Осенью мы уже к тебе приходить не будем. Давай уж сам.

Следующим утром из дома на костылях, потея и спотыкаясь, Охвен вышел самостоятельно. Нога не сгибалась, на нее больно было наступать, да что там — шевелить пальцами было больно! Но хоть как-то передвигаться получалось, а то мысль, что он полностью беспомощен, стала настолько привычной, что если бы не слова кузнеца, он бы еще долго валялся, как колода.

Вержина улыбнулась ему, когда он оказался во дворе, не дожидаясь помощи норманнов. Улыбались не только губы, но и глаза. Охвен даже засмущался и покраснел, отвел взгляд и начал сосредоточенно изучать истоптанную и куцую траву под ногами.

Бьорн с племянником появились вовремя, но, видя, что подмоги не требуется, заспешили уходить.

— Если помощь какая понадобится — позови! — наказал кузнец.

Он разговаривал с Вержиной, кивнув карелу.

— Погодите, погодите! — едва успел сказать Охвен. Он начал предлагать Бьорну деньги за заботу, но тот отказался.

— Да хоть меч мой возьмите! — воскликнул карел, не зная, как выразить свою благодарность.

Лицо племянника проявило живой интерес, загадочно заблестели глаза, отчего Охвен даже вздохнул с облегчением.

— Бери! — сказал он. — У меня еще один останется. Мне хватит.

Вержина по его просьбе вынесла из дому последний из датских клинков, что носил с собой Охвен. К слову, молодой воин им не пользовался, предпочитая тот, что достался ему от Хлодвика.

Охвен поправлялся. Нога оставалась не совсем рабочей — сгибать ее в колене не очень удавалось. Вернее, почти совсем не удавалось. Он подозревал, что с этим увечьем ему придется теперь мириться всю оставшуюся жизнь.

Лето отшумело стаями перелетных птиц, осень излилась серыми дождями, пришла зима. Вержина, такая красивая и далекая, оказалась самой родной на свете. Иногда по утрам Охвен просыпался, слыша смех любимой девушки, и ему казалось, что нет на свете человека, счастливее, чем он этим морозным зимним утром. Они вместе ходили на лыжах в лес, где Охвен снова занялся, как и год назад, нехитрым охотничьим промыслом. Южная красавица, впервые увидевшая снег только здесь, получала радость от любой прогулки по заснеженному лесу.

Прибегал Рогатый, вернувшийся вместе с Торном. Рассказал, что на островах погибло несколько человек из их прежней команды, в том числе и Ивальд, который всерьез подумывал уйти от Торна и выкупить свой дракар. В общем, у него, Рога, все было хорошо. И весной, может быть, они снова отправятся к тем далеким южным берегам, где так и осталась ненайденной та затерянная деревушка с сокровищами.

Прошло Рождество, когда Охвен, стараясь сохранять серьезность, показывал, как празднуют у него на Родине. Вержина слушала внимательно и помогала, чем могла: снег карелу за шиворот пихала, снеговики лепила и звонко смеялась. В один из таких вечеров Охвен и рассказал, что Торн снова по весне собирается идти в теплые моря.

Он не ожидал, что эти слова так подействуют на девушку. Она застыла на мгновенье, а потом зарыдала. Как ни пытался Охвен узнать причину слез, она ничего не сказала. После этого он уже ни разу не просыпался от счастливого смеха.

Как стена непонятного отчуждения возникла между карелом и южной красавицей. Вержина перестала ходить в лес, сидела в полутьме дома и смахивала слезы. На вопросы она не реагировала, отворачивалась и снова плакала.

Охвен не знал, что ему делать, понимая, что нужно найти какой-то выход. Принялся гадать над причиной, но понял, что для себя он сможет навыдумывать сколь угодно много ответов, каждый из которых может оказаться верным. Тогда он решил рассуждать вслух.

— Тебя очень обидел Торн, когда я был в беспамятстве.

Вержина ничего не ответила.

— Тебе кто-то угрожал здесь, пока я был в лесу.

Снова молчание.

— Тебе противно быть рядом со мной.

Девушка в отрицании часто-часто затрясла головой и начала тыльной стороной ладони смахивать подступившие слезы.

— У тебя там кто-то остался. Мужчина, наверно.

Вержина всхлипнула и заплакала.

— Сын, — внезапно произнесла она и обняла Охвена, заливаясь слезами и уткнувшись ему в плечо.

— Что же ты мне ничего не сказала, глупая, — он принялся гладить ей голову, стараясь заглянуть в лицо.

Охвен еще много чего говорил, успокаивал и гладил руками по ее волосам. Постепенно из простых, ничего не значащих слов, сложилось решение, которое было самым разумным и правильным, хотя и донельзя больным для него.

Эпилог

Охвен сидел в Морском Доме рядом с Густавом, пил пиво и тщетно хмурился. Как бы ни пытался он себя убедить, что все скверно, так же, как и вчера и позавчера, и вообще всегда, здесь ему стало неожиданно легко.

— Как погиб Ивальд? — спросил он кормщика.

— Плохо, — ответил тот и дернул шрамом.

— Почему плохо?

— Потому что погиб.

Вокруг ходили туда-сюда викинги, догуливающие последние деньги, пели песни, рассказывали друг другу байки, щипали, как гуси, служанок. Сидели за столами, зыркая глазами, ярлы. Словом — все было, как всегда.

Весной Охвен ходил к Торну. Вождь не погнушался визитом, смеялся и шутил, как обычно, вот только снова к себе в дружину не звал.

— Тебе, увечному, не по силе будет дракар тянуть. А лишние рты мне не нужны.

Карел был готов к такому ответу: действительно, с негнущейся ногой на веслах не посидеть. Он достал из-за пазухи ожерелье с черным камнем. Уж как смогла Вержина сохранить его до сих пор — была тайна. Другую подобную драгоценность она оставила там, перед отъездом, чтобы последили и не дали пропасть ее маленькому сыну.

— Это — плата, — сказал Охвен. — Ее будет достаточно, чтобы отвезти девушку на тот берег в целости и сохранности.

Торн ничего не ответил, отвернулся и долго смотрел куда-то вдаль. Потом он, не поворачивая головы, протянул руку:

— Давай.

Но Охвен не торопился.

— Ты мне слово дай здесь при свидетелях, что довезешь Вержину живой и здоровой.

— При каких свидетелях? — удивился норманн.

— Земля все помнит, вода все слышит, ветер все знает — вот мои свидетели, — ответил карел.

— Слово свое даю, что привезу ее на родной берег, — мрачно сказал вождь.

Прощание с Вержиной было горьким. Охвену казалось, что у него забирают половину сердца. Девушка тоже была, словно тяжелым грузом придавлена.

— Я не могу не уйти, — сказала она.

— Я понимаю, — ответил Охвен. Он снял с себя маленькую медную рыбку, что носил рядом с крестиком и одел ее на шею своей красавицы. — Я всегда буду рядом.

Когда дракар Торна ушел в свой поход, Охвен снова оставил в распоряжение кузнеца дом, собрал нехитрое имущество и отправился к Удевалле. Оставаться одному в опустевшем жилище было невыносимо. Вержина тоже оставила Охвену подарок: невиданный, как специально иззубренный меч, в ножнах из толстой кожи неизвестного животного. Каким образом она сохранила и его втайне от всех — это уже была не загадка, а колдовство какое-то.

Вскоре Густав, забрав в ученики Охвена, отправился в поход к фризам. Плата была невелика, но и долгие морские переходы не утомляли. Карел оказался способным учеником.

Через год он уже управлял дракаром самостоятельно, не гнушаясь, как и все прочие викинги, схваток и сражений. Охвена нанимали охотно, считалось, что ливвик приносит удачу. На поле брани же карел иногда проявлял безрассудную отвагу, входя в боевой раж, подобно уважаемым всеми берсеркам. Впрочем берсерков не только уважали, но и опасались.

Каждый год возвращался Охвен на берег Гломмы, где стоял, не пошатнувшись, его старый маленький дом. Он помогал, чем мог кузнецу, его племяннику, а гораздо позднее и внуку, Мортену. Вержина так больше и не вернулась. Торн исполнил данное слово и довез девушку до родных берегов. Никаких деревень с богатствами они не нашли.

Охвен так и не женился, хотя женщины его очень уважали, как и он их. Детство в Олонце с каждым годом все больше казалось сказкой. Хромота не прошла, Охвен сжился с ней, как некоторые уживаются с растущей лысиной.

Он и не заметил, как жизнь пошла на закат. Многие боевые походы к берегам Дании, Англии, Галлии стали забываться, их место занимали невесть каким образом сохранившиеся детские воспоминания. С каждым прожитым годом желание увидеть Родину хоть одним глазком крепло. Ведь здесь, у норманнов, он все-таки так и остался уважаемым и почитаемым ЧУЖАКОМ.

Конец, увы.

2008–2009 гг. Т\ х «Mekong Cayenne».

Content

Александр Михайлович Бруссуев
Охвен. Аунуксиста

От автора

Пролог

Часть 1 1

2

3

4

5

Часть 2 1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Часть 3 1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Эпилог