Дробиз Герман Федорович

Вот в чем фокус

В ЧЕМ ЖЕ ФОКУС?

Если в книжке собраны юмористические рассказы — предисловие тоже должно быть не слишком серьезным. А еще лучше — смешным.

И вот я сел его сочинять — а ничего смешного в голову не приходит. Наоборот, одни грустные мысли. Например о том, что со дня публикации моего первого юмористического рассказика прошло уже тридцать лет. Я вспомнил тот далекий день. Разве мог я тогда подумать, что выбираю профессию на всю жизнь?

Потом я стал вспоминать: а что было до того дня? Чем я увлекался? Мог ли я стать кем-то другим? Конечно, мог. Не был я в детстве ни насмешником, ни остроумцем. Любил точные науки, больше всего — физику. Кто же меня сбил с панталыку? Уж не учитель ли физики? Это был не совсем обычный физик. Учебный материал он перемежал с шутками и каламбурами. И трудно было порой понять, когда он шутит, а когда говорит серьезно...

«...Тихо! Линзы! Линзы бывают выпукло-вогнутые, двояковогнутые и двояковыпуклые. Двояковыпуклая линза все удвоякивает и выпукляет... Если через систему линз посмотреть на что-нибудь маленькое — получится микроскоп... Если на большое — телескоп... А если на разное?.. Бинокль. Бинокль служит для отражения врага. Если в него смотрят правильно — враг уже близко... А если его перевернуть, враг окажется далеко-далеко, но, учтите, это только оптический обман... Если видите чужую беду — не переворачивайте бинокль. Не смотрите через микроскоп на друзей, а через телескоп — на себя...

Несколько слов о вашем будущем с точки зрения оптики. Вам сейчас шестнадцать лет. Жизнь кажется вам прямой, бесконечной и светлой, как солнечный луч. А впереди, ребятки, такие хитрые линзы! Одних они выпукляют — и люди перестают узнавать своих в самый сильный бинокль. Других — удвоякивают. И думают эти люди двояко, и действуют двояко, к двоякой для себя выгоде. А для третьих главное — попасть в нужную линзу, а через нее — в подходящий фокус... Нет, это еще не фокус. Вот в чем фокус: несмотря ни на какие линзы, пройти лучом через всю жизнь!..»

Кто-то, возможно, скажет: что за странные шутки! Странные-то странные, но ведь запомнились. А прочел бы он нам обычное наставление: будьте честными, принципиальными... вспомнил бы я это через треть века? Вряд ли.

Да, юмор каким-то таинственным образом порою западает в душу глубже, чем то, что сказано на полном серьезе. Тут какая-то загадка. Секрет. Фокус. В чем он? Не знаю, хоть и шучу уже тридцать лет.

Знаю только, что юмор зачем-то нужен людям. Как соль, как витамин. Если человека надолго лишить смешного, а потом дать — он набросится на самую немудреную шутку, как зверь по весне на молодую траву.

Прочти мою книжку, дорогой читатель. Может, ты догадаешься?

Тогда напиши мне письмецо и объясни: в чем тут фокус?

Нрав, по определению толкового словаря, то же самое, что характер. Но автор позволил бы себе уточняющую формулировку: нрав — это способ, которым характер заявляет о себе. Нрав может быть спокойным, мягким, кротким, ненавязчивым. Может быть — крутым, суровым, своевольным. В этих случаях его называют норовом.

Нравы сами по себе ни хороши, ни плохи. Хорошими или плохими они становятся в каждом конкретном случае. Уж как, казалось бы, хороша скромность. Но хороша ли она в юном поэте, который с первых шагов перепевает чужие строчки, стесняясь сказать свое дерзкое слово? Или — упрямство. Если талант упорно добивается признания — это прекрасно. А если бездарь? Его упрямство чудовищно.

А как трудолюбивы многие бюрократы!

Как обаятельны иные жулики!

Как жизнерадостны наглецы!

Нет, невозможно, говоря о нравах, одни из них безоговорочно осудить, а другие — воспеть. Надо, как уже сказано, разбираться в каждом конкретном случае.

Давайте разберемся.

МЕЧТА

Недавно на улице ко мне подошел незнакомый молодой человек с дымящейся сигаретой в руке.

—   Простите,— сказал он.— Я впервые в вашем городе. Не посоветуете ли, куда я могу бросить этот окурок?

—   Вы согласны бросить его куда попало?— спросил я,— Или у вас более определенные требования?

Он подтвердил, что у него более определенные требования.

—   Нет,— сказал незнакомец,— это меня не устраивает.

—   Тогда вот в тот бассейн с фонтаном.

—   И это не подходит.

—   Тогда пройдите к городскому пруду и бросьте туда. Там он будет живописно покачиваться на волнах.

—   Нет,— продолжал упрямиться незнакомец.

—   А,— догадался я,— наверное, вам нужна урна для мусора.

—   Да,— сказал незнакомец.— Но я плохо ориентируюсь в вашем городе. Где она находится?

—   Думаю, где-нибудь в центре,— предположил я.— В центре города наиболее нервная обстановка, там люди больше курят и потому больше нуждаются в урне для окурков.

—   Не могли бы вы показать мне дорогу в центр?

Долг гостеприимства вынудил меня не отказать ему в этой просьбе. Постепенно мы обошли весь центр. Мое самолюбие было несколько задето.

—   Можете мне не верить,— сказал я,— но я берусь доказать, что она действительно существует в нашем городе. Не исключено, что ее сделали передвижной и перевели в один из новых районов, где временно могла сложиться обстановка более нервная, чем в центре. Сейчас выясним.

Из уличного автомата я позвонил в горсправку.

—   Скажите, пожалуйста, есть ли в нашем городе урна для мусора?

—   Одну минуточку,— извинилась девушка.— Сейчас справлюсь.

Вскоре она вернулась:

—   Да, есть. Но по вопросу ее точного нахождения у нас нет данных. Обратитесь в трест очистки.

Я обратился. Очистка ответила, что никаких справок по телефону не дает.

—   Что ж,— предложил я незнакомцу,— мы пойдем туда сами.

Когда мы вошли в помещение треста, у меня возникла остроумная мысль:

—   Раз уж мы здесь, зачем искать урну? Мы сдадим окурок непосредственно по назначению.

—   Мы не принимаем мусор от частных лиц,— заявил нам работник треста.— Сегодня вы придете с окурком, завтра — с бумажкой, послезавтра — с палочкой от эскимо. Впрочем, для гостя нашего города можно сделать исключение. Но трудность состоит в том, что у нас нет расценок на такую работу, как уборка одного окурка. Минимальная из существующих расценок относится к кубометру окурков.

Посовещавшись, мы с незнакомцем сложились на кубометр и в приподнятом настроении покинули трест очистки.

—   Любопытно,— сказал незнакомец, когда мы вышли на улицу,— куда все-таки бросают окурки жители вашего города?

—   Не знаю,— ответил я.— Я не курильщик. Может быть, они ездят к вам?

—   Не думаю,— сказал он.— Наш город оснащен урнами точно так же, как ваш.

—   Откуда у вас тогда эта привычка,— удивился я,— бросать окурки непременно в урну?

—   Это не привычка,— ответил он.— Это мечта.

ПЛОХО ЛЕЖИТ, НИЗКО ЛЕТИТ

Во все времена были любители брать все, что плохо лежит. Вряд ли можно сказать, что сегодня таких людей стало больше. Но очевидно, что значительно больше стало вещей. В том числе и таких, котерые лежат плохо.

Как правило, хуже всего лежит государственное имущество. Неважно лежат некоторые товары в некоторых магазинах самообслуживания. Кое-где на складах неуверенно лежат запасные части.

На отдельных предприятиях исключительно неудачно лежит промывочный спирт. Метиловый еще туда-сюда, а этиловый лежит очень плохо.

Каковы же перспективы?

С этим вопросом я обратился к одному моему знакомому. Он усадил меня в кресло, которое плохо стояло (в его учреждении), под люстрой, которая плохо висела (там же). Включил магнитофон, который плохо лежал (в лаборатории зятя) и который сейчас лежал очень хорошо, на стеллаже, ранее плохо стоявшем (в той же лаборатории). Рядом с магнитофоном хорошо лежали собрания сочинений Дюма и Джека Лондона, которые до этого плохо лежали в районной библиотеке, а в углу хорошо стояли лыжи, которые плохо стояли в однодневном доме отдыха. Были еще кое-какие вещи, прежде лежавшие, стоявшие и висевшие менее удачно.

—   Перспективы?— задумался мой знакомый.— Ну, во-первых, не будем забывать, что материальному миру свойственно еще одно замечательное состояние—состояние движения. Поэтому вполне возможно, что в дальнейшем мое увлечение распространится на все, что плохо идет, медленно едет, неуверенно плывет и слишком низко летит.

—   Грандиозные перспективы,— признал я.

—   Да,— согласился знакомый,— но меня больше волнуют сегодняшние проблемы. В частности, мне позарез нужен новый кинескоп к телевизору.

—   В чем же проблема?

—   До последнего времени несколько таких кинескопов очень плохо лежали у нас на складе. Но недавно склад обчистили злоумышленники. Они взяли все, что лежало плохо, а также все, что лежало вполне терпимо, и все, что лежало очень хорошо. К сожалению, преступников вряд ли найдут, так как им удалось взять с собой сторожа.

—   Каким образом?— поинтересовался я.

—   Плохо лежал,— коротко объяснил знакомый.

ДЛЯ ПЛАНА

Пришла знакомая:

— Что я тебе расскажу! Прямо садись и пиши фельетон! Зашла сегодня в ресторан, заказала бульон и чашку кофе, а официант велит еще что-нибудь взять. «У нас,— говорит,— план». Ну, ты меня знаешь, я женщина не из робких. «У вас свой план, а у меня свой. Мой план — замуж выйти, а для этого выглядеть привлекательной, а для этого не полнеть, а для этого в обед ограничиваться бульоном и кофе». Думаю, либо посочувствует, либо оценит юмор. Увы — ни того ни другого. «Замуж,— говорит,— это ваш личный план. А у меня сочетание личного с государственным. Если каждый начнет бульон заказывать, ресторан прогорит, а я вообще лучше побираться пойду. Так-то!»

Задумалась я... И вдруг вижу: за соседним столиком девчонка сигареткой попыхивает и преспокойно пьет кофеек. «Как это понимать?» — спрашиваю. «А так понимать, что это моя знакомая»,— говорит он и, представь, слегка краснеет. «Вот как! Значит, знакомым не надо ваш план выполнять?» — «Не надо».— «Что ж, тогда давайте познакомимся». Смотрит он на меня, смотрит... «Не нравлюсь?» — «Не очень».— «Несимпатичная?» Молчит, стесняется. «Что же мне сделать,— размышляю вслух,— чтобы показаться вам посимпатичней?» Молчит, бедняга, салфетку в пальцах крутит. «А если я еще бифштекс и фирменную закуску закажу?» Оживился. «Скажу,— говорит,— что в вас что-то есть».— «А если еще и водочки?» — «Сколько?» — «Сто грамм».— «Ой,— говорит он,— да вы определенно хорошенькая».— «Нет, не сто. Двести. И не водки, а коньяку!» Посмотрел он мне в глаза... «Красавица!— говорит.— Мадонна! Как я сразу не разглядел?!» — «Ладно, хватит,— говорю,— я пошутила. Несите бульон и кофе. Мы ведь познакомились?» — «Ах, так,— говорит.— Тогда и я пошутил. Тогда будьте любезны: все, что могу. Только для вас, по знакомству». Ставит мне на стол табличку: «Не обслуживается» — и оскорбительной походкой удаляется навсегда... Ну, как история — годится?

—   Голубушка,— ответил я,— ты отстала от жизни. Твой официант не одинок. Сломай в будильнике что- нибудь на пятачок, отнеси в мастерскую — тебе там починят самое дорогое из несломанного. Потому что план на пятачках не сделаешь. План у них, голубушка, план! А если ты, не дай бог, руководитель маленького предприятия без своей строительной базы — попробуй уговори стройтрест построить тебе какую-нибудь там будку или сарай. Сколько им таких сараев для своего плана надо? А если даже большое предприятие, но ему понадобилось два ящика каких-нибудь там шурупов — кто же им меньше тонны продаст? А кто тебе согласится потолок на кухне побелить без того, чтобы всю квартиру на капитальный ремонт не поставить? Могу еще хоть тысячу примеров.

Потускнела знакомая:

—   Значит, не годится моя история. Жаль...

— Отчего же,— возразил я.— История сама по себе очень забавная. У меня уже и план фельетона вырисовывается... Но фактов для моего плана маловато. Больше у вас ничего не было? Тарелками он в тебя не швырялся? Нет? Может, хотя бы нецензурно выражался? Тоже нет? Вот видишь: приносишь факт на маленькую заметку, а заказываешь целый фельетон. А чем мы, творческие работники, хуже официантов? Соберет писатель материала на зарисовку и думает: как бы на повесть растянуть? А фильмы? Для зрителей, может быть, и одной серии хватило бы, а для плана меньше двенадцати никак нельзя. Или вот интересная публика — поэты-песенники. Пишут четыре строчки, повторяют их четырежды в четырех сочетаниях, итого шестнадцать песен. День работы — план месяца. Да что там, могу еще хоть тысячу примеров.

Совсем расстроилась приятельница, засобиралась.

—   Подожди,— говорю.— Для незнакомого человека из такого мелкого факта я бы, конечно, никогда... Но для тебя — так и быть...

...Вот, уважаемый товарищ редактор, как и обещал своей приятельнице, сделал, можно сказать, из ничего фельетон и прошу вставить его в эту книгу. Я понимаю, что издательству для плана нужны более острые, более полновесные фельетоны. Но ведь я ваш старый знакомый, а? А для плана пусть новенькие стараются. Будьте любезны!

СЛУЧАЙ В ПОЕЗДЕ

Я вошел в купе. Навстречу мне поднялся мужчина среднего возраста. Его движения дышали учтивостью. Мы поздоровались. Он внимательно посмотрел на меня... и вдруг ласково обнял за плечи и стянул пиджак.

—   Э...— только и смог промычать я.

— Мне показалось, вам жарко и душно. Солнышко весеннее, греет вовсю.

—   Ну, это вы... Прямо не знаю...— смутился я.— Как раз сам собирался...

— Простите, предугадал,— мягко улыбнулся он и повесил мой пиджак на плечики.

Мы сели по обе стороны стола и некоторое время молчали. Я чувствовал на себе его спокойный, но внимательный взгляд и размышлял: о чем бы поговорить с любезным попутчиком? Не закурить ли для начала?

В то же мгновение на столе возникла распечатанная пачка сигарет.

—   Мне показалось, вы хотите курить. Прошу.

Я закурил.

—   Крепкие у вас сигареты.

—   Вам виднее,— согласился он.— Я некурящий.

Я закашлялся.

—   Минутку! — Он вышел из купе и вернулся со стаканом чая.— Впечатление такое, что вас мучает жажда.

—   С чего вы взяли?

—   Такое впечатление,— повторил он.

Вдруг его руки сомкнулись на моем горле. Я похолодел. Он расстегнул верхнюю пуговицу рубашки:

—   Все-таки вам было душно!

—   Спасибо!— резко поблагодарил я и подумал: чем бы его отвлечь, такого заботливого? Жаль, карт не захватил.

Попутчик моментально вытащил из кармана колоду.

—   Такое ощущение, что вы хотите сыграть.

—   Ладно, сыграем,— согласился я.— Только прекратите эти идиотские любезности.

—   Не сердитесь. Ничего не могу с собой поделать. Уникальное душевное устройство: весь во власти чужих желаний. Своеобразный дар предвидения.

Открылась дверь, и к нам заглянул сосед:

—   Вы...

—   В шахматы?— живо перебил его мой попутчик.— Я не играю. Товарищ,— он показал на меня,— умеет, но сейчас не хочет.

—   Я, собственно... да...— растерялся сосед.

—   А не угодно ли с нами в «дурачка»? Впрочем, вижу — не угодно.

—   Да... не очень...— окончательно растерялся сосед и исчез.

Попутчик раздал карты. Мне достались неважные, но я подозрительно легко выиграл.

—   Мне показалось, вы не любите оставаться в дураках,— произнес он со смущенной улыбкой.

Я смел карты на пол, застонал, замычал, заколотил по столу кулаками.

Он старательно выдвинул челюсть.

—   Это еще зачем?!

—   Мне показалось, вам хочется меня ударить.

—   О боже!— воскликнул я и врезал ему по челюсти. Он шмякнулся об стенку. Потом похлопал ресницами, вытащил из-под полки чемодан, поднялся и вышел из купе.

—   Подождите! Вы обиделись? Я готов принести извинения, но...

—   Нет-нет, никаких извинений. Но мне показалось, что после того, что сейчас произошло, вам будет неприятно ехать в одном поезде со мной.

Он распахнул дверь и выпрыгнул в объятия ветра. Покувыркался в рыхлых весенних сугробах, встал, отряхнулся и, уже едва видимый, послал мне воздушный поцелуй.

Наверное, ему показалось, что я люблю, когда со мной прощаются именно этим способом.

НЕУТОМИМЫИ ЗУБЗАЕВ

Позвольте среди множества людей, размышляющих о жизни, выделить Зубзаева и ненадолго осветить его душу, страдающую во мраке будней.

Утро. Зубзаев едет в автобусе, стиснутый со всех сторон. На повороте кто-то крепко ударяет его локтем в бок.

—   Прости, отец,— раздается сверху бас здоровенного парня.

—   Был бы я тебе отец...— говорит Зубзаев.— Отца бы ты пожалел, а чужому человеку можно ребра ломать. Правильно, чего с ним, чужим, церемониться?

Автобус сильно встряхивает.

—   Полегче нельзя?— кричат водителю.— Людей везете!

—   Вы ему что, родные?— усмехается Зубзаев.— Были бы родные, так не возил бы...

На службе он спрашивает подчиненного, забывшего выполнить поручение:

—   А поесть вы сегодня не забыли?

Подчиненный огрызается.

С грустью смотрит на него Зубзаев.

—   Небось жене бы вы так не ответили,— говорит он.

В обеденный перерыв он идет в столовую.

—   Попробовала бы она своему мужу немытый бокал поставить,— говорит он про официантку соседу по столику.

На что нетребовательный сосед отвечает:

—   Было бы пиво, а бокальчик можно салфеточкой протереть.

Презрительно смотрит на него Зубзаев.

—   Дома они бы постыдились такую дрянь готовить,— сообщает он официантке про поваров.

Официантка, естественно, отвечает:

—   А вы шли бы обедать домой.

Гневно и горько смотрит на нее Зубзаев...

—   А себе они тоже черствый хлеб берут?— громко спрашивает он в булочной, тыча вилкой в подсохший батон.

По дороге домой он останавливается возле уличного лотка. Очередь разбирает апельсины. У бойкой продавщицы все горит в руках: плоды оранжевым веером летят в пластмассовую плошку, плошка плюхается на весы и, ненадолго задержавшись на них, опрокидывается над очередной растопыренной авоськой. Стрелка весов еще мечется по шкале, а продавщица уже выкрикивает: «Три сорок пять... Дайте без сдачи... Следующий!»

Зубзаев смотрит на ее снующие пальцы, на которых сверкает золото:

—   Двух колец мало, на третье зарабатываешь... И еще гнилье суешь...

Он на лету выдергивает раздавленный апельсин и демонстрирует его, подняв над головой.

—   Где гнилье? Где?— нагло парирует продавщица.— Да господи, подумаешь...

Она забирает у Зубзаева апельсин, разглядывает его, укоризненно покачивая головой, потом небрежно швыряет в кучку гнили возле лотка и — тоже демонстративно — добавляет в плошку два безупречных плода.

—   Пожалуйста,— подчеркнуто вежливо говорит она благоразумно молчащей покупательнице. При взгляде на Зубзаева ее глаза темнеют — Чего тебе тут надо? Тебе, что ли, вешают? Без очереди захотел?

Очередь довольна сверхскоростным обслуживанием, все заранее смирились с обвесом и молчат. Зубзаев ретируется.

Дома он обедает во второй раз.

—   В столовой такое не подадут,— говорит он жене.

За едой он рассказывает про раззяву-шофера, про грубого подчиненного, про жулика-повара и бессовестную продавщицу.

Сын-школьник самостоятельно сбил полочку для книг.

—   Молодец,— хвалит Зубзаев.— Аккуратно. Сразу видно, не на фабрике для чужого дяди сработано.

Потом все садятся к телевизору, смотрят фильм.

—   Состряпали халтурку,— усмехается Зубзаев.— Правильно: кто мы им такие, чтобы стараться? А сами небось заграничные боевики глядят...

Жена стелет свежую простыню, принесенную из прачечной.

Зубзаев подходит, изучает.

—   Своей маме они бы так крахмалили,— говорит он.— Работнички!

В постели он долго ворочается, не может уснуть. Настроение, как всегда, препакостное. Ибо жена готовит ничуть не лучше, чем повара в той столовой, полку сын сколотил отвратительно, всю скособочил. Да если уж быть до конца принципиальным и последовательным, он, Зубзаев, должен и своим домашним выговаривать точно так же, как на службе, в столовой, в магазинах, в общественном транспорте. Поскольку эти домашние — тоже халтурщики и растяпы. Но ведь все-таки это свои, родные люди... Кому выплеснешь все, что накопилось в душе за день? Кто понимающе поддакнет? Поддержит твое негодование, твою иронию, твой обличительный пыл?.. А с другой стороны, ведь это ежедневный самообман, фальшь, приспособленчество...

Похрапывает жена, бормочет во сне сын, а у Зубзаева мысли, мысли, мысли... И дети наши у нас уже научились халтурить... А у них их дети научатся... Кто виноват? Все виноваты... Значит, никто?..

Бедный Зубзаев!

ЦЕННЫЙ ДЯДЯ ГРИША

—   У меня к вам необычное предложение,— сказал редактор.— Мы много пишем о героях, и это, конечно, правильно. Но и обычных людей тоже нельзя забывать. Найдите простого человека, который не покоряет вершины гор, не изобретает, не сочиняет, не сражается на спортивных аренах, а живет и работает, работает и живет — скромно, неприметно, но честно!

Я вернулся домой и начал размышлять. Итак, нужен «не академик, не герой, не мореплаватель, не плотник...» Позвольте, почему не плотник? Именно плотник, плотник нашего домоуправления Шуршалкин! Дядя Гриша с утра до вечера возится в своем уголке, пилит, строгает, приколачивает... Скромняга из скромняг!

И я побежал к дяде Грише:

—   Здрасьте! Хочу написать о вас в газету!

—   А чего про меня писать?— испугался дядя Гриша.— Я ничего, я работаю. Сроки соблюдаю, на качество жалоб нет.

—   Дядя Гриша, я и не собираюсь критиковать, наоборот. Хочу написать о вашей жизни.

—   Чего про меня писать,— смутился дядя Гриша.— Живу без приключений. Живу и работаю. Работаю и живу.

—   Это замечательно! Как раз то, что мне надо. Нашу редакцию интересуют простые, скромные люди, такие, как вы.

—   Вот оно как!— удивился дядя Гриша.— Тогда, конечно...

Мой очерк появился в газете через неделю. Назывался он — «Приметная неприметность». С восхищением писал я, что дядя Гриша никогда не занимал руководящих должностей, не искал популярности в спорте или на сцене, дальше нашего города в жизни не бывал, не писал писем и не получал их... Кому-то, заключал я, дядя Гриша может показаться серой личностью, но это по-своему обаятельная серость...

В тот же день меня поздравили с удачным очерком и предложили сделать радиопередачу о Шуршалкине.

В день передачи я с беспокойством уселся у репродуктора — как-никак Шуршалкин был моей находкой. Я очень боялся, что он будет мямлить, как в первой беседе со мной. Но дядя Гриша сумел перебороть природное смущение. С запинками, но в целом толково он сообщил, что никогда не совершал подвигов, не руководил, не искал популярности, не выезжал из города и не писал писем.

Еще через неделю Шуршалкин выступил в телевизионной передаче «Люди бывают разные». До него выступали артист, токарь и художник. Артист, стесняясь, рассказал о своих гастролях за рубежом. Токарь пробормотал про свое изобретение, дающее немалую экономию. Художник, стыдливо отведя взгляд от камеры, поведал, что его картина приобретена музеем. Шуршалкин терпеливо дождался своей очереди и очень бойко доложил о том, как он не участвовал, не был и не совершал. Ведущий тепло поздравил дядю Гришу с такой очень цельной и по-своему интересной судьбой.

На какое-то время я потерял Шуршалкина из виду. Доходили слухи: то он выступал на открытии клуба книголюбов, то на вечере «Для тех, кому за тридцать», то где-то еще. Мне было приятно, что именно я открыл людям этого скромного человека.

Недавно я встретил его на общегородском собрании. Ссутулившись, он шел между рядами кресел, удивительно скромный и неприметный. Как ему, должно быть, неуютно здесь, среди известнейших людей города.

—   Дядя Гриша, идите сюда!— окликнул я.— Посидим вместе.

Он обернулся и с удивлением посмотрел на меня:

—   А... Молодой человек. Спасибо. Мне туда,— и показал на сцену.

—   Туда?!— поразился я.— За что, дядя Гриша? Ведь вы самый обыкновенный, самый...

—   Вот именно,— перебил меня Шуршалкин.— Вот именно за это.

И он привычно зашагал к президиуму.

ЖИЛ-БЫЛ ЭЛЕКТРОН

«Н-скому атомному ядру

от электрона внутренней орбиты

Заявление

Вращаясь на внутренней орбите, я накопил немало энергии и опыта. В связи с этим прошу перевести меня на внешнюю орбиту, электрон которой явно не справляется со своими обязанностями. Клянусь отдать все свои силы для процветания нашего атома и Вашего лично».

«Бывшему электрону внешней орбиты

от ее теперешнего обитателя.

Привет, дорогой!

Извини, что вытеснил тебя с насиженного местечка. Такова жизнь! Хочу признаться (только это между нами): я не собираюсь долго задерживаться и здесь.

Мечтаю перебраться в М-ский атом. Там, говорят, совсем другая жизнь. Не сердись!

Искренне твой»

«М-скому атомному ядру

от электрона внешней орбиты Н-ского атома

Заявление

Находясь на внешней орбите Н-ского атома, давно и с восхищением наблюдаю за Вашей деятельностью. Работать под Вашим руководством мечтаю с детства. Согласен трудиться на любой орбите, ради процветания М-ского атома и Вашего лично».

«Электрону внутренней орбиты

Н-ского атома.

Привет, дорогой! Пишу тебе из М-ского атома. Да, скажу тебе, здесь совсем другая жизнь. Не могу без смеха вспоминать нашу провинциальную систему: ты да я да наше старенькое ядрышко. Ох, и скука была! Раз в год залетит какой-нибудь несчастный нейтрино — и уже шуму на весь атом. А здесь и мю-мезона проглотят и не заметят. Тебя, конечно, интересует, как я устроился. Сначала плохо, на очень близкой орбите. Вертишься на глазах у начальства, а главное — мало энергии, особенно не разгонишься. Но дождался и я своего часа: по приказу свыше произошла коренная перестройка. Все запрыгали, как зайчики. В общей суматохе я успел выскочить на внешнюю орбиту. Хвастать не буду, но ты даже представить не можешь, какие у меня теперь бывают контакты.

В общем, хватит тебе там прозябать, перебирайся сюда, помогу по старой дружбе. Но поторопись, потому что я (но строго между нами!) не собираюсь долго оставаться. От залетающих из пустоты частиц я узнал, что есть такие атомы, в сравнении с которыми мой М-ский — деревня. Как наслушаешься про ту жизнь — хоть сейчас рви с орбиты. Но меня предупредили, что без приличного запаса энергии там делать нечего. Вот подкоплю и... В общем, торопись!»

«Н-скому атомному ядру от М-ского

Настоящим извещаем Вас о кончине бывшего Вашего сотрудника, впоследствии работавшего у нас на внешней орбите. По его просьбе ему был разрешен временный выход в пустоту с целью туризма и отдыха. К сожалению, он захватил с собой гораздо больше энергии, чем это разрешается при подобных выходах. Избыточная энергия вывела его на произвольную траекторию и ввергла в опасные столкновения... На днях трагическая аннигиляция вырвала его из наших рядов. Образовавшийся фотон, выполняя волю покойного, направляем Вам для церемониального поглощения. Искренне Ваше М-ское атомное ядро».

НИКАК НЕТ!

Я у нас в конторе — редактор стенной газеты. Вызвал меня однажды директор и говорит:

—   Нам переслали письмо, и в нем утверждается, что наш директор — то есть я — окружил себя угодниками и подхалимами, действует по принципу «куда хочу, туда и ворочу», а никто и пикнуть не смеет. Велено, если факты подтвердятся, ударить по директору — то есть по мне — фельетоном в стенгазете. Но, конечно, если подтвердятся. Причем сам понимаешь: там, откуда письмо переслали, два раза не просят. Поэтому вот тебе это письмо — действуй, проверяй.

Взял я письмо и говорю:

—  Товарищ директор, есть сведения, что вы окружили себя угодниками и подхалимами.

Он говорит:

—   Сейчас выясним.

Нажал кнопку:

—   Всем немедленно ко мне!

Вскоре весь состав нашей конторы, что называется, высунув языки, сбежался в директорский кабинет. Кабинет, кстати, великолепный, по площади такой же, как все остальные наши комнаты, вместе взятые.

—   Ну-ка, окружите меня,— предлагает директор.— Плотнее, плотнее окружите. А теперь отвечайте товарищу редактору стенгазеты: есть среди вас угодники и подхалимы?

—   Никак нет!— гаркнули собравшиеся в сто глоток, да так дружно, как будто каждый день репетируют.

—   Еще есть вопросы?— обратился директор ко мне.

—   Никак нет!

—   Что ж, кроме вас, все свободны.

Дождался я, когда все вышли, и говорю:

—   Товарищ директор, просто поражаюсь вашему чутью: как вы догадались, что факты не подтвердятся? Докладываю: письмо проверено, факты не подтвердились. Никаких угодников и подхалимов вокруг вас нет, причем это не чье-то единоличное мнение, а единодушный ответ всего коллектива. Передайте, пожалуйста, туда, откуда письмо прислали, что ударять фельетоном по директору — то есть по вам — не будем.

Директор тут же позвонил по телефону:

—   Андрей Петрович? Ваше поручение выполнено. Письмо проверено. Факты не подтвердились — как вы и предполагали. В который раз изумляюсь вашей проницательности. У нас есть мнение: фельетоном по директору не ударять. Так... Так... Ах, так? Обязательно выступим. Раз вы так считаете — какие могут быть наши мнения.

Положил трубку и говорит мне:

—   Он считает, что газете по этому вопросу все-таки выступить надо. Не подтвердились факты — и очень хорошо. Так и написать: факты угодничества и подхалимажа медленно, но верно уходят в прошлое. А в нашей конторе ушли вообще. Радостно сознавать. И так далее. И написать, конечно, не фельетон, а такие, знаешь, мажорные заметки. С оптимизмом. Можно даже с юмором.

—   Вы абсолютно правы,— говорю,— Обязательно с юмором. Можно написать, что знакомая нам по прежним карикатурам фигура подхалима, который при встрече с начальством низко кланяется, ушла в прошлое. И если вы хотите увидеть, как раньше выглядели подхалимы, зайдите в секцию карате. Вот там, когда входит тренер, все как один складывают руки на груди, кланяются ему в пояс и бухаются на колени.

—   Нет,— говорит директор.— Это как-то надуманно. Какой-то сложный юмор.

—   Вы правы,— говорю.— Сложный и дурацкий. Извините, брякнул, не подумавши,— говорю, руки на груди складывая и падая на колени.— Виноват, виноват!

-— Ладно,— говорит он.— Чего еще придумал? Постоял и хватит. Вставай. Это уж лишнее.

—   Вставать так вставать! А может, еще постоять? Мне не трудно.

—   Какой ты все же спорщик,— говорит директор,— Принципал. Вечно любишь свое доказывать. Ладно, если уж такой настырный — считай, переспорил: можешь еще постоять. Но не позже, чем до конца рабочего дня.

Едва прозвенел звонок, извещавший о конце работы, я, как пружина, с колен взвился и бегом к себе, писать статью о том, что нет у нас в конторе фактов угодничества и подхалимажа. Ни так нет, ни сяк нет. Никак нет!

ЧТО-ТО БУДЕТ

Борис Николаевич прожил на свете тридцать лет и в настоящее время работал старшим лаборантом в исследовательском институте. Имел жену и сына-первоклассника. Особым умом не отличался, характером же обладал отменным: тут тебе и доброта, и спокойствие, и трудолюбие, и честность. Ценил Борис Николаевич жену, был внимателен к сыну, уважал коллег, терпеть не мог лентяев, жуликов, пьяниц.

Можете себе поэтому представить, как он был удивлен и раздосадован, когда на пороге четвертого десятилетия уловил в своем характере новые, не очень приятные оттенки.

А началось с решительного пустяка: со вздрагиваний при виде ценных вещей или при упоминании о таковых. Впервые он вздрогнул, увидев в «Спортивных товарах» бильярдный стол за восемьсот рублей.

—   Это что же, организациям продается?

—   Почему?— возразил продавец.— Всем желающим. Хотите, и вы берите.

—   Квартира не позволяет, а то бы взял,— пошутил Борис Николаевич... и вздрогнул.

Следующий раз случился в универмаге, перед предметами, обозначенными как «крюшонница хрустальная производства Чехословакии». Этакие граненые лоханки в три лаборантских зарплаты ценой... Но особенно сильное дрожание вызвал алмаз в витрине ювелирного магазина, стоимостью в двенадцать тысяч триста шестьдесят два рубля. Борис Николаевич прочитал цену, посмотрел на камень величиной с горошину и вздрогнул. И дрогнувшим голосом произнес:

—   Это... для кого же выпускают? Кто возьмет?!

—   Кому надо, тот и возьмет,— предположила продавщица.

Через неделю специально зашел: нет алмаза.

—   Продали,— подтвердила продавщица.

Борис Николаевич опять вздрогнул.

Внешне он оставался спокойным и уравновешенным, так что никто о его мучениях не подозревал.

Вот он такой внешне спокойный возвращается с работы, радушно здоровается с женой и сыном и садится пить чай. Он пьет чай, а жена вслух читает «Вечорку», такой у них обычай. Читает, кто умер. Полезные советы. Перенос автобусных остановок. И читает «Из зала суда»: некая Шелкопрядова, продавец молочного магазина в пригородном поселке Еловый Бор, подмешивала кефир в сметану, была разоблачена и получила полтора года.

Еще только начал слушать Борис Николаевич, а уж заранее знал, что вслух скажет и что про себя подумает.

—   Ворье проклятое,— говорит он вслух.

«В какой она, интересно, пропорции подмешивала?— думает он про себя.— Я бы сначала предельную пропорцию определил, на людях проверил: заметно ли? Деньги бы, конечно, дольше шли, зато полная безопасность...»

—   И поделом ей, воровке,— сурово говорит он.— Тут живешь на одну зарплату, а они крюшонницы хрустальные покупают.

—   Крюшонницы — это что?— спрашивает сын, до этого молча сидевший перед телевизором.

—   Тебе, сынок, это еще рано знать,— усмехается Борис Николаевич.— Ты сиди себе и мультики смотри.

—   Чего смотреть, ничего не видно.

Сын прав. Трубка садится, надо менять ее или покупать новый телевизор.

Утром, в институте, его останавливает приятель:

—   Смотрел вчера детектив? Кто убил-то? Я так и не понял.

—   Я конца не видел,— хмуро отвечает Борис Николаевич.— Трубка села.

—   Смени.

—   Денег стоит.

—   Ну вот, сразу — денег. У тебя сколько по диагонали?

—   Сорок семь.

—   Тогда все в порядке. Стакан спирта можешь отлить?

Борис Николаевич молчит.

—   А,— вздыхает приятель.— Ты ведь у нас принципиальный.

Борис Николаевич молчит.

—   Ты ведь скажешь: спирт государственный. И кинескоп, скажешь, не твой.

Борис Николаевич молчит.

—   А чужое ты не берешь.

Борис Николаевич молчит.

—   Ты чего молчишь?— с надеждой спрашивает приятель.

С работы Борис Николаевич возвращается пешком: в руках ,у него обернутая в газету и обвязанная бечевкой хрупкая телевизионная трубка. От выпитого спирта жарко, приятно и мысли скачут, как воробушки.

«Хорошо в большом городе: иду с ворованной трубкой, а кто знает? А этой Шелкопрядовой, бедняге, каково было: маленький поселок, все знакомые... Здрасьте, почему с ворованной? Трубки третий год лежат, никому не нужны. Хотели у начальства установить, чтобы каждый шеф, не выходя из кабинета, видел, как у него люди трудятся. Потом решили: неэтично подсматривать...»

Походка у Бориса Николаевича шаткая, наглая.

«Перерождаюсь... Вызревало, вызревало и вызрело. А ты думал, одними вздрагиваниями ограничится?»

—   Осторожней!— кто-то отпрянул, слегка задетый свертком.

Борис Николаевич останавливается. На него с укоризной смотрит высокая крупная женщина.

—   Извините, размечтался,— улыбается он.

—   Мечтатель,— говорит женщина и прищелкивает языком.

«А хорошо бы познакомиться. Она, кажется, расположена».

Женщина неторопливо удаляется.

«Что это со мной? Никогда я не интересовался никем, кроме жены...»

Перед ним вдруг проносится вереница женских образов: сотрудницы в институте, соседки по дому, подруги жены, и все они кажутся ему тем или иным образом привлекательными.

«Ой-ёй-ёй! — думает Борис Николаевич.— Еще одна новая черта вызревает. Вот пошли-поехали: одна за другой, одна за другой. Что-то будет?»

НЕПРЕДСКАЗУЕМЫЙ ХАРАКТЕР

— Здравствуйте, доктор, извините, немного волнуюсь: впервые у психиатра. Я вообще-то на рынок шел. И вот вижу, платную поликлинику открыли, дай, думаю, зайду к глазнику... Уже догадываетесь? Полная неуправляемость. Непредсказуемый характер. Как поступлю в следующую минуту — понятия не имею. Удивляю себя постоянно. Когда началось? С самых юных лет. Хорошо, расскажу по порядку, пожалуйста... Вчера увидел очередь за стиральным порошком, решил, что он мне не нужен, и... пошел к прилавку. Пока шел, был уверен, что собираюсь очередь контролировать, а подошел — сам без очереди взял. Начать с детства? С детства так с детства, пожалуйста. В институте я влюбился в сокурсницу Н., а женился на М., причем до последней минуты был абсолютно убежден: где у М. папа работает — никакого значения не имеет. А когда в ЗАГСе расписывались, вдруг передумал: нет, имеет!

А на работе что творю! В прошлом году собирают нас: так и так, у директора скоро юбилей, а дача требует ремонта. Есть предложение помочь силами коллектива. Я говорю: «Мы ему покажем — силами коллектива!» Еще когда между грядками с клубникой шел, думал, сейчас в лицо ему скажу: «Совести у вас нет, Демьян Прокофьич! Чтобы кандидаты наук вам в рабочее время сауну стругали!» Единственное, что не изменила проклятая непредсказуемость, это — куда сказал. Как и собирался — в лицо: «Демьян Прокофьич! Нет для меня большей радости в жизни, как выстругать вам сауну в ударные сроки и с высоким качеством работ!»

А недавно, когда его снимали, было собрание, председательствующий спрашивает: «Кто хочет выступить?» Мысленно отвечаю ему: «Только не я», а вслух говорю: «Прошу слова». Пока иду к трибуне, перебираю, сколько хорошего помню о директоре, поэтому с трибуны так прямо и говорю: «Тут вышестоящие организации подняли вопрос о пребывании Демьяна Прокофьича на посту директора. Давно пора...» Вот так, доктор, что скажете?

—   Ваша болезнь...— доктор помедлил.— Она неизлечима. Извините. Ей-богу, не хотел говорить вам правды. Еще когда рот открывал, был уверен, что посоветую контрастный душ. Видимо, от вас заразился,— пошутил он,— С вас... Отлично помню: пока слушал — собирался пять попросить, и вот... с вас четвертной, и мы в расчете.

—   Пожалуйста, пожалуйста... Еще когда в поликлинику входил, сказал себе: дашь ему, ухогорлоносу, сколько скажет. Прошу...— Посетитель припечатал к столу металлический рубль и направился к дверям.— Так и знал, что неизлечима...

Доктор побагровел. Схватил металлический кружок, размахнулся, собираясь запустить им в спину посетителя... но положил в карман.

Часом позже его недавний пациент, сидя в прогулочной лодке, налегал на весла, выгребая к середине городского пруда, и при этом говорил хорошенькой девушке, расположившейся на корме:

—   Когда женился, был непоколебимо уверен, что отныне другие женщины для меня не существуют... И вот...

Хорошенькая девушка щурилась от солнечной ряби и понимающе кивала: ещё полчаса назад она была уверена, что идет на работу.

КАК ПОМОЧЬ!

У нас в доме все люди как люди, и всё у нас есть, потому что мы всегда друг другу до получки одалживаем. Только у Загогулина все не как у людей. Неустроенный какой-то и невезучий. И образование-то у него — три класса, четвертый — коридор. И профессии-то у него нет — то пивом торгует, то арбузами, то бутылки принимает, то клюкву сдает. И «Волга»-то у него старая, и дача-то у него у чертей на куличках — в Крыму. И дети непутевые. Сперва в обычной школе учились, потом их в спецшколу перевели, для умственно отсталых. Но и там не прижились: отец их в другую спецшколу перевел, тоже для умственно, но одаренных. Нет, в общем-то не безнадежные ребятишки: старшенький уже выучился латинскими буквами в лифте писать. А младшенький — человек большой мечты. Я его как-то спросил:

—   Куда после школы собираешься? Кем будешь?

Он по «дипломату» постучал, в котором букварь третий год носит:

—   Им вот буду. Забыл, как называется. Который в других странах живет.

А жену Загогулина вообще не видим: как кольца надела, так дома и сидит. Снять жалко, а выйти страшно.

А сам — во двор въедет, «Волгу» в гараж поставит, сумку набитую тащит — лица на нем нет. Одна рожа. Так его жалко!

Как-то волок он сумку, а она перед подъездом и лопни. И вся ерунда, что в нее затолкана была, посыпалась: и вырезка, и севрюга, и колбаса твердая, и крабы, и шпроты, и рябина на коньяке. Говорю же — невезучий. Сел он на ступеньку, сидит, грусть на лице неописуемая. Я подошел, предлагаю:

—   Вам помочь? Я имею в виду — дотащить?

Глянул он на меня мрачно. Говорит:

—   Дотащить я и сам дотащу. Но ведь еще и сожрать надо...

А дача эта крымская? У нас, у кого участки в садах,— что за проблема: сел в электричку — через час-два на месте. А ему в аэропорт да потом из Симферополя до побережья добираться. А еще билет достань — летом. И так каждую субботу. С ума сойдешь!

Я его как-то встретил вечером в воскресенье — с дачи он прилетел. Распаренный, злой.

—   Безобразие!— говорит.— Не знаете, куда написать, чтобы на самолет проездные билеты продавали?

Я говорю:

—   Может, вам до получки одолжить? Если мы всем домом сложимся — вам на недельку хватит.

Он так разволновался, прямо побелел. Но ничего не ответил. Гордый. Так его жалко. Всем домом мучаемся: как помочь человеку, чтобы жил, как все?

ДАЛЬНИЙ ПРИЦЕЛ

Встретил я на улице одного знакомого, поздоровался, хотел мимо пройти. Не то чтобы я его недолюбливал, но очень уж он деловой, всегда найдет просьбу. И действительно:

—   Старик! Как хорошо, что встретил. Я же тебя ищу! Но сначала поздравь: сын родился!

—   Поздравляю.

—   Нет, по такому случаю мы с тобой должны принять!

Затащил меня в павильон, где шампанское на разлив. Подняли мы по бокалу. Он говорит:

—   Читаю, читаю тебя. Растешь.

—   Чего там,— смутился я. А сам думаю: что же это за просьба, если не сразу приступает? Не дай бог, попросит фельетон написать против каких-нибудь своих врагов. У него почему-то вечно вокруг враги.

Он говорит:

—   У меня к тебе будет просьба: моего Вовку по литературе подтянуть. Порепетировать перед аттестатом зрелости, а потом — перед вузом.

—   А кто это — Вовка?

—   Как кто? А за кого мы сейчас пили? Сын! Вовкой назвали.

—   Позволь... Так это же через семнадцать лет будет?!

—   Старичок,— говорит он,— а в какое время живем? Писатель, а не чуешь. Сейчас главное — дальний прицел. Присмотрел я Вовке вуз в столице. Какой, пока не скажу, чтоб не сглазить. Но дико престижный. Так что, сам понимаешь, и аттестат нужен будь здоров, и подготовка. По иностранному и истории я уже репетиторов нашел. Перспективные мужики. Кандидаты наук. А к тому времени наверняка докторами станут. Сейчас пробиваю Вовку в теннисную секцию. Ох, трудное дело. Но надо: в этом вузе теннис — обязательно. Престижный спорт. Теннис и горные лыжи. Есть тут на примете один мастер. Договорились, когда закончит карьеру, свои австрийские лыжи для Вовки продаст. Ну, а насчет тебя как?

—   Да зачем я тебе? Откровенно говоря, рядовой литератор, каких много.

—   Старик, откровенность за откровенность: договариваюсь не только с тобой. За семнадцать лет кто- нибудь из вас да пробьется. Еще и лауреатом станет. Представляешь: репетитор — лауреат?

—   Ладно,— соглашаюсь.— При условии, что я к тому времени стану лауреатом... Но до чего же ты деловой! Все предусматриваешь. А я вот даже в текущих делах как-то не успеваю.

—   Старик, ты что?! И я не успеваю. С Вовкой кое-как успеваю, но ведь еще Леночка. Еще Сашка.

—   А это кто такие?

—   Вовкины дети. Мои внуки, стало быть.

Ну, думаю, определенно у кого-то из нас в голове помутилось. Нельзя шампанское днем пить.

—   Да нет,— говорит он,— их, конечно, еще нету. Но ведь будут рано или поздно.

—   А откуда ты знаешь, что будут именно мальчик и девочка?

—   Кто говорит «и»? «Или». Но прорабатывать-то надо оба варианта. Перспективу надо видеть, старик. Время такое—дальний прицел.

ТЕРПЕТЬ И ЖДАТЬ

Всем, кто в канун Нового года предается грусти из-за того, что опять не все успел совершить, я говорю: терпение, друзья! Терпение и еще раз терпение. Время само решит ваши проблемы. Для доказательства начну с такого факта. Пятнадцать лет назад у нас во дворе счастливый обладатель «Жигулей» поставил гараж. Какие страсти закипели: «Шумит! Дымит!» Терпение, сказал я соседям по дому — и настанет время, когда этот гараж не только перестанет раздражать вас, но и будет вспоминаться как украшение двора. Сегодня во дворе двадцать гаражей-коробок плюс подземный на тридцать боксов, и жильцы, вспоминая о том времени, когда стоял один-единственный, говорят: как было славно!

Примерно в те же годы мой сосед, инженер, сделал важное изобретение. Внедрить никак не мог. Сколько писем и жалоб он рассылал! Приходил ко мне в полном отчаянии: что делать?! Я неизменно отвечал: «Терпеть и ждать». Наконец он послушался меня — и не пожалел. Через десять лет кто-то повторил его изобретение за рубежом. И вот на днях сосед сообщил, что закупленное по лицензии оборудование уже прибыло в цех! Так было вознаграждено его терпение.

Иногда все-таки приходится действовать и самому, но опять-таки в первую очередь — терпеливо. Когда я въехал в этот дом, кто-то постоянно украшал наш подъезд веселыми надписями, например: «Тут жевут одне дурачьки». Судя по почерку, это был ребенок. Первая мысль: поймать и наказать. Терпение, сказал я себе, терпение. И ограничился тем, что исправил в надписи грамматические ошибки. Шли годы. Тверже становился почерк шалуна, резче и остроумнее — содержание надписей. Но главное: мальчик не только выучился писать абсолютно грамотно, но и освоил надписи на английском языке!

Наконец, самый красноречивый пример —тоже, кстати, с ребенком. Когда пятнадцать лет назад я получил квартиру, то вместе с ней, за стеной спальной, получил мальчика, которого тогда только начали учить музыке. Годами я терпел его гаммы, потом пьески. «Жили у бабуси два веселых гуся...» Эта мелодия вошла в мое сознание и даже в подсознание, но я терпел... Сейчас этот мальчик — лауреат международного конкурса пианистов, популярный солист. Но дома занимается с прежним усердием. И теперь... догадываетесь? Кто-то мерзнет у филармонии: «Нет лишнего билетика?» А я слушаю бесплатно, не выходя из квартиры. Могу — лежа на тахте. Но из уважения к таланту надеваю выходной костюм, сажусь в кресло, лицом к стене. Часто приглашаю соседей, родственников, друзей. Все приходят нарядные. У всех прекрасные места — в первом ряду. Между частями мы аплодируем. В конце вызываем на бис. Жаль, не видно, как кланяется. Но в остальном все как в филармонии. Только дома. Разве не стоило терпеть каких-то пятнадцать лет?

Вот поэтому всем, кто в канун Нового года грустит над нерешенными проблемами, я говорю: терпение, друзья, терпение! И все решится само собой.

ДЕЛО — ТАБАК

1 января. С сегодняшнего дня бросаю курить!!! Говорят, самые трудные дни — третий, одиннадцатый, семнадцатый. Но моя воля непреклонна!

1 января. Не курю уже один час сорок минут. Сигарет в квартире нет: вчера все выбросил в мусоропровод.

1 января. Не курю уже два часа двадцать три минуты. А вдруг я не все выбросил?

1 января. Не курю уже два часа двадцать восемь минут. Странно, в летнем плаще всегда оставалась пачка, куда она делась? Отвлекаюсь расчетами. Оказывается, каждые три месяца я прокуривал велосипед, каждые три года — мотоцикл, а за пятнадцать лет прокурил минимум «Москвич».

1 января. Да черт с ним, с «Москвичом»! Сейчас придется одеваться, идти... Но что делать: морально, оказывается, еще не готов. Брошу в ближайший понедельник.

1 января. Все-таки у меня есть воля! Вошел в магазин, постоял перед витриной, понюхал... и вышел!!! Оказывается, если беспрерывно что-нибудь жевать, можно отвлечься.

7 января. Грандиозный аппетит! Не успеваю закупать продукты.

12 января. Не зря боялся одиннадцатого дня. До утра варил и ел макароны. Чем так мучаться, уж лучше курить.

1 февраля. Не курю уже месяц! И не хочется! Почти. Сегодня снилось, что курю. Проснулся и, чтобы успокоиться, сварил макароны. Помогло.

7 марта. Сегодня поздравляли наших женщин. Меня приглашали танцевать чаще других. У нас очаровательные женщины. Но почти все курят. Какой ужасный запах исходит от их волос!

1 апреля. Три месяца! Ура! Виват! Банзай! Сегодня утром на остановке поймал себя на мысли: зачем эти мужчины в ожидании автобуса вставляют в рот белые палочки и выпускают из них дым? Что, от этого автобус быстрее придет? Подумать, три месяца назад я был таким же! Теперь я совсем другой человек: здоровый, свежий, сильный. И толстый. Вот это жаль...

10 апреля. Историческая дата: ровно сотый день некурения. Собрал небольшой дружеский круг, отметили это событие В торжественной обстановке выкурил символическую половинку сигареты. Какая гадость...

15 апреля. Курю по символической сигарете в обеденный перерыв. Ничего страшного, а все-таки контакт с коллективом. В курилке, как правило, самые интересные новости.

25 апреля. Курю по символических полпачки. Ничего не поделаешь: неожиданно начал худеть, а от этого немного нервничать.

19 июля. Опять юбилей: сотый день курения... Те же символические две пачки в день, что и раньше. Страшно похудел, вываливаюсь из всех брюк, пришлось купить новые. Знал бы, тогда не выбрасывал. Что за дурацкая идея бросать курить: одни убытки. Гляжу на некурящих и удивляюсь: еще три месяца назад я был таким же. Теперь я совсем другой человек. Даже кашель изменился. До того, как я бросал курить, он был хриплый, а теперь стал звонкий.

31 декабря. Решено: с завтрашнего дня бросаю курить!!! Теперь у меня есть опыт. Теперь я знаю, что бояться надо не третьего дня и не одиннадцатого с семнадцатым, а сотого. Если не курить сто дней, можно скопить деньги минимум на сто пачек сигарет.

МОИ ЗАНЗИБАРЫ

Я за границу не езжу. Но не потому что дороговато. А потому что: зачем? Мне говорят: а новые впечатления? Встречи с незнакомой жизнью? А я отвечаю: для этого не надо так далеко забираться. Совершенно небывалые и свежие впечатления можно получить, выйдя из дому, на первом же шагу. Если только посмотреть вокруг так, будто никогда ничего этого не видел, и здешние обычаи тебе незнакомы, а на местном языке не понимаешь ни фига. И поверьте, как только дашь себе такую установку, все вокруг становится Филиппинами. Или Японией. Словом, куда ни глянь, сплошные Занзибары.

Вот в субботу утречком выхожу я из дому. С авоськой. Кто-то, может, подумает, что я за картошкой отправился. А я — интурист. В Занзибаре. Как интересно! Все странное, любопытное, манящее. Деревья стоят — без единого листика. По веткам птички прыгают. Описать их невозможно. Единственно кого напоминают — наших воробьев. И погода, кстати, такая и у нас бывает. Вчера растаяло, а сегодня подморозило. Скользко. Песком нигде не посыпано. Но это и понятно: для них такая погода — большая редкость. Может, раз в сто лет. Им и способ такой неизвестен — посыпка льда песком. А может, с песком перебои? Все-таки юная страна, недавно из цепей. Гляжу на прохожих занзи- барцев: как же они переносят минус? Но замечаю: идут спокойно. И все — в теплой одежде. Пальто драповые. Шубы даже на некоторых. Овчины. Буквально как у нас. Да что удивляться: у нас и закупили. Сердце наполняется радостью: крепнут торговые связи молодой республики.

Прохожу мимо сквера, а там, на скамеечке, группа молодых людей с национальными инструментами. Вроде наших гитар. Одеты ребята в национальную занзибарскую одежду: цветные куртки, джинсы, дутые сапоги. Поют громко, с воодушевлением. На наш слух музыка, конечно, странная. Даже такое ощущение, что фальшиво звучит. Но что тут скажешь: это на наше ухо. Стало быть, такая традиция. Такой занзибарский мелос. Все- таки выковывался в джунглях. Там же все сплошь заросло: петь надо громко. И потом — обезьяны верещат. Слоны трубят. Это влияет. Интересно, о чем поют? Возможно, выражают надежды на будущее. В образной форме. А может быть, высказываются на вечные темы, волнующие молодых людей всего мира.

«Крошка в баре заловила кайф...»

Красив занзибарский язык. Жаль, слов не понимаю.

Отмечаю для себя интересный обычай местной молодежи собираться в субботу по утрам и петь народные песни. Иду дальше. Изучаю архитектуру. Бросается в глаза необычное здание: три этажа бетонных перекрытий, а выше торчат бетонные же столбы в таком поэтическом, что ли, беспорядке. Огромные незастекленные проемы. И в некоторых сложены высокими грудами кирпичи. Живописно расположены. Правда, близко к краю. Я на всякий случай подходить не стал: еще свалится на голову кирпич. Понятно, занзибарский. Экзотика. Дома такой — захочешь, не свалится. Но все- таки ни к чему. Красивое здание! Напоминает высотную гостиницу, которую возле моего дома строят пятнадцатый год.

Иду дальше. Что бы еще поглядеть? А не познакомиться ли' с местной торговлей? Вот, кстати, магазин. Овощной. Вхожу. На полках щедрые дары занзибарской осени. Плоды, естественно, незнакомые. Вот любопытный овощ. Похож на нашу морковь, но чем-то обмазан. Чем-то вроде чернозема. Может, специально обмазывают, чтобы запекать? Как рыбу в кляре. Спросить бы. Жаль, языка не знаю. Арядом — надо же! Капуста! Кочаны — в точности как у нас. Но предварительно глубоко проморожены. Аж иней сквозь листья проступил. Ну, понятно. У них ведь жара. Капуста с проморозкой, наверное, лакомое блюдо.

Что приятно, очереди нбт. У нас в овощном, сравниваю, когда очереди нет? Когда, допустим, картошку не завезли. Или завезли, но грузчики отдыхают. Так что хоть и завезли, а все равно что не завезли.

Очереди, значит, нет, а стоит у прилавка всего одна покупательница. Симпатичная занзибарская старушка. А продавщица — молоденькая занзибарка. Красивая. Похожа на Веру из нашего овощного. По занзибарскому обычаю, вся разукрашена: кольца, браслеты, серьги.

Прислушиваюсь к их разговору.

—   Милая, картошки-то не завезли еще?

—   А у тебя, что, глаз нет? Сама не видишь?

Интересно, о чем они говорят? Жаль, не понимаю.

А беседа у них все оживленнее. Можно сказать, с переходом на крик. У нас когда так кричат — ясное дело: ругаются. А у них — кто их знает. Может, обсуждают успехи занзибарских овощеводов.

Но тут появляется грузчик и приносит картошку. Старая занзибарка покупает, сколько ей надо, и уходит. Наступает моя очередь. Как же мне обратиться? По- занзибарски ни слова не знаю. По-английски попробовать? Международный язык. Да ведь со школы не пользовался. Как это... Гив ми плиз... Значит.— дайте, пожалуйста. Пять — файв. Ну, кило и по-английски кило. Картошки. А как она по-английски? Не помню. А продавщица уже говорит мне что-то на своем занзибарском. Довольно громко. И сзади занзибарцы торопят. Как-то незаметно набежали в изрядном количестве. Тоже торопят и тоже громко. Эх, братцы, думаю, с удовольствием покричал бы вместе с вами об успехах ваших овощеводов, да нет слов. А сзади занзибарец уже в спину мне стучит, как в дверь. Интересный обычай: у нас, когда здороваются, руку подают, а у них стучат в спину. Но как же, черт ее побери, картошка?! Эх, была не была. Спрошу по-русски. А вдруг кто-нибудь из них изучал?

—   Мадам... Гив ми картошки файв кило!

И вдруг она мне говорит:

—   Чего ты ломашься? Выпил? По-русски не можешь сказать?

Причем произносит эти бесконечно родные и знакомые мне слова без малейшего акцента!

—   Ой,— говорю.— Конечно, могу. Пять кило картошечки, будьте любезны!

Получил я картошку, а уходить не хочется. Привлекательная девушка: симпатичная и по-русски шпарит. Спрашиваю:

—   Вы где научились так разговаривать?

Она говорит:

—   А чем тебе не нравится, как я разговариваю?

—   Нравится! Просто любопытно: кто научил?

—   Жизнь,— отвечает,— научила. С вами, охламонами, только лаяться, а по-другому не поймете. И давай вали, не мешай работать.

Чудеса! Рядовая продавщица в далеком занзибарском магазине—и не просто владеет языком, а непринужденно включает в речь фразеологические обороты и элементы жаргона! Вот только...

—   Вот только вам не объяснили, что в русском языке к незнакомым людям обращаются на «вы».

Она говорит:

—   О! Интурист нашелся! Езжай, откуда приехал, там с тобой на «вы» поговорят.

Я говорю:

—   К сожалению, там, откуда я приехал, в этом вопросе свои проблемы.

—   Вот видишь. У тебя свои проблемы, у меня свои.

На том и раскланялись.

Возвращаюсь из Занзибара домой, чищу картошку, варю. А тут как раз родственники приходят. Расспрашивают, что новенького. Да вот кое-где побывал. Привез кое-что. Пожалуйста.

Угощаю их занзибарской картошкой. Сначала осторожно пробуют, а потом разогнались. Хвалят. Дядя Коля поел с аппетитом и говорит:

—   Хороша, но — ты не обижайся — наша лучше.

—   Я,— говорю,— не обижаюсь. У нас вообще лучше.

А дядя Коля посмотрел на меня внимательно и спрашивает:

—   А мог бы ты там остаться? Только честно?

—   Если честно... Встретил я там одну девушку. Красивая, а главное, по-русски и говорит и понимает. Очень привлекла. А с другой стороны — что, у нас девушки хуже? Вот Вера из нашего овощного. Тоже красивая, и одета не хуже, и по-русски — не слабей той занзи- барки. Нет, никакого смысла там оставаться. Но побывать там разок, другой, вот как сегодня, в субботу утречком — можно. И полезно, и поучительно. Есть, как говорится, что сравнить.

ЗАКРЫТЫЕ ДАННЫЕ

Меня очень хорошо обслужили в одном небольшом кафе. Я зашел к директорше и от души поблагодарил.

—   Благодарят многие,— она вздохнула.— А кто бы помог...

—   Пожалуйста. Могу написать в газету. А в чем ваши проблемы?

—   План большой. А помещение маленькое. Выполняем с превеликим трудом.

—   Так. Сколько у вас мест?

—   Двадцать четыре.

—   А план? Я имею в виду — в рублях?

—   Ну, конкретно, в рублях, не надо. Без разрешения треста я вам все равно не имею права сказать.

Я удивился:

—   Что же тут запретного?

—   Это уж не мне судить...

Любопытство привело меня в трест, к ответственному работнику.

—   Нет, я не могу назвать вам товарооборот этого кафе, да и любого другого. Это закрытые данные.

—   Какие же они тогда данные? Данные — кому? И зачем их закрывать?

—   Видите ли, по товарообороту одного кафе, зная,

сколько их в городе, можно примерно вычислить товарооборот всего нашего треста. Зная, сколько таких трестов в республике,— товарооборот по республике. А зная, сколько у нас республик, они могут вычислить, сколько дают все кафе страны. Ну, а с такими данными...

—   Простите, кто — они?

—   Не будьте наивным,— поморщился собеседник.— Вы меня понимаете.

—   Хорошо, а зачем им знать, сколько дают кафе?

—   Мы с вами не знаем, зачем им это знать, но они — знают.

Тогда я произнес небольшую речь.

—   Дорогой товарищ,— сказал я.— У нас действительно есть тайны, которые следует тщательно охранять, и есть данные, которые нужно держать крепко закрытыми — для безопасности государства! Но все остальное мы имеем право знать!

Мы хотим, например, знать, как работает наша славная милиция, чтобы преступников было все меньше, но чтобы находили их все чаще. А если статистика по какому-нибудь пункту покажет обратное, мы постараемся выяснить, чего или кого не хватает. Может быть, чуть-чуть не хватает добросовестных работников. А может, попросту перебои с овчарками. Главное, знать, сколько тех и этих и сколько нужно этих, чтобы как можно меньше было тех. Кстати, госавтоинспекция регулярно дает статистику происшествий на дорогах. Не знаю, как на кого, а на меня это действует. То и дело перехожу дорогу только на зеленый...

Терпеливо выслушав мою речь, мой собеседник сказал:

—   Вы не учитываете одну очевидную вещь: некоторые данные, если их сообщить, могут произвести невыгодное впечатление. Об этом вы не подумали?

Каюсь — не подумал... И я стал размышлять. А в самом деле, зачем, например, печать, радио и телевидение сообщают нам результаты спортивных соревнований даже, в тех случаях, когда наши проиграли? Почему бы не сообщать примерно так: «Бег на 10 000 метров участники закончили каждый со своим результатом». Ведь если сообщить, что первым был турок, а вторым наш с разрывом в три секунды, то по логике моего собеседника это может произвести невыгодное впечатление. Кто-то может подумать, что турки обгоняют нас на три секунды не только в спорте. Или — что они обгоняют нас не только на десять тысяч метров. Но и на одиннадцать.

А представьте себе такую сценку в конторе знакомств. Приходит мужчина выбирать подругу жизни, а ему говорят:

— Уважаемый жених, вас, понятно, интересует возраст невесты, ее рост, внешний облик, а также наличие у нее детей от предыдущих браков. К сожалению, все это закрытые данные, и если сообщить, они произведут на вас невыгодное впечатление...

Нет, давайте все же приоткроем кое-где закрытые данные. Вернем термину истинный смысл. Данные должны быть даны. Даны одними и взяты другими — на пользу, на дело. А в результате, я уверен, данных, которые нас радуют, станет больше.

МОЛОДЕЦ, СЕРВАНТЕС!

В маленьких городах свои законы жизни. В частности, приезжих здесь как бы не предусматривают. Например, водитель автобуса остановок не объявляет: ему и в голову не приходит, что кто-то может их не знать. Или вход в учреждение оказывается не там, где табличка, а с противоположной стороны здания, где три подъезда для жильцов верхних этажей, и вот в один из них нужно войти, а в какой — догадайся. Найдешь, выскажешь недоумение, а тебе: «Ой, а наши-то все знают!»

Зато таких славных уютных гостиниц, какие встречаются в маленьких городах, в больших не найдешь. В большом городе гостиница из стекла и камня, живешь, как в витрине. А в Энске, о котором здесь речь, гостиница деревянная, в ней дышится легко. Полы крашеные. Занавески, коврики, покрывала — все какое-то домашнее. В коридорах — пальмы и фикусы в кадках. Фикусы! А как с улицы войдешь — уютный вестибюль, из которого в две стороны убегают винтом деревянные лестницы с резными перилами. Под одной из лестниц дежурная в конторке. По вечерам — как в фонарике. Вдоль стен диваны, те еще, со спинками и полочкой. С валиками. Прелесть! А над лестницами, от стены и до стены, растянуто полотнище, и на нем белым по алому написано: «Ничто не ценится так дорого и не обходится нам так дешево, как вежливость». М. Сервантес. Каково? Это вам не безликое «Добро пожаловать!» А мне тем более понравилось, что Сервантес у меня — из самых любимых писателей. Я его не только за творчество уважаю, но и за биографию. Героический был старик. И как бы ему приятно было узнать, что через три с лишним века его эффектное высказывание будет в виде тактичного девиза украшать гостиницу в маленьком городке, на другой, можно сказать, стороне земного шара — по отношению к Испании. На века сказанул — молодец!

Дело мое командировочное к концу дня успешно решилось, и товарищ, с которым мы это дело решали, позвал меня в гости. Я подумал: чем коротать вечер в гостинице, пусть в уютной, отчего бы не посидеть за семейным столом? И не ошибся: приятно провел время. В двенадцатом часу откланялся, пошел в гостиницу. Легкий морозец, снежок скрипит под ногами. Тихо на улицах, безлюдно. Хорошо! Подхожу к гостинице. Вестибюль ярко освещен, и высказывание Сервантеса просто-таки пылает. Но дверь заперта. Я немного удивляюсь. Ведь гостиница. А если кто ночью приедет? Стучу. Сначала пальчиком в окно. Потом кулаком в дверь: тук- тук. Потом: бряк-бряк-бряк. Потом: трах-трах-та-ра- рах!!! Тут, как по команде, в вестибюле появляются второпях одетые постояльцы и кричат мне через двойные стекла разные сердитые слова. А я им знаками показываю: мол, найдите же наконец дежурную! Они бросаются к конторке... И оттуда выходит заспанная женщина — крепкий же у нее сон!— и отпирает дверь. Я вхожу, и мы с ней начинаем орать друг на друга с выдающейся для глубокой ночи энергией.

Она:

—   Всю гостиницу разбудил! Какой! Выпили, так спите, где пили! Ваше счастье, телефон не работает, сейчас бы милицию вызвала. Поспали бы в кутузке! Замок чуть не высадил! Хулиган!

Я:

—   Какого черта запираете! Это гостиница, а не ваша квартира! И нечего спать, вам не за это деньги платят!

Но вот она видит, что я трезвый, и ей становится немного неудобно. Мне тоже, из-за этой дурацкой фразы о деньгах. Правильно, конечно, но какие тут у нее деньги?

И мы берем тоном ниже.

—   У нас в одиннадцать закрывают, надо знать. Наши все знают.

—   Но это гостиница! Она не для «ваших», а для «наших»!

—   И для наших. У нас ресторан. Ресторан закрывают в одиннадцать и гостиницу тоже. А я виновата, что вы в гости ушли?

—   Ну, хорошо. Ну, тогда надо табличку повесить: так, мол, и так, в одиннадцать дверь на клюшку, просим учесть.

—   Табличку нельзя, потому что это гостиница. Она должна быть открыта круглые сутки, вы не понимаете, что ли? Не имеем мы права такую табличку вешать. А всю ночь дверь открытой держать — никакого смысла. Ночью ни одного поезда нет.

— Да поймите: невежливо это все, невежливо! Еще Сервантеса повесили...

Тут мы оба почувствовали, что весь пар вышел, и прекратили дискуссию. Дежурная пошла к себе в конторку, я — в свой номер. Лег. Сна нет. Стал думать о том, о сем. Например, о Сервантесе. С чего к нему эта мысль о вежливости привязалась? С ним-то ведь самим жизнь обошлась не очень вежливо. По бедности вступил в армию. В морском сражении с турками получил ранения в грудь и в руку. Между прочим, случилось это в день его рождения, седьмого октября. Хороший подарок! Руку искалечило. Еще ладно, что левую, а то, может, и писателем бы не стал. И не было бы у нас «Дон-Кихота»... Мало этого. Через несколько лет возвращался домой, в Испанию. На корабле плыл. Вдруг — пираты. Хвать—и продали алжирскому паше. Четырежды пытался бежать, и все неудачно. А позже, когда все-таки вернулся в Испанию? Три раза сидел в тюрьме, хотя виноват ни разу не был. В последней отсидке, в севильской, и «Дон-Кихота» начал. А годков ему к этому моменту было уже пятьдесят пять. Каково? А наглец этот, герцог Бехарский, он же маркиз Хибралеонский, граф Беналькасарский и так далее? Сколько пришлось поунижаться перед этим надменным господином, прежде чем он снизошел и согласился, чтобы роман был посвящен ему. А без посвящения какому-нибудь вельможе, покровителю, книгу тогда выпустить было невозможно... И вот такой человек славит вежливость. Есть над чем подумать. В самом деле, за что, скажем, его в севильскую темницу турнули? Будучи, по общему признанию, безупречно честным служащим, по какой-то теперь неизвестной причине, не успел сдать подотчетную сумму в казну. Не присвоил — нет, только лишь не успел сдать. А его — в тюрьму. Ему бы разозлиться, как мне на дежурную, как дежурной на меня. Права покачать: за что?! Почему камера холодная? Чем кормите? А он вежливо так уселся на голый пол в камере и давай потихоньку «Дон-Кихота» писать. Вот бы и нам так: нагрубили тебе — а ты в ответ напиши хорошую книжку. Сколько бы у нас хороших книг прибавилось!.. Молодец, Сервантес.

КОМЕДИЯ ПОЛОЖЕНИИ

Прочел я недавно рецензию. Разбирается кинокомедия. Снята в жанре комедии положений — то есть смешное возникает из чисто случайных недоразумений, порою нелепых. Критик недоволен. Ругается. Пишет, что в жизни столько недоразумений сразу — не бывает. И захотелось мне ему возразить. Захотелось сказать: напрасно вы, уважаемый, не доверяете нашей разнообразной жизни. В ней все бывает. Да вот, хотя бы...

Еду в троллейбусе, не важно куда, а важно, что зимой и в вечерний час «пик». Всех нас очень много, и все мы толстые от добротной зимней одежды. Стиснуты — раньше говорили: как сельди в бочке. Теперь сельдью из бочек не торгуют, поэтому позволю себе сказать: как свежемороженые креветки в коробочке. И в такой ситуации — замечаю не впервые — не все креветки платят за проезд. Потому что шевельнуться — проблема. Достать абонемент или монетки — сложный технологический процесс. Или акробатический этюд. Не все владеют. Тут и хорошему человеку подумается: да ну вас к лешему! Еще вы мне за такие поездочки должны платить.

Водители это знают. Но что они могут сделать? Только напугать. И вот над нашими головами раздается: «Приготовьтесь к контролю!» Ну, здравомыслящему человеку в общем-то понятно: о том, чтобы контролер пробился через нашу коробочку с креветками, через наш, развивая иронию, прессованный изюм, через этот наш массовый Лаокоон,— об этом не может быть и речи! Но ведь испуг рассчитывает не на здравый смысл, а на нашу неустойчивую психику. В подсознание бьет. И некоторые действительно пугаются. В частности, неподалеку от меня начинает нервничать высокая крупная женщина. Она и сама по себе не худенькая, да еще на ней пальто толстенного драпа. И стиснута она до такой степени, что руки не поместились надлежащим образом вдоль туловища. Одна невольно обнимает за шею соседнего мужчину, а другая вообще задрана кверху и в сторону, как у метательницы диска. Надо, кстати, отдать должное мужчине: на это объятие он никак не реагирует, всецело понимая его как следствие тесноты, а не проявление симпатии. А еще один мужчина, вернее, паренек, наоборот, притулился к женщине под бочок и на ходу дремлет. И ей тоже, конечно, понятно, что никаких чувств к ней он таким способом не выражает, а прилип совершенно стихийно, в процессе общей запрессовки. А дремлет, так как устал на работе. Есть еще у нас люди, которые хорошо работают и от этого немного устают.

И вот эта женщина говорит мужчине — тому, которого обнимает:

—   Залезьте, пожалуйста, ко мне в карман и передайте на абонементы.

Просьба понятная, а все же немного необычная. А ехать в давке скучно, и на все чуть-чуть необычное люди откликаются с особой охотой. Особенно женщины. Они, я давно заметил, в транспортной давке лучше мужчин сохраняют расположение духа и чувство юмора.

Одна говорит:

—   Вот это да! Тут думаешь: держись за карманы. А она добровольно: лезь, говорит, товарищ, лезь!

А еще одна, по голосу — записная юмористка, говорит:

—   Вот так залезешь по просьбе, а тебя же и поймают с поличным. Потом доказывай, что ты не верблюд.

Смеемся, конечно. И мужчина этот улыбается. Но при этом говорит:

—   Вообще-то мне на следующей выходить.

Полная женщина ему говорит:

—   Вас как человека просят. Видите же — сама не могу. Там,— говорит,— кошелек, вам его, конечно, не выдрать, но там, по-моему, помимо кошелька должны валяться две-три монеты, вот вы их и выскребайте. Я же вам доверяю.

Мужчине стало совестно, он приступил.

Юмористка говорит:

—   Что-то он долго вас щупает. Им только дай волю.

Но вот вытащил он монетки, через меня передал, а сам, пыхтя и крутясь, устремился к задним дверям, до которых ему было ближе. То есть не врал, что ему выходить.

Полная женщина говорит ему вдогонку:

—   Спасибо, выручили.

А юмористке делает внушение:

—   Шутки мне ваши не нравятся. И вообще. Доверять надо друг другу. Кто его будет ловить с поличным, если я сама попросила?

Юмористка обиделась.

—   А еще,— говорит,— неизвестно, как он у вас там в кармане себя вел.

—   Это в каком смысле?

—   А в том, что у вас там кошелек. А вот интересно, там ли он еще?

—   Да как вам не стыдно,— возмущается полная,— подозревать незнакомого человека?

Но вскоре после этого она вдруг страшно напрягается, и все мы, расположившиеся вокруг нее, начинаем буквально ходить ходуном. Это она лезет-таки проверять.

А троллейбус как раз остановился, и началась очередная высадка-посадка, сопровождаемая повышенным шумом и толчеей.

И вдруг полная, оборотясь к задним дверям, кричит:

—   Держите его, который в шапке пирожком, высокий! Не выпускайте! Он кошелек украл!

Но оттуда кричат:

—   Нет уже такого! Весь вышел!

—   Ой!— она говорит.— Ой! Сорок рублей было и ключи. Ой!

И тут паренек, который все это время дремал, открыл глаза и говорит:

—   Да не «ой!», а вы не в тот карман залезли. Вы мне в куртку залезли и тут, естественно, вашего кошелька нет. И вообще ничего нет.

Все вокруг так и грохнули. Полная покраснела и говорит юмористке — а их к этому моменту стиснули лицо к лицу:

—   Это все вы с вашими подозрениями. Я же говорила: абсолютно порядочный мужчина... А вы уж извините,— говорит она пареньку.— В такой тесноте и не чувствуешь, куда рука идет. Кошелек-то у меня в кармане с другой стороны. Вот тут. Вот он,— говорит она с облегчением.

Но, между прочим, достав, больше в карман не опускает, а, крепко зажав его в руке, держит над головой. При этом говорит:

—   Пропустите, я на следующей выхожу.

И, кроша толпу, как ледокол, поперла к выходу.

Я, желая подвести итог, говорю юмористке:

—   Смешная история.

Но замечаю, юмористка побелела лицом, глаза округлились, рот приоткрылся, и вообще весь юмор в ней кончился. Она вдруг лезет в карман своего пальто и выдергивает руку, как если бы там наткнулась на острое. И кричит на весь троллейбус, как незадолго до того полная:

—   Эй!—кричит она ей вслед.— Женщина! Стойте! Вы же мой кошелек утащили!!!

И со страшной силой рвется в погоню, но из-за недостаточного веса практически никуда не продвигается. К счастью, до полной долетают-таки ее горячие выкрики. Та разжимает пальцы и видит, что да — не ее кошелек... Кошелек благополучно идет по рукам к юмористке, и на этом заканчивается наша маленькая комедия положений.

Интересно, что сказал бы о ней тот критик?

ЗЛОУМЫШЛЕННИК

Почти по Чехову

Перед судебным следователем стоит маленький, чрезвычайно тощий мужичонка в засаленной кожаной куртке и латаных джинсах...

—   Денис Григорьев,— начинает следователь,— подойдите поближе и отвечайте на мои вопросы. Седьмого июля лаборант Акинфов, проходя утром возле экспериментальной силовой установки вашего НИИ, застал вас за отвинчиванием измерительной аппаратуры. Так ли это было?

—   Допустим, так.

—   Хорошо, ну а для чего вы ее отвинчивали?

—   Отвинчивал — значит, нужно,— хрипит Денис, косясь на потолок.— Мы из нее датчики выковыриваем

—   Кто это — мы?

—   Мы, народ... Климовские. Из лаборатории Климова. Да, впрочем, все так ковыряются, кому датчики нужны.

—   Вот что, кандидат наук Григорьев, не прикидывайтесь идиотом, а говорите толком. Нечего тут про датчики врать!

—   С детства не врал, а тут вру,— бормочет Денис, мигая.— Да неужели, гражданин следователь, можно без датчиков? Если вы эксперимент ставите, неужели он без датчиков пойдет? Вру...— усмехается Денис.— У нас эксперименты тонкие: то миллибары ловим, то микросекунды... А попробуйте ангстрем без датчиков поймать!

—   Для чего вы мне про какие-то ангстремы рассказываете?

—   Да ведь вы сами спрашиваете. У нас и доктора наук так ловят, и членкоры. Самый последний мальчишка-мэнээс не станет без датчиков ловить. Конечно, кто не понимает, пусть без них попробует. Дуракам закон не писан...

—   Так вы говорите, что развинтили эту аппаратуру, чтобы наковырять из нее датчиков?

—   А то что же? Не в комиссионку же сдать.

—   Но датчики вы могли взять из лабораторного фонда или заказать в институтском отделе снабжения... в конце концов попросить на время у силовиков.

—   В лаборатории лишних никогда не найдешь, в отделе снабжения с оформлением морока, а попросить — кто же даст?

—   Снова прикидываетесь? Точно вчера институт кончили. Разве вы не понимаете, к чему ведет это отвинчивание? Не догляди лаборант, так ведь вся бы установка взорвалась, вы людей убили бы.

—   Господь с вами, гражданин следователь! Зачем убивать? Что мы, экстремисты какие?

—   А отчего, по-вашему, происходят аварии? Отвинти два-три прибора — вот тебе и взрыв!

Денис усмехается и недоверчиво щурит на следователя глаза.

—   Ну! Уж сколько лет всей лабораторией отвинчиваем и, как говорится, без паники, а тут — взрыв... Если бы я насос демонтировал... или, допустим, конденсатор оторвал, ну, тогда, пожалуй, взорвал бы, а то... тьфу!

—   Но вы же прекрасно понимаете: измерительные устройства следят, чтобы параметры установки не выходили на уровень аварийных!

—   Это мы понимаем... Мы ведь не все отвинчиваем... Оставляем. Тем более у них все продублировано...

Денис зевает и достает сигарету.

—   В прошлом году в вашем НИИ, у мотористов, двигатель вразнос пошел, фундамент разнесло,— говорит следователь.— Теперь я понимаю...

—   Ничего вы не понимаете. Я же объяснил: все у всех таскают. У мотористов, может, как раз силовики и свинтили. А лаборант этот — новенький, без всякого понятия. Вот и хватает за шиворот и тащит...

—   Когда у вас делали обыск, то нашли еще один прибор... В каком месте вы его отвинтили и когда?

—   Это вы про осциллограф, который возле кислородных баллонов лежал?

—   Не знаю, где он у вас лежал, но только нашли его. Когда вы его отвинчивали?

—   Я его не отвинчивал, его мне Игнатий Семеныч дал. А тот, что на стеллаже, мы вместе с Митрофаном снимали.

—   С каким Митрофаном?

—   С Митей Петровым. Неужели не слыхали? Известная фигура: измерительные контуры делает и предприятиям продает. Ему много всякой всячины требуется. На каждый контур одних датчиков, считайте, сотни три. Но я в этом бизнесе не участвую.

—   Послушайте. Вот передо мной уголовный кодекс. Статья девяносто восьмая: умышленное уничтожение или повреждение государственного имущества... или общественного... наказывается исправительными работами на срок... Вы человек грамотный, не могли этого не знать!

—   Представьте, не знал. И не понимаю, при чем тут я? Да спросите любого научного сотрудника, без датчиков разве что целые градусы ловить или там сантиметры. А кому они нужны? Другое дело — микроны...

—   Помолчите, пожалуйста.

Наступает молчание. Следователь быстро пишет.

—   Мне идти?— спрашивает Денис, поигрывая зажигалкой.

—   Нет. Я должен взять вас под стражу.

Денис вопросительно смотрит на следователя:

—   Как под стражу? Гражданин следователь, мне некогда, мне в лабораторию надо, с Егора за транзисторы тридцать рублей получить.

—   Помолчите, вы мне мешаете.

—   Под стражу... За что? Не крал, не дрался. А если вы насчет контуров сомневаетесь, то не верьте Петрову, креста на нем, халтурщике, нет.

—   Последний раз прошу: помолчите!

—   Молчу, молчу...— Денис взволнованно закуривает.— Поймите, у нас в НИИ трое Григорьевых!

—   Уведите,— приказывает следователь.

—   Трое нас,— бормочет Денис, пока его выводят из кабинета.— Кузьма с Митькой левачат, а Денис отвечай... Судьи!

ГОЛУБЬ И ТУРБОБУРИН

Это небольшое, можно сказать, ничтожное происшествие имело место в одном из бесчисленных дворов огромного города зимой и разворачивалось на фоне быстро густеющих сумерек и в условиях крепчающего к ночи мороза. Турбобурин вышел из подъезда в чем был, а именно: в ковбойке, пижамных штанах и без пальто. Объяснялось это тем, что он крепко выпил, и было ему очень тепло. Да и вообще он был здоровый и веселый мужик и не так уж много вреда приносил семье и производству. Польза же от него и там, и там была несомненна: хоть и с похмелья, но кое-что производил, а заработанное делил между пропоем и семьей в довольно благородной пропорции.

И не настолько уж он был пьян, чтобы без всякой цели выйти на мороз и поплыть в сумерках через двор в самый его отдаленный угол. Для чего же тогда в правой руке Турбобурина покачивалось изящное пластмассовое ведерко, наполненное кухонными отбросами?

Выбросить эту дрянь к чертям собачьим, чтоб жена перестала ворчать и вмешиваться в скромное субботнее винопитие Турбобурина с заветным другом Игорехой Коловоротовым, в их интереснейший диспут на многие злобы дня,— такова была задача.

Хоть и не идеальной прямой, но уверенно и неотступно приближался он к цели своего путешествия; правая рука надежно вцепилась в ведерко, левая помахивала в такт какой-то прекрасной мелодии, вольно и плавно текущей через его внутренний мир.

Непринужденно, в полном согласии с раскачивающим его ритмом откинул Турбобурин крышку с бака и по широкой, смелой дуге разогнал ведерко, намереваясь опрокинуть его по достижении зенита, как вдруг...

—   Здрасьте!— изумленно произнес он.

В самой середке почти доверху засыпанного бака сидел, или, скорее, лежал сизый голубь. Несмотря на то, что мгновение назад над ним взметнулась и с громом рухнула навзничь тяжелая железная крышка, а вслед за тем, затмив полнеба, взвилось и едва не опустилось ведро, он не только не испугался, но, если можно так выразиться, пренебрег чем-то ответить на эти грозные события. Он спокойно смотрел на человека круглыми красноватыми глазками.

—   Ты чего тут расселся?! Кыш!

Голубь отвернулся.

—   Ты что, пьян?— пошутил Турбобурин.— Дыхни!

Он нагнулся и шумно потянул носом. Пахло гнилью и едва уловимым теплом. В недрах бака шли процессы разложения.

—   Мерзавец!— воскликнул Турбобурин.— Нашел тепленькое местечко и рад. Это оттого, что ты птица, у тебя принципов нет. Вот я... разве я добровольно залезу в помойку греться? Позор!— крикнул он голубю прямо в его несуществующие уши и воодушевленно спел знакомую с детства песню, замечательно перевирая слова: «Летите, голуби, лети-ите! На вас нигде управы нет!»

Голубь слушал с вежливостью хорошо воспитанного, но смертельно уставшего человека.

—   Ну, двигай, двигай,— попросил Турбобурин.— Не буду же я тебе на голову сыпать. Не имею права. Я — гуманист.

О том, что он гуманист, Турбобурин услыхал от себя в эту минуту впервые в жизни, но это ему очень понравилось.

Голубь поежился.

—   Старик,— сказал Турбобурин,— ты, конечно, не в курсе: на кухне остался мой большой друг Игоре- ха Коловоротов. Нам надо еще о многом поговорить. Между прочим, мыслящий человек. Но если я задержусь, жена его выгонит. Или, еще хуже, он все допьет без меня. Будь и ты гуманным, освободи помещение. Кыш!

Голубь нехотя раздвинул крылья, и тут же они съехались обратно.

—   Э... не можешь...— укоризненно заметил Турбобурин.— Простыл?.. Чего молчишь? Помираешь, что ли?

Турбобурин похлопал его по спинке. Голубь покорно прикрыл глаза. Они затянулись серой морщинистой пленкой.

—   Помираешь,— утвердительно произнес Турбобурин.— Извини, что наорал. Прости.

Неподвижен, замкнут, печален был облик умирающей птицы. Густели сумерки и в какое-то мгновение так близко совпали с сизыми переливами крыльев, что голубь словно исчез, растворился в морозном воздухе. Турбобурин вспомнил слышанное когда-то поверье, что будто бы птицы — это души умерших людей, прилетающие на побывку в родные места... И почудилось, что это его душа околевает в гнусном железном баке, отринутая от мирского шума, говора, жизни, тепла... А тут еще посыпался мелкий колючий снег и стылый ветерок забрался под ковбойку, ледяными струйками потек по спине. Стоял Турбобурин, осыпанный снегом, с ведром в руке, дурак дураком, и жалко ему стало себя и голубя — до слез.

—   Тебя бы сейчас в дом, к батарее, водички дать, хлебушка, может, ожил бы,— грустно сказал Турбобурин.— Но жена не пустит. Скажет, у нас дочка, а вы заразу переносите. Бруцеллез, да? Или этот... энцефалит. Ну, не пустит она тебя, понимаешь? Не пустит!— взвыл он,— Зачем я на тебя нарвался! Я же гуманист, ты же меня мучаешь. Ты же вечным укором будешь. Сниться будешь. Лапки твои озябшие. Глазки твои мутные. Перья твои сизые...

Голубь вяло зевнул. Верхняя половинка клюва как бы почесалась о нижнюю.

Мороз одержал окончательную победу над хмельным подогревом, и спина у Турбобурина окоченела, коленки одеревенели, ноздри смерзлись, а зубы неуправляемо забрякали.

—   С-старик,— с трудом отстукал он,— я т-так больше н-не могу. К-кто-то из нас д-должен ум-мереть.

—   ...Ты где шатался?— накинулась жена.

Игореха, уже изгнанный из кухни, бестолково топтался в прихожей, разыскивая шапку.

—   Где надо, там и шатался,— задумчиво ответил Турбобурин и аккуратно поставил у ног ведерко.— Брось шапку!— заорал он на приятеля.— Давай обратно на кухню. Давай, давай! И ты тоже!— прикрикнул он на жену.

Он затолкнул их в кухню и разлил водку по стопкам.

—- За помин души,— объявил он и строго предупредил,— Не чокаться.

—   Кто умер-то?— озабоченно спросила жена.

—   Кто?— эхом повторил Игореха.

—   Вам не понять,— трезво выговорил Турбобурин.— Птичка сдохла.

«ПРИМИТЕ ПОСУДОЧКУ!»

Однажды под вечер в редакцию городской газеты, слегка шатаясь, входит неизвестный. Он небрит, помят и тащит за собой авоську, набитую пустыми бутылками. Авоська брякает по стенам. На шум и звон выглядывает единственный задержавшийся в редакции сотрудник.

—   Извиняемся,— говорит незнакомец.— Посудочку у меня не примете?

—   Здесь редакция, а не приемный пункт,— строго отвечает сотрудник.

—   А если они не принимают? Вы их критикуете, а они все рано не принимают. Вот сами и примите.

—   Если у вас факты, зайдите завтра, трезвый, я запишу,— говорит сотрудник, подталкивая посетителя к выходу.

—   Да тверезый я, тверезый! — сопротивляется тот.— Нисколь не выпимши, но сильно устамши, оттого и шатание.

—   Хорошо, хорошо, а все же идите домой. Вы мне мешаете.

—   Домой не могу. Жена не пустит. Она сказала: «Пока не сдашь, домой не возвращайся». Сегодня какой день?

—   Среда.

—   Вот видите. А это в понедельник было. Две ночи на вокзале ночевал. Я же вам говорю: нисколь не выпимши, но сильно устамши... Пока не примете, не уйду.

—   Послушайте!— подымает тоном выше сотрудник.— Не могу я у вас посуду принять: здесь редакция.

—   Вот и в филармонии то же самое говорят,— вздыхает посетитель.— Здесь, говорят, филармония.

—   А вы, что, и в филармонии были? Зачем им ваши бутылки?

—   Я им объяснил: ксилофон можно сделать. Инструмент такой музыкальный, знаете?

—   Чушь какая-то,— бормочет сотрудник.— Что же вы, все по филармониям, по редакциям, а если вам по приемным пунктам пройтись?

—   Что я, идиот?— обижается посетитель.— Неужели не прошел. Вы их критикуете, а они не берут. Вот сами и берите.

Авоська надвигается на сотрудника.

—   Не возьму,— отпихивает ее сотрудник.

—   Толкаете на преступление,— неожиданно заявляет посетитель.

—   В каком смысле?

—   Семью рушить придется. Я тут с одной приемщицей договорился: если женюсь на ней, тогда примет. Вот сейчас пойду и женюсь. И все из-за вас.

«Это уж полный бред»,— думает сотрудник.

—   Пошутили и хватит,— говорит он.— Прощайте.

—   Вам хорошо,— плаксиво отвечает посетитель.— У вас, может, вообще жены нет. А у меня замечательная жена, любимая. Каково мне ее на приемщицу менять?

«Сумасшедший»,— думает сотрудник.

—   Ну так не меняйте.

—   Примите посудочку, тогда к старой жене пойду. А иначе вообще не уйду отсюда. Две ночи на вокзале ночевал, сегодня у вас переночую.

—   В милицию позвоню,— предупреждает сотрудник, с ужасом наблюдая, как посетитель укладывается на редакционном диване.

—   Не стыдно?— укоризненно спрашивает посетитель.— В милицию... Я разве хулиганю? Оскорбляю?

—   Но вы меня задерживаете. У меня срочная статья в номер.

—   Вот и пиши свою срочную статью, а я тут, рядышком, полежу. Я тихонько...

Он с удовольствием перекатывается по дивану. В диване играют пружины.

—   Одна... две... пять... десять...— сотрудник считает бутылки.— Черт с вами! Приму.

От радости посетитель подскакивает на диване:

—   Примете?!

—   Выставляйте на подоконник.

Посетитель бросается выполнять приказание.

—   Эту не возьму,— сухо говорит сотрудник.— Битое горлышко. И эту. Трещинка.

—   Где трещинка?— возмущается сдатчик.— Это волосок прилип.

—   Не возьму,— непоколебимо отвечает приемщик.— Вот вам за восемь бутылок и катитесь ко всем чертям.

—   Качусь, качусь. Спасибо вам большое!

Он кланяется и исчезает. Но вскоре возвращается:

—   Извините, у меня вопросик: вы честно приняли или пошутили?

—   Я же вам деньги дал.

—   Нет, я в том смысле, что у вас ведь редакция, а не приемный пункт. Вас начальство не заругает?

Сотрудник молчит. Сосредоточивается на статье.

—   А то я-то ведь пошутил. И насчет вокзалов, и приемщицы. И про филармонию. Просто вышел из дому с посудой, и вот к вам зачем-то занесло. Ну, люблю пофантазировать. Как говорится, мысля играет...

Сотрудник молчит, уткнувшись в бумаги.

—   Если обиделись, могу бутылочки обратно взять. И деньги верну.

Нет ответа.

—   Обиделся,— вздыхает шутник.— Ну и обижайся!

Он уходит, на этот раз окончательно. И сильно хлопает дверьми на всем своем пути к выходу.

КТО Я?

Пробуждение было ужасным. Я открыл глаза и прямо под собой, на расстоянии трех метров, увидел ровную поверхность пола. Я висел на потолке! Привычная сила земного тяготения действовала в обратную сторону: она прижимала меня спиной и затылком к потолку. Но стоит ей хоть на миг вернуться к своему обычному направлению — и я загремлю мордой об пол. Едва я об этом подумал, как начал падать и заорал от ужаса. Я падал и орал, а пол все не приближался. Сердце во мне бухало, как пьяный сапогом в дверь, ушные перепонки лопались от моего же крика — так медленно я падал. Падал и падал, пока не понял, что это не пол, а потолок.

Людям, которых миновала слава, моя жизнь кажется сплошным праздником. Им трудно представить, что. и у меня бывают такие пробуждения, когда в голове трещит от вчерашнего и не хочется жить. Да и кто поверит, что в эту минуту я казался себе самым больным, самым угрюмым, неудачливым и несчастным, если на самом деле я тот самый широко известный, популярный, чье имя знакомо всем и каждому:

_................................................................. !

Что-то вылетело оно у меня с утра из головы, это мое популярное имя. Вместе с отчеством и фамилией. Это так развеселило меня, что нашлись силы подняться и доплестись до душа. Освежив тело, я почувствовал себя увереннее. Прошел на кухню и начал с упоением поджаривать охотничьи колбаски. Они шипели и ворчали.

— Тихо, вы! — сказал я колбаскам.— Вам выпала высокая честь. Сейчас вас будет жрать широко известный, популярный... Тот самый, который... Чье имя... Который... Которому... Которого...

Это становилось любопытным. Несколько мгновений, в течение которых я падал из перевернутого мира' обратно в нормальный, полностью выпотрошили мою память. Я стоял в центре просторной, залитой солнцем кухни — еще не старый мужчина в махровом купальном халате, в тапочках на босу ногу — и знал только то, что видел в этот момент. У меня не было ни малейшего представления ни о том, как меня зовут, ни о том, чем я занимаюсь в этой жизни. Одно я помнил твердо: я широко известен в своем городе, обо мне- постоянно пишет местная газета, меня узнают на улицах, я куда-то избран...

На сковороде укоризненно ворчали колбаски. Я вышел из кухни. Самым простым было посмотреть паспорт и другие документы. В письменном столе есть ящик, забитый удостоверениями и дипломами. Полчаса я безуспешно искал ключ от этого ящика. В конце концов, его можно и взломать. Но жалко красивый старинный стол с резьбой и перламутровой инкрустацией И потом, взыграло самолюбие: мне захотелось вспомнить самому. Я оглядел комнату. Один ее угол занимал великолепный белый рояль. Кто же я в таком случае? Певец? Дирижер? Пианист? Наверное, пианист высокого класса. Судя по моему возрасту, минимум заслуженный деятель искусств. Я откинул крышку рояля. Уверенно положил пальцы на клавиши. «Чижик» получился сразу. С «Собачьим вальсом» пришлось повозиться.

Нет, насчет пианиста, да и музыканта вообще особой уверенности не возникало. В другом углу комнаты стояла байдарка. Может быть, я олимпийский чемпион по гребле? Байдарка была — загляденье. Красная, синяя, желтая. Сверкало полированное сиденье. Не помню, чтоб я когда-нибудь на него садился. И потом, где весло? Руками я гребу, что ли? Я подошел ближе и увидел на борту байдарки красиво вырезанную надпись: «Ты плыви, наша лодка, плыви...»

Из кухни потянуло дымком: горели колбаски. Я сжевал их, похрустывая угольками. С наслаждением выпил холодного апельсинового сока. Вчерашняя выпивка давала себя знать. Нельзя так надираться, даже если это банкет. Что за банкет, кстати? Что в мою честь, это я помнил точно. Но по какому поводу? То ли сорок со дня рождения, то ли двадцать с начала деятельности. Какой деятельности? Общественной или научной?

А может, литературной? Вон сколько у меня книг. Две стены в стеллажах, забиты до потолка. Если литературной, что я такое написал? Тургенев, Чехов, Хемингуэй... Это уж точно не я... Паустовский, Брехт, Макс Фриш. Макс Фриш... Может, у меня псевдоним? Я раскрыл книгу. К счастью, она была снабжена портретом автора. Рядом стоял толстый том в ярком супере. Крестоносцев Андрей, роман «В горах мое сердце». Крестоносцев... Вот это определенно мог быть я. Горы я, кажется, люблю. По-моему, бывал на Кавказе. Я раскрыл книгу. Портрета автора не было. На титульном листе значилось: «Всеобщему любимцу от автора». Поскольку книга стояла у меня, приходилось признать, что я был не автором, а «всеобщим любимцем». Господи, что же я-то сочинил? И не помню, когда последний раз за перо брался. В прошлом году вроде бы матери письмо написал.

От этих размышлений я устал и вернулся к роялю. «Чижик» пошел с третьего раза, в «Собачьем вальсе» никак не ловилась нотка. Я бесцельно побродил по квартире. Телефон! Как я сразу не догадался? Раскрыл записную книжку и набрал номер, записанный первым. Под ним значился Коля, мой старый друг. Не помню, правда, где мы с ним подружились и где встречаемся.

—   Коля, здорово! — бодро сказал я.— Угадай, кто звонит.

—   Здравствуйте, Семен Николаевич,— ответил Коля.— Что это вы меня на «ты»?

Я задумался: не может быть, чтобы мы с Колей были на «вы».

—   Нет,— сказал я.— Это не Семен Николаевич.

—   А кто? — спросил Коля.

Я повесил трубку. Понятно, голос у меня после вчерашнего узнать невозможно. Что же делать? Нельзя же прямо сказать: подскажи, кто я такой. Все равно примет за шутку. И тут мне в голову пришла одна комбинация. Я снова набрал Колин номер.

—   Здравствуйте, Коля. Это я вас разыгрывал.

—   Здравствуйте, Семен Николаевич. Я так и понял.

—   Весна, знаете, игривое настроение и все такое,— объяснил я.— Кстати, слыхали, что вчера наш всеобщий любимец на банкете отколол?

—   Еще бы не слыхал. Об этом уже весь город треплется.

Любопытно было бы узнать, что я там натворил, но сейчас передо мной стояла более важная задача

—   А вы понимаете, Коля, о ком я говорю?

—   О нем, конечно. О ком еще можно говорить?

Я понял, что Коля не собирается произносить мою фамилию, и сменил направление поиска:

—   Скажите, а вы никогда не задумывались: чем он в общем-то так уж знаменит? Можно ли его, скажем, в прямом смысле считать видным деятелем .

—   Безусловно,— перебил Коля.

—   ...искусства?

—   Не уверен.

—   Науки?

—   Вряд ли.

—- Промышленности?

—   Абсолютно исключено.

—   Уж не поэт ли он у нас? — спросил я предельно саркастическим тоном.

—   Он такой же поэт, как я композитор,— поддержал меня Коля.

—   А если он композитор?

—   Тогда я поэт.

—   Пойдем дальше. Как спортсмен он весь в прошлом.

—   В будущем,— уточнил Коля.

—   Слушайте, а может, он космонавт?

Коля засмеялся.

—   Тогда изобретатель?

Коля захохотал.

—   Остается предположить, что он философ, властитель дум.

Коля заржал.

—   Самое удивительное,— сказал я,— это то, что мы с вами прекрасно знаем, кто он такой. Давайте скажем вместе: он...

—   Свой парень,— сказал Коля.— И за это я все прощаю ему, и вы, надеюсь, тоже. Вы зачем звонили, Семен Николаевич?

—   Да так, вообще,— сказал я и повесил трубку.

Лег на тахту, начал падать в потолок. В дверь позвонили. Я поднялся и открыл.

—   Извините за беспокойство,— сказал вошедший.— Я ваш управдом. У вас за квартиру не уплачено. Ровно год. Сегодня второй пошел. Извините, пожалуйста.

Я взял его под руку и ввел в квартиру.

—   Это вы меня извините. Я такой же квартиросъемщик, как и все остальные.

—   Скажете тоже — такой же,— не согласился управдом.

—   А что? Кто я такой, чтоб по году за квартиру не платить? Кто?

—   Известно кто,— с уважением сказал он.

—   Вы не юлите, дружок. Вы мне прямо скажите, как моя фамилия? Может, вы меня с кем-то путаете?

—   Вас спутаешь — как же... Да вы не беспокойтесь. Год ждали, можем и два подождать. Позвольте пожелать вам дальнейших успехов.

—   Каких там еще успехов,— буркнул я.— Творческих, научных, спортивных? Ну?

Он выдохнул через нос, долго и протяжно.

—   Я так думаю: научных.

«Вот оно,— мысленно воскликнул я,— наконец-то! Все-таки я ученый. Правда, Коля сказал: «вряд ли Но он мог так сказать из понятного чувства зависти».

—   Значит, вы желаете мне успехов в науке?

Управдом кивнул.

—   Нет, этого не могу,— сказал он,— Не силен в науках.

Но чем я занимаюсь, слышали?

—   Вроде слышал.

—   Тогда я вам помогу.— Я взял с полки энциклопедию, том на букву «Н», открыл на статье «Наука».— Сейчас буду читать все науки по алфавиту. Как до моей дойдет, вы меня остановите. Алгебра, анатомия, антропология... Вы слушаете? Археология, астрономия, аэронавтика, библиография, вирусология, география, геометрия, геология, гельминтология...

—   Она! — встрепенулся управдом, пробуждаясь от легкой дремы.

—   Значит, гельминтология? А я, выходит, гельминтолог?

—   Выходит, он.

Я задумался. Название красивое, бесспорно. Но чем эта наука занимается? Я взял другой том и начал искать свою родную науку.

—   Удивляюсь вашей энергии,— сказал управдом.— Столько дел проворачиваете, а теперь еще за эту... головоногию... беретесь.

—   Что значит — теперь берусь? — удивился я,— Разве я не посвятил ей всю жизнь? Вы мне каких успехов желали?

—   Каких вы просили, таких и желал,— с достоинством ответил он.— Вы просили научных, я и пожелал научных.

—   А может, мне спортивные нужны?

—   Желаю вам дальнейших спортивных успехов!

«Гельминтология — наука о паразитических червях

и вызываемых ими болезнях»,— прочел я...

— Спасибо за все! — с чувством сказал я управдому,— Можете быть свободны.

Он ушел, а я лег на тахту и начал падать в потолок. В дверь снова позвонили: принесли газеты. Я быстро пролистал их. Не было еще дня, чтобы моя фамилия не появилась в местной прессе. Позволь, спохватился я, а что ты ищещь? Если ты не помнишь своей фамилии, как ты догадаешься, что речь идет о тебе?

Единственное, что удалось извлечь из газет,— какое сегодня число. Я снова раскрыл записную книжку и изучил записи, помеченные сегодняшним числом. Их было две: «ТВ—12 ч.» и «пн. м.—5 ч.». Первая была понятна — в полдень у меня запись на телевидении. Вторую так и не разгадал. Впрочем, достаточно первой, Перед выступлением меня объявят, и я наконец узнаю, кто я такой.

Я побрился, надел свежую сорочку, повязал галстук. Заказал такси.

—   Ваша фамилия и номер телефона? — спросил диспетчер.

Номер я прочел на картонке, прикрепленной к аппарату. Назвался Сергеевым.

—   Непременно передайте водителю, что моя фамилия Сергеев.

—   Какая ему разница? Ладно, передам...

В этом был тонкий расчет. Если он оправдается, я узнаю свою настоящую фамилию еще до телевидения. Как я и ожидал, водитель, едва увидел меня, переменился в лице. Все, кто видят меня впервые, меняются в лице. Словно они виноваты в том, что прозябают в неизвестности.

Он распахнул дверцу. Без видимой надобности протер до блеска ветровое стекло с моей стороны. Поехали. Он крутил руль и посматривал на меня. Потом спросил:

—   Товарищ Сергеев, трудновато вам от нашего брата приходится?

—   От таксистов?

—   Нет, вообще от простых смертных.

—   Вы меня с кем-то путаете. Я сам простой, сам смертный. Я просто Сергеев.

—   Вы меня за идиота не считайте,— обиделся водитель.— Весь город вас знает, а я не знаю?

—   Говорю вам, я просто Сергеев.

—   А я говорю — не Сергеев.

—   А я говорю — Сергеев.

—   А я говорю — нет!

—   Спорим на полбанки,— вырвалось у меня.

Мы ударили по рукам.

—   Ну, кто я? — спросил я с замиранием в сердце.— Кто?

Он вдруг стал очень внимателен к дороге.

—   Будто сами не знаете,— он смущенно улыбнулся.— Еще скажете, не вы на прошлой неделе по телевидению выступали?

—   А о чем я говорил?

—   Сами знаете о чем.— Он так вперился в бегущую под капот ленту асфальта, словно впереди вот- вот должна была разверзнуться пропасть.— Толково говорили — хоть кого спросите.

—   Как моя фамилия? — грубо перебил я.

Он густо покраснел и без всякой необходимости перестроился в другой ряд.

—   Фамилию вашу я, конечно, знаю,— наконец сказал он.— Но специально не запоминал. Да вы не огорчайтесь: вас и без фамилии знают. Лицо ваше знают, и вообще...

—   А спорил-то ты зачем?!

—   Думал, вспомню.— Он притормозил у светофора.— С меня полбанки.

Возле нас остановилось еще одно такси. Мой водитель окликнул коллегу и показал на меня большим пальцем. Коллега завистливо кивнул.

Десять солидных мужчин сидело за круглым столом под ярким светом прожекторов. Я едва успел сесть рядом, как передача началась.

—   Поэт Панфутьев, доктор наук Кондрацкий...— перечисляла ведущая.

Камера приближалась ко мне. Я напрягся.

—   Заслуженный артист республики Бологих... И наконец,— она склонилась надо мной, как мать над колыбелью ребенка,— и наконец, человек, которого вам не надо представлять, которого мы все давно знаем и любим и с которого, дорогие товарищи телезрители, мы и начнем нашу передачу.

Камера наехала прямо на меня, и я начал. Говорил я недолго. После меня камера уехала к Панфутьеву, а я встал и на цыпочках вышел из павильона. В дверях стоял редактор.

—   Ну, как? — спросил я.

Он молча послал мне воздушный поцелуй.

Весь город как угорелый мчался на какой-то футбол, и мне не удалось взять такси. Да и куда было торопиться? Я пошел пешком. Время от времени кто- нибудь из прохожих обращался ко мне за автографом, и я ставил: «Сергеев». Поклонников это не удивляло. Поистине, людям хватало моего лица. Я размышлял об этом неожиданном открытии и не замечал, куда иду. Ноги вынесли к двенадцатиэтажной башне, застрявшей среди старинных особняков. Что-то дрогнуло во мне. Я вспомнил: здесь живет девушка, подарившая мне байдарку.

Я позвонил. Она открыла дверь. Да, именно такой я ее и представлял. Она пригласила пройти. Подала кофе. Я пил кофе и смотрел на нее. Я помнил, что у нас были какие-то сложные, запутанные отношения. То ли я не собирался жениться на ней, то ли она не хотела идти за меня замуж. То ли у кого-то из нас был ребенок от прежнего брака. А может быть, она не дает мне развода. Или я ей его не даю. Словом, отношения были сложными, это я помнил точно.

—   Как живешь? — спросил я.

Мы пили кофе. В углу бормотал телевизор. Передача, в которой я участвовал, давно закончилась. Шел спектакль.

Она рассказала, как живет, и спросила, как живу я.

—   Скажи, пожалуйста,— попросил я.— Кто я такой?

Она посмотрела на меня с нежностью:

—   О, для меня ты не такой, как для всех.

—   А для всех? Кто я для всех?

—   Для всех ты совсем другой. Но я-то знаю, кто ты на самом деле.

—   Кто же? Кто?

Она зарумянилась.

—   Могу ли я считать себя настоящим поэтом? — нервно спросил я.

—  Да, конечно.

—   А композитором?

—   Без всякого сомнения.

—   Иногда мне кажется, что я — великий изобретатель.

—   Разве это не так?

—   А что ты скажешь о моих успехах в гельминтологии?

—   Они бесспорны.

Я залпом выпил кофе. Спектакль кончился. На экране телевизора воникла заставка: «Футбол». Затем ее сменил овал стадиона.

—   Внимание, внимание! — взволнованно произнес комментатор.— Сегодня мы транслируем первый междугородный матч в этом сезоне.

В центре поля команды обменивались приветствиями. Стадион гудел. На ослепительно белой, свежепро- ложенной линии лежал мяч. Даже отсюда было видно, какой он тугой и упругий. Таинственным образом он все сильнее приковывал меня к себе. Я медленно достал записную книжку и раскрыл ее. «Пн. м.— 5 ч.». Боже мой! Я торопливо поднялся.

—   Куда ты? — испугалась она.

—   Пн.м.! — Я показал на экран.— Обещал пнуть этот мяч. Мне предоставлено право первого удара.

—   Пусть пнет кто-нибудь другой, позвони,— робко предложила она. Но я уже выбегал из квартиры.

Впрочем, на улице я заложил руки за спину и направился к стадиону неспешным прогулочным шагом. Задержу матч на часик-другой, и после этого болельщики бросят мне в лицо всю правду. Уж от них-то я услышу, кто я такой!

Я пришел на стадион через час с четвертью. Билетеры приветливо заулыбались.

—   Какой счет? — спросил я.

Они засмеялись.

Служебным ходом я вышел на поле. Футболисты кучками жались у бровки. Судьи дремали на скамейке. Тридцать тысяч болельщиков сидели и ждали как миленькие. При моем появлении они разразились бурей аплодисментов. Я пнул мяч и, не посмотрев, куда он улетел, тут же ушел.

Возле своего подъезда я снова встретил управдома. Затащил к себе. Откупорил вторую бутылку коньяка. Когда мы ее допили, я обнял его за плечи и стал втолковывать, что потерял память.

Он долго не мог понять.

—   Не знаю, кто я такой и как зовут,— говорил я, тыча себя кулаком в грудь.

Наконец до него дошло.

—   В документах посмотрите,— предложил он.— Или потеряли?

—- В документах любой дурак посмотрит,— горько сказал я.— Мне надо, чтоб люди сказали. Народ. Ты.

—   Сейчас скажу,— пообещал он,— Только за порожек выйду, можно? Там ведь у вас на дверях табличка привинчена. Медная. Федор привинчивал, наш слесарь. Вы еще ему за это шотландское виски дали, а он ее на «Экстру» сменял. Там, на этой табличке, все написано: имя ваше, отчество, фамилия. Сейчас схожу.

—   Погоди,— сказал я.— Иди в кухню, там в нижнем ящике стола — отвертка.

Он сходил за отверткой. Мы вышли на лестничную площадку.

—   Откручивай,— приказал я, не оборачиваясь.

Завизжали шурупы.

—   Готово? Давай сюда.

Она была тяжелая, прохладная. Буквы были прорезаны глубоко. Прикрыв глаза, я на ощупь изучал табличку, но ничего угадать не смог.

Крышка мусоропровода была откинута. Я швырнул табличку. Она полетела в подвал, звякая по этажам. Я обернулся. На двери темнела прямоугольная вмятина.

—   Так и не прочитали,— огорчился управдом, заглядывая в зев мусоропровода,— Может, сбегать, поискать?

—  Не надо,— сказал я.— Я вспомнил.

ДИКИЕ ЛЮДИ

Время от времени мы узнаем об удивительных случаях обнаружения людей, полностью оторванных от цивилизации. То на каких-нибудь островах Индийского океана найдут племя, ведущее первобытный образ жизни, а то и у нас вдруг набредут на потомков староверов или сектантов, еще в прошлом веке ушедших в глухую тайгу. Пораженные свидетели сообщают, что эти люди вручную мелют зерна, сами прядут грубую ткань, шьют костяными иглами, что они не слыхивали об автомобиле или самолете, не говоря уж о радио и телевидении; и вообще понятия не имеют о свержении царя и последовавших вслед за тем исторических событиях.

Но все эти сенсационные встречи тускнеют перед недавно открывшимся фактом: не в тайге и не в горах, а в центре большого города, в огромном многоэтажном доме, обнаружена фантастическая семья Первозамовых, полностью отринутая от современной жизни!

В это трудно поверить, но Первозамовым в течение многих лет было неведомо о законе распределения благ при социализме по труду, книгой за семью печатями оставался для них Уголовный кодекс республики.

Не укладывается в голове, но до недавнего времени Первозамовы никогда не ездили в трамваях и автобусах, не посещали районную поликлинику, не видели в глаза никаких радиоприемников, телевизоров и видеомагнитофонов, кроме японских, и даже не подозревали о наличии в стране мощной промышленности, выпускающей отечественную одежду и обувь! Ни разу в жизни не пробовали Первозамовы колбасу за два двадцать; более того, им попросту неизвестны адреса ближайших к ним продовольственных магазинов. В то же время в квартире не обнаружено ни самодельной мельницы для перетирания зерен, ни каких-либо иных устройств для выработки съестного. На вопрос: «Как же вы питались все эти годы?!» — супруга Первозамова беспомощно пролепетала: «Нам все приносили домой...»

Сейчас семью Первозамовых постепенно вводят в контакт с современной цивилизацией: объясняют им принцип оплаты проезда в общественном транспорте, учат занимать очередь к стоматологу, тактично подсказывают, чем их цивилизованные современники заменяют в ежедневном рационе балык и сухую колбасу.

Легче всего к новым условиям конечно же приспосабливаются дети. Так, внучка Первозамова Дашенька, впервые сходив в обычную школу, сказала, что ей там очень понравилось, потому что в спецшколе она ничего не понимала, и в частности, за что ей ставят пятерки, а здесь ей поставили двойку, и она легко поняла за что.

Сам Первозамов, с целью ознакомления его с разными сторонами современной ему жизни, проводит время в увлекательных и полезных экскурсиях. Сначала его познакомили с тем, как в наши дни ведется следствие, затем он длительное время изучал интерьеры здания областного суда, а сейчас вывезен в северные края; эта последняя экскурсия, как нам сказали, рассчитана на десять лет. Что ж, вполне достаточный срок для того, чтобы этот одичавший человек полностью восстановил реальный взгляд на положение вещей.

НИ ПОД КАКИМ ВИДОМ!

Уважаемая редакция! К вам обращается группа работников фабрики технических изделий. Уже год, как у нас появился новый директор, и работать стало невозможно. Прежнего директора уважал коллектив и ценили вышестоящие органы. А этот решил заработать дешевый авторитет в массах и втереть очки тем, кто наверху. Его излюбленный метод: делать одно под видом другого. Начал он с того, что под видом ремонта дачи бывшего директора переделал ее в детский сад. Затем под видом строительства охотничьего домика для приезжающих проверяющих построил фабричный профилакторий. Под видом закрытой сауны построил открытый бассейн. Под видом загородной базы нашей футбольной команды отгрохал оздоровительный комплекс, а самих футболистов уволил всех до единого под видом заботы о массовом спорте. Якобы для приема делегаций по обмену опытом неоднократно выписывал деликатесные продукты и всякий раз под видом заботы о детях спихивал их в фабричный детсад.

В то же время он не упускает случая поживиться на свой счет. Так под видом своего персонального шофера принял на работу кандидата экономических наук. Этот «шофер» ни минуты не сидит за рулем директорской машины, а с утра до ночи занимается какими-то расчетами. Наверняка глубоко личными. Директор же, чтобы окончательно замаскировать эту махинацию, водит машину сам.

И наконец, последнее, что переполнило чашу нашего терпения. Недавно нам стало известно, что он выбивает железобетонные плиты — якобы для оформления парадного подъезда к фабричной конторе и киноустановку — для несуществующего охотничьего домика. На самом же деле он собирается под видом киноустановки закупить просвечивающую аппаратуру для проходной, а под видом оформления парадного подъезда — опоясать территорию фабрики сплошным двойным ограждением.

Мы обращаемся с просьбой к вышестоящим организациям: ни под каким видом не давайте ему ни того ни другого! Иначе мы ни под каким видом не сможем покинуть территорию: не можем же мы летать под видом птиц или подрывать норы под видом кротов!

Так как недавно под видом борьбы с несунами нас задержали на проходной, а под видом расширения гласности наши фамилии поместили в сатирическом листке, подписаться под этим письмом мы также не можем ни под каким видом.

ТРУДНЫЕ ПРОЦЕНТЫ

«Чего молчишь?— спрашивает он меня.— Открой рот. Шире. Шире гласность! Завтра выступишь на моем самоотчете, и чтоб не меньше тридцати процентов критики. Невзирая на меня. Договорились?»

Я молчу. Я ничего не понимаю. Ведь это он — тот же самый. Который еще полгода назад — любому и каждому, на середине фразы: «Заткнись! Не твоя забота. На чью мельницу льешь? Делай выводы. Или мне их сделать?»

Вот такой был полгода назад. А сейчас говорит: «Не менее тридцати процентов. Проверю по секундомеру».

Я собрал волю в кулак. Кулак у меня маленький, а воля еще меньше — вся уместилась...

«А если не выступлю?»

«А тогда делай выводы. Или мне их сделать?»

О! Так бы сразу и говорил. Это мне понятно.

«Слушаюсь!— отвечаю.— Только... Может, процентов двадцать хватит?»

«Нет! Не менее тридцати. Указание. Э... то есть рекомендация».

«Вас понял».

Назавтра я выступил. Но немного увлекся. Уже набралось тридцать, а я не почувствовал. Но у него чутье на проценты — исключительное. Как только у меня пошел тридцать первый, он насторожился. На тридцать втором забарабанил пальцами по столу. А на тридцать третьем хлопнул ладонью и гаркнул: «Спасибо! Справедливая критика! Учту!»

Тут я спохватился, что переборщил, и с ходу перешел к положительным чертам. Сперепугу опять увлекся. Столько положительного набрал, что все вместе превысило сто процентов. Пошло перевыполнение. Но он опять отреагировал. Оперативно. «Хватит!— сказал.— Не надо перехваливать. Даже если заслуживает. Как в моем случае. Главное — надо перестраиваться. Даже мне».

После собрания окружили меня коллеги. Смотрят.

«Ладно вам,— говорю.— Нашли героя. При чем тут я? Времена!»

«Сколько он тебе предлагал?» — спрашивают.

«Чего?»

«Процентов критики».

«Тридцать».

«А на скольких сторговались?»

«На них же. Я двадцать предлагал, но он сказал, чтоб не меньше тридцати».

Ох, они долго смеялись. Оказывается, он до меня многим предлагал, но никто меньше чем на семьдесят не соглашался. А я-то...

А с другой стороны: они-то в результате вообще промолчали. Я же хоть тридцать процентов, но выдал! А мало ли, как впереди повернется? Ох, он мне тогда припомнит...

ПРОШЛИ ВРЕМЕНА

Один стрелочник поленился сделать, что полагалось, в результате товарный поезд пошел не тем путем и разбил стоявшие в тупике вагоны.

«Прошли времена, когда в любом безобразии находили виноватого стрелочника!» — сказала комиссия и потребовала наказать начальников станции, отделения, дороги, а хорошо бы и министра.

Один дворник встретил знакомого и просидел с ним на своей ведомственной жилплощади за бутылкой бургундского недельку-другую. За это время его участок превратился в каток, и ряд жителей сломали руки и ноги.

«Прошли времена, когда мы боялись критиковать кого-нибудь выше дворника!» — сказал журналист. И в газете появился фельетон, в котором предлагалось снять с работы начальника ЖЭУ, председателя райисполкома, а хорошо бы и какого-нибудь министра.

Жильцы одного дома всюду жаловались на группу подростков, сидящих по ночам во дворе, с магнитофонами, включенными на полную мощность. Но прошли времена, когда в каждом подростке, нацепившем на шею магнитофон, а на штаны колокольчик, видели нахала, а то и дурака! Молодых меломанов пригласили на телевидение, где в задушевной беседе, транслировавшейся на всю страну, выяснилось: виноваты семья, школа, комсомол, фирма «Мелодия», само телевидение и особенно — наши композиторы, которые никак не могут сочинить такой «бодл-бадл», чтобы он достойно заменил зарубежный «дабл-дабадайл».

Один писатель замахнулся на рассказ, но едва наскреб мыслей на скромную заметку. Которую вы сейчас читаете. Кто виноват, что вместо полноценного рассказа у меня вышло ни то ни се? Уж не сам ли я, по-вашему? Дудки! Прошли времена, когда можно было безнаказанно ругать рядового автора. Виновата местная писательская организация, а также секретариат Союза писателей в Москве, а также — куда смотрели наши крупнейшие Айтматов, Астафьев и др.? А где был министр? Нет у писателей министра? Жаль...

ТУЧА

Володя — студент журфака, второкурсник, у него еще юношеская, чуть ли не подростковая фигура, зыбкие усики, не торопящиеся загустеть, но он уже муж и отец, и он счастлив. Женился на сокурснице прошлой весной, а отцом стал совсем недавно, в зимнюю сессию. Сейчас снова май, он на исходе, по городу зацветает сирень, днем накатывает жара, вот-вот и лето. В Володином возрасте в такие деньки бродить бы с девушкой, до рассвета, до золотой полосы на востоке, до крепкой прохлады, когда воздух так зябок, а руки, губы так горячи... Но он уж набродился, у него есть жена, милая, родная, с тонкими теплыми руками, глядя на которые, он каждый раз ощущает потребность защитить их, бог знает, от чего и от кого. Мало того, у него есть сын — странное попискивающее существо с могучим хватательным инстинктом. Если протянуть палец, то его крошечные — даже не верится, что настоящие!— пальчики вцепятся с непредвидимой силой. Есть сын, есть жена, и Володя живет в огромном городе и учится в университете, на журналиста, о чем мечтал с детства, протекшего в райцентре; и он уже трижды напечатался в городской газете: две информации и одна сатирическая заметка. Он очень счастлив!

Но есть нечто, слегка омрачающее это счастье, вроде единственного облачка в бескрайнем майском небе. Молодые живут у родителей жены. Тесть и теща — скромные и радушные люди, замечательные дедушка и бабушка, хотя еще немного конфузятся этого своего нового состояния, так как в их представлении они еще и сами почти молоды, им едва за сорок. Правда, Володе они, как и его собственные родители, кажутся людьми другого времени, потому что хоть и смутно, но помнят послевоенные годы, помнят житье в бараках, рукомойник с гвоздем, какие-то керогазы и примусы и валенки с галошами, помнят никогда не виданный Володей патефон, вспоминают неведомых ему певцов и певиц, какую-то Изабеллу Юрьеву, какого-то Козина, помнят какие-то оладьи из картофельных очисток и какие-то венские то ли плюшки, то ли булочки необычайной вкусноты.

Володя уважает тестя и тещу — достойных, как он считает, представителей рабочего класса. Но облачко есть. Во-первых, он очень хотел бы самостоятельно содержать свою собственную семью. Но не получается. Стипендия плюс из дому, после того как женился, присылают по сорок в месяц, но больше не могут, плюс двадцать пять — тридцать от случайных приработков. Осенью, Володя уже решил, приищет работу. Может быть, даже перейдет на заочное. Но пока что молодую семью кормят тесть, токарь высокой квалификации, и теща, сборщица радиоаппаратуры. Тесть получает — «выпиливает», как он говорит,— больше трехсот, теща — под двести. Нет, не попрекают, но иной раз вырывается само собой. Тесть подарил Володе куртку. Володя обижать отказом не стал, но твердо потребовал больше ему ничего не покупать. «Одеваться буду на свои». «Какие они — твои...» — вздохнула теща, и вздох этот отправился в то самое облачко, чуть его подсгустив.

Самое же темное место в облачке, посылающее довольно уже мрачноватую тень, сгустилось оттого, что тесть и теща привержены самому, как полагает Володя, позорному явлению наших дней, главной нашей общественной язве — «вещизму». В доме два ковра, оба не на полу, где в них имелся бы все-таки смысл,— нет, пол застлан пестрыми домоткаными дорожками, а коврывисят на стенах. Есть хрусталь, которымникогда не пользуются. У дочери, Володиной жены, есть джинсы и даже дубленка. У Володи джинсов нет, и ему не надо. Он и в группе, разглядывая однокашников, ребят и девчат, наряженных в «фирму», вслух выражает недоумение. Он считает, будущим журналистам это не к лицу. В ответ над ним подтрунивают, называют «человеком двадцатых годов». А один ехидный оппонент как-то сказал: «Программу «Время» смотришь? А «Международную панораму»? Так ты приглядись, как зарубежные собкоры нашего телевидения одеты. Какие куртки. Рубашечки. А очки?» — «Так они же там годами живут,— нашелся Володя.— Что там продают, в то и одеваются. А ты живешь в рабочем городе. И «фирму» эту покупаешь не в магазинах, а сам знаешь у кого. У того, кого потом в своих же статьях разоблачать будешь. Как же ты это уравновесишь?» — «А я сначала себя разоблачу,— сострил оппонент.— Перед тем как за статью сесть, сниму «фирму», надену робу». Беспокоят, очень беспокоят Володю такие однокашники, но беспокоят и тесть с тещей, достойные, казалось бы, представители.

На своей свадьбе он, помнится, был приятно удивлен наличием деликатесов, как-то: балык, копченая колбаса. И даже каждому гостю предназначалось по бутерброду с черной и красной икрой. Что-то древнее на тему «Знай наших!» шевельнулось в Володе, и он, захмелев с непривычки, говорил гостям, подражая ка- кому-то киноартисту: «А вот икорочки, икорочки не забудьте... Рекомендую!» Но вскоре после свадьбы поинтересовался, откуда все это взялось. Оказалось, тесть сходил к другу детства, Павлику некоему, директору продовольственного магазина. Так и сказал: «Сходил уж по такому случаю. Уломал гордость. Павлик, конечно, дал».

Вот такого рода испарения текущей земной жизни и сгустили облачко в синем майском небе Володиного счастья, и до поры до времени плывет оно, не то чтобы незамечаемое, но, если так можно выразиться, на периферии поля зрения, не столько омрачая общую картину, сколько придавая ей необходимую реальность.

Но наступает день, когда облачко разрастается до размеров тяжелой, грозовой тучи, и она, подобно крокодилу Чуковского, норовит проглотить солнце...

Выясняется, что ребенок, родившийся на месяц раньше срока, хиловат, и его непременно следует на все лето поместить в живительный воздух сельской местности. Как ни странно, ни у родителей Володи, ни у тестя с тещей нет деревенских корней в виде каких- нибудь бабок или теток: те и те — потомственные рабочие и городские жители в нескольких поколениях. Потому снимается комната в деревне, у чужих людей, и встает вопрос о питании. С малышом все ясно —- его пока кормит мама. Но надо будет кормить маму И приезжающего молодого отца. В деревне есть молоко, есть яйца. Нужны мясные продукты. Лучше всего — тушенка.

Тестю до смерти не хочется идти к Павлику. Несколько дней он себя настраивает: «Эх, как бабка моя говорила: раз оскоромишься, а второй уж проще!» Володя поначалу заявляет, что вообще не надо ходить, что обойдутся они без тушенки и прочих позорных подачек, лично он купленное по знакомству принципиально не будет есть. Но теща внятно объясняет, что речь и не о нем. Речь идет о здоровье молодой матери, твоей жены, матери твоего ребенка, питаться ей надо усиленно, калорийно, и пора бы тебе, Володя, это понимать, и так далее и тому подобное. Володя со своими протестами вынужден, что называется, заткнуться. Что ж, он, конечно, не станет посягать на здоровье и благополучие собственной семьи. Но и не одобряет. Его дело — сторона.

Но не получается — сторона! В канун, как идти, тестя прихватывает радикулит. Это в майскую-то теплынь!

Очень подозрительно. Но факт, что нести тяжелое ему нельзя.

В результате прекрасным солнечным утром Володя плетется вслед за тестем, держа поместительную хозяйственную сумку, удивляясь и горюя по поводу того, куда он так покорно идет. Нет у него никакого радикулита, думает он, глядя в широкую спину тестя. Нарочно придумал. Ему надо, чтобы и я «оскоромился», замарался чтобы, потерял право говорить... И я его теряю, это право, уже потерял, раз иду. Или нет? В конце концов, я же ничего просить не собираюсь. Просто согласился помочь. Не ворованное же помогу вынести. А вот и ворованное, именно ворованное — в образном, конечно, смысле, но образный иной раз буквального точнее... Он идет и думает, что преступает в эти минуты свои принципы. Они — принципы — начинают представляться ему в облике высоких, выше человеческого роста, барьеров, стоящих вдали, в перспективе тротуара, поперек него, и становящихся по мере приближения к ним все ниже и ниже. И вот он уже свободно перешагивает через них — преступает.Как называется тот, кто преступает? Он называется: преступник...

Володе никогда еще не доводилось заходить в магазины со служебного входа, и он не знает, как выглядит потаенная сторона торговых заведений. Не встречался он до сих пор и с их директорами.

Они подымаются на бетонное облупившееся крыльцо, отворяют обитую листовым железом дверь. Проходят узеньким коридорчиком. Жмутся к стене, пропуская тележку с ящиками, которую сердито толкает паренек в замызганном зеленом халате. Входят в кабинет. Володя смотрит, как тесть и директор здороваются. Если не знать, кто из них кто,— не догадаешься. Тесть в костюме и при галстуке, и он полный, даже пухловат, ни дать ни взять — начальник. Директор сухощав, жилист. Сцутанные волосы с невзрачной сединой. Он в чистой перестиранной курточке того же зеленого цвета, что и халат встреченного в коридоре грузчика. Под курткой расстегнутая на горле ковбойка. Обыкновенный работяга, да и только. Если бы не голос, не повадки.

—   Стесняешься!— выговаривает он тестю.— Раз в год заходишь к другу — и стесняешься. Ай-яй-яй! Тут каждый день ходят да не просят — требуют. А попробуй не дай. Одному не дашь — машины не будет, другому не дашь — товара не будет, а третьему не дашь — вообще прикроет лавочку и печать на дверь.

Его прерывает телефонный звонок.

—   Да... Да... Ладно, оставлю. А у тебя что? Ты там для меня, что будет из фруктов... абрикосы там, черешня... Говорю тебе — для меня лично. Я тебе когда отказывал? А ты... Тебе, наверное, Селиверстов советует меня разлюбить?.. Ну, шучу, шучу, это я так шучу. Все!

Володя не знает, как себя вести: презирать ли, или держать себя корректно, но независимо, или, в поддержку тестю, подчеркнуто уважать Павлика, друга его детства, а ныне всемогущего распределителя продовольствия. Но Павлику, видимо, все равно, как ведет себя незнакомый парень. Разговаривает он только с тестем. Так, чего тебе? Тушенки? Хорошо. Так. Пятнадцать банок — больше, честно, не могу. Так. Что еще? Не знаешь? Хорошо, что-нибудь еще посмотрим.

Вслед за директором они проходят коридорчиком и спускаются в подвал. Обдает холодом, сыростью. Внизу тоже коридорчик. По' обеим сторонам двери. Свисает на шнуре голая лампочка, бьет по глазам.

Они входят в одну комнатку, в другую. В одной открывается упаковка с тушенкой, и означенные пятнадцать банок укладываются в сумку. В другой Павлик дает им рыбные консервы. Затем они оказываются в холодильной камере. Стены густо заросли инеем. Здесь сумка получает две палки копченой колбасы. Возвращаются в коридорчик. Павлик вдруг, ухмыльнувшись, подымает палец: сейчас, мол, что-то покажу. Он открывает еще одну холодильную камеру. В ней на бетонном полу лежит огромный заиндевелый осетр. Больше ничего нет.

—   Царь здешних мест! Я над ним не властен. Лежит до особого распоряжения.— Он подымает глаза к потолку, показывая, с какой высоты может последовать это распоряжение.

Возвращаются в кабинет расплачиваться. И тут дверь без стука открывается. Входит, опираясь на палку, крепкий смуглый старик в темном, не по сезону, плаще. С ним мальчик.

—   Садись,— говорит Павлик.

Старик садится.

—- Пришел ты сегодня зря. Ничего нет.

Старик не уточняет, чего именно нет. Молчит.

—   Ничего нет,— повторяет Павлик.

—   Может, рыба есть?— спрашивает старик. У него акцент.

—   Рыба есть, ледяная. Вон, в зале ее продают. Хочешь, я тебе завешу? Хорошая рыбка. Сколько тебе?

—   Два кило.

—   Галина!

Появляется Галина.

—   Завесь ему рыбки два кило.

Галина уходит.

—   А больше ничего нет. Рад бы, но ничего.

Старик сидит, уперев подбородок в набалдашник

палки. Кажется, взгляд его устремлен на сумку у ног Володи. На ее раздутые бока. Это случайно, но это правильно, думает Володя. Правильно, что именно сейчас пришел несчастный старик, наверное ветеран. Это нужно, чтобы мне все-таки стало стыдно. Какая же я все-таки дрянь...

Галина приносит рыбу. Старик укладывает сверток в кошелку, идет к дверям, мальчик за ним.

—   Будь здоров,— говорит он на прощание Павлику. Угрюмо говорит.

—   В прошлый раз я тебе хорошо дал,— мягко замечает Павлик.— Зайди во вторник.... Азизов,— говорит он тестю, дождавшись, когда старик с мальчиком вышли.— Был здесь директором. Давно, за двоих до меня. Шалил не в меру. Сидел.— Ясно, что сам Павлик хорошо знает меру «шалостей» и сидеть не намерен.

Тесть расплачивается. Благодарит. Прощается.

—   До свиданья,— говорит и Володя.

Павлик вскидывает на него глаза словно впервые увидел.

—   Я тебя не познакомил,— спохватывается тесть.— Это зять мой, хороший парень.

—   Плохо кормишь,— шутит Павлик, окидывая быстрым взглядом фигуру Володи.— А чем занимается молодой человек?

—   На журналиста учится!— В голосе тестя — нескрываемая гордость.— Уже в газетах печатают. Фельетоны пишет!

—   Сатирик,— констатирует Павлик.

В Володе вскипает сильнейшее раздражение. Ему хочется сказать тестю, что если он ничего не понимает в жанрах, так помалкивал бы, что все, что напечатал Володя,—две информации и заметка. Сатирическая, да. Но заметка, а не фельетон. Да не в жанрах, черт побери, дело. Ведь тесть как бы говорит приятелю: вот тебе сегодняшний фельетонист — сейчас пришел к тебе со служебного входа полакомиться дефицитом, а завтра как ни в чем не бывало тебя же в газетке разрисует. То, в чем он, Володя, упрекал оппонента в группе... А сам, выходит, такой же. И не предположительно — фактически, да... Но пусть этот Павлик только позволит себе хоть слово насмешки! Хоть слово! Пусть только посмеет. Ноги моей не будет ни здесь, ни у тестя!.. А жена? Сын?

—   И сатирикам надо кушать;— говорит Павлик без всякой иронии, с теплой интонацией заботливого родственника,— Заходи, не стесняйся. И вы заходите, молодой человек.

Он провожает их к выходу.

Хоть бы никого не было, молит Володя. Но возле крыльца полно людей. Парни в зеленых халатах разгружают машину. Идут прохожие. Носятся с криками дети. Все они, кажется Володе, пронизывают взглядами его сумку. Скорей, скорей... Они с тестем пересекают просторный двор, выходят на улицу. Здесь уже спокойнее. Этим прохожим ничего не известно. Володя идет, меняя руки на тяжеленной сумке. Гадость, гадость какая, думает он. Нет, наше поколение все это поломает. Но надо знать это изнутри, надо почувствовать на себе, как это гадко: пользоваться чем-то наособицу, тайком. Даже хорошо, что я пришел сюда и все это сам увидел и сам пережил... Вот только нехорошо, что взял продукты. Так ведь каждый скажет: это я не просто пользуюсь, это я изучаю зло, чтобы лучше понять, как с ним бороться. Нехорошо, нехорошо...

Греет крепкое, почти летнее солнце. Сирень посылает через заборы терпкий аромат ветвей, кипящих в предельном цветении. Глубокое синее небо обнимает цветущую землю, весну, Володину молодость, и незримая туча висит в его синеве...

Трудно сказать, кто первый назвал семью ячейкой. Может быть, Герцен. Вот что писал этот мудрый человек в своем произведении «Былое и думы»: «Семья, первая ячейка общества, первые ясли справедливости, осуждена на вечную безвыходную работу». Под «безвыходной» надо понимать, конечно, не отсутствие выхода, а работу без выходных.

Семья! Теплое, уютное слово. Сюда несут все горечи и обиды, здесь успокаиваются сердцем и душой. Здесь же доводят друг друга до инфарктов. В ней, в семье, воспитывают будущего гражданина. Или не воспитывают. Или не гражданина.

У семьи есть глава, обычно это муж. И неформальный лидер, обычно это жена. У семьи есть трудности, обычно это дети.

Время от времени семье предрекают гибель. Но она живет. Люди пока еще не придумали лучшего способа быть нужными друг другу. Может быть, лучшего способа и не существует.

НЕВЕСТА ИЗ ТРОЛЛЕЙБУСА

В дверь позвонили, я открыл, и в квартиру стремительно вошла незнакомая мне молодая женщина.

— Я обдумала твое предложение и в принципе согласна,— сказала она.— Но прежде чем принять окончательное решение, должна осмотреть квартиру. Помоги снять пальто... Спасибо. Телефон, я вижу, есть. Хорошо. Это что, кухня? Газ, горячая вода, прекрасно. А это комната? Одна? В твоем возрасте можно было иметь и двухкомнатную квартиру. Сегодня нас двое, а завтра появятся дети — как тогда? Впрочем, довольно милая комнатка. Но, конечно, эти обои мы сменим, я достану финские. И кушетку выбросим, не спорь, не спорь. Сервант тоже не годится, слишком старомоден. И потом книги... Их чересчур много. Надо будет рассортировать. У меня есть знакомый букинист...

Она взяла с полки какую-то книгу и на мгновение умолкла.

Я воспользовался паузой.

—   Уважаемая девушка,— сказал я.— Вы, наверное, ошиблись квартирой.

Она моментально швырнула книгу в угол и вся вспыхнула:

—   Только не вздумай уверять, что видишь меня в первый раз!

—   В который же?— искренне удивился я.

—   Во второй.

—   Все равно не помню,— мужественно сказал я.

—   Ну вот что, миленький.— Она тяжело задышала, перекинула через плечо свою изящную белую сумочку и запустила в нее руку.

«Пистолет»,— мелькнуло у меня.

—   Позавчера, в пять часов тридцать минут вечера,— чеканя каждый слог, произнесла она,— ты уступил мне место в троллейбусе седьмого маршрута и оплатил мой проезд. Затем помог сойти на остановке и при этом предложил выйти за тебя замуж. И если мне хватило двух дней, чтобы со всей серьезностью взрослой женщины обдумать твое предложение, то их тем более должно было хватить тебе.— Она вытащила из сумочки пачку сигарет и с треском припечатала ее к столу.

—   Да, припоминаю,— пробормотал я.— Кажется, мы действительно ехали в одном троллейбусе. Но больше я ничего не помню. Клянусь, ничего.

—   Как сказал Лев Толстой: не клянись, потом пожалеешь,— усмехнулась она.— Значит, ничего?

—   Ничего,— подтвердил я, бледнея от собственной храбрости.

—   Что ж, примерно этого я и ожидала.— Пинком ноги, обутой в замшевую туфельку, она подкинула мне стул.— Садись.

Я сел.

Она включила торшер, приблизила его к моему лицу.

Села напротив и подвинула мне сигареты:

—   Кури.

Я закурил.

—   Начнем по порядку. Где работаешь?

Я объяснил.

—   Устаешь на работе?— Голос ее неожиданно потеплел.

—   Как собака,— признался я.— Выйдешь за проходную — едва ноги держат.

—   Да,— посочувствовала она,— не берегут у нас людей... Значит, выходишь ты из проходной, вваливаешься в троллейбус, плюхаешься на свободное место, блаженно вытягиваешь ноги... Я не искажаю факты?

—   Нет.

—   Вытягиваешь ноги, собираешься подремать... и вдруг уступаешь место совершенно незнакомой женщине. Почему? Может быть, я попросила тебя?

—   Нет.

—   Может быть, ты был единственным мужчиной, который сидел в этом троллейбусе, и тебе стало неловко?

—   Нет, там в основном сидели мужчины.

—   Может быть, место было неудобным? Знаешь, бывает, или сиденье вырвано с мясом, или припекает обогревателем, или, наоборот, из окна дует и капает.

—   Нет, кресло было удобным, в меру теплым и сухим.

—   Значит, ты уступил мне место только по внутреннему побуждению?

—   Да.

—   Очень хорошо. С этим вопросом покончено. Дальше. Просила я пробивать за меня абонемент?

—   Нет. Но вы долго рылись в сумочке и никак не могли найти... А у меня как раз было полно.

—   Может быть, я уцепилась за этот абонемент как за возможность познакомиться с тобой?

—   Нет. Вы его не хотели брать.

—   И что ты тогда сказал?

—   Сейчас вспомню.

—   Пожалуйста-пожалуйста, я жду.

—   Я сказал: «В следующий раз абонементы купите вы».

—   Значит, ты собирался ездить со мной вместе еще не раз и не два? Что и требовалось доказать. Переходим к самому главному. Что произошло при выходе из троллейбуса? Только не ври.

—   Я помог вам сойти.

—   Каким образом?

—   Подал руку.

—   Может быть, это получилось вынужденно? Вероятно, у тебя не было возможности толкнуть меня, как это сделали другие мужчины, и выйти первым?

—   Нет, у меня была такая возможность.

—   В чем же дело? Или на этот раз я все-таки попросила тебя о помощи?

—   Нет.

—   Прекрасно! А что ты сказал мне при этом?

—   Не помню. Кажется: «Разрешите вам помочь».

—   Точнее.

—   Ну, может быть: «Разрешите вас поддержать».

—   Еще точнее.

—   Гм... Я сказал: «Разрешите предложить вам руку».

—   Да, именно так ты и сказал.— Она погладила мою руку, ту самую, которую я так неосмотрительно предложил ей позавчера.— Давай подводить итог. Три раза я ни о чем тебя не просила, и три раза ты оказывал мне из ряда вон выходящее внимание. В наше время такое количество внимания может оказывать только жених и только невесте.— Подумав, она добавила.— И только своей. Да еще эти слова насчет руки. Теперь ты понимаешь, что натворил?

Я молчал.

—    Когда я ворвалась сюда, ты, наверное, принял меня за сумасшедшую,— улыбнулась она.— Дурачок, я же летела на крыльях, любви.

Спасительная идея пришла мне в голову.

—   Понимаете,— сказал я,— я от своих слов не отказываюсь. Но дело в том, что вчера я уступил место другой женщине в другом троллейбусе. А сегодня помог одной девушке пройти к вокзалу.

Едва я произнес последнюю фразу, как моя невеста перегнулась через стол и с криком: «Да ты, оказывается, бабник!» — влепила мне пощечину.

После этого она принялась расхаживать по комнате.

-— Ладно,— наконец сказала она,— так и быть, разрешаю тебе немножко пошалить до свадьбы. Но после — не вздумай обижать свою бедную мамочку.

—   Мамочку?! Что вы хотите этим сказать?!

—   Кажется, я уже объясняла,— ласково сказала она.— У нас обязательно будет ребенок. Семья без ребенка — это не семья.

—   Позвольте,— залепетал я,— но в троллейбусе между нами не произошло ничего такого, что могло бы привести к появлению ребенка. Это я помню совершенно точно, и не пытайтесь задурить мне голову!

—   Глупенький,— прошептала она с оглушительной нежностью.— Это делается не в троллейбусе.— И она крепко поцеловала меня в губы.

Больше я не сопротивлялся.

ПЕРВЫЕ РАДОСТИ

Волнующая весть пришла из скромного, малоизвестного доселе городка Нижнебаранска: местными энтузиастами организована первая в нашей стране брачная контора, оснащенная электронно-вычислительной машиной!

—   Мы работаем уже несколько месяцев и пока не имеем ни одной рекламации на нашу деликатную продукцию,— сказали мне.

С разрешения работников конторы я взял наугад несколько адресов, чтобы проверить, как в действительности живут супруги, сведенные могучим замыслом электроники.

Начал с неких Грустноватовых. Разыскав квартиру, уже собирался позвонить, но в этот момент дверь распахнулась, и меня едва не сбила с ног молодая красивая женщина. Она унеслась по лестнице, бормоча ругательства. Я вошел. Между Грустноватовыми шла крупная перепалка.

—   Еще одна невеста, и я подаю на развод!— кричала жена.

Муж намеревался произнести ответную резкость, но увидел меня.

—   Ага!— обрадовался он.— А вот и к тебе очередной женишок. Милости просим!— язвительно пригласил он.

Пришлось долго объяснять, что я не жених.

—   Что вам сказать о брачной конторе?— задумался Грустноватов.— С одной стороны, мы искренне благодарны ее работникам. Но с другой... Их проклятая машина никак не может запомнить, что наш брак уже состоялся, и продолжает присылать нам все новые и новые кандидатуры. Причем все более и более удачные. Это подвергает нас постоянному соблазну и делает жизнь невыносимой.

—   В первую очередь страдаю я,— сказала Грустноватова.— Сами видели, какие красотки к нему приходят.

—   Тебе тоже не на что жаловаться,— ответил Грустноватов и выразительно посмотрел на меня. Мне стало неловко — я выглядел несколько симпатичнее и значительно моложе, чем он.

—   Позвольте еще раз напомнить: я не жених. Просто любопытный.

—   Кто вас знает,— неприязненно произнес Грустноватое.— Сюда просто любопытные не ходят.

—   Ну, что ты пристал к молодому человеку?

—   Ага! Он тебе нравится!— прорычал Грустноватов, и их ссора вспыхнула с новой силой.

Я поспешно отправился по следующему адресу.

В квартире Раздвояцких удалось застать только супругу.

—   Сначала расскажу о муже,— поведала Раздвояцкая.— Перед ним стояла нелегкая проблема. Он высказал желание иметь красивую и умную жену. В тот момент такой кандидатки не нашлось, и ему предложили на выбор: умную или красивую. Он выбрал меня и поначалу был очень доволен, потому что я действительно ничего себе. Но вскоре он стал говорить, что ему не хватает внутреннего содержания. Теперь он все чаще покидает меня на часок-другой и отправляется к той, содержательной. Хочется верить, что он набирается там ума.

Теперь о себе. Я тоже стояла перед выбором: Раздвояцкий, который умеет зарабатывать, и Феноменов, который умеет тратить. Хоть я и дура, но, подумав, выбрала Раздвояцкого и поначалу не ошиблась. Он действительно прекрасно зарабатывает. Но постепенно мне стало ясно, что уметь зарабатывать — это еще не все, и мнестало недоставать Феноменова.В настоящее время наши отношения полностью уравновешены: Раздвояцкий умнеет, я хорошею, Раздвояцкий зарабатывает, Феноменов тратит.

—   Все же, мне кажется, ваш брак трудно назвать образцовым.

—   А где вы видели образцовые браки? Из всех, кого соединила машина, по-настоящему повезло разве что старухе Бомбовозовой.

Я помчался к Бомбовозовым.

—   Да, я очень довольна,— подтвердила старуха.

—   Прошу вас, познакомьте меня с вашим супругом.

—   Пожалуйста. Он перед вами.

—   Позвольте! Но это книжный шкаф?!

—   Я тоже сначала удивилась, когда его внесли с квитанцией от брачной конторы. Оказывается, машина кроме брачной конторы обслуживает заказы Мебель- торга. В сущности, она не виновата в своей ошибке. Ведь в моей карточке, в графе «Пожелания», было записано: «Непьющий, некурящий, неболтливый, домосед» — а все это абсолютно справедливо по отношению к шкафу. Кстати, он предназначался совсем другой даме, которой вместо него прислали моего жениха. Ходила я на него поглядеть. Неплохой старичок, но мой лучше. Он хоть и старше, но куда крепче, чем тот. Я очень, очень довольна работой нашей брачной конторы!

УЗКИЕ СПЕЦИАЛИСТЫ

Однажды я опаздывал на работу и вышел из дому в большой спешке. Дойдя до автобусной остановки, я обнаружил, что забыл надеть часы.

—   Который час?— спросил я стоявшего рядом молодого человека с интеллигентным лицом.

—   Не знаю,— мягко ответил он.— Это не входит в сферу моих профессиональных интересов. Я специалист по решению шахматных задач с кооперативным матом.

—   Наверное, такая узкая специализация вносит в вашу жизнь определенные трудности?

—   Да. Я не знаю многих вещей, которые наверняка известны менее углубленным в свою профессию людям. Например, что я могу сказать о своем доме? Судя по всему, это двухкомнатная квартира с кухней, ванной и туалетом. Но я понятия не имею, откуда она взялась.

—   Может быть, ее получила ваша жена?

—   Да, я припоминаю, что впервые в эту квартиру меня ввела некая довольно миловидная женщина. К сожалению, мои узкопрофессиональные интересы вот уже около двух лет не дают мне возможности выяснить степень моего родства с ней.

—   Не сомневаюсь, что это ваша жена.

—   Видите ли, иногда в квартире бывают и другие женщины.

—   Все ли они остаются ночевать?

—   Вряд ли. Во всяком случае, утренний чай мне подает всегда одна и та же.

—   Есть ли у вас дети?

—   В квартире постоянно живет ребенок небольшого размера с приятным звонким голоском. Вряд ли это мальчик, но я не могу категорически утверждать, что это девочка. Каждое утро женщина, которую вы советуете считать моей женой, одевает этого ребенка и куда- то уходит с ним. Вечером она возвращается с тем же самым ребенком.

—   Вероятнее всего, она водит его в ясли. Что еще непонятного делает ваша жена?

—   Довольно часто она наливает воду в ведро, обмакивает туда тряпку и принимается смачивать этой тряпкой все полы в квартире. Затем она берет другую тряпку и долго водит ею по столу, стульям, дверцам шкафа — по всему, что ей попадает под руку.

—   Надеюсь, она не протирает влажной тряпкой полированные поверхности?

—   Не знаю, а что?

—   Этого не следует делать: можно испортить полировку.

—   Скажите, пожалуйста,— спросил он,— откуда у вас столь универсальные познания в самых разных областях жизни? Как вам удалось стать таким широким специалистом?

Но тут подошел автобус, и я не успел объяснить, что в нашей семье узким специалистом является жена.

ГЕОГРАФИЯ НА ДОМУ

Недавно в одной компании я познакомился с милым, приятным человеком. Я предложил ему дружбу и на прощание попросил:

—   Дайте свои координаты.

Я всегда так говорю, имея в виду адрес или телефон.

—   Пожалуйста,— ответил он.— Пятьдесят пять градусов семнадцать минут северной широты, сорок два градуса четырнадцать минут восточной долготы.

Так я узнал, что он географ.

—   Наверное, вам пришлось объездить весь мир?— завистливо спросил я.

—   Нет, я нигде не был, кроме нашего города,— ответил географ.— Да и здесь редко покидаю пределы своей квартиры. Однако пытливому ученому и этого достаточно, чтобы досконально изучить географию.

—   Неужели у вашей квартиры есть география?— удивился я.

—   Разумеется,— ответил он.— Моя квартира расположена в точке с названными ранее координатами, в центре Азиатского материка, на высоте триста сорок метров над уровнем моря. Большая часть квартиры представляет из себя плоскогорье с плотностью населения в три человека на двадцать квадратных метров, или, переводя в стандартные единицы, в сто пятьдесят тысяч человек на квадратный километр. Как видите, мы имеем дело с чрезвычайно густо заселенной страной.

—   К северу и югу от моей квартиры,— продолжал географ,— проживают племена так называемых соседей. Образ жизни и обычаи северного племени говорят о том, что вся жизнь там проходит в беспрерывных войнах. Эти войны ведутся весьма жестоко, в сражениях принимают участие даже дети. В техническом отношении северные соседи стоят на весьма низком уровне развития; воюют они в основном посудой, из чего следует, что огнестрельное оружие у них еще не изобретено. Я несколько раз пытался предпринять экспедицию в местность, занятую этим племенем, но ни разу не продвинулся дальше порога их таинственной страны.

Племя южных соседей отличается повышенной религиозностью. По ночам из их страны доносятся звуки песнопений и грохот ритуальных танцев.

К востоку и западу от моей квартиры проходят магистрали, соединяющие северные и южные районы нашего города. По ним круглые сутки кочуют многочисленные народы, тянутся торговые караваны.

Таким образом, географическое положение моей квартиры позволяет изучать весь окружающий меня мир.

—   Но разрешите вернуться к описанию моей квартиры,— сказал он после некоторой паузы.— Разнообразны ее флора и фауна. Украшением флоры является наша пятилетняя дочь Леля, которая растет во второй комнате, в субтропических условиях. На наших глазах вырастает интереснейший фрукт.

Когда мы с женой ссоримся, она уходит в дальнюю комнату, а я стою возле дверей, на уголке ковра, и жду. Этот уголок я называю мысом Доброй Надежды.

Столица нашей квартиры расположена на кухне. Здесь постоянно работает наше правительство, в котором жена обладает законодательной властью, а я — исполнительной.

Возможны ли новые географические открытия и вашей квартире?

Для нас с женой, к сожалению, нет. Но дочь ежедневно проникает в места, где никогда не ступала нога человека. Я имею в виду внутренности холодильника и ящики моего письменного стола...

ДАЛЕКО НЕ ФАУСТ

Однажды я встретил на улице знакомого, который пригласил меня в ресторан и за бутылкой вина поведал о своей неудавшейся жизни. Особенную горечь в этом рассказе составляла история женитьбы моего знакомого на женщине, вот уже десять с лишним лет угнетающей его морально и физически.

—  О, если бы я мог начать жить заново!— воскликнул он с неподдельной страстью.

Эта мысль мне понравилась. Я и сам нередко обдумывал ее.

—   А что,— спросил я,— если бы вы действительно могли?

—   Ерунда,— усмехнулся он.

—   Вообразите,— настаивал я,— что я Мефистофель, а вы — Фауст. И я дарю вам вторую юность, вторую жизнь. Говоря деловым языком, жизнь номер два.

Он внимательно оглядел меня, как если бы увидел впервые, и сказал:

—   Вы далеко не Мефистофель.

—   Хорошо. Тогда допустим, что медицинская наука достигла небывалого прогресса и все люди обрели эту волшебную возможность, в том числе и вы. Что тогда?

—   Стоит ли?— вздохнул он. Но я заметил, как лицо его начинает приобретать именно мечтательный оттенок.

—   А все-таки?

—   Не знаю... Не знаю, с чего и начать.

—   Начните прямо со дня рождения,— посоветовал я.

—   Разве что с него...— задумался мой знакомый.— Впрочем, да. Если бы я начал жить заново, то родился бы не третьего января, а какого-нибудь другого числа.

—   А чем вас не устраивает третье января?

—   После новогодних праздников у людей нет денег, и мне никогда не дарят ничего приличного. Так, все больше шариковые ручки. Хотя что я говорю? Это мелочи. Вот что важнее: во второй раз я родился бы у других родителей. Я бы родился у такого отца, который научил бы меня, как правильно наносить удар в подбородок. И у такой матери, которая своевременно объяснила бы мне, что девушке, решившей стать вашей женой, можно и отказать.

—   Да,— согласился я,— у таких родителей вы станете совсем иным человеком.

—   А как же!— с энтузиазмом подтвердил он и задумался.

—   Теперь самое главное,— продолжил он через некоторое время.— Вся моя новая жизнь будет посвящена одной цели: не встретиться с моей теперешней женой.

—   Вы хотите построить новую жизнь так, чтобы встретиться с другой женщиной?

—   Нет, я собираюсь застраховаться полностью: во второй раз я хотел бы родиться девочкой. В худшем случае, если судьба и сведет меня с моей женой, мы станем подружками.

—   Ловко придумано,— отметил я. Но тут мне в голову пришла ужасная мысль,— А вдруг ваша жена, получив такую же возможность жить заново, пожелает стать мальчиком?

—   Гм...— растерялся мой знакомый.— В таком случае я стану женой своей жены, а она — моим мужем?

—   Да. И если теперь она вас только пилит, то, став вашим мужем, будет еще и колотить.

—   А если я изменю не только пол, но и характер?

Прибавлю в смелости, воле? В наглости, наконец? — неуверенно спросил мой знакомый.

—   То же самое может сделать и он.

—   Он?

—   Он, то есть бывшая она.

—   Подождите,— осенило его,— но ведь существует простейший выход. Впервые я родился в Сибири, приехал учиться сюда и здесь встретил ее. Теперь я возьму и все переставлю: появлюсь на свете здесь, а учиться уеду в Сибирь.

—   Ну да. Приедете, а ей как раз придет в голову родиться в этом сибирском городе.

Он задумался.

—   Я ее обману,— наконец сказал он.— Билет возьму до этого города, а сойду на какой-нибудь промежуточной станции.

—   А она возьмет да и родится как раз на этой станции.

—   Тогда я сойду на следующей,— упрямо сказал он

—   По-вашему, она не может родиться и жить на следующей? Что ей мешает жить на любой станции от Бреста до Владивостока, если её отец — путевой обходчик.

—   Но ее отец, мой тесть,— экспедитор обувной фабрики.

—   Это сейчас. Дайте ему возможность жить заново — где гарантия, что его не занесет в путевые обходчики?

Мой собеседник ничего не ответил и долго молчал.

—   Такой гарантии нет,— неожиданно произнес он.— Раз уж повторной встречи не избежать, значит, так тому и быть.— Голос его твердел и наливался необычной силой,— Более того, я согласен родиться в тот же день, там же, у тех же родителей и вообще не намерен вносить ни малейших изменений в свою жизнь вплоть до сегодняшнего числа. Но с сегодняшнего числа я начну жить заново. С сегодняшнего числа, с этой самой минуты. Дайте две копейки, иду звонить.

Вскоре он вернулся.

—   Понимаете,— сказал он, не присаживаясь к столу,— в принципе она не возражает против того, чтобы я начал новую жизнь. Но сначала просит закончить эту. В частности, сейчас я должен срочно вернуться домой и выбить ковер.

—   Понимаю,— ответил я.— Вы не Фауст.

—   Далеко не Фауст,— согласился он.— Но и вы не Мефистофель.

—   Далеко не Мефистофель,— согласился я.

Мы помолчали.

—   А наши современные писатели?— внезапно произнес мой знакомый.— Они ведь тоже не Гете.

—   Далеко не Гете,— подтвердил я.

И это нас сразу успокоило.

ЧИТАЙ, ПАПА, ЧИТАЙ!

Молодая семья — Владимир, Нина и дошкольница Леночка — в целом живут дружно. Но бывает, бывает... Бывает, папа Володя придет поздно, а то и очень поздно. Зато на следующий день является минута в минуту, трезвый, внимательный. И семейный вечер обещает быть хорошим.

—   Папа, почитай книжку.— Леночка тащит свою любимую «Малахитовую шкатулку». Сама сворачивается клубочком под одеялом.— Читай, папа, читай!

—   Если только мама не будет мешать.— Володя смотрит на Нину.

Та устраивается гладить белье.

—   Да когда я вам мешала? Читайте...

—   «Медной горы Хозяйка»,— объявляет Володя.— «Пошли раз двое наших заводских траву смотреть. А покосы у них дальние были...»

—   Керосиновы тоже говорят: если брать участок, то сейчас. К весне они дороже будут.

—   Нина!

—   Молчу, молчу.— Нина плюет на утюг.

Некоторое время чтение идет благополучно.

—   «...Прямо говори, берешь меня замуж али нет?- И сама вовсе принахмурилась. Ну, Степан и ответил напрямик: — Не могу, потому другой обещался...»

—   Были ведь мужики! Перед ним красавица, богачка, а он помнит, что у него невеста есть.

—   Нина!

—   Не то что некоторые. Им только подмигни, они и о жене не вспомнят.

—   Ты с другой стороны посмотри,— предлагает Володя.— Жених три дня отсутствует, а невеста не прыгает, друзьям не звонит, родственников не беспокоит. А тут человек вернется на час позже—и сразу: «Где был? Кто она?»

—   А правда, кто она? Медной горы Хозяйка? А ты у нее малахит в шахте рубил, бедненький?

Володя с треском захлопывает книгу. Пауза. Ширкает утюг.

—   Хватит вам ссориться,— вздыхает Леночка.— Читай, папа, читай.

—   Расхотелось, доча...

—   Ну, папа,— канючит девочка.— Ну, читай другую. «Золотой волос».

—   «Было это в давних годах...» — настороженно начинает Володя и смотрит на Нину.

Нина молчит, гоняет утюг.

—   «...И был, сказывают, в башкирах охотник один. Айлыпом прозывался...»

Нина молчит.

—   «Глядит, а за кустом на белом камешке девица сидит красоты невиданной... А коса-то у ней золотая и длиной десять сажен...»

Нина молчит.

—   «...С этими словами подхватил девицу на руки да и пошел...»

—   Были ведь мужики! На руках носили.

—   ОПЯТЬ?

—   А бескорыстие! У нее коса из чистого золота, а он об этом даже не думает.

—   Я тебя тоже бескорыстно полюбил. С твоими-то пегими кудрями.

—   Потому тебе и досталась,— отрезает Нина.— Были бы золотые, знаешь, сколько вашего брата набежало бы?! Только выбирай!

В Володе просыпается технически грамотный человек:

—   Слушай, это ведь одна видимость, что золотые. Ведь волосы. Ничего не весят. Хочешь, посчитаю?

—   Ты лучше посчитай, сколько до получки осталось. Нет, были ведь мужики! Данила этот. Сказал, сделает каменный цветок,— и сделал. А ты? Полку на кухне прошу прибить — где полка?

Горькой обидой закипает Владимир.

—   Да ведь сказки это,— кричит он,— сказочки! Выдумка!

—   Пап, ты не нервничай. Ты читай дальше...

—   Спи!— рявкает он на дочь.

Сам Володя этой ночью спит плохо. Ему вдруг приходит в голову прикинуть, сколько все же весит коса Айлыповой невесты. Так, толщина волоса, кажется, двадцать микрон. Это, стало быть, диаметр. Тогда площадь сечения... Так. Длина — десять сажен, двадцать метров округленно. Удельный вес... Так. А сколько всего волос? Тысяч двести вроде. Итого... Не может быть! Ну-ка, еще раз... Вот тебе и «ничего не весит». Двадцать четыре кило! Чистого золота!

Миллионы сверкают во тьме перед Володей. Выкатывают новенькие «Жигули». Нет, «Волга». Нет, длиннющий иностранный лимузин. Дача трехэтажная, да не в уральском лесу, а на морском берегу, среди кипарисов... Роскошный теплоход, а на палубе — он, Нина, Леночка, в коже, в замше, в мехах, а на горизонте Везувий дымится, рядом Эйфелева башня торчит...

Большим усилием воли стряхивает Володя наваждение. Смотрит на спящую жену. Пегая. Родная... .Плевали мы на ваше золото!

А когда под утро наконец засыпает, снится ему, что в ясный солнечный день идет он по городу и несет на руках Нину. И много раз вокруг него оплетена ее коса чистого золота. И несет он ее в скупку.

ПОЧЕМУ ОНИ ПОМОГАЮТ

—   Чем объяснить, что раньше было принято, чтобы дети помогали своим престарелым родителям, а теперь, наоборот, родители помогают своим довольно взрослым детям?— такой вопрос я задал некоторым из своих сверстников.

Вот ответы, которые я получил:

—   Да, родители помогают мне. И это тем более удивительно, что сам я не помогаю своим детям. Кто им в таком случае помогает? Мои родители.

—   Мои родители виноваты в этом сами. Когда я был маленьким, они обеспечивали мне такой уровень жизни, который я не могу теперь поддерживать собственным заработком. Таким образом, они расплачиваются за свои промахи в воспитательной работе.

—   Кто вам сказал, что раньше дети помогали родителям? Это сказки наших родителей о тех временах, когда они были детьми. Я, например, уже сейчас уверяю своих детей, что помогаю их дедушке и бабушке, Правда, они мне уже сейчас не верят.

—   Вопрос должен стоять так: вправе ли мы отвергать эту помощь? Если откажемся мы, наши родители начнут помогать родственникам, а то и вовсе чужим людям.

—   Сорок рублей в месяц — и это вы называете помощью?

ПОСИДИМ У ОКОШКА

Недавно меня пригласили в гости мои новые знакомые, муж и жена. Меня просили прийти ровно в шесть вечера. Я появился почти вовремя, опоздав на две-три минуты. На мой звонок к двери никто не подошел. Тронул дверь — она оказалась незапертой. Я вошел. В квартире было темно. На фоне освещенного телевизионного экрана четко читались два силуэта, мужской и женский.

—   Извините,— сказал я.— Немного опоздал.

Не оборачиваясь, хозяин сделал легкий пасс рукой, скорее всего означающий: «Садитесь рядом».

Я взял стул и сел рядом.

—   Здравствуйте, как поживаете?— спросил я. Теперь их было видно в профиль.

Жена приложила пальчик к губам, что, видимо, означало: «После поболтаем».

Все мои последующие попытки заговорить не нашли взаимопонимания.

В половине двенадцатого на экране появилась надпись «Передачи окончены».

Муж нехотя выключил телевизор.

—   Здравствуйте, здравствуйте,— сказал он, рассеянно разглядывая меня.— А вы как поживаете?— Он широко зевнул и потянулся до хруста в костях.

—   Здравствуйте,— сказала жена.— Что же вы так поздно? — Она тоже зевнула, но деликатно, в ладошку; извинилась, вышла и через минуту вернулась в домашнем халатике.

—   Гм-гм...— сказал муж и поглядел на часы.

—   Вы только что пришли, а мы вас уже гоним,— засмеялась жена.

—   Жаль, что такой славный вечер вы провели не у нашего телевизора, а у своего,— сказал муж.— Мы недавно поменяли кинескоп, у нас изумительная четкость. А цвет! Сами видели!

—    Разрешите узнать на прощание,— попросил я,— а как вы проводили вечера, когда у вас не было телевизора?

—   Странный вопрос,— удивилась жена.— У нас всегда был телевизор.

—   Не совсем так,— поправил ее муж.— Но это было очень давно...

—   Подожди, подожди...— задумалась жена.— Припоминаю одно забавное занятие. У нас были такие... листочки.

—   Что еще за листочки?—с подозрением спросил муж.

—   Да вспомни! Такие листочки, испечатанные с обеих сторон буковками. Они еще были сложены в такие плотные пачечки.

—   Наверное, это были книги?— предположил я.

—   Как вы сказали?— переспросила жена.

—   Кни-ги.

—   Возможно.

—   А!— промычал муж.— Теперь и я вспомнил эти листочки. Но что мы с ними делали?

—   У меня такое ощущение,— неуверенно произнесла жена,— что мы их перелистывали.

—   Да, перелистывали,— подтвердил муж.— Но зачем?

—   Кажется, я догадалась,— сказала жена.— Там попадались картинки. Наверное, мы смотрели картинки.

—   А может быть, вы их читали, эти книги?

—   Вот!— обрадовался муж.— Конечно! Когда не было телевизора, мы читали книги. Спасибо, что напомнили.

—   Я еще вспомнила,— сказала жена.— Иногда мы одевались и уходили из дому,

—   Куда это мы уходили?— с подозрением спросил муж.

—   Мы бродили по улицам, заходили в парки, сидели на скамейках. Но какую мы при этом преследовали цель — трудно сказать.

—   Вы гуляли,— подсказал я.

—   Пожалуй, что и так,— согласился муж.— Гуляли.

—   Если я только не путаю,— сказала жена,— у нас было еще одно занятие. Мы встречались.

—   С кем?— недоверчиво спросил муж.

—   С очень милыми людьми. Вроде вас,— она обратилась ко мне.

—   Видимо, речь идет о друзьях,— сказал я.— О друзьях и знакомых.

—   Хорошо их помню,— подтвердил муж.— Мы с ними, знаете, все время ругались. Но уе с целью оскорбить, а с какой-то вполне благородной целью.

—   Вы спорили,— подсказал я.

—   Еще как спорили!— сказала жена.— Об этом, его еще часто показывают по телевизору.

—   Об искусстве?— наугад спросил я.

—   О нем,— кивнул муж.— И еще' об этой. Которая в последних известиях.

—   О политике?

—   Это все больше мужчины,— уточнила жена.— А мы все об этих. Они еще все время меняются.

—   О модах,— безошибочно определил я.— А что, эти друзья теперь к вам приходят?

Супруги переглянулись.

—   Мне кажется, приходят,— сказал жена.— Иногда возникает ощущение, что кто-то вошел в квартиру и подсел третьим к телевизору.

—   Да, такое ощущение бывает,— согласился муж.— Например, сегодня. Впрочем, может, и померещилось.

—   Ваши ощущения вас не обманывают,— успокоил я хозяина.— Сегодня третьим был я.

—   Ах вот как?— воскликнула жена.— Ради бога, извините, один нескромный вопрос: вы нам — кто? Друг, товарищ? Может быть, брат? Сережа, присмотрись к товарищу внимательнее. Помнишь своего брата, который живет на Пушкинской? Там еще рядом обмен кинескопов.

—   Боря?— неуверенно произнес муж, распахивая руки.

—   Нет, нет,— я торопливо уклонился от объятий.— Не Боря.

—   Имя брата ты мог бы и не путать,— укоризненно заметила жена.

—   Дорогая, а что ты скажешь относительно твоего двоюродного дяди из Челябинска?

—   Здравствуйте, дядя,— приветливо сказала жена.— Если вы дядя.

—   Не мучайтесь понапрасну, товарищи,— сказал я.— Мы не родственники.

—   Может, вы тут по службе?— спросил муж.— Только не обижайтесь. А то, помню, как-то раз было ощущение, что третьим сидит друг детства. А оказалось, это агент Госстраха приходил. А вы откуда?

—   Ниоткуда. Мы познакомились в доме...— Я назвал нашего общего приятеля.— И вы пригласили меня в гости.

—   Я там, наверное, выпил лишнего,— чистосердечно признался муж.

—   Минуточку,— засомневалась жена.— А как мы попали в этот дом? Когда это было?

Я назвал число.

—   А,— вспомнил муж.— В этот день телестудию ставили на профилактический ремонт. Передач не было. Теперь все ясно.

—   А если бы вдруг телевизор сломался?— спросил я.— Короткое замыкание — и сгорел.. Дотла. Сказалось бы это как-то на вашем образе жизни?

—   Не надо иронизировать,— сказала жена.— В нашем образе жизни проглядывает народная традиция. Помню, бабушка рассказывала, как они раньше проводили вечера. Сидели у окошка и глазели на улицу. Мы в каком-то смысле тоже сидим у окошка. Но что видела из своего окошка бабушка? В лучшем случае — подвыпивших прохожих. А у нас? Сегодня Челентано, завтра Пугачева, сегодня «Спартак», завтра ЦСКА, сегодня моды в Париже, завтра наводнение на Амазонке. И этого вы нас хотите лишить?! Кстати, а у вас самого есть телевизор?..

—   Не надо, не надо грубить,— примиряюще сказал муж.— Товарищ просто острит, у товарища тоже есть телевизор, товарищ — свой человек, телевизионный зритель. Как у вас с изображением на седьмом канале? Не барахлит?

—   Господи!— крикнула жена.— Вы пришли посмотреть седьмой канал? Что же вы сразу не сказали?

—   Приходите завтра,— предложил муж.— Ради вас включим седьмой канал. Что там у нас на завтра?

—   «Дифференциальные уравнения. Лекция для заочников первых курсов машиностроительных вузов»,— прочитала жена.

—   Конечно, уравнения — не наводнения,— пошутил муж.— Но не все же развлекаться.

—   Приходите,— улыбнулась жена.— Посидим у окошка.

ДЕЛО ПО ДУШЕ

У Растаскаевых семейное совещание: подбирают профессию сыну Сереже. На подмогу приглашен старинный друг семьи Воровацкий. После обильного угощения мужчины размещаются в удобных креслах и закуривают. Мама Растаскаева устраивается на тахте. Сын Сережа присел на подоконник и нервно барабанит пальцами по стеклу. За окном чудесный, тихий зимний вечер, располагающий к неспешной беседе.

—   Семнадцать лет парню,— начинает папа Растаскаев.— Пора в жизни определяться, найти дело по душе. А в нем дурь молодая бродит.

—   В ком не бродила? — благодушно возражает Воровацкий.— Помню себя молодого. Помню вас молодых.

Чего творили-то — разве сейчас, на нас глядючи, скажешь? Дурь пройдет. Важно, чтобы призвание было, мечта.

—   Мечта у него есть,— вздыхает мама.— Да лучше бы ее не было. В прошлом году начал шапки с прохожих срывать — ну и втянулся.

—   Мне это нравится,— нервно подтверждает Сережа.

—   У него, видишь ли, стартовая скорость хорошая,— объясняет папа.— Мне лично школьный тренер говорил.

—   В этом деле бегать надо уметь,— соглашается Воровацкий.

—   Ужас какой-то! — восклицает мама.— На улице мороз, а он носится в курточке, без кашне, вечные хрипы, кашель. Когда-нибудь до пневмонии добегаешься, вот увидишь.

—   Вообще-то, шапки сейчас в цене,— замечает Воровацкий,— Так что дело стоящее.

—   Стоящее,— подтверждает папа.— Но не на всю жизнь. Это временно, в молодости можно побаловаться. А представь, вырастет он, семью заведет. У самого дети появятся. Сын поинтересуется, какая у папы работа. А папа, как мальчишка, по улицам бегает, шапки срывает. Смех, да и только.

—   А ты в его годы? — ехидно щурится Воровацкий.

—   Да понимаю я, все понимаю, вопрос непростой. Кто из нас сразу правильную дорогу нашел? Никто. Я, например, в детстве карманником мечтал стать. Ей-богу.

—   А я — гангстером,— улыбается мама.— Помните? Тогда мода была: «Девушки! Овладевайте мужскими профессиями!»

Все, кроме Сережи, смеются.

—   Ладно! Давайте говорить серьезно,— наконец предлагает Воровацкий.— Хороших профессий, Сережа, много. На любой характер. Есть романтические, есть спокойные. Есть умеренно опасные, есть жутко рисковые. В каждой свое очарование, свои доходы. Как там, помнишь: «Все работы хороши, выбирай на вкус». Ты молодой, сильный, перед тобой тысяча дорог. Квартирки брать, машинки угонять, железнодорожные платформочки чистить, куколку всучивать — знаешь, такие бумаженции стриженые, под вид денежек. Интереснейшее занятие! Но крепких нервов требует. Или там купля-продажа, дефицит, иконы, книги, монеты. Тут в первую очередь ум, нахальство, обаяние. Но в любом случае, Сереженька, сначала надо долго учиться, а чтобы хорошо учиться, будущую профессию надо любить. Как ты, скажем, насчет автомобильчиков?

—   Нет,— мотает головой Растаскаев-старший.— Он техникой не интересуется.

—   Тогда, может, искусством займется? Театральными билетиками? Вечная профессия.

—   Не его это дело,— говорит мама.— В перепродаже аккуратность нужна, система, знание бухгалтерии. А он, сами видите,— весь порыв, весь романтика, по математике двойки.

—   Ну, если романтика — тогда, может, иконки? Старина, религия, путешествия, музеи, монастыри...

—   Нет уж, давай без религии,— говорит папа.— Еще втянется, попом станет. Это у них теперь бывает.

—   Был бы я сейчас молодым,— вздыхает Воровацкий,— с большим удовольствием подключился бы к железной дороге. Какие теперь контейнеры в тупиках отстаиваются! Мы в наши годы об этом и мечтать не могли.

—   Нет-нет,— возражает мама.— Нельзя на открытом воздухе. Я же вам объясняю, у него приверженность к катарам дыхательных путей.

—   Что ж, тогда, может, по квартиркам пойдет?

Сережа, так ничего и не сказав, утыкается лбом в стекло.

—   Терпеть не может чужие квартиры,— поясняет папа.— Удивительно привязан к дому.

Возникает молчание.

Сережа напряженно смотрит в окно. Внезапно он спрыгивает с подоконника и бежит в прихожую.

—   Это что еще такое? — строго спрашивает отец.— Люди ради тебя собрались, а ты куда?!

—   Ну, сейчас, сейчас вернусь,— бормочет Сережа и хлопает дверью.

—   Парень с характером,— одобрительно замечает Воровацкий.— Я и сам такой. Куда меня только не звали! И вы в свое дело сколько раз едва не на аркане тащили. И зарабатываю не так уж много, не миллионер. А прикипело сердце к пересортице, и ни к чему другому душа не лежит.

—   Был Сережка малышом — игрушки из садика таскал,— вспоминает папа.— Всего и хлопот было — дезинфицировать после общего употребления. Маленькие дети — маленькие заботы, большие дети — большие хлопоты...

Долго, с подъемом гремит дверной звонок. Мама идет открывать. Вбегает Сережа. Глаза горят, в руках шапка. Ходуном ходит сильная молодая грудь.

—   Так и знала! Опять приволок!

—   Много вы понимаете, мама,— возбужденно, одолевая сбитое дыхание, произносит Сережа.— Это же настоящий пыжик.

Он нежно дует, по меху перебегают рыжие искорки.

—   Глядите, какие у него глаза счастливые,— говорит Воровацкий.— А что — может, действительно призвание?

ЧТО Я ВИЖУ

Уважаемая редакция!

К вам обращается унифицированный цветной телевизионный приемник «Горизонт», модель 736. В этом письме мне хочется поднять вопрос о качестве передач. Несколько слов о себе: вырос на конвейере, детство провел на колесах, юность — на складах и, пройдя торговую сеть, был подарен неким Степановым по случаю их свадьбы. В бытовом отношении устроен нормально. Есть свой угол. Питание приличное, через автотрансформатор. Живу прямо на рабочем месте. Это удобно: здесь работаю, здесь и отдыхаю. Здесь показываю, здесь и смотрю. Что я им показываю — об этом в другой раз, а вот что они мне... Хочу быть правильно понятым: в техническом отношении у Степановых все в порядке. Изображение широкоформатное, цветное и даже объемное. Четкость — поразительная. Звук — стереофонический. Но идейно-художественный уровень всего, что они мне показывают, недопустимо низок! О том и пишу.

Первое: все передачи ведутся из одной студии. Оформление банальное: «стенка», тахта, стол, стулья, детская кроватка. Собачья подстилка. Жена, правда, неоднократно ставит вопрос о перемене декораций, но муж неизменно отвечает, что ему якобы на это никто не выделяет средств.

Что же они показывают мне в этом осточертевшем интерьере? Ну, справедливости ради, есть неплохие передачи. Рубрики, кстати, такие же, как у меня. Например, «Очевидное и невероятное». Только у них вместо профессора Капицы — жена. Бывают довольно остроумные сюжеты. Муж возвращается поздно ночью, в квартире горит свет. «Добрый вечер!» — «По-моему, уже ночь — это же очевидно».— «Как — ночь?! Невероятно!» — «Ты просто пьян — это же очевидно».— «Как ты догадалась?! Невероятно!» Удаются некоторые выпуски под рубрикой «Вокруг смеха». Только у них вместо Иванова — Степанов. «Что ты на себя надела? Это же пародия!» Смешно. Хорошо ведется передача «В мире животных». Это рассказы о собаке. Как она ест и пьет. Как ее подстригают. За одни лапы ее держит Степанов, за другие — сынишка. Мама стрижет. Собака вырывается и, недостриженная, забивается под тахту, откуда ее вытаскивают весь вечер.

Очень нравится мне пантомима, которую иногда показывают в конце передач. Называется «Спящий человек». Исполняет Степанов. Оказывается, смотреть на спящего очень интересно, когда это исполняют талантливо. А мой Степанов вообще незаурядный актер. Да и жена не без способностей. Но никакие таланты не спасут, если слаб сценарий и практически нет режиссуры. Я имею в виду идущий день за днем и год за годом многосерийный фильм «Семейные дела». Казалось бы, в искусстве есть простые и четкие законы художественного воссоздания действительности. В творчестве Степановых они грубо нарушены. Бесконечные повторы, из серии в серию кочуют одни и те же эпизоды: отправка ребенка в детский сад, уход на работу, возвращение с нее, ужин, смотрение на меня. То непомерно растянутые диалоги, то тягостные паузы. Каждый год повторяют серию «Шуба», сюжет знаю наизусть: жена будет кричать, что она раздета, и когда у нее появится настоящая шуба,неужели в старости, а муж будет кричать, что у него, кроме зарплаты, ничего нет, и значит, шубы нет и быть не может... Понимаю, все это довольно правдиво, но это какая-то мелкая, бескрылая правда. Что значит — ничего нет, кроме зарплаты? Это психология маленького человека. В фильмах Степановых нет сильного героя, который ставил бы перед собой большие цели, как это бывает в картинах, которые показываю им я. В то же время их фильмы не отредактированы: сплошь и рядом звучат грубые словечки, которых никогда не услышишь в моих художественных лентах.

Не лучше обстоит дело и с развлекательными программами. Дважды в месяц идет многосерийный детектив «Заначка». Построен на одном-единственном и весьма примитивном приеме: если в первой серии Степанов долго и нудно искал, куда бы спрятать, значит, в следующей будет еще дольше и еще нуднее искать, куда спрятал. Одна из его заначек, кстати, третий год хранится у меня под блоком питания. Червонец лежит возле трансформаторной обмотки, сильно греется, того гляди, и вспыхнет. Еще во мне валяются различные предметы, засунутые ребенком. Но больше всего досаждают тараканы. Один пробрался в блок развертки, влез между контактами, замкнулся, обуглился и превратился в дополнительное сопротивление. Теперь любой художественный образ, прежде чем попасть на мой экран, должен пройти через сушеного таракана. Но это кстати.

Особенно уязвимы для критики их праздничные передачи. Первомай или Новый год — одни и те же участники, одни и те же тосты и шутки. Ребенок третий год подряд читает один и тот же стишок. Под конец — «Миллион алых роз» в хоровом исполнении и танцы. И кто только выпускает под праздник такие слабые номера?

Полагаю, сказанного достаточно, чтобы со всей определенностью потребовать от Степановых резкого повышения идейно-художественного уровня их передач. Они, я считаю, должны решительно изменить само направление своего творчества, смелее вводить новые темы, которые, властно стуча, предъявляет жизнь. Почему бы Степанову не выступить на собрании? И сказать вслух все то, о чем так долго молчали другие? Я жду от Степановых дискуссий, конкурсов, инсценировок классики, но при этом как можно меньше очевидного и хоть что- нибудь невероятное. Жду давно. Иногда я задумываюсь: интересно, что показывают другим телевизорам в других квартирах? Если то же самое — тем больше оснований опубликовать это мое письмо.

СЕМЕЙНАЯ ГАЗЕТА

Квартира номер сорок четыре — самая обыкновенная квартира. Но семья, живущая в ней,— необыкновенная семья. Она имеет домашнюю стенгазету. И просто не представляет себе жизни без собственного органа печати. Перед вами очередной номер. Орган квартиры номер сорок четыре, тираж один экземпляр. Постоянный девиз: «За мир во всем мире и в нашей квартире!»

Крепнут дружеские связи

Вчера по случаю приезда тети Маши из Кургана состоялся большой прием. На приеме присутствовали дядя Володя, тетя Люся, дедушка Антон и другие официальные лица.

В своей речи тетя Маша подробно рассказала о состоянии своего здоровья. Далее она поделилась впечатлениями о нашем городе. Тетя Маша положительно отозвалась о чистоте наших улиц и критически — о работе нашего транспорта. В ответном слове главный квартиросъемщик заверил гостью, что к ее следующему приезду все будет наоборот.

Проверяем взятые обязательства

Как известно, в канун Нового года октябренок Вова взял обязательство производить не менее двух умываний в день. Проверка показала, что за истекший месяц умы- ваемость Вовы возросла на 5 %, что, несомненно, является достижением. Но, к сожалению, возросла только умываемость рук, в то время как умываемость лица топчется на прошлогоднем уровне, а умываемость шеи и ушей даже упала. При этом во всех видах умываемости очень невысок процент намыливаемости.

По-прежнему на низком уровне стоит вычищаемость зубов. Полностью провалена программа закаляемости организма. В результате по-прежнему высока простужаемость и ее отражаемость на посещаемости школы недопустимо велика.

По результатам проверки предложено установить строжайший контроль в зоне Вовиных ушей и шеи, а также резко ограничить потребляемость им конфет вплоть до полной запрещаемости.

Народный контроль действует

На днях в квартире состоялся рейд по выявлению резервов. Вскрыты вопиющие факты бесхозяйственности. На нижней полке серванта обнаружены банки с вареньем урожая позапрошлого года. На антресолях выявлены сверхлимитные запасы туалетной бумаги. Ревизия холодильника и полок под кухонным окном привела к обнаружению целого ряда загнивших продуктов питания.

Выявлено также большое число неиспользуемого оборудования. В квартире оказалось свыше двадцати кувшинов, вазочек, сувенирных кружек и чашек, которые никогда не были в эксплуатации. Со дна ящика в прихожей извлечен новенький смеситель для ванны, неизвестно кем приобретенный, судя по дате изготовления, минимум семь лет назад.

Наряду с фактами разбазаривания и замораживания средств выявлен позорный факт их прямого укрывательства. В то время как весь коллектив квартиры полон решимости накопить в этом году средства для приобретения кассетного магнитофона, при ревизии книжного стеллажа в романе «Анна Каренина», между стр. 212 и 213, были обнаружены двадцать пять рублей. Показательно, что ни один член коллектива не взял вину на себя. Обнаруженная сумма изъята в общесемейный бюджет.

Рейдовая бригада подвела также итоги недавно проведенного ремонта квартиры. На фоне яркой побелки недопустимым выглядит отставание обоев, особенно в углах, куда редко заглядывает зоркий глаз народного контроля.

Трудный Васька

Очерк

Мы беседуем с Васькой у него дома, в прихожей. Вернее, мы говорим, а Васька слушает. Он слушает и ест.

Ваське два года, но по кошачьим понятиям это примерно четырнадцать, подростковый возраст. Наш Васька — очень трудный подросток. Он постоянно убегает из дому, неизвестно где ночует. Приходит грязный, взъерошенный, ободранный.

—   Вася,— спрашиваем мы,— отчего ты убегаешь из дому? Разве тебе здесь плохо?

—   Мурр...— равнодушно отвечает Васька.

Вот в чем корень его бед: подростку скучно. Да, здесь, в родном доме, его всегда ждет вкусная еда. Но ведь не хлебом единым живет наш подросток. В нем кипит жажда деятельности. Он мог бы, например, ловить мышей. Но в доме нет мышей. Нет и других котов и кошек. Что же делать в такой квартире молодому энергичному коту? С кем ему здесь помериться силой и удалью? С кем поспорить, помечтать, спеть любимую песню?

Вот он и шляется по дворам, этот непутевый Васька. А ведь в нем, возможно, дремлет незаурядный цирковой артист. Или ловкий охотник. Но чтобы кем-то стать, надо много трудиться. Васька же к труду не приучен. Ему с детства все доставалось слишком легко.

—   Вася,— говорим мы,— неужели тебя не страшит перспектива состариться и стать одним из тех пустых и самодовольных бездельников, обленившихся, разжиревших, которые сутки напролет валяются на диванных подушках? Опомнись, Вася, еще не поздно!

Васька слушает и ест...

Хулиганство на трибунах

Наша газета уже не раз писала о безобразном поведении некоторых болельщиков. Приходится снова возвращаться к этой теме. Вчера, во время телевизионной трансляции футбольного матча на Кубок кубков, болельщик Папа запустил в судью матча апельсиновой коркой. Если бы не экран, судья был бы серьезно травмирован. Попытки вывести Папу с трибуны успеха не имели. Вконец распоясавшийся болельщик свистом и различными выражениями оскорблял судью, а также- игроков обеих команд. В заключение, раздосадованный проигрышем любимой команды, Папа устроил форменный дебош, демонстративно отказавшись от ужина. Буяна с трудом удалось успокоить с помощью валидола. Предлагаем дисквалифицировать хулигана на весь сезон с разрешением узнавать о результатах матчей только из газет. Хулиганству на трибунах должен быть поставлен надежный заслон!

КАК В МОРЕ КОРАБЛИ

Сейчас модно придумывать новые обряды. И это хорошо. Ведь до сих пор многие значительные события происходят в скромной будничной обстановке. Между тем они таят в себе искры и зерна настоящего праздника. В связи с этим поговорим о разводах. Конечно, развод разводу рознь. Если рушится любовь, да еще при этом фигурируют ни в чем не повинные дети,— это трагедия и шутки тут неуместны. Но если два молодых человека, прожив краткое время на совместной жилплощади, в один прекрасный день поняли, что нисколько не нужны друг другу,— то чем скорее они разойдутся, тем лучше. Такой развод надо приветствовать. Его можно отмечать торжеством не менее пышным, чем свадьба.

Представим, как будет проходить это торжество. Наверное, будет много гостей — родственники, друзья, общественность. Наверное, будет праздничный стол, запотевшие бутылки шампанского, разнообразные легкие закуски, дымящееся жаркое, изысканный десерт.

Наверное, в центре стола будут сидеть нарядные, взволнованные муж и жена, а рядом с ними — счастливые родители.

Шумно, весело, тесно — все как полагается.

Но вот поднимается самый уважаемый гость—назовем его «разводящим». Он брякает вилочкой по графину и просит тишины.

—   Друзья! — говорит он.— Сегодня у нас большой праздник. С обоюдного согласия, как своего (муж и жена дружно кивают в подтверждение), так и родительского (степенно, с достоинством кивают родители), разводятся наши дорогие Катенька и Виталий!

Гром аплодисментов, звон бокалов. Катеньку и Виталия забрасывают цветами. Магнитофон исторгает необычную, ни на что не похожую музыку: «Свадебный марш» Мендельсона, записанный в обратную сторону.

—   Отныне вы вступаете в новую жизнь! — взволнованно продолжает разводящий.— Помните, с этой минуты все у вас будет пополам — и радости, и горести, и мебель, и квартира. Счастливой раздельной жизни, милые мои!

Снова аплодисменты и звон бокалов. Брат Катеньки быстро обегает квартиру по периметру, вымеряя ее рулеткой.

Двоюродный дядя Виталия выкручивает дверные ручки.

—   А теперь,— командует разводящий,— вручение подарков. Прошу подойти представителя Катенькиной фабрики. Вам вручается обратно телевизор «Темп». Отвсей души поздравляю вас с замечательным подарком! Представителю Виталиного завода вручается стиральная машина «Сибирь» в хорошем состоянии. Ура, товарищи!

Затем слово предоставляется родителям. Первым встает отец Катеньки.

Он немного перебрал на радостях, но никто не осуждает его.

—   Не надо утирать мне слезы,— просит он.— Это слезы счастья. Никогда я еще не видел, чтобы люди не любили друг друга так, как Виталий и Катенька. Уж как я не люблю свою старуху, а до них далеко. Думается мне, разводит их сегодня сама судьба. И мне, как отцу моей счастливой дочери, от всего сердца хочется сказать тебе, Виталий: скатертью дорога!

—   А мне,— подымается мать Виталия,— мне, как матери моего счастливого сына, хочется от всей души пожелать тебе, Катенька: катись колбаской по Малой Спасской!

—   Сладко! — кричит нетерпеливый гость.

—   Сладко! — подхватывают остальные.

И разгорается веселье, которое длится до утра. А утром начинается самая оригинальная часть нового обряда. Молодые отправляются в путешествие. В отличие от свадебного, маршрут которого может пролегать в любых стихиях, путешествие после развода непременно должно быть морским. Катенька и Виталий вылетают в Ялту. Там они порознь садятся на пароходы. Два белоснежных красавца параллельным курсом выходят из бухты в открытое море и расходятся в разные стороны. Допустим, в Одессу и Сухуми. И вместе с ними окончательно расстаются Катенька и Виталий. Этим они подчеркивают, что разошлись элегантно и непринужденно, как в море корабли.

Легкий ветерок продувает палубу, в пенных гребнях кувыркаются дельфины, солнце вспыхивает в корабельных медяшках, необозримый горизонт качается перед Катенькой и Виталием, перед каждым — свой. Впереди, как уже не раз казалось,— новая жизнь.

С ЖЕНОЙ И БЕЗ ЖЕНЫ

Восемнадцать анекдотов из жизни Сергея Иваныча

Библиотека

Сергей Иваныч на подарок жене к Восьмому марта деньги заранее приготовил. Но случилась неприятность: когда понадобились — забыл, в какую книжку засунул. То ему казалось, что он их в «Сказки» Андерсена засунул, то, что в «Книгу о вкусной и здоровой пище», а то мерещилось, что они в «Трех мушкетерах». Но что толку гадать, если не помнишь? Пришлось все книги подряд перелистывать. В «Сказках» не оказалось, и в «Книге о вкусной и здоровой пище» не оказалось, а начал «Трех мушкетеров» листать — они и выпали! Деньги, конечно. Не мушкетеры.

—   Хорошо, что у меня личная библиотека с таким вкусом подобрана,— подумал Сергей Иваныч.— Ничего лишнего. А хватал бы, как некоторые, все, что издается,— сейчас бы до утра листал.

Обманщик

Сергей Иваныч жене верен, но иногда обманывает: как-то раз в теледикторшу влюбился. И однажды, бдительность утеряв, при жене ее похвалил. Мол, симпатичная, и голос приятный. С тех пор, как только она на экране, а Сергей Иванович, допустим, на кухне, картошку на ужин чистит, или, к примеру, только в дом вошел, еще и авоськи не разгрузил,— а жена уже кричит:

—   Твоя опять вылезла! Иди, любуйся!

И обязательно добавляет:

—   Удивляюсь твоему вкусу.

И так — до сих пор. Издевается, как может. Да только не знает, что Сергей Иваныч опять ее обманывает. Он давно уж в другую дикторшу влюбился. Но теперь уж — молчок. Зато любуется ею беспрепятственно.

А про ту, прежнюю, и сам согласен: не та.

Что?

Хорошая у Сергея Иваныча жена, но немножко мнительная. Во всем видит намеки. Из-за этого с ней в кино, например, ходить — трудно. Ей все кажется,.что Сергей Иваныч ее не просто так водит в кино, а с умыслом.

Допустим, посмотрят они картину, где героиня двух детей усыновила, выйдут на улицу, а жена говорит:

—   Что ты этим хотел сказать? Что я рожать боюсь? Ведь прекрасно знаешь: не боюсь, а некогда.

Или в картине эпизод на кухне. Мужчина яичницу жарит и одновременно бреется. В это время жена обязательно наклоняется к Сергею Иванычу и шепчет:

—   Что ты хочешь этим сказать? Что я тебе горячих завтраков не делаю?

А после комедии, где рядовая ткачиха замминистра стала, жена до самого дома как воды в рот набрала. А возле дома говорит:

—   Не обязательно было тащить меня на две серии в душный зал только для того, чтобы сказать мне, что я мало зарабатываю.

Такая вот мнительная. Ей и подарок к празднику надо осторожно выбирать. Сергей Иваныч уж сколько раз обжигался. Подарил ей косметический набор, а она:

— Что ты этим хочешь сказать? Что я некрасивая?

Подарил фотоальбом «Ювелирные изделия».

—   Что ты этим хочешь сказать? Что настоящего кольца от тебя не дождаться?

В прошлом году не выдержал, подарил деньги: купи сама.

—   Что ты этим хочешь сказать? Что я деньгам счет не знаю?

Нынче не стал мудрить, съездил на рынок с утра пораньше, привез цветы. Не какие-нибудь — гвоздики. Пунцовые! Вручил молча, в глаза жене поглядел да вдруг как ее поцелует в щеку. Это утром-то!

Она гвоздики к груди прижала и сама порозовела вся, затрепетала, загорелась. И трепещет, и пунцовая вся, и бормочет:

—   Не понимаю, не понимаю... Что ты этим хочешь сказать?

Артист

Хорошая у Сергея Иваныча жена, но немного суеверная.

Собрала гостей на день рождения. Люди только рюмки подняли, а она вдруг бегом из квартиры. Привела соседа.

—   А то,— говорит,— за столом тринадцать человек. Не к добру.

Подняли тост за именинницу. Вдруг кто-то говорит:

—   А ведь нас пятнадцать стало. Тринадцати-то и не было. Именинница самою себя забыла сосчитать.

Тьфу! Незачем было и соседа приводить! Но не выгонять же человека. Так и остался. Больше того, последним ушел — ему не на транспорт.

Вот они, суеверия.

Сергей Иваныч как-то вышел из дому, на лестнице опомнился: перчатки забыл. Вернулся — не тут-то было.

—   Нельзя,— говорит она.— Дороги не будет.

Он говорит:

—   Ну, так ты мне их подай.

—   Через порог не подают. Плохая примета.

—   Тогда выйди с ними сюда, на площадку, тут передашь.

—   А как я обратно вернусь? Тогда и мне на весь день дороги не будет.

Так и ушел без перчаток. А мороз был под тридцать. Мило!

А однажды возвращается он с работы, а жена во дворе стоит и плачет.

—   Что случилось?

—   Домой не могу попасть...

—   Ключ потеряла?

—   Нет... Меня черная кошка вокруг обежала!

—   Давно стоишь?

—   Давно.

—   Ну, хватит,— говорит Сергей Иваныч.— Что за глупости. Идем.

—   Нельзя! Что-нибудь случится.

—   Ничего с тобой не случится.

—   Не со мной, так с тобой. Ты же мне не чужой человек. Что же, я тебе зла желаю?

—   Что же будем делать? — спрашивает Сергей Иваныч.

—   Не знаю. Вынеси мне поесть.

Пошел Сергей Иваныч домой, бутерброд изготавливать, а пока шел, прикидывал, во что ему суеверие жены обойдется. Палатку придется купить, раскладушку да три раза в день ходить кормить ее там, во дворе. Да по ночам охранять. Ужас!

И вдруг придумал простой выход.

Вернулся во двор, несет бутерброд, а сам хромает.

—   Все! — издали еще кричит.— Можешь идти! Уже все равно случилось: я ногу подвернул.

Жена бутерброд схватила.

—   Ой! — говорит.— Большое тебе спасибо.

Так и не понял, за что спасибо, за ногу или за бутерброд.

А ногу эту, будто бы подвернутую, дома позволил жене забинтовать крепко-накрепко. И весь вечер прихрамывал и стонал. И на всякий случай даже назавтра иногда хромал. Прямо артист!

Очевидные вещи

Хорошая у Сергея Иваныча жена, но немножко строгая. Болтовни не любит.

Допустим, сидят они на кухне, обедают. Сергей Иваныч говорит:

—   Холодно сегодня.

Жена говорит:

—   Я понимаю, если бы лето было. А то ведь январь. Это же очевидно — что холодно. Терпеть не могу, когда говорят очевидные вещи. Нечего сказать — молчи.

И постепенно отучила Сергея Иваныча очевидные вещи говорить. Так что он иной раз весь вечер молчит: одно очевидное в голову приходит.

Недавно жена белье гладила, а Сергей Иваныч газету читал. Вдруг телефон. Жена с подружкой разболталась, а про утюг забыла. Опомнилась, когда уж паленым по всей квартире понесло.

—   Ты что, не мог мне крикнуть, что я про утюг забыла? Если уж самому лень встать! Из-за тебя наволочку сожгла.

—   Прости, дорогая,— говорит Сергей Иваныч.— Но я подумал: если забыть включенный утюг, от него обязательно что-нибудь загорится. Это же очевидно. А очевидные вещи ты мне запретила говорить.

Принцесса

Хорошая у Сергея Иваныча жена, но немножко капризная. Он, еще когда ухаживал, это заметил. Задумался. С чего бы ей быть капризной? И как это в дальнейшем скажется? Но потом решил: это у нее по молодости.

А на свадьбу кто-то книжку подарил. «Сказки» Андерсена. Для будущих, мол, детей. Но где еще эти дети — решил пока сам прочесть. Он не любит, когда вещь без употребления валяется. Тем более в детстве этих сказок не читал. Как-то прошел мимо.

И вот прочел он «Принцессу на горошине» и вдруг подумал: а не с того ли жена капризная, что она из принцесс?! Вот это тогда, значит, вляпался. Это тогда, значит, не случайно в ней, а ввиду происхождения. И не только не ослабнет с возрастом, а непременно укрепится. Вот, значит, глупость, что он женился на ней!

Но что же теперь делать? Единственное — проверить, как в сказке. Но он научно подошел. Сначала для сравнения себя проверил. Закатил горошину под простыню. Лег — ничего не чувствует. Что значит — простой человек.

Ну, затем осуществил основной опыт. А надо сказать, они как только поженились, заказали на местной фабрике тахту. Пока еще на спальный гарнитур скопят, а семейная жизнь не ждет. Замечательную им сделали тахту, широкую. И недорого взяли.

И вот положил Сергей Иваныч горошину под простыню — с той стороны, где жена изволит почивать.

Утром только проснулись, еще не поднялись, а он уж спрашивает:

—   Как спала?

—   Нормально.

Отлегло от сердца: простой человек. Пройдут капризы. Но для полной точности спрашивает:

—   Ничего тебе не мешало?

Жена подумала.

—   А вообще-то, что-то немного мешало. Но не так чтобы очень. А не поймешь что.

Расстроился Сергей Иваныч: хоть и не такая сильная чувствительность, как у той принцессы, но все же выше, чем у простого человека. Принцесса не принцесса, но дворянское происхождение не исключено. Не пройдут у нее капризы, ох, не пройдут!

Встали меж тем. Жена постель собирает и вдруг говорит:

—   Ой, что это?

Сергею Иванычу неудобно стало:

—   Извини. Это я пошутил.

Он думал — она горошину увидала.

А она говорит:

—   Ничего себе шутки!

И тут он видит, что их тахты, посередке, где супруга изволила почивать, пружина торчит, отчасти даже ткань продравши. Вот оно, качество местного производства. Только что недорого.

—   Ну! — говорит жена.— А я думаю: что это мне немножко мешало?

А Сергей Иваныч на радостях кофе ей сварил и бутерброды намазал: абсолютно точно, что не принцесса! Пройдут капризы! Еще год-два — и пройдут.

Амбре

Хорошая у Сергея Иваныча жена, но немножко ревнивая.

Приходит он однажды поздно вечером.

—   Где был?

—   Задержался на работе.

А сам глаза отводит.

—   Врешь!

—   Почему вру?

—   Сам знаешь почему. Говори правду. Где был?

Подумал Сергей Иваныч.

—  Ладно. Скажу. На овощебазе.

—   На овощебазе? А почему сразу не сказал?

—   Стыдно, что меня туда, как мальчишку, гоняют.

—   Логично... А эту твою «овощебазу» случайно не Алевтина Григорьевна зовут?

—   Какая Алевтина Григорьевна?

—   А такая. Которая у вас в отделе у дверей сидит, и каждый день в новой кофточке.

—   Если хочешь знать, ее как раз третий день нету. У нее бюллетень.

—   Знаем мы, какие теперь бюллетени.

—   Послушай,— говорит Сергей Иваныч,— ну, честное слово, на овощебазе был. Картофель перебирал. Гнилья — ужас. Гляди, что под ногтями творится.

—   Все продумал. Молодец! Одного не учел: что у французских духов запах стойкий. Ну, если на овощебазе был почему от тебя французскими духами пахнет?!

Которых у меня, кстати, нет и никогда не было. И видимо, никогда не будет

Опешил Сергей Иваныч. Обнюхал себя... Действительно — этакое амбре...

—   Так почему?

—   Дай подумать,— просит.

Думал, думал... И догадался. А вы догадались? Конечно! Картофель, когда гниет, столь приятный и тонкий запах рождает, что в точности похоже на французские духи. А кто не верит — пусть на овощебазу сходит, поработает. Если не боится ревнивой жены.

Не по средствам

Собрались мужчины в курилке, и зашел разговор о тех, кто живет не по средствам. Выяснилось: каждый хоть одного такого, да знает. Кто приемщика макулатуры, кто торгового деятеля, кто заправщика с бензоколонки. И каждый рассказал, какие у этих, не по средствам живущих, квартиры, какие дачи, какие машины. И что они пьют, и что едят.

—   А ты,— спрашивают Сергея Иваныча,— чего молчишь?

—   А я тоже одного такого знаю,— говорит Сергей Иваныч.— Живет, как вашим и не снилось. Заправщикам вашим.

Который про заправщика рассказывал, обиделся.

—   Что же,— говорит,— у твоего? Не квартира, а особняк? И не «Волга», а «мерседес»? И дача трехэтажная на Черном море?

—   Нет. Дачи у него нету и машины тоже. А квартира однокомнатная. У нас в подъезде.

—   Так что же тогда? Икру ложками ест? Или у него, может, мебель антикварная? Или что?

—   Погоди,— говорят ему.— Мы ведь о каких? О таких, кто не по средствам живет.

—   И я о таком,— говорит Сергей Иваныч.— Он ведь профессор. Доктор наук. Да еще лауреат. А живет явно не по средствам.

Круглая квартира

Как-то в курилке разговорились мужчины на интересную тему: кто о чем мечтает. Кто, оказалось, машину мечтает купить, кто ее же в лотерею выиграть, а кто, наоборот, продать. А кто — за границу съездить.

—   А ты чего молчишь, Сергей Иваныч? Какая у тебя мечта?

Подумал Сергей Иваныч и говорит:

—   Моя мечта — чтобы мне круглую квартиру дали. Чтобы и комнаты круглые, и кухня, и все помещения чтобы круглые. Такая мечта.

Мужчины, конечно, удивились.

—   А зачем, чтобы все круглое?

—   А затем. Если у нас ребенок будет, чтоб жена не смогла его в угол поставить. Я этого не люблю. Я против таких методов. С самого детства и до сих пор.

Докурил сигарету, окурок в урну бросил и говорит:

—   Решительно против.

Кто-то спрашивает:

—   А может, она тебя самого в угол ставит?

Сергей Иваныч подумал и отвечает:

—   Этого я вам не скажу. Но моя мечта — круглая квартира.

На словах и на деле

Если спросить у Сергея Иваныча, где он любит проводить отпуск, он ответит: «В круизе вокруг Европы». А если полюбопытствовать, сколько раз он провел отпуск так, как любит? Промолчит Сергей Иваныч.

Если спросить у него, что он любит зимой носить, он ответит: «Канадскую дубленку. Или финскую». А если поинтересоваться, что на самом деле носит? Задумается Сергей Иваныч!

Если спросить, в каких квартирах от любит жить, он ответит: «В государственных». А если уточнить, в какой на самом деле живет? Помрачнеет Сергей Иваныч...

А если спросить, какой автомобиль любит водить...

В какой местности любит приобретать дачи...

А если спросить, где работать любит...

И кем...

Да, много у нас таких, как Сергей Иваныч: на словах любят одно, а на деле — совсем другое.

Не так прост!

Сергей Иваныч считает себя человеком простым и этого не стыдится. Тянется только к тому, что ему доступно. А у жены, наоборот, слабость к сложным явлениям. Если они вместе через ЦУМ идут, она так и устремляется к необъяснимому. Например, к норковым палантинам. А Сергею Иванычу все в них непонятно: и функциональное назначение, и фасон. Особенно цена. Он поэтому тянет жену от сложного к простому: к тапочкам домашним за шесть пятьдесят. Хотя, если честно, он и тапочки эти до конца не понимает. Рубля бы за полтора понял, а за шесть пятьдесят — понимает, но не до конца.

Или взять Ирину Егоровну, сослуживицу. По пять раз на дню подходит к Сергею Иванычу советоваться и каждый раз чем-нибудь к нему прикоснется: то рукой, а то и не рукой. Чувствует он: есть какой-то смысл в этих касаниях, но — сложный, ему недоступный. И выбирает, что проще: чуть конец рабочего дня — он ходу, домой, к жене.

И вот что любопытно: люди-то его простым не считают!

Соседка как-то зашла спичек одолжить, вышел к ней

Сергей Иваныч, в одной руке носок, в другой игла. «Ой, вы, что ли, сами штопаете? Жена-то, чай, не хворая?» — «Пока ее допросишься. Проще самому». Соседка в кулачок прыснула. «Вы, может, еще и стираете сами?» — «Бывает». Соседка головой покачала. «Недоступно моему пониманию. Сложный вы человек, Сергей Иваныч».

То же и на работе. Ему однажды поручили условный экономический эффект подсчитать от внедрения передовой технологии, а он отказался: сложно. Давайте, говорит, проще сделаем: сначала технологию внедрим, а потом эффект подсчитаем. Если получим. Удивились сослуживцы: ведь, наоборот, проще условный эффект подсчитать, за него сразу премию дадут. А пока внедрят да пока безусловный возникнет... Вот это-то и впрямь сложно.

С тех пор у Сергея Иваныча в коллективе репутация человека, который все усложняет, да еще и прикидывается простачком. А сам-то — ох, как непрост!

Пора вставать, дорогая

Однажды Сергею Иванычу на работе поручили собрать данные по одному актуальному вопросу и свести их в таблицу. Он же не только в таблицу их свел, но и обобщил. И получилась нехорошая картина. Начальник ознакомился, выдал крепкий нагоняй: зачем обобщал? Обобщенные данные, они всегда пугают.

Обычно Сергей Иваныч хорошо спит, но иногда плохо. Особенно после неприятностей на работе. Тогда — бессонница.

С бессонницей, как известно, борются по-разному: кто до тысячи считает, кто до миллиона, кто детство вспоминает миленькое, кто юность удалую. А Сергею Иванычу в голову начинают подсчеты лезть. То — сколько он за всю жизнь заработал, и за какое время это же можно было бы иметь, если бы каждую осень уезжать им клюкву, как один из их конторы. То — сколько очков будет у «Спартака» к концу сезона. И тому подобная чепуха.

На этот раз лежал он, уснуть не в силах, да и подумал: обычно я восемь часов сплю. А сейчас вот уже три часа не сплю. А если бы так каждую ночь? Три часа — восьмая часть суток. Значит... Каждые восемь суток можно экономить одни. И каждые восемь месяцев — месяц. И каждые восемь лет... Прямо не верится: если спать не пять часов, а восемь, каждые восемь лет будешь терять год жизни. Ужас! Прав был начальник: нельзя обобщать, себя же первого и напугаешь. Ведь взять любое ежедневное занятие. Скоро утро настанет, и среди прочих забот — пожалте бриться. Бреюсь минут десять. Пустяк, казалось бы. А если за год? Подсчитал — вздрогнул: за год на бритье уходит почти трое суток. А когда начал бриться? В восемнадцать лет. Сколько же набежит, допустим, к пенсионному возрасту? Сорок два года, умножить на три... Четыре месяца! Милое дело!

А вот такой пустяк: побрился, позавтракал, оделся, двинул на службу. Дошел до угла, надо дорогу у светофора перейти. Бывает зеленый, а бывает, и подожди. В среднем полминуты на переход. А за месяц? За год? До пенсии?

Прикинул до пенсии — вышло: около недели. Не может быть! Пересчитал: то же самое. Считать-то умею, в школе, как говорится, научили. Спасибо, школа. Давненько, кстати, не заглядывал. А вот станешь стареньким, пригласят в гости в родную школу, к юным пионерам: расскажите, как жили.

А ты скажешь: «Юные пионеры! Жизнь прошла очень интересно. Полгода завтракал, год обедал, полгода ужинал. Двадцать лет продрых. Пять лет глядел в телевизор, два года ездил в автобусах. Неделю переходил улицу. Четыре месяца брился. Полтора месяца правую щеку брил, столько же — левую, две недели — подбородок, неделю — усы и еще дня три виски подравнивал... Так что, юные пионеры, берите пример с ярко прожитой жизни!»

Тоскливо стало Сергею Иванычу от этих обобщенных данных, но за окном уж рассвет, пора самому подыматься и жену будить. У них так заведено: Сергей Иваныч просыпается первым и супругу будит. И всегда одной и той же фразой: «Доброе утро, моя дорогая. Семь часов. Пора вставать!» Интересно, сколько времени нужно, чтобы эту фразу произнести? Пожалуй, шесть-семь секунд. А за месяц? Три минуты. А за год? А если проживем вдруг до золотой свадьбы — пятьдесят лет вместе, тогда... на одну эту фразу... так... так... сутки с лишним! Ужас!!! На одну фразу — больше суток жизни ухлопать! До чего же длинная фраза. Да, чересчур. В этом и причина. Лишнего в ней много. Например: «Доброе утро». Или это: «Моя дорогая». Что «моя» — неужели не ясно? И «дорогая», если честно, тоже не обязательно каждый день объявлять. И что «семь часов» — сколько же еще, если вставать пора? Вообще, все назначение этой фразы в том только и состоит, чтобы разбудить жену. А разбудить человека можно любым громким звуком. Крикнуть. Стукнуть. Свистнуть. Да, свистнуть — самое подходящее. С детства, правда, не свистывал. Но помню.

Приподнялся Сергей Иваныч, над женою склонился, сложил пальцы особым приемом, как в детстве, во дворе научили, да как дунет через них. Великолепно свистнул! И потратил не более двух секунд!

Жена, как укушенная, подпрыгнула:

—   Что?! Что?! Что такое?!

Начал Сергей Иваныч объяснять, почему свистнул и что вообще надо экономить время в быту, чтобы в сумме не получать таких огорчительных потерь, какие происходят сейчас... А она ничего не понимает.

—   С ума сошел, хулиган! — кричит.— Совсем уж тронулся!

Слово за слово — так разругались, что оба на работу опоздали.

Прибежал Сергей Иваныч в контору — все уже на местах, начальник головою укоризненно покачал. Да, думает Сергей Иваныч. Пять секунд я сэкономил — на свисте, а полчаса потерял — на ругани. А если так каждое утро? Быстренько прикинул на счетной машинке: если каждое утро по стольку ругаться, то к золотой свадьбе на это дело уйдет... полгода! Аж свистнул от изумления. Начальник спрашивает:

—   Да что с тобой сегодня, Сергей Иваныч? Мало того что опоздал, так еще свистишь, как Соловей- разбойник?

Ох, думает Сергей Иваныч, если каждый раз после этого еще и полчаса с начальством объясняться — еще полгода псу под хвост. Вот так экономия.

И на следующее утро, над женой склонившись, как прежде, сказал ей:

—   Доброе утро, моя дорогая. Семь часов. Пора вставать!

Длинновато, конечно. Но сокращать не стоит — себе дороже. Другие резервы искать надо. При переходах — на зеленый подгадывать. Или — отпустив бороду и усы, бриться вдвое быстрее.

— Пора вставать, дорогая. Как ты думаешь, пойдет мне борода?

Точка

Человек, как всякое живое существо, стремится к определенности. И что может лучше успокоить, чем твердое знание, что ты сейчас занимаешь определенную точку в пространстве. Что мир велик и в нем есть много чего, в основном тебе не принадлежащего, но уж эта точка, в которой ты находишься,— твоя, и ничья больше. Единственное исключение: беременная женщина. Их в одной точке двое. Но это исключение и составляет особую радость беременных женщин.

Чувство точки, родившись в школьном детстве, сопровождает Сергея Иваныча всю жизнь. Радует, успокаивает, поддерживает морально. Сергей Иваныч, если наступает трудная минута, если обижен, растерян, сбился с жизненного пути,— не предается бесцельным переживаниям. Он действует по заведенной с детства схеме: сначала определяет свои координаты, затем — свое положение относительно стран света, затем намечает ориентиры на местности, а уж после этого выбирает дальнейший маршрут жизни — как в возвышенно-философском смысле, так и в сугубо житейском.

Например. Как все нормальные люди, Сергей Иваныч стоит в очереди на телефон. Когда подал заявление, оказался шестьдесят вторым, зато уже через год — семьдесят третьим, а еще через год — девяносто восьмым. Он, конечно, немного удивился, но один остроумный приятель объяснил, что все, что растет, растет в две стороны — корнем вглубь, а стволом к солнцу. И очередь, прежде чем потянуться к солнцу, то есть в данном случае к телефону, должна обрести крепкий корень, а для этого надежно прорасти вглубь. И действительно, еще через год очередь оказалась сто второй, после чего, обретя корни, поперла к солнышку: через год — девяносто третья, через год — семьдесят седьмая, а еще через год — двадцать четвертая! А еще через год пришел Сергей Иваныч в телефонную контору узнать, какие же перспективы. А там, чтобы узнать, как у тебя с очередью, надо еще и живую очередь к особому окошечку выстоять. Выстоял, назвал себя особому окошечку, а оно ему говорит: ваша очередь — сорок шестая. Не может быть! Перепроверьте! Перепроверили: сорок седьмая. Следующий!

Вышел Сергей Иваныч из телефонной конторы, в ближайшем сквере на скамеечку рухнул. Что же это за очередь такая? Второй корень пустила. А сколько их ей еще понадобится? Кто эти люди, которые опять впереди оказались? Кто они? Кто-то. А ты кто? Никто. Гебя нету. Для самого себя ты еще есть, для жены существуешь. Местами. А для телефонной конторы ты пустое место.

Долго бы еще он так самоуничижался, если бы не вспомнил о любимой географии. Пусть я ничтожество, по определенное место, уж извините, занимаю. Пятьдесят пять градусов северной широты, сто тридцать два градуса восточной долготы, то и другое с какими-то там минутами и секундами. С какими неважно, а важно, что в этой точке нахожусь я и никто другой в данный момент находиться в ней не может. Если, конечно, не подойдет кто-нибудь и со скамеечки не сковырнет. Но я тебе сковырну! Только подойди. Моя точка!

Определил координаты — успокоился. Но недостаточно. Чувствует, есть потребность и по странам света определиться. Где я нахожусь? Первое, очевидное: в ста метрах к югу от телефонной конторы. Это успокаивает? Не успокаивает. Тогда так: в трех километрах к северу от своей квартиры, где жена ждет, какие про телефон новости. Это успокаивает? Это будоражит. Заставляет вспомнить, что я, в конце концов, в каких-то пяти километрах к юго-востоку от горсовета, где народный контроль в действии. Это успокаивает? И даже вдохновляет. Значит, есть маршрут? Есть. Но если там опять очередь? И тоже сначала растет вглубь? С другой стороны — какие у него в этой точке перспективы? Тут вот, на скамеечке? Никаких. Бесперспективные координаты. Надо сменить. Причем резко. Человеком хочется себя почувствовать! На высоте. Где ближайшая высота? Где себя человеком можно почувствовать? До Тянь- Шаня пять тысяч километров на юго-восток. До ресторана «Заря» семьсот метров на юго-запад. Строго по трамваю. До Тянь-Шаня добираться дорого, зато там бесплатно. Бегай по ледникам, рассветами любуясь. До «Зари» три копейки на трамвае. Зато внутри дорого. Достал деньги, прикинул: на дорогу до Тянь-Шаня маловато, на пребывание в «Заре» еще меньше. Стоп! Северо-северо-восток, десять перегонов троллейбуса, пивной бар «Отдых». И дорога дешевая, и пребывание на высоте по карману. Самая точка и есть!

Верность

Сергей Иваныч всю жизнь верен тому, чему его учили в детстве. Например, в детстве его учили читать — и он до сих пор читает. Чаще всего «Книгу о вкусной и здоровой пище». Потому что в детстве его учили постоянно перечитывать любимые книги. А это — его любимая.

«Нет вкуснее рыбной закуски,— читает Сергей Иваныч,— чем слабосоленая, бледно-розовая, нежная и тонкая по вкусу лососина». И сразу возникает желание стать нежным и тонким. «Особенно хороша лососина из каспийского лосося, обитающего в средней части Каспия». И тут же созревает твердое решение переселиться на Каспий, в среднюю его часть.

«Золотисто-коричневые копчушки,— читает Сергей Иваныч,— аккуратно уложенные в маленькие плетеные драночные коробки, приятно украшают рыбные прилавки и всегда пользуются большим спросом». И сразу ему хочется быть золотисто-коричневым и пользоваться большим спросом.

«Сырки из творожной массы с добавлением сахара, фруктовых соков, какао, ванили, расфасованные в брусочки, очень любят малыши». Каждый раз как прочтет это место Сергей Иваныч, так дает себе слово: конкретными делами добиться, чтобы его тоже полюбили дети.

«Мускаты пьют молодыми»,— читает Сергей Иваныч. И сразу ему хочется быть молодым. «Впрочем,— читает он дальше,— есть своя прелесть и у старых мускатов». И сразу ему хочется стать старым, но чтобы при этом у него была своя прелесть.

А все потому, что Сергей Иваныч верен тому, чему его учили в детстве. А в детстве его учили быть похожим на героев любимых книг.

Чувство меры

Сергей Иваныч не любит, когда вещь без употребления валяется. Ему на день рождения книгу подарили. Он спрашивает жену:

—   Тебе подставка под утюг не нужна?

—   Нет.

—   А мясо ты на чем рубишь?

—   Доска есть. Если тебе уж очень хочется что-нибудь в доме сделать, сделай, чтоб холодильник не рычал. Надоело.

У холодильника, действительно, как только он включается, начинает радиатор вибрировать. Просто оглохнуть можно. Сергей Иваныч между радиатором и стенкой тряпки набивал — слишком мягко, не глушит. Деревяшку заколачивал — слишком твердо, еще громче трещит. А книгу эту попробовал загнать — и надо же. Получилось в самый раз. Просто идеально. Как будто ее специально для этого выпустили.

Приятель, который ее подарил, через некоторое время спрашивает:

—   Ну, как тебе книга? Как тебе этот писатель?

—   Больше всего мне понравилось, как он с размером угадал,— говорит Сергей Иваныч,— Был бы у него роман потолще или потоньше на десяток страниц — и уже было бы не то. Хороший писатель. С большим чувством меры.

Шутка

Сергей Иваныч человек серьезный, но иногда любит пошутить. Как-то раз пришел с работы, настроение хорошее, видит — и у жены хорошее. А что, думает, если я спрячусь? Вот она удивится: только что здесь был. Куда пропал? Пусть-ка поищет. А потом вместе посмеемся!

Улучил момент, когда жена на кухню ушла, и влез во встроенный шкаф. Втиснулся между стенкой и своим зимним пальто. Но дверцу плотно закрыть не удалось — с внутренней стороны ручки нету. Жаль, думает. Так она сразу догадается. Только увидит, что створки приоткрыты, и сразу догадается. А может, не сразу? Сначала окликнет: ты, мол, где? Потом решит, что я в ванной. Потом — что в туалете. А уж когда ни там, ни там не обнаружит, начнет искать по-настоящему. Но тогда уж быстро найдет. Потому что, где же еще в нашей квартире прятаться, как не в шкафу?

Слышит: идет. Слышит: прошла к буфету. Слышит: буфетная дверца скрипнула. Вот, думает, женская логика. Ну как бы я там поместился? Там же все банками с вареньем заставлено. Слышит: бумажка хрустит. Слышит: жена леденцом зачмокала. Слышит: телевизор включила. Села в кресло, как раз против шкафа, так что в щелку ее со спины видно. И еще видно, как из-за края кресла локоть мелькает. Вяжет, стало быть. И леденец сосет. И телевизор смотрит. То есть много чего делает. Но главного почему-то не делает: Сергея Иваныча не ищет.

Может, она думает, что он еще с работы не пришел? Неужели не помнит, что пришел? Не выдержал Сергей Иваныч и говорит в щелку:

—   Ку-ку!

Ноль внимания.

Сергей Иваныч снова:

—   Ку-ку!

А ей из-за телевизора не слышно.

Надо же быть таким идиотом, думает Сергей Иваныч. Сижу в шкафу в собственной квартире и кукую. Еще только прокукарекать не хватало. Нет, надо вылезать.

Но слышит: в дверь позвонили. Жена кричит:

—   Сергей Иваныч! Открой!

Ага, думает Сергей Иваныч, сейчас наконец до тебя дойдет, что муж исчез. Не пуговица, понимаешь, потерялась — муж пропал.

А звонок опять: дзынь! Дзынь!

—   Сергей Иваныч!

Ну, покричи, покричи. Дурочка непонятливая.

—   Тьфу! — говорит жена.— Называется — мужик в доме. Пустяка нельзя попросить.

Пошла, сама открыла. Это ее подружка пришла. Прошли они в комнату, и потекла женская беседа, обо всем и ни о чем. Как представил Сергей Иваныч, что он сейчас из шкафа при подруге вылезет, так сразу вылезать расхотелось. А захотелось вдруг что-нибудь съесть. Обшарил он в зимнем пальто карманы. Трамвайный абонемент нашел, карандаш, монетку. Странная у меня привычка, думает. Ничего съестного в карманах не оставлять. А надо бы. Что-нибудь такое, что долго не портится. Сухарик. Или печенья пачку. Мало ли какие бывают обстоятельства.

Стоит он, голодный, в духоте, ноги затекли. Думает про подругу: черт бы тебя унес поскорее!

—   А Сергей Иваныч где? — спрашивает подруга.

—   На кухне, наверное,— отвечает жена.— Он тебе нужен?

—   Нет, я так спросила.

—   Чаю хочешь?

О господи, еще и чай начнут распивать!

—   Нет-нет,— говорит подруга.— Я ведь буквально на минутку. Сейчас уйду.

Давай-давай, молит Сергей Иваныч, проваливай!

Но беседа идет своим путем, и «минутка» все затягивается... Главное, чем больше времени проходит, тем нелепее из шкафа появляться. Он уж перестал понимать, о чем они там бубнят. А в голову детский стишок лезет: «Тра-та-та... чего-то слон, стоя спать умеет он...» И под этот не полностью вспомнившийся стишок Сергей Иваныч не заметил, как уснул.

Проснулся от стука. Выглянул в щелку: подруги нет. Жена у телевизора сидит, капусту в корытце рубит.

Вылез Сергей Иваныч из шкафа, подошел к жене, глянул ей в глаза. Она голову вскинула, так и застыла с тяпкой над корытцем.

—   Что? — спрашивает.— Что ты на меня так смотришь? Вот, пирожки будут. Ну, хорошая я у тебя жена?

—   Хорошая ты у меня жена,— говорит Сергей Иваныч.— Но шуток не понимаешь.

Телефон

Сообразительная у Сергея Иваныча жена, но некоторых вещей представить не может.

Приходит однажды Сергей Иваныч с работы, а жена, сияючи, открытку ему протягивает: телефонная станция извещает, что в ближайшую неделю у них в квартире будет установлен телефон.

—   Наконец-то! — говорит жена,— Подумать только! Вот здесь будет стоять телефон. Нет, ты только представь!

—   Я представил,— говорит Сергей Иваныч.

—   Нет,— настаивает жена,— ты по-настоящему представь: как будто он уже здесь... «Алло! Да! Я вас слушаю!» Представил?

Напрягся Сергей Иваныч — и представил. Он до сих пор вообще думал — вот, мол, телефон, как хорошо. А в деталях не представлял. И вот представил. Значит, стоит вот тут телефон. И тебе кто угодно позвонит, и ты звони, кому хочешь. Например, кому? Например... Нет, этот и на работе надоел. Тогда... Хороший собеседник, но у него-то телефона нет. Можно Семенову, но Семенов говорит только о своем остеохондрозе, это не обязательно по телефону выслушивать. Можно и при личной встрече. А Попову и звонить не надо: сам первый позвонит и в долг попросит. Так что особенно некому звонить. Зато теперь, если поздно придешь, жена будет говорить: «А позвонить не мог?» И придется звонить. А это разные вещи: прийти домой и что-нибудь соврать — или заранее врать по телефону.

—   Представляешь,— говорит между тем жена,— по телефону можно такси заказывать. Представляешь, как удобно?

—   Представляю...

В такси они теперь почти не ездят: и дорого, да пока еще поймаешь. А теперь, можно себе представить, по телефону будут вызывать. А он, понимаешь, вокруг всего города прокатится, прилетит к подъезду: будьте любезны! Еще никуда не уехали, а на счетчике уже кое-что.

—   А еще по телефону можно телеграммы отправлять. А еще можно очередь в парикмахерской занимать по звонку — представляешь, как удобно? Я теперь каждую неделю буду успевать на прическу.

Действительно — как сходит в парикмахерскую, так пятерки как не бывало. Что такое можно делать с волосами на пять рублей? А теперь, значит, в два раза чаще будет. Можно себе представить... А все телефон. А если кто на дежурство в дружине не выйдет? Вот недавно дежурили, одного не хватило, не пришел. Старший сразу: так, товарищи, у кого из наших есть телефон? У Семенова? Алло, товарищ Семенов, просьба выручить, срочно подключиться к дежурству в дружине. Нет, кроме вас, некого, у остальных телефонов нет. Ну, Семенов остеохондрозом отбился, а мне чем? А ведь так могут и на овощебазу выдернуть, да и по самой работе, мало ли зачем... А все потому, что телефон.

Наутро Сергей Иваныч на работу пришел хмурый.

—   Что случилось? — спрашивают его.

—   Телефон ставят. Представляете?

—   Представляем! И поздравляем! Нет, посмотрите: телефон ему ставят, а он недоволен. Шутник!

Возвращается он домой, мрачный по-прежнему. А в почтовом ящике бумажка белеет. Достал — а это снова открытка с телефонной станции. Уважаемый товарищ такой-то! Сообщение об установке у Вас телефона выслано Вам ошибочно. Ваша очередь такая-то, перспектива такого-то года.

Вошел Сергей Иваныч в квартиру, сияет, открытку жене протягивает:

—   Ошибка вышла! Не будет телефона. Представляешь?

—   Представляю,— говорит жена и от обиды даже заплакала.— Нет! Просто не могу представить!

Да, не все, что может представить Сергей Иваныч, может представить его жена.

Жизнь

Сергею Иванычу в целом жизнь понятна, но постоянного мнения о ней у него нет. Было время, он думал, что жизнь прожить — не поле перейти. А как выехал в первый раз на картошку, как глянул на отведенную ему борозду, убегающую вдаль, так и засомневался: смотря какое поле...

В день получки, отходя от кассы, первые метров пятнадцать он считает, что однова живем. А на шестнадцатом-семнадцатом всплывает теплый образ жены и приходит ясное понимание того строго научного факта, что жизнь невозможно повернуть назад.

Купит лотерейный билет и какое-то время полагает, что наша жизнь — игра. А потом проверит по таблице розыгрыша и начинает склоняться к тому, что нет в жизни счастья, поскольку без труда не выловишь и рыбку из пруда.

А когда покупает криль для любимого салата, поневоле задумывается: не есть ли жизнь существование белковых тел?

А когда на собрании у себя в конторе при всех покритиковал работу столовой, долго еще считал после этого, что в жизни всегда есть место подвигу.

Пока все логично, не правда ли? Но иногда такое мнение о жизни у Сергея Иваныча полностью противоречит ее фактам. Так однажды, в холодный ветреный мартовский день, в субботу, после традиционной стирки, жена нагрузила Сергея Иваныча тазом с бельем и отправила во двор. Кто развешивал сырое, плохо отжатое белье на сильном ветру, когда оно так и хлещет тебя по мордасам, тот согласится, что ничего хорошего от жизни развешивающий не ждет — как говорится, особых перспектив не видно. Но Сергей Иваныч, покончив с этой малопривлекательной работой и окинув взором веревку с постирушкой, скромный двор в лужах, немногочисленных прохожих, небо в низких тучах; словом, оглядев эту предельно будничную жизнь, вдруг негромко, но убежденно заявил ей, что узнает ее и, более того, принимает. И более того — в подтверждение ударив в опустевший таз — приветствует звоном щита.

Именно этот случай и позволяет мне утверждать, что хоть постоянного мнения о жизни у Сергей Иваныча нет, но в целом она ему понятна.

Когда дитя рождается на белый свет, мир для него, странное дело, предстает перевернутым. Склоненных над ним мамочку и папочку младенец видит, извините, вверх ногами. Непостижимый умом, но строго научный факт. Вскоре, правда, все видимые им объекты и субъекты возвращаются в истинное положение. Но нередко перевернутым — и надолго — остается для дитяти жизнь окружающих его взрослых людей. Авторитет взрослых, особенно родителей, переворачивает для малыша истинное положение их поступков. Глаголет ли в таком случае устами младенца истина? Глаголет, но — неосознанно. По простоте душевной ребенок сообщает вслух такие вещи, которые мы, взрослые, договорились не замечать друг у друга.

Давайте внимательнее слушать своих детей. Мы узнаем много нового — и не только о них самих, но и о себе.

КОГДА ИДЕТ ДОЖДЬ

Лелька хочет гулять. Сама принесла теплую курточку, штаны с лямками, ботинки с колокольчиками.

Приказывает:

—   Гуа!

И трясет ботинками. Колокольчики тоненько звенят.

—   Гуа!

Но гулять нельзя. На улице хлещет ливень. Грохочут водостоки. В мутных ручьях плывет тополиный пух.

—   Гуа!

Ребенок хочет гулять. Надеваю ребенку ботинки с колокольчиками. Может, успокоится на этом?

—   Гуа!

Если бы не ливень. Тогда бы мы отправились бродить по городу. Раскинули бы карту, выбрали маршрут.

—   Гуа!

Расстилаю на полу карту города.

—   Пожалуйста. Гуляй.

Лелька переступает край карты. Одна ее нога оказывается на северном берегу Шарташского озера, другая — на южном.

—   Осторожней,— говорю я.— Лужа.

Лелька обходит Шарташ и топчется на окраинах.

—  Леля,— говорю я.— Это район новостроек. Люди строили, а ты топчешь.

Лелька шагает в центр.

—  Другое дело,— соглашаюсь я.— Эти кварталы все равно под снос.

Лелька делает следующий шаг. Правый ботинок полностью закрывает городской пруд.

—   Надо было все-таки завернуть! — сержусь я. Снимаю ботинок, вытряхиваю воду обратно. Лелька балансирует на одной ноге. Чтобы не упасть, оперлась ладошкой.

—  Осторожнее, не уколись. Здесь телевизионная башня.

Ботинок на месте. Прогулка продолжается. Два шага — и мы в районе вокзала. Левый ботинок перекрывает все пути железнодорожной магистрали. Поезда с обеих сторон беспомощно тычутся в него и жалобно гудят. Перекрывая гудки, над путями плывет тяжелый звон ботиночного колокольчика.

—   Не ходи по путям,— приказываю я.— Это приводит к аварии.

Лелька сворачивает к югу. Она пересекает город по диагонали. Страшно подумать, что там творится в эту минуту. Рушатся дома, кувыркаются троллейбусы, таксомоторы мелкими рыбешками брызжут по укромным переулкам. Огромные подошвы со свистом рассекают городские небеса.

—  Лелька,— говорю я.— Ты ведешь себя неправильно. Маленькие девочки ходят по тротуарам, а не по крышам. Они уступают дорогу быстро идущему транспорту. И даже медленно идущему. Они не пинают трамваи и не сковыривают мосты. Маленькие девочки не рушат большие города. Ты гунн. Ты варвар.

Лелька колесит по городу.

—   Не устала?

Теперь она обходит город кругами.

—   Это тебе не Москва. У нас прямоугольная планировка. Ты хоть исторические места не трогай.

Думает. Потом — прыг! — с Химмаша в центр.

—   Поздравляю. Раздавила свой собственный дом. Теперь гуляй сколько хочешь. Все равно возвращаться некуда. А может, тебе в городе тесно? Может, масштаб не тот? Принести глобус?

Где-то у меня был глобус. Еще со школьных времен. Наверное, в чулане. Иду искать. Роюсь. Есть! Материки, океаны — все в пепельно-серебристом слое многолетней пыли. Сдул пыль, крутнул. Горы, пустыни... Есть где погулять маленькой девочке.

—   Лелька! Вот тебе глобус! Гуляй.

А она спит. Прямо на карте. Голова лежит на берегу Визовского пруда, а ботинки с колокольчиками упираются в трамплин на Уктусских горах. Сосны на берегу покачиваются в такт ее дыханию. Крепко спит, посапывает. А что удивительного? Кто не уснет после такой прогулки?

ТАПКИ

— Шире рот!.. Рот, а не ухо... Так. Глотай. Глотай! Молодец, прогло... Если еще раз выплюнешь кашу — не получишь молока. Зачем ты кружку переворачиваешь?! Подумаешь, обиделась. Родной отец уже не может тебе замечание сделать. Перестань реветь. И не хватай папину газету — я ведь в твою кашу не лезу. Эх, Лелька! Вот, послушай, агентство печати «Новости» сообщает нам с тобой из Югославии: там девочка трех недель от роду заговорила. Мама ее спрашивает: «Есть хочешь?» А та ей и брякни: «Хочу». Мама, само собой, в обморок, до сих пор откачать не могут... Ты дальше про эту девочку слушай! В три месяца она уже спрашивала, который час и что новенького. Сейчас ей семь месяцев, она ходит на пуантах и песенки поет. Это, я понимаю, человек!.. Теперь возьмем тебя... Шире рот! Рот, а не ухо... Дай-ка я тебе морденцию оближу, пока нас мамка не застукала. Да не ты — мою, а я — твою. Что за манера лизать небритого отца?.. Возьмем, говорю, тебя. Тебе скоро год, а все дуреха дурехой. Зубов две штуки и те, когда ковыляешь, от страха стучат. А словарный фонд? Какая скудость, сплошные междометия. Настоящих слов — смешно сказать! — всего одно. И какое? Не «папа», не «мама», а такая ерунда, что и обнародовать неудобно: «тапки». Какие тапки, почему тапки? Ладно, предположим, отец приходит с работы и первым делом кричит: «Где тапки? Человек пришел домой, отдохнуть мечтает, а тут ползай под диваном, тапки ищи!» Но ведь я это всего раз в сутки говорю. А сколько раз тебе показывают: вот мамочка, вот папочка, вот твой носик, вот наш носик, нет, это глазик, а это ушко, а это пуговка. Но что тебе ни покажи, о чем ни спроси, у тебя на все один ответ.

—   Леля, есть хочешь?

—   Тапки.

—   Спать хочешь?

—   Тапки.

—   На горшок желаешь?

—   Тапки.

—   Эх, Лелька... У всех дети как дети, у всех вундеркинды. Другие в твоем возрасте и ладушки, и в ямку бух. В искусстве разбираются. А ты... Не радуешь родителей. Прямо скажу, обижаешь. Так, на мордочку, ты ничего. Глазки ясные, голубые. Но нет в них интеллектуального огня. Не чувствуется игры мыслей. Непохоже, чтоб ты что-нибудь там анализировала, понимаешь, систематизировала. А ведь папа у тебя — работник умственного труда. Вон, «Иностранная литература» на пианино валяется. Время-то, Лелька, какое — двадцатый век! Отчуждение, остранение, экзистенциализм. Какие мозги нужны, какое развитие! А?! Вывези тебя такую за рубеж, что будет?

—   Мисс Лелькинсон, ваше мнение о поп-арте?

—   Тапки.

—   О театре абсурда?

—   Тапки.

—   О додекафонической музыке?

—   Трр-ррр!!! Фрр-ррр!!! Хрр-ррр!

—   Вот я и говорю: позора с тобой не оберешься. Мой тебе совет, Лелька: кончай оригинальничать, выделяться. Доедай кашу и становись вундеркиндом, как все.

БУКВА «Р»

Папа и Леля вернулись с прогулки.

Папа взволнован.

—   Послушай, послушай,— еще с порога закричал он.— Леля научилась произносить «эр»!

—   Да? — обрадовалась мама.— Прекрасно. Лелечка, скажи «эр».

—   Дрянь! — четко произнесла Леля.— Дрянь!

Ее «эр» было чистое, свежее, серебряное, как рыбка; оно рокотало, как горошинка в свистке.

—   Вот так,— гордо сказал папа.— Я первый услышал.

—   Что ты сказала? — заволновалась мама.

—   Дрянь! — с удовольствием повторила Леля.— Дррррянь!

—   Боже,— печально сказала мама.— Ты слышишь, что она говорит?

—   Гм...— смутился папа.— Действительно. Об этом я как-то не подумал.

—   Дрррянь! — воробышком чирикала Леля, носясь по квартире и пританцовывая.— Дррррррррянь!!!

—   Леля,— мягко сказала мама.— Это слово говорят только плохие девочки.

—   Нет! — возразила Леля,— Наташа хорошая!

—   Все ясно,— сказала мама.— Иду к Наташе.

Узнав, в чем дело, Наташина бабушка устроила допрос по всем правилам. Вскоре Лелина мама, Наташина бабушка и примкнувшая к ним группа взрослых мчались в квартиру мальчика Сережи.

—   Сереженька, где ты услышал это слово?

—   Во дворе.

—   А кто его сказал?

—   Дядя Леня.

Родители переглянулись.

—   С этим Леней,— сказала Наташина бабушка,— надо поговорить раз и навсегда.

И родители вышли во двор. Их было так много и они были такие сердитые, что могли бы побить любого силача, и уж тем более тощего домоуправского плотника, который в это время ремонтировал забор.

Родители молча окружили его. Леня испугался.

—   Вы что, граждане? — тревожно спросил он.

—   А знаешь ли ты, Леня,— спросила Наташина бабушка,— что от тебя все дети заражаются?

—   Этого не должно быть,— побледнел Леня.— Я не заразный. И вообще не больной. А что я тощий, то у меня пассивный фермент. Могу справку принести.

—   Перестаньте паясничать,— раздраженно вступила Лелина мама.— Вы не заражаете детей буквально. Вы замусориваете их речь всякими гадостями. Вот сегодня вы сказали...— Мама помялась, раздумывая, повторять или нет.— Вы сказали: «Дрянь». В результате все дети усвоили это прелестное выраженьице.

—   А, вот вы о чем,— повеселел Леня.— Тут, да, тут некрасиво. Сколько раз просил: дайте хороший материал. А то с этим материалом распалишься...

—   А ты сдерживайся,— сказала Наташина бабушка.

—   Легко вам советовать: сдерживайся,— жалобно сказал Леня.— Вот, возьмите досочку.— Он подал доску Сережиному отцу.— Полюбуйтесь.

Сережин отец взял доску. Она была хлипкая, сырая, с одного боку треснувшая.

—   Да,— согласился Сережин отец.— Доска дрянь.

—   А гвозди? — подхватил Леня.— Разве это гвозди?

Сережин отец взял гвоздь и легко согнул его в пальцах. С гвоздя обильно посыпалась ржавчина.

—   Дрянные гвоздишки,— задумчиво произнес он.

—   А краска? Разве это краска?

Леня обмакнул в банку толстую лохматую кисть и подал ее Наташиной бабушке. Бабушка провела кистью по забору и оставила унылую темно-зеленую полосу с грязноватыми подтеками.

—   Дрянь, а не краска,— возмущенно прошептала бабушка.

—   Вот видите, граждане,— окончательно расхрабрился Леня.— У вас тоже вырывается. Причем с первого раза. А я, может, долго креплюсь, пока не накопится. И если вы и вправду беспокоитесь о детях, идите в домоуправление и требуйте, чтобы мне дали исправный материал. А то вы от своих детей еще не такое услышите.

КАК Я ПОРВАЛ С РЕЛИГИЕЙ

Мемуары ребенка

Я родился в семье наивных, простодушных людей, глубоко веровавших в благотворное влияние сказок и небылиц на младенческую душу. Особенно фанатично была настроена бабушка. Эта с виду образованная, но на самом деле беспросветно темная женщина вечера напролет охмуряла меня далекими от жизни сюжетами. Вскоре я стал искренне и страстно веровать в добрых фей, злых чертей, Бабу Ягу, Змея Горыныча, домовых, леших...

Особенно полюбился мне Дед Мороз, в моем тогдашнем представлении — щедрый, а главное, всесильный волшебник. Когда приближался Новый год, родители добивались от меня любых уступок, демагогически спекулируя на моей слепой вере.

—   Верую, дедушка, верую...— шептал я, засыпая.— Припадаю к бороде твоей кудлатой, к валенкам расписным... Покинь, покинь чащу дремучую, садись в электричку свистючую, а с вокзала девятым троллейбусом прямо ко мне... Но не забудь и дары щедрые, их же неси и не тряси... А я клянусь в форточку нос не совати, на обоях не рисовати, а рученьки перед едой омывать, и ноженьки перед сном окатывать. И все-все кушать: и кашу рисовую, чтоб ей сгореть, и рыбий жир — витамин... Аминь!

А утром первого января, заглянув под подушку, я непременно обнаруживал его щедрые дары. Правда, не всегда то, о чем мечталось. Бабушка объясняла, что в новогоднюю ночь его одолевают просьбами миллионы детей, и Дед иногда путает, что кому надо.

Шли годы. Стукнуло семь: пора в школу. Перед сентябрем впервые поколебалась моя вера. Родители задумали отдать меня в школу с преподаванием по-английски. Они кому-то звонили, куда-то бегали... Я предложил бабушке:

—   А давай Деда Мороза попросим. Он сейчас где?

—   Скорее всего, на Северном полюсе.

Тогда, выйдя на балкон и обратившись лицом к предполагаемому северу, я громко изложил свою просьбу.

На следующий день, когда мы с мамой и бабушкой обедали, появился сияющий папа:

—   Свершилось чудо! Мы зачислены!

Вместе с папой пришел незнакомый дядя.

Бабушка и мама закричали «Ура!», а я сказал:

—   Это чудо устроил по моей просьбе Дед Мороз.

—   Нет, братец,— возразил папа.— Чудо устроил дядя Женя.

Потрясенный, я потребовал разъяснений:

—   Дядя Женя, выходит, вы тоже волшебник?

—   Нет,— честно ответил дядя Женя.— Я человек со связями. Волшебник делает добрые дела просто так, а человек со связями — потому что связан.

Этого я не понял, и моя вера, пошатнувшись, все же устояла. Но когда время подошло к Новому году, вновь одолели сомнения. Прежние подарки вспомнились... Правда ли, что Дед путал, кому чего дарить? А может, просто не все мог?!

Вздрогнул я от этой дерзкой мысли, как вздрагивает всякий верующий, впервые засомневавшийся в божестве своем. Две последних декабрьских недели неотступно творил я молитву известного вам содержания, присовокупляя:

—   ...Но не забудь и щедрые дары свои: джинсики голубенькие с блямбочкой на заду и маечку безрукав- чатую, на груди — тигр. Их же неси и не тряси!

Как сейчас помню, утром первого января просыпаюсь, скидываю подушку на пол... Лежат щедрые дары! Костюм лыжный, красно-синий, на всех пацанов надеваемый. Мешок прозрачный, шоколадками набитый, во всех гастрономах продаваемый. И фотоальбом, во всех подземных переходах выкликаемый...

Оглядел я эти предметы. Только и сказал:

—   Эх, дедушка!

Вспомнил, как две недели подряд рученьки перед едой омывал, ноженьки перед сном окатывал.

—   Ноги моей больше в тазу не будет!

И с этими словами пошел на открытый бунт. Подарки отверг, рисовую кашу к стене припечатал, а сам башкой в форточку и давай снежинки языком ловить. Мама с бабушкой в крик, папа меня из форточки выволакивает, побить обещает; и вдруг звонок в дверь, приходит дядя Женя. Поздравляет с Новым годом, дарит подарки. Бабушке — растворимый кофе, маме — французскую помаду, папе — рижский бальзам. А мне... джинсики голубенькие с блямбочкой на заду и маечку безрукавчатую, на груди — тигр!

И рухнула навсегда моя вера. Только и смог прохрипеть сквозь слезы:

— Отрекаюсь!

Все его изображения — как плоские, в виде открыток, так и объемные, в виде ватных скульптур,— вышвырнул в мусоропровод: в доме атеиста нет места атрибутам культа.

И теперь я обращаюсь к молодежи дошкольного возраста: не верьте в Деда Мороза, ребятня! Не губите свое детство, не поддавайтесь религиозному дурману!

Впрочем, и в дядю Женю тоже не слишком верьте. Все-таки он не волшебник, а только человек со связями. Их же неси и не тряси... Аминь!

ЧИКИ-ЧИКИ-ЧИКИ-РОК

Сережу Гвоздичкина обычно мама забирает, а тут папа пришел. А мы как раз считаемся. Сережа говорит:

—   Папа, можно, я только еще разок сыграю?

Папа разрешил и говорит нашей воспитательнице:

—   Детские игры, если вдуматься,— немаловажный фактор воспитания детей.

—   Да,— говорит Клавдия Петровна,— только я немного устаю от этого фактора. Очень уж он шумный.

Мы сосчитались, Сереже выпало водить. Но его папа говорит:

—   Минутку! Это что вы такое сейчас декламировали? Клавдия Петровна, как это вы им позволяете?

—   А что?

—   А вы послушайте. Ну-ка, дети, еще раз сосчитайтесь.

Я говорю:

—   Мы уже.

—   Ну, просто так. Мы хотим послушать.

Я говорю:

—   Пожалуйста...

Барба-барба-барбарис, две гражданки подрались, одна тянет за косу: отдавай мне колбасу. Ах ты, хитрая мадам, колбасы тебе не дам, лучше дам тебе лимон, и катись из круга вон!

—   Спасибо,— сказал папа Гвоздичкин.— Играйте, дети. А к вам, Клавдия Петровна, серьезный разговор.

Они поднялись на веранду, Клавдия Петровна села на скамейку, а папа Гвоздичкин заложил руки за спину и начал возле нее расхаживать.

Сережа закрыл глаза, и все побежали. Пока я думал, куда спрятаться, все хорошие места заняли. Остался только куст бузины возле веранды. Я — за него. И вдруг вижу — как это я раньше не замечал? — дырка под верандой. Я — в дырку. Сижу, через щелочки смотрю, сам себя похваливаю: ловко устроился. Тут пол надо мной заскрипел, и слышу голос папы Гвоздичкина:

—   Так детям больше считаться нельзя. Вы сами слышали.

—   Слышала, но не понимаю, что тут такого.

—   Не понимаете? Давайте анализировать. «Барба-барба-барбарис» — это что?

—   Может, конфеты «Барбарис»? Дети их очень любят.

«Правильно,— подумал я.— Мировые конфеты».

—   Нет, голубушка, не конфеты. Зачем они три раза «барба» произносят? Затем, что дразнят заику. Это проявление детской жестокости!

«Ух, ты! — подумал я.— И правда, заик можно дразнить, Леньку например. Как это мы раньше не сообразили?»

Тут за стенкой Сережа закричал:

—   Ага! Вижу тебя! Вылезай.

Я говорю:

—   Тише ты! Лезь сюда. Тут твой папа такое рассказывает!

Сережа залез ко мне, и мы стали слушать вместе.

—   Дальше,— говорит папа.— «Две гражданки подрались». Клавдия Петровна, мы, взрослые люди, знаем: подобные факты еще имеют место. Да чего там, я лично видел, как у нас во дворе сцепились две клуши. Но разве можно, чтобы об этом знали наши дети? Да еще чтобы называли этих... не знаю, как сказать... высоким словом «гражданин»? А обмен колбасы на лимоны — это что? Воспевание спекуляции? Впечатление такое, что эти строчки сочиняли не дети, а опытная вражеская рука. Это видно хотя бы по тому, что одна женщина, обращаясь к другой, называет ее «мадам». Мы-то с вами знаем, в каком мире так обращаются к женщине. У нас ни один муж не назовет свою жену «мадам»!

—   Ох, попадет Клавдии Петровне,— говорю я Сереже.— Она, оказывается, совсем неправильно нас воспитывает. Мы вон чего творим, а ей хоть бы что.

—   Да,— говорит Сережа.— Папа у меня не любит, когда творят.

А в это время остальным нашим надоело прятаться, они вылезли и давай орать:

—   Серега! Сережка! Ты чего не ищешь?

Я говорю:

—   Молчи. Дослушаем.

—   И наконец, последняя, самая ошибочная строка,— говорит папа.— «И катись из круга вон». Как это понимать?

—   Я думаю — буквально,— отвечает Клавдия Петровна.— Грубовато, правда, но тут уж, по-моему, без намеков

—   Ошибаетесь! Получается, дети изгоняют из своего круга, причем в недопустимо грубой форме, одного из своих товарищей. Этого ни в коем случае нельзя допускать. У изгнанного могут появиться болезненные реакции. Больше того, он может вообще не вернуться в наш круг — вы меня понимаете?.. У меня все. Не обижайтесь и учтите... Сережа!

Сережа вылез из дырки, и папа его увел. Мы снова встали, в круг.

—   Погодите,— говорит Клавдия Петровна,— вы какую-нибудь другую считалку знаете?

—   Я знаю,— говорит Леля.— «Вышел месяц из тумана, вынул ножик из кармана, буду резать, буду бить, все равно тебе галить!»

—   Нет, это тоже не годится. Кто еще знает?

Все закричали свои считалки. Саша говорит:

—   А вот у меня! Вот у меня хорошая считалочка. «Шел крокодил, трубку курил, трубка упала, все написала. Чики-чики-чики-рок, я с тобою не игрок!»

Всем понравилась Сашина считалка, но Клавдия Петровна опять говорит:

—   Нет, не годится. В ней крокодил показывает вам нехороший пример. Зачем он курит?

Мы говорим:

—   Он же взрослый. Большой. Ему можно.

—   А зачем трубка упала?

Саша говорит:

—   А может, он пьяный? У нашего папки, как выпьет, тоже папироска изо рта вываливается.

—   Знаете что? — говорит Клавдия Петровна.— Давайте сами придумаем новую считалочку.

Мы обрадовались:

—   Давайте!

—   Давайте так, например: «Скоро в школу мы пойдем... Скоро в школу мы пойдем, раз-два-три-четыре- пять, и учиться будем мы на «четыре» и на «пять». На «четыре» и на «пять», и не будем нарушать...»

Мы говорим:

—   Это неинтересно.

—   Да,— говорит Клавдия Петровна,— честно говоря, просто тоска. Ладно, считайтесь, как раньше. Только если завтра за Сережей снова папа придет, при нем не считайтесь.

На том и договорились.

НОВЫЕ ВЕЯНИЯ

По школе разнесся слух: появились скульпторы. У них заказ на оформление Пионерской аллеи в городском парке, и они ищут подходящего мальчика. Будут лепить с него скульптуры. И верно: двое дядек стали каждый день бродить в переменках по коридорам и внимательно разглядывать всех пацанов. У нас в классе некоторые до того дошли, что стали приходить причесанными и в белых воротничках. Дядьки бродили-бродили и однажды подошли — к кому бы вы думали? Ко мне!

—   Хочешь прославиться?

—   Кто же не хочет — странный вопрос!

И они привели меня в свою мастерскую. Я стал ходить туда каждый день. Часами стоял то с барабаном, то с горном, то с футбольным мячом. Скульпторов оказалось много. Работа у них шла, как они это называли, поточным методом. Один лепил ноги. Неделю — левые, неделю — правые. Потом стал разбирать по парам, одной левой почему-то не хватило. Еще один лепил руки, двое — туловища. Самый главный лепил головы и собирал все вместе.

И вот меня расставили в Пионерской аллее. Было торжество, фотографии в газетах, и я стал знаменитым. Как-никак не каждому ставят при жизни такую кучу памятников. Конечно, я был только натурой. Но трудно ли было узнать меня в этих гипсовых пионерах?

В школе со мной стали здороваться старшеклассники.

а на сборах мне всегда поручали приветствовать гостей. У меня появились преданные друзья, Витька и Жорик. Один раз приходим с ребятами в кино. В кассу большая очередь. Тогда Жорик говорит: «Это тот мальчик, который стоит в Пионерской аллее». И нас сразу пропустили без очереди.

Были у меня, конечно, и завистники. Мы играли в футбол, я бил по воротам, наши закричали: «Гол! Гол!» А у них там вредный пацан капитаном. «Нет,— говорит,— не было». Тогда Витька говорит: «Да ты знаешь, с кем споришь? Ему памятники при жизни поставили!» А он: «Плевал я на эти памятники». Ну, тут началась драка.

Вечером прихожу в парк, а на всех моих гипсовых двойниках сажей намалевано: «Мазила».

Я, конечно, пошел к сторожу и сказал: «Что же это, товарищ сторож, вам деньги платят, а порядка нет. Некрасиво получается. Обезображены произведения искусства — скульптуры».— «Ну и чего ты волнуешься? Тебе, что ли, их понаставили?» — «Представьте,— отвечаю,— именно мне».— «За что?» Я немного смутился, но говорю: «Им виднее. Раз поставили, значит, есть за что». Тут он рассердился. «А мне,— кричит,— памятников не ставят, а я ни свет ни заря все дорожки мету. Если тебе поставили, сам иди и стирай!»

Но главная беда ждала меня через несколько дней. По телевидению выступил дяденька, он сказал, что всюду веют новые веяния, а у нас в городе в это самое время Пионерскую аллею обставили типичной халтурой. Дальше стали показывать фотографии: я с горном, я с луком и стрелами, я с футбольным мячом. «Обратите внимание,— говорит дяденька,— на эту скульптуру с мячом. Видите, на ней детской ручонкой написано: «Мазила». Даже дети понимают, что это не искусство, а искажение облика нашего славного пионера. Ну где вы видели таких мальчиков? У него на лице ничего не написано, кроме глупости и самодовольства...»

Мама возмутилась и хотела выключить телевизор. Она сказала: «Этот корреспондент, наверно, подсовывал своего сына, да не вышло, вот он и завидует, что лепили не с его ребенка». Но папа возразил: «Правильно говорит товарищ. Мне сначала нравилось, что с моего сына образец взяли, а теперь я прозрел и вам советую. Это, конечно, не искусство, а позор».

Утром я не пошел в школу. Приплелся в парк. По моей аллее расхаживал сторож и долбал памятники кувалдой, только брызги летели.

—   А, явился,— сказал он.— Вот мы твои копии аннулируем. Приказ свыше. Я тебе говорил — безобразие это, когда таким маленьким памятники при жизни ставят. Видишь, умные люди меня подтвердили.

Он бил, лупил, колошматил, и скоро вдоль всей аллеи торчали только железные арматурины.

—   Вот так,— сказал он.— Прощевай.

Он ушел. Я стоял и разглядывал свои железные скелеты.

Кто-то тронул меня за рукав. Я обернулся: Витька и Жорик. Я подошел к ближайшей арматурине и стал ее выкорчевывать. Витька и Жорик смотрели.

—   Что, вам тоже смешно?

Но они смотрели серьезно — как полагается настоящим товарищам, когда с другом стряслась беда. До сих пор я думал, они примазались к моей славе. Но вот славы не стало, а друзья остались. И это было не так уж плохо.

МНЕ ФОРМИРУЮТ ХАРАКТЕР

На мамин день рождения собрались все наши родственники. Вот они сидят за столом и мучаются, о чем бы поговорить. И вдруг кто-то спрашивает маму:

—   А сколько лет Андрею? Уже восемь? Слушайте, парню пора формировать характер!

Все сразу оживились и заспорили.

—   Характер ребенка,— сказал дядя Леша, архитектор,— это дом. Взрослое влияние должно пронизывать его сверху донизу. Как лифт. Чтобы в любой момент можно было съездить в темные подвалы детской души и проверить, что туда подбросила улица. Или наведаться на верхние этажи его наивных мечтаний.

—   Чепуха какая-то,— поморщился дядя Коля, парикмахер,— характер надо стричь.

—   Нет,— твердо возразил дядя Степа, токарь.— Ножницами ребенка не обработаешь. Сначала надо снять стружку, довести до размера. А потом хорошенько отшлифовать.

—   Товарищи, вносите конкретные предложения! — запротестовала тетя Лина, учительница.— Я, например, предлагаю взять лучшие образцы и выбрать у них лучшие черточки. Вот Чацкий...

Но ей не дали договорить, все снова заспорили и орали, пока у дяди Вани не возникла блестящая идея.

—   Специализация — знамя века,— сказал дядя Ваня.— Разбиваем характер на отрасли и совершенствуем каждую из них. Я лично берусь за ум. Дядя Леша пусть возьмет гражданскую смелость, тетя Лина — порядочность, дядя Коля — честность и так далее...

—   Прекрасно! — закричал дядя Леша.— Не будем терять времени. Помни, Андрей, что гражданская смелость— это в первую очередь умение говорить в глаза правду. Я...

Но дядя Ваня перебил его и сказал, что формировать мы будем завтра, а сегодня надо выпить за идею. Все согласились и выпили.

А я тихонько выбрался из-за стола и побежал во двор: там ждал меня Славка.

—   А у меня характер формируют,— похвастался я.— А у тебя?

—   Нет,— завистливо ответил Славка и перестал ковырять в носу.— Как это?

—   Очень просто. Поделили на кусочки, и каждый отдельно формирует: честность там, мозги, смелость...

Славка обрадовался и говорит:

—   Это очень хорошо, особенно смелость. Перелезай-ка через забор, нарви яблок.

—   Понимаешь,— говорю,— этого мы еще не проходили. Мы только гражданскую...

—   Эх ты! — сказал Славка.— Ладно, смотри.

Он тихонько отодвинул доску в заборе, нырнул в дыру, что-то там затрещало, залаяла собака, Славка выскочил обратно бледный, но с яблоком в зубах.

—   Вот это да! — воскликнул я.— Кто же это тебе сформировал?

А он:

—   Не знаю. Само во мне. С детства.

—   А я зато могу правду в глаза говорить!

—   Ну скажи!

—   Ну и скажу. Ты конопатый, сопливый, и уши у тебя...

Но Славка не дал мне договорить и врезал по шее.

Я заревел как можно громче, чтобы услышал дядя Степа или дядя Ваня, но они уже пели песни. Вместо них появился допризывник Гена. Он немедленно потребовал:

—   Ну-ка, дай ему сдачи.

—   Он не может,— объяснил Славка.— Ему характер формируют. А смелость еще не привили.

—   Тоже мне педагоги,— сказал Гена.— Придется мне, Андрюшка, самому тобой заняться.' А пока сбегай за сигаретами.

—   А деньги? — спросил я.

—   С деньгами любой дурак купит,— сказал Гена.— Давай, давай, формируй соображение. Это первая черта в характере. Одна нога здесь, другая там,— и он показал на окна нашей квартиры.

Я вздохнул и пошел формировать первую черту.

АНАНАСЫ

Папа — очень мягкий человек. Это и мама говорит, и соседи, и знакомые.

Вот он пришел с работы, видно, что устал. Лег на тахту, читает газеты. А у меня уже все уроки сделаны, а во дворе, как назло, никого нет. Я говорю:

—   Папа, пойдем погуляем.

Он надул щеки, попыхтел. И мы пошли: дошли до сквера, а на углу очередь стоит.

Папа говорит:

—   Лера, смотри, ананасы. Надо же! Давай встанем. Я постою, а ты поиграй.

Одна тетя из очереди говорит:

—   Вы не беспокойтесь, очередь быстро идет. По одному ананасу в руки.

И правда: я расчертила классики, немного попрыгала и вижу, папа уже возле продавщицы. Ему ананас взвешивают.

Я подбежала.

Продавщица спрашивает:

—   Это ваша девочка? Тогда имеете право два взять, раз вы вдвоем стояли.

Мы взяли два. Папа их за хвосты взял.

Я спрашиваю:

—   Мы еще будем гулять? Или пойдем домой ананасы лопать?

Папа обрадовался:

—   Конечно, домой. Тем более по телевизору футбол через двадцать минут.

Мы пошли домой. Но тут папу окликнула из очереди какая-то тетя:

—   Володя, привет! Сколько лет, сколько зим! Ты очень торопишься?

Папа, конечно, торопился. Но он человек мягкий. Он говорит:

—   Не очень.

—   Тогда одолжи мне свою дочку. Смешно из-за одного ананаса стоять.

—   Хорошо,— говорит папа.— Лера, постой с тетей. А я в сквере посижу.

Что делать, я в папу: просят, значит, надо. Встала рядом с тетей. Она спрашивает, как меня зовут, сколько мне лет и все другое, что обычно спрашивают взрослые.

Когда наша очередь подошла, я испугалась, что продавщица меня узнает. А тетя нарочно говорит:

—   Доченька, подержи сумку, я деньги достану.

Продавщица ничего не сказала. Тетя купила два

ананаса, подвела меня к папе, поблагодарила, и мы пошли домой.

Но тут из очереди выбежал какой-то дядя и говорит:

—   Извините, вы не могли бы и мне вашу девочку одолжить?

Папа так удивился — не знает, что и сказать.

—   Нет, если вы торопитесь, тогда, конечно, извините.

Ну, папа — большой чудак. Ведь мог бы честно сказать: «Да, тороплюсь». А он говорит:

—   Нет, не очень...

—   Большое спасибо,— говорит дядя.— Иди сюда, девочка. Не бойся. Какая ты большая. В школу ходишь? Молодец!

Мы с дядей стоим в очереди, а папа ходит в сторонке, ананасами помахивает. Он ими так помахивает, как будто они горячие и их надо остудить.

Вот дошла наша очередь. Дядя говорит:

—   Мне два.

—   Кто второй?

—   Дочка.

—   Где она?

А я испугалась, что на этот раз продавщица меня обязательно узнает, и за дядю спряталась. Он меня обнял и подтолкнул к прилавку.

—   Вот она. Вот моя красавица. Продавщица говорит:

—   По-моему, эта красавица тут уже была со своим папой.

Дядя говорит:

—   Не может быть, я ее папа.

—   А как ее зовут?

Дядя задумался. Потом говорит:

—   Таня.

Продавщица меня спрашивает:

—   Тебя Таня зовут? Дядя на нее как закричит:

—   Какое вы имеете право? Что за допросы? Ваше дело торговать!

Продавщица говорит:

—   Чего вы раскипятились? Нате ваши ананасы! Папа подбежал:

—   Что тут случилось? Что происходит? Продавщица говорит:

—   О! Два папы. Счастливая девочка. Бывает, ни одного, а у нее сразу два.

А дяде она говорит:

—   Хорош ты гусь!

И один ананас бросает обратно в ящик. Но дядя не растерялся и говорит:

—   Послушайте, что же мне, при людях объяснять? При посторонних? Вы что, не знаете, как это бывает? Это ее первый папа, а я — второй.

—   Ас кем из вас ее мама живет? Дядя говорит:

—   Разумеется, со мной. И хватит допросов, давайте наши ананасы, нас дома мамочка ждет.

Продавщица усмехнулась, положила на весы второй ананас.

Но тут папа говорит:

—  Это уж слишком, товарищ. Это уже чересчур что ее мама с вами живет. Это оскорбительно.

Дядя покраснел и говорит:

—   Да отвяжитесь вы тогда со своей девочкой, если вы такой чувствительный.

И тут вдруг мой мягкий папа как схватит его за рукав, как дернет:

—   Вот я вам сейчас по шее дам, нахальный вы тип!

Я испугалась, что они подерутся, как наши мальчишки. У них, если один сказал другому, что он тип, всегда начинается драка.

Дядя действительно бросился на папу, они вцепились друг в друга и задышали изо всех сил. А я заревела.

Из очереди закричали:

—   Как не стыдно! Девочку пожалейте!

Продавщица говорит:

—   Из-за ананасов. Мужчины называются.

Папа и дядя расцепились. Дядя говорит:

—   Я не нахальный тип, не надо так про меня думать. Просто мы порой немножко сходим с ума из-за этого заморского дефицита. Извините.

И он пошел. Продавщица кричит:

—   Ананас-то возьмите! Один ваш законный.

Но он так без ананаса и ушел. А мы пошли домой.

Я говорю:

—   Папа, больше меня никому не одалживай.

Папа говорит:

—   Больше никогда не буду. И чего мы за этими ананасами встали? В следующий раз, если пойдем гулять, ни в какие очереди не встанем. Даже если не ананасы будут продавать, а говорящих попугаев. Да хоть дрессированных слонов.

Я говорю:

—   Нет, за слонами встанем.

—   Ну, разве только за слонами,— сказал папа.

ФЕНОМЕНАЛЬНЫЙ МИША Ч.

Признаюсь: когда я впервые услышал о Мише Ч., то поначалу решил, что меня разыгрывают. Конечно, стремительное развитие спорта привело к появлению гимнасток с бантиками в тощих косичках и фигуристов, которые получают медали мировых чемпионатов значительно раньше аттестатов зрелости. Но... пятилетний штангист?!

Понятно поэтому, с каким волнением я подошел к дверям квартиры в одном из домов Юго-Запада. Нужно сказать, родители Миши Ч. с большой неохотой согласились на контакт с представителем прессы, справедливо опасаясь, что шумиха вокруг необыкновенных способностей их сына может повредить незрелой психике малыша. Но я убедил их в необходимости срочной и объективной информации через газету, ибо слухи о силаче-дошкольнике уже распространились по всему городу и, как это всегда бывает со слухами, реальные факты доросли до нелепых фантазий. Уже приходилось слышать, что Миша Ч., рассердившись на воспитательницу, заставлявшую его спать во время тихого часа, будто бы вынес ее на руках из детского сада и перебросил через забор. Или — что он якобы удержал автобус, у которого на подъеме отказали тормоза. Нечего и говорить, что на самом деле он конечно же не перебрасывал воспитательницу через забор, а, наоборот, очень осторожно поставил ее на столбик ограды. И разумеется, не удерживал никаких автобусов, а всего лишь подтолкнул забуксовавший «Запорожец».

Вот почему родители согласились, чтобы пресса внесла ясность в эти необычные, но отнюдь не фантастические обстоятельства.

Но мне пришлось дать слово, что я не назову ни их настоящих имен, ни адреса, по которому проживает будущий — в этом не приходится сомневаться — чемпион и рекордсмен мира.

Стоя у двери, я размышлял, как мне вести себя с этим богатырем, который, возможно, вымахал выше меня ростом и которому от роду всего пять лет. Едва я нажал кнопку звонка, как внутри квартиры раздались грузные шаги и дверь содрогнулась от тяжелого удара. Каково бедным родителям с таким озорным гигантом, подумал я, и тут дверь распахнулась. Я увидел мальчика и собаку. Сначала о собаке. Это был огромный черный дог, этакая собака Баскервилей, пуда на четыре весом. Теперь о мальчике. Обыкновенная милая мордашка, живой смышленый взгляд. Ростом он был не больше и не меньше, чем полагается в его годы. Словом, в том, что я увидел, необычной была только поза собаки: мальчик держал ее под мышкой. Дог скреб когтями воздух и беспомощно повизгивал.

—   А вот не будешь на дверь кидаться! — сказал Миша Ч.— Какой шалун.

Он поставил пса на пол и легонько шлепнул его, отчего Джек (подлинную кличку, в целях конспирации, я также вынужден утаить) кувырком улетел в глубь квартиры. Я утерял дар речи...

— Необыкновенную силу нашего сына мы заметили не сразу;— сказал мне Николай Петрович.— Впервые начали что-то подозревать, когда нам пожаловались из детского сада: дети заспорили, что находится внутри плюшевого слона, и сын, недолго думая, разорвал его пополам.

Из соседней комнаты доносится грохот металла: у Миши — очередная тренировка. Ради конспирации я не имею права опубликовывать его тренировочные веса, скажу только, что они значительно выше, чем... Молчу, молчу.

—   Но однажды мы окончательно поняли, с каким феноменом имеем дело,— вступает в разговор Мария Сергеевна.— Год назад папа и Миша, возвращаясь с прогулки, застряли в лифте. Посторонней помощи не понадобилось: Миша легко раздвинул створки лифта. Естественно, мы обратились к врачам. С тех пор он находится под их постоянным наблюдением. В остальном он обыкновенный мальчик: рисует, любит мультики. Его очень любят в детском саду, и дети, и взрослые. Кстати, Миш 11не злоупотребляет силой, за исключением этого печального случая с воспитательницей.

—   Пришлось-таки наказать! — смеется Николай Петрович.— На неделю запретил ему тренировки. Очень переживал!

Покидая квартиру, я тепло попрощался с Мишей Ч. и его родителями. Джек протянул было мне лапу, но, покосившись на Мишу, заробел.

Затем я встретился с тренером.

—   Занимаюсь с Мишей около года,-— рассказал Иван Андреевич В.— Миша — настоящий спортсмен. Не пьет, не курит. Верен спортивным знаменам нашего города. Дело в том, что о мальчике неведомым образом пронюхали «селекционеры». Родителей уже не раз соблазняли переездом в более теплые края. Миша отказался наотрез. Сказал, что не мыслит себе жизни в другом детском садике. Такая принципиальность радует.

Наконец, встреча с кандидатом наук Р., специалистом в области спортивной медицины.

—   Секрет силы Миши Ч.— в особой эластичности волокон его мускулатуры. При этом его феномен — не только счастливая игра природы, но и следствие здорового образа жизни, который, как мы выяснили, вели минимум три поколения его предков.

Выйдя из института, где работает Р., я неторопливо шел по улице, размышляя, какие поистине неистощимые резервы заложены в нас природой.

—   Слыхал про пацана с Юго-Запада? — остановил меня попавший навстречу знакомый.— Про этого, который автобус остановил? Так он, говорят, знаешь, что отчебучил? У соседей свадьба всю ночь гуляла, так он кулачонком трахнул по стене: мол, мешаете спать. Полсвадьбы кирпичами завалил: «Скорая» до утра возила. Ужас!

Я посмотрел в округлившиеся глаза знакомого и окончательно убедился, как нужен этот репортаж.

СТАРШИЙ ТОВАРИЩ

Думаю, многочисленные нарекания, --раздающиеся в адрес так называемых подростков, звучали бы значительно реже, если бы мы, взрослые, по-товарищески делились с юным поколением своим опытом, полезными советами нравственного, морального и практического характера.

Недавно мне удалось побеседовать с группой подростков нашего микрорайона.

Я заметил их, возвращаясь домой поздно вечером. Они стояли кружком, курили и по очереди пили из бутылки.

—   Здравствуйте, товарищи,— сказал я, подходя к ним поближе. Вежливое обращение, разговор на равных являются непреложным законом в общении с детьми, каковыми, в сущности, и являются современные подростки при всем их незаурядном мускульном развитии и подчас весьма высоком росте.

—   Разрешите по праву и долгу старшего товарища,— продолжал я,— заметить, что сами вы вряд ли виноваты как в отношении бутылки, так и в отношении сигарет. Думается, все было бы по-другому, если бы семья и школа с детства приучили вас бросать окурки в урну и сдавать бутылки в приемный пункт. Не правда ли, товарищ? — обратился я к подростку, выглядевшему немного старше других, интуитивно угадывая в нем заводилу.

В ответ он произнес несколько слов...

—   В связи с тем, что вы только что сказали,— ответил я,— хочется посоветовать: не употребляйте нецензурных выражений, значение которых вам малоизвестно. Лучше всего проконсультироваться у вашего классного руководителя, у отца, матери, наконец у старшего товарища вроде меня.

С каждым словом я видел, как круг моих слушателей смыкается все плотнее и плотнее. Сначала между нами протянулись незримые, но прочные нити духовного общения. Но потребность детей в контакте со старшим товарищем была столь велика, что вскоре я начал ощущать физические прикосновения.

—   Разрешите заметить,— строго сказал я, стараясь удержаться на ногах,— что избивать ввосьмером одного прохожего не следует. Слишком велика вероятность приварить в лоб кому-нибудь из своих.

—   Теперь относительно денег,— продолжал я, вправляя обратно карманы,— Откровенно говоря, беспокоюсь, сможете ли вы самостоятельно рассчитать свой бюджет. Было бы очень приятно, если бы часть этой суммы, пусть небольшую, вы потратили на подарок отцу или матери ко дню рождения.

—   Что касается лежачего,— сказал я в заключение,— то его по давней традиции не бьют. Во всяком случае, не до смерти. Кроме того, пинки ногами быстро разрушают обувь, а в вашем возрасте пора уже воспитывать в себе бережливое отношение к вещам.— Я хотел развить эту мысль и от идей бережливости тактично перейти к пропаганде созидательного труда на благо общества, но почувствовал, что нити нашего духовного общения, а равно и физического, внезапно оборвались.

Собеседники равнодушно отвернулись от меня и неторопливо направились к противоположному концу квартала. Там, в зыбком свете далекого фонаря, показалась одинокая женская фигурка. Я поднялся и хотел было отправиться домой, но понял, что не могу оставить детей в назревающей ситуации. Я догнал их в тот момент, когда они были уже у самой цели.

—   Товарищи,— взволнованно обратился я к ним.— Одну минутку, товарищи. Хочу уберечь вас от крупной ошибки. Поверьте, ни в коем случае нельзя приставать к незнакомым девушкам на плохо освещенных улицах. А вдруг это ваша учительница?

Вероятно, мой взволнованный вид подействовал на них. Подростки переглянулись. Затем они взяли девушку под руки, подвели к фонарю и принялись пристально разглядывать.

—   Он прав,— сказал заводила через некоторое время.— Здравствуйте, Марья Кирилловна.

—   Спасибо, что предупредил,— добавил он, крепко пожимая мне руку.— Век не забуду.

С тех пор мы с ним настоящие друзья.

«ЖУТЬ-ЖУТЬ ФУТУР»

Однажды на ночь глядя я неосторожно прочел две статьи: одну — в научно-популярном журнале, где речь шла о необходимости ускорить компьютеризацию школы, и другую — в газете, где учитель возмущался тем обстоятельством, что под компьютеризацию отбирают учебные часы у литературы. Сегодня, писал учитель, Гончаров мешает изучать алгоритмы, завтра для манипуляций с процессором сэкономят на правописании деепричастных оборотов — чем же это кончится?

—   Чем же это кончится? — тревожно размышлял я, засыпая.

Мне приснился двадцать второй век, странный шарообразный актовый зал, заполненный малышами, и человек на трибуне...

«Дорогие детворишки, директор я есть имею быть, хэлло! Хочу поздравливать вас с поступайлингом в нашу обучалку. Наша обучалка древновата жуть-жуть, имеет большие традиционы. Наша традицион — два древних предмета. Каждый год будете иметь один урок «литератур» и один урок «грамматик». Древний предмет «литератур» изучал объекты недостоверной информации: легенда, поэма, драма, роман. В их создании ручной труд преобладать был, что давало низкое качество современных композиторских машин супротив.

Древний предмет «грамматик» обучал правильно писать-читать чтобы. Теперь тоже не нужен: хочет детворишка склонить, хочет спряжить—компутер скажет, дисплюшка покажет.

Теперь проверочный вопрос: отвечайте вашу детсадовскую программу знать! «Алгол», «фортран», «бейсик» — какие языки, кто знай? Мышиные? Некоррект. Мушиные? Некоррект. Машинные? Коррект! Какой имя твой есть будет был? Иванова Катерин? Молодуха, Катерин! Что значит, детворишки, когда человечка веривельски знай родную языку!»

...В этот момент я имел место проснуться и погрузился в размышляйнинг:

— Неужели наших детворишек ожидает такой жуть- жуть футур? Академия педнаук, рассчитай тебя компутер — отвечать будешь, нет?!

КАК ЕГО НАПУГАТЬ!

Рассказ милиционера

Тихим летним вечером я возвращался домой с дежурства. Окна всюду были распахнуты. Звучала музыка. Пенсионеры поливали цветы на клумбах. Куда-то спешили нарядно одетые девушки и юноши. Изредка попадались родители, гуляющие с детьми. Приятно было, что вечер такой спокойный, такой мирный, такой не требующий моего милицейского вмешательства. Не успел я об этом подумать, как в одном из окон первого этажа услышал крики, шум и хорошо знакомое моему опытному слуху звяканье энергично швыряемой посуды. Я подбежал к этому окну, подтянулся на руках и сел на подоконник.

В комнате шло большое сражение: пятеро взрослых пытались накормить кашей маленького мальчика. Как выяснилось, это были его отец, мать, бабушка, дедушка и старший брат. Они хватали его за руки и за ноги, впихивали ему в рот ложку, а мальчик отчаянно сопротивлялся и ловко запускал тарелку в противников. В самой тарелке каши оставалось уже немного, основная ее часть находилась на лицах у присутствующих. Что касается мальчика, то у него даже уши были в каше.

Так они воевали, пока не увидели меня.

—   Ага! — обрадовался отец.— Вот пришел дядя милиционер! Если не будешь есть кашу, он тебя заберет.

Все остальные начали мне усиленно подмигивать.

—   Почему это детей всегда пугают милиционером? — спросил я.— Интересно, понравится вам, если я начну пугать ребенка вашей профессией? Вы кто по специальности?

—   Допустим, строитель,— ответил отец.

—   Вот,— сказал я мальчику,— если не будешь есть кашу, отец заберет тебя на стройку.

—   Нет,— подумав, сказал мальчик.— Лучше уж в милицию. Столовой у них на стройке нет, сушилки нет, отопления нет. Грязь, неразбериха. Нет, уж лучше к вам забирайте.

Все были поражены. Признаюсь, и я тоже.

—   Ты что говоришь? — закричал на сына отец.— Откуда ты это знаешь?

—   А ты меньше болтай при ребенке,— сказала мама.

—   Сама меньше болтай,— огрызнулся отец.

—   Вы кто будете? — спросил я маму.

—   Я буду официантка. Ну и что?

—   Слушай, мальчик: если не будешь есть кашу, мама утащит тебя в свой ресторан и накормит там.

—   Нет! — испугался мальчик.— Она мне там позавчерашний шницель принесет. Нет, уж лучше кашу.

—   Это ты про собственную мать?! — возмутилась бабушка.— Бесстыдник!

—   А вы кто, бабуся, будете?

—   Медицинский персонал,— гордо сказала бабушка.

—   Вот, мальчик: если не будешь есть кашу, бабушка заберет тебя в больницу.

—   Какая это угроза,— махнул он рукой.— У них в больнице свободных мест нет и не предвидится. Вот когда новую построят... Да когда еще ее построят! — и он посмотрел на отца-строителя.

—   Ну, бабушка-то в этом не виновата,— сказал дедушка.

—   А вы кем работаете? — спросил я его.

—   Заведую складом автозапчастей.

—   Смотри, мальчик: не будешь есть кашу — дедушка разберет тебя на запчасти.

—   Он бы разобрал,— подтвердил мальчик.— У них острая нехватка запчастей. Но ни руки, ни ноги им не нужны. Им нужны тормозные колодки. У них автобусы ходят с неисправными тормозами, а из-за этого в больнице не бывает свободных мест.

—   Ну, хватит над старшими издеваться! — вступил старший брат мальчика.— Замолчи, а то как дам по одному месту.

—   Вот именно,— подхватил я,— попробуй, не съешь кашу, старший брат тебе... Вы кем работаете?

—   В футбол играю,— сухо ответил старший брат.

—   Значит, если не съешь кашу, он тебе такой пенальти вкатит!

—   Как же, как же,— усмехнулся мальчик. — Они сейчас, наоборот, стараются бить мимо. Если они начнут забивать голы, того и гляди, выйдут в первую лигу, оттуда их быстренько турнут обратно во вторую. Зачем это им надо?

—   Подведем итоги,— предложил я.— Из пяти ваших профессий две все-таки оказались для мальчика страшнее, чем моя.

—   Допустим,— сказал отец.— И все же в качестве малолетнего преступника, который дерется и оскорбляет,— могли бы и забрать. В порядке правового воспитания подрастающей молодежи.

Следующим вечером я снова шел с дежурства и снова услышал шум сражения в знакомом окне. Картина была в точности такая же, как и вчера. Только перед мальчиком, рядом с тарелкой, лежал «Уголовный кодекс».

Отец увидел меня и обрадовался сильнее вчерашнего.

—   Ага! — закричал он.— Вот пришел дядя милиционер. Уж сегодня-то он тебя точно заберет!

—   Ничего подобного,— ответил мальчик.— Он только подтвердит мои права на самооборону.

—   Молодец! — похвалил я.— Вот что значит внимательно изучить Уголовный кодекс.

—   Как же нам его теперь напугать? — расстроился отец.

—   А если все-таки сводить его к вам на стройку?

СЕКРЕТ МОЛОДОСТИ

Сегодня, в канун очередного первенства среди школьников, нам хочется рассказать о наиболее вероятном претенденте на победу. Мы встретились с ним, когда он, как всегда, чисто выбритый, с тщательно выправленными документами, смело шел на заседание мандатной комиссии.

Интересна биография юного спортсмена. Еще будучи Борей Тулумбасовым шестьдесят пятого года рождения, он в результате упорных тренировок стал Вовой Дрово- секиным семидесятого года рождения и с блеском выиграл первенство района, вследствие чего был взят в сборную, где в результате упорных тренировок уже через год стал Николаем Отделенных шестьдесят девятого года рождения. В острой борьбе с другим способным новичком, Александром Филаретовым, тоже шестьдесят девятого года рождения, который еще недавно был никому неизвестным Славиком Пепеляевым шестьдесят шестого года рождения, Николай победил и в составе сборной поехал на юг, где на него обратил внимание известный специалист Георгий Ципуревич пятьдесят третьего года рождения, сам когда-то начинавший путь в спорте, как Жора Клюкман пятьдесят пятого года рождения. Ципуревич пригласил Николая остаться в южном центре подготовки, где в результате упорных тренировок он уже через год стал Алекпером Рахматзинударовым шестьдесят восьмого года рождения и побил все рекорды в своей возрастной группе. Недавно Алекпер был замечен самим Доводиловым, в результате чего сейчас он переведен в спецкласс одной из столичных школ, где продолжает успешно совмещать учебу и тренировки.

— Степан Степаныч поставил передо мной задачу в сжатые сроки стать Григорием Полумараевым шестьдесят восьмого года рождения,— рассказывает Алекпер.— Сами понимаете, в моем возрасте оставаться в шестьдесят восьмом годе рождения все труднее и труднее. Не менее ответственная задача поставлена и перед самим Гришей Полумараевым: он должен успеть к началу соревнований стать Вовой Дровосекиным семидесятого года рождения. Поскольку мне на заре своей спортивной карьеры уже довелось побывать Вовой Дровосекиным семидесятого года рождения, я охотно делюсь с юным коллегой своим опытом. Должен сказать, у нас вообще очень дружный класс, и я не сомневаюсь, что к нужному сроку все станут, как им велел Степан Степаныч!

Добрые перемены произошли за эти годы в личной жизни спортсмена: он дважды женат, и оба раза удачно. Очень любит своих сыновей и нередко шлет им поздравительные телеграммы к дням рождения. В свободное время любит совершать прогулки за рулем своего верного «Жигуленка», а то и остаться дома, в своей уютной квартирке, пригласить друзей на шашлык или плов. А в остальном он все тот же крепыш-восьмиклассник, разве что немного раздался в плечах, да в щегольских усиках нет-нет и сверкнет предательская седина, подчеркивая, как нелегко дается долголетие в школьном спорте. И какое счастье, что на его пути ему всегда попадались тренеры, знавшие секрет вечной спортивной молодости!

ЧЕЙ ПАПА ЛУЧШЕ

Два маленьких мальчика заспорили, чей папа лучше.

—   Мой знаешь какой сильный! Как даст твоему — только мокрое место останется.

—   А мой как даст твоему — ничего не останется.

—   А мой как стукнет табуреткой! Ого!

—   А мой двумя табуретками! Да еще стулом! Ого-го!

—   А мой как стрельнет из ружья!

—   А мой как наедет на мотоцикле!

—   А мой... А мой по тротуару пойдет.

—   А он и на тротуар заедет.

—   А по тротуару на мотоцикле нельзя! Они помолчали.

—   Зато наш папка не курит.

—   Ха-ха! А наш и не курит и не пьет!

—   А наш посуду вымыл! Вчера.

—   А наш гвоздь забил! Еще летом!

—   А наш еще и пол вымоет! На днях!

—   А наш шубу маме купит! Когда я вырасту!

—   А наш маме деньги принес! Еще когда было!

—   А наш всю зарплату принес! А?!

—   Вот и врешь! Всю никто не приносит. Они помолчали.

—   Вообще-то он у меня маленько курит. Маленько дымит.

—   Подумаешь! А мой еще и маленько пьет.

—   Подумаешь! А мой еще и не маленько!

—   А мой и пьет, и курит, и еще ругается! Он знаешь как ругается? Хоть уши затыкай!

—   А мой знаешь как? Затыкай — не поможет!

—   А мой знаешь сколько раз со мной в цирк собирался? Сто!

—   А мой знаешь сколько раз мне велик обещал? Тыщу!

—   Зато мой знаешь как больно дерется?

—   А мой еще больней!

—   Мой как дал — я на пол шмякнулся!

—   Мой как дал — я три раза кувырнулся!

—   А мой как дал — я в окошко улетел!

—   Вот и врешь! Вы на восьмом этаже живете.

Они помолчали.

—   Вообще-то он не так уж и курит. Можно проветрить.

—   Вообще-то он не так уж и пьет. Не всегда ведь дома.

—   Гвоздь вот забил. Еще летом. Крепко забил. Мы с мамой едва вытащили. А то как в ванну зайдешь?

—   А мой посуду вымыл. Еще вчера. Мама говорит, кто ж так делает, сначала бьет, потом моет.

—   А мой один раз деньги принес! Знаешь сколько? Колбасы накупили, и еще ему на бутылку осталось!

—   А мой знаешь какой красивый? Один раз побрился, так его вообще никто не узнал!

Они помолчали.

—   А наш зато веселый бывает.

—   Подумаешь! Наш всегда веселый.

—   Наш когда веселый, ему надо спину в ванной тереть.

—   А наш когда веселый, ему надо пельмени рубать.

—   Пусть только придет, я ему знаешь сколько буду тереть? Целый день!

—   Пусть только придет, мы ему знаешь сколько налепим? Целую тыщу! Он когда их лопает, у него за ушами трещит!

—   А мой, когда ему спину трешь, как котик, мурлыкает! Я его знаешь как люблю? Вот как!

—   А я моего — вот как!!! Я его знаешь как обниму, когда придет? Ого-го! Пусть только заявится!

БЛИЖЕ К ЖИЗНИ!

Вот говорят, школьные программы сложными стали, дети не успевают понять, разобраться. Могу подтвердить, так и есть, мой сын тоже не успевал. А теперь успевает Потому что я ему любые научные абстракции объясняю на доходчивых примерах из жизни. Например, говорит-

—   Про активные и инертные вещества я не понял. Почему к одним атомам электроны переходят, а к другим — нет?

—   Пожалуйста. Прием стеклотары тебе известен? Один атом приносит другому электроны сдавать, а тот не берет. «У меня под такие электроны тары нет». Это и называется — инертный атом. Понял?

Выясняется — отлично понял.

Или просит объяснить процесс кипения.

—   Пожалуйста. Вспомни, что у твоего приятеля Сережи в семье творится? Сначала молекулы живут спокойно, держатся друг за друга. Потом начинается разогрев, страсти накаляются, связи ослабляются, и отдельные молекулы испаряются в неизвестном направлении, как некоторые папы от некоторых мам. Понял?

Выясняется — отлично понял.

Или просит:

—   Папа, объясни магнетизм. Какие полюсы притягиваются, какие отталкиваются и почему?

—   Пожалуйста. Моего друга дядю Леню знаешь? Мы с ним выходим из проходной, он начинает дергаться. Его в две стороны тянет. То в пивной бар, то домой. Причем в бар его тянет магнетизм, а домой — жена, тетя Люся. Тетя Люся хорошая, положительная. И дядя Леня — хороший, положительный.

—   А пивной бар?

—   А бар такой: прокисшее пиво, сплошной обсчет, нередкие драки. Глубоко отрицательное явление.

—   А кто перетягивает: он или она?

—   К сожалению, он. Какой вывод?

Сын подумал, говорит:

—   Вывод: положительный полюс от положительного отталкивается, к отрицательному притягивается.

—   Правильно, сынок. Но только в жизни надо всемерно бороться с подобным магнетизмом!

Вот так, по моему твердому убеждению, и нужно строить учебный материал. Следует открывать детям все стороны нашей жизни-, в том числе и теневые. Возьмем классическую задачку о бассейне и двух трубах: «Из трубы А вливается, из трубы Б выливается... спрашивается, сколько... если...» А почему бы не сделать такой злободневный вариант: «Из трубы А в бассейн нашей городской реки вливается три кубометра сточных вод в секунду, из трубы Б — пять кубометров. Спрашивается, до каких пор это будет продолжаться?»

Или задают сыну выучить стихотворение в прозе. «Как хороши, как свежи были розы...» Классика, красиво, не спорю. А почему бы не рассудить так: если розы были свежими, значит, куплены у кого? У частника, у спекулянта. Вот и прочесть детям из Уголовного кодекса: «Спекуляция, то есть скупка и перепродажа товаров с целью наживы,— наказывается лишением свободы на срок до... или штрафом до...» И задать это им наизусть как стихотворение в прозе.

Если, допустим, пришел школьник в оперу, «Кармен» послушать, так чтобы не отвлекался на любовную историю, а разглядел единственное, что там актуально: связь девушки с табачной фабрики с контрабандистами, из чего следует, что на фабрике не поставлен заслон несунам. А если перед ребенком задача про пешехода, который идет из пункта А в пункт Б, то вопрос не в том, когда он придет, а в том, когда между этими пунктами будет налажено бесперебойное автобусное сообщение

Друзья, ближе к жизни!

С чудесами у нас хорошо. У нас их нет. Им не находится места в нашем материалистическом сознании, не замутненном мистикой.

Стоп! Все наоборот. С чудесами у нас плохо. Они у нас на каждом шагу. Волшебные видения застилают взор, который должен был бы воспринимать непосредственные явления текущей жизни.

Но не пора ли сделать компромиссное заявление? С чудесами у нас нормально. У кого-то они есть, у кого-то их нет. А некоторым их и не надо. Одни из них достижимы, зато другие безвредны, и их можно терпеть.

В этом разделе собраны чудеса, фантазии и иллюзии, которые, как и полагается сверхъестественным явлениям, не имели места в действительности. Но — я очень надеюсь, что читатель со мной согласится,— действительность имела место в каждом из описанных ниже чудес.

ЧЕМОДАН

Это был рейс «Москва — Иркутск» с промежуточной посадкой в нашем городе. Самолет благополучно приземлился, и я, в числе других пассажиров, проследовал в багажное отделение. Вскоре два дюжих грузчика в униформе привезли на тележке гору чемоданов и обрушили ее на специальный помост. Пассажиры энергично растащили свой скарб и разбежались кто куда, а я остался перед пустым помостом. Дежурный взял мой талон и пошел выяснять.

— Все в порядке,— сказал он, вернувшись.— Ваш чемодан полетел дальше, в Иркутск. Завтра он вернется. На всякий случай напишите, как он выглядел и что в нем было.

—   Можете спокойно ехать домой. Позвоните утром.

Утром мне пришлось бриться опасным лезвием, чего я не делал уже лет десять. Лезвие было старое, тупое, и с непривычки я порезал щеки. Позвонил в аэропорт.

—   Мой чемодан,— спросил я.— Он должен был прилететь из Иркутска.

—   Он и прилетел,— ответил дежурный,— Но по недосмотру прошел дальше, в Ленинград. Позвоните вечером, он вернется хабаровским рейсом.

Я позвонил вечером. Настроение было неважное, на работе ругали за отсутствие деловых бумаг.

—   К сожалению,— сказал дежурный,— он снова проскочил мимо.

—   Далеко?

—   На этот раз не очень. В Омск. Позвоните утром.

Утром выяснилось, что чемодан опять промахнулся и пролетел в Ижевск.

—   Но это уже рядышком,— сказал дежурный,— Можно ждать, что к концу недели он попадет точно к нам.

Ночью мне приснился чемодан. Невидимый вихрь закручивал его гигантской пращой и швырял прямо в меня через просторы страны. Недолет... перелет. Как говорят артиллеристы, чемодан брал меня в вилку. Я уже различал его очертания, его крышку, поблескивающую замками и машущую наподобие крыла. Он мчался ко мне, торопясь, задыхаясь, и рукав рубашки свешивался через край, как язык у запыхавшейся от долгого бега собаки.

В этот момент меня разбудил телефон.

—   Приезжайте немедленно! — кричал дежурный.— Он здесь!

—   Не могу понять, как это произошло,— огорченно сказал он, увидев меня.— Я уже почти держал его за ручку.

—   В Ташкент? — спросил я.

—   Сначала в Ташкент. А оттуда Бомбей — Сингапур — Джакарта. У вас нет знакомых в Индонезии?

—   Ни одной живой души.

—   Я все думаю о вашем чемодане,— продолжал дежурный.— Раньше вы за ним ничего не замечали?

—   Нет. Мы были знакомы очень недолго.

—  У него не было каких-нибудь привычек, странностей в поведении?

—   Не знаю.

—   Дело в том... Наша служба часто путает багаж, но чтоб до такой степени! По-моему, ваш чемодан... Как бы это объяснить... В общем, ему понравилось летать. Что вы на это скажете?

Я хотел рассердиться, но мне стало жалко дежурного. Он был сутулый, тощий, немолодой. Семья, дети, ночные дежурства, срочные грузы, а он сходит с ума из-за какой-то коробки с тремя рубашками и электробритвой внутри.

—   Пусть летает, если ему это нравится,— приветливо сказал я.— У меня нет никаких претензий. Вы сделали все, что могли.

Ночью мне снова приснился мой чемодан. Он стоял в каком-то зарубежном аэропорту, под медленно вращающимися лопастями повисшего под потолком вентилятора, у полированного барьера почты, и заполнял телеграфный бланк: «Буду пятницу рейсом Джакарта — Москва встречайте целую». Потом мне приснилось, как он летит над Гималаями, в лучах восходящего солнца, и его тень взбирается на вершины, скользит по голубым ледникам, по золоченым крышам буддийских храмов, падает в теплые сырые ущелья, полные цветущих трав; а в его приоткрывшемся чреве мерцают чешуйчатые бока ананасов.

Меня разбудил пронзительный телефонный звонок.

—   Не могу уснуть, хоть убей,— сказал дежурный.— Вообще не могу жить спокойно, пока он летает.

—   Надо лечиться,— рассвирепел я и швырнул трубку на рычаги.

В течение двух следующих недель я с утра до ночи восстанавливал утерянные бумаги. Начальник сжалился и выписал мне премию. Я купил на нее новую бритву и рубашки. Непонятное чувство удерживало меня от покупки чемодана.

Дежурный позвонил через месяц.

—   Я его нашел! — радостно сообщил он.

«Хорошо, что не разорился на новый чемодан»,—подумал я.

—   Везите.

—   Не могу! — засмеялся дежурный.— Он сейчас в Париже. Дело было так: из Джакарты его отправили обратно к нам, но самолет вынужденно сел в Калькутте. Там в эти дни шел ремонт багажного отделения, было много путаницы. Ваш чемодан попал на линию «Калькутта — Стамбул — Женева», но в Стамбуле был ошибочно арестован по подозрению в перевозке наркотиков. На самом деле в нем оказалось золото в слитках. Золото турки реквизировали, а чемодан отправили нью-йоркским самолетом, но он застрял в Париже по причине забастовки. Сегодня утром забастовка кончилась, и вечером чемодан будет в Москве. Я лично вылетаю, чтобы встретить его в Шереметьеве. А оттуда ближайшим рейсом — к вам.

На следующий день, поздно вечером, ожил дверной звонок. На пороге стоял дежурный с чемоданом в руках. Он прошел в комнату и поставил его на стол. Несколько минут мы молча разглядывали его. Потом я сказал:

—   Это не мой чемодан. Очень похож, но не он.

—   Вы его давно не видели,— объяснил дежурный.— Проще всего вскрыть и проверить.

Я открыл замки — ключ подошел — и распахнул крышку. Бритва, рубашки, деловые бумаги. Бритва в точности такая, какая была у меня, но не «Харьков», а «Филипс». Рубашки той же расцветки, только ярче. Деловая переписка по тем же вопросам, что и у меня, только бумаг раза в три меньше.

—   Понятно,— прошептал дежурный,— Он создал себе двойника и улизнул. Как у вас с деньгами?

—   Сколько вам?

—   Чем больше, тем лучше. Я беру отпуск за свой счет и отправляюсь в кругосветное путешествие. Он не будет летать! — сказал дежурный, и глаза его сверкнули запретительным красным огнем.

Шли дни, недели...

Однажды ночью в дверь позвонили. Рука у ночного гостя дрожала.

Я отворил. Это был дежурный, загоревший, небритый, смертельно уставший.

—   Помогите,— сказал он.

У меня тоже задрожали руки. Я с трудом отстегнул наручник, с помощью которого дежурный присоединил чемодан к запястью. Я всмотрелся: да, это был он. В неисчислимых царапинах и шрамах, с порыжевшими от ржавчины металлическими уголками, с облупившимся на замках никелем.

—   Подробности утром,— заплетающимся языком произнес дежурный, упал на пол и захрапел.

Я осторожно пронес чемодан в комнату и поставил его возле кровати.

«Все-таки отлетался,— подумал я.— Рано или поздно сказки спускаются с небес на землю».

В эту ночь сны мои были грустны и беспредметны. Призрачные струи и спирали пронизывали их, сгущалась темнота, гасли падучие звезды. Космический холод окутывал меня своим ледяным дыханием. Я подтянул колени к подбородку и, кажется, проснулся. Свежий ночной ветер дул в распахнутое настежь окно. Над крышами ползли черные косматые тучи, в разрыве между ними скользила багровая луна. Недоброе предчувствие пружиной выкинуло меня из постели.

Чемодана в комнате не было. На оконном стекле, прибитая порывом ветра, трепетала записка:

«Чемодан рожден для

счастья, как птица для полета. Пойми, я еще ни разу не был в

Австралии.

Может быть, вернусь в понедельник.

С уважением —

твой чемодан».

На кухне похрапывал дежурный.

ВЫНУЖДЕННАЯ ПОСАДКА

Наш серебристый лайнер благополучно подлетал к аэропорту. Вдруг оба двигателя отказали, и мы начали падать. Если не принимать во внимание крики пассажиров, мы падали в полной тишине.

—   Спокойно, товарищи! — сказал я и посмотрел вниз. Справа и слева простирались бесконечные кварталы большого города, а прямо под нами неторопливо несла свои воды могучая река.

—   Внимание! — объявил я,— Принимаю решение садиться на поверхность реки.

Услышав мой уверенный голос, пассажиры потеряли сознание, и теперь уже в полной, без всяких оговорок, тишине наш серебристый лайнер врезался в спокойную поверхность реки. Вопреки моим опасениям он не утонул. Он нырнул до самого дна и вынырнул обратно. От удара пассажиры вернулись в сознание и начали аплодировать и смеяться. Кроме того, внезапно заработали оба двигателя, и наш самолет стремительно помчался по речной глади, оставляя сизый пенный след. Я быстро разобрался в новой обстановке, чисто интуитивно нащупал фарватер и повел самолет к ближайшей пристани.

Вскоре на берегу засверкали белоснежные строения речного вокзала. Я заложил глубокий вираж и четко пришвартовался к причальной стенке. При нашем появлении на пристань высыпали люди с узлами и чемоданами. Потом появился человек в кителе. По его распоряжению нам подали трап. Пассажиры тепло поблагодарили меня и всю команду и дружно покинули самолет. Вслед за ними по трапу спустились мы. Человек в кителе загородил нам дорогу.

—   А вы куда, товарищи? — с удивлением спросил он.— У вас через десять минут рейс на Астрахань. Вот и пассажиры готовы.

У трапа уже толкалась шумная нетерпеливая очередь. Впереди всех стоял старичок с огромным арбузом в руках.

—   Категорически игнорирую ваше требование,— решительно заявил я.— Вверенный мне лайнер принадлежит системе Аэрофлота.

—   Что с возу упало, то пропало,— сурово заметил человек в кителе,— С той минуты, как ваш самолет коснулся поверхности реки, он фактически превратился в плавающее приспособление, именуемое судном, а юридически перешел в систему нашего пароходства. И давайте не будем задерживать пассажиров.

—   Кончай волынку! — зашумела очередь.— Третий день на узлах сидим, а они, видите ли, где-то там летают.

—   Граждане! — сказал я.— Этот рейс для нас полная неожиданность. Еще час назад мы летели на высоте десяти километров и ни о чем таком не думали.

—   А могли и подумать,— сказал старичок, стоявший первым.— В дороге надо быть готовым ко всему. Возьмите меня. Недавно ездил в Тулу — со своим самоваром. Сейчас плыву в Астрахань — со своим арбузом. Оттуда собираюсь в Одессу — со своими шутками.

—   Товарищи речники, прекращайте саботаж! — крикнул человек в кителе.— Кстати, что это за петлички, нашивки, кокарды?! Немедленно все спороть. Извольте переодеться согласно уставу. И на судне тоже наведите порядок. Продрайте медяшку, окатите палубу. И вырвите вот эти, которые торчат.— Он показал на крылья,— Вы нам ими все берега исцарапаете.

...Из Астрахани мы вернулись бывалыми речниками. Пока грузились новые пассажиры, я поднялся в ресторан.

Там ко мне подсел человек в кителе. Мы пили пиво. Под нами плескалась волна, над нами орали чайки.

—   Охота в небушко-то? — приветливо спросил он.

—   Охота,— сознался я.— Черт меня дернул на вашу речку садиться. Знал бы, не вынырнул.

—   Ну и что? Ну, не вынырнул бы? — Он дружески обнял меня за плечи.— Что бы изменилось? Мы бы тебя зачислили подводной лодкой. Эх, капитан,— задумчиво сказал он, сдувая пену с моей кружки,— никто не знает своей судьбы. В прошлом году один из ваших на пшеничное поле сел. Что ты думаешь? Пятьсот гектаров убрал к осени. Теперь лучший комбайнер района, на груди — орден, на фюзеляже — звездочки. Да что говорить. Ты меня спроси: как я в речники попал? В семидесятом году пошел в магазин «Одежда» костюм покупать. Примерил один, другой, третий. Смотрю — китель висит. Вот этот. Только я его на плечи — тут меня и зачислили. С тех пор и трублю... А до этого я в горсправке служил. Как сейчас помню, иду из школы домой, а навстречу — старушка. Мальчик, спрашивает, как мне на Васильевскую улицу пройти? Объясняю: квартал прямо и два направо. Только сказал — раз! Обнесли меня киоском, телефон поставили, окошечко открыли: горсправка. Вот такие дела. Ухо надо востро держать, капитан!

—   Нет,— твердо сказал я.— Мне ваше смирение перед судьбой непонятно. Я буду драться до конца. Я, пока шел в Астрахань, с каждой стоянки телеграфировал. И в Аэрофлот, и в пароходство.

—   Ну и какой результат?

—   Пока никакого.

—   Не до тебя им теперь,— усмехнулся человек в кителе.

—   Почему?

—   А ты что, не слыхал? Тут у нас катерок на воздушной подушке развил недозволенную скорость и оторвался от поверхности.

—   И что?

—   Как что? Твой Аэрофлот его вмиг зацапал и поставил на линию. Кажется, «Свердловск — Воронеж».

—   Послушай,— обрадовался я.— Это как раз моя бывшая линия. Теперь самое простое — обменяться.

—   И не мечтай, капитан,— сказал человек в кителе.— Этому не бывать. Суди сам: сегодня тебя отпустят, завтра буксир попросится, послезавтра — баржа. Нет, капитан, ты теперь до гробовой доски речник.

Я уткнулся в кружку и заплакал.

—   Ну, брось, брось,— ласково сказал он и подлил мне свежего пива.— Давай-ка споем лучше, что л^. Нашу, речную.

—   Давай споем,— сказал я сквозь слезы.— Речную так речную.

Мы обнялись и затянули: «Из-за острова на стрежень...»

После второго куплета нам дали категорию, после третьего — поставили в график филармонии, а четвертый мы пели уже на гастролях, в Кисловодске: три концерта в день, из них один шефский.

—   А ты говоришь, не вынырнул бы,— сказал мой партнер.— Идем, вызывают на бис.

НОВЫЙ ДИКТОР

На студии телевидения появился новый диктор.

Это был обаятельный молодой человек с пытливым взором. Он обладал завидным умением смотреть собеседнику прямо в глаза. И голос у него был прекрасный — ровный, густой, с мужественным рокотанием, теплый и торжественный одновременно. Словом, этот юноша родился телевизионным диктором.

Единственный, заданный ему для проверки вопрос был:

—   В чем, по-вашему, заключается принцип дикторской профессии?

—   Главное в работе диктора — ничего не выдумывать и говорить то, что есть.

—   Неплохо сказано,— заметил главный режиссер.

Вскоре молодой человек появился на телевизионных экранах. Первое время ему поручали зачитывать программу передач. Затем ему доверили объявления самих передач перед их началом. И тут произошел маленький казус. Объявляя передачу «В мире поэзии», диктор, в полном соответствии с лежавшим перед ним текстом, сказал, что перед зрителями выступят молодые поэты города.

Помолчав, он добавил:

—   Впрочем, не такие уж молодые.

Главный режиссер был очень сердит.

—   Что это вы там сболтнули в эфир насчет «не таких уж молодых»? — раздраженно спросил он.

—   Но ведь они действительно не молоды,— ответил диктор.— Каждому из них далеко за тридцать.

—   Они не молоды как люди, но не как поэты,— строго вразумил режиссер.— Это во-первых. Во-вторых, вы же сами сформулировали принцип: говорить только то, что есть. А перед вами есть точный текст, не допускающий никаких толкований.

—   Говорить то, что есть, в моем понимании означает говорить правду,— с достоинством ответил диктор.

—   И что, вы всегда говорите правду?

—   Да,— безмятежно ответил диктор.

—   Кто этому вас научил? — нахмурился режиссер.

—  Мама.

На первый раз ограничимся выговором,— сказал режиссер.

—   Уважаемые товарищи! — объявил диктор на другой день.— Сейчас вы увидите премьеру телевизионного спектакля «Найти себя». Спектакль посвящен научной проблеме, которая давно решена жизнью. К сожалению, репетиций было недостаточно и актеры плохо знают текст. Просим не обращать внимания на режиссуру: режиссер — случайный человек на студии. Итак, если хотите, смотрите премьеру телевизионного спектакля. А если не хотите, то переключитесь на вторую программу: там идет хороший фильм, гораздо лучше этого спектакля.

Главный режиссер был взбешен, но ему не хотелось расставаться с обаятельным молодым человеком, рожденным, чтобы быть телевизионным диктором. Он обдумал положение и не нашел ничего другого, как позвонить его маме.

—   Это вы научили сынка везде и всюду говорить так называемую «правду»? — гневно спросил он.

—   Поверьте, я глубоко раскаиваюсь,— вздохнула мама.— Я сказала ему об этом всего один раз, когда ему не было и трех лет. С тех пор он никогда ничего не скрывает. Например, однажды он сообщил мне, что видел отца с другой женщиной. В результате он вынудил нас с мужем разойтись. Кто мог знать, что ребенок окажется таким впечатлительным?

Режиссер положил трубку, вызвал к себе диктора и в кратких выражениях известил, что увольняет его.

Через некоторое время в центральном универмаге города появился новый диктор. Его баритон привел директора универмага в восхищение.

—  Пожалуйста, пройдите по нашим, отделам, познакомьтесь с их деятельностью — и к микрофону, за работу.

Вскоре в гулких торговых залах разнесся бархатный голос нового диктора:

—   Уважаемые покупатели! В отдел кожаной галантерии нашего универмага поступило пятьсот дамских сумочек импортного производства. Четыреста пятьдесят из них раскуплены работниками универмага. Сорок девять лежат под прилавком и предназначены для знакомых. Одна сумочка выставлена в витрине. Приглашаем вас посетить отдел кожаной галантереи и приобрести эту сумочку.

Через некоторое время в городском Дворце спорта появился новый диктор. Он дебютировал на встрече двух популярных клубов.

—   Уважаемые зрители,— сказал диктор.— Сегодня в нашем дворце состоится матч двух ведущих команд, результат которого не изменит их положения в таблице первенства. Поэтому вряд ли они будут стараться...

Недавно я встретил его на привокзальной площади. Он стоял у распахнутой дверцы экскурсионного автобуса и вещал в мегафон:

—   Экскурсионное бюро приглашает вас совершить малоинтересную поездку по нашему городу. Маршрут проложен так, что вы увидите в основном ничем не примечательные здания и улицы. В заключение поездки вас угостят обедом в ресторане «Кристалл», который местные жители обходят за пять кварталов.

В автобус, посмеиваясь и подмигивая экскурсоводу, дружно перла жизнерадостная приезжая публика. Она была уверена, что экскурсовод шутит.

НА МАЧТЕ

Около одиннадцати вечера появляется юноша на велосипеде. Он в кожаной куртке, воротник поднят. Осень. Велосипед дорожный, с широко раскинутым рулем. Велосипедист едет по тротуару. Останавливается, прислоняет машину к стене. Достает короткую металлическую трубку с поперечной рукояткой — торцевой ключ — и отмыкает незаметную прохожим, выкрашенную под цвет стены коробочку. В ней упрятан рубильник. Юноша опускает ножи, в них проскакивает искра, и малиновая надпись «ГАСТРОНОМ» гаснет. Он запирает коробку и едет к следующему магазину. Гаснет «РЫБА», гаснут «ФРУКТЫ», гаснет «КНИЖНЫЙ МИР». Заодно он отключает рекламу джемов и противопожарный призыв. Такая у него работа.

Улица становится скромнее и просторнее.

По карнизу высокого здания бежит огненная строка: городские новости — зеленым, репертуар кинотеатров — синим, транспортные аварии за истекшие сутки — красным, погода на завтра — белым. Вслед за погодой несколько секунд плывут четырехцветные квадратики — как слоеный мармелад по конвейеру кондитерской фабрики. Последний квадратик доезжает до края... над карнизом темно.

Но еще остались широкие светящиеся окна первых этажей и желто-розовая мозаика домашних окон.

Полночь. Нет мозаики.

Час ночи. Погасли рестораны.

Половина второго. Последний трамвай, немилосердно скрежеща на поворотах, уходит в депо.

Два часа. Дежурный горсвета нажимает кнопки — и пятикилометровые проспекты падают во тьму.

Часом позже окрепший ветер разрывает тучи и полную силу набирает луна. Ровный мертвенный свет заливает открытые пространства города и его крыши. Великолепное сияние струится в тысячи окон. Нежные голубоватые лучи просвечивают кисейные занавеси, ложатся на полы и стены, тускло вспыхивают в зеркалах, дверях, в застекленных фотографиях, в никелированных боках чайников, в кафеле кухонь.

За одним из окон просыпается лунатик.

Он лежит неподвижно, впитывая широко раскрытыми глазами отраженный свет. Рядом посапывает жена. Он осторожно выползает из-под одеяла. Пол приятно холодит пятки.

Лунатик в черных сатиновых трусах и шелковой фиолетовой майке. Резинка у трусов завязана курчавым узелком. Узелок спрятан в подшивку, но упрямо вылезает оттуда и пружинит под пальцами.

«Черт с ним, с узелком,— думает лунатик.— Не на танцы же я собрался».

Он стоит, опершись обеими руками о подоконник. Луна прямо против него — идеально круглая, розовая, в таинственных тенях, от которых ее свет кажется еще чище и тревожней.

—   Странное все-таки у меня влечение,— бормочет лунатик, выдирая шпингалет из тугого гнезда,— И откуда взялось? Родители — простые люди, и сам я в дневное время — обычный человек. И жена моя — обычная женщина: официантка в шашлычной. И дети мои куда как незамысловаты: учатся себе в школе, сын марки собирает, дочь в хоре поет. Ничего особенного она там не поет.

«Нет, ей-богу, это не влечение, а какой-то бред, каприз, прихоть,— думает он, раздвигая створки окна и тяжело переваливаясь через подоконник.— Отчего, когда можно спокойно храпеть рядом с горячей от здорового сна женой, отчего вместо этого я должен вылезать на стужу, на ветер и шататься, как привидение, по пустынному безрадостному городу?»

Полуметром ниже окна в стену загнан железный костыль, и к нему через изолятор прикреплена растяжка троллейбусных проводов.

«Интересно, как бы я вылезал, не будь под окном этой растяжки?» — размышляет лунатик, нащупывая пяткой костыль. Костыль чрезвычайно холоден и обжигает пятку.

—   Не было у нас в роду ни поэтов, ни канатоходцев,— вспоминает он, шагая по растяжке, скользкой от инея.— Вот разве дядя Толя был со странностями: на моей свадьбе сидел-сидел да как прыгнет на стол с вилкой в зубах. Но на него определенно водка подействовала, а отнюдь не луна.

Проволока скрипит под грузом. Лицо у шагающего повернуто к луне, боковым зрением он догадывается о семиметровой пропасти под ним, но не ощущает по этому поводу никакой тревоги.

Пройдя растяжку, он переходит на провода. Он хорошо знает, куда идет.

«Куда я поперся в этакий час? — размышляет он.— Что я там позабыл? Кто меня там ждет? Кому я нужен, босой, в трусах до колен, в дурацкой фиолетовой майке, всклокоченный, с опухшими от сна глазами и общим безумным выражением лица?»

—   Нет, скорее всего, у меня с психикой не в порядке,— говорит он вслух, вместе с проводами пересекая просторную площадь, на которой в этот час нет ни души.— Надо будет показаться врачам.

Луна идет теперь впереди него, немного правее, задевая гребни крыш. Чердаки, трубы, антенны вспыхивают на ее фоне силуэтами безупречной четкости и чистоты.

От ходьбы лунатик постепенно разогревается.

—   Что ж меня влечет к тебе, проклятой? — восклицает он, повеселев. До этого он шагал размеренно, а теперь, толкаясь левой ногой, правой скользит по проводу, как это делают дети, скатываясь по ледяной дорожке зимнего тротуара. Перед ним провод — сухой и сверкающе белый от инея, за ним — мокрый и черный.— Допустим, это сравнимо с влечением к женщине. Если меня влечет к женщине, что я постараюсь сделать? Разумеется, сблизиться. Вот в такой же поздний час, без свидетелей, подойти, заглянуть в глаза, положить руки на плечи... Бог с тобой, товарищ,— одергивает он себя,— что за сравнение? Неужели ты надеешься когда-нибудь сблизиться с небесным светилом? В каком, собственно, смысле?

—   Да дьявол с ней, с психикой! — весело вскрикивает он, чувствуя, что хорошо разогрелся.— Вечно мы со своим копанием в душе: отчего мы такие да отчего сякие. Меньше рассуждать надо, больше жить. Ну, идешь по проводу. Ну, не как все. Зато оригинально. Развивает чувство юмора. Ну, ночью. Зато тишина. Привольно дышит грудь. Никого из знакомых не встретишь. Что у тебя еще есть, кроме этих прогулок? Работа? Знаю я твою работу. Семья? Знаю твою семью. Друзья- приятели? Знаю твоих приятелей. А здесь — ночь!

Пустыня! Простор мозгам, масса забавных мыслей. Например, почему меня током не бьет?

—   Почему тебя током не бьет? А птиц видел? Видел птиц на высоковольтных линиях?

Порыв ветра обдает холодом незащищенное тело лунатика и несколько умеряет поэтические восторги.

—   Вряд ли я птица,— самокритично признает он.— А ток просто-напросто отключили.

На выходе с площади троллейбусные провода пересечены трамвайными. Слева, из глубины улицы, по трамвайному проводу, заложив руки за спину и сильно сутулясь, бредет некто. Он одет в полосатую пижаму приятного покроя и на голове имеет вязаную шапочку, а на ногах — мягкие домашние туфли с загнутыми по- турецки носами.

Они встречаются на пересечении.

—   Привет, коллега! — кланяется босой.— Как самочувствие?

—   Будьте любезны пропустить меня по моему маршруту,— хмуро произносит сутулый, не отвечая на приветствие.

—   Непременно, непременно! Хоть и напомню, как всегда, что из-за вас я делаю преогромнейший крюк!

Сутулый презрительно смотрит на босого и морщится, как перед чихом.

—   Послушайте,— весело говорит тот,— если вам не нравится, зачем же вы ходите? Лежали бы в постельке.

Сутулый криво улыбается.

—   Посмотрите на себя: как вы ходите? Как горбун. Ведь вы ее даже не видите! — Размашистым жестом босой указывает на луну. Румяная луна принимает укоризненное выражение.— Она вас, получается, не очень- то волнует. Честное слово, вы извините — но если не нравится, нечего и ходить. Нечего тут шляться,— грубо заканчивает босой.

Сутулый переминается с ноги на ногу, взгляд его полон скепсиса и презрения.

—   А вам, стало быть, нравится? — сухо спрашивает он.

—   Нравится.

—   Идиот! — взрывается сутулый.— Вы больной. Такой же больной, как я. Мы оба больны.

—   Ерунда,— бодро опровергает босой.— Я здоров, нигде ничего не болит.

—   Не юродствуйте,— возмущается сутулый.— Вы меня прекрасно понимаете. Вам тоже стыдно бродить среди ночи по проводам, когда все нормальные люди спят.

—   С чего вы взяли, что все? Взгляните.

В доме на углу светится одинокое окно.

—   Скорее всего, бессонница,— предполагает сутулый.— Или, еще вероятнее, напился и уснул при полном свете.

—   А может, стихи сочиняет?.. Надо из вас этот пессимизм выбивать. Выколачивать надо... Давайте, летом в Ленинград махнем. Я давно собираюсь. Исаакий... Нева... Над мостами побродим... Белые ночи — представляете?

Сутулый глядит на него с ласковым сожалением.

—   Лечить нас с вами надо, молодой человек. Но как? Вот вопрос. Физиотерапия не помогает, медикаменты бессильны, гипноз — чушь. Иглоукалывание пробовал — мертвому припарка... Вы как на провод ступаете? — неожиданно спрашивает он.

—   Черт меня знает, как ступаю,— радостно откликается босой.— Не задумывался.

—   А у меня он, как назло, между пальцами врезается. Между большим и указательным. Прямо через подметку режет.

Он поочередно снимает туфли, растирает ступни, кряхтит.

—   Ходим-бродим, ходим-бродим,— шепчет он, обуваясь.— Стыд, стыд-то какой...

Забрасывает руки за спину.

—   Прощайте, молодой человек.

—   До новых встреч! До скорого свиданья.

Сутулый уходит по троллейбусным проводам. Руки

заброшены за спину, пальцы раздраженно мнут воздух, словно в каждой ладони зажато по резиновому мячику для развития мускульной силы. Турецкие туфли с легким свистом шаркают по проволоке.

—   В Ленинград, а? — кричит вдогонку босой.— Не пожалеете!

Сутулый не оборачивается.

«Неизлечим,— думает он про босого.— Абсолютно безнадежен».

«Вот чудак-человек,— думает босой про сутулого.— Нормальный, а лечится».

Он показывает вслед ему язык, после чего идет направо, по трамвайному проводу. Проходит через весь центр города, постепенно выворачивая влево, и в конце концов снова оказывается на троллейбусной трассе. Затем, знакомым уже способом, по растяжке, он достигает стены огромного Зданияс многоколонным фронтоном. Ловко оттолкнувшись, перелетает на пожарную лестницу. Взбирается на крышу. Здесь луна ближе. Ее оранжевый лик разгорелся уже с необычайной силой, прихотливый рисунок теней все более становится похожим на прекрасное женское лицо. Спокойные, неподвижные, очень глубокие глаза встречаются взглядом с человеком на крыше.

—   Я иду, иду,— бормочет он, с поднятой головой пересекая пространную многоступенчатую крышу, удивительным образом не запинаясь на подъемах и не падая на спусках. Наконец он спотыкается, но именно там, где надо. Это противоположный край крыши.

Он спускается на несколько ступенек по висящей здесь лестнице. Пятки вновь нащупывают опору: кабель толщиной в полено вываливается из специальное оконца в стене и, на некотором расстоянии провиснув от собственной тяжести, взмывает затем ввысь, к телевизионной мачте.

—   Я иду, иду к тебе,— повторяет он, подымаясь по кабелю, как воздушный гимнаст над цирковой ареной.— Я здесь, я иду.

В основании мачта широка, и лестница подымается ломкими отрезками, наискось, из угла в угол. Луна то слева, то справа, молча и сочувственно следит она за его подъемом, светя ему, как из заточения, через решетку конструкций.

Наступает высота, где мачту раскачивает ветер, а ступени идут вертикально, и вот самая верхняя площадка ходуном заходила под ногами: выше — ничего, выше — она, ее спокойное задумчивое лицо...

Сутулый уже здесь, но теперь они не видят и не воспринимают один другого.

Перламутровым сиянием облиты двое на мачте.

—   Хорошо тебе? — спрашивает луна.

—   Хорошо-то хорошо,— отвечает сутулый,— Да ничего хорошего. Стыдно...

Он уходит. Босой остается один.

—   Хорошо тебе? — спрашивает она.

—   Да. А тебе?

Проходит неизвестно сколько времени, и она отвечает:

—   И мне хорошо. А теперь иди. Тебе пора.

Обратный путь он обычно помнит плохо, в нем нарастает беспокойство. Возвращаются прежние мысли.

—   Нет, все-таки это не чувство и даже не прихоть,— с горечью говорит он себе.— И даже не бред, а именно болезнь.

Провода успели побелеть от инея снова.

Он влезает в комнату, садится на подоконнике. Ничего не изменилось.

—   Мне повезло, что у нее поздняя и тяжелая работа, от которой она так крепко спит...— думает он, глядя на жену.— Бедняжка... Как славно, что она никогда не просыпается. А то бы замучилась: что за радость — жить с припадочным?

Жена дышит тихо и спокойно, как здоровый ребенок

Он ложится рядом и быстро засыпает.

Жена осторожно сползает с постели. Поправляет на нем одеяло. Запирает окно. Ежась от ледяной свежести, идет в кухню. Луна светит теперь сюда.

Жена закуривает сигарету, забирается с ногами на табурет. Обхватив колени, она курит и глядит на луну, стоящую высоко над крышами.

С глухим воем проносится внизу первый троллейбус.

Она встает и смотрит вниз, на улицу.

Из-за угла выезжает велосипедист. Въезжает на тротуар, прислоняет велосипед к стене. Отмыкает коробочку, поворачивает рубильник. Вспыхивает малиновая надпись: «ГАСТРОНОМ».

ЧУДО

Каждый день он ждет чуда. Утром он сбегает по лестнице к почтовым ящикам. Там должен быть конверт. Узкий, из необычайно твердой бумаги, с красивыми крупными марками, с круглыми и прямоугольными штемпелями, с надписями на двух языках: русском и... Ни в одной другой стране мира у него нет знакомых, поэтому неясно, каким будет второй язык. Трудно также предугадать содержимое конверта. Это могут быть: приглашение на фестиваль фильмов в Италию, вызов на работу в секретариате ООН, валютный перевод за постановку пьесы в Париже и многое, многое другое. Шансы содержать то или иное у конверта абсолютно равны, так как адресат не имеет никакого отношения к кинематографу, никогда не писал пьес и не нужен Организации Объединенных Наций ввиду полного незнания иностранных языков.

Но ведь он ждет чуда. Еще издали он пытается разглядеть, не белеет ли в щели почтового ящика. Белеет! Он достает конверт, отвернувшись. Мнет его в пальцах. Конверт, к сожалению, обычного формата, и марка на нем напечатана заранее. Он не мог прийти из другой страны. Что ж, и наша страна велика, и в ней немало возможностей для чудес. Это может быть сообщение о том, что ВДНХ награждает его автомобилем «Запорожец» за большие успехи в развитии бригадного подряда. Это может быть приглашение прийти и получить орден за участие в парашютном десанте на Северный полюс. Это, наконец, может быть давно ожидаемый ответ от знаменитого писателя. Шансы содержать то или иное у конверта абсолютно равны, так как ожидающий чуда имеет очень смутное представление о бригадном подряде, парашютистов видел только на фотографиях, а писатели, даже самые знаменитые, способны ответить только в том случае, когда сперва сами получат письмо.

Что ж, источником чуда не обязательно должны быть незнакомые люди и организации. Чудом могут одарить родственники и друзья. Это может быть приглашение от старинного друга, ведущего актера академического театра, народного артиста республики — приглашение на свадьбу его сына, которая состоится в банкетном зале ресторана «Звездный». Это может быть печальное сообщение о безвременной кончине восьмидесятитрехлетнего дедушки, проживавшего в Москве, и о том, что по завещанию дедушка оставил ему часть библиотеки, включая полных Конан Дойла, Джека Лондона и Жюля Верна, а также шахматы ручной работы и костяной нож для разрезания страниц. Это, наконец, может быть письмо от киевской тетки, где она сообщает, что выслала племяннику шесть килограммов вишневого варенья в двойной целлофановой упаковке, и просит срочно сообщить, благополучно ли оно дошло. Все это может с равным успехом содержаться в конверте, так как знакомство адресата с народным артистом ограничено посещением спектаклей с его участием, и этого, пожалуй, недостаточно для приглашения на свадьбу сына; а тетка живет не в Киеве, а в Кирове; дедушка действительно умер, но давно и ничего не завещав внуку.

Нет, предугадать чудо, затаившееся в конверте, невозможно. И это тем более приятно: чудо на то и чудо, чтобы быть неожиданным.

Он обрывает конверт по краю, запускает в него пальцы и вытаскивает полоску папиросной бумаги. Тусклые от сильно побитой копирки буквы сообщают, что получателю сего надлежит приготовить свою собаку к очередной городской выставке, каковая состоится в парке культуры и отдыха шестнадцатого июня. Для этого ему следует не позже чем за неделю предъявить в клуб собаководства справки о прививках и уплате налога.

Подпись под письмом выглядит так: СГК.СДС. Он долго смотрит на нее. Никогда не расшифровать ему эту аббревиатуру. Никогда не прийти по означенному адресу. И шестнадцатого июня в парке культуры и отдыха напрасно будут ждать его прихода, задерживая парад, сдерживая на поводках гулко лающих догов и доберман- пинчеров, покрикивая вертлявым болонкам и пуделям: «Сидеть!», «Место!». Он не придет. У него нет собаки. И никогда не было. Мог ли он, никогда не имея собаки, ожидать письма из клуба собаководства? Конечно, не мог. Это совершенно неожиданное письмо. Это чудо. Это чудо, которого он ждет каждый день.

И оно явилось.

ОН У НАС ЕСТЬ

Умирал последний стеснительный человек на Земле. Конечно, он не был полностью уверен, что он последний, но, давно не встречая себе подобных, постепенно скло- t   нился к такому выводу. О том, что он единственный

стеснительный человек на Земле, он никому не говорил, так как стеснялся. И его соседи понятия не имели, с каким редким человеческим экземпляром им довелось жить через стенку.

Последний стеснительный человек на Земле умирал в одиночестве, так как в молодости постеснялся навязать свое общество какой-нибудь женщине, и не было сейчас возле его постели ни жены, ни детей. Он умирал в одиночестве и тишине, если не обращать внимания на музыку, доносившуюся от соседей; обращать же на нее внимание он стеснялся. Если он и не был самым последним среди стеснительных людей Земли, то наверняка был первым среди них.

Вот и сейчас, умирая, он стеснялся вызвать «скорую помощь».

«Между тем,— думал умирающий,— еще не поздно позвонить, и, возможно, меня спасут. Но что я скажу, позвонив? Что умираю? Сейчас в этом огромном городе умирает несколько десятков людей. Каково мне будет ехать в машине «Скорой помощи», под заботливой опекой врачей, зная, что где-то эту машину ждет другой, тоже умирающий, но после более полезной жизни, человек? Но если я постесняюсь сказать оператору «скорой», что умираю, мне и не подумают выслать машину, а посоветуют принять таблетку и утром обратиться в районную поликлинику... Нет, звонить не имеет смысла. Во-первых, потому что я стесняюсь. Во-вторых, потому что у меня нет телефона».

Телефона у него не было, так как в свое время он постеснялся подать соответствующее заявление, зная, что есть люди, которым этот аппарат нужнее, чем ему. Телефон был у соседей, но он стеснялся беспокоить их в поздний час, так как умирал ночью. Он, конечно, мог бы умереть и днем, но постеснялся сделать это в рабочее время и тем самым произвести неприятное впечатление на коллег.

«Да,— думал умирающий,— немного жаль, что я постеснялся подать заявление на телефон. Немного грустно, что я стесняюсь побеспокоить соседей».

«Слушай песню мою,— вибрировала соседская стена голосом известной эстрадной певицы,— для тебя лишь пою...»

Умирающий внимательно выслушал ее песню, так как стеснялся не выполнить чью-либо просьбу. Затем стена заходила ходуном под воздействием танцевальной музыки в ритме «рок», и он вернулся к прерванным размышлениям.

«Вот умираю я, последний стеснительный человек на Земле. У них, оставшихся, не будет больше стеснительных людей. Возможно, поначалу они не заметят этого ничтожного исчезновения. Но постепенно... Например, соседи».

Соседями умирающего были бездетные супруги, работавшие на своих производствах посменно. Когда их смены совпадали, супруги веселились вместе. А когда не совпадали, муж веселился с подругами, а жена — с друзьями. Потом каждый из них допрашивал соседа: с кем тут ночью гудел (гудела) мой (моя)? Но последний стеснительный человек на Земле никогда не говорил им правды, так как стеснялся разрушить их прочное семейное счастье.

«Я умру, сюда въедет другой человек и начнет запрещать им все, что стеснялся запрещать я. Как же им жить дальше? Кто станет терпеть их децибеллы по ночам? Кто будет давать им трешку до получки и без возврата? Кто будет мыть за них пол в общем коридоре и менять перегоревшие лампочки? А если их гости, из здорового чувства юмора, снова подожгут дверь его квартиры, кто, стесняясь беспокоить пожарную команду, сам потушит огонь, пусть и ценой потери пальто и костюма? И можно ли ожидать, что новый сосед столь же тщательно сохранит в тайне их взаимные дополнения к прочному семейному счастью?»

Представив себе дальнейшую судьбу соседей, умирающий подумал, что порядочный человек на его месте просто постеснялся бы умирать. А ведь есть еще и сослуживцы. Сколько неприятностей принесет им его кончина! Особенно тем, на чью долю выпадет устройство похорон. Сам он очень хорошо знал эти хлопоты, так как стеснялся отказываться от них, чтобы дать возможность отказаться другим, менее одаренным стеснительностью.

Наконец, люди вообще, среди которых не станет последнего стеснительного... Кто тогда будет уходить в отпуск зимой? Дежурить в праздничные дни? А в конце месяца? Кто у них останется на рабочем месте, когда все разбегутся по магазинам? Кто соответственно будет покупать то, что продается в начале месяца? А старушки? Кто уступит им место в трамвае или автобусе?

«Любишь меня или нет? — спросила та же певица посредством сотрясения стены.— Любишь меня или нет? Решай скорее...»

«Сейчас, сейчас...» — мысленно откликнулся умирающий, усмотрев в словах песни просьбу поторопиться с решением.

Он еще раз представил, сколько неудобств внесет его смерть в жизнь соседей, сослуживцев и многих незнакомых ему людей. Он понял свое место на Земле, свою ответственную роль последнего стеснительного человека на ней — и окончательно постеснялся умирать. Он решил пожить еще немного, сколько получится, на сколько его хватит.

Первым его побуждением было обрадовать этой новостью соседей, но, судя по тому, что за стеной затянули протяжную народную песню, дело шло к рассвету, и он постеснялся беспокоить людей в столь позднее время. Он ограничился тем, что встал с постели, прошел по квартире, всюду включил свет, посмотрел на себя в зеркало и хотел показать себе язык... но постеснялся.

Так умирал, но не умер последний стеснительный человек на Земле. Да, не умер! Можете не волноваться, товарищи: он по-прежнему живет среди нас. Он у нас есть.

ПОД АРКОЙ

Смутную тревогу навевают тоннели, проходы под арками, подземные переходы. Даже и днем лежащие в них тени замедляют вступающим шаг, а вечером, да еще зимой, да когда от единственной уцелевшей, оттого что спрятана в решетчатый колпак, лампочки, упадает к ногам решетчатая же тень, а дальний конец прячется в густой тьме — не позавидуешь входящему под своды, если он не самбист и не каратист, а Веретенников таковым не был. Но не было и иного прохода к его подъезду, вернее, был, но еще страшней: через дыру в заборе соседней стройки и по узкой тропе вдоль котлована.

Каждый вечер, возвращаясь с работы, ждал он неприятностей от прохода под аркой, хоть ничего никогда не случалось ни с ним, ни с другими жителями дома. Все не случается до поры до времени, и, как ни готовься, она всегда внезапна, эта пора.

Человек выскочил из-под арки и вскинул руки, как если бы Веретенников ехал в танке, а впереди лежала ценная хрупкая вещь:

—   Стойте! Туда нельзя!

Был человек одних лет с Веретенниковым, то есть зрелого возраста, с узким лицом, упрятанным в очки, в поношенной дубленке, к каковой полагалась бы соответствующая шапка, но был именно без шапки.

Веретенников и взмаху и возгласу повиновался моментально, весь вид испуганного мужчины доказывал, что это не шутка и что «туда» действительно нельзя. Веретенникову показалось, что он уж и сам догадывается, почему нельзя, и все же не мог не спросить; и голос выдал, что он, еще не зная в точности причины, уже напуган не меньше незнакомца:

—   Почему... нельзя?

Не имевший шапки обхватил голову и встрепал себе волосы, как бы приводя себя в чувство:

—   Там... человека убили...

Одновременно с подтвердившимся ужасом Веретенников ощутил глубокое удовлетворение — оттого, что наконец подтвердилась его ежевечерняя тревога. Вот оно и случилось, но, слава богу, не с ним, а могло бы и с ним, появись он минутой раньше.

«Я же говорил, я предупреждал... Интересно чем?»

—   Трубой,— предугадал его вопрос встрепанный.— Кровищи! Сам на спине, а труба сверху. Огромная, лица не видать. По-моему, это геликон.

Веретенников взглянул на него с недоумением.

—   Не знаете, что ли? — рассердился встрепанный и сильно потер замерзающее без шапки ухо.— Толстая такая, с раструбом. Басом играет: тум-па-па, тум- па-па...

—   Я... посмотрю? — попросился Веретенников, словно мальчишка-безбилетник у контролера на входе в парковый аттракцион. Этим тоном он признавал за встрепанным как за первооткрывателем право на допуск к зрелищу.

Встрепанный разрешающе отступил. Веретенников шагнул под арку... Труп лежал у стены, разбросав руки и ноги, освещенный решетчатой тенью лампы. Клапаны геликона празднично сверкали.

Внезапно правая рука трупа шевельнулась! У Веретенникова остановилось дыхание. Рука приподнялась и уронила пальцы на клапаны. У себя над плечом Веретенников услышал шумное дыхание встрепанного. Он почувствовал, что страх в нем достиг предела, во встрепанном же продолжает расти, и ему захотелось показать полное присутствие духа.

—   Это агония,— объяснил он.

—   Она,— согласился встрепанный.— Что же делать?

Агония, впрочем, длилась считанные мгновенья: пальцы замерли, не обнаружив способности к переборке клапанов.

—   Надо сообщить куда-то,— предложил встрепанный.

Веретенников к этому моменту уже окреп духом.

—   Что ж, сообщайте,— разрешил он. Поежился, представив, как пойдет через пустырь. Но не успел и шагу сделать, как встрепанный вцепился ему в рукав:

—   Нет! Никуда вы не пойдете! Я не собираюсь единственным свидетелем оставаться!

—    Я не свидетель,— возразил Веретенников.— Я себе мимо шел, а вы тут выскочили, кричите: «Нельзя, нельзя!» А я и не собирался.

—   Неправда,— закипая от ярости, закричал встрепанный,— врете, врете! Вы живете в нашем доме, что я, впервые вас встречаю, что ли?

Веретенников достал сигареты, закурил.

—   Слушайте, а с чего вы вообще взяли, что мы свидетели?

—   Но мы же видели...

—   Но нас-то никто не видел. Идемте, обойдем через пустырь. И не думайте, что мы совершаем...— Он затруднился сформулировать.— Ему ведь уже не поможешь?

—   Да,— согласился встрепанный, продолжая топтаться на месте.

—   Так идем?

—   Идем,— решился наконец встрепанный.

Но тут странный звук, исторгнутый из-под арки, приковал их к месту. Это был стон, хриплый, но при том не лишенный приятности вследствие загадочной ровности тона.

—   Агония,— еще раз объяснил Веретенников, но теперь было ясно, что уходить нельзя. Не успели.

—   Это из него душа уходит. Господи помилуй...— содрогнулся встрепанный.

—   Вы еще помолитесь.

—   Не знаю слов,— очень серьезно признался встрепанный.— А так бы в самый раз...

Стон повторился, на этот раз настолько музыкальный, что не оставалось никаких сомнений в его происхождении. Свидетели переглянулись. Стон оборвался. Прошло несколько томительных мгновений... И трубный глас чудовищной силы грянул под низкими сводами:

—   Тум!.. Тум!.. Па-пам-пам...

Прямо на них шел труп, раздувая щеки и извлекая из своего сверкающего инструмента звуки, в которых, при всех погрешностях исполнения, можно было узнать «Свадебный марш» Мендельсона.

Выйдя из-под арки, он отнял губы от мундштука, хекнул, рывком освободился от геликона и бережно уронил его к ногам.

—   Ах, эта свадьба, свадьба... пела... плясала! — сообщил он радостным звонким голосом.— Мужики! Выпьем!

Он полез в карман пальто, пошарил там, а когда вытащил руку обратно, она оказалась вся обагренная черной под светом фонаря жидкостью.

—   Разбил...— обескураженно выговорил труп.— Мужики! Не судьба.

Он взгромоздил на себя инструмент и побрел по тротуару, гулко ухая, на этот раз вроде бы невпопад, но Веретенников, внимательно вслушиваясь, узнал и вспомнил: это был сигнал, исполнявшийся в далеком детстве в пионерских лагерях и имевший словесный эквивалент, что-то вроде — «Бери ложку, бери хлеб и садися за обед!»

Он повернулся к встрепанному и развязно произнес:

—   Ну, вот, дурочка, а ты боялась.

Это прозвучало фальшиво, но, поскольку сейчас все, что ни скажи и ни сделай, будет фальшивым, он, настаивая на полном присутствии духа в себе, еще и щелчком послал вслед трупу непогашенную сигарету.

Впрочем, встрепанный этого оценить не мог: он уже бродил под аркой и разыскивал шапку.

СТОЛБ И БАШНЯ

«Уважаемая Останкинская башня!

С приветом к Вам столб со станции Разуваевка Восточной ж. д. Вы, наверное, получаете много писем от таких, как я. Ну, извините. Но я не из любопытства к Вашей популярности, а задать серьезный вопрос.

Но сначала немного о себе. Я простой деревянный столб, работаю в осветительной сети. Освещаю перрон. Работа несложная. Лампочка в пятьсот ватт в жестяном конусе — весь мой инструмент. Станция маленькая, жизнь идет от и до. Скорые на Москву у нас не останавливаются, имеем два местных и один рабочий, вот и все наше расписание. Но не думайте, что жалуюсь на нашу провинциальную жизнь. Народ у нас хороший, простой, душевный. По телевизорам, благодаря Вам, чего только не видят. А когда гуляют по перрону, обсуждают, так что и я в курсе дела.

Но иногда берет тоска, потому что все интересные события происходят где-то далеко, у Вас в Москве или в других странах. А у нас в Разуваевке ничего не происходит.

Особенно бывает тоскливо, когда перегорает лампочка и монтер Семенов по два-три дня ее не меняет, а вместо этого в полной темноте возле меня же целуется с девушками. Прижмет ко мне и целует. Еще он любит по вечерам сидеть с приятелями в палисаднике и дуть пиво. Глядя на него, я удивляюсь: я молодой, и он молодой, но он ни о чем не мечтает и счастлив. Чем же он счастлив, не могу понять. Меня же в такие ночи, когда темно и тихо, разламывает от тоски. Так хочется вырваться и зашагать куда глаза глядят.

И вот возникает вопрос, с которым я и решил обратиться к Вам: могу ли я, простой деревянный столб, когда-нибудь стать таким же известным, как Вы? Или это вообще невозможно? А если возможно, то что мне делать? Можно ли этого достичь у нас на станции или надо куда-то переезжать?

Напишите мне, если не секрет, с чего Вы начинали, кто помогал. Мы тут о Вас часто спорим. Некоторые говорят: чтобы стать как Вы, нужен талант. А некоторые — только не обижайтесь — что все по блату. Напишите откровенно и не смейтесь над моим письмом, ведь я еще молодой, свежий, недавно ошкуренный.

Старые столбы смеются над моими мечтами, а мне их философия противна и ненавистна.

Жду ответа, как темнота света.

С глубоким уважением неизвестный Вам столб».

«Дорогой столбик!

Прости, что долго не отвечала. Таких писем я действительно получаю немало.

Что тебе посоветовать? Конечно, старые столбы не правы: мечтать надо. Но, мечтая, не забывай, что у тебя и сейчас интересная и в чем-то даже творческая работа. Ты несешь людям свет! Пойми, можно быть счастливым и на скромном перроне маленькой станции. А мечтать надо, в этом ты прав.

Прости, что пишу кратко, очень занята: транслирую три программы, на четвертой прохожу профилактику; снимаюсь в фильме, позирую фоторепортерам; принимаю делегацию бельгийцев на смотровой площадке; в ресторане у меня деловые люди из Скандинавии, с минуты на минуту жду японцев и мексиканцев.

С сердечным приветом твоя Башня.»

«Уважаемая Башня!

Ваше письмо получил давно, но стеснялся отвечать из-за Вашей занятости. Но все-таки решился продолжить нашу переписку, если она Вам не надоела.

Вы пишете, сколько у Вас событий: и японцы, и профилактика. У меня ничего такого нет. Но Вы, конечно, правы, что моя работа приносит пользу людям. На днях одна девушка торопилась на поезд, уронила кошелек, рассыпала мелочь, но, пользуясь моим освещением, собрала все до единой монетки. Поезд, правда, ушел.

Но хочу сказать откровенно, хоть и вижу, что моя работа полезная, счастья от этого почему-то нет. А мечты все больше кажутся несбыточными, и по-прежнему угнетает неподвижность.

Монтер Семенов женился. Недавно пришел ночью на перрон и стал биться об меня лбом. Но это Вам неинтересно. Вы, может, даже не дочитаете такое скучное письмо. Ну, если дочитаете, очень прошу, ответьте. Ваши письма для меня как голос из того мира, о котором я уже неизвестно зачем мечтаю. Я уже не такой молодой. Высох, побурел, затвердел.

Остаюсь искренне преданный Вам

столб».

«Милый столб!

Прости, опять задержалась с ответом. Много работы, и огромная почта. Но твои письма трогают меня, поверь, я принимаю твою судьбу близко с сердцу. Не хандри, дружок, и не стесняйся писать. Если не отвечу в этом году, то в одном из ближайших — непременно. Извини, только что позвонили: надо меняться программами с Парижем. Выше голову!

С наилучшими пожеланиями твоя Башня».

«Уважаемая Башня!

Давненько Вам не писал, да и о чем теперь? Смешно вспоминать глупости, которые я излагал Вам, когда был молодым, и которые Вы поддерживали во мне, советуя бодриться и верить. Когда-то смеялся над старыми столбами, над их боязнью покинуть привычное место. Теперь сам в возрасте и понял наконец: ничего хорошего не будет, если все захотят стать знаменитыми и бросятся в столицы. Жизни столько башен не надо, ей столбы нужны, много столбов. Годы прошли, пока я созрел до этой мысли, и теперь я по-настоящему счастлив.

У нас перемены: снесли старый вокзал и построили новый, красивый. Есть и другие новости: в нашей осветительной сети появилась молодежь. Это, представьте себе, совсем другие столбы, не деревянные, а бетонные. Работают они хорошо, ничего не скажу. Но если бы Вы слышали, как они гудят по ночам! Мы так никогда не гудели.

Монтер Семенов ушел от жены, но далеко на нашей маленькой станции не уйдешь. Снова был ночью у нас на перроне. Бился лбом, но не о меня, а о новый, бетонный.

Думаю, этим письмом Вы впервые останетесь довольны: как видите, все мои переживания кончились.

С уважением Ваш столб».

«Мой старый друг!

Каждый раз отвечаю с опозданием. Работы все больше, а ведь и я моложе не становлюсь.

Разреши сказать откровенно: твое последнее письмо меня огорчило. Да, твои мечты были несбыточны, и если я прямо не писала об этом, когда ты был моложе, то с единственной целью — не травмировать юную душу, а вовсе не для того, чтобы обманывать и утешать. Но теперь ты сам осмеиваешь мечты своей юности и заодно — порывы новых поколений. Зачем? Несбывшееся есть у всех, даже у меня. Подумай над этим и не обижайся. За долгие годы заочного знакомства я привязалась к тебе. Пиши же, старый ворчун, не забывай.

Желаю тебе долгих лет жизни.

Твоя Башня».

«Милая Вы моя, дорогая Башенка!

Извините такое развязное обращение — но пишу в последний раз. Хорошо Вам рассуждать, что не все мечты сбываются. Тут большая разница: у Вас не все сбылись, а у меня все не сбылись. Не дай бог, случись что с Вами, об этом узнает весь мир. А то, что случилось со мной, никому, кроме жителей Разуваевки, неизвестно, да и их нисколько не трогает.

Вы спросите: почему такой тон и почему последнее письмо? Да потому, что я хоть и жив, но уже не существую в своем первоначальном виде. Вы защищаете от меня новые поколения? Я понимаю, молодость права и прочее, но что я должен думать о молодежи, если сейчас на моем месте стоит железобетонный столб, молодой, предварительно напряженный? Вы спросите: а где я? Отвечу: во дворе у монтера Семенова. Что я там делаю? Как Вам объяснить... Короче, не буду загадывать загадок, скажу прямо: я распилен на дрова. В наших краях отопительный сезон начинается рано, в конце сентября, так что, если ответите до сентября, сделайте в адресе приписку: «двор монтера Семенова, вторая поленница (от забора)». А если будете писать позже... Сами понимаете.

Прощайте. Навеки Ваш... не знаю, как и подписываться... «Навеки Ваши дрова» — смешно?

Просто, как всегда,

Ваш столб».

«Станция Разуваевка Восточной ж. д.

Связи концом отопительного сезона глубоко скорблю поводу кончины моего старого товарища скромного труженика деревянного столба желаю коллективу станции успехов работе тчк Останкинская башня».

БЕДНЫЙ ДЗЮМ, ДИТЯ АРСОПА

С утра пораньше вся ТИТИЛИПОНЯ — Трест Изготовления Типично Интеллектуальной Липы По Объяснению Необъяснимых Явлений — ходила ходуном: из зоопарка сообщили, что в клетке орла-белохвоста неизвестно откуда появилась еще одна особь.

Вскоре орел был доставлен и подвергнут обследованию. При внешнем осмотре ничего неорлиного обнаружить не удалось. Но когда в глотку птице, несмотря на ее бешеное сопротивление, впихнули стеклопровод, и в зале повисла голограмма внутренностей, титилипонцы едва не попадали в обморок: нутро орла было битком набито аппаратурой, напоминавшей Главный Земной Трансфурер. Можно было представить себе уровень цивилизации, уместившей в птичке то, что на Земле занимает всю территорию Антарктиды! В ответ на последовавшие расспросы орел пожимал плечами и разводил руками — то есть, разумеется, у него не было ни плеч, ни рук, но возникало полное впечатление именно этих жестов — и всем своим видом давал понять, что сам не знает, откуда в нем все это взялось.

—   Ты скажи хотя бы, как тебя зовут? — с укоризной спросил кто-то из допрашивающих.

Орел с готовностью клацнул клювом:

—   Дзюм!

Но большего от него добиться не удалось.

Уникальная хирургическая операция, за ходом которой следила вся планета, завершилась успешно. Вместо вырезанной аппаратуры орлу протезировали нормальные орлиные внутренности, и вскоре он уже сидел в клетке зоопарка, привлекая толпы народа. Аппаратуру же поместили под пресс, который, развив свое максимальное усилие в дурдыльон тонн, выжал-таки информацию. Разумеется, она оказалась абсолютно сухой, но достаточно внятной. Тайна орла Дзюма была раскрыта, а вместе с ней человечество впервые узнало захватывающую историю конфронтации трех могущественных галактик.

...Тридцать три фантальона лет назад из галактики номер восемь для рекогносцировки перед предстоящим сражением с галактикой номер сорок четыре в соответствующее пространство был заброшен разведчик. Он облюбовал небольшую планетку и залег на местности, перевоплотившись в разветвленную горную систему

Это была тонкая работа. Разведчику пришлось уйти отрогами в окружающие пустыни и степи, организовать множество вершин, заботясь о том, чтобы ни одна из них не повторяла другую, и внедрить в сознание людей свое имя как якобы название этих гор — «Тянь-Шань». Основательно устроившись, он информировал свой генштаб о том, что готов приступить к работе, но неожиданно получил ответ, что планы командования изменились и его разведданные не нужны. Увы, это была дезинформация, которая просочилась из ледника, медленно сползавшего с одной из вершин. Этим ледником был, разумеется, опытный контрразведчик из галактики номер сорок четыре. Долгое время он успешно морочил разведчику из восьмой все его головы. Но в конце концов разоблачил сам себя: после того, как он неизбежно сполз в нижние долины, прервался контакт с разведчиком из восьмой, и тогда он, плохо подумав, пополз обратно, чего настоящие ледники не девают. Поняв, что все это время его дурачили, разведчик из восьмой буквально окаменел с горя, а разоблачивший себя контрразведчик из сорок четвертой от позора растаял, вытек в ближайшее море, и беднягу разнесло по всему мировому океану.

Впрочем, оба и не подозревали, что все эти годы за ними внимательно наблюдал перевоплощенный в цветок эдельвейса разведчик из супергалактики АБ. Обрадованный гибелью своих поднадзорных, он особенно пышно расцвел в ожидании скорого вызова домой, и в результате именно его сорвал альпинист Сидоров, влюбленный в альпинистку Иванову, влюбленную в пушкинскую поэзию. Сидоров подарил эдельвейс Ивановой, а она засушила его в томике пушкинских стихов. Став плоским, разведчик из супергалактики сильно поглупел и смог передать только то, что очутилось у него перед глазами: «Сижу за решеткой в темнице сырой, вскормленный в неволе орел молодой...» Сообщение было понято буквально, и для вызволения разведчика из неволи на Землю отправили спасателя. Спасатель под покровом ночи проник в зоопарк, разыскал клетку с орлом, перевоплотился в такого же, сел рядом с ним на жердочку и негромко спросил на орлином языке:

—   Это ты, Хрюм? Это я, Дзюм.

—   Отвали, не мешай спать,— ответил хозяин клетки и ударил спасателя клювом. По трагической случайности он попал точно в метаморфозер, отчего спаватель навсегда и непоправимо утерял способность к дальнейшим перевоплощениям. Рано утром служитель, привлеченный громким хлопаньем крыльев, обнаружил в клетке двух яростно дравшихся орлов. Остальное вы знаете.

Написав весь этот ужас, писатель-фантаст сильно устал. «На сегодня все»,— решил он и попросил у жены кофе и бутерброды. Но едва она включила мельничку, как ему в голову пришла история о том, как разведчик перевоплотился в кофейное зерно и, будучи выпит писателем-фантастом, перевоплотился у него в мозгах в сюжет о том, как он перевоплотился.

«Ну, почему, почему я обречен всю жизнь вырабатывать сюжеты о перевоплощениях? — горько подумал фантаст.— Почему я ни разу в жизни не написал об утренней прогулке с собакой или о том, как вкусно пахнет от машины, развозящей по булочным хлеб?»

Но он не был бы удивлен этой своей особенностью, если бы сознавал, что на самом деле является старым изношенным АРСОПом — Автоматическим Разработчиком Сюжетов о Перевоплощениях — одним из тех, которые вот уже фантальоны лет подряд рассылаются из Союза Крепко Задумчивых Миров в виде тактичной и бескорыстной помощи тамошнего объединения писателей-фантастов творцам этого жанра на молодых планетах трехмерного пространства.

ПУТЕШЕСТВИЕ БУДЕТ ОПАСНЫМ

— Внимание! Туристическая ракета в созвездие Лебедя отправляется через десять минут. Мы побываем на планете Дунь-Плюнь, населенной самыми разными существами, в том числе и разумными. Внимание! Раздаю брошюру с правилами поведения, внимательно прочтите, особенно тридцать вторую страницу.

Поехали!

Почему пахнет уксусом? Кто везет мясо для шашлыка? На планете Дунь-Плюнь разводить огонь строжайше запрещено. Планеты этого типа сгорают вместе с приданными им противопожарными средствами ровно за тринадцать минут. Кстати, курящим поэтому лучше подзарядиться сейчас, пока летим. Так сказать, авансом. Товарищ! Я сказал: «Курящим», а не пьющим. С этим лучше вообще не разгоняться, в связи с особыми свойствами планеты Дунь-Плюнь, о чем каждый должен прочесть на тридцать второй странице.

...Итак, поздравляю с благополучной посадкой. Выходим по одному. Идем строго по экскурсионной тропе, ничего не трогаем, никого не обижаем.

Товарищи, вы куда? Стойте! Что вы делаете? Какой футбол, какая тренировка? С чего вы решили, что здесь с вами хотят сыграть? Откуда у вас мяч? Сам выкатился? Дайте его сюда. Не пинайте! Бросьте руками. Извините, ваше превосходительство. Темный народ, ваша светлость. Внимание! Смотрим все, запоминаем раз и навсегда: это не футбольный мяч, это президент планеты.

Эй, эй, ребята! Перестаньте стучать в эту дверь, вам туда нельзя. Там начинается другое измерение. А вот такое — другое. У нас с одиннадцати до семи, а там — с семи до одиннадцати. Ваши организмы на это не рассчитаны.

Так. Бабуся! Что это вы такое позволяете? Откуда тут взялся Дворец культуры? Только что не было. Кто вам его построил? Карась, которого выловил ваш муж? Бабуся, вы что, в детстве эту сказку не читали? Не помните? А не возникает у вас желания стать столбовой дворянкой? Возникает? Очень хорошо. Ждите, за вами придут.

Так, а вы трое чего тут барахтаетесь? Не можете расцепиться? А зачем сцепились? Чтоб не качало? А кто вас просил жевать эти листья? Ведь я предупреждал: прочтите тридцать вторую страницу. В условиях сверхвысокого давления и сверхнизких температур из любого здешнего растения выделяется жидкость типа «молдавский рислинг». Нет, жидкость типа «армянский коньяк» тут ни из чего не выделяется. Я не пойму, зачем вы вообще забрались в эти заросли? Охотиться на шести- ногов?! В данный момент на всей, планете имеется только один шестиног. Это вы трое, пока не расцепились. А водятся здесь не шестиноги, а семируки. Но лучше с ними не связываться, потому что у них три руки в боевых наконечниках, еще три — в торговле, а самая длинная — в ближайшем окружении президента.

Эй, граждане, вы что здесь собираете? Немедленно прекратить. Потому что это не клюква. Это местный университет. Тут, может, новый Эйнштейн зреет. Почему кругленькие? Наверно, все отличники. Почему кисленькие? Откуда'я знаю, может, их всех со стипендии сняли. Короче говоря, рассадите обратно. Да не путайте. Вот эти, розовые,— студенты, а эти, темные,— преподаватели.

Что? Спасибо. С удовольствием попробую... Очень вкусно. Настоящий шашлык. Минутку, вы на чем его жарили? На костре? Так. Всем быстро в ракету. В нашем распоряжении ровно тринадцать минут. Товарищ, сбегайте на берег, увидите там старушку возле разбитого корыта. Скажите, сказка кончилась, начался пожар.

Все собрались? Поехали! Девушка, что вы плачете, что вы рыдаете? Планету жалко? Ну, успокойтесь. Ну, тихо. Тс... Только это строго между нами. Могила, да? Слушайте: ни на какой планете вы не были, никуда не летали, экскурсия проходила в специально оборудованном аттракционе. Именно поэтому настоящая планета Дунь-Плюнь в созвездии Лебедя до сих пор цела.

ВО СНЕ И НАЯВУ

Всем, всем, всем! Разыскивается опасный преступник, сотрудник Института мысленных завихрений Митятяйкин! Изобретенный им регулятор сознательности воздействует на окружающих в радиусе до полукилометра, повышая сознательность любого человека в сотни раз!

Одним движением руки Митятяйкин развалил родной институт: едва регулятор заработал, как все сотрудники выстроились в очередь с требованием немедленно их уволить. Причиной большинство указало личную неспособность к полезным мысленным завихрениям.

В настоящее время Митятяйкин ходит по городу с включенным регулятором. В зоне его действия творятся жуткие дела. Торговые работники вытаскивают на прилавки дефицит! Покупатели отказываются его брать, считая, что другим нужнее.

На перекрестке Юго-Западной улицы и Северо-Восточного проспекта, где две недели из лопнувшей под землей трубы хлестала горячая вода, возникла драка между ремонтными службами. За право срочно ликвидировать аварию бригады бьются с применением тяжелой техники, вплоть до компрессоров и бульдозеров.

В зоне действия регулятора прекращается движение общественного транспорта: никто из пассажиров не входит и не выходит, предлагая это сначала сделать другим.

В отделения милиции явилось неустановленное пока что количество граждан с признанием своих доходов нетрудовыми. Принесенные ими мешки денег захламляют проходы и создают пожарную опасность.

Поэт Шелешперов сжег рукопись своей новой книги «Задушевный крутосклон».

Некто Зубзаев бегает по улицам, клея на заборы объявления: «Меняю трехкомнатную в центре, доставшуюся мне по блату, на места отдаленные, которые я давно заслужил».

...Всем, всем, всем! Отбой! Поймали Митятяйкина! Дали ему премию, а регулятор отобрали. Отбой, граждане, вам говорят! Не работает регулятор! Перестаньте уступать места детям и пожилым, соблюдать чистоту, приходить вовремя и прочее, прочее, к чему принудил вас злодей Митятяйкин!

...Вы чего это, граждане? Вы почему все еще такие вежливые? Честные такие? Регулятор-то отключен! Ах, вы теперь всегда такими будете? Сами? Понравилось? Чудеса!!! Хоть не просыпайся...

«Митятяйкин! Опять во сне что-то гениальное изобрел? Ты когда наяву гайку дочертишь? Где сознательность, Митятяйкин?»

ДОРОГИЕ ЧЕРТЫ

Кто же не мечтает — однажды взять да и зажить по-новому: ярче, смелее, щедрей! Я и сам сколько раз клялся: с ближайшего понедельника, с первого числа, с Нового года... Да только... Какая воля нужна, какой характер! А где их возьмешь? Вот если бы можно было купить... Представляете? Нет? А я представляю...

Торговый центр города. Рекламы, витрины, вывески. И среди них:

Универсальный магазин «СОВРЕМЕННЫЙ ХАРАКТЕР»

Как раз то, что надо! Вхожу вместе с другими. На первый взгляд все привычно: кассы, прилавки, продавцы. Но вывески странные. «Отдел взаимопонимания».

«Секция положительных настроений». «Выставка-продажа деловых качеств». А вот любопытно: «Антиквариат. Всегда в продаже старинные черты».

Понаблюдаем за покупателями: кто берет, что берет, сколько?

...Как вам нравится этот тип?! Всех растолкал, кричит, стучит кулаком по прилавку... Получает, что требовал. Странное превращение: благодарит продавщицу. Целует ей руку! Извиняется перед остальными. Перед старушкой на колени упал...

—   Гражданин, вам плохо?

—   Наоборот, хорошо. Вежливость приобрел. Приличные манеры отхватил.

—   Если не секрет, зачем они вам понадобились?

—   На курорт собираюсь. А там, говорят, иностранцы бывают. Вот и запасся на всякий случай...

В отделе взаимопонимания у прилавка мается сельский житель:

—  Девушка, это чего такое — «ком-му-ни-кабель- ность»?

Ну, продавщица — прелесть, веки в фиолетовых тенях. Умница.

—   Откуда я знаю?

Сразу видно — действительно не знает. И в отличие от некоторых своих коллег, чем торгует — себе не берет.

—   Берут его, нет?

—   Кому надо — берут.

—  Давайте,— решает селянин.— Хрен его разберет, когда и пригодится... «Ин-диф-ферентность». А это для кого?

—  Это для слишком нервных,— слишком нервно отвечает девушка.— Справка есть?

—   Нам ни к чему,— спокойно отвечает покупатель.— Мы спокойные,— И потупившись: — А от этого,— щелкает пальцем по шее, под скулой,— ничего нет?

—   Сила воли в следующем зале.

Иду за приезжим, но отвлекают звуки скандала. Под рекламным плакатом «Приобретая доверительность, приобретаешь друзей» бранятся покупатели. Прислушался. Люди накануне купили здесь доверительность, начали пользоваться, а это оказалась наивность. Теперь они требуют обменять товар на доброкачественный. Опытный продавец хладнокровно объясняет: сами виноваты — не изучили инструкцию. Видно, ему неохота принимать обратно бракованные изделия. Увы, поскольку покупатели все еще находились под сильным влиянием наивности, они поверили продавцу и, захватив по новому экземпляру инструкции, разошлись.

С потолка зарокотал динамик. Бодрый голос в манере циркового ведущего: «Чувство юмора! Приобретайте юмор! От смеха еще никто не умер!!!»

Иду в зал положительных эмоций. Несмотря на рекламу, вокруг юмора ажиотажа нет. То ли большинству своего хватает, то ли не нуждаются.

Подходит некто, почему-то таится. Прячусь за колонну. Он — негромко, продавцу:

—   Этого... про которого сейчас по радио... только немного... Спасибо, достаточно... Начальник у меня сменился. Прежний серьезный был, а новый заявил: «Кто шуток не понимает, со мной не сработается». Прямо беда!

...Едва миновал «Чувство юмора», повеяло легкой грустью. Уютный холл. Аромат вянущих роз. Керамические вазы в нишах. Зеркала в литых оправах. И, кроме продавщицы, ни души.

—   Чем торгуете?

—   Антиквариат.— Досадливо машет рукой.— Чувство изящного, галантность, жантильность, созерцательность. Никакого спроса.

Однако тут же, вслед за мной, появляются двое пожилых мужчин.

—   Друг у нас юбиляр, что бы выбрать?

—   Пожалуйста, прекрасный подарок — «рыцарское отношение к дамам». Редчайшая вещь в наше время.

—  A y меня была,— говорит один из мужчин.— Но я ее сыну подарил. На свадьбу. А он ее поменял. На мужскую независимость. Пойми, говорит, меня правильно, папа: зачем мне теперь это старье, когда я женился?

Пока они совещаются, продавщица спрашивает у меня:

—   А вы что-нибудь возьмете?

—   Извините,— говорю,— время такое. Галантность ни к чему, а созерцать некогда. Действовать надо. Сейчас деловые люди в почете.

—   Точно. Вон они, прилавок обламывают, деловые люди.

...Иду на шум. Очередь — как бараний рог, в три витка.

—   Вы последний? Я за вами. За чем стоим?

—   А сами не видите? Настырность выбросили.

—   Как вы сказали? «Настырность»?! Странно...

—   Что странного? Поначалу-то все было хорошо. Придумали отличную штуку — набор деловых качеств. Энергичность, сообразительность, контактность, предприимчивость, напористость. Вот сколько сразу! Но ведь знаете, как бывает: одно с фабрики не подвезли, другое на складе затерялось. Сообразительность, говорят, по своим разошлась. В общем, теперь в те же коробки запихивают одну напористость, и то ни для кого не секрет, что по качеству это уже давно не напористость, а самая обыкновенная настырность. Да и той еще не достанется. Видите: лезут и лезут без очереди. Зачем им еще настырность? Своей хоть отбавляй.

—   А вам зачем?

—   Все берут, а я Что, рыжий? Если и сегодня не достанется, пойду и наберусь хамства под завязку!

—   Но ведь им здесь, надеюсь, не торгуют?

—   Здесь — нет, а там...

Смотрю через витрины на улицу: да, там бродят подозрительные личности, подзывают прохожих.

—   Хамство — еще игрушки. Там любую гадость можно купить. Конечно, за бешеные деньги.

—   Но это же безобразие! Почему никто не борется?

—   С непримиримостью перебои. Черта рисковая, берут редко. Падает спрос — снижается производство. И ассортимент узкий. Если и бывает непримиримость, то чаще всего в форме художественных образов, а деловая или житейская — товар редкий...

Отхожу несколько расстроенный. Но впереди — отдел детских товаров, и здесь душу радуют забавные сценки.

Оживленнее всего у прилавка, где вниманию покупателей предлагается ранняя самостоятельность. Дети скандалят, требуют:

—   Купи! Ну, купи!

Катаются по полу, пускают обильную слезу. Напрасно папы и мамы увлекают их к соседним прилавкам:

—   А вот, смотри... уважение к родителям. Правда, хорошенькое?

—   Не хочу уважение... Хочу самостоятельность!

—   Гм... А вот: тяга к знаниям... Погляди, какая красивая тяга.

—   Не хочу тягу... Самостоятельность хочу!!!

Мамы еще сопротивляются, а один отец не выдержал и купил сыну желанную черту. Ребенок преображается тут же. Слезы у него высыхают, и он спрашивает солидным хриплым тенорком:

—   Батя, у тебя еще деньги остались?

«Батя» жмется, бормочет:

—   Да мне еще... это...

—   Лишний раз не напьешься,— безжалостно отрезает ребенок.— Ну-ка, возьми мне эту штуковину блестящую. Вон ту, с загогулинами...

—   Может, заодно и уважение к родителям?

—   С этим торопиться не будем,— сурово заключает дитя.— Это мы теперь можем самостоятельно иметь. Смотря, конечно, по вашему с мамашей поведению.

Выхожу из детского отдела со странным чувством — словно бодрость приобрел. Странно здесь то, что на самом-то деле я ее не приобретал: ее продают в зале сверхположительных эмоций. Иду туда. Смотрите-ка, здесь кроме бодрости можно приобрести самый настоящий оптимизм. Есть покупатели. Есть. Но что приятно: никакой давки, никакой суеты. Чувствуется, что оптимизма у людей вполне хватает.

Покидаю зал с чувством оптимизма, хоть опять-таки не приобретал его — чудеса! Раздумываю, куда бы еще заглянуть. Но вдруг замечаю: освещение становится мрачноватым, люди куда-то исчезают, всюду запираются двери, пустеют прилавки... Магазин закрывают, или это мой оптимизм так быстро кончился?

И тут осенило: не то и не другое, а это воображение пробуксовывает, и, стало быть, способность фантазировать дальше — иссякает. Надо срочно дозаправиться. Помчался в антиквариат, к знакомой продавщице, в темноте едва отыскал:

—   Ф-фух... Все-таки к вам. Фантазерство есть?

—   Где-то было... Вот, пожалуйста.

Кстати, вас наверняка интересует, как выглядят товары в этом магазине? По-разному. Галантность тоненькая, контактность шумная, юмор в пилюлях, настырность — вроде стирального порошка. Самостоятельность — типа ваньки-встаньки. А фантазерство оказалось вот какое: внутри стеклянного куба — голубиное крыло, и к нему на нитке медная гирька подвешена. Ни крыло не взлетает, ни гирька не падает.

—   А гирьку...

—   Отцепить? — поняла меня с полуслова продавщица.— Нельзя. Вы тогда такое нафантазируете...

—   Понятно. Хоть бы крыло попросторней.

—   Заходите. Вскорости ожидаем новую модель, на базе орлиного крыла... с гантелью.

—   Ладно,— сдался я.— Давайте эту.

Вернулся домой, подключил покупку, написал то, что вы сейчас читаете. Возможно, у вас есть претензии. Например, почему автор не упомянул целый ряд положительных черт и при этом поднажал на некоторые отрицательные?.. Не знаю, что и ответить. Может, приобретенное фантазерство виновато? Я вот сейчас присмотрелся к этикетке: срок годности-то давно кончился. А ведь такая дорогая черта...

Нет, друзья, настоящий характер за деньги не купишь. Оставайтесь с тем, который имеете. Впрочем, почему — «оставайтесь»? Конечно, он у вас не образцовый. Вот тут прямой, а вот тут малость искривляется. С одного края глубокий, а с другого не совсем. Изнутри добротой светится, а снаружи слегка похуже. Но, уверяю вас, переделать можно. Надо только решиться: с ближайшего понедельника, с первого числа, с Нового года. Потихоньку, помаленьку. Как раз на всю жизнь хватит. Долго? Очень. Но другого способа нет.

В этом разделе вы познакомитесь с повседневной жизнью литераторов и других работников искусства. Основное внимание будет уделено наиболее знакомым для автора фигурам сатирика и юмориста. Кстати, широкой публике подчас кажется, что это одна и та же фигура. Отнюдь! Начнем с того, что сатира и юмор — совершенно разные занятия. Сатира — это высшая форма тоски по идеалу, выражающаяся в яростной борьбе за таковой. Это злость, помноженная на ярость и возведенная в высшую степень презрения к различным негодяям. Юмор же — прелестное свойство человеческой натуры, благодаря которому человечество в целом сохраняет бодрость духа. Соответственно сатирик и юморист — два разных человека. Один хмур и суров, другой — мягок и весел, один...

Впрочем, подробности — на следующих страницах.

ПЕРВОЕ ВЫСТУПЛЕНИЕ

Что мог знать читатель о писателе в прежние времена? Практически ничего, кроме книг. И если писатель нравился, оставалось только воображать, какая у него внешность, какие манеры, какой голос. А теперь читатель слушает радиопередачу «Писатели у микрофона» и говорит: «Ах, вот у него какой голос...» Смотрит на телевизионный экран и говорит: «А... вот он какой!» Прежде писатель вынужден был рассчитывать только на книги. Теперь он может приобрести известность за пятнадцать минут телевизионного вещания...

В свое время я числился одним из подающих надежды молодых поэтов нашего города и, несмотря на недавнюю женитьбу, продолжал писать лирические стихи. Получив приглашение выступить с ними по телевидению, я заволновался. Жена посоветовала:

—   Легко сказать — представь...

На студию я приехал слишком рано. Часа полтора бродил по коридорам и все повторял, повторял свои строчки, пока окончательно не запутался.

В павильоне было очень светло и очень жарко. У меня пересохло во рту.

—   Как будем читать? — спросил режиссер.— Стоя или сидя?

—   Не знаю,— прохрипел я.

—   Коленки дрожат? Тогда сидя.

И вот я увидел камеру. Ей я должен был читать свою нежную лирику. Прямо скажу, на любительницу поэзии камера была похожа мало. Под суровым взглядом ее стеклянного глаза возникло ощущение, будто я раздет. Понимая, что это далеко не так, я все же лихорадочно принялся проверять пуговицы, стараясь делать это как можно незаметнее и оттого сильно ерзая на скрипучем стуле. Потом вдруг нестерпимо захотелось чихнуть, и я с ужасом подумал, как бы не чихнуть во время самой передачи. Представляете: молодой поэт читает стихи о любви и при этом чихает на всю свою родную область... Потом мне показалось, что галстук съехал набок. Я скосил глаза на грудь и обомлел: его не было вовсе!

Возле камеры появился оператор и начал возить ее туда-сюда, целясь в меня ее стеклянным глазом.

—   Галстука нет! — пожаловался я.

—   Пошарь на спине,— не задумываясь, посоветовал он.

Я выкрутил галстук на его законное место и попытался придать ему надлежащее положение, но оказалось, что руки дрожат еще сильнее, чем ноги. Я скрестил ладони на груди, а кончики пальцев зажал под мышками.

Но тут прибежал помощник режиссера и закричал:

—   Это еще что за Наполеон Бонапарт?! Убери руки!

В отчаянии я сжал кулаки, один сунул в карман, а другим подпер щеку.

Откуда-то сверху раздался усиленный динамиками, громоподобный голос режиссера:

—   Да он у вас совсем скис! Подбодрите его!

—   Сейчас! — пообещал помощник и гаркнул мне: — Ну! Чего приуныл? Сколько у нас в области населения, знаешь?

—   Миллионов пять.

—   Правильно. Видишь красный глазок над объективом? Как только он загорится, тебя сразу увидят и услышат пять миллионов. А ну, глянь на них орлом!

Я глянул орлом. Но и «они» глянули на меня орлами. Пять миллионов! Я оцепенел, окаменел...

—   Ты что ему сказал?! — заорал сверху режиссер.— Зачем маленьких пугаешь?.. А ты успокойся.— Это уже мне.— Какие пять миллионов, когда по первой программе идет футбол?

Эти слова вернули меня к жизни. Действительно, если идет футбол, миллиона четыре наверняка там — уже легче. Но и остающийся на мою долю миллион продолжал волновать и давить. Мне страстно захотелось свести его к возможно более скромному числу. Я погрузился в подсчеты. «Так... Если эти, которых миллион, не любители футбола, значит ли это, что они любители поэзии? Сколько у нас может быть любителей поэзии? Если судить по тиражам поэтических книжек — десять тысяч. Не миллион, но многовато...»

Сверху донеслось:

—   Приготовиться! Осталась одна минута.

Это не очень напугало меня: я весь сосредоточился на подсчетах. «Десять тысяч... Из них половина — дети, они очень любят стихи. Время позднее, дети уже спят. Пять тысяч... Из них половина, а то и больше, читают только классиков. Сбросим три тысячи, остается две. Тут я подумал, что поэты, когда читают стихи, почему- то обязательно завывают, как вьюга в печной трубе.

Будем считать так: половина не любит слушать поэтов, половина терпит. Тысяча. Но ведь кого на самом деле хотят слушать, ждут? Знаменитых поэтов. Во всяком случае их ждут девять десятых. Значит, сто в остатке... Вот это уже мои. Где-то сейчас сидят сто человек, готовых, так и быть, послушать скромного молодого поэта. Но, впрочем, почему именно меня? Ведь я еще ничем не выделяюсь среди других молодых поэтов нашего города, а их никак не меньше сотни. Что же это значит?..»

—   Внимание! — грохочет в динамиках.— Тишина в студии! Выходим в эфир.

«Это значит,— с изумлением думаю я,— что на мою долю, вероятней всего, приходится один-единственный потенциальный зритель. Кто бы это мог быть?»

Загорается красный глазок, камера наезжает на меня почти вплотную, я явственно вижу свою жену и говорю...

—   Дорогая,— говорю я.— Ты просила почитать тебе стихи. Итак, слушай...

ЕСЛИ БЫ ОН ПРИЕХАЛ

—   Итак, товарищи, перед вами дом-музей нашего замечательного поэта, здесь бережно сохраняется все, что связано с его пребыванием, если бы оно состоялось. Как известно, в письмах дядюшке, нашему земляку, поэт неоднократно давал обещание приехать. И только безвременная кончина помешала ему совершить эту поездку.

В доме все сохранено в том виде, в каком оно было при жизни поэта. Вот по этим ступеням он поднялся бы на крыльцо, пройдем по этим священным ступеням и мы.

Перед вами вестибюль. Именно здесь состоялась бы встреча племянника с дядюшкой, если бы она состоялась. В связи с этим вы видите здесь фотографию дядюшки, на которой он был бы изображен вместе с племянником, если бы племянник приехал.

Пройдем дальше. Перед вами кабинет. Здесь тоже все, как было. Вот это перо он макал бы в эту чернильницу. Именно за этим столом он создал бы свои незабываемые шедевры, созданные в других местах, в связи с неприездом.

Перед вами любопытный макет дома-музея и ближайших подворий. Вот эти фигурки — филеры местной полиции. Макет наглядно показывает, как осуществлялся бы надзор за домом дяди, если бы племянник приехал.

Взглянем на этот женский портрет. Нежный овал лица, выразительный, смелый взгляд, общая возвышенность натуры... Это двоюродная сестра поэта, дочь дяди, передовая девушка своего времени. Именно ею увлекся бы наш гость, ибо, по воспоминаниям современников, он увлекался передовыми девушками и возвышенными натурами. Рядом помещена факсимильная копия его знаменитого стихотворения «К Н. Н.». Кто такая Н. Н., науке до сих пор неизвестно, но можно с большой вероятностью считать ее двоюродной сестрой поэта, если бы он приехал.

В этом отделанном бархатом ящике вы видите дуэльные пистолеты. Это немые свидетели дуэли между присяжным поверенным Мясниковым, нареченным женихом передовой девушки, и нашим гостем, которая непременно состоялась бы, если бы он приехал.

На этом я вынужден прервать нашу экскурсию и вернуться на основное место работы, так как дом-музей имеет только полставки экскурсовода. Нет никаких сомнений, что мы имели бы полную ставку, если бы он приехал.

«ГЛУБОКИЙ ПРОРЫВ»

«Редактору литературного журнала «Кедр» от жены бывшего ночного сторожа редакции.

Уважаемый товарищ редактор!

Вы, конечно, не поинтересовались, почему уволился мой муж, слишком маленький для Вас человек, но я хочу, чтобы Вы знали: виноваты вы оба. И еще неиз- вестно, кто больше.

Дело в том, что мой муж, где бы ни работал, отовсюду тащил, и не сосчитать, сколько раз я подыскивала ему такую работу, где тащить нечего, но он все равно находил что. Вот почему я с особой надеждой запихнула его в прошлом году к Вам в редакцию. Казалось бы, что у вас можно вынести, кроме высокохудожественных впечатлений? Но не таков мой чертов несун! И недели не прошло, как он принес домой строчку из стихотворения поэта М. Поверьте, я его всегда ругаю, даже если приносит полезную вещь, а тут просто взбеленилась. Ведь для чего может пригодиться строчка из стихотворения в обычной современной квартире? Правда, звучит она красиво, но, как говорится, борща из нее не сваришь. Я велела ему немедленно отнести ее обратно, полагая, что для автора его вещь без этой строки безнадежно испорчена. Но мужу не хотелось нести обратно, и он все тянул и тянул. Каково же было мое удивление, когда я прочитала эти стихи в Вашем журнале: их так и напечатали без строчки, которую вынес мой муж!

Этим Вы его очень приободрили. Он сказал: «У них этого добра — мешками. От них не убудет». И теперь у нас всюду валяются и строчки, и четверостишия, и куски из поэм, а Вы по-прежнему печатаете и не замечаете. А муж из этого добра монтирует новые стихотворения и рассылает в другие редакции, несколько штук уже напечатаны. Аппетиты его растут не по дням, а по часам. Уважаемый редактор, неужели Вы не видите, что роман писателя Н. «Глубокий прорыв» Вы печатаете сразу со второй части?! Понятно, что первая вынесена моим мужем и лежит у нас. Но если бы — лежала! Муж режет ее на куски и рассылает под видом рассказов, уже из трех редакций получены хорошие отзывы. А со стихами он до того обнаглел, что одно послал к Вам же под псевдонимом, и оно напечатано в том же номере, что и «Глубокий прорыв»! Последней каплей стало сообщение мужа, что его, возможно, скоро примут в писатели. Тут я сказала: «Хватит!» — и велела ему уволиться. Сейчас подыскала для него оригинальное местечко: тоже сторожем, но в змеиный питомник. Как говорится, посмотрим, что принесет.

Уважаемый редактор! Теперь судьба Вашего журнала меня не касается, но считаю своим долгом предупредить. Дело в том, что в «стихотворении» моего мужа, напечатанном в Вашем журнале, не хватает двух строк в начале и четырех в конце! Надеюсь, Вы понимаете, что это означает: у Вас в редакции появился еще один несун. Боюсь за Ваш коллектив, он может весь покатиться по этой наклонной плоскости.

На этом заканчиваю. Возвращаю Вам куски из первой части «Глубокого прорыва», которые муж не успел разослать, а также ту самую, впервые вынесенную им строчку поэта М., хоть и жаль с ней расставаться, очень красивая:

Румяной зарею покрылся восток...

И где он только взял такой чудесный образ?»

ДРАМА В ОПЕРЕ

—   Минутку внимания! — громко произнес Ленский.

Дирижер в ужасе выронил палочку — и оркестр умолк.

Публика оживилась.

—   Извините, товарищи, что останавливаю спектакль на самом интересном месте,— взволнованно продолжал Ленский. Он стащил с головы парик и нервно перебирал витые кудельки.— Но я хотел бы задать всем присутствующим один вопрос. Вот вы, уважаемая публика, сидите здесь, такие нарядные, конфетки жуете. И вы, в оркестре, пилите на своих скрипочках, мурлыкаете на своих гобоях. И вы, товарищ дирижер, машете себе палочкой, а там хоть трава не расти. И все вы вместе делаете вид, что ничего особенного не происходит. А между тем сейчас выйдет Онегин и у вас на глазах, с вашего, можно сказать, молчаливого согласия, застрелит меня в расцвете лет. Вот, пожалуйста. Вот он, вышел. Обратите внимание, целится. Я давно обо всем этом думаю и сегодня решил высказаться откровенно, далее терпеть просто не могу. Я так формулирую: почему он меня, а не я его? Чем я хуже? Чем?

В зале и на сцене воцарилось молчание. Онегин хладнокровно наводил оружие.

—   Я вас спрашиваю, а вы не отвечаете! — с отчаянием воскликнул Ленский.— Тогда я отвечу сам.

И он выстрелил в Онегина. Он выстрелил в него, подошел, наклонился, пощупал пульс.

—   Готов,— сказал Ленский.— Можно продолжать, товарищ дирижер. Немного волнуюсь, но ноты помню.

Но тут на сцену выбежали директор, председатель месткома, Татьяна, Ольга, Гремин, Трике и хор девушек.

—   Володя! — сердито сказал председатель месткома.— Как вы могли на такое пойти, если по воле авторов ваша роль кончается именно на этом месте! Начиная с этой минуты вам надо выплачивать сверхурочные, но имейте в виду, профсоюз на это не пойдет.

—   Мало ли что кончается! — запальчиво возразил Ленский.— А я, может, не наигрался. Я жить хочу, работать, учиться, быть полезным людям. Я стихи пишу. Из меня, может, второй Пушкин получится. И потом, я юный, честный, порывистый. А он был пустым и надменным, и пользы от него общественному прогрессу — как от козла молока. Он и любить-то по-настоящему не умел — спросите у женщин.

—   Володенька, Володенька, люби, пока молоденький! — спел хор девушек и покраснел.

—   Нет,— задумчиво сказал директор, склоняясь над бездыханным Онегиным,— не так надо работать с кадрами. А может быть, и так. Уберите.

Хор девушек унес Онегина.

—   А я его понимаю,— вдруг сказала Татьяна.— Нравится мне этот порывистый юноша.

—   А я не понимаю,— сказала Ольга.— Я привыкла замыкаться в своем горе. В этом горе я нашла свое счастье. Я не одобряю твоего поведения, Владимир.

—   И не одобряй,— презрительно ответил Ленский.— Вот возьму и на Татьяне женюсь.

—   Это уж слишком! — запротестовал дирижер.— У меня на такие номера музыки нет.

—   Жизнь неодолима,— вежливо заметил Трике.— Что поделаешь, где-то мы проморгали нашу молодежь.

—   Женись, женись на Татьяне! — закричала публика. Но, конечно, не вся, а наиболее малокультурная.

—   Подождите,— возмутился генерал Гремин.— А мне как прикажете? Вызываю вас, молодой человек, на дуэль.

—   Принимаю ваш вызов,— гордо ответил Ленский.

Их развели, и генерал, опытный военный, прихлопнул Ленского, как муху, не целясь.

Дирижер обрадовался и дал знак играть последнюю картину.

Татьяна быстренько вышла замуж за Гремина, зашумел великолепный бал, и все начало помаленьку устраиваться.

А тут еще и Онегин появился. Он сказал:

—   Хорошенький бы я был заслуженный артист, если бы из-за такого пустяка, как преждевременная смерть, пропустил свой выход. Тем более что местком согласен оплатить мою гибель как производственную травму.

ЗДОРОВЬЕ ДЕДА СТЕПАНА

Критик Дежурин, ведя меня знакомиться с известным романистом Нимурмуровым, говорил:

— Удивительный человечище! Но если захочешь дружить, придется терпеть одну его странность.

Нимурмурова мы застали во главе небольшого домашнего застолья.

—   Опаздываете, други,— заметил он нам.— А мы деда Степана на пенсию провожаем. Прошу к столу.

С недоумением разглядывал я собравшихся: никак не мог догадаться, кто здесь дед Степан. На мой взгляд, мужчин пенсионного возраста за столом не было.

—   Где же он, дед-то? — тихо спросил я у Дежурина.

Чуткое ухо Нимурмурова уловило мой вопрос. Писатель вышел в соседнюю комнату — его кабинет — и вернулся с толстой рукописью:

—   Тут он, мой пенсионер, в последней, восемнадцатой главе первой части.

—   Первая часть будущей трилогии «Устои вековые»,— уточнил Дежурин и провозгласил: — Здоровье деда Степана!

Все дружно поддержали.

—   Мне мои герои роднее семьи,— сказал Нимурмуров.— Хочешь со мной дружить — присоединяйся.

Приобрести дружбу известного романиста показалось мне лестным, и я заверил, что присоединюсь. Это нас сразу сблизило. Нимурмуров окончательно перешел на «ты» и потребовал, чтобы я сегодня же, сейчас же начал читать «Устои вековые».

Гости разошлись, Нимурмуров удалился в кабинет, и оттуда раздался треск пишущей машинки, а я раскрыл роман. К своему стыду, среди ночи я уснул прямо над рукописью.

Нимурмуров разбудил меня на рассвете:

—   Дрыхнешь? А у меня неприятность. Прораб Семенов напился.

—   Что с ним?

—   Девушка его бросила. Любил крепко. Он у меня практически непьющий. Но, сам понимаешь, стрессовая ситуация. Эх, Семенов, Семенов! Ведь увольнять тебя надо по всем правилам. А как я без тебя стройку продолжу? Давай завязывай, выходи на работу — может, товарищи простят.

Полусонное состояние в шесть утра помогло и мне ощутить среди нас физическое присутствие прораба Семенова.

—   Завязывай, Семенов,— поддержал я автора.— А Нимурмуров тебя не оставит.

—   Чудак ты, Семенов,— укорил писатель.— Я в следующей главе девушек на стройку привезу, комсомолок рязанских, и подберем тебе сударушку лучше прежней, клянусь!

Домой я уходил, глубоко очарованный любовью писателя к своим персонажам.

Примерно через неделю, под вечер, Нимурмуров позвонил:

—   Немедленно приезжай! Колоссальное событие! Люська Кандаурова родила!!!

—   Погоди... Какая Люська? — По численности населения роман был соизмерим с небольшим райцентром, и это, я полагал, должно было извинить мою забывчивость.

—   Внучка деда Степана! Та самая, которую в третьей главе крепко обидел заезжий адвокат Суньчевский, а потом еще никак не мог выкорчевать ее юный образ из своего развратного сознания. Вспомнил? Которую предместкома из петли выдернул в последний момент... И вот — родила!

—   Поздравляю. Мальчик, девочка?

—   Мальчик. Четыре кило. Богатырь! Решили назвать Ильей.

—   Хорошее имя...— Я помялся, но любопытство превозмогло.— А от кого мальчик?

—   А вот угадай.

—   Неужели от Суньчевского? Ну и подлец!

—   Если бы от него — стал бы я радоваться? Думай.

—   От Семенова?

—   Нет.

—   От предместкома?

—   Да нет же.

—   Постой... А не от этого... который в седьмой главе застал ее на купанье в уединенном месте, где река Золотырка петляет меж высоких дубрав?

—   Нет, нет, нет. Ни за что не угадаешь! Да ты с ним еще не знаком. Помнишь, в четырнадцатой главе на стройку приезжает из областного центра умная красивая Женя Суховей? Я ее сначала хотел за Семенова отдать, познакомил. Но что-то у них не заладилось. Как ни крутил, вижу: полюбить ей тут некого... И осенило свыше! Переделал ее в мужчину. Все осталось: и Женя, и Суховей, и ум, и красота, только теперь это мужской ум и мужская красота. Люська Кандаурова как его увидела, так и запала... В общем, приезжай, а то обижусь. Радость-то какая!

В подарок новорожденному я привез пачку отличной финской бумаги. Нимурмуров погладил листы и сказал:

—   Что ж, как раз на первые детские впечатления Илюшки. Благодарю. Ну... давай. За Илью-богатыря, за его счастливую мать. Люська еще в роддоме, но прислала записку: чувствует себя хорошо, обещает главе так к двадцать третьей родить дочку. За это!

Немало радостных событий отметили мы с Нимурмуровым. В прологе третьей части проводили в зарубежную поездку доярку тетю Глашу, а через несколько глав поздравили ее с благополучным возвращением. По достоинству отметили сдачу нового цеха на стройке — с первого предъявления и с высоким качеством монтажных и отделочных работ. На свадьбе прораба Семенова, нашедшего свою сударушку, Нимурмуров под крики «Горько!» горячо целовал пухлую рукопись и долго не мог оторваться. А какая была радость, когда колхоз деда Степана впервые за много лет полностью рассчитался с государством по зерну, молоку, мясу и настригу шерсти!

Потом наши встречи прекратились: Нимурмуров приступил к финалу трилогии.

...Звонок разбудил меня среди ночи:

—   Немедленно приезжай.— Голос Нимурмурова был страшен.— Умер дед Степан.

Я ахнул.

—   Как?! Когда?

—   Только что, в тридцать седьмой главе... Еще буквально за три страницы до этого вышел вместе со всеми на косьбу, махал косой, как молоденький. И вот, на шестьсот восемнадцатой странице...— Нимурмуров зарыдал в телефон.

Я поспешно оделся.

...Зеркала в квартире были занавешены. За столом сидела наша постоянная компания. На Нимурмурова было страшно глядеть: черные круги под глазами, прикуривает одну папиросу от другой.

—   Скажи ты,— велел мне Дежурин.— Все уже говорили.

—   Дед Степан, кто бы мог подумать...— Я почувствовал, как подступают слезы.— Помните, в первой части цыганка нагадала ему сто лет. Надо же, каких-то полгода не дожил. Вечная тебе память, дед Степан. Осиротели твои сыновья и дочери, внуки и правнуки, и никогда уж славный богатырь Илья...

—  А-а-а...— простонал Нимурмуров.— Молчи! Не могу! Не могу!!!

Он убежал в кабинет, и через несколько мгновений оттуда донеслось как бы потрескивание валежника под ногами бегущего по заповедному бору: заработала пишущая машина.

Вскоре Нимурмуров вбежал к нам, размахивая листком. Он сиял. Круги под глазами исчезли.

—   Жив! — объявил он.— Жив дед Степан! Это ты его спас.— Он поклонился мне в пояс.— Вот как только вспомнил ты Илюшку, молнией во мне сверкнуло: кто? Кто?! Подрастет парень, в город потянется... Кто ему объяснит извечный его крестьянский долг? Кто, кроме прадеда? Некому более. Нет, не ушел от нас Степан, а сызнова вернулся к жизни! Я, сказал, еще поживу, мне еще охота понюхать первую борозду, которую проведет в полях Илюшкин трактор. А стало быть, други мои, трилогия продолжается, будет — тетралогия! Мы дружно воскликнули: — Здоровье деда Степана! Ура!!!

НИ СЛОВА О СПОРТЕ

Валентину Матвеевичу Светловидову выпал отпуск зимой, и он проводил его в дачном домике, на своем участке в коллективном саду. В дни студенческих каникул к нему присоединился сын Сережа. Однажды Валентин Матвеевич уехал по делам в город и вернулся радостно-возбужденным:

—   Знаешь, кого я в городе встретил? Борьку Круглова!

—   Ну и что? — снисходительно спросил Сережа, хоть и сразу понял, о ком речь. Он считал отца простоватым и не в меру восторженным.

—   А то, что друг моего детства Борька Круглов — не кто иной, как известный спортивный комментатор Борис Николаевич Круглов!

—   Слыхали... Ну и что он, Круглов? Зазнался?

—   Нет! Разговаривает, правда, как-то... необычно. Но сам понимаешь — профессия.

—   Зазнался.

—   Да нет же! Не только не зазнался, но завтра же обещал приехать сюда. Вот так-то, сынок! За одной партой сидели, я кто стал? Никто. Слесарь.

—   Ты хороший слесарь, папа. Тебя весь город знает.

—   А его — вся страна. И тем не менее — едет. Да. Хочу предупредить: Борис Николаевич только что вернулся из зарубежной поездки, сдал в печать серию репортажей, вчера выступал по телевидению. Словом, сам понимаешь: человек едет отдохнуть, поэтому — никаких разговоров на спортивные темы. Он прямо так и сказал: «Ни слова о спорте!»

—   Зазнался,— упрямо подытожил Сережа.

На следующий день на даче ждали почетного гостя. Гость запаздывал. Сережа иронизировал. Валентин Матвеевич переживал.

—   Наконец-то! — облегченно воскликнул он, когда в воротах сада показалась серая «Волга». Мягко взлетая на снежных ухабах, она подкатила к домику.— Сережа, помнишь? Человек приехал отдыхать.

Из «Волги» вылез энергичный моложавый мужчина в замшевом пальто и кожаной кепке.

—   Валька, здорово! — закричал он.— А это сын? Здоров!

—   Здравствуйте,— вежливо ответил Сережа.— Как доехали?

—   Такой силовой борьбы я не видел даже в Канаде! — незамедлительно ответил Борис Николаевич.— Лед на дороге подготовлен очень неплохо, скорости участникам не занимать, так что все предвещало острую схватку. И вот представьте: я пытаюсь пройти по краю, но навстречу выкатывается тройка в составе: «ЗИЛ», «Икарус» и «КаМАЗ» с прицепом. Как я не раз повторял, когда на лед выходит «КаМАЗ» с прицепом — это всегда опасно! Нет, такой «КаМАЗ» нам не нужен! К счастью, вслед за мной продвигался трубовоз, который легко разобрался в ситуации и с ходу оттеснил противника. В результате я прошел по флангу и стремительным броском взял ворота! А тишина-то у вас тут какая! Лес прямо замер... как перед пенальти!

—   Ведь я тебя просил,— шепнул Валентин Матвеевич сыну.— Не заговаривай с ним о спорте.

—   Да это он не о спорте. Машины на шоссе столкнулись, получилась пробка, вот он и опоздал.

—   Но ты все-таки думай, прежде чем спрашивать. Хорошо?

—   Тогда сам спрашивай,— обиделся Сережа.

—   Лес у нас замечательный,— подумав, сказал Валентин Матвеевич.— Может, прогуляемся? А потом чайку попьем. У меня особенный, с травками. Тонизирует!

—   Тонизирует, стимулирует...— бормотал Борис Николаевич, шагая по тропинке, ведущей к соснам.— Вы пе можете себе представить, как остро стоит вопрос об этих стимуляторах, анаболиках... Но, друзья, умоляю, ни слова о спорте! Валя, ведь мы не виделись с первого периода, когда ты еще не был...

—   Слесарем,— скромно напомнил Светловидов.

—   А я — комментатором. А просто сидели за одной партой.

—   Сидели,— подтвердил Светловидов, не решаясь молвить что-нибудь еще.

Некоторое время ели молча.

—   Спроси же что-нибудь,— прошептал отец сыну.— Только хорошенько подумай.

—   Борис Николаевич...

—   Ну-ну, смелее, парень. Наш девиз — атака с ходу.

—   Борис Николаевич, расскажите, как вы с папой были школьниками.

—   Ну, это, скажу тебе, был марафон! Со старта весь класс ушел резво, но уже после первого поворота разбился на группы, а лидировал Петров, помнишь, Валя, Петрова? До седьмого класса он шел первым. Но не зря мы всегда напоминаем: настоящий марафон начинается с восьмого класса. Именно здесь Петров выдохся, сбил дыхание и безнадежно отстал. А в лидеры вышел я. Но не зря говорят, что настоящий финиш начинается на последнем километре. Если в начале выпускных экзаменов я еще рассчитывал на медаль, то в конце не выдержал темпа и едва закончил дистанцию...

—   Я же тебя просил,— укоризненно прошептал Светловидов.— Только расстроил человека.

—   Все! Спрашивай сам,— отрезал сын.

Вечерело. Западный край неба охватило багровым свечением, и розовые полосы легли на снег.

—   А закат у нас какой! — заметил Валентин Матвеевич.

—   Потрясающий! — согласился Борис Николаевич.— К сожалению, мне в свое время не довелось воочию наблюдать знаменитый закат пресловутого Бобби Фишера. Очевидцы утверждают, это было незабываемое зрелище.— Он огорченно раскашлялся.

—   Не простыть бы тебе,— испугался Валентин Матвеевич.— Ветер уж больно свежий.

Борис Николаевич кивнул:

—   Именно об этом я говорил на прошлой неделе в Австрии. Свежий ветер перемен — вот что нам нужно в некоторых международных федерациях, где кое-кто еще дышит спертым воздухом прошлого и протаскивает тухлые идейки...

—   Э-э...— Валентин Матвеевич помялся.— Подмораживает что-то. Может, в дом, поужинаем?

Он весь напрягся в ожидании ответа.

—   С удовольствием! — просто ответил Борис Николаевич.

В разгар ужина Валентин Матвеевич осмелел, отчасти забылся и, желая сказать в утвердительной форме: «А дай-ка я тебе салатику подложу, Боря. И ветчинки», нечаянно вновь высказался в вопросительной:

—   Борь, салатику подложить? Или ветчины?

И тут же вздрогнул от ощущения, что машинка включилась.

—   Характерная для нас широта выбора,— задумчиво произнес Борис Николаевич.— Я не раз сталкивался с ней, бывая в гостях у наших сборных. Между тем у них есть только один выбор: или ты побеждаешь и становишься идолом рекламы, или заправилы бизнеса вышвыривают тебя как ненужную вещь.

Глаза у Валентина Матвеевича округлились.

—   Правильно, Борь...— пробормотал он,— а как же... мы люди простые, но мы тоже протестуем против этого самого...

— Ради бога, Валя! — развел руками Борис Николаевич.— Я приехал отдохнуть. Умоляю тебя: ни слова о спорте!

КТО КОГО?

Я не верю пишущим людям, которые говорят: «Я, конечно, не Пушкин». Или: «Я себя с Чеховым не сравниваю». Мне кажется, все они лгут. Писать стихи — и не сравнивать себя с Пушкиным? Или, как я, писать рассказы — и не сравнивать себя с Чеховым?

Говорю прямо: я сравниваю себя с Чеховым и делаю это постоянно. Конечно, Чехов посильней, чего уж там. Но не до такой степени, чтобы не сравнивать. У него есть рассказ про обманутого мужа, и у меня есть рассказ про обманутого мужа. У него есть лекция о вреде табака, и у меня есть такая лекция. У него бывало, что пьеса проваливалась, и у меня они проваливаются. Ему негусто платили в редакциях, и мне негусто платят. Одним словом, много общего. Так много, что меня это с некоторого времени стало по-настоящему волновать. Вспомнилось, что Чехов, по воспоминаниям современников, вроде бы как-то сказал в молодости: «Видите, на столе стоит чернильница? Если хотите, я сейчас сяду и напишу про нее рассказ». А я так могу? Если могу, нас с ним вообще не отличишь.

И вот недавно я решился. Чернильницы у меня, конечно, нет. Сразу печатаю на машинке. Кстати, в этом отношении Антон Павлович мне явно уступает. В точности не знаю, но очень может быть, что у него и машинки-то не было. Итак, вставил я лист в машинку и сказал себе:

— Видишь эту машинку? Сейчас ты напишешь про нее рассказ!

И я начал. Напечатал заголовок: «Машинка». Пока я его печатал, мне уже начинало мерещиться смешное, одна редакционная машинистка, ее нелепые опечатки. Но едва я глянул на чистый лист под заголовком, как в голове что-то щелкнуло, и возникла пустота. Я тупо смотрел на свою машинку. Что я могу рассказать о ней? Что она верой и правдой служит мне вот уже пятнадцать лет и что я не очень балую ее уходом?.. Жил-был лентяй. Он забывал чистить свою пишущую машинку, свою кормилицу и поилицу. Не смешно...

Может быть, это будет рассказ о молодом драматурге? Как он размножал на машинке свои незрелые пьесы и рассылал их по театрам. Как их не брали ни в одном театре. И не берут до сих пор. Но кого это интересует, кроме самого драматурга, который, кстати, давно уже не молод?

А может быть, описать глухую осеннюю ночь, жужжание спиральки в лампочке... Грохот машинки катится по всему дому. Со стороны можно подумать: безумный поэт творит любовное послание. А на самом деле начинающий газетчик выдалбливает срочную статью в завтрашний номер. И называется она: «Выше качество работы химчистки». Не смешно...

Снова возникла пустота, такая осязаемая, что мне даже представилось, будто мозг у меня вынут и в образовавшемся пространстве мерно кружит полусонная муха. Машинка, машинка... Если бы это была чернильница! В нее могла бы залезть эта самая муха, она могла бы вылезти оттуда и оставить жирный фиолетовый след на важном документе. Вот вам и юмористический рассказ. Чернильницу один герой мог бы запустить в голову другого — еще смешнее. Может быть, герой запустит в обидчика пишмашинкой? Но, если попадет, это уже не юмор, а чистая уголовщина...

Так я просидел до вечера. А вечером сказал Антону Павловичу:

— Сдаюсь.

ПОДПОРКА

Золотопромышленник Кузевакин, пьяный, в распахнутой шубе, крушил мебель у себя в кабинете, освещенном пламенем жарко горевшего камина. Багровея от натуги, опрокинул письменный стол. Саданул тяжелым дубовым стулом по секретеру. Из пролома достал шкатулку, хряснул ее об пол. Разлетелись ассигнации. Ползая по паркету, собрал толстую пачку. Размахнулся, швырнул ее в огонь.

—   Стоп! — крикнул режиссер.— Никуда не годится. Сил моих больше нет. Перерыв.

Артист Семенов сел на скамью и сконфуженно опустил голову.

Режиссер подсел к нему, обнял:

—   Иван Николаич, родной, что с вами сегодня?

—   Подпорки нету, Григорий Матвеевич. Я имею в виду: из моей собственной жизни подпереть нечем. Без подпорки не могу.

—   Да при чем тут подпорка? Вы же элементарно путаете задачи. Вы так сочно и долго ломаете мебель, как будто это главное. А главное — деньги. С отвращением надо бросать, дорогой мой, с отвращением!

—   Я с отвращением...

—   Иван Николаич, ну, давайте все снова. Вы, золотопромышленник Кузевакин, вдруг осознали, что деньги эти — нечестные. Они отобраны у рабочих, фактически украдены. И вы, Кузевакин, швыряете их в огонь, чтобы очиститься... Это грязные деньги!

—   Грязные,— вяло согласился Семенов.— Но поймите меня правильно. Я таких сумм отродясь не держал. Вот вы говорите, я сочно мебель ломаю. Так это потому что подпорка есть. Жена который год пилит, что мебель у нас старая, гостей стыдно приглашать. Я дома уже дважды вот так... стулом об стенку. А деньги эти... Из личного опыта подпереть нечем.

—   Отродясь не держал...— Режиссер задумался.—

Очень хорошо! Здесь и подопрем! Слушайте: эти деньги — настоящие. Но не золотопромышленника Кузевакина. Они ваши. Вы их получили за съемки в нашей картине.

—  Я только аванс...

—   Нет, допустим, фильм уже снят, и вы получили. Да столько, сколько и не ожидали. По какой-то немыслимой ставке. Вот такую пачку! И вот вы смотрите на нее и думаете: за что? Сценарий липовый, режиссура бездарная, играл я отвратительно. И вам становится стыдно получать народные деньги за откровенную халтуру. Вас мучает совесть. Вам противно к ним прикасаться. И вы с отвращением швыряете их в огонь!!! Подпорка?

—   Вроде бы...— встрепенулся Семенов.

—    Не сомневайтесь, она! — Григорий Матвеевич вновь обнял Семенова за плечи.— Вы вот еще кого представьте. Зрителей. Вам же с ними потом встречаться. 'И делать вид. И болтать о воплощении образа. И все это — ради вот этой пачки денег! Да гори она синим пламенем, стыд-то какой!.. Ну — подпорка?!

—   Подпорка! — с загоревшимися глазами ответил Семенов.

—   Собрать мебель! — скомандовал режиссер.— Шкатулку на место! Включить камин... Свет... Мотор!

Кузевакин хряснул об пол шкатулку. Собрал ассигнации. На коленях подполз к камину и уставился на деньги в своих руках.

—   Молодец...— прошептал режиссер.— Хорошо смотрит...

Кузевакин аккуратно сложил пачку пополам, сунул ее за пазуху, после чего крепко прижал руки к груди.

—   Стоп!!! — заорал режиссер.— Ты что?! Что?! Ты куда их?!

Семенов сел на скамью, Григорий Матвеевич рухнул возле.

—   Один из нас сошел с ума,— чмокая таблеткой валидола, прохрипел он.— Объясни, Ваня... Чем ты это подпер?

— Григорий Матвеевич,— счастливым голосом сказал Семенов,— я как представил, что такую кучу денег получил... Как прикинул, что с такой суммы и долги раздам, и мебель куплю, и шубу жене спроворю, тоже который год обещаю, и сыну магнитофон, и еще с друзьями посидеть останется... Так и подумал: пусть сценарий липовый, пусть режиссура бездарная, пусть я играл отвратительно, пусть перед зрителем стыдно... Но такие деньги — и в огонь? Да никогда в жизни!

КТО УБИЛ

В квартиру позвонили. Я открыл. На пороге стоял молоденький лейтенант милиции.

—   Следователь Степанов. Вы автор книги «Невеста из троллейбуса»?

—   Да. Прошу.

—   К нам поступило заявление гражданина Сидорчука. Он обвиняет вас в нанесении ему травмы. Сидорчук прихватил вашу книжку, чтобы скоротать время по дороге на работу, и при попытке прочесть ее, в результате затяжного зевка, вывихнул челюсть.

—   Что мне за это будет?

—   В принципе — статья сто двенадцатая. До одного года. Так что в ваших интересах — чтобы он забрал свое заявление. Сходите к нему в больницу, извинитесь. Принесите чего-нибудь вкусненького. Хотя — ему же нельзя жевать. Принесите что-нибудь по-настоящему смешное. Зощенко. Хотя — ему же нельзя смеяться...

—   Скажите, лейтенант, а вы сами читали эту мою книжку?

—   Упущение с моей стороны,— признался, подумав, Степанов.

—   Тогда — вот. Дарю.

Лейтенант тут же раскрыл книжку и внимательно читал ее в течение получаса, ни разу не улыбнувшись. Я ждал...

—   Поздравляю! — сказал лейтенант.— Вы невиновны. Я шел по ложному следу. Но теперь мне все ясно. Это, убийство.

—   Убийство?!

—   Да. И остается найти, кто убил в Сидорчуке чувство юмо,ра. Но это будет непростой задачкой!

Мне оставалось только согласиться со следователем Степановым.

СПЛОШНОЕ ЗВЕРСТВО

Рабочий день юмориста

Согласно старинным верованиям, в каждом человеке время от времени просыпается зверь... Это утверждение, я знаю, возмутит некоторых людей.

—   Не в каждом! — возразят они и, возможно, будут правы.

Поэтому, чтобы не оскорбить подозрениями никого из читателей, буду говорить только о себе.

Вот мой обычный день.

Утром, когда я просыпаюсь, во мне просыпается сурок, и мы засыпаем снова. Когда я открываю глаза во второй раз, во мне просыпается волк с присущим ему волчьим аппетитом. С этим аппетитом я завтракаю, и волк засыпает.

Я сажусь к пишущей машинке. В ней со вчерашнего дня торчит недописанная страница. Изучаю. До конца рассказа еще далеко. В связи с этим во мне просыпается лошадь. Видимо, цирковая: начинает ходить по квартире, как заведенная. И все кругами, кругами... Наконец прогоняю ее и иду обратно к машинке. На полдороге, улучив подходящий момент, просыпается обезьяна. Хватает вчерашние газеты и делает вид, что внимательно читает их. После чего забирается на кухню, шарит в холодильнике, находит творожный сырок, съедает и, кажется, начинает дремать. На цыпочках, чтобы не разбудить ее, возвращаюсь к машинке. Продолжаю изучать доведенный до середины рассказ. Просыпается конь — и не простой, а шахматный. Предлагает сделать им, конем, эффектный ход: дополнить последнюю вчерашнюю фразу многоточием, после чего смело написать: «КОНЕЦ». «Получится жутко современный рассказ,— весело ржет конь,— в манере некоторой недосказанности, недоговоренности...»

Но тут во мне просыпается редактор. «Позвольте,— напомнит внимательный читатель,— но вы собирались рассказывать только про зверей». Да-да, помню, но дело в том, что редактор, который во мне просыпается,— это зверь. «Попр-ррошу без недоговоренностей!» — рычит он. Ясно, что рассказ придется писать до настоящего конца.

С тяжелым вздохом просыпается верблюд, и мы начинаем. Мы честно трудимся часа полтора. Мы, словно пустыню, пересекаем просторы воображения в поисках живительного источника образов и мыслей. Несколько раз настигаем миражи, но вот, кажется, впереди, без всякого обмана, вырастает желанный оазис... И тут раздается телефонный звонок. Беру трубку. Слышу голос. При первых его звуках во мне просыпается попугай.

«Привет!» — «Привет».— «Дела идут?» — «Идут».— «Контора пишет?» — «Пишет».— «А касса деньги выдает? Старик, ты меня, конечно, узнал?» — «Узнал».— «Тогда как насчет десятки до понедельника?»

Мои трансформации не перестают изумлять меня самого: в считанные доли секунды попугай засыпает, а вместо него просыпается рыба! Какой породы, не знаю, но рыба настоящая — молчит.

«Что скажешь, старичок?»

Молчит рыбешка, старается.

«Значит, договорились?»

«Договорились».

Кто бы это мог сказать: «Договорились»? Только не я. Мне не хочется давать ему десятку до понедельника, потому что кроме ближайшего понедельника есть еще следующий понедельник, а также огромное количество понедельников в ближайшие годы, и обладатель голоса широко пользуется этим любопытным свойством календаря... Кто же это мог сказать? Не иначе как рыба, проснувшаяся во мне, принадлежит к неизвестному науке виду говорящих.

Когда я возвращаюсь к рабочему столу, оказывается, что верблюд давно уже улегся и храпит. Во мне просыпается бегемот. Он тупо смотрит в написанное. Мой бегемот абсолютно равнодушен ко всему, что можно хотя бы отдаленно считать художественным творчеством. Меньше всего его волнует моя работа. Он находит мои рассказы бездарными.

Бегемот утыкается узким лбом в машинку и угрюмо сопит. Минута... Другая... Вдруг с дикими воплями просыпается носорог. С грохотом опрокидывает на машинку футляр и яростно увлекает меня в прихожую. Ловко действуя рогом, он накидывает на меня пальто, кепку, шарф и вышвыривает меня на улицу. Утомившись от этого взрыва, он быстро засыпает.

Иду по улице в неизвестном направлении. Просыпается бродячая собака. Таскаемся по закоулкам, проходным дворам.

Просыпается кошка. Садимся в малолюдном сквере на скамейку, греемся на солнышке. Начинаем мурлыкать.

Просыпается ласточка. Предлагает слетать в парк, попить пива. (Моя ласточка пьет пиво.) Сажусь в троллейбус, еду в парк. В троллейбусе давка, во многих пассажирах проснулись их носороги. Мой тоже просыпается. Его темперамент помогает мне вылезти на нужной остановке.

В парке во мне снова просыпается волк с присущим ему аппетитом. Бродим от павильона к павильону, жуем бутерброды, глотаем пирожки. Пива нет, пьем сухое иино. (Мой волк пьет сухое вино.)

Просыпается бабочка. Порхаем по аллеям, задираем встречных стрекоз. К вечеру бабочка устало складывает крылья и засыпает в траве. Сажусь рядом. Тишина. Сумерки. Парк пустеет. Нежно шумят деревья... Просыпается верблюд, и мы тащимся через весь город, обратно к машинке.

Поздно ночью наступает момент, когда клавиатура машинки начинает двоиться в моих глазах, и я понимаю, что дело идет к концу. Еще усилие, и вот верблюд роняет горбы и обессиленно падает. Я и сам готов уснуть, но не успеваю: просыпается обезьяна. Она корчит гримасы и пританцовывает. Она говорит: «Вот видишь — недь можешь, если постараешься. Прелестный, должна тебе сказать, получился рассказ».

Я не удивляюсь ни тому, что она умеет разговаривать, ни тому, что она говорит умно и справедливо. В моей обезьяне, я это замечаю не впервые, изредка просыпается человек.

ОН ЕЩЕ СКАЖЕТ!

Он выходит. Он вышел. Одет во все чистое — как перед решающим сражением. Фрак отутюжен, сорочка сверкает, бабочка безупречна. Чувствуется: человек на многое решился. Мы подбадриваем его аплодисментами. Он кланяется, после чего поворачивается к нам спиной. Mi.i не в обиде: сегодня он хочет говорить не с нами, а с ними. Ему есть что сказать им: накипело, накопилось за долгие годы, требует выхода.

Их много. В руках разное. Скрипки, трубы, флейты, кларнеты, виолончели. Одна женщина даже приволокла арфу. И все они смотрят на него. Изображают внимание. Якобы желание выслушать правду, какой бы горькой она ни была. Но это притворство! Едва он взмахивает рукой, как бы говоря: «Товарищи! Давно хочу вам сказать...» — как все эти люди разом ударяют или принимаются дуть в специально принесенные инструменты. Грохот невообразимый, жуткий вой. Напрасно он размахивает руками, умоляя выслушать. Чем выразительнее его жесты, тем громче в ответ ухают трубы. Нахально пиликают скрипки. Бренчит арфа. Гудит контрабас. Нет, они не дадут ему сказать ни слова, как не дали вчера, как не давали в предыдущие их встречи. Больно следить за этой неравной борьбой. И — верх наглости! В тот самый момент, когда он, истратив все силы и разуверившись в том, что его расслышат, в полном отчаянии резко взмахивает рукой,— все смолкает. Полная тишина. Но у него уже нет сил говорить. Пот катится градом по его лицу. Волосы разметаны бурей. Бабочка съехала на спину. Шатаясь, он уходит.

Мы бешено аплодируем ему — за героическую попытку достучаться до этих людей. Пусть она не удалась, но он был так неистов в своем стремлении сказать им все, что он о них думает!

Мы вызываем его. Он выходит. Кланяется. Сконфуженно улыбается. Да, он снова проиграл. Но дух его не сломлен. Завтра он снова выйдет к этим людям и снова взмахнет руками, призывая выслушать его. Я верю: рано или поздно в ответ на его взмах не раздастся ни одного звука. И тогда мы услышим, что он хотел им сказать. Убежден: это что-то очень, очень важное.

РАЗРЯДКА

Утром он встает с головной болью. За окном — метель.

Жизнь неприятна.

Не видно внимания со стороны жены.

Сын отказывается идти в школу, откуда он каждый день приносит новую двойку.

В булочной нет его любимого батона за двадцать пять копеек.

В овощном чудовищно груба продавщица.

Не приносят радости газеты. В Якутске продолжается травля честного охотинспектора. Повсюду бешено сопротивляются живительным переменам бюрократы. Иран и Ирак продолжают бессмысленную братоубийственную войну.

В середине дня неожиданно отключают холодную воду. Он дважды идет на колонку с трехлитровой банкой и авоське. Всюду она тротуарах под тонким покровом снега — лед. Колонка стоит в ледяном кратере. Профессия дворника еще не изобретена.

Сын возвращается с очередной двойкой, в разорванной шапке, со свежим синяком под глазом.

Приходит с работы жена, как всегда, забывая, что в дом можно войти и с улыбкой.

Автобуса нет двадцать пять минут, хотя на табличке, тренькающей на ветру, можно прочесть: «Интервал движения: пять — семь минут».

Люди в автобусе спрессованы, как мороженые креветки.

Плющат и его.

На выходе его толкают в спину, и он долго куда-то летит и обо что-то ушибается.

И он не выдерживает.

Хотя на него к этому времени смотрят уже тысячи глаз. Но ему не до условностей. В нем все кипит, бурлит. Все возмущено. Ему надо разрядиться. Он хватает, что попало под руку. Как правило, это палка с набалдашником. Он хватает ее и принимается лупить по всему, что его окружает. Он лупит и так и сяк, и разящим наотмашь ударом, и мелкой рассыпчатой дробью. И каждый удар отдается у него в голове: бум! бум! тах-тах-тах! тр-р-р-р... чунг-чунг! Дзеньк-дзеньк! Бам! Бам!..

А потом он в изнеможении падает.

А мы аплодируем. Мы долго и благодарно аплодируем, а потом расходимся и говорим: приличный коллектив. И саксофон неплох, и бас-гитара. Но ударник — выше всяких похвал!

Утром он встает с головной болью..

САМИ С УСАМИ

Интервью руководителя рок-ансамбля «Троллейбус»

—   Почему ваш ансамбль называется «Троллейбус»?

—   Потому что, когда мы собрались, ансамбли «Метро», «Такси», «Трамвай» и «Автобус» уже существовали. Это во-первых. Во-вторых, мы все с усами, и троллейбус тоже. И в-третьих, и троллейбус, и наш ансамбль работают на электричестве. Но у нас, конечно, выходная мощность гораздо выше. Кстати, могу рассказать любопытный случай. В одном Дворце спорта, когда подключили нас, отключилось освещение. Я предложил зрителям проголосовать: что они предпочитают. Половина проголосовала за то, чтобы слышать нас, но не видеть, а половина — за то, чтобы видеть, но не слышать. И это понятно: у нас есть не только что послушать, но и на что посмотреть.

—   В связи с этим следующий вопрос. Что новенького увидим мы у вас в наступающем году?

—   Сейчас мы ведем экспериментальный поиск новых выразительных средств. В частности, решили сменить нашу дымовую завесу. Пока что, когда мы выходим на сцену, дым скрывает все от пояса и ниже, зрители не видят ног. А теперь мы, наоборот, будем в дыму от пояса и выше, а зрители увидят только ноги. В связи с этим разрабатывается оригинальный сценический костюм с противогазом.

—   Что вы при этом будете петь?

—   В нашей новой программе будут мои рок-зонги на стихи Шекспира, Рабиндраната Тагора и Витюши Заломаева, нашего ударника. Витюша — самородок. Не знает ни нот, ни букв, пишет сердцем. Продолжим мы работу и над нашим последним шлягером «Лабуда-лабуда». Мы хотим довести в нем рефрен «Лабуда-лабуда» с шестнадцати повторов до тридцати двух.

—   Есть ли в вашем репертуаре песни, адресованные молодежи?

—   Да. Это песня молодых болельщиков «Спартак» — как же так?». Это мини-рок-опера «Эвридика и Уренгой». И это песня «Вернись в дом родной», она посвящена студентам, завалившим сессию.

—   Кто из мастеров прошлого больше всего повлиял на вашу творческую манеру?

—   Я думаю, мы продолжаем традиции таких замечательных мастеров прошлого, как изобретатели паровоза Черепановы. Для своего времени их детище тоже было самым шумным и самым дымным.

—   Что вы пожелали бы самим себе в Новом году?

—   Чтобы соответствующие организации поняли бы наконец, что мы работаем в условиях вредного производства: шум, вибрация, задымленность. Нам пора выдавать молоко. И нашим слушателям тоже.

—   А что вы пожелали бы им?

—   Чтобы оставили привычку орать, когда рвется фонограмма, а спокойно ждали, когда склеят пленку. Кстати, на прощанье могу поделиться еще одним любопытным фактом. У нас на фонограмме записана наша солистка Марина Брыкалова, но недавно она ушла в декретный отпуск. И теперь нам на концертах присылают записки, спрашивают, который из нас переодетая Марина. Эта наивность показывает, что до понимания нашего стиля зрителям еще расти и расти.

ЭНЕРГЕТИКА ЭСТРАДЫ

Открытое письмо работникам Госплана

Уважаемые товарищи!

К вам обращается диспетчер одной из периферийных энергосистем страны. В своей разнообразной деятельности вы вольно или невольно выпускаете из виду некоторые наболевшие проблемы, и среди них — проблему эстрадной энергетики. Между тем ни для кого, наверное, не секрет, что современные инструментальные ансамбли работают на электричестве. Но широкие круги плохо представляют себе, какие мощности потребляют эти коллективы. Например: финальный аккорд известного всем ансамбля «Электрогусляры» по мощности соизмерим с потребностями автозавода при максимальной нагрузке конвейера.

И чтобы это мое заявление не осталось голословным, поделюсь одной историей.

Но сначала скажу, что сам я вообще-то являюсь большим любителем этих ансамблей.

Так вот. Когда к нам на гастроли приезжают мои любимые «Электрогусляры», я, пользуясь служебным положением, заранее вывожу в пиковый режим два-три агрегата на станциях нашего кольца.

Обычно этого хватает. Но недавно приезжают они в наш город и собираются выступать по телевидению. И вдруг выясняется: конец месяца, конец квартала, кое-где горят планы, промышленность работает со страшной силой. Запасной мощности в системе нет. Что делать? Обращаюсь к соседям. Но у них тоже конец квартала, да еще гастролируют «Фиолетовые гобои», а каждый гобой берет, как электровоз. Ничего не поделаешь, думаю, надо звонить в Центр. Только решился, а оттуда сами звонят. Так, мол, и так, сегодня в столице дебютирует новый перспективный коллектив «Голубые трансформаторы» — нет ли у вас в связи с этим десятка-другого лишних мегаватт?

Короче говоря, я лично приехал на телевидение и в присутствии их начальства объяснил «Электрогуслярам» возникший парадокс: если подать требуемую энергию на шины ансамбля — надо отключать само телевидение. На то и другое сразу у меня нет. В связи с этим задаю руководителю ансамбля вопрос: не могут ли они сегодня, в виде исключения, сыграть без электричества?

Но руководитель говорит: «Мы объехали всю страну, и везде нам находили энергию для выхода наших лирических чувств. Как я могу играть без электричества, например, мою обработку старинной песни «Не одна я в поле кувыркалась», когда там весь нюанс в электроколокольчике, а ему для раскачки подай шестнадцать тысяч вольт на сто ампер, иначе на верхнее «ля» не выйдет. А не верите, можете технические данные посмотреть. Нет, без электричества я решительно отказываюсь, это вопрос принципиальный, вопрос искусства, а не энергетики».

А самый молоденький гитарист, года шестьдесят шестого рождения, тот вообще удивился: как это, говорит, без электричества?

Разве раньше без электричества играли? А на чем? На керосине?

Но тут, наоборот, самый старший из музыкантов высказался: «Я помню, после войны выступали в одном деревенском клубе. На всю деревню — один движок. Так жители, чтоб нам хоть ноты было видно, отключили по деревне все, что могли. Неужели и сейчас нельзя так сделать?»

Студийное начальство посовещалось и говорит: «А что, идея».

И вот появляется на экранах самая симпатичная дикторша и объявляет: дорогие зрители, так и так, если хотите послушать свой любимый ансамбль, то надо временно пожертвовать и отключить кто что может.

И что вы думаете? Народ очень чутко отнесся к этой просьбе. К началу передачи гаснут окна в домах по всему городу. Люди звонят на студию, делятся: я, мол, стирку отменил, машину выключил, я холодильник выключил, я — электродрель и так далее. Один чудак позвонил и спрашивает: «Самогонный аппарат останавливать или не помешает?» И еще трогательная деталь. Позвонил ребенок и говорит: «У меня есть электрофонарик, я очень люблю им баловаться, но раз вы просите, то сегодня не буду». Разве ребенку объяснишь, что его фонарик к системе не подключен?

Вернулся я на рабочее место, смотрю на приборы: ползут, ползут стрелочки на ваттметрах, но все равно не хватает. Пора начинать передачу, а ясности нет.

И вдруг стрелки как прыгнут — новая мощность прикатила! Откуда, думаю, ты взялась? Но рассуждать некогда, звоню на студию: все в порядке, играйте, система держит.

Концерт прошел с большим успехом. И колокольчик на верхнее «ля» вышел, и гитары не подкачали, и вообще почти без аварий обошлось. Было, правда, короткое замыкание в одном тромбоне, но я не зря заранее самую опытную бригаду ремонтников на студию направил. Камеру минут на пять от закороченного тромбона отвели, мои ребята быстренько трансформатор перемотали, выпрямители отладили, поменяли предохранители — никто ничего и не заметил.

А насчет новой мощности к утру выяснилось. Оказывается, как раз к началу передачи один наш машиностроительный гигант — какой именно, называть не буду — выполнил квартальный план и даже немного перевыполнил. А главный энергетик вроде меня — большой поклонник этих ансамблей...

Вот такая история, уважаемые госплановцы, и прошу вас над ней поразмышлять. Я лично думал уже немало и хотел бы напоследок изложить конструктивные предложения:

1.  Добиться, чтобы прирост энергетических мощностей опережал потребности ансамблей.

2.   В районах концертных залов соорудить аккумуляторные станции для пиковых нагрузок.

3.  Выпуск электрогитар и других инструментов приравнять к производству тяжелого энергетического оборудования и передать в соответствующее министерство.

4.  Создать при консерватории энергетические факультеты по выпуску инженеров-гитаристов.

5.  В плане перспективных научных исследований поручить Академии наук и Мосэстраде создание экспериментального ансамбля на атомном реакторе.

ВОТ ТАКИЕ КИРПИЧИ!

В напряженном положении оказалась в последнее время Захребтинская писательская организация: здесь, по примеру промышленных коллективов, начала действовать государственная приемка творческой продукции.

Результаты не замедлили сказаться. Поэту Скородуеву завернули очередной цикл в защиту природы — под предлогом того, что такие стихи, попав на мозги читателей, непременно вызовут эрозию почвы.

Драматургу Актуальскому возвращена сатирическая комедия «Тройной одеколон»: при наличии правильной схемы и надежных конструкций в ней обнаружены персонажи, которые сильно шатаются. Комиссия справедливо отметила, что на современной театральной сцене все должны прочно стоять на ногах.

При тщательном измерении концов детективной повести приключенца Запугайло выяснилось, что они не сошлись. Отмечено также, что пружина слаба и не доталкивает интригу до финала. Напрасно Запугайло ссылался на низкое качество импортного оборудования, так как все свои пружины он берет у А. Кристи, Ж. Сименона и других зарубежных поставщиков.

Есть и отрадные факты. Вновь с высоким качеством поработал крупнейший прозаик Недотрогин. Его предыдущий роман-эпопея «Золотая кувалда» показал безупречную сохранность при длительном пребывании на библиотечных полках. А новый роман «Нежная тундра» признан абсолютно надежным в эксплуатации: им можно забивать гвозди, колоть дрова, на него можно ставить утюг, а по габаритам он полностью соответствует ГОСТу на кирпич. Весь тираж решено передать в магазины стройматериалов. И если «Золотая кувалда» помогла построить дачу самому Недотрогину, то с помощью «Нежной тундры» то же самое сможет сделать себе любой читатель.

Но в целом, скажем откровенно, организацию лихорадит. В рабочих кабинетах скапливаются горы не прошедших контроль рукописей. В газетном интервью председатель комиссии сказал, что, вероятно, в течение полугода в книжных магазинах не появятся новые книги Скородуева, Запугайло и некоторых других авторов.

Интервью вызвало справедливое беспокойство читателей. В своих письмах они спрашивают: неужели госприемка писательской продукции будет действовать только ближайшие полгода?..

«АРБУЗ — СЛАДКИЙ ГРУЗ»

В конце июля в скверах возле Московского государственного университета трава стоит высокая, как на пойменных лугах. Роскошная, пахучая трава. Грех, если б зря стояла. Но нет! В июле в один час с подмосковными да рязанскими селами выходят на университетские луга косари. Звон косы плывет над столицей. Жжик! Жжик! С шорохом и свистом рушатся травы, и Михаил Васильевич Ломоносов, водруженный по другую сторону здания, внимательно прислушивается к отдаленным звукам сенокосной страды, по привычке думая: «Далеко, ох далеко простирает химия руки в дела человеческие!»

Возле стога стояли кирзовые сапоги, а рядом, расстеленные на травяном бобрике, сушились портянки. Стог зашевелился, и из него вылез заспанный человек. Но не вообще какой-то человек, а Володя Торохов, демобилизованный воин двадцати лет от роду.

Утренний воздух был холоден и влажен, как собачий нос. Земля холодила пятки. Володя стряхнул сенную труху с лица, гимнастерки и галифе. Затем он сладко потянулся и широко зевнул. На такой вольный затяжной зевок способен только демобилизованный воин.

Небо было раннее, нежно-розовое. Низкое солнце било справа, через силуэт Шуховской башни, искрясь в завитках и пересечениях ее спирали. Володя приопу- стил взгляд и медленно прошелся по московской панораме. За крутой излучиной реки гигантскими солнечными часами лежали Лужники, чуть дальше блистали злащеные купола Новодевичьего монастыря, дымились многотрубные предприятия, а еще дальше светились крыши, громоздились этажи, вспыхивали окна, а на самом горизонте панораму замыкали размытые расстоянием пирамиды высотных зданий. А еще были мосты, и сонная зелень над голубовато-серой, со стальным отливом водой, и — чух-чух-чух — змейка поезда на окружной дороге...

Володя сделал вдох, разом заполнив всю жизненную емкость своих незаурядных легких, и ощутил небывалое счастье. А может, как раз бывалое. Он закрыл глаза.

Каждого поэта осеняет по-своему. С Володей это происходило так: начинала кружиться голова и появлялась потребность зажмуриться. Он и зажмурился.

Возникла темнота, в правом углу которой продолжало сочиться сквозь спираль радиобашни солнце... И вот необычайная картина посетила воображение Володи Горохова: он оторвался от травяного бобрика и, оставив недоуменные сапоги у подножия стога, полетел, привольно раскинув руки, простерши босые ноги и расслабленно шевеля всеми двадцатью пальцами. Летел он не высоко и не низко, как городская птица. Сквер проплыл под ним, крутой берег с трамплином, река, пустые трибуны Лужников, виадуки, крыши, темные провалы улиц. Но вот его взмыло круто вверх, и Москва кругом пошла под ним, разворачивая магистрали, площади, виражи эстакад, лекалом летящие набережные, острые башни, и все выше, выше, в облака, в слепящее солнце...

На самом деле он, конечно, стоял, где стоял, с плотно сомкнутыми веками. Рука вытянула из кармана гимнастерки сложенную пополам школьную тетрадку и карандаш. Не открывая глаз, на память перелистал тетрадку до свободного листа. Мелькнули столбики строк. Пытливый ум сразу бы сообразил, что эти столбики являются Володиными стихотворениями, сочиненными в свободное от солдатских обязанностей время.

Он открыл глаза и сел на траву. Начал медленно выводить слова в заветной тетрадке. Жаль, не видел его в этот момент Михаил Васильевич Ломоносов, стоящий по другую сторону здания, а то непременно бы сказал: «Может, вот уж точно может российская земля рождать собственных Невтонов и Платонов!»

Первым делом надо было закомпостировать билет на вечерний поезд. Метро долго мотало Володю под землей, сделав его временным участником великого московского утреннего пика, пока наконец не вывезло на площадь Белорусского вокзала, к троллейбусной остановке, табачным, газетным и галантерейным киоскам, сатураторной тележке, торговке пирожками и к очереди за апельсинами.

Он набрал шифр, взялся за рукоять, и дверца ячейки послушно открылась.

—   Вот память! — засмеялся Володя. Вчера, когда он приехал сюда с другого вокзала и спрятал в этой ячейке свой чемоданчик, заполненный всякой ерундой, была, при всей ничтожной ценности чемодана, беспокойная мысль: а вдруг забудется? Потому и число выбрал такое, которое вспомнить легко.

Запихнул пакеты с апельсинами, затворил, набрал то же число. Порядок!

—   Молодой человек!

На выходе из подземелья камеры хранения Володю остановил пожилой товарищ в форменной одежде железнодорожника, с малиновой повязкой на рукаве.

—   Вы набрали номер тысяча девятьсот пятьдесят семь.

—   А как вы догадались? — растерялся Володя.

—   Чего догадываться, все вы год рождения набираете. Если бы только я это знал, горя бы не было. Иди, набери другое.

—   А что набрать?

—   Молодой парень, а голова уже не работает... Эх, солдат. У тебя номер обуви какой?

—   Сорок второй.

—   А ворот?

—   На гражданке, кажется, тридцать восьмой был.

—   Вот, иди, набери сорок два тридцать восемь.

—   Спасибо.

Володя вернулся к камере, набрал, подумав, тридцать восемь сорок два.

—   Девушка! — услышал он сердитый оклик дежурного.— Подойдите сюда. Вы набрали номер тысяча девятьсот шестьдесят — год своего рождения.

—   Нет,— пролепетала девчонка, глаза ее округлились от страха,— Тысяча девятьсот шестьдесят один. А что, нельзя?

—   Можно,— усмехнулся дежурный.— Тебе можно, и другому можно. Такая молодая, а голова уже не работает... Номер обуви у тебя какой?

—   Тридцать шесть.

—   А ворот?

—   Не знаю.

Дежурный измерил взглядом ее тощую шею:

—   Тридцать пять. Иди, набери тридцать шесть тридцать пять.

—   Спасибо!

Девчонка бегом полетела в глубь подземелья.

Дежурный очень понравился Володе. Чувствовалось, что его свободно можно спросить о чем угодно.

—   Случайно не знаете, где тут в Москве Союз писателей? — спросил Володя.

И верно, дежурный ничуть не удивился такому вопросу. Спокойно ответил:

—   Понятия не имею. В справочном спроси. Как выйдешь наверх, в зал, налево. Тебе зачем к писателям?

—   Стихи показать.

Вот тут дежурный немного удивился.

Он смотрел вслед солдату и бормотал:

—   Скажи пожалуйста... Поэт. А голова уже не работает... Папаша! — окликнул он.— Идите сюда. Вы набрали номер... номер тысяча девятьсот четырнадцать.

—   Тысяча девятьсот шестнадцать,— дрогнувшим голосом уточнил ошалевший «папаша».

Володя выдрался из толпы, окружавшей кассы, сунул билет в карман, утер распаренное лицо и вышел на площадь. Круглые висячие часы показывали без четверти десять. За сатураторной тележкой по-прежнему торговал усатый дядя в белом переднике.

—   Отслужил? — спросил он, принимая мелочь и протягивая стакан.

Володя кивнул, поднес стакан к губам, при этом голова его запрокинулась и взгляд уперся в циферблат часов. Стрелки были неподвижны. Володя замер в терпеливом ожидании.

—   Отслужил, спрашиваю?

Володя снова молча кивнул.

Минутная стрелка прыгнула на следующее деление.

—   Повезло,— сказал Володя.— Другой раз всю минуту ждешь.

—   Домой едешь?

—   Так точно.

—   В Смоленск?

—   Какие вы тут все Вольфы Мессинги,— улыбнулся Володя.— Еще налейте.

—   У нас глаз наметанный. Каждый день мильон народу видим. Москву посмотри.

—   Некогда.— Володя двумя глотками опустошил стакан.

—   Некогда так некогда,— согласился дядя.— Мне вот зубы вставить надо. На правый нижний коренник коронку посадить. Тоже некогда.

—   Здравствуйте, Алексей Максимович!

Горький смотрел вдаль, плотно прижимая шляпу к длиннополому пальто. Словно только что сошел с поезда и взобрался на горку — глянуть: куда попал? Чтб тут такое?

А поперек его взгляда струился, шумел, блистал поток — улица его имени.

—   Здравствуйте, Владимир Владимирович!

Солнце чеканило Маяковскому профиль. За его спиной из-под земли выныривали легковушки, выплывали троллейбусы.

Пушкина Володя обошел по периметру постамента и, замкнув маршрут, развернулся лицом к лицу.

—   Здравствуйте, Александр Сергеевич!

Пушкин упрямо не поднял головы. А может, просто не расслышал.

—   Здравствуйте...— Володя замялся, вспоминая имя-отчество.

—   Климент Аркадьевич,— учтиво, но чуть раздраженно напомнил Тимирязев. И тут же из-за его головы показалась другая, маленькая, принадлежащая живому человеку преклонного возраста. Старик стоял на лесенке, приставленной к памятнику сзади, и протирал Тимирязева влажной тряпкой.

—   Климент Аркадьевич,— наставительно повторил старик, ввинчиваясь тряпкой в каменное ухо.

—   Извините,— Володя виновато отошел.

В тихих коридорах Союза писателей лежали ковровые дорожки. Володя бесшумно приблизился к двери с табличкой «Литературная консультация». Ниже кнопками было приколото объявление, написанное от руки: «Вниманию юных дарований: у меня жуткий насморк. Обещаю выздороветь ко вторнику. Консультант...» Дальше шла подпись-закорючка.

Пока Володя размышлял над этим грустным фактом, к двери бесшумно подошел еще один посетитель. Это было столь же юное дарование, как и Володя, однако внешне молодой человек приблизился к поэтическому облику намного больше по сравнению с демобилизованным солдатом. Черная вельветовая блуза, белый отложной воротник, темные брюки, мягкие замшевые туфли. Из кармана блузы торчали красивый узкий блокнотик в белых пластмассовых корочках и вечное перо. Принадлежность юноши к миру литературы не вызывала сомнений.

—   Ох уж этот Кондрацкий,— произнес юноша, изучив объявление.— Вечно с ним что-нибудь. Литература требует железного здоровья. Насморк в июле — как вам нравится?

—   Никак не нравится,— согласился Володя.— Но главное, я и до вторника ждать не могу. Меня уже завтра в Москве не будет.

—   Стихи? — спросил юноша.

—   Стихи.

—   Приличные?

—   Во! — Володя показал большой палец.— У нас в роте всем нравились.

—   У вас в роте...— повторил юноша с вежливой издевкой.— А вам самому?

—   Больше всех,— не задумываясь, ответил Володя.

—   Настоящий поэт,— сказал юноша,— должен быть предельно требовательным к своему творчеству.

—   Слушайте, это я знаю, а вот где бы мне их еще показать, чтоб сегодня же посмотрели?

—   Где-нибудь в периодике,— сказал юноша. Он так это сказал, что ясно было: периодику он не уважает.— Поезжайте в комбинат.

Они вместе пошли к выходу, и юноша объяснил, как добраться до комбината, в котором собрано десятка два редакций журналов и газет.

Они вышли на тихую улицу, уже прогретую июльским зноем. Из ворот посольства, из-под арки с арабской вязью, выехал низкий плоский лимузин. Шторы в нем были опущены.

—   А вы сами-то что пишете? — полюбопытствовал Володя.— Тоже стихи? Или рассказы?

Юноша проследил за лимузином, уехавшим в переулок, и сказал:

—   Я пишу афоризмы. Афоризм — это краткое изречение, острое по форме и значительное по содержанию. Формулировка, между прочим, тоже моя.

—   Знаю я афоризмы. Рожденный ползать летать не может. Такое у вас? Ну-ка, прочтите.

Володя бесцеремонно выдернул блокнотик из кармана блузы и протянул его хозяину.

Юноша задумчиво перелистал блокнотик. Замелькали убористо исписанные листы.

—   Ого! — удивился Володя.— Столько понаписал?

—   Я монтирую пьесу,— сказал юноша.— Монтирую пьесу из одних афоризмов.

—   А зачем это надо?

Последовала пауза: по странной случайности молодому человеку еще никто не задавал этого вопроса. В том числе и он сам.

—   Зачем? — настаивал Володя.

Юноша глубоко задумался.

—   Понимаете,— наконец сказал он,— ведь этого еще никогда не было...

Просторный вестибюль журнально-газетного комбината был как городская улица. Тут тебе и киоски, и кафетерий, и почта, и парикмахерская. Грохочут лифты, позванивают телефоны, снуют прохожие. Только здесь не простые прохожие. Здесь все сплошь журналисты, а то и писатели и поэты.

Володя в растерянности стоял перед списком редакций. Их было очень много. Заветную тетрадку он держал свернутой в трубочку.

—   Выбираешь?

Подошедшему было за сорок. Сутулый, седой, в черном костюме, руки за спиной, папироса в центре рта. Лицо его Володе показалось значительным и очень, очень знакомым.

—   Стихи? — седой ткнул пальцем в тетрадку.

—   Стихи. Мне надо, где быстрее. Я вечером уезжаю.

—   Что быстрее?

—   Чтоб сегодня же посмотрели.

—   Может, ты хочешь, чтоб сегодня и напечатали?

—   Да,— сказал Володя.— Хочу.

—   Так...— Седой даже отступил шага на два, чтобы полюбоваться редкостным чудаком.— Тогда вот тебе совет: поезжай в «Вечорку». Как раз к вечеру и напечатают.

—   Спасибо,— поблагодарил Володя.— Я поеду. А я вас знаю. Я вашу книжку читал. Там фотография была. Только фамилию забыл, извините.

—   Бывает,— отмахнулся седой и пошел дальше. Володя двинулся к выходу.

—  Стихи-то хорошие? — внезапно обернулся седой.

—   Хорошие,— подумав, ответил Володя.— У нас в роте нравились.

—   Тогда хорошие,— подумав, согласился седой. Он пересек вестибюль, вошел в парикмахерскую и — этого Володя видеть не мог — долго стоял перед зеркалом, изучая свое лицо. Пожал плечами и снял с вешалки халат.

Огромный стол был завален ворохом бумаг: свежие оттиски полос с белыми пятнами «дыр», куски телетайпной ленты, фотографии, брошюрки информационных вестников. Секретарь сидел на стуле с высокой, обитой кожей спинкой. Это был молодой светловолосый человек, в костюме, обсыпанном табачным пеплом, в круглых очках, которые старили его лет на десять. Над его головой покачивались толстые пласты дыма. Сизые струи лениво вываливались за подоконник. Но секретарю этого дыма было мало. Он курил сигарету и одновременно сооружал в большой хрустальной пепельнице сложную конструкцию из клочков бумаги и спичек. Это занятие поглощало все его внимание.

Дверь распахнулась без стука, и в кабинет стремительно вошел лысеющий мужчина с живым, как у мальчика, лицом. Он был одет в заскорузлые кожаные брюки, сморщенные, как батареи центрального отопления, и в тонкий светлый свитер, под которым угадывалось брюшко.

—   Звал? — бодро спросил мужчина.

—   Звал.— Секретарь любовался на сложное сооружение в пепельнице.

—   Ну? — Мужчина вспорхнул на край стола и, поерзав, уселся прямо на бумаги.

—   Алик,— внятно начал секретарь, зловеще погромыхивая спичечным коробком,— я тебе тут приготовил небольшой художественный образ. Смотри. Я — газета. Ты,— он показал на сооружение в пепельнице,— поэт. Я даю социальный заказ,— он чиркнул спичкой.— Ты... загораешься.

В хрустальной чаше затрещал костер.

—   Способный парень, а халтуришь,— буркнул секретарь.

—   Выбросил? — печально спросил Алик.

—   Поставил...

—   Ну ладно, старик, ладно...— потупился Алик.

—   Что — ладно? Первые арбузы в Москве — такая прелестная темка. Арбузы! Багрицкого вспомни. А ты? «Арбуз — сладкий груз»,— процитировал секретарь.— Это тебе и дядя Вася-дворник срифмует.

—   Да? — Алик спрыгнул со стола.

—   Да! — Секретарь тоже поднялся.— Любого прохожего попроси,— он кивнул в сторону окна,— срифмует.

—   А ты попроси,— предложил уязвленный Алик.

—   И попрошу.

—   И попроси.

—   Попроси, попроси,— наступал Алик.— Попроси.

Секретарь лег тощим животом на подоконник. Внизу по тротуару шла девочка с черным терьером на поводке. Ей навстречу — деловой гражданин с портфелем.

—   Давай, давай,— сверлил Алик.

У входа в редакцию стоял парень в солдатской Гимнастерке без погон, в галифе, сапогах. Он разглядывал вывеску.

—   Товарищ! — крикнул секретарь.— Можно вас на минуту? Вы не торопитесь?

—   Нет.— Володя подошел поближе и задрал голову.

—   У нас тут, как бы вам это объяснить... Творческий кризис. Рифму не можем найти. На слово «арбуз».

—   Сладкий груз,— ответил Володя.

Секретарь быстро перелистывал тетрадь, а над плечом у него висел Алик. Оба молниеносно пробегали строчки, иногда переглядывались. Володя, как полагается начинающему автору, сидел на краешке стола и не дышал.

Секретарь долистал до последней страницы, пробежал ее. Задумался. Пробежал еще раз. Переглянулся с Аликом. Алик хмыкнул со снисходительным одобрением. Секретарь выдвинул ящик и швырнул на стол пачку фотографий. Это были многочисленные пейзажи столицы. В газетах такие фотографии называют фотоэтюдами. Секретарь привычным жестом разложил из них пасьянс, прицелился, выхватил одну и жестом позвал Володю.

—    Вот так ставим этюдик,— объяснил он, расчерчивая красным карандашом макет полосы,— а так — стихотворение. И сразу все заиграет.

—   Ты когда в Москву приехал, солдат? — спросил Алик.

—   Вчера.

—   Ничего себе! А завтра уже напечатаешься! — не то поздравил, не то возмутился Алик.— Ну, прямо Есенин: пришел, увидел, победил. Старик,— обратился он к секретарю,— было такое в твоей газете — чтоб вчера приехать, а завтра тиснуться?

—   Сегодня,— поправил секретарь. Он снял телефонную трубку и набрал двузначный номер.— Ниночка? Сейчас досыл придет на третью. Стишочек. Очень милый... Угу... Арбузы? Убираем, конечно... Линеечку нежную какую-нибудь подыщи, лирическую. Воздушную такую... Угу...— Он положил трубку, внимательно поглядел на Володю, на закипающего Алика и сказал:

—   Здоровая конкуренция. В обстановке здоровой конкуренции лучших поэтов страны можно ожидать появления истинных перлов.

Алик тяжело задышал, сильно повзрослев лицом И может быть, разразился бы грандиозный скандал, если бы Алик не сообразил все-таки, что везучие солдатики приезжают и уезжают, а ему еще жить да жить, сквозь годы мчась, в полном контакте с этой газетой и ее секретарем.

—   На моих костях...— Он с горькой усмешкой положил руку на Володино плечо.— Старик, с тебя причитается.

Володя, однако, продолжал находиться в полном неведении относительно того, что происходило в душе Алика Все его сознание было заполнено непостижимым фактом

—   Вы сказали — сегодня? — слабым голосом спросил он.

—   Дырка, понимаешь? — ответил за секретаря Алик.— Меня выбросили — дырка в полосе, тобой заткнули. Ты амбразуру закрыл, ты герой.

—   Дырка... Какая дырка? — рассмеялся Володя.

—   Никогда не видел, как газету делают? — ухмыльнулся секретарь.— Алик, своди его в наборный.— Он с треском выдрал листок из Володиной тетради.

—   Стойте! — ахнул Володя.— Там еще одно!

Секретарь перевернул листок, глянул:

—   Это слабо.

И перечеркнул жирным красным крестом.

На металлическом столе — талере — лежали рамы с набором сегодняшнего номера. Над одной из них колдовала худенькая, коротко стриженная девушка в черном халате. Ей только что принесли стопку новеньких, еще горячих строк. Острым шильцем она выдергивала старую строчку, смело, голыми пальцами хватала новую и ставила ее на место. При этом, судя по сложенным в трубочку губам, она насвистывала. Из-за шума линотипов, стрекочущих по соседству, слышно не было. Яркий сноп электричества заливал стол и ее перепачканные краской руки.

—   Вот она, твоя дырка,— Алик ткнул пальцем в набор.

Девушка подняла голову.

—   Привет! — энергично поздоровался Алик.— Знакомься: Владимир Торохов, поэт. В Москве проездом. Первая публикация. На моих костях. А это,— обратился он к Володе,— Ниночка. Метранпаж.

Володя смотрел на Нину. Она ему очень нравилась. Нина смотрела на Володю. Он ей очень нравился.

—   Да я не поэт,— сказал Володя.— Учусь.

—   И я не метранпаж,— улыбнулась Нина.— Тоже учусь.

Они помолчали. Алик перебирал рассыпанные по столу строчки.

—   Может, будут поправки,— сказала Нина.— Это ведь газета. Звоните сюда, я вас проинформирую.

—   Хорошо. Я позвоню.

Они кивнули друг другу на прощание. Алик повел Володю к линотипам. Нина склонилась над набором. С половины дороги Володя вернулся:

—   Извините, забыл, как вас зовут?

—   Нина.

Они сидели в ресторане писательского клуба.

—   Врешь, Вовочка,— говорил Алик, выкручивая пустым бокалом замысловатую траекторию вокруг бутылки.— Мало ли что до армии было. Ни в какие плотники ты не вернешься, ни в какой Смоленск не поедешь. Будешь здесь, в Москве, бегать по редакциям, а потом сюда, в клуб. Не ты первый, не ты последний...

Володя ворочал головой, разглядывая людей за соседними столиками.

—   Это все писатели, да? Интересно...

—   Пушкина здесь нет,— грустно сказал Алик, и было непонятно, то ли Пушкина здесь вообще нет, то ли он просто вышел.— Тебе снится, что ты летаешь?

—   Снится.

—   Ну-ну...

В зал ввалилась шумная компания мужчин и женщин разного возраста. Все женщины были в просторных сарафанах с юбками в пол, все мужчины, кроме одного, были в джинсовых куртках и таких же брючках. Возглавлял компанию рыжебородый толстяк с маленькими хитрыми глазками, одетый неряшливо и тускло. Костюм его был помят, а галстук скрутился веревочкой. Но видно, толстяк был каким-то могучим писателем, потому что все смотрели ему в рот и исполняли его приказы, как на службе. Под его руководством были сдвинуты вместе три стола. Компания густо облепила их, загудела, захохотала, теснясь вокруг рыжебородого.

—   Алик! Алька! — крикнули оттуда.

Алик обернулся. Ему призывно махали. И сам рыжебородый в шутку, но властно изобразил скрюченным указательным пальцем, как он вытаскивает Алика за шиворот и переносит к себе.

— Извини, старик, я сейчас. Общнусь с мэтром.

Он прошел к ним. Рыжебородый покровительственно похлопал Алика по спине, для чего ненадолго приподнялся из кресла. Женщины обнимали Алика, одна даже поцеловала. Один в джинсах что-то прошептал ему на ухо. Алик выслушал, засмеялся. У него снова было живое мальчишеское лицо.

Володя поднялся. Вышел из зала, миновал узкий переход и очутился в просторном холле. Вокруг него шли, сидели, разговаривали писатели. Двое играли в шахматы, один говорил по телефону, сидя за низким столиком в углу. В бильярдной комнате, дверями выходящей в холл, один писатель полулежал на борту стола и дотягивался кончиком кия до шара, а второй наблюдал за ним, потягивая папиросу...

Володя закрыл глаза.

В бильярдной играли Пушкин и Лермонтов. Лермонтов полулежал на борту стола и дотягивался кончиком кия до шара, а Пушкин наблюдал за ним, раскуривая трубку с длинным чубуком. За шахматами сидели Белинский и Гоголь. Белинский играл белыми и только что сделал ход. Гоголь изучал положение на доске, склонившись к ней своим острым носом. Положение, кажется, было неважное. Неподалеку, на диванчике, сжав большие кулаки, прямо держа голову, сидел Маяковский. Перед ним, прижимая шляпу к длиннополому пальто, стоял Горький. Он смотрел на Маяковского с беспокойством и тревогой. По диагонали через холл, ни на кого не глядя, шел Александр Блок. В углу, за низким столиком, сидел Лев Толстой. Он говорил по телефону Вызывал такси к подъезду...

Володя открыл глаза. Писатель, вызывавший такси, наконец договорился обо всем, что ему было нужно, поднялся и ушел. Володя сел на его место. Взял трубку

Послушал гудок. Положил трубку. Кто знает, может, ее когда-нибудь и вправду держал в сухонькой сморщенной руке Лев Николаевич Толстой.

—   Это Володя Торохов! — кричал он, косясь на даму за стеклом будки.— Торохов! Плохо слышно? Я с автомата звоню. Теперь хорошо? Здравствуйте, Нина... Нет, тогда мы не здоровались. Мы тогда еще незнакомы были. Здравствуйте!.. Все в порядке?.. Как четыре строчки убрали?! Какой хвост?! — завопил Володя.— В этих последних строчках весь смысл... Да ты пойми, это образ, образ!.. Я на тебя не кричу. Я не на тебя кричу... Да, газета. Нет, не понимаю... Давай встретимся, тогда объяснишь. Я по телефону не понимаю... Можешь? В шесть? Ладно, в шесть. Где?.. Я не знаю, где это... И это тоже не знаю... Давай, у Пушкина.

Дама была полная, строгая, красивая. Она смотрела через стекло на парня в гимнастерке, и разнообразные мысли бороздили ее чело. Парень повесил трубку.

—   Такой молодой и такой нервный,— сердито, но не без игривости сказала дама, втискиваясь вместо Володи в будку.— Что у вас там случилось?

—   Хвост у меня отрезали,— объяснил Володя.— А в нем был весь смысл.

Дама внимательно посмотрела на Володю и плотно прикрыла дверцу. Далеко не все еще тонкости жизни успел узнать юный поэт Владимир Торохов. В частности, ему было неведомо, что существует такой сорт женщин, которые терпеть не могут остряков.

Бесконечная лента ползла под стрекот клавиатуры из узкой пасти телетайпа.

«СРОЧНО! ВСЕМ ВЕЧЕРНИМ!»

Дальше побежал заголовок: «НОВЫЙ НЕФТЯНОЙ ФОНТАН». Поехала первая строка: «ТЮМЕНЬ. ТАСС. СЕГОДНЯ УТРОМ ВОСТОЧНЕЕ САЛЕХАРДА...»

На столе ответственного секретаря зазвонил телефон. Секретарь выслушал дежурную из телетайпной. Позвонил в наборный. Нина взяла трубку. Выслушала. Кивнула.

Посреди подземного перехода, обтекаемый с обеих сторон густой толпой, словно загадочный дорожный знак, стоял новенький торшер. На расстоянии руки от него в очереди за газетами толчками продвигался Володя.

— На все! — Он протянул продавцу рубль. Тот молча отвел крупную купюру и принял мелочь из рук следующего. Володю оттеснили, он начал пробиваться обратно, но тут какой-то торопыга с размаху налетел на торшер, и они с Володей поймали хрупкий колпак у самого пола. Торопыга при этом слегка ударился и теперь проверял часы: приложил их к уху, потом осмотрел циферблат. Часы были целы, шли и показывали без пяти шесть. Володя засуетился. Не выпуская торшера, протянул продавцу медяк, схватил газету и помчался по переходу — если только можно было мчаться в час «пик» под Манежной площадью.

Толпа лезла из-под земли, как паста из тюбика. Володя вырвался из могучих течений и с торшером наперевес, словно с карабином, ринулся к осажденным дверям троллейбуса... Он теснился на подножке. Одна рука обнимала торшер, другая, с газетой, торчала из дверей. Двери с шипением съехались, и надо же — закусили газету так, что она наполовину высунулась наружу.

Брякала мелочь в кассах, качались спины, шелестели «Вечорки». Володя выворачивался и так и этак. То ему удавалось разглядеть уголок страницы, то какой- нибудь заголовок. Но его стихотворение, как назло, не попадалось. Ладно, подумал Володя. Доедем — свою прочту.

Его газета, торчащая из задних дверей троллейбуса, плыла вдоль сплошного строя приткнувшихся к обочине автомобилей. В одном из них за рулем скучал смуглый красавец в мохнатой кепке. К счастью, его ждало крохотное приключение: возле притормозил, застревая в пробке, троллейбус. Красавец кошачьим движением ухватил газету, проплывавшую перед его окошком, нагло помахал Володе, смутно видимому через запыленные стекла, и, не разворачивая полностью, с нетерпением погрузился в изучение четвертой полосы, где рядом с репертуаром кинотеатров стояло несколько траурных рамок.

Часы на «Известиях» показывали пять минут седьмого.

К Пушкину или к газетному киоску?

К киоску вилась очередь.

—   На все! — выпалил Володя, протягивая рубль.

—   Встаньте в очередь! — властно скомандовал стоявший первым пенсионер, и его тут же поддержали остальные.

Но киоскер не зря просидел столько лет возле «Известий» и прекрасно знал, кто и в каком случае просит по нескольку десятков экземпляров одного номера.

—   Напечатался? — спросил он, принимая деньги.

—   Ага!

Киоскер начал отсчитывать пятьдесят штук.

—   Что такое? Почему? — возмутился пенсионер.

—   Дедушка,— проникновенно сказал Володя,— там мое стихотворение!

Взгляд его был так светел, что в железном пенсионере что-то крякнуло, он сломался, обмяк и задушевно объяснил задним:

—   Стихи у него там напечатали.

Очередь приумолкла.

—   Поздравляю, молодой человек! — Киоскер протолкнул пачку сквозь узкую бойницу.

—   Спасибо! — Володя схватил газеты и с торшером наперевес рванул через дорогу. В очереди засмеялись.

—   Не зазнавайся! — крикнул пенсионер.— Поэты, понимаешь...

Нины еще не было. Володя поставил торшер, сел на скамейку, газеты положил рядом с собой. Тут же налетел какой-то шустрый парень, сдернул верхний номер, бросил две копейки и был таков.

—   Эй, ты чего? — запоздало возмутился Володя.— Я не продаю.

Затем к газетной кипе приблизился нарядный карапузик в брючках — и не поймешь, мальчик или девочка. Следовавшие за ним папа и мама сделали предостерегающие движения.

—   Пусть берет,— разрешил Володя.— Бери, бери. У меня там стихотворение напечатано.

—   Детское? — спросила мама.

—   Нет. Взрослое. Возьмите, я вам дарю.

—   Спасибо.— Женщина взяла газету и покосилась на мужа. Крепкий был муж, ладный, килограммов на восемьдесят пять. Но стихов он не писал и уж тем более не печатал в газетах...

Володя взял верхний номер. Открыть его можно было в секунду. Но Володе хотелось приберечь это сладкое мгновение до прихода Нины. Он закрыл глаза.

Нина провела ладонью по его лицу, и глаза открылись.

—   Уснул? Извини, опоздала. У нас долго руки отмывать... Это что, твой торшер?

Ежик ее волос был влажен и отливал на солнце. На ключицах, в разрезе кофточки, мерцал кулон. Володя перевел взгляд на торшер.

—   Это маме, в подарок, газетки читать.

Он придвинулся к торшеру, щелчком пальцев «включил» его. Сгорбился, изображая подслеповатую старушку, и рывком распахнул газету.

—   Ну-ка, ну-ка,— заворковал он старушечьим голосом,— где тут мой сынок напечатался?

—   Ой, неужели у тебя такая старая мама?

—   Нет, мама у меня молодая,— бодро сказал Володя.— Вся в меня!

Заголовки, столбцы строк... Стихотворения не было. Фотоэтюда — тоже. Было сообщение ТАСС о нефтяном фонтане и фотография фонтана. Под ней — меленько:«Принято по фототелеграфу».

Володя тупо глядел в страницу. Перевернул газету Еще раз перевернул. Взял другую. Еще одну...

—   Ладно тебе,— Нина склонилась над ним, как санитарка над раненым.— Я же предупреждала: это газета.

Сломленные пополам листы грустными птицами сидели на его коленях.

—   Еще напечатаешься.

Володя молча поднялся.

Поэт Александр Пушкин с легкой усмешкой косился на старинный фонарь.

Поэт Владимир Торохов бездумным взором уставился в торшер.

Нина раскрыла сумочку и вытащила сложенный вчетверо лоскут бумаги. Развернула. Это был оттиск Володиного стихотворения.

—   Товарищ поэт, дайте автограф.

Володя улыбнулся.

Говорить мы умеем. Мы не умеем слушать. Только собеседник начал развивать мысль, а нам уж не терпится его перебить. Только мы принялись разворачивать свои аргументы, а собеседник в свою очередь безжалостно перебивает ход нашей мысли. В жизни поэтому преобладают диалоги, в которых никто никому ничего не успевает доказать или хотя бы рассказать. Доказывают и дорассказывают после — самим себе. В форме внутреннего монолога.

Во внутреннем монологе каждый из нас исчерпывающе полон, раскован, откровенен. Если бы существовала аппаратура, записывающая внутренние монологи, все мы открылись бы друг другу с новых сторон. Но пока, из-за временного отсутствия такой аппаратуры, пропадает бездна интересных мыслей и рассуждений. В этом разделе собраны попытки автора воссоздать внутренние монологи самых разных людей — как хороших, так и замечательных. Замечательных как по своим положительным качествам, так и по отрицательным.

Итак, вот что могут сообщить нам люди, когда их не перебивают.

ВЧЕРА РОДИЛСЯ

Вопрос начистоту, товарищи, на полную откровенность: я какого возраста, кто как думает? Когда родился? Ладно, не мучайтесь, сам скажу. Вчера. Ближе к вечеру. Мне сегодня второй денек пошел. Но я многое успел за это время. Ночью мы с мамой домой вернулись. Ей там говорили: «Да вы что?! Лежите!» А она: «Да вы что? У меня в отделе работать некому. Там ведь, кроме меня, одни мужики». А утром она мне говорит: «Сынок! У нас в стране все женщины трудятся, поэтому я побежала, а ты развивайся самостоятельно. У тебя два часа до школы — научись ходить, говорить, нос вытирать. Вот тут я тебе обед оставляю и записку, как подогреть. Придешь из школы, читать уже научишься, поешь. А там и я вернусь...»

К семи утра я ходить научился, к половине восьмого — штаны надевать. Пока до школы бежал — заговорил. В школе узнал много интересного. Дважды ноль, оказывается, ноль. Если йодом на крахмал капнуть, крахмал синий становится. Кто бы мог подумать? Но самое главное, познакомился с устройством общества. У нас, оказывается, у всех права, у всех обязанности. От каждого — по способности, каждому — по труду. Гуманизм — обязательное дело, все друг другу свои. Такой принцип. Мне понравилось.

Вечером мама прибежала: «Сынок, ходить научился? Тогда сходи в магазин, я с ног валюсь, понимаешь?!» — «Понимаю, мамочка. Меня в школе научили: родителям надо помогать. И не только им, а всем людям, потому что у нас все свои».

Пришел в магазин, встал в очередь. Замечаю, к продавщице с той стороны подходят люди, и она им отпускает. Спрашиваю: «Почему без очереди?» — «Это свои». Я говорю: «У нас все свои».— «Господи! Люди здесь работают и еще будут в очереди стоять?» — «Да,— говорю,— пусть стоят. Или пусть работают. Мы так считаем».— «Кто это вы?» — «Очередь». Я думал, очередь меня поддержит. Нет. Гражданка передо мной обернулась и шепчет: «Не сердите ее, пусть своих отпустит. Вы что, вчера родились?» — «Угадали,— говорю.— Только и успел узнать, что дважды ноль — ноль и что у нас все свои». Тут уж вся очередь загалдела. «Бросьте ребенком прикидываться! Ишь ты, все свои!» — «А что, не все? — спрашиваю.— А кто? Вот у вас, гражданка, тут есть свои? Если бы были, вы бы тут не стояли? Понятно... А у вас, товарищ? В других местах? А у меня? У меня тут свои есть? Мои свои? Кто, как я — вчера родился? Неужели ни одного нет? Какой странный день вчера был. Роддома не работали? Или матери бастовали?»

Продавщица говорит: «Иди сюда, бери без очереди... Ребенок!» Мне бы понять шутку, подойти, а я говорю: «Спасибо, я вам не свой, не имею права». Все смеются: «Товарищ впал в детство!» А один парень говорит: «Чего ты ломаешься, как юный пионер? Давай я вместо тебя обслужусь».

Выдержал я, выстоял до конца. Как раз передо мной кончилось. Вышел я из магазина, догоняет какой-то старичок: «Молодой человек, я вижу, вы не шутили, вы действительно вчера родились. Позвольте, я вам кое-что объясню, а то вам в дальнейшем туго придется». Он объяснил — я понял. Оказывается, все так и полагается: от каждого — по способностям, каждому — по труду. Но пока еще дождешься по своему труду за свои-то способности! А жизнь коротка... Вот человек своих и ищет: кто с тобой родился, кто учился, кто у тебя на свадьбе гулял, зубровку пил, с женой твоей, Глафирой, отплясывал. «Плясал с Глафирой — помоги с квартирой. Запил зубровкой — отдай путевкой. Заел сосиской — отдай подпиской. Воздал грибочку — прими в институт дочку. А я в долгу не останусь, мы же свои...»

Я у старичка спрашиваю: «А почему все это в школе не объясняют?» Он говорит: «Объясняют. Но не всем. Своим. И вы, молодой человек, ищите своих, пока не поздно...»

Товарищи! Друзья! Кто, как я, вчера родился! Мы же в одном роддоме лежали — свои люди! Давайте вместе! Друг за дружку! Я вам — вы мне. Я вам тут нарассказывал. А вы мне давайте аплодируйте! По- свойски...

КАК МЫ ТУДА ПОПАДАЕМ

Как вам мой костюм — нравится? Ничего? Это я на днях был в одном месте... Что там делается! Что там висит! Только не спрашивайте, как я туда попал. Сами знаете, как мы туда попадаем. Куда — туда? Кто куда.

Кто на склад, кто на выставку, а кто на общих основаниях.

Кто по звонку, кто по записке, а кто по большим праздникам.

Кто замуж, кто за границу, кто за спекуляцию.

Кто в гостиницу, кто в санаторий, а кто в лучшем случае.

Как мы попадаем — это же целая область, почему никто не исследует, не раскроет, не разберет?

Начнем с элементарного: как мы в рукав попадаем? В штанину? Ну, это просто: это с трех лет, любой и каждый, с первого разу... Если не пьян.

А в жилу? Как мы в жилу попадаем? Это уже надо уметь. Нет, если шприцем, тоже просто: любая медсестра, и в крайнем случае всего за рубль. Ну, за два, если у тебя шкура жесткая. Если ты работал на свежем воздухе. Или в искусстве. Весь продубился. Твою шкуру колом не прошибешь, в твою жилу турбобуром входить надо. Ты работаешь в искусстве, на свежем воздухе, на ветрах эпохи, а потом люди читают и говорят: «Нет, это не стихи, это какой-то торт с повидлом. Как напечатали? А... Понятно. Попал в жилу...»

Как мы попадаем — это очень интересно.

Как мы попадаем впервые? Мы робкие, мы скромные, вежливые. Мы с вахтером здороваемся, а он отворачивается. Но вот мы туда зачастили, привыкли, пообтерлись, вот мы уже уверенные, уже покрикиваем, вахтер с нами уже здоровается, а мы отворачиваемся.

А в философском разрезе? В плане судьбы? Как мы вообще все сюда попали? Мама родила. А дальше — в ясли, в детские сады? Не помним, были маленькие. В школу? В обычную — неинтересно, это арифметика. А в специальную? В английскую школу фигурного катания по математике? Это уже алгебра. А в институт? Это уже — высшая математика и даже философия. Это уже надо вспоминать, что такое человек. А человек — это душа и тело. Как душа попадает в тело? Мистика. А как тело попадает в институт? Суровый реализм. Кто душу в тело впихивает? Ангелы. Всю сразу. А тело в институт? Нечистая сила. По частям. Какая проходит первой? Спина? Вряд ли. Пониже? Не исключено. Шея? С трудом. Голова? Бывает. Рука? Лучше всех!

Нет, это очень интересно, это увлекательно, это поучительно — как мы попадаем.

Как мы попадаем в начальники и как в подчиненные. Как в бровь и как в глаз. Почему никто не исследует, не проанализирует: куда легче попасть — в систему общепита или под автобус? А куда перспективнее: под автобус или под дурное влияние? Как мы попадаем под автобус? Быстро. А под дурное влияние? Еще быстрей.

А как мы неудержимы, когда еще не попали, но уже стремимся! Ищем — и находим. Это же здорово, когда мы попадаем в самую точку! Пальцем в небо. А локтем в бок? Это же неизбежно, иначе не попадешь, иначе самого затолкают. Вы же знаете, что там творится, какая там теснота. А кто виноват? Архитекторы. Почему у них общий вход — прямо с улицы и размером с футбольные ворота, а служебный — со двора и как в вагонном купе? Надо же учитывать реальные потоки!

Как хорошо, как спокойно на душе, если ты можешь любому и каждому сказать, как ты туда попал.

«Слушай, как ты попал в эту поездку?»

«Эта поездка положена мне по должности».

«А как ты попал на эту должность?»

«Выдвинул коллектив, на общем собрании».

«А в этот дом? Как ты попал в такой дом, в такую квартиру?»

«Дождался очереди».

«А как ты попал в эту очередь?»

«Очень просто: занял с конца, как все. Разве бывает иначе? А как я вообще здесь очутился, как я попал в эту жизнь? Мама родила — без звонков, без записок.

без подношений. Просто сделала мне доброе дело. Спасибо, мама!»

«На здоровье, сынок. Я так рада, что у тебя все хорошо, что у тебя все есть. И такая должность, и такая квартира, и дача, и машина... У тебя новый костюм? Какой красивый! Где ты его купил?»

«В одном месте... Только, умоляю тебя, не спрашивай, как я туда попал...»

ТОВАРОМАН

— Здравствуйте, здравствуйте! Вы из краеведческого музея? Правильно, это я вызвал. Хочу подарить государству ценную коллекцию. Прошу за мной. Только давайте цепочкой растянемся, по одному. Вот сюда, между холодильниками, и сразу направо — шагайте через люстру. Ножки повыше: хрусталь. Теперь падайте налево. Смелее — там кресло. Разворачивайтесь, оно на колесиках. Просвет видите? Попрошу на четвереньках, ползем под роялем. Головы прикрывайте, в него насыпано. Думаете, стиральный порошок? А давайте лизнем. Вот: сахарная пудра, а вы боялись. Теперь в эту дверцу. Ну и что, что шкаф? Он у меня со сквозным проходом. Больше негде. Только не поскользнитесь: в него налито. Разве сгущенка? А мне помнится, кукурузное масло. Или ацетон. Правильно, лучше не курить, целее будем. Теперь нагнитесь, тут у меня ковры в три наката. Что под ногами хрупает? Леший его знает. Макароны, скорее всего. А может, карандаши. Ах, лампочки? То-то слышу, красиво трещат. Да ничего страшного, они мне теперь до лампочки.

Ну вот, с шутками, с прибаутками и пришли. Отсюда начнем. Перед вами, товарищи, коллекция товаров широкого и узкого потребления последней трети двадцатого века. Врать не буду, когда собирал, коллекцией не считал. Просто запасался. Давалось не просто, большим напряжением сил. Тут и стояния в очередях, и полезные знакомства, и выезды в область, и натуральный обмен. Заранее извиняюсь, если некоторые экспонаты буду называть неточно. Память ослабла, уже затрудняюсь без разбега определить, где что. Где съестное, а где духовное, что тут жарить, что курить, что застегивать, а что перелистывать. Что тут на руки, что на ноги, а что на черный день. Вот это еще помню. На котором вы, товарищ, сидите. Привстаньте со скамеечки. Это не скамеечка, это мой самый старинный экспонат. Балык шестьдесят восьмого года рождения. Призывной возраст. Кушать уже нельзя, но гвозди забивать — милости просим.

Спасибо, товарищ, можете сесть. Только вправо не дергайтесь, а то эти рулончики посыплются, посыплются, а под ними... не помню. Может, к праздничному столу, а, может, к чертовой матери. Извините. Вот это хорошо помню. Дюма в собственном соку. Рядом Жюль Верн бланшированный. А это вот полное собрание рыбных консервов Азово-Черноморского бассейна. Тоже старинное издание, очень дорожу, ни разу не открывал.

Теперь попрошу сюда, к холодильнику. Поглядим, что за экспозиция в нем развернута. Вернее, завернута... Чего тут гниет? Рыба? Рыба, известно, гниет с головы. Вот она, голова. С рогами. Ты откуда у меня взялся, сохатый?

А это что за банки? Сейчас всколупнем. О, красненькое. Засохло. Эмаль иранская или икра астраханская — теперь уж не узнать.

Не надо, не надо возмущаться, товарищ. Я же предупреждал. Вылазьте из-под рулончиков, вас не слышно... Осторожней, сервиз. Не сервиз? Почему? Вот же: шесть глубоких, шесть мелких... и одна двуспальная. А это что за ящик? Впервые вижу. Вскроем, теперь не жалко... Кто шоколаду хочет? Угощайтесь, смелее... Что за крик? Зуб сломали? Значит, не шоколад это — финский кафель. А шоколад где? Вот он, на кухне, на стенке приклеен.

Соскребайте, теперь не жалко. Только осторожней, видите, сколько проводов. Тут у меня все, что на электричестве. Если разом включить, отдельная электростанция нужна. Эти вот японские. Вы не глядите, что «Кривой Рог» написано, они изнутри все в иероглифах. Что делают? То ли показывают, то ли сами смотрят. Помню, по одной давали. Я шесть взял, а потом для ровного счета еще три. А после два месяца на суповых концентратах сидел. Есть что вспомнить.

Что же вам еще показать... Достаточно, говорите? Впечатляет? Я так и думал. Значит, берете?.. Почему? Не имеет научной ценности? Не согласен. Сегодня не имеет, а завтра заимеет. А может, у вас в музее места мало? Пожалуйста, пусть все здесь и остается, будет квартира-музей. А на лестничной площадке можно что- нибудь тематическое изобразить. Помните, у вас есть сценка из первобытного века? У костра мужичок в шкуре сидит, мамонта жарит, а рядом его жена костяной иглой шкуру зашивает. А тут можно изобразить меня. Так вот — прилавок, так вот — я. В одной руке у меня портфель раздутый, в другой — авоська набитая, за спиной рюкзак, из него пачки макарон торчат. И рядом можно еще одну скульптуру поставить. Допустим, женщину в зеленом пальто. И я ей портфелем в спину тычу и кричу: «Да вот же, за зеленым пальто лично занимал!»

Подумайте, очень вас прошу. Верьте слову, потомкам будет интересно.

МОЖНО АПЛОДИРОВАТЬ

— Заседание приемной комиссии объявляю открытым. Не надо, не надо аплодисментов. Рано радуетесь. Какой у нас проходной балл? Двадцать из двадцати. Очень хорошо. Сколько проскочило? Пятьсот?! А мест — сто двадцать. Ай-яй-яй-яй-яй-яй... Удивительная нынче молодежь! В политехническом — недобор, в горном — недобор, в университет, на философию, с тройками берут. Так нет же, они, как назло, все— к нам. Что за любовь к торговле в юные годы! И ведь знают, что конкурс по пятнадцать на место, а лезут и лезут...

Так. Начнем. Прежде всего оставляем племянницу Сергея Петровича, затем Костоедова-сына, затем... За кого еще просили? Почти за всех? Опять конкурс... Давайте, тогда с другой стороны посмотрим: кто принимал. Кто это такие крупные пятерки ставил? Митрохин? Митрохинских всех долой, он все равно увольняется. Что родителям скажем? А он в другой город уезжает. Сколько без митрохинских? Четыреста десять... Уже полегче... А давайте, кстати, посмотрим на размер отметок. Очень важная характеристика. Одно дело, преподавателя предупредили... Какую он тогда пятерку ставит? Чтоб сомнений не было. А если маленькая? Значит, слабо предупредили. Или еще хуже: за абитуриента никто не просил, просто он сам все знает, причем настолько, что никуда не денешься, приходится ставить пятерку. Итак, считаем только крупные, исключительно крупные... Сколько с ними? Триста двадцать шесть? Роднуля, пятерка до верха клеточки не доходит, а вы ее посчитали. Так мы бог знает кого напринимаем. Триста двадцать пять, на одного, да меньше.

С ведомостями покончили, перейдем к личным делам. «Иванов...» Стоп. Зачем нам Иванов? У нас их и так полно. Вечно один за другого зачеты сдают. Вычеркнем Ивановых, а заодно и другие массовые фамилии. Вот. Кузнецов... Семенов... Петров. Нет, не Петров. Петро... вееров. Такого у нас еще не было. Не было — и не надо. И не будем заводить. Редкая фамилия ничуть не лучше массовой. Редкая хорошо запоминается. Попадет в вытрезвитель, и начнут на всех совещаниях: «Студент вашего института Петровееров...» Давайте-ка все необыкновенные, странные фамилии тоже уберем. Без них как-то спокойнее... Итак, без массовых и редких? Двести три человека. А мест сто двадцать. Ничего не придумаешь, смотрим родителей. Если ребенок вырос в семье работника торговли — это одно: трудовая династия. А если папа с мамой музыканты или инженеры? Еще поблагодарят, что мы их дитя поправили на жизненном пути: нечего ему в торговле делать. Этого берем... этого берем... этого... Гм... Мать — завзалом, а отец... Отец подкачал: строитель. Какой строитель? Начальник СМУ! Обязательно берем, в институте ремонт надо делать... Сколько осталось с учетом родителей? Сто семьдесят четыре... Интересно, сколько мальчиков и сколько девочек? Шестьдесят девочек. Хорошеньких-то сколько. Все равно до диплома не доберутся, замуж выскочат. Эту долой, эту долой, эту... оставим. Немного оставим: гости бывают, цветы надо вручать. Сколько осталось? Женского пола сорок четыре, а с мальчиками? Сто пятьдесят... Кстати, среди мальчиков тоже красавцы попадаются. Вот... Орел! Зачем он нам? Только девочек будет смущать, отвлекать от основ товароведения. Этого прочь... и этого... и этого... Отец в тресте ресторанов? Остается. Сколько без красавцев? Сто тридцать три? Чертова дюжина лишняя... Торговля, знаете, торговле рознь. Одно дело — человек заведует секцией в ЦУМе, а другое — стекло режет в базарном ларьке. Курс взят, вы знаете, на крупные комплексы, на универмаги, универсамы, вот и мы не будем мелочиться. С учетом этого сколько? Сто двадцать один. Но теперь уж один к одному. Особенно вот этот. Вы посмотрите, какое умное лицо. Ой-ей-ей-ей-ей!.. Не надо, не надо нам умников. И без того много развелось. Сколько без него? Ровно сто двадцать? Вот теперь можно аплодировать!

ПОДЫМАЙ ВЫШЕ

— Михал Иваныч! Топтыгин! Это я, Семеныч, егерь здешний. Проснись, дело есть!.. Выйди, слышь, из берлоги, поговорить надо... Ну, как хочешь, оттуда слушай.

Значит, так: на тебя уже пять лицензий выдано, это ты понимаешь? Молчишь? Значит, понимаешь. А как тебя на пятерых делить? Вот и я не понимаю. Моему начальнику твоя шкура нужна? Нужна. Так и сказал: «У меня по полу дует. Не с медведя, так с тебя спущу. Будешь лежать, зубы скалить». А его начальнику твоя шкура нужна? Нужна. Иначе мой начальник будет у него лежать, зубы скалить. Ну, а прокурору твоя шкура нужна? Тоже нужна. Если я ее ему не устрою, он мне знаешь что устроит? Не знаешь? И я не знаю. А он знает. А ГАИ? А райздрав? Он же меня от такого вылечит, чем я еще и не заболел!

Да, может, и это еще не все. Еще кто-нибудь из центра заявится. Вот в прошлом годе привезли мне старичка. Лося за четыре ноги привязали, чтобы, как мишень в тире, стоял. А он — старичок — из сугроба подняться не может. Встал я на карачки, он на меня взгромоздился... Я, чтоб не мерзнуть, разговор завел. «Вы к нам впервой? — спрашиваю.— Из области, видимо?» Он говорит: «Подымай выше».— «Неужто из Москвы?» Он говорит: «Выше подымай». Вот это да, думаю. Откуда же, если выше Москвы? «Уж не из-за границы ли в наши края?!» Он как рявкнет: «Подымай выше! Выше, говорю, подымай! Сугробы у вас, как египетские пирамиды! И скотине скажи, чтоб не дергалась, у меня прицел запотел!»

Вот, брат, какие приезжают. Хорошо Петровичу, соседу моему: у него на участке нефть открыли — из зверей одни улитки остались, и то потому, что долго ползут. Михал Иваныч, слышь, я чего предлагаю: ты бы перебрался к Петровичу? Понятно, жить там нелегко. Зато искать никто не станет. Оба и уцелеем. А я бы тебе и берлогу оборудовал со всеми удобствами. Малины сушеной дам. Ты только согласись — можешь глазки не открывать, я тебя сонного, на ручках отнесу. А, Михал Иваныч? Подумай, сразу не отказывайся, а я пройдусь, мне тут еще кое с кем поговорить надо...

Сохатый! Стой, не прыгай! Стой, тебе говорят, погоди. Разговор есть. Сохатый, на твои рога очередь до областного центра. Как будем делить, а?

ЗАГАДКА

Жизнь — сплошная загадка.

Иду поздно вечером. Вижу — дерутся. Три парня и женщина. Смотрю. Скажете, не смотреть надо, а спасать. Согласен. Но кого? То ли бандиты избивают гражданку, то ли бандитка лупит ребят? Не знаю.

Прихожу домой — открывает сосед. За стенку держится. Говорит, у него приступ. Просит сбегать в аптеку. Смотрю. Скажете, не смотреть надо, а бежать. Согласен. Но куда? Может, он и больной, а может, вдребезги пьяный? Не знаю.

Не успел раздеться — телефонный звонок. Бывший однокурсник. Потерял диплом. А техникум наш давно ликвидировали. Теперь этот товарищ ищет какие-то подтверждения, что действительно кончал техникум. Просит написать ему бумажку. Думаю. Скажете, не думать надо, а писать. Согласен. Но что? То ли он эти четыре года, что мы в одной группе были, действительно учился, то ли прикидывался? Не знаю.

Сегодня приходит в райжилуправление, где я техруком, старушка. Говорит, пол провалился, нужен срочный ремонт. Соображаю. Скажете, не соображать, а ремонтировать надо. Согласен. Но за чей счет? Может, пол и сам провалился, а может, старушка на нем специально плясала? Не знаю.

Вот, вызвали к председателю исполкома. Сижу, жду. Зачем — не знаю. Может, по пустяковому делу, может, увольнять. Жизнь — сплошная загадка!

ДОЛГОЖИТЕЛЬ

— Слушай, долго жить хочешь? Приезжай к нам. У нас долго живут. Посмотри на меня. Я долгожитель. Конечно, не рекордсмен. Мировой рекорд — сто восемьдесят лет, говорят. Как думаешь, могу на побитие пойти?.. А если я тебе скажу, что это не от меня зависит — а от тебя, от всех вас? Непонятно? Тогда я тебе секрет открою, почему долго живу — поймешь. Только не буду рассказывать, что пью, что кушаю, чем дышу: у меня не в этом дело. Хотя кушаю хорошо, потому что работаю на свежем воздухе. А на свежем воздухе — потому что я сторож. Но не думай, что я такой сторож: что сторожу, то кушаю. Что я сторожу — знаешь, кто кушает? Не хочу говорить. Догадался, где я сторож? Правильно. Но если ты ко мне на работу придешь — сразу не поверишь, что кладбище. Скажешь: музей современной скульптуры.

Видишь: гранит, мрамор, бюсты, статуи. Ты немного удивлен, да? Зачем такие большие? Затем, что люди большие были.

Вот этот, видишь — в полный рост стоит. Спасенные поставили. Много людей спас. Простым бухгалтером работал. Но где люди гибнут, его зовут — он сальдо-бульдо сводит. Ревизия приходит — ничего не видит, потому что он ревизия и есть.

Теперь на этого посмотри: с шашкой наголо. Джигит! А видел бы ты, как он при жизни рубил! Вплоть до копыт — все высшим сортом. Великий рубщик нашего времени!

А как тебе этот лев? Директор зоопарка лежит. Говорят, скульптор предлагал бегемота изобразить, потому что покойный на травоядных больше имел, чем на хищниках. Но вдова на бегемота не согласилась: «Мне тяжело приходить будет, если он сам на себя будет слишком похож».

Вот тоже оригинальная скульптура. Видишь: ученый, в телескоп смотрит. Интересное происхождение образа: над его «Гастрономом» какой-то шутник первую букву от вывески отломил. Ему говорят: «Поправь, глупость получается». А он говорит: «Ничего не глупость. Я и есть астроном, потому что знаю, вокруг чего все вертится».

А это тебе что-то напоминает? Правильно, ты его в Ленинграде видел. Но здесь, конечно, копия. Конь тот же самый, но человек сидит другой. И конечно, в масштабе. Три к одному. Думаешь, чересчур? Слушай, человек в порту работал. Международные линии, понимаешь? Такое окно в Европу прорубил — Петр Первый, будем считать, форточку врезал. Вот и решай: кто из них Медный всадник?

Ты заметил: итальянской обуви в магазинах не стало? А почему? Потому что человека не стало. Вот этого. Знаешь кто? Только не удивляйся. Фабрикант! Своя фабрика была. Самая настоящая. Но попробуй найди. Ну, стоит забор. Ну, проходная, вахтеры. Утром пятьсот человек заходят, вечером выходят. Ну, даже если и ты зайдешь. Ну, двор. Ну, цеха. Ну, контора. В коридоре — Доска почета, в углу — стенгазета. Попробуй догадайся, да?!

Я тебе больше скажу: знаешь, где сейчас с обувью хорошо? На том свете. Такой человек: он и херувимов материально заинтересует, и любой апостол к нему в контролеры ОТК пойдет...

Конечно, если его конкурент не обгонит. Вот этот, под плитой. Все пешком ушли, а он в автомобиле уехал. Нет, серьезно. Завещал себя в любимом «мерседесе» опустить и чтоб за рулем сидел. Жена на похоронах так плакала, так убивалась, в капот его целовала: «На кого ты нас покидаешь?» А сын дверцу открыл и говорит, как живому: «Папа! Я в школу третий день на «Жигулях» приезжаю. Надо мной смеются. Ты этого хотел?»

Но в целом у нас порядок: директор строгий. Если увидит что-нибудь не на своем месте — ой! Недавно из отпуска вернулся, а у самого входа новый клиент размещен. Он мне велит заместителя позвать. Спрашивает: «Кто?» — «Знатный рабочий, товарищ директор».— «Откуда? Мясокомбинат? Автосервис?» — «Металлургический завод».— «Так...— говорит директор.— А ты знал, что я это место для тестя держу?» — «Виноват, товарищ директор. Общественность надавила: знатный человек, пятнадцать лет у печи отстоял». Директор как закричит: «Мой тесть тоже знатный! Он тоже пятнадцать лет! Он их не только отстоял! Он их отсидел»!

А тесть его — действительно мастер. Квартиры делает. Но, конечно, не штукатур, нет! Не штукатур, не плотник. Но квартиры делает. Зятю с фонтаном сделал! Своими руками. Потому что у него везде руки и везде свои.

Директор привез его новое место выбирать — ему не понравилось: «Что ты мне предлагаешь? Это мне сосед, да? Это мне сосед? Раньше они при мне сесть не решались, а теперь я вхожу, а они лежат! На лучших местах развалились, наглецы!»

Директор говорит: «Отец, есть очень красивое место. И без наглецов. Обычные люди лежат».— «Нет,— отвечает тесть,— неудобно. Обычные люди от меня квартир ждали, ждали... Теперь сами получили. Они мне там со всех сторон начнут нехорошие слова говорить. Не хочу!»

И вот теперь открою тебе секрет, почему долго живу. Не потому, что очень крепкий, а потому что меня тоже положить некуда. С «астрономами» этими, с «мерседесами» рядом не хочу лежать: я честный человек. Ты скажешь: «Какая проблема, если честный, иди, к обычным людям ложись». Я бы лег. Но дети. Внуки. Правнуки. Хором: «Папа! Дедушка! Мы-то знаем, что ты честный. Но люди по-другому думают. Люди скажут: «Какой человек был! Кладбищенский сторож! А вы его с инженерами положили!»

И вот получается: с жуликами лежать совесть не велит, с нормальными людьми — служебное положение не позволяет.

Слушай, неужели, пока это жулье ликвидируют, я успею мировой рекорд долголетия побить? Как думаешь? Какие перспективы?

МОВЕТОН

Есть, есть еще и среди нашего брата бахвалы. Дурно воспитанные люди. У нас в компании таких не принимают. Наш девиз — скромность. У нас чтобы кто-нибудь вслух сказал, сколько зарабатывает... Неприлично. Хвастаться доходами — фи, моветон. Только наоборот: не хватает, не знаю, как дотянуть, у кого перехватить и тому подобное. У нас беседуют так:

—   Золотая моя, что это вы осунулись? Заботы гложут?

—   И не говорите. Обещали дочке норковую шубу к сезону, и представьте — не хватает.

—   Э, золотая, мне бы ваши заботы. На шубу не хватает... Я сыну кооператив обещал, трехкомнатный. И вот, как говорится, подсчитали — прослезились. На двухкомнатный еще туда-сюда, а на трех — фигушки, ку-ка-реку.

—   Милые мои, как я вас понимаю. У самого на «Волгу» недостает.

—   А у меня не только на «Волгу», но и на «мерседес».

—   А у меня не только на «мерседес», но и на самолет. Еще на фюзеляж набирается, еще на крылья, если по сусекам поскрести. Ну, может, еще на шасси. А в целом — хоть свищи в кулак...

Вот так у нас разговаривают. Потому что девиз — скромность.

У нас если дама натуральные бриллианты или, хуже того, изумруды нацепит — с ней никто не поздоровается. У нас ювелир есть — мастер скромного стиля. Бриллианты под простое стекло, изумруды — под бутылочное, век гляди в упор, не догадаешься. Золото под бронзу, серебро под алюминий, платина под пластмассу — безупречно.

У нас если бутерброд делают, то не икру на масло мажут, а масло на икру. У нас если кто в ресторане марочный коньяк без перелива заказывает, мы того сторонимся — моветон. У нас принято — официанту: «Голубчик, не затруднись литр «Камю» в бутылках из- под «Кавказа».

У нас, если под суд идут... Боже упаси изобразить из себя этакого, знаете ли, финансового воротилу. Дурной вкус! Организатором себя выставлять, лидером, намекать на размах дела — моветон. Называть крупные суммы — моветон. Брать на себя минимум и крайне неохотно — вот хорошие манеры. Потому что девиз — скромность. И должен сказать, иногда и сроки удается получать соответственно вполне скромные. Но иногда, конечно, дают на всю катушку. И это с их стороны, мы считаем — фи, моветон!

В ОСТРОЙ СПОРТИВНОЙ БОРЬБЕ

— Товарищи тренеры и начальники команд, мы собрали вас в преддверии очередного сезона. План первенства в основном определился, но хотелось бы обсудить его в обстановке прямого откровенного разговора. Итак, чем мы порадуем в этом году наших болельщиков? По нашим наметкам тройка призеров выглядит так: «Бульдозер», «Трансформатор», «Расточник». Что касается остальных — вот, товарищи, пожалуйста, итоговая таблица. Смотрите не торопитесь, вникайте. Вопросы, предложения — какие угодно. Откровенно, доверительно — для того и собрались. Есть вопросы? «Межколхозводстрой»? Почему приговорен на вылет? Ну, зачем такие резкие выражения. Да, вам поручено замкнуть таблицу, так как вы становитесь резервом «Бульдозера» и не можете оставаться в одной лиге с ним. Есть еще вопросы? Не все сразу. Понятно, понятно, я и не сомневался, больше всего вопросов по призерам. Начнем с вас, уважаемый «Бензоколонщик»... Ну, не надо, не надо шуметь. Да, третье место было ваше. И в прошлом году тоже. И в позапрошлом. А сколько мест на вашем стадионе? Восемь тысяч, совершенно верно А «Расточник» отгрохал новый стадион, на все шестнадцать. Вам напомнить, какие задачи ставят перед нами финорганы? Сами помните? Очень хорошо.

Товарищи, относительно чемпионства «Бульдозера» просьба дискуссию не открывать. Звонили из министерства, завод хронически в прорыве, надо поднять настроение рабочего коллектива. Такое впечатление, что не все читают газеты. Продукцию этого предприятия ждут на важнейших стройках Севера. Если вас это не волнует, дорогой мой коллега из «Коммутатора», так прямо и скажите: плевать мне на развитие производительных сил в районах Севера и приравненных к ним. Ах, не плевать? Тогда что вам еще не ясно? Почему серебро у «Трансформатора»? Дорогой коллега, трансформаторщикам призовое место обещают уже лет двадцать. Сколько же можно морочить людям голову?

Что у вас еще? Деловое? Так... Так... Что ж, это по делу. Сейчас объясню. Да, в конце первого круга «Бульдозер» выигрывает у вас на вашем поле шесть — ноль. Дело в том, что нам обещан выезд «Бульдозера» за рубеж, но при условии, что он будет в отличной форме. Ваша задача — помочь «Бульдозеру» показать эту форму. А что Фендепеев? Кто же спорит: да, лучший вратарь региона. Не пропустит шесть штук? Он же профессионал, что, это ему сложно? Или он до шести не умеет считать? Я шучу, потому что не вижу проблемы. Ах, ему самолюбие не позволит. Да, он парень обидчивый. Кстати, потому и не в «Бульдозере», а у вас. Помните, когда перед нами был поставлен вопрос о выходе «Раскорчевщика» в шестнадцатую финала, кто тогда подвел «Бульдозер», не пропустил ни одного мяча? Так он опять за старое? Ну, вы не мальчик, вы должны знать, как это делается. Поставьте запасного вратаря. Фендепеев не пустит запасного? У вас кто начальник команды — вы или Фендепеев? Ну, нарушьте ему режим, мы его дисквалифицируем на одну игру. Не пьет? Тогда вот что. У вас с кем перед этим игра? С «Полировщиком»? Представитель «Полировщика» здесь? У вас этот... Чухов... бегает еще? Запишите: в игре с «Коммутатором» Чухов неоднократно нарушает в борьбе с Фендепеевым за верховые мячи. Судья удаляет обоих с поля, мы дисквалифицируем Фендепеева на одну игру, а вы, «Коммутатор», против «Бульдозера» ставите запасного. Все ясно?

Товарищи, давайте больше проблемы счета не обсуждать. Тем более, как видите, он далеко не везде проставлен, только в ключевых матчах. А в остальных встречах решайте по своему усмотрению. Тут мы вас не ограничиваем, полный простор тренерского поиска, фантазии. Повторяю: если в таблице счет не обозначен, значит, для вас важен только конечный результат. Вот, для примера. Май месяц, «Весовщик» выигрывает у «Межколхозводстроя». Товарищи, еще раз подчеркиваю: нам абсолютно безразлично, с каким счетом выиграет «Весовщик»: один — ноль или десять — девять. Для болельщиков чем больше, тем лучше. Поэтому думайте не о счете, думайте о болельщиках.

Учтите, товарищи, своей игрой мы должны порадовать восемнадцать предприятий, четырнадцать главков, семь министерств, одиннадцать горисполкомов, финорганы на местах и в центре и спорткомитет. Вопросы есть?.. Успехов вам в острой спортивной, борьбе на зеленых полях нашего региона. И пусть победит сильнейший!

АРХИМЕД

Вы свою работу любите? Я свою люблю. У нас для спокойного творчества — все условия. Шуметь, прыгать — ни в коем случае. Выскакивать — боже упаси. У нас — наука. Каждый на своем месте. Я, например,— мэнээс, младший научный сотрудник. Пробирки мою. Нет, все в порядке: я только работаю как лаборант, а получаю как мэнээс. Тесно у нас, понимаете? Никто не помирает, никто на пенсию не уходит, набились в науку, как огурцы в бочку. Если выскочишь, обратно не влезешь: монолит. Бетон в рассоле. Нерушимое братство, каждый на своем месте. Кто сразу из вуза, те полы подтирают, окурки вытряхивают. Я со стажем, я уже на пробирках. Формулы, правда, стал забывать: аш два...о, господи, как дальше-то? Забыл. Ну и что? Все забыли, зачем выделяться? Мне что у нас нравится: тихо, спокойно. Все одинаковые, как те огурцы. Был, правда, один — зеленый. Все выскакивал: «Давайте смотреть правде в глаза! Отрасль ждет результатов!» Ему говорят: «Не вылезай. У нас монолит». А он: «Пустите молодежь! Пока мы хоть что-то помним!» Его по-хорошему предупреждали: «Не выскакивай. У нас бетон в рассоле». Но выскочка разве будет добрые слова слушать? Выскакивал, выскакивал, пока шеф его не схрумкал. На закуску. И теперь у нас снова тихо, спокойно. Никто не терзается, никто не надрывается. Прихожу домой свежий как огурчик. Первым делом принимаю спиртяшки — у нас им пробирки моют. Такая лаборатория: полагается всякую дрянь спиртом промывать. С ума сошли. Я десятый год их водой мою — и ничего, три диссертации защитили. Правда, иногда говорят: «Чего это у нас точки не сходятся?» Это они графики строят — из точек. Ну, шеф посмотрит, буркнет так: «Интерполируйте». По-нормальному, чтоб вам понять, значит: где вам эти точки нужны, там и поставьте.

Прихожу домой, принимаю спиртяшки, ложусь на тахту и задумываюсь... Поскольку у меня на работе голова отдыхает, я ее дома специально нагружаю размышлениями, чтобы форму не теряла. Размышляю: откуда у нас выскочки берутся? Кто пример показал? С кого началось?

И тут сын, школьник, подходит, с книгой в руках. «Вот,— говорит,— папа, правда, здорово?» — «Что здорово?» — «Архимед».— «Что Архимед?» — «Ну, как он свое открытие сделал. Лежал в ванне, вдруг как выскочит из нее, как закричит: «Эврика!» Это значит — открыл!»

Я говорю: «Ты мне с древнего не переводи, еще помню». И вдруг соображаю: выскочил и заорал... Да ведь это он и есть: самый первый в мире выокочка. С него и началось! Его бы тогда остановить, одернуть, пристыдить — на нем бы и кончилось. Некому было. Меня там не было. Был бы я у него в квартире, когда он выскочил и «Эврика!» закричал...

Я бы ему сказал: «Ты чего кричишь? Чего выскакиваешь? Ну, сделал открытие. А ты его зарегистрировал? Ты его в четырнадцати экземплярах размножил? На отзыв в пять институтов и три министерства послал? Нет? Подожди, а диссертацию ты по нему защитил, по этому крику? Еще не успел? Так вот, сначала защити, а потом и кричи. На банкете. «Спасибо руководителю!» — кричи. «Благодарю оппонентов!» — кричи. «За здоровье соавторов!» — кричи».

Кстати, а где твои соавторы? Ах, ты там, в ванне, один лежал, один думал... А кто тебе воду в нее напустил — об этом ты подумал? Правильно, бери начальника горводопровода в соавторы. Емкость эта откуда у тебя взялась? Краны кто поставил? Душ привинтил? Видишь, сколько народу набирается. В науке, дорогой Архимед, в одиночку нельзя. Только вместе. Один открытие делает, другой воду льет. А вместе вы — друзья-единомышленники. Как сообщающиеся сосуды. Ты сосуд, и он сосуд, и тот сосуд, и этот сосуд, и все вместе науку сосут. Спокойно, без крика. А ты кричишь. Из ванны выскакиваешь. Кстати, а почему ты в ванне работаешь? Что ты хочешь этим сказать? Что, у тебя кабинета нету? Лаборатории? Поступай в нашу. Не шуми — создадут условия. А ванна — это не место для научной работы. Ты не один. За дверью, может, сосед с лавровым веником стоит, тоже хочет попариться, древнеримскую пыль соскрести... Ах, у тебя соседей нет? Персональная ванна — и это еще в те времена, когда кругом рабство? Возвысился над людьми, лежишь один и всему человечеству законы выдумываешь. Знаешь, что я тебе скажу: иди-ка ты в баню. Там работай, там, в народной гуще, выдумывай. Там, если и ничего не выдумаешь, так хоть спину кому-то потрешь — все польза

Хотя нет, тебя в жизнь выпускать опасно. Ты же выскочка, ты оригинал.

Серьезный человек в ванне что делает со своей головой?

Он ее скребет. А ты ею думаешь.

Серьезный человек в ванне что делает со своим телом? Он его мочалкой жучит. А ты его погружаешь.

Серьезный человек в ванне моется, стирает. В крайнем случае, ногти стрижет. А ты в ней открытия делаешь. В ванне только одно открытие можно сделать — открытие дырки, чтоб грязная вода утекла.

Серьезный человек в ванну идет, как на праздник, а ты — как на работу. Ну, почему ты в ванне работаешь?

Почему?.. Ах, тебе так удобней. Что, действительно удобно? Вообще, в этом что-то есть. Поработал, а заодно и помылся. А может, и наших ученых на этот способ перевести? Архимедовский почин: «Все — в ванну!» Правда, целый институт в ванну не впихнешь. Бассейн нужен. Олимпийских размеров. Строим бассейн. Вызываем кандидатов наук: «На старт! Внимание! Марш!» Поплыли. На финише — судьи: открытие сделал? Сделал — выскакивай, кричи «Эврика!», выжимай плавки. Не сделал? Поплавай еще. Говорят, человек на плаву может продержаться самое большее двое суток. И то если бревно подвернется. Ну, я думаю, в большом научном коллективе бревно всегда найдется, и не одно. Так что получаем гарантию: каждые двое суток от каждого ученого будем иметь открытие. А куда деваться, если создана такая творческая обстановка: или ты Архимед, или утопленник.

Чувствуешь, какие идеи рожаю, какие «эврики»? Но, заметь, не кричу, не выскакиваю. У нас не принято, у нас — наука. У нас коллектив — огурцы в бочке. Мы, если разом рявкнем: «Эврика!» — бочка лопнет. Кому это надо!

Твое открытие во сколько обошлось? Кубометр воды — две копейки. А в нашу бочку знаешь сколько народных денежек вбухано? Вот о чем кричать надо. А ты о чем кричишь? Так что иди, домывайся и больше не шуми. Не пугай человечество, не будоражь коллективы. Архимед...

ПРИСТЫЖ

Говорят, с книгами полегче стало. Не знаю. С некоторыми, может, и полегче. А хорошую книгу по-прежнему приходится с бою брать.

Допустим, подхожу к магазину, а там толпа. «Кого дают?» — «Блока».— «Сколько?» — «Сто штук». Прикидываю, а нас сотен пять, не меньше. Сосредоточиваюсь, вхожу в образ: специально немножко зверею, упрощаю речь...

«А ну, книголюбы, расступись! Подвинься, книгоман, а то на бедро возьму... Не визжи книголюбка, я тебя не щупаю, я тебя перелистываю... Чего по головам? Кого по головам? А по чему тут еще идти? Да отойди, старик, не нужен ты мне, мне Блок нужен... Почему не нужен? Я его не читал? А ты читал? Вот тебе и не нужен... Девушка, вот мои деньги! Да вы не у меня берете... Убери свои деньги, ты, «Граф Монте-Кристо», а то я из тебя «Женщину в белом» сделаю! И книжку не трожь, не порть товарный вид. Мне ее еще на «Виконта» менять, лапоть!!!»

Так. Сколько у меня Блоков? Раз, два, три, четыре, пять — я иду менять. Блок-то мне действительно не нужен. Мне «Виконт» нужен. Де Бражелон. Жена требует. У всех, говорит, давно уже «Виконты», одни мы, как дураки, с «Тремя мушкетерами».

Вы на обмене бывали? Нет? Тогда знайте: там то, что нужно, никогда сразу не выменяешь, надо по цепочкам походить. Вы и по цепочкам не ходили? Ну, об этом просто так не расскажешь. Разве что — стихами.

Итак: первый Блок — до свидания, получаю «Бура-тино», подарочное издание. За «Буратино» идет Цветаева Марина. Цветаева — это два Катаева. Катаев в разгар сезона идет за «Робинзона», «Робинзон» — за Ромена Роллана, а он — за Семенова Юлиана. А у гражданки — «Тысяча и одна ночь», она поменяться не прочь из расчета: шестьдесят ночей с Шехерезадой за одно мгновенье со Штирлицем... У меня Шехерезада, а у вас? «Эстрада»? У вас — Аксаков, у вас — Булгаков, у вас — «Хижина дяди Тома», а у вас... не все дома. Очень хорошо! Обменялись, разбежались, интересная картина: у меня «Двенадцать стульев» и опять «Буратино». А нужен — помните? «Виконт».

Ладно, берем второго Блока, меняем... на Бенжамена Спока. «Воспитание ребенка». «Ребенок» в разгар сезона идет за Сименона. А у товарища в каждой руке по «Угрюм-реке», под мышкой Бажов, а в глазах «Вечный зов». Минутку, с вами потом. У меня Сименон, у вас — «Тихий Дон», у вас — два дона... Кихота, вам одного поменять охота, на кого? На Вальтера Скотта. Пятерной обмен, в результате у меня — Сю Эжен. «Парижские тайны»! Сю меняется вовсю. Один Сю — на два По (куплены в сельпо). У меня — По Эдгары, а у вас? Мемуары. А у вас? Шекспир. А у вас? «Мойдодыр».

А у вас? Гюго. А у вас? Ничего. Очень хорошо! Обменялись, разбежались... У меня Лондон Джек и какой-то чек. А нужен — помните?

Нет, давайте-ка еще раз и все сначала. Берем Блока, меняем на равноценное... Вы совершенно правы: на «Лекарственные травы». «Травы» — на «Гайавату», его — на Кристи Агату. А рядом, у лохматого — «Похождения вампира» и Анна Ахматова! «Вампира» — на Вольтера, его — на «Гулливера», «Гулливер» плюс Ахматова — на Чингиза Айтматова, Чингиза — на семь томов Детгиза, «Приключенья дяди Степы» — на поэзию Европы, Европу на Азию — «Легенды Востока», а на них... Блока.

Теперь вы, конечно, спросите: а зачем нам все это надо? Все эти муки? Отвечаю: ПРИСТЫЖ. Не престиж. Пристыж. Теперь, кто книгу достать не может, пристыженный ходит. Жена презирает, друзья отворачиваются...

Я знаю, некоторым не нравится, что вокруг некоторых книг такой шум стоит. Потерпите немного. Это мы шумим, пока их достаем. А вот скоро, может, читать начнем — сразу станет тихо.

ВЫ СЕБЯ ЗНАЕТЕ

Вы себя знаете? Вы себя знаете... Вы себя знаете, вы лишнего никогда не говорите. Никогда. В трезвом виде. А после рюмочки? Второй, третьей? Я вас однажды слышал после трех стопок и пластикового мешка, с пивом, в него пять литров входит, спокойно можно донести, только из углов капает. Я вас слышал после такого мешка. Я заслушался! Вы себя не знаете, какой вы после мешка. Какой раскованный! Каких проблем касаетесь! Какие темы трогаете! После мешка.

А утром, перед работой, я встретил вас на остановке. Вы себя знаете: вы на работу никогда не опаздываете. Вы на остановке в семь утра как штык. Вы себя знаете, какой вы на остановке? Как у вас воротник поднят, как портфельчик держите, как сигаретку сосете? А знаете, что у вас в семь утра походка носками внутрь? Вы в семь утра, перед работой, себя ненавидите, это вы знаете? И себя, и работу.

Но на работе вас уважают. Вы себя знаете: вы свои обязанности выполняете всегда. Потому что точно знаете, где они кончаются.

Вы себя знаете: вы лишнего никогда не позволите. При жене. А в командировке? В отдаленном райцентре? Вы себя знаете, какой вы в отдаленном райцентре? Какая у вас там походка, как вы в местный ресторан заходите, как с официанткой заговариваете. Жена этого голоса десять лет не слыхала. А может, никогда не слыхала. Вы себя знаете: вы райцентр покидаете резко. Неожиданно. Для официантки. Потому что вы себя знаете: для вас семья — дело святое. Дети — святое. Свои. Вы себя знаете: вы чужих детей не любите. Потому что чужие. Вы других людей не любите. Потому что они — не вы. Вы родственников избегаете. Потому что могут в долг попросить. А вот вы никогда не просите. Потому что не даете.

Вы себя знаете. Днем. А ночью, когда бессонница? Вы потом помните? Как луна в окно льется, как будильник тикает, как прожитые годы тихой вереницей плывут... Вы себя знаете: вы не всегда таким были. Вы в детстве таким не были. И в юности вы были другим. Куда подевалось? А жизнь-то, жизнь какая коротенькая! Остаток хоть бы прожить, как в детстве мечталось, как в юности планировалось: весело, смело, открыто. И хватит откладывать, решаться надо — сегодня же, завтра же, утром...

А утром... Утром вы себя знаете.

Вы себя знаете. А вы знаете, что и мы вас знаем?

ЦЕРЕМОНИИ

Нынче с подарками проще стало. Раньше ходишь по магазинам, мучаешься: что выбрать? А теперь этот друг или родственник, у которого юбилей, сам говорит: «Есть идея — скинуться мне на цветной телевизор. Соберите, сколько сможете, остальное теща добавит». Я было заикнулся, что вот, мол, собирался к тебе с цветами, стихами, шампанским... «Цветы,— он говорит,— завянут, стихи в одно ухо влетят, в другое вылетят, от шампанского одна бутылка останется, за двадцать копеек. А телевизор — это надолго и всерьез. Брось,— говорит,— свои комплексы и гляди на вещи с точки зрения практичных людей. Оставь,— говорит,— свои церемонии».

Оставил я церемонии, посмотрел с практической точки зрения. Действительно: цветы завянут, а телевизор когда еще сгорит. И потом, что удобно: юбиляр точно знает, сколько ему на застолье потратить, чтобы полный баланс в бюджете сохранить. Тут единственная неясность: неизвестно, кто на сколько способен выпить и съесть. Некоторые гости такие нахальные попадаются. Сядет к столу: «Спасибо, этого мне не кладите... И это мне вредно... А это ни в коем случае...» А потом, глядишь, возле него не стол, а двор образцового быта все подмел!

Но выход есть, потому что, с точки зрения практичных людей — чего церемониться? Тем более подходящий прибор давно изобретен: напольные весы. Знаете такие? В любом хозмаге продают. Устанавливаем их в прихожей, сразу за порогом. Монтируем в пол, «заподлицо». Ставим рядом сына или дочку с тетрадкой и карандашиком. Зашел гость: «Здрасьте, с днем рожденья, с юбилеем!» А сам на весах стоит, о чем, конечно, и не подозревает. Сынок ваш на шкалу смотрит — и в тетрадочку аккуратным почерком: «Дядя Петя — семьдесят два кг». «Тетя Маша — девяносто четыре». Кончилось веселье, потопали гости обратно. Вот они опять у порога, на том же месте. «До свиданья, спасибо, до новых встреч!» А сынок тут как тут. Зевает, конечно,— время позднее. Но детский глаз по-прежнему зорок. «Дядя Петя — семьдесят четыре». «Тетя Маша — сто шесть».

Утром встали, полистали тетрадочку. Интересная картина! Дядя Сережа, например,— минус полкило. Минус! Интеллигентный человек, можно приглашать почаще. Дядя Петя — плюс два. Вроде бы немного, но ведь танцевал весь вечер. Сколько растряс? Оставить под вопросом. Тетя Маша — из-за стола не вставала, не плясала, не пела, вообще ничем, кроме рук и губ, не двигала. И пожалуйста — плюс двенадцать кг! Не гостья, а стихийное бедствие. Ураган «Мария». Вместо нее в следующий раз лучше дюжину интеллигентных людей позвать — масса умных разговоров и за те же деньги. Право слово, чего церемониться?

ТЕХНИКА ПОДВЕЛА

Я, товарищи, ставлю вопрос так: пора нам поднять качество бытовой техники. Иначе получается черт-те что: ты на нее надеешься, а она тебя подводит. Лично меня она так подвела, что врагу не пожелаю. Меня, понимаете, давно мучит такая чисто техническая проблема: куда мне в квартире прятать заначку? Заначка, если кто не знает,— это часть зарплаты, которую муж откладывает куда-нибудь тайком от жены. Почему тайком? Неужели не ясно? Потому что ей на подарок. Как правило.

Не знаю, как у других, а у меня жена — замечательная женщина. Она такая сообразительная и находчивая, что дай бог каждому. Или не дай бог. Куда ни спрячу — буквально через полчаса обязательно находит. И в результате эти подарки делает себе сама. Ясное дело, лишает меня большого удовольствия. Да еще скандалы закатывает: зачем я ей такие щедрые подарки планирую, куда ей столько?

И вот стал я думать: где же все-таки найти такой заветный уголок, в который бы она просто-напросто не полезла? Думал, думал — и придумал. Нашел, по-моему, очень остроумное техническое решение. Дело в том, что у моей жены, женщины замечательной во многих отношениях, есть одна слабинка. Она техники боится. Особенно всего, что на электричестве. Вот меня и осенило: телевизор! Понимаете? И незадолго перед очередной получкой начал я ей как бы невзначай объяснять. «Вот телевизор,— говорю.— Казалось бы, что в нем особенного? А между тем есть там одно местечко — напряжение шесть тысяч вольт. Палец сунешь — пыли от тебя не соберут». Она говорит: «Боже упаси! Я к нему и снаружи-то не притрагиваюсь!» — «И правильно делаешь,— говорю.— И очень хорошо!»

Наконец наступил этот исторический день. Пришел я с получкой, улучил момент, оттянул у телевизора заднюю стенку и туда ему, в недра, заначечку запихнул. А потом уже с официального разрешения супруги взял скромную сумму и пошел к друзьям. Надо сказать, жена мне это разрешает — я же говорю: замечательная жена. Посидел с друзьями, иду обратно, думаю: если и на этот раз нашла — будет небывалый скандал. Вхожу в квартиру: «Добрый вечер, дорогая. Что у нас новенького? Ничего не случилось?» — «Нет,— говорит,— ничего... То есть как ничего? Случилось! Телевизор забарахлил Вскоре после твоего ухода. Но теперь все в порядке я мастера вызывала».

У меня от этих слов, сами понимаете, кошки на душе заскребли.

А она говорит: «И знаешь, такой странный парень приходил. Сначала хмурый был. Покопался там, в телевизоре, повертел что-то и ворчит. Не буду, мол, ремонтировать, сложно у вас тут. В ателье везите. А потом вдруг передумал. Нет,говорит, буду. И такой веселый стал, приятный — на удивление. Тебя хвалил. Не видел, говорит, вашего хозяина, но по состоянию аппарата заключаю, что мужик аккуратный, толковый, с мозгами. Когда придет, передайте ему мой горячий привет и самую искреннюю благодарность!»

Вот поэтому, товарищи, я и ставлю вопрос о качестве бытовой техники. А то ведь просто безобразиея так на нее надеялся! А она взяла и подвела.

НИЧЕГО ПОДОБНОГО

В мечтах и планах чего только не совершаешь, в полной уверенности, что совершишь! А по-настоящему выходит все наоборот. С детства мечтал стать художником. Абсолютно был уверен, что стану. Оказалось — ничего подобного: поступил в строительный институт После диплома — был неколебимо уверен! — начну дворцы проектировать. Оказалось — ничего подобного: привязываю на местности коровники. Когда первый привязывал, абсолютно был уверен: плевое дело. Оказалось — ничего подобного: привязал к низине, весной затопило, коров вывозили вертолетом. Был абсолютно уверен, что пойду под суд. Оказалось — ничего подобного: сделали старшим. Только взяли слово, что за это до пенсии с коровников не сбегу. Слово дал, причем абсолютно был уверен, что не сдержу. Оказалось — ничего подобного: сижу до сих пор, и уже нравится.

То же и в личной жизни. На последнем курсе познакомился с двумя девушками. Одна черненькая, другая беленькая. Черненькая — умная, интеллигентная, добрая. Правда, некрасивая. Беленькая — глупая, малограмотная, наглая. Правда, хорошенькая. Был абсолютно убежден, что пойду в ЗАГС с черненькой. Оказалось — ничего подобного.

Сначала жили вдвоем: она беленькая и я — сами видите какой. Все было хорошо. Потом появился третий: рыжий. Потом четвертый: ребенок. Абсолютно был убежден, что это их ребенок, потому что рыжий. Оказалось — ничего подобного: мой.

Терпел я, терпел и не вытерпел. Ушел к черненькой. Пришел — и очень удачно, застал дома. Она обрадовалась, мигом на стол накрыла. Как хорошо, говорит, что ты меня навестил,— у меня отгул, с больным малышом сижу. Трудно ему, говорю, без папы. Она удивилась: почему без папы? Папа на работе, скоро придет. Я говорю: здрасьте, ты, значит, замужем?

Она говорит: конечно, а иначе откуда сын? Ну, говорю, бывает по-всякому. Она говорит: у кого по-всякому, а у меня по-настоящему. И действительно я обратил внимание: сын у нее — черненький. Что значит — по- настоящему.

Что делать, пошел обратно, к беленькой. Был абсолютно уверен, что рыжий меня не пустит. Оказалось — ничего подобного: шатен и с седыми висками. Рыжего я, кстати, потом встретил. Был абсолютно уверен, что она его выгнала. Оказалось — ничего подобного: ушел сам. А тогда, помню, вышел я от беленькой с шатеном в полной уверенности, что начну пить. Оказалось — ничего подобного: бросил курить.

А недавно десятилетие выпуска отмечали, устроили семейный вечер. Сняли кафе на берегу городского пруда. Пришла черненькая со своим мужем. Пришла беленькая со своим шатеном. Пришел я со своим пузом. Посидел со всеми, тихонько вышел. На берегу, в кустах, разделся. Мысленно попрощался со всеми. И нырнул. В прорубь. Абсолютно был уверен, что утоплюсь. Оказалось — ничего подобного: с удовольствием искупался. Стал «моржом». Живу до сих пор.

ОТЛИЧНОЕ НАСТРОЕНИЕ!

Вы никогда не задумывались: на кого рассчитаны телевизионные новости? Отвечу: на людей, полностью лишенных воображения. Их проинформировали — они приняли к сведению. И никаких рефлексий.

Но что делать таким, как я? У которых впечатлительная душа? Которые домысливают, дорисовывают, дополняют воображением? Что мне прикажете делать?

Мне показывают: герой жатвы. Обветренное лицо. Натруженная рука. Ведет комбайн. Море пшеницы... Дополняю воображением. Сам веду. Стопудовый урожай. Двухсотпудовый. Трехсот. От зари до зари. Тройная оплата. Вернулся с «Жигуленком». Жена счастлива. Соседи завидуют. Отличное настроение!

И вдруг: геологи в тайге. Ищут нефть. Бездорожье. Болота... Дополняю воображением. Сам ищу. Болотная жижа в сапогах. Нос распух от комариных укусов. Руки примерзают к железу. Продукты кончились. Жуюклюкву. Запиваю нефтью. Депрессия, апатия, дикая тоска...

И вдруг: кто-то бежит сто метров. Быстро бежит... Дополняю воображением. Сам бегу. Сто. Двести. Четыреста. Марафон. Олимпиада. Победа. Иностранная девушка целует. Лавровый венок. Щами пахнет. Отличное настроение!

И вдруг: где-то разбился самолет. Дым. Носилки. Нога свисает... Дополняю воображением. Моя нога. Меня уносят. Приносят. Телеграмму. Жена рыдает. Утирается. Выходит замуж. Другой мужчина бродит в моей квартире. Мой портрет висит на стене. Ремонт. Его снимают. Забывают повесить. Пылюсь в углу. Депрессия, апатия, дикая тоска...

И вдруг: погода. В Крыму купаются. Отличное настроение!

В Мурманске снег.

В Ташкенте плюс тридцать. Отличное настроение!

В Поволжье холодно.

Спрашивается, если в Поволжье холодно, зачем об этом сообщать на всю страну? Кому от этого теплее? Если где-то катастрофа, зачем показывать? Кто ушел, того уж не воротишь,— зачем меня, живого, пугать?

Вы скажете: таких, как я, меньшинство. До поры до времени! Образование ширится, культура растет, тонких душ все больше и больше. Впечатлительность впереди инфарктов идет. Подростки рефлексируют. Дошкольники параллели проводят. Ассоциируют некоторые, сам видал. Пора об этом подумать. У меня есть практическое предложение: всю информацию группировать по дням недели.

Суббота. В субботу — только смешные новости. В таком-то зоопарке родился гибрид страуса с пеликаном. Все довольны. В Шотландии подводное чудовище съело телекамеру. Чувствует себя хорошо. В Италии соревнование чудаков: кто больше оперных арий споет, сидя в трансформаторной будке. Сидят, поют. Отличное настроение!

Воскресенье — канун трудовой недели. Людям бодрость нужна. Показываем только достижения. На стройках, заводах, в колхозах. В спорте. Хорошо бы договориться со спортсменами, чтобы они мировые рекорды били только по воскресеньям.

Понедельник. Понедельник — день тяжелый. Сюда — все аварии. Кому надо, пусть смотрят. Сюда же можно о вреде алкоголя на дорогах страны. Сюда же: где сегодня плохая погода.

Со вторника по четверг — новости науки и техники, трудовые будни.

В пятницу: только погода. Только хорошая.

В субботу — снова юмор. Дрессированный бегемот считает на ЭВМ. Все довольны. Пойман сом, возраст триста три года. Чувствует себя хорошо. Найден гриб, напоминающий в профиль Карлсона, живущего на крыше,— отличное настроение!

И ни-ка-ких рефлексий.

КАРЬЕРА

Всего нас восемь. Меня зовут Аш-два, я последняя в шеренге. А может, и первая, смотря как считать. Но первая ли, последняя ли, не имеет никакого значения: все равно я пешка. Боевая единица шахматного сражения. Как сказал поэт, «единица — вздор, единица — ноль». Нами помыкают как хотят. Фигуру сначала долго вертят в пальцах, при этом вздыхают, размышляют, покуривают. А нашего брата двигают не задумываясь. Как мне ненавистна эта белая косточка, эти надменные слоны, холеные кони, эти тупые, прущие через все поле ладьи. А ферзь?! Формально он самая важная фигура после нашего великого короля, а на самом деле — обычный бандит с большой дороги. С главной диагонали — А-один — Аш-восемь. Он бьет всех, его — никто, о каком уважении прав личности можно говорить в такой ситуации?

Чаще всего от нас требуют невыполнимого. Ну вот, пожалуйста,— меня заставляют напасть на слона. Это же смешно! Ведь он все равно отойдет, не станет связываться с малявкой... Не отошел. Растяпа. Беру слона. Не хочу, но беру. Сейчас меня долбанет конь. Уже косит глазом... Нет, не догадался. Сивый мерин ты, а не конь. Меня спешно продвигают вперед. Еще вперед. Эй-ей-ей, поосторожнее. Меня же сцапают! Защитите меня кем угодно, хотя бы соседкой Эф! Только поскорей! Вот так. Так спокойней. Привет, сивый мерин что-то сообразил, вернулся обратно и взял нас с Эф в вилку. Интересно, кого пожертвуют: меня или ее?

Меня пихают вперед. Прощай, соседка! ...Мамоньки, куда же вы меня, под ладью?! Слава богу, протопала мимо, тупица. Следующим ходом наверняка возьмет... А меня пока продвигают еще на одну клеточку. Сейчас возьмут здесь, вот на этом черном траурном квадратике... Не взяли! Ну и слабак играет против нас! Чудесно! Меня подымают, и я делаю последний шаг, вернее, прыжок— и я на крайней горизонтали!

Слушайте, со мной происходит что-то необыкновенное. Расту, да еще как! Чувствую колоссальную силу, бодрость! Петь хочется! Вопить, орать, приказывать, наказывать. Пнуть кого-нибудь под зад, чтоб полетел к чертям собачьим по всем шестидесяти четырем!!!

С новой высоты доска видна совсем по-другому, в иной, так сказать, перспективе... И наши фигуры и противника — все они теперь ниже меня, о пешках и не говорю — они где-то внизу, букашки. Позвольте, да ведь я ферзь! Определенно, ферзь! Ого-го, заслуженное превращение... Ну, теперь разберемся. Значит, это наши. Мои. Вот слон — экий неповоротливый. Ладья. Ну и дуреха! Король. Мой король. Привет, папаша! А это кто? Король? Чей? Ихний? Шах, сударь! И еще шах. Чем это вы защищаетесь? Ах пешками? А мы их цап! хлоп!.. Тихо! Что за писк? Молчать! Беру, значит, надо. Когда я была такая, как вы, нас брали и не спрашивали. Ясно?.. Мат.

КУШАТЬ ПОДАНО

Душно. Поздно. Спать, спать... Вошел в комнату, включил свет. За окном чернота ночи июльской. Весь свет включил: и верхний, и торшер, и настольную. Изучил стены, потолок. Мелкий пошел комар. Кусается, как прежний, а разглядеть трудно. На стене бить легко, но они ведь на потолок норовят. По стенам, газеткой: раз! раз! раз! По потолку, со стула, изогнувшись, с головой навзничь... Слабый удар. Ну, размаху побольше: раз! раз! раз! И раз... Семерых выбил. Как попадают? Фортка затянута марлей, марля «Дэтой» опрыскана. Мерзавцы. Еще раз осмотрел. Прислушался. Тишина. Свет выключил. Лег. Тихо, темно, душно. Простыня какая горячая. Может, ее весь день в холодильнике держать? Но хоть тихо. Даже в ушах звенит. Нет, не в ушах. Где скрывался? Все, не уснуть. Встал, включил свет. Осмотрел стены, потолок. Мебель. Никого. И тишина. Померещилось? Выключил свет. Лег. Тишина. И в тишине— тончайшая комариная песня. Ближе, ближе... Дальше... Ближе, ближе... Ладно, укуси уже, на себе прихлопну. Согласен, только не тяни... Вот так в жизни: скорее уж ударьте нас, только бы это прошло, произошло. И спать, спать...

Ближе... Дальше... Ближе... Дальше... Никак на цель не выйдет. Ну, ты, камикадзе. Давай, пикируй. Приземляйся. Вот, я простыню откинул. Все посадочные площадки предоставил. Вот лоб. Щека. Вот руки вывернул — нежными местами, где кожа потоньше — к тебе. Я жду, я согласен, садись... Сел! Лапки твои легонькие — слышу. Не торопись — потерплю. Подожду — ищи, где вкуснее. Вот, вот, тычь хоботком. Там, сям. Вот здесь, а? Здесь вкусно. Здесь тебе понравится. Не понравилось? Здесь кожа толстая? А ты бурильщик? На сдельщине? Наоборот, на повременке. Ну, ищи, где кровеносный слой ближе к поверхности. Нашел? Молодец. Давай бури. Вбуривайся давай. Вбурился? Не пойму. Вбурился... Хлоп!!! Скотина, какая реакция.

Уснуть бы, пока он нервы успокаивает. Испугался небось. Вот представить себя на его месте. Когда ладонь на него сверху падает — это с чем же сравнить? Это как если бы стена стояла в километр высотой и поперек столько же — и вдруг опрокинулась бы, полнеба затмила, и ты бежишь, бежишь, километр бежишь, и край стены за твоими пятками — бух!!! Бабах!!! Гул вселенский... Интересно, у комаров инфаркты бывают?

А еще говорим: человек — венец природы. Остальные твари вроде бы только для нас. Зверей едим, птичек едим, рыбок едим. С большой голодухи и земноводных сглотнем. А комаров едим? Нет! Они нас едят! Значит, для чего нас природа придумала, для чего развела? Комаров кормить. Венец-то мы у нее венец, на лбу у нее красуемся, а у нас на лбу — комар. Хлопни себя по лбу — нет комара. А если природа себя по лбу хлопнет? Природа тебя терпит — а ты комара терпи. Он для чего придуман? Чтобы человек не загордился. Чтобы знал свое место. В призерах, но не чемпион.

Есть куда расти, над чем работать. Совершенствуйся, преодолевай. Я совершенствуюсь, только спать, спать охота. Где он, шприц летающий? Вот, снова запел. Ну, давай. Давай, увенчивай. Увенчал. Спасибо! Начинай питаться. Проголодался, маленький? Ешь на здоровье, кушать подано. Поправляйся. Какой невесомый. Худенький какой... И долго мы так гулять будем? Что ты бродишь, как в самообслужке с подносом? Вся столовка твоя, садись где хочешь. Здесь тебе дует? Ну, я могу носом не дышать. И здесь дует? Ну, я вообще замер. Обосновался? И не торопись. Выпей, расслабься. Да не бойся, пей, не отрава. РОЭ в порядке, лейкоциты в норме — чего привередничаешь? Пей! Пей! Пьешь? Не пойму. Пьешь... Хлоп!!! Что же ты пьяным прикидывался, подлец?! Ради тебя я себе оскорбление нанес, по щеке ударил. Меня, может, с детства не били. Я отвык. Забыл, как это обидно. Ведь если вдуматься, жить-то тебе одну ночь. Вечером родился, а к рассвету уже умрешь. Первая ночь, она же последняя. Тебе бы сейчас не для меня песни петь — для девушки любимой, под гитару. Одинокий комар, совсем одинокий. Ни друзей, ни подруги. Один в душной заклеенной комнате... А говорят, якобы кусаются не комары, а кома- рихи. Да, бабы теперь злые. Все у них есть, с чего злятся? В непонятные времена живем: все есть — ничем не довольны.

Ну, где ты там? Долго тебя ждать? Что у нас за привычка? Что у людей, что у комаров. Никогда вовремя к работе не приступим. Сто лет будем планировать, а попробуем начать — этого нет, то не учли, се не подсчитали. В крови это у нас, что ли? Тогда понятно, отчего и у комаров так же. Это у них в нашей крови.

А вот и рассвет. Все. Спета твоя песенка. Кончилась твоя жизнь. А моя только начинается. В автобусе посплю, в конторе посплю... А ночью следующий прилетит. Сколько ни бей, один обязательно остается.

СНЕГ ИДЕТ

Снег идет, снег идет.

Хоровод снежинок за окном. Кружатся, кружатся... Почему я становлюсь таким мечтательным, когда идет снег? Таким задумчивым?

Снег идет, снег идет.

Нежно заштрихованы сумерки. Что-то просыпается во мне — печальное, неясное. Словно кто-то играет на виолончели.

Снег идет, снег идет.

Мельтешит под фонарями. Растут сугробы. Уткнувшись в воротники, спешат прохожие. А у меня тепло, пусто, тихо. Я один. Нет жены, нет детей. Горстка папиросного пепла на столе. Остывший чай в стакане. Дом мой, дом, обитель неуюта.

Снег идет, снег идет.

Синевой наливаются окна. Тихо поет виолончель. Когда-то и я пел. Танцевал даже. Были друзья. Было весело. Рано или поздно молодость кончается.

Снег идет, снег идет.

Стылостью тянет из форточки. Стылостью, морозом. Неудачники всегда зябнут.

Снег идет, снег идет.

Почему-то мне представляется, что где-то там, в темных небесах, среди пухлых облаков, громоздится и беспрерывно работает гигантская снегоделательная машина. Воображается, что придумал ее я. Что мне дали премию. Что я поехал на юг. Познакомился с красивой девушкой. Мы бродим по набережной, укрывшись прозрачным плащом, обдаваемые брызгами прибоя. Волосы ее касаются моей щеки.

Снег идет, снег идет.

Что-то изменилось в его ровном густом потоке. Какие-то паузы, пустоты. Машина сломалась, что ли? Как это мне знакомо — спад, невезение, хандра. Ни юга, ни девушки. Никого из близких. Пустая квартира. Горстка папиросного пепла на столе. Пой, рыдай, виолончель!

Снег идет, снег идет.

Заканчивается. Последние снежинки проносит ветер. Роскошно сверкают сугробы. Прохожие опускают воротники, идут не спеша, переговариваются. Толпы молодежи — шум, смех, летают снежинки. Замолкла виолончель. Врать больше не хочется. Есть у меня и жена, и дети, и друзья. Сейчас все они здесь, в моей уютной квартире. Друзья смотрят телевизор, жена готовит ужин, а дети носятся по комнатам и распевают: «Снег идет! Снег идет!»

В конце концов, снег — это атмосферные осадки в виде белых хлопьев, представляющих собой кристаллики льда. Со школьных лет помню. Кристаллики льда, и ничего больше. Но почему я становлюсь таким мечтательным, когда идет снег? Таким задумчивым?

ХОЧУ БЫТЬ ОПТИМИСТОМ

Обращаюсь неизвестно к кому, потому что шум такой, что не поймешь откуда.

Прошу оградить меня от сенсаций, которые ежедневно обрушивают на мои органы чувств пресса, радио, телевидение, реклама и другие источники. Каждый день узнаю о наводнениях, ураганах, гибели под колесами, о спортивных рекордах, изобретениях, похищениях века.

Во-первых, мне столько не надо, не успеваю усваивать. Вместо того чтобы работать, постоянно размышляю: где мафиози спрятали семь картин Пикассо? И не связано ли столкновение паромов на Филиппинах с вандализмом болельщиков на стадионах Англии? Не одна ли рука все это направляет?

До чего дошло: однажды к концу программы «Время» загорелся мой новенький цветной телевизор, а я решил, что это передают пожар в Бразилии. Уже только когда через окно влез пожарный и окатил меня из брандспойта водой, а из-под маски — родной речью, задумался: откуда рядовому бразильскому пожарнику знать это специфическое русское выражение?

Во-вторых, у меня свои интересы, и пора бы это учитывать. О том, что в Швейцарии пенсионер склеил из спичек макет Эйфелевой башни, мне сообщили семь газет и две программы радио. Зачем мне это нужно? Пусть лучше меня проинформируют, куда делись спички в нашем магазине. По дворам горят костры, поддерживая огонь для курящих, но уже замечены неизвестные люди, которые коптят рыбу и окорока.

Вчера по телевидению показали всемирный конгресс мэров. Три тысячи мэров. Мне столько не надо! Покажите одного, покажите мне председателя нашего горсовета, я его никогда не видел. Говорят, интересный человек. А если ему некогда, покажите ему меня, он меня тоже не видел. Может быть, ему интересно: что за люди живут у него в городе?

В «Очевидном-невероятном» мне показали мю-мезоны, у которых не хватает хрю-трезонов, и все-таки они вертятся. Я этого все равно не понял! Я им написал: «Объясните что-нибудь более очевидное. Например, почему бутылки из-под молока не надо мыть, они сразу чистые? Это же невероятно!»

Спрашивается: что же нужно лично мне? Отвечаю: нужна информация, непосредственно касающаяся меня, моей семьи, моей работы. Кто меня проинформирует: любит ли меня жена, уважают ли дети? Каждый день включаю радио — об этом ни слова. Жутко интересуюсь, пойду ли на повышение, как пятый год обещают? Каждый день открываю газеты — об этом ни гугу.

Зимой у меня в гардеробе свистнули шапку. Вызвал милицию. Проинформируйте, кто это сделал. Не знаем. Найдите. Не можем, у нас не хватает людей. Хорошо, сообщите через газету: у такого-то свистнули шапку, милиция данными о преступнике не располагает. «Товарищ, это несерьезно». Несерьезно? А почему в газете напечатано, что из замка барона Гильденбрунского, что в Сан-Марино, похищена уникальная коллекция рыцарских подвязок? Полиция заявила, что не располагает никакой информацией о преступниках. Значит, нашим читателям урон барона важней моего урона?

А между тем если бы напечатали на весь город, что у меня свистнули шапку, а найти не могут и не смогут никогда — клянусь, я после этого прекрасно работал бы и с оптимизмом глядел в будущее, хоть и с не покрытой в мороз головой. Потому что оптимист — это хорошо информированный человек. Даже если он информирован, что его не любят, не ценят, не повысят, что ему не найдут, не достанут, не продадут,— главное, что он это знает.

И если он знает главное, тогда, коли уж так хочется, сообщайте ему о наводнениях и похищениях века — у него это, влетя в одно ухо, вылетит в другое, не нанеся ни малейшего ущерба производительности его труда.

ЧЕЙ РЕБЕНОК!

— Не знаю, как вам представиться. Вообще-то я — ребенок. Только не знаю чей. Не знаю даже, мальчик я или девочка. Потому что я еще не родился. Все как-то не получается. Не везет...

Вот, помню, собрался я появиться у одних. Чудесная пара. Студенты. Он в своем общежитии, она — в своем. Все по подъездам целовались. Когда целуются в подъездах, до меня уже недалеко. Но и не близко. Им бы, чудакам, пойти в райисполком и сказать: «Здрасьте! Мы очень любим друг друга! И очень хотим ребенка. Дайте нам, пожалуйста, квартиру!» И им наверняка бы тоже сказали: «Здрасьте!»

Вот следующая пара, у которой я собрался появиться, эти — дело другое. Эти сразу решили: сначала квартира. Потом дача. Потом машина. И вот уж тогда...

И как только они всего этого добились, сразу пошли к врачу. И врач им сразу сказал: «Бабуся! Дедуся! Противопоказаний к уходу за внуками не имеете!»

Помню еще одну пару. Там вопрос стоял так: или я, или собака. Вопрос был решен в пользу животного. Потому что я еще буду неизвестно какой, а собака уже с медалями. И потом они боялись, а вдруг я вырасту нервный, как мама? Или дерганый, как папа? А собака была абсолютно нормальная. Вот только не давала включать телевизор. Ее однажды артист Леонтьев напугал, и она решила: когда ни включить телевизор — всегда будет Леонтьев. А так — нормальная собака. Единственная странность: не разрешала медали с себя снимать. Так и спала, в медалях. И поперек кровати. Они ее, конечно, просили ложиться вдоль, но доги, как известно, очень упрямые. Лежали они как-то втроем, все поперек... Муж стонет, дог храпит, медали брякают, а жена говорит: «Представляешь, еще бы и ребенок был. Ужас!»

А однажды я в Средней Азии... едва не появился. Там с этим быстро. Главное — свадьбу сыграть. И вот уже все, казалось, было готово. И жених согласен, и родители невесты. Уже и помещение под свадьбу нашли. Колхозный стадион. И буквально из-за пустяка не договорились. Жених стадо баранов пригнал — калым. Отсталый обычай. Во всей торговле новые методы: кредит, рассрочка, а невест по-прежнему за полную стоимость покупают. И вот родители сто баранов требуют, а жених уперся: девяносто.

—   Как тебе не стыдно! Мы тебе не что-нибудь даем! У нее диплом отличницы, это ценить надо?

—   А у меня какой диплом? Я кандидат исторических наук, я по калыму диссертацию защитил, а вы мне баранов считать будете?

Что еще вспомнить? Несколько раз в мезальянсы попадал. Мезальянс — это неравный брак: он — инженер, она — проводница. Естественно, ее семья против. Или, наоборот: он — товаровед, она — учительница. Ну, конечно, делается это деликатно. Юношу отводят в сторону, говорят: «Видишь, при ней про пересортицу говорить неудобно, не поймет. Человек не нашего круга. А где живет? Вот видишь. Нет уж, давай поищем в своем кругу, в своем квадрате, а в идеале — в своем треугольнике. Посмотри, у предместкома какая дочь вымахала — твой человек!»

Но знаете, я бы никогда не начал жаловаться, если бы сейчас не был абсолютно уверен: скоро я появлюсь! Обязательно! Во-первых, никакого мезальянса, оба инженеры. И уже поженились. И едут на Север, на стройку, где их, представьте, ждет квартира со всеми удобствами. Единственное, чего там еще нет,— телевидения. Но это, если вдуматься, только повышает мои шансы.

Итак, я появлюсь на Севере! Вырасту крепким, закаленным! Хоккеистом стану! В Москву позовут! А я не поеду. За своих буду играть. Смешно: как же это я уеду от замечательных людей, которые согласились быть моими родителями. Ведь нет большего счастья, чем это. Когда есть кого позвать: «Папа! Мама!» И есть над кем склониться: «Доченька! Сынок!..»

КТО ЕСТЬ КТО

Уважаемая редакция!

К концу двадцатого века люди и механизмы стали проводить вместе слишком много времени, и мы все чаще становимся свидетелями взаимных воздействий человека и техники. Общаясь с людьми, агрегаты и аппараты перенимают их привычки, образ жизни знакомых им индивидуумов.

Отовсюду поступают тревожные вести.

На выезде с территории предприятия при попытке вывезти ковш шагающего экскаватора был задержан мотоцикл с коляской. На вопрос, зачем ему понадобился ковш, мотоцикл честно ответил, что собирался поменять его на барахолке на резиновую прокладку.

В одно из столичных учреждений явился подозрительный вентилятор с предложением обеспечить в любом кабинете свежий ветер перемен.

В «Службу знакомств» одного из прибалтийских городов поступают объявления, с которыми неизвестно что делать:

«Волга» М-24, увлекающаяся туризмом, рыбалкой и ездой без проколов, отдаст свой руль любителю вовремя менять масло».

«Не потерявшая привлекательности, средних лет газовая плита, блондинка с никелем, габариты 100X70X70, любящая чистоту и порядок, соединит судьбу с мужчиной, не склонным при просмотре футбола по телевизору забывать о кипящем на кухне чайнике. Желательна фотография чайника».

«Молодая, но уже закаленная шестеренка с отличными зубами, не боящаяся нагрузок, в том числе и общественных, войдет в зацепление с червяком для образования дружной пары».

По деревням Н-ской области шляется трактор и предлагает всем желающим за канистру горючки перепахать огород.

В М-ске осенью все троллейбусы взяли расчет и подались на клюкву, причем большинство так и не вернулось на линию, погрязнув в болоте частнособственнических инстинктов.

Люди! Прежде чем что-нибудь сделать, подумайте: какой пример вы покажете окружающим вас устройствам и приборам.

Но наблюдаются и обратные явления.

Работник мясокомбината не дал охране расстегнуть на нем пальто, уверяя, что он холодильник и его нельзя открывать во избежание порчи продуктов.

В Магадане отпускник Ч. после безуспешных попыток приобрести билет разогнался на взлетной полосе и в одиночку ушел на трассу, а приземляясь в Адлере, сломал шасси. Травма признана бытовой, Ч. ремонтируется за свой счет.

В игровом зале Р-ского парка культуры и отдыха последним в ряду автоматов стоит молодой человек с широко разинутым ртом. Если в него бросить две монеты по пятнадцать копеек, молодой человек в течение минуты исполняет танец в стиле «брейк-данс». Автомат пользуется у детей большой популярностью.

Уважаемая редакция! Если вам понравились мои шутки, могу выслать еще и сколько угодно. Такой компьютер, как я, с памятью черт знает во сколько бит, может элементарно выстукивать до тысячи юморесок за каждый час простоя. Или вы хотите, чтобы я научился у своих операторов перекурам и преферансу, все расчеты которого они проводят через меня?

В ПЫЛУ БОРЬБЫ

«Директору кафе «Изумруд»

Хаповалову Н. Б.

Уважаемый Николай Борисович! Сегодня в нашем кафе заканчивается выставка-продажа кулинарных изделий и Вы сейчас решаете, кому дать первое место и соответствующую премию. Пока Вы не приняли окончательного решения, хочется открыть Вам глаза.

Николай Борисович! Вчера, во время подготовки изделий, повар Курихин, внимательно оглядев щуку, которую собирался фаршировать, произнес: «Вылитый Николай Борисыч»— и с размаху отрубил ей голову. Все, кроме кондитера Верьневеровой, засмеялись. Обратите внимание: кроме нее — все.

Николай Борисович! Неужели Вы не видите, что в коллективе сложилась группа склочников, которые подрывают Ваш авторитет? Они давно мечтают Вас сожрать, но боятся и потому решили перепоручить это дело ничего не подозревающим покупателям. Под видом съедобных и внешне привлекательных изделий они в открытую разместили на нашей выставке целый набор злобных карикатур и наветов на Вас.

Это и винегрет, намекающий на то, что якобы творится у Вас в голове. И заливной язык, намекающий на то, что Вы будто бы любите заливать, когда зальете. И пирог с повидлом, декорированный решеткой, намекающий сами понимаете на что. Это и торт, выполненный в виде замшелого, обросшего мхом лесного пня. И еще один торт, казалось бы стандартный, с надписью «С днем рождения», но разрезанный пополам таким образом, что на левом куске осталось: «С днем рож»!

И надо сказать, этих «рож» на выставке предостаточно. Поросенку с кашей придана дополнительная узнаваемость обложением его горчицей, перцем, хреном и другими крепкими выражениями, которыми Вы якобы обкладываете нас. У фаршированной щуки для усиления похожести разведены челюсти. Жареному гусю придан в точности тот взгляд, какой бывает у Вас, когда Вы задумываетесь.

На всей выставке есть только одно изделие, противостоящее клеветникам: торт кондитера Верьневеровой, копирующий Вашу чудесную дачку-теремок и разбитый возле нее розарий.

Будьте же объективны, Николай Борисович, при определении первого места!

Не подписываюсь, так как лично мне от Вас не надо ничего».

КУДА ИХ ДЕВАТЬ!

Всем бюрократам велено перестраиваться. Давно пора! Но — не все смогут. Есть закоренелые. Этих — гнать. А дальше? Куда же их девать, если у них единственная настоящая профессия — бюрократ?

Давайте подумаем. Что бюрократ делает? Тормозит, тянет, не дает ходу, выдумывает ненужные бумаги. Может это где-нибудь принести пользу? Полагаю — да. Вот только три примера.

1. Борьба с несунами. Почему она до сих пор ведется с переменным успехом? Потому что инициатива несуна мало чем скована. А если поручим организацию этого дела матерому бюрократу? Тут же появится на свет божий инструкция из семисот семидесяти семи пунктов, и в каждом из них черт ногу сломит:

«...Количество дыр в заборе, окружающем предприятие, не должно превышать числа цехов и отделов при односменной работе последнего; при двух- и трехсменной работе допускается кратное увеличение дыр либо пропорциональное их расширение в пределах габаритов наиболее часто выносимой продукции.

...При отсутствии дыр места переброски продукции через забор должны с наружной стороны иметь ограждение с целью предотвращения нанесения травм прохожим.

...Женщинам запрещается вынос, превышающий предельные веса, указанные в правилах переноски тяжестей, см. КЗОТ.

...Запрещается выносить огнеопасные материалы (лаки, краски и т. п.) без сопровождающего с противопожарным оборудованием.

...Выносимые детали, инструменты, агрегаты должны быть тщательно закреплены на теле выносящего, для гарантии чего каждый выносящий должен иметь удостоверение стропаля не ниже третьего разряда. Не допускается звяканье, бряканье и пробулькиванье при проходе через вертушку.

...Вынос пищевых продуктов допускается только при наличии справки из лаборатории, подтверждающей соответствие продукции ГОСТу.

Примечание. Выносящие шоколад, конфеты и т. п. должны дополнительно предъявлять справку из стоматологической поликлиники об отсутствии у них кариеса зубов.

И так далее и тому подобное.

Многое может вынести наш несун, но, ознакомившись с подобной инструкцией схватится за голову и честно скажет: «Это — невыносимо! Я — пас».

2.   Пример из другой области. Поставим бюрократов на борьбу за крепкую семью, против разводов. Пришли муж с женой разводиться, а им: представить коэффициент ругаемости поквартальный, процент приноса зарплаты в дом, таблицы зависимости успеваемости ребенка в школе от степени накаляемости атмосферы в семье. На случай предстоящего дележа имущества на каждую табуретку выложить данные: где, кем и когда приобретена, кем, сколько и в каких условиях эксплуатировалась...

Поглядят супруги на этот ворох бланков да и подумают: этак, пока разведешься, помрешь. Уж лучше и дальше вместе жить. Глядишь, одной крепкой семьей больше!

3.  Самых блестящих результатов добьемся, конечно, в борьбе с выпивками. Сейчас как? Пришли вы, покупатель, в магазин, отбили у кассирши чек, протянули его продавцу — получили бутылку. А если на место кассирши посадить опытного бюрократа?

Пришли вы в магазин, а вам: принесите справки. От жены и соседей — что они не возражают. С работы — что там согласны с вашим завтрашним приходом с похмелья. И разумеется, из всех общественных организаций — что членские взносы у вас уплачены...

ГДЕ?

Где, где могут встретиться эти двое?

Трудно представить себе более противоположных людей.

Один — дипломированный специалист. Другой — полуграмотный тип.

Один — инженер-проектировщик. Другой — заправщик на бензоколонке.

Один знает все, что написано в книгах, другой — все остальное.

Одного пять лет учили, как зарабатывать сто тридцать в месяц, другому десять минут объясняли, как за год набрать на «Волгу».

Где, где они могут встретиться?

Инженер никогда не бывает в сауне, в которой бывает заправщик. Заправщик никогда не обедает в столовой, в которой обедает инженер. Инженер никогда не входит в магазины через ту дверь, через которую входит заправщик. И наоборот.

Где же?

И тем не менее они встречаются. Более того, торопятся на эту встречу, боясь опоздать.

Один едет в собственной «Волге». Другой — в общественном транспорте. Один одет во все импортное. Другой — во все наше. Если сложить все, что надето на инженере, как раз наберется на рукав от пиджака заправщика. Если подсчитать вред, который наносит заправщик народному хозяйству за одну смену своей работы, как раз получится польза, которую принесет инженер за весь свой стаж, вплоть до пенсии.

Один номинально рабочий, фактически — эксплуататор трудового народа, и в том числе всех честных заправщиков. Другой номинально интеллигент, фактически — пролетарий умственного труда. Какое чувство явилось бы самым естественным для того и другого при их встрече? Несовместимость?

Но они, притиснутые один к другому на длинной- длинной скамье, среди тысяч столь же тесно сомкнувших плечо к плечу, встречаются истинно по-братски. Они прикуривают от одного огня, они оживленно беседуют, а через несколько минут вскакивают в едином порыве, обнимаются и долго и радостно кричат. Потому что забил «Спартак», а они оба болеют за «Спартак». О великое братство футбольных болельщиков! Твои законы выше социального сознания. О спорт, ты мир!

ДОРОГИЕ ДЕТИ

— Инспектор, в чем ты меня подозреваешь? Говори прямо, я пойму. Ни в чем? Тогда зачем декларация? В связи с покупкой на сумму свыше десяти тысяч рублей? Игрушка ребенку — это покупка?! На, возьми десять тысяч — своему купишь, а от меня отстань. Какая взятка?! Шутка! Хорошо, декларация так декларация. Пиши: «Источник доходов...» Почему не пишешь? Моей рукой должно быть заполнено? Зачем формальности, я тебе доверяю. Пиши. Пиши, сам не могу — неграмотный. Некогда было учиться. Всю жизнь работал: магазином заведовал, базой управлял, институтом руководил, всюду людей учил — самому когда было учиться? Жениться начал рано, закончил — поздно. Детей много, я один. Ты говоришь — доходы. Какие доходы, когда одни расходы?

Старшему сыну, помню, школьный аттестат купил — ему мало. Вузовский диплом купил — мало. Купил ему кандидата наук диплом — не стало авторитета в семье: я кандидат и сын кандидат. Хорошо, покупаю себе доктора наук диплом. А сын говорит: «Папа, тоже хочу доктором. Возраст». Покупаю ему тоже доктора, себе что покупать? Академика? А ты говоришь — доходы.

Второй сын вообще с ума сошел: «Папа, хочу быть большим начальником на семь телефонов!» Откуда у меня такие деньги?! Купил ему среднего начальника, на три телефона. По одному он звонил: «Приказываю...» По второму ему звонили: «Выполняйте...» А третий молчал-молчал... Вдруг как зазвонит: «На выход с вещами!!!» Ну, конечно, в Сибирь не поехал, нет! Доказали: полная невменяемость. А сколько стоило? С ума сойти!

А младшему вздумалось в кино сниматься. И только в главной роли. Кино, инспектор — это же грабеж! Сценаристу плати, режиссеру плати, директору плати. Один кадр снять — сто человек пои, корми, по степям вози. Но сняли все-таки. Хороший фильм получился

Сын в главной роли. Ну, там, где драться, прыгать, скакать, стрелять,— там, конечно, дублеры. Где разговаривать — там, конечно, московский артист. Но есть там главное место. Режиссер сказал: «Кульминация». Герой после подвигов устал, спит... С головой под одеялом. Тут никаких дублеров. Сын! Талантливо спит! С первого дубля сняли и потом еще долго разбудить не могли. Я для интереса замерил: в фильме от всего сна шесть секунд осталось. Каждая секунда — мой ежемесячный доход. А ты говоришь!

А дочка? Представляешь: захотела стать заслуженной артисткой. Спрашиваю: «Где? В театре? В цирке? Или, как братик, в кино?» Она у меня деликатная девочка: «Папа, мне все равно где. Где у вас получится». У меня в балете получилось. Принес ей бумаги, все написано, как хотела: балерина, солистка, заслуженная артистка. Чего еще? Нет, теперь требует, чтобы ее на сцену пустили. Я ей говорил: «Доченька, мы с мамой твоим аппетитом всю жизнь гордимся. С тобой никогда проблем не было: всегда кушала хорошо. Теперь подумай: а как они тебя поднимать будут? А если уронят?!»

Это — дети. Но ведь еще внуки есть, внучки. У старшего дочь начиталась, понимаешь, курточек этих с надписями — и пожалуйста: «Дедушка, устрой переводчицей в «Интурист». Так ведь при ней еще троих держу: один вместо нее с иностранцем разговаривает, второй с иностранного на родной переводит, а третий для нее — с родного на молодежный!

Внуку три годика, приходит из детского сада: «Деда, хочу жениться на Ирине Петровне». Это его воспитательница. Приятная женщина. Пришлось поговорить. Все-таки ребенок. Плачет по ночам, кушать стал плохо: шашлык — на пол, балык — на пол... Уговорил. Сыграли свадьбу, хорошо посидели. Ирине Петровне очень понравилось, только просила мужу не говорить: у него с юмором плохо.

А игрушку, инспектор,— это другому внуку. В машинках любит ковыряться ребенок. «Жигули» разобрал, «Москвича» разобрал, теперь «Волгу» просит. Могу я ребенку игрушку купить? А ты —«декларация, декларация»... У тебя ребенок есть? Чем увлекается? Плаванием? На, возьми — бассейн купишь. Шучу, шучу! Хорошо: декларация так декларация. Пиши. Пиши: «Источник доходов... любовь к детям!»

В ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ

Сегодня отовсюду поступают добрые вести о выполнении и перевыполнении. Велики резервы человеческого духа, и многое, очень многое можно успеть в самый последний день!

Школьник Вова Шелопухин год назад взял обязательство ежедневно чистить зубы. Ребенок сдержал слово: сегодня утром он вычистил их триста шестьдесят пять раз подряд!

Немного отстававшая от плана химчистка трижды прошваркала дубленку гражданина 3. Отечественная дубленка стала намного легче канадской. Через нее можно читать заголовки газет.

Безумно повезло пассажирам девяносто девятого маршрута, севшим в автобус позавчера утром: для обеспечения срывавшегося плана перевозок в пассажиро-километрах их прокатили в Ашхабад и обратно. Полные впечатлений, загоревшие, с дынями и виноградом, люди вернулись буквально к новогоднему столу — и все это за шесть копеек!

А что там светится в ночи? Это раскалилась докрасна пишмашинка на столе писателя Занзибарова: к утру он должен дописать последние восемьсот страниц обещанного читателям романа «Шибко бегут годы».

Но, как всегда, особенно впечатляют успехи строителей. Еще вчера на углу Арматурного переулка и улицы Нагревальщиков зиял котлован, а сегодня взорам счастливых новоселов предстал высокий, стройный, любовно отделанный забор улучшенной планировки. Забористы под Новый год наши стройки!

Не только трудовые коллективы, но и отдельные сознательные граждане помогают статистике подтверждать ее показатели.

Так, Нина Петровна Ч-ва, узнав, что за год в среднем на жителя страны приходится 15,4 посещений кинотеатров, просидела в кинотеатре «Боевик» с открытия до закрытия. Индийский фильм «Месть Джанкипура» навсегда останется в ее памяти.

С трудом, но спасли работники «Скорой помощи» гражданина Кашлюнова, отстававшего от средней годовой нормы курильщика на двадцать три пачки «Беломора».

Удивительный случай произошел в поселке Погремуха. Молодая мать М. Сикстинцева, выйдя из роддома с первенцем и узнав, что до тысячного жителя поселка, который будет награжден квартирой, не хватает всего двоих, тут же вернулась и родила двойню!

На этом позвольте закруглиться: только что подсчитал — мой годовой план по шуткам выполнен!

Принимаю поздравления!

ПАМЯТНИК

В Бухаре бывал? Не бывал? Все равно узнаёшь, правда? Ходжа Насреддин. Конечно, не сам. Памятник. Памятники или стоят, или на коне скачут. Я — на ишаке. Так задумано. Такой образ. Сижу на ишаке и куда-то еду. На самом деле, конечно, стою. Потому что каменный. Но в то же время будто бы еду. Потому что на ишаке. Вот такое противоречивое явление. Бывает не только с памятниками.

Люди идут мимо, завидуют: «Везет человеку! Памятник имеет!» А я им завидую. Вот идет юноша, девушку обнимает. Эх, я бы еще не так обнял. Жаль, каменный. Вот идут муж с женой, а с ними трое ребятишек. Эх, у меня с такой красавицей семеро было бы! Каменный — жаль. В чайхане напротив каждый день аксакалы собираются. Чай пьют. И что ни видят — сравнивают. С тысяча девятьсот тринадцатым годом. Эх, я бы еще не с таким годом сравнил! Жаль, каменный. А вот идет гражданин, «Крокодил» читает. Над шуткой смеется. Эх, я бы еще не так пошутил! Каменный — жаль!

С другой стороны, это почетно: памятник. Не каждому ставят. Даже странно: за что? Эмир управлял, я издевался. Эмир приказывал, я критиковал. Эмиру нет, мне — есть. Спасибо! Значит, у вас критику уважают. Тут возле меня часто люди останавливаются. Беседуют. Был как-то разговор: стоит ли критиковать? Вдруг накажут? А я думаю: ну и что? Ну, накажут. Зато потом памятник поставят. Так что критикуйте смело — перспектива есть!

ДУМАЙ, СЫНОК, ДУМАЙ

«Здравствуй, дорогой сынок, хомо сапиенс мой ненаглядный!

С горячим приветом к тебе твоя мать-природа. Давно хочу потолковать с тобой по душам — не выходит. Пробовала разговаривать, когда ты работаешь. Трактор твой рычит, экскаватор твой фырчит, ты меня не слышишь. А когда ты отдыхаешь, ты песни поешь — лучше бы я тебя не слышала.

Потому и решила написать.

Обижаюсь я на тебя, сынок. Никогда-то не поговоришь с матерью, подарка не подаришь, а ведь мне много не надо. Где раскопал — закопай, где накоптил — проветри, где в ручейке машинку свою вымыл — не делай этого больше, мерзавец.

Но не столько обижаюсь, сколько душой за тебя скорблю.

Не бережешь ты, сынок, свое здоровье. Много дымишь. И пьешь много. И нет чтоб хрустальную воду ледников моих — так ты гадость хлебаешь. Сточные воды. Каково материнскому сердцу видеть, как ты пьешь? А как ты питаешься? Ты же ешь в три раза больше, чем тебе надо. А ведь я тебе разум дала великий, а не желудок. Великий желудок я коровам дала. Так уж не путай, сынок, кто ты у меня. Вспомни, как сам про себя некогда сказал: «Мыслящий тростник». Думай же почаще, тростник ты мой, камыш ты мой, бамбук ты мой, палка ты моя лыжная!

Вспомни: мыслители всегда в глуши уединялись. А зачем? Затем, чтобы со мной с глазу на глаз посоветоваться. Вот и ты, если что задумал, но сомневаешься, посоветуйся с матерью, она тебе всегда правду скажет.

Ты приди, скажи: «Мама, чего я решил: если кто тебя обидит, так непременно штрафовать, даже если начальник окажется. И непременно из его кармана!» И ятебе сразу отвечу: «Давно пора».

Приди, скажи: «Мать! Пустяк, а проблема: чего мне с футболистами делать? Никак в ворота не попадут. А начни ругать, говорят: «Мы любители». И я тебе сразу отвечу: «Ежели они любители, перестань им деньги платить. Пускай бесплатно не попадают».

Приди, скажи: «Мама, меня чего спрашивают? Камушки драгоценные по такой цене выставляют, что их на законные деньги только трижды лауреатам покупать. А за ними очереди стоят. Чего мне об этом думать?» И я тебе сразу отвечу: «Думай, сынок, думай».

Как ты сам некогда сказал: «Твори, выдумывай, пробуй!» Всё пробуй, особенно — что сам натворил. Только чего нет — того не выдумывай. И все будет хорошо. Ведь сколь могуч, сколь многообразен ты в лучших моих образцах, сынок, он же доченька моя!

До чего же ты велик был, когда в виде Пушкина сочинял; до чего отважен, когда в виде Гагарина взметнулся!

А когда ты в виде Третьяка под шайбами стоял, как я за тебя переживала.

А когда ты в виде Нестеренко поешь, в виде Максимовой танцуешь — какая отрада для материнской души.

А когда ты в виде рабочего Сергея Петровича Никанорова на работу идешь, вовремя, трезвый и в чистой рубашке,— как я тобой горжусь!

Много детей у меня, сынок, но ты — самый-самый.

Любуюсь на тебя глазами озер моих, целую тебя ветрами моими.

Береги себя, сынок, и меня береги.

Пиши, не забывай.

Жду ответа, как петух рассвета.

Твоя природа-мать».

ЕСЛИ...

Если вы сегодня встали на час раньше, и вышли на час раньше, и пошли на работу пешком, и вдруг встретили дворника, который уже работает, и разговорились, и выяснилось, что вам сегодня хочется работать дворником, а дворнику сегодня хочется работать — это весна!

Если сын решил пробежаться по лужам и вы разрешили, если дочь решила выйти замуж и вы разрешили, если жена решила купить новую шляпку, а вы разрешили две, если вы решили выпить кружку пива, и жена разрешила, и дочь разрешила, а сын разрешил две — это весна!

Если вы простояли за пивом, а оно кончилось, а вы сказали: «И очень хорошо!», и все, кому не досталось, с вами согласились, и один предложил пойти в театр, а другой — на вечер поэзии, а третий предложил разойтись по домам и постирать белье, и все с ним согласились — это весна!

Если в воскресенье отключили горячую воду, зато холодную еще не включили, а вы никого не ругаете, никуда не звоните, а идете с ведром в соседний дом — естественно, в первый подъезд, а в нем — в первую квартиру, а вам открывают и говорят, что вы уже пятидесятый, и предлагают это отметить, и зовут к столу, и вы возвращаетесь домой через два часа, и воду вам несет сын хозяина первой квартиры, а сам хозяин бережно поддерживает вас под руку, а вы зовете их к себе, а потом становитесь друзьями на всю жизнь — это весна!

Если вы остановили такси и поздоровались с водителем, а он в ответ тоже поздоровался, а вы испугались, а он удивился и заверил, что это не повторится, а вы сказали, что пусть повторится, что ничего страшного, что это ему даже идет, а он сказал, что тогда отвезет вас бесплатно, а вы сказали, что тогда пойдете пешком, чтобы не разорять хорошего человека, и действительно пошли пешком, а он ехал рядом и уговаривал сесть, и так вы шли, а он ехал, пока вы не воткнулись в фонарный столб, а он — в троллейбус, и когда приехала милиция, он сказал, что виноват только он, вы сказали, что виноваты только вы, а инспектор сказал, что никто не виноват — это весна!

Это весна — время, когда трава пробивает асфальт, а чувства побеждают рассудок.

Если вы — женщина, и вспомнили об этом, и распрямились...

Если вы — мужчина и идете в толпе с цветами, но держите их не как веник, а как цветы...

Если вы посмотрели на людей, а раньше не смотрели, но вдруг посмотрели, и они вам понравились...

Если люди посмотрели на вас, а раньше не смотрели, но вдруг посмотрели, и вы им понравились...

Это — весна!

ДРАКОН НА ПЕРЕКУРЕ

А знаете ли вы, что незадолго до Нового года, в подходящую лунную ночь, в стране сказок и чудес проводится ежегодное производственное совещание? И если бы мы смогли заглянуть на сказочную поляну, то увидели бы там старых знакомых: лешего, водяного, русалок, гномов, чудищ, дракона, золотую рыбку, Емелю, Аленушку, Ивана-царевича, семерых богатырей... И услышали бы голос докладчика, специалиста с самым большим трудовым стажем Кащея Бессмертного:

— Товарищи образы и персонажи! Долгое время мы делали вид, что все наши сказки хорошо кончаются, а чудеса творятся с небывалым подъемом. Но пора посмотреть правде в глаза. Многие забыли, что чудеса требуют постоянных усилий, а работа в сказочном сюжете — реальной самоотдачи и дисциплины. Резко снизилось качество продукции. Наши шапки-невидимки — откровенная халтура. Надеваешь такую — и становится невидимым только то место, на которое она надета. Проще говоря — голова. И то если нахлобучишь на уши. Скатерть-самобранка, что у нее ни попроси, выдает один и тот же комплексный обед: суп овсяный протертый, биточки с лапшой и кисель из концентрата. Где она этому научилась? Блюдечко с наливным яблочком, вместо того чтобы давать правдивую информацию, нагло врет. Да и что от него можно ожидать, если оно не замечает загнивания собственного яблочка? Ниже всякого качества выпекается в последнее время колобок. Лиса категорически отказывается его кушать, а колобок понятия не имеет, куда ему катиться дальше. Сказка про белого бычка, призванная быть бесконечной, рвется на самом интересном месте в связи с низкими привесами бычка. Давно никого не пугает огнедышащий дракон: в лучшем случае огонь изрыгает одна голова, а у двух других вечный перекур.

Не лучше ведут себя и некоторые другие персонажи.

Иван-царевич на сером волке мотается по чужим сказкам, грубо нарушая ход тамошних событий. Так, с гиканьем и свистом ворвавшись в сказку о мертвой царевне, он разбудил ее задолго до прихода семи богатырей. Братец Иванушка перестал пить из копытца, потому что ему, видите ли, надоело превращаться в барашка. Емелина печка — ни для кого не секрет — ездит только в отчетах. Конечно, в основном виновато щучье веленье, которое до того ослабло, что не может сдвинуть печку, но и Емеля мог бы что-то предпринять. Кстати, пора бы проявить инициативу и бабе-яге, у которой пятьсот лет не выполняется заявка на ремонт поворотного механизма избушки. Даже золотая рыбка, которую мы всегда ставили в пример, вынудила старика и старуху принять в эксплуатацию терем с незавершенными отделочными работами, без окон и дверей. До какого разгильдяйства докатываются некоторые из нас, свидетельствует безобразное поведение царевны-лягушки. В последнее время она вообще перестала реагировать на прилетающие к ней стрелы: не хочет становиться царевной. Кто спорит, в болоте спокойнее, чем в царском дворце, но надо же иметь совесть!

Товарищи образы и персонажи, мы с вами работаем для детей. Детишки должны верить в наши чудеса. Но если они уже у нас сталкиваются с халтурой и расхлябанностью, кем они вырастут? Ведь если дисциплины, высокой культуры производства и надлежащего качества продукции нет даже в сказках — как поверить, что они возможны в действительности?

Давайте же, товарищи образы и персонажи, опомнимся, устыдимся, подтянемся и вернемся к тем сказочным временам, когда каждый честно исполнял свой долг!

ЮМОРИСТ НА ХОЗРАСЧЕТЕ

Как известно, Маяковский чувствовал себя «заводом, вырабатывающим счастье». Отдавая должное реальному масштабу сопоставления, лично я чувствую себя небольшой фабрикой, вырабатывающей юмор. Дело нехитрое, но для бесперебойного выпуска продукции нужны темы, сюжеты, персонажи, остроты и прочие детали. О мыслях уже не говорю!

И вот — с завтрашнего дня моя фабрика переходит на хозрасчет. Очень волнуюсь! Ведь раньше как было? В конце года еду в министерство юмора выбивать фонды. Если поговорить со знающими людьми, они вам скажут: юмора у нас в любом министерстве — полным-полно. Но в министерстве юмора его, как ни странно, не хватает. Тем более съезжаются тысячи таких, как я. И всем нужно одно и то же. Например, свежие шутки. И начинается... «Ой, а чего это они у вас такие бородатенькие?» — «Зато проверенные. Берете? Не берете? Отойдите. Следующий!» Берем...

Но самая большая драка — из-за персонажей. Всем нужны самогонщики, несуны, прогульщики и прочие фигуры, любимые в редакциях юмористических изданий. На всех не хватает. Если опоздал — берешь что осталось. Милиционера, допустим. Или комсомольского работника. Или международного обозревателя. Но это абсолютно не ходовой товар! Юмореска про обозревателя валяется у меня на складе готовой продукции пятнадцать лет — не могу найти потребителя. То же самое — рассказ об отечественном мафиози. Клянусь, вещь сделана на совесть. Одного золота сколько ушло. Оно там всюду: и в тайнике под паркетом, и у жены в ушах, и у самого мафиози на груди. Буквально сверкающее произведение! И — никому не надо.

О мыслях уже не говорю! Сколько работает моя фабрика, не помню, чтоб выбил в министерстве хоть сколько-нибудь стоящую мысль. Так и говорят: «Мыслей у нас нету». А начнешь нервничать, требовать — еще и поиздеваются: «Ладно. Только для вас. Есть тут у нас одна заветная мыслишка... Ликвидировать вас, юмористов. чтоб не мешали работать. Берете?»

В общем, привозишь на фабрику всякие неликвиды. А какая из них продукция — вы потом видите сами. Поэтому, прежде чем ругать нас, поинтересуйтесь: а из чего мы это свинчиваем?

Впрочем, все это с завтрашнего дня — в прошлом! Никаких министерских фондов. Выходи на прямые связи с поставщиками, бери что хочешь, и делай что можешь. Предлагай кому угодно. Замечательно! Но я волнуюсь. Что значит: бери что хочешь и не спрашивай. Я не привык. Я привык как раз спрашивать: «Это можно взять? Спасибо. А это? Благодарю. А это? Нельзя, а почему? Оно очень важное? Понял. А над этим можно пошутить? Больное место? Уяснил. А по этому поводу нельзя ли пройтись? Легонько, по касательной... Нельзя? Почему? Этого повода у нас нет? Да как же, я сам сталкивался. Вечером как-то... Ошибся в темноте? Они там трамвай ждали? А я понял, что... А я понял так... Ну, извините. Извините меня, дурака. Все. Больше не буду».

А теперь, значит, все можно. Хорошо! Но боязно. Может, лучше по-старому? Выдадут тебе несуна, к нему пару хохмочек замшелых — и запускай конвейер... Нет! Надоело. Хочется рискнуть. Выбить юмор не из министерства — из жизни. Мысли извлечь из себя самого — вдруг они там есть? Выйти на прямую связь с самым богатым поставщиком шуток — с народом. Хочется выпускать полновесный юмор, который читатели оплатят полновесным смехом. А издатели... Но как платят за юмор издатели — это отдельный разговор. И тоже очень смешной!

КТО ЭТО, КТО ЭТО?

Кто это, кто это? Кто этот крупный мужчина с одышкой, кудлатый, седеющий, с бородою неряшливой, как заброшенный заповедник?

«Привет-привет, старик, как жизнь, да нет, ты меня не помнишь, да не извиняйся, ты и не мог помнить, я шел на три курса младше, но я тебя знал, тебя тогда все знали, а теперь что-то не слышно, говорили, ты уехал, а ты не уехал, а почему о тебе не слышно, ну, можешь не объяснять, у меня у самого дела хреновые, нет, вообще-то зам. главного в одной шараге, шарага крепкая, без премии не сидим, но подсиживают, гады, ну, гадов развелось, скажу тебе, но ты и сам знаешь, тебе ведь тоже гадят, а иначе, почему не слышно, ну, не хочешь жаловаться, это молодец, и правильно, и еще поборемся, ну, пока-пока, старик, рад был тебя встретить!»

С такой бородой, с такой одышкой — и младше меня на три курса. Какой же я?

Кто это, кто это? Кто эта женщина, как мешок с мукой, плотная, с глазами опухшими, с подбородком боксера, зло влекущая трехпудовую авоську? Слониха с веселыми глазками, свирепо тянет гору консервов, а увидев меня, громоздит гору на асфальт, с нежным громом ее рассыпая. Кто?

«Ф-фу... Господи, кого я вижу, здравствуй, наверное, не узнаешь, не притворяйся, не узнал, ну и ладно, прощаю, двадцать лет все-таки или даже больше, забыл «пионерку», да нет, мне семнадцать было, но ты звал пионеркой, а, вспомнил! А помнишь... а помнишь... а как на палубе танцевали всю ночь... ну, не притворяйся, вижу, что забыл... Живу нормально, но муж дурачок и сын недалеко ушел, жрут и пьют, а я носи, но в целом хорошие ребята, я привыкла, а ты еще ничего, но тоже... но не потолстел хоть, со спины как молодой... Ну, я побежала, поскакала, поползла, счастья тебе, а как зовут, так и не вспомнил, ну, Рита, Рита...»

Кто это, кто это? Кто эта женщина прелестная, почему я остановился? Боже мой... Все тот же румянец на щеках, и взгляд так же спокоен, у сероглазых всегда спокоен взгляд, и тем же движением пропускает в пальцах прядь над высоким лбом, и все та же ломкая походка, от которой с ума сойдешь и век будешь помнить...

Вот кого годы не берут! А сколько их прошло? Двадцать? Двадцать три. Двадцать четыре. Это не она. Это ее дочь.

Я раньше думал: как стареют? Оказалось — еще и так.

Что я могу сказать об Опрокидневе, ставшем за эти годы моим близким другом, вы прочтете дальше.

А вот что мог бы сказать он о своем авторе? С присущей ему привычкой драматизировать обстоятельства Опрокиднев, не исключено, заявил бы: «К сожалению, в работе над моим образом автор не уточнил фокусировку, допустил лакировку и где-то перешел бровку. Выпятив находчивость, живость и веселость, он намеренно затушевал такие не украшающие меня черты, как нерешительность алгебраических задач в школе, мелочность карманных денег в годы студенчества и постыдная низость сегодняшней зарплаты. Поэтому так же, как и он — ко мне, я отношусь к своему автору с глубоким и неизменным чувством юмора...»

С этим же чувством отнесись к нам с Опрокидневым и ты, дорогой читатель!

ЧЕРНЫЙ ТРЕУГОЛЬНИК

Однажды, будучи в прекрасном расположении духа, Опрокиднев опаздывал на работу и вынужден был нанять такси. Он курил сигарету «Экстра», посматривал через стекло на прохожих и отпускал по их поводу незамысловатые шутки. А водитель хмуро крутил баранку и молчал. Тогда Опрокиднев рассказал анекдот про нильского крокодила. А водитель все равно молчит.

Тогда Опрокиднев спрашивает:

—   Почему вы со мной не разговариваете, товарищ водитель?

Водитель и на это ничего не ответил.

Едут они так, едут, и вот Опрокиднев говорит:

—   Вам, наверное, кажется, что я на вас обиделся. Поверьте, это не так. Я замолчал, чтобы обдумать ваше поведение. Да, сначала я решил, что вы замкнутый человек. Но потом я поставил себя на ваше место, и мне стали ясны причины вашей молчаливости, вашего нежелания разговаривать, вашего неотвечания на мои шутки. Сейчас я эти причины вскрою перед вашим изумленным взором.

Опрокиднев закурил еще одну сигарету «Экстра» и продолжал:

—   Люди бывают разные. Одни дают чаевые всегда и всюду. Другие — никогда и нигде. Третьи — то так, то сяк. И вот ко мне, водителю такси, подходит клиент. Сразу возникает проблема: брать его или не брать? И если брать, на каком уровне общаться в период поездки? Есть ли смысл разговаривать с ним, смеяться в ответ на его, прямо скажем, незамысловатые шутки? На все вопросы можно ответить, только точно зная, как поведет себя клиент в конце пути. Или он уплатит по счетчику, или добавит сверху, или вообще сбежит.

—   Я тебе сбегу,— сказал водитель.— Ключ видишь?

Опрокиднев покосился на сиденье и увидел там гаечный ключ с разводной головкой.

—   Может, и сбегу,— согласился Опрокиднев.— На мне ведь не написано.

—   Вот именно,— вздохнул водитель.— Ничего-то на вашем брате не написано.

—   А собственно, почему?!— Сигарета в пальцах Опрокиднева вычертила в воздухе дымный знак вопроса.— Как раз и должно быть написано!!!

—   На лбу, что ли? — спросил водитель.

—   Нет, не на лбу,— сказал Опрокиднев,— На лбу не все согласятся. Можно сделать изящней и проще, в виде нагрудных нашивок. Или, еще лучше, значков. Простенькие такие, разного цвета и формы. Например, белый кружок означает: «Даю полтинник сверху на любом расстоянии». Желтый квадратик: «Даю на чай только в нетрезвом виде». Синий ромбик: «Даю, если намекнуть, а сам не догадаюсь». Черный треугольник: «Не даю, и не жди». И так далее и тому подобное.

Эта система значительно облегчит ваш труд и вообще может привести к феноменальным ситуациям. Пример: к вам подходит клиент и просит перевезти его через улицу.

—   Как это через улицу?

—   А вот так! С этого тротуара на тот.

—   Он что, ненормальный? — спросил водитель.

—   Может, и ненормальный,— с радостью согласился Опрокиднев,— а вам какая разница, если на нем белый кружок?

—   А белый кружок — это у нас что?

—   «Полтинник при любом расстоянии»!

—   А...— промычал водитель.— Тогда другое дело.

—   А как же! Да с этими значками у вас будет не работа, а блеск и перламутр! Сортировка и градуировка с электронной точностью! Подошел один, вы ему: «С белым кружочком всегда пожалуйста. Позвольте чемоданчик». Подошел другой, а вы ему: «Если уж нацепил желтый квадратик, пойди сначала выпей, а потом в машины лезь». Подошел третий, с черным треугольником...

—   Ну, с этим разговор короткий. Этот пусть пешком идет,— рассмеялся водитель.

Опрокиднев тоже рассмеялся и сказал:

—   Как летит время! К сожалению, мы уже приехали. Остановите вот здесь.

Счетчик показывал рубль шесть.

Опрокиднев выгреб из кармана скромный кожимитовый кошелек, а из кошелька вынул рубль. Этот рубль он положил в доверчиво протянутую ладонь водителя. На рубль он положил пятачок, а на пятачок — копейку.

—   Спасибо,— сказал Опрокиднев.— До свидания, до новых встреч в эфире.

—   Я тебя не понимаю,— сказал водитель, суммируя деньги на своей широкой доверчивой ладони. И он действительно не понимал Опрокиднева.

—   А вы представьте, что эти значки уже введены,— объяснил Опрокиднев, отворяя дверцу и нащупывая правой ногой тротуар.— И у меня вот здесь,— он нежно тронул лацкан пиджака,— черный треугольник.

С этими словами он покинул гостеприимный салон таксомотора и через пять минут уже сидел на рабочем месте над расчетом паропровода высокого давления на изгиб.

«Любопытная у меня родилась идея,— удовлетворенно думал он.— И кстати, весьма и весьма универсальная. Такси — это частность, побрякушки. Есть вопросы поважней, например семья и брак. Желает ли человек соединить себя узами брака с блондинкой (блондином) или брюнеткой (брюнетом), рассчитывает на интеллигентку (интеллигента) со скромным заработком или наоборот — все это может быть четко выражено системой нагрудных значков.

А возьмем проблемы снабжения? Сейчас каждый имеет возможность что-нибудь достать. В то же время каждому чего-нибудь не хватает. Нужна краткая недвусмысленная информация: кто где работает и на что способен. Нужны изящные значки, изображающие кирпич, лесо- и пиломатериалы, мандарины, селедку, различные детали бытовой электроники и прочий дефицит...»

—   Опрокиднев, будем мечтать или будем работать? — сердито спросил Буровин.

«Правильно,— подумал Опрокиднев.— Нас здесь тридцать человек, и ни на одном не написано, зачем он сегодня пришел: работать или мечтать. А как было бы хорошо: на груди значок в виде скрещенных кирки и лопаты — значит, пришел работать. Миниатюрная копия известной скульптуры «Мыслитель» — значит, пришел мечтать...»

—   Я тебя спрашиваю?!

—   Будем, Эдуард Фомич, обязательно будем! — заверил Опрокиднев.— Будем работать и будем мечтать!

ОПРОКИДНЕВ БРОСАЕТ ПЕРЧАТКУ

Однажды Опрокиднев разыскал Курсовкина и попросил его вместе с Аабаевым и Джазовадзе пройти в курилку.

—   Вы нужны мне не как активисты месткома, а как отзывчивые товарищи и близкие друзья,— объяснил Опрокиднев.— Буду краток. Только что нашему отделу вернули на переработку расчет паропровода. Это сделано по личному требованию представителя заказчика главного инженера «Монтажсистематики» Промышлянского.

—   Промышлянский — опытный инженер,— заметил Курсовкин.— Он имеет право вернуть.

—   Имеет право?! — возмутился Опрокиднев.— И это после бессонных ночей, проведенных над этим расчетом мною и инженером Шараруевой?! Мы творили паропровод, как поэму! — воскликнул он.— Короче говоря, я принял решение вызвать Промышлянского на дуэль и прошу вас быть моими секундантами.

Подумав, он добавил:

—   Эти ночи я не забуду никогда.

—   А не круто берешь? — спросил Курсовкин.— Может быть, сначала поговорить с Промышлянским? Может, он перед тобой извинится?

—   Дело не во мне,— ответил Опрокиднев.— Вызывая его на дуэль, я заступаюсь за поруганную честь всего института. Я как бы являюсь общественным обвинителем и, если уж говорить прямо, общественным палачом Промышлянского. Я как бы олицетворяю своим порывом лучшие черты нашего коллектива: смелость, отвагу, здоровую мстительность, умение постоять за себя.

—  Закон гор говорит: такие оскорбления смываются только кровью,— с легким клекотом сказал Джазовадзе.

—   О том же говорит и закон степей,— сурово произнес Аабаев.— Опрокиднев, мы сочтем за честь быть твоими секундантами в этом благородном поединке.

—   Спасибо, друзья,— растроганно сказал Опрокид- нон.— Вот, возьмите эту перчатку и бросьте ее от моего имени Промышлянскому. А потом, когда он примет вызов, заберите ее обратно. Эти перчатки я приобрел в прошлом году на японской выставке, и они дороги мне как свидетельство таланта и трудолюбия японского народа и как примета крепнущих день ото дня торговых и экономических связей между нашими странами. А вас, товарищ Курсовкин, я попрошу обеспечить дуэль квалифицированной медицинской помощью и организовать врача. Жду вас у себя в отделе.

—   Одну минутку, Опрокиднев,— остановил его Курсовкин.— Не уходи. Нам надо посоветоваться.

Он отвел Аабаева и Джазовадзе в сторону. Вскоре там завязался оживленный спор. Наконец стороны пришли к согласию.

—   Ты только не обижайся, Опрокиднев,— сказал Курсовкин.— Мы тут посовещались и решили выставить от нашего коллектива на эту дуэль другого товарища. Товарища Эдуарда Фомича Буровина.

—   Как более достойного,— добавил Джазовадзе.— Уступить место более достойному — вот высшее достоинство. Так говорит закон гор.

—   А закон степей? — спросил Опрокиднев.

—   То же самое говорит и закон степей,— ответил Аабаев.

—   Хорошо,— сказал Опрокиднев.— Но если Буровин промахнется, я снова вызову Промышлянского и уж на этот раз пойду сам. А теперь отдайте мне обратно перчатку, пусть Буровин посылает свою.

—   Не мелочись, Опрокиднев,—- сказал Курсовкин.— Пусть и твоя перчатка послужит нашему общему делу. И вообще, не думай, что мы тебя забудем. Нет, ты останешься инициатором и идейным вдохновителем этой дуэли. Уверен, что на ближайшем заседании мы выделим тебе премию.

Это несколько успокоило Опрокиднева, и он вернулся в отдел.

Вскоре его вызвал к себе Буровин.

—   Понимаешь, какая штука, Опрокиднев,— сказал он.— Мне тут только что передали насчет дуэли. С удовольствием бы принял в ней самое активное участие, но абсолютно некогда. План по седьмому объекту горит, сам знаешь. Командировка на носу. Потом семинар, кружок текущей политики, да еще совещание у директора, да еще сын заболел желтухой, надо ехать в больницу. В общем, я перебрал весь отдел, и, кроме тебя, больше послать некого. Женщин, сам понимаешь, неудобно. А из мужчин ты самый свободный. Только не подумай, что я струсил. Ты ведь так не думаешь, а?

—   Нет, Эдуард Фомич,— скромно ответил Опрокиднев.— Я так не думаю. И я рад, что вы оказали доверие именно мне. Скажите мне, куда и к какому времени я должен подъехать, и я пошел.

—   Сегодня, в шесть вечера, на двадцать втором километре Московского шоссе. На опушке леса тебя встретят Аабаев и Джазовадзе. Они уже обо всем договорились. И пожалуйста, передай Промышлянскому мои извинения и привет.

—   Передам,— заверил Опрокиднев.— И это будет последний привет из всех, полученных им в течение его жизни.

Ровно в шесть вечера Опрокиднев вышел из автобуса на двадцать втором километре.

На траве возле километрового столбика сидели секунданты.

—   Промышлянский должен подойти с той стороны леса,— объяснил Джазовадзе.— Учти, в молодости он был «ворошиловским стрелком».

Они углубились в лес и долго аукали. Наконец из кустов навстречу им вышел нервный субъект с портфелем.

—   Сколько можно ждать? — сердито спросил он, показывая на часы.

—   Где Промышлянский? — спросил Джазовадзе.

—   Откуда я знаю? — пожал плечами субъект с портфелем.— Скорее всего, у себя в кабинете. Мне приказано встретиться с вами вместо него.

—   А вы знаете, в чем состоит суть встречи? — спросил Джазовадзе.

—   В самых общих чертах,— ответил субъект.— Промышлянский объяснил, что у проектировщиков, то есть у вас, какие-то претензии к нам.

—   У нас не претензии,— сказал Аабаев.— У нас дуэль. От нашего коллектива будет стрелять техник Опрокиднев. А вы, насколько я понимаю, будете участвовать вместо Промышлянского.

—   Вот оно что,— побледнел субъект.— А я-то думаю, что за встреча на двадцать втором километре.

—   В городе стрельба на открытом воздухе запрещена,— сказал Джазовадзе.— Давайте, товарищи дуэлянты, занимать рабочие места. Время не терпит.

Опрокиднев стоял на опушке осеннего леса. Солнышко усердно золотило сосны. Поблескивала паутина на кусте можжевельника. Тонко, усыпляюще жужжала какая-то мушка. Опрокиднев окинул растроганным взором простор небес и ощутил нежелание умирать в этой обстановке. Впрочем, и в любой другой тоже.

Напротив него, в двух десятках шагов, стоял субъект с портфелем. Он закрыл глаза и беззвучно шевелил губами.

—   Ребята,— сказал Опрокиднев.— Посмотрите на этого гражданина. Разве он швырнул мне обратно расчет паропровода, эту поэму, сотворенную мною в соавторстве с инженером Шараруевой? Разве он бросил тень на доброе имя нашего института? Так стоит ли нам обагрять невинной кровью осенний пейзаж в районе двадцать второго километра? Нет, нет и еще раз нет,— убежденно закончил Опрокиднев.

Он перешагнул роковую черту и подошел к противнику. Они обнялись.

—    Здесь, недалеко от автобусной остановки, есть закусочная,— радостно сообщил субъект с портфелем, не размыкая объятий.— Там должно быть пиво.

—   А перчатка? — вспомнил Опрокиднев после третьей кружки.— Где моя перчатка?

—   Понимаешь,— сказал Аабаев,— передать мы ее передали товарищу Промышлянскому, а попросить обратно было неудобно.

—   Что ж,— сказал Опрокиднев,— у меня осталась еще одна. И следующему противнику я брошу ее в лицо сам.

ОПРОКИДНЕВ - МИСС ЕВРОПА 75

Однажды, когда Опрокиднев сидел над расчетами паропровода высокого давления, к нему подошел профорг Курсовкин.

—   Опрокиднев,— сказал он.— Идем. Ты нам нужен как опытный советчик в деликатном вопросе.

—   А в чем дело? — спросил Опрокиднев, умножая четырнадцать на девятнадцать.

—   Нужно выбрать кандидатуру для одного мероприятия,— объяснил Курсовкин.

Вскоре они вошли в комнату, где уже сидели члены местного комитета Аабаев, Джазовадзе и Чубарик.

—   Опрокиднев,— сказал Курсовкин.— Тебе, может быть, неизвестно, что в настоящее время везде и всюду проводятся конкурсы красоты. Они называются выборами мисс. Схема движения такая. Мы выбираем мисс нашего проектного института и посылаем ее на районный конкурс. Там выбирают мисс района и посылают ее на городской конкурс. И так далее вплоть до мисс Европы и мисс Планеты.

—   А какому примерно званию соответствует должность мисс Планеты? — спросил Аабаев.— Кто как думает?

—   По моим прикидкам,— сказал Джазовадзе,— примерно полковнику военно-воздушных сил.

—   А я считаю, никак не меньше генерального секретаря Организации Объединенных Наций,— взволнованно сказал Чубарик.

—   Полковник не полковник,— сказал Курсовкин,— но заместитель директора, почему нет?

—   Не знаю, не знаю,— сказал Аабаев.— Из моего ума никак не уходит строчка великого русского поэта «Летит, летит степная кобылица и мнет ковыль».

—   Кобылица, товарищ Аабаев,—строго сказал Опрокиднев — это не должность. Это, скорее всего, призвание. Что касается мисс Планеты, то в первую очередь она соизмерима с игрой хоккейной команды «Спартак» в лучшие минуты ее третьего периода. Кроме того, в качестве официально зарегистрированного эталона красоты она служит на одном уровне с сигналами точного времени, время от времени испускаемыми нашими радиоузлами. И наконец, являясь носительницей на себе всего самого передового и модного, мисс Планета неосознанно управляет творческими порывами человечества, включая сюда музыку, живопись, литературу и кинематограф.

—   Опрокиднев,— сказал Курсовкин,— может быть, тебе это неизвестно, но мы считаем тебя лучшим знатоком женщин нашего института. И мы ждем, что ты поможешь нам выбрать из них самую достойную кандидатуру на районные выборы мисс.

—   Однажды мне было шестнадцать лет,— вспомнил Опрокиднев,— я шел по улице со своим дядей. Несколько раз он оборачивался и говорил: «Какая девушка!» Тогда я спросил: «Дядя! Что вы в них находите?» Тогда дядя ответил: «Доживи до моих лет». И вот я дожил до его лет, и в полном объеме сбылось пророчество дяди.

—   Ближе к делу,— попросил Аабаев.

—   Товарищи! — заверил Опрокиднев.— Все женщины нашего института привлекают меня своей загадочной привлекательностью и будут привлекать ею всю жизнь. И у гробового входа не забудутся хрупкие очертания старшего инженера Марианны Власьевны, упругие шаги заведующего лабораторией Наказаньевой Е. А., тронутые ласковым загаром руки молодой лаборантки Клары. А разве можно пройти мимо внимательных глаз официантки нашей столовой Вероники? Равным образом было бы преступлением не коснуться в этом вопросе роскошных натуральных волос архивариуса Клементины Стоппер! Давно я, кстати, не любовался игрой неонового света в ее задумчивых кудрях, несмотря на ежедневные посещения архива, где стройный стан младшего библиотекаря Анастасии Н. влечет меня своим странным изгибом.

—   Стоппер ушла на пенсию,— объявил Джазовадзе.— Прошу тебя, Опрокиднев, выбирать только из штатных должностей.

—   Не будем формалистами,— обиделся Опрокиднев.— За сборную регбистов нашего института вот уже второй год играет небезызвестный Клокотайло. И разве не мы нанимали в прошлом году артель инвалидов для поездки на уборку свеклы в подшефный совхоз?

—   Ты что же, Опрокиднев,— спросил Чубарик,— толкаешь нас на подставку?

—   Ни в коем случае,— удачно парировал Опрокиднев.— В разбираемом нами вопросе мы свободно обойдемся своими кадрами. Возьмите Наталью Сергеевну с ее коленями. А Шараруева, с ее едва располневшими боками? А Соня, с ее тонкой беззащитной шеей? А Рита, с ее красивым, широкоплечим мужем? А...

—   Опрокиднев,— сказал Курсовкин.— Если бы мы сомневались в твоем кругозоре, мы бы тебя не позвали. Кого конкретно ты предлагаешь на мисс нашего института?

—   Конкретно на мисс нашего института,— сказал Опрокиднев,— я предлагаю начальника моего отдела Эдуарда Фомича Буровина.

Так сказал Опрокиднев и внимательно посмотрел на собравшихся.

— Мы ничего не имеем против Эдуарда Фомича в личном смысле,— сказал Курсовкин.— Товарищ Буровин отличный производственник, умелый руководитель проектных работ. Но, во-первых, он не женщина. Во-вторых, все-таки надо признать, что он не очень красивый.

—   Я удивляюсь, товарищи,— запротестовал Опрокиднев.— Какая красота для вас важнее? Красота Натальи Сергеевны, архитектура различных частей ее тела и их подчас весьма прихотливых сочетаний — или подлинно духовная красота нашего современника Эдуарда Фомича Буровина? Если хотите знать,— закричал Опрокиднев,— наша мисс должна быть... Или, вернее, наш мисс... Или, еще точнее, наше мисс прежде всего должно быть красиво своим трудом! И, если уж хотите знать все до конца, поинтересуйтесь, какое мисс собирается выставить наш основной соперник в районном масштабе, трест «Монтажсистематика»!

—   Какое? — спросил Аабаев.

—   «Монтажсистематика» выставляет в качестве самого красивого человека своего коллектива главного инженера товарища Промышлянского. И я не представляю, как будет конкурировать с этой солидной фигурой какая-нибудь там загорелая чертежница Марина, с ее пусть даже ногами, и даже Клементина Стоппер, с ее роскошными натуральными волосами из японского нейлона. Удивляюсь вашей беззаботности, товарищи!

—   Этого мы не знали,— сказал Курсовкин.— Сейчас я его приведу.

Вскоре он втащил в комнату упирающегося Буровина.

—   Мужики, поймите меня правильно,— умолял Буровин.— У меня принципиально неверные черты лица. Никаких шансов. Только родной институт опозорю. Да посмотрите же на меня объективно!

Все объективно посмотрели на Буровина и вздохнули.

—   Был бы я таким, как Опрокиднев,— раздраженно заметил Буровин,— тогда другое дело. Посмотрите на него.

Опрокиднев, подбоченившись, стоял в центре комнаты — сильный, красивый, молодой. Его задорный нос сапожком, его румяные щеки, его чисто промытые уши вызывали в душе образ овощного рынка в урожайный год: лаковые пупырчатые огурчики, розовая картошка, бордовая свекла, крутобокие томаты, прохладные духовитые охапки укропа... Крепкой природной красотой был красив в эту минуту техник Опрокиднев.

—   Иди, Опрокиднев,—сказал Курсовкин.— Твоя идея, ты и иди. Ждем тебя с победой.

—   Какое могло быть соревнование,— объяснял на следующий день Опрокиднев,— если я даже побриться не успел. А в других организациях кандидатуры еще за месяц были посажены на диету. И потом, возьмите самое мисс, товарища Промышлянского. Ведь он — главный инженер. А я всего-навсего старший техник. Достаточно, что я обошел Синедухина с асфальтобетонной фабрики, хоть он и зам. главного технолога, и оттеснил его на третье место. Нет, товарищи, надо было посылать Буровина, тогда имели бы мисс. А если бы меня предварительно повысили хотя бы до старшего инженера, то за Планету не ручаюсь, но мисс Европа-75 трудилась бы среди вас — это говорю вам я, Опрокиднев, крупнейший специалист в этом виде спорта.

ОПРОКИДНЕВ УХОДИТ, ОПРОКИДНЕВ ОСТАЕТСЯ

Однажды Опрокиднев разочаровался в жизни и решил покончить жизнь самоубийством.

В обеденный перерыв он подошел к профоргу Курсовкину и сказал:

—   Товарищ Курсовкин! Я принял решение уйти из этой жизни. А поскольку сегодня только второе число, прошу вернуть мне взносы, уплаченные мною вчера за текущий месяц.

—   Сегодня я тебе верну, а завтра ты сам вернешься? — спросил Курсовкин.— Что тогда?

—   Товарищ Курсовкин,— сказал Опрокиднев.— Я ухожу туда, откуда не возвращаются.

—   Аабаев! — крикнул Курсовкин,— Ты слышишь? Опрокиднева переманили в «Монтажсистематику».

—   С удовольствием бы ушел вместе с тобой,— завистливо сказал Аабаев.

—   Нет, Аабаев,— вздохнул Опрокиднев,—Туда лучше уходить по одному.

—   Правильно,— согласился Курсовкин.— А то паника поднимется, и вообще никого не отпустят.

—   Извините,— твердо сказал Опрокиднев,— но мне пора. Прощайте, больше не увидимся.

—   Отчего же? — удивился Курсовкин.— Заходи, всегда будем рады видеть.

—   Лучше вы ко мне заходите,— уклончиво ответил Опрокиднев и вернулся к себе в отдел.

Там он обошел всех сотрудников и тепло попрощался с ними. В эту скорбную минуту он сумел для каждого найти особенно нежные, чуткие слова. И только с Шараруевой простился молча.

—   Я люблю тебя, Шараруева,— сказал он.— Я любил тебя больше, чем Наталью Сергеевну, Марианну Власьевну и Наказаньеву Е. А., вместе взятых. Давай простимся молча.

В последний раз выдвинул Опрокиднев ящик своего стола, в последний раз вынул оттуда листок бумаги, в последний раз скрутил колпачок с фломастера.

«Заявление,— аккуратно вывел он.— Прошу уволить меня с работы в связи с уходом из жизни по собственному желанию».

Он взял заявление и подошел с ним к начальнику отдела Эдуарду Фомичу Буровину.

—   Можно завизировать и в таком виде,— сказал Эдуард Фомич.— Но, как правило, в таких заявлениях добавляют: «В моей смерти прошу никого не винить».

—   Сейчас допишу,— пообещал Опрокиднев и вернулся к своему столу.

«В моей смерти прошу никого не винить»,— написал он. И задумался. Как это никого? Разумеется, это благородно: уйти, не потревожив оставшихся. Как говорится, по-английски. А почему я должен уходить по-английски? Разве до сих пор я делал что-нибудь по-английски? Нет, нет и еще раз нет! Я любил по-опрокидневски, работал по-опрокидневски, говорил по-опрокидневски. По-опрокидневски я жил, по-опрокидневски и уйду!

Шуршал ватман, и скрипели грифели, трещали арифмометры, позванивали телефоны, а Опрокиднев все сидел над своим заявлением. Он обдумывал список виновных.

—   Человека берут в «Монтажсистематику», а он еще раздумывает,— шептались сотрудники.— Ну и тип!

В пять часов тридцать минут вечера весь отдел дружно покинул рабочие места и устремился к выходу.

—   Опрокиднев, лапочка,— нежно спросила Наталья Сергеевна,— а вы остаетесь?

—   Нет, я ухожу,— ответил Опрокиднев.— Но, уходя, я хочу погасить свет и хлопнуть дверью.

—   Не упустить тех, кто действительно виноват,— сказал себе Опрокиднев, оставшись один,— а всем остальным простить. Так должен поступить настоящий самоубийца.

За окном густели сумерки, последние звуки растаяли в гулких институтских коридорах, когда Опрокиднев вновь взялся за фломастер.

«В моей смерти,— вывел он,— прошу винить:

1.   Клюева Анатолия, ударившего меня в 1948 году по уху на виду у всей школы. Как я тогда плакал, помню до сих пор.

2.  Людмилу, двоюродную сестру, за признание моих стихотворений периода 1948—1955 годов бездарными. Эту травму я пронес через всю жизнь.

3.   Паропроводы высокого давления за трудную поддаваемость моим расчетам.

4.  Буровина Эдуарда Фомича за неповышение меня в должности.

5.  Шараруеву, как не отвечающую моим настойчивым духовным запросам.

6.  Футбольную команду «Спартак», как не оправдавшую мои надежды.

7.  Продавщицу колбасного отдела в гастрономе № 41 за отсутствие идеалов.

8.  Марионеточное правительство банановой республики Бавона Терра, как плюнувшее в лицо мировой общественности, в том числе и в мое...»

Так он шел от пункта к пункту, а между тем за окном пронеслась ночь, погасли фонари и заря подняла восточный край небес, наступал зловещий час рассвета, час рождений и смертей, час прозрений и отмщений.

И Опрокиднев задремал; и на хрупком фундаменте сновидений вознесся перед ним сверкающий огнями и битком набитый народом зал городского Дворца спорта. Мстительно дышат темные провалы трибун, мощные прожекторы заливают арену. Там, на гигантской скамье, тесанной из сосны, с крупными занозами, сидят все виновные в его уходе.

Сидит грустный и постаревший Толька Клюев.

Сидит двоюродная сестра Люська.

Сидит Эдуард Фомич Буровин, задумчиво поправляя траурную повязку на рукаве пиджака.

Сидит опухшая от слез Шараруева.

Рядом с ней продавщица нервно крутит пуговицы на своем белом халате — видно, ее взяли прямо из-за прилавка.

В полном составе, с дублем, с массажистом, с психологом, с запасными, со всеми своими потрохами, сидит «Спартак». Сидит, опустив голову на полосатый халат, тренер. Сидят популярные зазнавшиеся хавбеки.

И сидит смуглое правительство Бавона Терра, предатели джунглей. Синеватые отеки от неумеренных выпивок и забвение народных традиций читаются на их лицах.

—   Встать! Суд идет,— разносится над залом.

В наступившей тишине слово берет судья.

—   Вы обвиняетесь,— говорит он,— в безвременной и прискорбной гибели гражданина Опрокиднева. Признаете ли вы себя виновными?

...И тогда встанет спартаковский капитан и скажет:

—   Эта гибель нас потрясла. Передайте ему, что он навечно зачислен к нам в «Спартак» на правый край нападения. Все голы, забитые нами справа, будут заноситься на его лицевой счет.

И, кряхтя, поднимется гнусный премьер республики Бавона Терра. Он обведет зал мутными с похмелья глазами и скажет:

—   Дамы и господа, мы не предполагали, что беспринципная деятельность нашего марионеточного правительства будет принята так близко к сердцу гражданином Опрокидневым. В виде компенсации приглашаем безутешную вдову погибшего совершить бесплатную туристическую поездку по нашим джунглям.

—   Это был одинокий человек,— сухо заметит судья.— И от него не осталось даже вдовы.

—   Осталась! — пронзительно крикнет Шараруева.— Я его вдова!

—   И я! И я! И я! — закричат с разных трибун Наталья Сергеевна, Марианна Власьевна, официантка Вероника, лаборантка Рита и многие другие.— Мы все его вдовы!

А Толька Клюев и двоюродная сестра Люська рухнут на колени и с криком: «Прости!» — упадут в обморок.

Однако не исключено, что некоторые из обвиняемых начнут изворачиваться.

Встанет, к примеру, продавщица из гастронома и скажет, что якобы не помнит такого покупателя. Тогда ей предъявят фотокарточку покойного. Шараруева попытается вырвать карточку из рук прокурора, чтобы покрыть ее слезами и поцелуями, и ее долго будут успокаивать и отпаивать водой из казенного стакана. А продавщица равнодушно скользнет взглядом по задорному носу Опрокиднева, по всему его лицу, отмеченному крепкой природной красотой, и откровенно спасая шкуру, скажет:

Первый раз вижу.

И от этих ее слов что-то вдруг переменится в зале. Кто-то шумно вздохнет, кто-то хихикнет, кто-то распахнет неведомо откуда взявшиеся окна... Очнется от обморока Толька Клюев, сядет на скамейку и как ни в чем не бывало закурит. Люська деловито посмотрит на часики, поправит прическу и спокойно уйдет. Эдуард Фомич Буровин вытянет из нагрудного кармана своего пиджака логарифмическую линейку и недрогнувшей рукой примется умножать четырнадцать на девятнадцать. Судья встретится взглядом с прокурором, и оба зевнут...

Зевнул и сам Опрокиднев, зевнул и открыл глаза.

Солнечный свет лился из распахнутого окна. Беззаботный ветерок выкручивал занавеску. Снизу, с тротуара, доносилось повизгивание метлы. Его заглушал грохот трамвая. Алая железно-стеклянная коробка проползла мимо окон, выбивая дугой синеватые искры. Пробежали хохочущие школьницы. Потом снова завизжала метла, потом она умолкла, и голос институтского дворника произнес:

—   А дальше пусть горсовет подметает.

И окончательно понял Опрокиднев неуместность своей мечты. Нет, не встанет спартаковский капитан и не скажет: «Прости, Опрокиднев». А встанет он и скажет:

—   Знать не знаем Опрокиднева, гражданин судья. Мало ли у нас сумасшедших болельщиков, которые мешают нам жить и работать над дальнейшим совершенствованием спортивного мастерства.

И не встанет Шараруева, не скажет: «Я его вдова». А встанет она и скажет:

—   Да, я согласна быть вдовой. Но не Опрокиднева, а нашего директора. Но он, к сожалению, женат...

—    Ах так?! — воскликнул Опрокиднев.— Вы меня не знаете? Вы меня не любите? Вы для меня не прекратите? Тогда и я для вас не уйду. Никуда я отсюда не уйду, слышите?!

— Слышим, слышим,— ответил Эдуард Фомич Буровин, входя в помещение.— Начинайте работать.

Часы пробили половину девятого. Сотрудники склонились над столами, встали у кульманов. Затрещали арифмометры, зазвенел телефон. Опрокиднев углубился в расчет паропровода высокого давления и начал жить дальше.

ОПРОКИДНЕВ ХОРОНИТ ДЯДЮ

Памятные события дня.

1.  Представитель заказчика главный инженер «Монтажсистематики» Промышлянский вторично забраковал расчет, сделанный Опрокидневым при участии старшего инженера Шараруевой.

2.   Возвращаясь домой, Опрокиднев по случаю приобрел портфель крокодиловой кожи.

Последняя мысль, перед тем как заснуть.

«Расчет плохой, а портфель хороший...»

Непосредственно сон.

Портфель лежал на журнальном столике. В его благородной пупырчатой поверхности тускло отражалась луна. Как и полагается во сне, до поры до времени все было тихо и неподвижно.

Внезапно с пронзительным пением разъехались створки окна, и три безобразных чудовища, перевалив через подоконник, шумно плюхнулись на пол.

«Мама!» — подумал во сне Опрокиднев и забился в угол.

Громко стуча лапами и волоча хвосты, чудовища расположились вокруг журнального столика и дружно зарыдали. Опрокиднев осмелел и вылез из угла.

Это были крокодилы, один очень большой, один не очень и один маленький.

—   Гм...— откашлялся Опрокиднев.— Вы... Как вы сюда попали?

При звуках его голоса они перестали плакать. Средний крокодил тоже откашлялся и прохрипел:

—  Озеро Тана — Нил — Средиземное море — Черное — Азовское — Дон — Волгодон и так далее и тому подобное, вплоть до дренажной системы вашего города. Понятно?

—   Понятно. Вы, стало быть, специально ко мне? Л что случилось?

При этих словах они снова зарыдали, а самый большой коснулся мордой портфеля и прошептал:

—  Это был наш дядя.

Глубина их переживаний искренне поразила Опрокиднева.

—   Что же вы хотите? — спросил он.

—   Дядя завещал похоронить его на берегах родного озера,— пояснил большой крокодил.

—   Вы хотите забрать его?

—  Да.

«Жалко дядю,— подумал Опрокиднев.— И племянников жалко. А портфель еще жальче. Безумно жалко портфель».

Это невозможно,— твердо ответил он.— Приношу глубочайшие соболезнования в связи с его безвременной кончиной... но в вашем дяде я храню важную техническую документацию.

—   Что еще за документация? — спросил большой крокодил.

—   Видите ли...— замялся Опрокиднев.— Эта документация — сделанный мною расчет, и, как сказал представитель заказчика, мой враг Промышлянский, я могу его спокойно похоронить...

—   В чем же дело? — воскликнул большой крокодил.— Мы похороним их вместе, под одной пальмой.

—   Документацию, выросшую и размножившуюся в условиях умеренно континентального климата, нельзя хоронить в тропиках,— ответил Опрокиднев.— Она этого может не выдержать.

—   А нельзя ли устроить им отдельные похороны, каждому в своей местности? — поразмыслив, предложил большой крокодил.

—   Нет. В сложившихся условиях ваш дядя является как бы саркофагом для моей документации, и разделять их было бы более чем неуместно. Но я не вижу повода для огорчений, друзья. Ваш дядя — простой труженик водоемов, мог ли он мечтать, что когда-нибудь в нем будет храниться сложнейший расчет паропровода высокого давления?

—   Я такой же простой труженик, каким был мой дядя,— сказал средний крокодил.— И если бы в детстве я услышал, что когда-нибудь во мне будет храниться расчетчик паропроводов, я бы тоже не поверил. Однако мы рождены в замечательный век, когда мечты сбываются,— закончил он и широко распахнул челюсти, намереваясь проглотить Опрокиднева.

—   Закрой пасть! — строго прикрикнул на него большой крокодил.— Это всегда успеется. Итак, вы твердо намерены похоронить расчеты в нашем дяде?

—   Еще чего! — сказал средний крокодил.— В папке похоронит.

—   Этот расчет я делал совместно со старшим инженером Шараруевой,— заявил Опрокиднев.— Все, что я творю совместно с этим инженером, приобретает для меня характер святыни. А святыни, молодой человек,— обратился он к младшему крокодилу,— в папках не хоронят.

—   Предлагаю компромисс,— сказал большой крокодил.— Если вашу документацию нельзя хоронить ни в тропиках, ни отдельно от дяди, пусть похороны состоятся здесь.

—   Но только на берегу озера,— потребовал средний.

—   Разрешите высказаться откровенно,— ответил Опрокиднев.— С моей точки зрения, мы хороним не дядю с находящейся в нем документацией. Мы, наоборот, хороним мой расчет, волею случая оказавшийся в вашем дяде. Ведь, если хотите, он мог оказаться и не в вашем дяде, а в чьем-нибудь другом. И даже в одном из племянников,— беспечно добавил он, и в то же мгновение три пары челюстей зловеще заскрежетали.— Шучу! — поспешно крикнул Опрокиднев.— Так вот, поскольку мы в первую очередь предаем погребению расчетную документацию, считаю своим долгом информировать вас, что таковую хоронят не на берегах озер, а в так называемых архивах.

—   Какой вид имеют архивы? — спросил большой крокодил.

—  Это помещение, в котором стоят шкафы.

—   Хорошо, пусть будет шкаф,— сказал большой крокодил.— Но в соответствии с нашими ритуалами свежей могилке нужна искупительная жертва. При этом вынужден заявить откровенно, что наиболее желательна человеческая.

—   Вы... вы с ума сошли! — закричал Опрокиднев.— Где я возьму вам жертву?!

Возникло тягостное молчание.

—   Эта... как вы ее назвали... Шараруева...— пробурчал большой крокодил.— Она вам очень нужна?

—   Шараруева исключается: она меня любит.

—   Вот и прекрасно. Пусть тогда принесет себя в жертву.

—   Нет-нет!

—   Хорошо... а этот... ваш враг... Промышлянский...

—   Враг,— согласился Опрокиднев,— но не до такой степени.

—   Не может быть, чтобы у вас в институте не нашлось подходящей жертвы,— сказал большой.

—   Жертв у нас много,— ответил Опрокиднев.— Эдуард Фомич Буровин-—жертва честного отношения к работе. Мой друг Курсовкин — жертва семейной жизни. Аабаев — постоянная жертва «Спортлото». Наши женщины — все как одна жертвы своей необузданной влюбленности в меня, их переполняют чувства, мешая им, а заодно и мне правильно ориентироваться в таблице умножения, отсюда грубые ошибки в расчетах. Но ни одну из этих жертв не назовешь искупительной. Более того. В нашем институте каждый год приходится хоронить сотни расчетов. Если на каждую могилку приносить в жертву исполнителя, то институт вымрет в обозримый исторический период. А если этот обычай перекинется из нашего института в другие учреждения, занимающиеся теми или иными расчетами, в конечном счете в жертву будет принесен прогресс!

—   Если вы никого не найдете,— произнес большой крокодил,— вам придется принести в жертву себя.— И он широко раскрыл пасть.

—   Я протестую! Дайте мне морально подготовиться! — закричал Опрокиднев и проснулся.

Луна безмолвно освещала комнату. Портфель лежал на журнальном столике. За окном что-то ухало — возможно, удирали крокодилы...

ОПРОКИДНЕВ, УЧАСТНИК КАВКАЗСКОЙ ЛЕГЕНДЫ

Однажды Опрокиднев особенно удачно рассчитал паропровод высокого давления и получил за это отпуск в августе месяце.

Много всего повидал в своей быстротекущей жизни техник Опрокиднев, но, как ни странно, еще ни разу не посещал Кавказа.

И Опрокиднев вылетел на Кавказ. Он выбрал это местечко еще и потому, что имел тайное намерение на некоторый период забыть женщин родного института и закрутиться в вихрях настоящего, крупного лирического чувства. Аабаев и Джазовадзе, а также Эдуард Фомич Буровин и лично товарищ Курсовкин неоднократно информировали его о том, что на Кавказе проживают совсем другие женщины. Вернее, проживая на Кавказе, они становятся совсем другими. В походке у них появляется что-то от жеребенка, взгляд дымится, плечи разламывают хрупкий кокон сарафана, и золотистые волосы развеваются по ветру при любой погоде. Покорить такую женщину можно только за счет небывалой отваги и полного безрассудства. Быстрота и натиск, острая конкуренция смуглых юношей, может быть, даже звон кинжалов в ночи и конский скок на горных тропах, и не без блеска ледников, не без мерцанья эдельвейсов с хрустальной капелькой росы на бледно-синих лепестках — вот программа-минимум, которую наметил Опрокиднев одним небольшим усилием своей незаурядной мозговой системы.

И, едва сойдя с трапа самолета, он в чем был отправился на поиски женщины, еще ничего не знающей о его безумной любви к ней. А был он в светлом летнем костюме с платиновой искрой, в алой сатиновой косоворотке с перламутровой пуговкой, в новеньких скрипучих сандалиях, сплетенных дерюжкой, в велосипедистской шапочке с черным целлулоидным козырьком и буквами «ТАРТУ», написанными на эстонском языке. Темные гангстерские очки задорно сидели на курносом, слегка облупившемся носу и, пряча до поры до времени темпераментные взгляды озорных глаз Опрокиднева, подчеркивали пунцовый румянец его щек. Как всегда, в решающие минуты Опрокиднев был красив крепкой, природной красотой.

Женщину он увидел сразу.

В центре площади стоял открытый экскурсионный автобус. В нем плотными рядами сидели отдыхающие. Они прикрывались легкими зонтами, шуршащими друг о друга, как стрекозиные крылья, разглядывали лакированные книжечки туристических справочников, обмахивались газетками, а некоторые кушали виноград.

Рядом с водителем стояла юная женщина в кожаных шортах и брезентовой штормовке. Ее колени золотились, как апельсины. Возле губ она держала милицейский мегафон.

—   На Кавказе есть гора! — кричала она.— Самая большая! А под ней течет Кура, мутная такая! Мы с вами посмотрим с этой горы на эту Куру. Спешите! Осталось четыре свободных места!

—   Экскурсия в горы! — кричала она.— Мы проедем там, где не ступала нога человека. Ущелье духов! Вид с вершины Грез на долину Слез! Древние кавказские легенды, объясняющие происхождение гор, морей и океанов! Семь легенд о вечной любви! Торопитесь! Осталось два свободных места! Одно! Ни одного! Поехали!

И тут только Опрокиднев опомнился. Одним прыжком догнал он автобус, перемахнул через низкий бортик и в бессознательной заботе о равновесии крепко ухватил укутанный в штормовку стан экскурсовода.

—   Мест нет, гражданин,— закричала женщина-экскурсовод и обдала его дымным взглядом.— Ждите следующую машину.

—   Только с вами,— бормотал Опрокиднев, доверчиво прижимаясь к упругому брезенту.— Являясь большим любителем кавказских легенд, хочу быть в первых рядах, где бы ни ступала нога человека. Я вот тут, в уголочке, я на бортике пристроюсь, я на отдельное место не претендую как сознательный опоздавший. Если все опоздавшие будут претендовать на отдельное место, где сядут те, кто пришел вовремя?

—   Ладно, пусть едет,— пожалел кто-то из пассажиров.

Женщина-экскурсовод одернула штормовку, отчего Опрокиднев сместился в угол кузова, и сказала:

—   Пусть едет. Но это дело надо перекурить.

Несколько мужчин протянули ей сигареты. Особенно старательно это сделали Опрокиднев и смуглый юноша, сидевший во втором ряду. Острая конкуренция была налицо.

Женщина внимательно оглядела желающих дать ей закурить и выбрала опрокидневскую «Экстру». Смуглый юноша издал гортанный выкрик, напоминающий клекот орла, и вышвырнул свой «Филипп Моррис» на дорогу.

Автобус покинул городские кварталы и вошел в первый поворот серпантина.

—   Кого тошнит, остановка на семнадцатом километре,— объявила женщина.— Просьба потерпеть. Посмотрите направо — направо виднеется Черное море. Один из крупнейших бассейнов нашей страны. Обратите внимание на эти волны. С них Айвазовский писал свой «Девятыйвал». Если хотите, расскажу анекдот про Айвазовского.

—   Просим, просим! — закричал Опрокиднев.

—   Женщины могут не слушать,— предупредила она.

—   Почему это? — обиделась старушка на последнем ряду. На каждом повороте она взмывала вверх и некоторое время парила над скамейкой, держась за зонтик.— Что мы, шуток не понимаем?

Женщина-экскурсовод рассказала анекдот про Айвазовского, потом про Лермонтова, потом про Сухумский обезьяний питомник. В автобусе наладилась атмосфера полного взаимопонимания. Особенно сплачивали коллектив виражи: экскурсанты мотались в кузове, как грибы в лукошке, старушка на последнем ряду взмывала все выше и летала над головами собравшихся, пока на одном, очень крутом вираже не улетела совсем, чего почему-то никто не заметил; женщина-экскурсовод грохалась на колени к Опрокидневу, наконец ей надоели эти однообразные перемещения, и она так и осталась сидеть на Опрокидневе до конца маршрута; смуглый юноша перед каждым входом в вираж печально спрашивал: «Это еще не семнадцатый километр?» Его участь была решена.

—   Марина! — жарко шептал Опрокиднев.

—   Не здесь и не так,— строго отвечала она.

Так они ехали, ехали, и вдруг дорога уперлась в скалу, и они приехали.

—   А вот и наша гора,— сказала Марина.

—   А где Кура? — спросила старушка, которая, оказывается, никуда не улетала. Потому что если улетала, то неизвестно, на чем догнала.

—   Надо знать географию, бабуся,— пристыдила ее Марина.— Кура здесь не протекает. Ближе, ближе к краю, товарищи. Не бойтесь, отсюда еще никто не упал.

Все сгрудились у края пропасти. Только печальный юноша убежал в скалы.

Место было замечательное. Справа стояла самая большая гора, слева — гора поменьше. Между ними чернело ущелье. Прямо из-под ног экскурсантов в ущелье с диким ревом летел седой, как профессор, водопад. Он разбивался о прозрачное озерцо, в котором смутными тенями бродили узкие стремительные рыбы.

—   Это место,— закричала Марина в милицейский мегафон,— по плотности легенд на квадратный километр не имеет себе равных на всем Кавказском хребте. Легенда первая, о происхождении самой большой горы. Однажды княжна Тамара уехала далеко на север, и Демон затосковал. Я хочу посмотреть, как она там проводит время, сказал он. Тридцать лет и три года ставил он камень на камень, пока не собрал эту гору. Потом он взобрался на вершину и посмотрел на север. Каково же было его удивление, когда он увидел, что Тамара ему неверна.

—   Эх и люблю я ее! — сказал Опрокиднев старушке.

—   Мы все ее любим,— возразила старушка.

В это время из-за скалы появился смуглый юноша.

—   Скажите, уважаемая,— спросил он,— а какая легенда связана с этим водопадом?

Опрокиднев посмотрел на Марину, и сердце остановилось у него в груди: она растерялась. Очевидно, с водопадом ничего легендарного еще не было.

—   Да-да,— потребовали все остальные.— Расскажите про водопад.

И тогда Опрокиднев подошел к самому краю пропасти и негромко сказал:

—   Рассказывай, Марина.

И прыгнул вниз.

—   С этим водопадом,— начала Марина,— связана трогательная легенда. Один командированный полюбил одну девушку. Вот здесь. «Если ты не ответишь мне взаимностью,— сказал он,— я спрыгну со скалы».— «Прыгай,— ответила она,— но поскорее, а то я опоздаю на автобус». И он прыгнул. С тех пор его дух вечно реет над этими суровыми водами, протягивает руки из бездны и спрашивает прохожих, не опоздала ли его девушка на автобус.

—   Ого-го-го!!! — простонал Опрокиднев из бездны, плавая среди форелей. Ледяные струи ласково шипели на его горячих ногах.

Некоторые из экскурсантов заплакали.

—   А, по-моему, это не дух,— сказал смуглый юноша.— По-моему, это тот тип, который опоздал, а потом еще не дал нам остановиться на семнадцатом километре.

—   В вас нет чувства поэзии,— укоризненно заметила ему старушка.

А Опрокиднев выпрыгнул из бездны по пояс, простер руки к скале и, стуча зубами от холода, крикнул:

—   Не порти легенду, провинциал!

—   Жаль, старичок, что ты прихворнул,— сказала Марина, навестив Опрокиднева в больнице, где он излечивал простуду.— Прочихаешься, приходи. Легенду с водопадом у нас в экскурсионном бюро утвердили с восторгом. Будешь прыгать по высшему тарифу. Если не возражаешь, отработаем вместе весь сезон.

—   Марина! — ахнул Опрокиднев и непроизвольным движением обнял ее апельсиновые колени.

—   Не здесь и не так,— строго ответила она.

К вечеру Опрокиднев выздоровел, а утром он уже мчался в автобусе. Колени женщины-экскурсовода фарами освещали дорогу к легенде. Автобус вечным демоном кружил над скалами.

—   Этот август я не забуду никогда! — крикнул водителю Опрокиднев.

С тех пор к его многочисленным титулам прибавился еще один: «Опрокиднев, участник кавказской легенды».

НА ДАЛЕКОЙ ПЛАНЕТЕ ГЛАНДА

Научно-фантастический рассказ, приснившийся Опрокидневу по просьбе автора

Опрокиднев старательно высунул язык, и холодный металлический инструмент тошнотворно уперся в стенку горла.

—   Гландочка воспалена,— сказал доктор.— Справа. Скорее всего, будет ангина. Продолжайте полоскания. Если не поможет, завтра начнем применять антибиотики. Можете закрыть рот...

Опрокиднев закрыл рот. На далекой планете Гланда наступила ночь.

В истории Гланды нет точных сведений, когда и откуда пришли первые поселенцы. Но они пришли. Перед ними, куда ни глянь, сверкала плотная глянцевитая поверхность мерзкого розового цвета. Над головами безжалостно сияли неуютные розовые небеса. Надо было привыкать, надо было осваиваться в этом жутком розовом мире, который потомки, хотят они того или не хотят, назовут своей милой родиной.

Тысячи поколений беззаветно трудились, преображая суровый лик планеты. Безжизненно розовый цвет постепенно уступал синеватому и белесому — цветам плодородия. Параллельно подвижническому труду шел прогресс, а вслед за ним, отставая, как и полагается, на две-три эпохи, двигались социальные перемены.

Мир и счастье крепли на далекой планете Гланда.

Руководимые мудрым правителем Золотистым Стафилококком, три миллиарда микробов трудолюбиво копошились на ее поверхности.

Аграрии боролись за урожай.

Пролетарии воздвигали все новые и новые фолликулы.

Гуманитарии собирали фольклор первых поселенцев.

Интеллектуалы точных наук решали одну космогоническую загадку за другой.

Они сделали ряд поразительных открытий: оказалось, что Гланда не является изолированным миром, а входит в грандиозную галактическую систему, и та в свою очередь тоже не одинока во Вселенной. Время от времени орбита Гланды пересекается с орбитами других галактических систем, и тогда происходит взаимодействие. Сигналами к началу такого взаимодействия служат опознавательные коды. По предложению ученых системы были названы по своим опознавательным кодам. Система, в которую входила Гланда, чаще всего отзывалась на код Опрокиднев. С системой Опрокиднев более или менее регулярно взаимодействовали системы Доктор, Шараруева, Курсовкин, Эдуард Фомич и некоторые другие. Отношения системы Опрокиднев с системой Шараруева были образцово добросердечными, с системой Курсовкин — покровительственными, с системой Эдуард Фомич они были противоречивы, но все они не представляли особого интереса. Самыми существенными и тревожными для жителей Гланды были периодические воздействия системы Доктор. Это была явно более могущественная, чем их родная, система, и к тому же чрезвычайно агрессивная. Под ее тлетворным влиянием система Опрокиднев вынуждена была причинять серьезнейшие неприятности своей собственной Гланде. Пока ученым не было известно о существовании системы Доктор, они воспринимали эти неприятности как стихийные бедствия и уповали на технический прогресс и лучшие времена. Однако заблуждения рассеялись, и теперь не оставалось места для иллюзий: под неуклонным воздействием системы Доктор система Опрокиднев пошла в отношении своей Гланды на геноцид!

Вот почему уже много ночей никто на планете не ложился спать. Три миллиарда микробов в напряженном ожидании просиживали до рассвета у приемников всепланетной телевизионной сети...

—   Внимание, внимание. Прослушайте прогноз погоды. В связи с тем, что сегодня системе Опрокиднев вновь прописаны полоскания, на всех участках планеты ожидаются ливневые бури и грозы. Несоблюдение нашей системой предписанного ей системой Доктор режима не позволяет предсказать точное время бедствия. Будьте наготове круглые сутки.

Ночью Опрокиднев проснулся. Горлышко болело. Он с усилием сделал несколько глотательных движений. По планете Гланда прокатилась губительная волна землетрясений и наводнений.

Опрокиднев зевнул. На планете Гланда забрезжил рассвет. Не в силах уснуть, Опрокиднев закурил.

Миллионы микробов задирали головы и с тревогой разглядывали небо. По темному нёбу Опрокиднева шли дымные свинцовые тучи.

В сверхсекретном научном центре министерства обороны Гланды, в кабинете Главного Теоретика, сидели двое: хозяин кабинета и правитель планеты Золотистый Стафилококк.

—   Как продвигаются ваши работы? — спросил Золотистый.

—   Мы уже создали пенициллин и провели ряд испытательных инъекций на соседней, необитаемой Гланде. Испытания прошли успешно.

—   Как далеко мы отстаем от Опрокиднева?

—   Вы хотели сказать, от системы Опрокиднев? — осторожно поправил Теоретик.

—   Будет вам,— небрежно произнес правитель.— Пусть он остается галактической системой для населения, но мы-то с вами знаем, что это всего-навсего старший техник проектного института, болтун, бездельник и к тому же редкий мерзавец, задумавший нас погубить. Итак, на сколько мы отстаем от него?

—   Как я уже сказал, сегодня у нас на вооружении есть пенициллин. К сожалению, Опрокиднев тоже не стоял на месте. По нашим сведениям, он приобрел биомицин и тетрациклин, а это штучки пострашнее.

—   Надо ускориться,— нахмурился правитель.

—   Не хватает кадров,— пожаловался Теоретик.— Лучшие гибнут на испытаниях. Но дело даже не в этом.

—   В чем же?

—   Простите, но у меня есть основания опасаться, что, объявив войну Опрокидневу, мы в конечном счете объявим ее себе. Мы часть его системы, понимаете?

—   Продолжайте ваши опыты, профессор,— после длительной паузы произнес Стафилококк.— Не поддавайтесь меланхолии. Кто-нибудь да уцелеет....

Затарахтел телефон.

—   Да...— Теоретик взял трубку.— Это вас.

—   Господин правитель. Удалось перехватить секретные переговоры между системами Опрокиднев и Шараруева. Чрезвычайные новости.

—   Включите запись.

—   Сию минуту!

...Правитель услышал дробный стук босых пяток Опрокиднева.

-— А, ч-черт,— пробормотала система Опрокиднев, отыскивая на ощупь телефон, ему не хотелось зажигать свет.

Раздалось прерывистое стрекотание.

(«Набор телефонного номера»,— пояснил оператор.)

—   Алло, Шараруева, спишь? — спросила система Опрокиднев.

-— Нет,— ответила система Шараруева.— О тебе думаю. Как горло?

—   Плохо. Гланда проклятая жить не дает. Хоть вырубай.

—   Антибиотики принимаешь?

—   Доктор велел начать завтра.

—   Много он понимает,— сказала система Шараруева.— Начинай прямо сейчас. Что у тебя есть?

—   Тетрациклин.

—   Валяй. Хорошая штука.

—   Пожалуй, приму,— сказала система Опрокиднев.— Спи, Шараруева. Спасибо тебе за бессонные думы.

—   Люблю я тебя, дурака,— вздохнула система Шараруева.— Ох и люблю!..

—   Повторите запись,— потребовал Золотистый.

«...Как горло?.. Плохо. Гланда проклятая жить не

дает. Хоть вырубай...»

—   Стоп,— скомандовал Золотистый.— Вот сволочь. Жить мы ему не даем. А он нам дает? «Вырубай». Я б тебе вырубил...— в сердцах выругался он.— Дальше!

«Тетрациклин... Валяй. Хорошая штука... Пожалуй, приму...»

—   Стоп. Что скажете?

—   Скажу, что это конец,— прошептал Теоретик.— Это конец.

Опрокиднев зажег свет. Разыскал тетрациклин. Раскрыл рот. Небо над Гландой засияло с невиданной силой. Вскоре в лучах сверкнул маленький диск. С каждым часом он увеличивался в размерах. Видно было, как он медленно вращается и гигантские тени перебегают с края на край... На мирные хижины Гланды падала первая таблетка тетрациклина.

Через семь дней в укромных недрах планеты, вдали от поверхности, по которой прошел убийственный смерч тетрациклина, в глубокой шахте, стояла кучка усталых микробов.

—   Нас мало,— хрипло произнес Золотистый Стафилококк.— Нас, может быть, трое. Но мы не прекращаем борьбу. Мы уйдем на соседнюю Гланду и там снова заложим фундамент нашей цивилизации. Опрокиднев еще услышит о нас!

—  Э, дорогой,— сказала система Доктор.— Да у вас, кажется, снова ангина. Теперь левосторонняя. Нехорошо, милый, нехорошо!

СЧАСТЬЕ НАС ЖДЕТ ВПЕРЕДИ

Двое познакомились на балтийском пляже.

Первый был разговорчив и весел.

Второй был грустен и молчалив.

Первый приходил в восемь утра, к открытию прокатного пункта. Он играл в бадминтон с девушками, в волейбол с юношами, выкапывал детям тоннели в песке, кормил чаек крошками булки, загорал, купался, а в кратких промежутках падал в шезлонг и пил пиво.

Второй приползал в одиннадцатом часу, расстилал на песке газету, садился, обнимал тощие колени и молча смотрел на горизонт.

Случайным образом они несколько дней устраивались рядом и наконец познакомились.

—   Опрокиднев,— представился первый.

—   Моя фамилия Винтокрыль,— ответил второй.— Она не кажется вам несколько необычной?

—   Пива хотите? — спросил Опрокиднев.

—   Нет. Вас это, наверное, удивляет?

—   Купнемся? — предложил Опрокиднев.

—   Не хочется,— ответил Винтокрыль.— Признайтесь, я кажусь вам странным?

—   Вам здесь, наверное, девушки не нравятся,— простодушно сказал Опрокиднев.— Если так, то странно.

—   И вы мне кажетесь странным,— признался Винтокрыль.— Я наблюдаю за вами третий или четвертый день и ни разу не видел, чтобы вы хоть на минуту задумались. Как вам это удается? Неужели в вашей жизни нет нерешенных проблем?

Опрокиднев внимательно посмотрел на соседа.

—   Их до черта,— ответил он.— До дьявола. Но все они будут решены в течение дня.

—   Ого! — удивился Винтокрыль.— Каким образом?

—   Сразу не объяснишь... Вот вы сюда зачем приехали?

—   Как вам сказать,— вздохнул Винтокрыль.— Тоже сразу не объяснишь. Хотелось уединения. Знаете, уединение в толпе, когда все вокруг незнакомы и чувствуешь себя свободно, раскованно. Хочется заново оценить прожитое, найти в себе какие-то новые силы...

—   Только откровенно,— предложил Опрокиднев.— Вы их нашли?

—   Пока нет. Но...

—   И не найдете. Дорогой друг с необычной фамилией, наша беда в том, что мы ставим перед собой невыполнимые цели и лелеем несбыточные мечты. Отсюда тоска, горечь, нелюбовь к купаниям и равнодушие к пиву. Я долго думал над этим, и я нашел выход.

—   В чем же он? — с большим любопытством спросил Винтокрыль.

—   В том, чтобы ставить перед собой только выполнимые задачи,— ответил Опрокиднев.— Объявлять главными проблемами проблемы ближайших суток, часов, если хотите, минут. Вы приехали сюда, чтобы найти ошибки, пробудить новые силы. Теперь спросите меня: зачем я приехал?

—   Зачем вы приехали? — послушно спросил Винтокрыль.

—    Бессмысленный вопрос,— улыбнулся Опрокиднев,— Я не могу ответить на него по той простой причине, что он для меня не существует. Он для меня слишком масштабен. Если бы вы спросили, зачем я неделю назад вышел из дому с чемоданом в руке, тогда бы я ответил: «Чтобы сесть в заранее заказанное такси». В тот момент это было главной целью моей жизни. И я, естественно, легко осуществил эту цель...

Опрокиднев умолк, чтобы глотнуть пива.

—   Продолжайте,— попросил Винтокрыль.

—   Следующей целью было доехать до вокзала. Удалось блестяще. И так далее, вплоть до прихода сюда, на пляж. Непрерывная цепь бесконечно возникающих и удачно разрешаемых проблем, в итоге — прекрасное самочувствие, полная удовлетворенность. Понятно?

—   Не совсем,— признался Винтокрыль.— Но в этом есть что-то странное. И оно мне нравится.

—   Что «оно»? — спросил Опрокиднев.

—   Странное,— повторил Винтокрыль.— Мне нравится странное. Вам это не кажется необычным?

—   Вы хотите сказать, что вам нравится необычное и это может казаться странным?

—   Вот-вот,— обрадовался Винтокрыль,— Вы формулируете гораздо точнее.

—   В моем методе нет ничего странного,—сказал Опрокиднев.— Я его покажу вам на примере, и вы все поймете. Смотрите: я иду купаться. Что для меня главное?

—   Получить удовольствие от купания,— нерешительно угадал Винтокрыль.— Чтоб вода была теплая. Чтоб...— он смутился,— чтоб рядом купалась симпатичная девушка.

—   Не то! Все не то. Как я могу получить удовольствие от купания, если нахожусь на Балтике, а кто-то в эту минуту купается в Крыму, и у него вода теплее и прозрачней. А кто-то сейчас в Ницце купается, и его после купания ждет роскошная яхта, роскошный халат, роскошная женщина, роскошный коньяк. А меня ждет прокатный шезлонг и бутылка рижского пива. Сравнения сами лезут в голову, и от них не отмахнешься, верно?

—   Да,— кивнул Винтокрыль.

—   И когда обо всем этом подумаешь, никакого удовольствия от купания не останется. Но я поступаю по-другому. Я иду купаться и самым главным объявляю: вернуться живым, не утонуть.

—   Но ведь здесь очень мелко,— сказал Винтокрыль.

—   Вот и прекрасно! У меня есть цель, и она реально выполнима. Смотрите внимательно...

Опрокиднев долго брел по мелководью, погрузился по грудь, проплыл десяток метров, нырнул, вынырнул и повернул обратно. Вскоре он шлепнулся на песок на четвереньки и несколько раз сильно тряхнул головой. С него, как с собаки, далеко полетели крупные брызги. Он поднялся, промокнул тело густым махровым полотенцем и гулко ударил себя по грудной клетке:

—   Вот и все! Была задача: не утонуть — и она блестяще выполнена. А в то же время — я, конечно, не хочу накаркать, но это вполне реально — кто-то в Ницце, кого ждала роскошная женщина на борту роскошной яхты, увлекся охотой, поставил себе целью пристрелить какую-нибудь там макрель, нырнул за ней в подводную пещеру и, представьте себе, не вынырнул. Теперь понятно?

—   Кажется, понял,— осторожно ответил Винтокрыль.— А можно применить ваш метод к моим целям? Привести их к более реальному масштабу?

—   Сейчас приведем,— пообещал Опрокиднев. Он прыгал на одной ноге, вытряхивая воду из ушей.— Что там у вас? Истоки ошибок? Не шарьте по всей жизни, возьмите год, месяц, еще лучше — один день. Сегодняшний, например. Сегодня были ошибки?

—   Кажется, нет.

—   Значит, все в порядке?

—   Как будто бы да. Но завтра...

—   Завтра, конечно, могут быть ошибки. И послезавтра. И до гробовой доски.

—   Как же быть? — спросил Винтокрыль.

—   Очень просто. Ошибки надо планировать самому, и тогда вам всегда будут ясны их причины, их, как вы говорите, истоки... Что у вас еще? Пробудить новые силы? Вы, конечно, имеете в виду духовные силы?

—   Духовные,— мечтательно повторил Винтокрыль.

—  Мой вам совет: ограничьтесь физическими. Видите этот турник? Подойдите и подтянитесь.

Винтокрыль повиновался.

—   Раз...— считал Опрокиднев.— Два... Хватит-хватит.

—   Но я могу еще и «три»,— гордо сказал Винтокрыль.

—   Очень хорошо. Это и будет вашей завтрашней целью. Сосредоточьтесь, на этом, живите этим ощущением сутки напролет, и, когда завтра вам удастся на счет «три» перетянуть подбородок через перекладину, вас будет ждать большое счастье...

Винтокрыль ходил кругами между турником и Опрокидневым и возбужденно размахивал руками.

—   Знаете,— заговорил он на ходу,— когда я сказал вам, что понял, это была неправда. А сейчас я действительно понял.— Он вернулся к турнику и ухватился за перекладину.

—   Завтра, я сказал: завтра,— напомнил Опрокиднев.

—   А я хочу сегодня! — крикнул Винтокрыль.— Один... два... три... и даже че-ты-ре! Фух! — Он спрыгнул и засмеялся.— Чудесный метод!

—   Нравится? — спросил Опрокиднев.

—   Ладно вам, не скромничайте, ишь ты, скромняга,— развязно ответил Винтокрыль.— Да я чувствую себя рожденным заново! Знаете, что я выбрал следующей целью в жизни? Сыграть в бадминтон... Впрочем, нет! — Он захохотал.— Тороплюсь. Сначала — дойти до ваших ракеток. Вот главная цель.

Он сделал вприпрыжку два десятка шагов, очутился возле опрокидневского шезлонга.

—   Говоря вашими словами, блестяще удалось! А теперь вперед, к новым свершениям! Держите!

Он швырнул одну из ракеток Опрокидневу.

—   Какой интересный метод,— подумал Опрокиднев.— Может, и мне попробовать?

Ракетка кувыркалась в воздухе и сверкала на солнце.

—   Есть у меня в жизни заветная мечта,— доложил он сам себе.— Поймать ракетку. Именно этого мне не хватает для полного счастья.

Ракетка снижалась.

Опрокиднев побежал, вытянув руки и увязая в песке.

На третьем шаге он напоролся пяткой на рыбью кость.

Ракетка упала рядом.

—   Как некрасиво я лежу,— подумал Опрокиднев.

—   Вставайте, вставайте! — торопил Винтокрыль.— Счастье нас ждет впереди!

Content

Дробиз Герман Федорович Вот в чем фокус

МЕЧТА

ПЛОХО ЛЕЖИТ, НИЗКО ЛЕТИТ

ДЛЯ ПЛАНА

СЛУЧАЙ В ПОЕЗДЕ

НЕУТОМИМЫИ ЗУБЗАЕВ

ЦЕННЫЙ ДЯДЯ ГРИША

ЖИЛ-БЫЛ ЭЛЕКТРОН

НИКАК НЕТ!

ЧТО-ТО БУДЕТ

НЕПРЕДСКАЗУЕМЫЙ ХАРАКТЕР

КАК ПОМОЧЬ!

ДАЛЬНИЙ ПРИЦЕЛ

ТЕРПЕТЬ И ЖДАТЬ

ДЕЛО — ТАБАК

МОИ ЗАНЗИБАРЫ

ЗАКРЫТЫЕ ДАННЫЕ

МОЛОДЕЦ, СЕРВАНТЕС!

КОМЕДИЯ ПОЛОЖЕНИИ

ЗЛОУМЫШЛЕННИК Почти по Чехову

ГОЛУБЬ И ТУРБОБУРИН

«ПРИМИТЕ ПОСУДОЧКУ!»

КТО Я?

ДИКИЕ ЛЮДИ

НИ ПОД КАКИМ ВИДОМ!

ТРУДНЫЕ ПРОЦЕНТЫ

ПРОШЛИ ВРЕМЕНА

ТУЧА

НЕВЕСТА ИЗ ТРОЛЛЕЙБУСА

ПЕРВЫЕ РАДОСТИ

УЗКИЕ СПЕЦИАЛИСТЫ

ГЕОГРАФИЯ НА ДОМУ

ДАЛЕКО НЕ ФАУСТ

ЧИТАЙ, ПАПА, ЧИТАЙ!

ПОЧЕМУ ОНИ ПОМОГАЮТ

ПОСИДИМ У ОКОШКА

ДЕЛО ПО ДУШЕ

ЧТО Я ВИЖУ

СЕМЕЙНАЯ ГАЗЕТА

Крепнут дружеские связи

Проверяем взятые обязательства

Народный контроль действует

Трудный Васька Очерк

Хулиганство на трибунах

КАК В МОРЕ КОРАБЛИ

С ЖЕНОЙ И БЕЗ ЖЕНЫ

Библиотека

Обманщик

Что?

Артист

Очевидные вещи

Принцесса

Амбре

Не по средствам

Круглая квартира

На словах и на деле

Не так прост!

Пора вставать, дорогая

Точка

Верность

Чувство меры

Шутка

Телефон

Жизнь

КОГДА ИДЕТ ДОЖДЬ

ТАПКИ

БУКВА «Р»

КАК Я ПОРВАЛ С РЕЛИГИЕЙ

ЧИКИ-ЧИКИ-ЧИКИ-РОК

НОВЫЕ ВЕЯНИЯ

МНЕ ФОРМИРУЮТ ХАРАКТЕР

АНАНАСЫ

ФЕНОМЕНАЛЬНЫЙ МИША Ч.

СТАРШИЙ ТОВАРИЩ

«ЖУТЬ-ЖУТЬ ФУТУР»

КАК ЕГО НАПУГАТЬ!

СЕКРЕТ МОЛОДОСТИ

ЧЕЙ ПАПА ЛУЧШЕ

БЛИЖЕ К ЖИЗНИ!

ЧЕМОДАН

ВЫНУЖДЕННАЯ ПОСАДКА

НОВЫЙ ДИКТОР

НА МАЧТЕ

ЧУДО

ОН У НАС ЕСТЬ

ПОД АРКОЙ

СТОЛБ И БАШНЯ

БЕДНЫЙ ДЗЮМ, ДИТЯ АРСОПА

ПУТЕШЕСТВИЕ БУДЕТ ОПАСНЫМ

ВО СНЕ И НАЯВУ

ДОРОГИЕ ЧЕРТЫ

ПЕРВОЕ ВЫСТУПЛЕНИЕ

ЕСЛИ БЫ ОН ПРИЕХАЛ

«ГЛУБОКИЙ ПРОРЫВ»

ДРАМА В ОПЕРЕ

ЗДОРОВЬЕ ДЕДА СТЕПАНА

НИ СЛОВА О СПОРТЕ

КТО КОГО?

ПОДПОРКА

КТО УБИЛ

СПЛОШНОЕ ЗВЕРСТВО

ОН ЕЩЕ СКАЖЕТ!

РАЗРЯДКА

САМИ С УСАМИ

ЭНЕРГЕТИКА ЭСТРАДЫ

ВОТ ТАКИЕ КИРПИЧИ!

«АРБУЗ — СЛАДКИЙ ГРУЗ»

ВЧЕРА РОДИЛСЯ

КАК МЫ ТУДА ПОПАДАЕМ

ТОВАРОМАН

МОЖНО АПЛОДИРОВАТЬ

ПОДЫМАЙ ВЫШЕ

ЗАГАДКА

ДОЛГОЖИТЕЛЬ

МОВЕТОН

В ОСТРОЙ СПОРТИВНОЙ БОРЬБЕ

АРХИМЕД

ПРИСТЫЖ

ВЫ СЕБЯ ЗНАЕТЕ

ЦЕРЕМОНИИ

ТЕХНИКА ПОДВЕЛА

НИЧЕГО ПОДОБНОГО

ОТЛИЧНОЕ НАСТРОЕНИЕ!

КАРЬЕРА

КУШАТЬ ПОДАНО

СНЕГ ИДЕТ

ХОЧУ БЫТЬ ОПТИМИСТОМ

ЧЕЙ РЕБЕНОК!

КТО ЕСТЬ КТО

В ПЫЛУ БОРЬБЫ

КУДА ИХ ДЕВАТЬ!

ГДЕ?

ДОРОГИЕ ДЕТИ

В ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ

ПАМЯТНИК

ДУМАЙ, СЫНОК, ДУМАЙ

ЕСЛИ...

ДРАКОН НА ПЕРЕКУРЕ

ЮМОРИСТ НА ХОЗРАСЧЕТЕ

КТО ЭТО, КТО ЭТО?

ЧЕРНЫЙ ТРЕУГОЛЬНИК

ОПРОКИДНЕВ БРОСАЕТ ПЕРЧАТКУ

ОПРОКИДНЕВ - МИСС ЕВРОПА 75

ОПРОКИДНЕВ УХОДИТ, ОПРОКИДНЕВ ОСТАЕТСЯ

ОПРОКИДНЕВ ХОРОНИТ ДЯДЮ

ОПРОКИДНЕВ, УЧАСТНИК КАВКАЗСКОЙ ЛЕГЕНДЫ

НА ДАЛЕКОЙ ПЛАНЕТЕ ГЛАНДА Научно-фантастический рассказ, приснившийся Опрокидневу по просьбе автора

СЧАСТЬЕ НАС ЖДЕТ ВПЕРЕДИ