Алексей Макеев

Утоли мою месть, пуля

Глава 1

Телефон звонил третий раз за последние полчаса, но Илья отвечать не торопился. Номер, как и вчера, позавчера и как полчаса назад, не определился. «Вызов» – мерцала надпись на экране, Илья выждал еще пару гудков и нажал «отбой». Ничего нового он не услышит, все известно заранее, и разговор пойдет по обычному сценарию. Сначала прозвучит вопрос, вернее, предложение – они всегда так начинают: «Мы готовы обсудить с вами условия неразглашения и размер вознаграждения…»

Вежливо говорят, учтиво и голос ни разу не повысили. Но зря стараются, в ответ получат то же самое, что вчера и позавчера, что и два часа назад:

– У нас будет спиритический сеанс? Мы давно умерли, твой хозяин постарался…

И в итоге короткие гудки, словно барышня нервная трубку бросила, никакой фантазии у людей, хоть бы раз спросили для порядка: когда умерли, где, при каких обстоятельствах?.. Или им не интересно? Или по званию не положено вопросы задавать? Скоро узнаем.

Илья отключил мобильник, положил его на стол рядом с подносом и принялся за кофе. Гадость редкостная, но декорациям надо соответствовать – все вокруг озабоченно жуют фастфуд и пялятся на экраны мобильников и в планшеты, выделяться из толпы не стоит, камер наблюдения тут наверняка по всем углам понатыкано. Две штуки он разглядел еще у входа, третью обнаружил четверть часа назад, предусмотрительно сел к ней боком и развалился на стуле перед заваленным едой подносом. Со стороны – обычный посетитель американской забегаловки готовится приступить к неполезному, битком набитому холестерином и лишними калориями бизнес-ланчу, предварительно проверив, нет ли новых сообщений на личной страничке в соцсети. И таких тут еще человек сорок, если не больше, жующих, смеющихся, обсуждающих планы на вечер, на завтра, на грядущее лето. И только один из всей толпы не загадывает наперед, а по самую макушку в прошлое провалился, и мало того, что все скелеты в собственном шкафу перетряхнул, так теперь и к чужим тянется. Да только уже не к шкафам, а к могилам.

«Меркушев, скотина, что ты сделал с девчонкой? Сколько она успела прожить – пять лет, шесть, прежде чем оказалась на твоей даче? Ее звали Юля, если старая мразь – директриса детского дома, перед тем как повеситься, не выжила из ума и не впала в старческий маразм. Но мы оба знаем, что эта тварь сохранила рассудок и память до своего последнего дня и прожила долго, даже слишком долго, я бы ее лично в гроб уложил – и за Юлю бы поквитался, и за остальных детей, которых менты, как собак, закопали, да не успел. Зато ты жив и, надеюсь, здоров, нам с тобой есть о чем потолковать, так что до встречи». Письмо улетело на общий адрес «Трансгаза», почтовый сервер сообщил, что оно успешно доставлено по назначению. Прошло уже – Илья потянулся к свертку с сэндвичем и посмотрел на телефон – почти четверть часа. Так, всем приготовиться, звонили ему десять минут назад – значит, очередное послание прочли, выводы сделали, а также координаты шантажиста засекли, времени на это было предостаточно. Теперь ждем, в прошлый раз им понадобилось почти полчаса, Илья уже уходить собирался, впрочем, тогда дела кое-какие были, надо бы и сегодня в одно местечко наведаться, проверить кое-что, давно он там не был. Но пока он совершенно свободен и готов ждать, сколько потребуется. Забавное зрелище, надо сказать, грех такой аттракцион пропустить, тем более еды полно, бурда в картонном стаканчике еще не остыла, и место удобное, практически в партере – напротив входной двери.

Илья расправился с промасленной оберткой и вцепился зубами в горячий бутерброд, поморщился и принялся жевать. Деваться некуда, придется есть эту гадость, чтобы уж полностью и бесповоротно соответствовать образу забежавшего наскоро перекусить клерка, курьера или прочей офисной шушеры. Одно радует – он тут как в лесу, в переполненном по случаю обеденного времени ресторане найти отправителя письма непросто, особенно если не знаешь его в лицо. Зато он сам заочно с парой-тройкой меркушевских псов познакомиться успел и даже в досье их рожи внес – малоприятные рожи, надо сказать, но черт его знает, может, когда и пригодится, пусть пока в компе повисят, просто так, чисто на всякий случай. Да и не псы это, слишком громко сказано, а шестерки псов, пешки, нижнее звено в пищевой цепочке. Зверье покрупнее в сторонке пока отсиживается, и неудивительно, он бы и сам так же поступил – а что прикажете делать, когда ищешь то, не знаю что? Вернее, кого…

В дверь ввалилась новая партия голодающих, очередь к кассе моментально выросла, раздвоилась, потом расстроилась, вновь прибывшие задрали головы к меню под потолком и, судя по выражению лиц, прикидывали, какой бы гадостью сегодня пообедать. Только не эти двое со скучными, чисто выбритыми рожами и одинаковыми «площадками» на макушке, одеты неброско, во все серо-синее, немаркое, незаметное, руки держат в карманах. Замерли на пару секунд в дверях, не обращая внимания на прущую в обе стороны толпу с подносами и пакетами в руках, и разошлись в стороны, двинулись, не спеша, на обход переполненной галдящей толпой харчевни. Илья расправился с бутербродом, скомкал обертку и бросил ее на поднос. Промахнулся, и бумажный комок свалился на пол, Илья чертыхнулся, потянулся за ним, свободной рукой зацепив со стола мобильник. Ракурс он выбрал неудачный, зато маневра никто не заметил – ни посетители, ни те двое, видом напоминавшие ему замороженных кур: такие же бледные и неповоротливые. Понятно, что неловкость и заторможенность обманчивы, в любой момент, почуяв добычу или получив отмашку, эти ребятки преобразятся, но уж больно потешно они сейчас выглядят. Для посвященного, разумеется, остальным-то плевать на их тормознутость – может, столик пустой мужики ищут или отлить им приспичило, но к заветной дверке очередь образовалась, а терпежу-то уже и нет совсем…

Илья бросил обертку на поднос, взялся за стакан с кофе, одновременно листал на экране свежие фотографии, сравнивая их с бродившими неподалеку оригиналами. Нет, эту сладкую парочку раньше он не встречал – в первый раз два мордоворота приехали, тоже вот так по залу послонялись и к администратору кафе подкатили. Второй раз парочку помельче прислали, зато сценарий повторился. И вот сейчас можно ставки делать – эти двое обойдут зал и потащатся к главному в этой харчевне: записи с камер наблюдения клянчить, не иначе. Да и флаг вам в руки, здесь два зала, беспроводной халявный Интернет прекрасно работает в обоих, народу человек сто или больше, каждый второй с планшетом, каждый первый с мобильником. «Всех в разработку возьмете? Это вам месяц не есть, не спать, жен и подружек не видать». Илья влил в себя остатки кофе и поднялся из-за стола. Вежливо пропустил двух хихикающих девчонок, разминулся с ринувшимся к освободившемуся столику потным юношей и направился к выходу. У двери он оказался одновременно с одной из шестерок – невысокий, худощавый, глаза карие, рожа бледная, напряженная. Третье письмо за две недели – Меркушева можно понять, спать, поди, перестал, бедняга, и своре своей покоя не дает. А что она, свора, может, если нет приказа ни след брать, ни в клочья рвать, ибо начальство само пока в полных непонятках.

– Разрешите…

Не глядя на Илью, соглядатай посторонился, продолжая сканировать взглядом переполненный зал.

«А ты что думал – я тебя с табличкой «Меркушев – извращенец» в руке ждать буду? Беги, милок, докладывай, что вы снова облажались!» Старательно сдерживая улыбку, Илья обогнул шестерку, толкнул дверь и, дабы окончательно убедиться, что остался неузнанным, обернулся на ходу. Шестерка даже не шелохнулся, наплевал на входящих-выходящих, полностью сосредоточился на жующем контингенте зала. Илью такой расклад вполне устроил, он шагнул вперед и обнаружил, что пол куда-то подевался. О том, что на входе в забегаловку по чьему-то недомыслию соорудили коварную ступеньку, отлично приспособленную, чтобы отправлять сытых посетителей в полет, вспомнил уже перед второй дверью, когда приземлился перед ней на одно колено.

– Зараза! – пробурчал Илья себе под нос, обернулся на охранника в дверях, прикидывая, не привлек ли он своим пируэтом ненужного внимания. Нет, дядю в дверях неустойчивые посетители не интересовали, Илья видел только «шестеркин» затылок и обтянутые серой курткой лопатки. Вот и славненько, люди Меркушева видеть спиной еще не научились, надо сматываться…

– Вам больно?

Илья повернул голову на голос. Тонкий, требовательный, чуть капризный, голос ребенка лет шести, не старше, – и не смог произнести ни слова. Перед ним стояла дочь. Лизка, Лизавета – серьезная, сосредоточенная белокурая барышня с куклой в руках. Эта кукла поначалу и сбила его с толку, моментально вспомнил, как, выполняя просьбу, изложенную в письме дочери к Дедушке Морозу, рыскал по магазинам перед прошлым Новым годом в поисках этой синеглазой бестии с презрительно-невинным выражением на пластиковой мордашке. А Мишка в тот же год снегокат заказал и через месяц с небольшим на скорости благополучно грохнул его о березу. Ну да, в феврале, в том проклятом феврале, когда их жизнь разлетелась в куски.

И замелькали, как детали пазлов, складываясь в поганую, со всеми цветами и оттенками мерзости, крови и денег картинку. Подброшенный гайцами героин в багажнике его машины, разбитая витрина магазина и мятый «Матиз» жены, а ее саму, в хлам пьяную, еще не выпустившую из рук бутылку коньяка, по-хозяйски обнимает лицо нетолерантной национальности по имени Ахмат. Тетки из опеки, уводившие детей от отца-наркоторговца и матери-алкоголички, свое бессилие и невозможность противопоставить чиновницам хоть что-то, кроме хорошо поставленного удара, – а нельзя, ибо сам на волоске держится, сиди под подпиской о невыезде за распространение наркотиков и не чирикай. У Лизки точно такое же выражение лица тогда было, не напуганное – растерянное, дочь так толком и не поняла, что происходит, зато Мишка все просек и сразу понял, куда его «добрые тети» сейчас увезут, а сам только-только забывать начал свое детдомовское прошлое. «Не бросай ее», – помнит он, о чем мальчишку тогда отец просил, пусть не родной – приемный? И не узнать никак, и спросить не у кого. И Ольга… «Я не знаю, честное слово. Я ее родителям звонил, ее мать меня послала куда подальше – и весь разговор», – словно сам отец сейчас произнес эти слова, со своей чуть наставительной интонацией, с готовностью пресечь любую попытку возразить или опровергнуть их. А что тут возражать – «не знаю», и слава богу, что он не знает, не видел, как выглядит полная ванна воды, смешанной с кровью, как выглядит родной, близкий человек, дважды за час с небольшим попытавшийся свести счеты с жизнью и не остановившийся после первой неудачной попытки. «В состоянии аффекта» – вот как это по-медицински звучит. Да не аффект это был, Ольга все продумала и для себя решила, даже способ верный выбрала – ножом вдоль по венам, только одного не учла – дверь в ванную хлипкой оказалась. «Кровопотеря тридцать процентов и повреждено сухожилие на левой руке, понадобится повторная операция», – бросил тогда сквозь зубы невыспавшийся врач в приемном отделении и предложил Илье пойти на все четыре стороны. Он и пошел, а что ему оставалось – дети в приюте, жена в реанимации, отцовский дом волки обложили, да и квартиру «наркокурьера» стороной не обошли. Да так там и подохли, как и положено падальщикам, бог помог, рука не дрогнула. И потом благодатью своей не оставил, на следователя продажного вывел, за школьную любовь, Наталью Гришину, после того как ее тело на рельсах нашли, помог поквитаться, и на выродка, так детей любившего, что их по кускам собирали и неопознанными, как собак, хоронили, указал. А заодно и тварь, их жизнь сломавшую, да вот дальше на небесах сбойнуло что-то, два последних месяца впустую. Ничего, теперь он сам разберется, без участия высших сил.

– Вам больно? – повторила девочка уже без страха, смотрела на Илью, как на раненого или больного пса. И жалко, и подойти страшно – кто знает, что у него на уме, вдруг цапнет?

– Пойдем, – раздался недовольный женский голос, оплывшая, с равнодушной физиономией тетка бросила в пакет мокрый зонт, взяла девочку за руку и потащила ее в харчевню. Девчонка топала за матерью и оглядывалась, Илья улыбнулся ей, поднялся на ноги, помотал головой.

– Нет, все в порядке, – произнес он вполголоса, но девочка то ли расслышала его, то ли догадалась по движению губ. Подхватила под мышку свою норовившую выпасть роскошную куклу, кивнула важно и потопала следом за матерью.

На него давно перестали обращать внимание, Илья спокойно вышел на улицу и уже через огромное стекло стены увидел, что обе «шестерки» взяли в оборот администратора ресторана и куда-то ведут его, поддерживая под локотки с двух сторон. Ухмыльнулся себе под нос, потер все еще нывшее колено и побежал к метро, ежась под холодными каплями апрельского дождя. После дивных солнечных дней природа, словно обидевшись на что-то, резко сдала назад, и по утрам несколько раз шел снег, днем переходящий в дождь. Он не прекратился и через полчаса, когда Илья вышел на своей станции и направился к дому. По дороге сделал хороший крюк в сторону, обошел забор детского сада и оказался перед старой одноподъездной девятиэтажкой. Единственная дверь настежь, на стене останки не прижившегося здесь домофона, из сумрака попахивает сыростью и кошками. И груда шприцев под лоджией первого этажа, окна задернуты плотной темной тканью, из-за них доносится музыка. Илья постоял, прислушался, осмотрелся и шагнул в темноту подъезда. Одна ступенька вверх, две, три – и вокруг едва разбавленная мутным светом из-за стекла на площадке выше тьма. Он прошел вдоль стены, касаясь ее кончиками пальцев, потом глаза привыкли к темноте, и он отлично видел ряд старых почтовых ящиков и груду рекламной макулатуры на полу под ними. Нашел в кармане маленький ключ, выждал еще немного и открыл предпоследний в нижнем ряду ящик с пустым квадратом вместо номера квартиры, запустил руку внутрь. Пальцы коснулись холодной рукояти «ТТ», спрятанного за кипой рекламных листовок и газет, пакет из плотного черного пластика тоже никуда не делся. Оружие, как и компромат, в съемной квартире Илья держать не решился: чужое жилье – оно и есть чужое, да и мало ли как жизнь повернется. Вот и пришлось собранный Тарасовым компромат на хранение банку доверить, арендовав ячейку, а оружие и часть денег в нычку прибрать. Суммы внутри хватит, чтобы спокойно покинуть страну, но это на самый на черный день, на случай конца света, Армагеддона или Третьей мировой. И место для «сейфа» удобное, до съемного жилья рукой подать, а порядок в этом подъезде и не ночевал: на первом этаже наркоманы, дальше одинокие, наполовину выжившие из ума старики, еще выше, под крышей – таджико-узбекский интернационал. И свинарник внизу такой, что душа радуется, на него глядя, ибо ни один здравомыслящий человек к этакой грязной груде и близко не подойдет, а уж тем более в ничейный ящик не сунется. О братьях меньших можно вовсе не волноваться, они и читать-то не умеют, если только на растопку бумажки утащат…

Грохнула входная дверь на первом этаже, зазвенели ключи. Илья закрыл ящик на собственноручно установленный неделю назад небольшой замок и повернулся к нему спиной. Навстречу вразвалочку топала всклокоченная бабка, волокла за собой пустую клетчатую сумку на колесиках. Кое-как сползла по ступенькам вниз, отпихнула носком тапки брошенную нерадивым разносчиком макулатуры рекламную газетку и проворчала, подозрительно глядя на Илью:

– Житья от вас нет, весь дом бумажками своими закидали, деваться от них некуда…

– Извините! – Илья подхватил с пола газету и несколько листовок почище, скомкал их и принялся заталкивать в почтовый ящик поверх «ТТ» и пакета с деньгами. Утрамбовал, подобрал новую порцию, отправил следом за первой. Выждал, пока старуха выкатится из подъезда и утопает по направлению к магазину, и направился к своему дому. На подходе, у соседней многоэтажки, постоял немного, словно в раздумьях глядя на экран мобильника, а сам поглядывал по сторонам. Нет, пока можно не шарахаться от каждого шороха и собственной тени, его еще не нашли, не провожают, не следят из машин или из окон дома напротив. Но ключевое слово здесь – «пока», после сегодняшнего письма СБ господина Меркушева будет в полном составе носом Москву перепахивать, и появление здесь спокойных сонных ребят в сером – это вопрос времени, скоро от форы не останется и следа, нужно спешить.

Дома Илья первым делом включил ноутбук, скинул в него фотографии из ресторана, сравнил с предыдущими. И пополнил досье новыми действующими лицами. Откинулся на спинку стула, вернулся в начало файла и принялся вдумчиво просматривать, словно видел впервые в жизни, словно и не сам создал его, сутками просиживая в Сети, сжигая трафик, глаза и нервы. Все, что удалось нарыть на «нового» Меркушева, начиналось и заканчивалось на официальном сайте «Трансгаза». Протокольные фотографии моложавого мужика с квадратной нижней челюстью и белоснежными (явно искусственного происхождения) зубами. На всех фото Меркушев выглядит одинаково великолепно – рожа сытая, ухоженная, зубы блестят, взгляд наглый, снисходительный. И улыбочка – кривенькая, паскудная – осталась неизменной, Илья отлично ее помнил, и снова, как два десятка лет назад, просыпалось не желание – почти физиологическая потребность стереть ее с наглой хари к чертовой матери, стереть раз и навсегда, желательно вместе с носителем, с лица земли. Менялось только окружение извращенца да дорогие костюмы и часы председателя совета директоров поганого концерна. Вот Меркушев обнимается с заезжей штатовской звездулькой непонятной половой принадлежности, вот в торжественной обстановке жмет руку министру небольшого европейского государства, при этом вид у министра неважный – растерянный, если не сказать напуганный. Контракт на поставку природных ресурсов из бездонных российских недр, видимо, оказался выгодным лишь для одной из сторон, и, судя по меркушевской харе, легко сообразить, для какой именно. Дальше господин председатель в окружении попов внимает речи их предводителя в зеленой мантии, а вот обнимается с лошадью. С самой настоящей гнедой лошадью, подаренной господину Меркушеву представителем далекой арабской страны, омываемой водами Персидского залива с одной стороны и Индийским океаном с другой. «Жеребец-трехлетка ахалтекинской породы по кличке Мортимер примет участие в открытии скакового сезона. Мортимер – один из несомненных фаворитов предстоящих заездов. Присутствие хозяев на скачках и последующий «душ» из шампанского для победителя давно стали традицией…» – уверял текст под снимком.

– Лошадь, шампанское… Да чтоб ты сдох вместе со своим Мортимером, хотя нет, он-то тут при чем, сто́ит, поди, как вертолет, и опять же на мясо можно сдать, все польза – пробормотал Илья, но очередное пожелание разбилось об экран монитора, Илья прокрутил лист дальше, бегло просматривая строки под выделенными жирным заголовками. О Валеркиной жене и детях не упоминалось ни единым словом или просто намеком на существование таковых, школа – здесь все давно понятно, едем дальше, общие друзья – их нет, не было и быть не могло, общие враги – отсутствуют, общее прошлое – тут начинается интересное. Просто прошлое, все, что осталось в памяти с тех лет – без эмоций, без отношений и обязательств, просто картинка, фон, общий план. И в нем было несколько человек – Илье даже удалось вспомнить их фамилии, имена и лица, – принадлежавших к кругу если не друзей, то как-то пересекавшихся по жизни с засранцем, ухмылявшимся сейчас с экрана. Но, если верить базам данных МВД, налоговиков, гайцов и прочих учреждений, уже покинувших этот мир, причем за один год, словно кто-то старательно выкосил этот самый ближний круг. И сделал это аккуратно и пристойно, если можно так назвать ДТП, нападение грабителей, взрыв газа и остановку сердца с последовавшей смертью в реанимации их общего, одного на всех, родного города.

– Нет, все в жизни бывает, я понимаю… – Илья в сотый раз перечитывал строки меркушевского «досье».

Некто Черкашин Руслан, сегодня ему бы исполнилось сорок два года, скончался от сердечного приступа. Помнил он этого Черкашина смутно, вроде учился тот в параллельном классе или вовсе учебу забросил – говорили что-то такое, невнятно, он тогда мимо ушей пропустил и благополучно забыл. И что потом у Руслана этого с Меркушевым дела какие-то общие были, пока Валерка из города не уехал, и, если опять-таки верить базам, у этого Черкашина остались вдова и дочь. Следы девушки обнаружились в соцсетях, в данный момент Алена с матерью жила в Москве, заканчивала учебу в институте и собиралась замуж.

– Первым делом самолеты, ну а девушки потом… – Илья крутанул колесико мыши и оказался в конце документа.

Не самолеты, понятно, сейчас на очереди, с самолетами как раз все понятно. Их у Меркушева есть аж две штуки – семиместная «Сессна» и «Гольфстрим» на дюжину персон. Порадуемся за человека, есть на чем пробки московские облететь, а также в Италию или другую страну с благоприятным климатом на выходные сгонять. Сейчас не об этом, главное – вот эти два заголовка, под которыми пусто: родственники. К этому моменту Илья готовился долго, откладывал его напоследок, надеялся, что до крайности не дойдет, рассчитывая найти к Меркушеву более короткий и прямой путь. Обозначить себя, показать, что знает об извращенце – председателе совета директоров такое, что волосы дыбом, и предложить сделку. Свое молчание в обмен на помощь в выезде из страны. Хоть и заранее знал, что обречен, что затея глупая, что с тем же успехом он может попытаться договориться с оголодавшей разозленной гиеной, попросить ее разжать зубы и отойти от полудохлого путника в обмен на обещание принести через неделю яблоко или пару картофелин, но надо же с чего-то начинать.

– Гнида! – выдохнул Илья и уставился на монитор, ждал, пока загрузится ментовская база. Именно в ней он нашел большую часть информации, собрал по обрывкам, по фрагментам изрядный кусок меркушевского прошлого, прошлого его друзей и рассчитывал там же неплохо поживиться в смысле сведений о родне врага.

Шантаж, заложники, угрозы обнародовать компромат – в дело сейчас пойдет все, что угодно, все, до чего дотянется, все средства хороши. Мать, отец, брат – крючков полно, выбирай любой. Если только они до сих пор в стране, а если нет, что тогда? Лететь туда, искать или ждать, пока родственнички не заявятся на родину, мучимые тоской по родным осинам? И сколько ждать – год, два, три?.. А Ольга, а Лиза с Мишкой – им что, тоже ждать?

– Погнали! – Он забил в строку поисковика фамилию и имя отца Меркушева, приготовился к долгому ожиданию, но все закончилось меньше чем за минуту: Илья недоверчиво смотрел на монитор.

Меркушев Сергей Иванович, проживавший в том же городе, где и его чудовищный сынок, только по другому адресу, был убит собственной сожительницей еще восемнадцать лет назад и покоился на том же кладбище, где закапывали неопознанные трупы жертв маньяка. Сожительницу можно было понять: она застукала нового мужа на своем ребенке в момент совершения супругом насильственного полового акта и немедля грохнула Меркушева Сергея Ивановича, нанеся ему одиннадцать ножевых ранений, три из которых оказались смертельными. Бабе за самосуд дали двадцать лет строгого режима, она до сих пор еще пребывала где-то в местах с холодным климатом и неприветливой природой, о судьбе ребенка база МВД умалчивала.

– От осинки не родятся апельсинки, – констатировал Илья, скопировал находку себе в досье и забил в поисковик фамилию Валеркиной матери. Здесь пришлось покопаться основательно, ответ выдала только база коммунальщиков. – Выписана по смерти. – Илья внес в досье короткую строку с датой десятилетней давности. Слишком легко отделалась, умерла, поди, в собственной постели. Жаль, что так вышло, знала ведь, гадина, кого на свет произвела, знала все, рядом стояла, видела и ни слова поперек не сказала, на помощь своему выродку спешила, когда его Наташка на даче застукала…

Все, круг замкнулся, Меркушев чист со всех сторон. Его мать и отец на том свете, о существовании в природе его собственной семьи ничего не известно. Остается последнее – брат подонка. О нем Илья не помнил вообще ничего, кроме того, что этот последний крючок, родственник Валерки, был младше его на несколько лет. И что его никто и никогда не видел, только знали о его наличии – и все. Возможно, что-то могла сказать мать Натальи, но зимой Илье было не до того, а сейчас поздно, придется выкручиваться самому. Возник на мгновение соблазн вновь воспользоваться услугами если не Тарасова, то одного из их племени, но так же быстро улетучился. «Вам знакома эта фамилия?» – тогда удалось свести все к шутке, второй раз вряд ли получится.

– Что бы я без вас делал? – Илья сложил диски с базами в аккуратную стопку, взял верхний, с абонентами сотовых операторов, отправил его в дисковод. Затем заменил на базу паспортно-визовой службы, следом пошел в дело перечень криминального учета происшествий. И потом все остальные, вплоть до последнего, за него Илья взялся уже глубокой ночью, плохо соображая, что происходит и что он делает.

Глаза закрывались, от усталости и мелькания перед глазами цифр, имен и фамилий мутило, сжимавшие мышь пальцы пару раз сводило судорогой. Матрица игнорировала брата Меркушева, для нее он не существовал – ни живым, ни мертвым, логично было предположить, что Меркушев-младший покинул этот мир еще до ее возникновения на российских просторах. Оставалось еще несколько дисков, но в глаза словно песка насыпали, голова гудела, мысль в ней была только одна: отшвырнуть подальше ноутбук и не видеть его дней несколько, чем дольше, тем лучше, – вид голубого экрана вызывал тошноту.

– Завтра, я подумаю об этом завтра, – пробормотал Илья и поднялся со стула, подошел к окну, уставился на желтые окна дома напротив. Он только что повторил фразу из любимого Ольгиного фильма, она могла смотреть его снова и снова, хоть с середины, хоть с конца, знала наизусть, обожала героев, забывала обо всем, погружаясь в сказку. Сказку, тогда добрую, со счастливым концом, а сейчас страшную. «А Ольга… Я не знаю, честное слово. Я ее родителям звонил, Тамара Ивановна меня послала куда подальше – и весь разговор», – снова всплыли в памяти сказанные еще зимой слова отца, и прошло уже почти два месяца, снег давно растаял, на деревьях появились первые зеленые листья. «Я не знаю…»

Илья уткнулся лбом в стекло, зажмурился, перед глазами замелькали имена и даты, строки змеились, пошли волнами и рассыпались, но на их месте возникали новые. Сейчас только от него зависит, сколько продлится эта неизвестность, когда закончится страшная сказка – для Ольги, для Лизы с Мишкой и для него самого. Развернулся, решительно шагнул к столу, придвинул «уснувший» ноутбук.

– Иди сюда, скотина! – Илья взял диск с базой данных «Наркоучет». – Иди сюда, сволочь! Я знаю, что ты существовал на этом свете, и я тебя найду, я знаю, что ты не сдох при рождении, а прожил как минимум пятнадцать лет и даже дольше. Ослепну, но найду.

И нашел, уже ранним утром, таращился бессмысленно то на таджика с метлой внизу на тротуаре, то на монитор перегревшегося ноутбука. «Меркушев Вадим Сергеевич, тридцать шесть лет, диагноз: галлюцинаторная параноидальная шизофрения, непрерывная, с прогрессирующим течением». И адрес лечебного заведения, поставившего диагноз: московская областная психиатрическая больница под номером пять, где пациент пребывал, к сожалению, всего ничего – какие-то три паршивые недели два года назад. Дальше шло что-то еще сугубо медицинское, на нечеловеческом языке, из которого Илья понял только одно – Меркушев Вадим таким и появился на свет божий и до сих пор его не покинул, находясь за высокими и, хочется верить, крепкими стенами психушки. По крайней мере два года назад все обстояло именно так, если верить последнему диску с базами данных психоневрологических диспансеров. И куда потом делся – непонятно, о дальнейшем жизненном пути или смерти Меркушева Вадима Матрица ничего не знала.

– Теперь понятно, почему от вас папаша сбежал. – Илья перенес добытые сведения к себе в досье, не забыв скопировать адрес дурдома, и выключил ноутбук.

Вот, собственно, и все, теперь дело за малым – тут езды на час с небольшим, завтра, вернее, послезавтра он прокатится за шестьдесят километров от Москвы, найдет это заведение, поговорит с персоналом и все узнает.

– Только бы он не помер, – твердил Илья, пока умывался и укладывался спать, – только бы его в Швейцарию или еще куда подальше не увезли. Да если даже увезли, я его и там найду. Вот же семейка, прости господи, было у мужика два сына, и оба уроды. Как и сам папаша…

Уже в полусне он спохватился, нашарил мобильник и поставил будильник на половину двенадцатого дня. У него же в два встреча, практически рандеву, опаздывать некрасиво, и выглядеть надо соответственно, а не как зомби, пять минут назад смотревший на него из зеркала в ванной. Легенда к предстоящей встрече готова, он озвучил ее еще несколько дней назад по телефону, надо придумать еще одну, для врачей, но не сейчас.

– Завтра, – сам себе пообещал Илья, – я подумаю об этом завтра.

И только закрыл глаза, как сразу стало темно, словно задули свечу.

На Белорусском вокзале он оказался за десять минут до назначенного времени, успел осмотреться, найти зал, где продавали билеты на аэроэкспресс до Шереметьево, налюбовался на сами скоростные поезда, точно по расписанию отбывавшие в сторону международного аэропорта, прогулялся вдоль длиннющего поезда «Брест – Москва». И вернулся к условленному месту встречи. Небольшой зал ожидания был переполнен, гул голосов, звонки мобильных, смех – в толчее он не сразу разглядел семью Черкашина, его дочь и вдову. Пришлось звонить, с кресла поднялась высокая полноватая девушка со светлыми волосами, рядом стояла ее мать. Тоже высокая крашеная брюнетка с ярким макияжем недоверчиво смотрела на подходившего к ним Илью.

– Руслан умер больше года назад, вы опоздали, – вместо приветствия заявила она, – странно, что о нем кто-то еще помнит. Да еще и одноклассник.

Разговаривать было неудобно, на них с любопытством посматривали сидевшие напротив – мужик с банкой пива в руке, строгая блондинка лет сорока, даже парочка влюбленных голубков перестала ворковать и уставилась на Илью. Тот протиснулся между чемоданами и сумками, устроился на свободном кресле и растерянно улыбнулся:

– Вот горе-то, жаль, мы с ним увидеться не успели. Лучшими друзьями были, пока родители меня в другой город не увезли. Я вот Алену, – он кивнул на девушку, уткнувшуюся в айпад и участия в разговоре не принимавшую, – случайно в Интернете нашел. Думал, с Русланом встречусь, а тут такое… А как это случилось? Когда?

Подробностей он действительно не знал, чертовы базы, напрочь вынесшие мозги, отказывались сообщать подробности. Если с двумя другими меркушевскими дружками все было более-менее понятно – одного грохнули нарики у дверей собственной квартиры, да еще и ухитрились не только аккуратно прикончить человека заточенной отверткой и мгновенно обчистить карманы, но даже снять дорогие ботинки и часы. Со вторым все было еще проще и скучнее – пьяный в хлам водитель внедорожника практически размазал по асфальту еще одного фигуранта из темного Валеркиного прошлого. А тут как-то все слишком просто: сердечный приступ. У здорового мужика, только-только разменявшего пятый десяток. Странно, если не сказать больше.

– Он умер у себя в кабинете. – Вдова Черкашина опустила глаза, отвернулась и уставилась в окно, на уходящий в сторону аэропорта поезд. – В своем кабинете, его обнаружила секретарь, но было уже поздно, у Руслана началась агония, «Скорая» констатировала смерть. Что еще вас интересует?

Вдова – ее звали Марина – подняла на Илью покрасневшие глаза. Похоже, для нее это действительно горе, и рана еще свежа, еще не затянулась, он невольно разбередил ее, зачем-то причинил боль этой женщине.

«Все интересует…» Слова застряли в горле, тщательно продуманный монолог вмиг забылся, словно кто-то прошелся ластиком по «жесткому диску» в голове. Но надо было что-то говорить, делать подходящее случаю выражение лица, интонации и прочее внешнее проявление растерянности, если не скорби, поэтому пришлось импровизировать на ходу.

– Надо же, – бормотал Илья, глядя на здоровенный полосатый чемодан возобновившей воркование парочки напротив, – кто бы мог подумать. Руслан – и сердечный приступ. Они же с Валеркой Меркушевым ровесники были, тот еще как орел, а Руслан… Они же общались после школы или я что-то путаю?

Марина уже собралась что-то ответить, но Алена, до сих пор не подававшая голос, оторвалась наконец от игрушки на айпаде, внимательно посмотрела на Илью:

– Да, он с папой в одном классе учился, я знаю. Потом у отца бизнес был, небольшая гостиница и сауна, я помню, я там была несколько раз. И Меркушева тоже помню, он со своим другом приезжал. Отец им ключи отдал, и мы сразу уехали.

Теперь на Илью смотрели две пары абсолютно одинаковых глаз – карих, с едва заметными зелено-золотыми искрами. Марина опасливо глядела на дочь и – снизу вверх, из-под ресниц – на Илью, в темпе соображая, не выболтала ли Алена лишнего.

– Ого! Сауна! – восхитился Илья. – Здорово, отличный бизнес. А что, Валерка часто там бывал?

– Не знаю, – отрезала вдова, – он нам не докладывал.

– Часто, – глянула из-под длинной русой челки Алена, – раз в неделю точно, я хорошо помню. Отец с Меркушевым вашим общался, а тот, второй, неподалеку болтался, все отворачивался или в машине сидел, лицо прятал. Меня увидит и отвернется, поэтому я его хорошо запомнила.

«А что еще ты запомнила?» – едва не сорвалось с языка, но Алена в наводящих вопросах не нуждалась, на гневные взгляды матери внимания не обращала, смотрела только на Илью и – краем глаза – на панель айпада.

– Меня отец на работу с собой брал, когда дома оставить не с кем было. Поэтому я и Меркушева помню, и второго мужика. Когда они приезжали, всю прислугу отпускали, отец гостям ключи отдавал и сам сматывался. Второй мужик – не наш, не из города, высокий, лицо длинное, узкое, глаза голубые, под носом шрам, даже губа верхняя чуть приподнята, так что зубы видны. И смотрит нехорошо, оценивающе, что ли, даже не по себе, улыбка мерзкая. Глянет и отвернется или голову опустит, его, кажется, Аркадий звали. А Меркушев при нем что-то вроде прислуги – крутился вокруг, как лакей, аж противно. А тот, с длинной рожей, ему приказывал – пойди туда, потом туда. Он и бегал туда-сюда, один раз даже за пивом сгонял, я видела, – залпом выдала Алена, и поглядела в окно на подъехавший пустой экспресс. Марина поднялась с кресла, щелчком вытащила ручку из чемодана.

– Пошли, регистрация уже началась. В Египет на недельку отдохнуть летим, – пояснила она Илье, – на солнышке погреться, в море поплавать. Надоели московские дожди.

Она пробралась между рядами кресел и направилась к выходу на платформу, к хвосту уже образовавшейся очереди. Алена закинула на плечо рюкзак и направилась следом за матерью, Илья шел следом.

– А еще что-нибудь ты помнишь? – негромко спросил он, не рассчитывая на ответ. Сколько ей было тогда – десять лет, двенадцать, когда Черкашин завел на окраине города недорогой бордель? А место и впрямь живописное – приток озера рядом, лес, камыши, тростник – романтика, да и только, неудивительно, что Валерка на заведение Черкашина глаз положил. И продержался бордель довольно долго, лет пять-шесть, если не больше, потом сгинул, одновременно с выходом рыночных отношений на новый уровень. И что же за дружок такой, перед которым Меркушев половичком стелился, посмотреть бы хоть одним глазком… В сауну его водил, за пивом гонял. Не за пивом, ясное дело, этого добра им Черкашин, поди, цистернами поставлял. А за чем тогда?..

– За домом озеро начиналось, только берег топкий, в воду не зайти, – проговорила Алена, – а мне там нравилось. Тростник, осока, вода плещет, утки, рыбы – я часами могла на них смотреть. И в тот день тоже пошла, на свое место, где коса песчаная, маленькая, но вода рядом чистая, не заболоченная. А на берегу одежда рваная валялась, вся в темных пятнах, песок перерыт, словно его собаки копали. Я тогда испугалась и ушла оттуда, но отцу ничего говорить не стала, потом мы уехали, а через неделю девочку мертвую недалеко нашли. И ни Меркушева вашего, ни его друга я больше не видела. Иду я, иду! – Она заторопилась к тревожно обернувшейся матери, проталкиваясь через толпу. Подошел состав, у перрона остановились красные вагоны, толпа из предбанника ринулась к ним, рассосалась, пассажиры рассаживались по местам.

Мать и дочь Черкашины исчезли из виду, Илья бесцельно брел вдоль вагонов, смотрел то на окна аэроэкспресса, то на зеленое здание вокзала. Вот и еще одна тайна перестала быть таковой: Черкашина убили по Валеркиному приказу, это к гадалке не ходи. Таинственный друг, ключи от сауны, рваная одежда на берегу. Кто ж такого свидетеля в живых оставит, явно Черкашин видел и знал больше, чем Алена, и молчал, разумеется, ибо жизнь и здоровье свое ценил превыше всего. Но то ли лояльность хреново демонстрировал, то ли еще черт знает что – не вывезла его кривая, и хозяина придорожного борделя в расцвете лет настиг сердечный приступ. Что ж за друг такой у Меркушева нарисовался, да еще и со шрамом на самом видном месте – это только сам Валерка знает, может, и расскажет, если хорошо попросить…

Экспресс тронулся с места, мимо покатили вагоны, и Илье показалось, что в одном окне мелькнула и челка Алены, и встревоженное лицо ее матери. Вроде Марина замуж больше не выходила, да и зачем ей, если рассудить, – жилье есть, дочь скоро пристроит, деньги тоже имеются, а маленькие женские радости не требуется регистрировать в учреждениях, заведующих актами гражданского состояния. Хорошо устроились тетки, покойный муж и отец неплохое будущее им обеспечил, известно, правда, за чей счет…

«Пора и мне в дорогу…» Илья посмотрел на последний вагон уходящего поезда, отвернулся и направился через зал ожидания к метро. По дороге передумал, пересмотрел планы и скорректировал маршрут. Любопытство – назойливая штука, надо избавляться от нее любыми способами: или послать куда подальше, или поддаться целиком и полностью. И сделать все, чтобы получить ответ на свой вопрос.

«Это ты один постарался или Аркадий помог? Сколько лет было той, на берегу озера? И сколько было вас – один, двое, трое? Черкашин с вами резвился или только баньку топил? Ответь, умоляю, я никому не скажу. А это тебе бонус – картинка на ночь!» В аттаче к письму на адрес «Трансгаза» ушли фотографии вскрытых могил – неопознанных, у дальней стены городского кладбища, и детских, с гробами, полными собачьих костей.

«Письмо успешно отправлено» – вот и славненько, теперь ждем. Илья убрал телефон, толкнул перед собой пустую корзинку на колесиках и оказался в зале супермаркета. И неспешно покатил вдоль заваленных продуктами полок, брал в руки и придирчиво изучал каждый пакет, каждую банку, что-то браковал, что-то отправлял в корзину. В общем, всячески тянул время, те томительные четверть часа, пока не зазвонил второй – заветный – мобильник.

– Мы готовы к диалогу с вами, – проговорили в трубке. – Условия прежние…

– Чего? – перебил обладателя неплохого баритона Илья. – Это ты мне условия ставишь? Ты башку-то включи, шестерка. Я тебе сейчас сам условий во все дырки понатыкаю, только подставляй. Хозяина зови, с ним говорить буду, а ты в жопу иди и псов своих с собой прихвати. Три раза мимо меня прошли, меняй ты их к чертовой матери…

Трубка умолкла, Илья присматривался к йогуртам в открытой витрине. Надо бы пополнить запасы, дома в холодильнике шаром покати, но, с другой стороны, он же уезжать собирался. Черт, и еще одну легенду надо придумать, но это успеется, Всемирная паутина нам в помощь…

– Господина Меркушева сейчас нет в стране, – вежливо проговорили из трубки. – Потребовалось его присутствие на переговорах, он улетел в Вену два часа назад…

– У Валерки что, мобильника нет? Или роуминг дорогой? – Илья решился и бросил в корзину пару пластиковых бутылок с йогуртом, покатил дальше вдоль стеллажа. Пожалуй, моло́чки пока хватит, теперь надо что-то посущественнее. Не подозрительной колбасы, конечно, а свежачка, желательно парного. Это вон туда…

– Видимо, мы не совсем поняли друг друга, – вкрадчиво продолжали из трубки. – Я не так выразился, прошу простить меня. Не условия, разумеется, а пожелания. И можете рассчитывать на меня, я представитель господина Меркушева и передам ему ваши условия слово в слово. А он встретится с вами лично, как только вернется в Москву.

– Вот тогда и поговорим. – Илья изучал ассортимент мясного отдела. – С шестерками говорить – только время терять. Тебя как, представитель, зовут?

– Тынский Леонид Васильевич, – после короткой паузы представился собеседник.

– Значит, так, Тынский… – Илья крутил в руках упаковку свежайшей вырезки, глянул на цену, вздохнул и положил мясо в корзину. – Так Валерке и передай – говорить я буду только с ним, все должно остаться между нами, это очень личное, понимаешь? И не твоего собачьего ума дело. Я доступно объясняю?

– Вполне.

Илья был готов поклясться, что где-то недалеко отсюда собеседник скрипнул зубами, но эмоции проглотил, помня, что находится при исполнении.

– Вот и хорошо, – похвалил сдержанного Тынского Илья, – кстати, ты в каком звании? Не хочешь – можешь не отвечать, мне просто интересно.

– Полковник ФСБ в отставке, – без промедления доложила трубка.

«Неслабо…» Илья направился к кассе, остановился в хвосте очереди и отошел немного в сторону, присматриваясь к толчее у входа, но быстро бросил свою затею, отвернулся и негромко проговорил на прощание:

– Вольно, полковник, можешь оправиться, закурить и доложить руководству, что тебя послали на хер. Дня два-три меня в Москве не будет, почту можете не проверять. Вернусь – напишу вам еще что-нибудь о личной жизни господина Меркушева. Да, и если он вернется раньше – может мне не звонить, телефон я отключу. А теперь катись! – Илья выключил мобильник, бросил его в карман ветровки и принялся выкладывать покупки на кассовую ленту. Собрал все в пакет и направился, не торопясь, к остановке маршруток, даже не смотрел по сторонам. Еще не хватало – в толпе всякую шушеру высматривать, шли бы они куда подальше, время для непосредственного контакта пока не пришло.

Дома он еще раз перебрал все мысленно – что узнал сегодня от Черкашиных, что услышал, какие сделал выводы. Занес кропотливо новую порцию грязи из меркушевского прошлого в досье и мрачно уставился на страницу поисковика. Деваться некуда, завтра надо быть во всеоружии, предварительно отоспавшись, а времени уже нет. Так что поехали…

Легенда оформилась и обрела окончательные черты минут через сорок, Илья перечитал строки «диагноза», зажмурился, помотал головой. Итак, завтра с утра и до обеда он – родственник несчастного, страдающего тяжелым расстройством психики, а именно кататонической формой шизофрении. Не совсем как у Меркушева Вадима, но что-то близкое и явно подлежащее лечению в учреждении соответствующего профиля, что намеревался посетить завтра. Поэтому решил не мудрствовать, нашел в перечне душевных расстройств подходящий случаю недуг и принялся вдумчиво изучать его симптомы.

– Проявляется преимущественно нарушениями в двигательной сфере и характеризуется заторможенностью (ступором) или возбуждением. Ступор проявляется обездвиженностью, повышением мышечного тонуса и отказом от речи, когда больные постоянно молчат. Возбуждение может проявляться импульсивными, неожиданными поступками: больные могут внезапно встать, побежать, впасть в состояние неистовой ярости, агрессии. Нередко могут наносить себе и окружающим телесные повреждения… Ступор мне нравится больше, с другой стороны, возбуждение тоже неплохо, интриги больше, опять же не скучно. Нет, лучше ступор, от буйного могут отказаться, – рассуждал Илья, не забывая принюхиваться к доносившимся из кухни запахам почти готового к употреблению ужина.

Придется завтра недолго побыть дядей впавшего в шизофренческий ступор племянника. Родные обеспокоены состоянием дитяти и готовы хорошо заплатить за избавление несчастного от недуга.

– Вот и славненько… – Илья втянул носом воздух и рванул в кухню, пробегая мимо зеркала в коридоре, мельком глянул на себя. С таким лицом надо что-то делать, больно уж физиономия довольная, особенно в предвкушении обильного ужина и предстоящего продолжительного сна, не тянет он на роль озабоченного состоянием душевного здоровья убогого племянничка, никак не тянет.

Утро все расставило по местам: давка в электричке, сограждане, с видом киборгов прущие напролом, перебранка с контролерами, грязь – к месту назначения Илья прибыл сосредоточенным и в меру злым. Прошел через красивейший парк из старых берез и лип, перебежал дорогу и оказался у зеленой двери КПП на входе в дурдом, вошел и первым делом уперся коленом в стальные прутья турникета-вертушки.

– Неприемный день, – вместо приветствия буркнула из-за стекла бабушка в синем бушлате с шевроном «Охрана» во всю грудь и загородилась от посетителя женским журналом.

Илья постучал по перегородке костяшками пальцев и показал нахмуренной стражнице пятисотенную купюру. Старушка поморгала, отложила журнал и придвинулась к испещренному дырочками (то ли для лучшей слышимости, то ли для вентиляции) фрагменту стекла.

– Чего тебе? – донеслось приглушенно. В окна сторожки стучал дождь, и было очень холодно, при каждом слове изо рта вырывался пар. Бабка поплотнее закуталась в бушлат и сняла очки, воззрилась на посетителя бледно-зелеными глазами.

– К главврачу надо, – заявил Илья. – Поговорить и сразу назад. Племянник у меня больной, хочу посоветоваться. А то на людей уже кидается, пекинеса нашего чуть насмерть не загрыз, хомячком об стену кинул, еле отскребли. Хомячка, понятное дело, не племянника. Таблетки не помогают, уколы тоже, я его боюсь, собака и родители тоже. Совет нужен квалифицированный.

– Наш клиент, – понимающе кивнула бабка, грохнула чем-то внутри, и вертушка пришла в движение, крутанулась, больно ударила по голени.

Илья придержал железку, подсунул купюру в щель между стеклом и стойкой, шагнул вперед.

– Сюда его вези, здесь для таких, буйных, целое отделение, скучно твоему племяшу не будет! – продолжала охранница, подгребая купюру к себе, накрыла ее аляповатым журналом. – И санитары за ним присмотрят, и укольчики доктор назначит, и палаты оборудованы, а если заплатите, то и в отдельную можно…

«Отдельная палата! Точно, так оно и было, к гадалке не ходи!» Илья был готов расцеловать старуху. Черт, а мог бы и сам сообразить, что вряд ли Меркушев своего чокнутого братца в общем стаде держал, в отдельную клетку его упекли, для ВИП-придурков. Вот оттуда и надо начинать, с отдельной палаты в смысле, вопросики наводящие позадавать, глядишь, что и выяснится…

– По аллее прямо, потом желтый дом увидишь, но тебе туда не надо, тебе налево, в белый, на второй этаж! Там одна дверь, не заблудишься! – донеслось в спину напутствие подобревшей бабушки. Илья кивнул, вежливо помахал рукой на прощание и аккуратно прикрыл за собой дверь. Осмотрелся на крыльце и зашагал по мокрому песку липовой аллеи. Ду́рка занимала построенное еще до революции поместье богатого мецената и промышленника, последующие передряги, войны и смены власти обошли дом скорби стороной, и психи всех мастей могли невозбранно наслаждаться пусть захламленным, но все еще роскошным старым парком. Помещалась эта красота внутри затянутой по верху «егозой» коробки из бетонных плит, расставленных по периметру территории дурдома. Илье предстояло пересечь ее наискосок, прежде чем оказаться у цели.

Дождь и поднявшийся ветер к прогулкам не располагали. Илья прошагал мимо только-только выпустивших первые зеленые листочки вековых лип, свернул на прилегавшую к аллее чисто выметенную асфальтовую дорожку и пошел по ней. А сам не забывал посматривать по сторонам, но, как ни старался, не высмотрел ни в окнах, ни на покрытых свежей вперемешку с бурой травой газонах ни одной живой души. Проехала по дороге к воротам белая «Газель» – и все, снова только ветки лип шевелятся над головой да летит в лицо мелкая морось. Желтый дом остался справа и позади, прямо по курсу за стволами деревьев показалось белое трехэтажное здание явно постройки если не позапрошлого, то самого начала недавно минувшего века. Широкое крыльцо с узкими стертыми ступенями, три колонны с затейливыми капителями подпирают крышу, узкие окна, толстые стены, вблизи оказавшиеся кирпичными и по чьему-то приказу небрежно покрытые нетолстым слоем белой краски. Дверь оказалась под стать мощным, в несколько рядов кирпича, стенам, Илья открыл ее со второй попытки и оказался в пустом гулком холле. О славном прошлом дома-усадьбы напоминали только высокие сводчатые потолки да узор из мелкой белой и коричневой мозаичной плитки на полу под ногами. Зато здесь была жизнь – навстречу Илье неторопливо шел невысокий пузатый мужичок в черной форме с точно таким же шевроном на груди, что украшал телогрейку доброй бабушки-охранницы. Выглядел мужичок возмущенно и заинтересованно одновременно, Илья томить его ожиданием не стал, шагнул навстречу и заговорил первым:

– Мне с врачом поговорить надо. По поводу родственника, хочу его к вам на постой определить. Буйного, – на ходу поменял он заготовленную накануне легенду и умолк, завидев, как охранник резко сбавил прыть и задумался на полпути.

– Буйного? – проговорил он врастяжку. – Я даже не знаю, у них вроде забито все. Сезон же наступил. – Он повел круглым, тщательно выскобленным подбородком в сторону окна. – Весной и осенью от клиентов отбоя нет, пачками привозят. Обострение, – с умным видом заявил он.

– Я заплачу́, – обнадежил дядьку Илья, – сколько надо. Только избавьте недели на две хотя бы…

– Курс лечения два месяца, – с профессорским видом оборвал его охранник и показал в сторону широченной мраморной лестницы с коваными, выкрашенными мерзко-зеленого цвета краской перилами. – Главврач у себя пока, поговорите с ним.

Кабинет главврача дома скорби помещался в самом конце узкого длиннющего коридора. Заведовала хозяйством приятная брюнетка лет сорока пяти, она пригласила Илью присесть, внимательно выслушала и, помедлив с полминуты, согласилась:

– Привозите. Но предупреждаю – если в частном порядке, то исключительно на платной основе. Бесплатно только по направлению психиатра или по показаниям…

– Платно, платно, – немедля согласился Илья. – Только вот что, такое дело… Он у нас… странный немного.

– Я поняла, – сказала врач. – Странные люди – это наш профиль. Привозите, не сомневайтесь. Уколы, витамины, прогулки на свежем воздухе под присмотром обученного персонала пойдут на пользу вашему племяннику.

– Не в этом дело. – Илья покосился в окно, по которому снова стучал дождь. – Дикий он у нас, необщительный. Родных терпеть не может, а уж про чужих и подумать боюсь. Вдруг покусает кого, что тогда?..

– Не покусает, – решительно развеяла его сомнения врач. – У нас еще пока никто никого не покусал, есть множество способов фиксации, знаете ли. А если средствами располагаете, то отдельную палату могу предложить. Но это по отдельному прайсу.

– Вот, вот! – обрадовался Илья и потянулся к внутреннему карману куртки, достал деньги. – Об этом я и говорю. Сколько?

Вместо ответа женщина подняла со стоявшего на столе телефона трубку, позвонила какой-то Ире, поговорила с ней пару минут и улыбнулась Илье, закончив беседу.

– Палата свободна, если оплатите сейчас, то мы ее за вами зарезервируем. Не лично за вами, а за больным. Привозите хоть сегодня, хоть завтра. Посмотреть желаете? Заведующая отделением вам покажет.

Илья желал, объяснив свой порыв исключительно заботой о любимом скорбном рассудком племяннике. Распрощался, получив наставление, как добраться до лечебного корпуса, и откланялся, едва ли не бегом направился к тому самому желтому дому. Но по пути опомнился, пошел степенно, как и полагается состоятельному клиенту, не обращал внимания ни на дождь, ни на резкий холодный ветер, жутковато свистевший в полуголых еще кронах старых деревьев.

В желтом доме было тепло и весело, пахло хлоркой, лекарствами и едой. Дверей в холле оказалось две, и каждой из них можно было легко заменить городские ворота небольшого средневекового поселения. Охрана тоже оказалась серьезнее, дальше развесистого цветка в деревянной кадке Илью не пустили два крупных молодых человека, один не сводил с посетителя взгляда, пока второй дозванивался той же Ире, именуя ее Ириной Николаевной. Высокая краснолицая женщина в белом халате появилась еще через несколько минут, выплыла из-за левой двери, оглядела Илью с головы до ног и вежливо пригласила:

– Пойдемте, покажу вам наши условия. Надеюсь, вашему брату понравится.

– Племяннику, – поправил ее Илья, – родному. Шизофрения у него, сопровождается импульсивными, неожиданными поступками. Я его сам боюсь…

– А не надо было запускать, – наставительно бросила через плечо. – Если бы сразу привезли, мы бы обострение мигом сняли, потом поддерживающая терапия, потом, глядишь, и домой бы ваш племянничек поехал. А то доведут до крайности – и к нам: спасите, помогите, он на нас с ножом кидается…

– И много у вас тут таких? С ножом?

Они шли по просторному коридору мимо наглухо закрытых дверей. И чем дальше, тем острее он чувствовал, что попал не в больницу, а на зону, в тюрьму. Двери металлические или деревянные, но очень толстые, в каждой – по огромному, размером с блюдце, «глазку», молчаливые молодые люди в грязно-белых одеждах провожают посетителя изучающими взглядами, от которых по хребту невольно пробегают мурашки. «Способы фиксации…» Илья догнал завотделением, пошел рядом с ней.

– Сейчас немного, – отозвалась та, – но встречаются. Два года назад или больше, уже не помню, был тут у нас… пациент. Слава богу, надолго не задержался, избавили нас от него, увезли, хоть по показаниям ему профильный стационар пожизненно показан.

Из-за двери, мимо которой они проходили, послышался то ли вой, то ли плач – тонкий, жалобный, словно забытый под дождем щенок скулит-жалуется на свою судьбу. К нему присоединился второй, третий, хор перекрыл жуткий каркающий хохот, потом отдельные звуки слились в низкий протяжный гул. Завотделением обернулась недовольно, Илья тоже повернул голову и увидел спешивших к двери нехорошей палаты санитаров. Ирина Николаевна мельком глянула на посетителя и ускорила шаг, торопясь поскорее миновать неприятное место.

– Вы не переживайте, – проговорила она на ходу. – В том крыле тихо и спокойно, это здесь общая палата, а там… За окном птички по утрам поют, воздух свежий, и санузел свой имеется, пост дежурного врача рядом, если надо – сиделку дадим, чтобы никуда от вашего племянника не отходила…

– А тот, ну, с ножом который, – осторожно вернул ей прежний ход мысли Илья. – Он тоже в общей лежал?

– Нет, что вы. В отдельной, конечно, я ее вам сейчас и покажу. Все удобно, все чисто, можете сами убедиться…

Завотделением снова принялась перечислять преимущества одноместной камеры и расхваливать ее преимущества перед общей, Илья молча слушал, раздумывая, как бы вернуть разговор в свою сторону, пока они не добрались до цели. Время поджимало, они уже повернули два раза, гул и вопли за спиной стихли, пропала даже вонь от хлорки, пахло только дождем из приоткрытых окон.

– Вы говорили, что забрать можно будет, – придумывал он на ходу, видя, что впереди уже маячит глухая торцевая стена коридора. – А этого, что раньше тут лежал, тоже домой увезли? И дальше что – уколы, таблетки?

– Да какое там – домой! – Ирина Николаевна остановилась перед последней дверью – обычной, из белого пластика, зазвенела немаленькой связкой ключей, выбирая нужный. – Если бы домой… в монастырь его увезли. Не думаю, что это хорошая идея, там человек вряд ли получит квалифицированную помощь, в его состоянии госпитализация необходима по социальным показаниям. Он опасен для окружающих, а из него собрались бесов изгонять… Здесь недалеко монастырь большой, знаете, наверное, паломники к святым мощам старца со всей страны едут, из-за границы, кстати, тоже. И вот в этом-то монастыре с недавних пор мощный экзорцист подвизается, народ к нему толпами валит, бесноватых исцелять везут, чуть ли не целый санаторий там организован. А из них половина, если не больше, – наши клиенты, еще процентов сорок тетки истеричные с гормональными возрастными нарушениями да тихопомешанные. Вперед, в Средневековье, как говорится… Ну, родственникам виднее. Боюсь, что мы скоро снова их здесь увидим. Прошу вас.

Дверь распахнулась, Илья с порога оглядывал помещение. Довольно большое, светлое, очень чисто и тепло, кровать стоит у окна, на полу коврик веселенькой расцветки, на подоконнике цветок с широкими бело-зелеными листьями. Только с той стороны окно закрывают толстые прутья решетки, а с кроватной рамы свисают длинные ремни с пластиковыми пряжками. «Фиксация…» Илья шагнул в палату, открыл дверь в дальней стене. Точно, санузел свой, тоже просторный, хоть и совмещенный.

– Дежурство круглосуточное, медикаменты в наличии, персонал аттестован, – бубнила от дверей завотделением, не давала сосредоточиться. Но тут у нее зазвонил мобильник, женщина вышла в коридор и деликатно прикрыла за собой дверь, Илья остался один. Обошел палату еще раз, посмотрел в окно на мокрые от дождя стволы лип. Вот где отсиживался Меркушев-младший, вот где его прятали. От чего, после чего, почему так быстро забрали и, главное, куда отвезли…

– В монастырь, – негромко повторил Илья, осматриваясь в действительно удобной палате. – Бесов изгонять. Кто из них умом тронулся, я не понял… Валерка? Его брат? Или оба сразу? Это ж надо вообще мозга не иметь, даже спинного… Галлюцинации и паранойя с непрерывным течением. Такой по башке топором даст, и ему ничего не будет, ибо галлюцинации… На бесов все свалит.

– Ну что? – возникла в дверях Ирина Николаевна, она приветливо улыбалась посетителю и крутила в пальцах телефон. – Берете? Вам на сколько – месяц, полтора?

– Я не знаю, – сказал Илья. – А на сколько надо? Сколько… лечение длится?

– Кому как. – Завотделением шагнула назад, Илья вышел за ней в коридор, смотрел, как та запирает дверь ВИП-камеры для богатых шизофреников, как убирает ключи в карман халата и поворачивается к посетителю. – Кому как. Кому две недели хватит на реабилитацию, кому и полгода мало. Курс – двадцать один день, сами думайте.

– Хорошо, как скажете, – ответил Илья. С минуту по коридорам мимо наглухо задраенных дверей шли молча, потом он решился, сформулировал кое-как и задал наконец давно рвущийся с языка вопрос: – И вот еще что, я вас спросить хотел. Если человек не болен на голову, в смысле не шизофреник, не псих, а просто… Один раз решил, что не хочет жить. И попытался убить себя. Его тоже… в общую палату положат? Где… ну, все эти?..

Проходили как раз мимо палаты с наиболее активными обитателями психиатрической больницы, поэтому Ирине Николаевне пришлось повысить голос:

– Нет, что вы, таким место не здесь, а в психосоматическом отделении. Тоже закрытого типа, конечно, и тоже при круглосуточном наблюдении. Но у них и препараты полегче, и режим другой, но тоже строгий.

– Строгий? – переспросил Илья, пытаясь вникнуть в смысл произнесенного в данном контексте слова.

– Конечно, а как же иначе? – искренне удивилась завотделением. – Человек пытался свести счеты с жизнью, следовательно, от него можно ждать чего угодно. Лечение недолгое, месяц, не больше, затем он наблюдается амбулаторно по месту жительства, но в случае повторения попытки самоубийства возможна принудительная госпитализация. И последующая постановка на учет к психиатру, разумеется. А при поступлении в больницу по любому поводу в графе «история жизни» всегда будет стоять запись о попытке суицида. Отношение медицинского персонала к таким больным будет, мягко говоря, специфическим. А вы как хотели?

Они уже спустились на первый этаж и шли через холл к цветку в деревянной кадке у входа. «Как вы хотели… Тварь ты, Меркушев, какая же ты тварь, все продумал. Сам или подсказал кто?» Илья вымученно улыбнулся радушной Ирине Николаевне, заверил, что предложение его всячески заинтересовало, обещал все обдумать и позвонить в самое ближайшее время. А еще лучше – явиться вместе с буйным родственником и передать его в руки опытного аттестованного персонала.

– Всего доброго. – Он вышел из лечебного корпуса и зашагал к липовой аллее, наискосок пересекая территорию психбольницы, подальше от воя и криков, поближе и побыстрее к выходу.

Добрался до будки на границе двух миров, кивнул старушке, с интересом смотревшей на него через прозрачную стенку.

– Нормально все, – заверил охранницу Илья. – Привезу племянника. Мне понравилось. Спасибо вам.

Снова накинул на голову капюшон, махнул бабке и выбрался наконец с территории безумия, вдохнул холодный сырой воздух и двинул к станции. И пока топал под колючим ледяным дождем на электричку, пока ждал ее и ехал один в пустом тамбуре, в голове у него крутилась одна мысль: что след слабый, дохлый, ненадежный, придурком с богатыми и тоже больными на голову родственниками мог быть кто угодно. Но не спросишь же в лоб: «А не Вадим ли Меркушев вам тут две недели мозги выносил? И не его ли братец-детоубийца, председатель великого и ужасного «Трансгаза», об убогом хлопотал?» Но деваться некуда, придется тащиться в этот монастырь. А что – запросто, хоть сейчас: легенда готова, деньги с собой, он просто пойдет по следам Меркушева или другого, неизвестного придурка, решившего лечить больного родственника по рецептам родом из семнадцатого века. Впрочем, это их дело, естественный отбор в действии, может, и загнется несчастный во время обряда, туда убогому и дорога. Но еще кое-что не давало покоя, грызла исподволь поганая мыслишка, не давала сосредоточиться и еще разок провернуть в голове результаты поездки в дурдом.

«Я не похож на паломника…» Илья смотрел на свое отражение в стекле, а перед глазами стояла фигура одетого в рванину изможденного старца с бородой до колен и посохом в руке, мрачно влачащегося по кривым колеям российского бездорожья. Крутилось в голове и невесть откуда возникшее и черт знает что обозначавшее «вериги», смутно имевшее отношение к изможденному постами и воздержанием старцу. Но Илья эти мысли загнал подальше, сосредоточился, излишние и никчемные сейчас подробности отринул, задумался о насущном. Ехать, конечно, и сейчас же, здесь две остановки на электричке, в Москве ему делать пока нечего. Если повезет, то через пару дней полковник Тынский доложит господину Меркушеву о поступлении на общий адрес концерна нового письма. Возможно, с новыми интимными подробностями Валеркиного жития. И этот Тынский, он в курсе забав своего хозяина или Гришина – его рук дело?

– В следующий раз спрошу. – Илья привалился спиной к двери, засунул руки в карманы, посмотрел на редких пассажиров в дверях. Трое вышли, двое вошли, негусто, что неудивительно – погода дрянь, рабочий день в разгаре, народу мало. Снова подняла голову ехидная мыслишка о внешности, отличающей паломника от обычного люда, но Илья загнал ее обратно. Главное – ввязаться в драку, а там поглядим.

Через два часа ранний вечер все расставил по своим местам. Монастырь с приютом для душевнобольных располагался в самом центре небольшого городка, а гостиницей для паломников служило недавно пережившее капитальный ремонт старинное здание с крохотными номерами-«кельями», окошками-бойницами и толстенными – Третью мировую выстоят, не шелохнутся – стенами. Стоило это удовольствие для провинции немало, не каждому паломнику монастырский приют оказался по карману, вот и пустовала почти половина второго этажа, куда постного вида нездорово-бледная, рыхлая «матушка» с ресепшен определила Илью. Досконально изучила его документы, кое-как, тыкая в клавиатуру одним пальцем, внесла ФИО постояльца в компьютер и выдала ключ. В тесном и душном номере обнаружилось все необходимое для жизни, и, как Илья успел заметить и прекратить волноваться без повода, среди постояльцев монастырской гостиницы преобладали люди самого обычного, невзрачного и чем-то скрытно озабоченного вида. Одеты скромно, неброско, ходят быстро, глазки в пол, шепчут что-то себе под нос, на встречных не смотрят. Мужики – как под копирку, с заросшими рожами и диковатым выражением глаз, тетки похожи на обиженных жизнью матрешек, прячутся под платочками и норовят побыстрее проскочить мимо соблазнов – как одиноких мужиков, так и открытой настежь двери в столовку при богоугодном заведении. Кормили, кстати, там неплохо, хоть мясного ничего и в помине не было, Илья вышел из гостиницы сытым. Постоял в небольшом, отгороженном от мирской суеты и забитой транспортом единственной центральной дороги небольшого города, скверике, посмотрел на тусклое золото куполов за белой монастырской стеной. И направился к площади, пересек выложенное брусчаткой пространство перед воротами, оказался на территории монастыря. Впереди высился огромный старинный пятиглавый храм, справа и слева тянулись стены с прилепившимися к ним палатками и магазинчиками, сновали люди – простые, обычные и среди них – важные, как селезни в брачный период, – люди в черном. Пути мирян и «братии» не пересекались, каждый шел своим курсом, заблаговременно уходя в сторону, дабы не впасть в соблазн или не оскорбить ненароком чьих-либо тонких чувств. Присмотревшись, Илья понял, что подобный порядок соблюдают абсолютно все, и призадумался – не открывая рта, будет непросто разузнать, здесь ли Меркушев прячет своего безумного братца, а если не здесь, то где именно.

Илья пошел дальше вдоль расписной стены длинного приземистого здания под плоской зеленой крышей, посматривал по сторонам, прислушивался к робкому шепоту тетушек и пришибленных мужиков. Они с благоговейным страхом смотрели на уходившие в серое небо купола и смутно различимые в подступавших сумерках лики под ними, крестились неловко и смиренно опускали глаза долу. Илья поймал на себе несколько не то чтобы подозрительных – изучающих взглядов и не сразу сообразил, в чем дело. Он ведет себя как турист – бредет праздно, глазеет по сторонам, только «мыльницы» на груди не хватает. «Не ваше дело!..» Не меняя выражения лица, он направился дальше, понимая, что если попытается соответствовать толпе, получится только хуже. Он уж и сам забыл, когда последний раз в церковь наведывался. Кажется, Лизу тогда крестили, теща настояла, до истерики дошло, он и сдался. И как все прошло – смутно помнит, в дверях стоял, а Лизка потом заболела, неудивительно – ей всего полгода было, и Ольга с дочерью почти месяц в больнице пролежала…

По ушам резанул не крик – жуткий низкий вой, даже рев, словно от боли орало крупное животное. Звук достиг самых низких нот, оборвался, захлебнулся где-то глубоко и снова взмыл, заметался среди мокрых стен, деревьев и каменных крестов небольшого некрополя между храмами. Илья остановился, закрутил головой, пытаясь понять, что породило этот вопль, а он набирал силу, креп, начиная с фальцета, переходил к басам, словно орал не один, а двое, мужчина и женщина. Но Илья никого не видел, кроме застывших, как и он, в недоумении паломников и черных теней «братии», торопившихся убраться куда подальше.

– Кликуша! – с ужасом и восторгом проговорила одна из оказавшихся поблизости «матрешек». – Бесноватая. Пошли посмотрим. – Она ловко подобрала подол длинной мешковатой юбки, схватила товарку-«матрешку» под руку и устремилась через толпу к монастырским воротам. Вслед за ней опомнились остальные, кинулись следом, и Илья остался один на один с мокрыми крестами чьих-то могил. «Кликуша. Бесноватая. Валерка увез своего брата из психушки, чтобы изгнать из него бесов. Мне туда!..»

Илья с опозданием бросился вслед за сообразившей, что к чему, толпой и к цели прибыл последним. Впрочем, представление только начиналось, разноголосый рев и утробный вой не смолкали, прервались лишь раз, пока он бежал к воротам, словно человек набрал побольше воздуха в грудь, и возобновились, да так, что Илье стало не по себе. Человек так орать не мог, не хватило бы сил, объема легких, давно бы лопнули, не выдержав нагрузки, голосовые связки. Но это был человек, женщина, как ему показалось с высоты бортика, на который пришлось взобраться, чтобы оказаться выше голов плотной толпы, лет сорока с небольшим. Очень худая, с впалыми щеками, глаза плотно закрыты, растрепанная, со сбившимся на шею платком, она сидела на нижней ступени каменной лестницы, обнимала руками поджатые, обтянутые цветастой юбкой колени и орала, глядя в стену прямо перед собой. Не орала – а выла на два голоса, словно в ней ожили одновременно два существа и каждое стремилось перекричать другое, тоже настырное, сильное, злое. Тетку мотнуло, она захлебнулась криком, качнулась раз-другой из стороны в сторону, не переставая орать, рывком вскочила на ноги и со всей дури влепилась лбом в стену. Толпа охнула и подалась назад, женщина умолкла на миг, раздался тихий хлюпающий звук, вой возобновился, а после очередного удара на стене появились темные пятна.

«Больные могут внезапно встать, побежать, впасть в состояние неистовой ярости, агрессии. Нередко могут наносить себе и окружающим телесные повреждения. Да это же шизофрения в чистом виде, ей галоперидол нужен и помощь обученного персонала. И фиксация…» Илья спрыгнул с бортика, ломанулся через толпу, неблагочестиво расталкивая паломников локтями, отдавливая ноги самым непонятливым или неповоротливым. Оказался у кликуши за спиной, схватил за локти и оттащил от забрызганной кровью из разбитого носа стены. И едва смог справиться с хилой на вид теткой – она выла и вырывалась с такой силой, как попавшая в капкан рысь или столь же крупная кошка. Илью передернуло при виде оскала на лице бесноватой. Он не давал повернуть ей голову, всерьез опасаясь ее острых мелких зубов. А вой был уже не бессмысленным набором звуков, тетка кляла его последними словами, да в таких сочетаниях, что большинство из них он слышал впервые в жизни, даже при своей достаточно насыщенной и богатой событиями биографии. «Бесноватая, точно!» Он уже и сам был готов поверить в этот бред, нельзя же не верить своим глазам и ушам, а также начинавшим затекать мышцам. Тетка билась в его руках, пыталась лягаться, толпа за спиной охала и подавала советы, Илья уже был готов повторить пару фраз с описаниями и направлениями из лексикона бесноватой, когда подоспела помощь. По лестнице, прыгая через ступеньку, мчались три чернорясых «брата» – крепкие, плотные, неуловимо похожие на тех, что бродили по коридору дома скорби, заглядывая в «глазки́» палат подопечных. Только одеты местные санитары не в белое, а так один в один. Подлетели, перехватили плюющееся, воющее на все лады существо, потащили вверх по лестнице, не без труда преодолевая сопротивление. Илья выдохнул, отошел в сторону и почувствовал, как его осторожно тронули за локоть. Повернул голову и на фоне расходящейся толпы увидел третьего «брата» – невысокого, с несерьезной курчавой бороденкой на круглой, раскрасневшейся после бега физиономии, возрастом тот был лет на пять-семь постарше первых двух.

– Ловко ты ее, мы еле успели. Не справляемся, наплыв большой, болящих много к отцу Никите притекает, а бесы святость чувствуют, себя показать рвутся, – говорил он скороговоркой, пристально глядя на Илью. – Сейчас святой водой ее покропят, молитовку прочтут, и отпустит ее недуг, успокоится, сердечная.

– Я привык, – отозвался Илья. – У меня племянник такой же, только не орет. К врачам возили – не помогло, сюда теперь привезти хочу. Я слышал, тут санаторий для больных есть. Если поможет, заплачу́, сколько скажете. – Илья вытер пальцы бумажным платком и ловко бросил его в урну, замолчал, смотрел на «брата» сверху вниз. Тот тщательно перекрестился, прошептал что-то неразборчиво, перекрестился еще раз и заговорил, глядя в сторону:

– Отец-настоятель должен благословить, а он уж полтора месяца как преставился. Нового пастыря ждем, неизвестно, когда и прибудет.

– А без благословения? За деньги? Сразу плачу́, наличными, – ускорял события Илья. «Брат» мялся, как школьница перед пожилым похотливым завучем, возводил глазки к небу и все рассматривал Илью – то исподволь, то пялился в упор.

Не торопясь, Илья достал из кармана куртки небольшую пачку купюр, развернул ее, вытащил тысячную, подумал недолго, присовокупил к ней еще одну такую же, сложил и подал монаху. Тот протянул руку, отдернул, обернулся, крутанул головой влево-вправо, ловко сцапал деньги и спрятал их в широкий черный рукав. И уставился себе под ноги, только что не покраснел стыдливо.

– Ну так что? – торопил Илья не ко времени скромного монаха, и тот сдался.

– Ты где живешь?

– В гостинице, – качнул головой в сторону гигантского проема монастырских ворот Илья.

– Хорошо. Завтра сюда приходи, к надвратной церкви после заутрени, попроси матушку внизу, она тебя разбудит. Придешь – брата Исидора спросишь, это я. Я тебя сам отвезу, бесноватых здесь не держат, на подворье ехать надо. Тут недалеко, – заметив, что Илья собирается перебить его, заторопился Исидор, – минут пятнадцать. С отцом-экономом поговоришь, он там свое послушание несет. Если благословит – привози племянника. Спаси Господи.

«Брат» смиренно склонил голову и потопал к лестнице, ловко, по-женски, поддерживая полы длинной черной хламиды. Толпа у лестницы уже рассосалась, Исидор вкатился по лестнице вверх и пропал под резным деревянным навесом. Илья осмотрелся по сторонам, запоминая место. «Надвратная церковь…» Он поднял голову и сразу понял, о чем идет речь. Действительно, над воротами монастыря угнездилась надстройка с пятью узкими куполами, оттуда слышались песнопения и чей-то требовательный громкий голос, но слов Илья так и не смог разобрать, как ни старался. С местом все понятно, теперь со временем надо разобраться – утреня, заутреня: во сколько начинается и, главное, во сколько заканчивается? Не опоздать бы или раньше часа на два не притащиться, да еще и отоспаться надо и поесть как следует, черт его знает, что ждет его завтра и какие порядки этот отец-эконом у себя на подворье завел.

Подняться пришлось ни свет ни заря, разбудил Илью еле слышный деликатный стук в дверь, словно кошка скреблась. Так обычно поступала Фиска, если хозяева утром не торопились открыть дверь спальни и наполнить едой ее миску. Но деликатности ей обычно хватало на минуту, не больше, потом Фиска начинала требовательно орать и бодать створку. «Матушка» же поскреблась в дверь еще раз, прошелестела что-то благодатное и удалилась. Завтрак тоже не состоялся: Илья постоял пару секунд перед закрытой дверью «трапезной», прислушиваясь к признакам жизни изнутри, и вышел на крыльцо. После короткой пробежки на голодный желудок остатки сна испарились, пропали вместе с редевшим туманом, и «брата» Исидора Илья увидел первым. Тот шагал вдоль газонного бордюра, заложив руки за спину и глядя строго перед собой. Заметил Илью, шагнул ему навстречу:

– Деньги взял? Вот и хорошо, заплатить вперед надо, по уставу положено… – И повел Илью за собой.

По уставу так по уставу – спорить или возражать Илья не стал, уселся на заднее сиденье черной исидоровой «Тойоты», уставился в окно. «Брат» завел двигатель и взял с места так лихо, что машина сперва присела на задний мост, а потом рванула вперед с низкого старта. Пролетели еще полупустые, донельзя замусоренные улицы городка, проскочили переезд под зазвеневший над головой сигнал и мигавшие запретные огни, попетляли по кривым, совсем уж неприглядным улицам и вырвались за город. Исидор топил под двести, машина летела в крайнем левом ряду, ее заносило на встречку, но «брат» легким движением руки возвращал ее на сантиметр-другой вправо. Вопросов Илья не задавал, только смотрел по сторонам и издалека заметил пункт назначения – аэродром прибытия располагался за притаившимися в лесополосе невысокими бело-голубыми каменными стенами, из-за которых торчала невысокая, в цвет ограды колокольня. Ворота открылись как по волшебству, человек – по виду из паломников – поклонился машине, осенил себя крестным знамением и пропал из виду. Исидор припарковал «Тойоту» на площадке перед старым длинным двухэтажным строением, посмотрел в зеркало заднего вида.

– Подождать придется, – предупредил он Илью. – Ты пока тут походи, погуляй, я отца-эконома найду. Только далеко не уходи, отец Амвросий ждать не любит.

«Да пожалуйста!» Илья выбрался из машины, потянулся и пошел неторопливо по выложенной мокрой плиткой дорожке вдоль покрытых свежей травкой газонов к стене. Шаг, два, три – он остановился, принюхался подозрительно, вытянул шею. Да, так и есть, нос не подвел – от мощной каменной ограды немилосердно воняло канализацией. Словно прорвало где-то поблизости трубу и ее содержимое привольно растекалось… Непонятно где, потому что запах был, а содержимое отсутствовало – сколько Илья ни присматривался. И работы по ликвидации аварии не ведутся, ни людей, ни техники не видно. Да тут вообще никого не видно, только кусты, деревья и разноэтажные постройки – в центре подворья и «размазанные» вдоль стен. Илья развернулся, добрался до ближайшей развилки и повернул направо, оглянулся на ходу. Нет, по-прежнему никого, только стоит в стороне от ворот «Тойота», да прошмыгнули мимо нее две согнутые в благочестивом поклоне тени. Илья проводил их взглядом – не понять издалека, то ли мужики проскочили, то ли тетки, одежка длинная, темная, головы опущены, лиц не видно. Плохо дело, надо поговорить с кем-нибудь из местных, и поскорее, пока Исидор местного завхоза не привел, от него толку не будет. И еще – в сотый уже раз Илья внимательно осмотрелся по сторонам, делая вид, что изучает архитектуру «подворья», – если меркушевский родственник до сих пор здесь, то где-то поблизости должна быть и его охрана. Не взвод, понятное дело, но человека два-три точно имеются, больше – вряд ли, если что, один звонок – и из Москвы кавалерия на подмогу прискачет. Но на первый взгляд тихо все и пусто. А где их вообще держат, психов?

Илья миновал аккуратно подстриженные мокрые кусты, обошел их и остановился на распутье. Справа за стволами тонких березок помещались новенькие домики, с приятными, в цвет топленого молока стенами, Илья даже разглядел белые жалюзи на аккуратных чистых окнах, впрочем, опущенные и закрытые изнутри. Возможно, это и есть непосредственно «санаторий», но соваться туда пока не надо, на кой черт ему проблемы. Вот появится отец-эконом, под его прикрытием и двинем. А пока лучше вон туда наведаться, к странному, неправильной формы сооружению аккурат напротив бело-голубых стен трехъярусной колокольни. Илья решительно развернулся и зашагал в противоположную сторону. Сооружение приближалось, уже было видно, что впереди монумент из темно-красного мрамора и вкопан он в центр гигантской клумбы, пока еще пустой по случаю холодного времени года. Впрочем, ее уже начали облагораживать, вон человек спину гнет, землю копает, старательно копает, неторопливо.

Илья обогнул монумент, остановился с фасада, пригляделся. Точно плита надгробная, только… Он перегнулся через бронзовую цепь ограды и всмотрелся в золотые буквы, выбитые на камне. «Абонент выбыл из зоны обслуживания» – дальше шли фамилия, имя и отчество абонента, а также две даты, и разница между ними давала тридцать пять лет. Эпитафия и справочные данные помещались у правого края плиты, а всю левую часть занимало изображение абонента: молодой человек сидит на капоте «Мерседеса» и сжимает в руке мобильник. Одет юноша в полосатый костюм, рубашка распахнута, на груди красуется крест, да не простой, даже отсюда видно, что в мрамор вмурованы некрупные яркие камни.

«Не понял…» Илья вдумчиво прочел надпись еще раз, присмотрелся к изображению абонента и понял, что все, только что пришедшее ему в голову, ни в какие ворота не лезет и что догадку надо бы уточнить. Хотя бы у местного «садовника» в грязных резиновых сапогах и мешковатой рясе, тоже грязной, покрытой засохшей землей и, кажется, мелкими опилками. Явно чернорабочий, и точно не из меркушевской охраны, он просто задаст ему пару вопросов и все, это не вызовет подозрений.

– Простите, – Илья подошел к «садовнику», – я не понял… – Он показал на багровый в лучах вырвавшегося из-за туч солнца мрамор. – Это чья могила?

Рабочий мельком глянул на Илью, вывернул лопатой очередной пласт земли, раздробил его на части и вогнал штык в клумбу, надавил на ребро подошвой сапога. Откинул упавшие на лоб волосы, и Илья увидел, что перед ним еще довольно молодой крепкий человек, ему нет и сорока, глаза серые, внимательные, взгляд острый, уверенный, но и только. Выражение лица такое же постно-умильное, как у всех монастырских обитателей, но руки сильные, привыкшие к тяжелому труду. Да, руки… Илья заметил, как рабочий прячет под рукава «украшенные» синими татуировками пальцы. Понятно, тот еще паломничек… А ничего странного, самый большой криминальный улов именно в монастырях, потому что там под видом богомольцев какого только сброда не отирается – все, кому надо «отсидеться», в первую очередь бегут в монастырь. Богоугодных заведений по стране сейчас развелось, как блох на собаке, и что там творится с точки зрения законов человеческих и государственных – неизвестно…

– Дима Незнайка, – ровным голосом пояснил рабочий. – Завещал себя здесь похоронить, а отец-настоятель благословил. При жизни много жертвовал на монастырь, в помощи не отказывал, если просили, вот и покоится теперь в святом месте.

Человек перекрестился набожно и снова взялся за лопату, но Илья не отставал. Подошел поближе, спросил негромко:

– И что же случилось с этим хорошим человеком? Годков-то ему всего ничего было, я вижу, только жить да жить.

– Конкуренты проклятые погубили, – приглушенно ответил рабочий, – расстреляли его машину из автомата. И Диму, и телохранителя его, и водителя – все в «мерсе» сгорели.

«Понятно. – Илья снова любовался на памятник. – Дима, Дима, чем же ты промышлял еще каких-то десять лет назад? Героином торговал, вещевой рынок контролировал, торговцев дешевой водкой доил? Кому ж ты дорожку перешел, что в собственной машине тебя спалили? А попы – молодцы, мало, что с живого и мертвого деньги дерут, так еще и с воровского общака кормятся. Это вам не свечной заводик…»

– Местечко себе присматриваешь?

Илья обернулся на голос. Рабочий в грязной рясе докопал борозду и устроил себе перерыв, решив скоротать время в познавательной беседе.

– Какое там, – направился к нему Илья. – Где нам, грешным. Я с отцом-экономом поговорить хочу, о племяннике своем. Болеет он, сильно болеет, на голову слаб, – шепотом поделился своей бедой Илья. – Слышал я, что здесь таких лечат, вот и приехал…

Он замолчал, видя, как человек напротив согласно качает головой.

– Есть, есть, – подтвердил он, – много тут убогих, братья за ними ходят, как за детьми малыми. Вон там домики видел? – Он показал в сторону благообразных строений. – Там и живут, точно как в санатории. Кормят, поят, лечат, батюшки их духовно окормляют – благодать! – Мужик поднял лицо к небу, словно пытался скрыть слезы умиления.

«Отлично!» Илья тоже глянул сначала на уже почти расчистившееся от облаков и тумана небо, потом на полускрытые обелиском Димы Незнайки стены богадельни, проговорил негромко:

– Я слышал, что здесь даже родной брат Меркушева живет. Ну, того самого, что в «Трансгазе» главный. Это правда или врут люди? – Он пристально уставился на рабочего. Тот постоял еще, задрав голову, опустил ее неспешно и перекрестился под грянувший колокольный звон. И снова взялся за лопату, вогнал ее в сырой плотный пласт земли, налег на черенок, перевернул.

– Много у нас убогих живет, кому Бог посылает исцеление, кому нет, – пробормотал он себе под нос, Илье пришлось нагнуться, чтобы разобрать слова рабочего. – А чьи они родственники – нам неведомо, да и знать незачем.

И, больше не обращая внимания на любопытного «паломника», принялся перекапывать слежавшуюся за зиму землю.

«Мимо кассы…» Илья отвернулся и неторопливо побрел подальше от бандитского надгробия и неразговорчивого мужика в сторону небольшого, стоявшего на отшибе домика за резным деревянным заборчиком. Изнутри заборчик подпирала густая высокая живая изгородь, Илья шел вдоль нее, добрался до стены, от которой снова повеяло свежими нечистотами. Пришлось поспешно разворачиваться и топать обратно мимо резного штакетника и недавно зазеленевших колючих кустов. За ними раздался громкий, требовательный голос – кто-то говорил по телефону, и этому кому-то было немного лет. Забор и кусты сделали поворот, Илья оказался между затейливыми дощечками ограды и глухой стеной старого здания. Прошел еще немного вперед, запрыгнул на уступ в стене, заглянул через верхушки кустов. Двухэтажный коттедж примыкал к ним вплотную, половину стены занимало панорамное окно, за ним открывался вид то ли гостиной, то ли столовой. Огромной, просторной, с камином и здоровенной люстрой, свисавшей через люк в перекрытиях аж со второго яруса дома. Несмотря на солнечное утро, люстра ярко светилась, ее граненые подвески переливались, блестели всеми цветами радуги, искры падали на паркет и украшенные лепниной и позолотой стены. В камине горел огонь, перед решеткой стояли низкий столик и глубокое кресло, в кресле развалился светловолосый юноша. С капризным видом он покрутил в пальцах мобильник, бросил его на пол и задрал полы рясы. Из-под нее показались ноги, обтянутые черными же, украшенными многочисленными стразами и кружевами лосины, юноша повозился в кресле, аккуратно перехватил розовой резинкой тощую, но длинную, почти до колен бороденку и принялся красить ногти.

«Твою маму…» Илья влип спиной в стену, зажмурился, снова открыл глаза. Юноша в лосинах не исчез, как сон, как утренний туман, а, прикусив нижнюю губу, с упоением делал себе маникюр. Илья уже собирался осторожненько сползти с так кстати подвернувшегося выступа и по-быстрому убраться куда подальше, как обстановка изменилась. Юноша дернул головой, обернулся и вскочил на ноги, растопырив пальцы, замахал руками на ворвавшегося в каминный зал батюшку. Этот был велик, волосат и жутко расстроен, кинулся к юноше с мольбой в глазах, но тот замахал на него тощими лапками.

– Все, брат Амвросий, видеть тебя больше не хочу, не желаю! – щебетал «послушник» (или как он там правильно называется). – Блажь, блажь бесовская и соблазн! Не подходи ко мне больше, изыди! На, забери! – Он толкнул носком лакированного ботинка мобильник (надо думать, дорогущий и самой что ни на есть распоследней модели), трубка проехалась по паркету и уперлась в край рясы горообразного батюшки.

– Что ты, что ты! – заворковал тот, отпихнул куда подальше неприкаянный мобильник и двинулся навстречу монашку в лосинах. Тот отступал с визгами и криками, батюшка пер молча и сосредоточенно, выбросил вперед лапищи, сгреб мальчонку за грудки, рывком прижал к себе, наклонился, и парочка слилась в страстном поцелуе. Ноги у юноши подкосились, одна подвернулась, он пополз вниз, «большого брата» клонило следом, поцелуй перешел в партер, на полу началось сосредоточенное барахтанье и возня.

Илья почувствовал, как к горлу подступила тошнота, порадовался, что не успел сегодня позавтракать, очень аккуратно слез с выступа и едва ли не бегом рванул куда подальше, не разбирая дороги, по идеально чистым плиткам дорожек, по мокрой траве, по комьям земли. Опомнился едва ли не у самых ворот, обернулся на зов. У «Тойоты» стоял Исидор, размахивал рукавами, как гриф крыльями, звал к себе. Пришлось возвращаться, садиться в машину, чтобы уж окончательно доиграть роль богатого дяди раненного на голову племянника. Возникли серьезные опасения и за собственный рассудок, поэтому предложение немедленно покинуть «пустынь» Илья встретил едва ли не с восторгом. У Исидора зазвонил мобильник, он не успел сесть в машину, а так и болтал, стоя у открытой дверцы, а в салон тем временем просачивался характерный запашок – отходы жизнедеятельности «подворья» концентрировались где-то поблизости.

– Завтра приедем. – «Брат» наконец плюхнулся за руль, завел машину. – Сегодня отец Амвросий занят трудами непосильными, не до нас ему. Брат в канцелярии сказал, что завтра точно будет.

«Трудами. Еп. перный театр». Илья смотрел в окно, как послушник – обычный мужик в разномастном камуфляже и высоких ботинках – открывает ворота, кланяется «Тойоте». И, чтобы не молчать, спросил:

– А почему тут везде дерьмом воняет? Канализацию прорвало?

Исидор вывернул руль влево, вывел машину на шоссе и дал по газам, да так, что стрелка спидометра свалилась за сотню.

– По распоряжению отца-эконома все нечистоты сливаются прямо в речку в овраге за стеной. Батюшка благословил не строить нормальную канализацию, а жить, как в старину, – пояснил «брат».

«Ну да, ну да. В старину…» Больше Илья не произнес ни слова, думал только об одном – как бы не проколоться завтра, как пережить встречу с ревнителем старины, как сдержать тошноту и что делать, если организм откажется подчиняться. Ничего, надо просто немного потерпеть, результат того стоит. Если меркушевский братец все еще здесь, то в руках будет знатный козырь, жирный, окончательный, убойный, в конце концов. Если все подтвердится, то выкрасть шизофреника из «санатория» – плевое дело, а дальше… План родился сам собой, все получалось легко и просто. Разумеется, Меркушев пойдет на все, лишь бы спасти пусть чокнутого, но все же родного братца, будет сговорчивым и покладистым, согласится кое-что забыть и на что-то закрыть глаза. По самому большому счету Илья Кондратьев с ним в расчете, осталось последнее…

Второй половины дня и большей части ночи ему хватило, чтобы обдумать и перепроверить свой план, главная роль в котором отводилась Меркушеву Вадиму. Упор делался на родственные чувства – ведь что может быть прочнее в нашем зыбком мире?.. Проверить все еще раз, прикинуть, кое-что оставить на потом, чтобы обдумать еще раз… Спать Илья улегся далеко за полночь. А проснулся от торжественного оглушительного перезвона колоколов, в них били с таким усердием, что по всей гостинице звенели стекла.

– Новый отец-настоятель сегодня пожалует, – со слезами на глазах возвестила «матушка» с ресепшен. – Вот радость-то, вот радость!

И закрестилась так усердно, словно отгоняла мух. Илья направился к выходу. Новый настоятель – принесла же его нелегкая, не мог еще денек подождать. Ищи теперь этого Исидора… Кстати, во сколько они сегодня встретиться договаривались?

В воротах было не протолкнуться, все обитатели монастыря сбежались к белокаменной арке, дабы встретить нового главаря. Илья попытался пробраться через толпу, но быстро бросил эту затею, кое-как выбрался на газон, остановился за спинами толпы. Бесполезно, это безумие надо просто переждать, а уж потом искать способ вернуться на «подворье», на крайняк можно такси вызвать, дорогу-то он знает… Кстати, это мысль, жаль, что раньше не догадался.

В гуле, криках и звоне он различил гудки машин, приподнялся на носки. В ворота въезжали два блестящих черных лимузина в тонировке, причем первый, как издалека показалось Илье, был бронированный. «Майбахи» проплыли через ворота и остановились напротив стены древнего храма. Открылись дверцы, из машин вышли люди. Черное, белое, зеленое, золотое – все смешалось на крохотном пятачке, раздался восторженный рев толпы, ее отбросило назад, Илья едва успел отбежать от бордюра, взял немного вправо и оказался впереди процессии. Первым шествовал высокий с мрачным, жутко бледным худым лицом бородатый старик в черных одеждах, за ним еще двое таких же – изможденных, отрешенных, но помоложе и покрепче. А за ними, весь разряженный, как новогодняя елка, в блеске камней и одежде из дорогой яркой ткани шел тот самый юноша в кружевных лосинах. Правда, сейчас его облекала новая, блестевшая под солнцем золотыми нитями вышивки, мантия, но капризная улыбка и тощая несерьезная бороденка со вчерашнего дня никуда не делись. Молодой человек надменно поворачивался во все стороны, его высокий, тоже блестящий, причудливой формы головной убор покачивался в такт движениям нового отца-настоятеля. Следом топал зверообразный Амвросий, расталкивал пузом случайно оказавшихся на пути «братьев» рангом помельче, ни на шаг не отставал от юноши в высокой, расшитой золотом шапке. Подошел почти вплотную и ласково потрепал подопечного чуть ниже спины, разгладил лапищей ткань, зыркнул по сторонам. Кажется, кроме Ильи, этот маневр никто не заметил, толпа стонала в экстазе, гудели машины, звонили колокола, в глаза бил ослепительный солнечный луч. Прекратить, остановить этот кошмар, убраться куда подальше нечего было и надеяться, все это можно было только пережить. И отойти некуда, со всех сторон орут, подобно той кликуше, экзальтированные паломники, ревет молитвы братия, да так, что голова разламывается и уши вянут. И черт бы с ней, с толпой, с воплями, истериками и парой припадков, сразивших наиболее впечатлительных, хуже другое – дорога на «подворье» отрезана надолго, туда сейчас соваться нельзя. Назойливого просителя просто выкинут на радостях куда подальше; пока у них все успокоится, пока устаканится, пока выяснится, кому платить, – пройдет не один месяц, и этих месяцев у него нет. А это значит, что продуманный план летит к чертям, неизвестно, где брат Меркушева, а сам Валерка по-прежнему недосягаем. Недосягаем для переговоров, для шантажа и угроз обнародовать интимные и кровавые подробности из его прошлого. Значит, остается последнее, вернее, то, с чего Илья начинал, то, о чем подумал в первую очередь, когда решился на долгий обходной путь. «Меркушев, я убью тебя, пристрелю, как собаку, на глазах у твоей охраны. А дальше – разберусь, мне будет легче только от того, что ты сдох». Электричка остановилась, с шипением открылись двери. Илья невежливо отодвинул с дороги нагруженную кошелками женщину и первым выскочил на перрон Ярославского вокзала, зашагал вместе с толпой к метро.

Глава 2

Это было что-то вроде нокаута после хорошего удара: не хотелось ни думать, ни действовать, ни говорить. Впрочем, общаться все равно было не с кем, телефон с заветной сим-картой Илья не включал уже неделю, ибо незачем было. Паршиво признавать себя обойденным, привычка опережать службу безопасности «Трансгаза» если не на десяток шагов, то на два-три точно, сыграла злую шутку. Правда, в монастыре свинью ему не лично Тынский подложил, а высшие силы, но от этого не легче. Нет, можно выждать месяцок-другой, пока на «подворье» все уляжется и вернется в свою колею, но нет у него ни месяца, ни даже недели. Солнце светит, зеленая трава вовсю прет, листва заколосилась, а он пялится тупо в монитор или в окно, мерит комнату шагами да наматывает круги в парке поблизости – до одури, до мушек перед глазами, а все ради чего? Ради мысли умной, чтоб посетила наконец, осенила, ибо крутилась эта самая мысль в последнее время исключительно вокруг Валеркиных следов в Матрице и завела в тупик. Можно головой о стену побиться, можно назад возвращаться, можно подкоп рыть – все способы хороши, лишь бы из него выбраться. Или проводника найти, чтобы вывел на свет божий за умеренную плату. Хотя стоп, проводник как раз имеется и уж заждался, поди, истосковался в ожидании весточки.

«Меркушев, мне вот что интересно: галлюцинаторная параноидальная шизофрения, да еще и непрерывная, с прогрессирующим течением, – это у вас семейное? От папеньки-извращенца передалось или матушка постаралась? Или сосед два раза отметился? Персонал психушки номер пять братца твоего до сих пор вспоминает, в том смысле, что надеется его в гробу увидеть. Я их всячески понимаю и поддерживаю…» – и дальше еще строк десять в том же духе. Илья прочитал текст еще раз и отправил его по назначению, получил уведомление почтового сервера, что письмецо доставлено адресату. Расплатился на выходе из интернет-кафе, сбежал с третьего этажа и уже на улице включил мобильник-запаску. Ждать, пока подъедет «тревожная группа», не стал – достало это жалкое зрелище, в печенках уже сидит, надоело – и направился к перекрестку. На светофоре зажегся красный, Илья остановился позади небольшой толпы, приготовился ждать. Телефон ожил через рекордные одиннадцать минут, и номер, как всегда, не определился. Илья выждал три гудка, ответил после четвертого.

– Мы готовы обсудить с вами условия…

Вот день сурка, ей-богу. Они что – автоответчик поставили? Что за методы, что за манеры, в конце концов?

– Валерке в жопу свои условия засуньте, – предложил Илья. – А потом мне расскажете, как все прошло. Тынский, это ты? Чему тебя только в академии ФСБ учили? Или ты не закончил? Недоучка, что ли?..

«Автоответчик» заткнулся, собеседник взял паузу, и она неожиданно затянулась. Илья уже решил, что разговор окончен, но «отбой» пока не нажимал, перешел через проспект и шел вдоль домов к метро, когда с «той» стороны снова заговорили:

– У меня диплом с отличием, если это важно. Имелись в виду ваши условия. Говорите, мы готовы к переговорам…

– А Валерка где? – перебил Тынского Илья. – Я тебе в прошлый раз что сказал? Говорить буду только с ним, а ты никто, и звать тебя никак. Слушай, давно хотел спросить – Гришину Наташку ты убил? Если забыл – напомню: ее на рельсах нашли, после того как товарняк по ней проехал. В состоянии алкогольного опьянения. Не товарняк, понятно, а Наталья. Она же хозяина твоего тогда на даче застала, с девочкой… Или ты не в курсе?

Снова пауза, собеседник получил очередную плюху и срочно ищет вариант ответа. Подождем, потерпим, метро рядом, здесь выход с кольцевой станции, народу полно, вэлкам, ищите – фиг найдете его в толпе.

– Может, обсудим это при встрече? При личной встрече, если вы не против? – предложил полковник. – Не очень удобно вести такие разговоры по телефону, надеюсь, вы понимаете, о чем я.

«Конечно, понимаю. Штук пять, если не больше, микрофонов пишут сейчас любое мое слово, любой вдох и выдох, как и твои, Тынский, кем бы ты ни был. И вот так, в присутствии подчиненных, пусть даже притравленных на человека, признаваться в убийстве – да тебе проще застрелиться или под поезд сигануть, под товарняк. Результат гарантирован, проверено…» Теперь молчал Илья. Отошел в сторонку от огромной тяжеленной двери, через которую под землю и обратно рвался поток пассажиров, осмотрелся, приглядываясь к толпе, к подходившим к остановке маршруткам и автобусам, к машинам, вставшим в плотной пробке, перекрывшей проспект. «Встретиться хотите, на меня посмотреть, себя показать? Ладно, уговорили…» В голове формировался уже смутный, с расплывчатыми пока контурами новый план. Основные наметки появились вчера, а сейчас понемногу начинают вырисовываться первые подробности.

– Условия хотел? Вот тебе мои условия – я согласен на встречу, если на нее приедет сам Меркушев. Доволен?

По молчанию в трубке не понять – рад Тынский пусть крохотному, но все же успеху, впрочем, оно и неважно.

– Где, когда? Назовите место и время, – моментально отозвался полковник. – Я передам ваши пожелания Валерию Сергеевичу, но ничего не могу гарантировать.

– А ты постарайся. Напрягись, мозги включи. И сделай все, как я сказал. Ибо велик Интернет, и денег у меня хватит, чтобы вашу кодлу на весь мир ославить. И не только Интернет, за границей полно желающих порыться в грязном белье поставщиков природных ресурсов. А у меня вашего дерьма… В общем, ты меня понял. Денька через два-три в это же время мне перезвони, я место назову, где вас ждать буду. Все, Тынский, вольно. – И выключил телефон, не слушая, что там абонент бубнит напоследок в трубку. – «Место и время» – перебьешься, чтобы я тебе заранее рыбное место назвал. Знаю место, тебе понравится…

Этот район Москвы Илья знал плохо, хоть и бывал тут частенько. Пролетал мимо в бронированном фургоне, в прошлой жизни, пока сопровождал ценные и особо ценные грузы, наведывался в филиал одного из крупных банков, обеспечивая инкассацию. Рядом громоздятся старые кирпичные девятиэтажки, между ними выходит на поверхность труба теплотрассы, чтобы метров через тридцать скрыться за забором. Здесь четыре зимы назад он впервые увидел Мишку, тот вылез из-под бетонных плит над толстой, в обмотке, трубой и, как звереныш, смотрел на людей в форме. Перепугался до смерти, юркнул обратно и больше не показывался. А утром после смены Илья вернулся сюда, подождал, окликнул выбравшегося на свет божий пацана, шагнул ему навстречу. Тот среагировал моментом – молча рванул вдоль трубы, вскочил на нее, подпрыгнул, уцепился за выступы в кирпичном заборе и перемахнул на ту сторону. Илья сгоряча бросился следом и оказался на кладбище – огромном, старом, заросшем, с жутковатого вида памятниками из белого когда-то мрамора, с надгробиями и склепами, в одном из которых и отыскали потом менты Мишку. Уже после того, как жить они стали все вместе, мальчишка признался, что на кладбище ему жилось хорошо, там было много добрых людей, они приносили ему еду и даже иногда давали деньги. Днем он промышлял среди могил, а ночевать ходил на теплотрассу, где отдавал местным обитателям дневную выручку, за что его не выгоняли на мороз, а разрешали спать в тепле. В общем, кладбище выигрывало по сравнению с детдомом, давало тому сто очков форы, но Илья это безобразие в тот же год прекратил. И вот снова жизнь делает круг, приводит его к одной из исходных точек, с которой предстоит стартовать.

Теплотрассу он обошел стороной, сразу направился к забору. Неплохо, совсем неплохо, чахлые кустики успели основательно разрастись и прекрасно скрывают за собой все, происходящее на трубе. И забор чертовски хорош собой, не забор – мечта налетчика. Постройка старая, затейливой архитектуры – с кирпичными выступами, идущими вдоль забора «лесенкой», одно удовольствие по ней подниматься, что Илья и проделал, в минуту оказавшись на верхней кромке ограды. Внизу все обстояло не так благополучно, теплотрасса здесь уходила под землю, поэтому прыгать пришлось почти с двух метров, но на траву и мягкий дерн. Тогда-то, зимой, в сугроб летел, задумываться некогда было, а вот сейчас надо присмотреться. Но приземлился Илья благополучно, огляделся – нет, пусто, только просматриваются невдалеке позеленевшие от времени и дождей ангелы и вычурные памятники, а живых никого, что сейчас тоже совсем неплохо. Чумное, немецкое – кто только не обрел здесь покой за двести с лишним лет. Иноземцы, дворяне, герои почти всех войн прошлых и нынешнего столетий, актеры, врачи, мошенники, ученые – Илья пробирался между оградами, читал еле различимые, слившиеся с поверхностью камня надписи, с трудом разбирал шрифт, вышедший из употребления больше века назад. Миновал мощный, едва ли не до половины ушедший в землю, покрытый лишайником и мхом склеп, вышел на посыпанную песком дорожку. Странное место – центр Москвы, а людей не видно, и тихо так, аж в ушах звенит, словно провалился к чертовой матери огромный город, провалился в преисподнюю, как ему и было многократно предсказано…

Но нет – появилась на горизонте первая живая душа, даже целых две – издалека вроде женского пола, одеты во все черное, волосы дыбом, курят, спорят о чем-то хриплым матом. Постояли, побросали окурки и потащились куда-то в сторону, пропали в оживших по случаю весны, опутавших надгробия и памятники зарослях. Дальше места пошли людные, навстречу попадались и посетители, даже иностранного происхождения – несколько раз Илья невольно выхватывал в разговоре заморскую речь и даже понимал обрывки сказанного. То ли могилы своих предков господа из Западной Европы искать приехали, то ли, наоборот, давно нашли и ведут к ним дрожащих от любопытства соотечественников. А сам шел, ориентируясь не по приметам, по наитию, искал коллектор, о котором говорил ему Мишка, через который пацан неоднократно лазил и выбирался у железнодорожного полотна рядом со станцией, где полно и терминалов, и вагонов, и составы на путях стоят длиннющие, с километр, если не больше. Звучало все это заманчиво, но нуждалось в проверке, поэтому Илья быстро шел по дорожкам, не обращая внимания на окружающие красоты. Проскочил воздушную беседку под небесно-голубым куполом, подивился размеру толпы, это сооружение окружавшей, и двинул дальше, раздумывая на ходу, что бы увиденное могло означать. Дорога шла под уклон, привела к овражку, на дне которого и обнаружилась зарешеченная труба. Пряталась она за особо жуткого вида полуразваленным склепом, ровесником самого кладбища, и, возможно, поныне хранившем в себе кости москвичей, умерших от чумы еще в шестнадцатом веке. Задумываться об этом Илья не стал, достал из рюкзака купленную накануне за копейки куртку, натянул ее поверх своей и боком пробрался между кем-то заботливо выдранным металлическим прутом решетки и бетонным боком коллектора.

Высокие ботинки пригодились, хоть воды на полу было и немного, зато хлама – хоть отбавляй. Стараясь не шуметь, Илья раскидывал с дороги что помельче, крупные завалы, например, из колес «КамАЗа» или холодильника, обходил стороной, обтирая курткой покрытые рисунками и надписями стенки коллектора. Свет померк, под ногами хлюпало сильнее, воздух стал влажным, запахло гнилой органикой. Глаза привыкли к полумраку, Илья перешагнул основательно обглоданный крысами собачий труп, невольно спугнув стайку грызунов. Те шарахнулись в темноту, из виду мигом исчезли их мерзкие голые хвосты, Илья чертыхнулся и пошел дальше, не забывая оглядываться. Нет, никто не последовал его примеру, под землю не полез, предпочитая осматривать могилы сверху. «Они же тут, рядом лежат…» По спине пробежал противный холодок, подвело желудок, и Илья невольно ускорил шаг. Ничего, он уже близко к цели, уже подрагивает «пол» и «потолок», уже слышен ритмичный грохот. Прав Мишка, станция близко, знать бы еще, чем он там занимался, паршивец… Даже думать неохота, что пацан бродил здесь один, зимой, и лет ему было меньше, чем теперь. Когда он снова в детдоме. И Лизка тоже. А Ольга…

Последние несколько метров он действительно пробежал, шел на грохот и лязг над головой, дорога пошла вверх, вывела под низкую бетонную крышу над деревянной дверью. Приоткрытой, слава те господи, видно, что норой пользуются, народная тропа под землей не зарастает. Оно и видно по надписям на стенах, по запаху, по груде тряпья на полу, по кострищу рядом, еще теплому, – похоже, жильцы недавно покинули логово и разбрелись на промысел. Вот и славно… Илья толкнул створку и едва успел убраться назад, отшатнулся к стене. Поезд летел, казалось, ему навстречу, в глаза бил луч прожектора над кабиной машиниста, рев гудка оглушил, да так, что Илья не слышал даже грохота колес. Постоял, выждал, пока успокоится дыхание и сердце, выглянул еще раз. Да, надо быть осторожным и смотреть в оба – старая будка расположена точнехонько между колеями, пути сходятся здесь едва ли не вплотную, и можно легко угодить под состав. Зато, если выжил, беги на все четыре стороны, и фиг кто найдет тебя в этой мешанине вагонов – поездов стоит полно, станция грузовая, движуха не прекращается ни на минуту. Только по сторонам поглядывай, от преследования уйти – как два пальца об асфальт…

Обратный путь занял ровно восемь с половиной минут – Илья специально засек время, а когда выбрался наружу, сбросил перепачканную куртку и оттер травой грязные ботинки, осмотрелся повнимательнее. Так, запоминаем – забор справа, скорбный, преклонивший колена ангел слева, коллектор точно по центру между двумя отправными точками. А Тынского с его сворой можно пригласить, к примеру, вон туда… Илья шел обратно и на кладбищенские достопримечательности обращал теперь самое пристальное внимание. Остановился, залюбовался на шикарный, покрытый пятнами лишайника и темными потеками выбитый в камне женский профиль. «Красотки какие в прошлом веке жили…» Илье удалось разобрать на камне имя: Зоя Искрина и что-то вроде «балерина императорского театра…» и «от роковой любви…». Руки на себя наложила, к гадалке не ходи. Влюбилась, поди, по уши в гусара, а он поматросил и к цыганам сбежал. А балерина, как и положено трепетной особе творческой профессии, измены не пережила, отравы наглоталась – и привет, внизу земля, сверху камень. Сто двадцать лет простоял, если от последней на памятнике цифры считать. Вот сюда-то Тынского и пригласить, в музеи, поди, не ходит, пусть хоть тут на красоту полюбуется. А самому вон с той стороны подойти, в прогулочном темпе, пользуясь тем, что господин начальник службы безопасности «Трансгаза» сам не знает, кого ищет. И вряд ли тут снайперов по периметру рассадит, и Меркушева сюда не потащит, ибо, как сам сказал, гарантировать ничего не может. Но когда кодла его поредеет и тут ляжет, сговорчивым станет, а с простреленным коленом и дулом у башки вообще покладистым и отзывчивым. Вот тогда и поговорим, вместе подумаем, как дальше быть.

Илья еще раз осмотрелся на местности, прикидывая пути подхода-отхода, еще раз прошелся до коллектора с нехорошим могильником по соседству и обратно и направился к выходу с кладбища. Вышел через старые, содержащиеся в идеальном порядке ворота и пешком направился к метро

– Вы просили перезвонить, – через два дня напомнил о себе полковник из службы безопасности «Трансгаза». Илья крутил колесо мыши, смотрел на страницу новостного портала и прислушивался то к дыханию собеседника в телефонной трубке, то к выстрелам позади и слева. Два оболтуса явно школьного возраста вместо уроков с упоением резались в «стрелялку», грохотало так, что поневоле хотелось пригнуться и проскочить опасный участок.

– Ага, – отозвался Илья, – просил. В общем, приходи. В полночь к амбару. Шучу, шучу, не плачь. На кладбище тебя жду, на старом кладбище, где бродят неупокоенные тени невинно убиенных.

– Смешно, – среагировал Тынский. – Очень. Чьи тени?

– Известно чьи. Ты списочек мой самый первый читал? Молодец, вот и поинтересуйся у своего хозяина – кто такие, когда и как умерли, почему? Интересно, что он тебе ответит?

– Может, подробности обсудим при встрече? – вкрадчиво поинтересовался полковник, Илье почему-то послышалась усмешка в его голосе. «Ржешь, паскуда? Ничего, скоро тебе еще веселее будет».

Илья со злостью крутанул колесо мыши, страница поехала вниз, новости обновились, появились новые картинки.

– Так что? – торопила трубка. – Место назовите. И время.

– Я же тебе сказал – кладбище, – повторил Илья. – Старое немецкое кладбище в Лефортово. Найдешь памятник балерине Зое Искриной… а мне плевать, как найдешь. Стойте там вместе с Валеркой, ждите меня. Один-то он точно не придет, должность не позволяет. Я сам к вам подойду.

– А время…

Последних слов Илья не расслышал, застыл, забыв про «висящего» на проводе Тынского, читал коротенькую заметку из раздела «Спорт». Прочитал, осознал, перечитал еще раз и грохнул мышью по коврику так, что прогульщики разом обернулись на него, причем один лишился сразу нескольких очков здоровья и брони.

– Время, – зудел из трубки Тынски, – время и дату назовите…

«Да пошел ты…» Илья приник к экрану. «Первый в этом сезоне заезд Большого Московского скакового дерби состоится в ближайшее воскресенье. По традиции в нем примут участие все лошади, занимавшие призовые места в прошлом сезоне. Одним из фаворитов считается жеребец чистокровной верховой породы по кличке Норд Стрим, собственность пожелавшего остаться неизвестным господина из Арабских Эмиратов, и ахалтекинец Мортимер, владельцем которого является председатель совета директоров «Трансгаза». Память вмиг подкинула картинку – несколько строк из собственноручно собранного досье и фотографию оттуда же, он ясно видел перед собой и довольно оскалившегося Меркушева в обнимку с лошадью. «Мортимер – один из несомненных фаворитов предстоящих заездов. Присутствие хозяев на скачках и последующий «душ» из шампанского для победителя давно стали традицией…»

Илья покосился на пацанов и аккуратно вернул мышь на коврик. Вот оно, вот самый короткий путь к башке, сердцу и потрохам Меркушева! Мортимер – фаворит, а по традиции хозяин лично мочит победителя в шампанском! И до воскресенья осталось всего ничего, четыре дня, но можно многое успеть! Это верняк, стопроцентный шанс, без кидалова, без обмана, Валерка точно будет на ипподроме, это протокольное мероприятие, ему положено… Черт, как все легко, он даже не ожидал и забыл про эту гнедую скотину стоимостью с груженый нефтяной танкер…

– Время, – настаивал Тынский откуда-то из-под стола, – вы не назвали…

– Потом. – Илья поднялся на ноги и направился к выходу. – Давай в понедельник, что ли, мне перезвони. Некогда мне, дело срочное появилось. Все, отвали.

Илья выключил телефон и вышел из интернет-кафе, двинул к остановке маршруток. И уже из окна «Газели» заметил и черную приземистую иномарку на тротуаре, и двух невзрачных неторопливых ребят, выбиравшихся из нее, и третьего, топавшего прямиком к стойке администратора клуба.

В холле ипподрома было просторно и светло, как на вокзале, и само помещение покоряло размерами и полным мрачной пышности декором периода расцвета социализма. Мрамор стен, мозаичный пол, лепнина под потолком, кованые люстры с фарфоровыми светильниками внушали восторг и трепет. И было холодно, гораздо холоднее, чем снаружи, – за ночь московская весна одумалась, и уже утром стало понятно, что день будет жарким. Илья осмотрелся в огромном гулком помещении, дошел до высоченных закрытых дверей с указателем на стенах по обеим сторонам «Выход на трибуны» и от них направился прямиком к кассам. Три окошка были закрыты, за четвертым где-то далеко раздавались голоса и смех, но так далеко, что появления Ильи никто не заметил. Зато за стеклом пятого окошка скучала довольно миловидная зеленоглазая барышня, заметила Илью и оторвалась от созерцания монитора.

– Мне билет, – начал Илья. – На воскресный заезд. В первый ряд.

Про первый ряд он сказал просто так, решив, что главное, не привлекая к себе внимания, попасть на трибуны, а там уж он разберется.

– Первый ряд закончился, – огорчила кассир, сверившись с планом мест на мониторе. – И второй, и третий, и все остальные. Простые только остались, на вход.

– Как – на вход? – не понял Илья. – Как в зоопарк, что ли?

– Примерно, – улыбнулась барышня и поправила в волосах тонкий черный ободок с бабочкой из стразов. – На вход – значит, без места. На трибуну вас пустят, но весь заезд придется стоять.

– Давайте! – Илья потянулся за деньгами и через пару минут получил документ на вход. Заезды, судя по нему, начинались в одиннадцать утра в ближайшее воскресенье, и место действительно не было указано, в одноименной графе стоял прочерк. Илья расплатился, спрятал билет, но уходить не торопился. Было еще кое-что, вернее, основное, то, за чем он сюда и приехал. Но не спросишь же в лоб: где будет сидеть сам Меркушев, понятно, что не на общих местах, но хотя бы приблизительно. И сам не знал, с чего начать, в общем, выглядел жалко и беспомощно.

– Что-то еще? – заметила его сомнения кассир. Она уже проявляла нетерпение и откровенно таращилась в монитор, Илья видел край зеленого поля и яркие прямоугольники на нем: девушку целиком и полностью занимал пасьянс «косынка». К тому же в холле показались еще несколько человек, направлялись они прямиком к кассам, поэтому Илья заторопился:

– Я вот что узнать хотел. Вот скачки, лошади. А где…

– Ставки принимает тотализатор. От входа налево до конца, там увидите.

Диалог оборвался, Илья уступил место у окошка подоспевшим любителям лошадей, сам направился в указанном направлении. Добрался почти до входных дверей, глянул на сонного вахтера, подпиравшего спиной стену, взял левее и зашагал по идеально ровному, с узором из разнокалиберных квадратов и прямоугольников полу. И действительно, увидел, ошибиться было сложно. Те же окошки в беломраморной стене, только над ними мониторы с бесконечным количеством строк, и народу уже погуще, стоят вдоль стен поодиночке и группками, переговариваются негромко. Обернулись, оглядели вновь прибывшего и вернулись к своим делам – зашушукались, зашуршали бумагами, Илья заметил, что в руках у людей мелькнули и тут же пропали довольно крупные купюры. Сам он азартные игры терпеть не мог, не играл даже в дурака, и что сейчас делать, откровенно не знал. Поэтому обошел игроков, остановился перед закрытым окошком с монитором над ним, уставился на экран. Ничего не разобрать, написано латиницей, вроде клички лошадей и фамилии жокеев, дальше набор цифр, и что они означают – непонятно. А надо в этом как-то разобраться, черт его знает, вдруг пригодится. Придется вникать… Илья отступил на пару шагов назад и едва не сбил с ног деда. Тот страдальчески щурился из-под очков на череду строк и, кажется, не заметил, что ему наступили на ногу.

– Ничего, ничего, – пробормотал дедок в ответ на извинения Ильи. – Не понятно ничего, раньше так просто было, когда «с рук» играли. Ты на кого ставишь?

– Не знаю, – честно признался Илья, умолчав пока, что ставку делать он не собирался, планы у него совсем другие, и вообще ему тут делать нечего, явно в тупик забрел, надо выбираться.

– На призовое место ставь. – Дед стащил с носа очки и положил их в карман плаща. – А лучше на шоу, показ то есть, деньги получишь, если лошадь любое из трех первых мест займет. Или «аккумулятор», на лидеров во всех трех заездах сразу…

Илья ничего не понимал, но продолжал слушать деда, одновременно приглядываясь к строкам на мониторе. Кое-что становится понятным, вон он, Мортимер, третьим почему-то идет, перед ним Джасил – какая-то или какой-то, а первым тот самый Норд Стрим.

– А если первое? – уточнил у старика Илья. – Я на победителя хочу…

– На фаворита, – нравоучительно поправил его старик. – И только на одну лошадь. Рискованно, если заранее не знать, все проиграть можешь. Я один раз так поставил, давно было, и не только я, все в фаворите уверены были, а его жокей на финише придержал. Сто рублей потерял, советских, – пожаловался доверчивому слушателю старый игрок.

– А я и так знаю, кто фаворит, – заявил Илья. – Мортимер, конечно, чего тут думать. Ставь, дед, не ошибешься, денег кучу заработаешь, неплохая прибавка к пенсии…

Он осекся, видя, как старик качает лысой, в обрамлении седых тонких волос головой и даже морщится, словно кислого наелся.

– Дохлый номер твой Мортимер, – авторитетно выдал дед. – Не потянет он, ты его результаты в прошлом сезоне видел? Вот, а я видел. Третьим придет в лучшем случае или четвертым. Ну, может, вторым, – сделал поблажку дед и задрал голову на монитор.

«Что значит – дохлый? Почему дохлый? Сам ты дохлый…» Ничего умнее в голову не приходило. Он же, Мортимер, реальный фаворит, все об этом только и пишут… Или врут?

– Сволочи! – Илья бессмысленно глазел на монитор, на небольшую толпу под расписанием скачек, на хитрого дедка. Тот извлек из кармана плаща потрепанный блокнот и карандаш и уже прикидывал что-то, складывал и делил в столбик.

– А кто тогда фаворит? – как можно спокойнее спросил Илья. Нет, ни третье, ни второе места его не устроят, нужно только первое, только победа, нужно, чтобы Меркушев вышел из-под «зонтика» охраны и хоть на пару минут оказался на виду, дальности выстрела «ТТ» хватит, чтобы прострелить господину председателю совета директоров башку.

– Так вот же! – Дедок, не глядя на Илью, ткнул карандашом в сторону монитора. – Первая строка. Норд Стрим, на него ставь, не прогадаешь. Я бы поставил, но пенсия маленькая…

– Почему он? – не сдавался Илья, снова чувствуя в себе нараставшую злость. Снова пролет, снова мимо – чертов Мортимер на поверку оказался лузером, упорно крутился в голове финал старого анекдота, где пришедшая последней лошадь говорит поставившему на нее последние деньги игроку: ну извини, ну не смогла я…

«Я тебе не смогу!..» Илья был готов подтолкнуть задумавшегося деда, но тот выдержал паузу и многозначительно произнес:

– По результатам прошлого сезона, естественно. Мортимер ему не соперник, Джасил тоже – слабовата пока. Может, в следующем году, но не в этом точно. Я, наверное, и не доживу…

Дед снова принялся копаться в блокноте, шуршал страницами, Илья смотрел то в окно на разросшуюся сирень, то на монитор. Обстоятельства изменились на глазах, планы приходилось перекраивать на ходу. В воскресенье на финише Мортимер должен быть первым – это не обсуждается, надо ему помочь. Уж больно жирная и вкусная наживка этот гнедой трехлетка, Меркушев клюнет, он просто обязан облить фаворита шампанским, прежде чем сдохнуть с пулей в башке.

– Слушай, дед!

Старик задрал голову и вопросительно уставился на Илью светло-голубыми глазами.

– А лошади сами… ну, где они? Где их держат? Здесь или…

Снова мимо, снова дедок мотает головой:

– Нет, нет, что ты. В конюшнях у хозяев своих стоят, только накануне сюда приедут, для тренировки и всего на одну ночь. И охрана с ними!..

Ну, это как раз понятно, мог бы и не упоминать. Охрана – это само собой, это надо держать в голове и не расслабляться. Не взвод снайперов, понятно, но тем не менее. И осталось еще кое-что, пришедшее в голову только что.

– Дедуль! – Илья взял старика под локоток и повлек к беломраморному подоконнику. – Я вижу, ты тут все знаешь – людей, лошадей. Ты мне вот что скажи – вот закончились скачки, пришел этот твой Норд Стрим первым. И дальше что? Только подробно, все, что знаешь!

Он припер старика к стене, встал напротив, улыбаясь ободряюще. Дед ломаться не стал и как по нотам расписал Илье весь ритуал награждения победителя: как расседлывают, как надевают попону, предназначенную для подобного торжества, прикалывают к оголовью цветную «розетку» с лентами и как под уздцы ведут взмыленного победителя мимо трибун к помосту, где уже поджидают и организаторы мероприятия, и хозяин победителя.

– На помосте? – уточнил Илья. – А где этот помост?

– Увидишь, – отбивался дед, ему уже не терпелось погрузиться в свои расчеты и математическим путем определить победителя ближайшего заезда. – От центральной трибуны немного левее, к нему ковровая дорожка ведет.

«Премного благодарен!» Илья освободил деду путь, и тот юркнул мимо, засеменил к группе таких же увлеченно шуршащих бумагами стариков. Клуб «пикейных жилетов» открыл свое заседание, Илья чувствовал себя третьим лишним. Но не удержался, окликнул старика еще раз, сказал, глядя в выцветшие голубые, с красными прожилками на белках глаза:

– В воскресенье на Мортимера ставь, он первым придет. Зуб даю.

Заметил, что дед собирается что-то уточнить, развернулся и зашагал к выходу. Придет, сволочь, никуда не денется, даже если самому на эту гнедую скотину придется сесть. А что, это мысль… И плевать, что раньше верхом ездить не доводилось, все когда-то бывает в первый раз. Дистанция всего-то две тысячи четыреста метров, усидит как-нибудь, две с половиной минуты продержится…

«Наш клуб рад предложить занятия верховой ездой. Занятия проходят в индивидуальном порядке, продолжительность занятия – один час, и включают в себя теоретическую подготовку, инструктирование по технике безопасности, основам поведения с лошадью, чистке и седловке. Опытные инструкторы помогут вам научиться держаться в седле…» Илья уже взялся за мощную блестящую ручку в виде огромной скобы, когда передумал, отошел в сторонку и принялся изучать текст на ярком плакате, вывешенном в простенке. «Научат держаться в седле. Мне туда…» Илья набрал указанный под объявлением номер, поднес мобильник к уху.

– Хочу научиться ездить верхом, – голосом капризного клиента заявил он ответившей на звонок вежливой девушке. Та почин Ильи горячо поддержала, наскоро расписала прелести подобного времяпровождения на свежем воздухе и предложила зайти и лично обсудить все детали.

– Вам когда удобно? – поинтересовалась она.

– Да хоть сейчас, – торопил события Илья. Ждать нечего и незачем, сейчас надо присмотреться, поглядеть, что там творится и где могут держать фаворитов, и переходить к действиям. Каким – он пока и сам не знал, решив сначала понаблюдать, но с выводами не затягивать.

Второй вход в закулисье ипподрома оказался неподалеку от главного помпезного сооружения со шпилем на крыше и квадригой над козырьком. Илья прошел вдоль ограды, добрался до КПП служебного въезда и почти слово в слово передал вахтеру свой разговор с девушкой.

– Вон туда топай. – Бравый пенсионер ткнул свернутым в трубочку журналом в сторону длинных приземистых строений за окном. – Там конюшни. Тебе в третью отсюда, новичков там учат.

«А не новичков?» – едва не выпалил Илья, но сдержался, чувствовал, что опаздывает, что уже опоздал и этот чертов Норд Стрим поломал Меркушеву всю малину. И еще кое-кому, кто топает сейчас между длинных, похожих на бараки, зданий с огромными дверями и малюсенькими окнами под потолком. Он попал по назначению – об этом говорил и запах конского навоза и сена, ржание, доносившееся из дверей, и сами лошади, под седлом и без, готовящиеся к тренировке или только что после нее. Людей вокруг сновали толпы, в спину без конца гудели машины, Илья только и успевал, что уворачиваться от коневозок и нахальных легковушек. Он миновал два строения, добрался до третьего и обошел его стороной, посмотрел издалека и направился к тощим березкам, закрывавшим собой еще одно, по виду самое новое здание из всех, что он видел поблизости. Большой круг ипподрома и ворота на выезде к нему остались позади, Илья шел по ровной, посыпанной песком дорожке, присматривался к зданию впереди. Обогнул его, остановился, не дойдя до закрытой двустворчатой двери метров тридцать. Подходы к зданию перегородил целый кортеж из черных иномарок, здоровенный, как корыто, «Бентли» с черно-зелено-бело-красным флагом, укрепленным рядом с антенной. Лимузин с клинописью и арабскими буквами на табличке на бампере, там, где обычно крепятся номера машин, только что мордой не уперся в мощную створку, двери закрыты, поблизости никого. Видно вроде, что водитель на месте, машины сопровождения тоже не пустуют, но и только. Полдела сделано, мортимеровского конкурента уже привезли на временное стойбище. А где Меркушев свою скотину держит, интересно? Не здесь, это точно…

– Тебе чего?

Илья обернулся, сбросил с плеча руку охранника. Это оказался не розовощекий, довольный жизнью пенсионер-вахтер, а плотный, крепкого сложения молодой человек в джинсах и светлой куртке. Рожа отдаленно знакомая, может, встречались раньше, надо уточнить, «досье» просмотреть, там этих рож… Аж тошнит.

– Я на курсы пришел, – принялся излагать легенду Илья. – Позвонил, договорился, мне сказали к третьей подойти. А это какая?

Юноша вместо ответа рассмотрел Илью снизу доверху, помолчал, потом нехотя разжал зубы:

– Это не третья. Тебе туда не надо. Назад топай, к воротам, там спросишь.

И не двинулся с места, смотрел пристально вслед, пока Илья шел сначала к кругу ипподрома, потом, едва разминувшись с «Газелью», двинул прочь, к старым длинным строениям. «Ошибаешься, дружок!» Илья украдкой обернулся на ходу. Юноша стоял столбом на том же месте, но куда смотрел – непонятно, было уже довольно далеко. Больше Илья не оборачивался, добрался до ворот, миновал увлеченного кроссвордом сторожевого пенса и вышел на улицу. Все понятно и так, он увидел все, что хотел, этого более чем достаточно.

– Норд Стрим, порода – чистокровная верховая, возраст четыре года. Отец Джайэнтз Козуэй, мать Старборн. Лучшее время на дистанции два четыреста – две минуты тридцать семь секунд. Победитель Большого Московского дерби прошлого года, победитель скачек на приз Президента РФ. Владелец… – Здесь пришлось поставить прочерк. Хозяин жеребца пожелал остаться неизвестным, от фотокамер его старательно закрывала охрана и стянутый обручем головной платок.

Илья видел только закутанную в белую с золотом ткань высокую фигуру и кисть руки, украшенную неимоверным количеством золотых (а многих с изумительного размера камнями) колец. Эта кисть поглаживала по храпу – вороному, с белой, длинной аж до ноздрей проточиной – нервного, дерганого, как балерина, жеребца, крепко держала его под уздцы. Вороной гнул шею, шел боком, плевался пеной, но подчинялся этой руке едва ли не охотнее, чем взмыленному, как сам фаворит, жокею. Снимки прошлогодних стримовских побед Илья занес в досье, полюбовался на них со стороны и признал – да, Мортимеру до чистокровного, цвета нефти жеребца пока далеко, как отсюда и до Луны примерно, или чуть подальше, до ближайшей галактики, если верить астрономам, располагавшейся в туманности Андромеды.

– Красавец! – Илья пристально рассматривал фото Норд Стрима в полный рост, запоминал приметы, а их и было-то всего две. Белая широкая полоса на морде и бирка в правом ухе с короткой арабской вязью. Негусто, прямо скажем, но спасибо и на том. – Извини, парень, ничего личного. Ты хорош, даже я это вижу, но тебе придется уступить. Первым будет Мортимер, хоть и скотина он та еще, как и его хозяин. Ничего личного.

На территорию ипподрома его пропустили без лишних вопросов, стоило лишь произнести кодовые слова «я на тренировку». Правда, умного деда на вахте сменил другой, бдительный, он переписал паспортные данные Ильи в толстую книгу и только после этого открыл вертушку. Илья шел, не торопясь, посматривал по сторонам, конюшню за номером три обошел огородами, остановился напротив ворот, перекрывавших выезд на круг ипподрома. Отсюда белое здание за стволами березок отлично просматривалось, огромные двери закрыты, поблизости никого – ни машин, ни людей. Впрочем, жизнь внутри существует, даже издалека видно. Темно-зеленая створка приоткрылась, вышел кто-то из персонала, едва ли не бегом бросился за угол здания и пропал. Отсутствовал минут семь, вернулся с каким-то свертком в руках и юркнул через приоткрывшуюся дверь обратно. И все, снова ничего и никого, но это только на первый взгляд. Эта ВИП-конюшня сейчас – все равно что Форт Нокс, и если пулеметов не видно, это не значит, что их нет. С пулеметами, конечно, перебор, но вот охраны там навалом. А вот и они, легки на помине – смуглые брюнетистые ребята в черном. Не доверяет нашим господин посол и правильно делает – от дедков на вахте пользы никакой. А кто тогда в прошлый раз поблизости крутился – вроде свой, с самой что ни на есть рязанской рожей и по-русски говорил… Или местным периметр сторожить доверили, а внутри только свои, проверенные? Да и черт бы с ними, наши – не наши, сейчас все равно; сколько их там всего вместе с обслугой – вот что главное. Но это ждать, только ждать – может, час, а может, и полдня. Одна радость, что погода теплая, солнышко светит, птички поют – курорт.

Время пришлось коротать за нехилой кучей слежавшегося песка. От нее ощутимо несло навозом, зато фасад охраняемой конюшни был как на ладони. Илья устроился на перевернутом пластиковом ящике и не сводил с дверей взгляда. А также с окружающего пейзажа – тонких, с нежной листвой березок, соседних строений и проезжавших мимо машин. Дождался еще одного обхода, проследил за охраной – те же два типа в черном мухой облетели вокруг здания и спрятались обратно. А вот и их коллеги, одеты поскромнее и выглядят привычнее – короткие стрижки, то ли усталый, то ли недовольный прищур глаз, неброские шмотки. «Меркушевские? Возможно. Значит, и Мортимер где-то поблизости, и вчера я случайно оказался в их зоне ответственности», – размышлял Илья, осматривая окрестности из-за груды вонючего песка. Ну сколько еще ему тут сидеть, сколько можно, скоро и сам этой дрянью провоняет. Хотя, если все пройдет удачно, домой лучше топать пешочком, а это часа полтора, если не больше. Ничего, уже вечереет, и в субботних сумерках вряд ли кто-то обратит на него внимание.

К конюшне подъехала машина – иномарка цвета зеленого яблока, хлопнули дверцы, раздался выкрик на незнакомом языке. Илья приподнялся на носки, пытаясь получше рассмотреть все происходящее у березок, но обзор ему загородил белый фургон. Он удачно раскорячился поперек и без того узкой дороги, перегородив собой проход к конюшне. «Наконец-то!» Илья выждал еще несколько секунд, убедился, что в фургоне приехал один водитель и он только что скрылся в конюшне, вышел из-за груды песка и двинул вперед, натягивая на ходу перчатки, вытащил из рюкзака бутылку с бензином. Быстро, поглядывая по сторонам, он добрался до зеленой иномарки, плеснул горючим на колеса и бросил зажженную спичку. А сам шарахнулся под прикрытие фургона, прижался к нему спиной и по звукам с той стороны – треску и шипению – понял, что понеслось. Во всех смыслах – иномарка со звоном плюхнулась на брюхо, пламя с горящих покрышек через открытые окна перекинулось в салон, дверь конюшни грохнула, послышались вопли на арабском и отчетливый русский мат. «Везде наши!» Илья швырнул в сторону горящей машины дымовуху, изготовленную накануне из старых газет, пропитанных раствором селитры, тщательно просушенных и скрученных в трубочку перед употреблением. Повалил густой едкий дым, Илья швырнул в окрепший огонь еще парочку и, не дожидаясь, когда рванет бензобак, натянул на лицо «лепесток» и ринулся в желтоватые клубы.

Навстречу ему бежал кто-то весь в черном, голову опустил, лица не видно. Получил хороший пинок в живот, а затем в висок, рухнул на пол и больше не двигался. Второй через пару секунд лег рядом, не успев ничего сообразить или крикнуть. Через распахнутую створку дым вползал в конюшню, Илья успел разглядеть, что помещение небольшое, всего на два денника, один пустой, а во втором, дальнем от хода, беснуется здоровенный вороной жеребец. Именно беснуется, не хуже той тетки-кликуши, ржет так, что уши закладывает, уши прижаты к изящной породистой башке, белки глаз красные, с губ летит пена. Норд Стрим встал на дыбы, врезался макушкой в потолок и грохнул копытами об пол, крутанулся и от души врезал задними ногами по стенке денника. Из нее полетели щепки, доски дрогнули, но устояли, впрочем, до следующего удара. Вороной озверел до беспамятства, с ржанием бился о стены и дверцу денника, а трое, по виду – из обслуги, бестолково топтались напротив, то и дело оглядывались в сторону прохода.

Позади грохнуло так, что на пол конюшни посыпались стекла из узких окошек под потолком. Огонь наконец добрался до бензобака, Илья почувствовал, что стало жарко. «Добавим немного!» Он поджег на ходу и швырнул перед собой еще одну дымовуху, ринулся вперед. И первым делом отправил в нокаут бежавшего ему навстречу невысокого, очень худого и жилистого мужика. Тот сполз по стенке, завалился на бок и не шевелился, Илья проскочил мимо пустого денника, рванул за шкирку и приложил лбом о перегородку второго, заметившего неладное и попытавшегося открыть рот. Впрочем, конюшню уже заволокло дымом, от ржания и грохота Илья ничего не слышал, просто устранил возможную помеху, чисто на всякий случай, для собственного успокоения.

И бросился к третьему, а тот уже открыл дверцу денника и, закрывая лицо какой-то тряпкой, тянулся к ремням недоуздка на морде озверевшего фаворита – того самого, с картинки. Черная морда с широкой белой проточиной, небольшая бирка в правом ухе – он, точно. Жеребец приподнялся на дыбки, ударил передними ногами и угодил подкованными копытами человеку в лоб. Того мотнуло, он повернул голову, и Илья успел перехватить его взгляд – тусклый, затухающий, уже бессмысленный, как у младенца или глубокого, слишком долго прожившего на свете старика. Толкнул его в спину, человек свалился под ноги Норд Стриму, и тонкие – над бабками пальцами можно перехватить – ноги жеребца прошлись по спине лежащего, его голова мотнулась, на опилки брызнуло что-то темное и густое.

– Иди сюда! Иди сюда, тварь! – Илье удалось увернуться от следующего удара, он вытащил из-за ремня джинсов шокер, выбросил руку вперед, но промахнулся. Норд Стрим повернулся боком, угрожающе заржал, стены конюшни мотнуло от нового взрыва. Бензобак фургона вмещал больше топлива, и рвануло посолиднее, так, что на голову Илье с потолка посыпался мелкий мусор. Жеребец присел на задние ноги, мгновенно развернулся в тесном деннике и прыгнул через неподвижно лежащее на опилках тело к двери. Илья шарахнулся вбок, пропустил вороного перед собой и ударил его шокером в левую часть груди. Повторил, для верности добавил еще раз и выключил шокер, бросил его на пол.

Сначала подогнулись передние ноги жеребца, его голова поехала вниз, и он ткнулся мордой в опилки, Илья даже слышал, как звякнули кольца на дорогом мягком оголовье. Прошло секунды две, не больше, когда жеребец рухнул на пол и завалился на бок, подминая под себя и шокер, и человека с разбитой копытами головой. Илья бросился к выходу, промчался через дым, споткнулся о неподвижное тело охранника в черном и вылетел из конюшни. Здесь все обстояло прекрасно – полыхали обе машины, в густых черных клубах дыма он незамеченным проскочил вдоль закопченной стены, завернул за угол и бросился к воротам на выезде с круга ипподрома. Проскочил мимо кучи песка и рванул то ли к гаражам, то ли к подсобкам – неважно, что это было на самом деле, главное, что стояли они почти вплотную друг к другу, и было их тут полно. По узким извилистым переходам Илья бежал минуты три, остановился, скинул провонявшую дымом футболку и куртку, кое-как привел в порядок штаны и ботинки. Вытащил из рюкзака заранее припасенную новую одежку, переоделся и в люди, к проходной, где проворонил террориста бдительный пенс, вышел не торопясь, даже лениво, нога за ногу, не глядя по сторонам.

– Быстро вы, – встретил его дед.

– Устал что-то, – поделился с ним Илья. – Теперь завтра приду, в это же время.

– Да, да… – Деда занимали клубы дыма, показавшиеся в окне, за воротами раздался вой спецсигнала. – Горит что-то! – всполошился старикан и заторопился на выход, едва не наступил Илье на ногу. Тот пропустил охранника вперед, сам вышел следом, поглядел на красную, мигавшую синим маячком пожарную машину и двинул себе дальше, не оглядываясь, не думая о том, что сделал несколько минут назад. Выживет этот Норд Стрим, выживет, скотина, а вот тот на полу – вряд ли. Ну, взбесилась лошадка, испугавшись дымовухи, а конюх – или кто он там – успокаивать ее полез. С шокером в руках при этом. Ах, как нехорошо получилось, ах, какой скандал… Теперь бы Мортимер завтра не подвел, хоть возвращайся и энергетиками его накачивай, пока из ушей не польется. Хотя лошадей тоже на допинг проверяют, получится неувязочка, Валерка расстроится. А два расстроенных владельца фаворитов в один день – это уже симптом, не надо нам таких симптомов. «Только попробуй, сволочь, не выиграй завтра. Я к тебе не с шокером, я к тебе с топором приду. И бензопилой. А башку твою Валерке по почте отправлю». Верный плану Илья шел по вечернему городу подальше от ипподрома, от дыма, ужаса, крови и смерти. Как можно дальше, чтобы через несколько часов вернуться назад.

«Театр уж полон, ложи блещут, партер и кресла – все кипит… Где у нас тут партер?» Илья в который раз оборачивался, смотрел назад и вправо, в сторону главной трибуны. Там пока пусто, не то чтобы совсем – сидит стайка перезрелых теток в платьях с декольте не по возрасту и в нелепых шляпах. То ли шампанское пьют, то ли что покрепче – смех с той стороны все громче, а вот главного – Валерки – пока не видно, хоть по всем статьям ему и положено тут торчать. Сам-то Илья уже битый час пустые стулья и столики созерцает, а также ребят, по случаю торжества переодетых в черные костюмы, оцепивших это великолепие. Значит, заявится скоро извращенец на триумф своей гнедой скотины полюбоваться. «Знал бы ты, кто тебе помог. Не случилось бы международного скандала. Арабы – ребята горячие, рассуждать и следствие устраивать не будут, за любимую животину любому башку оторвут, и не только башку, а самое дорогое». Теперь Илья рассматривал тот самый помост, покрытый, как и предсказывал дед, пестрой ковровой дорожкой. Старика он мельком видел сегодня в толпе игроков у тотализатора, но постарался на глаза ему не попадаться. Дернул черт – поставил на Мортимера, хоть и зарекался в такие игры играть. Заодно узнал множество подробностей вчерашнего происшествия – Норд Стрим со скачек снят по причине недомогания… жокея. «Вам виднее…» Илья забрал у кассира распечатку со своей ставкой и направился к трибунам. Билеты без мест имели свои преимущества: стоять он мог где угодно, в любом понравившемся ему месте. Поэтому первым делом двинул к ограждению напротив помоста для победителя и вот уже почти час наслаждается видом не слишком чистого коврика. А народу тем временем все больше и больше, а Меркушева по-прежнему нет, хоть до старта скачек и остается всего четверть часа. Зато погода не подвела, денек выдался теплым, но дождливым, с неба изредка сыпалась мелкая морось. Поэтому ветровка оказалась как нельзя кстати – капюшон прикрывал голову, а длинные полы – кобуру с «ТТ» на поясе под ней. Пистолет Илья из кобуры давно вынул, переложил в рюкзак и осторожно, присев на корточки, сделав вид, что ищет внутри что-то жизненно необходимое, навернул на ствол глушитель. Нашел на дне и переложил в карман ветровки несколько петард, зажал в ладони обмотанную лямкой рюкзака пистолетную рукоять и выдохнул.

Вот теперь все хорошо, вот теперь он готов. После заездов победителя поведут за наградой, он пройдет мимо трибун к помосту. И получит под копыта пару петард, а то и больше. Главное – рассчитать так, чтобы перепуганный насмерть Мортимер собой Меркушева не закрыл, от трибун до помоста метров тридцать, в самый раз, а выстрела в грохоте «разрывов» никто не услышит. Только все надо делать быстро, очень быстро, у него будет секунд пятнадцать-двадцать на два выстрела… А лучше на три, но тут как повезет. Жаль, что не получится как следует насладиться делом своих рук, придется изображать ужас, панику и смываться вместе с обезумевшей толпой, а не стоять над трупом с дымящимся пистолетом в руках. «Надеюсь, что над трупом!..» Илья сжал рукоять «ТТ», навалился животом на перила, посмотрел по сторонам и осторожно, словно невзначай, оглянулся на главную трибуну. Привстал на носки, возвышаясь над вспотевшей от натуги лысинкой соседа – мужичок в мятом костюме давно ворчал ему в спину, но Илья упорно делал вид, что оглох. Место в превосходном секторе обстрела он не уступил бы сейчас даже английской королеве.

Обзор перекрывали мальчики в черном и тетеньки в белом. Но если мальчики стояли неподвижно, лишь поворачивали головы, выявляя подозрительные движения в своей зоне ответственности, то тетеньки резвились вовсю. Шампанское делало свое дело, наверху ржали в голос, до Ильи доносились и отдельные выкрики, и общий истерический хохот чьих-то то ли подружек, то ли содержанок. В это время заржали уже в спину, Илья отвернулся, посмотрел на дорожку. Все было готово к началу скачек, жокеи заводили упиравшихся лошадей в стартовые боксы, одна лошадь взбрыкнула, шарахнулась вбок, но, подчиняясь хлысту и поводьям, все же позволила завести себя в клетку.

– Сейчас, сейчас! – волновался позади мужичонка, он подпрыгивал и уже в голос умолял Илью, чтобы тот посторонился. Тот безмолвствовал, высматривал среди лошадей меркушевского Мортимера. Но гнедых тут было штук пять или шесть, и кто из них чей, сейчас не разберет сам черт… Из динамиков над головой грянула музыка, затем диктор наскоро зачитал перечень лошадей, принимавших участие в заезде, напомнил, что фаворит прошлого сезона Норд Стрим со скачек снят.

– А я на него ставить хотел, – проговорил мужик за спиной, его поддержали соседи, но Илья к ним не прислушивался, смотрел то на пляшущих от нетерпения лошадей, запертых в стартовых боксах, то на помост с ковровым покрытием. Заезд продлится не больше трех минут, скорости тут недетские, хоть и не двигатель вперед гонит, а мышцы, суставы и кости. Победитель будет определен в первом же заезде, потом сразу начинается церемония награждения. Мортимер в других заездах не заявлен, значит, Меркушев смоется сразу после церемонии. «А вот фиг ты угадал!» Илья поудобнее перехватил толстую рукоять «ТТ», осторожно освободил ее от лямок рюкзака, прижал полупустой мешок коленом к бортику. Сжал в кармане петарды и повернул голову.

И первым, кого увидел, был председатель совета директоров «Трансгаза». Даже расстояние, даже частокол из охраны не скрывали, что Валерка почти не изменился с того дня, когда они виделись в последний раз. Вот бывает так – словно законсервировался человек в одном возрасте, годы идут, а ему вечно тридцать. Или сороковник. Или в пятнадцать выглядит как старик – и даже не внешне, а манерой поведения, походкой, движениями, да так и остается на всю жизнь. Но только не Меркушев. Высокий, в светлом костюме и рубашке под ним в цвет, наглый, движения уверенные, широкие, ведет себя как барин. Расселся в кресле за небольшим столиком и уже лакает что-то из низкого широкого бокала, скалится по сторонам, машет кому-то короткопалой лапой. И волосы все так же у него лежат, как у неандертальца, точь-в-точь с картинки в учебнике истории, только прямые, без завитков. И челюсть нижнюю так же выпячивает, отчего и без того нахальная рожа принимает вовсе уж зверский вид. Резвится дядя, по всему видно, ручонки к теткам в шляпах тянет, а тетки и рады, что их сам господин Меркушев облапал, только что на колени к нему не запрыгивают. Илья снова приподнялся на носки и, не слушая встревоженного шипения снизу, попытался рассмотреть все поподробнее. Но охрана сомкнула ряды, Меркушев с тетками пропали за их спинами, грянул колокол, стартовые боксы открылись одновременно, скачки начались.

Мужик позади рвал и метал, он был готов наброситься на Илью с кулаками, а тот не видел вокруг ничего, кроме черноволосой прилизанной макушки. Далеко, очень далеко, а может, рискнуть? Швырнуть петарды под ноги лошадям и в свалке вытащить «ТТ», выстрелить, сколько успеет. Потом еще пару петард в толпу и уйти под шумок? Нет, это глупый риск, он не оправдан, не обоснован, охрана закроет Меркушева собой после первого же разрыва и утащит в машину, увезет в такие дебри, что ни одна собака следов не найдет. Надо подождать еще немного. Зря, что ли, такой путь проделал, столько грязи на свет божий выволок, чтобы сейчас нервы сдали? А рожа у Меркушева довольная, даже издалека видно – забыл, что ли, про письма с картинками или делает вид? Или дозу веществ, настроение повышающих, перед появлением на публике принял, или это вообще не Валерка, а человек, похожий на…

«Только не это!» Илья отвернулся, зажмурился, стиснул в ладони пистолетную рукоять. Рев и крики оглушили, заорал комментатор из динамиков, накрыл с головой и стих грохот десятков копыт по дорожке ипподрома. Лошади промчались мимо, прошла всего минута или чуть больше, а Илье казалось, что время тянется и он смотрит на Меркушева уже час, смотрит и не может оторваться. А надо, надо посмотреть, что там, на дорожке… Илья открыл глаза, но заметить успел только хвост идущей последней лошади, перевел взгляд на огромный монитор и бегущую строку под ним. Мортимер, сволочь, делил первое место с Абрау – это еще что за зверь, откуда взялся, дед про него не говорил… А лошади шли голова в голову, закончили поворот и выходили к финишу. «Пристрелю тебя, паскуда, точно пристрелю, если отстанешь!» Илья не сводил с монитора взгляда, краем глаза видел секундомер в правом нижнем углу. Две минуты десять секунд, пятнадцать, двадцать – чертов Абрау вытянул башку, и тонкий изящный профиль Мортимера пропал из виду. «Обоих пристрелю к чертовой матери!» Илья достал «ТТ», положил его на бортик, прикрыл рукавом куртки и снова обернулся. Меркушев вскочил на ноги, прыгал, как бандерлог на лиане, и, кажется, что-то орал, по виду напрягшейся охраны было видно, что момент для нее неприятный, сложный, и поскорее бы он закончился. «А Тынский… Интересно, он тоже здесь?..» Илья заставил себя отвернуться, перевел взгляд на вырвавшихся вперед двух лошадей, рыжую и гнедую. Обе вытянулись в нитку, мчались, далеко выкидывая длинные ноги, с лошадей летела пена, жокеи нещадно нахлестывали фаворитов, зависнув над седлом.

– Финиш! – орал над головой динамик. – У нас два победителя: Мортимер и Абрау! Кто из них станет первым, кто получит главный приз?

Оба жеребца пронеслись мимо, камера зафиксировала их – снова идут башка в башку, все в пене, глаза безумные, трензель закушен так, что рот вот-вот порвется. У Абрау седло сбилось к холке, но жокею было на это наплевать, бросив стремя, он держался на коленях и намеревался привести свою лошадь к финишу первой. Они пролетели мимо, от воплей и криков Илья едва не оглох, крутанул головой вслед лошадям, заметил только, что финишную черту они пересекли одновременно. Взъерошил пальцами волосы, накинул на голову капюшон и тут же сбросил его, уставился на монитор.

– Фотофиниш! – возвестили над головой. – Оба фаворита показали одинаковое время, две минуты тридцать одна секунда. Победителя определит фотофиниш!

Илья дышал так, словно сам только что пробежал пять километров с полной выкладкой. Перед глазами прыгали черные мушки, по ушам била идиотская музыка, табло погасло, толпа вокруг не переставала орать. Он снова обернулся – Меркушева не видно, только маячит частокол из декорированных темными очками мальчиков. Плохо дело, продула его скотина, как есть продула, а хозяину быстренько сообщили грустную весть, и он поспешил смыться куда подальше. Может, еще можно успеть, знать бы только, куда он подъехал. Наверняка это недалеко от едва не сгоревшей вчера конюшни, если бежать сейчас же, то здесь недалеко. Проскочить старика охранника, дальше бегом, можно срезать, он знает путь. Да, и все это для того, чтобы разминуться с Валеркиным кортежем, у них стартовая скорость под двести, на разгон меньше минуты надо… Нет, можно, конечно, обстрелять его лимузин, но тут даже «ТТ» бессилен, нужен инструмент посерьезнее…

– Мортимер! – грянуло из динамиков. – По результатам фотофиниша победителем заезда объявлен жеребец Мортимер, принадлежащий господину председателю совета директоров «Трансгаза»! Поприветствуем победителя!

«Есть Бог на свете. Твой выход, Меркушев!» Илья выдохнул, взял с бортика пистолет, спрятал за пояс джинсов под куртку, нащупал в кармане петарды и зажигалку. Все, начался обратный отсчет, сейчас победителя украсят, как новогоднюю елку, и поведут купаться в шампанском. Или уже ведут – дверца под главной трибуной открылась, из нее высыпались и построились «коробочкой» ребята в черном, разбежались в стороны и образовали коридор от трибун до накрытого ковром помоста. Стихшие было рев и крики возобновились, вдали справа показался ведомый сразу двумя конюхами под уздцы гнедой жеребец, рядом ехали еще два всадника. Мортимер то шел боком, то выгибал шею и пятился назад, то рвался с места, шарахался от лент, украшавших его оголовье, скалился и угрожающе ржал. Видимо, больше всего на свете Мортимер сейчас хотел остаться один, уткнуться башкой в темный угол и никого поблизости не видеть – и стоять так очень долго. Но тупые люди мало того, что навешали ему на гриву разной цветной дряни, так снова тянут туда, откуда он только что вырвался, – на крики, вой и дурную дерганую музыку. Навстречу хозяину.

А тот уже шел по «коридору», следом за Меркушевым рысили две тетки в шляпах и еще несколько людей в черном, но, судя по осанке, имевшие полномочия идти если не рядом, то поблизости, а не стоять живой стеной, загораживая «объект» своим телом. А объект уже вышел в зону обстрела, Илья положил на бортик петарды, щелкнул зажигалкой, поднес огонек к первому «снаряду». Сердце отстукивало секунды не хуже метронома, глаза и мозг фиксировали каждое движение извращенца, каждый его жест, все, что происходило рядом с ним. Вот на помост поднимается плотный активный мужик в сером костюме, с ним еще свита из проворных молодых людей и нагруженных букетами девушек-моделей. Впрочем, у одной букета нет, у нее в руках корзина с торчащими наружу горлышками темно-зеленых бутылок. «Это брют или полусладкое?» Илья стиснул зубы, отогнал дикую мысль-предположение, глянул вправо. Идут, все идут как миленькие, и если Мортимера тащат на привязи, то Меркушев топает сам – плечи расправлены, руки чуть согнуты в локтях, не идет – пишет. «Пошел!» Илья поднес зажигалку к фитилю петарды, но ничего не последовало – огонек погас. Он щелкнул зажигалкой, потом еще раз, еще – с силой и злостью, посмотрел на дорожку, да так и застыл, не заметил, как выпала из рук зажигалка, – Меркушева не было. Вернее, был, пока был, и еще довольно близко, но уже в другом, противоположном от помоста конце живого «коридора» – шел, перекосившись на один бок, прижимая мобильник ухом к плечу, одновременно смотрел на экран планшетника, что услужливо держал перед хозяином кто-то из свиты. Мелькнула черная макушка над белыми пиджачными плечами, пропала, следом сгинула свита, «коридор» под трибуны словно пылесосом втянули. Топтались бестолково брошенные тетки в шляпах, да ржал под овации трибун вконец озверевший от всеобщего внимания Мортимер.

Впрочем, шампанское не пропало, и даже кое-что досталось победителю. Мокрого, злого на весь белый свет, его быстро увели, остальное допили устроители скачек и кто-то из, как выразился динамик, «представителей владельца фаворита сезона» и вновь повеселевшие тетеньки в немыслимых шляпах. Довольная толпа быстро расходилась, на главной трибуне было пусто: хочешь – сиди там, хочешь – лежи, хочешь – в потолок навеса стреляй. Снова пошел мелкий дождик, но Илья не торопился под крышу. Постоял, подставив лицо теплым каплям, облизнул губы. И только сейчас разжал сведенные, словно судорогой, пальцы, свинтил с «ТТ» глушитель и бросил его в рюкзак. Пистолет лег на место, в кобуру, Илья медленно пошел вверх по ступенькам, последним из посетителей покидая трибуны, едва не забыв получить в кассе тотализатора причитающийся выигрыш.

До дома он добрался под проливным дождем, от метро пошел пешком, топал, глядя на людей, дома, машины, и не видел их, плохо соображал, что его окружает и вообще зачем все это. Грызла, изводила едва ли не до исступления одна-единственная мысль: «Все сначала. Как в компьютерной стрелялке» – он убит при прохождении уровня, отброшен в исходную точку и должен начинать все сначала, пройти весь уровень, желательно сохранившись, где в конце поджидает главный монстр. Звонок раздался в половине десятого утра, Илья спросонья даже не сразу понял, что это за тошная музыка доносится издалека. Потом сообразил, поднялся с дивана и выполз в коридор. Голова гудела, как с похмелья, хоть и не выпил вчера ни капли, только в потолок почти до утра смотрел да стук дождя по подоконнику слушал. А надо было бы накатить, пропить весь немаленький выигрыш или хотя бы скромно принять граммов пятьдесят сорокаградусного «снотворного», может, сейчас полегче было, соображалка быстрее включилась. Странно, что он вообще этот телефон не потерял, вчера как в анабиозе полдня прошло, вторая половина в смысле. Помнил, как закинул «ТТ» в «сейф», как притащился и плюхнулся на диван, о дальнейшем воспоминания остались самые нехорошие, с ними надо расстаться, и поскорее… Илья нашел в рюкзаке мобильник, посмотрел на экран. Как всегда, Тынский начинает с предъявления своей визитки – номер не определился.

– Добрый день! – Вежливость полковника ФСБ, да еще с утра в понедельник, зашкаливала за границы разумного, Илья даже растерялся. – Мы на сегодня договаривались. Надеюсь, наша встреча наконец состоится?

– А то, – зевнул Илья, – состоится, не переживай. Приезжай через часок к амбару с Валеркой, вернее, на кладбище, я уже там тебя жду.

И, не дослушав собеседника, выключил телефон. Разговор занял не более пятнадцати секунд, на пеленг времени явно недостаточно, а если даже и определят местоположение – вэлкам. Тут четыре пятнадцатиэтажных башни в каре выстроились, рядом детский сад, какая-то соцконтора и супермаркет размером с футбольное поле неподалеку. Работы – непочатый край, можете приступать. Илья подошел к окну и посмотрел вниз. Мерзость-то какая – дождь, слякоть и холод собачий, того гляди снег пойдет: май месяц горазд на такие проделки. Передернулся зябко, плюхнулся на диван и до носа укрылся одеялом. Дурак он, что ли, в такую погоду по кладбищам таскаться, пусть Тынский с собаками бегает, у него работа такая… И снова заснул, еще окончательно не придя в себя после мутной, полной тяжелых мыслей и попыток придумать, как быть дальше, бессонной ночи.

Но выйти из дома все же пришлось, правда, время было уже далеко за полдень. Холодильник, как всегда, опустел неожиданно, хотя Илья точно помнил, что закупался не так давно. Но деваться некуда – пришлось одеваться, брать пустой рюкзак и топать под колючим холодным дождем к ближайшему магазину. Не топать, а бежать рысцой, перепрыгивая лужи и обгоняя неторопливых прохожих. Илье не терпелось покончить с бытовыми проблемами и вернуться к ноутбуку. Пересмотреть досье еще раз, прикинуть, как выйти на новую точку отсчета, мысль о которой родилась под утро в измученном бессонницей мозгу. С утра она уже не казалась Илье такой дикой, реализация возможна, но потребуются деньги. И опять же время, а его не просто мало, его нет. Он наконец признался сам себе, что в одиночку с монстром по имени «председатель совета директоров «Трансгаза» ему не справиться, нужен второй, тот, кому можно доверять, кто уже доказал свою лояльность. Пусть не задаром, но в этот раз сумма будет намного больше той, заплаченной за фотографии вскрытых могил, за списки погибших, за показания свидетелей. Откажется только дурак или слабое трусоватое существо, а Тарасов не похож ни на того, ни на другого. Надо позвонить ему, договориться о встрече…

Илья неторопливо шел вдоль полок в супермаркете, придирчиво изучал и складывал в корзину не вызывающие подозрения продукты. И так увлекся, что налетел на мужика, уткнувшегося носом в витрину с молочкой.

– Простите! – сказали оба хором, Илья двинулся дальше, мужик остался стоять, где стоял. Взял с полки упаковку с йогуртами и принялся вдумчиво изучать состав продукта. Илья прошел немного вперед и сбавил шаг, осторожно оглянулся через плечо. Нет, показалось, что рожа этого мужика ему знакома. Или не показалось? Издалека не понять, читает ли тот мелкие буквы на яркой упаковке или из последних сил косит глазами, смотрит Илье вслед.

«Я просто не выспался». Илье очень хотелось думать именно так, но непроизвольно напряглись мышцы, и зрение стало острее, он смотрел уже не на банки, пакеты и коробки, а по сторонам. И заметил, как еще один курносый прищурившийся юноша быстренько отворачивается, перехватив взгляд Ильи, уходит в сторону макарон и прочей бакалеи, скрывается там. «Это паранойя…» Илья на всякий случай направился следом. Юноша крутил в руках шуршащий пакет, потопал с ним к сканеру, бросил на Илью быстрый взгляд и снова ретировался за колонну. Илья с набитой корзинкой в руках не отставал, дожал юношу, едва не дышал ему в затылок, пока тот, не бросив куда попало пакет, смылся из торгового зала, пропал в толпе за кассами. Но это ничего не значило, ровным счет ничего – навстречу с двумя бутылками пива, небрежно зажатыми в руке, топал еще один, из тех, что примчались тогда в ресторан после письма и разговора о спиритическом сеансе. И его рожа украшала собой досье, Илья помнил это отлично.

«Мы с вами где-то встречались… А где сам Тынский, интересно? Со стороны наблюдает, отчет ждет? Или веб-камеры своим псам в лоб вкрутил и теперь онлайн-трансляцию по Сети смотрит? Поглядеть бы на этого наглого полкаша…» Не сбавляя шага, он двинул навстречу сонному эсбэшнику, обогнул его на вираже и зашагал вдоль полок с пивом – дешевым и не очень. Выбрал несколько тяжелых стеклянных бутылок и двинул с ними к кассе. Народу немного, разгар рабочего дня, вокруг в основном пенсионеры и мамашки с детьми, поэтому спокойные крепкие ребятки отлично просматриваются на фоне однообразной толпы. Илья выгружал продукты на ленту и украдкой поглядывал по сторонам. Следом подоспела шустрая старушка, складывает свои покупки сразу за Ильей, а за ней громоздится тот самый, с пивом. Мог бы и в «мелкую» кассу пойти, там всего два человека… А нет, не мог, место занято его коллегами – один приобрел пачку носовых платков, второй – три банки собачьего корма. Или кошачьего – этикетки по цвету похожи, не отличить, как и этих, невзрачных, готовых в любой момент всадить ему пулю в голову или нож в печень. Да что там нож, они и голыми руками шантажиста прикончат, не поморщатся… Нет, здесь и сейчас они его трогать не будут, и даже не на улице – Андреев, он же Кондратьев Илья пока нужен господину Тынскому живым для хотя бы одной очной беседы. Воспользуемся же тем, что бог послал.

Илья закинул на плечо пустой рюкзак, сложил продукты в пакет, расплатился и направился к выходу из магазина. У стеклянных дверей задержался, глянул на отражение – идут голубчики: и с платками, и с собачьей едой, и с пивом. Очень удобно – выпивка и закуска, на свои покупали, интересно, или по авансовым отчетам «накладные расходы» контора оплатит? Или это все-таки паранойя? Не могли же они его так быстро отследить, на проверку всего квартала сутки нужны или больше, а тут после звонка всего три с небольшим часа прошло…

«Не паранойя…» Навстречу топал еще один, эту рожу Илья узнал сразу – виделись, и не так давно, едва разминулись тогда на входе в интернет-кафе, откуда Илья отправлял Меркушеву снимки вскрытых детских могил. Разошлись и сейчас – Илья в последний момент шагнул вбок, скользнул за киоск с газетами и журналами, пропуская подручного Тынского перед собой. А сам резво сбежал со ступенек и направился к перекрестку, стараясь держаться в гуще толпы. Перебежал дорогу, покосился на огромное окно банковской конторы – идут, аж трое сразу, на манер журавлиного клина: мордатый, из кафе, на острие атаки, двое позади, прикрывают ведущего. И не факт, что их тут только трое, вокруг полно народа, сканировать толпу некогда, и машин навалом, и едут медленно, ибо прямо по курсу наглухо забитый проспект и съехать на него проблематично.

Илья взял немного в сторону и теперь шел вдоль стены дома. Осталось немного, впереди еще один перекресток, за ним открытое место – сквер, лавочки, песочницы, горки, парковка. Если к дому, то надо повернуть вправо, пройти еще метров сто, но домой он сейчас не пойдет, ему в другую сторону. Если удастся живым добраться до девятиэтажки с «сейфом» на первом этаже – полдела сделано, а ее пока даже не видно. Ничего, здесь недалеко целый рассадник «ракушек» – из дворов их вывезли, сгрузили на пустырь, с глаз долой, и забыли, вот спасибо городским властям, век вашу доброту и раз…ство не забуду, свечку о здравии поставлю, если доведется… Вряд ли ребятки, что следом топают, успели район хорошо изучить, похоже, что шли прямиком к цели. Откуда координаты, еще бы узнать, кто сдал, кто навел, кто дорожку показал?

Илья резко остановился и полез в карман, делая вид, что ищет мобильник, поправил на плече рюкзак, обернулся, мельком глянул назад. Топает по тротуару дед с собачкой, следом две мамки с колясками, рядом их товарка тащится, сильно беременная. Все трое курят, выражений не выбирают – все, как положено, так и должно быть. А «свита» что-то отстала и основательно поредела, двое только с ноги на ногу переминаются, делают вид, что изучают окна дома через дорогу. Маловато будет, где остальные?..

Илья развернулся на шум двигателя, кинул телефон в карман куртки, подхватил на руки пакет с продуктами – тяжелый, гад, внутри только пива в стекле три литра, не говоря об остальной мелочи. Прижал пакет к груди и двинул дальше, вдоль бровки, навстречу тормозившей иномарке. Обычная – серо-стального цвета, плоская, невзрачная, по Москве таких несколько сот тысяч штук гоняет, если не больше. Но стекла все, кроме лобового, тонированные, номера грязью удачно заляпаны, и тормозит как-то слишком резко, и вроде передние колеса уже выворачиваются, «морда» целится на газон. «Или все-таки паранойя? По херу, лучше испачкаться в грязи, чем в крови!» Илья швырнул тяжеленный пакет в лобовое стекло, оно пошло трещинами, провалилось в салон, серебристая иномарка вильнула и вылетела на встречку, Илья в два прыжка пересек дорогу и рванул прочь со всех ног.

Позади заорали, захлопали дверцы, раздался визг тормозов и жестяной грохот – кто-то не удержал машину на скользкой дороге и «поцеловался» с иномаркой. Илья обернулся на бегу, резко сменил курс и помчался к «ракушкам». Не паранойя, из машины выскочили аж четверо и скачут теперь следом, орут что-то на бегу, у одного ручонки тянутся к застежке на куртке. Точнее, к кобуре под ней, к гадалке не ходи. «А как же поговорить?» Илья промчался мимо подъездов многоэтажки, глянул мельком на собственные окна, побежал дальше. После того как он оторвется от погони, придется подумать о ночлеге, о съемной уютной квартирке придется надолго забыть. Вся надежда на почтовый ящик в грязном, как свинарник, подъезде, он уже близко, осталось немного…

Через старые гаражи он проскочил мгновенно, выбежал на дорожку и помчался к видневшемуся издалека единственному подъезду. Снова оглянулся – не отстают, сволочи, аж семь или восемь человек сразу, какая честь, мать вашу. Трое отделились, взяли правее, разгадав его маневр, приготовились загнать в ловушку. «Ага, давайте, мне только того и надо!» Илья уже подлетел к заветному подъезду, схватился за ручку, дернул ее на себя. Потом еще раз, еще и только с третьего раза сообразил, в чем дело: на стене рядом приветливо мигала желтыми огоньками панель домофона, приглашая приложить к замку ключик. «Козлы! Нашли время…» Илья ринулся обратно, перемахнул через лавку и невысокую ограду за ней, пересек опустевшую по случаю дождя детскую площадку и рванул по узенькой тропинке вниз, к развалинам недостроя – то ли торгового центра, то ли жилого дома. Застройщику денег хватило только на котлован и первый этаж, затем финансирование иссякло, и между жилых домов громоздился этакий монстр из бетона и арматуры. Дыр внизу полно, уйти по ним можно легко и непринужденно, маршрут сто раз пройден и выверен до мелочей, только… Только прежде чем сгинуть в недрах мегаполиса, хорошо бы разузнать кое-что, а заодно и Валерке приветик передать. Через Тынского, разумеется.

Илья пригнулся, пролез под выступающей плитой перекрытия, на полусогнутых пробрался по бетонной кишке и вжался спиной в стену. Сердце колотилось где-то в горле, он переводил дух, прислушивался к шагам и звукам снаружи, одновременно прикидывал, как быть дальше. Денег с собой немного, но на дешевую ночлежку хватит, на неделю как минимум. К тому времени все уляжется, и он вернется к «сейфу», заберет содержимое и в очередной раз начнет новую жизнь. Снова придется менять документы, снова «умирать» и воскресать под новым именем, путая следы – в реале и в Матрице одновременно. Надо выяснить, как его нашли, узнать любой ценой, еще неделю назад о шантажисте СБ Меркушева было известно только одно – он существует, а сегодня псы узнали его в лицо. И того гляди вцепятся в горло, если хозяин не дернет их за поводок.

Снаружи послышались голоса, кто-то говорил хрипло, откашливался и раздавал команды. Понятно, приказывает территорию прочесать, валяйте, прочесывайте, тут площадка размером с два футбольных поля, есть где развернуться… Под плитой послышался шорох, скрип песка и бетонной крошки под подошвами, Илья затаил дыхание, подобрался и влип спиной в стену. По кишке-воздуховоду полз человек, было слышно, как он еле слышно ругается сквозь зубы, потом что-то очень тихо и отчетливо лязгнуло, потом в проеме между стеной и полом появилась голова. Первый удар пришелся в челюсть, второй в лоб, Илья схватил за плечи потерявшего сознание человека и втащил его внутрь. Швырнул на пол, наклонился и ударил по лицу наотмашь, повторил, добавил еще раз – хлестал со всей дури, пока человек на полу не пришел в себя. Молодой еще, лет тридцать, не старше, жилистый, крепкий, тонкие губы перекошены от боли. Но смотрит не с ненавистью – с любопытством, что ли, и тянет руку к лицу, чтобы вытереть кровь из разбитого носа.

Человек попытался сесть, Илья рванул его одежду и приложил затылком к стене, подхватил с пола небольшой пистолет с широкой неудобной рукояткой, наскоро осмотрел. Отличный выбор, Меркушев не экономит на своей безопасности, перед нами «ПСС», или пистолет самозарядный специальный, бесшумность и беспламенность стрельбы достигаются за счет использования патронов с отсечкой газов. Личное оружие скрытного нападения и защиты, на дистанции в два десятка метров свободно пробивает стандартную стальную армейскую каску. Основной недостаток данной игрушки – небольшое количество патронов в магазине, всего шесть штук. Оно и понятно, вещичка специфическая, чисто чтоб вблизи убить, убить наповал одним выстрелом и при этом не обратить на себя внимания. Хорош для диверсионных работ или киллеру в толпе, только после выстрела гильзу минуты две-три в руки лучше не брать – очень уж горячая. А звук выстрела вообще отдельная песня, в маршрутке можно соседа завалить – и никто ничего не заметит…

Илья приставил дуло «ПСС» ко лбу эсбэшника и предложил ему два варианта на выбор:

– Или я прострелю тебе башку, или ты расскажешь, что вам от меня надо.

Сдвинул предохранитель и прислушался к звукам, шорохам и трескам. Рядом никого, по территории шарятся, но скоро сбегутся сюда, так что поспешим. Он обшарил карманы куртки и пиджака все еще молчавшего «клиента», нашел мобильник, бросил на пол и растоптал.

– На счет «три» стреляю, «два» уже было. – Выстрела он не слышал, только увидел фонтанчик выбитой пулей бетонной крошки. Пистолет дернулся в руке, эсбэшник вздрогнул, скосил глаза в сторону стены, куда вошла пуля.

– Рикошета не боишься? – скривился он, получил удар под дых и лыбиться перестал.

– Не твое собачье дело! – На этот раз пуля влетела в стену с левой стороны от головы сидящего на полу человека, он дернулся и поднял руку, чтобы стереть с виска кровь.

Илья ударил его носком ботинка по запястью, и добавил по голени.

– Пристрелю! – Пуля вошла в пол рядом с ногой охранника, тот дернулся и прикусил нижнюю губу. – Давай так, – предложил Илья, прислушиваясь к каждому шороху. – Времени у нас с тобой нет, я тебе вопросы задавать буду. Не ответишь – получишь пулю, у меня их три штуки осталось. Первую в брюхо, второй колено тебе прострелю, а третьей – башку. Ты просто говори – да или нет, хорошо? Видишь, как все просто… На Тынского работаешь?

Утвердительный кивок, кривая улыбка и попытка ударить собеседника ногой в живот. Ответка в виде серии ударов по голове и ребрам, краткий обморок, серия пощечин. И выстрел промеж раздвинутых ног побледневшего эсбэшника, но пока тоже в пол.

– Я ему живым нужен?

Ага, снова кивает, это хорошо, что живым, значит, пока побегаем.

– Как меня нашли? – Это сложный вопрос, однозначного ответа он не предполагает, но юноша на полу старается, шевелит разбитыми губами, выкашливает связные слова:

– По договору, ты квартиру снимаешь в этом районе, по базам. И фотографию твою нашли. – Снова кашель, человек напротив пытается подняться с пола.

Илья следил за ним, не мешал, но глаз не спускал, соображал на ходу, что могли значить эти слова. И фотография – записи с камер слежения помогли, не иначе, а по базам – это понятно, Матрица сдала его при первом же запросе, но ведь кто-то подсказал ей, что искать надо не Кондратьева, а Андреева Илью. Опознать и свести воедино внешность и новую фамилию отправителя подметных писем мог только один человек, и если он жив, то ответит, не сегодня, не завтра и даже не через неделю, но ответит, ему придется это сделать.

– Хозяин приказал твою голову ему принести. На блюде со льдом. Кто принесет – тому три миллиона наличными. Долларов. – Юноша уже подпирал стену, согнувшись, откашливаясь, но держался на ногах, хоть и поматывало его нещадно.

Ух ты, голову. На блюде. Охренеть, а Валерка-то от писем расстроился не по-детски…

– Хозяин – в смысле Меркушев? – уточнил Илья, получил очередной утвердительный кивок и продолжил: – И ты решил отличиться? Не ты? А кто тогда?

– Тынский, – сдал начальника эсбэшник. – Он может, он такое видел, и не раз, на Кавказе. Он один из группы уцелел, он и Волков. Потом их нашли, показали, что боевики с остальными «фэйсами» сделали. Тынский тебе сам башку отпилит и хозяину отнесет. – Разбитую рожу эсбэшника перекосило от ухмылки, а потом и от боли. Парня согнуло пополам, он плевался на пол кровью, Илья насторожился от шороха позади, дернул эсбэшника на себя, развернулся и успел в последний момент. Тот вздрогнул, как от удара, повис в руках Ильи, задергался в агонии, захрипел на полу. Илья выстрелил вперед, в полумрак, в мутные очертания человеческой фигуры, но выстрела не услышал, и не понял – попал или нет. Нажал на спуск еще раз и сам отлетел к стене, едва удержался на ногах. В живот справа что-то ужалило, вцепилось в мышцы, сжало челюсти, Илья едва не заорал от боли. Выпустил в темноту последний патрон, бросил пистолет и шарахнулся за выступ стены, пополз вверх по тесной кишке, цепляясь за выступы в стене. Перед глазами прыгали черные мушки, низ живота раздирало от боли, футболка стала мокрой и липкой. Рюкзак зацепился за обрезок арматуры, Илья дернулся и вырвал с корнем одну лямку. Выполз кое-как на свет божий, под дождь, ветер и подступившие сумерки, прополз по плите перекрытия и скатился по куче гравия на песок. Поднялся на ноги, осмотрелся – никого, стройка уже позади, здесь глухой забор какой-то жутко секретной конторы, за ним дорога. Ему туда, ему надо туда, и немедленно, – поймать машину или угнать, как получится, и уматывать куда подальше, пока эти, внизу, не опомнились и не нашли его по пятнам крови. А ее уже полно, ранение, похоже, слепое, пуля сидит где-то в мышцах, боль зверская, и от шока каждый шаг может стать последним.

Илья прижал рюкзак к окровавленному боку и заковылял подальше от стройки, шел почти наугад, вслепую, на звуки двигателей и гудков впереди. Перед глазами плясали рваные зеленые и алые пятна, прижатую к боку руку сводила судорога, и зверски хотелось пить. Хорошо, что не было следов на дорожке, и встречные сами шарахались от него, как от пьяного или обколотого до одури. Хорошо, что машина остановилась, едва он поднял руку, выйдя почти на середину проезжей части.

– Куда тебе? – словно с небес донеслись искаженные акцентом слова водителя. – Деньги-то у тебя есть?

«Есть…» Илья не смог разжать зубы, кивнул несколько раз – есть, есть, не сомневайся, получишь свое, гони, некогда. И они погнали. Илья прижал обе руки к животу, коснулся пальцами мокрой от крови полы ветровки. Плохо дело, кровь еще не остановилась и даже не собирается, похоже. Пол-литра – вот его предел, столько берут у доноров, и ничего, те живы и здоровы. Но не с пулей же в животе… Он смотрел на дорогу через мокрое от дождя лобовое стекло. По нему со скрипом ползали дворники, размазывали грязную воду, оставляли мутные полосы.

– Куда едем? – То ли таджик, то ли узбек, Илья плохо разбирался в них даже в обычном состоянии, а уж сейчас и подавно не мог отличить одного от другого. Шахид-такси в чистом виде, водитель по-русски с трудом говорит, города не знает, темно-зеленый «жигуль» убит напрочь, гремит подвеска, и в салоне нестерпимо воняет бензином. Воняет так, что сейчас вырвет…

– Притормози! – Илья на ходу приоткрыл дверь, водитель заорал что-то на своем тарабарском наречии, но ход сбавил, зачем-то вильнул влево, к разделительной. – К обочине… – Больше Илья ничего сказать не успел.

Мощный толчок справа, дверь грохнула, толкнула Илью, его мотнуло, крышу на глазах перекосило, повело вбок, стекло поехало наружу – все происходило очень медленно, время стало плотным и вязким. Илья видел, как выгибается внутрь передняя дверца, почувствовал жуткий удар по бедру, рывок, вспышка – и последнее, что помнил, как его выкидывает через лобовое стекло на мокрый капот, а потом на асфальт, как он перекатывается по лужам и летит прямиком под колеса прущей навстречу темной иномарки.

Глава 3

Но сознание он не потерял, помнил все детали и подробности – как не спеша поворачивают и пропадают из виду колеса, лязг и грохот за спиной, визг, скрежет и ударившую по ушам тишину. Да такую, что слышен шорох дождя по лужам, тихий плеск воды и быстрый тонкий стук где-то над головой. Стук прекратился, сменился всхлипами и бормотанием, кто-то тронул Илью за плечо, он повернул голову и приоткрыл глаза. Все мутно, зыбко, смотрит точно из-под воды, маячат перед глазами лишь очертания фигуры – тонкой, дрожащей – и бампер машины. Приподнялся на локтях, едва не отключившись от боли в животе, но успел заметить над мятым в гармошку бампером эмблему с трезубцем, глубокие царапины на морде спортивной машины и рядом две тонкие ноги в туфлях на шпильках. Эти шпильки мельтешили перед глазами, не давали сосредоточиться и сообразить, что произошло и, главное, что будет дальше.

– Вы живы? – громко шептал кто-то, готовясь сорваться в истерику. – Или нет? Скажите что-нибудь!

Он бы и рад, да язык не слушается, боль парализовала его, еще немного – и накроет беспамятство, прямо здесь, в луже, почти под колесами красного спорткара. Илью схватили за ворот куртки, дернули слабо и потащили вверх, он замотал головой и промычал невнятно – отойди, не лезь. Его поняли, отошли, к назойливому писку прибавилась трель мобильного, впрочем, она тут же оборвалась.

– Вы… – Писк оборвался на взлете, Илья ухватился за подол юбки, поднялся на полусогнутых ногах и плюхнулся на капот «Мазератти». Блондинка под дождем превратилась в мокрую крыску, она металась перед Ильей и тыкала пальцем в строну газона. Там вверх брюхом лежал «жигуль», боковые стекла выбиты, на траве блестят в свете единственного на перекрестке фонаря осколки, поблизости никого. И рядом с «жигулем» тоже безлюдно, все идет к тому, что этот рейс для шахид-такси был последним.

– Сучка, – негромко протянул Илья, прижимая к ране рюкзак, – и глаза у тебя в жопе. Ты куда перла, овца, ты знак видела?

– Нет! – По изумлению в распахнутых глазах понятно, что словосочетание «дорожные знаки» мокрой блондинке незнакомо. Она просто ехала по своим делам, когда «жигуль», имевший приоритет, оказался на пути ее спорткара.

– В тюрьме выучишь, – пообещал Илья и задохнулся от боли, съехал по капоту на асфальт, приложился затылком о бампер. Клин клином – это помогло, сознание передумало уходить, вернулось с полдороги, он слышал трепетный шепот блондинки:

– Не надо, пожалуйста. Я вам помогу, только…

– Сядешь, курва, – пробормотал Илья, подсунул ладонь под промокшую липкую ткань рюкзака. Все гораздо хуже, чем он мог предположить, кровотечение возобновилось, к боли прибавился озноб. Но сил еще хватило, чтобы отвесить сунувшейся посмотреть, что происходит, белобрысой дуре хорошую пощечину, девка охнула и убралась с глаз долой.

– Пожалуйста… – Слова-то какие она знает, вежливая, спасу нет. Ясен день, ей было бы гораздо выгоднее, если бы он в «жигуле» вместе с водилой остался, а тут такая незадача, поневоле приходится выкручиваться…

– Что стоишь, к хирургу вези, и побыстрее, – проговорил он, чувствуя, что еще немного, и не сможет ворочать языком.

– Конечно, – засуетилась та, – конечно, отвезу! Вам помочь? – И запрыгала поблизости, не решаясь подойти поближе.

«Было бы неплохо…» С помощью перепуганной девицы ему удалось подняться на ноги и кое-как доковылять до предусмотрительно распахнутой, основательно помятой передней дверцы «Мазератти». Илья плюхнулся на сиденье, прикрыл глаза, блондинка уселась рядом, и машина мягко тронулась с места, в правом окне промелькнул и пропал перевернутый «жигуль» и неработающий светофор над головой. Мелькали огни, свет фар встречных машин бил в глаза, Илья отворачивался и смотрел на соседку. Та тоже косилась на него, отводила взгляд, пялилась на дорогу, потом снова поворачивала голову, и в свете фонарей Илья рассмотрел свою «убийцу». Лет ей было двадцать пять или немного больше, тощая, с костлявыми пальцами, щеки запали, зато губища – на пол-лица, смотреть тошно. Такая в темноте подойдет, оскалится – заикой на всю жизнь останешься. Зато бюст не подкачал – выпирает из-под темного кожаного пиджака, вырез выгодно подчеркивает аппетитные округлости. Ноги вроде тоже ничего, в темноте не разглядеть, но рожа… Блондинка полезла в сумочку, зажатую между сиденьями, не глядя порылась в ней, вытащила бумажный носовой платок, кинула Илье на колени.

– У вас на лице кровь, – сообщила она, уставившись на дорогу.

– Спасибо, вы очень добры. – Илья прижал бумажный обрывок к носу, откинул голову назад. Если сидеть вот так, не двигаясь, то боль отступает, но стоит шевельнуться, как перед глазами начинают полоскаться алые и желтые пятна, рвутся в клочья и расползаются по краям сознания.

– Зая, милый, что мне делать, я сбила человека!

Илья повернул голову на голос. Блондинка вцепилась когтистой лапой в мобильник, другой рукой крутила руль так, что машину бросало по дороге, как слаломиста по склону. Видимо, у девицы начался отходняк после шока, она была на грани истерики. Влепить ей по роже не представлялось возможным, Илья оторвал ее лапу от руля, крутанул его сам, уводя машину в левый ряд. Блондинка охнула и вцепилась в мобильник обеими руками, Илья держал руль.

– Хорошо, хорошо…

Так, голос уже другой, уже легче. Видимо, милый пообещал ей всяческую поддержку, возможно, свое личное присутствие. Это черт с ним, до больницы бы поскорее доехать и убедить врача, что огнестрел – это несчастный случай и ментов оповещать не надо. Ничего, на месте разберемся…

– Позвольте! – Девица решительно взялась за руль обеими руками, прибавила газу и уверенно полетела по левой полосе. – Уже недалеко, мы скоро приедем, там вам помогут, это очень хорошая больница и очень дорогая. – Она сделала упор на слове «дорогая» и посмотрела на себя в зеркало заднего вида, поправила челку и уставилась на дорогу.

Действительно, к воротам клиники они подкатили через несколько минут, блондинка нажала на сигнал и держала его так, пока с той стороны не показался охранник. Присмотрелся из-под козырька мокрой накидки, и створки разъехались по сторонам, «Мазератти» проскользнул между ними, покатил по территории. Илья осматривался сквозь дымку перед глазами – красиво, чисто, пусто. Подстриженные кусты, клумбы, дорожки, выложенные камнем, беседки, даже прудик с мостиком над ним. Что за райское местечко, на санаторий похоже… Машина остановилась перед главным входом, девица выскочила на асфальт, загремела каблуками, Илья открыл дверцу со своей стороны и едва не выпал из машины. Но выбрался кое-как с помощью блондинки, дошел до разъехавшихся перед поздними посетителями дверей.

– Игоря Александровича пригласите! – заорала над ухом блондинка, зашлепала чудовищными губами, Илья отвернулся, чтобы не стошнило. Рухнул в кресло в холле, согнулся в три погибели, заметив краем глаза поднявшуюся суматоху: две тетеньки в белом побежали было к нему, но передумали и кинулись обратно – звонить, докладывать, получать инструкции.

– Что это? – выдавил из себя Илья. – Что за больница? Врач где?

– Сейчас! – Блондинка плюхнулась в соседнее кресло, но снова вскочила. – Врач сейчас приедет, ему уже позвонили. Это хороший врач, очень хороший, он мне грудь и губы делал. Дорого, больно, но очень хорошо.

– Чего? – поднял на нее голову Илья. – Какая грудь, какие губы? Ты с башкой дружишь? Мне хирург нужен, дура…

– Игорь Александрович и есть хирург, – загремела шпильками блондинка. – И это не простая больница, а частная клиника пластической хирургии. Хирургии! Вы же сами просили.

«Вашу маму…» Сопротивление бесполезно, сил осталось только на то, чтобы не оторвать от живота рюкзак и не потерять остатки сознания. Девицу носило по холлу, она непрестанно орала в мобильник, с ужасом смотрела на скорчившегося в кресле Илью и с бешенством – на персонал. Но две девушки-медсестры помочь ей ничем не могли, Илья отогнал их после первой же попытки оказать «больному» первую помощь. Зато Игорь Александрович, высокий, чуть сутулый мужик с залысинами над высоким лбом и глазами немного навыкате прибыл быстро. Подошел к Илье, решительно поднял ему голову за подбородок, пристально всмотрелся в покрытое засохшей кровью лицо.

– Травма свежая?

– Да, то есть нет, – подоспела блондинка. – Часа полтора.

– Голова болит? Кружится, тошнит? – допрашивал он Илью.

– Да, – пробормотал тот, – все и сразу.

«И еще пуля в животе», – об этом он решил пока умолчать.

– В процедурную, – скомандовал хирург и шепотом сказал застывшей в благоговении блондинке: – Эльвира Михайловна, только ради вас. Вы же понимаете, что это не мой профиль…

– Да, да, – отмерла та, – но тут такой случай. Муж вам заплатит.

Игорь Александрович дернул ртом, скинул плащ и бесцеремонно поволок Илью из кресла. Как дошли до процедурной – он помнил плохо, пришел в себя на столе, рюкзак и куртка на полу, футболка задрана под горло, оторопевший врач смотрит на дырку в животе.

– Огнестрельное ранение, – наконец выдал он, – слепое. Пуля еще внутри. А голова?

– И голова тоже болит, – проговорил Илья. – Вы не думайте, это не разборки, это несчастный случай. Ее муж меня подстрелил. Карабин новый показывал и выстрелил случайно.

Блондинка маячила далеко в дверях, не решаясь подойти ближе, и мотала головой, как лошадь, отбивающаяся от оводов. Да, да, так все и было, она не вылетела, наплевав на знак, на перекресток и не снесла ведро с гвоздями в кювет. Это все ее муж виноват, он скоро приедет и все уладит.

– Хорошо, – протянул Игорь Александрович. – Как скажете. Но с вашим супругом мне придется поговорить. Наркоз как переносите?

«Не знаю…» Илья хотел произнести это вслух, но снова подступила тошнота, он закашлялся, напряг пресс, и свет стал слишком ярким, лампа над лицом полыхнула в пять тысяч свечей и погасла, словно в нее бросили камень.

Потом стало холодно, от озноба только зубы не лязгали, зато лампу снова включили. И светила она серо-синим мутным светом, причем одновременно со всех сторон. А еще через пару минут стало понятно, что не лампа это, а сумерки вползли в окно и растеклись по палате, только неясно – утренние сумерки или вечерние. Зато окно хорошо видно, оно близко, можно до жалюзи дотронуться, если руку влево протянуть. Только делать это неохота, совсем неохота, лучше просто так лежать и смотреть на нечеткие контуры сине-белых полос на сизом фоне. И все бы ничего, если бы не холод, он пробирал до костей, Илье в полусне казалось, что от его дыхания поднимается пар. Он шевельнулся, зашарил руками вокруг себя, пытаясь найти одеяло или что подобное, чем можно накрыться, приподнялся над подушкой и почти пришел в себя от боли внизу живота. Но уже не рвущей, острой и нестерпимой, от которой невозможно не заорать, – от тупой, тягучей и очень короткой: стоило лечь обратно, как стало легче. И теплее – от напряжения он даже взмок, зато почти полностью пришел в себя. Осмотрелся, осторожно поворачивая еще гудящую голову, несильно тряхнул ею, чтобы избавиться от марлевой «занавески» над правым глазом, но неудачно. Край повязки закрывал и бровь, и часть века, так что разглядывать палату пришлось из-под «козырька». Комната небольшая, окно во всю стену, между ним и кроватью столик, а также что-то типа шкафчика медицинского назначения. Сверху – из-за «козырька» над глазом не видно – свисает трубка, тянется к правой руке и заканчивается утопленной в вену иголкой. Дальше стена со встроенным шкафом, уже из светлого дерева, дальше дверь, она приоткрыта, в щель между створкой и косяком проникает полоска света из коридора. Дальше еще одна дверь, в санузел, надо полагать. Дальше…

Дальше от созерцания палаты пришлось отвлечься, дверь в коридор распахнулась, и в палату вошли двое, остановились рядом с кроватью. Илья снова попытался сесть, но немедленно поплатился за резкое движение и тупой головной болью, и резанувшей по животу справа и вверх. Кто-то взял его за плечи и решительно уложил назад.

– Пока вам лучше не двигаться. Во-первых, еще не прошел наркоз, а во-вторых, швы могут разойтись. Плюс сотрясение мозга и перелом двух ребер требуют покоя. Я к вам попозже зайду… – Голос хирурга стал тише, перешел на шепот, Илья не смог разобрать ни одного слова. Зато отлично слышал и шорох подошв по полу, и негромкий острый стук, едва не вызвавший новый приступ тошноты. Повернул голову – точно, она здесь, его ночной кошмар в чистом виде. Длинная, тощая, на голове не волосы – кусок савана, и сама вся в белом – стоит, на шпильках качается, словно ее ветром мотает, губищами шлепает. И рядом еще кто-то, тоже в белом, только и ростом пониже, и потолще. И волос на голове поменьше, а седые кудрявые остатки тщательно разложены вокруг черепа, глаза узкие, пухлые губы поджаты. Смотрит, как кот на попавшую в мышеловку мышь, и говорит хоть и тихо, но хорошо знакомым голосом, что неудивительно – даже Илья при своем отвращении к зомбоящику, если по необходимости все же включал его, частенько нарывался на эту говорящую (преимущественно о политике и экономике) голову.

– Как вы себя чувствуете? Три часа назад вам сделали операцию, врач сказал, что все прошло благополучно и что на восстановление вам понадобится месяц. Я все оплачу, в том числе и ваше молчание, если вы обещаете мне придерживаться удачно придуманной вчера версии с огнестрелом. Огласка мне не нужна, Эльвире тоже, она и так переживает, всю ночь из-за вас не спала…

«Из-за меня, значит… Ты машину своей бабе купил, права купил, а ездить не купил…» Спорить и вообще ворочать языком не было сил, Илья осторожно кивал и мечтал только об одном – чтобы посетители поскорее убрались отсюда и оставили его в покое. Снова навалилась сонливость, голова стала тяжелой, заныла рана, и захотелось пить. «Идите уже отсюда!» Пришлось негромко застонать, и блондику-губошлепа сдуло за дверь, ее муж оказался нервами покрепче и свалил только после того, как Илья заплетающимся языком пообещал ему всю оставшуюся жизнь рассказывать каждому первому встречному, что его подстрелил «известный телеведущий». На том и расстались, «говорящая голова» подтвердила свою готовность оплатить все издержки по лечению пострадавшего и засим свинтила, но покой длился недолго. Через пару минут тишины в палату вернулся врач, зажег свет, Илья зажмурился и отвернулся. Врач уселся на стуле рядом с кроватью и скинул с пациента одеяло. Илья заставил себя приподняться, посмотрел на аккуратную белую повязку внизу живота, поежился от холода – здесь не жарко, а он лежит, как и положено больному, в одних трусах.

– Одежду вам найдем, – обнадежил его врач. – Господин, с женой которого вы вчера… столкнулись, перевел на счет клиники достаточно средств. Гардероб от Армани не обещаю, но выйдете вы отсюда в приличном виде.

– Вы очень любезны. – Илья не сводил с повязки глаз, потом тронул бинт над бровью и поморщился от боли. Вчера он даже не почувствовал ее, когда головой лобовое стекло прошибал, зато сегодня голова все сильнее напоминала о себе. Как и левое бедро, по которому расползался огромный черно-фиолетовый кровоподтек.

– Кость цела, – успокоил врач. – Рентген мы вам сделали, томографию попозже, а сейчас лежите, отдыхайте. Поесть вам принесут.

Илья набросил на себя одеяло и смотрел на врача. Выглядел тот неважно – бледный, глаза красные, губы вроде как даже с отливом в синеву. С чего бы это? А тот поерзал на стуле, запустил руку в карман халата, извлек оттуда что-то мелкое и положил поверх одеяла Илье на грудь.

– Что это? – Он смотрел на крохотный бесформенный комочек металла и сообразил уже до того, как прозвучал ответ:

– Пуля. Остановилась в нескольких сантиметрах от печени. Еще немного – и вы бы до нас не доехали. Мои поздравления.

– Спасибо. – Илья взял сплющенный кусочек свинца, сжал его кончиками пальцев, поднес к глазам. В этот раз смерть остановилась на полдороге, и что ее остановило – то ли сам дернулся вчера, в подвале, почуяв неладное, то ли у стрелявшего рука дрогнула. Второе – вряд ли, не таких правил люди, не так воспитаны и не там. «Голову твою. На блюде со льдом…» Средневековьем попахивает. У Меркушева действительно с башкой проблемы. «Интересно, шизофрения – это наследственное заболевание? Могли оба брата Меркушевы страдать от этой дряни или «повезло» только младшему, Вадиму? Спросить, что ли?» Илья глянул на врача. Тот нахохлился на стуле и походил на сову – такой же тревожный, взъерошенный, смотрит серьезно и настороженно, словно ждет чего-то. «Нет, вряд ли он в психах разбирается, хирург в головах не шарит, если только не сотряс или не ринопластика». Илья положил пулю на тумбочку, посмотрел на врача. А тот только и ждал этого момента, выпрямился, наклонился к Илье и проговорил вполголоса:

– Еще один момент. Дня через два вы сможете выйти из палаты, более того, вам придется это сделать, чтобы спайки не образовались. Так вот, здесь, кроме вас, есть еще пациенты, с кем-то из них вы будете общаться. Это нормально, естественно, обычно больные любят рассказывать друг другу о своих болезнях. Правда, для нашей клиники это не совсем верно, но дела это не меняет. Так вот, если вас кто-то спросит, поинтересуется, по какому поводу вы тут оказались, то прошу, – Илье показалось, что добрый Игорь Александрович сейчас заплачет, – отвечайте, что вам делали абдоминопластику живота. Вам же все равно, что отвечать, правильно? Повязка на животе ни у кого не вызовет подозрений, операция это рядовая, почти что косметическая, многие по три-четыре раза делали. А повязка на лице – старый шрам убирали. Хорошо? – Врач с надеждой смотрел на Илью.

– Абдоминопластика, – повторил тот. – Мне все равно, как скажете. А что это? Ну, чтобы в курсе быть. От чего ее делают? Грудь – понимаю, нос – тоже, а живот?

– Показаниями к абдоминопластике являются избытки кожи и подкожной клетчатки передней брюшной стенки, которые не могут быть удалены другими способами и методами. Например, диетой, физическими упражнениями, липосакцией… – принялся перечислять врач, но Илья остановил его:

– Спасибо, я все понял. Можно, я посплю?

И отрубился, едва за врачом закрылась дверь палаты.

В общий коридор он вышел через двое суток, натянул на себя что-то вроде просторной пижамы и, прижимая ладонь к правому, занывшему от резких движений боку, двинулся на прогулку. Двери, двери, все плотно закрыты, за ними тишина, лишь кое-где слышится музыка или раздаются приглушенные голоса. «Общаться… – Илья брел к концу коридора навстречу встревоженной женщине в белом. – С кем тут общаться, вымерли все. Кому я нужен…» Он улыбнулся медсестре, отмахнулся от помощи и вышел в холл. Посидел в кресле, передохнул и поплелся к входной двери, уселся на скамейку у входа, подставил солнцу лицо. Тепло как, а ведь еще только середина мая, но травка вовсю зеленеет, птички поют, цветы благоухают. Словно и не в Москве, а в сотне километров от мегаполиса оказался, на богатой старой даче. Причем совершенно пустой, ни одной живой души на горизонте. Хотя нет – показался кто-то в белом и пропал за кустами, наверное, из персонала кто-то. Тоже, что ли, пойти пройтись, палата уже осточертела до невозможности. Как и мысли – они грызли не хуже боли в простреленных мышцах, Илья уже несколько раз всерьез собрался вызвать медсестру и попросить у нее снотворное, но пока обходился. Он поднялся на ноги и, прихрамывая на правую ногу и прижимая ладонью повязку на животе, поковылял по чисто выметенной дорожке в сторону яркой клумбы и скамейки за ней. Так и полз минут сорок с лавки на лавку; посидит, дух переведет и дальше к цели – резной крыше деревянной беседки рядом с небольшим прудиком. И рыбы в нем, похоже, навалом, даже отсюда плеск воды слышится, словно карпы или сазаны хвостами бьют и резвятся, потому как брачный сезон в разгаре. Странно, что лягушек не слышно, весна без их концерта не весна…

Илья поднялся с промежуточной скамейки и поплелся дальше, обогнул инсталляцию из поросших декоративным мхом и лишайником камней, вышел на финишную прямую. Вон она цель, прямо по курсу – романтическое хлипкое резное строение. Дойти, посидеть минут пятнадцать, и можно ползти обратно – голова снова начинает гудеть, и шов побаливает, программу на сегодня он выполнил, надо отлеживаться. Вода в пруду плеснула особенно громко, Илье показалось, что он слышит чей-то вскрик. Присмотрелся, вытянул шею – точно, это не карпы в экстазе бьются, это млекопитающее отряда приматов заплыв устроило. Вернее, не заплыв, а паническое барахтанье, лупит руками по воде и орет так, что даже комары разлетелись. «А они тут точно психов не держат? А то был я недавно в одном санатории…» Илья направился к выложенному камнем бортику, перегнулся через него. Точно, примат, по виду самка, лет… не понять сколько – мокрая, вся водорослями облеплена, лицо закрывают мокрые черные пряди волос. И уже не орет, а пузыри пускает, силенок не осталось, что неудивительно, откуда в этой тощей тушке силам взяться. Руки-ноги как у кузнечика, зато показавшаяся над водой облепленная мокрой одеждой верхняя часть тела достойна самого пристального внимания. Но показалась ненадолго, быстро ушла в мутную зеленую воду, причем вместе с макушкой хозяйки.

«Такую женщину надо смотреть целиком!» Илья сел на бортик, схватил девицу за волосы и дернул вверх. Та взмыла, как поплавок, разинула рот, но не заорала, отплевалась для начала и только потом выдала что-то дрожащим от стресса визгом.

– Сюда греби! – Илья не отпускал ее до тех пор, пока тощие лапки с длинными розовыми ногтями не вцепились в бордюрный камень, а сама она, как русалка, не выползла на берег.

Илья бесцеремонно оглядывал спасенное существо – лет ей под тридцать, лицо тонкое, брови вразлет, нос заклеен мокрой сбившейся повязкой, под глазами сине-желтые пятна, губы, слава богу, без силикона или прочих наполнителей. Подождал, пока девица придет в себя, поднялся на ноги, опираясь рукой на бортик, и спросил:

– Поплавать захотелось? Вроде не жарко, да и бассейн фиговый. Захлебнулась бы на фиг, а потом бы тебя рыбы сожрали. Есть тут рыбы?

– Есть, – кивнула спасенная. – Большие, много. Я их покормить хотела, но голова закружилась, и я упала. А плавать не умею.

И тоже встала – коленки дрожат, с одежды ручьем течет. Она пыталась поправить мокрую повязку на лице, но вместо этого оторвала ее, показался красный, жутковато распухший, как после прямого попадания кулака, нос.

– Рыб, что ли, никогда не видела? Тоже мне, нашла аквариум. – Илья посмотрел на небо. Кажется, дождь собирается, и ветерок поднялся, надо в палату возвращаться. Оглядел еще раз девицу с ног до головы, развернулся и поплелся обратно. Тут над головой грохнуло так, что девица за спиной взвизгнула, раздались торопливые шлепки мокрой обуви по плиткам, небо впереди расколола ослепительно синяя ломаная черта, взвыли сигнализации припаркованных у входа в клинику машин. «Не успею!» Илья, как мог, торопился следом за девицей и действительно не успел. В небе в этот момент открыли кран, хлынуло так, что до беседки он словно вплавь добирался. Вполз, рухнул на лавку и с минуту дышал, как старый пес, пытаясь восстановить дыхание.

Девица взгромоздилась на лавку и сидела, обняв колени. Илья бы попросил ее выпрямиться и сесть по-человечески, но сил не было даже языком шевельнуть. Зря он сегодня так далеко забрался, как бы швы не разошлись – не дойдет ведь, а эта… Только визжать может, толку от нее – ноль целых…

– Спасибо, – произнесла девушка. – Вы очень вовремя пришли. Еще немного…

– Там глубины по колено, – перебил ее Илья. – Как в ванне. Но это не помешало тебе устроить истерику. Жаль рыб, могли бы неплохо пообедать.

Он злился на эту мокрую дуру с распухшим носом, но почему – сам не мог понять. Просто бесила она его – и все тут, причем чувствовала, в глаза не смотрела и даже отодвинулась на край скамейки. С минуту сидели молча, впрочем, перекрикивать шум ливня и грохот над головой было бы делом бессмысленным. Ливень разошелся вовсю, на дорожке вмиг образовались лужи, на них вскипали и пропадали огромные пузыри, молнии били в землю совсем рядом, по траве змеились синие полосы – беседка и пруд с притихшими рыбами оказались в эпицентре грозы.

– А что у вас? – крикнула девица. Сидеть вот так в тишине и созерцать разгул стихии ей было невмоготу. Жаль, лучше бы она помолчала, и есть только один способ ее заткнуть.

– Абдоминопластика, – буркнул Илья. – Живот отрезали. Половину. И шрам был, вот здесь. – Он показал на бровь.

– Я знаю! – обрадовалась девица знакомому слову, зябко повела плечами и снова съежилась. Илья мельком глянул на нее, но та снова сидела, как канарейка на жердочке – нахохленная, испуганная, глаза блестят, нос покраснел еще больше. Только бы в обморок не грянулась, что он тогда с ней делать будет? «Обратно в пруд кину. И скажу, что так и было…»

Илья смотрел на закрывшую обзор стену ливня. Это ненадолго, это скоро пройдет. И есть хочется, а это хорошо, это очень хорошо, отличный признак, значит, поживем еще, побегаем… А девица трещит что-то без умолку, как та самая голодная канарейка. Ну, пусть трещит, как фон, как шум дождя за тонкой дранкой стен беседки, от него не убудет…

– Это хорошая больница, здесь многие и лицо делают, и грудь, и ноги – кому что. Я тут третий раз лежу, в Швейцарии была, в Германии, но тут лучше. И врачи, и медсестры. И дешевле намного, поэтому даже самые богатые люди… Ну, вы меня понимаете…

Илья кивнул, отвлекся от своих мыслей. В Швейцарии, она сказала. «Рука у нее плохо действует. Сухожилие вряд ли кто из наших оперировать возьмется. Если только в Москве специалиста искать или за границей, но это дорого…» – так тогда Саня сказал, только не уточнил, сколько это – дорого.

– Да? – заинтересованно произнес Илья. – А вот скажите мне…

– Женя, – встрепенулась девушка, – я Женя. Что вас интересует?..

Илья переждал раскат грома, подсел поближе к мокрой девице и попытался придать себе самый дружелюбный вид.

– Если у человека сухожилие повреждено и рука не двигается – операцию где лучше делать? Здесь или в Швейцарии? Как вы думаете?

Жене понадобилось секунд пять, чтобы уверенно ответить на вопрос:

– В Швейцарии, конечно! – Она даже скривила губы, словно поражалась глупости своего спасителя, и шмыгнула чудовищным носом. На кой ей это надо – себя уродовать, уж явно не Буратиной родилась, чего ее под нож хирурга понесло. Ринопластика – это ж не губы или сиськи накачать, тут кость дробят под общим наркозом, и отходняк потом такой, что жить не хочется. «Может, она все же утопиться пыталась?» Вместо этого Илья улыбнулся и спросил:

– А вы же сами сказали, что здесь лучше?..

– Дешевле! – отрезала девица и села наконец нормально, опустила ноги в промокших балетках на пол и выпрямилась. Только головой старалась не двигать, осторожно разбирала растопыренными пальцами длинные спутанные волосы. Илья оценил прикрытые мокрой футболкой округлости и отвел взгляд. – Швейцария, конечно, – продолжала наставлять его девица, – я вам точно говорю! Зря, что ли, Ритку Меркушеву туда увезли? А ведь ее сначала здесь лечили, ну, после того, как ее муж из окна выкинул.

«Чего?» Илья повернулся так быстро, что даже успел перехватить изумленный взгляд девицы до того, как его оглушила боль. Схватился обеими руками за край лавки, посидел так с минуту, приходя в себя. Только не отключиться, только не потерять сознание и вытрясти из этой овцы все, что ей известно. Снова в пруд кинуть, если потребуется, но вытрясти.

– Кого увезли? – как мог спокойнее спросил он. – Меркушеву? А кто это, я не слышал. Я две недели назад из Тюмени приехал и сразу сюда, – пояснил он свою неосведомленность в делах московского бомонда. Но Жене было на это наплевать, она расправила плечи и поправляла прическу обеими руками, зрелище было завораживающим, что уж скрывать.

– Ну, жена того, который газом торгует или нефтью, я толком не помню. Она еще мисс чего-то там была, с Черным морем связано, я точно не помню, красивая, как цыганка. В общем, после Ритки у него разные были, а теперь постоянная образовалась, балерина, Ниной звать. Истеричка, задницы нет, сисек тоже, как у всех балетных. Зато ноги…

– Погоди, погоди. Давай сначала про Ритку, – попросил Илья, проклиная и гром, и шум усилившегося ливня, и сам май месяц, так не вовремя разразившийся первой весенней грозой. Зато нашелся повод придвинуться поближе и совместить приятное с полезным – созерцание безупречных форм и усвоение новой информации. Впрочем, ее оказалось немного – пять лет назад жену Меркушева Риту нашли под окнами ее квартиры в дорогом, хорошо охраняемом доме в центре Москвы. Дело было зимой, она, голая, пролежала на снегу несколько часов, прежде чем ее обнаружил дворник. Ментов, понятное дело, не приглашали, женщину увезла «Скорая».

– Муж ей позвоночник сломал, челюсть и несколько ребер, а потом с третьего этажа выкинул, – перечисляла Женя. – Ритку сначала сюда привезли, потом поняли, что дело – дрянь, и в Швейцарию на частном самолете муженька переправили. И там ее на ноги поставили, это уж точно! – с таким видом, словно сама видела восставшую из мертвых жену Меркушева, говорила Женя. Илья снова смотрел на бегущие по воде пруда круги от сильных дождевых струй. По Валерке, оказывается, весь Уголовный кодекс плачет, целиком и полностью, от первой до последней статьи. Наверное, только в части незаконного аборта он на поблажку рассчитывать может, но и только. Что с ним было – приступ, как тогда на даче? Или надрался до зеленых чертей? Или застукал жену с любовником? Не, не таких правил товарищ, ну дал бы ей разок по физиономии и развелся бы по-тихому, а тут – позвоночник, челюсть… Что она могла ему сказать, сделать – или, наоборот, послала куда подальше? И что за Рита, кто такая, откуда? О жене Меркушева, насколько он помнил, Матрица ничего не знала, упорно считала извращенца холостым и бездетным мерзавцем. И не осталась ли Рита в Швейцарии, у богатеев так принято – развелись и разбежались подальше друг от друга по странам и континентам.

– А ты не знаешь, Меркушева Рита – она сейчас в Москве живет? Или за границей?

Повеселевшая и подсохшая Женя осторожно помотала головой. Не знает, это плохо, но есть способ выяснить все, и сегодня же. Только бы дождь поскорее закончился.

Сонливость и усталость как рукой сняло, Илья поднялся с лавки, прошелся по беседке туда-обратно, уже прикидывая на ходу, что будет делать дальше. Надо найти Риту Меркушеву, если она в России, посмотреть на нее, поговорить, узнать все леденящие кровь подробности ее замужества. Если она захочет об этом говорить, конечно. Ничего – убедит, упросит, силой заставит…

– Никто не знает, – вздохнула Женя. – Уехала и пропала, ни слуху ни духу. А Нинка на Гоголевском живет, в собственном особняке за трехметровым забором. Это Меркушев настоял, он к ней частенько заглядывает и боится, как бы ему снайпер самое дорогое не отстрелил.

И засмеялась. Илья тоже сделал вид, что ему весело, улыбнулся через силу. Нинка – это хорошо, Нинку оставим на потом, сначала Рита, вот его новая точка отсчета, новый старт, еще одна попытка. Только бы рана поскорее затянулась, и документы новые нужны – жизнь выводила его на новый уровень, там все будет другое, в том числе и имя.

Ливень стих, сквозь прорехи в разорванных тучах выглянуло солнце. Женя первой вышла из беседки, обернулась. Илья спохватился, подошел к девушке, и она взяла его под руку.

– Только не бегом, – предупредил он.

За какие-то четверть часа они дружненько доковыляли до главного входа в клинику, сделав по пути всего две остановки. Причем по вине девушки – ей стало плохо, закружилась голова, и Илье пришлось тащить ее едва ли не на себе. Но в холле их встретили, усадили в кресла, побежали за врачом. Илья чувствовал себя почти счастливым, хоть пару ночей можно теперь проспать спокойно, без грызущих мыслей, без мерзкого поганенького чувства собственного бессилия. Если все пройдет, как он предполагает, то Ольгу прооперируют в Швейцарии, и уже в этом году. У него все получится, Рита Меркушева – его главный шанс, ради платы за него стоило получить пулю в живот.

– Евгения! – позвал он, и девушка повернула голову. – Ты очень красивая. Я завидую твоему мужу. Или другу. Или обоим сразу. – Илья подмигнул ей. Жизнь определенно налаживалась, даже дырка в животе почти не напоминала о себе, как и голова, как и кровоподтек в пол-лица, растекшийся от переносицы к вискам, словно ринопластику вчера делал.

– Спасибо. – Она трогательно опустила ресницы. – Я заметила, что нравлюсь тебе. Но я не Евгения, а Евгений, я пока только частично женщина. Основная операция впереди и не здесь. Удачи тебе.

И ушла в сопровождении двух медсестер, они так метались перед «больной», что, казалось, еще немного – и понесут ее на руках. «Твою ж маму… Зоопарк, а не больница!» Илья отмахнулся от помощи, сам поднялся на ноги и двинул в свою палату. Игорь Александрович явился через несколько минут, напряженный и сосредоточенный, осмотрел пропитавшуюся кровью повязку на животе Ильи и пригрозил неуверенно:

– Сейчас вам сделают перевязку, а потом я вас к кровати привяжу. Вам что сказали – полчаса, не больше. А вы…

– Ладно, я понял, – оборвал его Илья. – Как скажешь, полчаса так полчаса. И вот еще что…

Врач пристально посмотрел на него, словно пытался угадать, чего еще можно ждать от прыткого пациента. По лицу Игоря Александровича легко читалось: «чего угодно», и хирург не ошибся.

– Меркушеву Риту к вам привозили? После того как ее муж из окна выкинул? К вам, к вам, не надо отпираться. – Илья не давал врачу открыть рот, выкладывал ему все, что узнал от неведомой зверушки по имени Женя.

Хирург недолго сидел с окаменевшим лицом, сдался и кивнул еле заметно.

– Мне нужно знать, где она сейчас. Ее адрес, – негромко попросил Илья. – Никто не узнает. Это очень важно. Для Риты в первую очередь.

– Вы толкаете меня на должностное преступление, – скучным голосом заговорил Игорь Александрович. – Личные данные наших пациентов не подлежат разглашению. Вы знаете наш контингент? Это не люди с улицы, это…

– Мутанты, – закончил за него Илья. – И вы сами это прекрасно знаете. Существа с одной извилиной, переходящей сразу в прямую кишку. А вы облагораживаете внешность этих простейших и берете за это нехилые деньги. В ваших профессиональных качествах я не сомневаюсь, упаси меня бог. Но вы уже совершили одно преступление – не донесли на меня в полицию, не сообщили о человеке с огнестрелом, хоть по должностной инструкции были обязаны это сделать. А все потому, что вам хорошо заплатили. Почему бы не совершить еще одно и тоже за деньги? Просто добавьте в счет господину с телевидения еще одну строку, обзовите ее как хотите. Но адрес Меркушевой Риты мне нужен сегодня же.

Крыть хирургу было нечем, он просто вышел из палаты, неслышно прикрыл за собой дверь. А вернулся уже вечером, после перевязки, после обеда и долгого сна, от которого Илья очнулся, едва услышал тихие шаги за дверью. Игорь Александрович вошел белой тенью в вечерний полумрак, включил свет и показал Илье распечатку.

– Дивноморск, Краснодарский край, – проговорил врач, усаживаясь на стул.

– Почему Краснодарский край, а не Швейцария? – не понял Илья. Врач протер ладонью залысины, пригладил остатки волос и ухватил себя кончиками пальцев за переносицу, отчего голос стал гнусавым.

– Молодой человек, вы просили меня узнать, куда выписали Меркушеву Маргариту, я вам ответил. Я не сам придумал, у меня на руках документы. Среднегорный переулок, дом четыре, квартира пятьдесят семь. Возможно, в Берне или Лозанне есть одноименная улица с упомянутым мной номером дома и квартирой, но мне об этом ничего не известно. Ее увезли в Дивноморск, оттуда она могла уехать куда угодно, в том числе и в вашу Швейцарию.

– Со сломанным позвоночником?

Врач молча положил листок на тумбочку, поднялся и вышел из палаты. Илья взял распечатку в руки, включил светильник над кроватью. «Меркушева Маргарита Александровна, двадцать семь лет. Оскольчатый перелом грудинного и поясничного отделов позвоночника, боли усиливаются при глубоком дыхании и кашле… Закрытый двухсторонний перелом нижней челюсти в области мыщелкового отростка слева и сорок второго – сорок третьего зубов справа со смещением отломков… Перелом ребер с повреждением органов грудной клетки…» Листок пришлось отложить. Сон пропал, Илья встал с кровати, поднял жалюзи и оперся ладонями о подоконник. В темноте красиво мерцали белыми и желтыми огнями фонарики в больничном саду, кружились вокруг них бабочки и мотыльки. Одна – большая светло-коричневая – ударилась в стекло, распласталась на нем, повисла, как приколотая на булавку. Илья стукнул по стеклу ногтем, и бабочка испуганно сорвалась, умчалась в темноту.

С третьего этажа. Зимой. Несколько часов на снегу. Переломы, после которых выживет разве что кошка. Впрочем, им природа подарила возможность превращаться в полете в белку-летягу, так что о переломах и речи быть не может. Кошке, но не человеку. Это не интрижка и не банальная семейная ссора, здесь что-то другое, за что убивают голыми руками, что и попытался сделать Меркушев. Странно, что Рита осталась жива, ей повезло, или?.. Только она сама может рассказать ему, что произошло тогда зимним вечером, только она или Валерка. А Дивноморск сейчас ближе и офиса «Трансгаза», и многочисленных меркушевских поместий и квартир, разбросанных по всем континентам, кроме разве что Антарктиды. Хотя черт его знает, поговаривали же, что Гитлер не сдох в своем берлинском бункере в мае сорок пятого, а в подледном городе недалеко от Южного полюса обосновался… Чем подонок Меркушев хуже его?

– Спать! – Илья опустил жалюзи и улегся на кровать, положил ладонь на повязку, легонько надавил, и рана отозвалась тупой ноющей болью. Нет, еще долго, очень долго, пока он может ждать, только ждать и делать все, что скажет ему врач. А он, по всему видно, свое дело крепко знает.

Знал, и не просто неплохо, а отлично, на крепкую советскую «пятерку», да и цель у них двоих была сейчас одна – поскорее освободить койко-место. И в один из теплых дождливых дней начала июня Илья был полностью свободен и абсолютно здоров. За ворота клиники, как и обещал врач, его выпустили в более чем приличном виде, «голова» с телевидения на прощание подкинула немного наличных – через медперсонал, разумеется, не осчастливив личным визитом, зато на словах напомнив о договоренности хранить вечный обет молчания. И теперь Илья мог идти куда угодно, на все четыре стороны – на вокзал, в метро, в ночлежку для бомжей или самую дешевую гостиницу для нелегалов. Илья раздумывал недолго, решился и послал куда подальше мысль наведаться к «сейфу», весьма соблазнительную и притягательную мысль, надо отметить. Для СБ Меркушева он пока в рядах безвестно отсутствующих, и время вскрыть свое инкогнито не настало. А у «сейфа» его могут ждать, хоть и времени прошло уже немало, и нычку давно ушлые охранники могли найти и выпотрошить подчистую. Или не эсбэшники, а местные, особо любопытные… Поэтому двинул на вокзал, прямиком к расписанию поездов, отбывающих из Москвы в сторону Черного моря. Ближайший уходил через два с половиной часа, что Илью вполне устраивало. Огорчала только заломленная проводницей сумма за проезд в служебном купе, и то лишь до Новороссийска. До небольшого городка на побережье предстояло добираться самостоятельно.

Деваться некуда – он заплатил, сколько потребовалось, и на сорок с небольшим часов стал хозяином двухместного, узкого, как футляр для очков, купе. Зато его никто не дергал, никто не лез с разговорами и предложением выпить, вагон под завязку оказался набит стремящимися к морю мамашками с разновозрастными горластыми детьми и парочками, рвавшимися на Черноморское побережье в поисках романтики. От этой оравы Илью надежно скрывала дверь купе, поезд тронулся вовремя, Москва осталась позади.

Больше суток под ногами дрожал пол, тряслись потолок и стены, грохотали колеса, звенела чайная ложка в стакане, упрятанном в тяжелый подстаканник. Гудели встречные поезда, через открытое окно лицо обдувало теплым ветром, а пейзаж постепенно менялся – исчезли хмурые елки и ностальгические березки, поля стали шире, лес понемногу вовсе исчез, на его место пришли холмы. Солнце уже не просто грело, а ощутимо покусывало кожу, воздух стал плотнее и жарче, а небо выше. Новороссийск встретил вовсе уж нестерпимой влажной жарой и воплями зазывал, предлагающих стосковавшимся по морским волнам бледнолицым обитателям средней полосы «дешевые квартиры на самом берегу моря». Илья протиснулся через толпу, нашел стоянку такси и уже через десять минут, отдав водителю последние деньги, ехал по кое-как залатанной дороге, уводившей все вверх и вверх, в горы. К дому номер четыре по Среднегорной улице подкатили через час с небольшим, Илья вышел из машины и остановился под старым высоченным каштаном, накрывавшим своими листьями добрую половину двора. Тихо, очень чисто и безлюдно, что вполне соответствует распорядку жизни в приморском курортном городке. Хозяева квартир на лето разъехались кто куда, предоставив жилье курортникам, а пляжники греют пузо на берегу или бороздят морские просторы, веселье начнется вечером, благо и домашнего вина в избытке, и погода к прогулкам на свежем воздухе располагает…

Илья направился к первому подъезду, поднялся на пятый этаж, остановился перед дверью с цифрой «пятьдесят семь», протянул руку к кнопке звонка. Нажал, подержал так немного, отпустил, прислушался к звукам за обитой дешевым, основательно ободранным дерматином дверью. Вроде подошел кто-то с той стороны и смотрит в глазок. Но ничего не видит, кроме фрагмента зеленой футболки – Илья стоял к двери вплотную. Снова надавил кнопку звонка и не отпускал до тех пор, пока с той стороны не загремел сначала ключ, а потом цепочка.

– Мы квартиру не сдаем, – предупредили из-за двери. В щель между створкой и косяком Илья видел в полутемной прихожей невысокого рыхлого мужика в майке-«алкоголичке» и пестрых шортах. Вид у мужика встревоженный, лицо вытянутое, лысина мокрая, смотрит недоверчиво и вот-вот захлопнет дверь. Илья просунул носок туфли между створкой и рамой, проговорил спокойно:

– Мне квартира не нужна. Мне надо увидеть Риту. Меркушеву Риту. Она дома?

– Нет! – мгновенно отреагировал мужик и попытался захлопнуть дверь.

Илья аккуратно потянул на себя дверь за ручку, цепочка натянулась, мужик в коридоре побагровел и, кажется, вот-вот заорет во все горло.

– Нет ее, говорю я вам!

Они боролись с дверью каждый со своей стороны. Мужик вцепился в ручку обеими руками, тянул на себя, Илья сдавать позицию не собирался, молчал, в надежде что мужик успокоится.

– Кто там?

При звуке женского голоса дяденька застыл, крутанул головой вправо, с ненавистью покосился на Илью и отцепился от ручки. Стало тихо, Илья слышал, как в квартире что-то негромко шуршит и позвякивает, словно по коридору везут велосипед. Мужик произнес что-то негромко и отошел в сторону, цепочка слетела, грохнулась со звоном о стену, Илья шагнул в коридор и захлопнул за собой дверь.

– Вы кто?

В полумраке он не сразу понял, куда смотреть, глазел по сторонам, потом с опозданием сообразил, глянул вниз. «Как цыганка… Точно она, похожа». Густые черные волосы собраны в небрежный пучок, темные глазища под черными тонкими бровями пристально изучают гостя. Без испуга, без паники или страха – спокойно так, уверенно и с любопытством. Вот только губы… и скулы со странными широкими шрамами, стесанный подбородок уходит вбок, отчего нижняя пухлая губа нелепо отъезжает в сторону. Поэтому и речь невнятная, глуховатая, нечеткая, словно кукла говорит или человекообразный робот, а не женщина, красивая и еще молодая, лет пять назад любой бы голову потерял к чертовой матери при виде «цыганки», но не сейчас, увидев ее в инвалидном кресле.

– Меня зовут Илья, – назвался он, справившись с голосом и желанием послать все к черту и валить отсюда куда подальше. Она не будет говорить с ним, выкинет его из квартиры, и правильно сделает…

– Что вам нужно? Вы… от него?

Илья кивнул, пояснений не требовалось – они говорили и думали сейчас об одном и том же.

– Рита, мне нужна ваша помощь… – Он пытался, но не мог отвести глаз от когда-то совершенного, но сейчас чудовищно изуродованного лица бывшей Валеркиной жены. Та не отворачивалась, она вообще не шевелилась, смотрела на Илью, лишь постукивала тонкими пальцами по колесам инвалидной коляски.

– Почему вы решили, что я помогу вам?

Впрочем, нет, он ошибся, просто сказался шок – говорит она нормально, но тоже волнуется, хоть и старается это скрыть. Из комнаты за спиной послышался шепот, Илья обернулся, но мужик – видимо, отец Риты – тут же спрятался обратно.

– У вас на это есть причины, – проговорил Илья, глядя на женщину. Та отвернулась и толкнула колеса коляски, сдала назад и оказалась в комнате, отъехала к стене.

– Проходите!

Не обращая внимания на шипение и предостерегающий вскрик за спиной, Илья шагнул следом и оказался в небольшой, очень светлой комнате. Рита захлопнула дверь и покатила к лоджии, махнула рукой Илье:

– Идите сюда, здесь удобно. – Она подъехала к уставленной ящиками с цветами внешней стенке, развернулась на коляске и показала Илье на табуретку. Он сел, положил на пол рюкзак и смотрел прямо перед собой, на дымную зыбкую полосу на горизонте – за крышами пятиэтажек он видел море. Но опомнился, повернул голову и встретился взглядом с Ритой. И невольно рассматривал ее лицо – неестественной формы, в белых шрамах, на свету их стало еще больше, и они никогда не загорят на солнце, неестественную позу, странный поворот головы и положение рук на острых, обтянутых длинной светлой юбкой коленях.

– Слушаю вас, – проговорила Рита. – Можете просто задавать мне вопросы. Но хочу предупредить – если вы мне наврали, я наведу на вас порчу, на вас и на вашу семью. Вы…

– Не надо! – оборвал ее Илья. – У меня нет причин врать вам. Зато полно поводов прострелить Валерке башку. Думаю, вам будет приятно узнать об этом. По ряду известных нам обоим причин.

Рита повернула голову, провела пальцем по тонкому колючему стеблю багровой розы, коснулась лепестков едва раскрывшегося бутона. Илья глянул на профиль женщины и перевел взгляд на широкую призрачно-голубую, блестящую под солнцем выгнутую полосу горизонта. Невыносимо видеть, что Валерка сделал с этой красотой, это был не припадок, Меркушев бил ее расчетливо, даже не изуродовать собирался – убить, причем голыми руками. Возможно, попади она к хорошему хирургу, все могло быть по-другому, и лицо можно было спасти. Лицо – возможно, но не сломанный позвоночник.

– Слушаю вас, – повторила Рита. – Чем я могу вам помочь? Я бы с удовольствием постояла рядом, посмотрела, как вы разнесете Валерке башку, но, как вы говорите, по ряду причин вряд ли смогу присутствовать при этом лично.

– Расскажите мне о себе, – попросил Илья и положил ладони на горячие от солнца перила.

История заняла минут десять, а большего и не надо, чтобы узнать, как жизнь яркой, по-настоящему красивой девчонки превратилась в кошмар. Победительница конкурса красоты, модельное агентство, красивая работа, хорошие деньги, уверенность в своих силах, в безоблачном будущем, поклонники – богатые, состоявшиеся мужики. Валерка разогнал всех и, подобно крокодилу, что прячет добычу под корягой, пожелал владеть этим сокровищем единолично, поступил точно так же. Увез Риту в Москву и практически запер в роскошной квартире. Правда, заточение щедро компенсировалось, да и Рита, по характеру оказавшись домоседкой, в «свет» особо не рвалась.

– Я даже детей от него хотела, – проговорила она. – Но бог действительно все видит. Какое счастье, что моя мечта не сбылась. – Она даже попыталась перекреститься, но опустила руку, помолчала, потом заговорила вновь: – Меня все устраивало, я не требовала ни яхт, ни дорогих машин. Выезжала только с его охранником по магазинам да в монастырь.

– Куда? – Илья не сразу сообразил, о чем идет речь.

– В монастырь, – повторила Рита. – Это недалеко от Москвы, километров семьдесят по Ярославскому шоссе. Там жил его брат Вадим, я навещала его, Валерка не возражал.

Семьдесят километров от Москвы, ну да, все верно. Он и сам не так давно наведывался в те края, в санаторий, как выразилась завотделением подмосковной психбольницы. На «медбратьев» посмотрел, с персоналом пообщался. Значит, на верном пути был, да высшие силы в последний момент оборотку включили, пришлось выметаться.

– Брат Меркушева живет в монастыре? – заинтересованно переспросил Илья. – Он что – монах? Отшельник?

– Нет, он больной, у него шизофрения или что-то подобное. Его лечат…

– Постом и молитвами? – не сдержался Илья, губы Риты нехорошо дрогнули, она ничего не ответила. В дверь комнаты постучали, но женщина не реагировала, прикрыла глаза и вроде собиралась с духом. Прошло с минуту, пока она вновь не заговорила:

– Да, там много таких… убогих, за них платят родственники, если не хотят сдавать их в обычную лечебницу. И в тот день я тоже была у Вадима, в тот день, когда все произошло.

Илья только-только собрался задать ей этот вопрос, но сделал вид, что его тут вообще нет, старался не напоминать о своем присутствии. Рита говорила словно сама с собой, еще раз заново переживала день, разделивший ее жизнь на «до» и «после». Она приехала в «санаторий», «брат»-надзиратель привел Вадима, они втроем пошли прогуляться. Все было как всегда, все как обычно – шизофреник нес какую-то чушь, таращился на паломников и периодически принимался орать во всю глотку молитвенные песнопения.

– Мы шли мимо памятника, там есть такой, из черного мрамора, это могила какого-то бандита, я толком не поняла. Мы сто раз ходили мимо, и что с Вадимом случилось в тот день, я так и не поняла. И уже никогда не узнаю.

«Помню!» – едва не вырвалось у Ильи, он прикусил язык и кивнул женщине, давая понять, что внимательно слушает ее. Снова пауза, лай собаки во дворе и стук в дверь. Рита вскинулась, заторопилась, заговорила шепотом, отчего ее речь снова стала несвязной, Илья едва мог разобрать сказанные ею слова.

– Вадим увидел женщину, она стояла рядом с оградой и крестилась на памятник. Обычное зрелище, но Вадима как подменили. Он кинулся к этой женщине, перепугал ее до полусмерти, да и нас тоже, орал, выл, пытался вцепиться ей в волосы. Мы кое-как оттащили его, повели в дом, послушник ушел за батюшкой, а я осталась с Вадимом. И он рассказал мне… Он убил свою мать! Рассказал подробно – как изгонял из нее бесов, оглушив сначала, а потом лил ей в рот святую воду, пока мать не захлебнулась. Как прибежала и вмешалась сиделка, тоже «одержимая», как ей тоже пришлось до смерти нахлебаться воды. И как сидел рядом с трупами три дня, ожидая, что они воскреснут, как и положено, в третий день. А потом его нашли. Всех нашли – и Вадима, и трупы обеих женщин.

Странно, но Илья ничего не почувствовал – ни ненависти, ни отвращения, ни ужаса. Подумал только, что надо бы дополнить «досье», но теперь это невозможно. Ноутбук давно вывернула наизнанку СБ Меркушева или лично Тынский, полковник-головорез.

– И вы ему поверили? – проговорил Илья. – Шизофренику?

– Нет, – ответила Рита. – Не поверила, но очень испугалась. Я сразу уехала, а дома… Часа два я не решалась начать разговор, а потом спросила у Меркушева, вернее, рассказала ему все, что узнала от Вадима. И все… – Она провела рукой по волосам, поправила заколку и теперь тоже смотрела на море.

Теперь понятно, почему в Матрице он не нашел ничего о матери Меркушевых, смерть женщины обставили как естественную, а ее сына-убийцу упрятали сначала в ду́рку, а потом в монастырь. Валерка уже мог себе это позволить, денег хватило.

– Думаете, вас это из-за слов безумца? – Все уже понятно, он может прощаться и уходить. И думать, как вернется в Москву, как найдет жилье, где раздобудет оружие… Теперь он просто обязан уничтожить Валерку и его братца заодно. Это уже не просто блажь, или месть, или личная неприязнь – это обязанность, долг, необходимость, им не место даже в клетке зоопарка, им вообще среди людей не место, это даже не выродки, все гораздо хуже, чем он мог предположить…

– Он бил меня так, что я поняла – мне не жить, – говорила Рита. – Сначала он сломал мне нос, потом выбил зубы. И все это молча, он даже не заорал на меня ни разу – я лишь успела задать вопрос и сразу получила по лицу. Потом, когда я уже не могла двигаться, он изнасиловал меня, не как женщину, а как животное, и тоже молча, я заметила, что у него с губ падает пена. Все это длилось долго, очень долго, он приехал ко мне после обеда, а когда все закончилось, за окном было уже темно. Я лежала на полу, а он стоял рядом, надевал штаны. Потом вытер лицо и сказал, что сейчас отрежет мне язык. И ушел в кухню, гремел там посудой и ящиками, швырял все на пол. Я поднялась с пола и выпрыгнула в окно, хотела убежать, но не смогла даже шевельнуться. Я не говорила об этом даже своим родителям, они не знают подробностей, зато их знаете вы. Убейте его, прошу вас, и тогда я смогу спокойно умереть. Я вам заплачу́.

«Пена у рта. Я уже слышал это раньше, но той женщины нет в живых…» Илья не успел произнести ни слова, а Рита уже выехала в комнату, пропала в полумраке квартиры. Негромко хлопнула дверь, послышались голоса – мужской и женский, потом все стихло, до Ильи доносился лишь негромкий шорох. Он поднялся с табуретки, перегнулся через перила. В жаркий день стало холодно, по хребту побежали мурашки, в ушах все еще звучали слова Риты. «Сломал нос, выбил зубы… пена у рта… как животное… отрезать язык». Нет, все же приступ, припадок, аффект, в этом состоянии шизофреника изолируют от общества и надежно фиксируют, за ним наблюдает персонал, следит, чтобы тот вовремя принимал лекарства. А не руководил концерном-монополистом по добыче, переработке и транспортировке газа в добрую половину стран Старого и Нового Света. Эту тварь надо остановить, живьем вогнать в землю, а перед этим кол осиновый в башку забить, чтобы наверняка, чтобы не вылез… «Кроме тебя, некому…» Илья повернул голову. Он не слышал, как Рита оказалась рядом, смотрел на ее изуродованное лицо, перекошенные плечи и тонкие губы в мелких шрамах, губы, за которыми остались лишь осколки зубов. «Никакой Швейцарией тут и не пахло, в районной больнице ее лечили, по месту жительства. И на свои наверняка, или родители помогли, когда она вернулась…» Илья подобрал с пола рюкзак и глупо застыл на одном месте, не зная, как быть дальше. Сказать «спасибо, до свидания»? Она плюнет ему в лицо и будет права, с дураками только так и поступают. Но Рита показала ему на табуретку, Илья послушно сел, положил рюкзак на колени.

– Возьмите. – Рита протягивала ему свернутые трубочкой купюры. – Здесь много. Я хочу нанять вас киллером. Убейте его, вы знаете, о ком я говорю, пусть умрет любой смертью, на ваш выбор. Не отказывайте мне. Я не спрашиваю про вашу историю, думаю, что вы натерпелись не меньше моего. И не только вы скорее всего. Берите. – Ее лицо перекосилось, Илье показалось, что Рита сейчас заорет на него и сорвется в истерику.

– Не возьму. – Он поднялся на ноги. – Но сделаю так, как вы хотите. У меня на это есть свои… причины. А вы мне и так очень помогли. Все будет хорошо, он умрет, обещаю.

Боком, осторожно, обошел сгорбившуюся в коляске Риту, направился к двери. Сегодня же надо возвращаться в Москву любым способом. Мог бы – самолет угнал, но здесь аэропорта поблизости нет. Значит, на собаках, на велосипеде, на крыше поезда… А что – это мысль, лишь бы дождя не было…

– Подождите!

Он остановился, отпустил ручку двери. В ее голосе не просьба, а требование, даже приказ. И ни намека на слезы, лучше подчиниться.

Зашуршали по линолеуму колеса, Рита оказалась рядом, взяла его за руку, положила в ладонь деньги, накрыла своей рукой.

– Вам надо на что-то уехать, потом жить в Москве, откупиться от ментов или что-то еще, я не знаю, – произнесла она шепотом. – Или вы просто не доберетесь до Меркушева, не осуществите свою месть. И мою заодно. Берите, а если не понадобятся, потом вернете. Когда все закончится.

Илья положил деньги в рюкзак, наклонился, заставил Риту поднять голову и коснулся губами ее лба.

– Я убью Валерку, и очень скоро. А вы поедете в Швейцарию, там хорошие врачи, они вам помогут, – проговорил он вполголоса, развернулся и вышел из квартиры. Сбежал по чистым ступенькам вниз, снова оказался под ветвями каштана, спасавшего двор от лучей беспощадного южного солнца. Илья шел быстро, едва не срываясь на бег, остановился только один раз – спросить у закутанных в прозрачные легкие платки курортниц, где можно найти такси. Повернул, прошел по узкой, потрясающе чистой и пустынной улице мимо обвитых плющом и виноградом заборов, оказался на небольшой площади под огромными соснами с длинными мягкими иголками. Нашел недалеко стоянку такси, согласился с откровенно грабительской ценой почуявшего в мрачном мужике хорошего заказчика таксиста, уселся на заднее сиденье новенького «Рено». И всю дорогу, пока по кривым горным дорогам мчались до Новороссийска, крутилось в голове только одно: «Меркушев, только не сдохни раньше времени. Пока не знаю когда и как, но оставлять тебя в живых теперь нельзя, как и твоего братца. А заодно и сволочь, что втащила тебя на самый верх. Такая же тварь, как и ты, или втрое против тебя паскудней». Пристрелить из-за угла, в спину, из окна машины, через забор – как угодно… Через забор. Трехметровый забор. Гоголевский бульвар. Да, это самый короткий путь, самый верный и самый грязный, но другой искать некогда, да и незачем. Так тому и быть.

Панель домофона валялась на газоне, а чертова дверь снова болталась на одной петле. Лучше бы ее тогда с корнем вырвали, один хрен она тут не нужна. Наркоманы через балкон лазить приноровились, он сам это не раз и не два видел, пока мимо гуляючи проходил. Постоял за кстати подъехавшим фургончиком «Фордом», еще раз глянул по сторонам на предмет наличия других наблюдателей и двинул через усыпанный окурками, битым стеклом и пустыми банками из-под пива и энергетиков газон. Даже если на него сейчас и смотрят со стороны – ничего странного, все в порядке вещей, очередной посетитель притона пожаловал за своей дозой. Илья подпрыгнул, подтянулся и, стараясь подражать предыдущим наркошам, кое-как перевалился через преграду. А на той стороне вскочил на ноги, толкнул дверь и оказался в загаженной до невозможности кухне. Воняло так, что Илья пожалел об отсутствии респиратора, прикрыл лицо ладонью и вышел в темный, как пещера, коридор. Справа ванная и туалет, впереди еще одна комната, дверь в нее приоткрыта, слышатся музыка и приглушенные голоса. Бредит кто-то, то ли поет, то ли молится – не разобрать. Да и незачем, нам туда… Илья взял левее, оказался в широком коридоре, шагнул к входной двери.

– Сюда иди, – прошептали откуда-то снизу и сбоку.

Илья, не глядя, кинул на пол пятьсот рублей, шел, не останавливаясь.

– Еще столько же, – прошипели в спину.

– Сейчас отдам, дверь не закрывай. – Илья уже смотрел в глазок. Здесь не так воняет, можно выдохнуть, а дальше все надо делать быстро, очень быстро. Дверь на себя, бегом через площадку и вниз на три ступеньки, на груды макулатуры. Дверца крайнего почтового ящика закрыта, но выломать ее было минутным делом. Под ноги мягко свалилась гора листовок и газет, под ними матово блеснула в темноте рукоять «ТТ». И черный пакетик рядом тоже манил к себе, так и звал взять в руки, спрятать понадежнее под легкую куртку, надетую по случаю так кстати приключившегося дождя. И галопом обратно, грохнуть за собой дверью, вдохнуть тухлый, смешанный с химикалиями запах, сдержать тошноту – «крокодил» варят, не иначе, чтоб вам всем окочуриться, и побыстрее, к радости ни в чем не повинных соседей. И швырнуть на пол вторую купюру под ноги мутному существу, давно переставшему быть человеком.

– Держи! – Ему протянули крохотный сверток, но Илья уже шел в кухню, прямиком к балкону. Еще рывок, прыжок вниз, нога удачно подвернулась, но боли нет, зато со стороны, хочется верить, он выглядит как обдолбанный и, следовательно, интереса не представляет. Даже если и не ждет поблизости комитет по торжественной встрече, то все равно маскировка не будет лишней. Для тех же соседей, например. Все, дело сделано, он на финишной прямой. «ТТ» под курткой не холодил – грел кожу, словно металл еще не остыл после выстрелов. Илье даже казалось, что он чувствует запах сгоревшего пороха. Приправленная адреналином кровь ударила в виски, он еле сдерживался, чтобы не перейти на бег. Завтра, все будет завтра, уже пошел отсчет, Меркушеву осталось недолго. Сейчас все зависит от него самого и от физиологических особенностей организма его новой игрушки-балерины по имени Нина. Ничего, он ждал долго, потерпит и еще немного, последний выстрел того стоит.

В общежитие Илья попал сразу с вокзала – познакомился с двумя хмурыми растерянными мужичками, прибывшими на заработки, прикинулся таким же провинциалом, впервые приехавшим в Москву. Подсказал им кое-что дельное, а взамен получил откровение: как прожить в столице и миновать при этом око и челюсти Матрицы. И незамедлительно советами воспользовался, ибо прайс оказался разумным, а условия зависели лишь от его платежеспособности. Но рабочая общага в Люберцах – не худший вариант, как и разрешение на работу вместо паспорта, все это оказалось почти в одной цене. Контора-«открывашка» за два дня трудоустроила его грузчиком в гипермаркет, а комендант общежития, получив нехилый взнос, выдал ключи от крохотной, явно переделанной из подсобки, но отдельной комнатенки с узким, как бойница, окном под низким потолком. При той тесноте – в других комнатах жили по двенадцать-пятнадцать человек – здесь могли бы поместиться пятеро, Илья не мог пожаловаться на судьбу. Правда, душ и кухня общие, на этаже, но и это не вопрос, места общего пользования в полном его распоряжении целый день, пока остальные впахивают на складах и за кассами торговых монстров. А ночью он спит крепким, здоровым и почти сладким сном, так, как может спать человек, зная, что конец его безумия близок.

И ежедневно с рассвета, выждав, когда толпу работяг автобусами развезут на галеры, он до темноты планомерно с картой в руках обшаривал немаленький, почти не пострадавший от новой застройки район в центре Москвы. Вандалы-застройщики обошли его стороной, чудовищных монстров из стекла и бетона понатыкать успели в основном возле станции метро, зато дальше начиналась чудом уцелевшая старая купеческая Москва. В ход пошло все – от информационных сайтов с перечислением достопримечательностей до подробной карты района с собственноручно отмеченными объектами, которые подходили под определение «особняк». Таковых оказалось едва ли не полсотни, за неделю Илья обошел их все, большую часть из списка вычеркнул – несколько великолепных в прошлом домов, переживших и пожар 1812 года, и бомбежки Великой Отечественной, были на грани уничтожения, в остальных располагались офисы или госконторы, в одном обнаружилось посольство маленькой, но гордой африканской страны. Поэтому к финалу последнего обхода остались всего два более-менее подходящих под описание дома, и оба могли принадлежать Меркушеву, и в обоих он мог резвиться с новой игрушкой, и выглядели они соответственно – над глухими бетонными плитами виднелись лишь верхушки кленов и лип, да просматривались среди листвы части фасадов: белого и нежно-розового. Различие было в одном – верхушки плит, за коими скрывался белый дом, венчали мотки «егозы», ограда нежно-розового фасада похвастаться таким украшением не могла. Илья в пятый или шестой раз подряд шел вдоль забора с колючкой поверху, всматривался в плиты ограждения, словно искал на них ответ – мог Меркушев или не мог отгородиться от мира колючей проволокой? «И ток через нее пропустить, чтобы даже вороны дохли. Мог, я считаю!» Он миновал наглухо закрытые мощные ворота, прошел еще немного, и чудо-забор закончился. Илья оказался на узкой, забитой криво запаркованными машинами улице, повернул обратно. Перешел на другую сторону улицы, остановился напротив низкого, вросшего в землю строения без дверей, с зарешеченными окнами, принялся рассматривать покрытые «егозой» плиты. Можно, конечно, гулять тут хоть сутки, хоть трое – рано или поздно Меркушев объявится у своей подружки. А если нет – тогда менять позицию и перемещаться километра за полтора отсюда, к нежно-розовым стенам, надежно укрытым и точно таким же забором, и листвой старых, едва ли не ровесников дома, деревьев. Но все это не выход, он и так уже потерял много времени, из Дивноморска он вернулся почти две недели назад и только тем и занимается, что с утра до ночи слоняется по городу. И мечется теперь меж двух огней, не в силах выбрать один-единственный.

Километрах в двух отсюда впритык к забору второго особняка помещался шестиэтажный закрытый зеленой сеткой дом. Тоже старый, из красного кирпича, с огромной трещиной по всему фасаду и выбитыми окнами – все, что он успел рассмотреть, пока бродил неподалеку, а теперь пришло время познакомиться с развалиной поближе.

Поворот, еще один, за ним узкая улица идет вниз, линия крыш старых домов плавно уходит за линию горизонта, уже показались впереди верхушки деревьев за тем самым заметным забором, единственные уцелевшие на этой улице, и будто зеленой паутиной обтянутая стена кирпичной пятитиэтажки. До нее оставалось всего ничего, метров сто или меньше, когда из-за пригорка вылетела здоровенная, как кит, машина, оглушила кряканьем и воем спецсигнала, Илья едва успел взять в сторону и убраться подальше от проезжей части. Легковушки словно взрывной волной раскидало, машины жались к обочине, две иномарки вылетели на тротуар, пустой, по счастью, и особых бед натворить не успели. А кортеж пер по тесной, как ущелье, улице, бронированный монстр с красными, так хорошо знакомыми по собранным в Сети и внесенным в досье номерами, еле-еле протискивался между стен домов и отброшенных к бордюрам по обеим сторонам дороги машин. Свет мощных фар бил в глаза, Илья прищурился, смотрел на бампер шедшего вторым «броневика» породы «Порш». Да, все верно, машина принадлежит «Трансгазу», и сейчас убийца и извращенец Валерка Меркушев собственной персоной прет мимо. Вернее, уже проехал – от кортежа остался только запах выхлопа да приглушенное кряканье, перешедшее в надрывный прерывистый вой. Все, из переплетения переулков они выбрались, теперь топят по проспекту, «Мерседес» сопровождения расчищает дорогу для Валеркиного «броневика». Собственно, можно разворачиваться и идти обратно, он знает все, что нужно. Отсчет пойдет с сегодняшнего дня. Пока Валерка наигрался, страсть удовлетворил и сюда вернется… а черт его знает, когда вернется. Знать бы еще – у психов потребности повышены или, наоборот, понижены? А у Валеркиной игрушки? В любом случае придется ждать, сколько потребуется, караулить его, как снайпер, как киллер. «Хочу нанять вас…» – вспомнились слова Риты. Вот и пришло время отработать полученный аванс.

На всякий случай Илья все же прошелся мимо особняка, миновал бетонный монолит, свернул на узкую, всю в выбоинах полоску асфальта и через несколько минут уже видел перед собой угол здания из красного кирпича. Поднырнул под сетку, зажал нос, чтобы не расчихаться от пыли, и добрался до черной дыры подъезда. Из нее несло, как из погреба, сыростью и плесенью, попахивало кошками и гнилью. И ни звука, ни шороха – сколько он ни напрягал слух и ни всматривался в провалы окон над головой. Никого, что странно – бомжи вряд ли бы обошли вполне пригодный еще дом стороной, а поблизости нет даже намека на их присутствие. Может, он смотрит невнимательно, что не странно – ему надо спешить. Смотаться в Люберцы, забрать из комнаты вещи, деньги и оружие из тайника в вентиляции с наружной стены общаги и снова ехать сюда. Смешно и глупо даже подумать, что целость Валеркиной башки (а возможно, и других частей тела) полностью зависит сейчас от его, Меркушева, потенции, а также от цикла его подружки. Но последнее он вряд ли примет в расчет; если господину председателю совета директоров сперма ударит под скальп, Нине деваться будет некуда.

«Поскорей бы!» Илья уже шел к метро самой короткой, ведущей между неизвестного назначения зданий и сооружений дорогой. Вышел к огромному храму, перебежал дорогу и через несколько минут пересек площадь, вошел в вестибюль кольцевой станции метро. Здесь традиционно болтался патруль из двух полицаев, Илья равнодушно прошел мимо них, направился к турникетам. Проверяйте на здоровье – разрешение на работу легальное, действует еще два с половиной года, внешность у него славянская, выражение лица дружелюбное, мелкие деньги в наличии имеются.

Возвращаться в общагу он не собирался, да и сам толком пока не знал, что с ним будет дальше. Из Москвы придется уехать – это не обсуждается, но что потом? Вернуться к отцу, найти Ольгу, Лизу и Мишку, но лишь после того, как все успокоится, а на это могут уйти годы. Тынский, да и не только он, будет искать убийцу Меркушева, вот бы и полкаша заодно положить, да вряд ли Валерка к своей ляльке с телохранителем потащится. Максимум – у дверей оставит, как и положено сторожевому псу.

У кирпичной развалины Илья оказался через три часа, когда уже начало смеркаться. Впрочем, над городом почти две недели висела сырая липкая хмарь, и утро-день-вечер почти не отличались друг от друга, с неба постоянно сыпалась мелкая мокрая труха. Илья побродил перед домом, посматривая по сторонам, нырнул под сетку и оказался у темной дыры подъезда. Подождал, пока глаза привыкнут к полумраку, и шагнул вперед. Под ногами немедленно зашуршало, раздался тихий скрежет – это разбегались потревоженные крысы. Подъезд оказался завален разной дрянью – обломками мебели, выломанными дверями, прутья перил торчали во все стороны, Илья налетел на одно такое «щупальце» и едва не разодрал штанину. Чертыхнулся и дальше шел осторожнее, небольшой фонарик включать пока не собирался – провалов в полу нет, стены не грозят обвалиться, и, похоже, кроме крыс, в доме нет ни одной живой души. Тихо, холодно и пусто, как в склепе на том кладбище, куда он с месяц назад приглашал Тынского, а сам рандеву проигнорировал.

Илья перешагнул сразу две ступеньки, шагнул на третью и оказался на развилке. Коридор уходил в обе стороны, его края терялись в темноте, он видел только двери вдоль стен и неясное мутное пятно окна где-то далеко, в торце. Пахло тут сгнившими помоями и еще кое-чем похуже, Илья двинулся выше, держа руку на рукояти «ТТ», пристроенного за неимением кобуры за пояс джинсов. Миновал один пролет, посмотрел вверх, потом под ноги – пол красивый, из мелких плиток выложен узор, что-то вроде цветов или птиц, не разобрать под слоем грязи и мусора. Бомжи здесь обитали, но давно, свежих следов не было, похоже, в этот дом никто не заходил уже несколько месяцев. «Может, тут привидения водятся?..» Илья рассматривал лепную розетку на потолке с разбитым плафоном в центре и одновременно прислушивался к тихим звукам со второго этажа. Скрипит что-то тихо и протяжно – то ли дверь водит сквозняком на старых петлях, то ли оконную раму, или что-то в том же духе.

Второй, третий этаж, четвертый – та же картина, что и внизу. Грязь, мусор, слетевшая со стен штукатурка и полоски дранки под ней, ободранные обои, поваленный боком диван – хотели, видимо, вытащить, да не успели, или бросили в суматохе. Или бомжики постарались, когда еще обитали тут, – в одной из комнат пятого этажа Илья обнаружил целое лежбище из старательно разложенных по полу разломанных картонных коробок. И пошел дальше по коридору последнего этажа, добрался до глухого, без единого окна, угла, толкнул ногой дверь в последнюю комнатенку. Узкую, как его жилье в общаге, совершенно пустую, зато с огромным, во всю стену, окном и гигантским – улечься можно – подоконником. Он уходил в стену и пропадал за перегородкой, из чего стало понятно, что большое некогда помещение перегородили наспех возведенной стенкой толщиной в один кирпич. За ней оказалось просторнее, обнаружилась даже мебель – остов железной кровати с проваленной сеткой и две перевернутые табуретки. И тоже окно – громадное, без стекол, белые рамы накрест перечеркивали серое низкое небо, и обзор отсюда великолепный.

Особняк занимал половину наглухо огороженной территории, справа виднелась пристройка – что-то вроде гаража, слева странное сооружение с полукруглой крышей. И, насколько Илья мог видеть в темноте, перед домом и вокруг полно цветов, затейливо подстриженных кустов, напротив колонн, поддерживающих крышу крыльца, что-то поблескивало в свете ярких фонариков. То ли пруд, то ли бассейн, то ли что-то в этом духе – Илье было наплевать. Главное, что вход в светившийся всеми окнами особняк – вот он, как на ладони, и ворота отлично видны, и будка на въезде, чуть больше собачьей по размеру, поблизости. И камер наверняка по периметру полно, возможно, и на развалину эту парочка нацелена – уж больно место для снайпера привлекательное, поэтому мимо окон мелькать лишний раз не резон.

Илья отошел от подоконника в глубь комнаты, рассматривал прекрасно освещенный периметр резиденции. Хорошее место, уединенное, тихое, и не скажешь, что в центре Москвы. И убивать тут не в пример удобнее, чем в многоквартирном доме, особенно если жертва посмеет сопротивляться, звать на помощь или прыгать из окна. Не пойдешь же с ножом в руках добивать ее на глазах у изумленных соседей, а тут хочешь – насилуй, хочешь – заживо режь, никто не услышит. Молодец Валерка, выводы сделал и ошибки своей больше не повторит, да только поздно пить «боржоми». Двери в особняк как на ладони, пуля из «ТТ» гарантированно пробьет Меркушеву башку, едва тот окажется на крыльце, плохо, что киллера выдаст звук выстрела – глушитель остался в съемной квартире, давно выпотрошенной подручными Тынского.

Илья положил на сетку кровати рюкзак, пружины запели, задрожали, и эхо, казалось, разлетелось по всему дому. Пришлось переставить рюкзак на пол, Илья притащил из соседней комнаты фанерный щит, бросил на него листы картона, сам устроился сверху. Достал из рюкзака бутылку воды, отпил немного, вернул обратно, потом вытащил из пачки печенье, бросил в рот и принялся жевать, прикидывая, сколько он продержится на сухом пайке. Одно дело – сидеть, выжидая, когда объект клюнет на приманку, и совсем другое – разнести ему голову и потом поспешно смываться. Ну, с этим проблем не будет, с подоконника в соседней комнате можно одним прыжком оказаться на ветке старого тополя, спрыгнуть с нее на другую, а там и до земли недалеко. Но это все в теории, а пока бы с голодухи ноги не протянуть.

– Надеюсь, ему приспичит, и очень скоро! – Илья лег на картон, закинул руки за голову и уставился в потолок. Тихо как, даже жутко, только доносятся с дороги гудки машин да шум листьев этого самого тополя, ровесника дома, не иначе. И шорохов не слышно, и тресков – он совсем один в этих руинах, если не считать крыс на первом этаже и комаров. Илья хлопнул себя по щеке, но промазал, и комар с недовольным гудением убрался прочь.

Небо над Москвой прорвало, с утра до вечера в городе шел дождь – ровный, тихий и бесконечный. И целыми днями из окна Илья видел одно и то же – нежно-розовые стены особняка, мокрую листву, покрытый мхом ствол старого дерева и ухоженную территорию, посреди которой помещалась не так давно пережившая капитальный ремонт клетка. Обитательницу «тюрьмы» он видел три или четыре раза, но рассмотреть толком не успел – выпорхнуло из огромных белых с позолотой дверей нечто высокое, гибкое, все в белом, прогремело каблучками по камню крыльца и скрылось в салоне черного «мерина». Обратно девушка возвращалась в темноте или через сутки, так же быстро скрываясь в особняке. Погулять, подышать воздухом «игрушка» не выходила, сколько Илья ни следил за ней. Зато в процессе наблюдения нашел замечательный сектор для стрельбы, правда, самому для этого приходилось растянуться на подоконнике, перегнувшись через груду трухлявых досок под ним. На первый взгляд это были остатки мебели – то ли шкафа, то ли огромной кровати, покрытые потрескавшимся и поцарапанным темным лаком, ободранные, но еще довольно крепкие. Илья уж всерьез подумывал, как бы эту баррикаду растащить куда подальше, но решил оставить все как есть. Во-первых, наследит меньше, а во-вторых, незачем лишний шум поднимать, не удержишь – грохнутся так, что мало не покажется, и не дай бог, пожалует кто из дома напротив проверить – кто в теремочке поселился?

И по-прежнему он был тут совершенно один, изредка слышал только быстрый шорох в коридоре или в захламленных комнатах с обвалившимся потолком и трещинами в полстены, да проснулся как-то рано утром, почувствовав на себе взгляд. Вскинулся, схватился за пистолет, но, сообразив, едва не рассмеялся в голос – на подоконнике сидела кошка. Испугалась его резких движений, вздыбила шерсть, зашипела и сгинула в утреннем полумраке, бесшумно, как и полагалось кошке или призраку. И все, это было единственное живое существо, что он видел за последние несколько дней.

И сегодня снова стучит по ржавому подоконнику дождь, шуршит по листьям и старым кирпичам, гудят вдалеке машины да скрипит что-то внизу. Потом снова тишина, словно дверь или оконную раму придержал кто-то, потом громкий хлопок и снова стук. И уже не дождя по гнилому металлу, а что-то тяжелое, уверенное, плотное. И быстрое… Илье понадобилось несколько секунд, чтобы сообразить – в подъезд вошли люди, и это не один человек, а минимум трое. И они уже миновали второй этаж, а теперь поднимаются вверх по стертым ступеням лестницы, поднимаются споро, активно и переговариваются между собой, причем одышки в голосах не слышно.

Илья бросил полупустой рюкзак в дальний темный угол, сверху кинул лист картона, остальные раскидал по полу, бросил сверху хороший обломок штукатурки с торчащими из нее осколками кирпича, выбросил пустую бутылку за окно. Сам выглянул в коридор, прислушался – идут, они уже на третьем этаже, голоса слышны отчетливо, а также грохот и треск. Кто бы это ни был, вели они себя по-хозяйски, перекрикивались, смеялись и доламывали то, что пока оставалось целым. Быстро обшарили третий этаж, затопали вверх по лестнице. Все, у него есть еще минута или полторы, и люди будут здесь. И это явно не бомжи, забредшие с улицы в поисках пристанища и какой-никакой крыши над головой. И на наркоманов не похожи – должны соображать, что ловить тут давно нечего, все украдено до них, а если заколоться без проблем – так и наверх не надо тащиться, внизу полно свободного места…

Илья пробежал по коридору, оглядываясь и одновременно косясь себе под ноги. Хоть и бродил тут несколько суток, но все сюрпризы и ловушки изучить не успел, поэтому не заметил прикрытый горкой битой плитки провал в полу, оступился и едва не растянулся в груде мусора. Вскочил и ринулся дальше, к той самой крохотной угловой комнатенке, вломился, слыша уже шаги и голоса за спиной, юркнул за дверь и протиснулся в нишу – то ли воздуховод, то ли дымоход. Пролез немного вверх, да так и замер – макушка упиралась в перекрытие, колени поджаты, рука с пистолетом опущена вниз. Илья опустил предохранитель «ТТ» и затаил дыхание. Долго так ему не продержаться, ноги уже начинают затекать, а в плечо и спину врезались острые углы кирпичей. Хочется верить, что гости здесь не задержатся, быстренько прочешут этаж и свалят восвояси. Кто бы это мог быть? На кой черт кому-то понадобилось шариться по превращенным в помойку развалинам? Может, хозяева дома пожаловали? Покупатели?

А те были уже близко, Илья отлично слышал их разговор. «Пусто, пусто…» Словно зачистка, чудны дела твои, Господи. Илья осторожно вздохнул и сжал зубы, чтобы не закашляться от попавшей в легкие пыли, – голоса звучали совсем близко, дверь грохнула так, что на голову ему посыпалась пыль и кирпичная крошка.

– Нет тут никого, – устало произнес один. – Сколько можно, раз в неделю тут шаримся. Бомжей еще полгода назад выгнали. Задолбало!

Хруст, треск, грохот – явно приказал долго жить старый стул с круглой спинкой и тремя ножками, до этого мирно стоявший у подоконника. Жаль, а на нем еще можно вполне себе удобно сидеть, положив голову на ладони, и наблюдать за территорией особняка. Ничего, переживем, лишь бы эти поскорее валили отсюда.

– Паранойя у хозяина обострилась, – пояснил второй, то ли званием повыше, то ли комплекцией покрупнее. – Третий месяц уже с ума сходит, как письма эти пошли, а Тынский вслед за ним. Из-под носа тогда ушел, раненый, в подвале, говорят, кровищи было полно и на дорожке потом тоже. Как улетел, паскуда, Тынский чуть умом не поехал, я уж думал, он бошки парням поотрывает на фиг. Голыми руками.

– Он может…

Илья прикусил кожу на указательном пальце и прикрыл глаза, чтобы не летела в них пыль. Елки, как он удачно зашел, это же все о нем, значит… Значит, эти двое за стенкой обшаривают дом по приказу Тынского. Меркушев боится снайпера, а этот дом для киллера просто находка. Снести его возможности нет, вот и перебдевает товарищ полковник, посылает своих псов обнюхивать старые кирпичи. А за то, что бомжей отсюда выперли, вам отдельное спасибо – за комфорт и относительную чистоту в жилом фонде…

– Пусто! – донесся крик с дальнего конца коридора, и двое за стенкой ожили, потащились нога за ногу обратно, переговариваясь на ходу. Надо бы послушать, мало ли что еще из трепа прислуги выяснится.

Илья как мог тихо сполз по стене вниз, зажал нос, чихнул еле слышно и выглянул в коридор. Идут голубчики, как всегда – все в черном. Вот работа – в дорогих костюмах по помойкам таскаться, не позавидуешь. А те добрались до площадки и поджидали подзадержавшегося в лабиринтах коридора охранника. Да, там с непривычки заблудиться можно, потолок провалился, стены попадали, пока вспомнишь, какой дорожкой зашел, через какую дырку пролез – минут пять пройдет.

– Слышал, Волков снова скачки устраивает, – донеслось до Ильи, и он насторожил уши. Скачки? Бедный Мортимер, нет ему покоя, хотя он же теперь фаворит, приходится соответствовать…

– Второй раз уже, – удивился охранник. – Я думал, раз в год, при проверке…

– Нет, проверка – это само собой. А Волков для Тынского новых в личку набирает, так хозяин приказал. Говорю, с башкой у него проблемы – раз в три месяца личников меняет, боится чего-то.

Нет, похоже, Мортимер тут ни при чем, с охранниками из ближнего круга жеребец никак не связан. А кто тогда при чем? Волков… Кто-то не так давно упоминал эту фамилию, и тоже в связке с Тынским. Надо бы Матрицу спросить…

– Вот зараза! – простонал второй. – А нас теперь куда? И деньги хорошие, фиг куда устроишься на такие.

– Не боись!

Под подошвами снова хрустел мусор, охранники шли к лестнице. Илья шагнул следом, остановился за полуоторванной дверью, вжался в стену.

– На объект переведут, на охрану периметра. Не хочешь – можешь отказаться, Тынскому по фигу, может, и здесь оставит, работы полно. Но в тундре деньги другие, в два раза больше, чем в Москве, плюс коэффициент повышающий…

– Да за такую зарплату хоть на Луну…

Они уже шли вниз, и окончания разговора Илья не слышал. Вернулся в комнатенку с нишей, выждал еще десять минут и вышел, когда с улицы донесся шум двигателя. Подобрал с пола и бережно собрал в единое целое чертовски удобный, хоть и побитый жизнью стул, устроился в углу с видом на ствол тополя. Паранойя, что и требовалось доказать. Нервничает Меркушев, раз даже охране собственной доверять перестал, знать, мальчики кровавые в глазах регулярно появляются. «Что ж, поставим себе жирный плюс – до истерики я его довел. От собственной тени, поди, шарахается. А дальше что?» Илья уперся подошвами ботинок в стену, принялся раскачиваться на трех дрожащих от каждого движения ножках. А дальше вот что – он спрыгнул со стула и рванул в «свою» комнату, нашел в углу рюкзак, бросил на кровать. Пружины снова страдальчески заныли, но на это плевать – дом зачищен, сюда еще долго никто не сунется, а отходить придется в хорошем темпе и следов за собой не оставлять.

Илья ринулся в соседний «отсек», положил на подоконник «ТТ» и лег животом на баррикаду. Все, сейчас ждать, только ждать, Меркушев появится очень скоро, раз выставлено оцепление, да и псы уже обнюхали дом и доложили, что внутри чисто. «Облажались вы, ребятки. Головы господин полковник вам, может, и не оторвет, а вот самого дорогого лишит собственноручно. И не газовое месторождение вы охранять поедете, а полки с макаронами в супермаркете, это ваш предел, выше некуда». Он не сводил с ворот глаз, пригнулся, слился со старой рамой и удачно торчащей рядом тополиной веткой. Десять минут, пятнадцать, полчаса – гудки и шум двигателей заглушило кряканье спецсигнала, створка ворот поползла вбок, еще минута – и во двор влетели одна за другой две машины. На крыльце показались трое в черном, открылись дверцы, первыми вышли личники, постояли, покрутили головами по сторонам, похожие издалека на мишек-панд: тоже черно-белые, да еще и темные очки, да еще и в дождливый день…

Илья смотрел на них через прицел, мушка подрагивала в прицельной планке, но перекрестие лежало строго в области межбровных складок. Или немного выше – так надежнее. Еще минута – охранник распахнул заднюю дверцу «Порша», и Меркушева словно выкинули из машины. Он выскочил, расстегивая на ходу серый пиджак, обернулся, нагнул голову, да так и застыл с откляченным задом, охрана не двигалась. Илья перестал дышать. И вдруг почувствовал, как баррикада под ним поехала вниз, покатилась под ноги и развалилась со страшным грохотом.

– Мать твою! – Илья грянулся следом, врезался коленями в доску, а подбородком в чугунный монолит радиатора отопления. Таким запросто можно слона убить, череп ему проломить – раз плюнуть…

Из прикушенного языка текла кровь, «ТТ» лежал на подоконнике, но Илья не двигался, смотрел вниз. На полу, под ногами среди рассыпавшихся полированных досок лежала рука человека – тонкая, костлявая, обтянутая желтоватой кожей и коричневой тканью поверх запястья. Пальцы сжаты в кулак, ногти желтые, кость вроде цела. Илья отполз вбок, присмотрелся и разглядел еще фрагмент: согнутую в колене ногу с торчащей из непонятного вида ботинка берцовой костью. А еще выше, над краем доски виднелся покрытый тонкими темными волосами удлиненный череп с провалами носа и тонкими, тоньше бумаги, веками с остатками ресниц.

– Чур меня! – Илья потянулся к пистолету, схватил его, кое-как поднялся на ноги и выглянул в окно. «Порш» уже отъехал к гаражу и стоял там, мордой в сторону крыльца особняка, а «мерин» перекрывал собой ворота. Ни Меркушева, ни его охраны во дворе не было.

Глава 4

«Меркушев, ты заговоренный, что ли?» – была первая мысль после того, как схлынула волна ярости и бешенства на собственную глупость и бессилие. Хотя, если хорошенько подумать, что он сделал не так, и кто мог предположить, что «поленница» рухнет в самый интересный момент, а под ней окажется вот это…

– Кто ты будешь такой? – Илья присел на корточки и принялся рассматривать освобожденную от досок «нетленку». Видеть нечто подобное ему раньше доводилось только в музее, да и то в далеком школьном возрасте. Шок он тогда испытал нехилый, даже вскакивал несколько раз ночью, когда музейный экспонат – мумия какого-то египетского жреца из Эрмитажа, куда их привезли всем классом, – являлся ему в кошмарных снах. Но то был музейный, под стеклом, а это, скорченное на полу, совсем другое дело. По виду мужчина, лет – не понять сколько, но волосы и зубы, что видно по оскалу, – целы. Одет странно – широкие, ветхие, пальцем тронь – развалятся, штаны и то ли пиджак, то ли куртка из такой же ткани. И обувь – он осмотрел тупоносые ботинки явно из натуральной, но очень толстой и грубой кожи. Шнурки истлели, остались полоски не толще макаронин, носков вообще не наблюдается.

– Скотина ты, – негромко произнес Илья. – Все мне испортил. Не мог еще денек-другой полежать спокойно, сволочь…

А сколько он тут вообще пролежал? Крутилось что-то в голове такое, слышанное давно и уже не вспомнить, от кого и при каких обстоятельствах: «мумификация трупа происходит не ранее чем через два-три месяца после смерти, если труп постоянно пребывает в сухом воздухе с хорошей вентиляцией». Ну да, тут как раз все условия для хранения созданы, а если еще разок по дому пройтись и вдумчиво в завалах покопаться – глядишь, и еще пара-тройка «нетленок» найдется. Этот явно тут не два месяца пролежал, а поболе, лет десять, не меньше, если по одежде судить. Повреждений на первый взгляд не видно, но трогать мумию что-то не тянет. Знать, какой-то добрый человек труп к стене оттащил и досочками прикрыл, дабы посторонних не шокировать. Или не труп – поза странная, но теперь уж никто и не скажет, как дело было – сам умер или помог кто? Лежал дядя себе лежал, пахло от него долго и неаппетитно, а потом запах исчез. И «добрый человек» сгинул, и поделом ему…

Илья сидел у стены с пистолетом в руках, смотрел то на высохший, белевший в полумраке острый профиль «нетленки», то за окно, на ветки тополя. Меркушев развлекается уже больше часа – обе машины на месте, признаков движения во дворе не наблюдается, вымерла даже прислуга, которую, хоть и изредка, он видел за эти дни. Выгнали, похоже, всех, как собак под дождь, ибо стесняется Валерка, не может свою ляльку при наличии в доме посторонних пользовать. Два часа, два с половиной, три – Илья еще не терял надежды, всматривался в серую муть за тополиными ветками. В особняке не светилось ни одного окна, только в крайнем на первом этаже он заметил слабые отблески света.

Собственно, все, он может уходить – уже темно и ничего не видно, даже если Меркушев выйдет из дома немедленно, ему ничего не грозит. Если только палить наугад, в темноту, высадить всю обойму в надежде, что хоть одна пуля достигнет цели… Нет, это глупо, но сматываться все равно пора. Даже думать неохота, сколько он тут просидел бок о бок с истлевшим телом.

– Ну все. Бывай! – Илья перешагнул через мумию, набросил на плечо лямку рюкзака и убрал пистолет под грязную, перепачканную кирпичной крошкой и еще какой-то белой дрянью куртку. Придется топать пешком, так проще, хотя и далеко, чертовски далеко. И к отбою не успеет, значит, придется давать коменданту на лапу и объяснять, где шлялся несколько дней. Хорошо еще, что ключи от комнатенки не выкинул, хоть и собирался. Илья глянул напоследок в окно – пусто, нет ни «Порша», ни «мерса», ворота закрыты, на втором этаже светятся несколько окон. «Улетели они, что ли?» Илья даже свесился вниз, поежился от попавших за воротник холодных капель и вернулся обратно. Нет, не его день определенно, оторвался по полной господин Меркушев и свалил, через недельку обратно прикатит. А его охрана снова побежит развалины по соседству прочесывать и на сюрприз наткнется. Вот начальник службы безопасности обрадуется…

Матрицу не пришлось долго уговаривать, она вывалила все, что знала о Тынском и о Волкове и об их мутном общем прошлом. И тоже тщательно подчищенном – Илье удалось раскопать в Сети лишь несколько старых фотографий людей в камуфляже и без знаков различия. Зато ссылка под снимком привела на форум, где немногословные, много чего повидавшие люди скупо пояснили новичку, кто есть кто, и даже снизошли, объяснив, что за скачки и с чем это едят. Тынский на фото сидел крайним справа – длинный, жилистый, взгляд исподлобья, зубы сжаты, руки тяжело лежат на обтянутых пятнистыми штанами коленях. Волков – в центре, старше нынешнего полковника лет на семь, если не больше, ростом пониже, в плечах поуже, тоже коротко стриженный, но чем-то зверски довольный, ухмыляется в объектив. И что-то связывало их двоих, крепко связывало, намертво, раз Тынский доверил этому невзрачному мужику отбор волкодавов для своей своры. «Он один из группы уцелел, он и Волков. Потом их нашли, показали, что боевики с остальными «фэйсами» сделали. Тынский тебе сам башку отпилит и хозяину отнесет…» Илья зажмурился, принялся тереть лоб ладонью. Кто кому отнесет, это еще вопрос, это мы еще посмотрим. Хотя что уж там, почти все козыри пока в руках начальника СБ «Трансгаза», а шантажисту приходится довольствоваться разрешением на работу, порядком уже потрепанным от частого предъявления сотрудникам правоохранительных органов, и комнатенкой в общежитии за Кольцевой, не занятой, по счастью, во время его отсутствия.

«Дальше поехали…» За монитором он просидел еще полтора часа, но единственное, что смог выжать из сообщений, состоящих почти целиком из разборок и ругани, были собственно скачки. Или тестовые испытания кандидатов, если говорить на языке делового общения. Проходили они в несколько этапов, участвовать мог любой, отвечавший «входным» требованиям: без татуировок, не судимый, не наркоман, прошедший службу в рядах Вооруженных сил, желательно в офицерском звании. Дальше за кандидата говорили его сила, выносливость, умение стрелять и драться, а также психологическая устойчивость. Если с первыми требованиями все было просто и понятно, то насчет последнего у Ильи родилось несколько версий. Проверка психологической устойчивости – вещь скользкая, обтекаемая, тестировать ее можно как и сколько угодно, на что проверяющему фантазии хватит. Еще когда в академию ФСБ поступать готовился, он слышал что-то такое, невнятные разговоры о походах курсантов в морг на вскрытие, причем не тех, кто вчера-позавчера богу душу отдал, а пролежавших изрядное время в воде, болоте, в подвале или после «общения» с насекомыми, грызунами и собаками. Процедура длилась минут сорок, в процессе наблюдения разрешалось применять нашатырь и бумажные пакеты. Тех, кто отказывался, или особо впечатлительных отчисляли под различными благовидными предлогами, а остальные… Остальные, как выпало Тынскому, например, или тому же Волкову, после окончания Академии собирали в черный пластик головы и другие части тел своих сослуживцев, не успевших пустить себе пулю в висок и оказавшихся в руках боевиков. «Он тебе сам башку отпилит…» Илья снова смотрел на фотографию, где Тынский – было ему лет тридцать, не больше – угрюмо, с видом много пожившего и много повидавшего старика смотрел в объектив.

«Проехали пока». Илья изучал расписание «скачек»: кросс, полоса препятствий, рукопашка, тир, проверка крепости нервов и последний этап – финальное собеседование. Если все проходит гладко, успешный кандидат пишет рапорт о приеме на службу и попадает в нежные объятия службы безопасности концерна. Из отрывочных сообщений и обмена мнениями на том же форуме стало понятно, что многие слетают именно в последний момент, поэтому Волков страхуется и смотрит всех подряд, и начинать можно с любого этапа. Понравишься в тире – прогонят по полосе препятствий и по лесу, выставят на ринг против обученного мордоворота или в морг среди ночи выдернут, на удавленника или жертву ДТП полюбоваться. Понравился Волкову – повезло, нет – проваливай. Поэтому все желающие охранять убийцу и извращенца Меркушева, а также его газовую империю приглашаются вчера, сегодня и завтра в тир, расположенный в районе Измайловского парка, при себе желательно иметь документ с фотографией. «Будто наемников вербуют…» Илья запомнил адрес и закрыл страницу форума. Вчера прошло, сегодня уже поздно, значит, надо завтра в Измайлово наведаться, на людей посмотреть, к разговорам их прислушаться, глядишь – и выплывет что-нибудь ценное и полезное. Волков этот особенно интересует, лет ему уже под шестьдесят должно быть, а Тынский им как близким родственником дорожит. Или они и есть родственники?

Желающих себя показать набралось немало, на КПП при подходе к учебному центру, где и располагался тир, образовалась небольшая очередь. Илья подошел последним, встал в хвост, предварительно осведомившись, туда ли он, собственно, попал.

– Туда, туда, – чуть повернув голову, подтвердил поджарый, как гончая, молодой человек в джинсе и темной удобной обуви. А сам нетерпеливо посматривал в сторону вертушки и двери за ней – именно оттуда появлялся представитель «покупателя», как в очереди кто-то назвал Волкова, и приглашал следующую тройку кандидатов.

– Почему трое? – поинтересовался Илья.

– Дорожек три. – На этот раз юноша обернулся, изучающе осмотрел Илью с ног до головы, и тот не остался в долгу. Ну да, они же здесь конкуренты, штатных единиц мало, желающих много, тем более еще двое подошли, но спрашивать ничего не стали. Стоят позади, молчат, на окружающие березки смотрят – сразу видно, что не первый раз замужем. – Был здесь раньше? – произнес молодой человек.

Илья чуть помотал головой:

– Нет, первый раз. А ты?

– В прошлом году, – нехотя отозвался тот. – Осенью. Грязи было по колено, кросс не сдал, ногу потянул. Вчера узнал и снова решил попробовать. Куришь?

– Нет, – ответил Илья.

– Это он любит, – с видом знатока сказал юноша. – А я курил, но пришлось бросить. Мне эта работа нужна, зря я, что ли, три года контрактником по горам шарился?

– Где именно? – степенно и глуховато проговорили из-за спины. Илья отошел, чтобы не мешать разговору случайно повстречавшихся «коллег», делал вид, что ему все равно, а сам ловил каждое слово. В это время вызвали еще троих, и несколько «отстрелявшихся» шли навстречу очереди, но по их лицам невозможно было понять, как все прошло. А трое за спиной активно перетирали свое прошлое, звучали имена, даты и названия населенных пунктов, и в разговоре Илья выхватил лишь одно нужное ему слово – Волков.

– Простите, мужики, что перебиваю, – вклинился он в разговор. – Волков – это не тот, который? – И качнул головой в сторону ворот.

Трое помолчали, переглянулись, и юноша в джинсе нехотя выдал:

– Он самый. А ты что, не в курсе?

– Нет. – Незамутненный взгляд и растерянная улыбка сделали свое дело, его перестали воспринимать как конкурента. И коренастый парень с растрепанными, цвета пшеницы, волосами снисходительно поведал Илье историю, которой от роду было полтора десятка лет. Как шла в Шатой колонна: техника, люди, бензовоз с соляркой, а где-то ближе к голове мотылялась в колеях «буханка» с «фэйсами». Рассказал, что маршрут был поделен на зоны ответственности мотострелковых подразделений и артиллерии, у которой каждая зона пристреляна до квадратного метра, плюс полагались «вертушки» над колонной. Но именно в тот день «крокодилов» прикрытия над «ниткой» не оказалось, и вообще есть мнение, что незадолго до этого одному командиру подразделения зоны ответственности забашляли чурки, тот приказал своим отвернуться и делать вид, что ничего не происходит. В общем, обстреляли колонну с двух концов сразу, технику подожгли, тех, кто выжил, боевики методично расстреливали из засады. «Буханка» сотрудников ФСБ подорвалась одной из первых, и к ней нападавшие проявили особое внимание. Кому повезло – тех убили в перестрелке, кому нет – нашли смерть прямо в колеях разбитой колесами и гусеницами дороги. Тынского контузило при разрыве, он толком ни понять ничего не успел, ни поучаствовать. В себя пришел уже в горящей машине, откуда его и выволок Волков. И потащил на себе в негустой придорожный лесок, где оба и просидели, огрызаясь из табельного оружия, пока не подоспела кавалерия из-за холмов. Подлетевшие «грачи» сровняли с землей транспорт боевиков и самих нападавших, сколько успели. А напоследок подожгли шедший в центре колонны бензовоз, полыхнуло так, что как выжили последние несколько человек вместе с Тынским и Волковым, для них самих до сих пор загадка. А когда все взорвалось и отгорело, выползли посмотреть на то, что осталось, и первым делом наткнулись на обезглавленные, изуродованные тела «фэйсов».

– Кто на дороге остался, кого в лесу потом нашли, по ДНК опознавали – от лица лохмотья остались. – Слова растрепанного веско падали в общую тишину, Илья с пониманием кивал, в темпе соображая, как вести себя дальше.

Тынский Волкову обязан жизнью – он выяснил самое главное, теперь надо подумать, как это знание использовать. Поэтому уже вполуха слушал, не забывая удивленно-проникновенно поднимать брови и делать соответствующее лицо, как оба выживших «фэйса» после обстрела угодили в госпиталь, как Тынский оклемался первым и дослуживал там, куда ворон костей не заносил, получил полковника, а Волкова, так и оставшегося майором, комиссовали по причине увечья.

– Гангрена, ампутация, протез, пенсия по инвалидности… Этапов было немного, но каждый из них приближал Волкова к его нынешнему положению. После дембеля Тынский слонялся без дела недолго, его пристроили на хорошую должность, где он быстро пошел вверх благодаря полученным навыкам, умению и особой психологической устойчивости, позволявшей выполнять некоторые специфические задания нового хозяина. «Гришина Наталья – его работа», – стукнуло в голове при словосочетании «психическая устойчивость». Ни разу это не устойчивость, а психопатия, одна из ее разновидностей, когда повидавший и кровь, и изуродованные трупы сослуживцев человек переходит, вернее, сносит с размаху хрупкую грань, почему-то решив, что так теперь будет всегда. Остается на войне, проще говоря, когда все остальные с нее давно вернулись. В общем, несмотря на некоторые особенности, про Волкова Тынский не забыл и, оказавшись на должности начальника службы безопасности «Трансгаза», вытащил своего бывшего командира из его однушки в Подмосковье сначала в отличную израильскую клинику, где того прооперировали, а потом предложил должность консультанта. Волков, разумеется, не отказался и уже лет пять или шесть отсматривает для Тынского новых бойцов, лично проверяя их физические и психологические кондиции.

– Понятно… – Что ему понятно, Илья пояснить не успел – возвращалась тройка прошедших (успешно или неуспешно – по лицам не понять) кандидатов, бандитского вида помощник Волкова выкрикнул следующих, Илья оказался третьим. Мордоворот внимательно смотрел на замешкавшегося соискателя, не успевшего решить, как быть дальше. По большому счету он сделал все, что хотел, – нашел людей, поговорил, узнал, а вот что потом… Но рассуждать было некогда, на него оборачивались, охранник пялился в открытую, приготовился открыть рот и поинтересоваться, в чем, собственно, дело, когда Илья решился. Пихнул в щель под стеклом окна на «вахте» свой старый, купленный еще зимой паспорт, от души надеясь, что по базам вот прямо сейчас его пробивать не будут. Выдохнул облегченно, узрев, что ФИО соискателя всего-навсего переписали в толстенный журнал и вытолкнули документ обратно. Риск бешеный, но хочется верить, что в Москве найдется с полмиллиона Андреевых и среди них непременно окажется Илья, а что касается фото… Так тут все одно камер по углам и стенам понатыкано, так что срисовали его давным-давно, если Тынский посмотрит – полкаша кондратий хватит и долго не отпустит…

В холле учебного центра они не задержались, мордоворот в сером костюме повел их прямиком в подвал мимо металлических дверей и решеток с замками, и уже на лестнице пованивало пороховой гарью. Дорожек действительно было три, на стойках лежали разноцветные наушники и, как Илья заметил издалека, черно-сизые «Викинги», еще не остывшие после стрельбы предшественников.

– Для пристрелки можно сделать три пробных выстрела.

Троица дружно обернулась на голос. В угловой каморке напротив монитора развалился на стуле крупный седой мужик в очках. Лицо широкое, скуластое, с трехдневной, не меньше, щетиной, серые глаза за стеклами в темпе «сканируют» каждого новичка.

– Он, – одними губами произнес оказавшийся поблизости парень в джинсе, но Илья и сам без подсказки уже узнал Волкова. Ехидный мужик на той фотографии и этот отъевшийся, с нагловатой рожей, – между ними было только одно общее: улыбка. Она не изменилась и послужила сейчас визиткой, по которой Илья и опознал человека, которому Тынский обязан жизнью. Интересно, на что пойдет полковник, узнав, что у Волкова большие проблемы и кое-кто собирается прострелить ему башку? Хочется верить, что на многое…

– Поехали!

Все шагнули к стойке, Илья едва успел надеть наушники, как рядом загрохотали выстрелы. Поднял свой «Викинг», обхватил рукоять обеими руками и выстрелил трижды по круглой мишени, положил пистолет обратно и оглянулся мельком. Отсюда видно, что в углу каморки отирается еще один шкафообразный субъект, с умным видом пялится на монитор и с нескрываемой ухмылкой – на кандидатов.

– Номер три! – Прошло несколько секунд, прежде чем Илья сообразил, что это относится к нему. Волков опирался локтями на стол и оценивающе осматривал «Андреева».

– В армии служил?

– Служил. – В подробности Илья вдаваться не стал, да они никого и не интересовали. Волков повернул квадратную башку, щелкнул мышью, и на манекенах сменились «картинки».

– Упражнение один: мишень анатомическая, расстояние до цели двадцать метров, количество патронов пять штук в одном магазине.

Все трое дружно сделали шаг назад, а Волков методично продолжал:

– Время на стрельбу – тридцать секунд, исходное положение: стоя, руки опущены вдоль туловища. Оружие поставлено на предохранитель и лежит на столе, положение для стрельбы – стоя. По моему сигналу…

Три, два, один… погнали. Ничего нового он для себя не узнал, все пройдено не раз и не два на тренировках и проверках. Пистолет в руки, выключить предохранитель, дослать в патронник патрон, поднять «Викинг» – тяжелый, зараза, почти килограмм, и отдача неслабая – и положить все пять пуль в десятую, девятую и восьмую зоны. Пистолет на стойку, шаг назад.

– Готов! – Его крик пропал в звуках выстрелов, остальные двое еще палили, юноша в джинсе злобно покосился на Илью и послал пятую пулю в область таза предполагаемого противника. Волков с критическим видом смотрел на монитор, Илья снова глянул себе за плечо и отвернулся. Фээсбэшник произнес что-то негромко, стоявший за его спиной громыхнул дверцей сейфа, и на стойках появились новые магазины.

– То же самое, – проговорил Волков. – Расстояние до цели пятнадцать метров, время на стрельбу двадцать секунд. По команде…

Писк таймера, крохотная пауза, грохот выстрелов, душная вонь сгоревшего пороха. И все пять пуль легли точнехонько в область хребта и черепа расчерченной, как пособие для начинающего маньяка, мишени.

– Расстояние до цели восемь метров, время на стрельбу пятнадцать секунд…

Да пожалуйста, ешьте, господин майор, не обляпайтесь! Отстрелявшись, Илья положил пистолет на стойку, шагнул назад. И любовался на дело своих рук – как все складно, ровно, дырочки одна к одной, по диагонали – от башки через позвоночник к пояснице. «Меркушев, ты покойник!» От одной мысли стало тепло, даже повеяло чем-то свежим, терпким, на сгоревший порох никак не похожим, а скорее на дорогой мужской парфюм.

– Срочную или по контракту?

Илья стащил с головы наушники и смотрел Волкову в глаза. Тот опирался на тонкую изящную трость и ждал ответа, позвякивал чем-то в кармане светло-серого, в тон штанам, пиджака.

– Сначала срочка, потом «контрабасом» три года.

– Хорошо. Кросс, рукопашка? Ты как, горазд, или…

– Проверяйте! – бросил Илья равнодушно, глядя в стену над седой «площадкой» на макушке Волкова.

– И проверим. С ножом обращаться умеешь?

– Доводилось, – осторожно ответил Илья, посматривая по сторонам. Пистолет рядом, но толку от него мало; если рукоятью Волкова по темечку грохнуть, но и только. Увести отсюда кореша господина Тынского охрана не позволит, вон один уже вылез, за волковской спиной, как конь, переминается. И тот, с рожей шире дверей, тоже никуда не делся, смотрит на всех троих одновременно.

– Пойдем прогуляемся. – Волков, хромая на правую ногу и опираясь на трость, направился к двери. – И ты тоже…

Юноша в джинсе встал по стойке «смирно» и едва ли не строевым шагом двинул следом за процессией. Третий кандидат никого не заинтересовал, даже охранников, замыкавших строй.

Идти оказалось недалеко – обогнули учебный корпус, спустились по залитой свежим асфальтом дорожке, миновали парковку и взяли левее, оказались на утоптанной глинистой тропе. Волков, резко выкидывая правую ногу вперед, шел первым, поскользнулся на мокрой траве, но, отмахнувшись от ринувшегося на помощь охранника, равновесие удержал, впечатав трость во влажную землю. Постоял так чуток и двинул дальше, к небольшой ветхой сараюшке над овражком, и здесь уже остановился, толкнул тростью дырявую створку. Сначала Илья думал, что ему показалось, но нет – внутри кто-то был, пищал, скулил и повизгивал отчаянно, переходил на рычание и снова срывался в визг. «Что за черт?» Он следом за Волковым шагнул внутрь, увидел в углу что-то белое, длинное, и это что-то билось, рвалось с привязи, не в силах порвать веревки. И внизу… Илья смотрел на пол, чертыхнулся еще раз, не веря своим глазам. Разномастные щенки, три штуки, только-только открывшие глаза – бессмысленные, голубые, дерутся между собой, ползают по голому полу и скулят – от голода или страха, а утешить их некому. Крупная белая с черным сука, распятая за все четыре лапы, висит в углу, и давно, похоже, висит, ибо воет уже глухо, из последних сил.

– Начали! – Мордатый телохранитель откинул полу куртки, рывком извлек из ножен на боку нож с длинным клинком с приятного цвета рукоятью из дерева, подал его юноше. Тот уверенно взял нож прямым хватом и преданно посмотрел на Волкова.

– Режь! – Фээсбэшник обеими руками опирался на трость и не сводил с юноши глаз.

– Что?..

– Режь, говорю, суку, режь на хер! – рявкнул Волков в лицо парню. – Или я тебя сам на ремешки… здесь и зароем! Бегом, время пошло! А тебе другую найдем!

Илья перехватил брошенный на него взгляд и заложил руки за спину. «Проверка психологической устойчивости… Отлично, господин Волков, вы всех так проверяете? И следовательно, те, что за мной гонялись и Наташку на рельсы пристроили, песиков на досуге режут? Догхантеры, значит… А собака бродячая, явно видно, да еще и кормящая – отличный выбор. Это тебе не на удавленника в морге любоваться…»

– Кому сказал?! – ревел Волков, и юноша отмер, шагнул к почуявшей конец суке, размахнулся коротко, ударил в собачье брюхо. Вой, визг, алые капли на белой шерсти, скулеж под ногами, писк – это охранник отшвырнул одного щенка к стене, и сука завыла еще громче, но уже не от боли. – Режь, чтобы я кишки видел!

Нож падает на пол, юношу сгибает спазм, раздаются характерные звуки.

– Не могу… – сквозь бульканье расслышал Илья и подобрался. Кишки видеть хочешь, не нагляделся? Будут тебе кишки. У мордоворота кобуры нет, только пустые ножны, второй охранник, правда, под вопросом, но это поправимо…

– Убрать!

Вот и чудненько, второй шагнул к блюющему кандидату, брезгливо ухватил его за ворот куртки и бесцеремонно поволок из сарая. Илья подобрал нож, вытер его о собачью шерсть, обернулся.

– Давай, давай! – подбодрил его Волков, снял очки и принялся протирать их полой пиджака, ухитряясь при этом держаться на ногах.

Сука извернулась, вытянула башку и цапанула зубами оказавшегося поблизости мордоворота за плечо. Тот шарахнулся к стене, врезал псине кулаком по морде и наступил на одного из щенков. Тот заорал дурниной, сука захрипела и плотнее сжала челюсти, Илья перехватил нож обратным хватом, развернулся и всадил его охраннику в правый бок. Выдернул, повторил и метнулся к Волкову, вышиб трость так, что та отлетела к стене, приставил клинок к горлу фээсбэшника.

– Ты что, сынок? – искренне удивился Волков и выронил очки. – Охерел? Аль обдолбанный? Леня таких не любит…

И заткнулся, ибо тонкая теплая струйка крови уже текла за ворот его светло-голубой, безупречно отглаженной рубашки, сглотнул и поднял руки.

– На кишки хочешь посмотреть? Могу устроить, – негромко пообещал ему Илья. – Вперед топай, и без шуток. К Тынскому вези, у меня к нему разговор есть, а ты, сучий потрох, мне на хер не нужен. Пойдем. А если встретим кого – так и скажи: к дяде Лене едем на собеседование.

– Не тебя ли он искал, сынок? – Проницательность Волкова не знала границ. Выходить из сараюшки он не торопился, но и не дергался, стоял спокойно, руки держал на виду. Илья быстро обхлопал его, выдернул из кобуры под пиджаком хорошо знакомый «ПСС», отшвырнул нож. Вот и славно, вот и отлично, судя по весу, магазин полон, шансы равны. Теперь Тынский точно Меркушева на «стрелку» приволочет, к гадалке не ходи. А нам того и надо.

– Стоять! – осадил Илья вернувшегося с «проводов» второго охранника. Того словно вкопали в землю, он резко затормозил, получил пулю в брюхо и аккуратно осел наземь под вой бьющейся за спиной суки.

Илья взял Волкова под руку, слегка вывернув при этом ему запястье, упер дуло «ПСС» в бок майора и подтолкнул вперед, и тот пошел – медленно, еле-еле переставляя ноги. Со стороны все выглядело идиллически – заботливый внучек или племянник ведет дедушку к машине, во всяком случае, именно на это Илья и рассчитывал. До парковки они брели минут семь, Илья оглядывался назад, смотрел по сторонам. Пока спокойно, никто Волкова не хватился, прогулки к сарайчику здесь в порядке вещей, и тест, судя по всему, затягивается надолго. А это нам на руку…

– Эта… – Волков так и стоял с поднятыми руками, пока Илья вытряхивал из его карманов ключи от навороченного «крузака», пока открывал дверцы и связывал Волкову руки за спиной вырванным с корнем ремнем безопасности. – Баран ты, сынок, как есть баран. – Волков не дергался, не орал, а спокойно комментировал действия Ильи. – И мозгов у тебя, как у барана. Ну куда ты поедешь, дурачок, тебя же из Москвы не выпустят.

– Уж как-нибудь, с божьей помощью. – Илья сел за руль, запустил двигатель, и «Тойота», рыкнув, мягко взяла с места.

– Вот в Бога веришь, а такое окаянство творишь. – Волков говорил так монотонно, словно и не человек, а автоответчик в дорогом телефоне. – Одумайся, голубчик. И я тебя по-быстрому небольно пристрелю, пока Леня едет. Он знаешь, чего видал…

– Головы отрезанные и кишки по кустам размотанные. Сослуживцев ваших головы и кишки, – уточнил Илья, и Волков заткнулся. Без промедлений выехали за ворота центра, причем охранник даже козырнул Волкову, сделав вид, что непонятный «водитель» в машине хозяина – это нормально. Покатили по просекам лесопарка, выехали на Русаковскую и встали в пробке на светофоре. В хорошей такой пробке, плотной, минут на сорок, если не больше. Ждать Илья не стал, хамски выехал на газон и погнал багровое корыто к перекрестку, не обращая внимания на гудки и ругань за спиной. Волков безмолвствовал, шевелил затекшими, связанными выше локтей руками.

– Чего тебе надо? – проговорил он наконец. – Денег? Получишь, сколько скажешь. Еще чего?..

– К Тынскому вези, – потребовал Илья. – Я тебе раз сказал, повторять не буду, он мне нужен. А ты у меня что-то вроде гарантийного талона, получу свое и выкину тебя на фиг или фрагментами в канализацию спущу. Я еще не решил.

– На Дмитровском шоссе у него дом, – игнорируя последние слова, сказал Волков. – Только предупредить его надо, чтобы ждал гостей дорогих. Телефон в пиджаке, во внутреннем кармане, разберешься.

Странно, что дорогая тонкая трубка еще ни разу не пискнула, а едут они – Илья посмотрел на приборную панель – уже почти двадцать минут. Перехватил руль одной рукой, нашарил в пиджаке Волкова мобильник, принялся листать телефонную книгу.

– Леонид?

Волков кивнул и отвернулся, Илья заметил, что лицо фээсбэшника перекосило от боли. Вот зараза, а если он на таблетках держится, что тогда? Если у него приступ начнется или что похуже? «Как бы не сдох мой гарантийный талон». Илья нажал «вызов» напротив имени «Леонид».

– Я тебе позже перезвоню…

Ну да, все верно, этот голос Илья узнал сразу, хоть и не слышал его уже давно. Начальник службы безопасности «Трансгаза» собственной персоной и чем-то сильно озабочен. «Наверное, мумию нашли, и он как раз рядом ползает. Или псов своих носом в нее тычет…» Илья кашлянул негромко, притормозил, пропуская «Скорую», и вылетел под развязку при въезде на Ярославское шоссе, повернул вправо, чтобы выйти на Кольцевую.

– У тебя все в порядке?.. – Договорить Тынскому не довелось.

– Да, Леня, все пучком, мы как раз к тебе на Дмитровку едем. Ты бы адресок назвал, чтобы я мимо не проскочил. Елки, я ж представиться забыл… Или пусть Волков меня представит, как тебе удобнее?

Ох, какая пауза, Станиславский от зависти в гробу, поди, перевернулся… Илья едва сдержал ухмылку и вывел внедорожник в левый ряд, наддал под двести, не обращая внимания на знаки. Обошел тихоходную фуру, подрезал наглую «Приору» со смуглолицыми горбоносыми пассажирами и фыркнул, увидев в зеркале заднего вида, как ее сносит к обочине.

– Я понял. – Все дела Тынского резко перестали быть срочными, даже фон из голосов и треска рации стих, словно в открытый космос господина начальника охраны вынесло, в открытый дальний космос, где тишина, если верить фантастам, такая, что слышно, как кровь бежит по венам. – Где вы сейчас?

А вот это фиг тебе, сказано сюрприз – значит, сюрприз.

– В Москве. – Илья смотрел на указатели, чтобы не пропустить съезд с Кольцевой. – Слушай меня, Тынский. Твой Волков сидит рядом со мной, мы едем в его машине, можешь активировать все твои «жучки», мне по фигу. Через час жду тебя на твоей даче вместе с Меркушевым. На кладбище ты ехать не захотел, а посему тащи Валерку на дачу, и у тебя ровно шестьдесят минут. Да, забыл предупредить, у меня с собой «ПСС», отличная штука, тихая, мощная, ну кому я все это говорю, сам знаешь. Думаю, что в доме и машине я найду еще немало интересного…

– Я приезжал… – он осекся, – и… за час я не успею…

– Твои проблемы, Леня, – оборвал его Илья, – из штанов выпрыгни, но чтобы через час ты привез мне Валерку, а я верну тебе твоего названого братца, хотя он тебе в папаши годится. Ну, это ваши дела. А время-то идет, тик-так ходики…

Он нажал «отбой» и кинул волковский мобильник себе в карман. Все, они почти приехали, вот он, съезд, объехать затор – как два пальца, плевать на вопли и истерику водителей, покорно ждущих своей очереди, теперь на шоссе, сделать, как стоячую, «Хонду» в левом ряду… Черт, этого только не хватало…

– А ты что думал?! Что тебя вот так запросто отпустят! – захохотал Волков, и было отчего.

Откуда она взялась, эта машина, не было ее еще пару минут назад, он бы заметил. А теперь раскрашенный белыми и синими полосами «Форд» с надписью «ДПС» на боку высунул морду на половину правой полосы, а навстречу «крузаку» топает гаец, небрежно помахивая полосатой палочкой, указывая на обочину.

– Баран, говорю, баран! – ржал Волков, ткнулся носом себе в плечо, потерся о рукав пиджака щекой, вытирая слезы радости. Ясен перец, работа Тынского, успел сообразить и «смежников» по тревоге подорвать, благо и машина заметная, и приметы водителя известны. И пассажира тоже. Но кое-что Тынский все же забыл или решил не учитывать в своей формуле, а напрасно. Но остановиться придется, не палить же на ходу – это рискованно, можно невзначай и промахнуться.

«ПСС» лежал в левой руке, когда Илья послушно съехал на обочину, переложил пистолет в правую руку и негромко предупредил Волкова:

– Заорешь – сдохнешь.

– Да пошел ты… – Волков даже отвернулся, но теперь на его небритой роже вместе с гримасой боли пышным цветом расцвела довольная улыбка.

В стекло требовательно постучали, Илья нажал кнопку, и оно поехало вниз.

– Инспектор Сельцов. Документы, ваши и на машину.

Все то же самое, как и полгода назад. Сейчас из машины выйти попросит, потом багажник открыть, потом найдется там кое-что интересное, труп, например, расчлененный, но не героин, нет – мелко, не тот случай. А вообще странно, что они этакую церемонию решили развести, не проще было «чеснок» по дороге рассыпать или ленту шипованную расстелить? Или сразу очередью по колесам…

– Сейчас, командир. – Илья полез в бардачок, спрятал «ПСС» между колен, продолжая держать его за рукоять. Сейчас, порыться еще немного – и сразу, с разворота выстрелить в рожу за окном… Ну, поехали, что ли…

Он успел многое – найти в бардачке пару бумажек, вытащить их, кинуть себе на колени и развернуться, как планировал, и даже поднять пистолет. В ту же секунду льдисто-туманная струя ударила в лицо, гася сознание дурманящей волной…

Едва Илья смог совершенно точно определить, что из беспамятства вернулся в реальность, принялся, не шевелясь, анализировать ощущения. Ощущения были довольно безрадостные: вокруг царит душный мрак, не просто душный, а концентрация теплой густой вони такова, что того гляди вывернет прямо на пол. И приподняться затруднительно – руки схвачены за спиной «браслетами», голова гудит от тупой боли – лбом по доскам его приложили от всей души. Как и Волкова, похоже, – краем глаза Илья видел справа у стены и коротко стриженный седой затылок фээсбэшника, и часть спины, обтянутой серым пиджаком с полосами грязи. Помещение похоже на бытовку – узкое, тесное, с низким потолком, завалено мешками с каким-то хламом и коробками, в стене над Волковым крохотное мутное окошко, через него бьет солнечный луч. Одумалась погодка, вспомнила, что на дворе лето, второй день дождя нет, но влажность, как в тропиках, от чего и концентрация вони в разы усилилась…

Тошнота стала невыносимой, Илья закашлялся, едва поборол перехвативший горло спазм и попытался перекатиться на бок. Движение не прошло незамеченным, мелькнула тень, приблизилась, и от удара чем-то тяжелым по затылку померк и солнечный луч в окне, и последние остатки света мигом пропали, словно кто-то стер их ластиком, как след белого карандаша на черной бархатной бумаге. После того как состоялось его второе пришествие, Илья оповещать об этом окружающих не торопился. Полежал, привыкая к тупой, разлитой от макушки до затылка боли, осторожно прижал к бокам локти, еле заметно поерзал на полу. Пистолет – вот чудо! – исчез, оба мобильника, свой и волковский, тоже. Как и сам Волков – там, где он недавно лежал. Илья видел только грязные доски пола и несколько темных пятен – от небольших клякс до крупного, с кулак размером, от него куда-то за край «картинки» тянулась широкая полоса. Зато вонь не исчезла, стала гуще, плотнее, ее словно нагоняло волнами от малейшего движения ветерка – Илья чувствовал на лице прикосновение теплого, но отнюдь не освежающего сквозняка. Снова шаги, негромкие голоса – судя по ним, в бытовке трое, но говорят неразборчиво или они в масках. Или в респираторах, что объяснимо, Илья и сам бы сейчас не отказался от «лепестка», но где ж его взять, и не предлагает никто. Полежал еще немного, уткнувшись лбом в пыльные доски, и уже решился проявить признаки жизни, когда декорации изменились. Снова на пол прямо перед носом упала тень, но удара не последовало, кто-то присел на корточки, об пол негромко стукнул пластиковый приклад, мелькнули длинные, покрытые синими татуировками пальцы. «Как все изменилось. А как же требование – без татуировок? Знал бы – дракона в полспины себе наколол…» От резкого движения голова снова отозвалась болью, пальцы в синих узорах пропали из виду – человек подцепил голову Ильи за подбородок, приподнял над полом.

В мороке и тумане маячила перед ним чья-то физиономия – обычная, только худая очень, аж щеки впали, серые глаза чуть прищурены, выражение самое обычное, изучающее на предмет – так оставить или в морду дать, чтоб не рыпался? Илья покосился вбок – о, отличный выбор, автомат породы «Вал», прекрасная вещичка, особенно привлекательна благодаря габаритам и весу, Тынский отлично вооружает своих псов. Кто это – самые приближенные, перерезавшие с десяток беременных и кормящих сук, элита службы безопасности «Трансгаза», и где их предводитель-головорез? Волкова к доктору поволок, а этих оставил добычу сторожить?..

Илья снова ткнулся носом в пол, зажмурился и прикусил губу, чтобы не вырвало – от боли и тухлой вони одновременно. Перед глазами колыхнулась мутно-серая вуаль и пропала. В лицо плеснули водой, Илья открыл глаза и сообразил, что он сидит спиной к стене, на полу рядом лежит ярко-желтый квадрат солнечного света, а бытовка полна людей, и среди них «инспектор», еще не расставшийся с кислотно-зеленым жилетом. Всего человек пять или шесть, если не считать приглушенных голосов за стенкой. И все молчат, рассматривают пленника, а ближе всех, на краю деревянного ящика, сидит поп. «Тепловой удар? Сотрясение? Интоксикация?» Илья разглядывал «батюшку». Да, точно, он в рясе, поддернутой до колен, под одеянием черные джинсы и черные же ботинки на толстой подошве, но креста на пузе нет, как нет и самого пуза. Батюшка высок, строен, в плечах неширок, лицом худ и бледен аж до синевы, черные, странно блестящие, с расширенными зрачками глаза запали, зато борода привольно кустится вокруг отощавшей физиономии. «Ну и вояки у Тынского. Или это их духовный отец?» Илья рассматривал странного попа. А тот еще немного побарабанил пальцем по колену, отвел наконец взгляд и спросил кого-то, подпиравшего стену рядом с пленником:

– Он? Точно?

– Он, паломничек, – отозвались над головой, и голос показался Илье знакомым. А может, и путал что, боль в затылке, тошнота и вонь запросто могли породить что-то вроде слуховой галлюцинации, и не только слуховой, а голос продолжал: – Он, отвечаю, я его хорошо запомнил. Как племянник, здоров?

И несильный толчок в плечо. «Какой племянник, какой паломник? О чем они…» Илья соображал с трудом, и на языке уже крутилась дежурная фраза: «Вы, наверное, обознались». А тот отклеился от стены, шагнул к ящику и уставился на Илью чуть насмешливо, положил руки на цевье висевшего на шее «Вала». Молодой, и сорока еще нет, глаза серые, внимательные, взгляд острый, уверенный, но выражение лица уже не постно-умильное, а напряженное, даже злое. «Нам неведомо…» Илья вспомнил, когда слышал этот голос. В монастыре, точно. Черт, уж не поповская охрана ли его тогда засекла, когда он за «владыками» подглядывал? А этот с «Валом» тогда землю что твой крот копал и глазки закатывал, на небо крестился. Но все равно ни черта не понять, зачем он им нужен? И если это не люди Тынского, то где тогда Волков?

Илья посмотрел на пол под окном, но там стояли еще двое, тоже вооруженных, скорее всего короткостволами, ибо руки у бдительно таращившихся на Илью парней хоть и пустые, но словно невзначай касаются оттопыренных под мышками легких курток, надетых, несмотря на жару. А сам «батюшка» вроде безоружен – по крайней мере на широком поясе поверх рясы кобуры не видно, если только не под юбкой он ее прячет. И все крестится, шепчет что-то, глядя то в сторону двери, то в потолок. Хватит, пожалуй, в гляделки играть, пора бы ясность внести.

– Где Волков? – произнес Илья, но ответа не получил. На него смотрели сразу четверо, еще двое, судя по легкому движению справа, стояли там, перекрывая выход. Пришлось откашливаться и пояснять: – Со мной еще человек в машине был. Потом вон там лежал. – Илья осторожно повел подбородком в сторону двух не по погоде одетых молодых людей. Те не шелохнулись, обратив на его слова не больше внимания, чем на жужжание мухи.

– На помойке. И ты туда же отправишься, если откажешься сотрудничать, – ответил поп.

Ишь как оно обернулось, кто бы мог подумать. На угрозу Илья нимало внимания не обратил – хотели бы убить, давно бы он с простреленной головой лежал бок о бок с господином майором. Значит, нужен он им зачем-то, а посему продолжим.

– Ты вообще кто? Откуда взялся? – На ответ Илья особо не рассчитывал, а все прикидывал, как бы повернуть беседу так, чтобы сняли с него наручники и оставили с этим «духовным отцом» один на один. Чисто потолковать, ибо присвоил тот себе с таким трудом вырванный у судьбы гарантийный талон, и не только присвоил, но привел в полную негодность, сделав невозможным для дальнейшего употребления.

– Враг твоего врага, – ровным голосом отозвался тот. – Ты понял, о ком я. Мне надо убить Меркушева, и ты мне поможешь.

– С какой стати? – вырвалось у Ильи.

– Покажите ему. – Поп двинул бородищей и исчез из виду.

Илью споро подхватили под руки, от резкого движения голова заныла так, словно по ней еще разок врезали прикладом, опустилась и поднялась серая вуаль, в лицо ударила тугая волна настоявшейся густой вони. Илья слышал, как хлопнула о стену дверь бытовки, в лицо ударило солнце, он кое-как разлепил глаза. Асфальтовый заплеванный пятачок, на нем три неброские иномарки, в том числе и раскрашенный в цвета ДПС «Форд» с мигалкой на крыше, хлипкая, под стать кладбищенской, ограда, и за ней, насколько хватало глаз, расстилался мусорный полигон. Над протухшими завалами носились вороны и галки, пикировали вниз, взмывали к небу или торопливо отбегали прочь, уступая дорогу бульдозеру. Тот ножом сравнивал свежие курганы и прочие гниющие в жаре и духоте возвышенности со старыми пластами мусора, из-под гусениц летели ошметки и жирные брызги.

– Откажешься – составишь своему дружку компанию, только я тебя туда живым закопаю, – произнес за спиной «батюшка». Илью втащили обратно, неаккуратно прислонили к стене. Пришлось сесть на пол, чтобы не отключиться – одуряющая жара и запах гнилой органики разили наповал. «Значит, Волкова он туда пристроил. Умно, ищи его теперь с собаками. Хотя Тынский найдет, он может. Если только бульдозер его не опередит. Но бульдозер не товарняк, так что у полковника шанс еще есть…»

– Чего тебе надо? – спросил Илья, глядя на попа. Тот снова сидел напротив, вперившись взглядом в лицо собеседника. От вида черных, нехорошо блестящих в полумраке глаз Илье стало не по себе. Видно, что человек с головой не дружит, и как с таким говорить – непонятно.

– Мне нужен Меркушев, а ты – моя блесна, наживка, кролик, он на тебя точно клюнет. Ты все хорошо сделал, ты молодец, хоть и не знаю, зачем тебе это понадобилось, – сказал поп.

– А тебе?

– Он убил мою дочь и ответит за это, – так же ровно, недрогнувшим голосом ответил «батюшка».

«Не ее одну…» Порыв поведать попу, что он не одинок в своем горе, Илья подавил. Что толку говорить о чужих смертях, когда у этого явно крыша поехала, причем давно и круто. Но деньги у него имеются, не только на рясу хватило: ребятки в бытовке явно тренированные, каждое движение пленника секут, их услуги недешевы, да и «Вал» денег стоит, как и иномарки рядом с бытовкой. Кто ж такой конкурент чертов, откуда взялся на его голову?

– Когда? – Илья зачем-то тянул время, впрочем, и поп тоже никуда не торопился, во всяком случае пока. Видимо, удовлетворился на время одной жертвой или патроны бережет.

– Одиннадцать лет назад. Тогда Меркушев развлекался тем, что напивался вдрызг и гонял по улицам, сбивал собак – и бродячих, и домашних.

«Позвольте…» Илья уже с интересом смотрел на попа. Если ему не изменяет память, то Матрица помнила об этой милой Валеркиной слабости. Точно, это было в базе криминального учета происшествий, Меркушев в состоянии алкогольного опьянения насмерть сбил пса, и хозяин собаки подал на него в суд. Дело рассыпалось на первом же заседании, а истец, согласно тем же базам, в тот же год был сначала признан безвестно отсутствующим, а еще через несколько лет – по заявлению супруги – умершим. И фамилия того человека была…

– Поляков, – произнес Илья, – ты Поляков, верно? А Меркушев сбил твою собаку. Ты еще на него в суд подал, а потом без вести пропал и умер. Я угадал?

Угадал, еще как угадал, по совсем уж нехорошо блеснувшим глазам и еще больше сбледнувшей роже попа видно. А также по рожам охранников – для них многое, что сказал Илья, оказалось сюрпризом. Ну что, неплохо, не зря он тогда на «Горбушке» кучу денег оставил.

– Да, прости, Господи, мою душу грешную, – глядя в стену перед собой, ответил поп.

Илья подождал, когда Поляков перестанет креститься, уселся поудобнее, не обращая внимания на насторожившихся телохранителей, и продолжил:

– Так ты мстишь ему за сбитую собаку?

Поляков, все еще смотревший в одну точку, помотал головой:

– Она перебегала дорогу вместе с Машкой. Моя дочь замешкалась – может, ее ослепил свет фар, или она просто споткнулась, или еще что-то помешало, а Мотька в это время рванула вперед, и весь удар, предназначенный собаке, пришелся на Машку. Я едва смог опознать ее. Потом я узнал, что этот урод развлекался тем, что, напившись, гонял по улицам и сбивал машиной собак. Я сам видел, что передний бампер его «Фольксвагена» весь в засохшей крови.

– А собака?

– Мотьку, нашего лабрадора, убили менты, когда приехали по вызову. Она сидела рядом с Машкой и никого к ней не подпускала. Я похоронил сначала Мотьку, а через неделю свою дочь, ей было тринадцать лет.

– А потом умер? – продолжил Илья хронологическую последовательность.

– Нет, сначала я подал в суд. Узнав об этом, Меркушев через посредника предложил мне деньги, компенсацию, как он выразился, морального и материального вреда. Но я отказался, а его шестерку спустил с лестницы.

«Неосмотрительно…» Илья шевельнул затекшими руками, и «браслеты» звякнули еле слышно. Телохранители (или правильнее назвать их подельниками «святого отца») насторожились, но Илья больше не двигался и внимания к себе не привлекал.

– В суд он, конечно, не пришел? – Предположение оказалось неверным.

– Пришел, и не один, привел с собой свидетелей, и они заявили, что моя Машка была наркоманкой и проституткой, что они ее имели, как хотели, а деньги отдавали папе, то есть мне, так как именно я принуждал несовершеннолетнюю дочь к занятию первой древнейшей профессией. Что Меркушев сбил собаку, когда Машка бежала за его машиной.

«Узнаю сову по полету, добра молодца по соплям…» Все в его духе, Валерка верен себе везде и во всем.

– Суд встал на сторону Меркушева, меня обвинили в клевете, заставили пойти на мировую. Под давлением я согласился, а через неделю исчез из дома – в этом городе я жить больше не мог. Понимал, что должен убить подонка, но не знал, как это сделать. И решил нанять спеца по устранению людей.

От дверей послышался короткий вздох и что-то вроде «ни хрена себе». По виду оторопевших охранников видно – они эту исповедь слышали впервые.

– Это дорого, – воспользовался Илья образовавшейся паузой. – Проще самому… – И прикусил язык, чувствуя, что теперь не понаслышке знает, как проявляется «стокгольмский синдром», как происходит единение убийцы и его жертвы.

– У меня были деньги. После смерти – мне удалось сымитировать несчастный случай – я сделал себе новое имя, фамилию, прошлое. Все, чтобы жить дальше и добраться до этой твари. У меня была строительная фирма, она быстро пошла в гору, я разбогател. Потом решил оставить прошлое в прошлом и даже простил Меркушева, ибо он не ведал, что творил.

Снова торопливый шепот, крестные знамения, возведенные к потолку бытовки глаза. «Ведал, ведал, можешь мне поверить. Это братец его с башкой от рождения не дружил, а Валерка соображал отлично…» Илья закашлялся, ему поднесли к губам бутылку воды, дали сделать несколько глотков.

– Мне помогли поездки по святым местам и беседы со старцами, людьми праведной жизни. Они убедили меня, что поможет жертва на благое дело, и я жертвовал…

«Понимаю. Им твои деньги позарез нужны. Но на «Вал», вижу, немного осталось». Илья вытер губы о футболку на плече, прикрыл глаза. Что делать-то, что? Этот безумец будет исповедоваться еще долго, горе и пережитый за ним позор сломали Полякова, он сейчас как фанатик, ему впору пояс с тротилом надеть и в обнимку с Меркушевым к Господу Богу отправиться. Или к дьяволу, но это наверху решат, кого куда…

– Я продолжал много жертвовать на восстановление монастырей, в некоторых даже жил послушником, хотел постричься в монахи, пока в одной из обителей я не встретил Меркушева. И все вернулось с прежней остротой и болью. Я нанял людей, провел расследование и понял, с кем мне предстоит столкнуться. Пришлось продать все, мои наемники следили за братом Меркушева, но время шло, ничего не происходило. Ты вовремя появился, я уж стал терять надежду: в монастыре он не показывался после того, как туда приезжала его жена.

– Ты знаешь, что Меркушев пытался ее убить? Она выжила, но осталась инвалидом. – Илья так и сидел, прикрыв глаза, и смотрел то на серьезное лицо охранника за спиной Полякова, то в окно.

– За что?..

И вздрогнул всем телом, едва усидел на месте от резкого звонка, имитации старого телефонного аппарата. Охранник у двери достал из кармана джинсов телефон и подал его Полякову.

– Леонид?.. – произнес тот вопросительно и отвел взгляд от экрана.

Теперь все смотрели на Илью и молчали, мобильник умолк, чтобы немедленно затрезвонить вновь. И будет звонить до тех пор, пока не сдохнет аккумулятор или абонент не ответит.

– Это друг моего друга. Которого ты в помойку закопал, – пояснил Илья. – Могу поговорить с ним, это мой посредник на пути к Меркушеву. Без него встреча не состоится.

Поляков раздумывал недолго, повернул голову, кивнул в сторону пленника. Подошел тот, с татуировками на руках, заставил Илью согнуться в три погибели и снял «браслеты».

– Без глупостей.

Какие уж тут глупости, когда в многострадальную голову упирает дульный срез «Вала». Если «послушник» нажмет на спуск, бытовку придется выбрасывать на помойку, благо она недалеко, ибо внутри будет очень грязно и липко. Илья взял дрожащий мобильник, нажал клавишу ответа.

– Это Тынский. Дай мне Волкова, мне надо поговорить с ним. Или все отменяется! – с налета потребовал полковник.

– Не могу, он мертв, – сказал Илья.

Пауза в гробовой фоновой тишине, даже дыхания собеседника не слышно. Пять секунд, десять – все, что ли, спекся Тынский?

– Ты? – выдохнули из трубки.

– Нет! – Быстрый взгляд на Полякова и его шайку. – Сам понимаешь, мне незачем.

– А кто тогда? – Голос ровный, не дрогнет, все свои эмоции Тынский запихнул себе в известное место и сейчас просто говорит со свидетелем.

– Не поверишь, но у меня появился конкурент, он первый в очереди к башке Меркушева. Даже не знаю, что теперь делать…

В голове снова помутилось, дуло «Вала» исчезло, а от удара по ребрам стало жарко. Илья глотал спертый, провонявший помойкой воздух, прислушиваясь к разговору.

– Кто это? – спросил перехвативший трубку Поляков. Выслушал ответ, скривился и проговорил с нескрываемым удовольствием: – Мало ли, кто тебе нужен. А Волков твой давно в помойке лежит, его бульдозером на самое дно закатали. Сам туда пошел, брат… – И нажал отбой. – Сам Тынский о тебе беспокоится, – проговорил поп, вперившись взглядом в лицо Ильи. – Очень хочет с тобой поговорить, но не сказал, о чем именно. Не прояснишь?

– Как вы меня нашли? – вместо ответа проговорил Илья. Мелькнула на краю рассудка еле уловимая, еще даже не осознанная до конца мыслишка, подсказала, как можно отсюда выбраться, и пропала моментально, и вернуться не обещала. Но мозги уже соображали, прокручивали варианты, и нарисовался первый, он же и единственно возможный в присутствии семерых хорошо вооруженных и недружелюбных мужчин. Первая часть плана предлагала тянуть время, чем Илья и занимался.

– По записи в книге регистрации гостиницы при монастыре. После того как ты интересовался братом Меркушева.

Ага, все сходится. Постнолицый «послушник», оказывается, добросовестно вкалывал на Полякова, а Матрица заложила Илью при первом же удобном случае, и не в первый уже раз, заметим.

– А где он? Где сейчас Вадим?

– Там же, где и был – в монастыре, – сказал Поляков и только собрался произнести еще что-то, предварительно посмотрев на наручные часы под рукавом рясы, как Илья перебил его:

– А ты в курсе, что Вадим Меркушев во время припадка убил свою мать? Это знала и Валеркина жена, за что и поплатилась.

– Нет.

Снова общее удивление, его отлично видно на застывших лицах, на поляковском особенно. Еще взмах черного рукава, крестное знамение и протяжный речитатив, произнесенный шепотом.

– У него же…

– Шизофрения, галлюцинаторная параноидальная шизофрения, непрерывная, с прогрессирующим течением, – закончил фразу Илья. Поляков кивнул и пробормотал дальше слегка невнятной скороговоркой:

– А дальше ты обнаружил себя рядом с особняком его девки, проследить за тобой не составило труда. И вот представился удобный случай поговорить с тобой. Мне все равно – согласен ты или нет, ты мне поможешь или…

Снова едва различимые слова молитвы-просьбы о помощи в предстоящем трудном деле, снова взгляд на часы. Похоже, скоро они все вместе покинут это протухшее местечко, однако глупо срываться вот так, даже не зная конечной цели поездки.

– Ладно, уговорил. – Илья принялся растирать затекшие запястья. – Так и быть, уступаю тебе право первого выстрела, заслужил. Готов устроить тебе встречу с Меркушевым в любом месте и в любое время.

– Место я назову сам, – произнес Поляков и подобрался, как кот перед прыжком.

– Да пожалуйста! – великодушно согласился Илья. – Надо Тынскому позвонить, ну, тому самому, что Волкова недавно искал. Я к Лене, собственно, по этому вопросу и ехал, когда волки твои меня перехватили. Давай телефон, я все устрою.

Через несколько секунд он сжал в пальцах мобильник, снова чувствуя дуло «Вала» у правого виска. Нашел номер, нажал «вызов», поднес телефон к уху.

– Здорово, Леня. Мы тебя в гости ждем. Придешь?

– Место назови, – отозвался Тынский.

– Сейчас. Только не одного ждем, как ты понял, с Валеркой вместе. Придете? – уточнял Илья.

– Придем, задрал ты уже. Сказано придем – значит, придем. Место?

– Место? – Илья смотрел на Полякова.

– Сюда пусть едут, – полушепотом проговорил тот. Илья кивнул и проговорил:

– Мой конкурент просит передать, что через час мы ждем тебя на кладбище у могилы Зои Искриной. Красивая женщина была, если памятник не врет…

Место не в пример романтичнее раскинувшейся за дверями помойки, приличные люди сюда не поедут. Но у Полякова было иное мнение на этот счет.

– Какое на хер кладбище?! – орал он во всю глотку. – Здесь твое кладбище, здесь, паскуда! Ты что ему сказал?!

Волковский мобильник отлетел за мешки, Поляков сорвался с места, сгреб Илью за футболку и с силой грохнул затылком о стену. Потерять сознание помешала жуткая вонь – дверь открылась, и с улицы кто-то ворвался на крики – и прокушенная нижняя губа. Илья сплюнул кровь на пол и ухмыльнулся сквозь боль:

– Введенское, родной, это старое чумное кладбище, тебе понравится, отвечаю. Там и часовенка есть, где ты духовно, соборно, державно, кошерно молитовку Отцу нашему Небесному и Вседержителю вознесешь, дабы рука не дрогнула и нервы не сдали, когда Меркушева узришь. Поехали, Тынский уже там, наверное. Да и какая тебе разница, где помирать? Мне вот все равно…

А сам лукавил безбожно – помирать он готов где угодно, но только не на помойке, а коллектор-то уж точно никуда не делся, и от заветной могилки до него – пять минут быстрым шагом, а бегом и того меньше. И Тынский, к гадалке не ходи, свои вопросы в первую очередь решит и уж только потом на шантажиста переключится. Но Полякову об этом знать вовсе не обязательно, ибо не нами сказано, что во многом знании многая печаль…

Его рванули за ворот так, что треснула ткань футболки, заломили руки за спину, толкнули к двери. Одуряющая вонь, липкая влажная духота, спазм, от которого тело содрогнулось как в конвульсии, еще пара шагов и все, он на заднем сиденье тонированной «Тойоты», с обеих сторон рядом плюхнулись еще два гуманоида, сжали боками и мертвой хваткой стиснули оба запястья. Но обошлось без «браслетов», зато голову заставили пригнуть к коленям, и едва Илья уткнулся лбом в грязные джинсы, как машина дернулась с места. Ее мотнуло несколько раз на поворотах, раздался резкий гудок и пара бранных слов – водитель явно подрезал кого-то в спешке или его подрезали, и недовольный голос Полякова, осадивший охальника, но Илья видел только носки своей спортивной обуви, бывших когда-то светлыми. Улыбнулся сам себе – первый раунд остался за ним, хоть радоваться рано. Минут через сорок на кладбище две группировки схлестнутся не по-детски, Поляков даже не представляет, что его ждет среди роскошных надгробий, мраморных ангелов и склепов. Тынский с ним церемониться не будет, спишет на небоевые потери, или как он там обычно ненужных свидетелей списывает. Главное – самому уцелеть, проскочить меж двух огней и живым добраться до коллектора. А там ищи его на товарной станции… Гнусно одно – все в который раз придется начинать сначала, а Меркушев теперь точно свалит за границу, а если сам не свалит, его Тынский туда багажом отправит в наилучшем упакованном виде…

«Все сначала». Илья прикусил губу. Поляков, как ты не вовремя, черт бы тебя подрал вместе с твоими старцами; простил – значит, простил, чего ты снова-то в бутылку полез? Ведь сгинешь ни за что, глупая смерть тебя ждет, что ты дочери своей скажешь, когда ее на той стороне встретишь?.. Илья закрыл глаза и еще минут сорок, пока пробивались по забитому пробками городу, пока стояли на светофорах или летели под сотню, повторял про себя план кладбища. «Памятник балерине – овраг – чумной склеп – коллектор». Он снова и снова мысленно проходил этот путь, пока машина не остановилась. Илью дернули за волосы, заставив разогнуться, он щурился от яркого света и косился по сторонам – все, они на месте, «Форд», раскрашенный под ДПС, тормознул рядом, остановился. И поляковские головорезы уже строятся в колонну по два. Илью вытолкнули из машины им навстречу, в теплые, чересчур крепкие объятия. Его взяли в «коробочку», еще двое топали позади, Поляков расправил рясу, перекрестился на купол за деревьями кладбища и направился к входу – арке из светлого кирпича, ровеснице кладбища, выстроенной в жутковато-изогнутом, колючем готическом стиле.

– Топай, – сквозь зубы приказал один из охранников. Илья шагнул вслед за Поляковым и обернулся. В каждой из машин осталось по одному человеку, а тот, татуированный, со скучающим видом смотрел на процессию из окна «Форда».

Впрочем, скоро строй распался, идти пришлось по одному или парами – слишком много народу оказалось на тропинках и дорожках царства мертвых. Внимание привлекал только рясоносный Поляков, он пер сквозь толпу, по сторонам не смотрел, на встречных внимания не обращал. От центрального входа взяли правее, и когда добрались до круглой площадки – развилки, от которой во все стороны разбегались сразу четыре дорожки, притормозил и пошел рядом с Ильей.

– Веди, – проговорил он еле слышно. – Если его там не будет, я тебя здесь сам зарою.

«Будет, будет!» Илья, в отличие от «батюшки», по сторонам смотрел внимательно, но отнюдь не на красоты и скульптурные излишества, а на встречных, а также тех, кто обгонял процессию. И повстречал уже немало знакомцев – первого аккурат напротив входа, второго у той самой круглой развилки, третий шел попутным курсом, но как-то неуверенно. Затесался между конвоирами, толкнул Илью и спросил что-то вроде «как пройти в библиотеку», в смысле где тут захоронение некоего Захария-Зосимы.

– Понятия не имею, – честно признался Илья, глядя в насквозь знакомую рожу эсбэшника, виденного еще месяца полтора назад после очередного сеанса связи. – Я тут сам впервые, друзья привели.

И показал глазами вправо-влево, отчего эсбэшник, вежливо извинившись, моментально смылся и больше себя никак не проявлял. Были и другие, конечно, но примелькавшихся ранее в разных частях Москвы физиономий Илья в толпе больше не видел

– Будет, – произнес он, и уверенно свернул на прилегающую слева дорожку. Здесь идти пришлось гуськом, а местами и боком, протискиваться меж каменных и металлических оград. Посетителей стало поменьше, потом они вообще исчезли, остались только вековые липы и дубы да скорбные фигуры ангелов и особ женского пола в длинных складчатых одеждах.

– Дальше что? – В руках у Полякова что-то лязгнуло, Илья опустил голову и увидел зажатый в подрагивающих руках «батюшки» старый добрый «макаров». Откуда только взялся, как из воздуха, вернее, как и предполагалось ранее, из-под рясы, кою Поляков старательно, по-женски одергивал и расправлял складки.

– Что ж ты, послушник, чужую жизнь забрать хочешь? А как же: подставь правую щеку…

Ствол «макарова» уперся Илье в живот, пришлось умолкнуть – вид у Полякова был неважный: белков глаз почти не видно, зрачки огромные, борода поехала набок от перекосившейся физиономии.

– Спокойно, я пошутил! – Илья обогнал взбеленившегося попа и пошел, не разбирая дороги, забирая влево, петляя между могил. Уже недалеко, дорога идет вверх, что закономерно – дальше будет спуск, за ним овраг с заветным склепом и коллектор напротив. А на вершине подъема и покоится скончавшаяся полтораста лет назад несчастная Зоя Искрина, балерина императорских театров. Странно, что нет никого, это еще не самый глухой уголок чумного кладбища, толп тут не увидишь, но один-два посетителя уж точно мимо пройдут. А тут только статуи да вороны над головой, да ветер ветками берез и лип качает, с шелестами и скрипами. Впрочем, нет, есть двое – прямо по курсу: заметили Илью и сгинули, как оборотни или вампиры. Вот и все, ловушка захлопнулась, назад пути нет, и они идут к центру оцепления. «Понимаю, что чувствовал Сусанин…» Илья почему-то успокоился, завидев подчиненных господина Тынского, да и не просто успокоился, а как-то легче стало и веселее. От того, что все верно просчитал и угадал, значит, и дальше все пойдет по его плану. Главное сейчас – до нужной могилы добраться, а там-то он дорогу знает.

– Пошли, пошли! – Поляков хлопнул его по плечу. Илья обернулся и остолбенел ненадолго – они были здесь вдвоем, конвой пропал, как растворился в густой молодой зелени, ни одна веточка не хрустнула, ни одна ворона не каркнула. – Топай, топай! – Поляков опустил предохранитель «макарова», вывернул Илье правую руку за спину, толкнул вперед. Ясное дело, он и сам все видит, и на заросшей роже проступает не отчаяние, а спокойная готовность к любому исходу, каким бы он ни был, ибо понимает Поляков, что жить ему дальше незачем, да и не выпустят его с кладбища, как бы карта ни легла.

«А вот мне пока рано…» Илья не успевал одновременно смотреть под ноги и по сторонам, спотыкался и все же упал, грохнулся коленом в сырую ямку и чертыхнулся.

– Пошел! – Поляков тянул его за вывернутую руку, Илья попытался отмахнуться свободным локтем, но от удара по пояснице одумался и кое-как поднялся на ноги. – Не рыпайся, – на ухо ему шептал Поляков, – тебя все равно грохнут. Или мои, или чужие. Я уже троих видел, по кустам сидят. Хреново твой Тынский их дрессирует.

– Хреново, – согласился Илья, оставив при себе предположение, что наемников Полякова в живых уже скорее всего давно нет. «ПСС» – такая штука, что человек и сообразить не успеет, что с ним приключилось, как уж ангелов и архангелов узрит. Или чертей рогатых, но это уж кому что по итогам причитается. И машин нет, и тех, кто там остался, никого тут нет, кроме них двоих, костей под землей и самого Тынского, почтившего своим присутствием рандеву. Вон он, издалека видно – стоит, не прячется, красавец: поджарый, резкий, руки за спину заложил, с носка на пятки перекатывается. И рожа задумчивая, даже отрешенная, выражением на поляковскую похожа. Ну, им будет о чем поговорить, у Ильи на сегодняшний вечер другие планы… А это кто? Быть того не может! Илья даже притормозил от неожиданности, сбавил ход и «батюшка» – тоже, поди, заметил. Ох, только бы сейчас на радостях палить не начал – до коллектора еще далеко, да и промахнуться недолго, до цели метров тридцать, но в нее еще попасть надо. А ты попробуй попади в человека с ходу, когда он хоть и на месте сидит, но постоянно башкой вертит и дергается, как жук на булавке.

«Меркушев, скотина!» Илья подался вперед, вглядываясь в лицо сидевшего на постаменте человека. Точно, Валерка собственной персоной – волосы, лицо, челюсть квадратная, – он, точно. Только схуднул килограмм на пять, если не больше, и перекосило его на один бок так, что одно плечо теперь выше другого, и безупречный светло-серый пиджак висит на нем, как на пугале.

Ствол «макарова» уперся в затылок, Поляков вывернул Илье руку так, прижал перехваченное запястье к лопаткам и подтолкнул перед собой. Шаг, два, три – Тынский оборачивается словно нехотя, спускается с постамента, Меркушев поднимает голову, и на его губах появляется пена, на подбородок тянется ниточка слюны. «Изменился ты с тех пор, как я тебя на скачках видел». Илья не сводил с Меркушева взгляда, а краем глаза видел, как Тынский идет к ним, выставив перед собой пустые руки. И словно невзначай загораживает Меркушева от выстрела. Одет господин начальник службы безопасности легко – светлая рубашка, брюки изящными складками спадают на чистейшие ботинки, но это ровным счетом ничего не значит, ибо прогресс на месте не стоит и бронежилеты научились делать не толще бумажного листа. Но такой лист и пулю легко остановит, и от ножа защитит, носитель же отделается легкой контузией и изумлением, что жив остался. Голова, правда, открыта, и если силового поля вокруг нее, наподобие нимба, нет, то прострелить черепушку можно легко и непринужденно, даже из примитивного «макарова». Но для этого надо хорошенько прицелиться и держать при этом пистолет обеими руками.

– Опусти ствол. – На Илью Тынский глянул только один раз, да и то мельком, и сразу переключился на Полякова.

Пока все, как и предполагалось – полкаш сначала решит свою проблему, шантажист никуда не денется, ибо некуда. Повылазили олени со всех сторон – люди Тынского словно из воздуха концентрировались, Илья начал их считать, но бросил. Отметил только, что путь к коллектору перекрывают двое элегантных молодых людей с короткостволами в руках, сделал вид, что оступился, и рухнул на колени. Поляков его не держал, наоборот, пнул в спину. Илья с готовностью повалился на траву и приподнялся на локтях.

– Оружие убери, – ровным голосом повторил Тынский. – И все обсудим…

Справа грохнул выстрел, за ним еще один, его перекрыла короткая очередь, строй эсбэшников немедленно поредел – их стало меньше на целую троицу. Ого, похоже, рано он поляковских головорезов со счета списал, тут имела место быть хитрая комбинация, и еще вопрос, чья сегодня возьмет. Тынский, пригнувшись, ушел вбок, опередив пулю из «макарова» на доли секунды, она влетела в замшелый мрамор, отскочила, выбив из камня фонтанчик осколков. Меркушев прекратил мотать головой, обернулся, подобрал пару некрупных белых осколков и принялся запихивать их в рот, размазывая слюни рукавами дорогого пиджака. «Точно, шизофрения – это наследственное заболевание». Илья пополз к постаменту. Грех упускать такую возможность, Валерка безумен на всю башку, это видно, его и голыми руками придушить не грех. Снова выстрел, за ним очередь, крики боли, команды Тынского, снова выстрелы – одна пуля вонзилась в землю едва ли не перед носом, Илья откатился вбок и тут же получил удар в спину. В грохоте перестрелки и криках он ничего не понял, развернулся на живот и пополз дальше.

– Да будет воля Твоя!.. – орал над головой Поляков, он ловко пригнулся, присел, выщелкнул из «макарова» пустой магазин, загнал в него новый. И выпрямился в полный рост, поднял пистолет, прицелился. Повернулся к Илье и выстрелил, позади раздался вскрик, затем негромкий мягкий звук – кто-то упал на траву. «Спасибо, друг». Благодарить Полякова было не за что, эсбэшник целился в «батюшку» и, отвлекшись на Илью, получил девять граммов в живот. А сам «послушник» выглядел неважно – двигался как-то скованно, неуверенно, подволакивал правую ногу и прижимал ладонь к бедру. Но как и положено фанатику, пер, как Терминатор, к своей цели – к постаменту над костями знаменитой в далеком прошлом балерины, где Меркушев, не обращая ни малейшего внимания на выстрелы, слюнявил, как младенец пустышку, осколок мрамора. И так увлекся, вошел во вкус, что ничего вокруг себя не замечал, да и Тынский его больше не прикрывал, пропал Тынский из виду. Илья, как ни смотрел по сторонам, нигде господина начальника службы безопасности «Трансгаза» не видел.

«Ладно, вы тут веселитесь, а я пошел». Илья вскочил на ноги и, пригибаясь, кинулся в обход могилы Искриной в ближайшие кусты, налетел на кованую ржавую ограду и снова упал на землю – выстрел грянул совсем близко. Снова очередь, быстро оборвавшаяся, короткий вскрик и еще пара выстрелов – и стало очень тихо. Илья приподнялся над травой, осмотрелся – Меркушев свалился с постамента и лежит на боку с дырой в башке, волосы в крови, глаза открыты, слюнявый рот перекошен. И поблизости растянулся на траве Поляков – длинный, в черной рясе, лицом вниз, руки выброшены над головой, словно тянется к Валерке придушить его, если пуля не поможет.

«Повезло тебе». Илья вскочил, глянул еще раз на убитых, на заляпанный багровыми липкими ошметками профиль балерины и рванул через кусты. Перемахнул ограду, миновал осыпавшийся от времени каменный крест, еще прыжок, новые заросли. Велик был соблазн мотануть сразу к кладбищенскому забору – он удобный, невысокий, через такой лазить одно удовольствие, да и бежать недалеко, – но не рискнул. Мчался, петляя, между ангелов, скорбных херувимов и плачущих фигур, назад не смотрел, а только перед собой, прислушивался к тишине. Все, стрельбы больше не слышно, звуков погони тоже, что и требовалось доказать. Тынский, как и предполагалось, начал с Полякова, а может, сам его и пристрелил. Или не пристрелил, а сейчас в темпе полуживого допрашивает, ибо слова свои про бульдозер и мусорный полигон «батюшка» должен разъяснить в первую очередь. А шантажист тем временем бежит мимо могил вниз по пустой, посыпанной песком дорожке, ориентируясь на почти провалившуюся крышу чумного склепа. Добежал, постоял пару секунд, переводя дух и озираясь, – никого, только кусты шевелятся под ветром да каркают на березах осмелевшие вороны. И коллектор никуда не делся – вот он, родимый, и решетка по-прежнему отогнута – заходи кто хочешь.

Под ногами снова захлюпало, обувь мигом промокла, Илья бежал, глядя под ноги, вспугнул стаю крыс, догрызавших собачьи останки, остановился, прислушался. Стучит что-то, даже грохочет поблизости так, что стены трубы дрожат, – все верно, станция близко, до нее еще минут пять быстрым шагом, и дверь в будке, хочется верить, открыта, только вот темно тут, и идти надо осторожно, чтобы ни на какую дрянь не нарваться. Илья всмотрелся в полумрак, спиной к стене пробрался мимо свежего завала из перевернутого кресла и пары мешков с гниющим содержимым, добрался до изгиба трубы, выглянул, посмотрел вперед. Темно, только стены снова дрогнули, на голову посыпался мелкий мусор, земля, и вроде слышатся шаги за спиной. Илья снова влип в стену, обернулся, прислушиваясь к звукам, – нет, показалось, это просто капает вода и колотится сердце после гонки. Шагнул вперед, успел отшатнуться от метнувшейся наперерез тени, но от удара в переносицу шарахнулся назад, врезался затылком в свод трубы, а после удара в живот перестал слышать и видеть.

Но разлеживаться ему не дали, пощечины, от которых того гляди оторвется голова, вернули обратно, в трубу, вернее, на ее дно. Руки со знанием дела скручены за спиной, между лопаток явственно ощущается подошва чьего-то ботинка. И снова пованивает, но не разит наповал, а смердит словно исподтишка, явно обглоданными останками псины, они тут недалеко лежат… И народу вокруг полно, по голосам Илье показалось, что их пятеро, но из разговоров ничего не понял, мешал шум в ушах и шипение рации. Внезапно все стихло, даже с потолка перестало капать, люди замерли, и в тишине Илья явственно услышал звуки шагов. Кто-то шел – не быстро, но и не нога за ногу, приближался неотвратимо, толпа над головой перестала дышать, подошва со спины исчезла, а этот кто-то был уже рядом, присел на корточки и дернул Илью за волосы, поднимая ему голову.

– Кондратьев Илья Михайлович, он же Андреев Илья Иванович, или Москит. Добегался, скотина! – Тынский говорил так спокойно, словно лекцию по резьбе собак своей зондеркоманде читал. Узкая, с впавшими щеками рожа каменная, губы сжаты, и даже не вспотел, благоухает туалетной водой, на левом запястье блестит широкий браслет дорогих часов, и ботинки не промокли, словно по воде аки посуху шел. Большую работу провернул господин полковник, большую и кропотливую, все хвосты подобрал, все следы вынюхал, не сам, понятное дело, помог кто-то, даже легко предположить, кто именно. А посему отпираться глупо, да и незачем, подергаемся еще и господина Тынского заодно подергаем, а дальше поглядим.

– Херр полковник, – через силу улыбнулся Илья. – Я вам тоже рад…

Тынский чуть наклонил голову, скривил губы и, коротко размахнувшись, врезал Илье кулаком в висок. И добавил по многострадальному затылку, отчего в коллекторе стало темно, тихо и спокойно, как в тихий час в детском саду.

На этот раз возвращался он долго, сначала слух вернулся, потом Илья почувствовал запах теплых, нагретых солнцем досок, что неудивительно, – лежит, прижавшись к ним щекой, а перед глазами мельтешат черные мушки, ползают и гудят. Гнусно гудят, низко и угрожающе и очень близко, но замолкают, зато на щеке и лбу чувствуются тонкие прикосновения, словно кто-то водит по коже толстой ниткой. Потом сообразил, что руки свободны, а вот зрение вернулось в последнюю очередь, причем черные толстые мушки вытянулись, приобрели объем и цвет. Черно-желтый, с длиннющим жалом, заостренным к хвосту телом и жесткими крыльями. И куда ни посмотри – их прорва, ползают по прилепленным к стенам и потолку здоровенным комкам из жеваной бумаги, по доскам, по голове, снуют через прорубленное в стене отверстие. Илья вскинулся, зажмурился от боли и, получив хороший пинок по спине, снова свалился на пол. Потревоженные твари подорвались одновременно, гигантский рой поднялся к потолку то ли сарая, то ли кладовки. Илья вжался в пол и старался не шевелиться. По хребту пробежал холодок, желудок съежился, горло перехватил спазм.

– Потолкуем, Москит?

Илью рванули под руки, поставили сначала на колени, потом подняли и прислонили к бревенчатой стене. Осиное гнездо оказалось у правого виска, у летка кишела черно-желтая каша, острокрылые твари ползали туда-обратно, Илья почувствовал тошноту и отвернулся. Ох, елки, тут еще хуже – Тынский собственной персоной стоит в дверях, за ним – два «шкафчика» в черном перекрывают выход. Да им навстречу только самоубийца ринется, как и обратно… Илья повернул голову, посмотрел на стену, перевел взгляд вниз. По грязной обуви и джинсам ползали осы, неторопливо, как по стене или потолку. Или по своим отвратным домам-конусам с тонкими «газетными» стенками. И гудели, непрерывно гудели, вгоняли в дрожь и сонливость одновременно.

– Москит, он же Кондратьев Илья Михайлович, он же… Ладно, проехали. Тридцать семь лет, женат, двое детей: дочь родная, сын приемный. Прошел срочную службу в Вооруженных силах, потом остался на три года по контракту. Почему остался? А потому, что в Академию ФСБ не поступил. Ты не молчи, у тебя прямой интерес со мной поговорить. Обстоятельно, душевно и откровенно.

Илье пришлось обернуться и посмотреть в спокойную – ни один мускул не дрогнет – рожу Тынского.

– С чего бы? – Губы и язык слушались неважно, еще бы, столько раз за день получать по голове ему давно не доводилось. Расслабился, отвык – вот и готов результат: полкаш пялится на него, как на тигру в клетке, без страха в общем-то пялится, а прикидывая – кинется или нет?

– С того, Москит, что я сейчас закрою дверь и оставлю тебя здесь наедине с осами, а предварительно разворошу пару их гнезд. Но уйду недалеко, я буду наблюдать за тобой, за тем, как ты будешь умирать от сосудистого коллапса и нарушения функции головного мозга. Буду ждать, когда у тебя начнутся судороги, когда ты потеряешь сознание, когда у тебя остановится сердце и дыхание. Но не сразу, – спохватился Тынский, – в твоем случае все займет час или полтора. Я подожду, и вот еще… – Он, не глядя, протянул назад руку, взял что-то и показал Илье обычный шприц-«десятку» с прозрачным белым содержимым. – Это адреналин. Если вколоть его сразу после того, как тебя укусит оса, ты выживешь. Ну, может, отделаешься небольшим отеком гортани или у тебя упадет давление, но это мелочи, верно? Адреналин еще надо заслужить, паскуда, поэтому я посмотрю, как ты умираешь. Как умирала твоя мать. Ее на даче укусила оса или пчела, это неважно, а «Скорая» приехала слишком поздно, когда твоя мать уже окоченела там же, где ее нашла смерть, – в теплице.

«Сука!..» Илья не двигался, смотрел в стену перед собой, по ней ползали успокоившиеся осы. Одна села ему на плечо и щекотала крыльями щеку, но Илья старался не шевелиться, чтобы не спугнуть смертоносную тварь. Все верно, полкаш не зря ест свой хлеб, все так и было – конец лета, теплица, и мать нашли лишь через несколько часов, когда было уже поздно…

– При поступлении в Академию ФСБ ты не прошел медкомиссию, Москит, хоть и сдал все экзамены и тесты, в том числе и полиграф. Не знал? – Он перехватил короткий взгляд Ильи. – Вот неожиданность, я думал, что ты сам догадаешься. Да, сволочь, да, ты не прошел медкомиссию именно по этой причине – возможности развития анафилактического шока, то есть резкой чувствительности организма к введению чужеродных белков, еще какой-то дряни, а также к укусам перепончатокрылых. От них-то ты шарахался всю жизнь, за что и получил свою кличку. Я прав?

– Иди в жопу, – предложил ему Илья, стараясь не глядеть на бледную рожу с запавшими щеками и покрасневшими глазами. Прав, падла, сто раз прав, но откуда? Кто сдал его – отец, Тарасов, старые медкнижки?.. Теперь без разницы, Тынский знает о нем все. И видно, что устал господин полковник, сильно устал, на веществах, поди, держится – столько всего на него свалилось. И шантажист, и угроза разоблачения, и смерть Волкова, и мумия на границе охраняемого периметра. Или про мумию он пока не в курсе?..

– Или сделаем так… – Тынский пропустил мимо ушей последние слова Ильи и сменил тон, говорил задушевно, только по-прежнему не моргал и не менял позы, так и стоял на пороге с шприцем в руках. – Сделаем по-другому – тебя я не трону. Пока, – уточнил он. – А Лизу вдруг укусит пчела. Или оса. Или обе сразу. Устроить это несложно, твоя дочь сейчас в детском доме, я нашел ее. Мне достаточно сделать только один звонок, и мы проверим – семейное это у вас или нет…

И перехватил его руку в последний момент у своего горла, вывернул запястье так, что Илья едва не заорал от боли, прикусил до крови губу. В глазах потемнело, напуганные резким движением осы с гудением взлетели, заметались по тесному помещению. Илью вырвало на пол водой и желчью. Его дернули за шиворот, проволокли по коридору, швырнули спиной к стене. Дверь в осятник захлопнулась, но Илья слышал, как гудят потревоженные твари, как бьются о тонкие доски. «Не кладовка это, а баня», – только что дошло до него при виде комнаты, где он оказался, с деревянными лавками и столом. А в парилку натолкали осиных гнезд, давно натолкали, и осам там было привольно. Все знал Тынский и заранее подготовился, только Поляков ему карты спутал, вернее, не спутал, а так – пару козырей из колоды выдернул. А что такое пара козырей для игрока, у которого три колоды в запасе?..

– Ну так как? – Тынский сел на лавку и положил мобильник на гладкие доски стола. – Я звоню? Или…

– Чего тебе надо? – кое-как проговорил Илья.

– Второй экземпляр документов, диски, флэшки – все, что отдал тебе Тарасов. – Мобильник лег в карман, Тынский положил ладони на стол и смотрел Илье в глаза.

– В сейфовой ячейке банка «Городской». Арендована на мое имя.

Пусть подавится гнида, они теперь никому не нужны, кроме полкаша. Тот глянул в сторону выхода, качнул подбородком, в ответ раздался шорох подошв по доскам пола. Ясно, полетели соколы банк потрошить, флаг вам в руки…

– Зачем тебе мои бумаги, у тебя же все есть… – Пора бы выяснить для себя кое-что, так, для справки, для подтверждения одной гипотезы.

– Есть. Тарасов сам принес, просил денег, но теперь удобряет мой огород, – спокойно, не дрогнувшим голосом произнес Тынский и легко поднялся из-за стола, в коридоре послышалось легкое движение – это перегруппировывалась охрана.

– Круто…

– Поехали, – оборвал его Тынский.

– Куда это?

Два «шкафа» уже держали Илью под руки, но на выход вести не торопились, ждали отмашки.

– Здесь недалеко, – ответил Тынский и уже с нескрываемой насмешкой посмотрел на Илью. Вот зараза, бедный Поляков, снова ему непруха, даже на том свете. Кого же они ему подсунули, неужели двойника не пожалели? Оссподи, начальник службы безопасности «Трансгаза» полностью с катушек съехал, это ж не человек…

– А ты мою голову Валерке повезешь или всего, целиком? – О, рожа у него снова вкось пошла, это радует. А ты думал, в Академию ФСБ дураков берут? Нет, зайка, далеко не дураков, только вот поучиться не всем доводится.

– Пока целиком, ты ему нужен, захотел поговорить, когда узнал, кто ему письма пишет, – сквозь зубы пояснил Тынский.

– Забыл спросить – у нас будет спиритический сеанс? – продолжал дожимать его Илья.

– Да, твой дух вызовем, если ты рот не закроешь. Или…

– Что, снова голова и кишки на блюде? Тынский, тебе к психиатру надо…

От удара в живот перехватило дыхание, колени подогнулись, но упасть Илье не дали. Добры молодцы дернули его под руки, потащили на полусогнутых по коридору, выволокли во двор, где в лицо ударил свежий вечерний ветерок и запах чего-то цветущего – нежный, терпкий, как первый глоток дорогого алкоголя. Но благодать закончилась мгновенно, его впихнули в зашторенный салон черной машины, снова сдавили боками с обеих сторон, грохнули дверью, и лимузин плавно взял с места. Послышалось кряканье спецсигнала, скорость стремительно росла, пассажиров вдавило в спинки кресел. Лимузин пер в сторону Москвы по разделительной, а «мерин» сопровождения расчищал ему дорогу. И позади наверняка прикрывает кто-то, но повернуть голову Илье не дали, пришлось смотреть вперед, на поднявшуюся плотную матовую заслонку – водитель и Тынский отгородились от происходящего на заднем сиденье. Машина тормозит, возникает небольшая заминка, которая, похоже, грозит затянуться.

– Освободить дорогу! Или тебе башку прострелить? – рявкнуло над головой. Илья машинально посмотрел в потолок. Нет, это не к нему, это, видимо, к водителю, замешкавшемуся на пути кортежа. Точно – через несколько секунд после недвусмысленной угрозы лимузин снова чуть присел на задний мост и дернул вперед. И ничего ему больше не помешало, через забитый пробками вечерний город они летели, как самолет по взлетно-посадочной полосе. Долго летели, минут сорок, если не больше, но это по самым предварительным прикидкам Ильи. Он смотрел то в свое размытое отражение в матовом молочно-белом стекле переборки, то косился на каменные профили конвоиров. Те не шелохнулись и не издали ни звука, Илья не слышал даже шум двигателя, лимузин лишь слегка покачивало, словно баржу на морской волне. И везет его эта баржа на скорости за двести прямиком к Меркушеву Валерке, так что можно себя поздравить – своего он добился. Знать бы, что тот задумал – сам прикончит бывшего соперника или Тынскому отдаст? А у полкаша фантазия богатая и с головой не все в порядке…

Машина сбавила ход, сирена заткнулась, лимузин качнуло на чем-то жестком, он перевалился через преграду и дальше покатил уже неторопливо. И по-прежнему ни звука, зато по рожам конвоиров видно, что приехали, да и хватка стала жестче. Машина идет все медленнее, почти ползет, останавливается, и в тот же миг открывается задняя дверь.

– Наверх! – проорал откуда-то Тынский, Илью выдернули из салона и, согнутого пополам, потащили по выложенной плоскими отшлифованными камнями дорожке вперед и влево.

Камень закончился, пошло что-то вроде мягкого асфальта, дальше низкий порог, паркет, лестница из серого камня с коваными изящными перилами. Илья цепляется носком за ступеньку и летит на пол. Единственное, что успел заметить, – это две двери по обеим сторонам неширокого коридора, дальше рывок, глухой мат и еще метров семь паркета из натурального дерева – светлого, с красивыми прожилками. Поворот, двери настежь, здесь паркет другой, но тоже ничего, жить можно…

– Поднять!

Конвоиры остановились так, словно лошадь осадили, рывком заставили Илью разогнуться, но руки держали, плюс в поясницу упиралось что-то твердое и узкое, ствол «ПСС» скорее всего. Илья быстро оглядел стены, зеркала и картины, дорогую мебель – диваны, кресла, деревца в огромных кадках по углам и у второй двери и камин в стене напротив. Роскошная картинка из дорогого журнала, и он в самом ее центре – ободранный, грязный, лицо разбито, за руки держат два мордоворота. А еще штук пять или шесть по периметру каминного зала – стоят «шкафчики», с пленника взгляд не сводят. Только Тынский куда-то подевался, не видно его и не слышно. И вообще ничего не слышно, словно на голову прозрачный мешок надели.

Три минуты, пять, семь – Илья засекал время по огромным старинным часам на каминной полке, полумрак в комнате густел, пара «мальчиков» у дальней двери слилась со стенкой, и вновь прибывший вряд ли бы их заметил, да они себя никак не проявляли. Все стоят, ждут чего-то, в тишине Илья слышал только дыхание конвоиров, да из-за неплотно прикрытой двери донесся треск рации – значит, караулили и коридор. «Какая честь…» «Шкафчики» синхронно дернулись, конвоиры свели Илье руки за спиной так, что у того сошлись лопатки.

Дальняя дверь распахнулась словно сама собой, в комнату вошел Тынский, почему-то с пузатой бутылкой темного стекла в одной руке и двумя широкими низкими стаканами в другой. «У нас будет вечеринка?» – произнести это вслух Илья не успел. Как по волшебству, на потолке зажглась одна роскошная люстра из трех. Илья зажмурился, а когда открыл глаза, то первый, кого увидел, был Меркушев. Тот самый, с ипподрома – довольный, с наглой мордой и, кажется в том же самом светлом костюме, но здесь Илья мог ошибаться. Стоит рядом с Тынским и пялится на пленника с нескрываемой усмешкой, выпячивает челюсть, становясь похожим не на красавца актера, а на пещерную тварь, еще не ставшую человеком. Все как и двадцать лет назад, эта рожа по-прежнему кирпича просит, да вот руки заняты… У Меркушева, кстати, тоже – несет за ручку широкую плоскую сумку, темную и довольно тяжелую по виду.

– Здоро́во, Валерка, – сказал Илья. – А ты и вправду заговоренный. Ты в курсе, что тебя сегодня убили? На кладбище, что интересно.

Тынский, ростом на полголовы выше «объекта», ринулся вперед, рот ему снова перекосило, поэтому вместо команды он мотнул головой. «Мальчики» организованно покинули помещение, обе двери закрылись так внушительно, что кошке ясно – с той стороны каждого выходящего караулит взвод, не меньше. Меркушев поставил сумку на пол и уселся за круглый стол, развалился и с минуту оглядывал Илью с ног до головы. Тынский тоже помалкивал, часы на камине мелодично прозвенели и ударили один раз.

– Не меня, а Вадима, – проговорил Меркушев. – Сядь. И ты тоже, не люблю, когда над душой стоят.

Последнее относилось к Тынскому, но полкаш выполнять приказ не торопился. Грохнул бутылку и стаканы в центр стола, подождал, пока Илья усядется, положив руки на гладкую прохладную столешницу из цельного то ли бука, то ли ореха, и только потом сел рядом, не сводя с Ильи взгляд.

– Это братца твоего чокнутого? То-то я не сразу понял, чегой-то ты лыбишься и слюни пускаешь…

Меркушев дернул челюстью, но промолчал, продолжал смотреть на Илью.

– Молодец, Тынский, быстро ты его из санатория приволок, а я думал – чего ты время тянешь?.. Не жалко братца-то? И Поляков расстроился, – продолжал Илья, пробуя наугад: что этих скотов зацепит, чем их можно пронять, за какую ниточку потянуть?

Но пока не мог ничего нащупать, вот и дергал сразу за все, надеясь, что хоть одна да сработает. А что еще оставалось?..

– Напомню, ты его дочь насмерть сбил. Не помнишь? Я даже не удивлен. – Быстрый взгляд на непроницаемую Валеркину физиономию, потом на спокойного, как покойник, Тынского: – А ты знаешь, что этот придурок, Вадим, свою мать убил, когда бесов из нее изгонял? Экзорцист хренов…

Ага, сработало – полковник чуть прищурил глаза и потянулся к кобуре на поясе, расстегнул ее с легким щелчком. Да не пугай, пуганы уже, пока тебе отмашку не дадут, ты и пальцем не шевельнешь. А то заладил – башка, кишки…

– Все-то ты знаешь, – с натужной насмешкой протянул Меркушев. – Подсказал кто?

– Подсказали. Рита и Наталья Гришина. Она ж тебя тогда на даче застукала…

Илья опешил, видя, как Меркушев с мерзкой скользкой улыбкой еле заметно покачивает черноволосой башкой. «Как – не тебя? Быть того не может! Тарасов, тварь продажная, все узнал и дважды хотел информацию продать, за что и поплатился, на компост пошел…»

– Не меня, а Вадима. Все ваши страшилки про маньяка – это он. Вадька таким родился, поэтому отец нас бросил, не захотел воспитывать урода – он так и сказал матери, я слышал.

«Да он и сам урод…» Илье понадобилось время, чтобы осмыслить услышанное, свести воедино все, что он узнал от Тарасова и слышал несколько секунд назад. Значит, те трупы – это действительно дело рук Меркушева, только не старшего, а младшего. И все знали – и мать его, и брат…

– Первых двух он убил около дома, я едва успел тогда подъехать и все убрать, а Вадьку с матерью отправил на дачу. Думал, это все случайно, что все пройдет, но у Вадьки начался приступ, пришлось привести ему девчонку, он поиграл с ней и успокоился почти на полмесяца.

«Поиграл. Лучше бы он с тобой, сука, так поиграл. Значит, и все остальные, и те, кого раскопал Тарасов, – игрушки, купленные для людоеда в ближайшем детском доме». – Столешница под ладонями стала горячей, Илья сжал кулаки, почувствовал, как ногти впились в ладони. Понятное дело – семья стала заложником безумца, если сдать его в дурку, то придется колоться во всех убийствах и проходить соучастниками. Поэтому решили ждать, когда «само рассосется». Не рассосалось.

– Лечить его не пробовал? И себя заодно. Ты же не человек, Меркушев, ты даже не скотина, у нее инстинкты есть. А у тебя что?..

– Рот закрой, – процедил Тынский, – я сейчас твои инстинкты проверю…

– Пробовали, – неожиданно спокойно отозвался Меркушев. – Я нанял ему сиделку из психбольницы, приглашал священника, чтобы тот помогал Вадьке. И помог, очень помог, пока…

– Пока он мать твою не прибил и сиделку заодно. И ждал потом три дня, как положено, но они не воскресли. Странно, правда? Я бы на твоем месте убил его, а потом и себя…

– Убийство – грех. – Меркушев закрестился, Илье стало тошно. Он отвернулся, глянул на неподвижного Тынского, на потолок, на часы. Они, словно того и ждали, прозвенели тоненько и пробили шесть раз.

«А над сиротами изгаляться – не грех?» Вместо этого Илья произнес другое:

– Так двадцать лет прошло, чем тебе Наталья помешала? Только не говори, что ты здесь ни при чем. И ты тоже… – Меркушев чему-то улыбается, Тынский вновь тянется к кобуре, но убирает руку. Отточенные рефлексы – без них никуда, они наше все в этом мире бушующем. Ничего, этот пес пока на поводке, и Меркушев держит его крепко.

– Мне не нужны свидетели, моя должность предполагает чистое прошлое, это обязательное условие. Любого, кто знал лишнее, пришлось устранить, – продолжая улыбаться, проговорил Меркушев.

– Ага, толкнуть под товарняк, устроить взрыв газа или нападение наркоманов, – выдал Илья, а Меркушев продолжал улыбаться, словно перечисление смертей доставляло ему удовольствие. А может, и доставляло, наследственность – странная штука, в ней сам черт ногу сломит. – А я тут при чем? Моя Ольга, дети? Где они?

– Почем я знаю? – людоедски ухмыльнулся Меркушев. – Мне не докладывали, а я не интересовался. Если живы, то в уплату долга пойдут. Вот он, – кивок в сторону Тынского, – тебе попозже счет предъявит за всех наших, что ты на тот свет отправил. Чем расплачиваться будешь?

Тынский сидел с непробиваемой рожей и смотрел куда-то сквозь стену, точно прикидывая в уме сумму счета к уплате. Перевел взгляд на Илью и проговорил, глядя по-прежнему скучно и отстраненно:

– О тебе никто не знал до вечера встреч. Мы слышали ваш с Гришиной разговор, потом было твое заявление в полицию. Ты сам нарвался.

Все верно, в расчетах он пока не сделал ни одной ошибки, но было еще кое-что, так и оставшееся вопросом.

– А не проще было просто пристрелить меня, к чему весь этот цирк с конями? Героин в машине, Ахмат этот чертов, дохлая псина, Ольгина машина?

– Не проще, – быстро сказал Меркушев, – смерть от огнестрела вызовет ненужные подозрения, а когда этих смертей много…

– Тогда бы как Наташку – водки в глотку и на рельсы. Дешевле вышло бы и быстрее.

– Не вышло бы, – объяснил Тынский. – Две смерти от отравления алкоголем в короткий срок в маленьком городе могли привлечь ненужное внимание и вызвать подозрения у контролеров.

– У кого? – Еще не хватало, сущности плодятся с бешеной скоростью, как кролики на свет лезут. Илья не успевал задавать вопросы, благо на них пока охотно отвечали. По одной-единственной причине, разумеется, – из этой комнаты живым ему не выйти.

– Контролеры из ФСО – настоящие звери, они могли размотать ниточку из самой крохотной зацепки, пришлось постараться, чтобы они ничего не нашли, – уже без улыбки сказал Меркушев.

– При чем здесь ФСО? – Илья уже и сам понемногу догадывался, вопрос вырвался сам собой.

– Мое прошлое должно быть безупречным. Человек, занимавший мою должность раньше, ушел на повышение, думаю, понятно, что это за пост. И предложил мне возглавить концерн, но поставил два условия: лояльность – с этим полный порядок, и его преемник должен быть чист перед законом. Малейшее пятно на репутации – и кандидат слетает автоматически. Прошлое стало единственной преградой между мной и должностью председателя «Трансгаза». Надеюсь, ты понял, что я выбрал? У меня было всего полгода, но я успел. – Рот Меркушева поехал вбок, блеснули оскаленные зубы, он вытер губы рукавом пиджака, точь-в-точь как недавно делал это Вадим.

– В ФСО кретинов не держат… – Мог бы и не говорить, все и так понятно.

– Два похожих случая один за другим – это не выход, а твой случай был особый – неплановый, срочный, поэтому импровизировали. Тебя было решено довести до самоубийства – все чисто, все мотивированно, – сказал Тынский.

– А когда поняли, что не сработает, ты подослал ко мне парочку архангелов. Что входило в их обязанности – помочь мне повеситься? Отравиться газом, спрыгнуть с высоты в состоянии аффекта? Ладно, можешь не говорить, проехали. Но ты молодец, самоубийство – отличная задумка, и вам это почти удалось, – признался Илья. – Моя жена так и поступила, но осталась жива. А вот я вас подвел, импровизаторы хреновы. Вы знаете, что у Натальи был панкреатит и она не пила? Вообще ничего, кроме лимонада и шампанского в день рождения и Новый год. А ты в нее литр водки влил…

Молчит полковник, смотрит мимо в стенку, на зеркало или куда там еще – плюха хорошая, качественная, вот и нечего ему сказать.

– Мы торопились, приказ о моем назначении уже лежал на подписи, а тут ты влез. Наталью планировалось устранить в тот же вечер после школы, а ты потащился ее провожать и сам подписал себе приговор, – как-то протяжно, словно сам только что пол-литра, не меньше, в себя влил, проговорил Меркушев и снова улыбнулся мокрыми жирными губами.

– Должность, подпись… Кто притащил тебя сюда, уж не твой ли дружок из бани? Где девчонку мертвую недалеко нашли. Твоя работа, сволочь, или подельника твоего, тоже извращенца? Ну сейчас-то признайся, кроме нас, тут никого. – Нет, глухо, только лыбится, паскудник, и губы трет, вздрагивает от боя каминных часов. И молчит, минуту или больше, и наконец открывает рот.

– Морду бы тебе набить, как в школе, – мечтательно протянул Меркушев.

– Валяй, попытайся, – предложил Илья. А что – неплохая идея, да только Тынский не позволит, он тут явно третий лишний, но себя таковым не считает. То-то напрягся весь, того гляди стойку сделает, как спаниель.

– Лучше давай сыграем. Ты все равно покойник, а вот мне не хватает острых ощущений. Приходится быть осторожным – сам понимаешь, noblesse oblige, то бишь положение обязывает.

И по-свойски подмигнул Илье, развалился на стуле, распахнул пиджак и вытащил из кобуры под полой револьвер, с корявой улыбкой прицелился в Илью, положил титановый «Таурус» на полированную столешницу, крутанул его и прихлопнул ладонью, останавливая вращение. Ага, самая азартная и опасная игра из всех существующих на свете, острота ощущений, адреналин и досрочная седина гарантированы. Для победителя, разумеется. Илья кивнул и выпрямился, не сводя глаз с матово блестевшего в свете единственной люстры револьвера.

– На что играем? На интерес не буду, – сказал Илья.

Меркушев поднял с пола сумку на длинном ремне, положил ее на стол перед собой.

– Какой интерес, о чем ты? На деньги играем, разумеется. Три миллиона долларов тебя устроят? Победитель получает все.

Меркушев потянул язычок молнии, показал Илье содержимое. Да, неплохо, если они не фальшивые, на жизнь хватит.

– Не фальшивые, не переживай, – словно перехватив его мысли, ухмыльнулся Меркушев и снова вздрогнул – каминные часы пробили семь раз.

– Устроят. Мои условия – по одному выстрелу и поворот барабана после каждого, – предупредил Илья. – Или вот с ним играйтесь! – кивок в сторону окаменевшего Тынского.

– Время тянешь? Я тоже не тороплюсь, у нас вся ночь впереди. – Паскудно ухмыляясь, Меркушев вывалил на ладонь патроны, показал Илье – пять штук, все верно, один остался в гнезде – и защелкнул барабан на место, крутанул его. – Начнем, пожалуй.

А сам потянулся к бутылке, свинтил пробку и щедро плеснул себе в стакан жидкости соломенного цвета, пахнуло солодом и полынной горечью. В неярком свете Илье казалось, что виски слишком густое и вязкое, оно словно липнет к стенкам стакана и нехотя сползает по ним. Меркушев сделал приличный глоток, даже не поморщился и показал Илье на второй стакан и бутылку.

– Выпьешь? Хотя ты же у нас спортсмен: турник, стометровка – я помню, все девки на тебя по очереди западали. А спали со мной. Деньги, брат, многое решают, сам понимаешь! – Еще глоток, и снова рожа не дрогнула, словно воду из-под крана хлещет, а не выдержанный в дубовой емкости напиток с не самым низким градусом.

Илья налил себе и сделал хороший глоток. Дорогая вещь изумительного качества, солод и спирт ласкают язык и глотку, обжигают, но нежно, как дыхание маленького ручного дракона.

– Не помнишь, случайно, от чего твой папаша подох? Одиннадцать ножевых, если я не ошибаюсь, из них три смертельных. Его новая жена постаралась, не так ли? И я ее понимаю, очень понимаю, одобряю и поддерживаю. Жаль, что только одиннадцать, плохо, что она его в фарш не покрошила, в винегрет, в лапшу. Чтобы хоронить было нечего.

Илья поставил стакан на стол и покосился в сторону Тынского – позе и выражению лица того позавидовала бы любая каменная баба, которые, если верить «Клубу кинопутешественников», в изобилии украшают собой степи русского Юга. Не шевелится Тынский, даже глазоньки прикрыл, точно спит или медитирует на початую бутылку с дорогим вискарем.

– Как поминки. – Меркушев хватанул еще из своего стакана и снова крутанул «Таурус» по поверхности стола.

– Поминки и есть. По всем, кого ты на тот свет отправил. Или изуродовал и физически, и морально. Поехали, чего ждать? – Илья перегнулся через стол, потянулся к револьверу, но рывок за ворот отбросил его назад. Тынский убрал руку и снова застыл на своем стуле, даже глазом не повел, словно вслепую действовал, как кобра, не на движение среагировал – на звук.

– Не спеши, а то успеешь! – Меркушев погрозил Илье пальцем и поднес револьвер к виску. Зажмурился, положил палец на спуск и надавил на него. Палец сорвался, револьвер дернулся и едва не выпал из Валеркиных рук. Еще одна попытка – дульный срез упирается в висок Меркушева, спусковой крючок уходит назад до отказа, щелчок, осечка, облегченный выдох Тынского – послал же бог ему «объект», не позавидуешь, да они оба хороши, на голову раненные. Илья поймал скользящий по столешнице «Таурус» с влажной от пота Валеркиных лап рукоятью, взял его и крутанул барабан.

Меркушев в очередной раз приложился к стакану, осушил его и потянулся к бутылке. Налил едва ли не половину, еще глоток, и паскудная рожа норовит расплыться в улыбке, но держится господин председатель совета директоров, старается лицо сохранить, хотя под градусом, помноженным на изрядную дозу выброшенного в кровь адреналина, ему это не очень-то удается.

– Пошел, – еле слышно произнес Тынский.

Илья поднес револьвер к виску, чувствуя, как по хребту бежит холодок, а внутри все сжимается в скользкий ледяной комок. Мерзкое ощущение, как ни крути, вот она, смерть, из дула подмигивает и попахивает знакомо – едва ощутимой пороховой гарью.

– Давай! – прошипел Тынский. Илья сжал теплую шероховатую рукоять, согнул указательный палец на спусковом крючке, с силой нажал на него, отводя назад. Звонкий щелчок, револьвер дернулся в руке, дуло уставилось в потолок.

– Держи! – Илья швырнул «Таурус» через стол, схватил стакан и одним глотком расправился с его содержимым.

И ничего не почувствовал, вода водой, точно ее подкрасили сиропом, только несладким, да стало немного жарко, странно, что тут нет кондиционера…

– Чтоб ты сдох! – Илья грохнул стаканом о стол и смотрел на бутылку с толстым удобным горлышком, прикидывая, а нельзя ли как-нибудь исхитриться и смастерить из полупустой емкости «розочку». Не бог весть какое оружие, но если изловчиться, то до Валерки дотянуться можно запросто… Но взгляд наткнулся на Тынского – тот развернулся к Илье и сидел, нога на ногу, покачивая носком безупречно чистого ботинка, ручки на груди сложил, глаза прикрыты. И только что не лыбится во всю рожу, как «объект», тот уж и вовсе на одно лицо со своим дальним пещерным родственником сделался, а может, и не таким уж и дальним… Накрыл «Таурус» правой лапой, а левой сгреб бутылку, поколебался мгновение, не глотнуть ли непосредственно из горлышка, презрев приличия и наплевав на манеры, но сдержался, влил в стакан, аккуратно вернул бутылку на стол.

– Твое здоровье, покойничек! – Виски исчезло в меркушевской глотке, пустой стакан вернулся на стол. Странно, но вид у Валерки отчего-то сделался бледный, рожа и шея по колеру походили на красно-белый мухомор, и сидит этот мухомор напротив, улыбается погано, и видно, что через силу.

– Штанишки намочил? – участливо спросил Илья. – Наигрался, извращенец? Иди покушай кашку и скорее в люлю, а дядя Тынский тебе брючки постирает.

– Закройся… – Голос начальника СБ прозвучал глухо, словно овчарка в наморднике рыкнула. Пусть побесится, ничего он ему не сделает, пока Меркушев жив. А тот со скошенной набок мордой упер ствол револьвера себе под нижнюю челюсть, уставился в потолок и нажал на спуск. Осечка, «Таурус» падает на стол, а Меркушев действительно, того гляди, обделается, только уже на радостях. Тряхнул рукавом, что твоя Царевна-Лебедь, разжал ладонь и показал Илье патрон, потом открыл барабан револьвера – в нем было пусто. «Мазурик чертов, ловко глаза мне отвел. А Тынский комедию ломал. Твари…» Илья смотрел, как блестящий, точно новогодняя игрушка, патрон ложится в ячейку, как щелчком закрывается барабан, и револьвер летит к нему через стол.

– Я выиграл! – Председатель совета директоров едва не сорвался на счастливый щенячий визг, лег животом на стол и уставился на Илью. Глаза, как у Полякова, белков не видно, одни зрачки, в которых на дне плещется безумие, губы мокрые, аж противно, и душно ему, раз на себе рубашку рвет в буквальном смысле, так, что пуговицы летят. – Давай, давай, – с придыханием торопил Илью Меркушев. Тяжелый случай, психопатия в чистом виде, тоже, наверное, хочет на кишки поглядеть, как Волков давеча. Вернее, не только на кишки…

Илья крутанул барабан, поднял «Таурус» к голове, Меркушев вытаращил глаза и принялся скрести ногтями по столешнице, Тынский с нескрываемым облегчением выматерился вполголоса и предусмотрительно оказался у Ильи за спиной, в руке у начальника охраны словно сам собой появился пистолет.

Через рукоять револьвера словно пропустили ток, Илья сжал горячий металл, поднял руку к виску. В револьвер точно не один патрон загнали, а пару гирь навесили, локоть тянуло вниз, пальцы свело судорогой, спусковой крючок сам подался назад, едва Илья коснулся его пальцем. Меркушев перестал скалиться и смотрел на Илью с почти научным интересом, как профессор медицины – на подопытную лягушку. Что будет, если ее живьем поджарить? А если кипятком облить? А кислотой?..

На лбу выступила испарина, от легкого, еле уловимого запаха пороховой гари желудок скрутил спазм. Илья задрал голову к потолку, чтобы не видеть скотской слюнявой улыбки господина председателя «Трансгаза», сосредоточился на темном стекле роскошной люстры. Палец лег на изгиб спускового крючка, плавно повел его назад, утопил до отказа, щелчок, холодный металл скользнул по коже, дуло «Тауруса» уставилось в россыпь хрустальных подвесок над головой.

– Повезло… – Голос фээсбэшника доносился словно из-под воды, рожа Меркушева расползлась в невесть откуда взявшемся тумане.

Илья вытер лоб и сжал револьвер обеими руками, выдохнул, вдохнул глубоко, чтобы успокоить бешено бьющееся сердце. Меркушев тявкнул что-то нечленораздельное, Илья не разобрал ни слова.

– Стреляй, – проскрежетал за спиной Тынский, – радуйся, урод, что тебе самому довелось, я бы тебя так просто не отпустил…

«Попытка самоубийства в состоянии аффекта». Это уже было в его жизни, и не так давно. Тогда все решила хлипкая дверь в ванной и относительно небольшая кровопотеря у Ольги, тогда он успел вовремя. А сейчас все идет к тому, что его попытка будет удачной, пусть не с первого, но с третьего-четвертого раза точно, вспомнить бы еще статистику этой игры, но, как назло, в голову ничего не лезет, мешает туманящий разум липкий ужас, дрожь в руках и навалившаяся слабость. Да такая, что «Таурус», того гляди, вывалится из пальцев и грохнется под стул.

– Дальше давай или на удобрение пойдешь, – задушевно проговорил Тынский, следом донесся Валеркин голос:

– Он может. На твоем месте я бы поторопился…

«На твоем месте я бы сдох в утробе матери!» Илья поднес револьвер к голове, поднял голову и едва не ослеп от резанувшей по глазам вспышки, веки рефлекторно сжались, «Таурус» дрогнул в ладони, ствол черканул по щеке, поехал вниз. «Что за черт?» Илья открыл глаза – светло, как в полдень на экваторе, с чего бы? А вот что: сами собой зажглись еще две люстры – роскошные, развесистые, из натурального хрусталя, а не дешевка с вещевого рынка… И как-то по особому громко зазвонили часы, ударили один раз, Меркушев медленно повернулся к ним, потом мотнул башкой, качнулся на стуле и грохнулся лбом о столешницу. Приложился от души, выгнулся над ней, врезался башкой в стол еще раз и принялся рвать на себе рубашку. На паркет полетели последние уцелевшие пуговицы и клочья ткани. Илья смотрел на взбесившегося председателя совета директоров «Трансгаза», забыв опустить револьвер. Меркушев выпрямился рывком, прогнулся в спине и закатил глаза, на губах у него выступила розовая пена, разинутый рот повело на сторону, лицо покрылось крупными каплями пота. Меркушев попытался заорать, но вместо крика изо рта полетела слюна и пена. Илья пригнулся и попытался вскочить со стула, но его с силой ударили по плечу.

– Сидеть! – Тынский ринулся к Меркушеву, держа Илью на прицеле, бросился обратно, потом передумал, кинулся к Валерке. А тот колотился башкой о стол, на полировку летели темно-красные брызги. «Это он язык прикусил». Илья смотрел, как Меркушева скручивает судорогой, как тот валится на пол и продолжает биться в припадке, издавая глухие нечленораздельные звуки – помесь мычания и стонов.

Тынский с перекошенной, не хуже чем у Валерки, рожей рухнул на колени рядом с хозяином, отшвырнул к двери стул. Илья вскочил, перегнулся через стол – Валерка бьется затылком об пол, выгнувшись над паркетом, рубашка разодрана, на груди и животе видны длинные кровоточащие полосы.

– Ко мне! – заорал Тынский, пытаясь целиться в Илью и одновременно разжимать «объекту» стиснутые, как у бультерьера, зубы. Илья бросился вдоль стола, навел прицел на Тынского, нажал спуск – вхолостую, револьвер дернулся в руках. Тынский выстрелил, но пуля пролетела мимо, врезалась в циферблат часов на камине. Илья нажал на спуск еще раз, потом еще и еще, и наконец грохнуло так, что Илья едва не выронил «Таурус». А Тынский уже заваливался назад, бледнел на глазах, по безупречной рубашке начальника службы безопасности от живота вверх и по сторонам расползалось мерзко-красное огромное мокрое пятно. Илья отшвырнул револьвер, одним прыжком оказался рядом с Тынским, вырвал у него из руки «ПСС» и выстрелил, не целясь. Рядом с первым пятном появилось еще одно, они слились, на пол закапала кровь. И пальнул еще несколько раз – по ломанувшимся в двери «мальчикам», двое свалились на пол один за другим, третий шарахнулся назад, оттесняя остальных, грохнул выстрел, звонко рассыпалось зеркало, во все стороны полетели осколки. Зато охранники дружно отступили, даже любезно захлопнули за собой обе двери, из коридора неслись крики и шипение раций.

– Брось оружие! – проорали из коридора. Илья швырнул в дверь бутылку, выстрелил в створку, пуля прошила дерево насквозь, кто-то заорал, и все разом стихло. Зато с пола все еще доносилось мычание и невнятная речь – Меркушев приходил в себя, даже пытался сесть, мотал окровавленной головой и таращился то на Тынского, чье тело еще сотрясала агония, то на Илью.

– Все, паскуда! – Илья отшвырнул подвернувшийся под ноги перевернутый стул, тот отлетел к двери, треск заглушил и его слова, и выстрел из «бесшумки». И еще раз, контрольный, между черных густых бровей, и еще, чуть повыше, чтобы наверняка, как кол осиновый забил, чтоб не вылезла гадина, чтоб кровищей своей подавилась. Опустил пистолет, подошел к неподвижному Меркушеву, постоял, вглядываясь в бледное, в пене и крови лицо. Все, теперь точно все, он подох, как и психопат Тынский – тот наконец успокоился, лежал на боку с остекленевшим взглядом.

Снова грохнул выстрел, деревянная створка пошла трещинами, из нее летели щепки. На этот раз стреляли очередями – сообразили поганцы, что охранять тут больше некого, а их полоумный командир уже на пути к верхней тундре. Плохо дело! Илья отбросил бесполезный пистолет, огляделся, бросился к окну. Нет, без шансов – внизу уже носятся люди в черном, пялятся на окна, перекрикиваются и орут что-то в рации. Двери по понятным причинам тоже отпадают, остается… Хорошо, что сейчас лето, хоть где-то повезло…

В дверь снова ударила очередь, стихла, ему вновь предложили выйти с поднятыми руками, но Илья предпочел отмолчаться. Бросился за выступ стены, на коленях подполз к убитым, обшарил тяжелые неповоротливые тела охранников, выудил два «ПСС», один пихнул себе за пояс джинсов, из второго выщелкнул магазин, затолкнул в карман. Дальше, тоже на полусогнутых, бегом к столу, схватить тяжелую сумку и что есть сил, петляя по комнате от летевших через обе створки пуль, к камину. Илья подлез под черную кишку дымохода, заглянул в выложенный кирпичом зев. Хорошо, что Валерка был богатым человеком и на отличный, выложенный кирпичом, с прекрасной аэродинамикой дымоход не поскупился. Как и на каминную решетку, как и на все остальное… Подпрыгнул, повис, упираясь локтями в стенки, поджал колени, уперся носками ботинок в кирпич. Снова очередь, но короткая, быстро захлебнувшаяся, за ней протяжное шипение.

– Коз-злы! – Илья царапался вверх по трубе и пролез уже половину пути, когда внизу грохнули двери, раздался топот, крики, но невразумительные, словно оравшие были в масках. Или даже в противогазах – проверять не хотелось, он царапался вверх, вылез, как укравший из-под елки подарок вор Санта Клаус из трубы – весь грязный, перемазанный в саже и копоти, забросил тяжеленную сумку за спину. Дальше ползком на четвереньках по крыше, потом вниз по черепичному скату на один уровень ниже к водосточному желобу над окнами первого этажа. Тут можно полежать за выступом, посмотреть, что делается внизу. Пусто, как ни странно, хотя в сумерках, возможно, и прячется пара-тройка специалистов по кормящим сукам, но что-то конкретное сказать трудно. В любом случае отсюда надо уматывать, и побыстрее, среди выкормышей Тынского дураков нет, два плюс два сложить сумеют.

Посадка прошла успешно, Илья приземлился на мягком газоне, прошмыгнул под защиту живой изгороди и замер там с пистолетом в руке, обернулся. Домик позади небольшой, всего в два этажа, но небольшой по сравнению с раскинувшимся неподалеку дворцом. Здоровенный, всего этажей четыре или пять, выстроен полукругом, крылья охватывают и парк, и фонтаны – в тишине слышится плеск воды. А за спиной что-то вроде гостевого домика – так, ночь перекантоваться. А эту красоту он уже видел, не в натуре, понятное дело, на фото из своими руками собранного досье на Валерку, мелькало что-то похожее в перечне его недвижимости. Да, точно – особняк в венецианском стиле, парк гектаров на десять и причал для яхт и катеров. Причал, пожалуй, подойдет, ворота, ясен перец, пара снайперов сторожит, забор, поди, под напряжением в триста восемьдесят, если не больше, а вот причал… Придется рискнуть, знать бы еще, где он… Илья пополз вдоль кустов, полежал на газоне, прислушиваясь, и метнулся через дорожку, вернее, к зарослям вдоль нее. Что-то хвойное – пахло от кустов одуряюще приятно, смолой и Новым годом, до которого было бы неплохо дотянуть живым и здоровым. Но задачка не из легких, если учесть, что у полсотни, не меньше, разъяренных, вооруженных до зубов мужиков поблизости относительно беглеца другие намерения.

Илья привстал за живой изгородью, осмотрелся – так и есть, охота в разгаре: по всей территории особняка включили освещение, по крыше гостевого домика бродят сразу трое, странно, что на карачках не ползают, – быстро сообразили, зачет вам, поганцы. А со стороны действительно роскошного строения с колоннами у фасада и куполообразной крышей слышится приглушенный лай. Ага, собачек спустили, ничего, гостинец для них найдется. Куда ж бежать-то, где он может быть, этот причал?..

Илья зажмурился на пару мгновений, и, как по заказу, появилась перед глазами та фотография – огромное строение с колоннами, стена леса за ним, она обрывается слишком резко, зеленый цвет переходит в синий. Илья глянул на ярко освещенный фасад особняка, на лучи прожекторов с его крыши и крыш ближайших построек, шарившие по территории, сориентировался и побежал под прикрытием пахнущей ладаном ограды к центральному входу в Валеркин замок. Громада приближалась, нависала над беглецом, пару раз приходилось падать в траву, пропуская топавших не хуже взбешенного Мортимера охранников, или ждать, когда луч прожектора уберется куда подальше. Пересечь открытое пространство с ажурной беседкой на взгорке, дальше еще быстрее в обход нежно журчащего фонтана, снова в кусты, и стоп машина – вот она, паскуда. Черная, мощная, с коричневым подпалом, ощерилась так, что клыки блеснули в полумраке, подобралась, не переставая рычать. Но не лаяла, слава тебе, и не успела – «ПСС» опередил суку ротвейлера, заткнул ее надежно и навсегда, хватило и одной пули, угодившей точнехонько в лобастую башку натасканной на людей псины.

– Сдохни! – запоздало пожелал ей Илья и рванул дальше, забирая вправо. Все верно, причал уже недалеко – в воздухе запахло острой речной сыростью, и издалека, как с того света, донеслись отголоски лягушачьего хора. И где-то пел соловей, заливался самозабвенно, не обращая внимания ни на суету на территории дворца, ни на прожекторы, ни на остервенелый лай выпущенных на охоту псов. «Ходу!» Илья мчался по тропинке, играя с лучами прожектора в прятки и догонялки одновременно, постоянно озираясь по сторонам и не забывая оглядываться. Темнота – его спасение, а июньские ночи коротки, да разве это ночь, так, одно название, и совсем скоро рассвет, главное, чтобы он не стал последним.

Выложенная камнем дорожка пошла вниз, Илья бросился к невысоким развесистым деревцам, прилег за ними, наблюдая за небольшим домиком на берегу реки. В окнах темно, признаков жизни не заметно, только плещется в берег волна да постукивает что-то глухо и ритмично. А на другой стороне водохранилища, далеко, как звезды других галактик, светятся огни в окнах московских многоэтажек, да мигает над ними красный маячок взлетевшего из Шереметьево самолета.

В парке грянул выстрел, ему ответил второй, за ним третий, и перестрелка прекратилась. Ага, облажались охотнички, друг в друга палить начали, это нормально, это бывает. Илья вылетел из-за деревьев и ринулся к белевшей в темноте длинной узкой полосе, влетел на нее, побежал по доскам причала. И растерялся – слишком велик выбор: лодки, катера, небольшие яхты – на любой вкус и каприз. Но эти посудины из космоса видны, надо что-нибудь незаметное. Вот это, например… Илья кинулся в самый конец деревянного настила, затормозил, едва не слетев в воду. Гидроцикл – отличный выбор, только цвет подкачал, красный, выпендрежный, качается на слабой волне, поблескивает лакированными боками, примотан к столбику пластиковой ерундой вроде велосипедного замка-«петли», а вот ключик положить забыли…

Широкий луч прожектора ударил в спину, отполз в сторону, чтобы тут же вернуться обратно, в парке стало тихо, да так, что осмелели цикады, а соловей разошелся еще сильнее, заливаясь во все горло. Это не песня любви – это предупреждение: я здесь хозяин, здесь моя территория, мое гнездо, и скоро тут появятся мои птенцы. Любой покусившийся на них будет иметь дело со мной.

Тишина сгинула через мгновение, топот ног, лай, тяжелое дыхание псов. Можно не оборачиваться, чтобы понять – погоня близко. И охранники будут стрелять хотя бы для того, чтобы обездвижить жертву, а может, поручат это псам. Кто первый, того и тапки…

Илья пнул ногой по столбику, тот покачнулся, но устоял. Еще удар, еще – дерево трещит, но сдаваться не желает, зато поддались перила, вылетели из пазов и выгнулись над настилом. Оторвать старательно ошкуренный кусок бруса, выбить ногой поганый столбик к чертовой матери, швырнуть его в воду, самому прыгнуть в седло гидроцикла… Илье казалось, что прошло полчаса, пока он проделал все это. И псы уже близко, и луч прожектора бьет в глаза, и не один, их тут штуки три сплелось в одной точке – на дворцовом причале. И «мальчики» Тынского показались – бегут, торопятся, все в черном, словно покойники из могил вылезли, но бегут споро, и кто-то уже орет что-то вроде «стой, стрелять буду».

– На здоровье! – Гидроцикл завелся от первого же прикосновения к ручке, Илья с непривычки крутанул ее слишком сильно и едва не свалился в воду. Гидроцикл крутился под ним, как норовистый конь, но поддался наконец, развернулся носовым щитком в темноту и помчался по «лунной» дорожке, нарисованной лучом прожектора. Илья привстал над седлом, взял немного левее, заложил широкую дугу и погнал, петляя по воде, как заяц по свежей пороше, уходя от беспощадного белого света, от криков и лая псов, от соловьиных трелей. Он гнал, не оборачиваясь, смотрел перед собой, на легкую рябь и отблески дальних огней на зеркале воды. Издалека заметил нечто странное – огромное, все в огнях, как новогодняя елка, с песнями рассекавшее волны. Сбросил скорость, подошел ближе – отлично, то, что надо. Теплоходик, арендованный какой-то теплой компанией, уже давно дошедшей до кондиции, – вопли и неустойчивые фигуры на палубе подтверждали догадку. Илья обогнул корыто, подошел к правому борту и минут пять дрейфовал рядом с посудиной, приглядывая себе место для высадки. Заметил канат, свисавший с палубы, запихнул «ПСС» в сумку с деньгами и ухватился за канат обеими руками, повис над водой. Гидроцикл отстал, еще несколько мгновений Илья видел его блестящие бока, потом тот пропал в поднявшемся с воды тумане, Илья отвернулся и сосредоточился. С кормы и обеих палуб неслись пьяные вопли и женский визг, что-то тяжелое просвистело над головой и, подняв фонтан брызг, грянулось в воду. Взрыв ржания, еще полет пустой бутылки, еще сеанс освежающего душа из речной водицы, – но мокрый как мышь Илья уже вползал на палубу, ухватился за перила, подтянулся и повис на них животом.

– Ой! – сказали над ухом. – Кто это?

Он поднял голову. К стенке жалась парочка – пьяненький мужичок в расхристанном костюме и облепленная коротким платьем полненькая кудрявая барышня неопределенного возраста. Мужичку было по фиг до странного явления природы, а вот барышня проявила неподдельный интерес и готовилась визгом оповестить о пришельце всех желающих.

– Спокойно, – произнес еще не успевший отдышаться Илья. – Ихтиандра вызывали? Плановая проверка кингстонов. Всем покинуть территорию и не мешать осмотру. Ибо чревато…

Чем чревато – сочинять не пришлось, барышня стремительно уволокла своего в хлам нализавшегося, а посему негодного к употреблению кавалера прочь. Илья перебрался через перила и сел на палубе, прижимая к животу тяжелую мокрую сумку. Все, можно выдохнуть, этот раунд остался за ним. Он обернулся, просунул голову между реек ограждения. Особняк скрылся за изгибом реки, над ней клоками ходит утренний туман, и никто не мешает соловьям и лягушкам петь свои песни. Даже компании не слышно – умаялись бедолаги и по каютам, поди, расползлись, персонала тоже пока не видно – дрыхнут скорее всего, накушавшись дармового алкоголя. И вряд ли утром будут пассажиров пересчитывать, сверяя поголовье «до» и «после».

От легкой качки и расходившихся от носа волн кружилась голова. Илья привалился спиной к влажной деревянной стенке и смотрел на проплывавшие мимо кусты, свесившиеся к воде деревья, заросли тростника, вдыхал свежий запах речной воды. Потом заросли закончились, пошли заборы, стены гаражей, над головой пролетел самолет с выпущенными шасси, оглушил ревом двигателей – на посадку в Шереметьево заходил «горбатый» «Боинг». Прошли под мостом, с которого несся грохот электрички, за деревьями и береговыми зарослями на фоне алеющего на глазах неба поднимались башни многоэтажек – «пьяный» теплоходик шел к московскому речному вокзалу.

Но на берег Илья сошел раньше, на подходе к порту перепрыгнул через борт на загроможденный контейнерами причал, попетлял между здоровенными ящиками и оказался у настежь открытых ворот. Прошел спокойно мимо сонного охранника и старого, потерявшего нюх и зрение ротвейлера на цепи, направился к остановке маршруток и оказался единственным пассажиром. Смурной небритый водила в тельняшке и черных трениках внимательно следил за Ильей, пока тот искал деньги. К счастью, в карманах джинсов нашлась мелочь, но на проезд ее не хватало.

– Отдам! – поклялся недовольному водителю Илья. – Ей-богу отдам, с карточки сниму и отдам, только у метро банкомат найду.

А сам прикидывал, открыт ли в такую рань хоть один обменник, где можно разжиться рублями, – не платить же за проезд сотней долларов. Водила повел носом и оживился, кивнул Илье и рывком взял с места так, что дверца в салон захлопнулась сама собой.

– Да ты ночку не скучал, смотрю. Что пили? – с видом знатока поинтересовался водитель, когда остановились на светофоре, пропуская ранних пешеходов.

– Виски, – честно ответил Илья. – Шотландское виски.

– Извращенцы, – проворчал водитель. – Лучше водку, от нее голова не болит.

Маршрутку мотнуло в повороте, водитель вывел ее на проспект, хоть и забитый под завязку транспортом, но еще не вставший в плотном многочасовом заторе. Илья посмотрел в боковое зеркало и оглянулся еще раз. Нет, охотники далеко, они давно сбились со следа и рыщут сейчас по реке или прочесывают берега. Гидроцикл унесло течением черт-те куда, но скорее всего его давно кто-нибудь приватизировал, ибо грех не прибрать к рукам хорошую вещь. И все же…

– Быстрее можешь?

Водила философски покачал головой и развел руками, бросив на миг «баранку».

– Не могу. Сам видишь, что делается. Часа через полтора тут глухо будет, пока вроде едем.

Ехать-то они ехали, но все же хотелось побыстрее. Илья снова выглянул в окно, обернулся, потом посмотрел вперед, на череду ползущих в потоке машин. Водитель глянул на нервного пассажира и ухмыльнулся:

– К жене, поди, торопишься, грехи замаливать?

– Точно, – кивнул Илья. – К ней. И к сыну с дочкой. Устал я без них.

– Успеешь, – обнадежил его водитель. – Ты лучше думай пока, что жене скажешь. Твои еще спят, поди, и не обрадуются, если ты в такую рань всех перебудишь.

И едва успел затормозить, вкопал «Газель» в миллиметрах от заднего бампера шедшей впереди машины, высунулся чуть ли не по пояс в окно и заорал вслед подрезавшему маршрутку «Ниссану», одновременно нажимая на сигнал.

«Успею! – Илья прижимал к животу мокрую сумку и смотрел на светлое небо, на легкие облачка и пробиравшийся между ними толстенький зеленый самолет. – Должен успеть».

Content

Алексей Макеев
Утоли мою месть, пуля

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4