Е. Л. Майорова

Личная жизнь Питра Великого. Петр и семья Монс

Введение

В последнее время одно из самых упоминаемых в России имен — имя Петра Великого. В 2008 году первый император всероссийский чуть было не победил в телепроекте «Имя России». Откуда такая привязанность к царю, жившему более трех веков назад? Потому что он «железною уздою Россию поднял на дыбы»? «Прорубил окно в Европу»? Разбил шведов под Полтавой? Построил Петербург?

Может быть, это всего лишь результат недостаточной осведомленности о деяниях и личности первого российского императора?

Ведь средний россиянин знал о Великом Реформаторе в основном из изданной в 1785 году на немецком языке книги Якова Штелина «Подлинные анекдоты о Петре Великом, услышанные из уст уважаемых особ в Москве и Петербурге и спасенные от забвения». Штелин был приглашен в Россию в 1735 году, когда здравствовали еще многие люди, знавшие Петра лично, и была достаточно свежа память о его необыкновенном правлении. Как это всегда бывает, воспоминания молодости, стремление заявить о своей причастности к «деланью» истории заставляли рассказчиков забывать неприглядные страницы былого и с умилением вспоминать только доблестные поступки или забавные происшествия. Услышанные разговоры и рассказы о первом русском императоре Штелин оформил в книгу.

Похожая ситуация привела к изданию доморощенных «Рассказов А. К. Нартова о Петре Великом», которые подготовил сын личного токаря монарха.

Исследования доказали легендарность подавляющего большинства этих рассказов. Их источником стали более поздние известия исследователей жизни императора, подвергнутые значительной литературной обработке публикатора. Можно сказать с уверенностью, что появление этих легенд имело заказной характер.

Память о Петре Великом разошлась на анекдоты — в свое время так называли забавные истории из жизни. Петровские легенды и анекдоты пересказывались во множестве вариантов, чтобы в наши дни сложиться в некую как бы удостоверенную временем и признанную единственно возможной версию.

Но главным признаком анекдотов во все времена являлось то, что они не обязательно были правдивы.

В общественное сознание культ Петра I стал внедряться с 1741 года, когда на престол вступила его дочь, «искра Петрова», императрица Елизавета. Она усиленно содействовала формированию образа Петра — созидателя новой России, непобедимого воина и мудрого законодателя, отринувшего все отжившее, мешающее стране двигаться по пути прогресса. Многие новшества, введенные прежними царями, особенно Алексеем Михайловичем и Федором Алексеевичем, замалчивались и как бы передвигались на годы правления Петра I. Так, «во всех делах разрядом не считаться» требовал еще Борис Годунов, в практику российской жизни это начинание ввел царь Федор Алексеевич, а приписано оно Преобразователю Петру.

Екатерина II заказала самому Вольтеру написать историю Петра I, которого провозгласила своим учителем и идейным предшественником. Ею двигало стремление создать государственный миф, в основе которого лежало представление о Петре I как об отце Отечества, завещавшем императрице и свои выдающиеся личные качества, и полномочия на дальнейшие преобразования страны.

Социальную моду на возвеличивание пращура на много лет определил царь Николай I Павлович.

В коллективном парадном портрете первого русского императора, нарисованном в Николаевскую эпоху, не было ни одного темного мазка. Это — мудрый царь, справедливый благотворитель, добронравный муж, и у него нет ничего общего с тем бесчеловечным угнетателем, кто разорял подданных, грабил церкви; кто был столь злопамятен, что приказал вырыть — через годы — трупы казненных стрельцов и повесить их на площади заново; кто любовался и пытками собственного сына. Формировался не образ Петра Великого, соединяющего в себе шекспировских Просперо и Калибана, но его культовая модель — важнейший атрибут векового государственного мифа. Петр — мудрый правитель, но не деспот; Петр — строитель нации и ее объединитель; под его десницей новое неизменно побеждает старину во всех ее обличьях; Закон торжествует, ограничивая как своекорыстие сановников, так и неумеренную, неуместную «милость к падшим». Стоило Н. В. Кукольнику, до этого обласканному двором, создать в рассказе образ царя народного, как последовал окрик Николая: пращура, как и себя, он видел царем общенациональным.

Для литераторов способом снискать царское благоволение стало подключение к созданию петровского мифа. На этом поприще выступали известные в свое время Е. В. Аладьин, А. П. Башуцкий, К. П. Масальский, П. Р. Фурман и даже декабрист А. О. Корнилович.

Большинству современных россиян Петр I знаком по одноименному роману Алексея Толстого, написанному по госзаказу. Автор, талантливый «красный граф», рисует противоречивую, но сильную личность. Его герой умен, любознателен, бескомпромиссен, целеустремлен, иногда по необходимости жесток, но в душе добр. Замечательный стратег и тонкий политик, человек, тянущийся ко всему новому, передовому, враг косности и застоя; постоянно пекущийся о благе своей страны, о нуждах ее народа. Где-то даже романтик, преданный коварной Анной Монс, но воспрянувший душой в любви к простой лифляндской девушке Марте Скавронской, не побрезговавший сделать ее своей законной супругой и императрицей. Не пожалевший для России ничего, даже единственного сына, который влек страну назад, в темноту Средневековья.

Получается такой симпатичный, немножко порывистый сорвиголова, но доброе сердце, болеющий за народ.

Подобное впечатление целенаправленно формировала власть.

Не странно ли, что пропаганда Страны Советов подхватила роковой для России государственный миф, сотворенный при участии беллетристов николаевской эпохи. «Самое важное искусство — кино» доносило до народных масс образ «народного» царя, положившего жизнь на алтарь Отечества. На художественном фильме, снятом по роману А. Толстого, воспитывались многие поколения советских людей.

Надо отметить, что писатель не закончил свой роман, так что многие «Деяния Петра Великого» остались за кадром. «Красный граф» повторил попытку А. С. Пушкина, который начал, но по мере изучения фактических данных отказался от мысли написать о Петре — так все оказалось тяжело, ужасно, отвратительно. Зато многие видели телеэпопею «Россия молодая» (а некоторые читали и неплохую книгу А. Германа) и фильм «Арап Петра Великого», где суровый, но справедливый царь крушит всякую крамолу и строит светлое будущее. Это уже не говоря о всяких псевдо-художественных поделках советского и постсоветского времени, где долго описываются пейзажи, интерьеры, одежда персонажей, вымучиваются их диалоги и придумываются выражения лиц. В них Петр — всем царям царь: прозорливец, мудрый, человечный и справедливый; победоносный стратег и гениальный тактик, действующий как бы по наитию свыше и не совершающий никаких ошибок.

От Петра, перенявшего традиции Ивана Грозного, пошло пренебрежительное отношение к «людишкам», жизнь которых — ничто по сравнению с величием поставленной самовластным правителем цели. Все свершения петровского времени, будь то военные победы, постройка флота, основание Петербурга, реализовались во многом за счет сломанных судеб и стоили России огромных человеческих потерь. Можно и нужно гордиться своей историей, ее выдающимися деятелями, трудолюбием и долготерпением русского народа. Но вряд ли стоит идеализировать монарха, олицетворяющего символ страны, в полном пренебрежении к историческим фактам и реалиями и приписывать странному и жестокому человеку качества едва ли не просвещенного государя эпохи Возрождения.

Не останавливаясь подробно на политической, военной и административной деятельности Петра — на эти темы написано целое море литературы, — интересно рассмотреть его как личность. Каким он был на самом деле? Ведь индивидуальные черты не могут не накладывать отпечаток на деяния каждого человека, тем более государственного деятеля такого крупного масштаба.

Сведения о личной жизни Петра почти незаметно вкраплены в документы того времени, дипломатическую переписку, воспоминания и мемуары. По прошествии стольких лет трудно отделить правду от вымысла. В огромном количестве исследований, посвященных Петру, собственные взгляды и субъективная оценка авторов неизбежно сказываются на интерпретации любого его действия и поступка. В настоящей книге сделана попытка объединить имеющиеся данные в единую картину. И начать следует со времени восшествия на российский престол династии Романовых, которая практически исчерпала себя переломным, длительным и судьбоносным правлением Петра Великого.

Романовы: преступление против человечности

Правящая династия Рюриковичей пресеклась на втором сыне Ивана IV Грозного, болезненном Федоре Иоанновиче. Царствование крепкого, умного Бориса Годунова, причастного к старой династии через брак сестры Ирины с царем Федором, сложилось на редкость несчастливо из-за природной катастрофы — неурожая и трехлетнего голода, постигшего страну. Пришло Смутное время.

Смуте на Руси было положено начало, когда осенью 1604 года с отрядом искателей приключений границу перешел молодой человек, объявивший себя сыном Грозного, царевичем Дмитрием Ивановичем. Шансы его на успех были не очень велики, если бы не внезапная смерть царя Бориса Годунова. Вдова Бориса и его шестнадцатилетний сын царь Федор II были зверски убиты при всеобщем ликовании москвичей, приветствующих нового царя Дмитрия Ивановича.

На русском престоле оказался некто, выдающий себя за младшего сына Ивана Грозного от его седьмого, не признанного Церковью брака с Марией Нагой. Мальчик погиб при невыясненных обстоятельствах и был похоронен в 1591 году[1].

Этот «называемый Димитрием» человек, «странный самозванец», по выражению Н. М. Карамзина, соединил в себе откровенное западничество и вольномыслие с твердым, мужественным характером и патологическим для своего времени отсутствием коварства и жестокости. Он мечтал о свободной торговле, веротерпимости — «Пусть всякий верит по своей совести!» — открытых международных отношениях и создании в Москве университета. К несчастью, по-европейски править ему довелось среди непрерывных заговоров и покушений лишь одиннадцать месяцев. Вскоре после женитьбы Димитрия I на польской аристократке Марине Мнишек 17 мая 1607 года компания придворных и преступников, специально выпущенных из тюрьмы, зверски убила молодого царя. Боярский выдвиженец Василий Шуйский, «старший среди Рюриковичей», который и подготовил этот переворот, не справился с ситуацией. Против него сразу же двинулись отряды Ивана Болотникова с князьями Шаховским и Телятевским и предводителем рязанских служилых людей Прокопием Ляпуновым. Они выступали «за царя Дмитрия» и дошли до Москвы. Некоторое время Шуйского защищал его племянник, талантливый полководец Михаил Скопин-Шуйский, но его усиливающееся влияние внушило дяде и его окружению опасения, и молодой князь был, по всеобщему мнению, отравлен.

Некоторое количество подданных сопредельных стран приняло участие во внутренних неурядицах русского государства, оставшегося без главы. Их участие имело поначалу сугубо неофициальный характер. Впрочем, и официальное вмешательство со стороны Польского и Шведского королевств было вызвано столь же официальным приглашением из Московской Руси. Шуйский предпочел призвать на помощь шведскую армию под командованием Делагарди, бояре пригласили на царство польского королевича Владислава, а рядом с Москвой, в Тушине, стихийно возник лагерь чудесно «воскресшего» царя Дмитрия, называемого в народе «Тушинский царь», врагами — «Богданко, тушинский вор»,[2] а историками чаще всего Лжедмитрий II. Полтора года на Руси существовали две равноправные столицы: в Москве и в Тушине.

Царь Василий Шуйский был низложен за то, что «оказался несчастлив на царстве», и закончил свою жизнь пленником в Польше.

Если бы не нелепое упрямство Сигизмунда III, желавшего русской короны лишь для себя, а не для сына, идея объединения России вокруг королевича Владислава была бы практически реализована.[3] Народ с энтузиазмом присягал польскому принцу шведского происхождения, избранному на царство 17 августа 1610 года. Взойди на трон Владислав Ваза, Смута могла кончиться раньше на три года. Тушинский же вор заботился только об удовлетворении собственных алчности и амбиций.

Трон пустовал. После 15 ужасных лет Смуты русская земля, измученная и разоренная, хотела мира и покоя. Олицетворением умиротворения, успокоения, надежды на лучшую жизнь должен был явиться новый царь, мудрый и справедливый. Представление о необходимости выбора царя было очень ярко выражено во всех сословиях.

Вариантов было два: избрать царем русского человека или же иностранного принца. Земский собор вынес единогласное решение: «Литовского и шведского королей и их детей не избирать, потому что литовский король Московское государство разорил, а шведский король Великий Новгород взял обманом».

Несмотря на то что Иван Грозный истребил огромное количество знати, в отечественных претендентах недостатка не было: князья Мстиславский, Воротынский, Трубецкой, Голицын — представители знатных родов, потомки Рюрика, Гедимина…

Рюрикович Мстиславский от трона отказался; самый сильный по знатности и одаренности нретендент на престол князь В. В. Голицын находился в польском плену. Его соратник Ф. И. Шереметев, объясняя свою поддержку претенденту на царство, писал: «Миша Романов молод, разумом еще не дошел и нам будет поваден». Молодость и податливость Михаила, «тихого и неспособного по природе», да еще наличие отца Филарета, способствовали этому выбору. Древние княжеские роды, безусловно, имели больше прав на корону, чем сын племянника жены Ивана Грозного. «Предпочли юношу, почти безродного; но сей юноша, свойственник царский, имел отца мудрого, крепкого духом, непреклонного в советах, который должен был служить ему пестуном на троне и внушать правила твердой власти», — объясняет Н. М. Карамзин. Федор Никитич Романов в свое время был соперником Бориса Годунова, который, победив, заставил его принять постриг под именем Филарета; поэтому он не мог быть избран на царство. Но из Ипатьевского монастыря, ставшего домом Романовых, он влиял на московскую политику до тех пор, пока поляки не захватили его и не отправили в Польшу. Вернулся в Москву он только в 1618 году.

Те элементы правового государства, которые присутствовали в крестоцеловальной записи Василия Шуйского или в договорах о приглашении на русский престол королевича Владислава, оказались похоронены, и Россия вернулась к восточному деспотическому правлению Ивана III. «Князья московские учредили самодержавие; Отечество даровало оное Романовым», — как всегда, высокопарно писал наш великий летописец в «Истории государства Российского».

Однако, чтобы перевернуть последнюю страницу в истории Смутного времени, партии власти предстояло окончательно решить проблему возможных соперников семнадцатилетнего царя, наследника скромной фамилии.

Чудом спасшаяся во время убийства Дмитрия, коронованная русская царица Марина Мнишек являлась одной из замечательных женщин русского Средневековья. Покинутая родственниками и соотечественниками в чужой стране, она стала «делать жизнь» собственными руками. Законным образом Марина обвенчалась со вторым Самозванцем, «Тушинским царем». В январе 1611 года она родила мальчика, царевича Ивана. У него, как у сына законной царицы, которую никто никогда не лишал права на корону, были вполне реальные права на русский трон. Царица предложила кандидатуру своего сына при выборе нового царя. Романовы этого не забыли.

Когда был убит и второй ее муж, Марина нашла опору в самом знаменитом казачьем атамане того времени Иване Заруцком. Отчаянный казак был верен Марине и ее сыну до конца.

Новый царь Михаил Романов стремился заполучить царицу с сыном во что бы то ни стало. Заруцкий с Мариной отступили на Дон, но казаки отказали в помощи своему атаману. Постоянно преследуемые царскими войсками, беглецы устремились к Волге и на некоторое время приобрели власть над недавно подчиненной Москве Астраханью. Но и здесь их настигла крепнущая рука нового правительства. Заруцкий доверился одному из своих самых преданных соратников, который и выдал их врагам.

Смута закончилась, когда их наконец взяли на Медвежьем острове посреди реки Яик: царицу Марину Юрьевну с трехлетним сыном Иваном Дмитриевичем и вместе с ними их верного защитника Ивана Заруцкого.

Пленников отправили в Москву к новому государю Михаилу Романову под охраной 500 стрельцов, которым было приказано при попытке отбить арестованных немедленно их уничтожить.

Заруцкого после пыток посадили на кол. Однако не казнь лихого атамана была целью многочисленных военных экспедиций: все хитроумные маневры проводились ради захвата трехлетнего ребенка, царевича Ивана.

Убийство детей, которые могут вырасти и предъявить претензии на наследство своих родителей, — нередкое дело во время феодальных распрей. Не совсем обычно, что казнь малолетнего ребенка была устроена публично, словно радостный народный праздник.

«Многие люди, заслуживающие доверия, видели, как несли этого ребенка с непокрытой головой на место казни. Так как в это время была метель и снег бил мальчику в лицо, то он несколько раз спрашивал плачущим голосом: «Куда вы несете меня?» Но люди, несшие ребенка, не сделавшего никому вреда, успокаивали его словами, доколе не принесли его на то место, где стояла виселица, на которой и повесили несчастного мальчика, как вора, на толстой веревке, сплетенной из мочал. Так как ребенок был мал и легок, то этою веревкой по причине ее толщины нельзя было хорошенько затянуть узел, и полуживого ребенка оставили умирать на виселице», — рассказывал очевидец Э. Геркман.

Сторонники Романовых пытались убедить всю страну, что царевич вовсе не был царевичем — сын Самозванца, «тушинского царя» якобы не имел никаких законных прав на престол. Но сам характер его публичной казни в Москве, за Серпуховскими воротами, свидетельствовал о том, что для новой династии он был более чем реальным соперником. Только убивая его «всенародно», Романовы могли в какой-то степени уберечь себя от воскресших «царевичей Иванов», то есть от того, что пришлось в свое время пережить Борису Годунову.

Даже в начале XVII века существовало такое явление, как международное мнение, с которым нельзя было не считаться. Для ответа на провокационные вопросы иностранцев наши дипломаты получили от правительства повеление говорить следующим образом: «И Ивашко Заруцкий за свои злые дела, и Маринкин сын казнен, а Маринка на Москве от болезни и с тоски по своем выбледке умерла».

В средневековой Европе, не отличавшейся мягкостью нравов, в этот период ни одной казни малолетнего ребенка зафиксировано не было. Сажание на кол тоже не практиковалось. В своей жестокости Россия пошла по пути восточных деспотий.

Не было такого проклятия, которого, умирая в застенках московской тюрьмы, не послала бы своим мучителям и убийцам сына царица Марина Мнишек.

Однако расчет Романовых на уничтожение соперника оправдался не вполне.

Мало того что подьячий Тимофей Анкундинов объявил себя сыном покойного царя Василия Шуйского и, разъезжая по чужим странам, просил «потентатов» о помощи для возвращении «отчего» престола и создавал множество неудобств молодому царствующему дому. Один польский шляхтич, присутствовавший при казни Заруцкого и «воренка», попытался выдать за несчастного замученного ребенка сына своего погибшего друга Дмитрия Лубы, Фаустина. Он отвез мальчика в Польшу и здесь всенародно объявил сыном Марины Мнишек, внуком Иоанна Грозного. Король Сигизмунд и паны отдали «царевича» на воспитание Льву Сапеге и назначили ему содержание в 6000 злотых. По мере урегулирования польско-русских отношений нужда во «внуке Иоанна Грозного» сходила на нет, соответственно уменьшалось и его содержание; теперь эта сумма не превышала 100 злотых. Фаустин Луба жил в монастыре и изъявлял желание стать ксендзом. Но в Москве о нем не забыли. Правительство Михаила Романова упорно требовало и, в конце концов, добилось выдачи уже тридцатилетнего Ивана-Фаустина Лубы. В Москву он был привезен осенью 1644 года, в те дни, когда смертельная болезнь поразила первого царя из дома Романовых. Поляки просили царя Алексея Михайловича не лишать Лубу жизни, обещая, что он никогда не будет выдвигать претензий на русский престол. Однако скоро в Москву дошли слухи, будто его по-прежнему величают «царевичем». Это вызвало резкое недовольство российского двора.

Как закончил свою жизнь самозваный царевич, в точности неизвестно. По одним сведениям, он погиб в стычке с крымскими татарами, по другим — умер в монастыре; словом, просто растворился в сумерках истории.

Правление новой династии началось с трагедии. Может быть, поэтому она так рано пресеклась в своем мужском колене — в 1730 году со смертью императора Петра II. Еще 10 лет правила Анна Иоанновна Романова. Затем престол перешел к Гольштейн-Готторпскому княжескому дому через старшую дочь Петра Великого Анну. Но правители, отрицая очевидное, продолжали называть себя Романовыми, принимая вместе с именем груз вины династии. Видится пугающая закономерность в том, что Дом Романовых, выйдя из стен Ипатьевского монастыря, начал правление злодейским убийством ребенка, и таким же злодейским убийством спустя триста лет его правление завершилось в Ипатьевском доме в Екатеринбурге. И все эти годы убийства следовали одно за другим. На счету династии накопилось множество тайн, иногда страшных, иногда постыдных, часто так и не разгаданных.

Некоторые из них тревожат воображение потомков до наших дней.

Предки Петра

Чтобы ни говорили в советское время, как бы ни старались вытравить память о предках, происхождение во многом определяло характер, пристрастия и предпочтения, да и сам жизненный путь человека.

Родословная царя Петра I Романова никогда широко не обсуждалась, и его царственное происхождение редко подвергалось сомнению. Однако династическое наследование в эпоху Средневековья считало очень важным легитимность представителей рода, претендующего на верховную власть.

Кто же такие были Романовы?

Братья Захарьины — Яков, Юрий и Василий — были внуками знаменитого московского боярина Федора Кошки, сына выходца из Пруссии Андрея Кобылы. Федор Кошка, любимец Дмитрия Донского, стал родоначальником многих дворянских родов. Внучка его Мария Федоровна была выдана за князя Ярослава Владимировича, сына героя Куликовской битвы Владимира Андреевича. В этом браке у них была дочь Мария, которая впоследствии стала женой Василия Темного и матерью Ивана III. Известно, что Мария Ярославна была единственным человеком, способным заставить Ивана III отказаться от своих решений. Лишь после ее кончины он стал жестоко расправляться со своими братьями.

Все три брата Захарьины славились храбростью и гордостью, подобно их деду Ивану Федоровичу Кошкину. Не имея княжеского титула, они не считали себя ниже Рюриковичей или Гедиминовичей. Внучка Юрия стала супругой Ивана IV, а ее сводный брат Никита — главой боярского правительства. Пятеро сыновей Никиты Романовича Захарьина стали называть себя Романовыми. Правнук Михаил Романов 11 июля 1613 года, за день до своего семнадцатилетия, был коронован на царство в Успенском соборе митрополитом Казанским Ефремом. Страна присягнула новому царю и его детям — не более.

2 мая первый царь новой династии, сопровождаемый всем мужским населением столицы, вступил в Москву. Никаких выдающихся достоинств в нем не наблюдалось. Его род не был особенно знатен, сам он не проявил себя никоим образом в силу юного возраста. Его права на престол зиждились на родстве с Анастасией Романовной — первой и любимой женой Ивана Грозного. От ее сводного брата и пошел правящий дом Романовых. Скорбный разумом сын Анастасии царь Федор был Михаилу двоюродным дедом. Даже Тюдоры в Англии, считавшиеся выскочками, были в более близком, кровном по женской линии, родстве с царствующим домом.

Впоследствии пропаганда Романовых старалась вложить в разум подданных идею о завещании царя Федора Ивановича: якобы на смертном одре он передал корону двоюродному брату Федору Романову. За это узурпатор Годунов приказал постричь боярина в монахи. Не принято упоминать, что Федор Романов был возведен в сан митрополита Дмитрием I, а чин патриарха был ему дарован «Тушинским вором».

Мать Михаила, великая старица Марфа (в миру — княжна Аксинья Ивановна Шестова), сильно противилась возведению сына на трон — после насилий, учиненных в отношении прежних царей, она боялась потерять своего единственного оставшегося в живых ребенка. Надо сказать, что в роду Романовых детская смертность была очень высока. Пятеро детей Федора и Аксиньи умерли до смерти родителей: сыновья — во младенчестве, дочь — совсем молодой.

Помазанным царем считался Михаил, но долгое время для принятого протокола официальных бумаг использовалась необычная подпись: «Великие государи Михаил и Филарет». Слишком долго и упорно рвался Федор Романов к власти, чтобы уступить ее даже сыну. Это он, по сути, правил огромной державой, превосходя сына своеволием, умом, тщеславием и дипломатическими способностями. В конце жизни он решился даже на союз со шведами для войны с Польшей, но кампания завершилась тяжелым поражением русской армии. Только загадочная гибель шведского короля спасла Россию.

После четырнадцати лет управления страной и Русской православной церковью Филарет скончался 1 октября 1633 года.

А «царь Михаил Федорович хотя самодержцем писался, однако без боярского совету не мог делати ничего».

Чтобы не допустить новой смуты, требовалось обеспечить преемственность молодой династии. Вопрос о царском браке волновал не только фамилию Романовых и двор, но и все государство. Инокиня Марфа выбрала в жены сыну Марью Ивановну Хлопову. Она взяла ее на житье в свой терем, и скоро девушку стали величать царской невестой. Но милостивое отношение к ней Михаила и возвышение ее родственников вызвало зависть тогдашних дворцовых фаворитов Салтыковых. Стоило Марье захворать, они тут же объявили ее порченой, неизлечимо больной и отправили в ссылку. Подсунуть государю «порченую» невесту считалось государственным преступлением. Через некоторое время Филарет пересмотрел это дело, и девушку снова стали звать царевной, а Салтыковых сослали. Но теперь Марфа не желала этого брака: она возненавидела Марью из-за опалы своих любимцев.

Из-за всех этих интриг царь первый раз женился только в двадцать девять лет и не по зову сердца, а по велению строгой матери. Однако попытка привить к новому древу царственную лозу провалилась: первая супруга Михаила Мария Долгорукая, Рюриковна, умерла, не прожив и года. Зато вторая его жена Евдокия Лукьяновна Стрешнева, дочь незнатного дворянина, которую царь выбрал на смотринах сам, крепко любила мужа, подарила ему множество детей и пережила его всего на один месяц.

В семье Михаила Федоровича мальчики не заживались. Но родители любили и царевен-дочерей. Ходили слухи, что Михаил Федорович ушел из жизни слишком рано, не пережив несостоявшегося замужества любимой старшей дочери Ирины Михайловны. Не поддался приехавший в Москву избранник — датский королевич Вальдемар ни на какие посулы. Невесту ему не показывали, но божились, что она благонравна, добродетельна, пьяной не напивается. Нищий нищим, а не согласился датчанин менять веру. Он с увлечением гонялся по густым подмосковным лесам за зверьем, завел любовницу, а в царский дворец вовсе перестал ходить. Более того, попытался бежать на родину, но его поймали и возвратили в Москву.

С браком младшей царевны Татьяны Михайловны и не затевались, зато она имела свои интересы и увлечения, прежде всего живопись, которой ей разрешил заниматься сам патриарх.

Царь Михаил скончался в ночь с 12 на 13 июля 1645 года, оставив по себе память как об очень мягком и добром человеке, милостивом к окружающим его людям.

Вещественные следы правления Михаила Федоровича — Земляной вал, нынешнее Садовое кольцо, окруживший за 1633–1640 годы весь город, стены Новоспасского и Симонова монастырей, Гостиный двор в Китай-городе и многочисленные постройки в Кремле.

Алексей, единственный из оставшихся в живых сыновей Михаила Романова, вступил на престол в том же возрасте, что и его отец. Однако воспитание, привитое ему Борисом Ивановичем Морозовым, развило его ум и природные способности. Кроме того, родившись в царском дворце, он ощущал себя полноправным наследником трона и державы.

Современники отмечали его живость, восприимчивость, впечатлительность, пристрастие к церковным делам, но также раздражительность и гневливость, которые, впрочем, скоро проходили.

Он с почетом проводил датского королевича восвояси и перестал думать об иноземных женихах для сестер.

Его собственный брак был обставлен в соответствии со старыми обычаями: устроен всероссийский смотр невест.

Юный царь сразу выбрал дочь касимовского дворянина Руфа Всеволжского Ефимию и не хотел никого другого. Ее кандидатура категорически не устраивала воспитателя царя, боярина Морозова. Он употребил всю силу убеждения, чтобы расстроить этот союз, но податливый во всех других делах Алексей в вопросе о собственной женитьбе оставался непреклонен. Ефимия была взята во дворец и наречена царевной. Морозову пришлось пойти на крайние средства: теремные боярыни, заплетая царевне косу, сильно перетянули волосы. От боли девушка лишилась чувств. Ее объявили «порченой» и, как водится, вместе со всей семьей отправили в ссылку в глухомань. Чтобы утешить расстроенного воспитанника, Морозов предложил ему на выбор двух сестер Милославских.

Характерно, что во многих российских родословиях дом Милославских не упоминается вообще. Другими словами, царствующая династия постаралась искоренить память о высоком происхождении первой жены Алексея Михайловича, чтобы не возникало нежелательных сравнений с очень скромным происхождением его второй супруги. Милославские происходили от знатного литовского выходца Вячеслава Сигизмундовича, прибывшего в Москву в свите Софьи Витовтовны, невесты великого князя Василия Дмитриевича. Его внук Терентий Федорович принял фамилию Милославский. В роду Милославских были воеводы, бояре, один из них стал сибирским наместником.

Алексей выбрал старшую сестру Марию. Морозов утаил, что она на пять лет старше царя. 16 января 1648 года сыграли царскую свадьбу.

А боярин Морозов женился на младшей Милославской, Анне, годящейся ему по возрасту во внучки, и в одночасье стал свояком царя — на этом и строился весь расчет.

Молва приписывала Марии Милославской умение колдовать. Ходили слухи, что вместо левой ноги у царицы раздвоенное копыто — проявление ее нечеловеческой сущности. Такой причиной объясняли суеверные россияне исключительную привязанность, которую, как считали, царь на протяжении всех двадцати лет брака испытывал к жене. С другой стороны, поговаривали, что Мария очень старалась, но никак не могла угодить супругу: все ему было не так; видно, не мог забыть первую любовь.

Морозову Алексей Михайлович не простил интриги по устранению любезной ему Всеволжской и навсегда отдалил от себя. По-видимому, Ефимию он действительно помнил и сразу после свадьбы распорядился Всеволжских из ссылки освободить. Отца девушки царь назначил воеводой сначала в Верхотурье, затем в Тюмень. Но долго порушенная невеста не прожила — после позора и бесчестья отпущено ей веку было всего десять лет.

Алексею Михайловичу был необходим человек, к советам которого он бы прислушивался и на которого мог всецело положиться.

Еще в 1646 году он познакомился с архимандритом Новоспасского монастыря Никоном. Пораженный сильным, страстным характером этого энергичного и волевого человека, царь оставил его при себе, несмотря на то что тот был простой волжский мужик — «в миру мордовский крестьянин Никита Минов».

С 1651 года влияние Никона на царя стало полным и неоспоримым. Он получил сан митрополита. Этот крутой нравом священнослужитель сумел силой убеждения подвести под свою руку вечно колеблющегося царя.

Через год, 25 июля 1652 года, митрополит был «без жеребия» посвящен в патриархи, другими словами, стал главой российской Церкви. Но он принял власть при условии «еже во всем его послушати и от бояр оборонить и его волю исполнять». Алексею Михайловичу пришлось обещать, что отныне он не будет вмешиваться в дела Церкви и духовенства. Никон умело направлял стремления царя на дела военные, поскольку в отсутствие государя патриарх становился единственным главой государства Московского.

Никон начал церковные реформы. Они, в общих словах, заключались в проведении богослужения по греческому образцу вместо древнерусского. Крестное знамение следовало теперь творить не двумя, как раньше, а тремя перстами. У Никона была почти болезненная склонность все переделывать и переоблачать по-гречески, как у Петра впоследствии страсть всех и все переодевать по-немецки или по-голландски.

Когда была напечатана первая исправленная Никоном книга «Служебник церковный», народ с любопытством стал ее читать. Она понравилась далеко не всем. Те, кто отринул идеи Никона, отмежевались от тех, кто одобрил исправления.

Произошел церковный раскол.

Притягательная и обаятельная для масс сила противников Никона заключалась в том, что они являлись борцами и защитниками родной, попираемой Никоном старины, борцами, как сказали бы теперь, за русскую самобытность, которой угрожало гибелью введение иностранных новшеств. Отделившиеся, назвавшись православными староверами, или раскольниками, настолько не переносили своих прежних братьев по вере, что даже не желали есть и пить с ними из одной посуды, не ходили в церкви, где служили по новым книгам, не слушали священников тех церквей.

Царь принял сторону Никона.

Но когда патриарх заявил, что власть церковная выше власти светской и попытался взять на себя функции государя, между Никоном и царем произошел разрыв. Никон желал или все, или ничего. Он отказался от сана, не добившись так манившего его слепого послушания монарха, и демонстративно удалился в Воскресенский монастырь, надеясь, что царь его вернет. Но этого не случилось.

Царь хотел править самовластно, хотя его власть имела пределы.

Страшным потрясением для него оказалось общение с собственными подданными во время Соляного бунта. Тогда ему, помазаннику божьему, чтобы спасти собственную жизнь, пришлось выдать на растерзание толпе близких ему людей: Леонтия Плещеева, Назария Чистого, Петра Траханиотова.

Еще более мучительные воспоминания вызывали события Медного бунта, когда 25 июля 1662 года толпы людей двинулись к царю в Коломенское. Выпуск новых денег всколыхнул всю Москву, замена серебра медью разорила слишком многих. Толпа потребовала разговора с государем, и Алексею Михайловичу пришлось бить по рукам в подтверждение своего обещания выполнить все требования. Царя держали за платье, за пуговицы, есть сведения, что его «валяли». Толпа не обратила внимания, что разговоры тянулись слишком долго — к Коломенскому успели подойти стрелецкие полки. Посадские люди были полностью разгромлены: одни убиты, другие потоплены в Москве-реке, третьи искалечены, а остальные разогнаны.

В царствование Алексея Михайловича пришла на Русь «черная смерть» — моровое поветрие, унесшее едва ли не половину жителей страны.

В марте 1669 году умерла горячо любимая жена Мария Милославская, родившая ему шесть дочерей и пять сыновей. Казалось, с таким количеством потомков мужского пола будущее династии обеспечено. Но старший сын Дмитрий умер сразу после рождения. Наследником был объявлен второй по старшинству царевич Алексей, который тоже прожил недолго. В год смерти матери скончался третий сын, Семен. В живых остались царевичи Федор, мальчик умный и интеллектуально развитый, и Иван, который с физической немощью соединял определенные странности поведения, что давало основания заинтересованным лицам обвинять его в умственной недоразвитости. Выжившие дочери — Екатерина, Федосья, Марфа, Мария и Софья на здоровье не жаловались.

На парадных портретах Алексея Михайловича этого времени мы видим приветливо-благодушное, хотя и не слишком красивое лицо с легкой полуулыбкой, спрятавшейся в темно-русой бороде, румяные щеки, голубые глаза — мужчина в соку.

Овдовев, царь решил вступить в новый брак. Были назначены смотрины — претенденток в царицы представили царю. Эта процедура напоминала современные российские выборы: девушки соответствующим образом готовились, родители лелеяли радужные надежды на собственное возвышение через дочерей, а результат был заранее предрешен.

Избрана должна была быть двадцатилетняя Наталья Кирилловна Нарышкина, воспитанница личного друга царя, думного дворянина, главы Посольского и Аптекарского приказов Артамона Сергеевича Матвеева, весьма влиятельного, хотя и неродовитого человека.

Однако случилась неожиданность: Алексею Михайловичу сильно приглянулась незнатная сирота Авдотья Беляева. Дело с женитьбой застопорилось. Напрасно Матвеев и его сторонники с возмущением указывали государю на недопустимо худые руки девушки — он готов был смириться даже с этим недостатком. Пришлось задействовать некрасивую интригу, скомпрометировавшую дядю сироты-невесты и достигшую цели: Беляеву с дядей удалили из дворца и сослали в деревню.

В январе 1671 года царь заявил о своем желании взять в жены Наталью Нарышкину.

Что же представляла собой та женщина, которой выпало на долю стать матерью Петра Великого?

Согласно легенде, проезжая через одно рязанское селение, Артамон Матвеев увидел девочку-подростка, неутешно рыдающую у дороги. Тронутый ее горем он спешился и узнал, что она оплакивает «рабу, которая удавилась». Такое живое проявление чувств побудило Матвеева принять участие в судьбе девочки и взять ее к себе на воспитание. Матвеев был человек европейского склада, приверженный передовым и свободным взглядам, к тому же женатый на иностранке шотландско-датского происхождения Евдокии Гамильтон. Супруга Матвеева позволяла себе дома носить европейское платье и свободно разговаривать с гостями-мужчинами. Воспитанница Наталья, поселившаяся в доме Матвеевых на положении полуслужанки-полукомпаньонки, не слыла затворницей, подобно другим московским девушкам, и, по-видимому, сумела привлечь Алексея Михайловича приятным обхождением, живостью и веселостью, словом, непохожестью на традиционно скромную, почти бессловесную обитательницу терема.

По крайней мере, такова общепринятая версия событий.

Непреодолимая страсть вовсе не поразила царя, как молния, он отнюдь не впервые увидел невесту на смотринах, а был давно и близко с ней знаком.

Многие осуждали брак царя. Считалось, что первая жена от Бога, вторая — от дьявола. Бестрепетная боярыня Федосья Морозова, известная своим мученичеством и трагической судьбой, плюнула гонцу на сапог, когда Алексей Михайлович послал звать ее на свадьбу. Тем самым она высказала осуждение царю и унизила Нарышкину.

Сейчас трудно понять, почему второй брак государя вызывал такое кипение страстей. Ведь многие великие князья и цари женились вторично; Мария Тверская была третьей женой Симеона Гордого, Софья Палеолог — второй супругой Ивана III; Иван Грозный своим женам счет потерял, его сын Иван Иванович трижды вступал в брак; царя Федора Ивановича прямо-таки заставляли развестись с Ириной Годуновой и снова жениться…

Может быть, все дело было в происхождении Натальи Кирилловны Нарышкиной?

Не крылась ли здесь какая-то тайна?

Современная исследовательница Раиса Слободчикова, считающая себя потомком Нарышкиных, провела генеалогические изыскания корней своего рода, которые выявили неожиданные факты.

В 1391 году литовский князь Витовт выдал замуж свою дочь Софью за Василия, наследника Дмитрия Донского. Обоз с приданым Софьи сопровождал некий Нарышко. Он был караимом, то есть евреем, чьи предки разошлись с ортодоксами. Караимы не признавали Талмуд и следовали Пятикнижию Ветхого Завета. Большое количество караимов удалилось от своего племени и поселилось в Крыму, где они служили крымским ханам. Во время союза Витовта с крымскими татарами многие караимы перешли к нему на службу.

В Московии Нарышко вскоре принял Православие и получил фамилию Нарышкин. Видные историки-геральдисты — А. А. Васильчиков, А. Б. Лобанов-Ростовский[4] — упоминают представителей семьи Нарышкиных на служилых должностях, причем отмечают их происхождение от древнего караимского рода, более знатного, чем Романовы.

Но со времен Дмитрия Донского много воды утекло. Живя среди россиян, Нарышкины вступали в браки с русскими девушками и полностью ассимилировались. Так, матерью царицы Натальи была Анна Леонтьевна, урожденная Леонтьева. Однако если даже сейчас вспоминаются «татарские» глаза Натальи Кирилловны, можно представить, как были распалены страсти современников!

Придворный мир разделился на две враждебные партии, поскольку каждая из жен Алексея Михайловича привлекла ко двору свою родню и друзей.

Тем временем необразованная, но отнюдь не бесхитростная царица Наталья быстро утвердилась во дворце, оттеснив на задний план все остальное царское семейство.

Появление на свет и первые годы жизни Преобразователя

Согласно легенде, ученый Симеон Полоцкий, который был сведущ и в астрологии, поведал Алексею Михайловичу, что его молодая супруга зачала мальчика, которому суждено вырасти выдающимся человеком; он станет великим воином и победит многих врагов, заслужив такую славу, какую не имел никто из русских царей; искореняя злодеев, он будет любить трудолюбивых, сохранит Христову веру и совершит много других славных дел.

Как похоже это пророчество на предсказания необыкновенного будущего какого-нибудь европейского властителя, впоследствии совершившего великие деяния!

Царю так требовалось высшее одобрение: он тяжко переживал страшное восстание Степана Разина, а мучительная казнь бунтовщика отнюдь не внесла успокоения в его душу. И знак высшего одобрения был ему ниспослан.

В следующем году, 30 мая, Наталья родила сына Петра. До сих пор для историков остается загадкой, где родился будущий Преобразователь. Документальные данные о месте его рождения отсутствуют. Теоретически это могло быть либо Коломенское, либо Преображенское.

Роды были очень тяжелые и затяжные. На третьи сутки царицу причастили. Видя мучения молодой жены, Алексей Михайлович призвал Симеона, который успокоил будущего отца, обещав, что ребенок появится через пять часов. Когда наступил пятый час, астролог пал на колени и стал молиться, чтобы роды продлились еще часок. Возмущенному царю, желавшему, чтобы мучения жены поскорее закончились, он объяснил, что, ежели ребенок появится в первые полчаса, веку его будет пятьдесят лет, если же во второе получасие — доживет до семидесяти.

Симеон не сильно рисковал, давая такие предсказания, — страдающий ожирением царь вряд ли сумел бы их проверить. Но в этот момент на свет появился тот, кому суждено было стать Петром Великим.

Младенец родился крепеньким, здоровым, с материнскими черными «татарскими» глазами и очень похожий на дядьев Нарышкиных.

На радостях царь устроил пышный пир. На накрытых столах красовались сахарный кремль, лебедь, гусь и орел, большие фляги были наполнены хмельным медом, рекой лились редкие заморские вина. Великий государь из своих рук жаловал всех гостей водкой, ее закусывали коврижками, яблоками, имбирем, цукатами и другими лакомствами.

Относительно того, был ли ребенок действительно сыном царя, существуют разные мнения.

В народе ходили упорные слухи, что Петр — не «природный» сын Алексея Михайловича.

Многие замечали, что считать Петра «не настоящим» Романовым были серьезные основания. Тот совсем не напоминал своих царственных предков и разительно отличался от низеньких и полных Романовых высоким ростом, смуглым лицом, живыми черными глазами, большой физической силой и взрывными реакциями. А дети Алексея Михайловича от Милославской росли типичными Романовыми — маленькими, упитанными, психологически стабильными. Но высокий рост, холерический темперамент и чрезмерную импульсивность могла передать сыну Наталья Кирилловна. Многие историки описывают ее как рослую и статную красавицу, с густыми темными волосами и прекрасными черными глазами. На портрете неизвестного художника, который принято считать изображением Натальи, мы видим женщину несколько восточной внешности — черноглазую, с крупным носом.

Что необычного в том, что сын похож на мать?

А. Труайя намекает, что отцом Петра мог быть патриарх Никон. Этот высокий черноглазый властный человек якобы увивался за красивой молодой царицей. Но смелое предположение писателя опровергает простая хронология. Поборник новых обрядов разошелся с царем и был отослан в дальний монастырь еще в 1666 году. Так что он вряд ли мог быть отцом царевича, родившегося шесть лет спустя[5].

К появлению на свет Петра считали причастным и субтильного энергичного постельничего Тихона Стрешнева, и конюха Мишку Доброго, и (особенно!) двоюродного брата Натальи Кирилловны Петра Нарышкина, а также многих других «молодцов».

Известно, что Петра чрезвычайно волновал вопрос о его происхождении. Войдя в возраст, он стремился узнать, кто мог быть его настоящим отцом, и при этом использовал простые и действенные методы. Но даже вздернутый на дыбу для добывания правды о любовниках Натальи Кирилловны Тихон Стрешнев прокричал лишь, что «много их было». Полагали, что перед смертью сын заставил тяжелобольную женщину открыть ему свою тайну — если она существовала на самом деле.

Не опускаясь до обсуждения возможных вариантов адюльтера, можно упомянуть еще одну версию, выдвигаемую в последнее время.

Начиная с самого детства рядом с Петром находился человек незаурядный — князь Федор Юрьевич Ромодановский.

Ромодановские происходили из старинного рода князей Стародубских. Их предок князь Федор, представитель тринадцатого колена от Рюрика, прозванный Благоверным, был убит в Орде в 1330 году. Фамилия относилась к Рюриковичам — «второй руки», но считалась гораздо знатнее Романовых. Отец Федора Юрьевича, князь Юрий, пользовался особой благосклонностью и доверенностью Алексея Михайловича; считался его любимцем, «премьер-министром», возглавлял Пушкарский приказ, был воеводой в Казани. Он сыграл большую роль в разрыве монарха с патриархом Никоном и был послан в Успенский собор объявить патриарху гнев царя за то, что тот «писался великим государем».

Фамилия Ромодановских на протяжении нескольких столетий давала России бояр, полководцев, крупных администраторов.

Федор Юрьевич вырос во дворце и в молодости был очень хорош собой. Согласно разрядным книгам, он числился «комнатным стольником» Алексея Михайловича, и практически являлся членом царской семьи. Он был способным полководцем и разбил под Чигирином турецкую армию Каплан-паши.

Петр называл Ромодановского «князем-кесарем», «величеством», а себя по отношению к нему именовал «холопом и последним рабом». Князь-кесарь правил Россией во время Кожуховского похода, Великого посольства Петра за границей, затянувшегося на полтора года, управлял Москвой, Преображенским приказом и при нем Тайной канцелярией — царской службой безопасности с правом производить в чины и другими очень широкими полномочиями. Дочь Ромодановского Феодосия имела право носить титул «великой цесаревны».

Петр почти до конца его жизни сохранил за Ромодановским всю внешнюю, представительскую сторону царской власти, продолжая величать его письменно и в личном обращении царским титулом и строго требуя того же от остальных. Многих удивляло, что, представитель не слишком знатной фамилии, Петр так рисковал, доверяя Федору Юрьевичу — Рюриковичу — и власть, и трон.

Безусловно, в основе такой длительной и непреходящей привязанности Петра к Ромодановскому скрывалась какая-то тайна.

Сохранилось несколько изображений князя-кесаря. Одно — в старорусском кафтане поверх легкого шелкового платья, с длинными, заложенными за уши волосами и такими же длинными, по польской моде, усами. Другое — в горностаевой мантии и латах, как того требовала в отношении царственных особ западноевропейская традиция. Действительно, на портретах Федора Юрьевича и Петра просматривается несомненное сходство.

Ромодановский — настоящий отец Петра?

Однако как совместить это со стремлением сделать предполагаемого отца шутом на девятом десятке?

Но даже если, как полагает Иван Крылов[6], Петр и был сыном Ромодановского, это никак не умаляет его достоинства как государя.

И еще один факт в пользу законности происхождения Петра. Когда время охладило страсти и поменяло политические приоритеты, в 1698 году его старшая сводная сестра царевна Марфа, измученная цингой и бедностью, заточенная братом в монастыре Александровской слободы, писала: «Хоть и есть я неведомо где, да я того же отца дочь, такая же Алексеевна». Опальной царевне нечего было терять, не на что надеяться; она, чтобы уязвить своего притеснителя, могла бы высказать сомнения в «подлинности» сына Нарышкиной, но нет, она косвенно опровергает слухи о внебрачном происхождении сводного брата.

Итак, следуя правилу практичных французов: «Муж матери — отец ребенка», считаем Петра сыном дома Романовых.

Алексею Михайловичу оставалось позаботиться, чтобы нищая царицына родня не позорила своей скудностью царский обиход. Кирилл Полуэктович Нарышкин получил один за другим чины думного дворянина и боярина, а вместе с ними и щедрой рукой наделенные вотчины. Ждали его и большие богатства, и высшие государственные должности.

Краеведы любят рассказывать о частых визитах царя с молодой женой к тестю, о том, как сразу же начали привозить счастливые родители к дедушке и бабушке Анне Леонтьевне новорожденного Петра в село Семчино. Эта идиллия давно уже приобрела статус истины. Но вот незадача — согласно документам, при жизни Алексея Михайловича отец царицы Натальи Семчиным не владел и купил его уже после смерти зятя, опасаясь, что все дареные вотчины новые правители у него отберут.

После женитьбы на Наталье Кирилловне любимым местом пребывания царя становится село Преображенское — подальше от откровенно осуждающих отца детей от первого брака. Оно находилось на Яузе всего в семи верстах от Московского Кремля. С запада к нему примыкало широкое Сокольническое поле, за которым раскинулось большое село Красное у Красного пруда (теперь это площадь трех вокзалов). У бывшей Сокольничьей заставы был устроен Сокольничий двор, и жили в особой слободе царские сокольники. К северу, за Красным прудом, простирался обширный лес, в старину — Лосиный остров (теперь это парк Сокольники).

На северо-востоке от Преображенского располагалось село Измайлово с великолепными садами и царскими огородами, исконная вотчина бояр Романовых. За Преображенской заставой к Измайлову примыкало старинное село Черкизово, а при впадении в Яузу у речки Сосенки, напротив Покровского, стояло село Семеновское.

В одной версте ниже по Яузе Покровского находилась обширная Немецкая слобода, или Кукуй, куда в 1662 году переселилось множество иноземцев, обосновавшихся в Москве.

В Преображенском царь словно помолодел. Во дворце была оборудована специальная «комедийная хоромина» — театральный зал, где в октябре 1672 года состоялось первое представление придворного театра. По приказу Алексея Михайловича велено было «на комедии действовать из Библии Книгу Есфирь».

На представлении присутствовали его супруга, сестры и дочери — правда, сидели они отдельно от мужчин, за легким занавесом. Впоследствии эта граница была уничтожена и женская часть царского семейства соединилась со своей аристократией.

К изумлению и ужасу подданных, Наталья Кирилловна без мужа ездила в Москву и появлялась на народе в «открытой колымаге» — карете с прозрачными стеклами, хотя раньше цариц тщательно скрывали от чужого глаза. По-видимому, именно в это время сумел ее увидеть и описать один иностранный путешественник: «Это женщина во цвете лет, роста выше среднего, с черными глазами навыкате; лицо у нее кругловатое и приятное, лоб большой и высокий; вся фигура красивая, отдельные члены соразмерные; голос, наконец, приятно звучащий и все манеры крайне изящны». Она любила богато одеваться: один из портретов являет царицу в ездовом платье, аксамитной[7] телогрее и крытой бархатом соболиной шубе. На голове у нее треух, на ногах красные сафьяновые башмаки.

Домашний обиход царей претерпел изменения по сравнению с прошлыми годами. Алексей Михайлович стремился к красивой новизне, украшавшей дворцовый быт и увеличивающей его комфорт. Появившиеся новая мебель, статуэтки, зеркала, затейливо украшенные часы, столы и стулья немецкой и польской работы вносили заметные изменения в интерьер царского дворца и боярских хором. При дворе ходили многочисленные переводы латинских, немецких, польских текстов. Русские люди боярского и приказного чина постепенно знакомились с иностранными языками.

Как отмечал Н. М. Карамзин, «царствование первых Романовых способствовало сближению россиян с Европой. Но изменения происходили тихо, едва заметно, без порывов и насилия».

Не сохранилось сведений о какой-либо особенной любви Алексея Михайловича к царевичу Петру, если не считать рассказа о подарке сыну маленькой, но почти как настоящей кареты. Однако не в обычае самодержцев было публично демонстрировать нежные чувства к членам своей семьи.

В 1673 году царица Наталья родила дочь, названную в честь матери, а в 1674 году — еще одну дочь, Феодору. Никакими особенными торжествами эти события не отмечались. Может быть, Алексей Михайлович был уже нездоров — принято считать, что его одолели цинга, водянка и чрезмерная тучность, которые и свели второго Романова в могилу в 1667 году. С другой стороны, и рождения старших царевен практически не отмечались. В честь появления дочерей у государя не бывало ни стола, ни именинных пирогов, более того, в этот день часто не было и выхода к обедне. Это неудивительно: ведь с рождением дочери прибавлялись только расходы, да появлялась еще одна затворница, обреченная весь век вековать на женской половине. Выходить замуж за подданного запрещал обычай. Выдавать же царевен за иноземных принцев мешали многие обстоятельства, в особенности различие вероисповедания. Так и умирали царевны безбрачными, в преклонных летах.

В то время женская часть царской семьи была весьма многочисленной: царевны Ирина и Татьяна Михайловна, Евдокия, Марфа, Софья, Екатерина, Мария и Феодосия Алексеевны. Каждая из царевен имела свой двор, который приходилось кормить царю и который играл незаметную, но весьма важную роль в дворцовой политике. Весь этот гинекей ненавидел свою молодую невестку и мачеху.

Нерешительный и слабовольный Алексей Михайлович находился под сильным влиянием сестер и дочерей. В сорок семь лет уже ничего не хотел, в том числе управлять страной. Чрезмерная тучность усугубляла его многочисленные недуги. Он приказал выпустить из тюрем всех узников, причастился и стал ждать смерти.

Алексей Михайлович вошел в историю как Тишайший. Милостивым и справедливым принято считать его правление. Но по разинскому розыску только в одном Арзамасе казнили больше десяти тысяч повстанцев; еще страшнее карали жителей Астрахани и Царицына. В крови были потоплены Соляной и Медный бунты. По приказу Тишайшего осуществлены многие зверства против староверов. В земляной тюрьме заморены голодом Федосья Прокопьевна Морозова, ее сестра княгиня Евдокия Урусова и дворянская жена Мария Данилова; разгромлен Соловецкий монастырь, монахов кого утопили, связав попарно, кого повесили за ребро на крюк.

Страшную картину его смертных мучений за эти злодеяния живописал яростный поборник старых обрядов протопоп Аввакум: «Расслаблен прежде смерти… а изо рта, и из носа, и из ушей нежид (сукровица) течет, бытто из зарезанной коровы. И бумаги хлопчатыя не могли напастися, затыкая ноздри и горло… Наказание Божие было за разрушение старыя християнския святые нашея веры».

После кончины царя возникли слухи, что Наталья Кирилловна поспособствовала мужу перейти в мир иной — извела его черной магией или отравила, сговорившись со своим воспитателем Артамоном Матвеевым, который слыл химиком и чернокнижником. Но в таком случае она просто рубила под собой сук, поскольку со смертью царя теряла свое положение. Пойти на такое можно было только для спасения чего-то большего. Официальная историография Романовых никогда не рассматривала возможность развода, планируемого оскорбленным вольным поведением супруги Алексеем Михайловичем, однако она не исключается. Разговоры об этом ходили, и нечто скрытое и неприглядное имело место, но касалось ли это верности царицы, неизвестно.

И все-таки, скорее всего, обвинения в злоумышлении на жизнь супруга были облыжными. Знавший ее лично князь Куракин отмечал, что она «была доброго нрава, только не прилежна, не искусна в делах и ума легкого». У нее не было собственной сильной партии, поскольку Нарышкины принадлежали «к самому низкому шляхетскому роду». За нее стояли многочисленные дядья и братья, родные и двоюродные. Сын Натальи Кирилловны был еще мал и не имел оснований претендовать на верховную власть, поскольку здравствовали по крайней мере двое законных наследников трона мужского пола. Царь, как было заведено, завещал трон своему старшему сыну от первого брака, четырнадцатилетнему Федору.

Петр во время неспокойного правления царя Федора

В 1674 году Алексей Михайлович «объявил» Федора народу. Торжественный акт «объявления» свидетельствовал о достижении царевичем совершеннолетия и, что гораздо важнее, об официальном признании его наследником престола. За Федором шел его младший брат — странноватый царевич Иван.

Разумеется, можно предположить, что, злоумышляя на Алексея Михайловича, дальновидная царица Наталья предугадывала пресечение рода Милославских ввиду их слабого здоровья — по-видимому, какой-то наследственной патологии — и закономерный переход короны к ее собственному сыну. Но тогда это уже не импульсивная, «легкая умом» Наталья Нарышкина, а прямо какая-то коварная Екатерина Медичи.

Ползли слухи, что первый министр боярин-канцлер Артамон Сергеевич Матвеев, несмотря на наличие двух старших братьев, пытался посадить на престол царевича Петра Алексеевича. Как уже отмечалось, мать Петра и ее родственники Нарышкины были креатурами Матвеева, который мог сделаться при малолетнем царевиче всемогущим регентом. Говорили, будто канцлер убеждал умирающего царя и бояр, что Федор очень болен, «даже мало надежд на его жизнь». Другой сын Алексея Михайловича, Иван, тоже не способен править, тогда как Петр, на диво, здоров. Но поколебать государя ему не удалось.

Действительно, в это время состояние здоровья Федора вызывало острое беспокойство. Тетки и сестры царя безысходно находились возле его постели. Они питали самое черное недоверие к Аптекарскому приказу, возглавляемому А. С. Матвеевым.

Среди этих женщин выделялась шестая дочь царя Софья.

Эта исключительно умная и энергичная женщина стала настоящим лидером Милославских. Никто не мог сравниться с ней в хитроумии, красноречии и изобретательности. Ее честолюбие было безграничным, способности — тоже. Она успешно занималась живописью. В Древней Руси изобразительное искусство, в частности иконопись, было областью, где широко применялся женский труд, и только Петр I специальным указом запретил женщинам заниматься иконописанием. Она также хорошо играла на клавесине и сочиняла «комедийные действа», в которых потом сама и выступала. По уверениям Н. М. Карамзина, которому довелось прочитать драматические сочинения Софьи, она принадлежала к числу настоящих хороших драматургов и одаренных литераторов. К тому же она участвовала в своей первой постановке Мольера на русской сцене.

Очень образованная — она вместе с братьями училась у Симеона Полоцкого, — царевна была сведуща в истории и знала, какое место в государстве может занимать женщина. Прошлое являло тому немало примеров. Величественная царица Семирамида; Ирина, правившая Римской империей, самовластно объявлявшая войны и заключавшая мир, не стеснявшаяся посылать под розги непослушного сына-императора. Елизавета Английская, королева-девственница, которая подчинила надменную английскую знать, разбила испанскую Непобедимую армаду, сделала Англию самой передовой страной Европы. Да что далеко ходить! Достаточно свеж был и пример правительницы Елены Глинской, матери Ивана IV Васильевича: литвинка, признаваемая за чужестранку, она после смерти супруга в обстановке борьбы мощных противодействующих сил сумела захватить власть и править твердой рукой.

Правда, сторонники Софьи примеряли к ней не сомнительную Глинскую, но почти святую Пульхерию, управлявшую Византией вместо брата-императора Феодосия II. Отчетливо вырисовывалась параллель: Элия Пульхерия Августа и Феодосий II — Софья Алексеевна и Федор Алексеевич Романовы.

Софья окружила своего брата умными и достаточно прогрессивными советниками, первым из которых был князь Василий Голицын, по скандальней дворцовой хронике, «царевны полюбовник». Матвеев был удален со своей должности, а русскую медицину возглавил представитель высшей родовой знати, пользовавшийся всеобщим доверием, — боярин Никита Иванович Одоевский. Через неделю он созвал консилиум, шести ведущих медиков страны. Обследование Федора показало, что «его государская болезнь ни от какой порчи (!), но от его царского величества природы… та-де цынга была отца его государева». Врачи указали, что хроническая болезнь дает сезонные обострения, которые купируются с помощью внутренних и внешних укрепляющих средств, «сухой ванны», мазей на царские «ношки». Полное излечение возможно, но «только исподволь, а не скорым временем».

Острый конфликт между сторонниками Милославских и Нарышкиных будоражил царское семейство. Однако Федор не давал в обиду ни маленького Петра, ни его мать, за определенные свойства характера получившую прозвище Медведица, или Медведиха. «Откуда только и за что наслана на наше семейство эта медведиха?» — плача вопрошала царевна Софья. Действительно, царица Наталья отличалась вспыльчивостью, заходилась в гневе; от сильных чувств заикалась и путалась в словах, норовила ударить рассердившего наотмашь, в сердцах теряла слух. Но к Федору она была подобострастно почтительна и ласкова…

Тем неожиданнее было обвинение любимой мамки Федора, нянчившей его с младенчества, Анны Петровны Хитрово, суровой постницы и богомолки: перед своим воспитанником она обличила в страшных преступлениях А. С. Матвеева и Нарышкиных. Дядька Федора, Иван Хитрово, поддержал обвинения родственницы. У Федора не было оснований не доверять их безусловной преданности. И все-таки, как рассказывается в «Истории о невинном заточении» боярина А. С. Матвеева, потребовались «новые ужасные клеветы», чтобы царь отправил его в ссылку. В 1677 году братья царицы Натальи Кирилловны, Иван и Афанасий Нарышкины, по обвинению в подготовке убийства Федора Алексеевича были приговорены боярами к смерти, но царь лично заменил казнь изгнанием.

Эта таинственная история весьма слабо освещена в источниках; имеются лишь неясные отголоски происшедшего; но наивно было бы предполагать, что какие-либо компрометирующие документы могли быть сохранены Нарышкиными и Петром.

Остается впечатление, что покушение на жизнь царя Федора все-таки имело место — иначе почему смертный приговор братьям Натальи Кирилловны? И так ли проста и незамысловата была эта женщина, последующее шестилетнее регентство которой практически замалчивается большинством историков?

Вдовствующая царица, едва избежав пострижения в монастырь, вместе с четырехлетним Петром и младенцами-дочерьми была отправлена на постоянное житье в подмосковное село Преображенское.

В этих местах, с большим Красным прудом, с лесами и рощами, болотцами и ручьями, мужал Петр. Именно здесь происходили его военные игры.

А в Кремле торжествовали Милославские.

Федор Алексеевич в детстве был довольно здоровым ребенком. Об этом сохранилось большое количество свидетельств современников. Известно, что в 70-е годы он часто сопровождал отца на богомолье и на охоту. Но позднее его здоровье ухудшилось. Причиной болезни Федора считали следующее происшествие. Он, «будучи на тринадцатом году, однажды собирался в пригороды со своими тетками и сестрами в санях. Подведена была ретивая лошадь; Федор сел на нее, хотя был возницею у своих теток и сестер. На сани насело их так много, что лошадь не могла тронуться с места, но скакала на дыбы, сшибла с себя седока и сбила его под сани. Сани всею своею тяжестью проехали по спине лежащего на земле Федора и измяли у него грудь». Царевич поправился, но чувствовал «беспрерывную боль в груди и спине». В своих записках А. А. Матвеев, сын боярина Артамона, упоминает также о «скорбутной болезни», которой были подвержены Алексей Михайлович и его сыновья Федор и Иван Алексеевичи.

Но если царь Федор и был подвержен телесным немощам, ум его был широк и ясен.

Первым из русских царей он получил прекрасное по понятиям того времени образование. Когда Федору исполнилось девять лет, учить его грамоте начал подьячий Посольского приказа (Министерства иностранных дел) П. Т. Белянинов и преуспел в этом. «Пожаловал великий государь подьячего… во дьяки[8] Панфилы Тимофеева, сына Белянинова за то, что он выучил великого государя царевича и великого князя Федора Алексеевича писать; да ему же, Панфилу, указал своего великого государя жалованье давать сверх того годовое жалованье денежное по вся годы и всякие доходы против прежнего».

Следующим наставником царевича стал белорусский ученый и поэт Симеон Полоцкий, пользовавшийся большим авторитетом при дворе. Сторонник более широкого светского образования, он обучал своего питомца латинскому и польскому языкам, философии, риторике и поэтике помимо обязательного богословия. Постоянно общаясь с Симеоном Полоцким, Федор в значительной мере приобщился к западной, в первую очередь польской, культуре.

Он писал стихи, сочинял музыку, в основном духовные песнопения.

Приход к власти царевича из рода Милославских ничего хорошего второй семье его отца не сулил. Золотой дождь царских милостей кончился безвозвратно. Кирилл Полуэктович Нарышкин не обманулся в своих худших ожиданиях и почти сразу после погребения царя был лишен своей должности главного судьи в Приказе большого дворца и жалованных имений. Скорее всего, сказалось влияние старших сестер нового царя, ненавидевших молодую мачеху.

В 1678 году умерла младшая царевна Феодора Алексеевна. Вдовая царица сознавала, что позиции Нарышкиных еще более ослабели — все ее значение заключалось в детях, особенно в сыне. В отличие от Софьи, царица Наталья ничего не представляла сама по себе.

Она души не чаяла в ребенке, под ее приглядом его холили и лелеяли. Принято считать, что царевич встал на ножки и начал ходить на шестом месяце, но отняли от груди его только в два с половиной года, поэтому у него были две кормилицы.

Петр рос на природе, подобно обычным деревенским детям. По заведенному обычаю, когда царевичу исполнилось пять лет, к нему из придворной знати приставили «породистых сверстников», которые становились его комнатными людьми. Они вместе жили, кормились, спали. Однако между ним и иными дворянскими недорослями имелась существенная разница: Петра, как юного Ахилла, завораживало оружие, привлекали воинственные игры…

Согласно известному историческому анекдоту, царь подарил сыну маленькую сабельку, которая совершенно очаровала ребенка и с которой он не расставался, даже спал с нею.

И. И. Забелин в своей панегирической книге «Преображенское, или Преображенск, московская столица достославных преобразований первого императора Петра Великого» рассказывает о славном детстве будущего реформатора. Ему, трехлетнему, «дворцовые мастера беспрестанно готовили разное игрушечное оружие: пистолеты, карабины, ружья, сабли, палаши и тому подобное, особенно барабанцы, которые и разбивались беспрестанно, — следовательно, полковые игры производились с большим усердием».

Известен рассказ, по-видимому, тоже из области анекдотов, что царь-отец, заметив склонность трехлетнего царевича к военным забавам, приказал отрядить для него шутейное войско из сыновей дворовых людей и своих приближенных. «Царевичев маленький полк так и прозывался — петровым, и царевич был в нем полковником. Перед отцом-государем этот грехлетний полковник и являл полковые действия, парады и учения… В кремлевском дворце у хором царевича д ля этого устроена была особая потешная площадка, на которой стояли потешный деревянный шатер и потешная изба, а при них рогатки и пушки, как есть воинский лагерь или стан..»

Трогательное, но почти буквальное повторение повествования о детстве царя Федора. Рассказывали, что ему исполнился всего год, когда дядьки, взяв его из рук мамок, посадили на игрушечного деревянного коня (этот символический конь стоял в покоях царевича до одиннадцатилетнего возраста); с малолетства шахматы, свайки, мячики и другие мирные игрушки откладывались царевичем и товарищами его детских игр ради многочисленного и разнообразного оружия: шпаг и тесаков, пистолетов и ружей, булав, копий, алебард, медных пушечек, знамен и барабанов, литавр и набатов — как в настоящем войске. С раннего детства Федор увлекался стрельбой из лука. Со своими товарищами, приданными ему стольниками, царевич много времени уделял этой забаве и достиг виртуозности.

По-видимому, описание ранних проявлений воинственности становилось обязательным при составлении жизнеописаний русских царей.

А. П. Богданов доказывает, что именно Федор организовал для брата маленькое потешное войско из детей придворных. Эти дети, да еще те сверстники и карлики, которых Наталья Кирилловна приставляла для игр и охраны к сыну, стали основой шутейного войска, появившегося уже позднее, в Преображенском.

Преображенское находилось довольно далеко от Кремля. Охотничий дворец, в котором жила вдовствующая царица с детьми, раскинулся на правом берегу Яузы и занимал около двух с половиной десятин. По обоим берегам реки к нему было приписано еще около двадцати десятин. Царица Наталья прозябала здесь обыкновенной сельской помещицей.

До пяти лет ее сын воспитывался по заведенному исстари обычаю под надзором многочисленных женщин: повивальной бабки, кормилиц, мамок, нянек и прочих прислужниц.

Наталью Кирилловну в бытность ее в девушках традиционно принято считать, как сказали бы теперь, весьма раскованной и продвинутой в культурном отношении. Якобы именно это обратило на нее внимание царя. Но как будто видишь совершенно разных женщин до и после смерти супруга: в изгнании она демонстрировала исключительно патриархальные добродетели и приверженность Домострою. После смерти мужа Наталья не снимала траур. Она сильно похудела, и от прежней красоты остались только глаза.

Должно быть, эта прежде легкомысленная и чувственная женщина понимала, что от ее поведения зависит судьба обожаемых детей. Поэтому никаких новомодных идей по их воспитанию и образованию не допускалось. Благочестие царевичу и царевнам были призваны прививать верховные богомолицы: вдовы, старухи и девицы. Они жили в подклетях у царицы и, по-видимому, выполняли еще роль сказочниц. Там же ютились всевозможные калики перехожие, святые странницы, блаженные, юродивые, помешанные и всякие уроды: немые, слепые, безрукие, безногие. Царица Наталья стремилась как можно дольше удержать царевича в материнском тереме. Для его развлечения заводились шуты и шутихи — обычно карлики и карлицы, — разряженные в платья ярких цветов, в красные и желтые сапоги и ермолки.

Пристрастие к забавным уродцам Петр сохранил на всю жизнь.

Мать не стесняла ребенка в его желаниях, но не заботилась о его развитии. Петр был абсолютно равнодушен к книгам — до определенного времени он даже не знал об их существовании; не интересовался музыкальными инструментами и музыкой — этого тоже не водилось у Нарышкиной; о танцах и речи не заходило. Наталья Кирилловна даже не привила сыну манер, приличествующих дворянину. Царевич не умел себя вести за столом, дичился незнакомых людей, его не привлекали ни верховая езда, ни охота. Во всем потакая единственному сыну, царица и свое окружение заставляла плясать под его дудку.

Так и видится распущенный избалованный мальчишка, постоянно колотящий в барабан.

Позднее, в 1684 году, по желанию Петра на левом берегу Яузы был заложен потешный городок — регулярная с деревянными частями крепостца — «Пресбург». Годом позже в «Пресбурге» были построены две рубленые избушки с сенями для гарнизона потешных солдат. Здесь впоследствии сосредоточивается руководство новыми воинскими частями, складываются новые учреждения для управления государством. Возникают Преображенский приказ и Тайная канцелярия при нем, ведавшая борьбой с политическими врагами Петра. Беспокойный и мнительный, он с малолетства подозревал всех в скрытом недоброжелательстве. Около «Пресбурга» проводились маневры потешных, и здесь же был спущен на воду найденный в амбарах Измайлова парусный бот — знаменитый «ботик Петра», «дедушка русского флота».

Петр рано перестал ценить жизнь своих подданных: в октябре 1691 года на одной из потех, названной Гордоном воинственным балетом, был убит князь Долгорукий; в результате потешных кожуховских маневров 24 человека погибли и 80 были ранены.

М. Соловьев и другие апологеты Петра объясняли многие неприятные «особенности» своего героя ранним сиротством, лишениями и невзгодами детства. Но ребенок, которому на момент кончины отца было три года девять месяцев, вряд ли успел так сильно привязаться к родителю, которого и видел-то нечасто, чтобы его смерть стала для него страшным потрясением. У него остались любящая мать, многочисленные мамки и няньки, дядья, дедушки и бабушка, другие родственники. Так что безрадостным детством Петра, какими-то особенными тяготами в юные годы нельзя объяснить ту жестокость и порой даже изуверство, которые были присущи ему в дальнейшей жизни.

«Государыня, — говорил царь Федор, — пора учить братца». Но царица не видела проку в учебе: лишь бы кровинушка был здоров да накормлен. В то же время многие историки полагают, что подобную политику она вела не только от простоты и необразованности, и обвиняют Наталью Кирилловну в стремлении приохотить сына к пустым забавам, отвратить от серьезных дел лишь для того, чтобы самой выступать от его имени.

Но с царской волей не поспоришь. В семь лет к Петру приставили дядьку Родиона Матвеевича Стрешнева и с этого же времени начали обучать грамоте. Его учителем стал подьячий Никита Зотов.

П. Крекшин, восхищавшийся Петром, собирал о нем любые сведения. Он рассказывает, как выбирали царевичу учителя.

Царица просила для дитяти наставника «кроткого, смиренного, Святое Писание сведущего». Симеон Полоцкий проэкзаменовал представленного Федором Соковниным Никиту Моисеевича Зотова, уже состоявшего дьяком при Челобитном приказе, и нашел приемлемым его чтение и письмо. Но главное — он был предан Милославским. Любая связь с Нарышкиными отрезала бы дьяку путь к младшему царевичу. Кто знает, может быть, поручалось Зотову «доглядывать» за Натальей Кирилловной, держать открытыми глаза и уши. Царица же в вопросах образования полагалась на авторитеты. Да кто бы позволил ей своевольничать! Так и стал Никита Зотов учителем будущего Преобразователя.

Он не принадлежал к числу эрудированных и образованных людей. Однако, как рассказывает В. О. Ключевский, «все пройденное по древнерусскому педагогическому правилу взято было назубок. Впоследствии Петр свободно держался на клиросе, читал и пел своим негустым баритоном не хуже любого дьячка; говорили даже, что он мог прочесть наизусть Евангелие и Апостол». «Живой и восприимчивый ум Петра мог впитать много разнообразных ученых премудростей, но собственных знаний наставников доставало лишь на то, чтобы научить его читать и писать, произносить наизусть некоторые тексты богослужебных книг да сообщить отрывочные сведения по истории и географии». «…Образование он получил скромное, если не сказать скудное», — подтверждает один из биографистов Петра советского периода Н. Павленко.

Зотов дополнял скучные занятия «потешными книгами с кунштами» — картинками. Но недостаточно одних картинок, чтобы привлечь к себе симпатии ребенка и разбить лед недоверия его матери. Видимо, Зотов был доброжелательным и приятным человеком и сумел снискать расположение воспитанника и царицы.

Как только к власти пришла Софья, она отправила Зотова к крымскому хану Мурад-Гирею, где тот участвовал в процедуре заключения Бахчисарайского мира. Но достаточно было царевне лишиться власти, и Зотов снова оказался рядом со своим питомцем, теперь уже до конца.

А. Буровский полагает, что приверженный к сивухе Зотов, чтобы умерить непоседливость юного питомца, приучил его к пьянству, тем самым определив его дальнейшие пристрастия и сам характер. В этом предположении нет ничего удивительного. Даже сейчас в некоторых семьях принято беспокойным грудничкам добавлять в прикорм сладкого винца, а в деревнях непоседливым детишкам, чтобы их утихомирить и уложить, давали выпить «причастие» — церковное вино кагор.

Нарышкина же, успокоившись по поводу образования сына, могла с чистой совестью целиком погрузиться в дворцовые интриги.

С беспокойством следила вдовая царица за происходящим в Кремле.

Царь Федор увидел на крестном ходе красивую девушку и был сражен наповал. Постельничий И. М. Языков вызнал, что она зовется Агафья Семеновна Грушевская, живет в доме тетки, жены окольничего С. И. Заборовского, и происходит из небогатого дворянского рода с польскими корнями. Сам хорошо владевший польским языком, Федор решил, что она ему подходит. Он повелел Заборовскому никому ее не отдавать. Намерение Федора жениться вопреки вековечным правилам повергло Милославских в шок. Иван Михайлович даже брякнул по-русски прямо: «Мать ея и она в некоторых непристойностях известны!»

Федор поверил, впал в тоску, потерял аппетит.

В Преображенском облегченно вздохнули — царь оставался неженатым и, следовательно, бездетным.

Однако преданные слуги, обеспокоенные состоянием своего господина, уговорили проверить слова дяди. Они поехали к Заборовскому и, ужасно смущаясь, вопросили «о состоянии» невесты. Все «уставили бороды» и задумались, «как стыд о таком деле девице говорить». Однако Агафья Семеновна сама вышла к гостям и сказала напрямик, «чтоб оне о ея чести никоего сомнения не имели, и она их в том под потерянием живота своего утверждает!». Царь воспрянул, вновь поверил в счастье и 18 июля 1680 года отпраздновал свадьбу. Молодая царица простила И. М. Милославского, «рассудя слабость человеческую», но Федор, как-то встретив его с подарками для Агафьи, разъярился: «Ты прежде непотребною ея поносил, а нынче хочешь дарами свои плутни закрыть!» — и вытолкал боярина в шею.

Из этих скудных зарисовок встает привлекательный образ царицы Агафии (Агаты, как называли ее иностранцы) — женщины решительной, даже смелой, великодушной и чуждой злопамятности, несмотря на молодой возраст обладающей знанием людей. При дворе появилась мода на все польское — обычаи, язык, одежду. Проживи Агафия дольше, может быть, в России произошли бы постепенные и безболезненные подвижки в сторону Европы в части просвещения, знания языков, большей открытости. Но царица умерла 14 июля 1681 года родами; умер и их маленький сын Илья. Федор был безутешен.

Большую душевную поддержку оказывала ему его сестра Софья. Царевна полностью взвалила на себя государственные заботы.

Болезнь царя Федора прогрессировала. Следовало спешить устроить новый брак и получить наследника. Царицей Софья назначила пятнадцатилетнюю Марфу Апраксину, и 15 февраля 1682 года была скромно сыграна свадьба без обычного чина, при запертом Кремле. Софья надеялась, что исключительная красота новой царицы придаст брату новые силы и приведет к появлению потомства. Однако Федор к тому времени настолько ослабел, что уже не мог исполнять супружеский долг. А через несколько месяцев, 27 апреля 1682 года, его не стало. Царь почил после шести лет царствования, так и не оставив наследника.

Здесь снова появляется какая-то тайна, тщательно скрываемая, но от этого еще более интригующая. Имеются глухие упоминания, что царевна Софья обвинила царицу Наталью в отравлении брата. После совершения этого злого дела целью Нарышкиной якобы было отстранение от власти болезненного Ивана и возведение на трон собственного сына. Нарышкины же, напротив, винили Софью, потакавшую чревоугодию царя Федора с целью сжить входящего в возраст царя со свету и править за недужного Ивана.

В обвинениях с обеих сторон фигурировал пирог с тутовыми ягодами.

Говорили, что Языков, Лихачевы и Апраксины столкнулся со сторонниками царевича Петра и уговорили угасающего Федора облегчить ссылку Матвеева и Нарышкиных. Утверждали наверняка, что молодая царица Марфа Апраксина слезно умоляла мужа вернуть Матвеева, своего крестного отца.

Вдовая царица Наталья вместе со своей партией деятельно участвовала в розыгрыше власти.

Предвидя кончину государя, многие знатные фамилии и духовенство во главе с патриархом Иоакимом уже готовили переворот для отстранения от законного наследования шестнадцатилетнего царевича Ивана в пользу десятилетнего Петра.

Нырышкины против царевны Софьи

Своей цели Наталья Кирилловна добилась. Боярами, военными чинами, высшими должностными и духовными лицами на царство «сей же час» по смерти Федора Алексеевича единогласно был избран несовершеннолетний Петр. Это был живой рослый мальчик с темными кудрявыми волосами и черными глазами. Секретарь шведского посольства Кемпфер описывал его так: «Лицо у него открытое, красивое, молодая кровь играла в нем, как только обращались к нему с речью» (по-видимому, он сильно краснел). «Своей живостью, быстрой реакцией, любознательностью Петр разительно отличался от вялого и болезненного старшего брата». Эта фраза встречается почти во всех источниках. Есть и более панегирические строчки: «Удивительная красота его поражала всех предстоящих, а живость его приводила в замешательство степенных сановников московских».

Наталья Кирилловна получала полномочия регентши. На ее сторону перетекали особо дальновидные царедворцы.

Но не такова была Софья, чтобы уступить власть.

Опору она находила в своих близких. Князь Василий Голицын и Иван Милославский вовсе не хотели отступить в тень худородных Нарышкиных. Сторону царевны держал и ученый монах, просветитель Сильвестр Медведев. Эти люди верили, что Софья способна на великие свершения, и открыто стали на защиту ее интересов.

Но умных и дальновидных соратников не хватало. Высокообразованный, обладающий несомненными дипломатическими способностями, но мягкий и нерешительный Василий Голицын предпочитал всем перипетиям государственного правления спокойную и удобную жизнь в своем фантастическом по богатству московском доме на углу Охотного Ряда и Тверской. Недаром польский посланник Невиль писал: «Я был поражен богатством этого дворца и думал, что нахожусь в чертогах какого-нибудь итальянского государя».

Хитромудрые братья Толстые, Иван и Петр, изобретали разнообразные возможности передачи власти царевне.

Петр Андреевич Толстой появился при Софьином дворе стольником в бурные дни 1682 года. Стрелецкий бунт против своих заевшихся полковников он повернул против Нарышкиных, крича на народе, что задушен старший царевич Иван. Именно он помог Софье захватить власть.

Выступление стрельцов в пользу царевны Софьи и Милославских лишило царицу Наталью Кирилловну не только двух братьев — Ивана, ведавшего Оружейной палатой, и Афанасия, которых изрубили стрельцы. Ее воспитатель Артамон Матвеев погиб на пиках стрельцов, как и князья Михаил и Юрий Долгорукие, Андрей Ромодановский, Михаил Черкасский, Языковы, Петр и Федор Салтыковы. Отец царицы был насильно пострижен в монахи и сослан в Кирилло-Белозерский монастырь.

Софья одна в самые бурные дни московского восстания оказалась способной отстаивать власть и порядок в государстве, лично говорила с восставшими, обещала им всевозможные уступки, организовала выплату военным огромных сумм денег, принимала разнообразные меры для приведения гарнизона в повиновение правительству, которое оставалось пока бессильным. И это при том, что девушка даже царского рода издревле считалась «зазорным лицом», исключенным из публичной деятельности; царевна вовсе не смела появляться вне узкого круга домашних.

«Правление Софьи началось со всякою прилежностью и правосудием и ко удовольствию народному, так что никогда такого мудрого правления в Российском государстве не было; и все государство пришло во время ее правления через семь лет в цвет великого богатства, также умножились коммерция и ремесла, и науки почали быть латинского и греческого языка… и торжествовала тогда вольность народная», — оценивал ее деятельность князь Куракин.

Царевна Софья, победившая сторона, пошла на компромисс с захудалой родней Петра.

Появилось следующее воззвание: «Дело будет полезно государству, яко единокровные братья два царствуют, — в наступление на Российское государство коего-либо неприятеля всюду готовая будет оборона, исправление будет чинное, аще убо един царь против неприятеля изыдет, другой царь в царстве своем имать пребывати».

Правительница воспользовалась своим положением, распределив роли в управлении страной следующим образом: «Когда же будут из иных государств послы, и к тем послам выходить Великому Государю Царю Петру всея Великия и Малыя и Белыя Руси самодержцу, и противу-де неприятелей войной идти можно ему же, Великому Государю».

Царевна Софья не зря имела репутацию умной женщины. Прежде всего она обуздала слишком амбициозных бояр, возомнивших себя истинными правителями России. Самый главный среди них — князь Иван Хованский, назначенный Софьей в свое время главой Стрелецкого приказа, со своим старшим сыном Андреем — главой Судного приказа — повели себя излишне независимо, вплоть до прямой дерзости. Имея на своей стороне стрелецкую силу, Хованский мог стать фактическим правителем государства. К тому же старый князь решил женить старшего сына Андрея на царевне Екатерине, которая питала к молодому Хованскому явную слабость. Породнившись с царским домом и объявив правительницей Екатерину, Хованский имел бы основания претендовать на престол, в то время достаточно шаткий.

Старинный знатный род, богатство, авторитет давали Хованским вполне реальные шансы.

Софья действовала решительно. Она повелела арестовать обоих князей. В день ангела царевны на берегу речки Вори, у деревни Голыгино (по Ярославской дороге), произошла казнь отца и сына. Обезглавленные тела бросили в соседнее болото.

Народное поверье утверждает, будто сумрачными ночами, когда над болотами поднимается туман, оба Хованских выходят на дорогу и, держа головы под мышкой, кланяются прохожим с просьбой о справедливости. Народ и в самом деле не сохранил о них недоброй памяти.

Царь Петр в это время безмятежно резвился в подмосковном селе Преображенском, не подозревая, что его старшая сестра только что отвела страшную опасность от будущего молодой династии Романовых.

Изредка Петра приглашали в Кремль. Обычно его присутствие требовалось во время приема иностранных послов. Цари Иван и Петр восседали на специально устроенном двойном троне. Сзади, за занавеской, находилась Софья, которая подсказывала братьям, как следует отвечать иностранцам.

Надежда Софьи — стрельцы — часто колебались в своей преданности царевне. Их требовалось все время ублажать.

Стрелецкое ополчение создал Иван Грозный. В стрельцы брали молодых мужчин определенных кондиций — рослых, сильных, пригожих. Они были ударной силой в военное время, а в мирное исполняли функции полиции и пожарной охраны. Жили они в отдельных слободах, пользовались привилегией беспошлинной торговли, служили за ежегодное жалованье. Служба была пожизненной и наследственной.

Одежда стрельцов говорила об их положении. Они носили длинный кафтан, шапку и сапоги единого цвета для каждого полка. Командный состав имел цветные кожаные перчатки и трости.

В середине XVII века численность стрельцов достигала сорока тысяч человек.

Софья сумела обуздать эту силу, взяла реванш в борьбе за власть и некоторое время могла править самовластно. Действительно самовластно, поскольку деятелей, равных ей по решительности и интеллекту, в ее кругу не было.

Наглый, бесшабашно храбрый и безудержно алчный красавец Федор Леонтьевич Шакловитый, мелкий брянский дворянин, приближенный Софьей и получивший от правительницы пост главы Стрелецкого приказа, был ей слепо предан, но не обладал государственным умом и предусмотрительностью. Весь круг приближенных бояр «оставался в сумнительстве» и склонен был скорее наблюдать, чем действовать. Да и характер Софьи исключал всякую слабость и немощь. Подобно Петру, она не умела ждать, все хотела делать тотчас и сама.

Внешность Софьи известна по картине Репина, которую даже современники художника критиковали как абсолютно не соответствовавшую действительности. Существует также популярное описание польского посланника Ле Невилля, представляющее, скорее, политический памфлет. Послушать его — царевна была настоящим чудовищем. Менее известен прижизненный портрет Софьи — женщины с большими глазами, круглым, несколько простоватым, но в целом миловидным лицом, немного напоминающим лицо Петра.

Европейцы изображали ее в немецком платье, и на этой картине она вовсе не выглядит безобразной.

Софья «играла на театре», то есть не стеснялась открыто являть себя для всеобщего обозрения.

Законы Церкви и Домостроя, исконные обычаи русской старины Софья преступила без колебания, отдав сердце князю Василию Голицыну — женатому, с большой семьей. Ее приводило в отчаяние, что избранник нежно любил свою жену, княгиню Авдотью, и хотя откликался на чувство царевны, но завоевывать его приходилось каждый раз заново. Только сила царевниной страсти удерживала мягкого интеллигентного Голицына в орбите этой сильной души.

Борьба с турками и их вассалом крымским ханом являлась условием вечного мира с Польшей, и нарушать его Софья не считала возможным. К тому же еще одна победа укрепляла положение страны и самой царевны, приближая желанный царский венец. Войском, направленным против крымчан, должен был командовать князь Голицын. Иностранные дипломаты сообщали своим суверенам о планах Софьи: после победоносной кампании отослать Авдотью Голицыну в монастырь и обвенчаться со «светом Васенькой».

«Свет мой, батюшка, надежда моя, здравствуй на многие лета! Радость моя, свет очей моих! Мне не верится, сердце мое, чтобы тебя, света моего, видеть. Велик бы мне день тот был, когда ты, душа моя, ко мне будешь! Если бы мне возможно было, я бы единым днем поставила тебя перед собою… Брела я пеша из Воздвиженска. Только подхожу к монастырю Сергия Чудотворца, а от тебя отписки о боях. Я не помню, как взошла: чла, идучи!» — писала любимому царевна.

Планы вершатся исполнителями. Василий Голицын был хорошим дипломатом, но посредственным полководцем. Первый Крымский поход окончился ничем из-за того, что загорелась степь. В поджоге обвинили украинского гетмана Самойловича, перешедшего на сторону турок. На его место был избран Иван Мазепа.

Софья категорически настаивала на повторении кампании. Второй раз Голицын дошел до Перекопа, вступил в переговоры, но затянул их, не рассчитав запасов пресной воды, и уже с полным позором вынужден был вернуться.

В Москве князь убедился, что беда не приходит одна. «В отбытие князя Василия Голицына с полками в Крым, Федор Щегловитый весьма в амуре при царевне профитовал, и уже в тех плезирах ночных был в большей конфиденции при ней, нежели князь Голицын, хотя и не так явно. И предусматривали все, что, ежели бы правление Софьи продолжилось, конечно бы князю Голицыну было от нея падение или б содержал был для фигуры за первого правителя. Но в самой силе и делех был бы упомянутый Щегловитый». Как ни любила Софья пожилого аристократичного Голицына, но, видно, утомила царевну квелая вынужденная любовь князя, а общие заботы и горячая страстность молодого красавца Шакловитого пробудили в ней ответное чувство.

Но чувства чувствами, а государственные дела — прежде всего.

Софья не только закрыла глаза на провал князя Голицына; она старалась превратить его в глазах народа в победоносного героя, осыпала наградами. Царь Иван всенародно благодарил его за службу, жаловал имениями… Напрасно: скрыть неудачу второго Крымского похода оказалось невозможно.

По мере того как рос и мужал Петр, правительница все более ощущала непрочность своего положения. Угрозой всем ее планам были засевшие в Преображенском Нарышкины со своим царевичем. Она бы не остановилась перед физическим устранением сводного брата, но Василий Голицын благоразумно удерживал ее от преступления. Хорошо осведомленный греческий историк Феодози утверждал, что князь советовал Софье «царя Иоанна женить, и когда он сына получит, кой натурально имеет быть наследником отца своего, то нетрудно сделаться может, что Петр принужден будет принять чин монашеский, а она, Софья, опять за малолетством сына Иоаннова, пребудет в том же достоинстве, которое она желает».

По обычаю священной старины, в царские терема свозили дочерей высшей московской аристократии. Закипели страсти придворных честолюбцев. Был ли заранее предрешен выбор или предоставлялся на усмотрение Ивана, неизвестно. Так или иначе, в жены восемнадцатилетнему царю была избрана двадцатилетняя Прасковья из мощного, разветвленного рода Салтыковых. По-видимому, Софья хотела усилить свои позиции, перетянув на сторону Милославских эту знатную фамилию. «Невеста Ивана была высока, стройна, полна. Длинные волосы густыми косами ниспадали на круглые плечи. Круглый подбородок, ямки на щеках, косички, красиво завитые на невысоком лбу, — все это представляло личность интересную, веселую и очень миловидную», — пишет в своей работе, посвященной царице Прасковье, историк М. Семевский.

Прасковья Салтыкова, вступив в царскую фамилию, сразу подчинилась всем требованиям нового положения; зоркий глаз народа, следивший за каждым шагом царской семьи, не подметил за новой царицей ни малейшего отступления от принятых обычаев, что не раз случалось с Натальей Кирилловной и царевной Софьей. Весьма ловко держала себя Прасковья Федоровна среди дворцовых интриг, разыгравшихся страстей, ничем не раздражала сестер и теток своего супруга, умела неизменно ладить с ними.

А что же представлял собой царь Иван? Про него редко рассказывается без прибавления эпитета «слабоумный». Не проводя аналогии, хочется напомнить, что Гамлет тоже считался сумасшедшим. Ивана принято изображать совершенным идиотом, с полуоткрытым ртом, из которого капала слюна, с подслеповатыми глазами, прочими атрибутами дегенерата и различными живописными подробностями, варьирующимися в зависимости от богатства фантазии рассказчика. Однако на сохранившихся портретах Ивана изображен очень красивый молодой мужчина с бледным лицом аскета и большими глазами. По отзывам иностранцев, царь был высок ростом и худощав; независимо от обстоятельств он предпочитал черную одежду, выгодно подчеркивающую его внешность. Его обычным времяпрепровождением были молитвы в собственной молельной или в храмах, которые он усердно и ежедневно посещал. Царь Иван сильно интересовался книжной премудростью, заложенной еще Симеоном Полоцким. Большую часть времени он предпочитал проводить в подмосковной деревне Измайлово, окруженной почти крепостными стенами, с превосходными садами, прудами, охотой, зверинцем и прочими царскими развлечениями.

Отмечали, что он равнодушен к своей красивой полнотелой жене, более того, старается избегать ее. Софья выражала царице Прасковье свою немилость, поскольку после трех лет супружества та не сумела родить ни одного ребенка. Положение несколько поправилось, когда управляющим делами царского семейства был назначен молодой справный молодец Василий Юшкин — за пять лет царица родила пять дочерей, правда две царевны умерли во младенчестве. Но Софье нужен был мальчик. Царевич! А он так и не появился. Правительница вовсе охладела к Прасковье.

Семью царя Ивана Алексеевича принято традиционно противопоставлять семье и настроениям самого Петра; родовое гнездо Романовых село Измайлово — рожденному духу реформ соседнему селу Преображенскому. Такая трактовка была удобна историкам всех направлений: одним она позволяла усилить значение Петра, другим подчеркнуть насильственный характер его преобразований.

Женитьба Петра

Тем временем Петр вошел в возраст. Молодого человека не воспитывали в мысли, что ему предстоит править государством. Он вырос с убеждением, что он царь гонимый и что ему не видать власти и даже не жить, пока у власти его сестра и Милославские. Соответственно, наклонности Петра получили крайне одностороннее направление. «Вся политическая мысль его была поглощена борьбой с кланом Милославских; все гражданское настроение его сложилось из ненависти и антипатий к духовенству, боярству, стрельцам, раскольникам», — писал В. О. Ключевский.

Но пока его позиция никак не проявлялась; Петра знали лишь как командира потешных полков. Кроме военных потех, младший царь пристрастился к пьянству и разврату. Надо было спешно поправлять его репутацию. Царица Наталья и ее советники приняли демонстративное решение женить Петра. Понятно, что ревнивой Нарышкиной нелегко дался подобный шаг. Но тут имелось и еще одно, пожалуй, главное обстоятельство: женатый мужчина не будет нуждаться в опеке старшей сестры Софьи.

Царский брак представлял интерес государственный и был делом исключительно сложным. Нельзя сказать, что имелось мало кандидатур в царицы. Например, одно время обсуждалась возможность женить Петра на княжне Трубецкой. Но слишком близкое родство с Голицыными сыграло не в ее пользу. Другие кандидатуры знатных девушек также были отвергнуты Нарышкиными, комплексовавшими из-за своего «худородия». Наталья Кирилловна как огня боялась невестки княжеской крови. Уж та бы не упустила случая попрекнуть свекровь происхождением.

Поэтому жену Петру искали в домах не особенно знатных, но и не низких, чтобы не стыдно было.

Внимание царицы и ее партии обратилось на многочисленную фамилию Лопухиных.

В «Российской родословной книге» род Лопухиных признан происходящим от Редегиных, якобы потомков убитого князем Мстиславом Владимировичем в 1022 году касожского князя Редеги. Его будто бы второй сын Роман, окрещенный Мстиславом, получил в жены княжну Мстиславну и стал родоначальником дворянских фамилий Глебовых, Лаптевых и Лопухиных. Но потомство Романа после 1022 года не прослеживается; указывается, и то только предположительно, его праправнук в пятом колене Михаил Юрьевич Сорокоум. Праправнук Сорокоумауже более реален: это Варфоломей Глебов-Лапоть. Его сын Василий, прозванный Лапуха, и стал родоначальником фамилии Лопухиных.

«История родов российского дворянства» отвергает происхождение Лопухиных от легендарного Редеги, но считает фамилию уже существовавшей в XV веке.

Представители этой семьи в первых шести коленах не отличались, правда, особенными заслугами до того счастливого случая, когда царица Наталья Кирилловна за личную к ней приверженность не остановила выбор невесты сыну на дочери мелкопоместного дворянина Иллариона Абрамовича Лопухина. А пять братьев Лопухиных составляли большую спаянную силу, которой так не хватало вдовствующей царице. Ведь в ее партию входили в основном родственники Нарышкины, не считавшиеся «дельными» людьми, Апраксины, возвысившиеся через царицу Марфу, и умный, достаточно образованный, говоривший по-латыни, но вечно пьяный князь Борис Голицын, ловко ведущий кампанию против царевны Софьи. О двух других временщиках: брате царицы Льве Кирилловиче и свойственнике обоих царей по бабушке Тихоне Стрешневе — князь Куракин говорил, что первый был человек очень недалекий и пьяный, взбалмошный, но не злой, а второй неглупый, но лукавый и недобрый, «интригант дворовый».

Отец царской невесты был переименован из Иллариона в Федора по имени святыни Романовых, Федоровской иконы, и получил боярство вместе с четырьмя своими родными братьями.

Невеста родилась 30 июня 1670 года в селе Серебрено Мещовского уезда в родовой вотчине бояр Лопухиных. Ее матерью была Устинья Богдановна Ртищева, которая останется с дочерью до самой своей смерти.

Ртищевы не относились к знатным фамилиям и вели свой род от Ослана-Челеби-Мурзы, выехавшего в 1389 году из Орды на службу к московскому князю Дмитрию Ивановичу Донскому. Сын Ослана, Лев Прокопьевич по прозвищу Большой Рот — «Ртище», — и стал главой семьи. Один из выдающихся представителей фамилии, Федор Михайлович Ртищев-старший, сторонился двора, все свое время посвящая наукам и Церкви. Один из первых русских благотворителей, он привечал сирых и убогих, раздавал богатую милостыню. Царь Алексей Михайлович заметил его, приблизил, сделал постельничим. Но юноша не стремился делать карьеру. Он был привержен науке, церковной святости. Из своего скита он создал Спасо-Преображенский монастырь, в котором основал так называемую «Ртищевскую школу». Ее ученики переводили с греческого на славянский язык Библию, Моисеево Пятикнижие и другие богословские труды. Целью Федора Ртищева было «научение словено-российского народа детей греческой, латинской и славянской грамматике, философии и риторике — науке о том, как говорить хорошо, правильно и красиво».

Но насколько забота о собственных интересах и расчетливость отца Федора, Михаила Ртищева, спокойно воспринимались придворным окружением, настолько бескорыстие и безразличие к чинам его сына вызывали бурю негодования при дворе. Его обвиняли в «нарушении православной веры», и неизвестно, как повернулось бы дело, если бы Б. И. Морозов не отвел от Ртищева эти обвинения и оправдал перед царем. Однако против Ртищева выступил Никон, возмущенный его советом не вмешиваться в светские дела. Вопрос вставал даже о физическом уничтожении Ртищева. Но пронесло и на этот раз. Пал Никон, а Ртищев добился перевода своей школы в Москву, в Заиконоспасский монастырь — впоследствии, в 1685 году, она станет ядром Славяно-Греко-Латинской академии. Сам Федор Михайлович до этого не дожил: он умер в 1673 году, сорока восьми лет от роду.

Конечно, тот факт, что родственником Евдокии был выдающийся человек, не доказывает, что и она была женщиной незаурядной. Но то, что эти сведения замалчиваются, наводит на определенные размышления.

Тем более что не принято говорить и о том, что внучатым племянником Евдокии, внуком ее брата Абрама, был модный в свое время поэт Авраам Лопухин, которого ценил и приглашал к сотрудничеству Карамзин.

О детстве, юности и воспитании девушки никаких документальных упоминаний не осталось. Известно, что ее крестили Прасковьей и она была старшей из четырех сестер. При избрании Лопухиной царской невестой она получила новое имя — Евдокия — либо в силу его большей «царственности», либо во избежание путаницы с царицей Прасковьей Салтыковой, женой царя Ивана. Может быть также, что царица Наталья настояла на этом имени в честь своей единственной сестры, которая звалась Евдокией.

Большинство сведений о жизни Нарышкиной и Лопухиной почерпнуты из мемуаров князя Бориса Куракина. Этот представитель одного из самых знатных родов России, блестящий дипломат-полиглот, оставил весьма интересные и эмоциональные воспоминания о выдающихся деятелях своего времени. В 1692 году он женился на сестре Евдокии Ксении. Ксения была на восемь лет младше Евдокии, и в тринадцать лет уже жила с Куракиным «как жена с мужем», поскольку брак князя еще не был решен его бабкой. Но через год четырнадцатилетняя невеста и семнадцатилетний жених обвенчались. Ксения умерла в возрасте двадцати одного года, родив сына Михаила.

Таким образом, Куракин становился свояком Петра, а его сын являлся двоюродным братом царевича Алексея, что в будущем сильно компрометировало бессменного «посла державы Российской».

Но особенно любила Евдокия единственного[9] брата Абрама, который всегда держал сторону сестры и был поддержкой в ее несчастливой судьбе.

С легкой руки А. Толстого Евдокию принято считать невежественной, косной, чуть ли не убогой. Даже о ее выдающейся красоте говорить как-то забывали. Между тем именно красота девушки обратила на себя внимание царицы Натальи Кирилловны, рассчитывающей через более взрослую, чем сын, толковую и во всем покорную себе невестку еще более упрочить влияние на мужавшего царя. В переписке иностранных послов содержатся похвалы внешности Евдокии, хотя нельзя сказать, что она постоянно «была на публике». Но вот в Кремле устраивается огнестрельный праздник с грандиозным ночным фейерверком, и на нем, по воспоминаниям Патрика Гордона, присутствуют «вдовствующая царица Наталья Кирилловна, молодая царица и царевны, сестры Петра и Ивана Алексеевичей».

Сохранившееся изображение Евдокии представляет лицо вовсе не заурядное, отмеченное чувством собственного достоинства. На большинстве портретов она изображена в иноческом платье; по-видимому, они относятся к тому времени, когда власть и корону получил ее родной внук. Но Евдокия в молодости напоминает портрет М. И. Лопухиной, урожденной Толстой, кисти В. Боровиковского.

Она давно прошла — и нет уже тех глаз,

И той улыбки нет, что молча выражали

Страданье — тень любви, и мысли — тень печали…

Но красоту ее Боровиковский спас.

Стихи неизвестного современника относятся к изображению Марии Лопухиной, как и стихи Якова Полонского; но кажется, что писано это о Евдокии:

Так часть души ее от нас не улетела,

И будет этот взгляд, и эта прелесть тела

К ней равнодушное потомство привлекать,

Уча любить — страдать, прощать — молчать.

(Я. Полонский)

В отличие от Петра, впервые увидевшего невесту в день свадьбы, Наталья Кирилловна имела возможность досконально рассмотреть девушку, не раз приглашая ее с собой в «мыльню». И если пристрастная царица осталась довольна статями будущей невестки, та действительно была хороша.

Евдокия по тогдашним меркам была образованна — умела читать и писать. В ее письмах позднего периода обнаруживаются твердость, образность мышления, способность четко выражать свои убеждения.

Традиционный смотр царских невест не был устроен. То ли вторая семья покойного царя не располагала нужными средствами, то ли царица Наталья стремилась женить сына не мешкая.

27 января 1689 года была скромно сыграна царская свадьба. На невесте была легкая сорочка и чулки, красного шелка длинная рубаха с жемчужными запястьями, китайского шелка летник с просторными, до полу, рукавами. На шее — убранное алмазами, бобровое, во все плечи, ожерелье (воротник). Поверх летника суконный опашень со ста двадцатью финифтяными пуговицами, еще поверх — подволока сребротканая, на легком меху, затем мантия, тяжело шитая жемчугом. Пальцы были унизаны перстнями драгоценными, уши оттянуты звенящими серьгами. Коса переплетена множеством лент, на голове высокий, в виде города, венец.

Петр тоже ради подобного случая облачился в традиционную царскую одежду: «платье белое, кафтан верхний камчатой китайской, испод соболий, исподний кафтан камчатой же китайской; ожерелье соболье с запонками яхонтовыми и шитьем золотым, с конторгой (застежкой) рубиновой; на спине и груди — подоплеки узорчатые, шитые шелком и золотом; пояс золотой, осыпанный каменьями, на поясе конторги и калита (кошелек)». Наверное, смуглый черноглазый юноша был очень хорош в богатом белом праздничном платье.

Софья своим присутствием свадьбу не почтила — щедро отсыпала в подарок новобрачному кучу золотых червонцев и отъехала на богомолье.

После венчания и свадебного стола именитые гости проводили молодых в сенник — пристройку без земляного наката на потолке, — чтобы молодые легли спать не под землей, как в могиле. В трех стенах сенника были высоко прорублены цветные окошки. В простенках — тегеранские ковры, пол застелен ковром с птицами и единорогами. В углах воткнуто четыре стрелы, на каждой подвешено по сорок соболей и на острие — калач. На двух сдвинутых лавках, на двадцати семи ржаных снопах, на семи перинах постлана шелковая постель со множеством подушек в жемчужных наволоках, сверху на них лежала меховая шапка. В ногах — куньи одеяла. У постели стояли липовые бочки с пшеницей, рожью, овсом и ячменем.

Родные и гости уселись за стол, выжидая час боевой, когда дружка принесет весть, что у царя доброе свершилось.

«А на утро следующего дня, как это велось обыкновенно, царю и царице готовили мыльни разные, и ходил царь в мыльню, и по выходе из нея возлагали на него сорочку и порты, и платье иное, а прежнюю сорочку велено было сохранять постельничьему. А как царица пошла в мыльню и с ней ближние жоны, и осматривали ее сорочку, а осмотря сорочку, показали сродственным жонам немногим для того, что ея девство в целости совершилось, и те сорочки, царскую и царицыну, и простыни, собрав вместе, сохраняли в тайное место». Уж за соблюдением этой церемонии, детально описанной В. Котошихиным, царица Наталья проследила в точности.

Петр, и в десять лет выглядевший на все шестнадцать, рано познал физиологию любви, получив необходимые навыки на заднем дворе материнской усадьбы. «Задний двор был истинный содом в древнем быту дворян наших. Здесь развращалось молодое дворянство с издетства, без особого усилия, неприметно исподволь. Развратная от совместного сожительства дворовая челядь наперебой старалась угождать всем наклонностям своих молодых господ, будущих властителей, творила в них новые и грязные вожделения, зарождала суеверия и холопские предрассудки, воспитывала, пестовала порок по глупому невежеству, не из расчета».

К услугам Петра были многочисленные дворовые девушки, прачки, скотницы и другие прислужницы. Они не требовали предварительных ухаживаний и приятного обхождения, да царь и не был к этому склонен. Он привык безотлагательно, нахраписто и грубо удовлетворять плотские потребности, сразу же забывая о своей мимолетной подруге. К тому времени он стал завсегдатаем кабаков и других злачных мест, посещая их «для пития и блудства». По-видимому, именно в юности у него сложился идеальный образ женщины: простой, крепкой, необидчивой, не лезущей за словом (часто матерным) в карман, любящей выпить, темпераментной и щедрой на ласку.

Дурные привычки юности сформировали его отношение к женщинам на всю жизнь и, может быть, определили ее неустроенность и последующие разочарования.

Жениться он не хотел, понимая, что брак может стать ограничением его свободы. Однако мать сумела убедить Петра в необходимости создания домашнего очага для продолжения рода и оберега от страшной опасности в лице правительницы Софьи.

Первый месяц брачной жизни был действительно медовым. Современники отмечали, что любовь между супругами была «зело изрядная». Молодая царица, видимо, сумела угодить супругу. Но был ли приятен ей он — нервный, дерганый, громоздкий, ничуть не ласковый, требующий от жены того же, чего хотел и от подневольных женщин, обязанных ему покоряться беспрекословно, — вопрос. Конечно, Евдокия и в мыслях не смела осуждать или оценивать мужа, но разве вольна она была в своих сокровенных чувствах…

В допетровской России «секса не было». С одной стороны, имелась необходимость продолжить род, чтобы было кому передать нажитое; с другой стороны, общение полов почиталось грехом, за который приходилось каяться. Женщина, считавшаяся порядочной, должна была скрывать свои порывы, отбивать перед иконами многочисленные поклоны и как бы противиться греху, но на самом деле угождать воле господина, постоянно поминая при этом Господа.

Воспитанная в патриархальной семье, Евдокия, наверное, слишком часто упоминала о грехе и Господе и не была так раскована, как хотелось Петру. На третий месяц супружества он уже рвался к своим потешным войскам и привычным воинским забавам. Может быть, слегка обиженная, но порядком измученная двухмесячным «медовым месяцем», Евдокия с некоторым облегчением восприняла мужнин отъезд и свободу собственного тела. Молодая женщина чувствовала свою силу и знала, что Петр вернется. Она же готова была любить своего нескладного и безалаберного молодого мужа несколько снисходительно, но верно и преданно.

Не так отнеслась к случившемуся Наталья Кирилловна. Ей показалось, что Евдокия, уверенная в своей притягательности для супруга, смотрела теперь на нее свысока, и царица-мать была оскорблена. Кроме того, неблагодарная «ночная кукушка» не проводила политику свекрови — а ведь для этого ее и взяли в царский терем! — и Наталья Кирилловна обвинила невестку в неумении удержать мужа. К тому же она не оправдала ожидания вдовой царицы и в другом — не забеременела. Вслед за Евдокией при дворе появилось около тридцати Лопухиных обоего пола, не знавших «обращения дворового». Это вызывало раздражение чувствительной к таким вещам Нарышкиной. Наталья Кирилловна «невестку возненавидела и желала больше видеть с мужем в несогласии, нежели в любви», — вспоминал Куракин.

Ненавидеть она умела. Не зря ее называли Медведихой.

Но пока в молодой царской семье ничто не предвещало страшного будущего. Царь и царица вели себя как любые другие молодые супруги. Царская чета любила приезжать в подаренное отцу Евдокии московское село Ясенево, где молодежь развлекалась и веселилась, как это всегда принято у молодежи.

Петр заводит новых друзей

Круг общения Петра не был ограничен только его родными и близкими. Он сам расширил свои горизонты, познакомившись с человеком, которому было суждено сыграть огромную роль в его жизни.

Двадцатилетний Франц Лефорт появился в Москве в 1675 году, послужив перед этим, по его словам, в голландской и французской армиях. Его принято называть женевцем, но это только одна из версий его происхождения. В чине капитана он участвовал в обоих Крымских походах Василия Голицына, но повышения не получил. Судьба свела тридцатипятилетнего Лефорта с Петром, которому было около семнадцати лет. Роста Лефорт и царь были почти одинакового, одинаково любили всяческие удовольствия. «Лефорт понимал его желания, стерег от опасностей, учил видеть выгоды и невыгоды и, казалось, сам горячо его полюбил, постоянно был подле царя не затем, чтобы просить, как все русские, — уныло стукая челом в ноги, — деревенек и людишек, а для общего им обоим дела и общих потех». Существует мнение, что именно женевец приобщил Петра к мужской любви: «Был он как лист хмеля в темном пиве Петровых страстей», — только и рискнул написать А. Толстой.

Бойко, хотя и не в совершенстве владеющий шестью языками, обаятельный и остроумный, всегда богато и изысканно одетый, с прекрасными манерами, Лефорт все более завоевывал расположение Петра. Он стал его учителем «красивой жизни» — в их общем понимании. Он обладал способностью «денно и нощно» пребывать в забавах, общаться с дамами и беспрерывно пить. Лефорт мог перепить даже Петра и оставаться вполне вменяемым и даже презентабельным. «Он обладал обширным и образованным умом, проницательностью и присутствием духа, невероятной ловкостью в выборе лиц, ему нужных, и необыкновенным знанием могущества и слабости главнейших частей Российского государства. В основе его характера лежали твердость, непоколебимое мужество и честность». Главными жизненными интересами Лефорта являлись война и женщины; любовные победы он заносил в особый список. Свою жену он отправил из Москвы в Киев, где та жила сама себе хозяйкой. Из его одиннадцати законных детей выжил только один сын — Андреас. Но Лефорт признавал двадцать пять своих внебрачных потомков и не отказывал им в помощи. Женевец был исключительно открытым и доброжелательным человеком. Его добрый нрав уравновешивал и часто успокаивал приступы злобы и раздражительности царя. Впоследствии именно Лефорт удержал Петра от казни царевны Софьи. Князь Куракин в своих воспоминаниях называл Лефорта «человеком забавным, роскошным, дебошаном французским».

Сильное впечатление производило и жилище Лефорта: большое каменное здание в итальянском вкусе, с превосходно обставленными комнатами и фантастическим количеством серебра. Здесь были по тому времени великолепные комнаты и большая зала с богатыми обоями. «Там стояли два громадные леопарда, на шейной цепи, с распростертыми лапами, опиравшимися на щиты с гербом, и все это было сделано из литого серебра. Потом большой серебряный глобус, лежащий на плечах Атласа, из того же металла, и, сверх того, множество больших кружек и другой серебряной посуды». В дом входили по лестнице с правой и левой сторон. Как часто взбегал по этим лестницам Петр! Дом Лефорта служил ему парадным филиалом его собственного. Там он любил принимать иностранных послов, устраивать дружеские попойки. Бывало, Петр и Лефорт не просыхали неделями.

Князь Яков Долгорукий привез Петру из Европы астролябию. Царь долго мечтал о ней, но, получив, не знал, что с ней делать, как применять. Наверное, он долго кричал и буйствовал, пока приближенные Натальи Кирилловны не нашли молодого голландца Тиммермана, который вроде бы мог обращаться с этим прибором. У Тиммермана Петр почерпнул множество разрозненных и неглубоких фактов, касающихся артиллерийской науки и строительства укреплений. Но эти обрывочные сведения разбудили любознательность царя. Он хотел знать все на свете, все охватить, все попробовать и «гораздо с охотою начал учиться арифметике».

Сохранившиеся тетради Петра показывают, насколько плохо он был обучен: с трудом выводил буквы, не знал правил тогдашнего правописания, писал «по выговору», между двумя согласными постоянно подозревал «ъ», перевирал иностранные слова и термины. Таким и останется его письмо до конца жизни.

Гораздо больше, чем классные упражнения в письме и счете, юного царя привлекали практические занятия.

Вместе с Тиммерманом Петр отыскал в сарае английский полусгнивший ботик, принадлежавший еще дяде царя Михаила, Никите Романову. Петр решил восстановить его.

Заботы о флоте, как известно, очень занимали правительство царя Алексея Михайловича. Одно время он загорелся мыслью построить на Каспийском море свой флот — это открыло бы русским купцам дорогу в Персию, предоставило бы возможность торговать с Индией. Первая эскадра Каспийского флота, состоявшая из корабля «Орел», яхты, двух шлюпок и одного челнока, была построена в селе Дединове на Оке, недалеко от Коломны. Царский «флот» был доставлен на астраханский рейд, но был захвачен и сожжен Степаном Разиным. Мысль о постройке кораблей была наследственным преданием Петра и прочно утвердилась в кругу, где он воспитывался. Находка ботика имела далекоидущие последствия.

Другим иностранцем, оказавшим большое влияние на формирование личности Петра, был Яков Вадимович Брюс. Он был дальним потомком знаменитого Роберта Брюса, героя Шотландии. Роберт Брюс отстоял независимость страны от Англии, и его род царствовал в этой гордой стране до тех пор, пока не пресеклась главная мужская линия дома и престол не перешел к Роберту Стюарту, мужу Марджори, старшей дочери одного из Брюсов.

Яков Брюс, в котором, по его выражению, «текла кровь королей», был блестяще образован, хотя свои знания приобрел самостоятельно. Щеголь, любящий и умеющий носить дорогую «эксклюзивную» одежду, знающий толк в хороших вещах, Яков Брюс не отказывал себе во вкусной пище и добром вине. Однако он избегал шумных застолий высшего офицерства, был умерен в еде и питье, не интересовался женщинами сомнительного поведения. Он даже в походах не прерывал своих научных занятий астрономией, переводами, расчетами наиболее рационального веса порохового заряда и в целом был самым просвещенным соратником Петра. Преданный сподвижник царя, шотландец лютеранин в то же время сохранял дистанцию между собой и окружением суверена.

Брюс женился на благородной девушке из Немецкой слободы Маргарите фон Мантейфель, называемой в Москве Марфой Андреевной. Супруги проявляли друг о друге трогательную заботу, вместе занимались воспитанием двух своих дочерей.

В отличие от других приближенных царя, Брюс предпочитал Петербургу Москву, где в стенах Сухаревой башни составлял эликсиры живой и мертвой воды и говорил со звездами. Эти непонятные другим занятия создали Брюсу репутацию колдуна и чернокнижника.

Впоследствии Брюс был замечен в хищениях казенных денег, но Петр простил этого неординарного человека, привлекавшего его своей одаренностью и необычностью.

17 сентября 1688 года царь впервые посетил дом «служилого иноземца» Патрика Гордона (в России его называли Петром Ивановичем) и с тех пор стал его частым гостем. Положительный и немного педантичный, постоянно бодрый духом, шотландец принадлежал к младшей линии одного из могущественнейших кланов Шотландии, убежденных католиков. Гордоны сражались против Оливера Кромвеля за короля Карла. В своей мужской половине клан Гордонов заметно поредел. Впоследствии его представители за особую верность династии Стюартов удостоились герцогского титула. Не все Гордоны стали герцогами, но все последовательно и твердо придерживались католической веры. Ревностный сторонник Стюартов, верный слуга Римской церкви, Патрик Гордон после казни короля Карла I оказался не у дел. Младший сын небогатой старинной фамилии, он должен был зарабатывать пропитание своей шпагой. Судьба немало поносила его по свету: Англия, Швеция, Польша, наконец, Россия. Он служил Алексею Михайловичу, затем его детям — царям Федору и Ивану, царевне Софье. Почуяв, откуда ветер дует, шотландец перешел от правительницы к ее юному брату. Этот переход решил участь царевны. Именно Гордон стал первым и главным военным советником Петра. Но и в чужой поначалу стране он был верен своим убеждениям. Первый в России католический собор был основан и сооружен в 1694 году благодаря хлопотам Патрика Гордона. Он находился в районе современного Старокирочного переулка и до наших дней не сохранился.

«Благоразумие, зрелая рассудительность во всем, заботливость украшали Гордона. Не гордясь своей известностью и отличаясь любезностью и приятностью обращения, Гордон сумел привлечь на свою сторону московитов, по природе своей недоброжелательных к иностранцам и враждебно относящихся к их славе», — писал секретарь австрийского посольства И. Г. Корб.

Общение с Гордоном, утверждают некоторые историки, заменяло Петру чтение книг, поскольку шотландец-то читал много, получая газеты и книги из Западной Европы. Впрочем, называется даже одна (!) книга, которую царь совершенно точно прочитал: «Фейерверочное искусство». Упоминаются еще две книги известного своей ученостью немецкого полковника-ландскнехта Вертмюллера, которые Гордон подарил царю: это «Зерцало коменданта» и «Пробный камень инженера». Но читал ли их царственный приятель Гордона, неизвестно.

Да и некогда ему было читать!

Переворот Медведихи

В начале августа 1689 года в Кремле были найдены подметные письма и схвачены «гулящие» люди, якобы злоумышлявшие на правительницу Софью. Царевна подозревала в злом умысле Нарышкиных. Даже из уст опытного дипломата Голицына временами вырывалось сожаление, что «медведиху» Наталью Кирилловну не убили с ее родичами в 1682 году: «Если бы в то время уходили, ничего б не было».

Был арестован стольник Петра Плещеев и двое «потешных», но никаких доказательств их причастности к заговору найти не удалось. Через несколько дней, в ночь с 7 на 8 августа, некий человек,[10] прибежавший в Преображенское, сообщил о вооруженных людях, засевших в кустах с намерением убить Петра — конечно, с повеления царевны Софьи. Неясно, как «некий человек» прозрел намерение вооруженных людей — вряд ли они оповещали всю округу о своих планах. Но царь ужасно испугался. В одной рубахе, без штанов, босой, он спрятался в роще неподалеку от дворца. Верный Меншиков принес ему одежду и привел коня. Вместе они помчались в сильно укрепленный монастырский комплекс — Троице-Сергиевскую лавру. Петр так боялся за свою жизнь, что не успел подумать о любимой матери, сестре и молодой жене. Обе царицы и царевна без помех отправились к нему в Троицу на следующий день.

Некоторые авторы, желая нагнать драматизма, пишут, что у Евдокии от волнения случился выкидыш и царская чета потеряла первенца. Но серьезные исследователи не упоминают о таком происшествии, поскольку сроки рождения царевича опровергают подобные спекуляции.

Итак, Софья осталась в Кремле, Петр засел в Троице.

Царь Иван, как мог, поддерживал сестру: из собственных рук угощал вином и водкой сторонников Софьи, служилых иноземцев и царедворцев. Когда Петр потребовал выдачи главы Стрелецкого приказа Шакловитого, Иван отказал посланному братом полковнику.

Но все было напрасно.

Очень скоро началось перемещение знати на север. Приближенные покидали правительницу. Даже патриарх Иоакинф, посланный царевной для мирных переговоров, остался в лавре. По мнению А. Буровского, причины ясны. «Софья и Голицын — это реформы, это движение. А Петр — это стоящая за ним Медведиха с ее кланом людей не идейных, умственно не крупных, совсем не рвущихся что-то делать. В самом Петре ничего абсолютно не позволяло разглядеть будущего преобразователя». С таким выводом трудно согласиться. Не стоит все высшие классы россиян тем самым косвенно обвинять в тяготении к косности и застою. Скорее всего, попросту сыграла роль приверженность традициям: есть девка-царевна, почему-то присвоившая себе привилегии правительницы, и есть молодой, крепкий женатый батюшка-царь — его и следует держаться.

Скоро Троицко-Сергиевский монастырь со всеми посадами и окрестностями стал более походить на шумную и многолюдную столицу, нежели на тихую обитель иноков. Сюда царь повелел приехать своей тетке Татьяне Михайловне с двумя сводными сестрами Петра, наиболее к нему лояльными. Съезжались духовенство и некоторые сановники. Архимандрит Сильвестр с братией переселился в служебные избы, очистив гостям своим кельи.

Иван хотел мира, умолял патриарха о милосердной помощи, просил сестру и брата, чтобы помирились, боялся большой крови.

Оставаясь за крепкими стенами Троицы, Петр отправил брату Ивану письмо с решением устранить Софью от власти. «Государь братец, настоит время нашим обоим особам Богом врученное нам царство править самим, понеже есьми пришли в меру возраста своего, а третьему зазорному лицу, сестре нашей, с нашими двумя мужескими особами в титле и расправе дел быть не изволяем».

По общему мнению, Петр к этому посланию руку не приложил: текст письма был составлен сторонниками вдовствующей царицы по ее приказанию.

Софья терпела крах по всем направлениям. Был схвачен, подвергнут пытке и казнен ее последний «галант» Федор Шакловитый.

Поскольку пытка и кнут представляли собой неотъемлемые и любимые инструменты управления Петра Великого, следует описать их подробно.

Пытка в Российском государстве конца XVII века внешне уступала чудовищным изобретениям церковных и светских властей Западной Европы. Отечественный застенок был лишен большей части технических приспособлений, удовлетворявших садистским наклонностям инквизиторов и их протестантских коллег. В хорошо звукоизолированном каменном помещении-подклете к потолку был подвешен блок с веревками, которыми обвязывали закрученные назад руки пытаемого. За кисти рук несчастного поднимали к потолку — вешали на дыбу. Между связанных ног ему продевали бревно, на которое палач прыгал, чтобы руки пытаемого вышли из плечевых суставов и он был растянут между полом и потолком. Затем по указанию ведущего допрос заплечных дел мастер брал в руки кнут, плетенный из полос жесткой кожи, иногда для большей эффективности усаженный металлическими остриями. Удар наносился так, чтобы кнут-длинник обвился вокруг тела и содрал широкую полосу кожи с мясом практически до костей. Кроме того, пытаемого можно было жечь огнем или прикладывать к его телу кусок раскаленного на углях металла, но эти дополнительные средства обычно оказывались излишними. Подозреваемые часто «признавались» уже при виде кнута и дыбы — это называлось «расспросом у пытки». Мало кто из сильных и привычных к опасностям людей продолжал отрицать возводимые на них обвинения после пяти или десяти ударов длинником.

После пытки лишились голов и другие друзья и сторонники царевны. Женщина больших страстей, умевшая тонко чувствовать и сопереживать, Софья ощущала их боль как собственную.

Василий Голицын стараниями двоюродного брата Бориса сохранил жизнь. Но «за все его вины великие» государи Петр Алексеевич и Иван Алексеевич указали «лишить его чести и боярства и послать с женой и детьми на вечную ссылку в Каргополь. А поместья его, вотчины и дворы московские и животы отписать на себя, великих государей».

Сильвестр Медведев бежал, но был опознан и после правежа казнен.

Софья в конце сентября была заключена вместе со своей единомышленницей, царевной Марфой, в Новодевичий монастырь. Царь Иван не сумел защитить сестер. Но он был практически отодвинут от власти; ему оставили только приличествующее содержание и некоторые декоративные функции.

Оказавшись в монастыре, Софья прежде всего беспокоилась о «братце Васеньке». Она ухитрилась переслать ему в ссылку письмо и большую сумму денег — едва ли не большую часть того, чем сама располагала. А он не только не искал встреч с Софьей, но уверял, что не знал ни о каких планах переворота, а против ее венчания на царство и вовсе возражал, «что то дело необычайное».

После казней и заточения сестер Петр вновь вернулся к своим потешным забавам. В деле управления страной он очень полагался на свою мать, слабую и невежественную Наталью Кирилловну. По свидетельству Куракина, «правление оной царицы было весьма непорядочное, и недовольное народу, и обидимое, и в то время началось неправое правление от судей, и мздоимство великое, и кража государственная».

Петр не имел к этому никакого отношения: до самой смерти матери он не был допущен к государственным делам.

Добившись своей цели, Наталья Кирилловна передала в храм Святого Николая на Маросейке древнегреческую икону X века в драгоценном окладе. Теперь царицу видели только величественной милостивицей, всемогущей вершительницей судеб, шествующей или принимающей государственные решения в окружении почтительных советников. Она действовала с помощью трех бояр, патриарха Иоакинфа и на все согласной Боярской думы.

В регентство царицы Натальи брату ее Льву, начальнику Посольского приказа, совсем пустому человеку, подчинены были почти все министры, кроме Тихона Стрешнева, министра военного и внутренних дел. Князь Борис Голицын, глава Казанского приказа, по выражению князя Куракина, правил всем Поволжьем «так абсолютно, как бы был государем», и весь этот край разорил. Но он рассматривал свое удаление от двора, хоть и на хлебную должность, как ссылку — Нарышкины не простили ему заступничества за Василия Голицына. Несколько сдерживал этот разгул дядька царя Ивана, Петр Прозоровский, который ведал государственной казной и являл собой редкий в то время тип честного человека.

Годы правления Натальи Кирилловны остались в истории как время «наибольшего падения первых фамилий, а особливо имя князей было смертельно возненавидено и уничтожено», когда всем распоряжались господа вроде Нарышкина и Стрешнева.

Правление Нарышкиной представлялось современникам эпохой реакции против реформаторских стремлений Софьи.

А царица Евдокия все чувствовала правильно. Петр действительно к ней вернулся. И 19 февраля 1690 года на свет появился царевич Алексей. Радости Петра не было предела. Он ликовал, не мог усидеть на месте, бегал, кричал от счастья, целовал Евдокию и мать. Сжимая хрупкие плечи жены, он чувствовал к ней такую же любовь, как в первый медовый месяц.

Рождение престолонаследника было отмечено в Москве грандиозным празднеством, которое происходило в Кремле. После торжественной литургии сразу в трех соборах — Успенском, Архангельском и Благовещенском — ликующий Петр в Передней палате угощал думных и ближних людей «кубками фряжских питий», а московское дворянство, стрелецких полковников, дьяков и богатых купцов — водкой. Правда, скоро он умчался к своим потешным друзьям — пить, гулять и веселиться. Измученная Евдокия тоже была счастлива: она выполнила свой долг перед мужем и государством и упрочила свое положение, даровав стране наследника.

Но опасность подстерегала Евдокию с другой стороны. Исходила она из Немецкой слободы.

Судьба избирает Анну Монс

Алексей Толстой убедительно изобразил жизнь иностранцев в России за высокой стеной в собственном мирке, практически изолированном от остальной Московии, написав, что так повелось «издавна». Это «издавна» стало литературным штампом, расхожим заблуждением. Известная исследовательница Петровской эпохи Нина Молева доказывает, что на протяжении всего XVII века Немецкой слободы на Кукуе, у села Преображенского и любимого дворца Петра I, попросту не существовало. Сгоревшая дотла в пожаре 1611 года, она оставалась пепелищем вплоть до 1662 года, когда эти земли начали раздаваться под застройку преимущественно иностранцам. Наверное, новая Немецкая слобода действительно производила впечатление на попавшего туда москвитянина. Но и между Тверской-Ямской и Малой Дмитровкой располагалась «испокон веку» слобода собственно Немецкая. У Воронцова поля — Иноземская, которая еще в 1638 году имела 52 двора. У старых Калужских ворот — Панская. На Николо-Ямской — Греческая. В Замоскворечье — Татарская и Толмацкая, где издавна проживали переводчики. А в появившейся после взятия Смоленска Мещанской слободе, где селились прежде всего выходцы из польских и литовских земель, уже в 1648 году, через 12 лет после основания, насчитывала 692 двора. Таким образом, каждый седьмой житель Москвы являлся иностранцем.

Иностранцы селились повсюду, и никакие стены их от москвичей не отделяли. Немцами же их называли россияне оттого, что многие не могли изъясняться на русском языке, были «немыми».

Московскому государству постоянно требовались военные специалисты. Затруднений с их приглашением на русскую службу не было, поскольку в Европе только что закончилась Тридцатилетняя война и многие профессиональные вояки остались без дела. Две трети вновь отстроенной слободы занимали офицеры. В зависимости от чина был поставлен порядок получения ими земли. Генералам и штаб-офицерам давалось в пересчете на наши меры 4000 квадратных метров, обер-офицерам — 2250, офицерам — 750, капралам и сержантам — 400. Всем же остальным, кто не имел в Москве двора, — всего 240 квадратных метров, и этот закон соблюдался очень строго.

Некий Иоганн Монс, или Монсон, уроженец города Миндена в Вестфалии, немало поколесил по свету, прежде чем осесть в Москве. Его отец, авантюрист, называвший себя потомком знатного фламандского рода де ла Круа, поменял несколько европейских стран, считался золотых дел мастером, но потом оказался в Риге уже в качестве виноторговца. Оттуда в поисках лучшей жизни он с семьей перебрался в Московию. Иоганн к тому времени уже женился на Модесте, или Матильде (в Москве ее звали Матреной Ефимовной), Могерфляйш. Он продолжал дело отца — торговал вином и содержал остерию. Супруга его была, что называется, «женщиной с запросами». М. И. Семевский отмечал ее «вечное недовольство своим достатком, ненасытную алчность новых и новых благ, заискивание у разных новых лиц, умение найти себе покровителей».

Знакомство семьи с Францем Лефортом открыло перед Монсами новую перспективу.

Возможно, матушка Монс имела с любимцем царя короткую связь и пользовалась его поддержкой, чтобы поправить положение семьи, погрязшей в долгах. После смерти Иоганна кредиторы отобрали мельницу, хорошо еще, что дом с остерией остался за вдовой. Ей приписывали властность, хитрость и расчетливость, но женщине поневоле приходилось проявлять подобные качества, оставшись с четырьмя детьми на руках: дочерьми Модестой и Анной-Маргаритой и сыновьями Филимоном и Виллимом. Все дети (кроме Филимона, о котором практически нет сведений; возможно, он рано умер) сыграли большую роль в жизни и судьбе Петра.

Вскоре Лефорт обратил внимание на младшую дочь Матрены Ефимовны Анну и стал ее любовником. Мать не возражала. Напротив, она стремилась извлечь выгоду из красоты своих дочерей. Она прививала им хорошие манеры, справедливо полагая, что женственность только выигрывает от умения достойно себя вести. Но особенно много внимания заботливая мать уделяла обучению обольстительного обхождения с мужчинами и всем тем многочисленным приемам кокетства, которыми так хорошо владела сама. Многие историки называли ее не матерью, а сутенершей.

Неизвестно, какие чувства испытывала Анна к Лефорту. Надо полагать, красивый, ловкий, остроумный швейцарец, всегда любезный и нарядный, был ей приятен. Но надежд на брак не возникало — на девушке без имени не женятся. Кроме того, он был прочно женат на Елизавете Суге, дочери генерала Франца Буктовена, двоюродной сестре супруги другого любимца Петра, Патрика Гордона. А мечтой обеих девиц Монс было приличное замужество за состоятельным и добрым почтенным человеком. Желательно не очень старым, но чудеса случаются редко.

Может быть, желание угодить возлюбленной и пристроить ее старшую сестру Модесту побудило Лефорта привести в дом Монсов своего молодого друга — русского царя.

Петр всегда стремился к новому: знаниям, странам, лицам. Любознательность царя вошла в историю и действительно была одной из самых заметных черт его характера. Немецкая слобода явилась новым и интересным приключением. Он словно попал в иную страну, увидел других людей, не похожих на его неотесанных подданных. Аккуратные нарядные домики, ровные дорожки, розовые кусты под окнами — сколько раз описывали глубокое впечатление, произведенное на Петра европейским укладом жизни слободы. Для него там устраивались пиры и фейерверки, с ним беседовали о войне и политике, торговле и культуре.

Но как же сначала было неуютно в этом незнакомом месте молодому самодержцу! Ведь другой заметной чертой царя была характерная для плохо воспитанных людей чудовищная, почти болезненная застенчивость. Стесняясь, он становился угрюмым, еще более грубым и заносчивым. Какой шок он испытал, увидев не то что непокрытые головы иностранок, но голые руки, плечи, низкие декольте! И это были не блудницы, а честные замужние женщины! По прошествии многих лет, уже одержав славную победу под Полтавой, сделав Россию значительной силой в Европе, Петр так и не избавился от своей досадной стеснительности.

К. Валишевский, описывая пребывание императора во Франции, рассказывает, как тот не считался ни с титулами, ни с чьим-то старшинством, доводил до слез принцесс нарочитым пренебрежением, везде демонстрировал чувство превосходства и не проявлял никакой «учтивости» — исключительно «от робости и застенчивости», поскольку по мере привыкания к людям его недостаток вежливости сгладился. Принимая приглашения, переходя из дома в дом, «царь научился прекрасно держать себя даже с дамами».

Пока же Петр «держать себя с дамами» не умел. Вполне возможно, что в окружении пышных юбок, блестящих локонов, соблазнительных бюстов, круглых локотков и других невиданных прелестей он даже не сразу научился распознавать отдельные фигуры. Наверное, сначала, как всегда, он закрывал лицо руками, бормоча «Не Moiy смотреть», но скоро освоился. Иностранки произвели на него огромное впечатление. Модеста Монс проявила к нему благосклонность. Однако Петру этого было мало. Появились некая дочь ювелира Батгихера и пылкая Елена Фадермрехт, недурно знавшая по-русски. Ее имя сохранилось в истории благодаря письмам, которые она писала царю, когда тот отправился в военные похода, называя его «свет мой дорогой, мой обожаемый, чернобровенький, черноглазенький». Но увлечение иностранками не отбило у Петра охоту развлекаться с московскими служанками и блудными девками. Недаром лейб-медик Вильбуа говорил, что «в теле его величества сидит, должно быть, целый легион бесов сладострастия».

Царица была недовольна загулами мужа в Немецкой слободе. Общение с иностранцами, нехристями, еретиками и развратниками, вызывало у набожной Евдокии сильное раздражение, которое она не боялась высказывать мужу. В ответ он называл ее дурой, и все шло по-прежнему.

Мало-помалу в очаровательном венке кукуйских прелестниц Петр различил самый красивый цветок — Анну Монс. Она была его ровесницей и появилась на свет в одном с ним 1672 году. Правда, относительно года ее рождения существуют и иные мнения: не исключено, что она родилась на три года позже, в 1675 году. Мы никогда не узнаем, как она выглядела: ни одного изображения Анны не сохранилось. Авторы исторических романов изображают ее кто роскошной голубоглазой блондинкой со всем набором традиционных блондинистых прелестей: водопадом светлых волос, алебастровой кожей, нежно-розовым румянцем и слабо развитыми умственными способностями. Кто, наоборот, знойной брюнеткой с жгучими черными очами, пышными формами, сладострастными алыми устами и коварными замыслами.

Все-таки, наверное, Анна была черноволосой — этому женскому типу Петр оставался верен всю жизнь: ни разу его выбор не пал на женщину со светлыми волосами. Но в любом случае надо полагать, что девушка выгодно выделялась на общем фоне московских иностранок, раз такой искушенный ловелас, как Лефорт, избрал ее своей постоянной привязанностью. Остались обрывочные свидетельства того, что она «влюбляла в себя, сама того не желая», и что, увидев ее, невозможно было не полюбить.

Некоторые современные авторы утверждают, что Анна была куртизанкой, вывезенной Лефортом из-за границы специально для проведения влияния иностранной партии на царя, что она успешно и осуществила.

Многие историки называли ее образованной, умной и только потом уже — веселой, бойкой на язык. Но немало и таких, кто приписывал Анне мещанство, глупость, суеверность и жадность.

Зная предпочтения Петра, можно попытаться воссоздать ее нрав и характер. Вряд ли она отличалась избытком образованности — сам Петр этим не страдал и в женщинах ценил совсем другие качества. Наверняка он не любил и умных женщин: «мужемудрая» сестрица Софья Алексеевна со своим умом чуть было не лишила его короны, да и теперь в Новодевичьем представляла постоянную опасность. Но вряд ли умная Анна демонстрировала свой ум, понимая, что девушке-глупышке легче живется.

Анна знала, что красива и желанна, в силу этого держалась свободно, была живой и остроумной. Это очень импонировало болезненно застенчивому Петру. Скорее всего, девушка хорошо танцевала и пела — Матрена Ефимовна наверняка снабдила дочерей этим сильным оружием для улавливания мужских сердец. Артистические таланты не трогали царя, равнодушного ко всем проявлениям культуры, но вызывали восхищение окружающих. Этого не мог не заметить наблюдательный Петр. По-видимому, девушка хорошо усвоила уроки матери и демонстрировала любезность и хорошие манеры. Это делало ее особенно привлекательной. Но в то же время она могла иногда становиться этаким бесенком, с чертовщинкой, кружа слабые мужские головы и разбивая сердца.

Что касается суеверий, то в России в Петровскую эпоху они были широко распространены не только в низших слоях общества или в женской среде. Государственные мужи и суровые военачальники одинаково панически боялись сглаза или ворожбы. В арсенале борьбы с политическими или личными врагами присутствовали заговоренные травы, ядовитые коренья, наведение порчи. И напротив, для «присушивания» существовали особые обряды и наговоры, имелись проверенные специалисты.

Любимец нескольких царей Андрей Безобразов, заметив охлаждение к себе со стороны царя Алексея Михайловича, прибег к помощи колдунов. Про то проведали, Безобразова схватили, пытали, приговорили к смерти, но в последний момент заменили казнь пострижением и ссылкой.

Почему бы и Анне не верить в общепризнанные средства? Правда, не встречается никаких документальных упоминаний, что она этими средствами пользовалась.

Насчет жадности и алчности, приписываемых Анне, однозначные и прямолинейные суждения опрометчивы.

Имея сердечного друга — щедрого Лефорта, — она все-таки согласилась стать любовницей Петра. Можно предположить, и этот мотив часто выдвигается в качестве причины, что старый любовник ее об этом попросил с целью упрочить свое влияние на царя. Но это влияние и так было неоспоримым. Скорее всего, жизнелюб Лефорт не считал верность возлюбленной такой уж обязательной. Тем более что с Петром его связывали особые отношения. Могла получиться такая забавная любовь втроем…

Конечно, девушка взвесила все возможности и решила дерзнуть. Более кокетливая, чем влюбленная, она рассчитывала легко приручить молодого дикаря.

Мать и сестра были ее вдохновительницами и наперсницами. Наверняка в немецкой колонии хорошо знали о великих фаворитках Людовика XIV — Монтеспан и Ментенон, перед которыми трепетали министры и посланники; о Марии-Казимире, обольстительной Марысеньке, покорившей могучего ратоборца Яна Собеского; о всемогущей графине Козель, метрессе Августа Сильного. А сколько других примеров возвышения фавориток было известно в истории! При этом Анна вовсе не рассчитывала занять место Евдокии Лопухиной. Скорее, она надеялась на собственное обогащение и возвышение своих родных, к которым была сильно привязана.

Итак, она стала любовницей царя. Это не значило, что Петр ее боготворил, осыпал цветами, бриллиантами и делал приятные сюрпризы. Не таков был этот человек. Используя Анну, как он привык использовать женщин, грубо, бесцеремонно, эгоистично, он отнюдь не баловал ее подарками. Он не изменил образа жизни и по-прежнему вел битвы с «Ивашкой Хмельницким», то есть предавался неумеренному пьянству, курил, дрался, орал, запускал «огненные потехи», менял во время оргий случайных женщин. Однако постепенно Петр начинал испытывать к Анне все большую привязанность сначала как к источнику удовольствий, потом ощущая какие-то другие, несвойственные его натуре чувства. Пустячные поначалу презенты становились все дороже. Царь выделял Анну среди всех других женщин, она стала занимать в его жизни достаточно большое место.

Наталья Кирилловна не раз высказывала свое неудовольствие увлечением сына. Выговаривать Петру было небезопасно, и царица вымещала гнев на Евдокии, не сумевшей привязать мужа. Вместе с тем царица-мать с некоторым злорадством отмечала частые загулы сына в Немецкой слободе и не настаивала на его постоянном пребывании с семьей. Отношения свекрови и невестки становились все более неприязненными. Царь всегда принимал сторону матери — современники единодушно признавали, что он был необычайно к ней привязан. Ради нее он участвовал в бесполезных, с его точки зрения, парадных выездах. «Царь ехал на величавом черном коне; платье на нем было из золотой парчи, самой великолепной; верхний кафтан был испещрен множеством узоров различного цвета, а на голове у него была высокая красная шапка, на ногах же желтые сапоги. Конь его в богатейшей упряжке покрыт был прекрасным золотым чепраком, а на передних ногах его блестели серебряные кольца шириной в четыре пальца».

О сыновьей любви свидетельствуют его теплые сердечные письма — издалека:

«1693 августа 14.

Гасударыне моей матушке царице Наталье Кириловне. Изволила ты писать ко мне с Васильем Соймоновым, что я тебя, государыню, опечалил тем, чт(о) о приезде своем не отписал. И о том и ныне подлинно отписать не могу, для того что дажидаюсь караблей; а как ане будут, о том нихто не ведает, а ожидают вскоре, потому чт(о) болше трех недель отпущены из Амстердама; а как оне будут, и я искупя, что надабет, поеду тот час день и ночь. Да о едином милости прошу: чего для изволиш печалитца обо мне? Изволила ты писать, что предала меня в паству Матери Божией; и, такова пастыря имеючи, почто печаловать? Тоя бо молитвами и претстателст(в)ом не точию я един, но и мир сохраняет Господь. За сем благословения прошу.

Недостойный Петрушка».

«1693 сентября 8.

Вседражайшей моей матушке царице Наталье Кириловне. Изволила ты, радас(ть) моя, писать, чтоб я писал почаще; и я и так на всякую почту приписаваю сам, толко виноват, что не все сам. А что, радость моя, скорым путем не натселся, и ты, пожалуй, своею печалью не натсади меня. А я, слава Богу, кроме сего натсажать себя иным не стану и поеду по мере не замешкаф; а Андурския (Гамбургские) карабли еще не бывали. По сем, радасть моя, зравствуй, а я малитвами твоими жиф.

Petru(s)».

Привязанность к матери не мешала рядом с ней открыто тяготиться ее опекой и наставлениями, откровенно игнорировать все ее просьбы. Он даже не счел нужным приехать на встречу с персидским шахом, о чем в письме умоляла его мать. На письма же Евдокии он и вовсе не отвечал. Она писала ему, как пристало честной московской мужней жене: «Государю моему радости, царю Петру Алексеевичу. Здравствуй, свет мой, на множество лет! Просим милости, пожалуй, государь, буди к нам из Переслав ля не замешкав. А я при милости матушки жива. Женишка твоя Дунька челом бьет».

«Лапушка мой, здравствуй на множество лет! Да милости у тебя прошу, как ты позволишь ли мне к тебе быть? И ты пожалуй о том, лапушка мой, отпиши. За сим женка твоя челом бьет».

«Предражайшему моему государю-радости, царю Петру Алексеевичу. Здравствуй, мой свет, на многие лета! Пожалуй, батюшка мой, не презри, свет, моего прошения: отпиши, батюшка мой, ко мне о здоровье своем, чтоб мне, слыша о твоем здоровьи, радоваться. А сестрица твоя царевна Наталья Алексеевна в добром здоровьи. А про нас изволишь милостью своей памятовать, и я с Алешенькою жива.

Женка твоя Дунька».

Наталья Кирилловна скончалась внезапно в возрасте 43 лет 25 января 1694 года. 22 января Гордон занес в свой дневник запись о болезни Натальи Кирилловны.

До того она не жаловалась ни на какие недуги, не обращалась ни к врачам, ни к народным целителям. Вернувшись из Архангельска, где положил начало русскому флоту, Петр нашел мать слабой, больной и испуганной. Она долго разговаривала с Петром наедине — многие полагали, что именно тогда царица открыла Петру тайну его рождения. Петр, простившись с ней, в порыве горя умчался к себе в Преображенское. «Странным кажется, — замечает, рассказывая об этих событиях, М. Погодин, — как Петр, видя свою мать умирающею, оставил ее и уехал. И здесь обнаруживается его своеобразный характер: он не хотел или не мог дождаться двух-трех часов и удалился. Может быть, она была без памяти или страдала сильно, и Петру было слишком тяжело видеть эти страдания. Но все-таки сыну оставлять умирающую мать — противно чувству».

Известие о кончине Натальи Кирилловны Петр получил, веселясь на крестинах.

Горе царя проявлялось, как всегда, бурно: он выл, крушил все вокруг себя, кусал себе руки и пил, пил…

Впрочем, на похороны матери он не пришел. За гробом в «печальном смирном платье» шли царь Иван Алексеевич и царевны-падчерицы. Лишь на третий день в одиночестве Петр посетил место ее успокоения.

Любому некрасивому поступку Петра его поклонники умеют придать какой-то глубокий сокровенный смысл. Оказывается, отсутствие сына при погребении матери — это вызов замшелой старине, заявка на грядушие преобразования; запоздалый визит на ее могилу — всего лишь нежелание являть свою скорбь прилюдно.

А чтобы развеять скорбь, тем же вечером ужин у Лефорта в компании обворожительной Анны.

Покорение Азова

Однако никакая женщина не могла отвлечь Петра от его амбициозных планов.

Лефорт увлек царя идеей о большом путешествии в Европу. Тщеславный швейцарец желал продемонстрировать всем европейским дворам свое значение при молодом царе московитов. Но явиться надменным европейцам просто как правитель огромной, но дикой Московии Петр не желал. Требовалась какая-нибудь громкая победоносная кампания.

Недавно татары разорили на Украине город Немиров, увели в плен тысячи мужчин и женщин, захватили всех лошадей. Мазепа, новый гетман, видя слабость России, опасно сблизился с Польшей. Франция вела переговоры с султаном, чтобы добиться защиты Святых мест. Султан Ахмет II не счел нужным известить о своем приходе к власти двух царей слабой нации, хотя оповестил всех остальных глав европейских государств.

Еще в 1691 году иерусалимский патриарх Досифей обратился к правителям Русского царства: «Вы ради Святых Мест и единого православия чего не бодрствуете, не отгоняете от себя злых соседей? Вы упросили Бога, чтобы у турок была война с немцами, а теперь такое благополучное время, а вы не радеете. В досаду вам турки отдали Иерусалим французам и вас ни во что не ставят; смотрите, как смеются над вами; ко всем государям послали грамоты, что воцарился новый султан, а вам не пишут ничего. Татары крымские — горсть людей, а хвалятся, что берут у вас дань, а как татары — турецкие подданные, то, выходя, что и вы турецкие подданные. Много раз вы хвалились, что хотите сделать и то, и другое, а все оканчивалось одними словами, а дела не было никакого…»

С кончиной царицы Петр стал главой нарышкинской партии и самостоятельным правителем. Наверное, все четыре года он держал в уме предлог к войне. Теперь пришла пора вспомнить об этом обращении. 20 января 1695 года на постельном крыльце Кремлевского дворца был сказан московским служилым людям, дворянам и стрелецким головам государев указ собираться в поход «для промысла над Крымом».

Начался первый Азовский поход.

Трудно представить, что Петр самостоятельно разработал план похода. Скорее всего, эту мысль ему подсказали военные советники из иностранцев — по-видимому, Гордон.

В этом трагическом предприятии царь вел привычную жизнь: с попойками, куражом и девками. Но между этими занятиями и проигранными боями он находил время, чтобы писать письма сестре Наталье — и Анне. Анна отвечала царю не собственноручно, а через секретаря: она не умела писать по-русски. Письма были выдержаны в подобающем стиле, подписаны — «ваша слуга». Иногда она посылала Петру маленькие посылочки: «четыре цитрона и четыре апельсина», извиняясь, что не смогла достать больше. Тут же она просила царя подарить ей какую-нибудь волость «для многолетнего здравия царевича».

Просьба была не ко времени. Армия задыхалась, истекала кровью, упершись в ненавистные рыжие стены Азова. Турки заблаговременно усилили гарнизон крепости и основательно укрепили ее стены. Понеся большие потери под стенами Азова, русская армия возвращалась назад в Москву. В качестве трофея вели единственного пленного турка.

Австрийский дипломат Отто Плейер ехал через месяц тем же путем, каким шла петровская армия. Он записал в своем дневнике: «По дороге я видел, какие большие потери понесла армия во время своего марша, хотя и не преследуемая неприятелем; нельзя было без слез видеть, как по всей степи на протяжении 800 верст лежали трупы людей и лошадей, наполовину объеденные волками».

Тем не менее, используя уроки Софьи, правители устроили возвратившимся войскам торжественную встречу. Царя Ивана оторвали от его благочестивых занятий и заставили благодарить участников похода за верную службу. Был устроен благодарственный крестный ход.

«Петр не упал духом, но вдруг вырос от беды и обнаружил изумительную деятельность, чтобы загладить неудачу», — отмечал самый расположенный к Петру русский историк Соловьев.

С. М. Соловьев являлся придворным летописцем династии Романовых. Каждый год он выпускал новый том своей истории России. Каждый том благосклонно принимался царствующим домом. Прекрасно владеющий пером умный человек мог любое непотребство властителей представить как простительную детскую шалость, любое поражение как трамплин для будущей победы, любую подлость — как блестящий дипломатический маневр. Что, собственно, от него и требовалось.

Соловьеву вторит известный военный историк П. О. Бобровский: «Начинание молодого царя в военном деле не было благословлено успехом. Враждебные Петру люди поднимали головы, это ведь не то, что кораблики строить, под Кожуховом тешиться, с немцами пировать. Но эта самая неудача обнаружила в юном государе великого человека. Она подняла в нем силы, удвоила, утроила в нем энергию, чтобы загладить неудачу и упрочить успех второго похода».

С лихорадочной поспешностью, без всякого соблюдения технологических требований царь принялся за постройку под Воронежем флота. Вырубались вековые дубравы, древесина мокла и гнила под дождем и снегом, рассыхалась от солнца и ветра… Под торопливыми топорами запуганных плотников возникали корабли для Азовского моря.

Петр постигал все, «относящееся до морского дела, и был превосходным капитаном, изрядным лоцманом, добрым матросом и умелым плотником. Сие тем паче достойно всяческого уважения, что от рождения страдал он сильнейшей водобоязнью и в детские годы не мог без дрожи во всем теле даже переехать через мост и приказывал затворять в карете деревянные ставеньки. Однако природная смелость и сила духа позволили ему возобладать над сей слабостью», — писал Вольтер в своей «Истории Карла XII, короля Швеции, и Петра Великого, императора России». Действительно, до четырнадцати лет Петр испытывал непреодолимое отвращение к морю. Теперь же он слышал, как быстро рассекаемая вода плескалась под килем, и ощущал нечто подобное тому, что ощущаешь, влетая слишком высоко на качелях или катаясь с горы. Быстрота, с которой неслась лодка, захватывала дух, вид необозримого морского пространства, величественного и устрашающего, давил на грудь. Победа над собою относительно врожденного отвращения его к воде была одержана.

Построив первый русский Донской флот, Петр назначил Франца Лефорта его командующим. Царь понимал, что у адмирала представления о флотском деле весьма туманны: он всего лишь некоторое время жил на берегу Леманского озера. Поэтому он подобрал своему фавориту помощников для командования только что построенным флотом. Первым заместителем Лефорта, или вице-адмиралом, был назначен состоящий на русской службе итальянский полковник Лима. Весь его морской профессионализм заключался в том, что у себя на родине в Венеции он был гребцом на галерах. Контр-адмиралом стал Балтазар де Лозьер, флотская подготовка которого сложилась из вояжа в качестве пассажира из Персии в Россию по Каспию и Волге.

Петру необходимо было ехать в Москву: 29 января скоропостижно скончался царь Иван. Еще три дня назад он слушал литургию в дворцовой церкви и собственноручно угощал придворных. Свидетельства о том, что он уже давно был парализован, плохо согласуются с крестным ходом на Москву-реку, который царь совершил за три недели до смерти. Но не подлежит сомнению, что он долго и тяжело болел.

Петр стал самодержцем, единственным государем российским.

Это событие изменило и статус Евдокии, и положение Анны Монс.

Евдокия официально возвысилась над Прасковьей Салтыковой, вдовой старшего царя Ивана, сумевшей родить только трех дочерей. Царь испытывал к племянницам и невестке, умевшей ему угодить, теплые чувства, что делало Прасковью персоной весьма значительной. Скорее всего, Петр благоволил ей из-за отсутствия у нее мужского потомства. Ведь, роди Прасковья сына, он обладал бы преимущественными правами на отчий престол перед детьми младшего брата и перед ним самим.

С Евдокией же государь все больше расходился. Из человека полезного и приятного она перешла в разряд назойливых и докучных. После смерти царевича Павла в 1693 году детей у царицы не было. Правда, на эти годы пришлась закладка флота в Архангельске, смерть Натальи Кирилловны и Кожуховские потешные маневры; почти год царь провел в Азовском походе, а перед этим деятельно к нему готовился. Но ведь можно было выкроить немного времени для законной жены.

Семейное счастье супругов было поколеблено и происшествием с родным дядей царицы, Петром Авраамовичем Лопухиным. Обвиненный в краже казенных денег, он был пытан Петром, который не пожалел дядюшку супруги.

Родственные чувства Евдокии страдали, ее гордость и самолюбие были уязвлены, и она не всегда могла сдержать упреки.

Она знала об увлечении мужа немецкими девками с самого начала — слухи в Москве переносились мгновенно. При нечастых встречах с Петром царица не могла себя сдержать и устраивала сцены ревности, упрекала мужа в жестокости, пренебрежении. Однако, остыв и поразмыслив в разлуке, писала ему нежные письма, предлагала приехать к нему, звала к себе, продолжала называть «светом очей, лапушкой». Ей нужны были дети, сыновья и дочери, но обида не позволяла смирить себя и хотя бы для видимости подделаться под вкусы и пристрастия мужа, как это делала хитрая и дипломатичная царица Прасковья. Та, будучи женщиной старых понятий, старого образа жизни и привычек, религиозная по-старинному, постоянно умудрялась угождать Петру путем целого ряда уступок, быстрым исполнением его воли, заискиванием у людей, пользующихся его расположением.

Евдокия же, сознавая, что ее супруг — самодержец, в то же время считала его несносным сумасбродным мальчишкой. Он бежал от нее, от упреков и слез туда, где было уютно и свободно: в Немецкую слободу, к Анне.

Сына Евдокия растила в любви к отцу, и Алексей тоже писал — трогательно и почтительно (с шести лет его начали учить грамоте): «Государю моему батюшку, царю Петру Алексеевичу, сынишка твой Алешка, благословения прося, и челом бьет. Прошу у тебя, государя-батюшки, милости: пожалуй, государь-батюшка, отпиши ко мне про свое многолетное здоровье, чтобы мне, государь-батюшка, слыша про твое многолетное здоровье, радоваться. Изволишь, государь-батюшка, милостью своей напаметовать, и тетушка и матушка в добром здравии, и я молитвами твоими при милости их жив. Сын твой Алексей бьет покорно челом».

Хотя отношения Петра с царицей сильно охладились, речь о разрыве пока не шла. Царь исправно отмечал именины жены; по поводу дней рождения и именин мужа Евдокия устраивала праздники в Измайлове, у царицы Прасковьи, куда любил приезжать Петр. Она ставила крестьянам пиво и вино, подавала нищим милостыню. Царская семья выходила в сад, подолгу там гуляла, кормили рыбу в прудах, сзывая ее на корм колокольчиком.

Забавы такого рода менее всего отвлекали Петра от засевшей, как заноза, идеи отвоевать Азов. Сложно было собрать желающих под знамя второго Азовского похода. К 1 декабря всем «стольникам, стряпчим, дворянам московским и жильцам великие государи приказали быть на своей, великих государей, службе». Холопам, изъявлявшим желание повоевать с турками, тут же давали вольную.

С новым войском, с построенными в Воронеже кораблями дело под Азовом пошло веселее. Петр носился по судам и траншеям, сам наводил орудия на город, не страшась появляться на виду у неприятеля.

Царевна Наталья Алексеевна тревожилась за брата, в письмах просила поберечь себя, не подходить близко к стенам города, ощетинившихся дулами. Петр шутливо отвечал: «По письму твоему к ядрам и пушкам близко не хожу, а они ко мне ходят. Прикажи им, чтоб не ходили. Однако хотя и ходят, только по ся поры вежливо».

Писать царице Евдокии Петр не считал необходимым.

Не с ней он советовался об организации триумфальной встречи в Москве: в этом деле советчиками выступали сестра и Андрей Виниус. Начитанная Наталья Алексеевна была незаменима при изобретении торжеств и чествований победителей на римский манер. Царь вникал во все детали готовящейся церемонии и сам определил место, где следовало построить триумфальную арку. Это сооружение достигало десяти метров в высоту, было разукрашено фигурами и текстами из античной литературы и истории. Здесь были представлены и Геркулес, и Марс, и картины, изображавшие взятие Азова, и разнообразные надписи, объяснявшие недогадливым суть аллегорий.

Осенью население столицы стало свидетелем небывалого зрелища. На смену церковной торжественности с молебнами и колокольным звоном пришел чисто светский праздник. Вереница принаряженных воинов, пеших и конных, двигалась через всю Москву. В честь главнокомандующего боярина Шейна и адмирала Лефорта у триумфальной арки декламировали стихи. Царь следовал за Лефортом в черном немецком платье и в шляпе с белым пером.

Все царевны, обе царицы и их окружение присутствовали на церемонии. Здесь же в окружении жителей Немецкой слободы находились Матрена Ефимовна и Анна Монс — пока еще как одна из многих.

Пышность встречи победителей не соответствовала реальному значению одержанной победы. Это была дань вкусам царя, которые почти не изменились за всю его жизнь.

Многие, в том числе и царица Евдокия, не в должной мере выражали ликование. Это злило царя и еще больше разводило его с женой.

Тем не менее клан Лопухиных строго следил, чтобы в отношении Евдокии соблюдался необходимый дворцовый церемониал и царица с сыном получали достойное содержание. У них в руках был главный козырь: царевич Алексей. Как мать престолонаследника Евдокия являлась сильной фигурой. Многие заискивали перед ней, предусмотрительно полагая, что при такой жизни, какую вел царь, возможны всякие неожиданности.

Но особенно сильно почувствовала изменение отношения к себе окружающих Анна. Только слепой мог не заметить все усиливающееся благоволение к ней царя.

На пожертвования Петра в Немецкой слободе была возведена каменная кирха. Во дворе кирхи специально для лютеранки Анны выстроили дом. В народе Анну стали называть «кукуйской царевной». Она в еще большей степени, чем раньше, служила проводником милостей государя; ее слово значило очень много. Анна выступала в качестве посредника при решении разнообразных дел, ходатайствуя перед царем, к великому неудовольствию Меншикова, на чью монополию она посягала. Ее просьбы никогда не встречали отказа.

Если нелюбимая жена Петра могла стать источником чинов и званий в неопределенном будущем, Анна являлась им сейчас.

Но, может быть, обе женщины испытали тайное облегчение, когда царь, неутомимый, как застоявшийся жеребец, и такой же нежный, освободил их от своего общества и отправился в Европу.

Петр удивляет Европу

Второй Азовский поход был триумфален, турки посрамлены.[11] Россия получила «Азов, город белый каменный». Теперь не стыдно было явиться в чужие страны.

Великое посольство выехало из Москвы 10 марта 1697 года. Оно держало путь в Голландские штаты, туманный Альбион, в столицу Священной Римской империи Вену, в Данию, к курфюрсту Бранденбургскому, в Венецианскую республику, к папе римскому. С посольством убывал инкогнито и сам царь, значившийся десятником Петром Михайловым.

Плохим предзнаменованием для Евдокии явилось нежелание царя проститься с ней и царевичем перед отъездом. Этого требовали как придворный этикет, так и простая вежливость. Но Петр пренебрег и родственными чувствами, и требованиями приличия.

Имеется большое количество исследований и монографий, в которых авторы на момент европейского путешествия Петра приписывают ему великие планы преобразования России. Стало историческим штампом мнение, что Петр родился с мыслью о реформах, не думал ни о чем, кроме преобразований, и с детства считал их своим историческим предназначением.

Однако «громадье» планов измышлено задним числом: Петр никаких конкретных и четких планов в то время не строил, тем более ничего подобного не писал. При изучении его деяний появляется впечатление, что царь действовал как Бог на душу положит, как кривая вывезет. У него довольно долго не было заметно взгляда на себя как на Преобразователя. Он просто делал то, что подсказывала ему минута, не затрудняя себя предварительными соображениями и отдаленными прогнозами.

Официально обозначенная цель — найти союзников для войны с Турцией — кажется надуманной, поскольку он легко от нее отказался. В Европу Петр направился, чтобы людей посмотреть и себя показать, удовлетворить свое непрекращающееся стремление к новизне да отдать в учение дворянских недорослей. «Секретная же миссия заключалась в том (чтобы украсть науку у Западной Европы), чтобы все лучшее вызнать, все полезное перенять или переманить к себе. Лучше я не могу выразить тех наставлений, которые Петр дает в своих инструкциях. Это была настоящая воровская экспедиция (рекогносцировка) за западной наукой», — писал В. О. Ключевский.

Великое посольство ценно тем, что благодаря воспоминаниям незаинтересованных наблюдателей можно получить непредвзятые характеристики о характере и пристрастиях царя, его внешности, манерах, поведении — до этого, кроме изустной молвы, таких документов было очень мало.

Вот Великое посольство числом 250 человек подъезжает к Риге, в то время столице шведской Ливонии. 40 лет назад его отец царь Алексей Михайлович осаждал Ригу. Петр, может быть, забыл об этом, но шведы помнят. Царь едет инкогнито, но рассчитывает на почетную встречу. Увы, комендант города граф Дальберг сказывается больным, чтобы избежать личных сношений с московитами. «Мы изображаем, что не знаем о присутствии среди них царя», — пишет Дальберг Карлу XII. Миссию, которую подобало разместить во дворце, расселяют по простым домам. «Русские влезают на возвышенные места, чтобы оттуда исследовать обстановку, спускаются в рвы, чтобы исследовать их глубину, зарисовывают основные укрепления», — сообщает он далее и запрещает непрошеным гостям приближаться к крепости.

Петр в ярости. «Здесь мы рабским обычаем жили и сыты были только зрением», — обижается он.

Это негостеприимство царь припомнит, когда начнет Северную войну.

Некоторую компенсацию за обиду в Риге приносит пышный и радушный прием в Митаве. Правящий герцог Курляндии Фридрих-Казимир из старинного дома Кетлеров — личный друг Лефорта. Они вместе состояли на голландской службе и бок о бок сражались против французов.

В отличие от негостеприимной Риги, в Митаве для них везде держат открытый стол и развлекают игрой на трубах. Курляндский барон Бломберг поражается: «Повсюду это были пиры, на которых чрезмерно пили, как будто его царское величество был вторым Бахусом. Я никогда не видел таких питухов… несомненно, эти излишества воспрепятствуют успехам замыслов, ради которых предпринято путешествие».

Курляндский герцог засыпает царя подарками, в их числе топор для палача лучшей стали.

Из-за непогоды Петр вынужден задержаться в Митаве на несколько дней. Скрывая нетерпение, он ходит по кабакам вместе с портовыми матросами и беспрерывно пьет. Но, в общем, он доволен Фридрихом-Казимиром. За сына этого правителя в будущем царь выдаст свою племянницу.

Кенигсберг, столица Бранденбурга. Сюда, несмотря на штормящее море, Петр добирается на корабле раньше своих спутников, двигающихся сухопутным гутем. В ожидании посольства он берет уроки артиллерийского дела у признанного мастера полковника фон Штернфельда и получает от него сертификат «превосходного бомбардира и опытного осмотрительного фейервейкера».

Он посещает курфюрста Фридриха III Бранденбургского. Курфюрст, с одной стороны утесняемый шведами, с другой — поляками, ищет дружбы с «царем московитов». Обстоятельства вынуждают Петра нанести визит принцессам: супруге Фридриха Софии и дочери Софии Шарлотте Ганноверской. Конечно, знакомясь с дамами, он закрывает лицо руками: «Не могу говорить».

Мать: «Царь очень высокого роста, лицо его очень красиво, он очень строен. Но наряду со всеми выдающимися качествами, которыми наделила его природа, следовало бы пожелать, чтобы его вкусы были менее грубы… Он нам сказал, что сам работает над постройкой кораблей, показал свои руки и заставил потрогать мозоли, образовавшиеся на них от работы». «Если бы он получил лучшее образование, это был бы превосходный человек, потому что у него много достоинств и бесконечно много природного ума».

Дочь: «Что касается до его гримас, то я представляла их хуже, чем нашла, и не в его власти справиться с некоторыми из них. Заметно также, что его не научили есть опрятно, но мне понравилась его естественность и непринужденность, он стал действовать как дома».

Петру представляют сына Софии Шарлотты, наследника английского престола Георга Людвига. Царь не проявляет к мальчику внимания.

Совсем освоившись, Петр зовет одного из своих карликов, чтобы позабавить принцесс. Увы, кривляние шута не производит ожидаемого впечатления. Царь пинком прогоняет его.

Ничем иным, кроме как анекдотом, не может быть якобы высказанное Петром замечание о жестких спинах немок. Уж наверное, в Немецкой слободе женщины носили корсеты, о чем Петр знал не понаслышке.

В пути царь получает известие о смерти доблестного победителя турок, польского короля Яна Собеского, и выборах нового польского монарха. Претенденты — французский принц Конти и саксонский курфюрст Август II. Россия поддерживает Саксонию. Петр приказывает Ромодановскому стать войском на польской границе.

Голландия. Соотечественник прислал из России описание царя: «Высокого роста, голова трясется, постоянно машет правой рукой, с бородавкой на правой щеке». По этим приметам его легко узнают.

Один местный житель свидетельствует: царь «проявлял необыкновенную любознательность и часто спрашивал о том, что значительно превышало познания тех, к кому он обращался с расспросами. Его тонкая наблюдательность и особый дар понимания не уступали его необыкновенной памяти. Многие поражались особой ловкости его в работе (плотника), которой он превосходил даже более опытных людей».

После нескольких месяцев работы на верфи Петр получил еще и сертификат, в котором назывался «прилежным и разумным плотником» и «досконально изучил морскую архитектуру и составление планов».

Великое посольство въезжает в Амстердам. В нем на второстепенных ролях — Петр, в кафтане, красной рубахе и войлочной шляпе. Он не хочет привлекать к себе излишнего внимания. Но, запросто общаясь с мастеровыми и простонародьем, с образованными людьми проявляет крайнюю застенчивость и даже страх перед их любопытными взглядами. Его стеснительность часто неудобна для окружающих. Необходимо пройти через зал, полный депутатов. Петр требует, чтобы депутаты встали и повернулись спиной. Голландцы возмущены. Они согласны встать, но не будут поворачиваться к нему спиной! Находчивый Петр остроумно выходит из положения: поворачивает парик задом наперед и, закрыв лицо «накладными волосами», выбегает из зала.

Голландия нравится Петру, но ни на ее помощь в войне с османами, ни на вербовку голландских специалистов рассчитывать не приходится. Везде отказ.

Если не считать обширных познаний о жизни обитательниц улицы красных фонарей, успехов немного.

Диссонансом всей свежей и яркой европейской действительности звучит письмо царицы Евдокии: «Предражайшему моему государю, свету радости, Царю Петру Алексеевичу. Здравствуй, мой батюшка, на множество лет! Прошу у тебя, свет-милости, обрадуй меня, батюшка, отпиши, свет мой, о здоровьи своем, чтобы мне, бедной, в печалях своих порадоваться. Как ты, свет мой, изволил пойтить, и ко мне не пожаловал, не отписал о здоровье ни единой строчки. Только я, бедная, на свете бесчастная, то не пожалуешь, не пишешь о здоровьи своем. Не презри, свет мой, моего прошения. А сестрица твоя, Наталья Алексеевна, в добром здоровьи. Отпиши, радость моя, ко мне… И я с Алешенькою жива».

Только досаду, раздражение вызывает у Петра это жалкое письмо, желание не думать о постылой семье, забыть, освободиться…

Совершенно новое впечатление — анатомический театр. Петр присутствует при вскрытии и испытывает сильное возбуждение. В помещении лежит препарированный труп ребенка. Он так мил, что царь не может удержаться, чтобы не поцеловать его в губы. Двое спутников не разделяют его энтузиазма — царь приказывает им рвать зубами мышцы какого-то трупа.

В продолжение медицинской темы Петру попадается на глаза цирюльник, вырывающий у страждущих больные зубы. Петр воодушевлен.

Эти случайные медицинские впечатления в будущем явятся для многих его подданных источником немалых мучений и даже смерти.

Из Голландии посольство отправляется в Лондон для встречи с Вильгельмом III, представителем новой Оранской династии.

Родственник Стюартов по женской линии, он недавно получил английскую корону через брак с королевой Марией II Стюарт, дочерью свергнутого Иакова И. Петр ощущает свое превосходство «природного», а не выборного государя. Личная королевская яхта и три линейных корабля сопровождения, посланные английским монархом, принимаются царем как должное.

Немного неловко проходит общение с королем, когда тот является с визитом к «московитскому» монарху. Мартышка, купленная Петром в Голландии и свободно перемещающаяся по покоям царя, прыгает на голову Вильгельма III. Выходит конфуз. Лондонский двор утомлен причудами царя, который принимает короля полуодетым.

Почти все свое время Петр посвящает изучению кораблестроения, знакомится с техникой изготовления часов и чеканки монет. Он посещает Гринвичскую обсерваторию и известного математика Фергарсона. Победа! Фергарсон готов переехать в Россию.

Табак в России до Петра считался «богомерзким зельем», и его пользователи подвергались жестоким наказаниям: их били кнутом, вырывали ноздри. Когда закурил сам царь, преследование курильщиков прекратилось. Петр сначала объявил продажу табака казенной монополией, а затем, находясь в Лондоне, продал эту монополию английским купцам.

Поселенные в дом достопочтенного Джона Эвелина, Петр и его спутники практически разоряют жилище: двери и окна выбиты и сожжены, обои разодраны или загажены, мебель сломана, дорогие паркетные доски выломаны, картины пробиты пулями: каждый нарисованный персонаж служил мишенью; грядки в саду вытоптаны, как будто здесь квартировал целый полк. Эвелин заставляет полицейских составить протокол. Нанесенный ущерб оценен в 350 фунтов стерлингов. Эта сумма беспрекословно выплачивается Эвелину из царской казны.

Король Вильгельм приглашает царя присутствовать на заседании парламента. Застенчивый Петр соглашается наблюдать заседание только из слухового окна на крыше здания, где его никто не увидит. Это дает повод одному остроумцу заметить, что он «видел редчайшую вещь на свете: короля на троне и императора на крыше».

Придворные дамы наперебой стремятся очаровать русского царя. Но для них он неуловим. Ему нестерпимо хочется попробовать ярмарочное чудо: женщину-великаншу ростом более двух метров восьмидесяти сантиметров. Петр свободно проходит под ее поднятой рукой, не наклоняя головы.

Епископ Вернет, которому поручено познакомить царя московитов с достопримечательностями Британии, отзывается о нем так: «Это человек весьма горячего нрава, склонный к вспышкам гнева, страстный и крутой. Он еще более возбуждает свою горячность пристрастием к водке… В нем нет недостатка в способностях; он даже обладает более обширными сведениями, нежели можно ожидать при его недостаточном воспитании и варварском образовании… Особую наклонность он имеет к механическим работам; природа, кажется, создала его скорее для деятельности корабельного плотника, чем для управления великим государством».

Договорившись о благосклонности модной актрисы королевского театра Летиции Кросс, царь после свидания разочарован и отказывается платить. 500 гиней — огромная сумма, и полученное сомнительное удовольствие не стоит того. Приближенные вынуждены увещевать его выполнить обязательства, как дама выполнила свои. Неуместная прижимистость может быть дурно истолкована. Царь и Летиция расстаются, недовольные друг другом.

Никому нет дела до планов русско-турецкой войны. В Европе назревает Война за испанское наследство.[12] Эта война будет продолжаться тринадцать лет: с 1701 по 1714 год. Поводом к войне послужила смерть бездетного испанского короля Карла II из династии испанских Габсбургов. Французский «король-солнце» Людовик XIV выдвинул претензии на Испанию от лица своего внука Филиппа, чьей бабушкой являлась испанская инфанта. Но другая ее сестра была выдана в австрийский дом, и Австрия желала получить Испанию для себя. В дележе обширных, хотя и захиревших владений испанской короны столкнулись Франция и противостоящая ей коалиция в составе Австрии и могучих морских держав: Англии и Голландии, большинства германских государств, Дании и Португалии. Война за испанское наследство отвлекала силы противоборствующих стран от конфликта России и Швеции на северо-востоке Европы.

Недалеко от Вены назначен марш имперских войск: московское посольство останавливают. Петр взбешен подобным унижением, но сдерживается. Каким немолодой император Леопольд I Габсбург между тем не спешит принять своего русского «коллегу».

«Он не кажется здесь вовсе таким, каким его описывали при других дворах, — сообщает о Петре испанский посол, — но гораздо более цивилизованным, разумным, с хорошими манерами и скромным». Скорее всего, оттого, что императора он еще почитает как божество.

Наконец, встреча состоялась. Не знакомый с политесом Петр нарушает весь складывавшийся столетиями придворный церемониал Габсбургов и импульсивно целует императору руку. Свидание не заканчивается каким-либо результатом. Не привыкший к тонкостям дипломатии русский царь не понимает, что происходит. Петр в бешенстве. Разгоряченный, он выбегает в сад, мчится к пруду и, найдя там лодку, лихорадочно гребет руками. Придворные потрясены.

Тем не менее Австрия заключает с Турцией мирный договор.

Последняя надежда Петра — Италия. Венеция, исконный враг Турции, непременно должна вступить в союз с Россией. Опыт венецианских корабелов будет бесценен при строительстве нового русского флота. Посольство готовится к отправлению в Венецию, но в тот день, когда Петр садится в карету, приходят вести из Москвы: восставшие стрельцы идут к столице. Царь в панике, он принимает молниеносное решение — возвращаться на Русь.

19 июля 1698 года русское посольство оставляет Вену.

Бешеная поначалу скачка прерывается известием о подавлении стрелецкого бунта. Можно немного расслабиться и оглядеться.

В Раве Русской Петр встречается с творением рук своих, польским королем Августом II Саксонским, монархом, весьма заметным на европейском политическом небосклоне. Перед коронацией в Кракове Август поклялся вернуть Речи Посполитой Лифляндию и Ригу.

Все время своего правления Август стремился привлечь шляхту пышностью своего двора. Его страсть к роскоши и строительству не знала предела. Эта слабость и странность, подобно поискам жизненного эликсира, ради которого к королю имели доступ шарлатаны и аферисты всех стран, а также огромное количество любовниц прославили Августа гораздо больше, чем его государственные деяния. Даже прозвище Сильный не имело отношения к его заслугам: просто он был физически очень сильный человек. Этот правитель был одним из самых просвещенных монархов, имел обо всем здравое суждение и большой дар проникать в сущность дела; он обладал необыкновенной ловкостью и энергией, был прилежен и трудолюбив, как простой человек, когда он хочет чего-то достичь; кто не видел его в различных обстоятельствах, тот не может представить себе, как мастерски он умел притворяться и лицемерить; он быстро все усваивал, сообразуясь со своей точкой зрения. Кроме того, он был хорошим полководцем, отменно рисовал планы местности, сидя верхом на лошади, был сведущ в фортификации, в осаде и обороне крепостей; отдавал разумные распоряжения и приказы и, наконец, в совершенстве знал артиллерийскую науку». Елизавета Орлеанская (Лизелотта Пфальцская) открыто осуждала Августа и оставила нелестное его описание. Сестра Фридриха Великого Вильгельмина Байретская, автор интересных мемуаров, хвалила его общительный характер, дружелюбный, доверительный стиль поведения, но осуждала неразборчивость в связях: по ее словам, у Августа было 354 внебрачных ребенка.

Такого союзника за неимением лучшего выбрал себе Петр на долгие годы.

Пятнадцать дней Петр и Август проводят, предаваясь удовольствиям, доходящих до излишеств, поскольку царь, «желавший цивилизовать свой народ, сам никогда не мог подавить в себе опасные наклонности к пьянству и разврату». Между развлечениями саксонец внушает Петру, что для России гораздо перспективнее господство над Балтикой, нежели владение южными морями.

Если не получилась война с Турцией, можно повоевать против Швеции.

У России в то время был только один порт для торговли — Архангельск, да и тот замерзающий. На Россию, писали немецкие историки, Швеция надела намордник. Вытерпеть такое было невозможно. К тому же Петра скверно приняли в Риге — это ли не повод к войне?

К тому времени переехать в Московию согласились люди бывалые и воинственные — всего 640 человек. С ними, да еще с потешными войсками не страшно было начинать войну со шведами.

В ноябре был оформлен союз России с саксонским курфюрстом. Оба государя решили «имети войну обще против короны свейской за многие их неправды». Петр планировал отвоевать захваченную шведами русскую территорию — Ижорскую землю — и присоединить Карелию. Август обязался начать военные действия в 1699 году, Петр — после заключения вечного мира с турками.

Господство Швеции на Балтике осуществлялось за счет Дании, Польши и России. Поэтому было бы наивно предполагать, что они не воспользуются первым же удобным случаем, чтобы вернуть утраченное Северная война началась с нападения на Швецию трех стран: Саксонии, Дании и России (раздираемая междоусобицами Польша вступила в войну в 1704 году). Союзники пытались отстоять права на Балтику, которую Швеция фактически превратила в свое внутреннее море.

Петр тогда просто не понимал, в какую авантюру он вовлек свою слабую, не готовую к войне страну.

Он вступил в борьбу с одной из первоклассных держав тогдашнего мира, владевшей громадной территорией в Скандинавии и в пустынной, ограждающей ее с севера Финляндии, с богатыми владениями на южных берегах Балтийского моря. «Шведская армия была, по общему признанию авторитетных современников, первой в Западной Европе и несравнимой по дисциплине, военной выучке, боеспособности и оперативности. Финансы государства были более в порядке, чем в тогдашней Франции и чем в большинстве германских княжеств. Внутреннее спокойствие казалось более гарантированным, чем в любом из континентальных государств», — отмечал Е. В. Тарле.

Военное предание было в Швеции сильно, как нигде в Европе. Только благодаря войнам страна приобрела то значение, которое имела, и только войнами его можно было сохранить. Целый ряд блестящих воинов на престоле Ваза осуществили то, что казалось возможным только в древних сагах. Дед Карла трижды брал Варшаву и заставил польский сейм признать Литву частью Швеции. Осуществлению этого замысла пытался помешать царь Алексей Михайлович, вторгшийся со 100-тысячным войском в Лифляндию и Эстляндию. Русские опустошили ряд областей, но осада Риги кончилась неудачей, и отец Петра вынужден был признать за Швецией все ее владения в Прибалтике.

Балтийскому морю еще долгие годы было суждено оставаться «шведским озером».

Регулярное, отлично обученное и вооруженное шведское войско в то время считалось лучшим в Европе. Шведы имели огромное преимущество в тактике, шведский удар не выдерживала ни одна армия. Карл сумел вселить в своих солдат непобедимый дух.

Однако в отношении Руси он не строил воинственных планов. Швеция предлагала подтвердить на будущее вечный мир, заключенный при Алексее Михайловиче. Шведскому посольству была устроена пышная встреча и аудиенция у Петра; послам оказывали почести и разнообразные знаки внимания. Переговоры завершились подтверждением прежних русско-шведских договоров. Именно в это время Петр заключил договор с Августом Саксонским о военном союзе против Швеции.

В начале осени 1700 года Карл возвратился из Дании. Он отдал приказ о разоружении армии, собираясь отложить поход против Августа до весны. Вдруг с Востока пришло известие о вторжении русских в шведские провинции без объявления войны. Вероломство русского царя вызвало ярость Карла: еще совсем недавно три московских посла клялись ему в нерушимой дружбе. В одно мгновение в глазах Карла с его понятиями о чести, о верности слову Петр превратился в смертельного врага. Король отменил приказ о разоружении, наскоро распорядился делами и 1 октября отплыл в Ливонию с 16 тысячами пехотинцев и 4000 кавалеристов.

Карл сразу же отказался от всех, даже самых невинных, развлечений молодости. Начав военные приготовления, он стал вести совершенно иной образ жизни, от которого затем не отступал ни на йоту. Вдохновляемый примерами Александра и Цезаря, Карл пожелал во всем походить на этих завоевателей, за исключением их пороков. Он отказался от всяческого великолепия, удовольствий и отдыха, стол его был ограничен величайшей умеренностью. Он полюбил простоту в нарядах и одевался как простой солдат. Его подозревали в склонности к одной из придворных дам, хотя неизвестно, так ли это было на самом деле. Мы знаем только, что он навсегда отказался от женщин и не от одного лишь опасения попасть под их влияние, но и ради того, чтобы подать пример своим солдатам, которых он хотел содержать в величайшей строгости. Но, быть может, и руководило им тщеславное желание стать единственным из королей, победившим столь властное влечение человеческой натуры. Также решился он до конца жизни воздерживаться и от употребления вина. Некоторые говорили, будто поступил он так лишь ради того, чтобы во всем победить природу и присовокупить еще одну добродетель к своей славе героя. Но, по мнению большинства, он хотел подобным образом наказать себя за прежние излишества и тот афронт, который учинил как-то раз за столом в присутствии своей матушки по отношению к некоей женщине. Если так оно и было на самом деле, то подобное самонаказание и добровольное пожизненное воздержание — образцы героизма, достойные не меньшего восхищения, чем и другие его подвиги.

Первым, кто замыслил гибель юного шведского короля и решил воспользоваться его молодостью, был кузен Карла, датский король Фридерик IV, только что вступивший на трон. Этот монарх унаследовал территориальные претензии своего отца на земли Голштинии и Шлезвига, правил самодержавно и не опирался на мнения совета или придворных, единолично принимал решения об участии в войнах или заключал мирные договоры. Не обремененный систематическим образованием и воспитанием, он любил роскошь, придворные увеселения, красивых женщин и создал блистательный придворный штат. В то же время он был трудолюбив, деятелен, хозяйствовал умно и осмотрительно, способствовал развитию промышленности и поощрял просвещение.

Собственным решением он вступил в Северную войну в конце 1699 года, но уже через несколько месяцев Карл XII высадился под стенами датской столицы, и Фридерик IV поспешил заключить мир. Еще не вступив в войну, русский царь остался без союзника, на которого возлагал большие надежды.

Подавление оппозиции

Но это будет в конце года, а пока воодушевленный Петр мчится в Москву, разбираться со стрельцами.

Стрельцы участвовали в обоих Азовских походах: в первый из них царь призвал двенадцать полков, во второй — тринадцать. К военным походам стрельцы привлекались и раньше, но тогда дело ограничивалось летними месяцами. На зиму они возвращались в Москву и возобновляли привычные занятия торговлей, ремеслом и промыслами. Тем самым кормились их семьи и они сами, люди ратной службы.

После сдачи турками Азова в крепости наряду с солдатскими были оставлены четыре стрелецких полка, в обязанность которых вменялась не столько служба воинская, сколько земляные работы. Стрельцы роптали.

Летом 1697 года стрельцам велено было идти к столице. Во всех полках от этого «стояла радость великая». Однако на пути они получили распоряжение отправиться на западные границы государства, в порубежный город Великие Луки, и быть наготове: польский король просил русской помощи против своевольной шляхты. Вместо долгожданной встречи с семьями их ожидали прозябание в небольшом заштатном городке, голод и нужда. В марте 1698 года 175 стрельцов бежали со службы и обратились к начальнику Стрелецкого приказа князю Ивану Борисовичу Троекурову с покорной просьбой выслушать их жалобы. Князь не пожелал принять челобитную о «бескормице» и своим боярским словом приказал стрельцам вернуться в полки, а их уполномоченных арестовал.

Когда арестованных выводили из боярского дома, толпа решительно настроенных стрельцов отбила товарищей у караула. В стрелецких слободах началось возмущение. Слобожане грозились: «Сделаем, как Стенька Разин сделал!» Под вечер два пьяных стрельца, Чурин и Наумов, ворвались с оружием в Стрелецкий приказ. Они хватались за сабли, стучали кулаками по столу и говорили с судейскими и дьяками «невежливо». Пьяных «воров» после долгого разговора обезоружили и связали караульные, но один из схваченных стрельцов через мальчонку-сына сумел передать в московские слободы «слово» подбивать народ сей же час идти в затворенный Кремль.

Назревал серьезный стрелецкий бунт.

Тогда еще не было известно, что бежавшие из Великих Лук стрельцы вошли в тайные сношения с заточенной в Новодевичий монастырь недавней правительницей царевной Софьей. Она жила в монастыре довольно свободно, ездила к сестрам-царевнам, принимала посетителей. После каждой службы в Смоленском соборе вокруг нее собирались богатые и знатные люди.

Оставшийся за царя князь-кесарь Ромодановский немедленно послал за генералом Гордоном, чей солдатский полк был расквартирован в Бутырках. Вместе они 4 апреля уладили конфликт со стрельцами и положили им вернуться в Великие Луки. Стрельцы уходили с оружием, чем-то ободренные. Задним числом объясняли их бодрость вселявшим надежду ответом царевны Софьи — она якобы обещала им свою поддержку. Этот слух передавали из уст в уста, на него ссылались для оправдания последующих репрессий, но документальных свидетельств, что осторожная правительница давала какие-то обещания стрельцам, обнаружить не удалось.

Петр остался крайне недовольным результатами проведенного расследования и приказал вновь возбудить розыск. Ему во что бы то ни стало требовалось найти следы участия в мятеже единокровной сестры Софьи и уличить ее в государственной измене.

Заодно получило разрешение и еще одно семейное дело.

Решение о разводе с Евдокией возникло еще до отправления Великого посольства и окрепло во время пребывания Петра в Европе. Тихон Никитич Стрешнев писал в ответ на несохранившееся письмо царя: «…о чем изволил писать к духовнику и ко Льву Кирилловичу и ко мне, мы о том говорили прилежно, чтоб учинить во свободе, и она упрямитца. Только надо еще отписать к духовнику, покрепче и не однова, чтоб гораздо говорил; а мы духовнику и самой станем и еще говорить почасту».

Во время своего европейского вояжа Петр вел оживленную переписку с Ромодановским и со своей любимой сестрой Натальей, но ни разу не написал Евдокии. Как бы ни мечтала забытая царица о счастливом воссоединении с мужем после завершения его непонятного путешествия, разлука не сотворила чуда. И. Г. Корб записал в своем «Дневнике путешествия в Московию», что царь не пожелал остановиться в Кремлевском дворце, а, «посетив с необычной для его величества любезностью несколько домов, которые он отличал перед прочими неоднократными знаками своей милости, он удалился в Преображенское и предался там отдохновению и сну среди своих солдат». Евдокия в парадном царском одеянии, набеленная и нарумяненная, с большой свитой встречала его на крыльце царицыного терема. Несколько часов она простояла в окружении зевак в напрасном и мучительном ожидании.

Среди «нескольких домов, которые он отличал перед прочими», конечно же, был дом Анны Монс. Двадцатимесячная разлука, мелькание новых лиц и смена впечатлений не охладили его чувств к этой женщине. Более того, его привязанность к ней усилилась. Может быть, он поневоле сравнивал Анну со своекорыстными европейскими дамами и находил в ней бесконечно больше прямодушия, достоинства, искренности. «Крайне удивительно, — писал посол Священной Римской империи любознательный Христофор Игнатий Гвариент, — что царь, против всякого ожидания, после столь долговременного отсутствия еще одержим прежней страстью: он тотчас по приезде в Москву посетил немку Монс».

Сторонники тезиса «После — значит, вследствии[13] обвиняли Анну в том, что она подсказала ему идею лишить москвитян бороды. Ведь именно после проведенной с ней ночи он устроил обрезание бород. Но в деле преобразований царю не требовались ничьи подсказки. Кроме того, Петр примчался к Анне всего на три часа. После бурной встречи он оставил бедную женщину в беспамятстве, ее пришлось отливать водой. Вряд ли у нее явилась возможность внушить любовнику за эти три часа крамольную мысль о бородах.

У самого Петра борода росла плохо, усы были жидковаты. Он не имел оснований дорожить растительностью на лице, которую холили и которой гордились россияне. А раз нет бороды у царя, значит, нечего иметь ее и его приближенным.

Вот такими простыми причинами можно объяснить «великое» новшество Петра в области брадобрития.

Законную жену Петр не хотел видеть даже как мать своего ребенка. Три дня несчастная царица провела в страшном напряжении перед встречей с мужем. Наконец, он приказал доставить ее в дом дьяка Андрея Виниуса, куда и явился сам, враждебный, грубый, чужой. Ее традиционная старорусская одежда, примитивная косметика[14], манеры теремной затворницы, казавшиеся ему фальшивыми и слащавыми, раздражали и бесили Петра, вдохнувшего воздух Европы. Евдокии он холодно посоветовал принять постриг.

Это было для нее страшным ударом.

Молодая женщина, хотя и ощущала ущербность своего положения, привыкла быть государыней, получать раболепные знаки внимания, слушать льстивые восхваления, ощущать себя важным лицом. Во время продолжительного отсутствия почты из Европы даже Ромодановский поверил в слухи о гибели Петра. Ближний человек царя Андрей Виниус, обрусевший голландец, писал о государственных делах не Петру, а Лефорту. Несомненно, в Москве уже видели на престоле царевича Алексея, направляемого мудрой, приверженной старинным обычаям матерью. Возросло влияние ее брата Авраама. Наверное, царица горевала и оплакивала мужа, но охотно смирилась перед Божьей волей. Ведь в общем для нее все сложилось не так уж плохо. Но весть о смерти мужа оказалась ложной, а действительность — даже хуже, чем она могла предположить.

Евдокия родила царю троих сыновей, правда, выжил только один. Но вместо того, чтобы скорбеть вместе с ней по маленькому сыну Александру, подставить плечо, утереть слезы, Петр даже не пришел проститься с малышом. Смерть сына Павла сразу же после рождения и вовсе вызвала у него только досаду и раздражение. Но ведь все можно было поправить, прояви муж немного нежности, участия, приласкай, приголубь… Снова пошли бы детки — Евдокия доказала свою плодовитость, — и зажили бы они как в сказке. И вдруг такой конец! Из царского терема в монастырскую келью. За что?! Ждала, не изменила ни делом, ни помыслом, рожала детей, воспитывала сына-наследника, а за все за это — монастырь.

До настоящего времени остается загадкой причина такого решительного шага Петра по отношению к жене. Вряд ли из-за нестерпимого желания немедленно жениться на Анне. Ведь, отослав законную супругу в монастырь, он не отправился бы тотчас под венец с любовницей. Полагают, что царица стала жертвой супружеского неудовольствия на ее родных, замешанных в заговор Цыклера и Соковнина.

Стрелецкий полковник Иван Цыклер сначала был сторонником царевны Софьи; именно он вытащил из церковного тайника под алтарем брата Натальи Кирилловны, Ивана Напрышкина; но затем перешел на сторону Петра. Тот не доверял ему, подозревал в симпатиях к Милославским и держал вдалеке от столицы. Боярин Матвей Пушкин и его сын окольничий Алексей Соковнин намеревались убить Петра, считая его Антихристом. После завершения злого дела они планировали посадить на престол царевича Алексея и призвать Софью править государством от его имени[15]. Что же ожидало в этом случае мать царевича? Скорее всего, тот же самый монастырь. Так что очень сомнительно, что она имела к заговору хоть какое-то отношение. Что касается фамилии Лопухиных, то им, по-видимому, было все равно, через кого проводить свое влияние — через Евдокию или через Алексея. Безусловно, в их семье сильны были родственные чувства: сестра и брат Лопухины в дальнейшем доказали свою преданность опальной родственнице. Но дядья царицы не были так бескорыстны.

После дела Цыклера Петр без объяснения причин отправил своего тестя Федора Лопухина и его братьев в ссылку.

Царь четыре часа убеждал Евдокию принять монашество, обещал ей сытую и богатую жизнь в окружении столь любимой ею старины. Но супруга отказалась наотрез. Последняя обида и позорное стояние на крыльце ожесточили ее и придали твердость. Чтобы урезонить строптивицу, призвали представителей духовенства, однако те и сами не понимали, за что царь проявляет свою немилость, налагает опалу на молодую красивую жену — ведь ее нельзя было упрекнуть ни в измене, ни в бесплодии. По-видимому, царицу не только уговаривали, но и запугивали: на подмогу позвали страшного князя Ромодановского. Однако даже такое мощное давление не могло заставить ее согласиться на добровольное пострижение.

Евдокию принято изображать скудоумной и безвольной. Но она вовсе не была такой; ей просто не повезло. В другой ситуации она могла бы стать верной подругой, почитаемой и любимой богиней домашнего очага, заботливой матерью многочисленного семейства. У нее были и воля, и смелость, что в дальнейшем она и доказала. Пока же она боролась за свой сан, положение и свободу. Но борьба эта была тщетной. Петр уже давно вычеркнул ее из своей жизни, считая женщиной, не стоящей внимания.

Через три недели, 23 сентября 1698 года, простой возок увозил ее, почти ослепшую от слез, обезумевшую от отчаяния, в Покровский Суздальский монастырь. Там Евдокия должна была сменить имя и светскую одежду на монашескую рясу.

Рассказывали, что в тот день несчастная женщина прокляла мужа, пожелав ему никогда не знать ни счастья, ни женской верности.

На некоторое время царица Евдокия исчезла; появилась старица Елена.

В наказание за строптивость царь лишил бывшую жену содержания. По сути, он обрек ее на голодную смерть. Нуждаясь буквально во всем необходимом, постриженная царица просила родных прислать «всякой всячины», поскольку «здесь ведь все гнилое». «Хоть я вам и прескушна, а что же делать? — писала она с горькой иронией. — Покамест жива, пожалуйте поите да кормите, да одевайте нищую».

Общество осудило Петра за жестокое обращение с законной супругой. Многие считали поступок царя «нехристианским». Авраам Лопухин не потерял своего немалого влияния среди московского боярства. Об этом свидетельствует подметное письмо, которое Петр получил в 1708 году. В нем говорилось, что царских указов так не слушают, «как Абрама Лопухина, а в него веруют и боятся его. Он всем завладел: кого велит обвинить — обвинят, кого велит оправить — того оправят, кого велит от службы отставить, того отставят, кого захочет послать — того пошлют». Даже грозный князь-кесарь Ромодановский весьма считался с братом постриженной царицы — впрочем, первой женой Авраама была урожденная Ромодановская.

Авраам организовал сестре в Суздале сносную жизнь, не оставлял своим вниманием и заботами. Она ездила по окрестным храмам и «от многих имела решпект, яко особа высочайшая». Все единомышленники Авраама были на ее стороне.

Сочувствие опальной царице выражалось по-разному. В основном, зная о бедственном положении Евдокии, друзья, знакомые и просто сочувствующие посылали разнообразные подарки. Но в 1700 году любимец Петра, шестидесятисемилетний Рюрикович И. Б. Троекуров, третьим браком женился на родной сестре царицы — Анастасии Федоровне Лопухиной. Уже год царица Евдокия была отставлена и сослана. Стал ли подобный выбор случайным или служил проявлением убеждений Троекурова, сказать трудно. К несчастью, Анастасия овдовела через три года, и при наступлении страшных событий 1718 года муж не смог оказать ей поддержку.

После насильственного пострижения матери царевич Алексей был передан на воспитание царевне Наталье Алексеевне, любимой сестре царя. Наталья была известна как непримиримая ненавистница Евдокии. Свои чувства она переносила и на маленького Алексея.

Урегулировав таким способом семейные дела, проведя между прочими заботами насильственные эстетические преобразования лиц знатных подданных, Петр вернулся к своему главному делу.

30 сентября 1698 года, в день именин бывшей правительницы, начались допросы и пытки ее сторонников и просто лояльных к ней людей.

10 октября 341 стрельца доставили на Лобное место. У Покровских ворот их встретил Петр с иностранными послами. Он желал, чтобы при исполнении его кровавого правосудия присутствовали иностранцы. Осужденным был зачитан приговор, встреченный полным молчанием. Двести один человек был осужден на повешение, сто несчастных в возрасте от пятнадцати до двадцати лет биты кнутом, заклеймены и сосланы в Сибирь. Сорок человек снова пытали.

А ведь это были люди, которые бились с турками на валах Чигирина, вместе с царем ходили по бескрайней степи в Азовские походы, как кроты копали минные галереи и апроши, не жалея жизни, штурмовали крепостные стены, отбивались от татарской конницы…

Царь требовал, чтобы приближенные тоже принимали участие в казнях. У князя Голицына это плохо получалось — душа не лежала, дрожали руки… Князь Долгорукий не попал по шее, перебил стрельцу хребет. Зато Меншиков ловко и споро орудовал топором. Лефорт, несмотря на требования приятеля, категорически отказался участвовать в этой забаве, ссылаясь на обычаи своей страны. Отказался приложить руку к казни стрельцов и генерал Бломберг.

Уже упоминавшийся австриец Корб, потрясенный виденным, писал о приговоренных: «Одного из них провожала до плахи жена с детьми — они издавали пронзительные вопли. Он же спокойно отдал жене рукавицы и пестрый платок и положил голову на плаху. Другой, проходя близко от царя к палачу, сказал громко: «Посторонись, государь, я здесь лягу».

Корб издал книгу, привлекшую внимание Европы к страшной жестокости московской жизни. Впоследствии издание книги было уничтожено по ходатайству царя перед Венским двором. Российские дипломаты утверждали, что и Корб, и Гвариент писали по слухам, искаженным и сильно преувеличенным. Удалось спасти только двенадцать экземпляров. Англичане перевели это произведение и распространили его по всем европейским странам.

После стрелецкой казни, самой массовой из всех во время печально известного стрелецкого розыска, царем был устроен пир у милого друга Лефорта. Петр, у которого «разнесло щеку», страдал от зубной боли и ходил с повязкой на лице, но казался всем довольным и приветливым. Гвариент записывал в своем дневнике: «Царь оказывал себя вполне удовлетворенным и ко всем присутствующим весьма милостивым». Во время розыска пиры не прекращались ни на день. Они не мешали главной работе.

Свойство царя легко переходить от кровавых казней к хмельным застольям, при этом оставаться «всем довольным» и становиться даже более добродушным еще не раз проявится в переломные минуты его жизни.

По суровому государеву слову вместо названия «стрелец» теперь повсюду писали «солдат». Государственной пропагандой московские стрельцы были представлены соотечественникам как скопище необузданных мятежников, не готовых и не желавших нести постоянную воинскую службу. Для Московского царства, которому эти люди верой и правдой служили почти полтора столетия, они надолго стали преступниками — «ворами», злокозненными людьми.

Разобравшись со стрельцами, принялись за женщин: пытали прислугу сводных сестер царя. Непокорных прислужниц страшно истязали: били кнутом, батогами, закапывали заживо в землю… У одной из женщин во время мучений начались роды. Но нужных показаний получено не было.

Софью и Марфу, ее единомышленницу, допрашивал лично Петр, заранее уверенный в их вине. Вина тихой царевны Федосьи была под вопросом. Имеются намеки, что царь собственноручно пытал сестер, но в это трудно поверить. Столкнулись одинаково сильные и непреклонные родственные характеры. Царь не добился от царевен признания, они ни в чем не повинились. Ничего не подтвердили и стрельцы. Но Петру и не требовались доказательства. Он чуял измену, как гончая след, и этого было довольно.

Еще 772 стрельца было обезглавлено в дополнение к предыдущим жертвам. Многие современники свидетельствовали, что царь сам с охотой пытал стрельцов. Человеку, подвешенному за запястья, в час наносили 30–40 ударов кнутом. Когда мученик терял сознание, доктора приводили его в чувство. Тех, кто упорствовал, подвешивали на дыбе, жгли огнем тело, прижигали ноги, рвали плоть раскаленными щипцами. Даже палачи уставали от работы с этими окровавленными кусками мяса, судьи теряли рассудок посреди предсмертных стонов и хрипов. Один Петр был весел и неутомим. Присутствуя при пытках, он, казалось, был опьянен атмосферой боли и ужаса, запахом крови.

Царь с охотой брался за топор. По рассказам Корба, Петр собственноручно казнил пять человек; по воспоминаниям Курта Керстена — 84, Виллебуа, несомненно, преувеличивая, называл и вовсе целую сотню.

Шестнадцать стрелецких полков было расформировано, стрельцы высланы из Москвы. Царским указом им запрещалось перемещаться без паспорта, их не позволяли брать на службу.

В 1699 году было казнено еще 300 человек.

Вдовы и дети казненных обязаны были покинуть столицу. Населению запрещалось давать им убежище. Голод и холод завершили дело палачей.

Виновность Софьи доказана не была. Но «чтобы никто не желал ее на царство», царевна Софья должна была исчезнуть. Вместо нее в московском Новодевичьем монастыре появилась безликая и безгласная монахиня Сусанна. Марфу тоже лишили всех титулов и принудили постричься в монахини в Александровской слободе под именем Маргариты. Там они оставались под самым строгим надзором до самой смерти.

Софья была обречена братом пятнадцать лет провести в монастырских стенах. Пятнадцать лет неотвязных мыслей, несбыточных надежд, отчаяния. Но история шла своим путем. Царевну забывали, она становилась никому не нужной. И все-таки она нашла способ заявить о себе хоть перед смертью: приняла большой постриг — схиму под своим настоящим именем Софья, чтобы это имя не затерялось, чтобы хоть на гробовой доске осталась память о дочери «тишайшего» царя, почти царицы, семь лет вершившей судьбы Руси.

Прямо под окнами Софьи в саду Новодевичьего монастыря были установлены виселицы. На них повесили 195 стрельцов. Троим казненным в сведенные судорогой руки палач вложил прошения, которые бунтовщики адресовали царевне. Но это была фантазия Петра — никто не признался, что такие прошения существовали.

Трупы висели под окном царевны более пяти месяцев.

Утраты и приобретения

В этом же году Петр понес несколько тяжелых потерь. В начале марта его навсегда покинул Франц Лефорт, человек, так много значивший для молодого царя, изменивший и направивший его жизнь в совсем другое русло, такое отличное от степенного течения жизни русских великих князей и государей. Богатырское здоровье Лефорта не выдержало лишений военных походов, стремительных верховых бросков по разным государевым надобностям, утомительных путешествий, а более всего — бесконечных излишеств и вечного пьянства. В течение пяти лет он мучился от болей в животе, последствий падения с коня. Правда, он утверждал, что болят старые раны. По-видимому, от травмы развилась опухоль, усугубленная неумеренным потреблением анисовой водки. Может также быть, что травмы спровоцировали кишечную непроходимость. Болезнь неумолимо скрутила царского любимца. Некогда красивое мощное тело беспомощно корчилось на постели, мучительная боль сводила внутренности, организм не принимал ни пищу, ни питье.

Но и в смерти он остался верен себе. Приказал накрыть стол в своей спальне, позвать музыкантов, девок-плясуний, велел им играть, петь и веселиться. Под веселые песни и буйные пляски и ушел из жизни этот незаурядный человек.[16]

Народная молва считала, что Лефорт околдовал государя, сбил его с путной дороги. Полагали даже, что он подменил царя в Европе. Фавориту приписывалось близкое знакомство с нечистой силой; многие рассказывали, что, когда у Лефорта началась агония, дом задышал и застонал, как огромное существо, пронесся порыв неизвестно откуда взявшегося ветра — и больного не стало. А ночью в окнах его дворца появилось зловещее зеленое сияние, которое видели и засвидетельствовали множество людей.

Царь был безутешен, он рыдал так, будто ему сообщили о смерти родного отца. Сквозь слезы он сказал: «Уж больше я не буду иметь верного человека. Он один был мне верен. На кого теперь могу положиться?» Петр приказал устроить своему любимцу пышные похороны с воинскими почестями и богатые поминки. Церковный совет Новой общины принял решение поместить в здании протестантской церкви изображение герба и девиза Лефорта, а позже и похоронить его там как местного мецената.

Глубокая печаль не помешала Петру забрать в казну имущество покойного друга, оставив наследникам лишь долги.

Царь внезапно ощутил вокруг себя пустоту, которая была ему категорически противопоказана. Ее требовалось заполнить.

Историки так и не узнали ничего достоверного о том, как царь познакомился с Меншиковым, кто представил молодого простолюдина царю; ничего не известно о его происхождении, родителях, детстве. Предположений и соображений на этот счет высказывалось великое множество, но правдивость всех одинаково сомнительна. Единственное точное указание — прошение клира церкви села Семеновского под Москвой о выделении средств для обихаживании могилы родителей Светлейшего — по доброй воле он денег на помин не давал. Меншиков меньше всего склонен был поминать прошлое.

Наиболее вероятное предположение, подтверждаемое многими историками, — служба Меншикова денщиком у Лефорта. Тогда становится понятным пристрастие царя к одному из членов их дружной троицы, осиротевшей с кончиной незабвенного Франца. Отношения Петра к Меншикову в личном плане поначалу сильно уступали его привязанности к Лефорту, но и этого было много. Постепенно Меншиков заменил Петру всех: семью, родных, друзей.

Дружба с денщиком длилась годами. Царь повсюду возил его за собой, щедро одаривая титулами и осыпая подарками, часто прилюдно обнимал и ласкал, страстно целовал его в губы. Ни к одному корреспонденту Петр не обращался с такими нежными словами на ломаном немецком языке, как к Меншикову: «Мой друг, мой брат, мой лучший друг, дитя моего сердца». Деловые письма Петра фавориту неожиданно включают душевные сетования по поводу затянувшейся разлуки. Его печалит и обижает необязательность Меншикова в ответах, хотя он знает, что любимец не сведущ в грамоте и сам отписывать не в состоянии.

Ни для кого не составляла секрета основа привязанности царя и фаворита. За спиной о них шептались, скабрезничали. Один пре-ображенец, выпив лишнего, публично кричал, что государь живет с Меншиковым «бляжеским образом». За это он был высечен и сослан в Оренбург.

«Меншиков, — пишет Н. Павленко, — имел тягу к роскоши, великолепно одевался, отличался опрятностью, держал лучшую прекрасную кухню. Но расположение царя он снискал не этими качествами и даже не тем, что был аккуратным исполнителем царских повелений. Петру импонировала, прежде всего, неиссякаемая энергия и проявляемая повсюду инициатива Меншикова, его деловитость, несомненный талант организатора. Неграмотный человек, Меншиков, тем не менее, умел справляться со всеми поручениями, вкладывая в дело всего себя, будь то лихой налет на неприятеля или управление вновь присоединенной территорией. Личная отвага Меншикова была безусловной, в течение войны он часто находился под градом пуль, но они щадили его. За мужество при осаде Нотебурга он получил должность губернатора шлиссельбургского, за сражение с шведскими кораблями в устье Невы одновременно с царем был награжден орденом Андрея Первозванного, а после основания Петербурга назначен петербургским губернатором».

Некоторые современные исследователи стремятся доказать, что Меншиков был достаточно образованным человеком и, весьма вероятно, потомком древнего рода чешско-польско-литовского происхождения, носившего фамилию Менжик. Но что бы ни говорили о благородстве его крови, с портрета из-под пышных буклей алонжевого парика на нас смотрит лицо простолюдина.

В компании Меншикова Петр не так болезненно ощущал одиночество и горечь утраты, когда через восемь месяцев после смерти Лефорта скончался шестидесятичетырехлетний Патрик Гордон, его военный наставник и верный друг. Кончина добропорядочного католика Гордона не сопровождалась никакими сверхъестественными явлениями. Царь распорядился отправить похороны старого солдата с той же пышностью, что и генерала Лефорта. Сам он в темном платье со скорбным выражением лица угрюмо шагал впереди траурной процессии с первой ротой любимого им потешного Преображенского полка.

Но не только кончинами ознаменовался этот год.

В начале 1699 года Петр устроил судьбу Матрены (Модесты) Монс. Он остался ей благодарен за первые шаги, которые она помогла ему сделать в Немецкой слободе, — опекала, обучала, вселяла уверенность. Отбросив женское самолюбие, способствовала сближению Петра с сестрой Анной. В благодарность царь подыскал ей мужа, представителя знатной лифляндской семьи фон Балкенов, Федора Николаевича Балка.

Двадцатичетырехлетний майор шведской службы Николай Балк предпочел служить русскому царю, был принят в войска Алексея Михайловича с чином полковника и после возвращения Петра из Европы успел сформировать два учебных солдатских полка, носившие темно-красные и темно-зеленые кафтаны. Затем он на свои деньги создал собственный полк, воевавший под Нарвой, в Ингерманландии и Эстляндии и в канун Полтавской битвы преобразованный в Новгородский солдатский полк. Имя Николая Балка перестает встречаться после 1704 года.

Его сын Федор наследовал профессию отца. Вместе с Петром он прошел блестящий военный путь от Нарвы до Полтавы, воевал в Померании, Штеттине, участвовал в Стокгольмском походе. Ратным трудом заработал чин генерала-поручика, имел орден Андрея Первозванного и, как знак особого благоволения царя, портрет его величества, осыпанный бриллиантами.

Он был одним из любимых полковых командиров Петра.

Боевой генерал Балк привязался к своей хорошенькой жене и не попрекал ее прошлым. Впрочем, внимание царя к супруге или дочери начинало почитаться не как бесчестие, а как милость.

Анна получила несколько имений и ежегодный пенсион в 708 рублей. Петр пожаловал ей деревню Дудино в Козельском уезде со 195 дворами, построил мызу в немецком стиле, прикупил породистых коров и другую живность. Поставленные им люди вели хозяйство, и Анна с удовольствием участвовала в этих простых сельских заботах. Обычно прижимистый царь подарил фаворитке свой портрет в рамке, осыпанной бриллиантами. Она стала влиятельной фигурой, успешно вмешивалась в тяжбы, пользуясь именем Петра, и получала за это богатые подарки, в основном драгоценности. Но главным желанием Анны было выйти замуж. Стать почтенной женщиной, иметь детей, удобный и красивый дом, огород, вести хозяйство.

Вместо этого ей приходилось выступать в качестве официальной метрессы государя, участвовать в «утехах непотребных» и общаться с его буйными любимцами. Со многими у нее сложились добрые отношения, она была милой женщиной, ее находили красивой и приятной. Зато Меншиков ее не любил. Может быть, он завидовал возрастающему влиянию Анны на царя, может быть, просто ревновал: он тоже пользовался расположением Петра.

Анна настаивала, чтобы вместе с ней приглашалась ее мать Матрена Ефимовна, и тем самым сохраняла определенную респектабельность даже при всех бесчинствах петровского застолья.

Фаворитка особенно нравилась иностранцам, привыкшим, что многие дела в Европе решаются через женщин. Кроме того, немецкий был ее родным языком, поэтому к ней тяготели «цесарцы» и представители мелких германских княжеств.

В окружении Петра Анна встретила саксонского посла Ф. Кениг-сека. Он полностью соответствовал ее идеалу мужчины. Изящный и ловкий, всегда нарядно и по моде одетый, саксонец излучал доброжелательство и был очарователен в общении. Его беседа отличалась занимательностью, манеры были безукоризненны. Почтительное внимание Кенигсека к Анне разительно отличалось от грубовато-собственнического обращения Петра. Разумеется, Кенигсек не был простаком, иначе не был бы и дипломатом, и понимал опасность романа с официальной возлюбленной царя. Неясно, на что он надеялся: то ли на то, что царь выдаст Анну замуж, как было принято поступать с отставными любовницами при европейских дворах, или что все как-нибудь само собой утрясется. Пока же тайная и опасная любовная интрига с прелестной женщиной глубоко его захватила.

А как же Петр? Любила ли его Анна? И каков был человек, которого она должна была любить? Внешне это был худощавый мужчина очень высокого роста — два метра восемь сантиметров, отнюдь не богатырского телосложения (не более современного 48-го размера), с узкими плечами, сильными грубыми руками и весьма маленькими для его роста ступнями 39-го размера. Фигуру Петра несколько портили тонкие ноги, но в целом в молодости он был достаточно пропорционален. По воспоминаниям видевших его, «волосы у него были густые, короткие, темно-каштанового цвета, глаза большие, черные, с длинными ресницами, рот хорошей формы, но нижняя губа немного испорченная; выражение лица прекрасное, с первого взгляда внушающее уважение». Очень рано у него стала трястись голова, и на красивом круглом лице в минуты раздумья или душевного волнения появлялись безобразившие его судороги. Непривычка следить за собой и сдерживать себя сообщала его большим блуждающим глазам резкое, иногда даже дикое выражение, вызывавшее невольную дрожь в слабонервном человеке.

Ранний период жизни Петра отображен на портрете, написанном в 1698 году в Англии по желанию короля Вильгельма III живописцем Кнеллером[17]. На нем двадцатипятилетний Петр с длинными вьющимися волосами весело смотрит на зрителя своими круглыми глазами. Несмотря на некоторую слащавость портрета, художнику удалось поймать неуловимую веселость, даже насмешливость выражения лица царя, напоминающую сохранившийся портрет бабушки Стрешневой.

Его подвижность, торопливость, потребность в перемене мест, в быстрой смене впечатлений делали его неудобным в общежитии. Он вечно и во всем спешил. Его обычная походка при понятном размере его шага была такова, что спутники с трудом поспевали за ним вприпрыжку. Ему трудно было усидеть на месте: на продолжительных пирах он часто вскакивал со стула и выбегал в другую комнату, чтобы размяться. Эта подвижность особенно в молодые годы делала его большим охотником до танцев. Он был привычным и веселым гостем на домашних праздниках вельмож, купцов, мастеров. Много и недурно танцевал, хотя и не обучался танцам, а «перенимал» это искусство на вечерах у Лефорта.

Анна рассчитывала на необременительную связь, которая позволит ей возвыситься и обогатиться, но с ужасом осознавала, что попала в жестокий капкан царской любви.

«Всешутейский собор»

В первой половине 1690-х годов, после кончины царицы Натальи Кирилловны, Петр почувствовал себя вправе делать все, что хочется. Раньше он все-таки ограничивал свои хотения, не желая огорчать мать, теперь же никаких сдержек не существовало. Со смертью матери, все же связывающей царя до некоторой степени с благочестивыми обычаями и преданиями старины, Петр окончательно освободился от требований придворного обихода. При дворе Петра постепенно стал складываться новый чин с иными обрядами и действами, не связанными со стариной.

Одним из его первых нововведений было создание «сумасброднейшего, всешутейского, всепьянейшего собора». Идея собора разрабатывалась в мельчайших подробностях в окружении Петра и при его постоянном участии.

Аналогов этому учреждению не было не то что в русской, но и во всей европейской истории.

На первых порах собор и потешные были тесно связаны между собой. В заседаниях обоих учреждений участвовали те же лица. Шансов быть зачисленным в «собор» было тем больше, чем безобразнее выглядел принимаемый. Чести быть принятым во «всешутейский собор» удостаивались пьяницы и обжоры, шуты и дураки, составлявшие коллегию с иерархией чинов от патриарха до дьяконов включительно. Петр в этой иерархии занимал чин протодьякона и, как отмечали современники, «отправлял должность на их собраниях с таким усердием, как будто это было совсем не в шутку».

Самый высший чин князя-папы первым носил Матвей Нарышкин, прозванный «Милака», по отзыву Куракина, «муж глупый, старый и пьяный». Другие авторы называют Матвея Филимоновича Нарышкина, двоюродного деда Петра по матери, деятельным сторонником в его борьбе за власть, участником подавления стрелецких восстаний.

Затем на четверть века титул князя-папы перешел к наставнику Петра, Никите Зотову, который заслужил его умением пить много, охотно и в любое время. Петр придумал ему прозвище «всешутейский отец Иоаникита, пресбургский, кокуйский и всеяузский патриарх».

Этот человек сыграл большую роль в жизни Петра и заслуживает отдельного описания.

Он обладал определенными дипломатическими способностями, очень пригодившимися на первых порах молодому правителю. Зотов сопровождал Петра в обоих Азовских походах, причем состоял у посольских дел, и за удачную службу получил по их окончании высокую награду, хотя лишних трат царь не допускал. Бывший учитель был при Петре и в Воронеже, где спешно создавался русский флот.

В 1701 году учреждение Ближней канцелярии Петра окончательно определило положение Зотова: он стал думным дворянином, «печатником», или иначе — «ближним советником и Ближней канцелярии генерал-президентом». Среди своих многочисленных обязанностей он успел дать сыновьям хорошее европейское образование: старший учился в Англии, младший — во Франции. В это время Никита Моисеевич начал скупать один за другим самые богатые дворы в Москве; одновременно такие же покупки совершал и его старший сын, стольник Василий Никитич.

Наверное, к более раннему времени относится портрет Никиты Зотова: простой, опушенный мехом кафтан, сжимающая книгу рука, легкий поворот к собеседнику, моложавое лицо с усами и бородой, умные живые глаза, готовые сложиться в усмешку губы. Подписан портрет «Никита Моисеевич Зотов, наставник Петра Великого».

Но вот он во Франции: «Зотов — старикашка маленького роста, с длинными белыми волосам, спадающими на плечи, невыносимо безобразный уродец, похожий на жабу», — свидетельствует Дюбуа.

Да, он состарился. Но спокойно кончить век царскому учителю не удалось. Овдовевший семидесятилетний граф — Петр пожаловал его этим титулом в 1710 году — обратился к царю с просьбой отпустить его в Москву, где он намеревался постричься в монахи. Но Петру безразличны движения человеческих душ. Никита Зотов, пусть недалекий и умом не блиставший, зато верный из верных, с которым к тому же Петра связывали достаточно необычные для него чувства детской привязанности, должен был служить до самой смерти.

Вместо пострига царь заставил Зотова жениться на вдове Стремоуховой, урожденной Пашковой, тетке одного из своих денщиков. Напрасно молил Зотов уволить его от посмешища; тщетно старший сын жениха приводил резоны относительно усложнения дел наследования, если этот брак состоится, — царю охота повеселиться на шутовской свадьбе. И от дел своего старого учителя Петр не намерен был отпускать, его ждала шутейская столица.

Резиденцией «собора» был «Пресбург», укрепленное место близ села Преображенского, где его члены проводили время в беспробудном пьянстве. Иногда эта пьяная компания выползала из своих келий и носилась по улицам Москвы в санях, запряженных собаками, свиньями, козами и медведями. С визгом и шумом соборяне в облачении, соответствующем чину каждого, подъезжали к дворам знатных москвичей, чтобы славить. Петр принимал в этих вылазках живейшее участие и оказывал князю-папе преувеличенные внешние признаки почтения сану. Однажды он встал на запятки саней, в которых ехал Зотов, и, как лакей, проследовал таким образом через всю Москву.

Зотов не только «работал для души» — за свой труд он получал жалованье в 2000 рублей, «готовые домы в Москве и Петербурге» и двенадцать слуг, каждый из которых был заикой, глухим, кривым и безобразным. Он пользовался правом требовать из дворцового погреба столько вина, пива и водки, сколько мог выпить вместе со своим беспутным двором. На церемониях князь-папа всегда держал скипетр и державу, изрыгал бессвязные речи, где непристойности чередовались с цитатами из Библии, и благословлял стоящих перед ним на коленях крестом из двух курительных трубок. Голову князя-папы венчала тиара из свиной требухи. Затем «понтифик» давал поцеловать соборянину статую Бахуса вместо иконы. Зотов танцевал перед гостями, пошатываясь и рыгая, подбирая полы облачения, так что были видны его кривые ноги. Князя-папу окружал конклав из двенадцати ряженых кардиналов, выбранных не только из первейших, но и чиновнейших пьяниц, и множества ряженых епископов, архимандритов и дьяконов. Все это сборище кривлялось, орало, пило, жрало, богохульствовало. Царь присутствовал на всех этих шутейных сборищах и пил больше всех.

Современники пытались разгадать смысл странных забав государя. Одни связывали преднамеренное спаивание гостей со стремлением выведать у них то, что каждый из них не скажет в трезвом виде ни о себе, ни о других. У охмелевшего человека развязывался язык, чем умело пользовался Петр, направляя беседу на интересующие его предметы. Другие видели в вылазках «всепьянейшего собора» попытку Петра предостеречь от пьянства знатных лиц, в том числе губернаторов и сановников, среди которых этот порок был широко распространен. Возможность зачисления в собор и угроза стать посмешищем окружающих должны были якобы удерживать сановников и губернаторов от пристрастия к вину. Третьи усматривали в деятельности соборян попытку высмеять папу римского и его кардиналов, заблаговременно сделать бесплодными попытки обращения русского народа в католическую веру.

Ни одно из этих предположений не убедительно. Два из них просто наивны, а третье не подтверждается фактами — в составе «собора» не было ни губернаторов, ни сановников. Не стоит также видеть в соборе какое-то особое отрицание католичества: Петр толком ничего не знал об этой конфессии. Во время путешествия по Европе обстоятельства не позволили ему побывать в Италии, так что неоткуда было возникнуть ненависти к папе римскому и католическому духовенству.

Сейчас полагают, что «собор» — это аналог европейского карнавала «праздника глупцов» и «пасхального смеха», привнесенный в Россию из Европы вместе с серьезными преобразованиями.

«Собор» обзавелся собственным уставом, совершенствовалась его иерархия, но за время своего существования он не приобрел никаких новых качеств, оставаясь всего лишь своеобразной формой развлечения. Если из обозрения ботика Никиты Романова выросло желание Петра создать русский флот, «собор» до конца жизни Преобразователя оставался сборищем уродов и отбросов общества. Скорее всего, в создании «собора», как и в развлечениях соборян, проявлялись недостатки воспитания царя, его грубые вкусы и низменные пристрастия.

Евдокия Лопухина, женщина благочестивая, огорчалась и плакала, очередной раз узнав о бесчинствах мужа. Но ее влияния не хватало, чтобы пресечь одно из самых любимых развлечений царя.

Петр придумывал все новые церемонии, отличавшиеся пошлостью и цинизмом. Например, четверо пьяниц, облачившихся в красные сутаны кардиналов, отправлялись в дом князя-папы, называвшийся Ватиканом. Четверо заик гнали гостей в зал папской консистории, где громоздились винные бочки и возвышался трон его всешутейской светлости. «Ты пьешь?» — строго вопрошал князь-папа, пародируя традиции первообразной церкви, и приказывал вливать в гостей немереное количество водки. Сам он тоже прикладывался к любимому напитку. Причастившись таким образом, гости отправлялись в соседний дом, причем предводительствовал Петр, одетый в костюм голландского матроса и увлеченно бьющий в барабан. Следом на бочке, которую тянули четыре быка, восседал пьяненький князь-папа.

Шествие двигалось к галерее, где были расставлены кушетки. Рядом с кушетками помещались огромные бочки, распиленные на две части: в одной находилась провизия; другая предназначалась для естественных отправлений. В подготовке ощущались продуманность церемонии и предусмотрительность разработчика — веда праздник длился три дня и три ночи, и покидать галерею никому не дозволялось.

Вокруг сквернословили слуги, кривлялись карлики и уроды, особенно любимые Петром, который их жаловал и находил очень забавными. Водка, вино, пиво, медовуха лились рекой. Гости поднимали по команде стаканы и опрокидывали их один за другим. Скоро все совершенно теряли человеческий облик, выясняли отношения, дрались, катались по полу, их рвало, выворачивало наизнанку.

Эти празднества назывались «битвой с Ивашкой Хмельницким». Часто застолья переходили в битвы, «такие потрясающие, — писал Куракин, — что было немало смертельных исходов». И здесь тон задавал царь: обезумев от вина, он падал в объятия одного из собутыльников или выхватывал шпагу, чтобы его проткнуть.

Петру, испытывающему пристрастие к пьяным сборищам, хотелось придать своим оргиям регулярный и официальный характер. Он считал, что политический гений и способность употреблять алкоголь в больших дозах у великих людей совмещены.

Первоначально представлявший собой исключительно мужской «клуб», «Всешутейский собор» скоро раскрыл свои двери и перед женщинами. Дарья Гавриловна Ржевская, была широко известна как князь-игуменья «Всешутейского собора»; следующей князь-игуменьей стала цесаревна Ромодановская; третьей назначенной на эту должность — Стрешнева; большую известность как князь-игуменья приобрела и «веселая вдова» Настасья Петровна Голицына. Не принято вспоминать, что активнейшее участие в потешных действах «собора» принимала госпожа адмиральша — Екатерина Алексеевна.

До конца своих дней Зотов ведал личной канцелярией Петра и вместе с тем до последнего дня оставался душой «всешутейского собора». Когда после смерти Зотова в 1717 году происходило избрание нового князя-папы, то его именем уже пользовались как своеобразным символом.

Петр обставил выборы нового князя-папы чуть ли не как важнейшее государственное событие. Он собственноручно писал инструкции и уставы для «собора» — «старался облечь свой разгул с сотрудниками в канцелярские формы, сделать его постоянным учреждением». Разработал два основополагающих документа: «чин избрания» и «чин поставления». Кандидаты на должность князя-папы садились «в особой каморе на прорезанных стульях». Архидьякон, ключарь и протодьякон «собора» должны были «свидетельствовать их крепким осязанием» на предмет мужской полноценности опять же, как при обряде избрания папы римского. После этого освидетельствования кандидатов князь-игуменья Дарья Ржевская, разбитная веселая старуха, раздавала членам «собора» по два яйца для голосования: одно обыкновенное — белый шар, а другое деревянное — черный, а они целовали ее «в перси». Совершенно голые соборянки собирали у голосующих шары. Избранного тайным голосованием князя-папу славили: целовали его руку, держащую кубок Большого орла, потом в задницу, потом «под лоном» и, конечно, пили. Преемник Зотова должен был произносить составленную Петром формулу: «Еще да поможет мне честнейший отец наш Бахус: предстательством антицесарцев моих Милаки и Аникиты, дабы их дар духа был сугуб во мне».

Архиреи «собора» и сам Петр носили нецензурные клички, которые, наверное, казались соборянам очень забавными.

Мат — один из пережитков язычества, стойко сохранившийся с дохристианских времен. Исходя из его языческого ритуального значения мат всегда строжайше запрещался христианской Церковью. Именно поэтому мат был принят в качестве сакрального и официального языка на соборных заседаниях.

После Никиты Зотова князем-папой стал Иван Бутурлин, жаркий поклонник Бахуса. От него звание перешло провиантскому чиновнику Строгосту, величайшему пьянице своего времени. В последние года царствования Петра звание князя-папы у Строгоста было отобрано и впоследствии не возобновлялось.

Тщетно патриарх не только словесно, но и письменно представлял, просил и даже требовал у царя уничтожения «собора». Петр отвечал, что это вовсе не духовное дело, а что в дела политические патриарху мешаться не должно, и продолжал свою шутку.

Особенно протодьякон Петр любил устраивать шутовские свадьбы. Например, современникам запомнилась свадьба шута Ивана Шанского с сестрой князя Юрия Федоровича Шаховского. Шанский — представитель одной из старейших дворянских фамилий — в 1697–1698 годах ездил вместе с Петром учиться на Запад, был по-настоящему образован и остроумен.

В свадебном поезде были бояре, окольничие, думные и стольники и дьяки в мантиях, в ферязях, в горлатых шапках, также и боярыни. Трудно придумать лучший повод для пародии на феодальные обычаи и вместе с тем возможность унизить ненавистную Петру боярскую спесь. С той поры пошла мода на шутов — представителей старинной знати. В шутах побывали и Балакирев, и Голицын, и даже Нарышкин.

Чуть было не стал шутом князь-кесарь Ромодановский: царь задумал женить его на соборянке. Только смерть спасла Ромодановского от позора.

Измена Анны

Путешествие по Европе пробудило в Петре стремление к преобразованиям. Но абсолютным новатором в этом деле царь не был. Частично нововведения, заимствованные на Западе, вводились еще при деде Петра, его отце, старшем брате и сестре Софье. Теперь реформы сделались личным делом Петра, беспримерно насильственным, часто кровавым.

Но первые преобразования имели вполне мирный характер.

В конце 1699 года, последнего в XVII столетии, Петр приказал считать новый год не с осени, 1 сентября, как было раньше, а с 1 января. Тем самым он исключил несовпадение времени России с западными странами.

Но все же на радикальные изменения он не пошел: принял не римское григорианское исчисление, которое никак не могло устроить православных, а довольствовался юлианским, отстававшим на одиннадцать дней от григорианского. Ему мы обязаны красивым новогодним праздником: царь повелел, чтобы 1 января 1700 года все украсили двери своих домов еловыми и можжевеловыми ветками. С тех пор на Руси повелось на Новый год украшать елку. И конечно, был устроен грандиознейший фейерверк.

Староверы обсуждали нововведение: «В Библии говорится, что придет Антихрист и поменяет время. Значит, Антихрист — Петр».

Жару в огонь добавил указ от 4 января 1700 года, по которому «боярам и окольничим, и думным, и ближним людям, и стольникам, и дворянам московским, и дьякам и жильцам, и всех чинов и прочим людям в Москве и в городах носить платья, венгерские кафтаны, верхние — длиною по подвязку, а исподнее — короче верхних, тем же подобием».

В конце лета этот указ был дополнен: «Для славы и красоты государства и воинского управления, всех чинов людям, опричь духовного чина и церковных причетников, извозчиков и пахотных крестьян, платье носить венгерское и немецкое, да и женам и дочерям носить платье венгерское и немецкое, чтобы они были с ними в том же платье равные, а не розные».

Эта новация, как и многие приписываемые Петру, не была абсолютно нова. Уже Федор Алексеевич при своем венчании на царство повелел всем явиться в золотой одежде, а ненарядно одетых — гнать в темный угол между Столовой и Соборной палатами. В дальнейшем он беспрерывно распоряжался, как должны выглядеть придворные, а в 1680 году издал роспись, в какие дни носить при дворе золотую, бархатную или шелковую одежду, причем нарушителей изгоняли с церемоний. Наконец, в октябре 1681 года вместо старинной одежды (ферязей, охабней, однорядок) мужчинам и женщинам велено было носить европейское короткое платье. Этот указ был быстро внедрен, поскольку в старой одежде стрельцы не пускали в Кремль — а кто же хотел удалиться от двора!

В 1702 году состоялось «открытие теремов». Совершенно не уважая женщин и не признавая за ними ни ума, ни души, царь в данном случае выступил как поборник женской эмансипации. Такое благотворное действие оказало на него путешествие в Европу! Он убедился, что государства не пали оттого, что женщинам дарована относительная свобода. Петр приказал, чтобы впредь женщины на различных торжествах и государственных увеселениях находились рядом с мужчинами. Это новшество, поначалу ужаснувшее застенчивых москвитянок, очень скоро стало обыкновением. Было учреждено обязательное обручение за шесть недель до свадьбы с разрешением будущим супругам видеться друг с другом.

В декабре того же года произошло событие, можно сказать, создавшее общественную жизнь, во всяком случае, сделавшее ее более открытой: стала издаваться первая русская газета «Ведомости». Ранее, при первых Романовых, при царском дворе выходили в одном экземпляре рукописные «Куранты», сообщавшие заграничные новости для царя и его приближенных. Петровская газета была рассчитана на более широкий круг читателей. Она сообщала общеобразовательные сведения: «Версаль — деревушка и резиденция короля Франции, в окрестностях Парижа… Лорд — английский боярин» и пр., а также представляла материалы о деятельности царя и правительства: о военных действиях и победах, строительстве новых промышленных предприятий, важнейших событиях международной жизни.

Ради справедливости следует отметить, что москвичи отнюдь не были совершенно темными и убогими. Их грамотность превышала 52 %, среди ремесленников имелись профессиональные книжники (переписывающие рукописи на продажу) и даже печатник «листов» — офортов, в том числе злободневного содержания, на которые был большой спрос. И это при том, что в Москве не было ни одного заведения, дававшего высшее образование.

Петр, душой радевший за просвещение, почему-то не озаботился созданием такого учреждения, как университет, хотя в так почитаемых им европейских странах университетское образование практиковалось со времени раннего Средневековья.

Знаменитая Кунсткамера возникла позже и вовсе не была каким-то научным учреждением. Петр собирал в нее коллекцию живых монстров и природных чудес.

В 1703 году несчастный случай, который, казалось, никак не мог сказаться на дальнейшей судьбе государства Российского, тем не менее изменил его будущее. При переправе через Неву утонул саксонский посланник Кенигсек. Петр велел обыскать вещи погибшего — вдруг в них окажутся секретные документы. И они действительно там оказались, но это были не инструкции Августа Сильного своему поверенному и не переписка вероломного польского короля со шведами. Кенигсек бережно хранил портрет Анны Монс и связку ее любовных писем. Неблагодарная Анна, поднятая Петром на такую высоту и осыпанная его милостями, осмелилась вступить в преступную связь с саксонским дипломатом, хотела стать его женой и уехать из России. Она жаловалась возлюбленному на «неотвязность» царя, рассказывала, как тяготит ее царская любовь. Из писем выяснилось и вовсе ужасное обстоятельство: от Кенигсека Анна имела ребенка!

Нельзя сказать, что Петр хранил верность Анне. Он никогда не ограничивал себя в женщинах. Но тут же забывал о них. Как раз сейчас некая Марта, мариенбургская пленница, последовательно переходившая из рук пьяной солдатни к одному русскому унтер-офицеру, от него к генералу Р. Х. Боуру, затем к генерал-фельдмаршалу Б. П. Шереметеву, отобранная у него Меншиковым, обратила на себя внимание Петра. Некоторое время оба приятеля владели ею совместно.

Но что позволено Юпитеру, запрещено всем другим!

Гнев Петра был ужасен. История умалчивает о подробностях объяснения царя с неверной любовницей. А. Толстой также очень скупо описывает разочарование своего героя и его по-мужски сдержанное страдание из-за предательства любимой женщины. Обида приняла материальное выражение. У Анны были отобраны все имения, ее любимая мыза, осыпанный бриллиантами портрет Петра. Впрочем, другие драгоценности ей оставили.[18]

«Чтобы любить царя, надо иметь царя в голове», — якобы скаламбурил по этому поводу Петр.

Существуют свидетельства того, что Анна родила от Петра сына Якова. В документах записано, что «мать царевича Якова Анна Монс». В дальнейшем он звался Яков Немцов. Известна такая реляция Петра: «Сего Немцова сына Якова отправить в учебу морскому делу в Голландию, пенсион и догляд надлежащий обеспечить»[19]. О каких бы то ни было других благодеяниях Петра по отношению к «царевичу Якову» сведений не имеется. Но их и трудно было ожидать от злопамятного и мстительного царя.

Более тридцати прислужников Монсов попало в застенки Тайной канцелярии. Прислуга фаворитки была пытана и наказана плетьми. После надлежащего розыска в опале оказалось все семейство, включая мать и старшую сестру Матрену Балк. Ей пришлось разлучиться с мужем и маленькой дочерью[20]. Матрене вменялось в вину то, что, зная об интрижке, не донесла Петру, а ведь он считал ее верной ему до гроба! Теперь она обвинялась в прямом пособничестве Анне. Сестры были посажены под домашний арест, круг их общения строго ограничен. Им не разрешалось даже посещать кирху.

Такое положение сохранялось три года.

Разумеется, царь не тосковал все это время по Анне, как какой-нибудь трубадур. Он отнюдь не избегал пирушек, женщин, жил полнокровно и деятельно: взял Ниеншанц, основал Петербург, одержал свою первую морскую победу, овладев двумя шведскими кораблями, отвоевал Дерпт и Нарву.

Первая осада Нарвы кончилась для Петра полным крахом. Этот шведский город когда-то находился под российским контролем. Зная, что силы Карла оттянуты в Данию, царь решил быстрым артиллерийским штурмом захватить крепость. Он сам распоряжался расстановкой батарей и осадными работами. Но артиллерийский огонь не достигал цели, орудийные расчеты плохо знали свое дело, ощущалась нужда в боеприпасах. Стены города стояли как влитые. Петр надеялся, что осажденные сдадутся, но этим надеждам не суждено было сбыться. Карл, «принудив к миру» Данию, внезапно оказался вблизи осажденного города.

Петр впал в панику. Бросив армию на герцога де Кроа, он умчался прочь. Герцог, потомок венгерских королей, но всего лишь наемник, не знал русского языка и общался с подчиненными через толмача. Деморализованные русские понесли унизительное поражение. Сорокатысячное русское войско русского двадцативосьмилетнего царя было разбито восьмитысячной армией восемнадцатилетнего короля шведского.

Потом Петр объяснял свое бегство разными важными причинами, но что могло быть важнее присутствия полководца на поле сражения?

В России было запрещено публично говорить о позорном разгроме. Русские послы получили приказ представлять неудачу при Нарве как результат предательства. Но европейские правители отчетливо представляли существующее положение вещей и открыто насмехались над русскими посланниками. Шведы выбили медаль, на которой был изображен удирающий Петр, потерявший шапку, бросивший шпагу и утирающий платком слезы.

Действительно, в этот период в Москве царь был совершенно убит горем и позором. Кроме того, он просто-напросто боялся Карла. Он требовал от своих дипломатов немедленного заключения вечного мира с Швецией. «Хотя и вечный мир учиним, а вечный стыд чем загладить?» — вопрошал русский патриот, российский посол в Вене князь Голицын.

К счастью, Карл решил сначала покончить с Августом Саксонским и не двинулся в глубь России.

Петр взял себя в руки и принялся за восстановление своей армии. Надежды на войну как увеселительную прогулку не оправдались. Катастрофа под Нарвой показала отсталость страны и низкую боеготовность армии. Победы требовали каждодневной изматывающей работы. Царь метался из конца в конец страны день и ночь, в любую погоду, в любое время года. Обыкновенная повозка или сани были для него и местом ночлега, и обеденным столом. Как не хватало ему сейчас знаний и умений, которые получали наследники старых правящих династий! Ведь умению управлять, как и любому иному, необходимо учиться смолоду.

Когда 21 августа 1704 года Нарва пала, пощады ее населению не было. Овладевшие городом солдаты кинулись грабить, совершая при этом невероятные зверства. Особенно доставалось женщинам. Почтенную супругу коменданта Горна удавили самым бесчеловечным образом. Царь носился по всему городу, пытаясь остановить эксцессы и убийства. Он собственноручно вырывал женщин из рук солдат, которые убивали их после насилия, и «даже был принужден пролить кровь нескольких московитов, кои посмели ослушаться его приказаний». В нарвской ратуше он положил на стол свою окровавленную шпагу со словами: «Шпага сия обагрена не кровью жителей, но самих московитов, единственно спасения ради жизней ваших». Если бы царь всегда был также человечен, то стал бы первым из людей, замечает Вольтер.

Сегодня победа, завтра — поражение. Такую жизнь Петр вел годами. Но такова же была и жизнь его главного противника Карла XII.

Шведского короля в этот период можно представить по описанию английского посланника лорда Степнея: «Одежда его голубого цвета с желтыми медными пуговицами, полы полукафтанья отвернуты спереди и сзади, открывая камзол и кожаные штаны, часто очень сальные. Его рубашка и рукава обыкновенно очень грязны, манжеты и перчатки он надевает только тогда, когда едет верхом. Руки его такого же цвета, как обшлага, так что их с трудом можно различить. Волосы его светло-коричневые, очень жирные и короткие, и он никогда не расчесывал их гребнем, а только пальцами. Он садился без всяких церемоний на первый попавшийся в столовой стул, очень быстро ел, никогда не задерживался за столом дольше чем на пятнадцать минут и не говорил ни слова, пока ел. Маленькая кружка пива была его единственным крепким напитком. Он не признавал ни простыней, ни пологов над кроватью; перина, лежавшая под ним, служила ему и одеялом: он прикрывался ею. Рядом с постелью у него лежит прекрасная с позолотой Библия — единственная представительная вещь в его обстановке».

Так война делала мужчину дикарем, забывающим правила приличия и навыки воспитания.

Когда Петр, грязный, грубый и требовательный, на несколько часов залетал к Анне, она была в ужасе; он вызывал у нее только страх и отвращение. И еще непреходящее желание освободиться от этих пут. Петр ничего не замечал; вообще ему плохо удавались те отношения, которые требовали тонкого нравственного чувства.

А боевой подруге Марте он был хорош всякий. Она его обстирывала, расчесывала, баюкала и ласкала. К 1705 году Марта родила от царя двух сыновей, Петра и Павла, вскоре умерших. В следующем году она была крещена в православную веру, получив имя Екатерина. Крестной матерью Петр назначил свою сводную сестру, сорокасемилетнюю Екатерину Алексеевну (несостоявшуюся княгиню Хованскую), крестным отцом — царевича Алексея. Поэтому в дальнейшем Марта именовалась Екатериной Алексеевной. Некоторые историки полагают, что уже тогда дальновидный царь планировал женитьбу на Марте. Но легко предположить, что ему просто не нравилось непривычное иностранное имя. В письмах он обращался к ней не по имени, а по-простому: «Здравствуй, матка!»

5 января 1708 года в разгар войны с Карлом XII, полагая свою жизнь в опасности, Петр распорядился в случае гибели обеспечить подругу: «Ежели что мне случится волею Божиею, тогда 3000 рублев, которые ныне на дворе господина князя Меншикова, отдать Катерине Василевской и с девочкою». «3000 рублев» — сумма довольно значительная, но не чрезмерно большая. Ведь девочка — это единственная дочь Петра, Анна. Вскоре появилась вторая дочь, Елизавета. Екатерина приобретала все более прочное положение, но по-прежнему продолжала жить в общем гареме Петра и Меншикова.

Главой этого заведения являлась не кто иная, как сестра царя царевна Наталья Алексеевна.

Любимая сестра

Она родилась годом позже Петра. Мы не знаем, капризной или покладистой она была в детстве, чем болела, как воспитывалась. Известно только, что мамкой при царевне Наталья Кирилловна назначила Прасковью Ивановну Ромодановскую. После смерти в 1677 году царевны Феодоры Наталья осталась единственной дочерью Натальи Нарышкиной и единственной родной сестрой царя.

Это в тереме девятилетней царевны Натальи Алексеевны в страшный день 15 мая 1682 года пытались спастись ее дед, дядья Нарышкины и Андрей Артамонович Матвеев.

В окружении враждебных Милославских и их приспешников члены маленького семейства крепко держались друг друга. Самая близкая Петру по возрасту и по крови, царевна если и не носилась по полям вместе с потешными солдатами брата, то уж всегда деятельно участвовала в обсуждении братниных задумок и заинтересованно следила за потешными забавами. Наталья Алексеевна — обычный адресат писем Петра. Он держит ее в курсе всех своих дел, советуется с ней, острит и шутит.

И в будущем, стоит Петру построить корабли в Воронеже, Наталья мчится «на смотрины». Царь закладывает Петербург — немедленно вызывает сестру похвалиться делом рук своих. Захвачен Шлиссельбург — царевна вместе с царицей Прасковьей «приучается» к морю…

Но вот царь вступает в брак с Евдокией Лопухиной, казалось бы, в полку Нарышкиных прибыло, но царевна становится ненавистницей невестки. «Да разве дело, чтоб сестра брата так ревновала, как она ревновала Петра? Любовнице такое пристало, но не родной сестре. Или… или правду шепчут старухи по темным, тайным кремлевским закоулкам? Шепотки, невзначай улавливаемые Евдокией, приводили ее в ужас, заставляли отмахиваться, открещиваться, как от великого греха… разве ж кровосмешение — не великий грех? Она заставляла себя не верить в сие, но стоило увидеть косящие от злости глаза царевны Натальи, как волей-неволей верилось в самое дурное». Это цитата из художественного произведения[21]. Но нет дыма без огня: в то время в Москве открыто говорили, что «остудила царя к жене ее золовка».

Кончина царицы Натальи осиротила брата и сестру и еще больше их сблизила. Так и представляешь горемычных сестрицу Аленушку и братца Иванушку…

Но теперь без строгого материнского пригляда Петр совсем распоясался, а царевна могла свободно общаться с иностранцами, общество которых доставляло ей удовольствие; могла открыто ездить в Немецкую слободу, где ей было весело и интересно. Современники мимоходом отмечали, что Наталья Алексеевна принимала участие в развлечениях брата, но среди участниц «всепьянейшего собора» ее имя не называется. Никогда и нигде не упоминается о дружбе или вражде между царевной и фавориткой царя, но не могли же они не встречаться? Сам факт уклонения от общения с Анной Монс должен был разъярить ее любовника. Но история молчит.

Зато из источника в источник передаются похвалы стремлению царевны «сделать себя». Живя с ограниченной матерью, она не получила практически никакого образования. Но в отличие от царицы она никогда не окружала себя убогими и юродивыми. Одаренная и любознательная девочка стала учиться самостоятельно, обнаружив особую склонность к литературе и истории. Процесс самообразования шел столь успешно, что со временем она стала считаться одной из самых просвещенных женщин своего времени.

Алексей Толстой нарисовал очень светлый и привлекательный образ царевны Натальи. Он заслоняет некоторые неприглядные факты, которые трудно сбросить со счетов. К их числу относится царский гарем. Чтобы угодить брату, царевне Наталье при своем дворе приходилось содержать его многочисленных «метрессок», которыми брат пользовался наряду с Меншиковым. Но, может быть, она и не сильно противилась, ценя приближенность к венценосному брату, находясь в центре его, пусть даже низменных, интересов — другими словами, не выпадая из круга близкого общения.

Дочери стольника Арсеньева, Дарья и Варвара, с детства были определены к ней в подруги. Петра, любителя необычного, притягивала смуглая горбатая Варвара. Рассказывали, что однажды при большом скоплении народа царь вслух пожалел, что она не никогда не узнает любви. Но этой беде легко помочь. И тут же, расстегнув пуговицы, показал ошеломленной девушке, что такое царская любовь.

Время от времени он дарил то одну, то другую сестру своим вниманием.

В дальнейшем к этому кругу примкнул Меншиков. «Девицы», как их называли между собой Петр и Алексашка, писали письма, ждали встреч, просили разрешения приехать повидаться то в Воронеж, то в Нарву, то в новую столицу Петербург. Теперь оба приятеля забавлялись любовными играми с хорошенькой простушкой Дарьей и горбатой умницей Варварой. Но по государственным и царским надобностям им часто приходилось находиться вдали от преданных сестёр. «О разлучении твоем с нами сокрушаемся и недоумеваем: нет ли, от досаждения нашего, твоего на нас гневу. Дашка и Варька», — взывали девицы к Меншикову. «Дарья Михайловна да Варвара Михайловна, здравствуйте на многия лета. Челом бью за ваше жалованье, что жалуете, пишете о своем здравии. За сим Александр Меншиков», — степенно диктовал царский любимец.

Меншиков метил выше. Первоначально его целью было породниться с Петром, жениться на Наталье Алексеевне. Но при первом же намеке на такую возможность Петр впал в бешенство. Фавориту пришлось оправдываться, делать вид, что он превратно понят. Однако Петр долго не мог успокоиться.

За это ли неясно выраженное желание, по какой-либо другой причине, но царевна не любила Меншикова. Может быть, это была ревность?.. Со временем отношения царевны и фаворита совсем разладились. В то же время достоверно известно, что при дворе Натальи Алексеевны числилась девица Анисья Меншикова, не имевшая никакого образования, похожая на дворовую девку, но щеголявшая в пышных нарядах.

Позже Петр приказал Меншикову поселить девиц Арсеньевых в его московском доме вместе с собственными сестрами Светлейшего — Анисьей и Анной Худенькой. Вскоре к ним присоединилась Катерина Трубачева с дочерьми Анной и Елизаветой.

Это не значило, что Петр остепенился. Стоило ему положить глаз на какую-нибудь маркитантку или служанку, он тут же удовлетворял свое желание.

Помимо угождения брату у Натальи имелись и собственные духовные интересы. Еще в 1690 году в покоях царевны давали комедии, а в 1706 году она организовала под Москвой, в Преображенском, театральное представление «для охотных смотрельщиков», в котором участвовали ее слуги и приближенные.

Даждь крепость и силу,

Даждь и многоденствие и ко всякому

делу Поспех благополучный.

Даждь во брани всегда победу,

Даждь здравие, державе крепость,

Тишину безбедну.

Такими или похожими виршами заканчивались первые «театральные действа».

В 1708 году Наталья Алексеевна в первый раз приехала в Санкт-Петербург со сводными сестрами царевнами Марьей и Федосьей, а также царицей Прасковьей и ее дочерьми. Поселилась она на Крестовском острове, но не жила там постоянно: например, Полтавскую викторию отмечала в Москве.

После переезда в Петербург царевна основала там любительский бесплатный общедоступный театр, для которого сама писала пьесы. Считается, что ее перу принадлежат «Комедия о Святой Екатерине», «Хрисанф и Дария», «Цезарь Оттон», «Святая Евдокия». В своей назидательной пьесе «Петр, или Золотые ключи» Наталья доказывала необходимость просвещения, а для этого — отсылки за границу на учебу молодых людей благородных фамилий. Во время антракта играли веселые интермедии, высмеивая нравы старых времен и восхваляя реформы, проводимые Петром. Но в целом театр на Руси в царствование Петра находился в самом младенческом состоянии. Непонятно, как великий монарх упустил из виду столь важное средство агитации.

Отдельная статья — отношение царевны Натальи к своему племяннику, царевичу Алексею. Очевидцы рассказывали, что она присутствовала во время последнего объяснения Петра с царицей Евдокией в доме Андрея Виниуса, когда царь предлагал жене постричься по-хорошему, и тоже убеждала несчастную женщину добровольно отречься от мира. Когда же та сослалась на свой материнский долг по отношению к сыну, царевна схватила ребенка и увезла его к себе, разлучив с матерью.

Похоже, ей нравилось играть роль его воспитательницы и наставницы. Первое время после отставки Евдокии Алексея часто видели на публике вместе с теткой. В 1713 году она поселилась от него поблизости, в районе церкви Божьей Матери Всех Скорбящих в Петербурге.

Но ее роль в судьбе царевича представлялась современникам по-разному. По одной из версий, уже находясь при смерти, она призналась Алексею, что только ее влияние удерживало царя от расправы с сыном. «Но теперь я умираю, время тебе самому о себе промыслить; лучше всего при первом случае отдайся под покровительство императора». По другой — один из приближенных спросил царевича, скорбящего по тетке: «Ведаешь ли ты, что все худое на тебя было от нее?»

Вокруг Петра и в самой семье близкие соперничали в борьбе за его расположение. Каждый старался привлечь внимание царя к собственной особе, поизобретательнее выслужиться, угодить. Может быть, обсуждение с Петром промахов и недостатков его нелюбимого сына было для Натальи предлогом более близкого общения с братом.

Сестра, к которой Петр выказывал явную привязанность, вовсе не была защищена от крайних проявлений его непредсказуемого характера. Ревностный поборник европейских обычаев, Петр не выдал Наталью замуж: в случае появления у той сына он мог бы рассматриваться как соперник царя и его детей, уже имеющихся и будущих. Правда, принято считать, что царь не позволял любимой сестре заводить собственную семью, чтобы не пришлось с ней разлучаться.

Похоже, что со временем влияние царевны постепенно сходило на нет. Такое заключение можно сделать из распоряжения Петра урезать ей денежное довольствие. Вместо 4351 рубля, выделяемого ранее на содержание своего двора, она стала получать почти вдвое меньше — всего 2500 рублей.

Женитьба на Екатерине Алексеевне и новая семья способствовали отдалению брата от болезненно переживающей его охлаждение сестры. Душа страдала так сильно, что это не могло не сказаться на телесном здоровье. Царевна стала прихварывать и больше не могла участвовать в излюбленных развлечениях двора: ассамблеях и застольях. Петр не любил больных и брезговал болезнями. Он совсем отдалился и отвык от сестры.

Перед смертью Наталья долго мучилась. Умерла она так же, как мать, царица Наталья Кирилловна, в возрасте сорока трех лет. Но в отличие от матери, «страдавшей сердцем», она скончалась от «катара желудка». Похоронили царевну на Лазаревском кладбище Александро-Невской лавры; позднее ее останки были перенесены в Благовещенский монастырь.

Она умирала в одиночестве. Во время ее смерти царь с супругой находились в Европе: гостили в Данциге, лечились на водах в Карлсбаде.

Но это произойдет позже, в 1717 году.

Могла ли знать свое будущее молодая царевна, обустраиваясь в Петербурге, присматривая за Москвой, сочиняя «комедийные действа», поставляя брату «метрессок»… Скорее всего, она старалась не думать о неприятных вещах и жить сегодняшним днем, хотя доставление брату женщин для услад требовало определенного напряжения. Все-таки Наталья Алексеевна была царевной, а не бандершей! Хорошо, что Петр не отличался особенной взыскательностью, его удовлетворяла почти любая. Все эти связи были для него не важными. Если он и думал с неким душевным трепетом о какой-нибудь женщине, то это была Анна.

Парадиз на костях

Царь не любил Москву. Может быть, поэтому он проводил столько времени в путешествиях и военных походах. Ему была противна старая аристократия, помнившая многие неприглядные тайны первых Романовых и никогда не забывавшая, что матерью государя была худородная Нарышкина — женщина сомнительной репутации. Гордые бояре кичились своей голубой кровью и самим своим происхождением оскорбляли самолюбие мнительного и обидчивого царя. Воспоминания о стрелецких бунтах, о ненавистной сестре Софье горячили его кровь, вызывая неконтролируемые приступы ярости, когда он не мог собой владеть.

На отвоеванных у шведов землях между Финляндией и Ингрией, на болотистом острове, где река Нева впадает в Финский залив, Петр чувствовал себя превосходно. Его обвевал соленый морской ветер, изумляли и бодрили белые ночи, возможность выхода в море вселяла смелые надежды. Его не смущало, что это место коротким летом утопало в грязи, а зимой было похоже на замерзший пруд; что его окружали непроходимые болота и бездорожные леса.

Царь сам начертил план поселения с укреплением, гаванью и набережными. Крылатым выражением стало пушкинское «Отсель грозить мы будем шведу». Но по первоначальному плану Петра Петербург должен был быть всего лишь портовым городом, «чтобы впредь все товары, которые к Риге, к Нарве и к Шанцу приходили, тамо пристанище имели, также бы персицкие и китайские товары туды же приходили».

Строительство происходило стихийно, согласно капризам государя.

Для осуществления своей прихоти царь собрал рабочую силу со всей России. В 1704 году губернаторам было велено отправлять на строительство по 40 тысяч рабочих в год. К будущему Петербургу были привезены крестьяне Астраханского царства, равно как и те, что обитали на границе с Китаем. Прежде чем закладывать город, приходилось прорубать леса, устраивать дороги, осушать болота, возводить дамбы. Природу силой вынуждали отступать. Царь упорствовал в своем стремлении поселить людей в такой местности, которая совершенно не годилась для жизни. Ничто не могло поколебать его решение — ни бесплодие земли, ни частые наводнения, смывающие все уже построенное, ни неумелость работников, ни даже смертность, унесшая только в начале строительства более 200 тысяч душ. Мало кто из правителей так, как он, пренебрегал жизнями своих подданных. Идея, которой он был сейчас предан, казалась ему достойной жертв, понесенных его народом.

Чтобы руководить армией невежественных крестьян, пригнанных строить этот город будущего, царь нанял иностранцев: голландцев, итальянцев, шведов, немцев, французов. Все были поражены нечеловеческими условиями, в которых неожиданно оказались. Им нерегулярно выплачивали жалованье, они мерзли в бараках, болели от некачественной пищи, жаловались на административные придирки. При первой же возможности специалисты бежали из этого ада, который Петр упорно продолжал называть своим парадизом.

Зимой из лесов выходили волки. Однажды они съели двоих часовых, стоявших на посту около литейного пушечного завода.

Петру требовался свой стольный град, и он планировал его строительство сообразно своим желаниям и мироощущениям. Уже в 1705 году Петербург из поселения стал городом, и у Петра окончательно оформилась мысль перенести сюда столицу. Между тем это был нежилой, мертвый, холодный город. Отвратительный климат, снежные бури зимой, комары летом, наводнения осенью. Почти каждый год на поселение обрушивалась буря, ветер срывал крыши домов, ломал постройки, Нева выходила из берегов, затапливая первые этажи.

Это потом «в гранит оделася Нева, мосты повисли над водами, темно-зелеными садами ее покрылись острова». Сначала же это было нелепо расположенное поселение, распланированное регулярно, как воинский лагерь.

Петру так хотелось похвастаться своей новой игрушкой! Он приказал прибыть в Петербург всей своей семье. Родственникам царь устроил торжественную встречу. Он пригнал в Шлиссельбург девять буеров, усадил в них царицу Прасковью и ее дочерей-царевен. В верстах четырех перед Петербургом флотилия была встречена яхтой адмирала Апраксина, с которой салютовали пушечной стрельбой. «Я приучаю семейство свое к воде, чтобы не боялись впредь моря и чтобы понравилось им положение Петербурга, который окружен водами. Кто хочет жить со мной, тот должен часто бывать на море». Петр велел обрядить царицу и царевен на голландский образец в короткие бостроги, юбки и шляпы и принудил их вести жизнь морских путешественниц: гостей часто вывозили в море, побывали они в Кронштадте и Петергофе. В следующем году он потащил родственниц в Нарву, чтобы показать завоеванный им город и отметить свои именины огненной потехой.

Больше всего проблем было с камнем. Петр запретил строительство каменных сооружений во всех других городах, кроме Петербурга. Москва, где дома сооружались из белого камня (однородного известняка) Мячковских карьеров, в силу чего она и звалась «белокаменной», потеряла эту свою привилегию. Дворянские дома стали строиться из дерева. Во время нашествия Наполеона и грандиозного пожара 1812 года деревянной Москвы не стало.

Петр I в детстве. Парсуна XVII в.

Царь Алексей Михайлович. Неизвестный художник

Наталья Нарышкина. Неизвестный художник

Федор Алексеевич. Из «Титулярника» 1672 г.

Софья Алексеевна. Из «Титулярника» 1672 г.

Учения потешных полков в Преображенском под командованием Петра I. Из «Истории Петра I» Н. Н. Крекшина

Ф. Лефорт. Неизвестный художник

П. Гордон. Неизвестный художник

Я. В. Брюс. Гравюра XVIII в.

Ф. Ю. Ромодановский. Неизвестный художник

Петр I в 1698 г. Художник Г. Кнеллер

Евдокия Лопухина. Неизвестный художник

Новая немецкая слобода в Москве.

Из книги А. фон Мейерберга «Путешествие в Московию…»

Дом Анны Монс. Современный вид

Петр I в иноземном наряде перед матерью своей царицей Натальей, патриархом Андрианом и перед учителем Зотовым. Художник И. В. Неврев

Алексей Васильков. Член «Всепьянейшего сумасброднейшего собора всешутейшего князь-папы». Неизвестный художник

Большой маскарад в 1722 году на улицах Москвы с участием Петра I и князя-кесаря Ромодановского. Художник В. И. Суриков

Свадьба карлика Петра I Якима Волкова. Фрагмент. Художник А. Ф. Зубов

Императрица Екатерина I в пеньюаре. Художник Л. Каравак

Свадьба Петра I и Екатерины. Художник А. Ф. Зубов

Царевны Анна Петровна и Елизавета Петровна. Художник Л. Каравак

Петр I и Екатерина I. Гравюра XVIII

М. А. Румянцева. Художник А. П. Антропов

Мария Гамильтон перед казнью. Художник П. А. Сведомский

Петр I на Лахте. Неизвестный художник

Петр Великий спасает утопающих на Лахте. Художник П. М. Шамшин

Но и в Петербург, несмотря на то что Мячковские карьеры перешли в собственность Меншикова, «белый камень» поступал в очень ограниченных количествах.

Указа, объявляющего Санкт-Петербург столицей, издано не было. Но в марте 1708 года царь повелел двору, боярству, сановникам и богатейшим жителям старой столицы ехать в Петербург. Управление Москвой было возложено на царевича Алексея с приданными ему советниками. Принято, однако, считать датой превращения города на Неве в столицу 1713 год, когда в Санкт-Петербург окончательно переехал двор, Сенат и дипломатический корпус. Перенос столицы из Москвы, географического центра страны, связанного экономически и инфраструктурно с периферией, в новое, неустроенное место сопровождался почти нечеловеческими трудностями: мешали невзгоды сурового климата и капризы Невы; угрожали шведы; не хватало продовольствия и самых необходимых вещей.

Мостов в городе не было. Царь требовал, чтобы в каждой дворянской семье был свой кораблик с матросом в ливрее.

Как бы мучительно ни давалась жизнь в новой столице всем другим людям, Петр блаженствовал: Петербург стал его Амстердамом, Петергоф — его Версалем.

Часто посещая дома иностранцев в Москве, Петр осознал, «какую прелесть уважение к прекрасному полу развивает на всю жизнь, как много оно способствует к очищению нравов… Примером, увещеваниями, угрозой он старался доставить женщинам право гражданства в наших обществах.

Для большего развития светской жизни и вместе для сближения сословий, с переездом двора в Петербург, когда низложение врага сильного позволило ему вполне предаться занятиям мира, особенным указом 1714 года постановил еженедельные собрания мужчин и женщин, известные под именем ассамблей и для поддержания сего нововведения сам принимал в них деятельное участие». Двадцати четырем государственным сановникам было предписано иметь у себя раз в зиму ассамблею, то есть осветить и отопить по крайней мере три комнаты, накормить и напоить гостей, иметь музыку для танцев и отдельный покой для слуг. Ассамблеи начинались с наступлением осени, оканчивались Великим постом. Посещали их дворяне обоего пола по указу, купцы и ремесленники по производству с одним условием — быть порядочно одетыми. Мужчины глядели во все глаза на девиц, девицы украдкой на мужчин и, если встречались взорами, опускали, краснея, очи или закрывали платками лицо. Духовенство появлялось в ассамблеях в качестве зрителей с правом не участвовать в забавах.

«По мере того как улицы пустели, домы петербургские наполнялись. Некоторые спешили в свои семейства, другие в Летний дворец или на званые обеды к вельможам, сии последние ехали в богатых экипажах, в пышных нарядах, в сопровождении многочисленной свиты. Если мужчина встречался на улице с дамою, то оба экипажа немедленно останавливались, кавалер выходил и, несмотря на погоду, с непокрытой головой приближаясь к открытым дверцам другого экипажа, приветствовал даму речью, прося позволения поцеловать ей руку. Подобные сцены были видны на каждой улице: таков был обычай». Описанное благолепие плохо сочетается с волками-людоедами, но оно пришлось очень по нраву Николаю Павловичу Романову, в царствование которого и написаны эти строки.

Танец, изобретенный самим Петром, представлял «трогательное доказательство благодушия царева и его желания видеть на всех лицах веселость. Это был род гросфатера. При игрании похоронного марша от шестидесяти до ста пар двигались похоронным шествием. Вдруг по движению маршальского жезла музыка переходила в веселую, дамы покидают своих кавалеров и берут новых между нетанцующими, кавалеры ловят дам или ищут других, от этого кутерьма ужасная, толкотня, беготня, молодые танцовщицы хватают стариков, молодые мужчины тащат старух, шум, крик, все собрание, тысяча или полторы человек, поднято, словно играют в жмурки».

Развлечения и праздники чередовались с трудовыми буднями. Царь бегал от одной стройки к другой с дубиной в руке, удары которой он обрушивал на лентяев.

Но этот город все еще был только пустой скорлупой, декорацией, создающей обманчивое впечатление, сам оставаясь нежилым, неуютным, почти непригодным для жизни.

В 1720 году в народе распространилось пророчество, что в сентябре вода, нахлынув с моря, поднимется выше старой ольхи, стоящей подле крепости, и затопит весь город, отпавший от Православия. Многие из встревоженных жителей спешили заблаговременно искать спасения на возвышенных местах близ Петербурга. Царь повелел срубить ольху и, когда «пророк» был отыскан, приказал заключить его в крепость. В назначенный для наводнения день жители, насильно собранные на месте, где стояла ольха, могли убедиться, что вода не пришла и пророчество ложно. «Пророк» был строго наказан.

Но в ноябре 1721 года Нева поднялась так внезапно и так высоко, что казалось, затопленный город доживает свои последние дни. Буря принесла такие порывы ветра, что, продлись она немного дольше, город превратился бы в руины. В это время царь «продемонстрировал всю широту души своим спокойствием».

Рассказывали, будто из-за того, что икону Божьей Матери царь временно поместил в Кунсткамеру, Госпожа Богородица не хотела принимать молитвы жителей города и слезно плакала, когда в Троицкую обедню ставили свечу к ее лику.

Тем не менее еще 350 дворянским семьям Петр приказал обосноваться в Петербурге. После пожара в Москве 5000 семей, жертвам несчастья, было предписано переехать в Петербург. Здесь они должны были обустраиваться не в соответствии с собственным вкусом, а согласно разработанному регламенту. Специальные постановления определяли высоту стен домов, категории фасадов, количество окон и даже рисунок чугунных перил.

Между обеими столицами пролегала извилистая сухопутная дорога в 750 верст. По ней даже иностранные послы вынуждены были добираться из Москвы до Петербурга больше месяца вследствие грязи, поломанных мостов, дней по восемь дожидаясь лошадей на станциях. Петр хотел выпрямить этот путь, сократив его более чем на 100 верст, построил уже 120 верст новой дороги от Петербурга до Москвы, но потом бросил ее, не сумев справиться с новгородскими лесами и болотами.

Петр при Полтаве

Строительство Парадиза настолько истощило страну, что Петр предложил Карлу заключить «добрый мир», претендуя лишь на оставление за Россией Петербурга и Шлиссельбурга. Царь лично обратился к датскому королю Фридерику IV и прусскому Фридриху I с просьбой о посредничестве в мирных переговорах, но понимания не встретил. Также не согласились взять на себя роль посредников Франция и Англия. Шведский король отклонил мирную инициативу царя, ответив, что он будет диктовать условия мира в Москве, предварительно получив 30 миллионов ефимков, затраченных им на войну.

Положение Петра осложнялось восстанием на Дону. Поводом к восстанию послужил царский указ переписать всех беглых крестьян и выслать в те же города и места, кто откуда пришел. Князь Юрий Владимирович Долгорукий согласно инструкции царя действовал круто. В ответ казаки объединились под предводительством Кондратия Булавина, напали на отряд Долгорукого и начисто его вырезали. Восстание приобрело большой размах. Петр отправил на Дон брата убитого булавинцами Долгорукого, князя Василия. Ему было предписано «жечь без остатку городки», население которых было причастно к восстанию, «а людей рубить, и завотчиков на колесы и колья, дабы сим удобнее оторвать охоту к приставанью воровства у людей, ибо сия сволочь, кроме жесточи, не может унята быть». Захваченных в плен булавинцев для устрашения прочих повесили вблизи тех мест, откуда они были родом. Жестокость подавления восстания была сравнима лишь с кровавой расправой с мятежными стрельцами.

Тем временем Карл двинулся к Москве через Украину.

Весь его поход от Гродно-Могилева до Полтавы был «сплошной глупостью, которой провидение наградило суетливую и на этот раз свободную от самонадеянности работу Петра». Царь сильно обжегся в первый раз под Нарвой. С тех пор он не был столь беспечен.

Он оставил в Киеве свою походную жену и полностью отдался приготовлениям к сражению.

Петр постоянно тревожил шведов неожиданными нападениями. Перед наступающей шведской армией в Белоруссии была полоса опустошенной земли. Спрятав хлеб, население вместе со скотом ушло в леса. Шведов брали измором.

26 апреля Петр из-под Азова прибыл под Полтаву. 4 июня согласно Журналу Петра Великого был «учинен воинский совет, каким бы образом город Полтаву выручить без генеральной баталии». Осторожность не оставляла царя даже после того, как он лично обозрел «ситуацию» и убедился, что «окромя помощи Божией, оной армии никакого спасения ни убежать, ни противустоять российской невозможно», так как шведская армия «самым малым местом довольствоваться имела, где в пище и питье скудость имела не малую».

Полтавская баталия вовсе не планировалась царем как решающее сражение в борьбе с Карлом XII. Однако обстоятельства складывались так, что она стала поворотным пунктом, вершиной и апофеозом Северной войны.

Екатерина выражала желание быть рядом с Петром и армией во время решающего сражения и приехала к нему в лагерь, но царь не разрешил ей оставаться и отправил в безопасное место.

Петр выжидал до последней крайности, понимая, что с каждым днем шведы все ближе подходят к краю бездны. Но в этом ожидании был свой риск. Царь более всего опасался, что Карл уйдет за Днепр, не приняв сражения. Но шведский король не собирался уходить.

В ночь на 27 июня войскам был зачитан приказ Петра, ставший знаменитым с тех пор:

«Воины! се пришел час, который должен решить судьбу отечества. Вы не должны помышлять, что сражаетесь за Петра, но за государство, Петру врученное, за род свой, за отечество, за православную нашу веру и церковь. Не должна вас также смущать слава неприятеля, яко непобедимого, которую ложну быти вы сами победами своими над ними неоднократно доказали. Имейте в сражении перед очами вашими правду и Бога; на Того Единого яко всесильного в бранях уповайте, а о Петре ведайте, что ему жизнь не дорога, только бы жила Россия в блаженстве и славе для благосостояния вашего».

Какие верные он нашел слова!

«Кукуйский кутилка, солдатский кум, пьющий допьяна, в зернь в кабаке готовый проиграть царский венец», до каких высот он поднялся в роковой для своей страны час! Таких вершин он не достигал никогда ранее, так высоко никогда не поднимется он и в будущем.

Петр был одет как большинство офицеров — на нем были зеленый мундир с красными обшлагами и подкладкой, черная треуголка и высокие сапоги; на грудь через плечо была возложена голубая шелковая лента Святого Андрея Первозванного. Царь вскочил в седло своей любимой Лизетты, гнедой арабской кобылы, подаренной турецким султаном, и поехал к воротам лагеря, где солдат, идущих в бой, кропили святой водой.

Сняв шляпу, Петр обратился к армии с речью. Шведы, говорил он, уже и квартиры в Москве расписали, и генерал-майор Спарре в Москву назначен губернатором, а король шведский «государство похваляется разделить на малые княжества». Действительно, Карл намеревался нанести сокрушительный удар в центр страны, сместить Петра и раздробить Россию.

Перед атакой царь снова обратился к войскам: «За отечество смерть принять весьма похвально, а страх смерти в бою — вещь, всякой хулы достойная». Затем он некоторое время ехал с Шереметевым впереди пехоты. Когда противники сошлись на расстояние орудийного выстрела, Петр остановил коня, взмахнул шпагой, благословляя войско, и сказал Шереметеву: «Господин фельдмаршал, вручаю тебе свою армию, изволь командовать и ожидать неприятеля на сем месте».

Царский поступок — не самому вести войско, а передать командование достойнейшему, обученному военному делу командиру.

Кавалерия была поручена Меншикову, командование артиллерией — Боуру.

«Фельдмаршал и генералитет просили его царское величество, чтоб в баталию не приобщаться, на что изволил сказать, чтоб о том ему более не говорили».

Петр лично повел второй батальон в атаку. В схватке одна пуля пробила шляпу царя, другая застряла в седле Лизетты.

Несколько раз судьба битвы висела на волоске. Сражение становилось неподвластным приказам командиров. Но вскоре стало очевидно, что «мы ломим, гнутся шведы». Наконец, шведская армия побежала.

Преследование шведов было остановлено по приказу Петра. Возможно, царя несколько ошеломил невиданный успех генеральной баталии. Он со шляпой в руке встречал возвращающихся воинов и благодарил их. Генералы целовались с ним. Все чувствовали опьяняющую радость победы и не стеснялись показывать свое счастье.

Петр приказал привести пленных генералов противника. Фельдмаршал Рёншельд, Маленький Принц[22], генерал-майоры Шлиппенбах, Стакельберг и Гамильтон вручили царю свои шпаги. Петр обратился к гостям с такой речью: «Вчерашнего числа брат мой король Карл просил вас в шатры мои на обед, и вы по обещанию в шатры мои прибыли, а брат мой Карл ко мне с вами не пожаловал, в чем пароля своего не сдержал. Я его весьма ожидал и сердечно желал, чтоб он в шатрах моих обедал, но когда его величество не изволил пожаловать ко мне на обед, прошу вас отобедать». Петр был весел и любезен, сам разливал водку и говорил комплименты. Он возбужденно спрашивал при виде каждой новой партии пленных: «А где же брат мой король Карл?»

Шведский король в это время с горсткой сопровождающих переправлялся через Днепр, чтобы найти пристанище в землях, подвластных турецкому султану.

Понадобилось время, чтобы в Европе поверили невероятным известиям о полном разгроме шведской армии. Шведы распространяли в прозе и стихах ложные сведения о том, что произошло под Полтавой. «Слухи о том, что король разбит и перешел Днепр, совершенно ложны», — писали в одном из инспирированных шведами сообщений.

Шведские писатели единогласно утверждали, будто баталия эта была бы выиграна, если бы не досадные ошибки. Однако все офицеры были уверены в том, что главная ошибка заключалась в решении дать сражение, а еще большая — в самом этом походе через дикую страну, вопреки всем разумным советам, да еще против воинственного неприятеля, втрое сильнейшего как по числу людей, так и по находившимся в его распоряжении средствам и припасам, которых не имели шведы. Но все-таки главной причиной несчастья являлась Нарва, где Карл уверовал в собственную непобедимость.

После завершения сражения Петр написал Екатерине: «Матка, здравствуй! Объявляю вам, что всемилостивый Господь неописанную победу над неприятелем нам сего дня даровати изволил; единым словом сказать, что вся неприятельская сила на голову побита, о чем сами от нас услышите. И для поздравления приезжайте сами сюды. Питер». Да, не похоже это письмо на пылкие послания с поля боя Яна Собеского своей Марысеньке: «Моя душа, мое божество, моя вселенная!» Но бывшая служанка и этому была рада. Она примчалась, и он нашел в ее объятиях радость и отдохновение.

После Полтавы шведы еще били датчан, саксонцев, поляков, но с русскими опасались вступать в открытые сражения. Тем не менее Северная война продолжалась почти до самой смерти Петра, истощая страну…

«Карл любил опасности и сражался лишь для славы. Петр Алексеевич не бежал опасностей, но сражался лишь для выгоды. Шведский монарх был щедр по величию души, московит если и отдавал что-нибудь, то лишь по расчету собственных интересов. Один являл образец беспримерной трезвости, воздержания и природного великодушия. Другой, так и не избавившись от грубости воспитания и жестоких нравов своей страны, был столько же грозен для собственных подданных, сколь привержен к чужеземцам, — констатировал Вольтер. — И наконец, он настолько погряз во всяких излишествах, что они сократили дни его. Карл получил титул «Непобедимого», которого мог лишиться в любую минуту, но Петру Алексеевичу вся Европа уже присвоила имя «Великого», которое ни одно поражение не могло у него отнять, поскольку заслужено оно было отнюдь не победами».

В честь этой славной виктории префект Киевской академии Феофан Прокопович, блестящий оратор и не менее блестящий публицист, прочитал такую яркую панегирическую проповедь, что его выступление повлекло за собой приглашение этого церковного деятеля в Петербург. На долгие годы Прокопович стал главным теоретиком идеи верховенства монаршей воли как в светских, так и в духовных делах.

В Москве по поводу полтавской победы была организована триумфальная встреча. С городских стен и валов выпалили из всех орудий, в церквях затрезвонили во все колокола, и торжественный поезд прошел под арками, покрытыми красивыми аллегориями и своеобразными карикатурами, писанными красками и имеющими цель осмеять шведов. Стечение народа и черни было ужасное, все хотели увидеть победоносного царя.

Полтавская виктория позволила восстановить на польском троне Августа II и союз с Данией, закончить завоевание Ливонии и Карелии. Полтава сделала возможным браки царских родственников с отпрысками благородных европейских фамилий.

Племянницы — Иоанновны

Возможно, о племянницах царя не стоило бы говорить в отдельной главе, если бы все три царевны после смерти дяди не сыграли такой большой роли в розыгрыше российской короны.

У Петра довольно долго не было своей семьи. После ссылки и пострижения первой жены он всерьез задумывался о женитьбы на Анне Монс. Но это желание еще не оформилось окончательно, и даже царь понимал, что после жестокого подавления стрелецкого бунта немедленный союз с немкой, лютеранкой, не укрепит его позиций. Поэтому на официальных мероприятиях вдова брата Прасковья, приветливая, ровная в обращении, во всем угодная царю, должна была исполнять обязанности царицы.

Как только перевес оказался на стороне Петра, Прасковья тут же взяла его сторону и прервала всякие отношения с его сводными сестрами. Однако подобострастие к Петру не мешало ей искать дружбы и в другом лагере: она на всякий случай обходилась ласково и с загнанным царевичем Алексеем, так что тот считал ее в числе своих сторонников. Невестка всегда обнаруживала безусловное верование в авторитет царя. Мудрено ли, что за это уважение, эту покорность, за почтение каждого изречения Петра он платил ей расположением, большим или меньшим участием к ее интересам, а главное — снисхождением к ее довольно крупным слабостям, которые не прощал, однако, своим теткам, сестрам и другим свойственницам.

К царице Прасковье он обязывал приезжать иностранцев и придворных, чтобы поздравить с победой русского оружия.

Она присутствовала на всех ассамблеях, держала открытый дом в Измайлове. Дворец был тесен и неудобен — одноэтажный, сводчатый, с толстыми решетками на окнах. Единственным его украшением служили две остроконечные башенки при въезде во двор да голландские куранты на одной из них — память о царе Федоре. Внутреннее убранство Измайловского дворца было проще, чем в других загородных дворцах и даже некоторых боярских и помещичьих домах. Нигде не виделось и следа роскоши.

Петр назначил царице Прасковье «известный оклад содержания деньгами и запасами», кроме того, она получала доход от своих вотчин, в которых находилось 2477 посадских и крестьянских дворов. Но денег всегда не хватало. Сообразно своему чину Прасковья содержала дворецкого, стольника, ключника, подключника, подьячих, стряпчих, конюхов, сторожей, истопников и всяких служителей. Женский царицын чин был, разумеется, еще многочисленнее. Удовлетворяя своему личному вкусу, усвоенному с детства, Прасковья превратила свой двор в «госпиталь уродов, юродов, ханжей и шалунов».

В отличие от неуступчивой Евдокии, Прасковья более терпимо относилась к нововведениям царя. В глазах царя она имела уже ту заслугу, что была близка его родной любимой сестре Наталье Алексеевне.

В ознаменование победы Шереметева над шведами в 1702 году царь приказал 300 представителям московской знати обоего пола явиться в Измайлово. То же было предписано иностранным послам, купцам и их женам, так что набралось до 500 человек. Каждому было предложено поднести царице Прасковье праздничный подарок в виде серебряной или золотой вещицы. Подарки записывались в особую книгу с обозначением имени дарившего. Затем их отдавали одной из царевен, которая при этом позволяла целовать свою руку.

Прасковья Федоровна отблагодарила царя тем, что, отрешившись от старых обычаев, вместе с тремя дочерьми и Натальей Алексеевной явилась в Немецкую слободу на свадьбу одного из приближенных Петра.

Между тем подрастали дочери Прасковьи, племянницы Петра. Первоначальное их обучение было вверено одной из так называемых «учительниц», или мастериц, в обязанности которых входило преподавание грамоты малолетним царевнам, затем изучались Библия и Новый Завет. Девочкам сообщались некоторые сведения из истории и географии в крайне извращенном и отрывочном виде. Несомненно, воспитывались они в «страхе», так как строгость и розга считались первейшими педагогическими средствами.

В скором времени при царевнах в качестве учителя немецкого языка и гувернера появился заезжий немец Иоганн Остерман, старший брат знаменитого впоследствии кабинет-министра. Затем был принанят француз Стефан Рамбурх. «Зачало и основание французского языка» не привились царевнам: ни одна из них не овладела французским в такой степени, чтобы писать, даже и объяснялись на нем плохо. Что же касается до танцев, то к ним они оказались положительно неспособными, особенно младшая царевна-хромоножка Прасковья.

Судьбу своих царевен Прасковья Федоровна благоразумно предоставила на усмотрение Петра, а тот распоряжался племянницами сообразно с планами своей политики. Желания и нежелания царевен не принимались в расчет. Царь, хотя и освободил женщин от теремного заточения, вовсе не склонен был предоставить им право распоряжаться своей судьбой.

Жених для Анны сыскался в лице молодого герцога Фридриха-Вильгельма Курляндского, племянника короля прусского. Петр и король Фридрих решили это дело в октябре 1709 года. Герцогу оставалось только посвататься. Несмотря на явную склонность молодого человека к Шарлотте Брауншвейгской, он принужден был сделать предложение угрюмой царской племяннице — этого требовали государственные интересы. Анне приказано было написать жениху любезное письмо на немецком языке. Вскоре был заключен брачный договор, по которому сверх одежды, данной в приданое, клейнод и прочего, царевне назначалось 200 тысяч деньгами, из которых 160 тысяч заимообразно передавались герцогу на выкуп его заложенных имений. Анна и ее служители могли свободно справлять богослужение, для чего планировалось «устроить одну церковь по греческому украшению». Дети мужского пола должны были воспитываться в «евангелической лютеранской религии», дочери — в греческой. Если бы герцог умер бездетным, его вдова должна была получить «достойное вдовское жилище и замок и по 40 тысяч рублей в год на пропитание».

В августе 1710 года жених в сопровождении фельдмаршала Шереметева прибыл в Петербург и скоро довольно близко сошелся с царской семьей. Вместе с ними он принимал участие во всех пирах, церемониях и празднествах. Государь развлекал Фридриха то фейерверками, то катанием в обществе дам, то гулянками в среде любимых собутыльников. Отказаться от возлияний было невозможно, царь не принимал отказов.

Свадьба была назначена на 31 октября. Невесту окружали мать, сестры, царевны-тетки и знатнейшие русские дамы, все в нарядных немецких платьях. Анна красовалась в белой бархатной робе с золотым шитьем и длинной мантии из красного бархата, подбитой горностаем. Герцог также был в белом, затканном золотом кафтане. Обряд венчания в полотняной походной церкви, поставленной в хоромах Меншикова, совершил архимандрит Феодосий Яновский.

На свадебном пиру царь был очень весел; тост сменялся тостом и каждый сопровождался залпом из пушек, размещенных на плацу и на яхте «Лизетте», стоящей на Неве.

На следующий день Петр явил свой обычный юмор: гостям были предложены два громадных пирога, из которых выскочили две разряженных карлицы, исполнившие менуэт. Тема карликов разрабатывалась и дальше: было совершено шутейное бракосочетание карлы и карлицы. После венчания, разумеется, начался пир. «Трудно представить, какие тут были прыжки, кривлянья, гримасы! Все гости, в особенности же царь, были в восторге, не могли навеселиться и, смотря на коверканье и ужимки 72 уродцев, хохотали до упаду.

Постель новобрачных была устроена в опочивальне Петра: он хотел до конца проследить все явления интересного зрелища», — пишет М. И. Семевский.

Как ни интересно было для любознательного монарха такое наблюдение человеческого естества, результат первой брачной ночи миниатюрных молодых был плачевен. Молодая умерла в страшных мучениях от родов, а муж впал в пьянство и распутство. Также несчастливо завершился брак Анны Иоанновны и Фридриха Курляндского. Отъехав едва 40 верст от Петербурга, молодой герцог скончался. На основании большинства известий он умер от непомерного потребления крепких напитков, которые были ему противопоказаны и которыми так заботливо угощал его сам Петр и все петербургские сановники.

Старшая царевна Катерина Иоанновна была любимицей дяди. Она не отличалась образованностью. Несмотря на то что ее воспитывали немцы-гувернеры, Катерина не научилась даже свободно говорить по-немецки и впоследствии только понимала этот язык, но изъяснялась на нем неохотно и нехорошо. Маленькая, преждевременно располневшая до чрезмерности, с черной косой, белолицая, она не была красива; зато обращала на себя всеобщее внимание непомерной болтливостью, громким смехом, беззаботностью и особенной способностью говорить все, что только взбредет в голову. Она рано стала интересоваться мужчинами и всегда отмечала красивых и пригожих молодых людей.

Какие отношения связывали Петра с его племянницей, говорить не принято. Сохранилось свидетельство посланника прусского короля барона Пёльница: «Царь побежал навстречу герцогине Мекленбургской, нежно обнял ее и увлек в комнату, где растянулся на канапе, не закрыв двери и не обращая внимания на тех, кто был в комнате напротив, ни даже на герцога Мекленбургского, действовал в присущей ему манере».

Что же говорить о тех днях, когда она была свободна? По-видимому, поэтому царевна жила в девушках до 24 лет, пока дядя не решился наконец выдать ее замуж.

Герцог Мекленбургский Карл-Леопольд был очень заинтересован в союзе с Россией. Он хотел от Петра «защиты от всех и каждого». С этой целью он просил руки одной из племянниц Петра, подразумевая, что это будет Анна, вдовствующая герцогиня Курляндская. Приближенные остерегали герцога, что невеста стара и не сможет родить наследника, но его вожделение к Курляндскому герцогству было сильнее опасений. Когда мекленбургский посол явился в Петербург просить руки Анны, царь заявил, что отдает герцогу царевну Катерину. На возражения посла он ответил, что в случае выражения недовольства может легко отправить его в Сибирь.

Ганновер настолько недоброжелательно отнесся к водворению русской царевны в немецкие земли, что даже предлагал царю союз с Англией и поддержку английского флота за отказ от мекленбургского брака.

Российская царица и царевны выказывали служанке Марте, ставшей императрицей Екатериной Алексеевной, небывалое подобострастие, просили у нее помощи и защиты.

Петр был недоволен племянницами. Анна овдовела сразу после свадьбы с герцогом Курляндским, и только непреклонное решение Петра заставляло ее жить в Прибалтике. У нее не было ни власти, ни средств. Подачки, выделяемые царем, были малы и нерегулярны.

Екатерина, прожив несколько лет со своим герцогом Мекленбургским, самовольно вернулась с дочерью в Россию. Ее не остановил даже гнев Петра: не ужилась с пропойцей и грубияном, и все тут. Веселая Екатерина старалась заманить в Измайлово побольше гостей. Но гости ехали неохотно. Царевны Екатерина и Прасковья устраивали театральные представления, набирая исполнителей и из числа знатных, и из прислуги, сами возились с текстами и гримом. Дочь царевны Екатерины Анна росла при внучатом дедушке Петре в бедности и небрежении.

14 октября 1724 года французский посол Жак Кампредон писал своему патрону: «При царском дворе случилась какая-то неприятность, угрожающая, кажется, некоторым министрам и любимцам царя. Мне еще не удалось узнать, в чем дело. Называют Мамонова, гвардии майора, пользовавшегося до сих пор большой милостию князя Меншикова». Позже удалось разузнать побольше: «Царевна Прасковья родила мальчика». Незаконнорожденный ребенок у царевны, да еще мальчик — претендент на трон. Прасковья обвенчалась с отцом ребенка Иваном Ильичем Дмитриевым-Мамоновым, но брак остался необъявленным. Никаких упоминаний о нем не найти ни в генеалогических сборниках, ни в царских родословных книгах. Нет сведений и о ее сыне. Только начатый и недописанный Андреем Матвеевым портрет — детская головка с сумрачным взглядом широко раскрытых темных глаз.

Что стало с ее сыном, внуком царя Ивана, — неизвестно. Это еще одна тайна Петра.

Петр и Екатерина в Прутском походе

После бегства Карла XII в Турцию отношения между Москвой и Стамбулом обострились. Турки, недовольные строительством Таганрога и попытками Петра проникнуть в Черное море, стали прислушиваться к доводам шведского короля, склонявшего султана к войне с Россией. На юге усилилось влияние крымского хана, всегда проявлявшего особую агрессивность в отношении северного соседа.

Однако пока на южных границах государства сохранялось относительное спокойствие. Турция, хоть и объявила в ноябре 1710 года войну России, военных действий не начинала. Пользуясь случаем, православные подданные турецкого султана в Сербии и Черногории просили помощи и защиты у могучего северного соседа; господари Валашский и Молдавский тяготели к православной России. Со своей стороны они обещали помощь живой силой и продовольствием, гарантировали размещение на удобных квартирах.

Однако Прутский поход не принес чести русскому оружию и, можно сказать, стал одной из позорных страниц царствования Петра. Находясь в эйфории от последних побед, царь потерял чувство реальности, что едва не привело к полному краху. Последовавшее поражение сильно уязвило самолюбие самодержца, но даже из него царь сумел создать панегирик Екатерине.

«Весь турецкий поход проводила она на коне, в мужском платье, впереди войск, ночи же под шатром или, не раздеваясь, на голой земле, под открытым небом; в сражениях находилась бок о бок с государем. В минуты тягостные, когда Петр, усталый от борьбы с препятствиями, какие отовсюду предстояли его великим предначертаниям, искал в ее беседе отдыха, увещеваниями, поощрениями, упреком подкрепляла изнемогавшего, пробуждала мгновенно засыпавшую в нем твердость. Екатерина на берегах Прута спасла русское войско. Целя душу супруга, целила и его тело», — писал декабрист А. О. Корнилович, надеясь, что его прославления династии будут зачтены Николаем I.

Считается, что к этому времени Петр принял окончательное решение жениться на Екатерине. Он призвал к себе вдовствующую царицу Прасковью Федоровну и своих сестер: родную Наталью и единокровных Екатерину и Феодосию — и «объявил им свое решение провозгласить Екатерину Алексеевну государыней, причем пригласил их оказывать будущей царице соответствующий почет, а также озаботиться, чтобы в случае какого-либо несчастья с ним ей присвоены были почести, привилегии и доходы, подобающие вдовствующим государыням, как бы она действительно была его женой, хотя ему еще и некогда было совершить надлежащего брачного обряда, который он, впрочем, совершит при первом удобном случае».

А ведь поход начинался так помпезно! Петр вел 45-тысячную армию и громаднейший обоз, переполненный бесполезными ртами. Еще не венчанная, Екатерина сопровождала его с многочисленным гинекеем. Большинство офицеров, особенно иностранцев, также везли с собой жен и детей. Женщины эти ежедневно собирались вокруг будущей царицы. Екатерина наслаждалась грубой лестью и токайским вином. В болтовне, шутках, дурачестве забывались заботы войны.

Однако война сама напомнила о себе.

2 июня Петр, Кантемир и валашский господарь Бранкован встретились в Яссах и заключили военный союз. Кантемир принял гостей с распростертыми объятиями, но кормить армию союзника ему было нечем — он не смог обеспечить запасов продовольствия, а его реальная помощь вылилась в крайне незначительное число солдат. Бранкован сначала колебался, затем перешел на сторону турок и покинул царскую ставку.

На реке Прут русских окружило огромное турецкое войско с великим визирем во главе. Обычно предусмотрительный, в этот раз царь сделал все возможное для своей погибели: остался без съестных припасов, имея в тылу реку Прут, а перед собой 150 тысяч турок и 40 тысяч татар.

«Как рассказывали мне очевидцы, — записал в дневнике датский посол Юст Юль, — царь, будучи окружен турецкой армией, пришел в такое отчаяние, что как полоумный бегал взад и вперед по лагерю, бил себя в грудь и не мог выговорить ни слова. Большинство окружающих думали, что с ним удар. Офицерские жены, которых было великое множество, выли и плакали без конца». Петр еще ранее предложил Екатерине оставить армию и отправиться в Польшу, где можно было в безопасности переждать тяжелое время. Екатерина наотрез отказалась, хотя все ее женщины рыдали и прощались с жизнью, умоляя свою госпожу укрыться в безопасном месте.

Царь на военном совете объявил, что поведет армию в бой, но затем без объяснений отменил свое решение. Он испытал один из самых сильных страхов в своей жизни — страх попасть в плен. С Петром творилось что-то непонятное. «Волосы его вдруг становились дыбом, глаза наливались кровью, изменившееся лицо подергивало в разные стороны, пена у рта, скрежет зубов. Крики, подобные звериному реву, наводившие ужас на самых бесстрашных». По многочисленным воспоминаниям современников, всем было очевидно, что он переживает какую-то душевную муку, переходя от припадков бешенства к отчаянию. Судороги беспрестанно искажали его лицо.

Расположение турецкой армии как будто не оставляло возможности спасения. Отступление стало невозможно. Не виделось другого исхода, кроме плена или смерти.

Если верить многочисленным мемуарам, Петр и на этот раз среди общего бедствия думал лишь о спасении собственной жизни. Он обратился к казаку Ивану Некульжу, надеясь, что тот сумеет провести его с Екатериной через вражеский стан. Другие свидетели рассказывают, что, охваченный отчаянием, совершенно упав духом, он заперся у себя в палатке, отказываясь давать приказания или выслушивать советы, и предоставил Екатерине попытки к общему спасению.

К этому времени относится знаменитое письмо, будто бы адресованное Сенату. В нем он предлагал сенаторам в случае его гибели или плена выбрать из своих рядов самого достойного и передать корону ему. В письме якобы ничего не говорилось о законном наследнике престола Алексее. Значит ли это, что уже в то время у царя оформилась мысль отстранить сына от наследования? Да и существовало ли на самом деле это пресловутое письмо, которое обсуждалось на все лады, но так и не было обнаружено в архивах? Еще одна из тайн, которыми так богато царствование Преобразователя…

Впервые об этом письме-завещании сообщил Яков Штелин в своих анекдотах. Основания задним числом считать письмо существовавшим имелись. Уже в это время отношения царя и его прямого наследника были далеки от родственных.

Что касается роли в спасении России и государя, приписываемой Екатерине, то, по-видимому, она сильно преувеличена. Сомнительные свидетельства самого Петра расходятся со словами других участников истории. Граф Понятовский[23] просто упоминает, что Петр решил послать парламентеров в турецкий лагерь. Брасей де Лион, служивший в то время бригадиром в русской армии (а его жена «занимала одно из первых мест в свите царя»), также не говорит о каком-либо участии в переговорах Екатерины.

Он рассказывает, будто «было решено, что фельдмаршал Шереметев напишет письмо великому визирю, прося у него перемирия». Датский посол повторяет тот же рассказ. По его словам, неверно, что Екатерина пожертвовала своими драгоценностями, чтобы содействовать подкупу великого визиря; она ограничилась их раздачей гвардейским офицерам, надеясь таким образом вернее сохранить бриллианты, а затем потребовала их обратно.

В то же время немецкий историк X. Хаммер верит во вмешательство Екатерины и действие, произведенное ее бриллиантами. Он обосновывает свое мнение тем обстоятельством, что перстень, принадлежавший будущей царице, всплывает в имуществе одного из приближенных великого визиря.

Сплетня о спасении русской армии бриллиантами Екатерины долгое время ходила в среде иностранных дипломатов. Уже Вольтер приводит ее, основываясь, возможно, на рассказах Станислава Лещинского, с которым много беседовал в период написания своей «Истории Карла XII».

Скорее всего, чудесный перелом в ход событий внесло дипломатическое искусство ловкого Шафирова, которого царь снабдил единственной инструкцией: мир во что бы то ни стало. Петр соглашался вернуть все захваченные земли — Азов, Таганрог, побережье Балтийского моря, — то есть предыдущие территориальные приобретения, стоившие стране двух Азовских походов, двух Нарв, Лесной и Полтавы. Чтобы избежать «шкловства» (плена), Петр был готов пожертвовать всей Ингрией и даже своим Парадизом.

К счастью, положение турок тоже было отнюдь не блестящим — даже янычары, элита турецкой армии, потеряв около 7 тысяч человек, отказывались идти в бой, — и обе стороны с облегчением пошли на заключение спасительного мира.

Узнав об окружении русского войска на Пруте, Карл XII из Бендер помчался туда во весь дух. Преданный Понятовский ввел его в курс дела. Разъяренный король бросился к шатру великого визиря. Если верить источникам, он возмущенно спрашивал: «Разве не от тебя зависело отвезти царя пленником в Стамбул?» Визирь, выведенный из терпения тем, что его отчитывает гяур, находящийся на положении полугостя-полупленника, сухо отвечал: «А кто бы управлял государством в его отсутствие? Не подобает, чтобы все короли были не у себя дома».

Карл не нашелся что ответить на такую дерзость. С негодующей усмешкой, не сводя с турка презрительного взгляда, он опустился на диван. Внезапно сильным ударом шпоры он разорвал полу халата визиря, быстро встал и уехал назад в Бендеры.

А русская армия с облегчением возвращалась домой. По условиям Прутского мирного договора Россия возвращала Турции Азов; вновь построенные города Таганрог и Каменный Затон подлежали разорению; Россия обязывалась возобновить выплату дани крымскому хану, не вмешиваться в польские дела и обеспечить безопасный проезд Карла XII в Швецию.

В ознаменование «вечной памяти освобождения армии, царя и царицы у реки Прут» Петр 24 ноября 1714 года в день тезоименитства супруги учредил орден Святой Екатерины, которым впоследствии награждались наиболее заслуженные женщины России. Девиз ордена гласил: «За любовь и Отечество». На нем был изображен белый крест в руке святой великомученицы Екатерины на пурпуровом поле, а в центре другой, меньший крест, украшенный лучами. Между концами креста располагались буквы «D.S.F.R.» (Domine salvum fac Regem — «Господи, спаси царя»). К ордену была положена красная лента с серебряной каймой, которую носили через правое плечо. Екатерину царь первую пожаловал этим орденом, подчеркнув, что в то опасное время она «не как жена, но как мужская персона видима была». А в 1713 году был спущен на воду 60-пушечный фрегат «Святая Екатерина» — этим Петр демонстрировал свою любовь и уважение супруге.

За границей престиж русского царя, повысившийся после полтавской победы, неумолимо падал.

Анна или Екатерина?

В отношении Петра к Анне Монс произошло потепление. Сначала последовало разрешение «Монсше и Балкше в кирху ездить», затем были удалены другие ограничения свободы женщин. Матрене царь наконец позволил соединиться с мужем и дочерью.

В 1710 году Петр отослал Екатерину в Дерпт, в семейство Балк, под присмотр Матрены. Там ее муж Федор служил губернатором. Видимо, царь доверял уму и такту сестры Анны. Может быть, он желал несколько пообтесать мать своих дочерей — поведение и манеры Матрены казались ему верхом респектабельности, — но, возможно, просто стремился, что вообще было ему свойственно, собрать всех близких ему людей в одну кучу, не заботясь об их личных предпочтениях. В данном случае все устроилось удачно. Матрена желала загладить память о своей вине и услужить царю. Она приняла Екатерину как родную — по крайней мере, с тех пор та всегда выказывала семье Балк особенную приязнь.

После победы под Полтавой царь остро нуждался в передышке. Ему нужна была семья, подруга жизни, которая будет делить с ним горечь поражений и радость побед; когда надо, успокоит и пожалеет. В этой роли он видел Анну Монс, которую после долгих размышлений решил простить. Как видно, ни измена, ни длительная разлука, ни явное нежелание Анны быть с ним рядом не имели для него значения. Напрасно Меншиков убеждал царя в порочности и продажности этой женщины, Петр стоял на своем.

Наверное, в Анне было нечто притягательное, что привлекало к ней не только Петра, но и просвещенных и образованных европейцев. «Эта особа служила образцом женских совершенств.

С необыкновенной красотой она соединяла самый пленительный характер; была чувствительна, не прикидываясь страдалицей; имела самый обворожительный нрав, не возмущенный капризами, не знала кокетства, была умна и в высшей степени добросердечна». Такой она виделась немецкому историку Гельбигу. Остается только пожалеть, что он не описал для потомков эту очаровательную женщину.

Ей уже перевалило за тридцать, но она не утратила своей красоты и обаяния. Жертвой ее привлекательности пал немолодой прусский посланник барон Георг Иоганн фон Кайзерлинг.

Удивительно, какую целеустремленность и последовательность проявляла Анна в выборе друзей сердца. Ее избранником снова стал иностранный дипломат, лютеранин, немец. Видимо, отношения фаворитки и посланника были достаточно длительными, поскольку их плодом стал ребенок.

Сентиментальный, упорный и благородный Кайзерлинг как честный человек решил просить разрешения у Петра взять Анну Монс в жены. Кроме того, он искал протекции царя для ее братьев. В ответ на его просьбу царь возбужденно заявил, что «воспитывал девицу Монс для себя, с искренним намерением жениться на ней». Но так как она им «прельщена и развращена», то он ни о ней, ни о ее родственниках ни слышать, ни знать не хочет. Петра поддержал Меншиков, который принялся чернить Анну. Он утверждал, что та — подлая, публичная женщина (Светлейший употреблял более сильные выражения) и он сам развратничал с ней столько же, сколько царь.

Разгорячившись, Меншиков приказал своим солдатам избить Кайзерлинга и выгнать его вон. Бравые служивые с душой отнеслись к делу, отметелили барона и спустили с лестницы. При падении Кайзерлинг получил тяжелые травмы.

Разразился дипломатический скандал. Петр потребовал у Меншикова, чтобы тот принес извинения Кайзерлингу, двух гвардейцев-обидчиков даже приговорили к смертной казни. Но в дело вмешался прусский король и своей властью (но не без ходатайства со стороны Петра) помиловал приговоренных.

Трудно восстановить последовательность событий, старательно скрываемую многими поколениями Романовых. По-видимому, Анна настаивала на браке со своим избранником. Петр «имел низость» отобрать у нее ранее подаренный дом в Москве и далее оказывал давление, чтобы предотвратить этот союз. Анну даже обвинили в шпионстве в пользу Пруссии. Но женщина проявила твердость. Они с Кайзерлингом обручились. В это время дипломат уже был тяжело болен. Венчание происходило, когда Кайзерлинг практически находился на смертном одре.

Баронесса Анна Кайзерлинг стала вдовой, побыв супругой всего около шести месяцев. Мало того, ей пришлось выдержать унизительную тяжбу с братом мужа, претендующего на имущество покойного.

В это время ее поверенными вместо сестры становятся мать и брат. Как видно, генеральша Балк больше не хотела таскать каштаны из огня и рисковать своей свободой и положением ради Анны. «Любезный, от всего сердца любимый братец, — писала Анна Виллиму, — привези вещи и деньги покойного мужа, потому что лучше, когда они у меня, а не у чужих людей». Но брат отчего-то медлил.

Матрена Ефимовна властно приказывала сыну, несущему службу в Лифляндии: «Сделай так, как просит Анна!» А у него были основания медлить. Какие — видно из письма сестры: «Я была до крайности поражена, что ты занял уже до 700 рейхсталеров. Боже мой! Неужели это значит поступать по-братски? Этак ты меня совсем разоришь! Подумал ли ты, сколько слез я проливаю во вдовьем своем положении и сколько у меня расходов. Слезы мешают мне писать. Призываю Бога на помощь, да исправит Он тебя, быть может, ты станешь лучше обо мне заботиться».

С 1708 года Виллим делает карьеру — он уже царский генеральс-адъютант от кавалерии. Его стараниями Анна выигрывает тяжбу, хотя ей и приходится совершить утомительное путешествие в Курляндию.

Брак Анны и Кайзерлинга поставил крест на надеждах Петра. Анна по собственному желанию выбыла из конкурентной борьбы. На первый план вышла Екатерина Алексеевна.

Происхождение этой женщины темно и неясно. Самая распространенная версия — она дочь литовского крестьянина. Правда, были попытки приписать ей благородную дворянскую, хоть и незаконную кровь: якобы мать-крестьянка родила ее от ливонского дворянина фон Альвендаля. Но в дальнейшем они не получили распространения. Особенно после того, как были найдены родственники царицы. Один из них служил форейтором — это был старший братец царевой зазнобы, Федор. Другой брат пахал землю, кормился плодами трудов своих. Одна из сестер была служанкой, другая — почтенной супругой сапожника; правда, третья торговала своими прелестями в Ревеле. Петр назначил родственникам любимой небольшое содержание и отправил подальше от двора, с глаз долой.

Настоящее имя этой женщины — Марта Самуиловна Скавронская (Скаврончук)[24]. Но она носила и другие имена: Катерина Василевская, Катерина Трубачева, пока, наконец, не стала Екатериной Алексеевной. Считается, что хорошенькую смышленую девочку взял на воспитание пастор из Мариенбурга Эрнст Глюк. Некоторые историки удивляются, почему пастор, впоследствии активно занимавшийся просвещением в Москве, построивший на Покровке одно из первых светских училищ, не обучил воспитанницу элементарной грамотности. Ответ прост — вероятно, потому, что он предназначал ее для черной работы, для которой грамота не обязательна.

Коренастая, с пышным бюстом и полными бедрами, короткой шеей и круглым лицом с многочисленными темными родинками, она готовила, шила, стирала, гладила и увлеченно занималась любовью.

Имеются сведения, что Марта чуть ли не с детства проявляла излишнюю благосклонность к сильному полу и в семнадцать лет родила дочь, умершую вскоре после рождения. Пастор поспешно выдал девушку замуж за драгуна по фамилии либо Раабе, либо Краузе. Непродолжительное — не более недели — семейное сожительство закончилось, когда драгун вынужден был уйти воевать, а его жена осталась в городе.

После взятия Мариенбурга русскими войсками Марта попала в плен, затем последовала смена нескольких хозяев и, наконец, встреча с Петром. У историков практически нет сомнений, что Марту подсунул Петру Меншиков, опасавшийся (как оказалось, напрасно), что Петр все-таки женится на Анне, которая фаворита откровенно не любила. Корыстный и расчетливый, он даже помыслить не мог, что «кукуйская царевна» может отказаться от короны из-за каких-то «чувств». В любом случае вакантное место следовало заместить своим человеком. Очень подходила кандидатура слепо влюбленной в него, выкупленной у Шереметева за три рубля Марты. Пахотная лошадь и обыкновенная корова стоили по два рубля; но за холмогорских коров платили от трех с полтиной до шестнадцати рублей. Так что три рубля — деньги совсем не маленькие. Меншиков хотел, чтобы деньги «работали».

Неглупый, но совершенно не понимающий женщин Петр попался в простую ловушку. Однако даже после рождения нескольких детей жизнь Марты не переменилась — в сердце царя по-прежнему была Анна Монс. Катерина жила то у сестер Арсеньевых, то у Натальи Алексеевны, иногда Петр снимал ей отдельный домик…

Только после замужества Анны Петр решил немедленно жениться — но на ком же? Удивительно, что в огромной России, среди множества княжон и боярских дочерей, он не нашел, да и не искал себе подходящей невесты. Наверное, пример упрямой Евдокии Лопухиной, не желавшей поступиться в угоду мужу привычным укладом русской жизни, оказывающей ему открытое сопротивление, надолго отвратил его от родовитых московских девиц. Но ведь в домах европейских правителей было множество молодых девушек, родители которых почли бы за счастье выдать дочь за русского царя. Иностранные принцессы уж точно не тяготели к русской старине. Рассуждения некоторых защитников Екатерины о том, что Петру трудно было бы общаться с иностранками из-за языкового барьера, звучат неубедительно: при его любви ко всему иностранному он должен был стремиться к такому браку; к тому же царь сам был способен изъясняться на ломаном немецком и голландском языках. Так что понимание можно было обеспечить. Катерина тоже поначалу не знала русского и всегда говорила с немецким акцентом.

Как это ни обидно, приходится признать, что великий Преобразователь не был создан для порядочных женщин.

Поэтому 9 февраля 1712 года официально не разведенный с Евдокией Лопухиной Петр обвенчался с официально не разведенной с полковым трубачом Иоганном Краузе Екатериной Алексеевной. Венчание совершилось в Петербурге рано утром в деревянной церкви Исакия Далмацкого. Никого из представителей русской аристократии на церемонию не пригласили. Присутствовали только родственники. Посаженою матерью была царица Прасковья Федоровна, а подружками — царевны Катерина и Прасковья Ивановны. Внебрачные дочери Екатерины от Петра, Анна и Елизавета, обошли вместе с родителями вокруг аналоя, то есть стали считаться в России привенчанными, законными. Для Европы это было совсем не столь очевидно, с чем впоследствии царю пришлось столкнуться.

Заключив этот брак, царь рассчитывал, что обрел любовь, которая не будет пускать побеги на сторону и не увянет с годами. Время показало, что в этом, как и во многом другом, он просчитался.

Насчет Екатерины Алексеевны в народе ходили разные толки. «Не подобает ей, — говорили некоторые, — на царстве быть: она не природная и не русская, и ведаем мы, как она в полон взята, и приведена под знамя в одной рубахе и отдана была под караул, а караульный наш офицер надел на нее кафтан: она с князем Меншиковым его величество кореньем обвела». Не только простой народ, многие бояре и боярыни с неодобрением смотрели на возвышение безвестной «немки». Ромодановский выступал против женитьбы царя на Марте Скавронской, неприязненно относился к «шведской полонянке» и не считал нужным это скрывать.

Сестры царя были глубоко унижены появлением у них подобной родственницы: ладно уж полюбовница, но законная супруга, государыня?!

Гораздо серьезнее были возражения духовенства. Б. А. Успенский видел ситуацию так. Поступок Петра «вызвал резко отрицательную реакцию не только потому, что царь женился вторым браком при живой жене, насильственно постриженной, — подобные прецеденты, по крайней мере, имели место (пусть и в исключительных случаях) и раньше. Беспрецедентным было смешение духовного и плотского родства. Дело в том, что восприемником Екатерины, когда она принимала православие, был царевич Алексей, то есть он был ее духовным отцом. По отношению к Петру она оказывалась в духовном родстве внучкой; при этом в данном случае духовное родство не различалось от плотского, только становилось еще выше. Итак, обвенчавшись с Екатериной, Петр как бы женился на собственной внучке. Это не могло расцениваться иначе, как своего рода духовный инцест, кощунственное попрание основных христианских законов».

Так совпало, что в августе того же года от скоротечной чахотки умерла Анна Монс, вдова Кайзерлинг. Она воспитывала троих детей; двух мальчиков и старшую девочку, к которой была очень привязана. В конце жизни она пережила большую любовь к недостойному человеку, пленному шведскому капитану фон Миллеру, взятому в плен после битвы при Лесной. Современники сочувствовали Анне, поскольку ее молодой любовник вытягивал у нее деньги. Он безутешно рыдал над ее гробом, но, быть может, это были слезы счастья — покойница завещала ему свое огромное состояние — 5740 рублей.

Когда Петр говорил, что «быть пленником у любовницы хуже, нежели пленником на войне; у неприятеля скоро может быть свобода, а у женщины оковы долговременны», он, конечно же, думал об Анне, главной женщине своей жизни, решительно и бесповоротно порвавшей с ним, не прельстившейся даже царским венцом.

Так Анна и осталась в истории заклейменной недобрыми словами М. И. Семевского: «Скажем о ней окончательное мнение. Оно вытекает из представленных материалов. Их достаточно, чтобы видеть в Анне Монс страшную эгоистку, немку сластолюбивую, чуть не развратную, с сердцем холодным, немку расчетливую до скупости, алчную до корысти, при всем этом суеверную, лишенную всякого образования, даже малограмотную (о чем свидетельствуют ее подлинные письма). Кроме пленительной красоты в этой авантюристке не было других достоинств». Это мнение стало официальным, почти государственным. На Анне Монс российская историография поставила крест, чтобы не появилось искушения сравнить ее с другой женщиной, которая, не имея ни одного из качеств, в которых профессор Семевский отказывает Анне, и с лихвой обладая теми, за которые ее корит, заняла российский трон под именем императрицы Екатерины I.

Решив узаконить из-за дочерей свои затянувшиеся отношения с Катериной Трубачевой, Петр еще раньше потребовал того же от Меншикова: жениться на одной из сестер Арсеньевых. Избежать выбора было невозможно. После долгого колебания Светлейший выбрал не смуглую дурнушку Варвару, а Дарью Арсеньеву — красавицу невеликого ума, скорую на слезы, не бойкую, не слишком крепкую здоровьем. Варвара, маленькая, калечная, зато редкой образованности, ума, железной воли, все равно осталась в доме теперь уже супругов Меншиковых и не вышла замуж. Ее честолюбие растворилось в успехах меншиковской семьи. Варвара и грамотой владела, и дворцовое обхождение знала, мечтала для Светлейшего об огромном богатстве, влиянии при дворе, власти. Многие современники считали, что без ее упорства, расчетливости, властного и умелого руководства Меншикову не удалось бы ни достичь такого места при дворе, ни удержаться около Петра. Катастрофу фаворита она тоже впоследствии разделила.

Может быть, Меншиков не слишком стремился к браку с Арсеньевой и метил повыше, но попробовал бы он объяснить царю свои амбиции…

Женившись, царь обрел в супруге превосходного компаньона. Она делила с царем все трудности походной жизни, не боялась ездить верхом, хотя постоянно была беременна, лихо опрокидывала чарку с водкой, не приходила в смятение и перед кубком Большого орла; держалась на дружеской ноге с солдатами, распределяла корпию для раненых. Гвардия, преданная своему творцу, любила его походную жену-солдатку.

Екатерина была храброй и веселой, разделяла все интересы Петра, порой подходя к делу с неожиданной стороны, и не раз помогала ему принять верное решение.

Она покорила Петра своей крепостью, здоровьем и спокойным нравом. В любых обстоятельствах супруга имела над ним странную успокаивающую власть: «В те минуты, когда он поддавался одному из своих приступов ярости, который затуманивал его сознание и приводил в конвульсии лицо, она безбоязненно подходила к нему, обращаясь нежно, но твердо, гладила руками волосы и укладывала больную голову на свою роскошную грудь. Уткнувшись лицом в это прекрасное тело, как в подушку, он успокаивался, его дыхание приходило в норму. Мать и жена в одном лице, она проводила два или три часа, без устали разговаривая с этим гигантским ребенком, припавшим к ее груди. Проснувшись, бодрый и свежий, он едва мог вспомнить о том, что его повергло в ярость. Чтобы добиться окончательного выздоровления Петра, она увлекала его в веселый танец или рассказывала ему несколько забавных историй, над которыми он раскатисто хохотал». Хотя Екатерина сама была не прочь выпить, она заботилась о его здоровье и во время затянувшихся оргий не стеснялась пойти искать его посреди веселья, авторитетно повторяя: «Батюшка, пора возвращаться!». Он, смеясь, слушался ее».

Семейная жизнь Петра и Екатерины

В начале XIX века появилось много печатных панегирических жизнеописаний Петра. В них особенно прославлялись семейные добродетели императора.

«Жизнь царственной четы представляла умилительную картину согласия. Петр на престоле вкусил сладость счастья семейственного, редкий удел государей» — этот девиз на столетия стал символом семейной жизни Петра и Екатерины. Не только правящая российская династия настаивала на подобной трактовке самого знаменитого мезальянса столетия; не одни лишь почитатели Петра I защищали его брак с Мартой Скавронской от любой критики; великий скептик, едкий и насмешливый Вольтер пел Екатерине дифирамбы: «Петр нашел в сей рабыне-чужестранке качества истинной государыни, хотя и не было в ней никаких добродетелей слабого пола. Ради нее пренебрег он теми предрассудками, кои остановили бы человека обыкновенного. С изумлением взирала Европа на сию женщину, которая, не научившись ни читать, ни писать, сумела возместить недостатки своего образования мужественностью».

Представляется, что великий остроумец как-то односторонне рассматривал будущую императрицу Екатерину I, восхищаясь ее мужественностью, — Петр немало ценил в ней женское начало.

Горячая и даже нежная любовь к Екатерине засвидетельствована почти всеми историками. Эта убежденность базируется не только на письмах Петра и Екатерины, но и на проявлениях несвойственной царю щедрости. Тяготясь сам царским блеском, Петр хотел окружить им свою вторую жену, может быть, для того, чтобы заставить окружающих забыть ее убогое происхождение и темное прошлое.

То он посылает «матке» из Дрездена материю и кольцо, часы новой модели да печатку, то — уже царице — из Брюсселя «кружива брабантские на фонтанжу и агаженты».

Вчерашняя служанка «дорвалась» до красивой жизни и со страстью наряжалась в новомодные французские одеяния, в роскошные испанские робы, в изящные немецкие платья — все из блестящего атласа ярких цветов, шитые серебром и золотом.

Екатерина стала подругой сердца Петра только потому, что умела быть его покорной и преданной рабой. Она прилагала много усилий, чтобы сохранить любовь супруга. «Ее постоянный закон — снисхождением, лаской, даже потворством отвлекать его от слабостей и направлять ко всему великому, возвышенному. Сим неизменным поведением Екатерина приобрела над Петром влияние, которое удержала почти до самой его смерти. Властитель России, изумлявший мир железною волей и нравом непреклонным, становился агнцом перед слабой женщиной».

Но в отличие от преданности духа преданность раба всегда имеет свою оборотную сторону. Где-то в глубине его души прячется и тщательно оберегается от господина сокровенный уголок: там нередко зреют зародыши измены. И Екатерина изменяла Петру в разнообразных видах. Император так и не узнал, что, когда супруга заступалась перед ним за Меншикова, обличаемого во взятках, она сама была в доле.

Большинство мемуаристов прославляет блистательную красоту Екатерины. Возможно, в то время, когда дородность считалась высшим достоинством женщины, внешность Екатерины соответствовала критериям женской красоты; возможно, каждый из современников старался польстить вкусу монарха.

В 1715 году Екатерина была «приятной полноты; цвет лица ее весьма бел с примесью природного, несколько яркого румянца, глаза у нее черные, маленькие, волосы такого же цвета, длинные и густые, шея и руки красивые, выражение лица кроткое и весьма приятное».

«Роскошная черная коса убрана со вкусом; на алых полных губах играет приятная улыбка; черные глаза горят огнем, играют страстью; нос слегка приподнятый; высоко поднятые брови; полные щеки, горящие румянцем, полный подбородок, нежная белизна шеи, плеч, высоко поднятой груди».

Так и вспоминается пушкинская «Барышня-крестьянка», чьи белила и румяна герой «по простоте» вовсе не заметил.

Такой она представлялась иностранным дипломатам, описывающим царицу своим министрам; такой изображают ее и многочисленные портреты того времени. Но, например, на портрете работы Я. Хубракена изображена самая настоящая служанка.

Видевший Екатерину при прусском дворе барон Пёльниц вспоминал, что в ней, с лицом, намазанным белилами и румянами, и коренастой фигурой, на которой топорщилось безвкусное платье, не было ничего соблазнительного. Но в ее манерах не было ничего неприятного, и можно было с натяжкой назвать их хорошими, имея в виду ее происхождение.

Никто не заикнулся о свисающих щеках царицы; живописцы их как будто и не заметили. Не видны и многочисленные черные родинки. Никогда не упоминались ее большие, почти мужские, растоптанные ступни, о размерах которых можно судить по сохранившимся башмакам царицы. Может быть, они с мужем могли носить одну пару на двоих…

Что еще «позабыли» изобразить художники? Например, грушеобразность лица, которая не только хорошо просматривается на «народном» портрете того времени Н. Г. Мусикийского, но и унаследована всеми ее детьми от Петра.

Царь не замечал изъянов внешности Екатерины. Нельзя было не увидеть проявляемую им «большую нежность» к супруге. Он часто при всех смачно ее целовал. Некоторые утверждали, что царь находил удовольствие в том, чтобы самой личностью своей избранницы уязвить остальных, более благородных дам своего двора.

Однако если мужчинам она казалась привлекательной, женщины судили ее чрезвычайно строго. Любимая сестра Фридриха Великого Вильгельмина, маркграфиня Байретская, встретилась с царской четой в 1719 году в Берлине. «Царица мала ростом, толста и черна, вся ее внешность не производила выгодного впечатления. Стоило на нее взглянуть, чтобы тотчас заметить, что она низкого происхождения. Платье… на ней было старомодного фасона и все обшито серебром и блестками. По наряду ее можно было принять за немецкую странствующую комедиантку. На ней был пояс, украшенный спереди вышивкой из драгоценных камней очень оригинального рисунка в виде двуглавого орла, крылья которого были усеяны маленькими драгоценными камнями в скверной оправе. На царице были навешены около дюжины орденов и столько же образков и амулетов, и когда она шла, все звенело, словно прошел наряженный мул».

Злоязычная Вильгельмина Байретская не преминула упомянуть, что русская царица при первом представлении бросилась целовать руки королевы прусской, как какая-нибудь служанка.

Существует неразрешенное до настоящего времени сомнение относительно цвета волос Екатерины. Почти все мемуаристы и абсолютно все портреты свидетельствуют, что она была брюнетка. Подтверждением служат широкие и густые черные брови, из-за которых на портрете Каравака она похожа на генсека Брежнева. Однако в иностранных источниках имеются сведения, что волосы у нее были светлые: «дородная и светловолосая». Можно было бы отнести эти высказывания на счет недостаточного знания деталей, если бы не одно сомнение. Как известно, императрица Елизавета считалась первой красавицей России, но иностранные дипломаты отмечали как недостаток ее ярко-рыжие волосы. Как мог появиться рыжеволосый ребенок у двух черноволосых родителей?

Темный цвет волос является доминантным признаком, то есть наследуется в обязательном порядке. Если у обоих родителей темные волосы, очень невелика вероятность — менее 25 %, — что дети будут блондинами. Нет никаких сомнений в отцовстве Петра. Но, может быть, Екатерина красила свои светлые (рыжие?) волосы? Ведь перекрасилась же однажды яркая блондинка Елизавета в жгучую брюнетку — это исторический факт.

Вот еще один маленький исторический секрет.

Екатерина была о себе весьма высокого мнения и желала первенствовать при дворе своими нарядами. Она запретила всем другим большие золотые одежды, которые имела право надевать только она одна. Кроме того, дамам, в отличие от царицы, разрешалось носить бриллианты только с одной, левой, стороны прически, — лишь Екатерина носила драгоценности с обеих сторон.

Но такие подробности знали немногие, имеющие отношение ко двору. В народе старательно формировали образ «матушки-государыни».

Чтобы примирить подданных с водворением на российский трон солдатской девки, правительством использовались разнообразные методы. Так, распространялось мнение, что само провидение ниспослало Екатерину для смягчения монарха, «правосудного до суровости и грозного в гневе, для укрощения пылких, неукротимых его страстей». В ее приемной непрестанно толпились матери, жены и дочери опальных. Царица не всегда могла исполнить их просьбы, но всех отпускала с милостивым словом, «иногда со слезой участия, проливавшего утешение в души страдалиц». Чтобы добиться милости царя, обращались к «матушке Екатерине Алексеевне». Дошло до того, что ее протекции искали важные сановники, царские племянницы и сама царица Прасковья Федоровна.

Династией Романовых очень поощрялись рассказы о каждодневных занятиях царицы — вышивании узоров на кафтанах экономного супруга. Широко распространялись сведения о бережливости Петра: в 1714 году он ограничил удельные имения и распределил их между членами императорского дома. Для собственных издержек царь назначил доходы с 900 душ в Новгородской губернии, что было суммой весьма скромной. Екатерина вела учет расходам царской семьи: «Окорока, солонина, пиво закуплены в свое время, дрова на отопку дворца в зиму запасены летом, везде порядок, во всем самая строгая отчетность». Наверное, царице приходилось сильно экономить, буквально отказывая себе во всем, чтобы прикупить бриллианты для украшения прически с обеих сторон.

В то же время Петр оставался Петром. Его плотские аппетиты не уменьшались, на одной женщине он не мог остановиться. Жену он быстро отучил от ревности, и сметливая Екатерина не только не досадовала на ветреность государя, но и устроила свой двор для его вящего удовольствия. Вильгельмина Байретская рассказывает, что царицу окружало около 400 женщин, в основном немецких служанок, довольно богато одетых в русские платья, у каждой из которых был ребенок. На вопрос о детях они отвечали, что были удостоены милости царя, который сделал им этого ребенка. Незаконное потомство Петра сравнимо по количеству с потомством Людовика XIV. Но царь никогда не помогал своим незаконным детям, полагая, что и так дал им очень много: свою кровь. Если они будут дельными людьми, то сами пробьют себе дорогу в жизни. Петр оказался значительно гуманнее Ивана Грозного по отношению к своим побочным детям. Тот попросту душил незаконных отпрысков сразу после рождения, полагая их неугодными Господу.

Петр любил Екатерину, но время от времени указывал ей ее место: награждал пощечинами, а то и потчевал кулаком.

В Европе имело громкий резонанс происшествие в 1718 году в Берлине на выставке античных медалей и статуй. Петр с Екатериной в сопровождении свиты из иностранных вельмож осматривали экспонаты. Внимание Петра привлек древнеримский божок с неимоверно большим детородным органом — такие ставили перед брачным ложем. Петр радостно захохотал и принялся заставлять Екатерину поцеловать фаллос этого божка. Смущенная, она противилась. Тогда рассвирепевший Петр схватил ее за шею и силой принудил взять в рот мраморный член. Все это сопровождалось грубыми ругательствами на немецком языке — чтобы иностранцам была понятна суть дела.

Эту статую, а также Янтарную комнату Петр выпросил у прусского короля в подарок.

Кажется, Екатерина не чувствовала себя счастливой в браке с гениальным мужем. Саксонский резидент Лефорт сообщал, что со времени замужества она носила в душе какое-то тайное горе и иногда по ночам громко жаловалась на свою судьбу. Жизнь с Петром, тревожная и бурная, полная ужасов и оргий, наконец, неприятная болезнь, полученная от мужа, не способствовали душевному покою и счастью.

Екатерина родила Петру двенадцать детей. Сначала это были два мальчика: Павел, появившийся на свет в 1704 году, и его погодок Петр. Надо полагать, рождение одного за другим двух сыновей придало вес подружке царя, выкупленной Шереметевым у солдат за один рубль, и выделило ее, тогда еще Марту, из числа его обычных походных партнерш. Правда, в 1707 году оба мальчика умерли, но как раз в это время родился еще один царский ребенок — дочь Екатерина. Она прожила только год, однако ее заменила родившаяся в 1708 году Анна. 1709 год, год Полтавской виктории, принес дочь, Елизавету, ставшую впоследствии российской императрицей. Затем последовал четырехлетний перерыв, и только в 1713 году Екатерина, уже венчанная жена, подарила супругу царевну, которую Петр, словно спохвативпшсь, назвал Натальей в честь любимой матушки. 1714 год — и снова дочь, царевна Маргарита. Следующий год оказался счастливым, несмотря на то что обеих младших царевен, Наталью и Маргариту, прибрал Бог; в 1715 году наконец-то родился мальчик — царевич Петр Петрович. Петр мог считать, что Господь благословил его брак.

Когда в конце 1716 года он вместе с беременной Екатериной направлялся в Амстердам, она из-за недомогания вынуждена была остаться в Везеле. Там 2 января 1717 года и появился на свет царевич Павел, проживший всего несколько дней. Такой неблагополучный исход родов ее супруг приписывал исключительно дурному обращению, которое ей пришлось испытать, проезжая через Ганновер. Она «неслыханным образом ругана была… мужики, которые везли, сбили возницу… а сами через день и всю ночь ехали, ниже спать, ниже отдохнуть ей не дали, от чего, приехав в Везель, бессчастное рождение имела», — негодовал царь. Он опять потерял сына.

Врачи считали, что после Павла детей у царицы не будет из-за ее тучности. Но в 1718 году она родила вторую Наталью, а в 1723 году еще одного Петра, умершего сразу после рождения.

Российские родословные не указывают сына Павла, но иностранные источники упоминают этого ребенка, якобы родившегося «около 1725 года». Здесь, безусловно, снова возникает какая-то тайна!

Родителям оставалось только находить утешение в двух дочерях. Но сестры очень редко видели отца и нечасто мать: она сопровождала супруга почти во всех его походах и путешествиях. Когда была жива Наталья Алексеевна, девочки во время отсутствия родителей переходили под ее опеку. После смерти тетки забота о царевнах была возложена на семью Меншиковых.

Отец мечтал о достойных браках для своих наследниц. Он даже несколько озаботился их воспитанием и образованием. Царевны рано обучились русской грамоте, изучали немецкий, французский и итальянский языки, знали шведский, поскольку с детства были окружены прислужницами-шведками. Феофан Прокопович давал великим княжнам уроки Закона Божьего и русской словесности; Остерман немножко учил истории и географии. Для совершенствования французского языка и приятных манер были выписаны мадам и учителя из Парижа. Под руководством танцмейстера Стефана Рамбуха царевны постигали основы хореографии и впоследствии блистали на балах. «Наружность Анны не имела ничего блестящего, отличного, но в чертах, во взорах, во всех движениях сияла душа чистая, нежная, исполненная любви ко всему окружающему». Впрочем, есть и более лестные отзывы: «Вряд ли сыщется в Европе принцесса, которая разделила бы с ней пальму первенства величественной красоты. Она выше всех придворных дам, но обладает необыкновенно тонкой изящной талией, черты ее лица настолько совершенны, что античные скульпторы могли бы только мечтать о такой натурщице».

Анна много читала, и если бы она, а не Елизавета стала императрицей, возможно, история России сложилась иначе. Но Елизавета, по словам французского посла Кампредона, «очень красивая и прекрасно сложенная», была веселее и задорнее.

Верность царя

Царь презирал женщин и считал их годными только для любовных утех и деторождения. Это презрение сквозило во всех его поступках. Мысль о том, что можно сохранять верность одной женщине, не приходила ему в голову. Даже в эпоху его почти романтической любви к Анне Монс он изменял ей направо и налево. Может быть, он не рассматривал свои эскапады как измены — просто удовлетворение необходимой телесной потребности. А скорее всего, и вовсе не думал на эту тему и грешил, как дышал.

Не то чтобы Петр был так уж неотразим, и любая женщина была готова ему отдаться по первому знаку — но он был царь, неограниченный владыка, вольный казнить или миловать своих подданных. Неограниченная власть — сильный афродизиак. Поэтому он не встречал сопротивления, отчего и проистекала его распущенность.

Вокруг царя с царицей постоянно вертелась шумная интернациональная компания полупьяных авантюристов, фрейлин, гвардейских офицеров, вчерашних слуг и простолюдинов, попавших в случай, женщин сомнительного поведения.

В 1713 году при дворе Екатерины Алексеевны появилась новая камер-фрейлина Марья Даниловна Гамильтон. Она приходилась двоюродной племянницей Евдокии Григорьевне, жене известного Артамона Матвеева, якобы воспитавшего и образовавшего для царя Алексея Михайловича Наталью Нарышкину. Марья оказалась при дворе Петра I и обратила на себя внимание императора не столько, по мнению некоторых современников, красотой, сколько бойкостью и речистостью. Относительно ее внешности мнения расходятся. Одни уверяют, что она «наделена была самой счастливой внешностью», другие — что отсутствие красоты она компенсировала развязностью и живостью. Со временем ее красота настолько возросла в исторических анекдотах, что истина стушевалась, скрылась.

Фрейлина была девицей бойкой и смышленой, отличалась отчаянным кокетством. Марья Гамильтон скоро стала любимицей Екатерины и самого Петра.

Царь оказывал девушке знаки особого расположения. Как уже отмечалось, Петр не стеснялся удовлетворять свои вожделения по мере их возникновения, нередко не отстегнув шпаги и не сняв камзола.

Марья отдалась царю с превеликой охотой, рассчитывая получить за доставленное удовольствие соответствующую награду. Однако прижимистый Петр не спешил осыпать ее золотым дождем, по-видимому, считая, что его внимание — само по себе великий подарок. Отчасти так и было на самом деле: перед фавориткой стали заискивать, искать ее дружбы, придворные дарили ей туалеты, украшения, жаловали крепостных. Это было очень кстати — девушка очень страдала от недостатка средств.

Разумеется, Петр не хранил ей верность, даже не выказывал какого-либо уважения. Фрейлина утешалась с другими мужчинами — по сердечной склонности или за деньги. При таком образе жизни случилось то, что и должно было случиться: она забеременела. Наверное, не было никакой возможности приписать отцовство часто отсутствующему царю, да и кому-либо конкретно. Поэтому Гамильтон, как она впоследствии призналась, «вытравила ребенка лекарствами, которые брала у лекарей государева двора, причем сказав лекарям, что берет лекарство от запору».

Тем временем девушка не на шутку влюбилась в царского денщика Ивана Орлова. Их любовь была в разгаре, когда двор отправился в заграничный вояж. За границей Орлов несколько охладел к подруге, часто бивал ее и бранил нехорошими словами. Поглощенная собственными переживаниями, Марья не слишком сочувствовала царице, которая разрешилась от бремени хилым младенцем и потеряла его через несколько дней. Царицыно недомогание толкнуло огорченного супруга «ради телесной крепости и горячности своей крови» в объятия местных жриц любви. Но зачем же платить, когда можно взять даром? Он снова воспользовался услугами Марьи Гамильтон, и вскоре она с ужасом поняла, что опять понесла.

И здесь снова какая-то тайна. Признайся Марья Орлову, что ждет ребенка, он, скорее всего, на ней бы женился, боясь скандала, который мог бы прогневить царя. Признайся царю, что носит его ребенка, тот с охотой выдал бы ее за желанного Орлова. Отдал же он высочайшее повеление своему денщику Андрею Древнику жениться на младшей дочери царского оберкухмейстера Анне Фельтен, находящейся на последнем месяце беременности.

Но девушка отчего-то не воспользовалась такой возможностью, равно как и испытанным средством «от запору», доносила ребенка и, родив, собственноручно задушила. При этом присутствовала ее доверенная горничная, которая потом на допросе поведала ужасные подробности происшествия. Замотанный в простыню трупик ребенка Гамильтон поручила мужу горничной куда-нибудь выбросить. Чтобы удержать любезного Орлова, она украла у Екатерины золотые монеты и драгоценности и передала любовнику.

Тельце ребенка нашли, и добродетельный Петр учинил розыск. Сильно занятый делом царевича Алексея, он все-таки выкроил время допросить с пристрастием многих, в том числе Орлова и Гамильтон. Орлов, не дожидаясь пытки, тут же выложил все, что знал, причем и то, о чем его не спрашивали: Марья два раза рожала от него мертвых детей, насмехалась над тучностью царицы, рассказывала, как та ест воск, чтобы избавиться от угрей на лице. Марья же всячески выгораживала любимого и под кнутом держалась мужественно.

14 марта 1718 года была назначена казнь Марьи Гамильтон — «девки Марьи Гаментовой». В свой последний выход бывшая фрейлина оделась в нарядное белое шелковое платье с черными лентами. Она надеялась вызвать у царя сочувствие, молила о прощении. Видя, что она изнемогает, Петр подошел к осужденной, обнял, поцеловал в лоб; затем что-то шепнул палачу. Многие подумали, что он отменил казнь. Но сверкнул топор, и голова фрейлины покатилась по помосту. Царь поднял голову, поцеловал в губы, затем стал объяснять присутствующим строение этой части человеческого тела. Потом бросил голову на землю и уехал вершить другие государственные дела.

Потомки полагают, что жестокость наказания свидетельствует о том, что отцом ребенка был сам Петр. Другие восхваляют его справедливость, поскольку он вступился за «ребенка вообще»…

«Гарем», который вынуждена содержать его родная сестра; «гинекей», организованный для него снисходительной супругой — этим отнюдь не ограничивались аппетиты монарха. Любимым занятием его было пользоваться женами своих приближенных как публичными женщинами.

Когда Артамон Матвеев на глазах царской семьи был убит на красном крыльце кремлевских теремов, сброшен к ногам взбунтовавшихся стрельцов и изрублен в куски, его единственный сын и наследник Андрей чудом уцелел. Но все вотчины Матвеева были немедленно отписаны в казну, и лишь через год подростка Андрея восстановили в правах на фамильное достояние.

Петр безоговорочно доверял Андрею Матвееву. Сначала он направил его воеводой в Двинский край, затем чрезвычайным и полномочным послом в Голландские штаты. На протяжении почти всего царствования Петра Матвеев — постоянный посол и дипломатический агент при большинстве европейских дворов — Франции, Англии, Австрии, Швеции, Польши. Не все его миссии успешны, но царь не ставил неудачи в вину верному соратнику. Супруга Матвеева славилась в Европе красотой и воспитанностью, в числе ее воздыхателей назывались принцы и короли, дипломаты и военачальники.

Андрей Матвеев отличался редкой образованностью. Он переводил исторические сочинения с латинского языка, затем занялся оригинальными историческими изысканиями.

Однако в последний год жизни Петра он был переведен в Москву на должность руководителя московской сенатской конторы. Любая служба в Москве в то время означала удаление от столицы, утрату царских милостей. Петр явно охладел к давнему соратнику, какая-то кошка пробежала между ними.

По мнению современников, «кошка» звалась графиней Марией Андреевной Матвеевой и была дочерью дипломата. Она была очень хороша собой, прекрасно говорила по-французски и пленяла какой-то особой живостью. Ее кокетство задевало царя, который пригрозил выдать вертушку за такого мужчину, который держал бы жену в ежовых рукавицах и не позволял иметь любовников. Таким мужчиной оказался царский денщик Александр Румянцев. Однако сам царь пользовался ею как женой. Брак девятнадцатилетней дочери с безродным денщиком не мог порадовать гордого графа Матвеева, а положение отца царской «метресски» до глубины души оскорбляло вельможу. Его нисколько не утешало, что дочь занимала первое место среди любовниц Петра. Царь до конца жизни испытывал к Марии слабость и даже ревновал ее, что случалось с ним нечасто. Родившегося в 1725 году сына Марии — будущего известного полководца П. А. Румянцева-Задунайского, который появился на свет в то время, когда Румянцев уже около года находился в Константинополе, при дворе однозначно считали сыном Петра.

То, что устраивало других придворных, беззастенчиво торговавших женщинами своих семей для приобретения милости императора, вызывало гнев графа-отца. Он предпочел уйти с государственной службы, нежели терпеть позор.

Пожалованная в статс-дамы Мария Андреевна Румянцева до конца своих долгих дней жила при дворе и пользовалась неизменным уважением всех правителей за умение вести занимательную беседу и несравненный такт.

Еще одним увлечением Петра называли Авдотью Чернышеву, дочь Ивана Ивановича Ржевского и Дарьи Гавриловны Соковниной. Мать ее получила известность как первая князь-игуменья «Всешутейского собора». Распутная алкоголичка, она и дочь вовлекла в свои нечестивые развлечения. Пятнадцатилетней девочкой Авдотья была брошена на ложе царя, а уже через год он выдал ее за искавшего повышения по службе бывшего своего денщика Григория Чернышева. Это вовсе не означало, что царь прервал с ней связь. Авдотья родила семерых детей и утверждала, что их отец — Петр. Однако, принимая во внимание ее образ жизни, отцовские права Петра, скорее всего, следует считать сомнительными.

Настасья Петровна Голицына, урожденная княжна Прозоровская, несмотря на уже ушедшую молодость, привлекала Петра тем, что много пила, умела к месту пошутить и была крайне невоздержанна на язык. «Она часто ела за столом вместе с царем, и он бросал ей в голову остатки из своей тарелки». Их «высоким отношениям» не вредило то, что для царя она была «дурой или сумасшедшей».

Петр любил использовать своих женщин универсально. Так, Дарья Ржевская была им приставлена к принцессе Шарлотте в качестве соглядатая, и хотя та умоляла свекра избавить ее от неприятной, вечно пьяной разносчицы сплетен, Петр не желал ее слышать.

Здоровье Петра

Принято считать, что потрясение, перенесенное Петром в августе 1689 года, привело к возникновению тех жестоких судорог, которые на протяжении всей жизни безобразили лицо царя. Однако современники вспоминали, что и раньше в минуты волнения личико ребенка некрасиво кривилось и передергивалось. С раннего детства он не мог хоть на несколько минут зафиксировать внимание, остановиться, задуматься; совершенно не умел сидеть спокойно.

Должно быть, августовский испуг усугубил ранее легкое нездоровье.

Историки затрудняются указать точно, с какого времени царь стал страдать «беспокойными движениями», которые начинались с сокращения шейных мышц с левой стороны, после чего спазм охватывал всю левую половину лица, а глаза закатывались так, что виднелись одни белки. В легких случаях дело ограничивалось небольшим тиком, в тяжелых — переставала служить и непроизвольно дергалась левая рука. Датский посол не раз бывал очевидцем того, как выглядел приступ: у царя появлялись страшные гримасы, он вертел головой, кривил рот, заводил глаза, подергивал руками и плечами и дрыгал взад и вперед ногами. Такие приступы случались с ним часто, преимущественно когда, получал дурные вести, когда был чем-нибудь недоволен, при возбуждении, волнении или гневе. Учитывая, что царь постоянно находился в неспокойном состоянии, можно вообразить, как тяжело приходилось ему самому и как неудобен он был для окружающих. Приступ заканчивался, лишь когда Петр терял сознание.

Юст Юль предположил, что эти ужасные на вид движения — топанье, дрыганье и кивание — вызывается известным припадком сродни апоплексическому удару.

А. Толстой в своем панегирически-нравоучительном романе констатирует, что у его героя «падучая». Следовательно, эта точка зрения в России никогда не оспаривалась. Более того, страдающие падучей считались необыкновенными, богоизбранными людьми. А еще было удобно валить все ошибки, несуразности и даже зверства Петра на загадочное недомогание, которое было присуще не последним людям: Александру Македонскому, Цезарю…

Американский историк Р. Мэсси полагает, что царь страдал малыми эпилептическими припадками — сравнительно легким, хотя и неприятным нервно-психическим расстройством.

Поскольку неизвестно, были ли такие припадки врожденными, начались ли с раннего детства или появились позже, возникает широкий простор для предположений:

— судороги — результат испуга, перенесенного в 1682 году, когда А. Матвеева и других близких Петру людей по наущению сводной сестры Софьи буквально вырвали у царевича из рук и растерзали стрельцы. Но наблюдатели отмечали повышенный интерес и даже удовольствие, с которым маленький Петр наблюдал за зверской расправой;

— судороги — последствия неудавшегося отравления Петра Софьей. Правда, это предположение из области фантазий. Ни Наталья Кирилловна, ни сам Петр никогда не выдвигали конкретных обвинений против Софьи в попытке дать ему яд;

— судороги возникли в страшную ночь 1689 года, когда, разбуженный посреди ночи, Петр вынужден был бегством спасать свою жизнь от подосланных Софьей убийц.

Вобщем, куда ни кинь, везде виновата Софья. Слишком неискусные и прямолинейные, эти даже не обвинения, а сплетни и наговоры приводят к мысли, что на самом деле все было вовсе иначе.

«В ноябре 1693 — январе 1694 года у Петра на протяжении нескольких месяцев держался сильный жар — тогда даже многие опасались за его жизнь. Такое заболевание, скажем энцефалит, способно вызвать образование на мозге локального рубца, впоследствии раздражение поврежденного участка под действием особых психологических возбудителей дает толчок припадкам такого свойства, какими страдал Петр. Болезнь глубоко повлияла на личность Петра, ею в значительной степени объясняется его необычайная скованность в присутствии незнакомых людей, не осведомленных о его конвульсиях и потому не подготовленных к этому зрелищу».

А. Буровский, ссылаясь на медицинские источники и описание характерных особенностей поведения Петра, приходит к выводу, что все его неприятные странности: неумение сосредоточиться, вспыльчивость, непереносимость стресса, импульсивность, припадки и судороги, похожие на эпилептические, — объясняются «синдромом гиперактивности и дефицита внимания».

Возникает этот синдром при затяжных родах в условиях кислородного голодания младенца. Действительно, Наталья Кирилловна мучилась в родах более трех суток.

Если бы в то время умели поставить нужный диагноз и лечить это заболевание, оно прошло бы без последствий. В противном случае у взрослого должны были развиться такие черты, как постоянная двигательная активность и состояние дискомфорта, если необходимо оставаться в покое; неспособность делать что-либо сидя, нарушение внимания, неспособность до конца выполнить задание.

Дополнительными признаками болезни врачи считают супружескую неверность, злоупотребление алкоголем и наркотиками.

Но, может быть, всего лишь припадки, а не полная деградация в ответ на постоянное потребление огромного количества горячительных напитков как раз и свидетельствует о крепости его организма?

Современники знали, что для борьбы с припадками Петр употреблял странные лечебные средства, например порошок из желудка и крыльев сороки. Из-за этой немочи он не любил спать один и, если с ним не было женщины, клал с собой денщика или какого-либо другого слугу.

Легендарный Петр обладает исполинской силой, богатырским здоровьем, почти нечеловеческой способностью не спать неделями и ничего не есть.

Прослеживая жизнь Петра, нельзя не прийти к выводу, что его богатырское здоровье — очередной миф. Болел Петр почти ежегодно, причем недомогания приковывали его к постели на продолжительное время. Понятно, что история болезни Петра не сохранилась, поскольку в то время никто такие документы не вел. Так что сведения о здоровье самодержца фрагментарны и неточны. По прошествии стольких лет можно отследить только те его недуги, которые стали событиями государственной важности.

В 1684 году царь тяжело болел оспой.

2 июня 1690 года на потешных маневрах восемнадцатилетнему Петру, возглавлявшему штурм потешного укрепления, обожгло лицо и контузило голову взрывом гранаты.

23 ноября 1692 года началась дизентерия, но 7 декабря Петр уже встал с постели. Затем наступило резкое ухудшение, и такое состояние длилось до конца декабря, когда, наконец, его приверженцы вздохнули свободно — опасность миновала.

В 1698 году он поправлял здоровье в Бадене. Чем именно он страдал на этот раз, неизвестно.

Всю осень 1699 года у царя сильно болели зубы — двухсторонний флюс.

С 1701 года Петр каждый год покидал свое государство, разъезжая по Европе не только для посещения союзников, но и для укрепления своего все более расшатывающегося здоровья на водах в Карлсбаде или Бад-Пирмонте.

Известно о его протекавшей в острой форме «черездневной лихорадке» в мае 1705 года, продолжавшейся больше месяца.

В марте 1708 года, прибыв в Петербург, царь серьезно заболел. Он считал, что подхватил лихорадку в Польше, и «гораздо осматривал себя в санях» — искал вшей.

В начале 1710 года он снова болен, улучшение наступило только к маю.

6 марта 1711 года царь слег больной цингой.

В конце марта 1712 года перед Прутским походом — повторение прошлого года, опять цинга. Петра мучила тоска, и он писал Меншикову и Апраксину, что не видит перед собой будущего, безнадежно болен и не знает, какой приказ ему отдать.

В 1715 году, во время рождения своего внука, Петр болен на протяжении нескольких месяцев, неимоверно страдает от колик.

2 декабря этого же года царя соборовали — настолько он переел и перепил на торжествах в честь рождения у Екатерины сына Петра.

В январе — феврале 1717 года у царя сильнейшая лихорадка и эпилептические конвульсии. Он потерял аппетит, его мучили колики, ноги сильно отекли. После лечения в Спа наступило недолгое улучшение состояния здоровья.

Французский резидент Ла Ви в 1719 году сообщал из Петербурга: «Беспокойные движения царя вместе с обуревающими его порывами, которым он подвержен, служат доказательством силы волнующих его страстей… Естественные отправления нарушены бессонницей, не дающей ему покоя, и его приближенные, желая скрыть действительную причину его беспокойства, слишком очевидную, распространяют слух, что его беспокоят привидения».

Очевидная причина его беспокойства — это неудачи в европейской политике. Союзники не желали позволить Петру воспользоваться плодами победы в его более чем двадцатилетней войне со Швецией. Но соратники Петра оказывали ему дурную услугу, говоря о привидениях, — и Россия, и Европа все еще содрогались, вспоминая о деле царевича Алексея и расправу с друзьями Евдокии Лопухиной.

С января 1719 года царь начал выезжать на недавно открытые Марциальные воды. Дипломаты сообщали своим дворам, что здоровье Петра лучше, чем предполагали, но у него из-за неудачного кровопускания все еще болит рука.

В письмах жене Петр все чаще жалуется на «недюжность», бессилие и изнуряющий почечуй (геморрой), пытаясь за шуткой скрыть боязнь сексуальной несостоятельности. В одном из писем 1719 года он сетует, что ему уже по-стариковски не до любовных утех. Екатерина отвечает в шутливом тоне: «Дай Бог мне, дождавшись, дорогим назвать стариком, а ныне не признаю, и напрасно затеяно, что старик; ибо могу поставить свидетелей — старых по-сестрей; а надеюсь, что и вновь к такому дорогому старику с охотой сыщутся». Однако, несмотря на такие хвалебные речи, в начале лета врачи отмечают у царя проблемы с мочеиспусканием.

Он обильно потел. Поэтому всегда носил ночной колпак с зеленой ленточкой и подкладкой, которые впитывали пот со лба и висков.

Последние годы жизни Петр страдал мочекаменной болезнью, которая впоследствии и погубила его. За пять-шесть лет до своей смерти царь уже редко расставался с лекарствами.

Но, несмотря на телесную немощь, часто одолевающую его, Петр не мог заставить себя остановиться, отдохнуть, вылежаться. Недомогающий, он запрыгивал в кибитку и мчался туда, куда его влекло в настоящую минуту.

Иногда он обращался к врачам, но чаще занимался самолечением. С этой целью он завел дорожную укладку, в которой имелись ступка, пестики и лекарства его собственного приготовления. В сундучке с многочисленными отделениями находились пузырьки, пробирки, порошки и микстуры. Ведь наряду с владением многочисленными ремеслами Петр считал себя недурным знатоком медицины и постоянно носил в кармане коробочку — «лекарскую готовальню» с разными щипчиками, клещами, ложечками, ножницами не только для самолечения, но и для оказания помощи всем страждущим. Опытною рукой он щупал пульс, смывал кровь с ран, перевязывал их; когда надо — переменял повязки, прилагал к больным местам прохладительные, успокоительные примочки и прочее. При лечении Лефорта царь осуществлял контроль действий докторов, несколько раз заставлял делать перевязки в своем присутствии.

Своим указом Петр запретил действие «зелейных лавок» и открыл в Москве восемь частных аптек, а позднее ввел государственную аптечную монополию. При нем были созданы первые рукописные фармакопеи. Аптекарский приказ преобразован в Аптекарскую канцелярию, а затем в Медицинскую коллегию и Медицинскую канцелярию.

Медицинская тема была коньком Петра. В Европе он купил себе хирургическую сумку, с которой никогда не расставался. Ему доставляло удовольствие изучать человека со скальпелем в руке. Он часто присутствовал при хирургических операциях и объяснял присутствующим устройство человеческого организма. Известна такая реляция Петра: «Смертью не казнить. Передать докторам для опытов». Нередко он сам брал в руки хирургический инструмент, и ни один врач не осмеливался критиковать его действия.

Настропалившись извлекать занозы и вскрывать нарывы, он уже считал, что способен исцелять и самые тяжелые заболевания. Узнав, что супруга немецкого купца Борете страдает водянкой, Петр принял решение самолично сделать ей пункцию. Он выпустил около 20 литров жидкости и был очень доволен результатом, хотя женщина от боли и обезвоживания организма потеряла сознание. Когда же через четыре дня она умерла, Петр пришел в бешенство, как будто она его ослушалась. Он потребовал произвести вскрытие в его присутствии, чтобы установить причину смерти и снять с себя все обвинения в непрофессионализме. Само собой, никто и не думал обвинять царя в этой смерти. Вдовец Борете со слезами на глазах благодарил Петра и просил оказать честь присутствовать на похоронах.

Петр как будто благоволил царице Марфе Матвеевне Апраксиной. Марфа весь свой век скоротала никому не нужной вдовой, бледной и безмолвной, в кипевшей страстями царской семье. Только Петр относился к ней с непонятным сочувствием, даже симпатией, возил на ассамблеи, пока не тронулась Марфа Матвеевна умом и странности ее не стали бросаться в глаза. Но после кончины царицы (как полагали, от несварения желудка) он лично участвовал в ее вскрытии. Ему хотелось выяснить, была ли она в свои пятьдесят два года девственницей, как считали при дворе. Впрочем, быть может, этот рассказ — просто измышления злоязычного Петра Долгорукова.

Но точно известно, что Петр присутствовал на вскрытии тела своей невестки Шарлотты, скончавшейся вскоре после родов.

Герцогиня Мекленбургская Катерина пребывала в большом страхе, что император скоро примется за ее больную ногу, поскольку было известно, что он считает себя великим хирургом и со своей всегдашней поспешностью и лихорадочностью охотно берется за всякого рода медицинские операции. Действительно, в 1722 году он вполне удачно сделал негоцианту Тампсену большую операцию в паху, хотя тот натерпелся страху.

Еще в Европе царя буквально заворожил процесс удаления больного зуба. Он новыми глазами взглянул на своих приближенных: зубы у них болели часто. Флюс у прислужника был для Петра праздником. По мучительной гримасе на лице придворного царь легко ставил диагноз: надо рвать. Все покорно подчинялись решению суверена — ведь потеря зуба все же лучше, чем батоги.

Иногда он нечаянно повреждал пациенту десну или вырывал не тот зуб. Но никто не роптал. Напротив, операция по удалению зуба рассматривалась как проявление царской милости. Ею гордились, и если царь не требовал вырванный зуб себе, бывший обладатель бережно его хранил и демонстрировал желающим. Но такое случалось нечасто: Петр собирал удаленные им зубы, складывал в специальный мешок и часто рассматривал эту коллекцию, предаваясь приятным воспоминаниям. Придворный же, подвергшийся процедуре удаления зуба, имел все основания надеяться сделать быструю карьеру.

Во время пребывания во Франции Петр присутствовал при сеансе удаления катаракты, но к этому времени, с возрастом, он стал более уравновешенным и самокритичным, иначе Петербург мог превратиться в город слепых и одноглазых.

Привычки и обыкновения Петра

«Царь очень высок ростом, носит собственные короткие коричневые волосы и довольно большие усы, прост в одеянии и наружных приемах, но весьма проницателен и умен», — отмечал Юст Юль. Простоту и полную непринужденность в отношении знакомых отмечали многие современники.

Вставал Петр рано, обедал около десяти часов, ужинал около семи и удалялся в свои комнаты раньше девяти. Перед обедом употреблял водку, пиво и вино — после полудня, за ужином, ел мало, а иногда и не ужинал. Даже во время отдыха ему был нужен шум, многолюдье, крики, песни. Но, как отмечалось выше, это скорее проявление болезни, нежели черта характера.

Отдыхал царь от государственных дел на верфи или в кузнице и, конечно, в дружеском застолье, не любил ни охоты, ни театра, ни карточных игр. Музыка, живопись, архитектура, так же как и литература, не входили в сферу монарших интересов.

Он конфузился и терялся среди торжественной обстановки, тяжело дышал, краснел и обливался потом, когда ему приходилось на аудиенции, стоя у престола в парадном царском облачении, в присутствии двора выслушивать иностранных посланников.

В домашнем быту Петр до конца жизни оставался верен привычкам старорусского человека. Монарха, которого в Европе считали одним из самых могущественнейших, часто видели в стоптанных башмаках и заштопанных чулках. Дома, встав с постели, он принимал в простеньком старом халате из китайской нанки, выезжал или выходил в незатейливом кафтане из толстого сукна, который не любил менять часто, или в скромном военном мундире. Не любил ливрей и дорогого шитья на платье. Летом почти не носил шляпы; ездил обыкновенно на одноколке или на плохой паре и в таком кабриолете, в каком, по замечанию иноземца-очевидца, не всякий московский купец решится выехать.

Современников и потомков удивляло его обыкновение ютиться в скромных и тесных покоях с низкими потолками. Один из иностранных путешественников записывал: «Первый дом, построенный Петром для себя в Преображенском близ Москвы, в котором он жил всякий раз, как бывал там, деревянный, в один ярус, с такими низкими комнатами и до того углублен в землю, что высокорослый мужчина, стоя у порога, без труда достанет до кровли. Из трех маленьких комнат состоит и тот дом, что прежде всех выстроен им для себя в Петербурге. Во всю жизнь у него было такое пристрастие к этому дому, что он велел одеть его камнем, как Лоретскую Мадонну».

Вероятно, тесная обстановка детства выработала у него эту привычку. Если палаты были высокими, он приказывал натягивать над головой холстинное полотнище, своего рода второй потолок. Во время пребывания за границей в случае помещения его в палаты, пристойные коронованной особе, он заставлял слуг ставить его походную раскладную кровать в шкафу. Кровати предпочитал жесткие и тесные.

Царь «не любил никакой пышности, великолепия и многих прислужников». Обычная прислуга царя состояла из десяти — двенадцати молодых дворян, большей частью незнатного происхождения, называвшихся денщиками.

Петр отнюдь не отличался тонкостью в обращении, не имел деликатных манер. Среда, в которой он вырос, не способствовала благородному воспитанию. Довольно долго даже в гостях при всех царь брал жаркое из блюд прямо руками и имел привычку обходиться за столом без ножа и вилки. Позже он завел себе столовые приборы: «Деревянную ложку, оправленную слоновой костью, ножик и вилку с зелеными костяными черенками. Где бы ни кушал государь, у себя или в гостях, дежурному денщику вменялось в обязанность положить заблаговременно ложку, нож и вилку, которые он привык употреблять».

Царский стол, по словам современников, не отличался большим разнообразием. «Для закуски — лимбургский сыр и молодая редька; за обедом щи, каша, студень, жареная утка в кислом соусе, приправленном луком, огурцами и солеными лимонами; вина мозельские, венгерские и вино «Эрмитаж», которого бутылка стояла у государева прибора». Он любил соусы с пряностями, пеклеванный или даже черствый хлеб, с удовольствием ел горошек, съедал много апельсинов, груш и яблок. Всем кашам он предпочитал перловую и старался приохотить к ней жителей Петербурга.

Петра невозможно представить без его знаменитой дубины. Он вразумлял ею непонятливых и убеждал несогласных. Быть побитым царем не считалось немилостью. Более того, наказание, исполненное не прилюдно, почиталось за милость. Страсть к насилию была, по-видимому, заложена в нем на генетическом уровне: в его сознании дубина предназначалась для тех, к кому он благоволил и воспитывал для их же блага. Для прочих имелись кнут, плети и батоги[25].

Чрезмерная простота обхождения и своебычная веселость делали общение с ним столь же тягостным, как и его вспыльчивость или находившее на него по временам дурное расположение духа, выражавшееся в известных судорогах. В добрые минуты он любил повеселиться и пошутить, но часто его шутки были неприличны и жестоки. Почти всегда они отличались грубостью и издевательством над достоинством близких ему людей.

Вольтер, который обещал Екатерине II написать книгу, возвеличивающую предшественника, не сумел удержаться от констатации очевидного факта: «Управляя народом, он оставался человеком диким. Он выносил приговоры и сам выступал в роли палача, а при застольных оргиях выказывал свое умение рубить головы».

Его хлебосольство порой становилось хуже демьяновой ухи. Он очень любил уксус, оливковое масло, датскую селедку, которая в то время слыла большим деликатесом и стоила дороже, чем икра паюсных волжских и каспийских осетровых рыб, и требовал, чтобы все любили то же самое.

Федор Головин во время одного из обедов отказался от салата, потому что не переносил уксус. Разъяренный царь приказал лить ему в глотку уксус до тех пор, пока у того не полилась изо рта кровь. Другой Головин не пожелал облачиться в костюм дьявола из-за возраста и общественного положения. Петр заставил его раздеться, надеть шапку с рогами и сесть голым на лед Невы. Просидев час на холоде и ветре, вельможа слег и умер.

Привыкнув к простой водке, царь приказывал, чтобы ее пили все, не исключая дам.

Дочь вице-канцлера Шафирова, крещеного еврея, не могла заставить себя выпить большую кружку водки. Петр страшно разгневался. Обзывая девушку «еврейским отродьем», он лупил ее по щекам и насильно вливал в рот свой любимый напиток.

Супруга маршала Олсуфьева на последних неделях беременности недомогала и просила разрешения пропустить очередную попойку. Петр возмутился и потребовал обязательного присутствия женщины. Через некоторое время она родила мертвого ребенка, что нисколько не опечалило царя.

Ужас пронимал участников и участниц торжества, когда появлялись гвардейцы с ушатами сивухи. Особо назначенные для этого майоры гвардии обязаны были потчевать всех за здоровье государя, и счастлив был тот, кому удавалось вовремя ускользнуть.

Наказанию кубком Большого и Малого орла подвергались сам царь, царица, все мужчины и замужние женщины с той только разницей, что женский кубок — Малого орла — был в три раза меньше мужского.

Ради справедливости следует добавить, что не только у нас, но и при всех европейских дворах излишество в вине считалось если не добродетелью, то, по крайней мере, не пороком. По свидетельству современников, в Берлине, Лондоне, Париже, Варшаве королевские обеды не раз заканчивались вытаскиванием собеседников из-под стола.

Летний дворец Петра, как известно, располагался на левом берегу Невы между Фонтанкой и Мойкой. Он представлял собой двухэтажное прямоугольное кирпичное здание с четырехскатной крышей, оштукатуренное и окрашенное в охристый цвет. Петр располагался на первом этаже, а Екатерина с детьми — на втором. Во дворце имелось 14 комнат с высотой потолка 3,3 метра, включая денщицкую на первом этаже и фрейлинскую на втором, две кухни и два коридора. Помещения имели все необходимые удобства вплоть до водопровода на кухне и проточно-промывочной канализации.

В Летнем дворце царские трапезы происходили в небольшой столовой, куда кушанья, «чтобы не простыть, передаваемы были поваром сквозь окошечко, сделанное нарочно для того из кухни, чрезвычайно чистой, обложенной по-голландски белыми маленькими кахлями с голубым узором».

После обеда гости переходили в другую комнату, а государь удалялся в свою токарню. Там или на галерее, стоявшей против его дворца, он имел привычку отдыхать с полчаса, после чего занимался делами. На наружной стороне дверей токарной комнаты находилась собственноручная его надпись: «Кому не приказано или кто не позван, да не входить сюда; не токмо посторонний, но и служитель дома сего, дабы хозяин хотя бы сие место имел покойное». Токарное дело, требующее мелких действий руками, было любимым занятием Петра. Даже в путешествия он возил с собой токарный станок. На нем он работал так увлеченно, что часто не слышал, когда к нему обращались.

Придя к кому-нибудь в гости ужинать, часто незвано, царь садился, где придется; когда ему становилось жарко, не стесняясь, скидывал с себя кафтан. Если он приезжал не к ужину, а к обеду, то после трапезы на какое-то время ложился спать, как у себя дома.

На заведенных им в Петербурге зимних ассамблеях, среди столичного бомонда, поочередно собирающегося то у одного, то у другого сановника, царь запросто садился играть в шахматы с простыми матросами. Вместе с ними он пил пиво и из длинной голландской трубки тянул их махорку, не обращая внимания на танцевавших в этой или соседней комнате дам.

Екатерина выговаривала супругу излишнюю бережливость в одежде, просила позволить ей, «по крайней мере, не штопать более его чулок и приказать выбросить все его башмаки с заплатами». Петр отвечал, что не любит носить новое платье, находя его всегда неловким; что в бытность в Париже он решился, однако, одеться по-тамошнему, но, когда примерил наряд, голова его не могла выдержать тяжелого парика, а тело утомлено было вышивками и разными украшениями.

Популярностью пользовался назидательный анекдот следующего содержания. Царь примерял кафтан, расшитый блестками. Одна из блесток упала. Царь огорчился. «Смотри, Катинька, пропало дневное жалованье солдата», — заметил он.

Голубой кафтан с золотым шитьем Петр надевал дважды: первый раз, когда представлялся Людовику XV, а второй — для прощальной аудиенции персидского посла Исмаил-Бека. Следовательно, говорил Петр, Запад и Восток уже имеют понятие о его роскоши.

В гардеробе царя имелся единственный русский кафтан, в который он наряжался иногда для смеха. В остальных случаях он носил узкий военный мундир из серого, черного или зеленого сукна.

Но неверно было бы думать, что Петр всю жизнь экономил на одежде, как пытались убедить подданных его потомки. Согласно архивным данным, он поручал изготовление своего платья иностранным и быстро обучающимся русским портным, а также заказывал его за границей, предпочитая ткани красных, коричневых и зеленых тонов, иногда вышитые золотыми или серебряными нитями.

Царь был одним из могущественнейших монархов мира, но в то же время по размерам своих доходов относился к числу самых бедных. Прибыль с золотых, серебряных, медных и железных рудников была ненадежна, а сам труд в них губителен. Он широко развивал торговлю, которая, впрочем, не приносила ему первоначально ничего, кроме надежд на будущее. Новозавоеванные провинции увеличивали его силу и славу, но отнюдь не доходы. Необходимо было время, чтобы залечить раны Ливонии, провинции богатой и изобильной, однако опустошенной пятнадцатилетней войной и бывшей для завоевателя лишь дополнительным бременем. Содержание флота и затраты на ежедневно затеваемые новые предприятия истощали казну. Петр был вынужден прибегнуть к такому дурному средству, как перечеканка монеты — лекарству, которое никогда не излечивает болезни государства. «И тем паче предосудительно для такой страны, которая более ввозит из чужих краев, нежели вывозит сама».

Как-то князь Долгоруков подсказал государю, что среди своих многочисленных интересов и государственных забот тот еще не охватил важнейшую сферу — законодательную. С тех пор Петру не было удержу. На страну буквально обрушился вал государевых указов — около 20 тысяч законодательных актов, — касавшихся самых разнообразных вопросов. Не обладая глубокими знаниями ни в одной из регулируемых областей, царь указывал опытным специалистам, как следует работать. За невыполнение государевых указаний предусматривались суровые санкции. Указы Петра, по выражению Пушкина, «как будто писаны кнутом».

Законодательный азарт ни на минуту не оставлял Преобразователя. Его неспокойный ум выдавал все новые идеи. Когда Петр ложился, дежурные денщики клали на стол у изголовья аспидную доску с грифелем. Когда он выезжал, брали с собой много листов бумаги и чернильницу. В токарной, в кабинете редкостей, где ежедневно он проводил по нескольку часов, приготовлены были очиненные перья и бумаги. Даже не раз во время прогулок по Петербургу царь останавливал прохожих и писал, опершись на их спины. «Так дорожил он минутами вдохновения, гениальными мыслями своего творческого ума. Неподалеку от летнего дворца, под дубом, который посадил сам государь, находился стол с аспидною доской и чернильницей, на сей же предмет вделанными в крышке, и ящиком внутри с бумагою».

По рассказам Голикова, однажды, спустя некоторое время после учреждения Двенадцати коллегий, Петр, покидавший Сенат в одиннадцать часов и проводивший дообеденное время в прогулке по саду, «сидя за столом, излагал на бумаге предначертания об образовании областных судов. Когда кончил, восторженный мыслью о пользе сего нового постановления, полный благоговения ко Всевышнему за видимую благодать его предприятиям, положил перо и, вознесши к небу признательные очи, громким голосом произнес благодарственную молитву».

И Всевышний ему ответил. Следовательно, его деятельность была угодна Творцу.

Ни с чем не сравнимое удовольствие Петр получал от тушения пожаров. Смириться с Москвой он мог только благодаря возможности тушить часто горящие деревянные дома старой столицы. Юст Юль рассказывал, что при обычной деревянной застройке и при неосторожности простолюдинов пожары возникали весьма часто. Царь с необыкновенным азартом орудовал топором и баграми. Если же, к несчастью, настоящих пожаров не случалось, Петр устраивал пожары потешные — своеобразное проявлений царского юмора.

Он ввел в обиход такое развлечение, как маскарады. Берхгольц (Беркгольц) свидетельствовал, что происходили они также весьма своеобразно. «Персонажи в костюмах и масках собирались на Троицкой площади, покрыв костюмы плащами. По сигналу царя все снимали плащи и демонстрировали костюмы на помосте в течение двух часов..». По рассказам другого современника «посреди множества испанцев, греков, турок, китайцев и индейцев являлись карлы, все с длинными бородами, возившие в тележках царских гайдуков, спеленатых как дети».

Маскарадные развлечения были принудительными, дорогими и утомительными. Под угрозой штрафа шили костюмы, царь их просматривал и заставлял перешивать за несколько дней. «Тяжелое удовольствие были эти маскарады по указу! Участвовать в них должны были, например, по списку, составленному в канцелярии, люди семейные, у которых были дома больные, назначались лица, живущие в других городах. Можно себе представить, с какой охотой ехали толпиться в ненавистном маскараде эти весельчаки по указу, но ехали, надевали маски и костюмы и проделывали все, что заставлял их делать царь, одетый голландцем и изо всей силы барабанивший в старый барабан», — пишет С. Князьков.

Наиболее известным московским маскарадом стало шествие 1722 года. Маскарадный поезд состоял из 60 саней, представлявших корабли на полозьях. Суда были разной величины и вида. В процессии участвовали шутовской маршал, папа в длинной красной мантии, подбитой горностаем, Бахус с кубком, кардиналы, Нептун в короне и с трезубцем и другие персонажи. Дамы были преимущественно испанками, крестьянками, пастушками, скарамушами. Поезд замыкал вице-маршал маскарада, одетый гамбургским бургомистром. Процессия двигалась по Тверской улице через триумфальные ворота, построенные Строгановым, к Красной площади и Кремлю и остановилась около императорского дворца. Как видно, аллегория маскарада и его оформление служили пропаганде государственных идей, хотя и были близки к святочному ряженью.

«Любил его величество женский пол», — вспоминал один современник. Но, любя женщин, царь не оставался равнодушным и к мужчинам. Бисексуальность Петра была широко известна. Берхгольц вспоминал, что при дворе был молодой и красивый юноша, бывший лейтенант, которого держали только «для удовольствия государя». Окружением царя воспринималось как данность, что для удовлетворения своих потребностей царь использовал денщиков. «Полудержавный властелин» частенько разделял с Петром эти забавы. Известно, что царь заказал саксонскому художнику Данненхауэру портрет одного из своих пажей, Василия Поспелова, в «натуральном» виде. Говорили, впрочем, что в этом Поспелове не было ничего особенно привлекательного. Виллебуа писал, что у царя были приступы неистовой влюбленности, и когда они наступали, возраст и пол партнера не имели большого значения.

«Ощущение Европы не мешало ему оставаться до корней волос русским. Напрасно он старался соперничать с голландцами, англичанами, французами и даже шведами, его безумные развлечения, его нетерпение, выносливость, упрямство, живость, пренебрежение комфортом, смелость, перепады настроения, энтузиазм и упадок сил, ярость и радость были типичными чертами славянского характера, во всем доходящего до крайностей», — считал А. Труайя.

Это был предпоследний «до корней волос русский» царь. После него только одна из царских племянниц, Анна Иоанновна, будет по крови чисто русской российской царицей.

Религия и верования Петра

Религиозные взгляды первого российского императора, наверное, в точности не известны никому. Вряд ли он сам четко обозначивал их для себя.

В дореволюционную эпоху его было принято изображать глубоко верующим православным христианином, чье проявление религиозных чувств, правда, несколько отличалось от привычного большинству населения, однако не выходило за рамки духовнорационалистических идей своего времени. Он верил в Бога, сотворившего мир, в свою избранность на Руси, считал любое ослушание царя преступлением против христианской веры.

Все его победы отмечались хвалебными песнопениями, которые продолжались по пять часов. Никогда он не отправлялся в кампанию, не взяв с собой хоругвь с изображением лика Спасителя, которую считал залогом своей жизни. Он часто повторял «Господь превыше всех» и участвовал во всех праздничных церковных богослужениях. Для хулителей Церкви были обнародованы суровые наказания.

В советский период Петр стал знаменем воинствующего атеизма: снимал колокола, отнимал церковные земли, упразднил патриаршество, организовал «Всешутейский собор» — делал практически то же, что делали большевики.

Сейчас оценки религиозности Петра более осторожны. Да, не всегда соблюдал обрядность; да, проявлял активность в общении с представителями других религиозных убеждений: католиками, кальвинистами, лютеранами, квакерами; выказывал большой интерес к устройству церковной организации, проведению служб, выслушивал рассказы о преимуществах той или иной конфессии. Но он вовсе не собирался изменять Православию, им руководили лишь жажда познания и желание приобрести опыт в более рациональной организации церковного устройства.

Говоря о религиозных воззрениях Петра, необходимо вернуться назад, чтобы рассмотреть хотя бы в общих чертах положение и состояние Русской православной церкви и те проблемы, в решение которых со свойственным ему напором бросился Преобразователь.

Горячее попечение патриарха Филарета о единомыслии, свирепые меры вкоренения в людские души ненависти к иноверию и иномыслию, пресечение малейших отклонений от церковных правил не могли принести Церкви положительных результатов.

Преемник Филарета патриарх Иосаф печалился, что в Церкви «всякие беззаконные дела умножились, эллинские блудословия, кощунство и игры бесовские… всякою бесстыдною нечистотою языки свои и души оскверняют».

Патриарх Никон настаивал на церковном служении по греческим образцам и приказал православным креститься тремя перстами. Несогласных назвали староверами и раскольниками.

Несмотря на разрыв между Никоном и царем, преследования староверов продолжались. Старые книги сжигали, священников бросали в узилища и казнили. Последователи старой веры проклинали новое государство, новую культуру и церковные новшества.

А ведь именно православный царь считался гарантом благочестия Русской православной церкви. С существованием православного царства связывали староверы мечту о земном Божием граде, Третьем Риме.

Расколоучителя в своих проповедях говорили о воцарении в мире Антихриста, о том, что царь, патриарх и все власти поклоняются ему и выполняют его волю. Все это находило живой отклик в народных сердцах.

Старообрядцы подвергались гонениям как со стороны Церкви, так и со стороны государства.

Если староверов (раскольников) пытались заставить отречься от своей веры, они скорее соглашались умереть самой мучительной смертью, нежели покориться.

Увлекаемые проповедями расколоучителей, многие посадские люди бежали в глухие леса Поволжья и Севера, на юг, в Сибирь и даже за границу, основывая там свои общины. Церковная реформа породила немало бед и несчастий.

На патриаршем престоле Никона сменил Иакинф, проявивший энергию, волю и редкие организаторские способности. Он мало уступал Никону в стремлении утвердить власть ортодоксальной Церкви над государством и тем более всеми другими многочисленными в Московском государстве конфессиями. Иакинф стал упорно отодвигать светских лиц от участия в церковных делах. Он добился от Софьи в 1675 году царской грамоты о неподсудности лиц духовного сана гражданским властям, издал строжайшие законы о борьбе с роскошью.

В 1677 году патриарх подготовил несколько полемических сочинений, в том числе «Извещение о чуде» и «Сложение трех перстов». Годом позже он принял решение упразднить во всех городах, кроме Москвы, древнейший обряд «шествия на осляти» в Вербное воскресенье. В Москве же оно должно было приобрести смысл похвального действа, изображающего перед народом образ царского смирения перед Отцом Небесным.

Петр из детства вынес классический вариант церковного воспитания и в совершенстве знал все каноны церковной службы. Однако импульсивной натуре монарха было чуждо однообразное повторение заученных текстов. Он воспринимал религию утилитарно, через понятие долга и созидательную деятельность.

Царь Петр испытывал потребность избавиться от опеки всемогущего российского духовенства. Церковь образовала государство в государстве со своим огромным богатством, бесчисленными землями, не облагаемыми налогами, своим собственным правосудием, крепостными крестьянами и собственными укрепленными крепостями-монастырями. Патриарх, избираемый церковным собором с одобрения царя, становился независимым от государя сановником, который не подчинялся никому. От него зависели митрополиты, архиепископы, епископы, монахи.

Патриарх Иоаким скончался 27 марта 1690 года. На пороге могилы он призывал царя ввести смертную казнь для тех, кто проповедует переход в другую веру, отказаться от встреч с иноземцами, лишить их командных постов в армии, не давать строить кирхи в Немецкой слободе.

Можно представить, как нравились Петру его предсмертные наставления.

Царь хотел видеть преемником Иоакима псковского митрополита Маркелла, импонировавшего ему своей просвещенностью и либеральным настроем. Тот говорил на варварских языках — латыни и французском — и имел бороду умеренной длины. Но царица Наталья Кирилловна окоротила сына и отдала предпочтение консервативному митрополиту Казанскому Адриану.

Во время шествия на «ослята», на котором восседал патриарх, рядом должен был идти, символически придерживая поводья, царь. Петр решительно отказался участвовать в этом обряде.

Но, несмотря на крайне резкие выпады против духовенства, он оставался убежденным христианином. «Петр не был атеистом, напротив, он был, несомненно, человеком верующим, но его религиозность не имела того церковного характера, который был свойственен русскому благочестию времен Московской Руси». «Он уважал Бога, но хотел, чтобы Церковь не вмешивалась в государственные дела и управление страной. Вследствие этого отношения с духовенством были сложными и натянутыми».

Действительно, представляется, что, как всякий смертный, он веровал — в глубине души. Но ему не хватало того величайшего смирения, которое должен проявлять самодержавный властелин, сообразуя и подчиняя свою волю интересам своей страны и своего народа. Сочетая знаменитое «Ндраву моему не препятствуй!» с абсолютной неограниченной властью, он вершил свою волю без оглядки на священное достоинство государя, на православную мораль. Не встречая сопротивления, он развил в себе греховный навык и предавался ему стремительно.

Душа, привычная к греху, отдавалась ему без борьбы.

Патриарх Адриан в жесткой форме осуждал общение царя с иноземцами, приносившими в Россию ереси и «богопротивное» инакомыслие. Вызывали возмущение духовенства и бритье бород, и отказ от традиционной одежды, и курение, и разрешение строить протестантские церкви. В народе распространились слухи, что царя подменили в Немецкой слободе, что на престоле «немец», «швед», «Лефортов сын». Среди раскольников множились разговоры о пришествии Антихриста, о проклятии, наложенном на весь русский народ. Под Новгородом появился старец, говоривший: «Какой он нам, христианам, государь? Он не государь — латыш: поста никогда не имеет; он льстец, Антихрист, рожден от нечистой девицы, писано об нем именно в книге Валаамских чудотворцев, и что он головою запрометывает и ногою запинается, то его нечистый дух ломает, а стрельцов он переказнил за то, что они его еретичество знали… прямого государя христианского, царя Иоанна Алексеевича, извел он же, льстец…»

За такие слова грозила мученическая смерть.

Первым шагом Петра по ограничению власти Церкви стало образование Монастырского приказа. Теперь государевы чиновники должны были навести порядок в обширных церковных владениях. Изъятые доходы монастырских хозяйств были направлены на войну со Швецией. Для этой же цели с церквей снимались колокола, хотя, как выяснилось, из колокольного металла нельзя было отливать пушки.

Государство легализовало существование староверов: им разрешалось исповедовать свою веру при условии уплаты определенного налога.

После кончины Адриана Петр решил «повременить» с выборами нового патриарха и затянул такое положение на долгое время.

Постепенное подчинение Церкви «общей пользе» привело к возложению на белое духовенство некоторых фискальных функций: предоставление сводных отчетов о крещениях и отпеваниях. Это положило начало государственному контролю за рождаемостью и смертностью в стране. Царь сделал также попытку наложить руку на тайну исповеди, обязав верующих исповедоваться по меньшей мере один раз в год под угрозой передачи дела ослушавшихся в суд.

Митрополит Стефан Яворский в 1713 году в присутствии Сената осудил фискальную политику Петра, прибавив к тому прозрачные и укоризненные намеки на образ жизни царя. Это решило судьбу духовенства. Петр не желал ни от кого терпеть критику. Тем более что он нашел единомышленника в лоне самой Церкви в лице одного из самых образованных людей своего времени, Феофана Прокоповича. Епископ выступил в качестве одного из первых в России приверженцев естественного права, обосновывая передачу людьми всей полноты власти монарху божественным предопределением: «Монархов власть есть Самодержавная, которым повиноватися Сам Бог за совесть повелевает». По его мнению, любое деяние самодержавной власти полностью оправдано, а сопротивление ей должно беспощадно караться. Насколько созвучными воззрениям Петра оказались его высказывания!

Насильственный акт Петра превратил Церковь в духовный департамент империи — Синод. С 20-х годов XVIII века церковный суд потерял даже видимость самостоятельности. Осуждения и отлучения, духовная цензура продолжались уже как деятельность одного из государственных учреждений российской монархии. Если ранее Русская церковь проповедовала гуманистические идеалы христианства, отрицала насилие и сеяла просвещение, то под эгидой Петра чины духовного ведомства все более «отступали от культуры», мешали «приращению наук», смелому движению человеческой мысли.

Несмотря на блестящие полемические способности своих сотрудников «из духовных», в умах большинства своих подданных Петр оставался Антихристом.

После длинного ряда арестов лиц разных сословий, после лютых пыток в августе 1722 года в Москве на Болоте был казнен «старец безумный Левин». Его вина заключалась в том, что он находил в Петре олицетворение Антихриста. Правительствующий Сенат приговорил обезглавить старца, а тело его сжечь. Перед казнью у Левина вырезали язык, «чтобы он злых слов народу не рассеивал», отрубленная голова направлена в Пензу, место его рождения, для выставления на столбе.

Петр во Франции

Петр очень стремился к союзу с Францией. Париж манил его еще в 1698 году, во время Великого посольства. Петр ждал, даже пытался вызвать приглашение, но его не последовало. Царь утешился довольно скоро. «Русскому, — говорил он, — нужен голландец на море, немец на суше, а француз совсем ни к чему». Но и Франция относилась весьма равнодушно к существованию московитского царства где-то далеко на Востоке. Его монарх сохранял облик властелина экзотического, странного, темного, но, в общем, мало любопытного. До 1716 года имя победителя при Полтаве даже не значилось в списке европейских государей, напечатанном в Париже.

Но двум столь сильным государствам невозможно было жить в Европе и не поддерживать дипломатических отношений. Дипломаты Петра установили контакт с представителями Версальского двора. Теперь Франция, пытаясь спасти свою союзницу Швецию от неминуемой катастрофы, готова была взять на себя роль посредницы в ее переговорах с Россией. Поездка царя во Францию в 1717 году была устроена с целью ускорить окончание Северной войны и подготовить брак его восьмилетней дочери Елизаветы с семилетним французским королем Людовиком XV.

Если бы альянс, предлагаемый русскими, учредился, то Россия могла вознестись на вершину величия. Замысел состоял в том, чтобы объединиться с королем шведским, если бы тот уступил России обширные провинции, после чего уничтожить господство Дании на Балтийском море, ослабить гражданской войной Англию и переместить в Московию всю северную торговлю. С самого начала стороннему наблюдателю было ясно, что русские дипломаты работали плохо: Франция именно сейчас вступила в переговоры о союзе с императором и английским королем Георгом.

Петр редко разлучался со своей любимой подругой, но Екатерина не сопровождала его во время путешествия по Франции. По-видимому, Петр сознавал, что его ненаглядная «Катинька» годится только для домашнего пользования да для мелких германских княжеств — в Париж он поехал без нее. Человек достаточно проницательный, он понимал, что там ему предстоит очутиться среди новых элементов культуры и утонченности жизни, предъявляющих другие требования благопристойности и приличий.

Молодой маркиз де Майи-Нель был приставлен к царю, чтобы организовать его путешествие из Кале в Париж. Эта миссия оказалась нечеловечески трудной и провальной с самого начала. Прежде всего маркиз явился не вовремя, потому что наступила русская Пасха и все были мертвецки пьяны. Один государь держался на ногах и находился почти в обычном состоянии, хотя выходил инкогнито в восемь часов вечера, отправляясь пить к своим музыкантам, помещенным в трактире. Но и на трезвую голову маркиз вызывал у царя только раздражение. Петр постоянно осыпал его насмешками и тяжеловесно острил относительно привычки де Майи-Неля переодеваться по нескольку раз в день. «Видно, молодой человек не может найти портного, который одел бы его вполне по его вкусу», — язвил царь, не любивший расставаться со старой грязной одеждой[26].

«Люди, — впоследствии писал Майи, — обыкновенно руководствуются рассудком, но этот человек, если можно назвать человеком того, в ком нет ничего человеческого, не признает рассудка вовсе. Я желал бы от всего сердца, чтобы он уже прибыл в Париж и даже оттуда уже выехал».

Во время этого визита, не слишком желанного для французского правительства, де Либуа, вельможа, ответственный за прием русского царя, писал: «В царствующей особе есть зачатки добродетели, но совсем дикой… он встает рано утром, обедает около десяти утра и, если хорошо пообедал, после легкого ужина ложится в девять. Но между ужином и обедом он немыслимо много выпивает анисовой водки, пива и вина и съедает фруктов и всякого рода съестных припасов… У него всегда в руке две или три тарелки, которые готовит его личный повар. Он выходит из-за роскошно накрытого стола, чтобы продолжить трапезу в своей спальне».

Еще один очевидец описывал сорокапятилетнего Петра в это время так: «Царь очень велик ростом, несколько сутуловат и имеет привычку держать голову немного вниз. Он смугл, и в выражении его лица есть что-то суровое».

Во Франции он наверняка ограничивал свой нрав и только отчасти выказывал манеры, которые были «просты, свободны и часто довольно неприличны». Ему не удалось скрыть резкость движений, подозрительность, полную бесцеремонность и крайнюю невежливость. Впрочем, простота поведения не исключала величавости; дурные манеры не заслоняли ненасытную любознательность ума.

За довольно короткое время он успел посетить Дом Инвалидов, потолковать с ветеранами и попробовать их суп. На Монетном дворе наблюдал за чеканкой медали в честь своего пребывания во Франции. В кабинете окулиста Вульгауса присутствовал при удалении катаракты. Побывал в Сорбонне, в Коллеже Четырех Наций, где скромно уклонился от участия в богословском диспуте. Петр не упускал ни одной возможности узнать что-нибудь новое.

Искусства интересовали его меньше.

Хранившиеся в Лувре королевские драгоценности, стоимостью в 30 миллионов, вызвали у него гримасу: он нашел, что деньги выброшены зря. Маршал де Виллеруа, показывавший ему эту выставку, предложил затем взглянуть на «величайшее сокровище Франции», и Петр долго не мог сообразить, что речь идет о маленьком короле. Своего собственного наследника Алексея он отнюдь не считал сокровищем.

Герцог д’Антен раздобыл портрет Екатерины и повесил над камином. Это доставило царю большое удовольствие.

Петр желал во что бы ни стало увидеть морганатическую супругу Людовика XIV маркизу де Ментенон. В это время ей было восемьдесят два года, и она меньше всего была склонна демонстрировать себя северному царю. Однако он явился в Сен-Сир. Маркиза приняла его, лежа в постели. Петр не пожелал уважить невинное кокетство старой, некогда красивой женщины, не желавшей показывать ему все разрушения, нанесенные временем. Он приказал раздвинуть полог постели, чтобы ее получше разглядеть. «Можете себе представить, насколько он остался доволен», — писала своей племяннице мадам де Ментенон.

Парижские наблюдатели описывали Петра повелителем, хорошо осознающим свою роль и значение. Особое впечатление производил его проницательный, иногда дикий взгляд. Он уже настолько высоко себя ставил, что пренебрегал приличиями: при выходе из своей квартиры спокойно садился в чужую карету, чувствовал себя хозяином на Сене, как на Неве. Обрезав кудри парика по-русски, он пришел ко двору в старом своем коротком сером кафтане без галунов, в манишке без манжет, со шляпою без перьев и черной кожаной портупеей через плечо. Эта странная, никогда невиданная французами одежда восхитила их, они ввели ее в моду под названием habit du farouche («наряд дикаря»).

Удовлетворяя свою любознательность, Петр не отказывался ни от развлечений, ни от сумасбродств, ни от излишеств привычного ему разгула. В Трианоне он удивил французов только тем, что, забавляясь, залил фонтаном весь парк. Но в Марли он не ограничился проказами, не достойными государя. Это место он избрал, «чтобы запереться с тут же взятой им девкой, которой он доказал свою удаль в апартаментах госпожи де Ментенон. Затем он отослал ее, подарив два экю, и хвастался герцогу Орлеанскому своими подвигами в выражениях, которые можно привести только по-латыни».

Слух об оргиях, свидетелями которых он делал королевские дворцы, достиг даже госпожи де Ментенон в ее глубоком уединении. «Мне передают, что царь повсюду таскает за собой публичную женщину, к великому скандалу Версаля, Трианона и Марли».

В Фонтенбло для Петра была устроена охота. Но, как известно, это развлечение царь не любил. Зато он поужинал настолько плотно, что сопровождавший его герцог д’Антен счел более благоразумным отказаться от его общества и пересесть в другую карету. И он оказался прав, потому что «царь оставил в своей карете следы того, что слишком много съел и выпил».

«Дикарь», «животное» — вот основные впечатления, произведенные Петром в Париже.

Впрочем, царь обрел и поклонников. Герцог Луи де Сен-Симон был поначалу очень к нему расположен. В его глазах сорокапятилетний Петр «очень большой человек. Очень ладно сложенный, достаточно худой, круглолицый, с большим лбом, густыми бровями, крупным носом, достаточно пухлыми губами и красноватым цветом лица. Он был брюнетом с красивыми черными глазами, большими, живыми и пронизывающими; взгляд величественный и приветливый, когда он обращал на это внимание, или суровый и дикий, с тиком на лице, который был, правда, нечасто, но обезображивал его лицо и повергал в страх. Это моментально проходило с блуждающим страшным взглядом и тотчас возвращалось снова…

Непостижимо, сколько он обычно съедал во время трапезы, не считая того количества пива, лимонада и других напитков, которые он выпивал во время еды… а в конце — полштофа специально приготовленной водки».

В конце визита он забыл свою «гордость» и старался быть учтивым. «Париж сделал свое дело», — заключает К. Валишевский.

Не подтвердилась скупость царя, удивлявшая даже прижимистых французов. В день отъезда он пожаловал поварам, служившим ему со дня его приезда во Францию, 50 тысяч ливров; охране — 30 тысяч ливров; столько же королевским фабрикам и заводам, которые он посещал. Французским вельможам, сопровождавшим его в путешествии, он подарил свои портреты, осыпанные бриллиантами, стоимостью в 6000 ливров.

Но дело в том, что скупился или давал грошовые чаевые Петр Романов, а проявлял щедрость российский монарх.

Регент тоже заказал два портрета Петра кисти Риго и Наттье. На последнем красивый и величественный царь изображен в латах, с голубой Андреевской лентой, с пышным красным плюмажем на лежащем рядом шлеме.

«В конце июня он возвратился к себе на родину, доставив Франции редкое зрелище путешествующего ради своего образования императора. Однако большинство французов увидели в нем лишь внешнюю грубость и неотесанность как плод дурного воспитания и совсем не приметили законодателя, творца новой нации и великого человека», — писал Вольтер.

Из Парижа царь приехал в Голландию, в Спа, к ожидавшей его Екатерине. Там, в Валлонии, Петр хотел поправить здоровье, расшатавшееся от разрушительных последствий алкоголя и неумеренных занятий любовью.

На курорте он стал пить воду в тех же неимоверных количествах, в которых поглощал вино: до 20 стаканов зараз. Здесь его мог наблюдать каноник Ла Найе. Он описал времяпрепровождение царя во время обеда. Окруженный дюжиной сотрапезников, Петр сидел за столом в ночном колпаке. Когда в его миске не хватало бульона, он черпал у соседа. Почти все тарелки были перевернуты на скатерть, так же как бутылки с вином. Далее каноник приводит множество других подробностей, характерных для поведения пьяных, скверно воспитанных людей. Одна деталь его особенно поразила: поднявшись из-за стола, царь нашел жирные и ржавые щипцы для снятия нагара «и воспользовался ими для того, чтобы почистить свои ногти».

К этому периоду относится самый известный портрет Петра кисти голландца Карла Моора. На портрете в складе губ и особенно в выражении глаз, как будто болезненном, почти грустном, чувствуется усталость: думается, вот-вот человек попросит отдохнуть немного. Усы точно наклеенные. Нет следа юношеской самоуверенности, нет зрелого довольства своим делом.

Нелюбимый сын

Единственный выживший сын Петра от Евдокии Лопухиной, царевич Алексей в неполных десять лет был оторван от матери. Со своей обычной бесцеремонностью, даже бессердечностью царь передал мальчика на воспитание сестре и забыл о нем. Царевна не любила мать Алексея, и сын Евдокии не вызывал у нее нежных чувств. Она стремилась построить собственную жизнь — хотя бы в тех пределах, которые были поставлены Петром. Племяннику не было в ней места.

Мальчик, взлелеенный царицей как единственное дитя и как залог ее положения, залюбленный и заласканный, в одночасье был лишен всего тепла и нежности, которые его до тех пор окружали. Уже не младенец, он мог судить — и осуждать — царя. Наверное, именно это жестокое разлучение с матерью привело в конце концов к той страшной трагедии, которая разыгралась 18 лет спустя.

«После того, что случилось между царем Петром и царицей Евдокиею, сердце царевича Алексея неизбежно должно было склониться на сторону матери; и по мере того, как отец упорно держал несчастную мать в утеснении, в сердце сына укоренялись нелюбовь и отвращение к родителю. Так должно было произойти, так и случилось. Естественно, должно было возникнуть в нем и отвращение от того, что было поводом к поступку отца с его матерью или что близко способствовало гонению, которое терпела его мать. Петр отверг Евдокию оттого, что ему нравилась другая женщина, а эта другая понравилась ему по иноземным приемам; в Евдокии Петру казались противными ее русские ласки, русский склад этой женщины. Петр осудил невинную супругу на монастырскую нищету в то самое время, когда объявил гонение русскому платью и русской бороде, русским нравам и обычаям, и естественно сыну было возненавидеть иноземщину за свою мать и стало ему в противоположность с иноземщиной дорогим все московско-русское… Все, что страдало с его матерью, должно было возбуждать в нем сочувствие; разом с матерью терпел русский народ, разоряемый завоевательными предприятиями Петра», — писал Н. Костомаров.

Еще не все было потеряно: удели Петр какое-то внимание сыну, прояви немного доброты в это тяжелое для ребенка время, и он мог бы полюбить отца. К несчастью, маленький мальчик не занимал никакого места в интересах царя.

Но он был царским сыном и единственным продолжателем династии; некогда его рождение буквально окрылило царя, он увидел в ребенке свое продолжение. Алексея нельзя было не принимать в расчет. Многие ждали и надеялись на наступление нового царствования.

Среди множества интересных дел, реализации разнообразных порывов и желаний царь с трудом выделял время на заботу о наследнике. Алексей видел отца лишь в роли наставника, сурового и раздраженного. Ни одного ласкового слова; все одни упреки, угрозы, иногда побои.

Петр понимал, какую дурную услугу оказали ему любимая матушка и ее советники, практически лишив образования, необходимого для управления державой. Со своим пока единственным сыном он не хотел повторить подобную ошибку. Поэтому, едва развязавшись с Евдокией, он распорядился отдать сына в учение. Сначала царь планировал отправить ребенка в Дрезден, но не решился подвергнуть его опасностям войны — Карл XII взял столицу Саксонии.

Никакими божескими, человеческими законами, даже соображениями государственной необходимости (хотя последняя чаще всего выставляется как основная причина) нельзя было оправдать то ужасное, что впоследствии сотворил Петр с собственным сыном. Поэтому задним числом следовало представить царевича чудовищем, которого едва земля носит, приписать ему какую-то особенную, с детства присущую испорченность.

Естественно, и приглядывали за ним люди недостойные, и учили его исключительно бездари и алкоголики. Даже оставив в стороне вопрос о том, кто же приставил к ребенку таких неудачных учителей, полезно рассмотреть вопрос о них беспристрастно.

Русской грамоте царевича обучал Никифор Вяземский — «человек слабовольный, лишенных знаний и педагогических способностей», «человек ничтожный», как характеризует его советская историография. Вяземский принадлежал к хорошей фамилии, считался образованным человеком и хорошим ритором — это объективная, а не эмоциональная характеристика. Ну принадлежал он к знатному роду, никуда от этого не уйдешь. Происходил от Рюрика, от князей Смоленских; знаменитый Афанасий Вяземский был советником и любимцем Ивана Грозного, в их роду были дипломаты и сановники, известный Петр Вяземский — друг Пушкина. Даже то, что именно Никифору доверили начальное образование царского сына, которого еще не планировали убивать, свидетельствует в его пользу. Алексей на всю свою недолгую жизнь сохранит приязненное отношение к первому учителю.

Главным воспитателем царевича был определен Александр Данилович Меншиков. Тут комментарии излишни. Но в помощники воспитателю пригласили просвещенного иностранца барона Генриха Гюйссена, имевшего университетское образование. Два года царевич учился по плану, составленному Гюйссеном и утвержденному Петром, и довольно быстро овладел немецким языком, на котором говорил свободно, и отчасти французским. Как любой европейский дворянин, Алексей охотно занимался верховой ездой. Он обучался арифметике и геометрии, географии и картографии, фехтованию и танцам.

Советский историк Н. Павленко утверждает, что царевич лишь в восемнадцать лет одолел четыре арифметических действия и еще позже познакомился с основами фортификации. Прямо какой-то слабоумный — не мог одолеть арифметику, которую на бытовом уровне знали даже крестьяне; как такому доверить престол?

В действительности очевидно, что Гюйссен блестяще справлялся с возложенными на него обязанностями. Практичный Петр решил использовать его более рационально и привлек к осуществлению дипломатических миссий вне России. А учитель и ученик, по-видимому, привязались друг к другу: занятой дипломат находил время для переписки с одиноким ребенком (правда, наследником огромной страны).

В 1703 году Петр взял Алексея в военный поход, на штурм Ниеншанца. Четырнадцатилетний подросток должен был исполнять обязанности бомбардира. Опасность, лишения походной жизни и давление отца сделали эту экспедицию кошмаром для царевича. Царь остался недоволен отсутствием энтузиазма у парнишки — таким ли был он сам в его годы! С легким презрением он отправил сына доучиваться.

Заброшенному, никому не нужному подростку требовалось к кому-то прилепиться душой. Вполне естественно, что на эту роль более всего подходил его духовник протопоп Яков Игнатьев. Человек сильный и властный, он, кроме того, хорошо понимал движения души человеческой. Через него Алексей сблизился с другими представителями просвещенного духовенства. В древнем городе Москве, где он был забыт отцом, как ненужная вещь, царевич полюбил бесчисленные московские святыни, соборы и часовни, весь религиозный православный дух.

Вокруг него стали собираться единомышленники и сочувствующие. В круг общения царевича входили муж его кормилицы Василий Колычев, Александр Кикин, бывший денщик Петра, родные дядя царевича Абрам Лопухин и тетка Настасья Троекурова. Общался царевич и с представителями старой русской аристократии — Яковом Долгоруким и Дмитрием Голицыным, которые были уверены, что он станет «монархом милостивым и разумным».

Петр стремился сделать из сына «настоящего мужчину» — свое полное повторение. Не раз зазывал он его на «Всешутейский собор». Но молодой человек оставался чужд и петровским забавам, и его политическим устремлениям. У него, по словам Н. Костомарова, «должно было образоваться противное отцовским воинственным влечениям миролюбивое настроение. Алексей не любил ни войны, ни военщины, не пленялся завоеваниями и приобретениями: его идеал был мир и покой. Одним словом, все, что особенно любил отец, должно было сделаться особенно противным сыну, и все, что ненавидел отец, тянуло к себе сыновнее сердце».

Напрасно Петр пытался приохотить его к разгулу — сам не чуждый порокам своего времени, царевич считал унизительным разделять их с постоянным отцовским окружением.

Алексей тайком ездил в Суздаль повидаться с матерью. Узнав об этом, Петр избил его до синяков. Но царю не было известно, что царевич переписывался с родительницею, в чем ему помогала сестра государя Марья Алексеевна.

Каким же унижением царицы Евдокии и глумлением над Церковью и ее обрядами явился для царевича приказ Петра выступить в роли крестного отца при переходе в Православие его сожительницы Марты! Каких душевных мук стоила ему эта прихоть Петра! Царевич превозмог себя и сумел сохранить добрые отношения со своей «духовной дочерью».

В попытках приохотить сына к государственным делам Петр в 1708 году, когда тому исполнилось восемнадцать лет, назначил его губернатором Москвы. В его обязанности входил надзор за состоянием укреплений Кремля, набор рекрутов, снабжение их продовольствием, сбор налогов у населения. Деятельность царевича была отражена в полусотне писем, отправленных им отцу из Москвы, готовящейся к возможной осаде. В следующем году Алексей собирал хлеб и войска в Смоленске, привел к отцу в Сумы новые полки. Но все эти занятия «не его», он делал это через силу, не то что, например, Меншиков, который в таких заботах резвился, как рыба в воде. Петр, несмотря на свою толстокожесть, ощущал внутреннее сопротивление Алексея.

Однако тот справился со своими обязанностями достаточно хорошо, хотя Петр и упрекал его за низкое качество рекрутов. Непонятно, что заставило Петра отослать Алексея в 1709 году обучаться в Дрезден — не желание же сделать Алексею приятное. «Я вам приказываю, — сухо писал царь сыну, — во время вашего пребывания там вести себя достойно и серьезно заняться вашим образованием, главным образом, иностранными языками… Посвятите также ваше время геометрии и фортификационной науке, а также политическим делам… И на том, с Богом».

Это не письмо любящего отца, но из него явствует, что царь не планирует избавляться от сына, напротив, делает на него ставку в будущем. Но Петр ощущает, насколько они с сыном разные.

По мнению Соловьева, «царевич, не будучи похож на отца, был очень похож на деда — царя Алексея Михайловича. Царевич был умен: в этом мы можем положиться на свидетеля самого верного и беспристрастного, на самого Петра, который писал сыну: «Бог разума тебя не лишил». Царевич Алексей был охотник приобретать познания, если это не стоило большого труда, был охотник читать и пользоваться прочитанным; сознавал необходимость образования, необходимость для русского человека знать иностранные языки. Вообще, говоря о борьбе старого с новым в описываемое время, о людях, враждебных Петру и его делам, и включая в это число собственного сына его, должно соблюдать большую осторожность, иначе надобно будет поплатиться противоречием… Мы видели, что в России прежде Петра сознана была необходимость образования и преобразования, прежде Петра началась сильная борьба между старым и новым. До Петра были люди, которые обратились за наукою к западным соседям, учились и учили детей своих иностранным языкам, выписывали учителей из-за польской границы. Но мы видели, что это направление, обнаружившееся наверху русского общества при царе Алексее Михайловиче, царе Федоре Алексеевиче и правительнице Софье Алексеевне, явилось недостаточным для Петра; с помощью этих людей нельзя было сделать Россию одною из главных держав Европы, победить шведа, добиться моря, создать войско и флот, вскрыть естественные богатства России, развить промышленность и торговлю; для этого нужны были другие люди, другие средства, для этого нужна была не одна школьная и кабинетная работа, для этого нужна была страшная, напряженная деятельность, незнание покоя; для этого Петр сам идет в плотники, шкипера и солдаты, для этого призывает всех русских людей забыть на время выгоды, удобства, покой и дружными усилиями вытянуть родную землю на новую необходимую дорогу. Многим этот призыв показался тяжек. К недовольным принадлежали не одни низшие рабочие классы, которые без ясного сознания цели вдруг увидали на себе тяжкие подати и повинности; к недовольным принадлежали люди образованные, которые сами учились и учили детей своих, которые были охотники побеседовать с знающим человеком, с духовным лицом, а побеседовав, попить и понапоить ученого собеседника, которые были охотники и книжку читать ученую или забавную, хотя бы даже на польском или латинском языке, употребить иждивение на собрание библиотеки, были не прочь поехать и за границу, полечиться на водах и посмотреть заморские диковины, накупить разных хороших вещей для украшения своих домов; одним словом, они были никак не прочь от сближения с Западною Европою, от пользования плодами ее цивилизации, но надобно было сохранять при этом приличное сану достоинство и спокойствие; зачем эта суетня и беготня, незнание покоя, покинутие старой столицы, старых удобных домов и поселение на краю света, в самом непригожем месте? Зачем эти наборы честных людей, отецких детей в неприличные их роду службы и работы? Зачем эта долголетняя война, от которой все пришли в конечное разорение?..

Царевич Алексей Петрович по природе своей был именно представителем этих образованных русских людей, которым деятельность Петра так же не нравилась, как и раскольникам, но которые относительно нравственности побуждений своих уступали жителям Выгорецкого скита и Керженских лесов. Царевич Алексей Петрович был умен и любознателен, как был умен и любознателен дед его — царь Алексей Михайлович или дядя — царь Федор Алексеевич; но, подобно им, он был тяжел на подъем, не способен к напряженной деятельности, к движению без устали, которыми отличался отец его; он был ленив физически и потому домосед, любивший узнавать любопытные вещи из книги, из разговора только; оттого ему так нравились русские образованные люди второй половины XVII века, оттого и он им так нравился… Сын по природе своей жаждал покоя и ненавидел все то, что требовало движения, выхода из привычного положения и окружения; отец, которому по природе его были более всего противны домоседство и лежебокость, во имя настоящего и будущего России требовал от сына внимания к тем средствам, которые могли обеспечить России приобретенное ею могущество, а для этого нужна была практическая деятельность, движение постоянное, необходимое по значению русского царя, по форме русского правления. Вследствие этих требований, с одной стороны, и естественного неодолимого отвращения к выполнению их — с другой, и возникали изначала печальные отношения между отцом и сыном, отношения между мучителем и жертвою, ибо нет более сильного мучительства, как требование переменить свою природу, а этого именно и требовал Петр от сына».

По возвращении из Европы царь поинтересовался, не забыл ли царевич, чему учился, и тут же велел принести чертежи. Испугавшись, что отец заставит что-нибудь начертить в своем присутствии, царевич «умыслил испортить себе правую руку» выстрелом в ладонь. Выстрела не получилось, он только обжег руку, но был избавлен от экзамена. Петр стал презирать его еще сильнее.

Сын или внук?

14 октября 1711 года состоялась подготовленная Петром женитьба Алексея на Шарлотте Христине-Софии Брауншвейг-Вольфенбюттельской, сестра которой была замужем за австрийским императором. Перед этим Петр рассчитывал женить царевича на Марии-Жозефе, старшей дочери императора Иосифа I, на что австрийский двор не пошел. Эти матримониальные планы свидетельствуют о намерении царя продолжить свой род через сына, через его потомство. Брак наследника российского престола с Шарлоттой значительно усиливал позиции России в Европе, а в дальнейшем мог привести к сближению с Австрией.

Происходившая из старинного германского рода Вельфов, Шарлотта была высока, по русским меркам худа, кожу на лице несколько портили оспинки. Но при всем том она была прелестна со своими очаровательными темными глазами и манерами, полными грации и изящества. Юный герцог Курляндский Фридрих-Вильгельм был в нее нежно влюблен, но политические резоны не позволили им соединиться.

По одной исторической версии, Алексею невеста не понравилась. Он якобы просил отца избавить его от этого брака, потом умолял предоставить право выбора между несколькими претендентками. Сам царь выбрал себе спутницу жизни не из политических выгод, а по собственному расположению. Почему Алексей не может жениться по любви? Но Петр неумолим. Свадьба состоялась в Торгау, во дворце польской королевы, крестной матери невесты, в присутствии царя.

Согласно другой версии, царевич сам нашел себе жену по вкусу и сильно рассердился на Меншикова, неодобрительно отозвавшегося о ее внешности. Этот брак, возможно, мог стать счастливым или хотя бы терпимым. Но Петр, чуждый сантиментов, пошутив насчет первой брачной ночи в своей обычной манере, отправил сына «служить» далеко от молодой жены. Почти два года Алексей провел практически в дороге, выполняя поручения отца: заготавливая продовольствие, отвозя секретные депеши Меншикову, курируя судостроительство на Ладожском озере. При этом никто не позаботился как-то обеспечить молодую женщину, и она в прямом смысле голодала. В отчаянии она писала родителям, что вышла замуж за человека, никогда ее не любившего. Но стоило состояться короткой встрече с мужем, она уже на седьмом небе и уверена, что «он ее любит страстно». Однако в 1713 году она вынуждена вернуться в родительский дом, чтобы не умереть с голоду. Только тогда Петр спохватился и вернул Шарлотту в лоно семьи.

Царевич в это время поправлял здоровье в Карлсбаде.

Алексея менее всего следует рассматривать как бедную овечку. Он был сын своего времени: настолько пристрастился к спиртному, что стал пить много и систематически. Крайняя набожность в византийском духе уживалась с развращенностью нравов. Он завел себе любовницу Ефросинью, крепостную девку своего наставника Никифора Вяземского; на бедную Шарлотту не раз поднимал руку. Но подобным образом себя вели и многие благородные европейские принцы…

У Шарлотты и Алексея часто бывали и добрые минуты. Принцесса была воспитана в хороших правилах. Она старалась угодить мужу, вызвать его расположение. «Я люблю его неистово», — утверждала она.

Представляется, что единственной точкой напряжения между молодыми было вероисповедание. Еще до свадьбы на вопрос о его отношении к протестантской вере жены он «отвечал с доверчивой улыбкой: «Я ее теперь не принуждаю к нашей православной вере; но когда мы приедем с нею в Москву, и она увидит нашу святую соборную и апостольскую церковь… и всякое церковное благолепие и благочиние, — тогда, думаю, и сама без принуждения возжелает воссоединиться с православной Христовой церковью»». Может быть, так и случилось бы, будь Шарлотте отпущено больше времени.

В Петербурге она попала в своеобразную придворную атмосферу, созданную Петром и его женой-простолюдинкой. Шарлотта была в ужасе. Особенно пугала ее Екатерина. «Она хуже всех», — писала принцесса о царице. Что еще она могла чувствовать, если бывшая служанка, стремясь не допустить наследования престола потомством Алексея, распускала слухи о его сомнительном отцовстве.

В 1714 году Шарлотта родила дочь, названную Натальей, а 12 октября 1715 года — сына Петра и, не оправившись после родов, умерла 22 октября.

Во время первой беременности Шарлотты Петр делал все, чтобы, с одной стороны, не допустить подмены младенца (например, мертвого — живым, девочки — мальчиком), с другой — уберечь невестку от недоброжелателей.

Перед разрешением кронпринцессы от бремени он приставил к ней двух доверенных женщин, госпожу Брюс и князь-игуменью Ржевскую.

«Я не хотел бы вас трудить, — написал он невестке с корабля из-под Ревеля, — но отлучение ради супруга вашего, моего сына, принуждает меня к тому, дабы предварить лаятельство необузданных языков, которые обыкли истину превращать в ложь… дабы о том некоторый аншальт учинить, о чем вам донесет г. канцлер, граф Головкин, по которому извольте неотменно учинить, дабы тем всем, ложь любящим, уста заграждены были».

«По указу вашему, у ее величества у кронпринцессы, я и Брюсова жена живем и ни на час не отступаем», — отчитывалась Ржевская.

Кроткая принцесса все поняла правильно. Она отвечала царю, что ей и в ум не приходили мысли о подлоге, была удивлена и огорчена, но желанию свекра перечить не посмела.

Но первым ее ребенком была девочка.

Во время второй беременности Шарлотты царица уже не скрывала своей ненависти к невестке — ведь сама она тоже ожидала ребенка. Бедная принцесса могла только жаловаться родителям: «Моя свекровь ко мне такова, как я всегда ее себе представляла и даже хуже». По требованию двора она вынуждена была отослать присланную родителями немецкую акушерку.

Наверное, рождение внука стало бы одним из самых радостных событий в царской семье, если бы Екатерина Алексеевна через 17 дней не родила царю долгожданного сына, названного Петром, Пиотрушкой. Сбылась заветная мечта царя. Теперь был наследник, которому можно оставить государство. Поэтому вместо радости по поводу рождения внука «замечали при царском дворе зависть за то, что кронпринцесса родила принца, и знали, что царица тайно старалась ее преследовать, вследствие чего она была постоянно огорчена… Деньги, назначенные на ее содержание, выдавались очень скупо и с затруднениями… Смерти принцессы много способствовали разнородные огорчения, которые она испытывала», — комментировал Плейер.

Действительно, Екатерина воспринимала рождение детей царевича Алексея как прямую угрозу ее собственным и вела войну на уничтожение пасынка.

Первой жертвой пала Шарлотта. «Бедное, слабое, грациозное создание, на которое жалко было смотреть, как оно запуталось, как птица в западне, охваченное мрачной подготовлявшейся драмой, неспособное даже понять, что случилось», — писал К. Валишевский о несчастной Шарлотте[27].

Теперь следовало разобраться с Алексеем.

Царь не привык откладывать дело в долгий ящик. В день похорон Шарлотты (28 октября 1715 года), когда Алексей дважды терял сознание, Петр прислал ему письмо с требованием «нелицемерно исправиться… Ежели же ни, то известен будь, что я весьма тебя наследства лишу, яко уд гангрезный, и не мни себе, что один ты у меня сын и что я сие только в устрастку пишу: воистину исполню…». Действительно, на следующий день Екатерина разродилась сыном — многочисленные приметы уже давно указывали, что она носит мальчика.

31 октября 1715 года царевич отказался от всяких притязаний на престол и попросил отпустить его в монастырь. Казалось бы, именно к этому Петр и стремился: нелюбимого сына под клобук, Пиотрушку на престол.

Однако не только сторонники Алексея понимали, что «клобук не гвоздями к голове прибит». Еще яснее это видели «птенцы гнезда Петрова» во главе с Меншиковым и особенно царица Екатерина Алексеевна. Поэтому Петр отклонил просьбу старшего сына, запретив принимать монашеский чин. Пусть даже царевич примет постриг, «возмогут тебя склонить и принудить (предъявить права на престол) большие бороды». Некоторые историки полагают, что ненаглядная царевичева Ефросинья была подкуплена Светлейшим, научена влюбить в себя Алексея и отвлечь его от спасительного пострижения.

Царя не устраивало также официальное отречение царевича от престола с проживанием его в деревне в качестве частного лица.

Удаление царевича в деревню, посчитал Петр, — вещь «неподобающая и коварная». Все-таки лучше монастырь.

Соратники Петра были настроены решить вопрос радикально.

Но царь никак не мог окончательно определить судьбу сына. И останавливали его не родительские чувства и соображения морали, а двое маленьких детей, находящихся в забросе, но самим своим существованием олицетворяющие династический принцип наследования престола по старшей мужской линии.

Отправляясь за границу, Петр рассчитывал потянуть время и приказал Алексею «подумать». Но уже в конце августа 1716 года потребовал от сына окончательного решения: или немедленно включиться в государственную и военную работу, или, если все-таки решил удалиться от мира, «отпиши куды и в которое время и день, дабы я покой имел в своей совести, чего от тебя ожидать могу».

Между тем в Тверском монастыре, где собирался затвориться Алексей, заранее была приготовлена келья, которой «был вполне придан вид тюрьмы». По-видимому, друзьям царевича стали известны эти проявления отеческой заботы, и они единодушно советовали ему укрыться за границей.

Алексей сообщил Меншикову, что присоединится к отцу в Копенгагене, получил от него тысячу червонцев, добился разрешение взять с собой в поход Ефросинью и двинулся по направлению к Риге.

Так царевичем был сделан первый шаг на пути к страшной смерти в застенках Петропавловской крепости.

Но его гибель была предопределена раньше, в тот день 29 октября 1715 года, когда Екатерина родила сына Петра Петровича.

Алексей не думал ехать к отцу. Он планировал направиться в Вену, чтобы отдаться под покровительство императора. Его идейный вдохновитель Кикин уехал туда три месяца назад, чтобы разведать обстановку, и присылал утешительные известия: император Карл VI не выдаст своего шурина и обещает выплачивать ему содержание по 3000 флоринов ежемесячно. Габсбурги с тысячелетней историей своего рода свято чтили право первородного наследования — император предоставлял приют будущему правителю России.

С Ефросиньей и небольшой свитой доверенных лиц, инкогнито, сначала под именем московского подполковника Коханского, потом — польского кавалера Кременецкого, не жалея сменных лошадей, царевич мчался подальше от страшного родителя, к свободе.

В Либаве Алексей встретил тетку царевну Марию Алексеевну и посвятил ее в свои планы. Царевна была нерасположена к Петру из-за расправы с сестрами и второй позорной женитьбы, но запугана представлением о его всемогуществе. «Тебя везде разыщут!», — в отчаянии предрекала она. На слабые возражения Алексея, что ярость Петра, возможно, сдержит Екатерина, царевна отвечала, что у царицы нет никаких причин желать ему добра.

Царевич и сам прекрасно понимал первопричину притеснений со стороны отца. «Отец ко мне был добр, но с тех пор, как пошли у жены моей дети, все сделалось хуже, особенно когда явилась царица и сама родила сына. Она и Меншиков постоянно вооружали против меня отца; оба они исполнены злости, не знают ни Бога, ни совести, — рассказывал он в Вене, — хотят меня погубить, меня и бедных детей моих хотят лишить престола».

Петр, как только узнал о бегстве царевича, дал своему эмиссару Аврааму Веселовскому, находящемуся в Австрии, поручение тайно выведать «сына нашего пребывание». В течение двух месяцев Веселовский тщетно разыскивал следы беглого царевича; наконец, ему удалось узнать, что тот находится в тирольском замке Эренберг.

Царь тут же направил письмо Карлу VI с требованием отправить сына в Россию, «чтобы можно было наказать его по-отечески для его же блага».

Не моргнув глазом, император ответил, что ему неизвестно о пребывании кронпринца Алексея на территории его империи.

Петр не привык уступать. Он направил в Австрию своего бывшего денщика Румянцева, которого вскоре увидели вблизи крепости. Пошли слухи, что царевича собираются отбить силой. Карл, обеспокоенный бесцеремонным самоуправством русских на его землях, решил перевести царевича в Неаполь, недавно ставший по Утрехтскому договору собственностью императорского дома.

Перед отъездом Алексею было предписано рассчитать всех своих слуг из-за их беспрерывного пьянства. Однако он настоял на сохранении при нем Ефросиньи как любовницы, необходимой для здоровья. В Неаполе Ефросинья сыграла решающую и неприглядную роль в судьбе царевича.

До крайности раздраженный сопротивлением Карла, Петр направил в Вену опытного дипломата Петра Толстого, которому было велено заявить императору, что царю все известно, и разрешено исподволь пригрозить «цезарцам» вторжением. Имея в своем распоряжении армию, находившуюся в Польше, Россия казалась вполне способной осуществить угрозы, сквозившие в высокомерных речах ее агентов.

Надо признать, что Карл VI искренне старался спасти царевича. Он обратился к английскому королю Георгу, надеясь найти в нем сочувствие к преследуемому принцу. Пока же он разрешил русским дипломатам свидание с Алексеем.

Толстой привез царевичу письмо Петра, в котором тот горько сетовал на неблагодарность сына, но в то же время обещал ему свою милость, если он добровольно вернется в Россию. В противном случае он объявит войну императору и захватит сына как военнопленного. Алексей ответил решительным отказом. Он верил, что австрийский двор не отступится от своего покровительства, даже в случае начала военных действий.

Хитроумный Толстой превзошел себя. Он настаивал, грозил, уговаривал, показывал фальшивые письма о якобы готовящемся ударе русской армии на имперские земли. Алексей оставался непоколебимым.

Толстой решил прибегнуть к самому действенному средству, исключительно хорошо зарекомендовавшему себя в России: подкупу. Австрийские должностные лица оказались весьма восприимчивыми к «доводам» русского дипломата и «по секрету» намекнули царевичу, что император больше не склонен оказывать ему поддержку. Алексей в отчаянии решил бежать в Рим и отдаться под покровительство папы римского, но от этой затеи его отговорила Ефросинья. Большинство историков полагают, что девица тоже была подкуплена Толстым обещанием вольной, крупной суммы денег и благодарности царя. Она склоняла царевича возвратиться в Россию и просить у отца прощения.

Он ставил только два условия своего послушания: спокойная жизнь в своих поместьях и брак с Ефросиньей. Царь через Толстого обещал все, что угодно.

Ловушка сработала. Не мешкая, Алексея усадили в карету, и начался его стодневный путь к гибели.

Петр вовсе не собирался упускать такой замечательный шанс избавить от соперника своего Пиотрушку. Несмотря на данное Алексею слово простить его, он только и делал, что пытался обвинить сына в государственной измене и злоумышлении на собственную жизнь. Оба этих обвинения влекли за собою смертную казнь. Но не таков был Петр, чтобы удовлетвориться судом скорым, хоть и неправедным. Ему требовалось выискать и уничтожить крамолу, существование которой он всегда подозревал и которую панически боялся. Царь требовал от сына выдать всех своих единомышленников. Поскольку заговора не было, царевичу пришлось просто пересказывать о своем времяпрепровождении и разговорах. Все близкие и даже дальние знакомые царевича попали в сферу розыска.

А кто же был ближе к царевичу, чем собственная мать?

Расправа с Евдокией

Бегство царевича Алексея натолкнуло Петра на мысль, что существует разветвленный заговор, в котором участвует мать беглеца, бывшая жена царя, ныне монахиня суздальского монастыря Елена. Теперь он хотел окончательно сокрушить мать нелюбимого сына.

9 февраля 1718 года Петр отправил в Суздаль капитан-поручика Преображенского полка Григория Скорнякова-Писарева, известного своим сыскным азартом и преданностью царю. «Ехать тебе в Суздаль и там в кельях жены моей и ее фаворитов осмотреть письма, и ежели найдутся подозрительные, по тем письмам, у кого их вынут, взять за арест и привесть с собою, купно с письмами, оставя караул у ворот».

В Суздале же действительно наблюдался некоторый непорядок.

Архимандрит Суздальский Досифей был в числе тех, кто осуждал насильственное пострижение царицы. Жалея ее и стыдясь за царя, он закрывал глаза на передачу ей помощи от сочувствующих. Владыка не препятствовал организации в Суздале двора Евдокии — туда постепенно стекались все преданные ей люди. Царице нечем было привязать приближенных, она сама перебивалась доброхотными даяниями. Значит, она привлекала чем-то другим: не столько мирским и суетным, сколько внутренней силой и уверенностью в своей правоте. Нельзя списывать со счетов и мстительность Петра — приближенные опальной супруги вряд ли могли рассчитывать на процветание при его беспутном дворе.

Скорее, им грозило первыми стать жертвами жестоких шуток царя и его буйных любимцев.

Первое время, пока еще была не в себе, Евдокия провела в монашеском одеянии. Но жизнь идет; царица много передумала и решила: она не принимала постриг, все было сделано против ее воли. Значит, она не монахиня, а мирянка. Евдокия скинула клобук и рясу, ходила в мирском, красивом и богатом платье.

Досифей сумел разглядеть в этой женщине достоинство, уверенность в своей правоте и поделился с окружением предвидением: Евдокии еще предстоит занять престол. За Досифеем признавали дар пророчества, его слова передавали из уст в уста, они обсуждались, толковались. Пока Петр сокрушал ненавистную старину, вокруг Евдокии сплачивались ее приверженцы.

Напрасно царь так быстро скинул со счетов немилую жену: она могла стать его серьезным противником.

Могла, но не стала.

Царица жила уже в отдельном домике, принимала у себя суздальского архиерея и воеводу, развлекалась старинным рукодельем всех русских цариц — вышиванием жемчугом, ела что хотела. Сводная сестра Петра, царевна Марья Алексеевна, сообщала о здоровье и успехах в науках царевича Алексея. Жизнь бывшей царицы была даже приятная, спокойная, со сложившимися привычками и устоявшимся кругом близких людей. И как-то духовник Евдокии Федор Пустынный привел к ней старинного ее знакомца — офицера-преображенца Степана Глебова. Тот приехал в Суздаль набирать рекрутов и решил засвидетельствовать почтение бывшей Параше Лопухиной. Когда-то они жили соседями на Солянке в Москве, близ Ивановского монастыря. Служили вместе и дружили их родственники — Лопухины и Глебовы.

Он знал о ее горькой доле и был в числе тех, кто осуждал царя за неправое дело. Сам он уже шестнадцать лет был женат, детей не было — жена тяжело болела. Но Степан не помышлял покинуть ее — кого Господь соединил…

Евдокии и Степану было по сорок семь лет.

И что-то вспыхнуло в царице: до того она жила только воспоминаниями о прошлом и надеждами на будущее, а тут перед ней явилось настоящее. Она ведь была еще не старой женщиной, по-настоящему не изведавшей любви. Судьба отдала ее странному, чудному и недоброму мальчишке, который не захотел и не смог оценить полученное сокровище. А сейчас перед ней тот, кто и был ей предназначен, не сделай тогда Наталья Нарышкина свой роковой выбор. Человек богобоязненный, добрый, степенный, понятный — дождалась!

И тот огонь, что загорелся в царице, зажег на короткое время ответное неяркое пламя в Глебове.

Он задержался в Суздале. Она мерзла в своем домике — он прислал ей меха: две песцовые шкурки, две шкурки соболей и дорогой подарок, отрез парчовой ткани. Снова и снова Глебов заезжал в монастырь. Подолгу задерживался у Евдокии.

«Удивительное дело — об этом знали все монахини. Знали — и не судили, не доносили, молчали мертво. Очень жалели Евдокию? Или боялись грозы, которая неминуемо обрушится на обитель, если вскроются те дела, которые в ней творились? Или рассчитывали на милости, которыми пожалует их Евдокия, когда вновь окажется на престоле? Наверное, и то, и другое, и третье сыграло тут свою роль», — пишет Е. Арсеньева.

Шло время. Степан Глебов стал частым гостем в Суздале. Поначалу ему льстила любовь царицы, поднимала в собственных глазах. Потом ее страстность стала утомлять. Она еще мечтала о будущем, надеялась, что он переберется в Суздаль, будут они навсегда вместе, а он уже остыл.

Евдокия чувствовала, что любимый ускользает, и молила его: «Ах, друг мой! Что ты меня покинул? За что ты на меня прогневался? Что чем я тебе досадила? Кто мя, бедную, обиде? Кто мое сокровище украде? Кто свет от очию моею отъиме? Кому ты меня покидаешь? Кому ты меня вручаешь? Как надо мною не умилился? Что, друг мой, назад не поворотишься? Кто меня, бедную, с тобою разлучил?.. Ох, свет мой, как мне быть без тебя? Как на свете жить? Как ты меня сокрушил!.. Ради Господа Бога, не покинь ты меня, сюды добивайся. Ей! Сокрушаюся по тебе!»

Глебов уж был не рад, что сошелся с царицей. То, что должно было некоторое время украшать жизнь, доставлять приятность, стало тягостным и обременительным. Он старался избегать встреч с любовницей, а она преследовала его письмами.

«Где твой разум, тут и мой; где твое слово, тут и мое; где твое слово, тут моя и голова: вся всегда в воле твоей!»

Ну как объяснить обезумевшей женщине, что она не нужна, скучна, утомительна, когда она посылает такие письма:

«Чему-то петь, быть, горесть моя, ныне? Кабы я была в радости, так бы меня и дале сыскали; а то ныне горесть моя! Забыл скоро меня! Не умилостивили тебя здесь мы ничем. Мало, знать, лице твое, и руки твоя, и все члены твои, и суставы рук и ног твоих, мало слезами моими мы не умели угодное сотворить…»

«Не забудь мою любовь к тебе, а я уже только с печали дух во мне есть. Рада бы была я смерти, да негде ее взять. Пожалуйте, помолитеся, чтобы Бог мой век утратил. Ей! рада тому!..»

«Свет мой, батюшка мой, душа моя, радость моя! Знать, уж злопроклятый час приходит, что мне с тобою расставаться! Лучше бы мне душа моя с телом рассталась! Ох, свет мой! Как мне на свете быть без тебя, как живой быть? Уже мое проклятое сердце да много послышало нечто тошно, давно мне все плакало. Аж мне с тобою, знать, будет расставаться. Ей, ей, сокрушаюся! И так Бог весть, каков ты мне мил. Уже мне нет тебя милее, ей-богу! Ох, любезный друг мой! За что ты мне таков мил? Уже мне ни жизнь моя на свете! За что ты на меня, душа моя, был гневен? Что ты ко мне не писал?

Носи, сердце мое, мой перстень, меня любя; а я такой же себе сделала; то-то у тебя я его брала… Для чего, батька мой, не ходишь ко мне? Что тебе сделалось? Кто тебе на меня что намутил? Что ты не ходишь? Не дал мне на свою персону насмотреться! То ли твоя любовь ко мне? Что ты ко мне не ходишь? Уже, свет мой, не к тому тебе будет и придти, или тебе даром, друг мой, я. Знать, что тебе даром, а я же тебя до смерти не покину; никогда ты из разума не выйдешь. Ты, мой друг, меня не забудешь ли, а я тебя ни на час не забуду. Как мне будет с тобою расстаться? Ох, коли ты едешь, коли меня, батюшка мой, ты покинешь! Ох, друг мой! Ох, свет мой, любонка моя! Пожалуй, сударь мой, изволь ты ко мне приехать завтра к обедне переговорить, кое-какое дело нужное. Ох, свет мой! Любезный мой друг, лапушка моя; скажи, пожалуй, отпиши, не дай мне с печали умереть… Послала к тебе галздук, носи, душа моя! Ничего ты моего не носишь, что тебе ни дам я. Знать, я тебе не мила! То-то ты моего не носишь. То ли твоя любовь ко мне? Ох, свет мой; ох, душа моя; ох, сердце мое надселося по тебе! Как мне будет твою любовь забыть, будет как, не знаю я; как жить мне, без тебя быть, душа моя! Ей, тошно, свет мой!»

«Послала я, Степашенька, два мыла, что был бы бел ты…»

«Радость моя! Есть мне про сына отрада малая, что ты меня не покидаешь? Кому меня вручаешь? Ох, друг мой! Ох, свет мой! Чем я тебя прогневала, чем я тебе досадила? Ох, лучше бы умерла, лучше бы ты меня своими руками схоронил! Что я тебе злобствовала, как ты меня покинул? Ей, сокрушу сама себя. Не покинь же ты меня, ради Христа, ради Бога! Прости, прости, душа моя, прости, друг мой! Целую я тебя во все члены твои. Добейся, ты, сердце мое, опять сюды, не дай мне умереть… Пришли, сердце мое, Стешенька, друг мой, пришли мне свой камзол, кой ты любишь; для чего ты меня покинул? Пришли мне свой кусочек, закуся… Не забудь ты меня, не люби иную. Чем я тебя так прогневала, что меня оставил такую сирую, бедную, несчастную?»

Вся ее жизнь сосредоточилась в Глебове. Несчастная женщина, целиком отдавшаяся своей единственной любви, тосковала по охладевшему любовнику. Евдокия не ведала, что над ее головой собирается страшная гроза. В Москве и в Петербурге происходили события, которые грозили разрушить весь хрупкий уклад с таким трудом построенной ею жизни.

При сыске над царевичем открылись многие тайны, касавшиеся частной жизни Евдокии.

Скорняков-Писарев внезапно нагрянул в келью Евдокии-Елены. Он застал ее не в монашеской рясе и плате, а в телогрее и повойнике, что было несомненным нарушением монашеского устава. Кроме того, в сундуках отставленной царицы он отыскал два письма от царевича Алексея. Но никакого криминала в них не оказалось: просто излияния чувств разлученных, мечтающих о встрече матери и сына. Тем не менее факт «преступного сношения» был налицо.

В результате дальнейших поисков удалось обнаружить записку, в которой Лопухину именовали «благочестивейшей великой государыней, царицей и великой княгиней Евдокией Федоровной» и желали ей и царевичу Алексею «благоденственное пребывание и мирное житие, здравие же и спасение и во всем благое поспешение ныне и впредь будущие многие и несчетные лета, во благополучном пребывании многая лета здравствовать». При желании «большое величание» можно было толковать как прямое неповиновение монаршей воле и заговор против государя.

Такое желание имелось.

К 14 февраля Скорняков-Писарев наскреб достаточно доказательств заговора, свившего гнездо под крышей монастыря, и послал гонца известить об этом царя. Царь среагировал немедленно: «Бывшую жену и кто при ней, также и кто ее фавориты, привези сюда, а перво разыщи, для чего она не пострижена, что тому причина, и какой был указ в монастырь о ней, и кто в то время был, и кто о сем ведает, всех забери и привези с собою». Скорняков-Писарев арестовал Евдокию и многих других монахинь, а также нескольких священников и монахов мужской обители. Их всех доставили в Преображенский приказ в Москву, и уже 16 февраля начался строгий розыск.

Первым — и очень суровым в те времена — обвинением было то, что Евдокия сняла монашеское платье и жила в монастыре не по уставу, мирянкой. Отпираться было невозможно, ведь Скорняков-Писарев видел это собственными глазами. В вину ей ставили и двор, собравшийся вокруг нее, и трапезы отнюдь не монастырские, и прием гостей — воевод да родственников, и светскую запретную переписку…

Евдокия знала, что это еще не самое страшное. Главное обвинение будет предъявлено, как только плети развяжут языки ее боязливым подругам. Действительно, скоро были получены показания о том, что «к ней-де, царице-старице Елене, езживал по вечерам Степан Глебов; многажды к себе пускала днем и по вечерам Степана Глебова».

Итак, имя Глебова было названо. Его немедля арестовали, учинили обыск и обнаружили девять писем царицы.

Петр свирепел, читая письма Евдокии. Он не узнавал эту женщину. Ему она никогда так не писала. Как разительно не похожа эта страстная до безрассудства своевольница на ту унылую и скучную боярскую дочь, посылавшую ему пресные детские писульки. Другой мужчина — ничтожество по сравнению с царем — смог разбудить эту холодноватую натуру, а ему, законному мужу и государю, она не далась, не открылась.

Но одно дело — царская обида, а другое — отсутствие состава преступления. Ни слова о Петре (что само по себе оскорбление), никакого недовольства его правлением, тем более никаких тайных умыслов против царя. Даже о своих обидах она не проронила ни слова. Ничего, что вызывало бы подозрения в заговоре, в государственной измене.

Глебова вздернули на дыбу. Корчась в невыносимых муках, он признал, что была у него любовь с царицей. Такие слова еще больше взбесили Петра. Не любовь, а блуд; не с царицей, а с инокиней) Глебов вынес 25 кнутов — не каждый мог такое вынести, — но признал лишь прелюбодеяние с монахиней Еленой. А Петр хотел добиться от Глебова признания, что он осуждал поведение царя, вторично женившегося при живой супруге, и пытался поднять бунт.

К истерзанному телу капитана прикладывали угли и раскаленные клещи. Задыхаясь от боли и запаха собственной сжигаемой плоти, Глебов не изменил показания. Допрос длился трое суток, его прекращали лишь на время беспамятства пытаемого.

Евдокию заставляли присутствовать при пытках. Она и сама не раз теряла сознание.

Сейчас некоторые историки, наверное, тронутые этой печальной историей, пытаются приписать Глебову необычайные стойкость и благородство. Он якобы так и не признался в любви с царицей, чтобы сохранить ее честь. Конечно же, это не так. Из писем Евдокии с очевидностью следовало, что грех был; об этом же говорили свидетели; да она и не скрывала своего прегрешения.

«Я с ним блудно жила в то время, как он был у рекрутского набору; и в том я виновата», — твердо признавала она. Так что все попытки «обелить» царицу несостоятельны, и утверждения, что она лишь пила с Глебовым чай, весьма наивны.

Получается, что на все пытки Глебова царь обрек исключительно из любви к искусству.

На исходе третьих суток капитана вынесли из пыточной и бросили в подвал, пол которого был утыкан шипами. На его теле не осталось живого места, но он стоял на своем. Его снова отвели на правеж, и он опять и опять повторял одно и то же.

Видно было, что этот необычайно сильный, крепкий человек доживает последние часы. Царь приказал сохранить ему жизнь и даже подлечить, чтобы тот смог принять уготованную ему участь.

14 марта Степану Глебову сообщили, что волею государевой ему велено «учинить жестокую смертную казнь». Он ждал смерти как избавления, но не подозревал, какую муку измыслил для него Петр.

При казни Глебова и его пособников присутствовал австрийский посланник Отто Плейер, он описал своему императору Карлу VI подробности страшного действа:

«Привезли осужденного на Красную площадь в три часа дня 15 марта. Стоял страшный мороз, все было покрыто инеем, дыхание замерзало в гортани. Появился царь. Он намеревался наблюдать длительную и мучительную казнь до конца, а потому приехал в теплой карете, которая и остановилась напротив места казни. Рядом стояла телега, на которой сидела Евдокия. Ее стерегли два солдата. Не охранять бывшую царицу предписывалось им, а держать Евдокию за голову и не давать ей закрывать глаза. Глебова раздели донага и посадили на кол».

По свидетельству историка В. Балязина, «кол мог быть любых размеров — тонкий или толстый, гладко обструганный или шершавый, с занозами; мог иметь острый или тупой конец».

Если кол был острым, гладким и тонким, да еще смазанный жиром, то палач, должным образом повернув жертву, мог сделать так, что кол за несколько мгновений пронзал казнимого и входил ему в сердце. При желании казнь умышленно затягивали. Все сказанное относится к турецкому колу. А был еще и кол персидский. Последний отличался тем, что рядом с кол ом с двух сторон аккуратными столбиками складывали тонкие дощечки, почти достигавшие конца кола.

Приговоренного сначала подводили к столбу, заводили руки назад и сковывали их наручниками. Потом приподнимали и сажали на кол. Но кол входил неглубоко — жертву удерживали столбики из дощечек. Через какое-то время палачи убирали две верхние дощечки, после чего кол входил глубже. Так, убирая дощечки одну за другой, палачи опускали жертву все ниже и ниже. При этом они следили за тем, чтобы кол, проходя в теле, не затрагивал жизненно важные центры, и мучительная казнь продолжалась как можно дольше.

Глебова посадили на неструганый персидский кол, а чтобы он скоро не умер от переохлаждения, предусмотрительный царь приказал надеть на него шубу, шапку и сапоги. Причем об одежде позаботился сам Петр, наблюдавший за казнью из теплой кареты до самого конца. «Глебов умер в шестом часу утра 16 марта, оставаясь живым пятнадцать часов».

Все это время «зрители», как добровольные, так и вынужденные, находились на площади.

Впоследствии ходили слухи о необычайно смелом и благородном поведении Глебова перед смертью. Рассказывали, что в последний момент царь попытался еще о чем-то спросить капитана. Но тот якобы гордо ответил: «Пошел прочь, чудовище! Дай спокойно умереть тому, кому ты не дал спокойно жить!» — и плюнул ему в лицо. Но, скорее всего, истерзанной жертве было не до красивых героических жестов.

После того как Глебов умер, Петр уехал не прежде, чем велел колесовать и четвертовать всех сообщников Евдокии и ее уже мертвого любовника. Среди них был и Досифей, которого перед колесованием расстригли и лишили монашеского чина. Остальных кого удавили, кого обезглавили. После казни мертвые тела и их части подняли на высокий помост и создали подобие некоего общества вокруг трупа Глебова. «Эта жуткая картина напоминала собеседников, сосредоточенно внимавших сидящему в центре Глебову», — писал Плейер.

Однако Петру все было мало. Он велел предать анафеме любовника своей бывшей жены и поминать его вместе с расколоучителями, еретиками и бунтовщиками наивысшей пробы — протопопом Аввакумом, Тимошкой Анкудиновым и Стенькой Разиным.

Евдокию оставили в живых и не подвергли пытке. Но наивно было бы полагать, что царь удовлетворится только теми душевными страданиями, которые она испытала, принужденная присутствовать при казни любимого и почти всех своих друзей. Ей он тоже назначил кару. По указанию Петра собор священнослужителей осудил безнравственное поведение Евдокии и приговорил ее к наказанию кнутом и ссылке на Ладогу, в Успенский монастырь.

И даже это не стало пределом ее мучений. В тот страшный год ее постигли и другие несчастья: гибель сына, смерть отца и казнь любимого брата Авраама.

Евдокия выдержала все. Выжила в тюрьме. Дождалась смерти своего мучителя. По приказанию его вечно пьяной вдовы была заключена в страшную Шлиссельбургскую крепость, где с ней оставалась только одна преданная служанка, «старая карлица», которая готовила пищу и стирала белье. Иногда Евдокия сама ухаживала за карлицей, когда «недуги этого несчастного создания не позволяли ей исполнять свои обязанности», — свидетельствовал Ф. Вильбуа.

В кавардаке, наступившем благодаря закону Петра о престолонаследии, чуть было не исполнилось пророчество Досифея: ее кандидатура была названа при выборе правителя России. Но не сбылось. «Нраву особливого, жесткосердна будет», — решили выборщики. Однако жизнь свою «государыня-бабушка» закончила хоть не на престоле, но близ него, в довольстве и в почете.

Гибель царевича

Быстро обнаружилось, что между знакомыми и близкими царевича не существовало никакой определенной цели, никакого заговора. Их объединяла только надежда на скорую смерть Петра и воцарение Алексея. Потом апологеты царя придумывали самые фантастические планы разнообразных козней, якобы вынашиваемых заговорщиками. Они настолько нереальны, что не стоит о них упоминать.

Для освещения нравственного облика Петра Великого интересно остановиться на деталях того, как упорно, изобретательно и неумолимо отец подводил сына к гибели. Ему было для кого стараться. Екатерина засыпала супруга известиями о царевиче Петре:

«Дорогой наш шишечка часто своего дражайшего папа упоминает и при помощи Божией, во свое состояние происходит и непрестанно веселится муштрованием солдат и пушечною стрельбою…»

«О себе доношу, что я за детками, слава Богу, в добром здоровье. И хотя пред возвращением моим в Питебурх Пиотрушка был в здоровье своем к последним зубкам слабенек, однако ныне, при помощи божий, в добром здоровье и три зубка глазовых вырезались. И прошу, батюшка мой, обороны: понеже немалую имеет он со мной за вас ссору, а имянно за то, что когда я про вас помяну, что папа уехал, то не любит той речи, что уехал, но более любит то и радуется, как молвишь, что здесь папа».

Во время проведения розыска по его делу царевич сначала жил в доме недалеко от дворца и получал от государства приличное содержание.

В начале апреля в Петербург была привезена Ефросинья и вызвала всеобщее любопытство, быстро перешедшее в изумление — что Алексей в ней нашел? Но Петр нашел в ней огромное желание рассказать о царевиче много ужасного. К его огорчению, новые откровения были не новы: желал смерти отцу, хотел оставить Петербург простым городом, жить зимой в Москве, а летом в Ярославле, корабли держать не собирался, а армию — только для обороны и прочее. Все это было старо, хотя еще больше разъяряло Петра.

14 июня Алексей был арестован, на дыбе подвергнут двадцати пяти ударам кнута — и признался, что хотел смерти царя. Стоило ли ради этого прибегать к пытке?

Но теперь царевич был так испуган и порабощен духовно, что его можно было заставить сделать все, что угодно. Петр потребовал составления покаянной записки обо всех винах сына. Царевич писал фактически под диктовку Толстого. Эта записка, где он называл себя больным, убогим, во всем виноватым, потом очень часто использовалась историками, которые восхищались Петром и во всем искали ему оправдания. Чего стоят такие, например, саморазоблачения: «с младенчества… научился ханжить, к чему я от природы склонен»; «один Меншиков вел меня к добру», «учиться мне… зело противно», «памяти весьма лишен, и весьма силами умными и телесными от различных болезней ослаблен» и т. д.

В дальнейшем этот самооговор давал возможность ангажированным историкам разражаться гневными Филиппинами вроде: «Хилый, болезненный, слабый умом, закосневший в предрассудках, он всеми силами противился прогрессивным начинаниям своего великого отца, радевшего о благе народном».

И мастера кисти не отставали от виртуозов пера. Большинство изображений, предлагаемых широкой публике, рисуют Алексея человеком неопределенного возраста с вытянутым худым неприятным лицом, длинными жидкими волосами и большими залысинами. А уж на картине Н. Н. Ге «Петр I допрашивает царевича Алексея Петровича в Петергофе» весь облик сына свидетельствует о его подлости и преступных намерениях.

Так и формируется общественное мнение.

Между тем с портретов И. Таннауера и И. П. Людена смотрит не красавец, но довольно приятный молодой человек с проницательным и умным взглядом. А на редко представляемой миниатюре Алексей с завитыми волосами очень хорош собой. К сожалению, прижизненных портретов его сохранилось немного.

Пока же Толстой из сил выбивался, чтобы придумать царевичу какую-нибудь страшную вину, и, наконец, вырвал у несчастного признание, что тот «принял бы помощь императора, чтобы захватить престол вооруженной силой». Но никакие пытки не вынудили Алексея признаться, что он просил императора о подобной помощи.

Принято считать, что царевич выдал, «оговорил» всех своих сторонников. Это еще один яркий штрих, подчеркивающий его нравственное убожество: «к тому же и подлый»… Но в застенок попадали только люди, по роду своей деятельности или по родству имевшие сношения с Алексеем. Им не в чем признаться, кроме того, что желали смерти чудовищу, ждали воцарения царевича…

Если сын и «научился ханжить», по-видимому, досталось ему это качество от отца. С вершины царского престола царь с нарочитым смирением обратился к духовенству, до того времени утесняемому и оскорбляемому. Он хотел получить от духовных иерархов совет, а по сути — формальное разрешение на убийство. Однако духовные чины ответили уклончиво: Петр должен решить сам, судить ему сына по Ветхому или по Новому Завету. Жестокий и кровавый Ветхий Завет посылал царевича на казнь. Новый Завет призывал к прощению, ибо Христос простил кающегося блудного сына.

С бешенством отбросив заключение духовенства, Петр воззвал к светским чинам: Меншикову, Толстому, Апраксину, Ягужинскому и прочим своим соратникам. 127 членов специально образованной для рассмотрения дела Алексея комиссии проголосовали за смертную казнь, причем в это время официальное обвинение сформулировано еще не было.

Царевича не переставали пытать, иногда — в присутствии отца. Что это? Надежда на раскрытие какой-то тайны или садизм, присущий Преобразователю?

Наконец, 24 июня смертный приговор был официально вынесен. Но 25 и 26 июня царевича опять пытали.

Это если не самый мрачный, то самый темный эпизод сорокатрехлетнего правления Петра.

26 июня в возрасте двадцати восьми лет царевич скончался. По официальной версии: от апоплексического удара. Этот удачно найденный диагноз еще не раз будет использоваться династией для сокрытия жестоких убийств в собственном доме.

Тело царевича выставили на трехдневное обозрение, чтобы все убедились: он умер естественной смертью. В это, разумеется, никто не верил. Все знали, что старшего сына убили по приказу отца, чтобы освободить дорогу к престолу младшему.

Если разногласия и существовали, то только относительно способа убийства. Австрийские дипломаты уверяли, что царевичу отрубили голову, даже указывали палача: генерал Вейде. В своих «Записках» П. Долгорукий подтверждает эту версию, уточняя, что девица Крамерн, дочь нарвского горожанина, пришила голову к телу и замаскировала следы казни. Во всяком случае, не подлежит сомнению, что именно ей было приказано обрядить царевича для публичного показа.

Генрих Брюс определенно говорил о микстуре, которую заставили выпить узника. Версия применения яда была весьма распространена в Англии. В роли палача также назывался генерал Вейде.

В России по рукам ходили многочисленные копии письма Алексея Румянцева своему другу, в котором рассказывалось, как по приказу государя он вместе с Бутурлиным, Толстым и Ушаковым задушил царевича подушками.

Но Лефорт, в то время состоявший на службе у Петра, и граф Рабутин, впоследствии австрийский посланник, рассказывали, что Алексей умер под кнутом, причем первые удары нанес сам царь. Они указывали также на причастность к делу Екатерины.

На следующий день после кончины Алексея его отец пышно и весело отпраздновал девятую годовщину «преславной полтавской виктории». «По этому случаю был великолепный обед и бал». На вопросы недоумевающих иностранных дипломатов, надо ли соблюдать траур, отвечали отрицательно, ссылаясь на то, что царевич умер виновным.

Расправа над Алексеем была ознаменована особенно веселым и затейливым заседанием «Всешутейного собора». И как одобрение своих деяний со стороны высших сил расценил Петр смерть еще одного смертельного врага — шведского короля Карла XII, последовавшую в конце этого года.

Народ, разумеется, безмолвствовал. Но нельзя сказать, что общество единогласно стояло за Петра против Алексея. Например, потомки сыновей хана Кучума, Василий и Дмитрий, которые не только назывались царевичами, но и пользовались необычайными даже для самого родовитого дворянства правами, попытались вмешаться в это дело. Тут же семья была лишена титула, а Василий оказался в Сибири. В 1719 году не стало и Дмитрия, и его вдова Ксения Владимировна, урожденная Долгорукая, оказалась в очень сложном положении: кроме семьи мужа в дело царевича были замешаны ее родные братья. Василий, опытный военный, участник походов 1705–1707 годов, командовал в полтавском бою отрядом запасной конницы. Он побывал с царем в Прутском походе, где вместе с Шереметевым предложил царю проложить себе дорогу штыками или умереть. Но стоило ему поднять голос в защиту царевича, и он был приговорен к лишению всех чинов и ссылке в Соликамск. Другой брат, сенатор Владимир, был арестован и сослан в дальние деревни, откуда его еще успел вернуть сам Петр.

Князь Мещерский завещал большую часть своего очень значительного состояния царевне Марье Алексеевне, оказавшейся замешанной в дело царевича Алексея, потому попавшей в опалу у Петра и оказавшейся в Шлиссельбургской крепости.

Настасья Троекурова, тетка царевича, родственных чувств в отношении своего племянника Алексея никогда не скрывала. Ей пришлось пережить следствие по его делу, подвергнуться «жестоким» допросам, а за ними понести и назначенное наказание — плети. Пристрастному допросу подверглась и другая его тетка, Варвара Головина.

Брат царицы Евдокии Авраам был исключительно близок к своему племяннику Алексею. Именно он собирал вокруг себя его сторонников. Это он подсказал царевичу идею бегства за рубеж и никому не проговорился, где тот скрывается. Со временем на следствии всплыли его слова: «Дай, Господи! Хотя бы после смерти государевой сестра царицей была и с сыном вместе!»

Возвращение царевича в Россию стало настоящим ударом для Лопухина. В начавшемся следствии Авраам — один из главных обвиняемых. Петр вел следствие с редкой даже по тем временам жестокостью, под бесконечными, специально разрешенными Синодом пытками. Приговор Лопухину последовал 19 ноября 1718 года: «…за то, что он, Абрам, по злонамерению желал смерти его царскому величеству», что радовался побегу царевича, а «также имел тайную подозрительную корреспонденцию с сестрой своею, бывшею царицею, и с царевной Марьей Алексеевной, рассуждая противно власти монаршей и делам его величества, и за другие его вины, которые всенародно публиковаемы манифестом, казнить смертию, а движимое и недвижимое имение его все взять на государя».

Казнь состоялась 8 декабря того же года у Троицы. Отрубленная голова Лопухина на железном шесте была водружена у съестного рынка Сергиева Посада. Тело пролежало на месте казни три месяца.

Петр и Екатерина торжествовали. Для закрепления статуса нового наследника престола — царевича Петра Петровича — его имя было приказано упоминать во всех молебнах во здравие царской семьи. Ему посвящались книги и календари, в честь его дня рождения и дня ангела совершались торжественные богослужения. Упоминания о царевиче Петре встречаются во всех дипломатических документах того времени. Царь хвастался сыном-наследником, не подозревая, что «шишечка» окажется недоразвитым, а через восемь месяцев после гибели царевича Алексея мальчик умрет. При вскрытии выяснится, что он был неизлечимо болен от рождения.

Проницательность Петра

Принято считать, что император обладал редкой проницательностью и удивительной способностью разбираться в людях; умел угадывать таланты и направлять их на службу своему делу. «Проницание его было столь острое, — отмечал Иван Иванович Голиков, великий почитатель Петра, — что при первом взгляде на кого редко ошибался в свойствах оного».

При этом как-то не принято вспоминать, что его проницательность часто давала сбои.

В своем восхищении Августом Саксонским он долго старался не замечать, что тот ловчит, изворачивается, преследует исключительно собственную выгоду. Между тем Фридрих Великий так отзывался о польском короле: «…самый лицемерный из всех монархов мира, он вызывает во мне отвращение; у него нет ни веры, ни чести; единственный его принцип — плутовство. Собственная выгода и интриги — единственное, чем он озабочен».

Царь мог засвидетельствовать, что жизнь часто оправдывала слова прусского короля.

Чего стоила история со шпагой Петра! Ее он подарил Августу в знак своей любви и восхищения. Польский король, настоящий перевертыш в политике, так мало ценил этот знак дружеского расположения, что передарил драгоценную шпагу Карлу XII, а тот бросил ее на поле боя под Полтавой. Шпага снова вернулась к своему первому хозяину.

Петр не мог отказать себе в удовольствии надеть эту шпагу во время свидания с Августом и поздравлений с возвращением ему польского трона.

Слепое доверие Петра к Ивану Мазепе могло дорого обойтись России. Мазепа, по его собственным словам, «искусная и ношеная птица», говорил на превосходной латыни и умел царственно пресмыкаться перед слабо образованным русским монархом. По происхождению польский дворянин, воспитанник иезуитов, Мазепа только на словах был предан московскому царю. В 1707 году во время подготовки Карлом XII вторжения в Малороссию Мазепа заключил договор с королем Станиславом Лещинским, шведским ставленником, пообещав ему Левобережную Украину. Шведскому королю в случае вторжения шведов он гарантировал обеспечение армии продовольствием и фуражом, предоставление зимних квартир в Стародубе, Новгород-Северском, Батурине и других городах. При этом предатель ловко прикидывался другом царя: рассыпался в комплиментах, выражал внешнюю покорность и безмерное восхищение государственным гением Петра. Царь считал его своим преданнейшим слугой; Мазепа был одним из первых награжден орденом Андрея Первозванного. Полковники Василий Кочубей и Иван Искра открыто обвиняли гетмана в предательстве, но царь послал этих верных своих сторонников на плаху, усматривая в их побуждениях лишь месть да зависть.

Только счастливой звездой Петра можно объяснить, что происки Мазепы не увенчались успехом.

Ярким выражением досады и бессилия Петра был учрежденный им орден Иуды, который должен был быть вручен Мазепе, если того удастся схватить на пути в Турцию. «Сделайте тотчас монету серебреную весом в десять фунтов, а на ней велите вырезать Июду, на осине повесившегося, и внизу тредесят серебреников лежащих и при них мешочек, а назади надпись против сего: «Трекля сын погибельный Июда еже за сребролюбие давится». И к той монете, заделав цепь в два фунта, пришлите к нам… немедленно».

Самая длительная привязанность императора, Александр Меншиков, — сердечный друг, названный брат, — мог, когда того требовала обстановка, проявлять беззаветную отвагу, пойти на явный риск или, напротив, действовать осторожно и предусмотрительно. Но, вглядываясь в эту фигуру, трудно ответить на вопрос: почему Петр вознес его на такую немыслимую высоту, на которой тот не сумел оправдать свое возвышение или сколько-нибудь прочно укрепиться?

В 1702 году царь поспособствовал ему в получении грамоты графа Римской империи, затем — диплома имперского князя. В России Петр в 1707 году сделал его светлейшим князем Ижорским, возвел в достоинство фельдмаршала. Но все свои незаурядные дарования Меншиков обратил на службу собственного возвышения и обогащения. Всякими хитростями и интригами он присваивал огромные суммы казенных денег — «великий мастер брать, красть и подчас лгать, не умевший себя очистить от репутации фальшивомонетчика». Увеличение своего богатства и власти стало для него маниакальной идеей. Обобрать казну — вот, казалось, единственный девиз, руководивший в то время Меншиковым.

В 1711 году царь узнал о злоупотреблениях любимца; три года спустя была назначена особая следственная комиссия для разбирательства его преступлений. До самой смерти Петра он находился под следствием. Да не приложил ли он руку к самой смерти «мин херца»?

И после его кончины деятельность любимца сомнительна. Екатерина — протеже, любовница, соучастница Меншикова. Пышущая здоровьем женщина умирает за одну ночь. Может быть, ей не следовало кушать за ужином конфет? Изготовленных кондитером Меншикова, не преминут добавить современники.

Что до женщин Петра, то ни одна, как говорится, «не отдала ему своего сердца». Сильная и длительная привязанность к Анне Монс была для нее тягостной и мучительной. Немецкая практичность и надежда на обогащение заставляли долго терпеть общество неприятного и пугающего ее человека, но в конце концов она не выдержала постоянного насилия над собой и нашла силы порвать эти постылые узы.

А Петр в это время мечтал о женитьбе на ненаглядной Аннушке!

Только его эмоциональной глухотой, неумением видеть очевидное можно объяснить самообман царя, нежелание понять, что он не мил, не нужен ни сам по себе, ни со всем своим царством в придачу.

Но вот, наконец, найдена незаменимая спутница бурной жизни — простая женщина, походная жена, весело переносившая все неудобства и лишения страннической жизни Петра. Она беззаботна, вынослива, знает свое место, усердно рожает царю детей, не позволяет ни малейшего намека на обиду или жалобу по поводу увлечений супруга разными «метрессками». До нас дошли письма Екатерины Петру, в которых она говорит об этих женщинах тоном самой беззаботной шутки.

Конечно, такие преданность и верность требуют награды. Коронация Екатерины произвела настоящий фурор: Петр выказал высшую степень доверия к жене. Эту церемонию император провел в Москве, в Успенском соборе. Весь Сенат и Синод прибыли в старую столицу. Улицы Москвы были украшены триумфальными арками, готовились грандиозные фейерверки.

И что же? Через шесть месяцев становится известно об измене Екатерины с Виллимом Монсом.

«Птенцы гнезда Петрова»

Любой мало-мальски культурный и даже просто учившийся в советской школе человек помнит строки входившей в обязательный курс пушкинской «Полтавы»:

И Шереметев благородный, и Брюс, и Боур, и Репнин,

И счастья баловень безродный полудержавный властелин.

Это те люди, которые сделали возможной блистательную победу русских войск под Полтавой, повернувшей Северную войну к торжеству Российского государства.

Талантливый полководец Борис Шереметев сначала верно служил первым представителям дома Романовых: царям Федору и Ивану, правительнице Софье. При Петре он постоянно жил в нервном напряжении, поскольку вся его деятельность вызывала высочайшие гнев и раздражение. Царь поручил Михаилу Щепотьеву осуществлять надзор за действиями фельдмаршала. Шереметев, представитель одного из знатнейших родов России, оказался в унизительном положении, фактически в подчинении у сержанта. Не видно никаких поощрений, отсутствуют благодарственные и просто добрые письма к нему. Может быть, виной было высокое происхождение «настоящего аристократа» Шереметева, иной душевный склад или отстранение от буйных забав царя. Даже его личная жизнь регламентировалась Петром.

Когда Шереметев захотел уйти в монастырь — видно, несладко было служить Преобразователю, — тот заставил пожилого полководца вступить в брак со своей теткой Анной Петровной Салтыковой, вдовой его дяди Льва Кирилловича Нарышкина. Не исключено, что злопамятный царь не мог простить Шереметеву, что тот был одним из первых обладателей «шведской полонянки» Марты.

Впрочем, Родион Христофорович Боур тоже числился в числе ее временных владельцев. Происходя из Померании, из семьи потомственных военных, он служил прусскому королю, затем перешел к шведам, а в 1700 году предложил свою шпагу Петру и получил в командование драгунский полк. Конница Боура разгромила корпус генерала Левенгаута под Раевкой; в Полтавском сражении он командовал кавалерией правого крыла русской армии. За отвагу Петр наградил его своим портретом, украшенным бриллиантами, и богатыми земельными владениями. Он не брезговал царскими застольями, хотя в «соборе» замечен не был. Но чужеземец Боур находился вдали от двора и от Петра и воевал до самой своей смерти в 1717 году.

Совсем другой характер — Яков Брюс. Его интересы были далеки от бесконечных попоек самодержца и его всепьянейших соратников. Астроном, навигатор, переводчик «Космотеороса» X. Гюйгенса, издатель и библиограф, он к тому же был храбрым и умелым военачальником, участвовал почти во всех военных походах Петра и находился в самом близком его окружении. Но Брюс не упивался до рвоты в застольях царя — умел пить, не пьянея, не давил голым задом куриные яйца, не кукарекал петухом — держал дистанцию и в истории остался не столько «птенцом Петровым», сколько чернокнижником, колдуном, волшебником.

Князь Никита Репнин был одним из тех «породистых сверстников», которые составляли еще детское «шутейное» войско Петра. Рюрикович, потомок князей Черниговских, он являлся представителем так сильно не любимого Петром титулованного боярства. Действительно, царь недолюбливал Репнина, несмотря на его фамильную доблесть. За храбрость, проявленную в Азовском походе, он пожаловал князю чин генерала. Репнин участвовал во всех главных сражениях Северной войны и всегда проявлял смелость и инициативу. Но под Головчином он был разбит Карлом. В неистовстве Петр приказал его казнить, но приближенные уговорили сохранить князю жизнь. В сражении при Лесной Репнин бился столь отчаянно, что царь возвратил ему генеральское звание и вновь приблизил к себе. При Полтаве князь командовал центром русской армии и был удостоен ордена Андрея Первозванного. Но вот Петра не стало — и Репнин требует возвести на престол не «портомою Марту», а сына царевича Алексея Петра II.

Видно, справедливо не доверял император сыновьям благородных домов!

Не только для боя, но и для кабинетной работы Петр выпестовал себе помощников.

Петр Толстой не отличался благородством происхождения, не был под Полтавой. Но он представлял собой, пожалуй, самую сложную и противоречивую личность среди соратников Петра. В истории он остался славен как блестящий дипломат, российский посол в Константинополе, обласканный царем. Но путь его к Петру был долог и извилист.

Вступили на престол два брата, правила царевна Софья; Толстой был ей предан, и только падение правительницы заставило его по-новому взглянуть на будущего самодержца, примириться с Нарышкиными, начать служить Петру. Он сумел понравиться самому Меншикову, но царь ему не доверял, несмотря на то что пятидесятиоднолетний Толстой добровольно отправился в Европу с дворянскими недорослями для обучения наукам и овладел почти всеми европейскими языками. Самым ответственным среди связанных с иностранными дворами поручений оказалось улестить и вернуть в Россию царевича Алексея. Современники были убеждены, что только Толстой мог добиться успеха в этом труднейшем и важнейшем для Петра деле. И далее Толстой проявил не меньшую энергию в ходе следствия над Алексеем и суда над ним. Наградой для него стало полное и безоговорочное доверие Петра. Это доверие выразилось и в ценных наградах, и в назначении Толстого начальником Тайной канцелярии. После смерти монарха он продолжал служить его вдове и много сделал, чтобы возвести «портомою Марту» на российский трон.

Выходец из литовских земель, сын ничтожного органиста лютеранской церкви в Москве, семнадцатилетний Павел Иванович Ягужинский был одним из тех безродных и неизвестных, которых так охотно брал к себе на службу Петр.

Ягужинский обладал привлекательной наружностью, остроумием и холерическим темпераментом. Своими успехами он был обязан смазливой внешности. «Как красивый мальчик, он был взят в пажи Головиным, а два года спустя в услужение государем». Говорили, что это услужение имело весьма предосудительный характер. Денщики Петра быстро продвигались по служебной лестнице. Царь награждал щедрой рукой, если убеждался в их деятельном характере, организаторских способностях, преданности и способности поспевать за его собственными замыслами.

Генерал-прокурор, обер-шталмейстер — таких чинов достиг Ягужинский при своем покровителе, который называл его «оком государевым»…

Его наружность и небрежная, но очень изящная щеголеватость производили большой беспорядок в сердцах дамской половины петербургского высшего общества.

Павел Иванович рано женился на дочери такого же, как он сам, иноземца Фридриха Аша и прижил несколько детей. Но как только он занял место в окружении царя, неродовитая жена оказалась обузой. Тем более что появилась возможность породниться с Петром, женившись на дочери Головкина, троюродного брата царя со стороны Нарышкиных. Гаврила Иванович относился к числу той немногочисленной родни, которой Петр искренне дорожил и с которой общался искренне и по-домашнему.

Но что же делать с матерью многочисленных детей Анной Аш? Ягужинский, которому Петр дал почетное имя «друга правды», дружил с ней не всегда. В делах избавления от ставших неудобными жен Петр — большой авторитет. При его поддержке Анна была объявлена мужем душевнобольной и в мае 1722 года помещена в один из московских монастырей. В ноябре этого же года Ягужинский вступил в брак с дочерью великого канцлера Анной Гавриловной Головкиной.

Анна Аш-Ягужинская не могла примириться с заточением, несколько раз бежала из монастыря, чтобы повидать детей. Бывший муж ходатайствовал перед духовенством о переводе ее подальше от столиц, куда-нибудь на север. Там она и умерла, разлученная со всеми своими близкими.

Смерть Петра не изменила положения Ягужинского. Он стал фаворитом императрицы. Сначала, правда, вызывало тревогу возвышение Меншикова, но падение Светлейшего возвысило его еще больше: он получил чин генерала от кавалерии и капитан-лейтенанта от кавалергардии. Изворотливость Павла Ивановича проявилась в подготовке брака старшей дочери Екатерины с племянником царицы Евдокии Лопухиной, двоюродным братом царевича Алексея и, следовательно, дяди Петра II.

Востребованный новой властью Ягужинский умер в возрасте пятидесяти трех лет, его потомство растаяло в последующих царствованиях, как не бывало.

Марфа Апраксина пробыла царицей всего несколько месяцев. Но и недолгого ее пребывания на престоле хватило, чтобы вышли в люди ее не особо знатные братья, ставшие ближайшими и довереннейшими сподвижниками Петра, — Федор и Петр Матвеевичи — и не разгулялся во всю свою молодецкую силу младший — Андрей. Последний был спасен от кнута мольбами царицы Марфы, но наречен Андреем Бесящимся и низведен до положения наполовину шута, наполовину — объекта для издевательств.

Граф Апраксин, сват Петра, прославился как самый сухопутный адмирал, ничего не смысливший в делах и не знакомый даже с началами мореходства. Но он был радушным хлебосолом, из дома которого нельзя было уйти трезвым. Цепной пес Преобразователя, однако затаенный противник его реформ и смертельный ненавистник иноземцев, Федор Апраксин так и не показал Петру своего истинного отношения к его великим делам. Но царь и сам все понимал. «Я читаю в твоем сердце, что, умри я прежде тебя, ты один из первых осудишь все, что я сделал», — с горечью констатировал царь.

Казанский губернатор Апраксин, брат генерал-адмирала, представлял фальшивые ведомости о придуманных им новых доходах. Как бы из них он подарил Петру около миллиона рублей. Для этого он обязал инородцев своей губернии покупать казенный табак по немыслимой цене. Но прибыль оказалась себе дороже: угнетаемые инородцы многотысячной массой (более 33 тысяч дворов) ушли из губернии, причинив казне убыток чуть ли не в трое больше апраксинской прибыли.

Еще одна категория доверенных людей Петра вышла из его детства и ранней юности.

Иван Бутурлин, как и Репнин, — всегдашний участник петровских игр, один из командиров потешных, Иван Семеновский, шутейный противник Ромодановского. В только что сформированном Преображенском полку он получил чин премьер-майора. Но детские шутки оправдываются делом. Молодой офицер прекрасно показал себя в первых же боях. Это он привел под Нарву для сражения со шведами Преображенский, Семеновский и еще четыре пехотных полка, при которых в чине младшего офицера находился и сам Петр. Но здесь удача изменила Бутурлину — десятилетний шведский плен разлучил его с Преобразователем. Возвратившись в Россию, он служил, сражался, участвовал в разгроме шведов при Гангуте, занимался кораблестроением, но в целом ничем, кроме шутовства и пьянства, не отличился. Его имя вспоминается при рассмотрении версий о гибели царевича Алексея. После смерти Петра сделал попытку свалить Меншикова, но она не удалась; Бутурлин был сослан и умер вдали от двора.

Головкин, троюродный брат (или дядя) Петра, «никакого языка кроме русского не знает и умом весьма недалек», — писали иностранные дипломаты. Он и во время правления Софьи выказывал приверженность Петру, но, может быть, другого ему и не оставалось, царевна сама не желала приближать родственника Нарышкиных. Головкин слепо исполнял все прихоти Петра и пользовался его неизменным доверием. Он сопровождал Петра в Великом посольстве, работал с ним на верфи в Саардаме. Царственный родственник наградил его званиями и титулами, даровал вновь учрежденную должность государственного канцлера, сделал сенатором и доверил возглавлять Коллегию иностранных дел. Граф Головкин был очень богат и очень скуп. Такими качествами он и запомнился современникам.

Зато Федор Алексеевич Головин блестяще вел все важнейшие государственные дела: управлял Монетным двором и одновременно вновь образованным Приказом воинского морского флота. Генерал-адмирал, генерал-фельдмаршал, он первым получил орден Андрея Первозванного в день его учреждения Петром 10 мая 1699 года. С именем Головина связана будущая Морская академия — Навигацкая школа, открывшаяся в Москве в 1701 году в перестроенной и надстроенной для этого Сухаревой башне. С 1699 во 1706 год он определял политику России, направлял действия полномочных послов, добивался европейской поддержки в борьбе со шведами. Всегда в делах, всегда в движении, он не нашел времени заняться своим здоровьем и умер по дороге в Киев, куда его вызвал Петр, в июне 1706 года. Английский дипломат Чарльз Уинтворт отмечал, что многие весьма сожалели о нем, вспоминая «его доступность, добрый нрав и вежливое обращение».

Под стать ему был и Петр Павлович Шафиров, родившийся в еврейской семье, выкрестившийся, то есть принявший Православие, и сумевший своими дарованиями достичь самых высот карьеры. Многодетный отец, он, кроме того, — барон, дипломат, президент Коммерц-коллегии — «обширный умом и познаниями, советник совершенный, если б умел обуздать пылкий дух свой». В 1723 году обвинен в казнокрадстве и приговорен к смертной казни, которую Петр, ценя его многочисленные таланты, отменил прямо на эшафоте. Барону повезло больше, чем князю Матвею Гагарину, который был повешен за казнокрадство.

И при преемниках императора Шафиров не потерял своего веса и значения, но служил не личности, а титулу.

Так что верно замечали русские историки, что со смертью Петра пришел конец всем его преобразованиям.

Последняя любовь

О вкусах Петра в отношении женщин говорилось выше. Но однажды его избранницей стала девушка даже не просто благородного, но княжеского происхождения.

Ее предок Феодор, считавшийся потомком Тамерлана, в XVII веке принял христианство и поселился в Молдавии, вошедшей к тому времени в состав Османской империи. Сама фамилия Кантемир означает «Хан Темир». Феодор и стал основателем рода. Дед Марии Константин после смерти своего отца, погибшего во время одной из попыток Молдавии избавиться от турецкого ига, бежал, служил в Польше и в Венгрии, затем вернулся на родину, где получил высокий чин. В 1672 году во время войны между Речью Посполитой и Турцией он спас от захвата поляками гарем султана Магомета IV — того, кому писали письмо запорожские казаки. При поддержке султана собрание молдавских бояр избрало Константина Кантемира молдавским правителем — господарем.

Его беспокойная, полная приключений, падений и взлетов жизнь достойна отдельного повествования.

Но согласно установившейся практике сыновья господаря жили заложниками в Стамбуле, ни в чем, впрочем, не нуждаясь и получая прекрасное образование. Младший сын Константина Дмитрий, дипломат и государственный человек, в 1710 году был избран молдавским господарем. Он и стал отцом Марии.

И с материнской стороны Марию отличало благородство крови: ее матерью была Кассандра, дочь валашского господаря Сергея Кантакузина, происходящая из византийской императорской фамилии, представители которой долгое время делили власть и славу с великими Палеологами.

Впервые Мария увидела Петра в 1711 году, когда он вместе с Екатериной предпринял военный поход на юг России для защиты от крымских татар и турецких войск.

Ради заключения мира царь готов был вернуть все завоеванные территории не только туркам, но и шведам. Более того, он соглашался уступить Швеции даже Петербург и Псков, а «буде же и того мало, то отдать и иные провинции».

К визирю был отправлен опытный дипломат Петр Шафиров, который заключил очень выгодный мир — северные территории он сумел сохранить. Современники недоумевали, как в такой отчаянной ситуации ему это удалось. Одни связывали успешное завершение переговоров с дарованиями, ловкостью и проницательностью Шафирова; другие приписывали успех переговоров бриллиантам и другим драгоценностям Екатерины, которые она предложила для подкупа визиря.

Царь пошел на все условия заключения мира, предложенного турками, кроме одного — требования выдать союзника России Дмитрия Кантемира.

Царь спрятал Кантемира в экипаже Екатерины Алексеевны, а визирю велел сказать, что тот уже сбежал из русского лагеря. Мир был заключен. Русское войско двинулось на север, а вместе с ним Молдавию покинули Кантемир с семьей и многие молдавские бояре, перешедшие на сторону России.

Дмитрий Кантемир сначала поселился в Харькове, затем в Петербурге. Там он первое время жил в небольшом деревянном доме на Петроградской стороне, а в 1715 году купил участок земли, простиравшийся от Невы до Миллионной улицы. Проект и постройку дворца он заказал Бартоломео Растрелли.

Князь потерял свою супругу, и царь, нигде не терпевший пустоты, тотчас нашел ему новую жену: Анастасию Трубецкую.

Кантемир стал советником Петра по восточным делам. Петр высоко ценил образованность молдавского господаря, его дельные советы по внешнеполитическим вопросам. Непримиримый ненавистник знатных родов, царь тем не менее всегда испытывал трепет перед древней кровью. Часто запросто навещая Кантемира, колоритно бородатого, одетого в роскошные восточные одежды, Петр приметил прелестную девушку, дочь князя Марию. Она была ровесницей века, родилась в 1700 году, получила классическое гуманитарное образование, изучала точные науки, великолепно рисовала и занималась музыкой. Чрезвычайно одаренная от природы, она переняла все лучшее от своих родителей и отличалась умом более мужским, нежели женским. Ее высказывания до сих пор поражают глубиной и точностью. Так, она считала книгу необходимым инструментом, чтобы «усовершенствовать свой ум, ибо без учителей или без практики он остается таким грубым, каковым природа его нам дала».

Мария и ее молодая мачеха пытались уклониться от известных придворных увеселений, что вызвало неудовольствие Петра. Царь приказал своему лейб-медику организовать консилиум и выяснить, действительно ли дамы нездоровы. Конечно, это было не так. Светским забавам Мария предпочитала чтение и занятия науками. Ее более поздняя переписка на итальянском языке с братом, известным просветителем Антиохом Кантемиром, поражает широтой охвата тем и глубиной проникновения в суть вещей. На царя она смотрела как на божество, некогда спасшее от верной гибели ее семью. Теперь она восхищалась трудами государя, строящего новую державу. Это восхищение не осталось незамеченным и Петром Андреевичем Толстым, который высказал вежливое удивление по поводу того, что царь не берет то, что само идет в руки. Самодержец не нуждался в понуканиях. Как утверждает молва, он силой овладел девушкой. Ничего невероятного в таких слухах нет, они отражают всем известные нравы Петра. Впрочем, многие полагали, что, заметив интерес царя к дочери, семья Кантемиров стремилась свести Марию с монархом, решившись сделать попытку развести царя с «портомоей» и женить на своей княжне.

Зимой 1721 года начался роман императора и Марии Кантемир. В следующем году к ней посватался князь Иван Григорьевич Долгорукий, но получил отказ.

Марию принято считать последней любовью императора. Действительно, ее своеобразная красота, юность и свежесть привлекали Петра-сластолюбца; высокое происхождение, аристократическое воспитание и образованность княжны были ему внове. В ней было все: благородство, грация, изящество, ум… Но способен ли был оценить эти дары Фортуны царь, не обращающий внимания на психологические тонкости? Он и в молодости был скуп на любовь, а сейчас, в сорок восемь лет, и вовсе признавал лишь удовлетворение плотских потребностей или государственную необходимость. Такая необходимость имелась. Афронт, полученный от Франции в отношении Елизаветы,[28] показал, как низко в Европе ценится его плоть и кровь — дочь, рожденная вне брака от женщины низкого происхождения и дурной репутации.

Природная княжна могла придать новый блеск императорской короне и родить сына, наследника престола.

Но и Екатерина хорошо видела всю интригу. Впереди вырисовывались развод, монастырская келья, может быть, даже гибель. Судьба Евдокии Лопухиной показывала, что ожидает отвергнутую супругу. Женщина трезво мыслящая, практического ума, Екатерина сознавала, что ее судьба сейчас поставлена на карту. Впрочем, царь все еще был сильно привязан к своей всегда веселой, неунывающей, полной жизни подруге. Молодая княжна была слишком рафинирована для Петра. Он привык к самым низменным проявлениям человеческой натуры, всегда потворствовал своим причудам и не стеснялся соответствовать времени и нравам. Более того, он сам задавал тон разврату и грубости нравов.

Теперь император, как какой-нибудь восточный владыка, появлялся на публике в сопровождении обеих женщин. Екатерина по-прежнему была весела и приветлива и казалась вполне дружелюбной по отношению к своей более сдержанной сопернице.

Сложилась затейливая ситуация: царь отправлялся в южный поход вместе с женой и беременной любовницей. Все полагали, что, если та родит сына, Петр, конечно же, женится на ней, ценя ее происхождение, молодость, красоту и образованность.

Однако ночевать император отправлялся в палатку Екатерины.

Царица обратилась к Толстому: она знала, что именно он содействовал сближению царя и княжны, но зла на него не держала. Такова жизнь! Но что станет с ним, если Мария взойдет на трон? Долго ли надменная княжна будет испытывать к нему благодарность? А Екатерина и Толстой накрепко связаны делом царевича Алексея, и дипломат навсегда останется для нее первым лицом.

Вельможа крепко задумался.

Между тем послы сообщали своим королям о беременности Марии и скором царском браке с валашской принцессой. «В случае рождения сына у княжны царица опасается развода с нею и брака с любовницей по наущению валахского князя», — сообщал Кампредон.

Император Карл VI имел все основания не любить Екатерину, весьма причастную к расправе с его шурином. Чтобы свалить ее, он готов был на многое. Для придания еще большего блеска имени Кантемира, он пожаловал ему титул имперского князя.

По прибытии в Астрахань Петр заметил усталый вид возлюбленной, ее плохое настроение. Возможно, он сравнил княжну (и не в ее пользу) с Екатериной, никогда не знающей усталости, как бы не замечающей своего бремени и рожающей словно шутя. Император не решился везти Марию дальше и поселил вместе с беременной мачехой и четырнадцатилетним братом Антиохом на государевом рыбном дворе. Заботу о ее здоровье он возложил на искусного лекаря семьи Кантемиров Поликалу. Сам же в сопровождении Екатерины отправился завоевывать Дербент. Здесь он в очередной раз имел возможность оценить приятность общества собственной супруги. Она поддерживала его, ухаживала за ним и немало повеселила, когда, страдая от жары, отрезала волосы и предстала перед мужем в гренадерской шапке.

Тем временем в Астрахани Поликала, как повествует легенда, подкупленный Толстым, дал Марии зелье, вызвавшее выкидыш. Но ребенок родился живым, и это был мальчик! Злодей задушил ребенка, но не успел расправиться с матерью. Однако этого уже и не требовалось: после неудачных родов царственный любовник охладел к Марии. Он был не так глуп, чтобы не подозревать в злом умысле ее ближних женщин. Скорее всего, они были подкуплены Екатериной: Петра настораживало, что молодая мачеха княжны, находившаяся вместе с ней, тоже родила мертвого ребенка. Но чувство разочарования оказалось сильнее сочувствия и жалости. Он даже не дал Марии приданого, чтобы она могла прикрыть свой позор и как-то устроиться в жизни.

Удаленная в подмосковное имение отца Черная Грязь (ныне Царицыно) княжна прокляла место своего изгнания. Причем она стала второй женщиной, предавшей проклятию эту местность из-за своих великих несчастий.[29]

А Екатерина получила невиданную награду: 7 мая 1724 года она была коронована как российская императрица. Коронация Екатерины — один из экстравагантнейших поступков Петра. До нее из русских цариц была помазана на царство только Марина Мнишек. Коронация означала высшую степень доверия к жене. Корона — шедевр ювелирного искусства российского умельца — «много превосходила все прочие изяществом и богатством; она сделана совершенно иначе, то есть так, какой должна быть императорская корона, украшена всеми дорогими каменьями и большими жемчужинами», — рассказывает Берхгольц. Платье императрицы — «роба» — было доставлено из Парижа и обошлось казне в 4000 рублей.

Архиепископ Федосий Яновский обратился к Екатерине с благословением, которое она выслушала, преклонив колени. Затем архиепископ взял императорскую корону и передал государю, который сам возложил ее на голову коленопреклоненной супруги. Когда она поднялась с колен, три первые статс-дамы надели на нее императорскую мантию, причем Петр усердно им помогал.

Один из иностранных посланников в России писал: «Это одно из удивительных событий в этом чудесном веке».

Последнее разочарование

Между тем царь не мог избавиться от мыслей о будущем преемнике. Кто им станет? Даже после возведения Екатерины в императорский сан Петр не считал, что проблема преемственности решена. Однако постепенно он стал склоняться к этой мысли. Правда, Екатерина происхождение имела самое низкое, не знала грамоты, совсем недавно была лифляндской служанкой, легко переходила из рук в руки. Зато обладала практической смекалкой, привыкла к дворцовым интригам, всегда поддерживала его политические устремления и много раз доказывала мужу свою преданность.

Его чувства к жене словно возродились. «Только в палаты войдешь, так бежать хочется — все пусто без тебя». Ни один историк не опустил эту фразу из письма императора жене от 26 июня 1724 года, свидетельствующую о его нежной к ней привязанности.

Петр давно уже страдал от мочекаменной болезни, признаки которой проявились впервые во время Прутского похода в 1722 году и приняли на следующий год более тяжелую форму. На бедрах появились гнойники, переходящие в язвы. Тем не менее он не стал меньше пить, соблюдать диету. Врачей, немца Блументроста и англичанина Паульсона, призывавших его к умеренности, он обзывал невеждами и прогонял дубинкой. Царь страдал от сильных болей в пояснице. Он не мог сдержать страшных криков, когда выходили довольно крупные камни и куски гноя.

Принято считать, что венерическим заболеванием его заразила Евдокия Ржевская, «бой-баба», выданная замуж за царского денщика Чернышева. Но современники говорили вполне определенно, что это Петр, заразившись в Голландии сифилисом, передал болезнь своему денщику, от которого она перешла Евдокии. Тем не менее женщину высекли кнутом. Екатерина тоже была заражена. Не потому ли из 12 царских детей до преклонного возраста дожила только одна Елизавета?

Петр упорно не желал признать очевидное. Рождение новых детей становилось для сорокапятилетнего царя все более проблематичным. Тем не менее он избавился от своего старшего сына, чтобы обеспечить будущее младшего.

В сентябре 1724 года был поставлен диагноз: песок в почках, осложненный следами венерического заболевания, плохо вылеченного.

Каменная и незалеченная венерическая болезни доставляли Петру непереносимые страдания. Стриктура уретры, заболевание мочевыводящих путей, развивалось на фоне хронических воспалительных процессов. Недолеченный сифилис или гонорея? В России безоговорочно признавали первый вариант. Вольтер, который всегда знал все, уверенно утверждает, что Петр болел гонореей.

До настоящего времени сохранились серебряные катетеры, которыми император самостоятельно бужировал уретру. Это неимоверно болезненная операция осложнялась отсутствием анестезирующих средств — естественно, в этом качестве Петр использовал крепкие спиртные напитки. Но и они оказывались бессильными. Поэтому царь решился на бужирование только один раз. Крики больного во время этой процедуры приводили окружающих в ужас.

Несмотря на болезнь, император отправился посмотреть, как продвигаются работы по рытью Ладожского канала. Там он проводил холодные ночи в палатке, погружался в воду, ездя верхом по замерзшим болотам. Затем Петр направился на Олонецкие «железноделательные» заводы, потом на заводы Старой Руссы, где работал в качестве простого рабочего; наконец, настоял на возвращении в Петербург водным путем, хотя стоял уже ноябрь. Дорогой, около маленького городка Лахты, император увидел севшее на мель судно, а на нем солдат в опасном положении. Спеша им на помощь, он вошел в воду по пояс. Команда была спасена, но царь вернулся в свою столицу в жестокой лихорадке и слег. Переохлаждение и алкоголь способствовали обострению болезни, которое закончилось острой задержкой мочи и поражением почек — пиелонефритом с развитием уросепсиса.

«Он спас лодку и, может быть, жизнь нескольких человек, но подверг опасности большой корабль и многочисленную команду, начальство над которой ему было вручено», — осуждал Петра К. Валишевский.

В столице Петра ожидало ужасное открытие, что Екатерина давно обманывает его с Виллимом Монсом. 5 ноября 1724 года он получил анонимное письмо, в котором об этом сообщалось.

Виллим Монс, во всех отношениях приятный молодой мужчина, был братом Анны Монс, первой возлюбленной Петра, оставившей по себе такую неприятную память. Как все дети семьи Монс, он обладал яркой внешностью, был статен и приветлив. Но его отличали не только внешняя привлекательность и щегольство. Поступив на военную службу, Виллем отменно зарекомендовал себя в армии, участвовал в битвах при Лесной и под Полтавой, где продемонстрировал и храбрость, и ловкость. Вскоре его приметил генерал-поручик Родион Христофорович Боур, большой ценитель красоты во всех ее проявлениях, а особенно в юных пригожих мальчиках. Так Монс стал адъютантом Боура. В этом не было ничего странного. Не воспользоваться склонностью начальства мог только ханжа или записной дурак, а Монс не был ни тем ни другим.

Вскоре миловидность адъютанта заметил Павел Ягужинский, и они стали, по выражению М. И. Семевского, «короткими приятелями».

Еще в 1711 году Монс обратил на себя внимание Петра и стал его адъютантом. Это приблизило его к царю, но было мало для того, чтобы сделать карьеру. Вероятно, имелась протекция, но отнюдь не со стороны Анны, которая именно в то время вышла за барона Кайзерлинга. Покровительствовала брату Матрена Балк, пользовавшаяся исключительным доверием Екатерины. Ее стараниями Виллим в 1716 году был определен камер-юнкером ко двору царицы, замечен ею, а затем стал управляющим ее Вотчинной канцелярией. Лицемерная Екатерина объясняла, что только для того поставила красавчика Виллема управлять своим имением, чтобы угодить Петру — все-таки память о его большой любви. Он так и не сумел ее забыть.

Вместе со своей старшей сестрой Матреной Балк Виллим стал центром преступного сообщества, затягивающего паутиной коррупции всю Северную столицу. Его дружбы искали родовитые князья Рюриковичи, иностранные послы, губернаторы, духовенство и купцы. Его протекция стоила дорого. За время своего «случая» Монс построил каменный особняк в Петербурге, приобрел два дома в Москве, усадьбу в Стрельне, земли в Лифляндии, несколько деревенек… Его столичный дворец ломился от предметов роскоши, презентованных просителями: это и статуя из чистого золота, и затейливые часы, и венецианское стекло, и венецианские зеркала.

По словам М. С. Семевского, «Монс, бесспорно, владел в это время сердцем Екатерины Алексеевны, об этом можно судить из необыкновенного значения, которое он получил при дворе.

Это значение, власть и сила сознавались уже всеми не только знатными придворными, но даже последними из дворцовых служителей; все видели источник этой силы: он заключался в любви к нему Екатерины».

В 1724 году при коронации Екатерины Виллим был произведен в камергеры, что согласно Табели о рангах соответствовало чину генерал-аншефа или тайного советника.

В народе ходили слухи, что Екатерина понесла от Монса. Иностранные источники утверждают, что последний ребенок царицы родился «около 1725 года», а Петр скончался 28 января. Может быть, отцом именно этого ребенка современники считали Монса?

Иностранные дипломаты сообщали об увлечении императрицы своим дворам. Меншиков, мимо которого муха не пролетала, чтобы он того не знал, с беспокойством наблюдал за ходом событий. Его первым чувством была досада — теперь он понимал, почему старая подружка, прежде чем замолвить за него словечко, требует денег. Ранее такая открытая и бескорыстная, Екатерина теперь брала большие комиссионные за свои услуги и посредничество в важных делах, требующих согласия императора. Конечно, это произошло под влиянием корыстолюбивого Монса.

Но на смену досаде пришло опасение. Екатерина, даже дерущая с него три шкуры, все-таки была другом и часто выручала Данилыча. Теперь все находилось под угрозой. Стареющая сорокалетняя женщина попала под обаяние тридцатишестилетнего мужчины в расцвете сил, который казался ей столь же неотразимым, как некогда Петру его коварная сестра. Что же будет, если царь узнает об измене?

Может быть, сам Виллим находил пикантность в романе с женщиной, могущественный муж которой был некогда отвергнут его сестрой. Он льстил царице, говорил красивые слова, посвящал стихи, которые сочиняли для него его приближенные. Екатерина хоть и стала императрицей, к благородному обращению приучена не была. Супруг мог накричать, прилюдно унизить, дать оплеуху. Виллем же поднимал ее в собственных глазах.

Он не был трусом и сознательно играл с опасностью. Он верил в свою звезду, но не менее того верил в приметы, гадания и астрологию. Его пальцы постоянно украшали четыре чудодейственных кольца: из золота, олова, меди и железа. Золото олицетворяло премудрость, олово сулило богатство, железо остерегало против тайных врагов, а медь давала власть над женскими сердцами. Как некогда Анна, он стремился к богатству и власти; так же, как она, поставил на карту многое — и проиграл.

Считается почти доказанным, что донос на Екатерину и Монса поступил от Анны Крамерн. Некоторое время бывшая метрессой Петра, она была им отставлена, но не забыта. Какие-то роковые узы связывали ее с царской фамилией. Присутствие этой женщины всегда предрекало смерть кого-нибудь из императорской семьи. Именно она была приглашена обмывать тело царевича Алексея; впоследствии присутствовала при последних минутах жизни Натальи Алексеевны, старшей сестры Петра II.

По ее подсказке за Екатериной и Монсом следили и застали ночью «за разговором вдвоем». Матрена Балк, стоящая на стреме, не успела поднять тревогу. Но ничего более компрометирующего отыскать не удалось.

Существует еще одна версия: письмо написал некто Иван Суворов, приятель Ивана Балакирева, приближенного Монса.

«Это арестование, — писал Берхгольц, — тем более поразило всех своею неожиданностью, что он еще накануне вечером ужинал при дворе и долго имел честь разговаривать с императором, не подозревая и тени какой-нибудь немилости».

Чтобы узнать правду, Монса подвергли чудовищным пыткам. Страшно представить, какие мучения ненавистному сопернику приготовило больное воображение царя. Однако кавалер не предал свою даму. Даже на дыбе Монс отрицал любовную связь с Екатериной. Он признался в злоупотреблении своим влиянием и во всех растратах, в которых его обвиняли.

По официальным сведениям, никаких пыток не было. Доставленный Андреем Ушаковым к Петру, Монс потерял сознание. Ему пустили кровь и допросили. «И он, как говорят, тотчас во всем признался, так что не нужно было употреблять пытку», — извещал в депеше своему правительству Н. Лефорт.

Может быть, он надеялся, что император простит взяточничество — коррупция в Российском государстве уже давно считалась в порядке вещей, — но то, что его выставили рогоносцем, — никогда. Петр был даже доволен стойкостью камергера. Во всяком случае, тот вел себя как мужчина и не очернил репутацию императрицы.

16 ноября 1723 года состоялась казнь Монса и наказание других виновных. Твердыми шагами взошел на эшафот некогда блестящий придворный, а теперь измученный, постаревший человек, потерявший весь свой лоск, но по-прежнему красивый, хотя и новой, трагической красотой. Его сопровождал пастор. Этот сюжет запечатлен на полотне кистью известного русского живописца В. И. Якоби.

Говорили, что Монс долго завороженно смотрел на кол, на который должна быть насажена его отрубленная голова.

Состоявший в канцелярии Монса Егор Столетов, который сочинял для своего патрона любовные стихи и письма, был бит кнутом и сослан на каторжные работы в Рогервик на десять лет. Ивану Балакиреву, «шуту Балакиреву», достались батоги и трехлетний срок в том же Рогервике.

Все знали правду, но делали вид, что Петр действительно наказывает растратчика, а не любовника своей жены.

Матрену Балк допрашивал сам Петр. Она призналась во всем после первых же ударов. «Понеже ты вступала в дела, которые делала через брата своего Виллима Монса при дворе Ее Императорского Величества, дела непристойные ему, и за то брала великие взятки, и за оные твои вины указом Его Императорского Величества велено тебя бить кнутом и сослать на вечное житье в Тобольск», — гласил приговор. Одиннадцать ударов кнутом выдержать слабой женщине было практически невозможно. Кнут рвал в клочья кожу и мышцы, кровавое месиво долго не заживало. Заступничество многих сочувствующих помогло лишь отчасти: одиннадцать ударов кнута сократили до пяти, но и этого было много. Генералу Федору Балку тоже достались плети и ссылка.

Буквально на пороге могилы, в конце 1724 года, Петр обрушил репрессии и на детей Матрены Балк, включая своего двенадцатилетнего тезку, рождение которого некогда с нетерпением ожидал. Оба ее сына были забриты в солдаты.

В деле оказались замешаны почти все придворные дамы Екатерины. В зависимости от степени вины они получили кнуты или батоги.

Царица держалась как ни в чем не бывало. Вечером в день казни она разучивала с дочерьми новые танцы. Когда Петр повез ее кататься к эшафоту, где было выставлено тело Монса, она не дрогнула. Согласно легенде, царь приказал заспиртовать голову любовника жены и поставить скляницу на ночной столик в ее покоях. Ну так что ж? Разве трудно накрыть сосуд какой-нибудь накидкой и представить, что ничего не было… Екатерина ни для кого не жалела льстивых слов, отличалась приторной ласковостью в обращении с нужными людьми, с готовностью проявляла сочувствие, по любому поводу легко проливала реки слез, но была совершенно цинична и абсолютно эмоционально неотзывчива. Ее смог пронять только указ Петра, которым предписывалось никаких приказаний и просьб царицы не исполнять. А опечатывание всех ее денежных счетов и вовсе привело в глубокую печаль. Она пыталась помириться с мужем, но тот не желал ее простить. Саксонский посланник писал курфюрсту о царской чете: «Они почти не говорят друг с другом, не обедают и не спят больше вместе».

После измены жены Петр сделал попытку вернуть Марию Кантемир. Но княжна уже пережила, перестрадала свою унизительную отставку. Незаслуженная обида, оскорбленная гордость выжгли все чувства, если они и были раньше. То, что он снова обратился к ней, когда, обманутый «портомоей», стал всеобщим посмешищем, явилось новым унижением. На что мог рассчитывать этот развалина теперь? Даже не отличающийся тонкостью чувств Петр ощутил холодность Марии и его неприятие ею. А ему так необходимы были сочувствие, душевное тепло! Особенно теперь, когда он был так болен и несчастен, когда болезнь сделала его импотентом.

В течение последних месяцев жизни император большую часть времени проводил в постели. Однако необходимость заставляла подниматься — в ноябре состоялось обручении царевны Анны Петровны и герцога Карла Фридриха Голштинского.

По этому случаю произошло формальное примирение с Екатериной. Император сознавал, что ради дочерей они с супругой должны являть благополучную добропорядочную пару. Четыре часа Екатерина рыдала, стоя перед ним на коленях, и, наконец, по некоторым сведениям, он согласился даровать жене прощение.

Серьезная, не склонная к придворным развлечениям, Анна Петровна много читала, хорошо владела иностранными языками. Царь мог рассчитывать на ее интерес к государственным делам. Именно Анну, как утверждала молва, Петр любил больше других дочерей, Елизаветы и Натальи; ее видел император своей наследницей, твердят многочисленные историки. Но тогда почему он выдал ее замуж за иностранного принца и заставил подписать отречение от наследственных прав на корону Российской империи за себя и за своих детей? И замуж она шла не по сердечной склонности, а по воле отца, который знал, что жених ей не по нраву. Герцог приехал в Россию со своей любовницей, прилюдно с ней появлялся, и это не вызывало никаких нареканий со стороны его будущего тестя. Какая тайна до настоящего времени скрывается за этим поступком императора?

Планируемый брак дочери был чисто политическим. Петр задумал его, когда Швеция потребовала отстранения от престола страны герцога Голштинского. Этот принц после смерти своего дяди стал законным наследником шведской короны. У Петра зародилась мысль обратить на пользу российской политике его непризнанные права. В июне 1720 года Карл Фридрих по приглашению царя прибыл в Петербург, где его встретил самый радушный прием и была обещана, почти предложена рука цесаревны Анны. Екатерина объявила ему всенародно, что «будет готова сделаться тещей принца, подданной которого могла бы стать, если бы счастье не изменило Швеции».

Празднества по поводу обручения продолжались две недели, и царь посильно принимал в них участие.

Как изменило время политику России! Император отдавал свою старшую дочь племяннику Карла XII. Он был предпочтен сыну английского короля Иакова II, претенденту, который стремился к этому союзу в надежде на то, что брак дочери привяжет царя к интересам принца, лишенного короны.

Карл Фридрих станет отцом того несчастного, кого в Голштинии будут называть Карлом Ульрихом, а в России — императором Петром III.

С 22 по 28 января 1725 года Петр был так плох, что трижды исповедовался и причащался.

Прокол, рекомендованный итальянским врачом Лазаротти, был отложен до 23 января. Наконец, произведенный английским хирургом Хорном, он только убедил в безнадежном состоянии больного. «Из него вышло около четырех фунтов мочи, — писал Кампредон, — в ней были гной и частицы плоти». Царь, которому сразу же стало легче, съел несколько ложек овсянки. Но вскоре боли возобновились. У врачей не было сомнения — начался некроз мочевого пузыря на фоне гнойного цистита. Петр сначала кричал, потом тихо стонал. Теперь это был не могучий безжалостный правитель, а слабый смертный, отдавший себя в руки Всевышнего. Последний раз принимая святые дары, Петр с сокрушением повторял: «Я верю, я уповаю», в то время как окружающие ждали только одного — имени преемника. Ведь если император не воспользуется собственным указом о свободном назначении престолонаследника, по старорусскому обычаю, престол перейдет к его прямому потомку по мужской линии — сыну несчастного царевича Алексея, маленькому Петру. Для Екатерины и «птенцов гнезда Петрова» это стало бы катастрофой.

Екатерина опасалась раздражения умирающего по поводу своей деликатной темы и только рыдала, чтобы продемонстрировать сочувствие и горе. Но стоило ему забыться, она спешила в соседние покои для совещаний с Меншиковым, Толстым и Бутурлиным. Они обсуждали способы и условия государственного переворота, обеспечивающего за ними власть.

Была ли смерть императора естественной или ему помогли уйти из жизни? Этот вопрос волновал современников и не потерял своей остроты даже сейчас. Ведь для заболевания царя вовсе не типичны паралич и жжение в животе, наблюдавшиеся у умирающего. Такие симптомы характерны для отравления мышьяком.[30] Современники были убеждены, что его отравили.

Подробности болезни могли бы остаться незамеченными, если бы кончина Петра не последовала после скандала с Монсом, в преддверии процесса над Меншиковым.

Смерть императора застала Матрену Балк на пути в Сибирь. Вступившая на престол Екатерина повелела вернуть ее в Москву и назначила своей первой статс-дамой. Жестокое наказание, тяжелая дорога к месту изгнания, переживания за судьбу детей подорвали здоровье Матрены Балк. После возвращения она прожила очень недолго и умерла в 1726 году.

После смерти Петра все участники дела Монса были оправданы. Столетов получил назначение ко двору младшей цесаревны Елизаветы Петровны, Федор Балк стал московским губернатором.

Прощение распространялось также на младших Балков — Петр после женитьбы на богатой наследнице Авдотье Полевой получил право писаться Балк-Полевым.

Смерть Петра пришлась как нельзя кстати для его врагов. Ее своевременность настораживала историков. После простудной горячки, последовавшей за спасением тонущих солдат, прошло несколько месяцев, наполненных такими важными событиями, как коронация Екатерины, дело Монса и решение о ревизии меншиковских дел.

Кончина Петра не вызвала ни особенно горячих, ни всеобщих сожалений. Глупый народ радовался смерти Великого Преобразователя. Австрийский посланник отмечал «всеобщее удовольствие» по поводу кончины царя. Феофан Прокопович произнес великолепное надгробное слово, но народное чувство более искренне вылилось в лубочной картинке, представляющей в язвительном виде «Как мыши кота хоронили».

28 января в шесть утра Петр испустил последний вздох, и через несколько часов в России началось правление бывшей лифляндской служанки.

Императорской короной Екатерина I была, как принято считать, обязана Меншикову. Но рядом с Меншиковым стоял сыгравший не менее важную роль Петр Толстой. Он поддержал Светлейшего, подтвердил отсутствие завещания Петра, ничего не сказав о желаниях покойного в отношении престолонаследия. Ни для кого не составляло секрета, что Петр никак не хотел видеть на троне жену. Зато Екатерина-императрица была одинаково выгодна и Толстому, и Меншикову.

Последствия деяний первого российского императора — великих свершений и грубых ошибок — будут ощущаться страной очень долго. Свою семейную жизнь Петр запутал основательно. Поступками, нарушающими многовековые русские традиции, он отверг основные принципы русских семейного и гражданского обычаев, обязательных для всех — от царя до крепостного. И тем самым лишил Российскую империю прямых легитимных наследников.

Началась темная, полная преступлений и тайн. Эпоха дворцовых переворотов.

БИБЛИОГРФИЯ

Бассевич Г. Ф. Записки, служащие к пояснению некоторых событий из времен царствования Петра Великого // Юность державы. М., 2000.

Берхгольц Ф. В. Дневник камер-юнкера // Неистовый реформатор. М., 2000.

Бердников Л. «Роскошна во всем пространстве сего названия…» // Новый берег. 2004. № 237.

Богданов А. П. Перо и крест. М.: Политиздат, 1990.

Богданов А. Л. Царь Федор Алексеевич. М.: Изд-во УРАО, 1998. (Серия исторические портреты.)

Богословский М. М. Петр I. Материалы для биографии: в 5-ти томах. М.: ЗАО Центрполиграф, 2007.

Буровский А. М. Петр Первый — проклятый император. М.: Яуза; Эксмо, 2010.

Валигиевский К. Петр Великий. Репринтное воспроизведение издания 1911 г.

Вольтер. История Карла XII, короля Швеции, и Петра Великого, императора России. СПб.: Лимбус-пресс, 1999.

Наумов В. П. Повседневная жизнь Петра Великого и его сподвижников. М.: Молодая гвардия, 2010.

Ключевский В. О. Русская история: полный курс лекций. М.: 1993.

Князьков С. Очерки из истории Петра Великого и его времени. 2-е изд. СПб., 1914.

Корб И. Г. Дневник путешествий в Московию 1698 и 1699 гг. СПб., 1906.

Костомаров Н. М. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. М., 1992.

Павленко Н. И. Петр Первый. М.: Молодая гвардия, 1975.

Погодин М. П. Семнадцать первых лет в жизни императора Петра Великого. М., 1875.

Семевский М. И. Царица Прасковья. Историко-литературный архив. М.: Книга, 1989.

Смирнов И. Проклятие дома Романовых // Знание — сила. Январь, 1992.

Соловьев С. М, История России с древнейших времен. М., 1962. Кн. 7, т. 13.

Молева Н. М. Тайная канцелярия Российской империи. М.: Олимп; Эксмо, 2007.

Мэсси Р. Петр Великий. Смоленск, 1996.

Труайя A. Петр Великий. М.: Эксмо, 2005.

Шубинский С. Н. Очерки из жизни и быта прошлого времени. М., 2010.

Юль Ю. Записки датского посланника в России при Петре Великом // Лавры Полтавы. М., 2001.

Примечания

1

До настоящего времени личность человека, называющего себя царевичем Дмитрием, не идентифицирована.

2

Вор в терминологии XVII века — государственный изменник, в отличие от татя — вора в современном значении.

3

Воцарение Владислава исключало личную унию России и Польши.

4

Отмечается караимское происхождение также родов Апраксиных и Матюшкиных.

5

Однако значительно позже раскольники, не желая подчиняться Петру и называя его воплощением Антихриста, утверждали, что его отцом был патриарх Никон.

6

Крылов И. Кесарю — кесарево! // Культура. № 28.2009.

7

Аксамит — драгоценная ткань, затканная крученой золотой нитью по шелковому фону

8

Дьяк — начальник и письмоводитель канцелярии разных ведомств в России до XVIII в.

9

Возможно, был и брат Василий, но сведений о нем не имеется.

10

Сторонники Петра утверждали, что о заговоре донесли стрельцы Феоктистов и Мельнов.

11

Насчет результатов этого похода имеются разные мнения. Вся флотилия, созданная в Воронеже, оказалась непригодной для военных действий. Иностранные инженеры опаздывали — случайно или намеренно. Азов сдался русским только на договор, а не был взят.

12

В результате войны Филипп V Бурбон получил Испанию с ее колониями, Австрия — испанские владения в Нидерландах и Италии. Англии достались Гибралтар и Менорка, территории в Северной Америке, а также монопольное право работорговли в испанских колониях.

13

Например, знатные русские женщины чернили себе зубы, потому что «белые зубы — только у арапов и обезьян».

14

Например, знатные русские женщины чернили себе зубы, потому что «белые зубы — только у арапов и обезьян».

15

Цыклер и Соковнин казнены в феврале 1697 г. Считая их идейным вдохновителем покойного Ивана Милославского, Петр приказал извлечь его труп из могилы, привезти на Лобное место в санях, запряженных свиньями, и установить под эшафотом. Кровь казненных ручьями стекала на останки Милославского.

16

По просьбе жены он согласился, чтобы его напутствовал пастор, но потребовал, чтобы тот проделал все как можно быстрее.

17

Современники называли этот портрет льстивым, сходство с оригиналом — весьма приблизительным.

18

По другим данным, у Анны отобрали все, но с портретом царя она не рассталась даже под страшными угрозами.

19

Считается, что современный политик Борис Немцов — дальний потомок Якова Немцова.

20

Это Наталья Балк, в замужестве Лопухина, которую Елизавета Петровна впоследствии обвинит в заговоре и подвергнет наказанию кнутом и урезанию языка.

21

Е. Арсеньева.

22

Герцог Вюртембергский.

23

Польский политический деятель, отец короля Станислава Августа. Еще в молодости примкнул к шведской партии, противостоящей в Польше русскому влиянию. Боевой соратник Карла XII, участник всех его походов.

24

Существуют многочисленные предположения относительно ее происхождения и начала жизненного пути, но мы не будем вдаваться в эти подробности.

25

Батоги — палки или прутья толщиной в палец, с обрезанными концами, употреблявшиеся в XV–XVIII вв. для экзекуции. Битье батогами считалось более легким наказанием, чем кнут.

26

Непонятно, правда, на каком языке язвил Петр. Может быть, Куракин переводил царские остроты.

27

Существует версия, что Шарлотта сумела спастись, бежала из России, затем вышла замуж за простого человека и была счастлива.

28

Ее предложили в жены Людовику XV, но Франция не пожелала ввести на ложе французского короля дочь, узаконенную поздним и тайным браком. Россия была согласна даже на кандидатуру герцога Шартрского, но тот вступил в брак с немецкой принцессой.

29

Первой была «неплодная» жена великого князя Московского Василия Соломония Сабурова, насильно им постриженная в монахини.

30

Смерть Петра Первого: загадка разгадана?// Русский медицинский журнал. 18.08.2003.

Content

Е. Л. Майорова
Личная жизнь Питра Великого. Петр и семья Монс

Введение

Романовы: преступление против человечности

Предки Петра

Появление на свет и первые годы жизни Преобразователя

Петр во время неспокойного правления царя Федора

Нырышкины против царевны Софьи

Женитьба Петра

Петр заводит новых друзей

Переворот Медведихи

Судьба избирает Анну Монс

Покорение Азова

Петр удивляет Европу

Подавление оппозиции

Утраты и приобретения

«Всешутейский собор»

Измена Анны

Любимая сестра

Парадиз на костях

Петр при Полтаве

Племянницы — Иоанновны

Петр и Екатерина в Прутском походе

Анна или Екатерина?

Семейная жизнь Петра и Екатерины

Верность царя

Здоровье Петра

Привычки и обыкновения Петра

Религия и верования Петра

Петр во Франции

Нелюбимый сын

Сын или внук?

Расправа с Евдокией

«Послала я, Степашенька, два мыла, что был бы бел ты…»

Гибель царевича

Проницательность Петра

«Птенцы гнезда Петрова»

Последняя любовь

Последнее разочарование

БИБЛИОГРФИЯ

Примечания