Оскар Уайльд. ПИСЬМА

О, смелый новый мир,

С такими вот людьми,

Не правда ль,

Человечество прекрасно.

У. Шекспир

Я был символом искусства и культуры своего века

О. Уайльд

Оскар Уайльд: личность и судьба

Ты пришел ко мне, чтобы узнать Наслаждения Жизни и Наслаждения Искусства. Может быть, я избран, чтобы научить тебя тому, что намного прекраснее, — смыслу Страдания и красоте его.

Оскар Уайльд

Письма — неотъемлемая часть литературного наследия Оскара Уайльда. Несомненна их значительная художественная ценность. Они проливают новый свет на личность писателя, на его судьбу, которая столь счастливо складывалась вначале, а завершилась жестокой трагедией.

Конечно, прежде всего это относится к знаменитому письму к Альфреду Дугласу, «Бози», написанному в Редингской тюрьме в 1896 г. и изданному другом Уайльда Робертом Россом уже после его смерти, в 1905 г., под заглавием «Тюремная исповедь» или «De Profundis». Трудно определить жанр этого сочинения. Только к эпистолярному его отнести нельзя. Все начинается с послания, предназначенного Бози, и завершается также обращением к нему. Но блистательный эссеист, Уайльд совершает многочисленные пространные отступления. Он то придерживается избранного эпистолярного жанра, то вовсе порывает с ним. Письмо-исповедь превращается в письмо-отповедь, обличающее виновника несчастий Уайльда, избалованного, эгоистичного разрушителя его жизни. Не менее беспощаден самоанализ Уайльда. Пережитое служит отправной точкой для размышлений о прошлом, настоящем, будущем, о том, что может быть интересно всем. Речь идет о Любви и Ненависти, о Скорби и Страдании, о Природе и Искусстве. Особенно много пишет Уайльд о Душе человеческой. Аудитория, к которой он апеллирует, разрастается. Теперь это — все его современники, все человечество. Кто имеет право называть себя истинным художником? В чем его долг перед самим собой и перед теми, кто знакомится с его произведениями? Пройдя через муки ада и унижений, арестант-паяц, арестант-клоун, по собственному определению, Уайльд подводит итог всего, что ему довелось испытать.

Он признается, что, несмотря ни на что, а может быть, вопреки всему, стал еще большим Индивидуалистом, чем когда бы то ни было. Индивидуализм в его понимании — умение найти наиболее ценное в самом себе. Ведь величайшим, первым Индивидуалистом в истории был Христос, которому отводится немало страниц в «De Profundis».

Своим призывом: «Живите ради других» Христос даровал человеку безграничную личность — личность Титана. Он всегда искал одного — души человеческой. Уайльд видел в Христе «полное слияние личности с идеалом», воспринимал его как поэта, творца, ибо «сама его жизнь — чудеснейшая из всех поэм». Весь безгласный мир боли принял Христос в царствие свое, чтобы навеки сделаться его голосом; ему суждено было понять: любовь — это потерянная тайна мироздания, которую тщетно разыскивают все мудрецы.

Уайльд хотел написать две работы: «Христос как предтеча романтического движения в жизни» и «Исследование жизни художника в соотношении с его поведением». Осуществить задуманное ему не удалось. Но он указал на связи Христа или души Христа с разного рода течениями и явлениями, обусловленными романтическим движением: с Шекспиром и поэзией провансальских трубадуров, с Берн-Джонсом и Микеланджело, с Гюго и «Цветами зла» Бодлера, с Верленом, Моррисом, «пламенеющей» готикой и русскими романами. В последних Уайльд особенно отмечал «отзвук сострадания». Увлекаясь русской литературой еще со времен своего обучения в Оксфорде, когда Англия зачитывалась романами Л. Н. Толстого, Тургенева, Достоевского, Уайльд, сопоставляя их, выделял среди всех произведений роман Достоевского «Униженные и оскорбленные». Его любимой героиней была Наташа. В трагических образах Достоевского он видел связь с античной трагедией. В Англии он встретил человека, «несущего в душе того прекрасного белоснежного Христа, который будто грядет к нам из России». Этим человеком был князь Кропоткин.

Лишенный в тюрьме всего, что имел и к чему привык, еще недавно общепризнанный Король Жизни, законодатель мод и вкусов, Уайльд по-новому оценил, что значит для него художественное творчество, а также то, что он дал современной культуре. «В сущности в любое время моей жизни ничто не имело ни малейшего значения по сравнению с искусством», — писал он. Искусство — «тот великий, глубинный голос, который сначала открыл меня мне самому, а потом и всем другим». Перед искусством все другие увлечения, «словно болотная тина — перед красным вином или ничтожный светляк на болоте — перед волшебным зеркалом луны». Мучительное сознание охватывало его: как много времени было потеряно. На это он не имел права. Слишком щедро наградила его природа, слишком благосклонно отнеслась к нему поначалу судьба. Без излишней скромности, но и без позы делился Уайльд открывшейся перед ним в мире страданий истиной: «Я сделал искусство философией и философию — искусством; я изменил мировоззрение людей и все краски мира. Я взял драму — самую безличную из форм, и превратил ее в такой же глубоко личный способ выражения, как лирическое стихотворение, я одновременно расширил сферу действия драмы и обогатил ее новым толкованием».

В Рединге он часто воспринимал себя только в прошлом времени. Например, когда утверждал, что «был (курсив мой. — А. О.) символом искусства и культуры своего века. Я понял это на заре своей юности, а потом заставил и свой век понять это». Он еще раз повторял эту мысль по-французски: «Я ведь enfant du siecle». XIX столетие еще не завершилось. Оставалось несколько лет. Но век Уайльда, в самом деле, исчерпал себя к тому моменту, когда было дописано уникальное письмо-исследование, письмо-пророчество, письмо — своеобразная поэма. Время расцвета творчества Уайльда оказалось очень недолгим — 80-90-е годы. Ослепительная, мгновенная вспышка, за которой тотчас последовало угасание. Поскольку в исповеди все должно быть сказано начистоту и до конца — на то она и исповедь, Уайльд не мог утаить от читателей «De Profundis», что был не просто талантлив, но гениален.

Два ирландца, прибыв в Англию в середине 70-х годов, чтобы «завоевать» ее, заявили, что англичане имеют дело не с кем-нибудь, а с гениями. Так поступили Оскар Уайльд и Бернард Шоу. Оба уроженцы Дублина, почти ровесники (Уайльд родился в 1854 г., Шоу — в 1856 г.). «Англия захватила Ирландию. Что было делать мне? Покорить Англию», — невесело шутил Шоу. А его друг, писатель и публицист Честертон добавил: «Бернард Шоу открыл Англию как чужеземец, как захватчик, как победитель. Иными словами, он открыл Англию как ирландец»{1}. Так же поступил Оскар Уайльд. Объявив себя гениями, они бросили это как вызов английскому обществу, где так и не стали своими. Оба выступили дерзкими бунтарями, хотя бунтарство каждого имело особый характер. Они с легкостью овладели всем лучшим в английской культурной традиции, причудливо объединив это с особенностями ирландского художественного мышления. И интеллигенция Англии охотно зачислила их в свои ряды — Уайльд и Шоу для всего мира стали выдающимися представителями английской литературы и искусства, их гордостью.

Но до поры до времени. Ханжески настроенные обитатели британских островов только ждали случая, чтобы проучить выскочек, дать им понять, что они как явились, так и остались чужаками. Так травили Шоу во время первой мировой войны, когда, вопреки насаждаемому британскому патриотизму, он ополчился против империалистов всех наций — как немецких, так и английских, — способствовавших развязыванию мировой бойни. В демонстрацию разбушевавшейся ненависти и злобы превратился суд над Уайльдом в 1895 г., что вызвало встречную волну неприязни у подсудимого: «Я ненавижу Англию… Англия является Калибаном девять месяцев в году и Тартюфом — три остальных»{2}.

Уайльда и Шоу скорее принято противопоставлять. Один — эстет, модернист, символист. Другой — убежденный реалист, социалист, противник искусства ради искусства. Художественные пути, которыми шли Уайльд и Шоу, действительно не совпадали; мало в чем соприкасались их политические и социальные убеждения. В 80-е годы «ирландский великан», с томными глазами какого-то неопределенного, то ли серого, то ли голубого, цвета, Оскар Уайльд, тщательно изучив свои жесты и мимику перед зеркалом, поражал обитателей лондонских салонов и гостиных, а также слушателей его лекций об искусстве в Америке сменой стилизованных эстетских костюмов и блеском светской беседы. То он появлялся в атласных штанах до колен, в коротком бархатном спенсере, шелковых чулках, туфлях с серебряными пряжками, с беретом на голове и с подсолнухом в руке, то подсолнух сменялся гвоздикой или орхидеей в петлице, Уайльд надевал обычный вечерний костюм, брал в руки трость из слоновой кости, набалдашник которой был отделан бирюзой, и т. д. В то же самое время Бернард Шоу, также высокий, тощий, с ярко-рыжей бородой, в потертом твидовом пиджаке, единственном, который у него был, брал ящик или табурет и отправлялся в Гайд-парк. Там он влезал на принесенную доморощенную «трибуну» и произносил политическую речь, призывая к социальному переустройству жизни. И хотя один славил красоту, а другой разъяснял суть экономических законов организации общества, оба обладали великолепным даром красноречия.

И все же общее у них было. Взаимная симпатия и, более того, взаимопонимание проступают в письмах друг другу и в замечательном очерке Шоу об Уайльде. Последний восхищался книгой Шоу «Квинтэссенция ибсенизма». После одного из диспутов о социализме с участием Шоу, на котором он присутствовал, Уайльд принялся за свою статью «Душа человека при социализме». «Англия — страна интеллектуальных туманов, но Вы много сделали, чтобы расчистить атмосферу; мы с Вами оба кельты, и мне хочется думать, что мы друзья», — писал Уайльд. Их объединила жажда эпатировать англичан и своеобразный, неповторимый ирландский парадоксальный ум.

Случилось так, что Бернард Шоу оказался рядом с Уайльдом в «Кафе-Рояль» в тягостный для Уайльда день 1895 г., когда затеянный им же судебный процесс обернулся резко против него. Шоу был среди тех, кто настоятельно советовал Уайльду немедленно покинуть Англию. Но именно Шоу твердо знал, что Уайльд ни за что этого не сделает. «Я по-прежнему считаю, что отказ уклониться от суда был продиктован его неистовой ирландской гордостью», — писал он несколько позже биографу Уайльда Фрэнку Харрису{3}. Кому, как не Шоу, было понятно, что такое «неистовая ирландская гордость»! Ирландское происхождение Уайльда, его ирландский характер так или иначе давали о себе знать на протяжении всей его жизни.

В настоящем сборнике письма расположены в хронологическом порядке, как и в английских изданиях{4}, из которых они взяты. Отсюда — основные разделы, их девять. Каждый раздел — новый этап биографии, новое открытие мира.

Сначала — это открытие мира красоты, очаровывающей, покоряющей, возводимой в идеал, в культ, способный заполнить всю жизнь художника. Английский эстетизм, который представлял Уайльд вместе с архитектором, археологом, театральным деятелем Годвином и художником Уистлером, не был явлением однозначным. Дело не ограничивалось оригинальничанием и позой, не сводилось к вызывающему эпатированию общества. Эстетизм Уайльда естественно вырос из английского прерафаэлитизма, который нес в себе заряд острой критики современного ему общества с позиций красоты. Ей, красоте, созданной воображением художника, надлежало вступить в бой с безобразиями, порожденными современной действительностью.

В Оксфорде у Уайльда были превосходные учителя, Джон Рёскин и Уолтер Патер, оказавшие большое воздействие на формирование сознания целого поколения. Как и многие его сверстники, он зачитывался их книгами и заслушивался их лекциями. С глубокой признательностью, восхищением писал Оскар Уайльд, посылая Рёскину в 1888 г. свою книгу «Счастливый принц и другие сказки»: «В Вас есть что-то от пророка, от священника, от поэта; к тому же боги наделили Вас таким красноречием, каким не наделили никого другого, и Ваши слова, исполненные пламенной страстью и чудесной музыкой, заставляли глухих среди нас услышать и слепых прозреть». Прочитав запоем «Камни Венеции» Рёскина, «Ренессанс» Патера, вдохновленный их описаниями итальянского искусства, он во время первых же каникул в Оксфорде отправился в Италию, чтобы увидеть все собственными глазами. Вслед за тем он побывал в Греции, снова вернулся в Италию, опоздав на занятия, за что был наказан. Чувство прекрасного воспитывалось, развивалось на лучших образцах мирового искусства. Паломничество в Италию и в Грецию вело его к истокам европейской культуры.

Уже первое письмо, которым открывается настоящая книга, посланное Уайльдом матери из Милана, поражает полнотой видения природы и искусства, тончайшим ощущением красоты. Таким встает образ Венеции. Здесь важно и неотделимо друг от друга все — гондолы на Большом канале, дворцы с широкими лестницами, спускающимися к самой воде, желтые полосатые навесы над окнами, грузы фруктов и овощей, направляющиеся к мосту Риальто, где находится рынок, и луна, нависшая ночью над площадью св. Марка. Только пройдясь по городу или — еще лучше — проплыв по нему на гондоле, можно по-настоящему оценить шедевры, находящиеся в картинной галерее, почувствовать атмосферу церквей, построенных в барочном стиле, а вечером посетить гулянье щеголей, послушать оркестр. Красота пленяет и потрясает Уайльда до боли, до слез, лишает сил, а иной раз и способности выразить словами все в точности. Посетив Капеллу Джотто в Падуе, пробыв в ней более часа, преисполненный «изумления, благоговения и, главное, любви к изображенным им сценам», он признается матери: «О красоте и чистоте чувства, ясном, прозрачном цвете, таком же ярком, как в тот день, когда Джотто писал это, и гармонии всего здания я просто не могу рассказать тебе».

Неотразимое, магическое воздействие оказывала на Уайльда красота человека — его лица и тела. Вновь испытывал он необычайное волнение и восторг. Таково описание будущей жены — Констанс Ллойд, юной красавицы — изящной «маленькой Артемиды», с «глазами-фиалками» и «копною вьющихся каштановых волос, под тяжестью которой ее головка клонится, как цветок». Будто из слоновой кости и лепестков роз сделано лицо Альфреда Дугласа, впервые встреченного в 1891 г. У него «ангельское выражение». Впереди — годы разочарования, расплаты. Но сейчас Уайльд считает себя Пигмалионом, сумевшим оживить Галатею — он предчувствовал, предсказал Бози в только что законченном им романе «Портрет Дориана Грея».

Письма Уайльда то дополняют высказанное им в теоретических трактатах, эссе, часто имеющих форму диалога: «Упадок лжи» (1889), «Кисть, перо и отрава» (1889), «Критик, как художник» (1890) и других, то отвергают выдвинутые там парадоксальные тезисы. Писатель вступает подчас в полемику с самим собой. И в письмах можно встретиться с мыслью, что искусство бесполезно, как бесполезен цветок. Ведь цветок расцветает ради собственного удовольствия, а мы радуемся лишь в тот миг, когда любуемся им. Уайльд повторяет свой вывод об искусстве как о высшей реальности, а о жизни — как разновидности вымысла. Но жизнь часто теснит искусство на страницах его писем, жизнь не желает оставаться в пределах вымысла. Чем дальше, тем больше Уайльд вспоминает о природе, чтобы почувствовать, в конце концов, в Рединге неодолимую тоску по великим первобытным стихиям — Морю, Солнцу, Земле. Потому что Земля — мать человеческая (а для ирландца Уайльда и Море было матерью не меньше, чем Земля). И Вода, и Огонь очищают человека. Все силы стихий несут в себе очищение. Его охватывает желание вернуться к ним.

Верил ли когда-нибудь Уайльд, подобно любимому им русскому писателю, что «красота спасет мир»? В известной степени — да. Если верил, тем трагичнее была утрата этой веры. Возражая против искусства как зеркала, он хотел набросить его, как покрывало, сотканное из драгоценностей, на жизнь и тем самым скрыть все ее уродства. Такая задача была явно не по силам ни одному художнику.

В гущу споров, скандалов, возникших после опубликования романа «Портрет Дориана Грея» (в 1890 г. в журнале, в 1891 г. отдельным изданием), вовлекают нас письма Уайльда. Прежде всего это письма к редакторам газет, где появились наиболее критические рецензии (в данный сборник включены письма к редактору «Скотс обсервер»). Нравственно или безнравственно произведение Уайльда? Мнения критиков раскололись. В «Крисчен лидер» и «Крисчен уорлд» роман объявили моральной притчей; в органе английских мистиков «Лайте» — произведением «высокого духовного смысла». Кто-то сравнил Уайльда с Л. Н. Толстым — дескать, оба «испытывают удовольствие, касаясь опасных тем». (Вероятнее всего «Портрет Дориана Грея» сопоставлялся с «Крейцеровой сонатой».) Кто-то, проявив поразительную стилевую нечуткость, вспомнил о Золя. «Сент-Джеймс газетт» предложила книгу сжечь. Рецензент «Дейли кроникл» пришел к выводу, что роман «порожден прокаженной литературой французских декадентов», что это «ядовитая книга, атмосфера которой тяжела от зловонных паров морального и духовного разложения»{5}. Автор «Портрета Дориана Грея» не мог смолчать. Одно за другим он строчил письма в газеты.

В посланиях, направленных редактору «Скотс обсервер» У. Э. Хенли, Уайльд останавливается особо на двух вопросах: кому адресовано его произведение и каково отношение автора к изображенным им героям и событиям, к добру и злу? Он не согласен с рецензентом Чарльзом Уибли в том, что роман будет прочитан самыми развращенными представителями преступных и необразованных социальных групп. Как раз эта часть общества, кроме газет, ничего не читает и абсолютно не способна понять смысл воплощенного в «Портрете Дориана Грея». Относительно широкого вопроса, почему вообще художник создает свои произведения, Уайльд высказывает следующие соображения: «Я пишу потому, что писать для меня — величайшее артистическое удовольствие. Если мое творчество нравится немногим избранным, я этому рад. Если нет, я не огорчаюсь. А что до толпы, то я не желаю быть популярным романистом. Это слишком легко».

Непростительную ошибку критика Уайльд видит в попытке поставить знак равенства между художником и предметом его изображения. Истинному творцу, современнику в особенности, воссоздавать зло доставляет не меньшее эстетическое удовольствие, чем добро. Впрочем, разве с меньшим увлечением воспроизведен Шекспиром характер нравственного урода Яго, нежели олицетворение непорочной чистоты — Имогена?

Создатель Дориана Грея не оправдывает его безнравственные поступки, равно как и всех остальных персонажей этого произведения. Но он далек и от прямого осуждения своего героя. Он хочет, чтобы читатели точно знали его замысел: для драматического развития характеров и событий «было необходимо окружить Дориана Грея атмосферой морального разложения. Иначе роман не имел бы смысла, а сюжет — завершения». Стремительное развитие действия в романе к трагическому финалу очевидно. Красота Дориана и его бесконечная юность не спасли его ни от неизбежной гибели, ни от безобразной старости. Красота, отторгнутая от нравственности, обратилась в тяжкое, невыносимое бремя. Уайльд добавляет: «Каждый человек видит в Дориане Грее свои собственные грехи». Каждому читателю дано право решить, какое преступление из совершенных героем Уайльда страшнее — убийство художника Бэзила Холлуорда или уничтожение его картины. Уайльд открывает перед читателями «Портрета Дориана Грея» широкие возможности. Пусть тот, кто обладает художественными наклонностями, постигает выразительность, законченность, совершенство романа, его красоту. Те, для кого этика значит больше, чем эстетика, извлекут моральный урок. Одних чтение «Портрета Дориана Грея» наполнит ужасом, другие найдут в нем свои тайные желания. Мысль Уайльда движется к очередному парадоксальному суждению. Всякий человек обретает в искусстве то, что представляет собой сам. Происходит это потому, что и искусство отражает не столько жизнь, сколько того, кто наблюдает его.

Многое узнаем мы из писем Уайльда о деятельности его в качестве драматурга. Вопреки демонстрируемому им подчас пренебрежению к своему драматическому творчеству («Да, пьесы мои совсем не хороши! Я не придаю им никакого значения. Но вы представить себе не можете, как они меня забавляют! Почти все они написаны в несколько дней».{6}) Уайльд очень серьезно относился как к театру вообще, так и к собственным комедиям и романтическим драмам. Уайльд-драматург вступал в полемику с Уайльдом-романистом, отвергающим популярность. Так, еще в 1880 г., закончив свою первую пьесу «Вера, или Нигилисты», Уайльд объявил, что «занимается драматическим искусством, потому что это демократическое искусство, а я хочу известности». Выступая с лекциями на тему «Ренессанс английского искусства», он выделял драматический жанр среди других литературных жанров, т. к. «в драме искусство встречается с жизнью, драма, по выражению Мадзини, имеет дело не просто с человеком, а с человеком общественным, с человеком в его отношениях к богу и человечеству»{7}.

Драма «Вера, или Нигилисты» посвящена России рубежа XVIII и XIX веков. Большими литературными достоинствами она, как считал сам автор, не обладала. Знание Уайльдом русской истории было весьма поверхностным. Но свои симпатии к русским тираноборцам создатель «Веры» выразил весьма определенно, наполнив пьесу романтическим пафосом и мелодраматическими эффектами. Зная слабости драмы, начинающий драматург тем не менее очень хотел, чтобы ее поставили на сцене. Премьера состоялась в Америке в 1883 г., но успеха не имела. Это отнюдь не обескуражило Уайльда.

Он заманивал лучших, знаменитых актрис в сети своей драматургии, желая сделать их соучастницами дальнейших замыслов. Эллен Терри он посвятил сонет, восхваляя ее мудрость в единении с красотой. О Саре Бернар в роли Федры написал стихотворение. Американку Мэри Андерсон он уверял, что создаст для нее пьесу, которая принесет ей славу «новой Рашели», а ему самому — «нового Гюго»: «Мечта Скульптора воплощается в холодном и немом мраморе, вымысел живописца застывает в неподвижности на холсте. Я же хочу увидеть, как мое творенье снова оборачивается жизнью, как написанные мною реплики обретают новый блеск благодаря Вашей страсти, наполняются новой музыкой, слетая с Ваших губ».

Оскар Уайльд был в полной мере человеком театра. Более того, вся его жизнь представляла своеобразный театр одного актера. Сменяли одна другую маски. Блистательно исполнив в молодости роль ирониста, денди, Принца парадокса, он, еще совсем не старым человеком (Уайльду было сорок лет во время суда, сорок шесть, когда он умер), явился в облике мученика в арестантском платье, изгоя. В свои «салонные комедии», написанные в короткий период — с 1892 по 1895 г., он внес ту атмосферу всеохватывающего светского маскарада, в которой сам существовал. Театр жизни и театр-творчество сливались. Персонажи нередко мыслили, как их создатель, говорили, как он, во всем походили на него. Как будто это сам Уайльд, покинув на время светские рауты, шагнул на подмостки, пленяя зрителей тонкостью жизненных наблюдений, парадоксальным сплавом скептицизма и бравады. Именно «салонные комедии» (а было их всего четыре — «Веер леди Уиндермир», «Женщина, не стоящая внимания», «Идеальный муж» и «Как важно быть серьезным») принесли их автору и славу, и деньги.

Премьера «Веера леди Уиндермир» состоялась в театре «Сент-Джеймс» в том же 1892 году, что и премьера первой пьесы Бернарда Шоу «Дома вдовца» в «Независимом театре». Выходя на вызовы, оба автора вели себя достаточно эксцентрично. Шоу вступил в перебранку с публикой, не принявшей его «неприятную» драму, Уайльд, имевший шумный успех, тоже не удержался от колкости в адрес аудитории: «Я так рад, леди и джентльмены, что вам понравилась моя пьеса. Мне кажется, что вы расцениваете ее достоинства почти столь же высоко, как я сам»{8}. В начале 90-х годов последнего десятилетия XIX века Уайльд-драматург оказался значительно удачливее Шоу-драматического писателя. Его пьесы были нарасхват.

По-настоящему оценить значение драматургического наследия Уайльда сумел при его жизни, пожалуй, только Шоу, активно выступавший в это время в качестве театрального критика, подписывая свои статьи инициалами G. В. S. Он откликнулся на постановки всех его пьес и пришел к выводу, что имеет дело с единомышленником в критическом осмеянии нравов и быта современной Англии. «В некотором роде мистер Уайльд для меня единственный драматический писатель», — утверждал G. В. S. Он уточнял свою мысль: «Комедия, критика нравов и поведения viva voce[1] была его действительно сильным местом. В этой области он был великолепен»{9}. «Он играет всем: разумом, философией, драмой, актерами и публикой, театром в целом»{10}. В драматургии Уайльда G. В. S. различил «благородство ирландца XVIII века и романтический дух ученика Теофиля Готье»{11}.

Он категорически не соглашался со своими коллегами по перу, когда комедии Уайльда сближали с французскими «хорошо сделанными пьесами». Если Уайльд выбирал сходные ситуации — брошенные возлюбленные, потерянные и найденные дети, проданные государственные тайны и т. д., — то виртуозно переиначивал, переворачивал их. Он словно рентгеном просвечивал своих недавних собеседников и слушателей на званых обедах и парадных ужинах. Он не щадил английское общество, где политика — «это ловкая игра, а иногда просто вздор», а «человек, который не говорит на нравственные темы перед большой безнравственной аудиторией, не может считаться серьезным политиком», где «благотворительность — это то, что человек требует от других, но далеко не то, что он делает сам» и т. д. «О, ваше английское общество кажется мне мелким, себялюбивым, безрассудным. Оно ослепило себе глаза и заткнуло уши. Оно точно прокаженный в пурпуре. Оно — гроб поваленный. Оно насквозь испорчено, насквозь развратно!» — негодующе восклицает молодая американка Эстер, выведенная Уайльдом в «Женщине, не стоящей внимания». Не принял G. В. S. лишь одну пьесу Уайльда — последнюю, «легкомысленную комедию для серьезных людей» — «Как важно быть серьезным» (из-за ее легкомыслия). А зря, т. к. никогда Уайльд не создавал столь жизнерадостного, светлого, изящного произведения, без тени горечи или надлома, как это, написанное в преддверии мрачного эпилога его жизни, когда тучи уже сгущались над его головой.

Уайльд посещал репетиции своих пьес. Когда не мог присутствовать, посылал письма Джорджу Александеру, постановщику комедий в театре «Сент-Джеймс». Каким он видел свой комедийный театр? Прежде всего театром Слова. Он придавал большое значение звучанию текста, возражал против сокращений. «В комедийных сценах люди должны говорить более внятно и отчетливо. Каждое слово комедийного диалога должно доходить до слуха зрителя», — просил он режиссера, исполнявшего также главные мужские роли. Второе, чего он добивался, — это точное исполнение «психологического рисунка» пьесы, подчинение этому рисунку сценических эффектов. Недовольный собой, Уайльд жаловался, что никак не может совладать с пьесой («Веер леди Уиндермир»): «Не могу сделать персонажей реальными и живыми». А реальными и живыми они непременно должны были стать. Зато полное равнодушие проявлял Уайльд-комедиограф, истинный представитель европейской драмы конца XIX века, к динамике развития внешнего действия. Он даже сознательно пренебрегал им. На упреки, сделанные в адрес его первой пьесы, Уайльд отреагировал весьма своеобразно: «Я написал первый акт «Женщины, не стоящей внимания» как ответ критикам, утверждавшим, что «Вееру леди Уиндермир» не достает действия. В первом акте пьесы, о которой идет речь, не было вообще никакого действия. Это был превосходный акт»{12}.

Совсем иначе сложилась судьба романтических, символистских драм Уайльда. В первую очередь «Саломеи», написанной по-французски. Почему по-французски? Этот вопрос Уайльду задавали не раз. Согласно одной версии, потому, что с самого начала роль Саломеи предназначалась для Сары Бернар. (Хотя другая версия опровергает это.) Ему уже слышался голос прославленной французской актрисы, произносящей его текст, ее неповторимые, напевные интонации. Иногда он говорил, что, овладев одним инструментом — английским языком, хочет попробовать свои силы, играя на другом, — имелся в виду французский язык, которым он владел в совершенстве. А однажды он сказал своему другу, поэту и писателю Пьеру Луису: «Не знаю. Так получилось. Впрочем, англичане этого бы не поняли»{13}.

Сочиняя «Саломею», Уайльд жил в Париже, где он проводил много времени, где у него были близкие друзья и многочисленные почитатели. Он не раз замечал, что во Франции его ценят и понимают больше, чем в Англии. Грозился, что уедет из Англии во Францию навсегда. Отплыл во Францию в тот же день, когда вышел из тюрьмы в 1897 г. Прожил оставшиеся ему немногие годы во Франции, похоронен в Париже. Сделай он это раньше, накануне суда, и вся его жизнь могла повернуться по-другому. Но поступить иначе он не смог.

Англичане не поняли «Саломею», как и предсказывал Уайльд. В 1892 г. английская цензура запретила постановку пьесы, переведенной на английский язык. Запрет был наложен, т. к. в «Саломее» изображены библейские персонажи, а им не надлежит появляться на сценических подмостках. Но, как и в случае с «Портретом Дориана Грея», обсуждались и другие вопросы: противопоставляет ли Уайльд красоту нравственности, как отнестись к переизбытку чувственности в поведении действующих лиц? Сара Бернар успела приехать в Лондон, выбрала костюм, парик и начала репетировать. Но цензура действовала с непререкаемой категоричностью. Репетиции были прерваны. Уайльду так и не удалось никогда увидеть исполнение своей самой знаменитой пьесы, имеющей долгую и интересную сценическую жизнь. Первое представление «Саломеи» состоялось в Париже в театре «Эвр» в 1896 г., когда ее автор еще находился в тюрьме, и все его драматические произведения были решительно запрещены в Англии. Впервые в Лондоне «Саломею» сыграли только в 1905 г.

(Тем более интригующе выглядит помещенная в монографии Ричарда Эллмана фотография Оскара Уайльда в костюме Саломеи. Единственная информация — фото взято из коллекции Гийо де Сэ и Роже Вийоэ, находящейся в Париже. Облаченный в костюм Саломеи, в парике с длинными вьющимися волосами, с украшениями на голове, на шее, на поясе, Уайльд опустился на одно колено, протянув руки к блюду с головой Иоканаана. Скорее всего эта поза принята специально для фотографа.)

Письма Уайльда отражают его тщетное единоборство с английской цензурой. Тщетное, потому что оно так и не увенчалось успехом. Единоборство, т. к. в борьбу он вступил фактически один. Лишь двое из критиков поддержали его: конечно, Бернард Шоу и его друг Уильям Арчер, выступивший в печати против запрета «Саломеи». Уайльд был бесконечно благодарен обоим: «Презренной официальной тиранией» в отношении драмы назвал он английскую цензуру, призвал добиваться ее упразднения. «Вы превосходно, мудро и глубоко остроумно писали о нелепом институте театральной цензуры», — солидаризировался он с Шоу, который на собственном опыте также познал, что это такое (вскоре после «Саломеи» была запрещена его пьеса «Профессия миссис Уоррен»). Вновь вспоминал о своем ирландском происхождении: «Я не хочу считаться гражданином страны, проявляющей такую ограниченность в художественных суждениях. Я — не англичанин. Я — ирландец, а это совсем другое дело»{14}. Автор «Саломеи» огорчался, что в битве с цензурой его не поддержали актеры, прежде всего лидер английской сцены Генри Ирвинг.

А из Франции тем временем летели благодарственные письма в ответ на посланные экземпляры «Саломеи», со словами сочувствия, а часто и восторга… «Дорогой поэт, — обращался к Уайльду Стефан Малларме. — Я восхищен тем, что в Вашей «Саломее», где все выражено ослепительно точными словами, в то же время на каждой странице ощущается что-то невысказанное, неуловимое, как сновидение или мечта. Так россыпь драгоценных камней, украшающих одежды принцессы, может служить лишь обрамлением ее поразительного поступка, который столь решительно Вами воскрешен». «Сказку лунной ночи» увидел в «Саломее» поэт и писатель Пьер Луис. «Это прекрасно и грозно, как глава Апокалипсиса», — заключил Пьер Лоти. «Таинственная», «странная», «восхитительная» — такими были определения, данные «Саломее» Морисом Метерлинком, общепризнанным лидером не только французской, но и европейской символистской драматургии. Он замечал, что еще не может до конца объяснить себе силу и природу воздействия этой «грезы»{15}.

В «Саломее» эстетизм Уайльда максимально сблизился с французским символизмом. «Саломея» предполагала совсем другой театр, нежели «салонные комедии». Это должен был быть театр красоты и смерти. Уайльд написал трагедию, хотя и указал в подзаголовке к «Саломее» — «драма». Трагическими героями были оба: и Саломея, и Иоканаан. Трагедия непонимания сочеталась с трагедией обреченности красоты. Как и подобает символистскому произведению, действием правила Смерть. К «Саломее» вполне применимы были слова Уайльда о том, что интеллектуальной основой его драм «является философия нереального». «Саломея» — одно из самых ярких и последовательных произведений декадентского искусства — искусства конца века. Эта пьеса Уайльда никак не вписывалась в английскую драматургию 90-х, стояла в ней особняком. Ее общеевропейское значение было и остается неизмеримо большим. Эстетизм Уайльда достиг своих вершин в «Портрете Дориана Грея» и в «Саломее». Вместе с тем именно эти произведения выявили кризис данного художественного течения, в чем-то сомкнувшегося с входящим в моду стилем модерн, но так и не слившегося с ним, всегда ощущая преграду, как существовала эта преграда между текстом «Саломеи» и рисунками к ней Обри Бердслея.

И вдруг рухнуло все. С молотка пошли художественные ценности, коллекции, любовно собиравшиеся Уайльдом на протяжении ряда лет: картины Уистлера и рисунки Берн-Джонса, фарфор и книги с дарственными надписями, школьные и университетские награды. Что-то было просто растащено. Дом на Тайт-стрит, где поселился Уайльд после женитьбы, опустел. Жена и дети покинули его. Вскоре Уайльд был лишен отцовских прав. Констанс и сыновья — Сирил и Вивиан — стали носить другую фамилию.

Уайльд не оправдывал себя. Он упоминал в «De Profundis» о том, что «гениальности часто сопутствуют страшные извращения страстей и желаний». Отныне письма на бланках с печатями «Тюрьмы Ее Величества, Холлоуэй», «Тюрьмы Ее Величества, Рединг» стали единственным доступным ему литературным занятием, а также основной связью с жизнью вне стен тюрьмы. Новое открытие мира — открытие мира страданий. Уайльд отдался познанию этого мира всем своим существом, всеми помыслами и чувствами. Он узнавал людей, с какими ему прежде не приходилось встречаться. Он познавал себя такого, каким ранее не знал. Пережитое ранее вновь и вновь возникало перед его глазами.

Огромная «Тюремная исповедь» или «De Profundis» словно обрамлена гирляндой других писем, также несущих в себе ту или иную долю исповедальности. Уайльду кажется, что весь мир страданий сосредоточился теперь в нем. Он — символ страданий человеческих.

В эпиграф статьи вынесены слова, обращенные к Бози, о «смысле Страдания и Красоте его». Что имел в виду Уайльд под красотой страдания и сочетаются ли вообще эти понятия? Он исходил из призыва Христа, выведенного им: «Живите ради других». Страдание и красота могли соприкоснуться лишь в том случае, если, страдая сам, человек тем более обостренно воспринимает мучения других людей. В том случае, когда он обретал способность сострадать. «Ничто в мире не бессмысленно», — утверждает Уайльд. «Страдание и все, чему оно может научить, — вот мой новый мир» — таков сделанный им вывод. Страдание — наивысшее из чувств, доступных человеку, оно одновременно предмет и признак великого Искусства, высшая ступень совершенства. Страдание — единственная истина. В тюрьме для всех, кто там находится, страдание — «способ существования, потому что это единственный способ осознать, что мы еще живы, и воспоминание о наших былых страданиях нам необходимо, как порука, как свидетельство того, что мы остались самими собой».

Особую боль вызывали у Уайльда дети, находящиеся в тюрьме. То обращение с детьми, с которыми он встретился в Рединге, Уайльд не мог назвать иначе, чем «вызовом человечности и здравому смыслу».

А встреча на прогулке с бывшим кавалеристом, убившим жену и приговоренным к смертной казни, легла в основу последнего поэтического произведения Уайльда — «Баллада Редингской тюрьмы». Сначала он был поражен легкостью походки арестанта, почти радостным взглядом, устремленным на клочок голубого неба, едва заметного над тюремным двором. Затем он узнал его историю. «Памяти К. Т. У., бывшего кавалериста Королевской Конной гвардии», была посвящена баллада с точным указанием даты смерти: «Скончался в тюрьме Ее Величества. Рединг, Беркшир, 7 июля 1896 г.». Недаром эта поэма привлекла внимание Валерия Брюсова, сделавшего перевод.

«Я сам страдал, но позабыл я

О бедствии своем», —

передает русский поэт-символист мысль и чувство, охватившее Уайльда, узнавшего о страшном приговоре:

«Он ту убил, кого любил он,

И вот за то умрет».

Атмосфера ожидания казни окутывает балладу — атмосфера, в которой царят Смерть, Ужас и Судьба. Спит приговоренный к смерти. Но не спят другие арестанты, потому что в их души грозно вполз страх за того, кому нельзя помочь. Они молятся за него, быть может, первый раз в жизни. И кажется им, что тени, привидения окружают их в этот момент:

«Недвижимы, немы были все мы,

Как камни горных стран,

Но сердце с силой било, словно

Безумец в барабан».

Уайльд в «Балладе Редингской тюрьмы» почти не пользуется местоимением «я», только — «мы». Он не отделяет себя от других арестантов. Письма, написанные в тюрьме, вовлекают нас в сложный духовный процесс, переживаемый Уайльдом. Противостоять безумию, во что бы то ни стало сохранить разум. Не сломаться! В «De Profundis» Уайльд убеждал самого себя, Бози и всех, кому доведется прочитать это сочинение, что, отправляясь в тюрьму, он сказал себе: «Любой ценой я должен сохранить в своем сердце Любовь. Если я пойду в тюрьму без Любви, что станется с моей Душой?» Там же он заверял, что постиг в своих мытарствах бесценное, что скрывалось в глубинах его души, словно клад в земле, — Смирение, «самую странную вещь на свете». Но давалось это с большим трудом и не удалось до конца.

И искушение смерти испытал Уайльд, и волны безумия захлестывали его. Он начал терять слух и зрение. Бывали моменты, когда весь мир представлялся ему тюрьмой. «Ужас смерти, который я здесь испытываю, меркнет перед ужасом жизни», — писал он Роберту Россу, ставшему ему в эти годы ближе всех. Еще за несколько месяцев до того, как покинуть Рединг, он делился с ним: «Даже, если я выберусь из этой отвратительной ямы, меня ждет жизнь парии — жизнь в бесчестье, нужде и всеобщем презрении». Он знал, что выброшен из английской литературы.

Из тюрьмы вышел больной, измученный человек. Это был другой Уайльд, чем тот, который получил известность в пору расцвета своего таланта. Он был способен писать только о тюрьме и Страданиях. «Балладу Редингской тюрьмы», опубликованную в 1898 г., Уайльд подписал своим тюремным номером — «С. 3. 3.». За первым изданием последовало второе, третье. Английские критики, не догадываясь, кто скрывается за подписью «С. 3. 3.», объявили, что баллада принадлежит к шедеврам английской литературы, что «уже много лет не появлялось ничего подобного». Фамилия Уайльда была указана лишь на седьмом издании в 1899 г. Больше ни одного художественного произведения он не написал. Его творческие силы иссякли.

Начались годы скитаний и нищеты. Последнее оказалось особенно унизительным. «Трагедия моей жизни стала безобразной, — писал он Андре Жиду. — Страдание можно, пожалуй, даже должно терпеть, но бедность, нищета — вот что страшно. Это пятнает душу». Замыслы новых произведений смутно мелькали и исчезали, не успев реализоваться. То на берегу Средиземного моря он задумывал балладу о Молодом Матросе, славящую свободу, веселье, то делился с другом, Фрэнком Харрисом, планом комедии, действие которой должно было протекать в сельском замке с бастионами времен Тюдоров, с павильонами в стиле королевы Анны, со стрельчатыми окнами и ветхими башнями, то вдруг сообщал озабоченным его судьбой друзьям, что давно подумывает о написании библейских драм и новелле об Иуде. Друзья собирали деньги, помогали Уайльду, как могли, и все ждали, что к нему вернется его дар писателя, способного за несколько недель или дней сочинить новую драму, роман. Увы, их ожидания не оправдались. Сменялись города, страны — Франция, Италия, Швейцария. Уайльд словно бежал от самого себя, чтобы вернуть привычные и надежные прежде источники вдохновения. Не помогали ни красоты Италии, ни солнце и море Лазурного берега, ни шумная толпа парижских улиц, в которой можно раствориться, не испытывая одиночества.

Вновь вошел в жизнь Уайльда Бози, отвергнутый и прощенный, приближенный, как еще одна попытка возродить в себе творца. «Быть с тобой — мой единственный шанс создать еще что-то прекрасное в литературе, — молил Уайльд. — Раньше все было иначе, но теперь это так, и я верю, что ты вдохнешь в меня ту энергию и ту радостную мощь, которыми питается искусство. Мое возвращение к тебе вызовет всеобщее бешенство, но что они понимают. Только с тобой я буду на что-то способен. Возроди же мою разрушенную жизнь, и весь смысл нашей дружбы и любви станет для мира совершенно иным». Но и эта попытка не увенчалась успехом, а новую волну бешенства в Англии она, как и предполагал Уайльд, вызвала. Умерла Констанс. Не было никакой надежды увидеться с сыновьями.

Все острее ощущал Уайльд свое положение изгоя. Горечь и беспросветное одиночество все более овладевали им. Когда рядом находился кто-либо из самых близких друзей, эти чувства притуплялись, стоило им уехать, как отчаяние, страх сковывали его душу. И вслед уехавшим летели письма, полные печали, тоски, безнадежности. Нет, он не забыл о «счастье благодарности». («Неблагодарному трудно идти по земле, ноги и сердце у него как свинцом налиты. Но если ты хоть в малой степени познал счастье благодарности, ноги твои легко ступают по песку и водам, и ты готов со странной, внезапно открывшейся тебе радостью вновь и вновь исчислять не владения свои, а долги. Их я коплю ныне в сокровищнице сердца, и, один золотой к другому, бережно перебираю на утренней и вечерней заре».) Проникнутые грустью и болью, письма оставались письмами поэта, художника с тонким вкусом, с великолепно развитым воображением, чуткого к любым проявлениям чувств. Многие из писем — Россу, Харрису, Ротенстайну, Максу Бирбому и другим — отправлялись в Англию, так близко расположенную и в то же время такую далекую и чужую.

Собственно Оскара Уайльда как бы уже вообще не существовало. В случайных отелях проживал некто — Себастьян Мельмот. Такой была последняя маска Уайльда, выбранная им самим. «Мельмот-скиталец» — название популярного в начале XIX века романа ирландского писателя Мэтьюрина, приходившегося к тому же двоюродным дедом Уайльду. Себастьян — возможно, в честь святого Себастьяна, пронзенного стрелами. Его изображения итальянскими художниками очень любил Уайльд, в особенности картину Гвидо Рени. Так слились романтические традиции и трагизм судьбы мученика-христианина в заключительном «театральном портрете» Уайльда.

Он подошел к своей последней черте. Его мысли еще раз обратились к богу, к Христу: «Христос умер не для того, чтобы спасти людей, а для того, чтобы научить их опасаться друг друга». Зная, что «Баллада Редингской тюрьмы» — его лебединая песня, Уайльд сожалел, что «кончает криком боли, стенанием Марсия, а не песнью Аполлона». Он все твердил, что «радость жизни» («la joie de vivre», — писал он по-французски) ушла из него, что Жизнь, которую он так любил — слишком любил, — «растерзала его, как хищный зверь».

Несколько раз Уайльд намеревался принять католичество, но по разным причинам этого не сделал. 20 ноября 1900 г. написано последнее письмо. 30 ноября его не стало. К постели умирающего Уайльда успели пригласить католического священника, который совершил крещение и предсмертное помазание.

Надгробный памятник скульптора Джейкоба Эпстайна на парижском кладбище Пер-Лашез изображает фантастическое существо, напоминающее Сфинкса. Загадочному, полному тайн Сфинксу, «молчаливому и прекрасному», Уайльд посвятил в молодости поэму. Огромные крылья Сфинкса приподняты и готовы к полету. У этого странного чудовища, соединившего в себе черты человека-пророка и вестника, зверя и птицы, такие же длинные руки, как и у Уайльда. Что-то общее можно угадать в разрезе глаз, видящих все, в очертании губ, складывающихся в надменную, ироническую усмешку. Каменный Сфинкс принадлежит вечности, равно как и покоящийся под ним поэт. Подобно Сфинксу, всю жизнь он загадывал загадки современникам. Часть из них помогают разгадать его письма. Но осталось еще немало нераскрытых тайн.

А. Образцова

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ОКСФОРД 1875–1878

Описание

Оскар Уайльд появился на свет 16 октября 1854 года в Дублине, в доме 21 по Уэстленд-роу, и 26 апреля 1855 года был наречен при крещении в соседней церкви св. Марка Оскаром Фингалом О'Флаэрти. В юности он добавил к этим именам имя Уиллс, которое носил и его отец. В 1852 году у него родился брат Уилли, а в 1859 году — сестра Изола. В 1867 году она умерла.

Их отец, сэр Уильям Уайльд (родился в 1815 году), был выдающимся врачом, специалистом по глазным и ушным болезням; в Дублине он имел собственную клинику, которую построил и оборудовал на свои деньги. Из-под его пера вышли труды, посвященные ушной хирургии, топографии, декану собора св. Патрика Джонатану Свифту, а также пространный медицинский отчет о переписи 1851 года. В 1864 году он получил дворянское звание.

В 1851 году Уильям Уайльд женился на Джейн Франческе Элджи (родилась около 1824 года), которая в 40-е годы играла важную роль в движении «Молодая Ирландия», выступая в «Нейшн» с мятежными стихами и статьями под псевдонимом Сперанца. Она издала ряд прозаических и стихотворных книг, в том числе «Колдунью Сидонию» (1849), перевод с немецкого «Сидонии фон Борк» (1847) Вильгельма Мейнхольда (1797–1851); в 1893 году Уильям Моррис перепечатал эту книгу в своей типографии «Келмзкотт пресс».

В 1855 году семейство Уайльдов переселилось в дом 1 на Меррион-сквер Норт, а в 1864 году Оскара отдали в королевскую школу Портора в городе Эннискиллен, где он проучился до 1871 года. Из Порторы послано и первое сохранившееся его письмо (если бы Оскар и в дальнейшем столь же тщательно указывал время и место отправления своих писем, это очень облегчило бы задачу их издателя):

школа Портора

8 сентября 1868 г.

Дорогая мама, сегодня прибыла корзина, вот уж сюрприз так сюрприз, большое тебе спасибо, как ты добра, что подумала об этом. Не забудь, пожалуйста, прислать мне «Нэшнл ревью»… Обе фланелевых рубашки, которые ты положила в корзину, это рубашки Уилли; мои — одна алая, другая лиловая, но пока еще слишком жарко, чтобы носить их. Ты так и не рассказала мне об издателе в Глазго, что он говорит? И написала ли ты тетушке Уоррен на зеленой почтовой бумаге?

В 1871 году Оскар получил высшее отличие на выпускных экзаменах в школе Портора и право поступить стипендиатом в дублинский Тринити-колледж. За три года учебы в колледже он завоевал много призов на конкурсах сочинений по античной литературе, в том числе стипендию из фонда поощрения научных исследований и золотую медаль имени Беркли[2] за работу о греческих классиках. Большое влияние оказывал на него в колледже преподобный Джон Пентленд Махэффи (1839–1919). Этот замечательный педагог (впоследствии он стал ректором колледжа и в 1918 году был удостоен дворянского звания) преподавал тогда древнюю историю. Его страстная увлеченность всем древнегреческим, его внимание к искусству беседы и его манера общения — все это наложило отпечаток на его ученика.

В 1874 году двадцатилетний Оскар Уайльд добился высшего академического успеха — стипендии в оксфордском колледже Магдалины. Стипендия составляла 95 фунтов стерлингов в год и выплачивалась в течение четырех лет. В октябре он поселился в Оксфорде. Во время первых своих летних каникул он совершил путешествие по Италии, с которого и начинается отсчет его писем.

1. Леди Уайльд{16}

Милан

Четверг [и пятница, 24 и 25 июня 1875 г.]

Мне кажется, я расстался с тобой в последний раз, глядя на луну с площади св. Марка. С трудом оторвавшись, мы вернулись в гостиницу. Назавтра мы с утра отправились в гондоле в плавание по Большому каналу. По обе стороны — роскошные дворцы с широкими лестницами, спускающимися к самой воде, и повсюду кругом — высокие столбы для причаливания гондол с красочными родовыми гербами. Все вокруг изумительно живописно: желтые полосатые навесы над окнами, беломраморные своды и церкви, красные кирпичные звонницы, большие гондолы с грузом фруктов и овощей, направляющиеся к мосту Риальто, где находится рынок. Сделали остановку, чтобы осмотреть картинную галерею, помещающуюся, как обычно, в бывшем монастыре. Тициан и Тинторетто в расцвете творчества. Тициановское «Вознесение богоматери» безусловно лучшая картина в Италии. Посетили множество церквей, однако все они построены в экстравагантном «барочном» стиле: очень много металлических завитушек, полированного мрамора и мозаики, но, как правило, никакой художественной ценности. Помимо тицианов, в картинной галерее есть еще две великие картины: прекрасная «Мадонна» Беллини и «Богач и Лазарь» Бонифацио; на последней изображено единственное хорошенькое женское лицо, которое я видел в Италии.

День провел в гондолах и на рынках; вечером — большой оркестр и гулянье всех щеголей Венеции на площади св. Марка. Чуть ли не каждая женщина старше тридцати пудрит спереди волосы; большинство носит вуаль, но, как я заметил, шляпки теперь делают с очень высокой тульей и двумя венками: одним — под диадемой, а другим — вокруг тульи.

После замужества итальянки ужасно опускаются, но мальчики и девочки красивы. Среди замужних женщин типичны «Титьены» и некрасивые подобия «Требелли Беттини», дородные и с желтоватым цветом лица.

Утром завтракал на борту парохода «Барода», принадлежащего судоходной компании «Пенинсьюлар энд ориентал». Меня пригласил судовой врач, молодой дублинец по фамилии Фрейзер. В полдень отбыли в Падую. Поверь, красота архитектуры Венеции и ее колорит не поддаются описанию. Здесь византийское искусство встречается с итальянским — от Востока в этом городе не меньше, чем от Запада.

В Падую приехали в два часа. Посреди густого виноградника стоит капелла — великое творение Джотто; все фрески на стенах принадлежат его кисти; одна стена посвящена жизнеописанию девы Марии, другая — жизнеописанию Христа; потолок синий, с золотыми звездами и картинами в медальонах; на западной стене — большая фреска с изображением рая и ада; сюжет фрески подсказал ему Данте, которому, как говорит он сам, стали тяжелы ступени изгнанничества в Вероне Скалигеров[3], и он перебрался к Джотто в Падую, где жил с ним в доме, сохранившемся до сих пор. О красоте и чистоте чувства, ясном прозрачном цвете, таком же ярком, как в тот день, когда Джотто писал это, и гармонии всего здания я просто не способен рассказать тебе. Он — первый среди художников. Мы больше часа провели внутри капеллы, преисполненные изумления, благоговения и, главное, любви к изображенным им сценам.

Падуя — город своеобразный, с красивыми колоннадами вдоль каждой улицы, с университетом, похожим на казарму, с одной-единственной прелестной церковью (св. Анастасии) и множеством унылых, а также с лучшим рестораном в Италии, где мы и пообедали.

В Милан прибыли под проливным дождем; вечером отправились в театр и посмотрели хороший балет.

Сегодня утром — Собор. Снаружи он очень перегружен башенками и статуями, чудовищно несоразмерными со всем зданием. Внутри же крайне величествен благодаря своим огромным размерам и гигантским колоннам, поддерживающим крышу; есть хорошее старинное цветное стекло и множество отвратительных современных витражей. Эти современные художники не понимают, что назначение витража в церкви — сконцентрировать и гармонизировать цвет; у хорошего старинного витража узор богат, как у турецкого ковра. Фигуры играют совершенно второстепенную роль и лишь служат для обозначения чувства художника. Витраж современного фрескового стиля вынужден sua natura[4] конкурировать с живописью и конечно же выглядит безвкусно и театрально.

Собор ужасно бездарен. Снаружи его архитектура уродлива и нехудожественна. Сверхтщательно отделанные детали понатыканы высоко наверху, где их невозможно разглядеть; все в нем отдает безвкусицей; впрочем, даже и бездарный, он производит впечатление чего-то монументального из-за громадной величины и архитектурной сложности.

Из Падуи — забыл рассказать тебе — мы в шесть часов приехали в Верону и даже посмотрели в старинном римском амфитеатре (таком же совершенном внутри, как в древнеримские времена) «Гамлета» — играли, разумеется, без души, — но ты не можешь представить себе, до чего романтично было сидеть дивным лунным вечером в древнем амфитеатре! Утром осматривали усыпальницы рода Скалигеров — прекрасные образцы пышной «пламенеющей» готики и художественного литья, а также чудесный рынок, весь заполненный огромнейшими зонтами — я таких никогда не видывал, прямо-таки молодые пальмы, — под которыми восседали торговцы фруктами. О нашем приезде в Милан я тебе рассказывал.

Вчера (в четверг) сначала побывали в библиотеке св. Амброзия, где видели несколько знаменитых рукописных книг и два превосходных палимпсеста, а также библию с ирландскими глоссами не то шестого, не то седьмого века, которые были прочтены Тоддом, Уитли Стоуксом и другими исследователями; кроме того, там неплохое собрание картин, в частности коллекция рисунков и набросков мелом Рафаэля — по-моему, гораздо более интересных, чем его полотна, — хорошие работы Гольбейна и Альбрехта Дюрера.

Потом — в картинной галерее. Несколько хороших полотен Корреджо и Перуджино; жемчужина всей коллекции — прелестная «Мадонна» Бернардино, стоящая на фоне решетки, увитой розами, которые восхитили бы Морриса и Россетти; другую его «Мадонну», на фоне лилий, мы видели в библиотеке.

Милан — это второй Париж. Дивные аркады и галереи; весь город — сплошной белый камень и позолота. Превосходно пообедали в ресторане Биффи и запили обед отличным астийским вином, похожим на хороший сидр или на сладкое шампанское. Вечером слушали новую оперу, «Долорес», сочиненную молодым маэстро Аутери; местами это неплохая имитация Беллини, есть два-три изящных рондо, но общее впечатление — немелодичные вопли. Тем не менее неистовый восторг публики не знал границ. Каждые пять минут поднималась буря рукоплесканий и со всех сторон зала неслись крики «Браво!», после чего все исполнители в бурном порыве бросались звать композитора, который сидел в ближайшей ложе, готовый выскочить на сцену при малейшем намеке на одобрение. Этакий тщедушный субъект, который для выражения переполнявших его чувств прикладывал свою немытую руку к несвежего вида рубашке, бросался в экстазе на шею примадонне и посылал всем нам воздушные поцелуи. Выходил он не меньше девятнадцати раз, пока наконец на сцену не вынесли три венка, один из которых — зеленый лавровый венец с зелеными же лентами — и был водружен ему на голову, но так как голова у него очень узкая, венец спереди покоился на его длиннющем костистом носу, а сзади — на грязном вороте. Не видал ничего нелепее всей этой сцены. Опера, если не считать пары удачных мест, начисто лишена художественных достоинств. В театре была принцесса Маргарита, очень породистая и бледная.

Пишу я это в красивом месте — городке Арона на Лаго-Маджоре. Махэффи и юный Гулдинг остались в Милане и поедут оттуда в Геную. За неимением денег я вынужден был расстаться с ними и чувствую себя очень одиноким. Мы замечательно путешествовали.

Дилижанс отправляется сегодня в двенадцать. Мы поедем через Симплонский перевал почти до Лозанны — восемнадцать часов в дилижансе. Завтра вечером (в субботу) буду в Лозанне.

Твой Оскар

2. Уильяму Уорду [17

Дублин, Меррион-сквер Норт, 1

[Среда 26 июля 1876 г. Почтовый штемпель — 27 июля 1876 г.]

Дружище, признаться, я не числю себя прихожанином Храма Разума. Ведь разум мужчины — это, по-моему, самый лживый и дурной советчик на свете, не считая разве что разума женщины. Вера, на мой взгляд, есть яркий свет стезе моей, хотя это, конечно, экзотический побег в нашем сознании, нуждающийся в постоянном уходе. Моя матушка, наверное, согласилась бы с тобой. Делая исключение для народа, которому догма, по ее мнению, необходима, она отвергает религиозные предрассудки и догмы во всех формах, и особенно идею священника и таинства, стоящих между нею и Богом. У нее очень сильна вера в ту ипостась Бога, которую мы называем духом святым, — в божественный разум, коему сопричастны все мы, смертные. В этой вере она очень крепка. Хотя иной раз ее, конечно, тревожат разлад и несовершенство мира, когда ей случается заглянуть в книгу философа-пессимиста.

Последний из ее пессимистов, Шопенгауэр, утверждает, что весь род человеческий должен был бы в назначенный день, выразив в твердой, но уважительной форме решительный протест Богу, сойти в море и оставить сей мир необитаемым, но, боюсь, некоторые негодники уклонятся и, попрятавшись, заново заселят потом землю. Удивительно, как ты не видишь красоты и неизбежности воплощения Бога в человека ради того, чтобы помочь нам держаться за подол Бесконечности. А вот идею искупления, честно сознаюсь, понять трудно. Но после явления Христа неживой мир пробудился от сна. После его прихода мы стали жить. По-моему, наилучшим доказательством идеи воплощения Бога в человека является вся история христианства — история благородных людей и мыслей, а не простой пересказ неподтвержденных исторических преданий.

По-моему, ты должен объяснить (особенно психологически) сущность св. Бернара, св. Августина и св. Филиппа Нери — и даже Лиддона и Ньюмена в наше время — как хороших философов и добрых христиан. Это напомнило мне о «Новой республике» Маллока в «Белгрейвии»; вещь явно умная — особенно хорош Джоуэтт. Если у тебя есть ключ ко всем персонажам — пришли мне, пожалуйста.

Посылаю тебе письмо и вместе с ним — книгу. Интересно, что ты откроешь сначала? Это «Аврора Ли» — по-моему, ты говорил, что не читал ее. Это одна из тех книг, в которые автор вложил сердце — и какое большое сердце! Будучи искренни, они не могут наскучить. Ведь нас, после всех наших занятий эстетикой, утомляет искусственное, но отнюдь не естественное. Я причисляю эту вещь к лучшим из лучших произведений в нашей литературе.

Я ставлю ее в один ряд с «Гамлетом» и «In Memoriam». Она мне так нравится, что я не мог послать ее тебе, не отчеркнув нескольких пассажей, которые, по-моему, ты должен особенно оценить, — и я поймал себя на том, что отчеркиваю все подряд. Ты уж прости меня: это все равно, что получить букет сорванных цветов и лишиться удовольствия собирать их самому. Но я просто не мог удержаться от искушения — иначе мне пришлось бы писать тебе о каждом пассаже.

Единственный недостаток: она перегружает свои метафоры, пока они не ломаются, и местами ее стих слишком уж нехудожественно шероховат даже для противника отшлифованных эмоций. Она и сама говорит, что вырезает их топором на вишневых косточках.

Надеюсь, ты найдешь время прочесть это, потому что не верю я в твои мрачные предчувствия относительно выпускных экзаменов.

Я написал Котенку на твой адрес, и письма от тебя и от него пришли одновременно. У него редко хватает мыслей и чернил больше, чем на одну страницу.

Иногда я езжу верхом после шести, но вообще-то ничего не делаю, только купаюсь и чувствую себя немножко безнравственным, купаясь в море на фоне богобоязненных католических юношей, которые входят в воду, обвешавшись крестами и амулетиками, дабы добрый св. Христофор смог поддерживать их на поверхности.

Ложусь спать, прочитав на сон грядущий главу из св. Фомы Кемпийского. По-моему, ежедневное получасовое истязание души весьма способствует благочестию.

Передай, пожалуйста, привет от меня своей матушке и сестрам.

Твой Оскар Ф. О'Ф. Уиллс Уайльд

Post Scriptum

Ты не заслуживаешь столь длинного письма, но должен сказать тебе, что я повстречал г-на Ригода (джентльмена, с которым произошел в отрочестве тот злополучный несчастный случай); он с важным видом прогуливался вчера по Графтон-стрит вместе со своим братом генералом. Я долго беседовал с ними, и генерал рассказал мне десятки длинных историй о том славном времечке, когда он стоял здесь на квартирах «с 16-м батальоном, сэр! Будь я проклят, сэр! Мы были лучшим батальоном в полку! Армия пошла прахом! Ни одного хорошо вымуштрованного солдата во всей стране, сэр!».

3. Уильяму Уорду{18}

Коннемара, рыбачий домик Иллонроу

[Почтовый штемпель — 28 августа 1876 г.]

Дружище Хвастун, я очень рад, что тебе понравилась «Аврора Ли». По-моему, это «сильная вещь» во всех отношениях. Когда у меня есть время, а день слишком ясен для рыбалки, я углубляюсь в сочинение рецензии на последнюю книгу Саймондза. Махэффи обещал просмотреть ее перед публикацией. Впрочем, вплоть до сего момента я, должен с радостью признаться, слишком усердствовал с удилищем и ружьем, чтобы водить пером (лаконично и в стиле папской буллы?).

Пока что поймал только одного лосося, но выловил горы сельди, которая бешено играет. У меня еще не было ни одного дня без добычи. Куропаток мало, но я настрелял массу зайцев, так что вполне насладился охотой. Надеюсь зазвать тебя и Котенка в будущем году и провести тут с вами (лунный) месяц. Уверен, тебе понравится этот дикий гористый край у берега Атлантики, изобилующий всяческой дичью и рыбой. Это великолепное место во всех отношениях, здесь я становлюсь на годы моложе, чем на самом деле.

Надеюсь, ты усиленно занимаешься; если ты не кончишь с высшим отличием, экзаменаторов надо будет отчислить из университета.

Прилежно пиши по адресу: графство Мейо, Конг, Мойтура-Хаус, так как отсюда я на этой неделе уезжаю. Сердечный привет своей матушке и сестрам, твой

Оскар Ф. О’Ф. Уиллс Уайльд

У меня тут гостит Фрэнк Майлз. Он в восторге от всего.

4. Неизвестному корреспонденту{19}

Оксфорд, колледж Магдалины

[? 1876 г.]

Спасибо, согласен с Вами насчет моего прошлого стихотворения, но не по тем причинам, которые приводите Вы. По-моему, мысль выражена недостаточно красивыми словами. Передаю на Ваш суд вот это:

Но может время врачевать!

Круговорот летящих лет

Сотрет сердечных страхов след

Язык (уста) научит распевать.

А может, урожай с (золото) полей

Еще не соберут в снопы,

И листопад ковром листвы

Не выстелит песок аллей,

Как, пробежав победно путь,

Достигну я священных врат

И, гордый, трепетом объят,

Смогу Отцу в лицо взглянуть.

Нет силы преступить порог,

Войти, победный путь верша.

Спи, спи, смятенная душа,

И жди: тебя введет сам Бог[5].

По-моему, так закончить лучше. Что Вы скажете? Всегда Ваш

Оскар

5. Уильяму Уорду{20}

[Оксфорд]

[Неделя, завершающаяся 3 марта 1877 г.]

[Письмо написано на четырех двойных листах, первый из которых утерян.]

…с Уэббом и Джеком Бэрроу и превращается в гуляку; впрочем, этой его карьере положил конец преподаватель — наставник, отказавшийся из-за этих его поздних гулянок допустить его к выпускным экзаменам. «Да! Да!» — только и промолвил по-французски Марк, услыхав об этом.

Из первокурсников тут Гор, большой приятель компании Тома Пейтона, Грей, симпатичный, выпускник Итона, и у всех нас вдруг открылись глаза на то, что Уортон — душка. Он мне очень нравится, и я недавно рекомендовал его в «Аполлон», А еще я рекомендовал Гебхардта, с которым уже несколько раз ругался из-за его пьяно-шумно-еврейских манер, и двух первокурсников, Винтона и Чанса, малых весьма легкомысленных. В последнее время я очень заинтересовался масонством и ужасно в него уверовал — по правде, мне будет страшно жаль отказаться от него в случае, если я отпаду от протестантской ереси. Теперь я завтракаю с отцом Паркинсоном, хожу в церковь св. Алоисиуса, веду душеспасительные религиозные беседы с Данлопом и вообще попался в ловушку птицелова, поддался обольщению жены, облаченной в порфиру и багряницу, и, возможно, перейду на каникулах в лоно Римско-католической церкви. Я мечтаю посетить Ньюмена, приобщиться святых тайн нового вероисповедания и обрести душевный покой в дальнейшей жизни. Надо ли говорить, что решимость моя колеблется от каждого дуновения мысли и что я слаб, как никогда, и подвержен самообману.

Если бы я мог надеяться, что католическая вера пробудит во мне некоторую серьезность и чистоту, я перешел бы в нее хотя бы ради удовольствия, даже не имея на то более веских причин. Но надежда на это невелика, а перейти в католицизм — значит отринуть и принести в жертву два моих великих божества — «Деньги и Честолюбие».

И вместе с тем я бываю подчас так несчастен, подавлен и неспокоен, что в каком-нибудь отчаянно тоскливом настроении буду искать прибежища у Римско-католической церкви, которая просто зачаровывает меня своею прелестью.

Надеюсь, что теперь, пребывая в Священном городе, ты пробудился и рассеял ослеплявшую тебя египетскую тьму. Растрогайся, восхитись им, почувствуй громадное очарование церкви, ее высшую красоту и одухотворенность, дай волю и простор всем сторонам своей натуры.

Спортивная жизнь тут у нас бьет ключом: в разгаре состязания по гребле между колледжами, завтра — отстрел голубей. Чтобы не участвовать в этом, поеду в Лондон посмотреть выставку картин великих мастеров — с Котенком! — который рвется со мной на выставку. Котик снова на ногах, выглядит неважно, но мил и весел, как всегда. Он очень хочет поехать на Пасху со мною в Рим, но не знаю, смогу ли я позволить себе это: меня приняли в клуб св. Стефана, и я должен уплатить взнос в 42 фунта стерлингов. Я не думал вступать раньше, чем через год, но Дэвид Планкет рекомендовал меня и недели за три каким-то образом провел в члены, к вящей моей досаде.

Я бы все отдал, только бы очутиться в Риме с тобой и Дански. Мне бы это доставило огромное удовольствие, но не знаю, смогу ли выбраться. Ты бы защищал меня от наскоков Дански.

В понедельник экзаменуюсь на «Ирландию». Господи боже мой, как беспутно я проводил здесь жизнь! Я оглядываюсь назад, на эти недели и месяцы сумасбродства, пустой болтовни и полнейшей праздности, с таким горьким чувством, что теряю веру в себя. Я до смешного легко сбиваюсь с пути. Так вот, я бездельничал и не получу стипендии, а потом буду страшно переживать. Если бы только я занимался, уверен, стипендия досталась бы мне, но я этого не делал.

Мне ужасно нравятся твои комнаты. Внутренняя комната заполнена фарфором, картинами, портфелем, пианино — и серым ковром на пятнистом полу. Воскресными вечерами вся квартирка становится объектом шумных восторгов и веселых шуток. Она еще очаровательнее, чем я ожидал: солнце, кричащие грачи, колышащиеся ветки берез и веющий в окно ветерок — какая прелесть!

Я ничего не делаю, только сочиняю сонеты и кропаю стихи — кое-что из них шлю тебе; конечно, слать эти вирши в Рим — ужасное нахальство, но ведь ты всегда интересовался моими попытками оседлать Пегаса.

Самый мой близкий друг — не считая, разумеется, Котенка — это Гасси, обаятельный, хотя и не слишком образованный. Зато он «психолог», и мы с ним подолгу рассуждаем и прогуливаемся. Остальные из компании Тома — замечательные, отличные ребята, но ужасные дети. На языке у них всякая чушь и непристойности. Мне, как всегда, по сердцу милый Котенок, но ему недостает характера быть чем-то большим, чем просто приятным, отзывчивым малым. Никогда не заставляет он меня хоть как-то напрячь мой интеллект, пошевелить мозгами. Между его умом и моим не возникает того интеллектуального трения, которое побуждает меня рассуждать или размышлять, как это бывало с тобой, особенно во время тех славных верховых прогулок через лес, весь в зеленом наряде. Сейчас я часто катаюсь верхом, и в прошлый раз мне достался зловредный коняга, который, ловко взбрыкнув, сбросил меня головой вниз. Впрочем, я остался цел и невредим, и благополучно добрался домой.

Преподаватель-наставник иногда заходит, и мы с ним беседуем на богословские темы, но верхом я езжу обычно один и обзавелся такими новыми брюками — то, что надо! Письмо получилось очень глупое: совсем бессвязное и нелепое, но писать тебе — такое удовольствие, что я просто переношу на бумагу все, что приходит в голову.

Твои письма восхитительны, а письмо с Сицилии впитало в себя запах оливковых рощ под голубым небосводом и апельсиновых деревьев — это было все равно что читать Феокрита в нашем сереньком климате.

До свидания. Всегда твой, старина,

любящий тебя друг Оскар Уайльд

Осталась чистая страница.

Не стану докучать тебе теологией, но только скажу: если ты почувствуешь очарование Рима, это доставит мне величайшее удовольствие. Тогда я, наверное, решусь.

Право же, ехать в Рим с жупелом формальной логики в сознании ничуть не лучше, чем болеть «протестантской горячкой».

Но я знаю, что ты глубоко чувствуешь красоту, так попытайся же увидеть в церкви не только дело рук человеческих, но немного и божьих.

6. Лорду Хоутону{21}

Меррион-сквер Норт, 1

[Приблизительно 16 июня 1877 г.]

Уважаемый лорд Хоутон, зная о Вашей любви к Джону Китсу и о Вашем восхищении им, я беру на себя смелость послать Вам сонет, посвященный его памяти, который я недавно написал в Риме, и был бы очень рад узнать, есть ли в нем, на Ваш взгляд, хоть немного красоты и значительности.

Каким-то образом, стоя перед его могилой, я почувствовал, что он тоже был мучеником и достоин покоиться в Граде мучеников. Я представил себе его священнослужителем культа Красоты, убитым в расцвете молодости, прекрасным Себастьяном, пронзенным стрелами лжи и злословия.

Отсюда — мой сонет. Но, по правде, написать Вам я решился не только затем, чтобы получить Ваш критический отзыв о незрелых стихах.

Не знаю, посещали ли Вы могилу Китса после того, как на стене рядом с надгробием повесили мраморную мемориальную доску. На ней выбито несколько вполне приемлемых стихотворных строк, зато решительное возражение вызывает барельефное изображение головы Китса — точнее, его портрет в профиль в медальоне, портрет до крайности уродливый. Лицевой угол искажен в такой степени, что лицо кажется узким и заостренным, а вместо изящно очерченных ноздрей и нежных чувственных греческих губ, какие они были у него на самом деле, ему приданы толстые, почти негритянские губы и нос.

Китс был красив, как Гиацинт или Аполлон, и этот медальон возводит на него чудовищную напраслину. Как я хотел бы, чтобы его сняли, а на его место поставили окрашенный бюст Китса, похожий на красивый цветной бюст раджи Кулапура во Флоренции. Ведь тонкие черты лица Китса и богатство его красок, по-моему, невозможно воспроизвести в обычном белом мраморе.

В любом случае, на мой взгляд, это безобразно-уродливое изображение оставлять нельзя: Вы наверняка без труда достанете его фотографию и сами убедитесь, какой это ужас.

Вы с Вашим влиянием и Вашим громким именем могли бы добиться чего угодно в этом деле, и Китсу, я думаю, можно было бы поставить действительно прекрасный памятник. Право же, если бы каждый, кто любит читать Китса, пожертвовал хотя бы полкроны, была бы собрана большая сумма.

Я знаю, что Вы всегда с головой погружены в политику и поэзию, но совершенно убежден, что если бы во главе подписного листа стояло Ваше имя, на памятник пожертвовали бы уйму денег; во всяком случае можно было бы убрать это уродство — поклеп на Китса.

Был бы счастлив получить от Вас строчку-другую в ответ; уверен, что Вы простите меня за то, что я написал Вам по этому поводу. Ведь Вы более, чем кто-либо другой, способны сделать что-то для памяти Китса.

Надеюсь, мы снова увидим Вас в Ирландии; у меня сохранились самые приятные воспоминания о нескольких восхитительных вечерах, проведенных в Вашем обществе. Заверяю Вас в своей искренней преданности.

Оскар Уайльд

МОГИЛА КИТСА

Избыв мирское зло и боль от раны,

Он спит, Господней синевой укрыт,

Угасший до восшествия в зенит,

Он — мученик, сраженный слишком рано,

Похожий красотой на Себастьяна.

Тис хмурый над могилой не грустит,

Но плакальщиц-фиалок нежный вид

Хранит надгробный камень от изъяна.

Твой дух под гнетом нищеты поник!

Уста твои лишь тем, лесбосским, ровня!

Наш край восславлен красками твоими!

Знай, на воде начертанное имя

Живет: его кропим слезой сыновней,

Как Изабелла — чудный базилик.[6]

Рим, 1877 г.

Оскар Уайльд

7. Реджинальду Хардингу{22}

Меррион-сквер Норт, 1

[Приблизительно 16 июня 1877 г.]

Дорогой Котенок, огромное спасибо за твое восхитительное письмо. Рад, что ты среди красот природы погрузился в чтение «Авроры Ли».

Я очень подавлен и расстроен. Только что умер наш кузен, к которому все мы были очень привязаны, умер совершенно неожиданно, простудившись во время верховой прогулки. В субботу я с ним обедал, а в среду его не стало. Всегда предполагалось, что мы с братом — его наследники, но оставленное им завещание — это свойство большинства завещаний — преподнесло нам неприятный сюрприз. Он завещал 8000 фунтов на нужды отцовской клиники, 2000 фунтов — моему брату и 100 фунтов — мне, при условии, что я останусь протестантом!

Он, бедняга, был фанатично нетерпим к католикам и, видя, что я «на грани», вычеркнул меня из завещания. Для меня это ужасное разочарование; как видишь, мое пристрастие к католицизму больно ударило меня по карману и обрекло на моральные страдания.

Мой отец сделал его совладельцем моего рыбачьего домика в Коннемаре, и его доля собственности, естественно, должна была бы по его смерти перейти обратно ко мне; так вот, даже ее я утрачу, «если в ближайшие пять лет перейду в католичество», — ужасная низость!

Подумать только, человек предстает перед «Богом и безмолвием вечности», так и не порвав со своими несчастными протестантскими предубеждениями и фанатичной нетерпимостью!

Однако не буду больше докучать тебе моей персоной. В нашем мире, похоже, все вверх дном, и я не могу ничего исправить.

Посылаю тебе заметочку о могиле Китса, которую я только что написал, — может, она тебя заинтересует. На могиле я побывал с Хвастуном и Дански.

Если пожелаешь ознакомиться с моими суждениями о выставке в Гросвенор-гэллери, пошли за приложением к письму и поскорее строчи ответ. Всегда твой

Оскар Уайльд

Недавно получил письмо от Хвастуна из Константинополя; пишет, что собирается домой. Привет Киске.

8. Флоренс Болкомб{23}

Борнмут, гостиница «Ройял Бат»

[Апрель 1878 г.]

Дорогая Флорри,

пишу, чтобы пожелать Вам приятной Пасхи. Год назад я был в Афинах, и Вы, помнится, прислали мне на Пасху поздравительную открыточку — через столько миль суши и моря, — чтобы дать мне понять, что Вы не забыли меня.

Я ужасно огорчен тем, что не имел возможности приехать, но у меня было всего четыре свободных дня, и так как мне нездоровилось, я приехал сюда подышать озоном. Погода прекрасная, и, если бы только не память о прошлом, я был бы вполне счастлив.

Я взял с собой доброго друга (нового друга) и написал один сонет, так что я, против обыкновения, не так уж склонен к мизантропии. Надеюсь, у вас все благополучно, особенно у Грейси; успехи Уилли на севере весьма обнадеживают.

Посылаю Вам описание Борнмута. Всегда Ваш

Оскар

9. Уильяму Уорду{24}

Колледж Магдалины

[Приблизительно 20 июля 1878 г.]

Дорогой дружище, ты — лучший из однокашников: прислал по телеграфу свои поздравления; ничьи другие не оценил я так высоко. Приятная неожиданность, этот фейерверк под конец моей учебной карьеры. Свои высшие оценки я могу объяснить единственно тем, что удачно написал сочинение — в этом я достаточно силен. А на устном экзамене расхваливали мою письменную работу.

Преподаватели безмерно удивлены: нерадивый шалопай так отличился в конце концов! Они упросили меня остаться до дня ежегодного торжественного обеда в честь бывших выпускников и говорили обо мне разные приятные вещи; я в самых лучших отношениях со всеми ними, в том числе с Алленом(!), который, по-моему, раскаивается в том, что так обращался со мной.

Потом я греб с Фрэнком Майлзом на байдарке из березовой коры до Пангборна, пролетал через пороги и вообще совершал чудеса на каждом шагу — это было замечательно.

Боюсь, не смогу походить с тобой на яхте. Очень меня беспокоит моя тяжба, которую я выиграл, но должен, оказывается, платить большие судебные издержки, хотя для меня и сделана скидка. Мне надо быть в Ирландии.

Дружище, жаль, что не могу снова повидаться с тобой. Всегда твой

Оскар

10. Флоренс Болкомб{25}

Меррион-сквер Норт, 1

Понедельник, вечер [конец 1878 г.]

Дорогая Флорри, так как на днях я уезжаю обратно в Англию, наверное навсегда, я хотел бы взять с собой золотой крестик, который я подарил Вам давным-давно утром на Рождество.

Надо ли говорить, что я не стал бы просить Вас вернуть его, если бы он представлял для Вас какую-нибудь ценность, но для меня этот ничего не стоящий крестик служит памятью о двух чудесных годах — самых чудесных годах моей юности, — и я хотел бы всегда иметь его при себе. Если бы Вы захотели передать его мне сами, я мог бы встретиться с Вами в любое время в среду, а не то отдайте его Фил, с которой я увижусь сегодня днем.

Хотя Вы не сочли нужным известить меня о том, что выходите замуж, я все же не могу уехать из Ирландии, не пожелав Вам счастья; что бы ни случилось, я никак не могу быть безразличен к Вашему благополучию: слишком долго пути наших жизней шли рядом.

Теперь они разошлись, но крестик будет напоминать мне о минувших днях, и, хотя после моего отъезда из Ирландии мы никогда больше не увидимся, я всегда буду поминать Вас в молитвах. Прощайте и да благословит Вас Бог.

Оскар

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЛОНДОН 1879–1881

Описание

После блистательных академических успехов Уайльда летом 1878 года колледж Магдалины продлил ему стипендию на следующий (пятый) год обучения. 22 ноября он сдал экзамен по основам религии и 28 ноября получил степень бакалавра искусств. Неизвестно, какую часть того года провел он в Оксфорде — предположительно на частных квартирах, так как комнаты в колледже он освободил, — но, надо полагать, в основном он жил в Лондоне, учась пленять общество как собеседник и рассказчик и шлифуя свои эстетические вкусы.

11. Джорджу Макмиллану{26}

Вестминстер, клуб св. Стефана

22 марта 1879 г.

Дорогой Макмиллан, я был очень рад получить весточку от тебя и узнать, что Общество действительно будет создано; я совершенно уверен в его успехе.

Мне будет в высшей степени приятно заняться литературной работой для твоего издательства. Я давно ждал этой возможности.

За перевод Геродота — т. е. избранных мест из него — я взялся бы с огромным удовольствием; уверен, что изумительная колоритность его сочинений, равно как страстная сила и нежность, звучащие в некоторых его историях, привлекли бы к нему великое множество читателей. Я с наслаждением стал бы делать эту работу и обязался бы закончить ее к 1 сентября.

Я не знаю, сколько греческих пьес собираешься ты напечатать, но в последнее время я много занимался Еврипидом и из всех его вещей хотел бы редактировать «Безумного Геракла» и «Финикиянок» — пьесы, с которыми я хорошо знаком. По-моему, я вполне представляю себе, какой стиль редактирования требуется.

Буду рад получить от тебя вскоре ответ, а также повидаться с тобой на Солсбери-стрит в любое время, когда ты будешь свободен.

Искренне твой Оскар Уайльд

12. Миссис Альфред Хант{27}

Челси, Тайт-стрит

25 августа [1880 г.]

Дорогая миссис Хант, как мило с Вашей стороны, что Вы взяли на себя труд прислать мне такое длинное описание Вашей деревеньки. Я каждую неделю надеялся вырваться к Вам, но меня так одолели дела, что приехать не было никакой возможности — к немалому, уверяю Вас, моему огорчению. Мне бы так хотелось побыть со всеми Вами.

А сейчас я пытаюсь обустроиться в новом доме, в котором мистер Майлз и я собираемся жить. Адрес ужасный, но дом прелестен. Он гораздо ближе к Вам, чем мой прежний дом, так что, надеюсь, мы станем часто, если Вы позволите, заглядывать друг к другу «на чашку чая».

Я позорно не сдержал слова, которое дал мисс Вайолет: не послал ей обещанное стихотворение. Единственным оправданием мне служит то, что в наше время выбор обстановки и цвета обоев полностью занял место средневекового копания в душе и обычно связан с не меньшими муками совести. Впрочем, я посылаю ей стихотворение, которое только что напечатал. Надеюсь, что она найдет его хоть немного красивым и что первая моя попытка заняться политическим пророчеством, предпринятая в последнем четверостишии, утолит чудесный радикализм Вашего чудесного мужа. Если она пошлет мне пару строк, чтобы высказать свое мнение о стихах, это будет для меня такой радостью!

Надеюсь, она и сама пишет. Ведь в наших английских полях можно так же часто встречаться с музами, как у Кастальского ключа или на склоне Геликона, хотя, в глубине души я всегда считал, что одновременное появление девяти (незамужних) сестер способно немного смутить человека.

Передайте, пожалуйста, мой самый сердечный привет Вашему мужу и всем Вашим и примите мои заверения в искреннейшем к Вам почтении.

Оскар Уайльд

13. Эллен Терри{28}

Тайт-стрит

[Приблизительно сентябрь 1880 г.]

Дорогая мисс Эллен Терри, прошу Вас принять от меня первый экземпляр моей первой пьесы, драмы из жизни современной России. Может быть, когда-нибудь мне посчастливится написать нечто достойное Вашей игры.

Все мы очень соскучились по Вам и очень завидуем провинции: ведь она прежде, чем мы, увидит Вас во всех Ваших прекрасных ролях.

Так что возвращайтесь, пожалуйста, скорей. Искренне Ваш

Оскар Уайльд

14. Э. Ф. С. Пиготту{29}

Тайт-стрит, Китс-хаус

[Сентябрь 1880 г.]

Уважаемый мистер Пиготт, посылаю Вам экземпляр моей первой пьесы, которую Вы любезно согласились прочитать. Литературные достоинства ее весьма невелики, но в эпоху актерского мастерства отсутствие литературной гладкости, может быть, и является лучшим критерием хорошей пьесы.

Мне слишком хорошо известно, как трудно написать истинно прекрасную драму, но я занимаюсь драматическим искусством потому, что это демократическое искусство, а я хочу известности. Поэтому я буду очень благодарен Вам за любое полезное замечание, за любой практический совет, подсказанные Вашим опытом и Вашим блистательным критическим даром.

По-моему, второе действие неплохо написано, а четвертое неплохо выстроено — но так трудно оценить достоинство своего собственного произведения! Заверяю Вас в своей искренней преданности.

Оскар Уайльд

15. Джорджу Льюису-младшему{30}

Тайт-стрит

[Почтовый штемпель — 1 ноября 1880 г.]

Дорогой Джордж, посылаю тебе с этой почтой подарок — маленький пенал, чтобы ты мог записать все то, что тебе будет рассказывать мистер Джейкобс, и чтобы, когда ты пойдешь в «Лицеум», у тебя была возможность с умудренным видом что-то черкать на полях своей программы, как это делают все театральные критики. Надеюсь, пенал тебе понравится; если получить его будет тебе хотя бы вполовину так же приятно, как мне — послать его тебе, он понравится тебе наверняка. Любящий тебя друг

Оскар Уайльд

Кого это я нарисовал?

16. Миссис Альфред Хант{31}

Китс-хаус

[Почтовый штемпель — 18 ноября 1880 г.]

Дорогая миссис Хант, я буду так рад провести с Вами воскресный вечер. Передайте, пожалуйста, мисс Вайолет вложенный в письмо сонет. Я обещал послать ей мое первое политическое стихотворение. Мне будет интересно узнать, согласится ли — и насколько — мистер Хант с моим разделением Анархии и Свободы. Может быть, в воскресенье мы с ним жарко поспорим об этом!

Что касается мисс Вайолет, то, я чувствую, резкая атмосфера политики — не для нее: это все равно что толковать нежному цветку о политической экономии! И все же, может быть, ей понравится форма и качество стиха, и тогда я буду совершенно счастлив. Искренне Ваш

Оскар Уайльд

17. Эллен Терри{32}

Челси, Тайт-стрит

[3 января 1881 г.]

Дорогая моя Нелли, пишу, чтобы пожелать Вам всяческого успеха сегодня вечером. Ваша игра не может не стать отражением высшей красоты искусства, и я так рад услышать, что у Вас есть возможность показать нам ту силу страсти, которой — я это знаю — Вы наделены. У Вас будет громадный успех — возможно, один из величайших Ваших успехов.

Посылаю Вам цветы — два венка. Один из них — тот, который лучше Вам подойдет, — прошу принять от меня. Другой же — не сочтите меня изменником, Нелли, — так вот, другой отдайте, пожалуйста, Флорри от своего имени. Мне будет приятно думать, что в первый вечер, когда она выйдет на сцену, на ней будет нечто, подаренное мной, и нечто, исходящее от меня, будет прикасаться к ней. Конечно, если Вы считаете… но Вы же не считаете, что она может догадаться? С чего бы это? Ведь она убеждена, что я никогда ее не любил, что я все забыл. Боже, разве бы я мог?!

Дорогая Нелли, сделайте это, если сможете, — в любом случае примите эти цветы от Вашего преданного поклонника и любящего Вас друга.

Оскар Уайльд

18. Джорджу Гроссмиту{33}

Китс-хаус

[Апрель 1881 г.]

Дорогой Гроссмит, я хотел бы пойти на премьеру новой оперы в Вашем театре на Пасху и был бы весьма Вам обязан, если бы Вы попросили, чтобы в кассе оставили для меня ложу за три гинеи, если еще не все ложи распроданы; как только получу подтверждение из кассы, вышлю чек в уплату.

Уверен, что Гилберт и Салливан сочинили что-то получше «Полковника», этого скучнейшего фарса. Рассчитываю вволю повеселиться. Искренне Ваш

Оскар Уайльд

19. Мэтью Арнольду{34}

Тайт-стрит, Китс-хаус

[Июнь-июль 1881 г.]

Уважаемый мистер Арнольд, не соблаговолите ли Вы принять от меня мою первую книгу стихов…[7] тем постоянным источником радости и благоговейного изумления, каким было для всех нас в Оксфорде Ваше прекрасное творчество… потому что я только теперь, может быть слишком запоздало, понял, сколь необходимо для всякого искусства уединение, только теперь узнал я прекрасную трудность того высокого искусства, в котором Вы — прославленный и непревзойденный мастер. Так позвольте же мне предложить Вам этот томик, каков уж он есть, и выразить Вам свою любовь и восхищение.

Искренне Ваш

Оскар Уайльд

20. Джеймсу Ноулзу{35}

Тайт-стрит, Китс-хаус

[? Последние месяцы 1881 г.]

Уважаемый мистер Ноулз, посылаю Вам экземпляр — немного запачканный — брошюры моей матери, посвященной приливной волне практического республиканизма, заносимого в Ирландию возвращающимися ирландскими эмигрантами. Написана она года три назад и чрезвычайно интересна как политическое пророчество. Вам, наверное, известен псевдоним, под которым моя мать писала в газете «Нейшн» в 1848 году — Сперанца. По-моему, годы не ослабили пылкость и энтузиазм этого пера, которое воспламенило сердца молодых ирландцев.

Я бы очень хотел иметь честь представить Вас своей матери: все блестящие личности должны встречаться на своих орбитах, как некоторые из самых приятных планет. Как бы то ни было, я рад возможности отправить Вам статью. Она является составной частью общественной мысли девятнадцатого века и, хочу надеяться, заинтересует Вас. Искренне Ваш

Оскар Уайльд

21. Библиотекарю Дискуссионного общества Оксфордского университета{36}

Гроувенор-сквер, Чарльз-стрит, 9

[Начало ноября 1881 г.]

Милостивый государь, очень прошу Вас заверить членов комитета Дискуссионного общества Оксфордского университета в том, что я, сожалея о их нежелании узнать мнение Общества о моем искусстве, не усматриваю в их решении никакого намерения поступить в отношении меня невежливо и с готовностью принимаю столь искренне принесенные извинения.

Больше же всего я сожалею о том, что в Оксфорде до сих пор так много молодых людей, которые готовы считать свое собственное невежество мерилом, а свое собственное самомнение критерием любого произведения, порожденного творческим воображением и чувством прекрасного. В интересах сохранения доброй репутации Дискуссионного общества Оксфордского университета я должен выразить надежду, что никакой другой поэт или прозаик, пишущий по-английски, не подвергнется впредь обращению, которое — уверен, Вы понимаете это не хуже меня — выглядит грубым и дерзким: сначала автора официально просят подарить свою вещь, а затем не менее официально ее отвергают.

Будьте любезны выслать мне мою книгу стихов на мой домашний адрес. Искренне Ваш

Оскар Уайльд

22. Джорджу Керзону{37}

Чарльз-стрит, 9

[Ноябрь 1881 г.]

Дорогой Керзон, ты верный друг! Большое тебе спасибо за рыцарское выступление в мою защиту в Дискуссионном обществе. Через Оксфорд проходит столько лучших людей Англии, что мне было бы грустно думать, что невежливость, вопиюще грубая, и ограниченность, вопиюще злонамеренная, остались безнаказанными и никто не поднял голос, чтобы выразить свое презрение.

Нельзя наш милый город с его дремлющими башнями целиком отдавать во власть филистимлянам[8]. У них есть Газа, Екрон, Ашдод и много других городов, полных нечистот, ужаса и отчаяния, и мы не должны допустить, чтобы они шумно ссорились в тихой обители Магдалины или высовывались из окон Мертон-колледжа.

Надеюсь, ты приедешь в Лондон и заглянешь ко мне. Я выехал из моего дома в Челси, но всегда буду рад повидаться с тобой, ибо, вопреки истории об Аристиде, я еще не устал слушать, как Реннелл Родд называет тебя верхом совершенства.

Посылаю тебе афишу, возвещающую о моем первом выступлении против Тирании. Хорошо бы, если бы ты отдал ее наклеить, но, может, я тебя обременю? Искренне твой

Оскар Уайльд

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

АМЕРИКА 1882

Описание

Премьера комической оперы Гилберта и Салливана «Терпение», поставленной Ричардом Д'Ойли Картом, состоялась 23 апреля 1881 года на сцене театра «Опера комик» в Лондоне; 10 октября спектакль был перенесен на подмостки только что построенного Картом театра «Савой». Опера высмеивала современное эстетство, а один из ее персонажей, эстетствующий поэт Банторн, был воспринят широкой публикой как карикатура на Уайльда (хотя прообразом, возможно, был Россетти). 22 сентября состоялось первое представление «Терпения» в Нью-Йорке, и представитель Карта в Америке полковник У. Ф. Морс пришел к выводу, что присутствие самого Уайльда могло бы послужить хорошей рекламой. Соответственно, Уайльд был ангажирован прочесть серию лекций; 24 декабря 1881 года он отплыл в Америку на борту парохода «Аризона» и 2 января 1882 года прибыл в Нью-Йорк.

9 января в нью-йоркском зале Чикеринг-холл Уайльд прочел свою первую лекцию на тему «Английский Ренессанс». Еще одна его лекция была посвящена не менее важной для него теме: декоративному убранству дома.

23. Миссис Джордж Льюис{38}

Нью-Йорк

[Приблизительно 15 января 1882 г.]

Дорогая миссис Льюис, уверен, что Вы радуетесь моему успеху! Даже у Диккенса не было такой многочисленной и такой замечательной аудитории, какая собралась у меня в том зале. Меня вызывали, мне аплодировали, и теперь со мной обращаются, как с наследным принцем. Несколько «Гарри Тириттов» исполняют обязанности моих придворных секретарей. Один день-деньской раздает поклонникам мои автографы, другой принимает цветы, которые и впрямь приносят через каждые десять минут. А третий, у которого волосы похожи на мои, обязан посылать свои собственные локоны мириадам городских дев, в результате чего он скоро лишится шевелюры.

Бывая в обществе, я становлюсь на самое почетное место в гостиной и по два часа пропускаю мимо себя очередь желающих быть представленными. Я благосклонно киваю и время от времени удостаиваю кого-нибудь из них царственным замечанием, которое назавтра появляется во всех газетах. Когда я вхожу в театр, директор ведет меня к моему месту при зажженных свечах, и публика встает. Вчера мне пришлось уйти через служебный выход: так велика была толпа. Зная, как я люблю добродетельно оставаться в тени, Вы можете сами судить, сколь неприятна мне устроенная вокруг меня шумиха; говорят, со мною носятся больше, чем с Сарой Бернар.

За это, как и почти за все мои успехи, я должен поблагодарить Вашего славного мужа. Передайте, пожалуйста, мистеру Льюису мой самый сердечный привет, кланяйтесь также обитателям Грейнджа. Искренне Ваш

Оскар Уайльд

24. Миссис Джордж Льюис{39}

Филадельфия

[17 января 1882 г.]

Дорогая миссис Льюис, все идет блистательно. Я регулярно отсылаю Вам газеты. Конечно, они полны выдумок, но ведь Вы не станете принимать их всерьез. Завтра я иду в гости к Уолту Уитмену, по его приглашению. Сегодня вечером читаю лекцию перед полутора тысячами людей. Сердечный привет мистеру Льюису и мистеру Берн-Джонсу. Искренне Ваш

Оскар Уайльд

25. Оливеру Уэнделлу Холмсу{40}

Бостон, гостиница «Вандом»

[? 29 января 1882 г.]

Уважаемый доктор Холмс, прошу Вас принять от меня сборник моих стихотворений в качестве маленького напоминания о том удовольствии, которое я получил от встречи с Вами. Я пробуду в Бостоне еще несколько дней и с радостью ожидаю возможности застать Вас как-нибудь дома в дневное время.

Прошу передать от меня сердечный привет Вашему сыну и той Пенелопе из Новой Англии, чьи вышитые шелком картины я нашел столь красивыми. Искренне Ваш

Оскар Уайльд

26. Полковнику У. Ф. Морсу{41}

Чикаго, гостиница «Гранд Пасифик»

[? Приблизительно 12 февраля 1882 г.]

Дорогой полковник Морс, надеюсь, Вы договоритесь еще о нескольких дневных лекциях: чтение лекций меня не утомляет. Я скорее согласился бы читать по пять-шесть раз в неделю и тратить на езду лишь три-четыре часа в день, чем читать три раза и по десять часов находиться в дороге. По-моему, я должен всегда читать не менее четырех лекций в неделю, а эти дневные лекции имеют такой большой успех! Дайте мне знать, что ждет нас после Цинциннати — Канада? Я готов читать лекции вплоть до последней недели апреля — скажем до 25 апреля. Искренне Ваш

Оскар Уайльд

27. Джорджу Керзону{42}

США

15 февраля 1882 г.

Дорогой Джордж Керзон! Да! Ты внесен в черный список, и, если мой секретарь будет исправно исполнять свои обязанности, каждая почта из Америки будет обрушивать на твою молодую философическую голову сумбур впечатлений: гневный клекот американского орла, оскорбленного тем, что я не считаю брюки красивым предметом одежды; возбуждение, в которое приведен вполне нормальный и здоровый народ цветом моего галстука; страхи орла, подозревающего, что я приехал, чтобы подстричь его варварские когти ножницами культуры; бессильную ярость чернильного племени и благородную хвалу людей достойных — все это будет доведено до твоего сведения и может послужить в качестве заметок о демократии.

Так вот, все идет прекрасно, я выступаю перед огромными аудиториями. В прошлый понедельник читал лекцию в Чикаго перед 2500 слушателями! Конечно, это ничто для тебя, записного оратора Дискуссионного общества Оксфорда, но для меня это просто чудо: замечательная, сочувственно настроенная, наэлектризованная публика, которая громко мне аплодировала и вселяла в меня то ощущение спокойной силы, какого не придавали мне даже поношения «Сатердей ревью».

Читаю лекции четыре раза в неделю, люди тут восхитительны и носятся со мной, как со знаменитостью, но вместе с тем они прислушиваются ко мне и после моего посещения их города открывают в нем художественные школы. В Филадельфии такой школе присвоили мое имя; они действительно начинают любить высокое искусство и постигать его смысл.

Что до меня, то я чувствую себя Танкредом и Лотарио. Подобно им я и путешествую; так как в свободной стране невозможно прожить без рабов, рабы у меня есть: черные, желтые и белые. Но ты должен написать еще. В твоем письме был привкус аттической соли. Твой (из Беотии)

Оскар Уайльд

28. Полковнику У. Ф. Морсу

Сент-Луис, штат Миссури

26 февраля 1882 г.

Дорогой полковник Морс, будьте добры, пойдите к хорошему костюмеру (театральному) и закажите для меня (не упоминая моего имени) два костюма для дневных, а может быть, и вечерних выступлений. Они должны быть красивы: этакий облегающий бархатный камзол с большими украшенными цветочным узором рукавами и круглым гофрированным батистовым воротничком, выглядывающим из-под стоячего ворота. Я посылаю Вам рисунок и мерку. Костюмы должны ждать меня в Чикаго и быть готовы к моему выступлению там в субботу днем — во всяком случае черный. Любой хороший костюмер поймет, что мне надо: нечто в стиле одежды Франциска I, только с короткими штанами до колен вместо длинных обтягивающих рейтуз. Также достаньте мне две пары серых шелковых чулок в тон серому, мышиному бархату. Рукава должны быть если не бархатными, то плюшевыми, украшенными крупным цветочным орнаментом. Они произведут большую сенсацию. Предоставляю это дело Вам. В Цинциннати были ужасно разочарованы тем, что я выступал не в коротких штанах. Искренне Ваш

Оскар Уайльд

29. Хоакину Миллеру{43}

Сент-Луис

28 февраля 1882 г.

Дорогой Хоакин Миллер, я благодарю Вас за Ваше любезное и великодушное письмо ко мне, напечатанное в «Уорлд». Поверьте, еще меньше, чем судить о мощи и сверкании солнца и моря по танцующим в луче пылинкам и по пузырькам пены на волне, склонен я принять мелкую и вздорную грубость обитателей одного или двух крошечных городков за показатель или мерило подлинного духа здорового, сильного и простодушного народа, ни тем более допустить, чтобы она умалила мое уважение к тем многочисленным благородным мужчинам и женщинам, которых я имел честь узнать в Вашей великой стране.

Мое будущее и будущее дела, которое я представляю, не внушают мне никаких опасений. Клевета и сумасбродство могут на время одержать верх, но лишь на время; что же до нескольких провинциальных газет, которые в бессильной злобе напустились на меня, или того невежественного странствующего клеветника из Новой Англии, который, скитаясь из деревни в деревню, проповедует в столь откровенном и безнадежном одиночестве, то, будьте уверены, я не стану тратить на них время. Молодость так великолепна, искусство так божественно, а в окружающем нас мире столько прекрасного, благородного и внушающего преклонение — зачем же буду я внимать гладким речам озорника от литературы, скандальному ораторству человека, чья похвала была бы столь же наглой, сколь бессильна его клевета, или прислушиваться к безответственной и неудержимой болтовне профессионально несостоятельных людей?

«Ничего не свершить — это, согласен, огромное преимущество, но не следует злоупотреблять даже им!»

Да и кто такой этот ничтожный писака, этот безвестный в достославном старом Массачусетсе бумагомаратель, что развязно строчит и вопит о том, чего не может понять, чтобы я стал писать о нем?! Этот проповедник негостеприимности, что с наслаждением пачкает, оскверняет и бесчестит те любезные проявления учтивости, коих сам он недостоин? И кто такие эти шелкоперы, что, с бездумной легкостью перескакивая от полицейской хроники к Парфенону и от уголовщины к литературной критике, столь бездарно расшатывают устои здания, в котором сами только что навели чистоту и порядок? «Нарциссы тупоумные», что увидят они в ясных водах Красоты и в чистом колодце Истины, кроме зыбкого и смутного отражения своей собственной непроходимой глупости? Пускай они, обреченные на забвение, которое они столь усердно и, следует признать, столь успешно уготавливают себе, наводят на нас свои телескопы и пишут о нас, что им угодно. Но, дорогой мой Хоакин, если бы мы поместили их под микроскоп, мы вообще ничего бы не увидели!

По возвращении в Нью-Йорк мечтаю провести с Вами еще один восхитительно приятный вечер, и, надо ли говорить, что в любое время, когда Вы соберетесь посетить Англию, Вам будет оказан тот любезный прием, который мы с большим удовольствием оказываем всем американцам, и тот почет, с которым мы встречаем всех поэтов. Искренне любящий Вас

Оскар Уайльд

30. Миссис Джордж Льюис{44}

Чикаго, гостиница «Гранд Пасифик»

Вторник, 28 февраля 1882 г.

Дорогая миссис Льюис, пишу Вам это письмецо, чтобы сообщить, что после Чикаго у меня было два больших успеха: Цинциннати, где меня пригласили прочитать лекцию вторично — на сей раз для рабочих о мастерстве ремесленника, — и Сент-Луис. Завтра начинаю турне по одиннадцати разным городам и буду читать лекции одиннадцать вечеров подряд, а в субботу на будущей неделе вернусь сюда и прочту вторую лекцию. Затем отправлюсь в Канаду и, кроме того, возвращусь читать лекции в Новую Англию. Конечно, приходится переносить всякое — как всегда, впрочем, — но все же в том, что касается практического моего влияния, я добился такого успеха, о каком не мог и мечтать. Во всех городах открывают после моего посещения школы прикладного искусства и учреждают общедоступные музеи, ища у меня совета относительно выбора экспонатов и характера здания. Ну а люди искусства почитают меня как юного бога. Но, наверное, мало что из этого достигает Англии. Моя пьеса, вероятно, будет поставлена, хотя дело это еще не решенное. Где-то в мае рассчитываю возвратиться.

Передайте, пожалуйста, мой самый сердечный привет мистеру Льюису, искренне Ваш

Оскар Уайльд

31. Миссис Бернард Бир{45}

[Сиу-Сити]

[Приблизительно 20 марта 1882 г.]

Сам не знаю, где я нахожусь, где-то среди каньонов и койотов: одно — разновидность лисицы, другое — глубокое ущелье, я точно не знаю, что есть что, но на Западе это и неважно… Я также видел индейцев: в большинстве своем они до странного похожи внешностью на Джо Найта, некоторые смахивают на Альфреда Томпсона, а когда они ступают на тропу войны, это ни дать ни взять процессия Джорджей Сала… Я также встречался с рудокопами, почти такими же всамделишными, как у Брет Гарта, а еще я читал лекции, скакал, позволял носиться со мной как со знаменитостью, вызывал восторги, подвергался хуле, терпел насмешки, принимал знаки преклонения, но, разумеется, был, как всегда, триумфатором.

32. Эмме Спид{46}

Омаха, штат Небраска

21 марта 1882 г.

То, что Вы подарили мне, дороже золота, ценнее любого сокровища, которое могла бы предложить мне эта огромная страна, где вся земля покрыта сетью железных дорог, а каждый город служит гаванью для судов со всех концов света.

Этот сонет я всегда любил, и действительно, только художник высочайшего мастерства и совершенства смог бы извлечь из чистого цвета такую дивную, чудесную музыку; а теперь я почти влюбился в бумагу, которой касалась его рука, и в чернила, послушные его воле, проникся нежностью к милой прелести его почерка, ибо с младых ногтей я, как никого, любил Вашего изумительного родича, этого богоподобного юношу, подлинного Адониса нашего века, который ведал тайну серебряностопых посланий луны и тайну утра; который внимал громогласию первых богов в долине Гипериона и пению легкокрылой дриады в буковой роще; который увидел Маделину у расцвеченного окна, и Ламию в доме Коринфянина, и Эндимиона среди ландышей; который избил забияку приказчика-мясника и выпил за посрамление Ньютона, подвергшего анализу радугу. В моем раю он на века поставлен рядом с Шекспиром и великими греками, и, может быть, в один прекрасный день

Божественный, ко мне он снизойдет,

Мой поцелует лоб сладчайшими устами,

С любовью высшей руку мне пожмет.

Еще раз благодарю Вас за эту дорогую мне память о человеке, которого я люблю, и спасибо Вам за те добрые и сердечные слова, которыми Вы сопроводили свой дар; в самом деле, было бы странно, если бы та, в чьих жилах течет кровь, что побуждала петь этого юного жреца красоты, не была моей соратницей в великом деле возрождения искусства, которое пришлось бы Китсу так по душе и которому оно обязано больше, чем кому-либо другому.

Позвольте приложить мой сонет о могиле Китса, который Вы с таким лестным комплиментом цитируете в Вашей записке, и, если ему посчастливится лежать рядом с его собственными бумагами, на него, может быть, перейдет частица юной силы и свежести с тех иссохших листов, в выцветших строчках которых обитает вечное лето.

Надеюсь как-нибудь снова побывать у Вас в Сент-Луисе и еще раз полюбоваться маленьким Мильтоном и прочими сокровищами; удивительное дело — Вы называете свой дом «выцветшим и обветшалым», а моя фантазия, сударыня, давным-давно превратила его для меня в дворец, и я вижу его преображенным сквозь золотую дымку радости. С глубоким уважением, искренне Ваш

Оскар Уайльд

33. Ричарду Д'Ойли Карту{47}

[Приблизительно март 1882 г.]

Уважаемый мистер Карт, по-моему, если бы было изготовлено некоторое количество моих крупных литографических портретов, это помогло бы повысить сборы в маленьких городах, где местные агенты почти ничего не тратят на рекламу.

Лучше всего подошла бы для этого фотография, на которой я снят вполоборота и смотрю через плечо — только голова и меховой воротник. Не позаботитесь ли Вы об этом? Кроме того, будьте добры, скажите мисс Моррис, что роман «Княгиня-нигилистка» — подделка и лишен всякого драматизма. Она боялась, что он повредит пьесе. Искренне Ваш

Оскар Уайльд

34. Миссис Блейкни{48}

Сан-Франциско, гостиница «Пэлес»

[Приблизительно 2 апреля 1882 г.]

Дорогая миссис Блейкни, огромное спасибо за фотографию Мэй — она всегда будет напоминать мне о самом прелестном ребенке, которого я видел в Америке. Она подобна дивному цветку, и, если бы цветы умели щебетать таким же мелодичным голосом, кто бы не пошел в садовники?! Она легка и быстра, как птичка, и я надеюсь, что она никогда не улетит.

В поисках своей фотографии я разослал гонцов по всему Сан-Франциско и рассчитываю получить ее к завтрашнему дню. В субботу я возьму ее с собой в Сакраменто и рассчитываю иметь удовольствие вручить ее Вам лично. По правде сказать, у меня неодолимое предчувствие, что я увижусь с Вами.

Передайте, пожалуйста, привет Мэй, искренне Ваш

Оскар Уайльд

35. Миссис Бернард Бир{49}

Канзас-Сити, штат Миссури

[17 апреля 1882 г.]

Дорогая Берни, я читал лекцию мормонам. Оперный театр в Солт-Лейк представляет собой огромный зал величиной с Ковент-Гарден и легко вмещает четырнадцать семей. Главы семейств сидят в окружении многочисленных жен, очень, очень некрасивых. Президент, славный старик, сидел с пятью женами в ложе у самой сцены. Днем я нанес ему визит и видел его очаровательную дочь.

Я также читал лекции в Ледвилле, большом городе рудокопов в Скалистых горах. Мы целый день добирались до него по узкоколейной железной дороге, поднявшись на высоту 14 000 футов. Моя аудитория состояла целиком из рудокопов чрезвычайно сценичного вида, русобородых и в красных рубахах; первые же три ряда были сплошь заполнены Макки Рэнкинами всех цветов и размеров. Я говорил им о ранних флорентинцах, а они спали так невинно, как если бы ни одно преступление еще не осквернило ущелий их гористого края. Я описывал им картины Боттичелли, и звук этого имени, которое они приняли за название нового напитка, пробудил их ото сна, а когда я со своим мальчишеским красноречием поведал им о «тайне Боттичелли», эти крепкие мужчины разрыдались, как дети. Их сочувствие тронуло меня, и я, перейдя к современному искусству, совсем было уговорил их с благоговением относиться к прекрасному, но имел неосторожность описать один из «ноктюрнов в синем и золотом» Джимми Уистлера. Тут они дружно повскакали на ноги и со своим дивным простодушием поклялись, что такого быть не должно. Те, кто помоложе, выхватили револьверы и поспешно вышли посмотреть, «не шатается ли Джимми по салунам» и «не уплетает ли он тушеное рагу» в какой-нибудь харчевне. Окажись он там, его, боюсь, пристрелили бы, до того они распалились. Их энтузиазм меня удовлетворил, и на том свою лекцию я закончил. Потом я нашел губернатора штата, который ждал меня в фургоне, запряженном волами, чтобы отвезти на самый большой в мире серебряный рудник — Несравненный. Итак, мы тронулись — рудокопы с факелами шли впереди, освещая нам путь, пока, наконец вся эта процессия не достигла ствола шахты, по которому всех нас спустили вниз в клетях (разумеется, я, верный своему принципу, был элегантен даже в клети), а там, в огромной подземной галерее, стены и потолок которой сверкали от металлической руды, уже был накрыт для нас банкетный стол.

Когда рудокопы увидели, что искусство и аппетит могут прекрасно сочетаться, изумлению их не было предела; когда я закурил длинную сигару, от их одобрительных кликов к нам в тарелки посыпалась серебряная пыль с потолка, а когда я, не поморщившись, залпом выпил крепчайший коктейль, они в своей благородно-бесхитростной манере дружно объявили, что я «малый не промах» — эта простодушная и искренняя похвала растрогала меня, как не могли бы растрогать никакие высокопарные панегирики литературных критиков. Затем я должен был открыть разработку новой жилы, что блистательно совершил серебряным буром под гром аплодисментов. Серебряный бур был подарен мне, а жила названа «Оскар». Я надеялся, что в той же благородно-бесхитростной манере они предложат мне пай в «Оскаре», но они с присущим им неотесанным простодушием этого не сделали. Только серебряный бур останется памятью о вечере, проведенном мною в Ледвилле.

Я прекрасно провел время, объездив вдоль и поперек Калифорнию и Колорадо, и теперь возвращаюсь домой вдвое большим эстетом, чем прежде, дорогая Берни. Передайте, пожалуйста, привет дорогому Доту, а также Реджи и всем нашим общим друзьям, в том числе и Монти Моррису, который не желает ни писать мне, ни даже критиковать меня. До свидания. Ваш искренний друг

Оскар Уайльд

36. Полковнику У. Ф. Морсу{50}

Канзас-Сити

17 апреля [1882 г.]

Я получил хорошее предложение о двухмесячном необременительном лекционном турне по Югу, где мне очень хочется побывать. Телеграфируйте, как бы Вы отнеслись к моему согласию.

Я пришлю Вам оформленный документ на одежду. Не закажете ли Вы для меня у поставщика, разбирающегося в исторических костюмах, батистовую рубашку, которая подошла бы к одеянию прошлого века. К миссис Кросби я явлюсь в вечернем костюме, который представит собой новое отклонение от общепринятого: черный бархат с кружевами.

37. Елене Сик, керт{51}

Фремонт, штат Небраска

25 апреля 1882 г.

Дорогая мисс Нелли, с тех пор, как я писал Вам, я побывал в чудесных местах, в штате Колорадо, немного напоминающем Тироль, любовался огромными каньонами со склонами из красного песчаника, соснами и снежными горными вершинами, поднимался на поезде узкоколейной железной дороги на вершину горы высотой 15 000 футов, где находится большой горняцкий город Запада — Ледвилл, и читал рудокопам лекцию о старых мастерах, работавших по металлу, Челлини и прочих. Я рассказывал им о Челлини, и их очень заинтересовало, как он отлил «Персея»; вообще, слушали меня чрезвычайно внимательно, а вид у моих слушателей был весьма характерный: рослые рыжеволосые бородачи в красных рубахах с красивым цветом лица и чистой кожей людей, работающих в серебряных рудниках.

После лекции меня отвезли на серебряный рудник, расположенный в миле от городка, причем горняки освещали перед нами дорогу факелами, так как была уже ночь. Меня облачили в горняцкую одежду, посадили в клеть и спустили в недра земли; там, в длинных галереях, прорытых в серебряной руде, трудились рудокопы, размахивая молотами и откалывая камень; в тусклом освещении они имели чрезвычайно живописный вид — прекрасные мотивы для гравюры вообще и для импрессионистских набросков Уолтера в частности. Я провел под землей чуть ли не целую ночь — разговаривать с этими людьми оказалось страшно интересно — и был доставлен к подножию горы специальным поездом в 4 ч. 30 м. утра.

Оттуда я направился в Канзас, где читал лекции в течение недели. В Сент-Джозефе одним из своих сообщников был убит знаменитый канзасский головорез Джесс Джеймс, и весь город оплакивал его смерть и раскупал в качестве реликвий его домашние вещи. Дверной молоток и мусорный ящик были куплены за баснословную цену, а два биржевика едва не застрелили друг друга, поспорив из-за его каминной метелки; впрочем, проигравший утешился тем, что приобрел по цене, равной годовому доходу епископа, кадку убитого, тогда как единственная принадлежавшая ему художественная вещь — дрянная олеография — была, разумеется, продана за такую цену, по какой в Европе могут идти разве что Мантенья или бесспорный Тициан!

Вчера вечером я читал лекцию в Линкольне, штат Небраска, а сегодня утром выступил перед студентами здешнего университета — восхитительная аудитория! Молодые люди обоего пола, они вместе учатся в одном колледже, вместе слушают лекции и все прочее, и среди них нашлось немало моих поклонников и последователей. Потом меня повезли осматривать большую тюрьму! Несчастные, странного вида существа в чудовищной полосатой одежде, делали кирпичи на солнце, и у всех — прегнусные физиономии, что меня утешило: мне бы так не хотелось видеть преступника с благородным лицом. Маленькие побеленные камеры, столь трагичные в своей опрятности, однако там есть книги. В одной из камер я обнаружил Данте в переводе и Шелли. Удивительным и прекрасным показалось мне то, что скорбь одинокого флорентинца в изгнании сотни лет спустя служит утешением в скорби простому узнику в современной тюрьме; а один убийца с печальными глазами (через три недели, как мне сказали, его повесят) проводит оставшиеся дни за чтением романов — скверная подготовка к тому, чтобы предстать перед Богом или Ничем. Так что я каждый день вижу что-нибудь новое и любопытное, а теперь подумываю о поездке в Японию и хочу, чтобы Уолтер поехал со мною.

Передайте, пожалуйста, мой сердечный привет всем домашним, любящий Вас друг

Оскар Уайльд

38. Джеймсу Мак Нейлу Уистлеру{52}

[Июнь 1882 г.]

Дорогой старый бездельник Сухая игла! Почему не пишешь мне? Даже оскорбительное послание доставило бы мне радость; а я здесь читаю о тебе лекции (смотри приложенную газетенку), чем навлекаю на себя гнев всех американских художников. Салон, разумеется, имеет успех… Маленькую розовую леди… я помню их прекрасно, расскажи мне о них. И еще про «дирижерскую палочку», о которой я прочитал в «Уорлд»: это звучит восхитительно. А Леди в лунном свете, Серая леди, прекрасное видение с глазами-бериллами, наша леди Арчи — как она? Кроме того, когда ты собираешься в Японию? Вообрази себе книгу — я ее автор, ты — иллюстратор. Мы бы обогатились.

Оскар

39. Джулии Уорд Хау{53}

Огаста, штат Джорджия

6 июля [1882 г.]

Дорогая миссис Хау, в настоящий момент мои планы таковы: прибыть в Нью-Йорк из Ричмонда вечером в среду и в тот же вечер выехать в Ньюпорт, чтобы в четверг утром быть у Вас и погостить, если позволите, до субботы. У меня огромный дорожный сундук и слуга, но пусть это Вас не беспокоит. Я могу отослать их в гостиницу. С какими обузами приходится путешествовать! Есть какой-то вызов мировой гармонии в том, что меня всегда сопровождают в пути коробка для шляпы, секретарь, дорожный несессер, дорожный сундук, чемодан и слуга. Я каждый день ожидаю, что меня поразит гром, но боги спят, хотя мне лучше бы не поминать их всуе — не ровен час, они услышат и проснутся. Но что бы сказал Topo о моей шляпной картонке! Или Эмерсон — о размерах моего сундука, поистине циклопических! Но я не могу путешествовать без Бальзака и Готье, а они занимают столько места… И покуда я способен наслаждаться, рассказывая всякий вздор цветам и детям, меня не страшит порочная роскошь коробки для шляпы.

Я пишу Вам с прекрасного, пылкого, разоренного Юга, края магнолий и музыки, роз и романтики, живописного даже в его неспособности поспеть за вашим северным интеллектом, проницательным и энергичным; края, живущего преимущественно в долг и погруженного в воспоминания о сокрушительных поражениях прежних лет. Я побывал в Техасе, сердцевине Юга, и гостил у Джеффа Дэвиса на его плантации (как они очаровательны, все неудачники!), видел Саванну и леса Джорджии, купался в Мексиканском заливе, участвовал в колдовских ритуалах негров, ужасно устал и мечтаю о свободном дне, который мы проведем в Ньюпорте.

Передайте, пожалуйста, привет мисс Хау, искренне Ваш

Оскар Уайльд

40. Мэри Андерсон{54}

Нью-Йорк, гостиница «Парк-авеню»

[Начало сентября 1882 г.]

Дорогая мисс Андерсон, смогу ли я повидаться с Вами в четверг в Лонг-Бранче? Приеду я утром и переночую в «Элбертоне», с тем чтобы иметь для встречи с Вами целый долгий день. Прошу Вас, телеграфируйте мне сюда, будете ли Вы дома. Пока я не встречусь и не переговорю с Вами, я не смогу написать сценарии. Ведь всякая хорошая пьеса представляет собой сочетание поэтического вымысла и актерского практического знания, которое придает насыщенность сценическому действию и напряженность — ситуации, а поэтический эффект — описание — заменяет эффектом драматическим, т. е. самой жизнью. После встречи с Вами я много думал о том, что Вы могли бы сделать в искусстве и для искусства; я хочу, чтобы Вы стали одной из великих актрис мира сего. Я желаю Вам триумфа — не на один день, а на все времена, и, веря в Вас пылко и беззаветно, я ни на минуту не сомневаюсь, что смогу написать и напишу для Вас пьесу, которая, созданная для Вас и вдохновленная Вами, принесет славу новой Рашели Вам, а мне — славу нового Гюго. Мечта скульптора воплощается в холодном и немом мраморе, вымысел живописца застывает в неподвижности на холсте. Я же хочу увидеть, как мое творение снова оборачивается жизнью, как написанные мною реплики обретают новый блеск благодаря Вашей страсти, наполняются новой музыкой, слетая с Ваших губ.

Если мне удастся это, и я увижу Вас, живое воплощение поэзии, в каком-нибудь моем произведении (низ страницы оторван)… стыда и обиды, невежливости и бесчестия.

Буду ждать телеграммы; если четверг не подходит, можно перенести встречу, скажем, на пятницу, но четверг… (Далее оторвано.)

41. Генри Эдвардсу{55}

Нью-Йорк

[? Конец октября 1882 г.]

Дорогой Эдварде, мне не терпится расспросить Вас об Австралии и моей поездке туда и кто поедет со мной устроителем. Будете ли Вы сегодня после спектакля у «Ягнят»? Если нет, не пошлете ли мне туда весточку, чтобы я знал? Искренне Ваш

Оскар Уайльд

42. Миссис Дион Бусико{56}

Нью-Йорк

[31 октября 1882 г.]

Не могу ничего достать на завтрашний вечерний спектакль Сальвини, но надеюсь иметь удовольствие видеть его с Вами, прежде чем он завершит гастроли.

Бедняжка миссис Лангтри ужасно расстроена случившимся несчастьем; она лишь несколько часов назад покинула театр.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ЛОНДОН 1883–1890

Описание

Уайльд отплыл из Нью-Йорка домой на борту парохода «Ботния» 27 декабря 1882 года. После двух-трех недель пребывания в Лондоне он потратил остаток денег, заработанных в Америке, на то, чтобы три месяца пожить в Париже. Там он познакомился с Верленом и Виктором Гюго, с Малларме, Золя, Дега, Эдмоном де Гонкуром и Альфонсом Доде. Он сделал себе волнистую прическу, как у Нерона на бюсте в Лувре, и стал одеваться по последней моде. «Оскар первого периода умер», — провозгласил он.

43. Мэри Прескотт{57}

Париж

[? Март-апрель 1883 г.]

Дорогая мисс Прескотт, я получил американские газеты и благодарю Вас за их присылку. По-моему, нам не следует забывать, что реклама не обеспечит успеха слабой пьесе, сколько ее ни рекламируй. Она пойдет впрок лишь сильной пьесе, хорошо сыгранной. Вот что я имею в виду: можно шесть месяцев подряд дважды в день выезжать на улицы Нью-Йорка с вереницей ярко-красных фургонов, чтобы объявить «Веру» великой пьесой, но если на первом же представлении не подтвердится, что это сильная пьеса, хорошо исполненная и хорошо поставленная, никакая реклама в мире ей не поможет. Мое имя как автора пьесы возбудит известный интерес в Лондоне и Америке. Ваше имя как исполнительницы роли героини имеет огромный вес. Что нам нужно сделать — это сосредоточить в своих руках все реальные предпосылки успеха. Успех — это наука; если есть предпосылки, будет и результат. Искусство представляет собой математически выверенный результат эмоциональной тяги к прекрасному. Без тщательного продумывания оно ничто.

В отношении диалога: трагических эффектов можно достичь, привнося комическое. Смех в зале не устраняет чувства ужаса, но, давая отдушину, помогает ему углубиться. Никогда не бойтесь вызвать смех в зале. Этим вы не испортите, а, наоборот, усилите трагедию. Каноны каждого вида искусства зависят от того, к чему эти виды искусства апеллируют. Живопись апеллирует к зрению и основывается на научных законах оптики. Музыка апеллирует к слуху и основывается на научных законах акустики. Драма апеллирует к человеческой природе и должна иметь под собой в качестве первоосновы научные законы психологии и физиологии. Ну а один из законов физиологии состоит в том, что любая крайне напряженная эмоция стремится к разрядке при помощи какой-нибудь эмоции противоположного свойства. Истерический смех и слезы радости — примеры драматического эффекта, которые дает сама природа. Вот почему я не могу убрать из пьесы комические реплики. Кроме того, соль хорошего диалога состоит в том, что люди перебивают друг друга. Всякий хороший диалог должен оставлять впечатление непринужденной беседы, в которой персонажи живо реагируют на реплики партнеров. Ни в коем случае не должен он производить впечатление заданного авторского текста, а то, что персонажи перебивают друг друга, имеет не только свой художественный эффект, но и физиологический смысл. Это дает актерам время перевести дыхание и набрать воздуха в легкие. Остаюсь, дорогая мисс Прескотт, Вашим искренним другом

Оскар Уайльд

44. Теодору Дюре{58}

[Париж], гостиница «Вольтер»

[Апрель 1883 г.]

Дорогой мсье Дюре, я буду чрезвычайно рад иметь удовольствие посетить с Вами в ближайшую среду мсье де Гонкура; в моих глазах это один из величайших мастеров современной прозы, а его роман «Манетт Саломон» — шедевр.

Очень Вам благодарен за Вашу любезность и за то, что Вы представили меня мсье Золя, знакомством с которым я не премину воспользоваться.

Примите уверение в моих самых лучших чувствах.

Оскар Уайльд

45. Р. X. Шерарду{59}

Гостиница «Вольтер»

Среда [начало апреля 1883 г.]

Мой дорогой Роберт, посылаю тебе томик стихов настоящего поэта, но фальшивого друга; в нем есть новые вещи, «Шартрский собор» и «Могила викинга», в которых многое прекрасно; надеюсь, тебе особенно понравится последняя из них, а также «Посланец». Значение ритмической прозы до сих пор полностью не изучено; я рассчитываю еще поработать в этом жанре, как только убаюкаю своего «Сфинкса» и найду трехсложную рифму к слову «Катафалк». Любящий тебя

Оскар Уайльд

46. Р. X. Шерарду{60}

Лондон, Гроувенор-сквер, Маунт-стрит, 8

[Почтовый штемпель — 17 мая 1883 г.]

Дорогой Роберт, твое письмо так же восхитительно, как и ты сам, а я впервые после всех этих передряг: переправы через пролив, посадки в поезд и уплаты дополнительного сбора за провоз багажа из Парижа (последнее вызвало у меня естественное негодование) — нашел минуту, чтобы присесть за стол и сказать тебе, какое удовольствие оно мне доставило и какие воспоминания о блужданиях без цели при луне и о прогулках на закате нахлынули на меня при виде твоего почерка.

Что до посвящения твоих стихов, то я его принимаю — неужели я бы мог отвергнуть дар, столь музыкальный в своей красоте и сотворенный человеком, которого я так люблю?

Никакое предательство, пусть самое гнусное, и никакое вероломство, пусть самое низкое, не замутнит для меня образа идеальной дружбы. Люди приходят и уходят, как тени, но навсегда останется не потускневшим идеал — идеал жизней, соединенных не только привязанностью или приятностью дружеского общения, но и способностью приходить в волнение от одних и тех же проявлений прекрасного в искусстве и поэзии. Ведь мы могли бы поклоняться одной и той же мраморной богине и извлекать сходные звуки гимнов из тростниковых трубочек ее флейт; золото ночи и серебро рассвета могло бы оборачиваться для нас совершенной красотой; каждая струна, поющая под пальцами музыканта, каждая пичуга, восторженно заливающаяся в роще или в кустарнике, каждый полевой цветок, распустившийся на склоне холма, могли бы наполнять наши сердца одним и тем же ощущением прекрасного, и мы могли бы встретиться и взяться за руки в обители Красоты.

Вот какой, по-моему, должна быть подлинная дружба, вот как могли бы строить свою жизнь люди, но дружба — это огонь, который испепеляет все, что небезупречно, и который не очищает несовершенство, а сжигает его. Возможно, есть немало вещей, в которых мы расходимся, может быть, их больше, чем мы думаем, но в нашем желании находить красоту во всем мы едины, как едины мы в наших поисках того маленького золотого града, где без устали играет флейтист, вечно цветет весна и не безмолвствует оракул, того маленького града, в котором обитает искусство, слышны музыка сфер и смех богов и ожидает своих поклонников Красота. Ибо мы по крайней мере отправились не в пустыню на поиски тростинки, колеблемой ветром, или обитателя царских чертогов, а в край свежих вод и к источнику жизни; ибо нам обоим пел соловей и радовалась луна, и не Палладе и не Гере отдали мы приз, но той, что из мрамора каменоломни и минерала копей может сотворить для нас колоннаду Парфенона и резную гемму, той, что есть душа Красоты, той, что явилась из своего грота в прохладу вечера этого старого мира и, зримая, живет среди нас.

Вот чего мы, по-моему, ищем, а то, что и ты ищешь это со мною, ты, который сам столь дорог мне, крепит мою веру в наше будущее и уверенность в нашей любви.

Оскар

47. Миссис Милле{61}

Гроувенор-сквер, Чарльз-стрит, 9

[Приблизительно 3 июня 1883 г.]

Дорогая миссис Милле, вот высказывания Лили об американских женщинах. По-моему, они выражены в очень мягкой форме и служат уроком вежливости стране, обошедшейся с ней неучтиво. Надеюсь, они Вас заинтересуют. Они и в самом деле очень умны, но ведь все красивые женщины в большей или меньшей степени наделены даром слова. Искренне Ваш

Оскар Уайльд

48. Уолдо Стори{62}

Шеффилд, гостиница «Ройял Виктория»

[Почтовый штемпель — 22 января 1884 г.]

Да, мой дорогой Уолдино, да! Изумительно, конечно, — это было необходимо.

Естественно, я не писал: ветры переносят новости через Апеннины лучше, чем почта! Ну конечно, этим и объясняются великолепные закаты, относительно которых так недоумевала наука. Ура! У тебя-то, когда ты был помолвлен, закатов не было — только лунные ночи.

Итак, мы венчаемся в апреле (как и вы в свое время), а затем едем в Париж и, может быть, в Рим — как ты считаешь? Будет ли приятен Рим в мае? Я хочу сказать, будете ли там ты с миссис Уолдо, папа римский, полотна Перуджино? Если да, мы приедем.

Ее зовут Констанс, и это юное, чрезвычайно серьезное и загадочное создание с чудесными глазами и темно-каштановыми локонами — само совершенство, если не считать того, что она не признает Джимми единственным настоящим, художником всех времен (ей хотелось бы протащить через черный ход Тициана или еще кого-нибудь), зато она твердо знает, что я — величайший поэт, так что с литературой у нее все в порядке; кроме того, я объяснил ей, что ты — величайший скульптор, завершив тем самым ее художественное образование.

Мы, конечно, безумно влюблены. Почти все время после нашей помолвки мне пришлось разъезжать по провинциям, «цивилизуя» их при помощи своих замечательных лекций, но мы дважды в день шлем друг другу телеграммы, благодаря чему телеграфисты настроены совершенно романтически. Впрочем, я подаю мои послания с самым суровым лицом и стараюсь выглядеть так, как если бы слово «любовь» означало зашифрованный приказ: «скупайте акции «Гранд Транкс», а слово «любимая» — «распродайте по номиналу». Уверен, что это помогает.

Дорогой Уолдо, я совершенно счастлив и надеюсь, что ты и миссис Уолдо полюбите мою жену. Я ей столько рассказывал о вас обоих, что она уже прекрасно вас знает, ну и конечно же я не могу представить себе, чтобы кто-нибудь, увидев, не полюбил ее.

Передай, пожалуйста, привет дяде Сэму и молодому здоровяку-трансценденталисту из Бостона, штат Массачусетс, чьими романами все мы зачитываемся. И передай от меня самый сердечный привет своей жене, скажи ей, как не терпится мне познакомить с ней Констанс. Addio.

Оскар

49. Лили Лангтри{63}

Шеффилд, гостиница «Ройял Виктория»

[Приблизительно 22 января 1884 г.]

Моя дорогая Лил, всем сердцем радуюсь Вашему огромному успеху; в газетах здесь печатают самые восторженные телеграфные отзывы о Вашей игре в «Угрозе». Вам удалось то, что не удавалось никому из современных артистов: Вы вторично отправились завоевывать Америку и одержали новые победы. Но Вы ведь и созданы, чтобы побеждать; это всегда угадывалось в блеске Ваших глаз и в звуке Вашего голоса.

Итак, это письмо наполовину продиктовано желанием сказать Вам, как радуюсь я Вашим триумфам, — Вы поистине «Venus Victrix»[9] нашего времени! — а наполовину — желанием сообщить Вам, что я женюсь на юной красавице по имени Констанс Ллойд, этакой серьезной, изящной, маленькой Артемиде с глазами-фиалками, копною вьющихся каштановых волос, под тяжестью которой ее головка клонится, как цветок, и чудесными, словно точеными из слоновой кости, пальчиками, которые извлекают из рояля музыку столь нежную, что, заслушавшись, смолкают птицы. Мы поженимся в апреле. Очень надеюсь, что к тому времени Вы освободитесь. Я так хочу, чтобы Вы узнали и полюбили ее.

Я много работаю, разъезжаю с лекциями и обогащаюсь, хотя ужасно, что приходится постоянно разлучаться с ней. Впрочем, мы дважды в день обмениваемся телеграммами, а бывает, что я вдруг примчусь из самого глухого угла, чтобы часочек побыть с нею и предаться всем тем глупостям, которым предаются благоразумные возлюбленные.

Напишите мне письмо с пожеланием счастья, остаюсь всегда преданный Вам и любящий Вас друг

Оскар Уайльд

50. Дж. У. Апплтону{64}

Ланкашир, Алверстон, гостиница «Каунти-отель»

[Приблизительно 22 февраля 1884 г.]

Уважаемый мистер Апплтон, почему я вижу, что в Гриноке объявлена лекция «Значение искусства в современной жизни»? Сколько раз можно повторять Вам, что я читаю эту лекцию только в том случае, если выступаю в одном и том же городе дважды, причем в разные дни. Ничто так не выводит меня из себя, как подобные вещи, которые случаются постоянно.

Разумеется, предстоит скандальное объяснение с Обществом. Мне все это начинает надоедать. Искренне Ваш

О. У.

51. Дж. У. Апплтону

Тайт-стрит, 16

[Приблизительно март 1884 г.]

Уважаемый мистер Апплтон, лекция не должна быть посвящена Челлини — она посвящена Костюму. Надеюсь, в этом деле не произойдет никакой путаницы.

Не откажите в любезности прислать мне американские и английские критические сочинения. Я хочу составить коллекцию. Было бы желательно получить их на этой неделе. Искренне Ваш

Оскар Уайльд

52. Редактору «Пэлл-Мэлл газетт»{65}

Бирмингем, гостиница «Грейт Вестерн»

[Приблизительно 11 ноября 1884 г.]

Милостивый государь, в моей статье о костюме есть несколько опечаток, которые, если Вы собираетесь поместить ее в «Баджит», следовало бы исправить в соответствии с приложенным. Не знаю, могу ли я просить Вас о том, чтобы рисунок, который я Вам послал, был помещен на таком месте, где не будет печатного текста на обороте, иначе ужасно пострадают изящество и художественность оттиска; впрочем, может быть, я прошу слишком многого. Остаюсь, сударь, Вашим покорным слугой

Оскар Уайльд

Как я вижу, в отношении двух рисунков вышла некоторая неясность, поэтому я поставил вопросительный знак после рисунка «Идеальный костюм» Хайша просто для того, чтобы показать, что это не моя идея.

53. Констанс Уайльд{66}

Эдинбург, Балморал

Вторник [Почтовый штемпель — 16 декабря 1884 г.]

Дорогая и любимая, вот я тут, а ты — на другом краю земли. О, гнусные факты, не дающие нашим губам целовать, хотя души наши — одно.

Что могу я сказать тебе письмом? Увы! Ничего из того, что я хотел бы сказать тебе. Боги передают послания друг к другу не при помощи пера и чернил, и, право же, твое физическое присутствие здесь не сделало бы тебя более реальной: я чувствую, как твои пальцы перебирают мои волосы, как твоя щека трется о мою щеку. Воздух наполнен музыкальными звуками твоего голоса, мои душа и тело, кажется, больше не принадлежат мне, а слиты в каком-то утонченном экстазе с твоей душой и телом. Без тебя я чувствую себя неполным. Навеки твой

Оскар

Здесь я останусь до воскресенья.

54. Лили Лангтри{67}

[Тайт-стрит, 16]

[6 апреля 1885 г.]

У Констанс только что был врач и категорически запретил ей ехать сегодня в театр, поскольку вчера мы выезжали обедать. А я не хотел бы оставлять ее одну: она, как Вы знаете, ждет ребенка. Поэтому с благодарностью и сожалением отсылаю билеты обратно. Не могли бы Вы предоставить нам два кресла в партере или свободную ложу в ближайшую среду, когда Констанс очень хотелось бы пойти? Она надеется, что Вы как-нибудь заглянете к нам на чай. Она хочет показать Вам свой дом, который, наверное, Вам понравится. Всегда Ваш

Оскар

Я бы взял на себя смелость отдать билеты в другие руки, если бы это не была «премьера», но я же знаю, как стремятся все увидеть Вашу леди Ормонд.

55. Э. У. Годвину{68}

Тайт-стрит, 16

[Апрель 1885 г.]

Дорогой Годвино,

рад, что Вы отдыхаете на лоне природы. Природа — глупое место для поисков вдохновения, но восхитительное для того, чтобы забыть о всяком вдохновении. Конечно же мы скучаем по Вас, но белая мебель напоминает о Вас ежедневно, и мы убеждаемся, что на стол слоновой кости можно положить лепесток розы, во всяком случае белой, не причинив ему вреда. А это не пустяк. Хотим поскорей увидеть Вас здоровым и полным сил. Моя жена шлет Вам сердечные пожелания доброго здоровья. Всегда Ваш

Оскар Уайльд

56. Э. У. Годвину{69}

[20 мая 1885 г.]

Дорогой Годвино, счастлив узнать, что Вы где-то обретаетесь. Мы уже думали, что Вы пропали неизвестно куда, всюду Вас искали, но нигде не могли найти.

Спасибо за похвалу моей статье. Объясню, почему я говорил о спектакле, «поставленном леди Арчи». Поскольку я уже писал выше о Вашей работе в «Клаудиане», я побоялся упомянуть Вас вторично, чтобы это не выглядело так, будто я расхваливаю Вас за то, что Вы декорировали мой дом. Но ведь всем известно, что все это сделано Вами. Слава целиком принадлежит Вам.

Приезжайте в город. В Оксфорде Ваше отсутствие вызвало плач и стенания. Спектакль был прелестен. Смотрите мой отчет о нем в субботнем номере «Драматик ревью». Изумительный образчик театральной критики! С экскурсами в археологию, которых будет достаточно, чтобы превратить Литтона в соляной столп.

«У моей жены насморк», но примерно через месяц она поправится. Надеюсь, насморк окажется мальчиком, но полюблю кого бы ни послали мне боги.

Что скажете о постановке в Кумбе в этом году? Я должен где-нибудь ее раскритиковать. Всегда Ваш

О. У.

57. Норману Форбс-Робертсону{70}

[Тайт-стрит, 16]

[Начало июня 1885 г.]

Дорогой Норман, спасибо за поздравления. Да, приходи завтра. Малыш — прелесть; у него есть переносица! Что, по словам кормилицы, служит доказательством гениальности! А еще у него бесподобный голос, который он и упражняет в свое удовольствие, предпочтительно в вагнерианской манере.

У Констанс дела идут превосходно и настроение прекрасное.

Очень обрадован твоей телеграммой. Ты должен жениться немедленно! Всегда твой

Оскар

58. Джорджу Керзону{71}

Тайт-стрит, 16

20 июля 1885 г.

Дорогой Керзон, я хочу быть одним из школьных инспекторов Ее Величества! Это амбициозно, однако я хочу, очень хочу этого и надеюсь, что ты мне поможешь. Назначает инспекторов Эдвард Стэнхоуп, и ты как мой оксфордский однокашник мог бы оказать мне большую помощь, написав ему письмо и охарактеризовав в нем меня как человека не без способностей (если ты сам так считаешь). Не стану докучать тебе объяснением причин, вынуждающих меня просить эту должность, но я хочу ее и, думаю, смог бы хорошо исполнять должностные обязанности.

Если бы ты мог оказать мне любую помощь, какую сможешь, я был бы тебе премного обязан, и мне известно, молодой блестящий Конингсби, на каком счету ты в партии!

Я надеюсь получить это место, и получить его с твоего одобрения и благословения. Я не знаю Стэнхоупа лично и боюсь, что он придерживается распространенного мнения обо мне как о сущем бездельнике. Не скажешь ли ты ему, что это не так? В любом случае всегда твой

Оскар Уайльд

59. Г. К. Мэрильеру{72}

Тайт-стрит, 16

[Почтовый штемпель — 14 ноября 1885 г.]

Дорогой Гарри, спору нет, армия — профессия благородная. Я предпочел бы видеть Вас скорее военным в треуголке, чем священником или адвокатом. Мыслящий человек всегда может сохранить тонкость, и, думаю, Вы правы, что собираетесь держать экзамен, хотя я удивлен, что Вас не прельщает идея стать учителем. Вы с Вашей живой отзывчивостью, тонкой интуицией и воодушевленностью могли бы так превосходно преподавать! У Вас есть первое необходимое качество учителя — способность заставлять других полюбить Вас. Что до меня, то я считаю жизнь учителя самой приятной на свете. Но где бы Вы ни подвизались, какую бы профессию ни избрали, Вы добьетесь известности и сделаете карьеру. Я почувствовал это при первой встрече с Вами, а теперь, когда между нами завязалась переписка, я знаю это наверняка.

Интересно, вы в Кембридже так же мерзнете, как мы? Я люблю истому жарких дней и ненавижу холод нашей зимы, столь безжалостной, столь определенной: она дает лишь форму, когда тебе хочется цвета, ясность, когда тебе нужна тайна, и превращает несчастных людей в красноносых и сизоносых страшилищ. По-моему, мне лучше не приезжать в Кембридж. Вы должны заниматься, и я бы Вас отвлек. Вам следует мечтать о параллелограммах, а не о поэзии и говорить только об иксах-игреках. Что Вы на это скажете? Жизнь длинная, и мы еще часто будем видеть друг друга. А пока можно переписываться. Кстати, пришлите мне свою фотографию.

Сейл из Нью-Колледжа прислал мне свою книжку стихов. Вы его знаете? Там есть один очень красивый сонет. Любящий Вас

Оскар

60. Г. К. Мэрильеру

Тайт-стрит, 16

[Почтовый штемпель — 16 ноября 1885 г.]

Что поделывает Гарри? Читает Шелли в краю лунного света и тайны? Или катается себе на лодке в одеждах вавилонских? Видится ему мир мусорной кучей или цветником? Отвратительным или прекрасным? Или тем и другим?

О. У.

61. Г. К. Мэрильеру

Глазго, гостиница «Сентрал Стейшн»

[Почтовый штемпель — 12 декабря 1885 г.]

Дорогой Гарри, я в отъезде — в краю жутких снегов и жуткой почтовой бумаги! Читаю лекции и странствую — скиталец с миссией! Но Ваше письмо дошло до меня — как звуки музыки, принесенные ветром из дальних стран. В Вас тоже живет любовь к невозможному — l'amour de l'impossible (или как там люди называют это?). Когда-нибудь Вы, как и я, обнаружите, что такой вещи, как романтический опыт, не существует; есть романтические воспоминания и есть желание романтического — и это все. Наши самые пламенные мгновения экстаза — только тени того, что мы ощущали где-то еще, или того, что мы жаждем когда-нибудь ощутить. По крайней мере, мне так кажется. И вот что удивительно: из всего этого возникает странная смесь страсти с безразличием. Сам я пожертвовал бы всем, чтобы приобрести новый опыт, и притом я знаю, что такой вещи, как новый опыт, вовсе нет. Думаю, я скорее уж умер бы за то, во что я не верю, чем за то, что считаю истиной. Я взошел бы на костер ради ощущения и оставался бы скептиком до конца! Лишь одно сохраняет для меня бесконечное очарование — тайна настроений. Повелевать этими настроениями упоительно, покоряться им упоительно вдвойне. Иной раз я думаю, что жизнь в искусстве — долгое и восхитительное самоубийство, и не жалею об этом.

Многое из этого Вы, наверное, пережили сами; многое же Вам еще предстоит пережить. Есть неведомая страна, полная диковинных цветов и тонких ароматов; страна, мечтать о которой — высшая из радостей; страна, где все сущее прекрасно или отвратительно. Всю прошлую неделю читал Вальтера Скотта; Вам тоже следует читать его, так как всего этого он лишен.

Пишите мне на Тайт-стрит и сообщите, где Вы будете. Всегда Ваш

О. У.

62. Г. К. Мэрильеру{73}

Клуб «Альбемарл»

[Почтовый штемпель — 1 января 1886 г.]

Приеду в среду поездом 4.10. Кто такой Осман?

Давайте будем жить, как спартанцы, но беседовать, как афиняне. Всегда Ваш

Оскар

63. Редактору «Пэлл-Мэлл газетт»{74}

[Начало февраля 1886 г.]

По-моему, книги можно с удобством подразделить на три категории:

1. Книги, которые следует прочесть, такие, как «Письма» Цицерона, Светоний, «Жизнеописания живописцев» Вазари, «Жизнь Бенвенуто Челлини», сэр Джон Мандевилль, Марко Поло, «Мемуары» Сен-Симона, Моммзен и «История Греции» Грота (покуда у нас нет лучшей).

2. Книги, которые следует перечитывать, такие, как Платон и Китс: мастера, а не менестрели в области поэзии, пророки, а не savants[10] в области философии.

3. Книги, которые не следует читать вовсе, такие, как «Времена года» Томсона, «Италия» Роджерса, «Свидетельства» Пейли, сочинения всех отцов церкви, за исключением св. Августина, все труды Джона Стюарта Милля, за исключением эссе «О свободе», все пьесы Вольтера без всякого исключения, «Аналогия» Батлера, «Аристотель» Гранта, «Англия» Юма, «История философии» Льюиса, все полемические книги и все книги, тщащиеся что-то доказать.

Третья категория безусловно самая важная. Советовать людям, что нужно читать, как правило, либо бесполезно, либо вредно: ведь понимание литературы — вопрос характера, а не обучения; Парнас не постигнешь с помощью учебника, и все, чему можно выучиться, не стоит того, чтобы выучивать это. Зато советовать людям, чего читать не следует, — это совсем другое дело, и я беру на себя смелость рекомендовать курсам усовершенствования при университете поставить перед собой такую задачу.

Более того, это одна из самых насущных задач в нынешний век — век, который читает так много, что не имеет времени восхищаться, и пишет так много, что не имеет времени размышлять. Тот, кто отберет из хаоса наших современных учебных программ «Сто худших книг» и опубликует их список, окажет подрастающему поколению подлинное и основательное благодеяние.

Высказав эти свои взгляды, я, наверное, должен был бы воздержаться от каких бы то ни было рекомендаций относительно состава «Ста лучших книг», но, надеюсь, мне не будет отказано в удовольствии быть непоследовательным, так как я очень хочу предложить включить в этот список одну книгу, которую, как это ни странно, обошло вниманием большинство превосходных знатоков, выступавших на ваших страницах. Я имею в виду «Антологию древнегреческой поэзии». Прекрасные стихи, собранные в этой книге, занимают, по-моему, такое же положение относительно греческой драматической литературы, какое терракотовые статуэтки Танагры занимают относительно мраморов Фидия, и столь же необходимы для полного понимания духа Древней Греции.

Я также с удивлением обнаружил, что в списке нет Эдгара Аллана По. Ведь этот изумительный мастер ритмики безусловно заслуживает, чтобы его поместили туда, правда? Если ради того, чтобы освободить ему место, нужно будет выбросить кого-то еще, я выбросил бы Саути, а Кебла, по-моему, можно было бы с большой пользой для дела заменить Бодлером. Спору нет, и «Проклятье Кехамы» и «Христианский год» обладают определенными поэтическими достоинствами, но абсолютная всеобщность вкуса имеет свои опасности. Лишь аукционщик готов восхищаться всеми художественными школами.

64. Генри Э. Дикси{75}

Тайт-стрит, 16

[Начало июня 1886 г.]

Дорогой мой Адонис, я рад отметить, что хотя критикам не вполне понравилась Ваша пьеса, все они высоко оценивают очарование и изящество Вашей игры.

Что до меня, то я хотел бы, чтобы Вы были морской волной и танцевали вечно. Каждое Ваше движение, каждый Ваш жест преисполнены естественной красоты и выражают прелесть самой жизни.

Как-нибудь днем я, если позволите, загляну к Вам и посижу с Вами, пока Вы обедаете.

Примите мои наилучшие пожелания и поздравления. Искренне Ваш

Оскар Уайльд

65. Герберту П. Хорну{76}

Тайт-стрит, 16

[7 декабря 1886 г.]

Дорогой Хорн, ну конечно, мемориальная доска будет — мы этого добьемся. Мне казалось, мы договорились обо всем в Бристоле. Маленький классический фасад школы — самое подходящее место для нее: она придаст зданию дополнительный исторический интерес без ущерба для его облика и значения архитектурного памятника восемнадцатого века. Помнится, в поезде Вы говорили, что один из Ваших друзей обещал создать проект мемориальной доски, а я на днях разговаривал на эту тему с одним горячим поклонником Чаттертона.

Считаете ли Вы нужным поместить на доске барельефный профиль Т. Ч.? Сдается мне, что ни одного подлинного портрета поэта не сохранилось. А что, если ограничиться простой надписью:

Памяти

Томаса Чаттертона —

одного из величайших поэтов Англии

и бывшего ученика этой школы

Я бы предпочел одну надпись, хотя ей мог бы сопутствовать какой-нибудь символический рисунок.

В тот вечер, когда опустился такой туман, я чуть было не заехал за Вами, чтобы отвезти послушать мою лекцию о Чаттертоне в Беркбек-колледж, но не решился вытаскивать Вас из дому в такую мерзкую погоду. К вящему моему удивлению, там собралось 800 человек! И похоже, всех их действительно интересовал «чудесный мальчик».

Заходите как-нибудь вечером выкурить со мной сигарету, да поскорее. Искренне Ваш

Оскар Уайльд

66. Олсейгеру Вайэну{77}

Тайт-стрит, 16

[Почтовый штемпель — 13 апреля 1887 г.]

Дорогой Вайэн, написать для Вас статью «Дитя-философ»? Она будет посвящена удивительным и забавным ответам учеников в американской школе, которые записал Марк Твен.

Среди них есть прелестные, такие, например: «республиканец — это грешник, о котором говорится в Библии»; «демократ — это сосуд, куда обычно наливают пиво».

Приходите в пятницу пообедать с нами в «Пэгани» на Портленд-стрит — в 7 ч. 30 м. По-вечернему одеваться не надо, будем только мы и бутыль итальянского вина. После чего мы будем курить сигареты и толковать о статье для журнала. Может, мы могли бы зайти к Вам, поскольку я живу в такой дали, а в клубах беседовать трудно. Это, впрочем, целиком на Ваше усмотрение. И, будьте другом, пришлите мне снова Ваш домашний адрес, я его потерял.

По-моему, выпущенный Вами номер превосходен, но мне, как обычно, пришлось идти на Сент-Джеймс-стрит, чтобы купить его. Даже на Гроувенор-плейс «Корт энд сосайети» поступает не раньше чем вечером в четверг! Это непорядок, правда? Искренне Ваш

Оскар Уайльд

67. Уэмиссу Риду{78}

Тайт-стрит, 16

[Апрель 1887 г.]

Дорогой мистер Уэмисс Рид, я самым внимательным образом прочел номера «Лейдиз уорлд», которые Вы любезно прислали мне, и был бы чрезвычайно рад объединить с Вами усилия в деле издания и до известной степени реконструирования этого журнала. Мне кажется, что в настоящее время он слишком дамский и недостаточно женский. Я, как никто другой, понимаю все значение и важность Одежды в ее взаимосвязи с хорошим вкусом и хорошим здоровьем, тем более что я и сам постоянно читал лекции на эту тему перед разнообразными ассоциациями и обществами, но, как мне представляется, область mundus muliebris[11], область дамских шляпок и оборок, в известной мере уже захвачена такими изданиями, как «Куин» и «Лейдиз пикториал», и нам следовало бы взять более широкий круг тем и освещать их с более высокой точки зрения: писать не только о том, что женщины носят, но и о том, что они думают, что они чувствуют. Надо сделать «Лейдиз уорлд» признанным печатным органом для выражения женщинами своих мнений по всем вопросам литературы, искусства и современной жизни, и вместе с тем это должен быть такой журнал, который и мужчины могли бы с удовольствием читать и в котором они почли бы за честь печататься. <…> Ибо нам незачем полагаться исключительно на женщин даже в подписанных статьях: люди искусства имеют пол, но само искусство пола не имеет, и от случая к случаю мы могли бы с пользой для дела помещать статью какого-нибудь литератора-мужчины.

Литературную критику можно было бы, по-моему, давать в форме маленьких заметок, т. е. не с точки зрения ученого педантизма, а с точки зрения увлекательности чтения: если книга скучна, писать о ней не станем, если интересна, дадим рецензию. <…>

Мне также кажется, что сейчас расходуется слишком много денег на иллюстрации, особенно на иллюстрации нарядов. К тому же они очень уж неравноценны: многие, как, например, иллюстрация на стр. 224 последнего номера, прелестны, но многие смахивают на рекламные объявления и придают журналу нежелательный облик издания, открыто рекламирующего какую-то фирму или модистку. Кроме того, журнал могла бы улучшить новая обложка: нынешняя не выдерживает критики.

С заменой обложки нам следует начать наши новые рубрики и попытаться сразу же придать журналу собственное лицо: пусть моды занимают конец журнала, а литература, искусство, путевые очерки и общественные науки — начало. Статьи о музыке в журнале навевают скуку и никому не нужны; куда более читаемой была бы страничка для детей. Для начала совершенно необходим увлекательный роман, который будет печататься частями из номера в номер. Он должен быть захватывающим, но не трагичным, а его автором вовсе не обязательно должна быть женщина.

Вот те общие соображения, которые пока что приходят мне в голову, и позвольте мне в заключение сказать, что я буду просто счастлив помочь всем, чем только могу, преобразованию «Лейдиз уорлд» и превращению его в первый в Англии женский журнал. Сотрудничать с издательством «Касселл» — большая честь, в чем я отдаю себе полный ответ, в предвкушении которого остаюсь, дорогой мистер Рид, искренне Ваш

Оскар Уайльд

68. Уэмиссу Риду

Тайт-стрит, 16

[18 мая 1887 г.]

Дорогой мистер Уэмисс Рид, умоляю Вас принять условия издания журнала «Лейдиз уорлд», которые предложило мне издательство «Касселл», и надеюсь, что с Вашей помощью мы обеспечим журналу успех. Искренне Ваш

Оскар Уайльд

69. Елене Сиккерт{79}

Тайт-стрит, 16

[27 мая 1887 г.]

Дорогая мисс Нелли, я собираюсь стать редактором (в наказание за мои грехи или в награду за добродетели?) и хочу, чтобы Вы написали для меня статью. Журнал постарается отражать образ мыслей и культуру женщин нашего века, и я чрезвычайно заинтересован в том, чтобы женщины с университетской подготовкой, такие, как Вы, получили рупор для выражения своих взглядов на жизнь и для высказывания мнений обо всем на свете.

Ну, а тема статьи — что, если это будет обзор новинок в политической экономии за последние годы? Или значение политической экономии как учебной дисциплины? Но освещайте вопрос со своей собственной точки зрения. Страниц восемь печатного материала, гонорар — гинея за страницу, столько же, сколько платит «Найнтинс сенчури», но больше, чем платят в большинстве журналов. Надеюсь, Вы сделаете это для меня, только сообщите мне, о чем именно Вы больше всего хотели бы писать.

Моя жена принимает гостей в первый и третий четверг каждого месяца. Приходите в ближайший четверг со своей матушкой, и мы обсудим это дело. Искренне Ваш

Оскар Уайльд

Журнал будет печатать издательство «Касселл». Разумеется, пока это секрет.

70. Эллен Терри{80}

Тайт-стрит, 16

[Июль 1887 г.]

Дорогая Эллен, Ваша любовь даже еще более чудесна, чем кристалл, запутавшийся в согнутых золотых тростинках, и я больше не завидую Констанс, потому что моим украшением будет любовь, и никто его не увидит. Что касается ложи, то для нас будет приятнейшим из удовольствий оказаться гостями Богини — и, о милая Эллен, поглядывайте иногда в нашу сторону и позвольте нам прийти после спектакля и воздать должное очаровательной женщине и великой актрисе, которую мы обожаем. Всегда Ваш

Оскар

71. Леди Грегори{81}

Тайт-стрит, 16

[Сентябрь 1887 г.]

Дорогая леди Грегори, не позволите ли Вы мне включить Ваше имя в список авторов, согласившихся писать для ежемесячного журнала, редактировать который меня попросило издательство «Касселл»?

Мне хочется, чтобы журнал стал признанным печатным органом, через который будут выражать свои взгляды женщины, занимающие высокое положение в культуре и обществе, и в котором они станут сотрудничать.

Писать для журнала обещали принцесса Кристиан, леди Портсмут, мисс Теккерей, миссис Фрэнсис Джун, леди Миз, леди Уэнтуорт, миссис Фосетт, миссис Крейк и другие, и короткая статья на любую тему, принадлежащая Вашему умному перу, придаст журналу большую дополнительную прелесть.

Журнал выйдет под моей редакцией в ноябре и будет иллюстрирован лучшими художниками. Надеюсь, Вы позволите мне ожидать чего-нибудь написанного Вами.

Передайте, пожалуйста, мой самый сердечный привет сэру Уильяму, искренне Ваш

Оскар Уайльд

72. Флоренс Стокер{82}

[Июнь 1888 г.]

Дорогая Флорри, доставьте мне удовольствие, примите экземпляр моей книги сказок. Надеюсь, они при всей своей простоте Вам понравятся; по-моему, Вы оцените милые картинки Крейна и рисунки Джейкома Худа. Передайте сердечный привет Браму.

Оскар

73. Джону Рёскину{83}

Тайт-стрит, 16

[Июнь 1888 г.]

Дорогой мистер Рёскин, посылаю Вам мою книжечку «Счастливый Принц и другие сказки»; надо ли говорить, какую радость я испытаю, если Вы найдете, что в ней есть какая-то прелесть или красота.

Для меня было огромным удовольствием встретиться с Вами вновь: ведь прогулки и беседы с Вами — это самые мои дорогие воспоминания об оксфордских днях, и от Вас я научился только доброму. Да и как же могло быть иначе? В Вас есть что-то от пророка, от священника, от поэта; к тому же боги наделили Вас таким красноречием, каким не наделили никого другого, и Ваши слова, исполненные пламенной страсти и чудесной музыки, заставляли глухих среди нас услышать и слепых — прозреть. Жаль, что у меня нет ничего лучшего, чтобы подарить Вам, но примите этот томик, какой уж он есть, с выражением моей любви.

Оскар Уайльд

74. Томасу Хатчинсону{84}

Тайт-стрит, 16

13 июля 1888 г.

Дорогой сэр, я должен поблагодарить Вас за Ваше очень милое и приятное письмо, но, боюсь, я никак не могу разделить Вашего высокого мнения о молодом Студенте. Мне он представляется довольно пустым малым, почти таким же бессердечным, как та девушка, в которую, как ему кажется, он влюблен. Если там есть настоящий влюбленный, то это Соловей. По крайней мере он — Романтик, а Студент и девушка, как большинство из нас, недостойны Романтики. Во всяком случае так кажется мне, но я люблю тешить себя мыслью, что в сказке может быть заключен не один смысл, так как, создавая эту и другие сказки, я начинал не с того, что брал готовую идею и облекал ее в художественную форму, а, наоборот, начинал с формы и стремился придать ей красоту, таящую в себе много загадок и много разгадок. Искренне Ваш

Оскар Уайльд

75. Бланш Медхерст{85}

Тайт-стрит, 16

[Лето 1888 г.]

Дорогая мисс Медхерст, Ваша статья, на мой взгляд, очень интересна и к тому же посвящена проблеме, с которой мы сталкиваемся каждый день. Надеюсь поместить ее в одном из ближайших номеров.

Позвольте мне заметить, что говорить, будто забота о детях возникла с христианством, по-моему, не вполне правомерно: греки и римляне славились своим чадолюбием, любовь к детям — составная часть их цивилизации. В сущности, бедственная участь детей — вещь сугубо современная, порожденная такими экономическими причинами, как перенаселенность и перепроизводство. Впрочем, это мелочь, которую можно и не исправлять.

Я думаю, не может возникнуть никаких возражений против того, чтобы Вы снова написали о мормонах: Вы так хорошо их знаете, что Вам легко будет найти еще одну тему, связанную с ними. Трех тысяч слов будет вполне достаточно, так как я хотел бы сопроводить статью иллюстрациями. Есть у Вас фотографии? Если есть, очень прошу предоставить их на время мне, буду премного Вам обязан. Искренне Ваш

Оскар Уайльд

76. Оскару Браунингу{86}

Тайт-стрит, 16

[Октябрь 1888 г.]

Дорогой О. Б., спасибо за Ваше письмо. Краткая статья о доме Гете с фотографиями — это было бы восхитительно; вполне достаточно 3000 слов. Если Вы пришлете мне фотографии, я тотчас же закажу с них репродукции, чтобы не вышло задержки с публикацией.

Я знал, что Вам понравится Бобби Росс. Он очарователен, умен, имеет прекрасный вкус и прочные знания. Я так рад, что он будет учиться у Вас. Я не знаю человека, чье интеллектуальное влияние было бы сильнее Вашего; подлинная широта взглядов, не скованная никакими догмами и предрассудками, — вот то, что обретает каждый, кто входит в круг Ваших друзей. Всегда Ваш

Оскар

77. У. Ю. Гладстону{87}

Тайт-стрит, 16

[2 ноября 1888 г.]

Уважаемый мистер Гладстон, позвольте поблагодарить Вас за Ваше чрезвычайно любезное письмо. Я вполне понимаю, сколь затруднительно Вам, более того — просто невозможно — поставить свое имя под подписным листом подобного рода: ведь этой чести наверняка добиваются многие. В наш век, как и в былые времена, всякий взывает к Ахиллу!

Я лишь могу заверить Вас, что, каким бы разочарованием ни стало для меня отсутствие Вашего имени, это ни на йоту не умалит того глубокого восхищения, которое я вместе со своими соотечественниками питаю к единственному английскому государственному мужу, который понимает нас, сочувствует нам, в котором мы видим ныне своего лидера и который, как нам хорошо известно, поведет нас к самой благородной и самой справедливой политической победе этого века. Остаюсь, уважаемый мистер Гладстон, искренне Ваш

Оскар Уайльд

78. Элизабет Робинс{88}

Тайт-стрит, 16

[Начало января 1889 г.]

Дорогая мисс Робинс, самым сердечным и искренним образом поздравляю Вас с Вашим большим успехом: Вы безусловно подтвердили свою репутацию первоклассной актрисы и показали себя артисткой редкостного и чуткого темперамента, с живым воображением и интуитивным пониманием способов, посредством которых жизнь может найти выражение в драматическом искусстве. Сама пьеса второсортна и провинциальна, но Ваша игра вызывала энтузиазм и достойна всяческой похвалы. Ваше будущее на наших подмостках обеспечено. Еще раз поздравляю Вас, Ваш искренний поклонник

Оскар Уайльд

79. Уолтеру Хамилтону{89}

Тайт-стрит, 16

[Почтовый штемпель — 29 января 1889 г.]

Уважаемый мистер Хамилтон, я никогда не собирал пародии на мои стихи. Собирать эти однодневки — все равно что пытаться удержать пену в сите. Помнится, в январе 1882 года несколько восхитительных пародий появилось в «Нью-Йорк уорлд», но так как мои стихотворения в большинстве своем длинны и лиричны, они, по-моему, не являются благодарным материалом для пародирования. Я нахожу весьма интересными те выпуски Вашей книги, которые Вы любезно прислали мне, а пародия, муза насмешливая, всегда забавляла меня; однако тут нужны легкость, воображение и, как это ни странно, любовь к пародируемому поэту. Его могут пародировать только его же ученики — и никто больше. Искренне Ваш

Оскар Уайльд

80. Миссис Р. Б. Каннингхэм-Грэм{90}

Тайт-стрит, 16

[Приблизительно 30 июня 1889 г.]

Уважаемая миссис Каннингхэм-Грэм, очень хотел бы прийти послушать Вас во вторник, но я зван на обед. Тема Вашей лекции очень меня интересует, но что станется с таким лентяем и гедонистом, как я, если против меня объединенным фронтом выступят церковь и социализм? Я хочу стоять в стороне и наблюдать, не будучи ни на стороне Бога, ни на стороне его противников. Надеюсь, это мне будет позволено.

Если же говорить серьезно, я хотел бы увидеть примирение социализма с наукой. Ритчи пытался осуществить это в своем труде «Дарвинизм и политика», но книга эта, с которой Вы, наверное, знакомы, носит очень уж поверхностный и любительский характер.

Передайте привет Вашему восхитительному и опасному мужу. Всегда Ваш

Оскар Уайльд

81. Дж. М. Стоддарту{91}

Тайт-стрит, 16

[Дата получения — 17 декабря 1889 г.]

Уважаемый мистер Стоддарт, спасибо за Ваше письмо. Рад сообщить, что я чувствую себя сейчас гораздо лучше: у меня был приступ малярии, этой изнурительной и препротивной болезни.

Я обдумал новую вещь, которая будет лучше «Рыбака и его Души», и вполне готов сразу же засесть за работу над ней. Она будет вполне закончена к концу марта. Но я попросил бы Вас выплатить мне половину гонорара — 100 фунтов стерлингов — авансом, так как у меня уйма заказов на работу, а четырехмесячное ничегонеделание обернулось безденежьем. Надеюсь получить от Вас деньги в самом скором времени.

С искренним уважением всегда Ваш

Оскар Уайльд

82. Редактору «Труус»{92}

Тайт-стрит, 16

[Начало января 1890 г.]

Милостивый государь, я не думаю, чтобы читатели хотя бы в малейшей степени интересовались истошными воплями «Плагиат!», испускаемыми время от времени тщеславными глупцами и бездарными посредственностями.

Однако же, коль скоро у мистера Джеймса Уистлера хватило нахальства обрушиться на меня на страницах Вашей газеты со злобными и грубыми нападками, я надеюсь, мне будет позволено заявить, что утверждения, которые содержатся в его письме, настолько же умышленно лживы, насколько они умышленно оскорбительны.

Определение «ученик — это человек, имеющий смелость отстаивать убеждения своего учителя», на самом деле слишком старо для того, чтобы даже мистер Уистлер мог претендовать на его авторство, а что касается заимствования суждений мистера Уистлера об искусстве, то единственные действительно оригинальные суждения, которые я когда-либо слышал из его уст, сводились к тому, насколько превосходит он художников более крупных, чем он сам.

Оказаться вынужденным обращать внимание на опусы столь невоспитанного и невежественного субъекта, как мистер Уистлер, — дело малоприятное для любого порядочного человека, но Ваша публикация его наглого письма не оставила мне иного выбора. Остаюсь, милостивый государь, преданный Вам

Оскар Уайльд

83. Редактору «Скотс обсервер»{93}

Челси, Тайт-стрит, 16

9 июля 1890 г.

Милостивый государь, Вы напечатали рецензию на мой роман «Портрет Дориана Грея». Поскольку эта рецензия вопиюще несправедлива ко мне как к художнику, я прошу Вас позволить мне воспользоваться на страницах Вашей газеты своим правом на ответ.

Ваш рецензент, милостивый государь, признав, что данный роман «безусловно является произведением писателя», произведением, чей автор наделен «умом, литературным мастерством и чувством стиля», тем не менее выражает мнение, и, судя по всему, с полной серьезностью, что я написал его для того, чтобы он был прочитан самыми развращенными членами преступных и необразованных классов. Но, позвольте, милостивый государь, преступные и необразованные классы, по-моему, ничего и не читают, кроме газет. И наверняка они едва ли способны понять что-либо, написанное мною. Так что оставим их в покое, а касательно широкого вопроса, почему вообще пишет писатель, позвольте мне высказать следующее. Удовольствие, которое доставляет автору создание произведения искусства, есть удовольствие сугубо личное, и творит он ради этого удовольствия. Художник работает, целиком сосредоточась на изображаемом предмете. Ничто другое его не интересует. О том, что скажут люди, он не думает, ему это и в голову не приходит! Он поглощен своей работой. К мнению других он равнодушен. Я пишу потому, что писать для меня — величайшее артистическое удовольствие. Если мое творчество нравится немногим избранным, я этому рад. Если нет, я не огорчаюсь. А что до толпы, то я и не желаю быть популярным романистом. Это слишком легко.

Далее, милостивый государь, ваш рецензент совершает вопиющую, непростительную, преступную ошибку, пытаясь поставить знак равенства между художником и предметом его изображения. Этому, милостивый государь, нет никакого оправдания. Говоря о том, кто является величайшей фигурой в мировой литературе с эллинских времен, Китс заметил, что изображать зло доставляло ему не меньше удовольствия, чем изображать добро. Вашему рецензенту, милостивый государь, следовало бы призадуматься над смыслом этого тонкого критического замечания Китса, поскольку на этих же условиях творит каждый художник. Он отдален от изображаемого. Он создает произведение и созерцает его. Чем дальше от художника изображаемое, тем свободнее он может творить. Ваш рецензент пеняет мне на то, что я, мол, не сказал ясно, предпочитаю я добродетель пороку или порок — добродетели. У художника, милостивый государь, нет никаких этических симпатий и антипатий. Порок и добродетель для писателя — это то же самое, что краски на палитре для живописца. Не больше и не меньше. Он видит, что при их помощи можно достигнуть определенного художественного эффекта, и достигает его. Яго может быть нравственным уродом, а Имогена — олицетворением беспорочной чистоты. Шекспир, как сказал Китс, с одинаковым удовольствием создавал обоих.

Для драматического развития моего романа, милостивый государь, было необходимо окружить Дориана Грея атмосферой морального разложения. Иначе роман не имел бы смысла, а сюжет — завершения. Художник, написавший роман, ставил перед собой цель сделать эту атмосферу туманной, неясной и удивительной. Я утверждаю, милостивый государь, что это ему удалось. Каждый человек видит в Дориане Грее свои собственные грехи. В чем состоят грехи Дориана Грея, не знает никто. Тот, кто находит их, привнес их сам.

В заключение, милостивый государь, позвольте мне выразить мое глубочайшее сожаление по поводу того, что Вы допустили опубликование в Вашей газете рецензии, подобной той, на которую я считаю себя вынужденным ответить. То, что редактор «Сент-Джеймс газетт» пригласил в качестве литературного критика Калибана, может быть, только естественно. Но издателю «Скотс обсервер» не следовало бы пускать на страницы своего издания злобно гримасничающих Терситов. Это недостойно столь выдающегося литератора. Остаюсь, и прочее, Ваш покорный слуга

Оскар Уайльд

84. Артуру Хауарду Пикерингу{94}

Тайт-стрит, 16

[Конец июля 1890 г.]

Дорогой Пикеринг, все мы сердимся на Вас, почему Вы не приезжаете. Когда цветет сирень и ракитник свешивает запыленное золото своих цветов через перила наших лондонских скверов, мы ждем к себе наших американских друзей, и поэтому мы ждем Вас. Приезжайте осенью, и мы попросим ракитник окраситься ради Вашего удовольствия в цвет меда.

Я рад, что Вам понравился «Дориан Грей». Это лучшая моя вещь, и я надеюсь еще улучшить ее, когда она выйдет в книжной форме.

Фатальная книга, которую лорд Генри прислал Дориану, — это одно из многих моих ненаписанных творений. Как-нибудь я должен буду проделать формальную процедуру перенесения ее на бумагу.

Моя жена и моя мать обе шлют Вам самые горячие и самые сердечные приветы. И с ними — Ваш искренний друг

Оскар Уайльд

85. Редактору «Скотс обсервер»{95}

Тайт-стрит, 16

[31] июля 1890 г.

Милостивый государь, в письме об отношениях между искусством и моралью, недавно напечатанном в Вашей газете, — письме, которое кажется мне во многих отношениях совершенно восхитительным, особенно в том, что касается подтверждения за художником права избирать свой собственный предмет изображения, — мистер Чарльз Уибли высказывает предположение, что мне, наверное, было особенно огорчительно обнаружить, что главные христианские газеты Англии и Америки столь решительно признали нравственное значение «Дориана Грея», а некоторые из них приветствовали меня как морального реформатора!

Позвольте мне, милостивый государь, успокоить не только самого мистера Чарльза Уибли, но также Ваших несомненно встревожившихся читателей. Без малейшего колебания я заявляю, что считаю подобные критические суждения весьма лестной похвалой моему роману. Ведь если произведение искусства отличается богатством содержания, живой выразительностью и законченностью, люди с художественными наклонностями увидят его красоту, а люди, которым этика говорит больше, чем эстетика, увидят содержащийся в нем моральный урок. Трусоватых он наполнит ужасом, а нечистоплотные увидят в нем свой собственный срам. Каждый человек увидит в нем то, что есть он сам. Ведь на самом деле искусство отражает не жизнь, а того, кто наблюдает его.

Вот почему, в случае «Дориана Грея», чисто литературный критик, как, например, в «Спикере» и других изданиях, считает роман «серьезным и увлекательным произведением искусства»; критик, рассматривающий искусство в его связи с поведением, как это имеет место в «Крисчен лидер» и «Крисчен уорлд», считает его моральной притчей. «Лайт», который, как говорят, является органом английских мистиков, считает роман «произведением высокого духовного смысла». «Сент-Джеймс газетт», стремящаяся, как видно, быть органом сластолюбцев, находит (или делает вид, что находит) в нем всевозможные ужасные вещи и намекает на финансовые преследования, а мистер Чарльз Уибли доброжелательно замечает в Вашей газете, что он находит в романе «уйму нравственного». Правда, дальше он говорит, что не обнаружил в нем ничего художественного. Но, по-моему, несправедливо требовать, чтобы критик умел оценить произведение искусства со всех точек зрения. Даже Готье был в чем-то ограничен, равно как и Дидро, а в современной Англии многогранные Гете такая редкость! Я лишь могу заверить мистера Чарльза Уибли в том, что никакое моральное прославление, к которому он присовокупил свою более чем скромную лепту, не может быть огорчительно для художника.

Остаюсь, милостивый государь, Ваш покорный слуга

Оскар Уайльд

86. Ф. Холланду Дею{96}

Тайт-стрит, 16

[Почтовый штемпель — 11 августа 1890 г.]

Милостивый государь, посылаю Вам копию моего сонета по поводу продажи с аукциона любовных писем Китса; он был опубликован в первом издании «Сонетов нашего века» Уильяма Шарпа (печатавшего Вальтера Скотта), но изъят из последующих боязливым издателем из-за помещенной в «Спектейторе» рецензии, в которой сонет был назван «богохульным», — по-моему, это единственный случай, когда «Спектейтор» в чем-либо на кого-либо повлиял.

Я был бы очень рад получить фотографию упомянутого Вами бюста Китса. Внучатая племянница Китса мисс Спид, с которой я познакомился в Кентукки (какое перо!), очень некрасивая, имела тем не менее большое сходство с поэтом; в ней было много от благородного неистовства его натуры, хотя не так много от его восторженной страстности. У нее были губы такой же формы, как у него.

Следующие три дня я буду по утрам дома (с одиннадцати до часа). Приходите, если Вы не заняты, и принесите фотографию. Искренне Ваш

Оскар Уайльд

Вот письма, что писал Эндимион, —

Слова любви и нежные упреки,

Взволнованные, выцветшие строки,

Глумясь, распродает аукцион.

Кристалл живого сердца раздроблен

Для торга без малейшей подоплеки.

Стук молотка, холодный и жестокий,

Звучит над ним, как погребальный звон.

Увы! не так ли было и вначале:

Придя средь ночи в фарисейский град,

Хитон делили несколько солдат,

Дрались и жребий яростно метали,

Не зная ни Того, Кто был распят,

Ни чуда Божья, ни Его печали.

Оскар Уайльд[12]

«Средь ночи» — неточность, не правда ли? Ведь Христа, кажется, сняли с креста на закате. Но вряд ли я смогу ее исправить: мне нравится вся эта строка; кроме того, я не думаю, чтобы солдаты метали жребий, неся караул. До чего низки эти реалистические соображения! А все из-за того, что я имел безрассудство написать роман. Я стыжусь их.

P. S. Впервые сонет был напечатан в «Драматик ревью».

87. Редактору «Скотс обсервер»{97}

Тайт-стрит, 16

13 августа 1890 г.

Милостивый государь, боюсь, я не смогу вступить ни в какую газетную дискуссию с мистером Уибли на тему искусства, отчасти потому, что мне всегда было хлопотно писать письма, а отчасти потому, что я, к сожалению, не знаю, обладает ли мистер Уибли достаточной подготовкой, чтобы обсуждать столь важную тему. Я обратил внимание на его письмо только потому, что он высказал в отношении лично меня — уверен, совершенно непреднамеренно — одно предположение, которое никак не соответствует действительности. Он предположил, что мне, наверное, было огорчительно узнать, что определенная часть читающей публики, представляемая им самим и рецензентами некоторых периодических изданий религиозного толка, обнаружила в моем романе «Портрет Дориана Грея» «уйму морали», если воспользоваться его выражением.

Движимый естественным желанием вывести Ваших читателей из заблуждения и осветить вопрос, представляющий такой большой интерес для историка, я воспользовался случаем, чтобы ясно сказать на страницах Вашей газеты, что считаю все критические суждения подобного рода весьма лестной похвалой нравственной красоте романа, и далее я выразил полную готовность согласиться с тем, что было бы несправедливо требовать от обычного критика умения оценить произведение искусства со всех точек зрения. Я по-прежнему придерживаюсь этого мнения. Если человек видит художественную красоту вещи, ему, вероятно, не будет дела до ее нравственного значения. Если же по характеру своему он более восприимчив к нравственному, нежели эстетическому воздействию, он останется слеп к вопросам стиля, отделки и т. п. Нужен Гёте, чтобы увидеть произведение искусства со всех сторон, во всей его полноте и цельности, и я совершенно согласен с мистером Уибли, когда он говорит, как жаль, что Гёте не имел никакой возможности прочесть «Дориана Грея». Я вполне уверен, что роман доставил бы ему удовольствие, и лишь надеюсь, что какой-нибудь потусторонний книгоиздатель распространяет уже сейчас призрачные его экземпляры в мире блаженных и что Готье достанется книга с обложкой, позолоченной пыльцой златоцветника.

Вы, милостивый государь, можете спросить меня, почему я вообще придаю значение признанию нравственной красоты моего романа. Отвечу: просто потому, что она существует; потому, что она там присутствует. Моральный урок, который можно извлечь из «Мадам Бовари», не является главнейшим достоинством романа, как не является главнейшим достоинством «Саламбо» археологическая достоверность; но Флобер был совершенно прав, когда разоблачал невежд, которые называли первый роман безнравственным, а второй исторически недостоверным. И прав он был не только в обычном смысле слова — он был прав художественно, и этим все сказано. Критик призван просвещать читателя; художник призван просвещать критика.

Позвольте мне, милостивый государь, еще раз поправить мистера Уибли, и я оставлю его в покое. В заключение своего письма он заявляет, что я-де неугомонно расточаю публичные похвалы своему собственному произведению. Нисколько не сомневаюсь, что, говоря это, он хочет сделать мне комплимент, но, право же, он переоценивает мои способности, равно как и мое трудолюбие. Я должен откровенно признаться: и по складу характера, и по сознательному выбору я чрезвычайно привержен праздности. Возведенное в культ безделье представляется мне достойным занятием для мужчины. Я терпеть не могу всяческую газетную полемику, и из двухсот шестнадцати критических заметок о «Дориане Грее», которые благополучно перекочевали со стола у меня в библиотеке в корзину для ненужных бумаг, я публично откликнулся только на три. Одна — это та, что была помещена в «Скотс обсервер». Я обратил на нее внимание по той причине, что высказанное в ней предположение о намерении, с которым якобы была написана эта книга, нуждалось в исправлении. Вторая — это статья в «Сент-Джеймс газетт». Написанная в оскорбительном и вульгарном тоне, она требовала, на мой взгляд, немедленной саркастической отповеди. Это был наглый вызов всякому пишущему человеку. Третьей была беззубая критическая рецензия в газете «Дейли кроникл». То, что я опубликовал в «Дейли кроникл» ответ на нее, похоже, было чистейшей прихотью с моей стороны. Я даже уверен в этом. Совсем забыл, о чем там шла речь. Кажется, о том, что «Дориан Грей» — вещь вредная, и я решил любезно напомнить, что, как бы то ни было, это во всяком случае вещь совершенная. Вот и все. Остальные же двести тринадцать критических заметок я проигнорировал. Более того, добрую половину из них я просто не читал. Как это ни грустно, утомляют даже похвалы.

Что касается письма мистера Брауна, то оно интересно лишь как подтверждение истинности сказанного мною о двух ярко выраженных критических школах. Мистер Браун откровенно заявляет, что мораль является, по его мнению, «сильной стороной» моего романа. Мистер Браун говорит это с добрыми намерениями и говорит полуправду, но, когда он переходит далее к рассмотрению книги с художественной точки зрения, он, конечно, прискорбно далеко отклоняется от истины. Ставить «Дориана Грея» в один ряд с «Землей» Золя так же глупо, как, скажем, «Фортунио» Готье ставить рядом с какой-нибудь из мелодрам, идущих в «Адельфи». Мистеру Брауну следовало бы довольствоваться оценкой с моральных позиций. Тут он неуязвим.

Мистер Коббан скверно начинает свой отзыв, характеризуя мое письмо, в котором я указываю мистеру Уибли на допущенную им ошибку, как «наглый парадокс». Эпитет «наглый» лишен тут смысла, а слово «парадокс» употреблено не к месту. Боюсь, когда люди пишут в газету, это пагубно отражается на стиле. В ход идут грубости и оскорбительные выражения; авторы теряют всякое чувство меры, ступив на это престранное журналистское поприще, где верх берут всегда самые крикливые. Выражение «наглый парадокс» — это не грубость и не оскорбление, но не следовало прибегать к нему, говоря о моем письме. Впрочем, в дальнейшем мистер Коббан полностью исправляет то, что, несомненно, было с его стороны лишь случайным нарушением хороших манер, присваивая вышеупомянутый наглый парадокс: вслед за мной он указывает, что художник всегда будет рассматривать произведение искусства с точки зрения красоты стиля и красоты отделки и что те, у кого либо нет чувства прекрасного, либо оно подчинено соображениям нравственности, всегда будут обращать внимание исключительно на содержание и усматривать в его морали мерило и критерий представленных на их суд поэмы, романа или картины, тогда как критики, пишущие в газетах, иногда принимают сторону первых, а иногда — вторых, в зависимости от того, культурны они или нет. В сущности мистер Коббан превращает наглый парадокс в скучный трюизм и, осмелюсь заметить, оказывает тем самым добрую услугу. Английские читатели любят скучать и любят, когда им дают скучные объяснения. Мистер Коббан наверняка уже раскаялся в том, что начал со столь неудачного выражения, поэтому я больше не буду этого касаться. Что до меня, он вполне прощен.

И наконец, милостивый государь, прежде чем расстаться со «Скотс обсервер», я считаю своим долгом объясниться с Вами начистоту. Один мой близкий друг, восхитительный и выдающийся литератор, лично знакомый с Вами, поделился со мной догадкой, что на самом деле в этой ужасной полемике участвовали только два человека: редактор «Скотс обсервер» и автор «Дориана Грея». Сегодня во время обеда, за бутылкой превосходного кьянти, мой друг доказывал, что Вы просто воспользовались вымышленными и загадочными фамилиями, чтобы в яркой, выразительной форме изложить взгляды некоторых полуобразованных слоев нашего общества, и что письма, подписанные буквой «X», — это Ваша собственная мастерская, хотя и довольно злая, карикатура на филистера, как бы нарисованная им же самим. Признаться, подобная мысль пришла в голову и мне, когда я читал первое письмо «X» — то, в котором он предлагал судить об искусстве художника по его политическим убеждениям, так, чтобы всякий, кто разойдется с художником во взглядах по вопросу о том, как лучше всего править злосчастной Ирландией, непременно обругал его произведение. Но поскольку разновидностей филистеров бесконечное множество, а север Британии славится сугубой серьезностью, я отбросил эту мысль, сочтя, что так шутить не пристало редактору шотландской газеты. Боюсь, что тогда я ошибся и что вы все время забавлялись тем, что придумывали марионеток и учили их изрекать громкие слова. Ну что ж, милостивый государь, если это так — а мой друг убежден в этом, — позвольте мне самым искренним образом поздравить Вас с тем, как искусно Вы воспроизвели то отсутствие литературного стиля, которое, говорят, совершенно необходимо для создания выразительных и жизнеподобных характеров. Признаюсь, я попался на Вашу удочку; впрочем, я не держу на Вас зла, а так как Вы, без сомнения, исподтишка смеялись надо мной, позвольте мне теперь посмеяться вместе с Вами, пусть даже чуть-чуть принужденно. Когда тайна раскрыта, комедии конец. Опустите занавес и уложите своих кукол спать. Я люблю Дон Кихота, но я больше не желаю сражаться с марионетками, как бы ловко ни дергал их за ниточки кукловод. Отправьте их, милостивый государь, на полку. На полке им самое место. Когда-нибудь Вам представится случай переименовать их и устроить представление для нашего удовольствия. Они составляют превосходную труппу и отлично проделывают свои номера, а если они малость нереальны, то я не из тех, кто ратует против нереальности в искусстве. Розыгрыш Вам удался на славу. Единственное, чего я не могу понять, — зачем понадобилось Вам давать своим марионеткам такие необыкновенные и невероятные имена? Остаюсь, милостивый государь, Ваш покорный слуга

Оскар Уайльд

88. Лоренсу Барретту{98}

Тайт-стрит, 16

[Конец 1890 г.]

Уважаемый Лоренс Барретт, я с огромным удовольствием принимаю Ваше предложение и почту за счастье отдать свою пьесу в руки такого выдающегося артиста, как Вы.

Окажите мне одолжение, если это не причинит Вам неудобства, и уплатите мне 100 фунтов стерлингов сразу — в счет суммы, которая будет причитаться мне на день постановки пьесы или в качестве денежного залога на тот случай, если постановка не состоится. Мне важно получить немного денег как раз сейчас.

Что касается сокращения пьесы, то я буду весьма рад сжать текст в соответствии с Вашими пожеланиями или предоставить сделать это Вам самому.

Надеюсь, Вы теперь вполне поправились; я частенько вспоминаю нашу восхитительную поездку по горам над Рейном.

Признательный Вам за Вашу всегдашнюю высокую оценку моего таланта и за Ваши многочисленные любезные услуги, искренне Ваш.

Оскар Уайльд

Что до названия пьесы, то было бы неплохо изменить его так, чтобы надежно сохранить тайну авторства.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

ЛОНДОН 1891–1895

Описание

В 1891 году — это можно утверждать почти наверняка — в жизнь Уайльда вошел человек, который в каком-то отношении станет его вдохновителем, а во всех прочих отношениях — его злым гением. Лорд Альфред Брюс Дуглас, третий сын восьмого маркиза Куинсберри, родился в 1870, окончил Уинчестерский колледж и учился теперь на втором курсе колледжа Магдалины Оксфордского университета. Поэт и критик Лайонел Джонсон (1867–1902), учившийся в одно время с лордом Дугласом в Уинчестере и друживший с ним в Оксфорде, привел его на Тайт-стрит в гости к Уайльду. По словам Дугласа, эта памятная встреча состоялась в 1891 году, во время каникул, что представляется вполне вероятным. В письме Мору Эйди от 7 апреля 1897 года Уайльд писал:

«Дружба между нами завязалась в мае 1892 года, когда Дуглас в очень трогательном письме попросил меня помочь ему выпутаться из беды: он стал жертвой каких-то шантажистов. В то время мы едва знали друг друга. Я был знаком с ним полтора года, но виделись мы за все это время четыре раза».

Скорее всего они должны были познакомиться в ноябре 1890 года, но, если мы сделаем поправку на пару месяцев, получится, что их первое знакомство состоялось в январе 1891 года, во время рождественских каникул.

Существует экземпляр крупноформатного дешевого издания «Портрета Дориана Грея» (отпечатанный 1 июля 1891 года) с надписью: «Альфреду Дугласу от его друга, написавшего эту книгу. Июль 91 г. Оскар», а в неопубликованном письме Фрэнку Харрису от 20 марта 1925 года Дуглас писал: «Во второй раз он увидел меня, когда подарил мне экземпляр «Дориана Грея», который я взял с собой в Оксфорд».

Это не исключает возможности того, что первая их встреча состоялась в январе, и поэтому можно допустить, что дополнения к книжному изданию «Дориана Грея» были написаны после нее. С другой стороны, эти дополнения сводятся преимущественно к отделке и разработке, а главные характеры и сюжетные сцены романа безусловно были созданы до того, как в жизнь Уайльда вошел Дуглас.

89. Джорджу Александеру{99}

Тайт-стрит, 16

[2 февраля 1891 г.]

Мой дорогой Алек, я недоволен собой и своей работой. Никак пока не совладаю с пьесой: не могу сделать персонажей реальными и живыми. Беда в том, что я работал над ней, когда у меня не было настроения работать, и должен сначала забыть ее, а потом приняться на свежую голову. Мне очень жаль, но нельзя создать нечто художественное, если у тебя нет творческого настроения; у меня это явно не получается. Иногда я месяцами бьюсь над какой-нибудь вещью — и без всякого толка; в другой же раз я напишу ее за пару недель.

Вам будет интересно узнать, что в прошлую среду Лоренс Барретт поставил в Нью-Йорке «Герцогиню Падуанскую» под названием «Гвидо Ферранти». Мое имя как автора пьесы держалось в глубокой тайне и не раскрывалось вплоть до вчерашнего дня, когда по просьбе Барретта я телеграфом признал свое авторство. Барретт телеграфирует мне, что пьеса имела огромный успех и что он собирается давать ее в течение всего сезона. Похоже, он в большом восторге от нее.

Что касается чека на 50 фунтов стерлингов, который Вы дали мне, то вернуть ли мне деньги и считать себя свободным от договора или же оставить их у себя и сохранить за Вами права на постановку и право первого выбора после того, как пьеса будет написана? Как Вы скажете, так и будет.

Очень рад слышать, что Ваше первое представление в театре «Сент-Джеймс» прошло блистательно. Всегда Ваш

Оскар Уайльд

90. Редактору «Дейли телеграф»{100}

Лондон

2 февраля 1891 г.

Милостивый государь, в связи с интересной статьей о мужской одежде и модах следующего сезона в сегодняшнем номере Вашей газеты позвольте мне заметить, что костюм, в котором играет сейчас в комедии «Лондонская самоуверенность» мистер Уиндхэм, можно было бы взять за основу для нового отхода от традиционного — не в стиле, а в цвете современной вечерней одежды. Упомянутый костюм относится к 1840 или 1841 году и восхитителен тем, что выбор цвета фрака целиком зависит от вкуса и фантазии его владельца. Свобода в подобном выборе цвета является необходимым условием внесения разнообразия и индивидуальных отличий в мужской костюм, а одинаковые, как униформа, черные фраки, которые носят теперь, хотя и выполняют полезную функцию на званом обеде, обособляя и, так сказать, обрамляя туалеты женщин, все же однообразны, скучны и унылы сами по себе, и это придает сугубо мужскому обществу в клубе или на обеде для мужчин удручающе монотонный и неинтересный вид. Нотку индивидуального, которая и придает прелесть наряду, можно сегодня привнести, только варьируя цвет и форму цветка в петлице. Это достойно всяческого сожаления. Цвет фрака должен всецело зависеть от хорошего вкуса того, кто его носит. Решать должен он — это доставит массу удовольствия и внесет в современную жизнь очаровательное разнообразие цветовых эффектов.

Другая важная черта чрезвычайно изящного и элегантного костюма мистера Уиндхэма состоит в признании декоративного значения пуговиц. В настоящее время у каждого из нас нашито на фраке более дюжины бесполезных пуговиц, а так как мы неизменно отдаем предпочтение черным пуговицам, одинакового цвета со всем костюмом, это мешает нам сделать из них нечто красивое. А ведь бесполезная вещь обязательно должна быть красивой — иначе ее существование бессмысленно. Пуговицам следует быть либо позолоченными, как на костюме Уиндхэма, либо сделанными из материала, поддающегося художественной отделке: стразы, эмаль, инкрустированный металл и т. п. Ливреи слуг выглядят красиво почти исключительно благодаря ярким пуговицам.

Предлагаемые перемены отнюдь не будут ни бурными, ни резкими, ни революционными, ни рассчитанными на то, чтобы до смерти напугать робких духом, рассердить серых и скучных и разъярить почтенных филистеров. Ведь костюм 1840 года имеет по сути дела такой же рисунок и такую же форму, как наш. Конечно, рукава у него поуже, а манжеты завернуты, как и следует тому быть. Брюки тоже уже, чем носят сегодня, но общий покрой одежды остается таким же. Тогдашний мужской костюм, так же как и наш, состоит из фрака, открытого жилета и брюк.

Можно отметить еще две черты. Первая — сорочка с жабо, которое нарушает скучное однообразие ровной полированной поверхности туго накрахмаленного полотна, создавая весьма приятный для глаза эффект. Вечерние сорочки современных англичан слишком уж монотонны. Во Франции — или, вернее сказать, в Париже — носят гораздо более красивые сорочки, чем у нас. Вторая черта — красивые и практичные плащи, в которых появляются на сцене мистер Уиндхэм и мистер Артур Бурчье. Они темные, какими и должны быть плащи, предназначенные для постоянной носки. Просторные, с широкими складками, они живописны и удобны. Их яркие подкладки восхитительны, причудливы и нарядны. Их пелерины греют, придают человеку в плаще импозантный вид, а самим плащам — богатство и сложность очертаний. Плащ — восхитительная вещь. Из наших предметов туалета ближе всего к нему пристежная накидка; с ватными плечиками и черной атласной подкладкой она по-своему очаровательна. И все же у нее есть если не рукава, то рукавные отверстия. Плащ надевается, или накидывается, гораздо легче. Плащ, кроме того, теплее, и в него можно закутаться на холодном ветру. Нам следует носить плащи с красивыми подкладками. Иначе наш костюм будет совершенно незаконченным.

Так вот, фрак в будущем сезоне привнесет утонченную цветовую ноту и обретет к тому же важное психологическое значение. Он будет подчеркивать серьезную и глубокомысленную сторону мужского характера. По цвету фрака мужчины можно будет судить о его взглядах на жизнь. Цвет фрака должен быть символом. Это станет составной частью изумительного символистского движения в современном искусстве. Жилет не позволит дать волю воображению. По жилетам мы будем судить, способен ли мужчина восхищаться поэзией. Это принесет неоценимую пользу. Законодательницей мод на сорочки станет Прихоть. Скучных людей можно будет распознать с первого взгляда. Каким путем должна быть осуществлена эта перемена, догадаться нетрудно. В Париже цвет фраков изменил герцог де Морни. Но англичанам претит индивидуализм. Нам как минимум нужно, чтобы палата представителей торжественно приняла резолюцию по этому вопросу. Неужели среди наших законодателей не найдется людей, способных серьезно интересоваться серьезными вещами? Неужели они все до одного с головой ушли в обсуждение проблемы взыскания церковной десятины через суды графств? Я искренне надеюсь, что члены палаты внесут какое-нибудь предложение по этому вопросу, а первый лорд казначейства назначит день для обсуждения данной темы, имеющей поистине общенациональное значение. После того как резолюция будет принята, слуг, разумеется, попросят одеваться так, как одеваются сейчас их хозяева. В качестве слабой компенсации придется увеличить, а то и удвоить им жалованье.

О нравственном значении и моральном воздействии такого дивного костюма я, пожалуй, говорить воздержусь. Дело в том, что к моменту, когда мистер Уиндхэм и мистер Бурчье появляются в своих восхитительных костюмах, они вели себя из рук вон плохо. Во всяком случае так ведет себя мистер Артур Бурчье, да и поведение мистера Уиндхэма, кажется, было довольно-таки предосудительным. Но если уж приходится вести себя дурно, лучше уж быть дурным и элегантно одетым, нежели дурным и одетым неэлегантно, и будет только справедливо добавить, что в финале пьесы мистер Уиндхэм выслушивает выговор с достоинством и учтивостью манер, которые могут быть приобретены только в результате привычки носить восхитительные наряды. Остаюсь, милостивый государь, Ваш покорный слуга

О.

91. Стефану Малларме{101}

Париж, гостиница «Атеней»

Среда [Почтовый штемпель — 25 февраля 1891 г.]

Дорогой мэтр, не знаю, как благодарить Вас за Ваш любезный подарок — великолепную симфонию в прозе, навеянную Вам гениальными мелодиями великого поэта-кельта, Эдгара Аллана По. У нас в Англии есть проза и есть поэзия, но французская проза и поэзия в руках такого мастера, как Вы, сливаются воедино.

Быть знакомым с автором «Послеполуденного отдыха фавна» в высшей степени лестно, но встретить с его стороны прием, какой Вы оказали мне, — это поистине незабываемо.

Итак, дорогой мэтр, примите уверения в моем глубоком и совершеннейшем уважении

Оскар Уайльд

92. Сирилу Уайльду{102}

[Париж], улица Скриба, 15, гостиница «Атеней»

Вторник, 3 марта [1891 г.]

Дорогой мой Сирил, пишу тебе письмо, чтобы сказать, что мне гораздо легче. Я каждый день катаюсь в коляске по красивому лесу, который называется Буа-де-Булонь, а вечером обедаю со своим другом и сижу потом за маленьким столиком, глядя на проезжающие мимо экипажи. Сегодня вечером я иду в гости к великому поэту, который подарил мне чудесную книгу про Ворона. Когда вернусь, привезу тебе и Вивиану шоколадок.

Надеюсь, ты хорошо заботишься о дорогой маме. Передай ей от меня привет и поцелуй ее за меня; передай также привет Вивиану и поцелуй его. Твой любящий папа

Оскар Уайльд

93. Коулсону Кернахену{103}

Париж, улица Скриба, гостиница «Атеней»

[Почтовый штемпель — 7 марта 1891 г.]

Дорогой Кернахен, спасибо за чудесное письмо. Я совсем расхворался и не могу вычитывать корректуру, но теперь я ее отослал.

Я передумал и не стану исправлять пассаж об искушении. Нельзя переделывать произведение искусства и не испортить его. И в конце концов это всего лишь «Pecca Fortiter»[13] Лютера, вложенное ради драматического эффекта в уста персонажа. Объясните это Уорду и Локку. За книгу отвечаю я, а не они. Если этот пассаж и впрямь их глубоко задевает, я попытаюсь в сверке придумать что-нибудь другое, но только пока им об этом не говорите. Меня совершенно извели их пожелания изменить то да заменить это. Такого делать нельзя.

Предисловие останется в том же виде, в каком оно помещено в «Фортнайтли», с немногими исправлениями.

Как вы считаете, не добавить ли к предисловию определение «болезненного» и «нездорового» искусства, которое я даю в февральском номере «Фортнайтли»? Определение «болезненного» и впрямь удачно.

Проследите, пожалуйста, за моими «wills» и «shalls»[14] в корректуре. В употреблении этих слов я кельт, а не англичанин.

Как только я получу сверку и подпишу ее, книгу можно печатать, но сначала я должен подписать ее к печати. Без этого нельзя. Передайте им это, пожалуйста.

Вы превосходно написали о Россетти. Я читал Ваше эссе с восторгом. Ваш искренний друг

Оскар Уайльд

94. Элизабет Робинс{104}

Тайт-стрит, 16

[Конец марта 1891 г.]

Дорогая мисс Робинс, я был очень болен — во всяком случае переутомлен — и уезжал отдохнуть. Но теперь, когда я вернулся, я буду чрезвычайно рад проведать Вас и сделаю это завтра в четыре часа.

Я бы очень хотел посмотреть «Гедду Габлер». Может быть, Ваш администратор любезно оставит для меня кресло в партере. Это интереснейшая пьеса, и никто не смог бы лучше Вас выразить ее тонкость и трагизм. Искренне Ваш

Оскар Уайльд

95. Артуру Конан Дойлю{105}

[? Апрель 1891 г.]

Действительность всегда видится мне сквозь дымку из слов. Я пожертвую достоверностью ради удачной фразы и готов поступиться истиной ради хорошего афоризма. При всем том я искренне стремлюсь создать произведение искусства, и мне приятно, что Вы считаете мой подход тонким и художественным. Газетные рецензии, по-моему, пишут сладострастники для читателей-филистеров. Не возьму в толк, как можно объявлять «Дориана Грея» безнравственным. Для меня трудность состояла в том, чтобы подчинить присущую роману мораль художественному и драматическому эффекту, и мне все равно кажется, что мораль слишком очевидна.

96. Р. Клеггу{106}

Тайт-стрит, 16

[? Апрель 1891 г.]

Милостивый государь, искусство бесполезно потому, что его цель — лишь создать настроение. В его задачу не входит ни поучать, ни как-либо влиять на поступки. Оно великолепно в своей безрезультатности, и его безрезультатность неотделима от доставляемого им удовольствия. Если созерцание произведения искусства побуждает к какой-либо деятельности, это значит, что либо произведение весьма посредственно, либо созерцающий не сумел оценить его во всей художественной полноте.

Произведение искусства бесполезно, как бесполезен цветок. Ведь цветок расцветает ради собственного удовольствия. Мы получаем удовольствие в тот миг, когда любуемся им. Вот и все, что можно сказать о нашем отношении к цветам. Конечно, человек может продать цветок и тем самым извлечь из него пользу для себя, но это не имеет ничего общего с цветком. Это не меняет его сущности. Это нечто случайное, безотносительное к нему. Боюсь, звучит все это весьма невразумительно. Но эта тема — для долгого разговора. Искренне Ваш

Оскар Уайльд

97. У. Л. Кортни{107}

Тайт-стрит, 16

[Приблизительно 19 мая 1891 г.]

Дорогой Кортни, по-моему, я узнал Вашу приятную дружелюбную манеру в рецензии на мои эссе, помещенной в «Дейли телеграф». В любом случае я пишу, чтобы попросить Вас отрецензировать на страницах этой газеты моего «Дориана Грея», если возможно. Прошу я об этом вот почему: по выходе в свет роман подвергся грубой и глупой критике за «безнравственность», а мне хотелось бы, чтобы он был критически рассмотрен исключительно с точки зрения искусства, т. е. с точки зрения стиля, сюжета, построения, психологии и т. п. Спору нет, и с этой точки зрения к книге можно предъявить много претензий. У каждого подлинного критика свой собственный критический темперамент, с законами которого он сообразуется, а я, признаться, слишком восхищен своим произведением, чтобы просить других людей восхвалять его. Но писателю, особенно в Англии, хочется, чтобы его вещь рассматривали с надлежащей точки зрения. Могли бы Вы оказать мне эту услугу? Я, конечно, знаю, что Ваши рецензии совсем короткие. Это не имеет значения. Искренне Ваш

Оскар Уайльд

98. Миссис У. Г. Гренфелл{108}

Париж, бульвар Капуцинов, 29

[Почтовый штемпель получения — 12 ноября 1891 г.]

Дорогая миссис Гренфелл, я слышал от леди де Грей, что этой зимой Вы уезжаете в Индию! Мне это кажется совершенно ужасным, так как у меня, наверное, долго не будет возможности повидать Вас.

Скоро у меня выйдет новый том сказок, довольно похожих на сказки из сборника «Счастливый Принц», который Вы, может быть, читали, только более тщательно отделанных. Одну из сказок, о бледной маленькой Инфанте, чей портрет написал Веласкес, я посвятил Вам в качестве скромного ответного дара за тот восхитительный день в Тэплоу. Когда Вы отправляетесь в Индию? Боюсь, книга выйдет не раньше, чем через две-три недели, а я хочу, чтобы Вы увидели ее и полюбили.

Париж такой очаровательный, что я подумываю о том, чтобы стать французским поэтом! Искренне Ваш

Оскар Уайльд

99. Редактору «Спикера»{109}

Париж, бульвар Капуцинов, [29]

[Начало декабря 1891 г.]

Милостивый государь, я только что приобрел — по цене, которую счел бы непомерно высокой, будь это любая другая шестипенсовая английская газета, — номер «Спикера». Купил я его в одном из прелестных киосков, которые служат украшением Парижа и которые, по-моему, мы должны немедленно ввести в Лондоне. Киоск выглядит восхитительно, а ночью, освещенный изнутри, он очарователен, как фантастический китайский фонарик, особенно если его украшают прозрачные афиши, созданные таким умелым рисовальщиком, как Шере. У нас в Лондоне есть только оборванцы-газетчики, чьи голоса, несмотря на достойные восхищения старания Королевского музыкального колледжа сделать Англию по-настоящему музыкальной нацией, всегда немелодичны и чьи отрепья, бесформенные и неблагородные, только форсируют режущую ноту безобразной нищеты, не создавая впечатления живописи, которое одно только и может сделать мало-мальски выносимым зрелище чужой бедности.

Впрочем, я собрался написать Вам вовсе не об установке в Лондоне киосков, хотя Совету графства следует, на мой взгляд, немедленно взяться за это дело. Цель моего письма — исправить неточность в заметке, помещенной в Вашей интересной газете.

Автор упомянутой заметки заявляет, что орнаментальные рисунки, придающие прелесть моей книге сказок «Гранатовый домик», выполнены мистером Шенноном, а изящные, как греза, виньетки, что отделяют одну сказку от другой и служат заставками к ним, — мистером Риккетсом. Все наоборот! Мистер Шеннон нарисовал грезы-виньетки, а мистер Риккетс — тонкие и фантастические орнаменты. Более того, мистер Риккетс — автор всего художественного оформления книги, начиная от выбора типографского шрифта и места для орнаментов и кончая превосходнейшей обложкой, которая облекает целое. Автор газетной заметки заявляет далее, что обложка ему не нравится. Это, конечно, достойно сожаления, но не так уж важно! На свете есть только два человека, которым она должна понравиться во что бы то ни стало: мистер Риккетс, который создал ее, и я, чью книгу она облекает. И оба мы от нее в восхищении! Однако, рассуждая о том, почему обложка не произвела на него впечатления чего-то прекрасного, рецензент Вашей газеты приводит доводы, которые, как мне кажется, свидетельствуют об отсутствии у него художественного чувства и которые я, с Вашего позволения, попытаюсь опровергнуть.

Он сетует на то, что та часть рисунка, которая помещена на левой стороне обложки, напоминает ему булаву с насаженной на конец малярной кистью, тогда как часть рисунка, украшающая правую сторону, смахивает, по его словам, на «цилиндр с засунутой в него губкой». Итак, мне ни на минуту не пришло бы в голову оспаривать подлинность впечатлении Вашего рецензента. Ведь на самом деле искусство, как я отмечал в предисловии к «Портрету Дориана Грея», — это зеркало, отражающее того, кто в него смотрится, и его сознание. Указать же я хочу вот на что: художественная красота обложки моей книги заключается в изящном переплетении узоров, арабесок и множества кораллово-красных линий на фоне светлой слоновой кости, где кульминацией цветового эффекта становятся высокие золотые ноты, а перехлестывающаяся лента — зеленой, цвета мха, материи, которая скрепляет книгу, усиливает приятное впечатление.

Какие ассоциации вызывают эти золотые ноты, какие подражательные параллели им можно отыскать в хаосе, именуемом Природой, не имеет значения. Они могут напоминать, как иногда напоминают мне, павлинов, гранаты и плещущиеся фонтаны золотой воды или, как они напоминают Вашему рецензенту, губки, булавы и цилиндры. Подобные представления и ассоциации не имеют абсолютно ничего общего с эстетическим качеством и эстетической ценностью рисунка. Вещь, существующая в Природе, становится гораздо красивее, если она напоминает нам предмет Искусства, но предмет искусства не становится по-настоящему прекрасным от сходства с вещью, существующей в Природе. Ни узнаваемость, ни похожесть ничего не прибавляют к первичному эстетическому впечатлению от произведения искусства. И то и другое свойственно более позднему и менее совершенному этапу восприятия. Собственно говоря, они вовсе и не являются частью подлинно эстетического впечатления, а постоянная озабоченность содержанием, характерная почти для всего нашего английского искусствоведения, превращает наше искусствоведение, и в особенности литературную критику, в занятие, столь бесплодное, столь бесполезное, столь далекое от истины и до странности ничтожное.

Остаюсь, милостивый государь, Ваш покорный слуга

Оскар Уайльд

100. Редактору «Пэлл-Мэлл газетт»{110}

Париж, бульвар Капуцинов

[Начало декабря 1891 г.]

Милостивый государь, мне только что прислали из Лондона номер «Пэлл-Мэлл газетт» с рецензией на мою книгу «Гранатовый домик». Автор этой рецензии высказывает о моей книге суждение, которое я, с Вашего позволения, должен немедленно оспорить.

Он начинает с того, что задается до крайности глупым вопросом: ставил ли я, когда писал эту книгу, своей целью доставить радость британской детворе. Выразив серьезные сомнения на этот счет — хотя я представить себе не могу, чтобы у мало-мальски образованного человека могли быть хоть какие-нибудь сомнения на этот счет, — он, похоже, совершенно серьезно предлагает судить о прозе художника на основании такого критерия, как чрезвычайно ограниченный словарь, доступный британской детворе! Но ведь строя этот «Гранатовый домик», я в равной степени стремился порадовать британскую детвору и британскую читающую публику. Мамилий так же совершенно восхитителен, как совершенно отвратителен Калибан, но ни критерий Мамилия, ни критерий Калибана не является моим критерием. Каждый художник признает только тот критерий прекрасного, который подсказан ему его собственным художественным темпераментом. Художник стремится запечатлеть в определенном материале свою нематериальную идею прекрасного и тем самым преобразовать идею в идеал. Вот каким образом творит художник. Вот почему творит художник. С одной только этой целью и творит художник. Неужели Ваш рецензент думает, что, например, мистер Шеннон, чьи изящные и дивные иллюстрации рецензент, по собственному его признанию, совершенно не в состоянии увидеть, рисует ради того, чтобы предоставить информацию слепым?

Остаюсь, милостивый государь, Ваш покорный слуга

Оскар Уайльд

101. Эдмону де Гонкуру{111}

Бульвар Капуцинов, 29

[17 декабря 1891 г.]

Дорогой мсье де Гонкур, хотя интеллектуальной основой моей эстетики является философия нереального, а может быть, именно поэтому, прошу Вас позволить мне внести одно маленькое исправление в Ваши заметки о беседе, в ходе которой я рассказывал Вам о нашем любимом и благородном английском поэте Алджерноне Суинберне и которую Вы поместили в «Воспоминаниях», психологическая значимость каковых столь велика не только для Ваших друзей, но и для всех читателей.

Вечера, что я имел счастье провести с таким великим писателем, как Вы, незабываемы — вот почему они сохранились у меня в памяти в мельчайших подробностях. Я удивлен, что Вам те беседы запомнились совсем по-другому.

Сегодня утром Вы предложили извлечь из воздуха водород, чтобы превратить нашу атмосферу в ужасное орудие уничтожения. Это настоящий шедевр — если не науки, то по крайней мере искусства. Но извлечь из моих рассказов о Суинберне впечатление, которое могло бы ранить его, — вот что меня весьма огорчило. Случилось это, несомненно, по моей вине. Можно обожать язык, не умея хорошо говорить на нем, как можно любить женщину, не зная ее. Француз по сердечному влечению, по крови я ирландец, обреченный англичанами говорить на языке Шекспира.

Вы утверждали, что я обрисовал Суинберна как фанфарона, рисующегося своей порочностью. Это весьма удивило бы поэта, который ведет в своем деревенском доме аскетическую жизнь, полностью посвященную искусству и литературе.

Вот что я хотел бы сказать. Больше четверти века прошло с тех пор, как Суинберн опубликовал свои «Стихи и баллады» — вещь, наложившую глубочайший отпечаток на нашу литературу новой эпохи.

У Шекспира и у его современников — Уэбстера и Форда — звучат в творчестве голоса человеческого естества. В творчестве же Суинберна впервые прозвучал голос плоти, терзаемой желанием и памятью, наслаждением и угрызениями совести, плодовитостью и бесплодием. Английская читающая публика с ее обычным лицемерием, ханжеством и филистерством не увидела в произведении искусства самого искусства — она искала там человека. Так как она всегда путает человека с его созданиями, ей кажется, что для того, чтобы создать Гамлета, надо быть немного меланхоликом, а для того, чтобы вообразить короля Лира, — полным безумцем. Вот так и сложили вокруг Суинберна легенду как о чудовище, пожирающем детей. Суинберн, аристократ по крови и художник по духу, только смеялся над этими нелепыми выдумками. Подобное отношение, сдается мне, как небо от земли отличается от бахвальства фанфарона своей порочностью!

Прощу извинить меня за это простое уточнение; зная, как любите Вы поэтов и как поэты любят Вас, я убежден, что Вы будете рады принять его. Надеюсь, что, когда я буду иметь счастье снова встретиться с Вами, Вы найдете мою манеру изъясняться по-французски менее туманной, чем 21 апреля 1883 года.

Примите, дорогой мсье де Гонкур, уверения в полнейшем моем восхищении

Оскар Уайльд

102. Пьеру Луису{112}

[Париж]

[Декабрь 1891 г.]

Мой дорогой друг, вот драма «Саломея». Она еще не закончена и даже не исправлена, но это дает представление о конструкции, о мотиве и драматическом движении. Здесь и там есть пробелы, но идея драмы достаточно ясна.

Я снова сильно простудился и довольно скверно себя чувствую. Но к понедельнику я совершенно поправлюсь и буду ждать Вас к часу в «Миньон» — позавтракаем вместе, Вы, я и мсье Фор.

Весьма Вам признателен, мой милый друг, за тот интерес, который Вы соблаговолили проявить к моей драме.

Оскар

103. Роберту Шерарду{113}

[Париж]

[Декабрь 1891 г.]

Дорогой Роберт, на первой странице просто вставь: «Его отец, сэр Уильям Уайльд, был очень известным археологом и литератором, а со стороны матери он приходится внучатым племянником необыкновенного писателя Мэтьюрина, друга Гете, Байрона и Скотта и автора «Мельмота», этого странного и чудесного романа, которым зачитывались Бальзак и Бодлер и который стал составной частью движения французских романтиков 30-х годов».

Я также вычеркнул пассаж о гостях на Тайт-стрит. Он ни к чему.

Пообедаем сегодня вместе, хорошо? Приходи в 6.30. Всегда Ваш

Оскар

Вставь слова «У него собирается элита мира искусства», как я указал. Спасибо.

104. Джону Барласу{114}

Тайт-стрит, 16

[Почтовый штемпель — 19 января 1892 г.]

Мой дорогой друг и поэт, спасибо, тысячу раз спасибо за Ваше чудесное письмо. Я не сделал ничего особенного — Вы сделали бы то же самое для меня или для любого Вашего друга, которым Вы восхищаетесь и которого цените. Мы, поэты и мечтатели, — все братья.

Очень рад, что Вам стало лучше. Я и сам теперь знаю, что такое нервы и сколь целебен для них отдых. Когда придет весна и жизнь снова станет прекрасной и мы заиграем на свирелях, многие наши дни будут заполнены песнями и радостями. Я непременно скоро приеду проведать Вас. Ваш любящий друг

Оскар

105. Джорджу Александеру{115}

Гостиница «Альбемарл»

[Середина февраля 1892 г.]

Что касается реплики миссис Эрлин в конце второго акта, то, как Вы должны помнить, вплоть до вечера в среду миссис Эрлин торопливо уходила, оставляя лорда Огастуса в состоянии растерянности. Так и написано в авторских ремарках. Я не знаю, когда эта сцена была изменена, но меня следовало тотчас же поставить в известность. А так это явилось для меня ошеломляющей неожиданностью. Я ни в малейшей степени не возражаю против этого изменения. Оно не нарушает психологического рисунка пьесы… Упрекать меня за то, что я не написал реплику для сценического эпизода, в отношении которого со мной не советовались и о котором я находился в полном неведении, конечно же несправедливо. Что до новой реплики, написанной вчера, то лично я считаю ее достаточной. Мне хочется, чтобы вся сцена миссис Эрлин с лордом Огастусом разыгрывалась в темпе «торнадо» и заканчивалась как можно быстрее. Тем не менее я подумаю над репликой и переговорю о ней с мисс Терри. Если бы меня известили о внесенном изменении, я, конечно, имел бы больше времени, а коль скоро в результате болезни, вызванной треволнениями, которые я пережил в театре, я не смог присутствовать на репетициях в понедельник и вторник, надо было сообщить мне о нем письмом.

Что же касается другого Вашего предложения — раскрыть секрет пьесы во втором акте, — то, намеревайся я выдать этот секрет, сохранение которого создает атмосферу любопытства и напряженного ожидания, столь существенную для драмы, я совершенно по-другому написал бы всю пьесу. Я изобразил бы миссис Эрлин этаким вульгарным чудовищем и выбросил бы эпизод с веером. Зрители вплоть до последнего действия не должны знать, что женщина, которую леди Уиндермир собиралась ударить своим веером, — ее собственная мать. Эта нота была бы слишком резкой, слишком ужасной. Они узнают об этом после того, как леди Уиндермир покинула дом своего мужа, чтобы искать защиты у другого мужчины, и их внимание сосредоточено на миссис Эрлин, которой с драматической точки зрения и принадлежит последний акт. Помимо того это губило бы эффект драматического изумления, вызываемого как эпизодом, когда миссис Эрлин берет письмо и вскрывает его, так и ее самопожертвованием в третьем акте. Ведь если бы зрители знали, что миссис Эрлин — ее мать, в ее самопожертвовании не было бы ничего удивительного: именно этого от нее бы и ожидали. Но в моей пьесе самопожертвование драматично и неожиданно. Возглас, с которым миссис Эрлин бросается в соседнюю комнату, услышав голос лорда Огастуса, этот неистовый жалкий вопль самосохранения: «Так это я пропала!» — показался бы зрителям отталкивающим в устах родной матери. Зато в устах женщины, которую они считают авантюристкой и которая, желая спасти леди Уиндермир, заботится в критический момент о своей собственной репутации, он покажется естественным и весьма драматичным. К тому же это погубило бы последний акт, а главное достоинство моего последнего акта состоит, на мой взгляд, в том, что, вместо того чтобы объяснять, как это делается в большинстве пьес, вещи, уже известные зрителям, он дает неожиданную разгадку тайны, которую зрители желают узнать, и при этом раскрывает характер, еще не разработанный литературой.

Затронутый Вами вопрос — что зрители могут неправильно истолковать отношения между лордом Уиндермиром и миссис Эрлин — всецело зависит от исполнения. В первом акте Уиндермир должен убедить зрителей в абсолютной искренности того, что он говорит жене. Это вытекает из его реплик. Он не говорит жене: «Ничто в прошлой жизни этой женщины не бросает на нее тень». Он прямо говорит: «Много лет назад миссис Эрлин согрешила. Теперь она хочет вернуться в общество. Помоги ей вернуться». На высказанные его женой предположения он отвечает не банальными фразами вроде: «О, между нами ничего такого нет. Мы просто друзья, и все», — нет, он с ужасом отвергает подобное предположение.

На балу он держится с миссис Эрлин холодно, учтиво, но несколько жестко — не так, как держит себя любовник. Когда они беседуют наедине, Уиндермир не употребляет ни единого слова, которое говорило бы о нежности или любви. Всем своим поведением он показывает, что эта женщина имеет над ним власть, но такую, которая внушает ему отвращение, почти мучительное.

На чем держится ее власть? Об этом пьеса.

Я так подробно остановился на этом вопросе потому, что всегда тщательно и вдумчиво рассматриваю каждое Ваше предложение. Иначе достаточно было бы сказать, что произведение искусства, созданное по определенному плану и тщательно продуманное с одной определенной художественной точки зрения, не может быть внезапно изменено, и, уверен, Вы сами по размышлении признали бы мою правоту. Ведь это обессмыслило бы каждую реплику, обесценило бы каждое положение. Можно было бы написать не менее хорошую пьесу, в которой зрители заранее бы знали, кто такая миссис Эрлин на самом деле, но для нее потребовались бы совершенно иные диалоги и совершенно иные положения. Я построил свой дом на неком фундаменте, и фундамент этот не может быть изменен. И я не могу сказать ничего больше.

Что до наших личных дел, то надеюсь, что сегодняшний вечер будет вполне гармоничным и мирным. После премьеры пьесы и до моего отъезда на юг Франции, куда я вынужден поехать лечиться, нам было бы разумно хотя бы один раз встретиться для объяснения. Искренне Ваш

Оскар Уайльд

106. Джорджу Александеру

Тайт-стрит, 16

[Середина февраля 1892 г.]

Дорогой Алек, сегодня я случайно услышал в театре (уже после Вашего ухода), что Вы собираетесь использовать обстановку первого акта вторично — в последнем акте. По-моему, Вам следовало сказать об этом мне, так как с месяц назад после длительного обсуждения данного вопроса Вы согласились с тем, что последний акт будет играться, как это указано в авторской ремарке, в будуаре леди Уиндермир, чему я придаю очень важное значение с драматической точки зрения.

Однако пишу я Вам не затем, чтобы упрекнуть Вас — что толку в упреках? — а чтобы изложить Вам следующее. Если из-за отсутствия времени или в целях экономии Вы не сможете поставить спектакль в полном сценическом оформлении, предусмотренном в пьесе, то следует использовать повторно декорации второго акта, а не первого. В четвертом акте леди Уиндермир может находиться в своей гостиной. Она не должна находиться в библиотеке мужа. Это чрезвычайно важно.

Далее, с постановочной точки зрения преимущества использования декораций второго акта таковы:

Время действия во втором акте — вечер. Дверь в бальную залу открыта; открыта и дверь на террасу. В четвертом акте действие происходит днем; дверь в бальную залу закрыта, так же как и дверь на террасу, а мебель может быть расставлена иначе. Ведь для приема из комнат убирают часть обстановки. А на следующий день убранную обстановку водворяют обратно. Иначе говоря, повторение декораций библиотеки стало бы точной копией, тогда как повторение декораций гостиной не имело бы такого недостатка.

А это большой недостаток, потому что сцена беседы герцогини с леди Уиндермир — одна из ключевых сцен в пьесе — происходит на диване в левой части сцены. Так вот, сцена с миссис Эрлин не должна происходить на том же месте. Это обедняет эффект. Мне хотелось бы, чтобы Вы поместили миссис Эрлин на диване ближе к центру сцены и к правой ее стороне. На моем собственном черновом наброске декораций этого акта, сделанном, когда писалась пьеса, я посадил миссис Эрлин на диван с высокой спинкой в стиле Людовика XVI, поставленный наискосок в таком месте, где она, как это и должно быть, хорошо видна всему залу. Не следует помещать ее где-то сбоку. Слишком важный характер имеет данная сцена. Диван, разумеется, стоит не параллельно рампе, а под углом к ней, и миссис Эрлин, естественно, сидит дальше от рампы и ближе к центру. Пожалуйста, обдумайте это самым серьезным образом. Использование декораций второго акта вместо первого позволяет нам гораздо лучше расположить миссис Эрлин на сцене. Ведь до появления лорда Огастуса в последнем акте заняты лишь трое актеров (если не считать слуг), и действие пьесы не должно все это время происходить где-то в уголке. Миссис Эрлин должна держаться в центре сцены и быть ее центральной фигурой.

Надо еще помнить вот о чем. Уиндермир, который находится у себя дома, может расхаживать взад и вперед — фактически он так и делает; миссис Эрлин конечно же ничего подобного делать не может. Она встает с дивана, как указано в тексте пьесы, и садится, но в свете того, что каждую минуту может войти леди Уиндермир, заставить ее ходить вдоль или поперек сцены было бы мелодраматично, но не драматично и не артистично.

Обо всем этом, столь важном для пьесы, я бы хотел переговорить с Вами лично, но, несмотря на мою серьезную просьбу, с которой я обратился к Вам в письме, отправленном несколько дней назад, Вы не предоставили мне того, о чем я просил Вас и на что мне дает право мое положение создателя пьесы, — формальной возможности ежедневно беседовать с Вами в спокойной обстановке после репетиции. Это должно быть сделано в интересах пьесы. Это избавляет от многих хлопот. В данном случае это избавило бы меня от необходимости писать длинное письмо, чтобы изложить соображения, которые легче было бы высказать в разговоре, когда и я имел бы полезную возможность услышать Ваши собственные соображения по многим вопросам.

И последнее. Когда Уиндермир говорит уходящей миссис Эрлин: «Позвольте мне», — он направляется к двери. Его жена по уходе миссис Эрлин идет к нему, и я хочу, чтобы оба Вы оказались в глубине сцены. Лорд Огастус, входя, оказывается перед Вами — он берет Вас под руку и отводит на авансцену. Леди Уиндермир наблюдает за разговором из глубины сцены, пока ее тревога не становится нестерпимой, — тогда она идет к ним. Важно, чтобы леди Уиндермир ни слова не слышала из рассказа лорда Огастуса о том, как миссис Эрлин все объяснила.

Прошу Вас уделить серьезное внимание всем этим соображениям, остаюсь искренне Ваш

Оскар Уайльд

107. Джорджу Александеру

Гостиница «Альбемарл»

[Середина февраля 1892 г.]

Дорогой Александер, я слишком плохо себя чувствую, чтобы присутствовать на сегодняшней утренней репетиции. Если будет еще одна репетиция вечером, я приду. Может быть, мистер Шоун любезно меня известит. В любом случае я надеюсь, что неприятная сцена, имевшая место вчера вечером, больше не повторится. Я всегда относился к Вам лично с вежливостью и рассчитываю на такую же ответную вежливость.

А теперь о пьесе. Не откажите в любезности рассмотреть следующие моменты. В жизни подробности не имеют значения, но в искусстве подробности жизненно важны.

В комедийных сценах люди должны говорить более внятно и отчетливо. Каждое слово комедийного диалога должно доходить до слуха зрителей. Особенно это относится к герцогине, которая должна говорить более громко и утвердительно. Болтовня гостей, заглушившая ее реплику во втором акте про миссис Эрлин и про девочек Сэвил, могла бы предшествовать ее появлению; гости, разговаривая, выходят на террасу, лишь двое остаются на диване в глубине сцены, а двое на банкетке у входа.

Исполнителю роли Хоппера лучше либо играть без парика, либо надеть парик поспокойнее. Вчера вечером его лицо было слишком белым, а его внешность — слишком нелепой. Мое личное мнение: у него должны быть свои собственные волосы, а лицо загримировано так, чтобы он выглядел моложе.

Вчера вечером то ли по невнимательности, то ли по Вашему указанию, этого я не знаю, герцогиня опустила несколько важных слов в своей первой реплике, обращенной к Хопперу. Она должна звучать так: «…кругом порхают кенгуру. Агата даже нашла Австралию на карте. Она такой причудливой формы! Но ведь это, кажется, очень молодая страна?»

Слова, которые она опустила, подчеркнуты мной. Они придают смысл замечанию о молодой стране. Без них пропадает соль реплики. Ничего не дает такая купюра и с точки зрения экономии времени. Чтобы произнести эти слова, требуется меньше десяти секунд.

Далее, мне кажется, что С. Грэхэм не должен сопровождать в бальную залу свою тетушку: молодые денди не любят своих пожилых родственниц, во всяком случае редко оказывают им внимание. Леди Дж. должна опекать девицу, для которой это первый выезд в свет, а миссис Эрлин могла бы обратиться с репликой о Дамби к Грэхэму и затем повернуться к Вам.

Что до Вас, то, когда Сесил Грэхэм надоедает Вам своей болтовней, Вы прерываете разговор с ним со словами: «Как это забавно!» или что-то в этом роде. По-моему, было бы лучше сказать: «Простите, мне нужно на минутку отойти», — как я и предлагал. Ведь лорд У. ужасно нервничает, ожидая прихода миссис Эрлин, и болтовня денди не развлекает его, а утомляет. Ему сейчас не до нее.

Кроме того, вчера вечером, перед Вашим уходом с миссис Эрлин на террасу, Вы сказали: «Давайте выйдем на террасу». Но ведь лорд У. не стремится задержать миссис Эрлин в своем доме. Это она заставляет его поступать так, как хочет она. Пусть она скажет: «Выйдем на террасу». Он, холодный и чуточку надменный, хотя это слишком сильное слово, вынужден подчиниться ее воле.

Не откажите в любезности обдумать оба этих момента.

Кроме того, напомните, пожалуйста, леди Плимдейл, чтобы она говорила «Та самая женщина!», а не «Та ужасная женщина». Нам не следует превращать миссис Э. в подобие кокотки. Она авантюристка, но не кокотка.

Я надеюсь, что все идет успешно. Мне показалось, что в доработке нуждаются только частности. Искренне Ваш

Оскар Уайльд

Акт третий. У лорда О. слишком пестрое, крикливое пальто; к тому же он должен его снять: ведь он хочет провести тут всю ночь.

Пишу в постели — поэтому карандашом.

108. Редактору «Сент-Джеймс газетт»{116}

26 февраля 1892 г.

Милостивый государь, позвольте мне опровергнуть сделанное в сегодняшнем вечернем номере Вашей газеты утверждение, будто я внес в свою пьесу определенное изменение, прислушавшись к критическим замечаниям неких журналистов, которые весьма безрассудно и весьма глупо пишут в газетах о драматическом искусстве. Утверждение это — полнейшая неправда и вопиющая нелепица.

Факты же таковы. В прошлую субботу вечером, после того как окончился спектакль и автор, с сигаретой в руке, произнес восхитительную и бессмертную речь, я имел удовольствие угощать ужином немногочисленную компанию личных друзей; поскольку все они были не старше меня, я, естественно, с вниманием и удовольствием выслушивал их высказывания об искусстве. Ведь суждения стариков по вопросам Искусства не стоят, конечно же, ломаного гроша. Художественные наклонности молодежи неизменно пленительны, и я должен констатировать, что все мои друзья, без единого исключения, выразили мнение, что раскрытие зрителю подлинных уз, связывающих леди Уиндермир и миссис Эрлин, значительно повысит психологический интерес второго акта, — мнение это, должен добавить, в прошлом высказывал и решительно отстаивал мистер Александер. А так как для тех из нас, кто не сводит пьесу к пантомиме и шутовству, психологический интерес превыше всего, я решил в свете этого перенести конкретный момент раскрытия тайны зрителям в другое место. Однако решение это было принято задолго до того, как я имел случай заняться изучением уровня культуры, вежливости и критических способностей, демонстрируемого в таких газетах, как «Рефери», «Рейнолдс» и «Санди сан».

Когда критика станет в Англии подлинным искусством, каким и должна она быть, и когда писать о произведениях искусства будет позволено только людям с художественным чутьем и художественным развитием, художники наверняка будут не без некоторого интеллектуального интереса читать критические статьи. При нынешнем же положении дел критические статьи в обычных газетах не представляют ни малейшего интереса — разве что как образчики поистине беотийской глупости в стране, рождавшей афинян и дававшей приют приезжим афинянам.

Остаюсь, милостивый государь, Ваш покорный слуга

Оскар Уайльд

109. Роберту Россу{117}

Кенсингтон, гостиница «Ройял Пэлес»

[? Май-июнь 1892 г.]

Дорогой мой Бобби, по настоянию Бози мы остановились тут из-за сандвичей. Он очень похож на нарцисс — такой же белый и золотой. Приду к тебе вечером в среду или четверг. Черкни мне пару строк. Бози так утомлен: он лежит на диване, как гиацинт, и я поклоняюсь ему. Пока, милый. Всегда твой

Оскар

110. Уиллу Ротенстайну{118}

Бад-Хомбург, Кайзер-Фридрих-променад

[Начало июля 1892 г.]

Мой дорогой Уилл, «Голуа», «Эко де Пари» и «Пэлл-Мэлл газетт» — все напечатали интервью. Я просто не знаю, что еще нового можно сказать. Номинально театральным цензором является лорд-гофмейстер, но реально — заурядный чиновник, в данном случае некий мистер Пиготт, который в угоду вульгарности и лицемерию англичан разрешает постановку любого низкого фарса, любой вульгарной мелодрамы. Он даже позволяет использовать подмостки для изображения в карикатурном виде известных людей искусства, и в тот же момент, когда он запретил «Саломею», он разрешил представлять на сцене пародию на «Веер леди Уиндермир», в которой актер наряжался, как я, и имитировал мою речь и манеру держаться!!!

И вот что любопытно: в Англии свободны все виды искусства, кроме сценического; цензор утверждает, что театр принижает и что актеры профанируют высокие сюжеты, и посему цензор запрещает не публикацию «Саломеи», но ее постановку. И, однако же, ни один актер не выразил протеста против этого оскорбления театра — ни даже Ирвинг, который все время разглагольствует об Актерском Искусстве. Это показывает, как мало среди актеров художников. Все театральные критики, за исключением Арчера в «Уорлд», согласны с цензором в том, что необходима цензура над актерами и актерством! Это говорит о том, как скверен должен быть наш театр, а также о том, какие филистеры английские журналисты.

Я очень болен, дорогой Уилл, и больше не могу писать. Всегда Ваш

Оскар Уайльд

111. Уильяму Арчеру{119}

Хомбург

[Почтовый штемпель получения — 22 июля 1892 г.]

Дорогой Арчер, я здесь лечусь водами и не имею при себе экземпляра «Саломеи», иначе охотно одолжил бы его Вам, хотя отказ цензора разрешить представление моей трагедии основывается исключительно на его дурацком вульгарном правиле о недопущении сценической трактовки библейских сюжетов. Я не думаю, чтобы он вообще читал пьесу, а если он прочел-таки ее, то я не думаю, чтобы даже бедняга Пиготт стал возражать против свободы художника трактовать свой сюжет как ему заблагорассудится. Ведь возражать против этого значило бы возражать против Искусства в целом — позиция крайняя, но, я думаю, немного слишком крайняя для Пиготта.

Мне хочется сказать Вам, как признателен я Вам за Ваше письмо в «Пэлл-Мэлл газетт», признателен не только за весьма лестную и великодушную оценку моего творчества, но и за выраженный в нем решительный протест против презренной официальной тирании, которая существует в Англии в отношении драмы. То, что заурядного театрального критика радует сам факт существования подобной тирании, поражает меня до глубины души. Я-то думал, что писать об искусстве, в котором художник несвободен, — удовольствие сомнительное. Вся эта история — большая победа филистеров, но только временная. Мы должны упразднить цензуру. По-моему, мы сможем это сделать. Я должен повидаться с Вами, когда вернусь. Всегда Ваш

Оскар Уайльд

112. Лорду Альфреду Дугласу{120}

[Баббакумб-Клифф]

[? Январь 1893 г.]

Любимый мой мальчик, твой сонет прелестен, и просто чудо, что эти твои алые, как лепестки розы, губы созданы для музыки пения в не меньшей степени, чем для безумия поцелуев. Твоя стройная золотистая душа живет между страстью и поэзией. Я знаю: в эпоху греков ты был Гиацинтом, которого так безумно любил Аполлон.

Почему ты один в Лондоне и когда собираешься в Солсбери? Съезди туда, чтобы охладить свои руки в сером сумраке готики, и приезжай, когда захочешь, сюда. Это дивное местечко — здесь недостает только тебя; но сначала поезжай в Солсбери. С неумирающей любовью, вечно твой

Оскар

113. Элизабет Марбери{121}

Тайт-стрит, 16

[Февраль 1893 г.]

Дорогая мисс Марбери, я надеюсь, что пьеса Вам понравилась и что Фромен тоже доволен ею. Действительное ее название, как я Вам сообщил в телеграмме, — «Женщина, не стоящая внимания». Придется произвести некоторые сокращения, и я не уверен вот в чем: а вдруг американцев, людей обидчивых, чрезмерно обидчивых, заденут некоторые глупые добродушные насмешки над их страной во втором акте? Если заденут, а Вам это лучше знать, чем мне, мы могли бы сделать там купюры: это реплики легкого комедийного жанра, не имеющие особой важности, кроме как для роли лорда Иллингворта.

Весьма признателен Вам за газетные вырезки: похоже, пьеса идет с большим успехом; однако я полагал, что Фромен собирается осуществить в Нью-Йорке свою собственную постановку; теперь я вижу, что играть будет труппа Палмера. Как я слышал, Барримор плохо одет в роли Дарлингтона и не понимает, что Дарлингтон отнюдь не злодей, а человек, который действительно считает, что Уиндермир дурно обращается со своей женой, и хочет спасти ее. Он апеллирует не к слабости, а к силе ее характера (второй акт); его слова в третьем акте показывают, что он в самом деле любит ее.

Ошибался ли я, предполагая, что Фромен собирался сам ставить эту пьесу в Нью-Йорке?

Что касается новой пьесы, то ее было бы лучше поставить осенью, правда? Когда она уже будет вовсю идти на подмостках «Хеймаркета». Мне не хотелось бы, чтобы в Америке ее поставили раньше, так как первичной должна быть версия, поставленная под непосредственным наблюдением автора. Мне не нужно рассказывать Вам, с Вашим опытом и художественным чутьем, как вырастает пьеса на репетициях и какие новые акценты может внести в нее автор. Кроме того, это повредило бы моей лондонской постановке, а я обещал Три, что его постановка будет первой; она пойдет после «Ипатии» — как я рассчитываю, в апреле, но точно не знаю.

В отношении ролей: леди Статфилд очень серьезна и романтична — ее следует играть так, словно она подражает героине какого-нибудь романа. Леди Ханстентон добродушна, мила и сердечна; леди Кэролайн сурова и резка; девушка проста и открыта, молодой человек прелестен и юн; что до матери, то ее должна играть Агнес Бут. Лорд Иллингворт требует большой актерской индивидуальности, максимального изящества манер и стиля. Если Фромен откажется от пьесы, Вы должны договориться о ее постановке с Палмером — и на самых лучших условиях! С большой благодарностью, Ваш искренний друг и поклонник

Оскар Уайльд

114. Ричарду Ле Галльену{122}

Баббакумб-Клифф

[22 или 23 февраля 1893 г.]

Мой дорогой Ричард, я только что прочел «Стар» и пишу, чтобы сказать Вам, как я рад тому, что Вы, с Вашим живым художническим темпераментом, проникли в тайну души моей поэмы — быстро и уверенно, подобно тому как годы назад Вы проникли в мое сердце.

Конечно, кое-что вызвало у меня сожаление — за Вас. Журналистика — это ужасная пещера, где пачкается божественное, пускай всего на мгновение. Почему, скажите, молодого пророка, поднявшегося из тьмы колодца, Вы уподобляете «игрушечной фигурке, выскакивающей из ящика?» Почему холодную, скептическую рационалистку Иродиаду Вы называете «прозаичным, практичным созданием»? Ведь она гораздо больше, нежели только это: она олицетворяет рассудочность в ее трагическом одеянии, рассудочность с ее трагическим концом. И — о! — Ричард: почему Вы говорите, что я забавен в сцене, когда Ирод слышит, что в его царстве есть человек, воскрешающий мертвых, и (в полном ужасе от столь жуткой перспективы) восклицает, надменно и испуганно: «Воскрешать мертвых я не позволю!». «Было бы ужасно, если бы мертвые возвращались».

Но все это не имеет большого значения. Вы нашли дорогу в святая святых обители, где творилась «Саломея», и мне отрадно думать, что моя тайна открылась именно Вам, ибо Вы любите красоту и горячо — может быть, даже слишком горячо — любимы и уважаемы ею. Всегда Ваш

Оскар

115. Бернарду Шоу{123}

Баббакумб-Клифф

[Почтовый штемпель отправления — 23 февраля 1893 г.]

Мой дорогой Шоу, Вы превосходно, мудро и глубоко остроумно написали о нелепом институте театральной цензуры; Ваша книжка об ибсенизме и Ибсене доставляет мне такое наслаждение, что я постоянно читаю ее и перечитываю, и всякий раз она будит мысли и освежает ум; Англия — страна интеллектуальных туманов, но Вы много сделали, чтобы расчистить атмосферу; мы с Вами оба кельты, и мне хочется думать, что мы друзья; по этим и многим другим причинам Саломея является к Вам в пурпурном одеянии.

Прошу принять ее с моими наилучшими пожеланиями, искренне Ваш

Оскар

116. Бернарду Шоу{124}

Тайт-стрит, 16

[Почтовый штемпель отправления — 9 мая 1893 г.]

Мой дорогой Шоу, я должен самым искренним образом поблагодарить Вас за опус 2 великой кельтской школы. Я прочел его дважды с живейшим интересом. Мне нравится Ваша благородная вера в драматическую ценность простой правды жизни. Меня восхищает ужасающая полнокровность Ваших созданий, а Ваше предисловие — настоящий шедевр, сочетающий в себе резкую ясность стиля, язвительное остроумие и драматическое чутье. С удовольствием ожидаю Вашего опуса 4. Что до опуса 5, то я ленюсь, но меня уже тянет засесть за него. Когда Вы собираетесь в «Хеймаркет»? Искренне Ваш

Оскар Уайльд

117. Лео Макси{125}

Тайт-стрит, 16

[? 1894 г.]

Милостивый государь, я никогда не пишу «хлестких» статей: хлесткость не кажется мне отличительным качеством хорошей прозы. Еще менее склонен бы я был написать статью, бичующую все то, что известно под названием «fin de siècle»[15].

Все, что известно под этим названием, вызывает у меня особое восхищение и любовь. Это цвет и краса нашей цивилизации, единственное, что ограждает мир от пошлости, грубости, дикости.

Но может быть, Ваше письмо предназначалось кому-то другому. Мне кажется, оно адресовано не художнику, а журналисту. Впрочем, я сужу только по его содержанию. Искренне Ваш

Оскар Уайльд

118. У. Э. Хенли{126}

Тайт-стрит, 16

[Приблизительно 12 февраля 1894 г.]

Дорогой мой Хенли, узнал о Вашей тяжелой утрате, примите мои соболезнования. Надеюсь, Вы позволите мне заглянуть к Вам как-нибудь вечером и мирно потолковать с Вами, покуривая сигареты, о превратностях судьбы и жизненных невзгодах.

Но, дорогой Хенли, работать, работать; это Ваш долг; это все, что остается таким натурам, как мы с Вами. Для меня работа — это не реальная действительность, а способ спастись от действительности. Вы спросили меня о Дега. Так вот, он любит, чтобы его считали молодым, и не думаю поэтому, что он скажет, сколько ему лет. Он не верит в то, что искусству можно обучить, и не думаю поэтому, что он назовет имя своего учителя. Он презирает то, что не может получить, и я уверен поэтому, что он ровным счетом ничего не скажет о премиях и почестях. И зачем что-либо говорить о его личности? Его пастели — это он сам. Всегда Ваш

Оскар

119. Ральфу Пейну{127}

Тайт-стрит, 16

[Штемпель отправления — 12 февраля 1894 г.]

Дорогой мистер Пейн, книги, которая отравила или сделала верхом совершенства, Дориана Грея, не существует; это только моя фантазия.

Я так рад, что Вам понравилась эта моя книга в переплете странной расцветки: в ней много от меня самого. Бэзил Холлуорд — это я, каким я себя представляю; лорд Генри — я, каким меня представляет свет; Дориан — каким бы я хотел быть, возможно, в иные времена.

Не хотите ли зайти ко мне?

Я пишу пьесу и каждый день в 11.30 иду на Сент-Джеймсскую площадь, где в доме номер 10 у меня комнаты. Приходите во вторник около 12.30, хорошо? Но может, Вы будете заняты? Все равно мы наверняка сможем как-нибудь встретиться. Меня восхитил Ваш почерк и пленили Ваши похвалы. Искренне Ваш

Оскар Уайльд

120. Миссис Патрик Кэмпбелл{128}

Ложа [театр «Сент-Джеймс»]

[Февраль 1894 г.]

Дорогая миссис Кэмпбелл, мистер Обри Бердслей, блистательный и изумительный молодой художник и, как все художники, большой поклонник Вашего чудесного и дивного искусства, говорит, что ему когда-нибудь должна быть оказана честь быть представленным Вам, если Вы не возражаете. Поэтому, с Вашего любезного разрешения, я загляну с ним к Вам после третьего акта, и Вы доставите ему большую радость и окажете большую честь, если позволите ему засвидетельствовать Вам свое почтение. Он недавно проиллюстрировал мою пьесу «Саломея» и имеет при себе экземпляр роскошного издания, который хочет сложить к Вашим ногам. Его рисунки просто чудесны. Искренне Ваш

Оскар Уайльд

121. Лорду Альфреду Дугласу{129}

Тайт-стрит, 16

[Приблизительно 16 апреля 1894 г.]

Дорогой мой мальчик, только что пришла телеграмма от тебя; было радостью получить ее, но я так скучаю по тебе. Веселый, золотистый и грациозный юноша уехал — и все люди мне опротивели, они такие скучные. К тому же я скитаюсь в пурпурных долинах отчаяния, и с неба не сыплются золотые монеты, чтобы развеять мою печаль. В Лондоне жизнь очень опасна: по ночам рыщут судебные приставы с исполнительными листами, под утро жутко ревут кредиторы, а адвокаты болеют бешенством и кусают людей.

Как я завидую тебе, стоящему под сенью башни работы Джотто или сидящему в лоджии и любующемуся этим зелено-золотым богом работы Челлини. Должно быть, ты пишешь стихи, похожие на цвет яблонь.

Вышла из печати «Желтая книга». Она невыразительна и неприятна, большая неудача. Я так рад.

С большой любовью, всегда твой

Оскар

122. Джорджу Александеру{130}

Уортинг, Эспланада 5, Гавань

[Август 1894 г.]

Дорогой Алек, что Вы скажете о такой вот пьесе для Вас?

Светский мужчина, занимающий высокое положение в обществе, женится на простой, милой провинциалке. Она леди, но ее отличают простота и незнание светской жизни. Они живут в его помещичьей усадьбе, и через некоторое время он, наскучив ее обществом, приглашает в гости целую компанию светских людей, приверженцев моды fin de siècle. Действие пьесы начинается с того, что он наставляет жену, как ей следует вести себя — не быть слишком скромной и т. д., принимать, как должное, ухаживания мужчин. Он говорит ей: «Я пригласил Джеральда Лансинга, который так восхищался тобой. Флиртуй с ним, сколько хочешь».

Приезжают гости, жена от них в ужасе, они же находят ее старомодной и скучной. Муж флиртует с леди Икс. Джеральд держится с женой приятно, мягко, дружески.

Акт II. Вечер того же дня, после обеда. Любовная сцена между мужем и леди Икс: они условились встретиться в гостиной, после того как все уйдут спать. Гости расходятся по спальням, пожелав спокойной ночи хозяйке дома. Она, утомившись, прилегла на диван и задремала. Входит ее муж; он убавляет свет ламп; затем появляется леди Икс; он запирает дверь. Любовная сцена между ними — жена слышит каждое слово. Вдруг раздается громкий стук в дверь. Снаружи доносится голос мужа леди Икс, требующего, чтобы его впустили. Ужас леди Икс! Жена встает, прибавляет свет лампы, идет к двери и отпирает ее. Входит муж леди Икс! Жена говорит: «Боюсь, я слишком поздно засиделась с леди Икс; мы пытались провести один нелепый опыт чтения мыслей» (тут подойдет любое объяснение). Леди Икс с супругом удаляются. Муж бросается к ней. «Не прикасайтесь ко мне». Он уходит.

Затем входит Джеральд, говорит, что, встревоженный шумом, он подумал, что в дом забрались грабители. Жена все ему рассказывает; он полон возмущения: становится очевидным, что он ее любит. Она уходит к себе.

Акт III. Квартира Джеральда. Жена приходит повидаться с ним; ясно, что они любят друг друга. Они договариваются вместе уехать. Входит слуга с визитной карточкой. Это пришел муж. Жена пугается, но Джеральд соглашается его принять. Жена уходит в другую комнату.

Муж раскаивается. Он умоляет Джеральда употребить свое влияние на жену и уговорить ее простить его. (Муж — грубый материалист, притом сентиментальный.) Джеральд обещает ему сделать это. Очевидно, что для него это акт большого самопожертвования. Муж уходит, изливаясь в сентиментальных благодарностях.

Входит жена. Джеральд упрашивает ее вернуться к мужу. Она с презрением отказывается. Он говорит: «Ты знаешь, чего стоит мне просить тебя сделать это. Разве ты не видишь, что на самом деле я жертвую собой?» И т. д. Она отвечает: «Зачем тебе жертвовать собой? Я люблю тебя. Ты заставил меня полюбить тебя. Ты не вправе передавать мою жизнь другому. Все это самопожертвование ни к чему, мы должны не жертвовать собой, а жить. В этом смысл жизни». И т. д. Ее призывы, ее красота и ее любовь убеждают его, и он увозит ее с собой.

Три месяца спустя. Акт IV. Джеральд и жена вместе. Она читает четвертое действие «Фру-Фру». Они обсуждают его содержание. На тот день, когда происходит эта сцена, назначена дуэль между Джеральдом и мужем. Она уверена, что Джеральд не будет убит. Он уходит. Является муж. Жена говорит ему, что любит Джеральда. Ничто не заставит ее вернуться к мужу. Если одному из них суждено умереть, она желает смерти ему. «Почему?» — спрашивает муж. «Потому что отец моего ребенка должен жить». Муж выходит. Звучит пистолетный выстрел. Он застрелился.

Входит Джеральд и говорит, что муж не явился на место дуэли. «Какая трусость!» — восклицает он. «Нет, — отвечает она, — в конце концов нет. Он мертв». «Теперь мы должны преданно любить друг друга». Джеральд и жена крепко обнимаются, словно одержимые неистовым желанием сделать любовь вечной. Занавес опускается. Finis[16].

Как Вам нравится эта идея?

Мне она кажется чрезвычайно сильной. Я хочу, чтобы над всем возобладала настоящая страстная любовь. Никакого болезненного самопожертвования! Никакого самоотречения! Подлинное пламя любви между мужчиной и женщиной — вот во что вырастает пьеса к финалу, от светской болтовни акта I, через театральные эффекты акта II, к психологии акта III с превосходной психологической dénouement[17], пока в акте IV любовь не становится всепобеждающей, принимая смерть мужа как в некотором роде торжество своего законного права; у любви остается ее трагедия, и это только увеличивает силу страсти.

Разумеется, я сделал лишь беглый набросок. Сюжет пришел мне в голову только сегодня утром, но я решил послать его Вам. Мне он кажется очень многообещающим, и, если готовая пьеса Вам понравится, Вы можете взять ее для американских гастролей. Всегда Ваш

Оскар

123. У. Б. Йейтсу{131}

Уортинг, Эспланада, 5

[? Август — сентябрь 1894 г.]

Дорогой Йейтс, с удовольствием. Я не вполне уверен, что эпитафия «Requiescat»[18] так уж типична для моих стихов. Тем не менее я рад, что она Вам нравится.

Я только что закончил пьесу, поэтому пишу жутким почерком.

Лично я предпочел бы, чтобы Вы выбрали сонет: или сонет по поводу продажи с аукциона любовных писем Китса, или сонет к свободе, которым открывается мой сборник, — но Вы вольны рвать любые цветы в этом саду, какие в нем есть. Искренне Ваш

Оскар Уайльд

124. Джорджу Александеру{132}

Тайт-стрит, 16

[Приблизительно 25 октября 1894 г.]

Мой дорогой Алек, я долго болел, валялся в постели с приступом малярии или чего-то в этом роде и не имел возможности ответить на Ваше любезное пригласительное письмо. Сейчас я вполне здоров и, поскольку Вы выразили желание познакомиться с моей несколько фарсовой комедией, посылаю Вам ее первый экземпляр. На обложке она поименована «Леди Лэнсинг», но настоящее ее название — «Как важно быть серьезным». Когда Вы прочтете пьесу, Вы увидите, что она построена на игре слов. Пьеса, конечно, Вам совсем не подходит: Вы актер романтический, а ее персонажи требуют таких исполнителей, как Уиндхэм и Хотри. Кроме того, мне было бы жаль, если бы Вы отошли от того художественного направления, которому всегда следовали в театре «Сент-Джеймс». Но конечно, прочтите ее и сообщите мне, что Вы о ней думаете. Я получил очень хорошие предложения по ее постановке в Америке.

Я читал очаровательные газетные отчеты о банкете в Вашу честь в Бирмингеме и Вашем похвальном слове английскому драматургу. Я знаю и люблю творчество Пинеро, но кто такой Джонс? Может, лондонские газеты что-то напутали или допустили опечатку? Я никогда не слышал о Джонсе. А Вы?

Передайте мой сердечный привет миссис Алек, искренне Ваш

Оскар Уайльд

125. Фреду Терри{133}

Тайт-стрит, 16

[Приблизительно декабрь 1894 г.]

Как пишет мне Морелл, Ваша очаровательная жена немного опасается, что роль леди Чилтерн в моей пьесе не является лучшей из женских ролей. Позвольте мне заверить Вас, что она рассчитана как раз на «актрису на первых ролях»; это важное действующее лицо и единственное, которое вызывает сочувствие. Более того, другая женщина вообще не появляется в последнем действии.

Я очень рад, что мне посчастливилось видеть среди исполнителей Вашу жену; от нее во многом будет зависеть успех пьесы. Искренне Ваш

Оскар Уайльд

126. Р. В. Шоуну{134}

[13 февраля 1895 г.]

Дорогой мистер Шоун, лорд Куинсберри — в гостинице «Чартерз» на Альбемарл-стрит. Напишите ему от мистера Александера: мол, к Вашему сожалению, оказалось, что предназначавшееся для него место уже продано, и Вы возвращаете ему деньги.

Надеюсь, это предотвратит скандал. Искренне Ваш

Оскар Уайльд

127. Лорду Альфреду Дугласу{135}

Пикадилли, 33

[Приблизительно 17 февраля 1895 г.]

Дорогой мальчик, да! Багровый маркиз замышлял обратиться к публике на премьере моей пьесы! Алджи Берк раскрыл его заговор, и он не был впущен в театр.

Он оставил для меня нелепый букет из овощей! Это, разумеется, идиотская и недостойная выходка.

Явился он туда с боксером-профессионалом!! Я призвал на охрану театра весь Скотленд-Ярд — двадцать полицейских. Он рыскал вокруг три часа, после чего удалился, тараторя, как какая-то чудовищная обезьяна. Перси на нашей стороне.

Теперь я чувствую, что все будет хорошо и твое имя не будет упомянуто.

Я хотел, чтобы ты ничего не знал. Перси телеграфировал, не сказав мне. Я чрезвычайно тронут тем, что ты примчался через всю Европу. Что до меня, то я был полон решимости оставить тебя в неведении.

Я буду телеграфировать в Кале и Дувр, и ты, конечно, остановишься до субботы со мной. Потом я, наверное, вернусь на Тайт-стрит.

С любовью, всей любовью на свете, всегда преданный тебе

Оскар

128. Роберту Россу{136}

Пикадилли, гостиница «Эйвондейл»

[28 февраля 1895 г.]

Мой дорогой Бобби, после нашей встречи кое-что произошло. Отец Бози оставил в моем клубе карточку с ужасной надписью. Теперь я не вижу иного выхода, кроме как возбудить уголовное преследование. Этот человек, похоже, погубил всю мою жизнь. Башня из слоновой кости атакована низкой тварью. Жизнь моя выплеснута в песок. Я не знаю, что делать. Если ты сможешь прийти сюда сегодня в 11.30 вечера, пожалуйста, приходи. Я омрачаю твою жизнь, злоупотребляя твоей любовью и добротой. Я попросил Бози прийти ко мне завтра. Всегда твой

Оскар

129. Аде Леверсон{137}

[Приблизительно 13 марта 1895 г.]

Мой дорогой друг, тысячу раз спасибо. На недельку я уезжаю с Бози; потом вернусь сражаться с пантерами.

Оскар

Сердечный привет Эрнесту.

130. Эрнесту Леверсону{138}

Тайт-стрит, 16

[Март 1895 г.]

Дорогой Эрнест, Бози и я не знаем, как благодарить Вас за Вашу огромную доброту к нам; мы никогда ее не забудем и навсегда сохраним любовь и признательность к другу, который, не раздумывая, вызвался помочь нам — с такой грацией, любезностью и готовностью.

Через несколько дней мы рассчитываем освободиться от своего денежного обязательства перед Вами; другое же обязательство — обязательство благодарности и признательности мы хотели бы сохранить навсегда.

Сердечный привет милой, чудесной Сфинкс, и поверьте мне, дорогой Эрнест, Ваш искренний и признательный друг

Оскар Уайльд

Чек получен.

131. Констанс Уайльд{139}

[? 5 апреля 1895 г.]

Дорогая Констанс, не позволяй никому, кроме слуг, заходить сегодня в мою спальню или гостиную. Не принимай никого, кроме своих друзей.

Оскар

132. Редактору «Ивнинг ньюз»{140}

Гостиница «Холборн Виадук»

5 апреля 1895 г.

У меня не было бы никакой возможности доказать мою правоту на суде, не привлекая лорда Альфреда Дугласа в качестве свидетеля против своего отца.

Лорд Альфред Дуглас стремился выступить свидетелем, но я не хотел позволить ему сделать это.

Чтобы не ставить его в столь неловкое положение, я решил закончить это дело и принять на свои собственные плечи позор и бесчестье, которые могли бы стать следствием моего привлечения к суду лорда Куинсберри.

Оскар Уайльд

133. Лорду Альфреду Дугласу{141}

[Гостиница «Кэдоган»]

[5 апреля 1895 г.]

Мой дорогой Бози, сегодня я буду ночевать в полицейском участке на Боу-стрит: мне сказали, что освобождение под залог невозможно. Попроси Перси, Джорджа Александера и Уоллера из «Хеймаркета» похлопотать о поручительстве.

Отправь также, пожалуйста, телеграмму Хамфризу с просьбой представлять мои интересы в суде на Боу-стрит. Телеграфируй по адресу: Норфолк-сквер, 41.

И приходи повидаться со мною. Всегда твой

Оскар

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

РЕДИНГ 1895–1897

Описание

6 апреля 1895 года Уайльду было предъявлено в полицейском суде на Боу-стрит обвинение в совершении правонарушений, подпадающих под действие одиннадцатого раздела закона об изменении норм уголовного права от 1885 года. Полицейский судья сэр Джон Бридж отказал в освобождении под залог и вплоть до первого процесса над ним, начавшегося 26 апреля в центральном уголовном суде под председательством судьи Чарльза, Уайльд находился в заключении в тюрьме Холлоуэй. 1 мая присяжные разошлись во мнениях, и был назначен суд в новом составе. 7 мая Уайльд был выпущен из тюрьмы под залог, и 20 мая начался второй процесс над ним, проходивший в центральном уголовном суде под председательством судьи Уиллса. 25 мая Уайльд был признан виновным и приговорен к двум годам тюремного заключения с каторжными работами. Первые полгода своего срока он отбывал в Пентонвилльской и Уондсвортской тюрьмах, остальное время — в Рединге.

134. Аде и Эрнесту Леверсон{142}

Тюрьма Холлоуэй

9 апреля 1895 г.

Дорогие Сфинкс и Эрнест, пишу Вам из тюрьмы, где дошли до меня Ваши добрые слова; они утешили меня, хотя и вызвали у меня, в моем одиночестве, слезы. По-настоящему-то я здесь не одинок. Рядом со мной всегда стоит некто стройный и золотоволосый, как ангел. Его присутствие погружает меня в тень. Он движется в мрачном сумраке, словно белый цветок.

С каким грохотом это обрушилось! Зачем пророчила Сивилла хороший исход? Я думал только о том, чтобы защитить его от отца; ни о чем другом я не помышлял, а теперь…

Не могу больше писать. Как сердечно, участливо и нежно Вы с Эрнестом относитесь ко мне.

Оскар

135. Мору Эйди и Роберту Россу{143}

Тюрьма Холлоуэй

9 апреля 1895 г.

Дорогие Мор и Бобби, передайте, пожалуйста, Сфинкс, Эрнесту Леверсону, миссис Бернард Бир (Марилебон-роуд, Черч-коттедж), как глубоко я тронут их любовью и добротой.

Сообщите комитету клуба «Нью трэвеллерз», а также клуба «Альбемарл», что я отказываюсь от своего членства (Пикадилли и Довер-стрит).

Бози — такое чудо. Он занимает все мои мысли. Я виделся с ним вчера.

Тут ко мне по-своему добры, но у меня нет книг, нет сигарет, и я очень плохо сплю. Всегда Ваш

Оскар

Прошу Бобби пойти на Тайт-стрит и взять из спальни отпечатанную на машинке рукопись, часть моей трагедии в белых стихах, а также черную книжку с La Sainte Courtisane[19].

136. P. X. Шерарду{144}

Тюрьма Холлоуэй

13 апреля 1895 г.

Дорогой мой Роберт, не могу передать тебе, как ободрили и утешили меня твои письма в том ужасном, жутком положении, в какое я поставлен, и как радует меня, что Сара, Гонкур и другие люди искусства сочувствуют мне! Ради Бога, заверь Луиса, Стюарта Меррилла, Мореа и всех прочих, что я тронут, невыразимо тронут. Посылаю тебе телеграмму с вопросом: как ты думаешь, не купит ли у меня Сара «Саломею»? Меня так донимают кредиторы, что я не знаю, к кому и обратиться. Я, разумеется, расплачусь с ней, когда все уладится, но, может быть, она могла бы сделать это, если бы ты упомянул ей о том, как нуждаюсь я в 10 000 франков (400 фунтов). С глубочайшей любовью и признательностью

Оскар

137. Р. X. Шерарду{145}

Тюрьма Холлоуэй

16 апреля 1895 г.

Дорогой Роберт, мой добрый, отважный, безрассудный друг! Очень обрадовался твоему письму с его изумительными новостями. Что до меня, то я болен — страдаю апатией. Мало-помалу из меня уходит жизнь. И ничто, кроме ежедневных визитов Альфреда Дугласа, не возвращает меня к жизни, но даже его я вижу в унизительных и трагических обстоятельствах.

Не дерись на дуэлях чаще, чем шесть раз в неделю! На Сару, наверное, надежды нет, но твоя рыцарская дружба — твоя благородная, рыцарская дружба — дороже всех денег на свете. Всегда твой

Оскар

138. Аде Леверсон{146}

Тюрьма Холлоуэй

23 апреля 1895 г.

Мой дорогой Сфинкс, только что получил чудесную записку от Вас и чудесную записку от Эрнеста. Как добры ко мне Вы оба!

Уилли пишет мне самые чудовищные письма. Я вынужден был попросить его перестать делать это.

Сегодня Бози придет ко мне рано. Мой адвокат, кажется, хочет, чтобы дело было рассмотрено безотлагательно. Я этого не хочу, Бози — тоже. Отпустят или не отпустят меня под залог, нам, по-моему, лучше подождать.

[Приписано позже.]

Повидался с адвокатом и с Бози. Не знаю, что делать. Из меня, похоже, ушла моя жизнь. Я чувствую себя попавшимся в ужасную сеть. Не знаю, где искать выход. Меня поддерживает сознание, что он думает обо мне. Этим заполнены мои мысли. Всегда Ваш

Оскар

139. Аде Леверсон{147}

Тюрьма Холлоуэй

6 мая 1895 г.

Мой дорогой Сфинкс, сегодня не пришло ни строчки от Fleur-de-Lys[20]. Наверное, он в Руане. Я чувствую себя таким несчастным, когда не получаю от него вестей, и сегодня я в унынии, тюрьма мне осточертела.

Читаю Ваши книги, но мне хочется быть на воле, с людьми, которых я люблю. Дни тянутся бесконечно.

Ваша с Эрнестом доброта скрашивает мне жизнь. Я все больше злоупотребляю ею. О! Надеюсь, все кончится хорошо, и я смогу вернуться к Искусству и Жизни. Здесь я изнываю в пустоте. С большой любовью, всегда Ваш

Оскар

Только что пришло письмо от Бози из Руана. Передайте ему, пожалуйста, телеграммой спасибо от меня. Он исцелил меня сегодня от грусти.

140. Аде Леверсон (телеграмма){148}

Слоун-сквер

8 мая 1895 г.

Я остановился на несколько дней по адресу: Оукли-стрит, 146. Можно зайти к Вам сегодня вечером?

Оскар

141. Аде Леверсон{149}

[? Оукли-стрит, 146]

[Начало мая 1895 г.]

Мой, дорогой, славный добрый друг, у меня нет слов, чтобы поблагодарить Вас за все, что Вы делаете для меня, но мы с Бози питаем к Вам и Эрнесту самую глубокую любовь.

Надеюсь, сегодня настроение у меня будет лучше. Ваша сердечная доброта вчера вечером была чудесна. Ваши цветы похожи на него — то, что Вы прислали их, похоже на Вас. Милый, милый друг, сегодня вечером я увижусь с Вами в 7.45. Ах, как Вы добры, нежны и прелестны! Всегда преданный Вам

Оскар

142. Лорду Альфреду Дугласу

[? Кортфилд-гарденз, 2]

[20 мая 1895 г.]

Дитя мое, сегодня было испрошено, чтобы вердикты выносились раздельно. В этот момент, вероятно, вершится суд над Тейлором, а я получил возможность вернуться сюда. Моя прелестная роза, мой нежный цветок, моя лилейная лилия, наверное, тюрьмой предстоит мне проверить могущество любви. Мне предстоит узнать, смогу ли я силой своей любви к тебе превратить горькую воду в сладкую. Бывали у меня минуты, когда я полагал, что благоразумнее будет расстаться. А! То были минуты слабости и безумия. Теперь я вижу, что это искалечило бы мне жизнь, погубило бы мое искусство, порвало бы музыкальные струны, создающие совершенную гармонию души. Даже забрызганный грязью, я стану восхвалять тебя, из глубочайших бездн я стану взывать к тебе. Ты будешь со мною в моем одиночестве. Я полон решимости не восставать против судьбы и принимать каждую ее несправедливость, лишь бы остаться верным любви; претерпеть всякое бесчестье, уготованное моему телу, лишь бы всегда хранить в душе твой образ. Для меня ты весь, от шелковистых волос до изящных ступней, — воплощенное совершенство. Удовольствие скрывает от нас любовь, но боль открывает самую ее сущность. О, самый дорогой на свете, если к тебе придет некто, раненный безмолвием и одиночеством, опозоренный, превращенный в посмешище, ты сможешь исцелить его раны, прикоснувшись к ним, и возродить к жизни его душу, придавленную несчастьем. Ничто тогда не будет для тебя трудно, и помни: только эта надежда, она одна, побуждает меня жить. Ты для меня то же, что мудрость для философа и Бог для праведника. Сохранить тебя в моей душе — вот цель той муки, которую люди называют жизнью. О, любимый мой, самый дорогой на свете, белый нарцисс на нескошенном лугу, подумай о бремени, которое выпало тебе, бремени, облегчить которое может только любовь. Но пусть это тебя не печалит — лучше будь счастлив тем, что наполнил бессмертной любовью душу человека, который сейчас плачет в аду и все же носит в своем сердце блаженство рая. Я люблю тебя, я люблю тебя, мое сердце — это роза, расцветшая благодаря твоей любви, моя жизнь — пустыня, овеянная ласковым ветерком твоего дыхания и орошенная прохладными родниками твоих глаз; следы твоих маленьких ног стали для меня тенистыми оазисами, запах твоих волос подобен аромату мирры, и, куда бы ты ни шел, от тебя исходит благоухание коричного дерева.

Люби меня всегда, люби меня всегда. Ты высшая, совершенная любовь моей жизни, и другой не может быть.

Я решил остаться: так будет благороднее и красивее. Мы все равно не могли бы быть вместе. Мне не хотелось, чтобы меня называли трусом или дезертиром. Жить под чужим именем, изменять свою внешность, таиться — все это не для меня, которому ты был явлен на той горней выси, где преображается прекрасное.

О, прелестнейший из всех мальчиков, любимейший из всех любимых, моя душа льнет к твоей душе, моя жизнь — к твоей жизни, и во всех мирах боли и наслаждения ты мой идеал восторга и радости.

Оскар

143. РОБЕРТУ РОССУ{150}

[Тюрьма Ее Величества, Рединг]

10 марта 1896 г.

Мой дорогой Робби! Я бы хотел, чтобы ты поскорее написал мистеру Харгроуву, адвокату, и известил его о том, что, поскольку моя жена желает оставить за мной треть дохода в случае, если она умрет раньше меня, я не собираюсь мешать ей выкупить мою пожизненную долю в ее приданом. Я принес ей столько горя, я так безжалостно разрушил жизнь детей, что у меня нет никакого права препятствовать ей в чем бы то ни было. Она была бесконечно добра и участлива, когда приезжала увидеться со мной. Я доверяю ей во всем. Пожалуйста, сделай это немедленно и поблагодари моих друзей за желание помочь. Я чувствую, что поступлю правильно, если не буду перебегать ей дорогу.

Напиши, пожалуйста, также в Париж Стюарту Мерриллу или Роберту Шерарду и скажи, что я глубоко признателен за постановку моей пьесы; попроси передать мою благодарность Люнье-По — мне очень важно, что в дни бесчестья и позора меня все еще считают художником. Я бы хотел испытывать больше удовлетворения по этому поводу, но я абсолютно мертв для каких бы то ни было ощущений, кроме боли и отчаяния. Так или иначе, пусть Люнье-По передадут, что я вполне сознаю, какую честь он мне оказал. Ведь он и сам настоящий поэт. Боюсь, тебе будет трудно разобрать эти каракули, но уж извини: поскольку мне не разрешают пользоваться письменными принадлежностями, я совершенно разучился писать.

Поблагодари от моего имени Мора за книги; к несчастью, когда я берусь за греческих или римских поэтов, меня одолевает головная боль, так что мне от них мало пользы; тем не менее я глубоко тронут его вниманием. Попроси его передать мою благодарность даме из Уимблдона. Непременно напиши мне ответ и расскажи о литературных новостях — какие новые книги вышли и прочее; также о пьесе Джонса в постановке Форбса-Робертсона и о всех новых веяниях на лондонской и парижской сцене. Постарайся разыскать отзывы Лемэтра, Бауэра и Сарси о «Саломее» и изложи мне их кратко; напиши, пожалуйста, Анри Бауэру и передай ему, что труды его неизменно меня трогают. Роберт его знает. Было очень мило с вашей стороны, что вы меня навестили; непременно приезжайте еще. Ужас смерти, который я здесь испытываю, меркнет перед ужасом жизни; в безмолвных страданиях [несколько строк вырезано тюремным начальством], но не будем больше об этом. Я всегда вспоминаю о тебе с любовью. Твой верный друг

О. У.

Я бы хотел, чтобы Эрнест забрал с Оукли-стрит мою дорожную сумку, меховое пальто, прочую одежду и книги моего сочинения, которые я подарил моей дорогой маме. Попроси его узнать, на чье имя записан участок земли на кладбище, где она покоится. До свидания.

144. РОБЕРТУ РОССУ{151}

[Тюрьма Ее Величества, Рединг]

Суббота, [? 23 или 30 мая 1896 г.]

Дорогой Робби! Вчера я никак не мог собраться с мыслями, поскольку ждал вас только сегодня. Когда вы будете столь добры, что решите навестить меня снова, сообщите мне, пожалуйста, точную дату заранее. Все неожиданное выводит меня из равновесия.

Ты сказал, что Дуглас собирается посвятить мне сборник стихотворений. Напиши ему сразу же и скажи, чтобы он ни в коем случае этого не делал. Я не могу ни принять, ни разрешить подобного посвящения. Возмутительная и нелепая затея. Кроме того, в его распоряжении, к сожалению, находится ряд моих писем к нему. Я хочу, чтобы он немедленно передал их тебе все без исключения; тебя же я попрошу их опечатать. Если я умру здесь, уничтожь их. Если я выйду отсюда живой, я уничтожу их сам. Они не должны существовать. Сама мысль о том, что они в его руках, ужасает меня, и, хотя мои несчастные дети, разумеется, никогда не будут носить моего имени, все равно они знают, кто их отец, и я должен, как могу, ограждать их от любых дальнейших разоблачений и скандалов.

У Дугласа также находится то, что я ему дарил, — книги и драгоценности. Я хочу, чтобы и это было передано тебе — для меня. С частью драгоценностей он расстался при обстоятельствах, о которых я не буду распространяться, но часть он сохранил — например, золотой портсигар, жемчужное ожерелье и эмалевый медальон, который я подарил ему на прошлое Рождество. Я хочу быть уверен, что у него не осталось ни единого из моих подарков. Все это должно быть опечатано и храниться у тебя. Меня ужасает сама мысль о том, что он носит что-либо или просто владеет чем-либо из подаренного мной. Невозможно, конечно, избавиться от мерзких воспоминаний о двух годах, в течение которых я, к моему несчастью, держал его подле себя, и о том, как он вверг меня в пучину страданий и позора, утоляя свою ненависть к отцу и прочие низменные страсти. Но мои письма и мои подарки не должны у него оставаться. Даже если я выберусь из этой отвратительной ямы, меня ждет жизнь парии — жизнь в бесчестье, нужде и всеобщем презрении, — но я, во всяком случае, не буду иметь ничего общего с этим человеком и не позволю ему видеться со мной.

Итак, напиши ему немедленно и забери у него все, о чем я упомянул; пока это не сделано, я буду чувствовать себя еще более несчастным, чем обычно. Я знаю, что прошу тебя о нелегкой услуге, и, возможно, он ответит тебе в оскорбительном тоне, как ответил Шерарду, когда тот потребовал от него прекратить публикацию моих писем, но умоляю тебя, сделай это для меня. Как только ты все получишь, пожалуйста, дай мне знать и, кроме того, как в прошлом письме, сообщи мне все литературные и театральные новости. Напиши, почему Ирвинг уходит из «Лицеума», где он сейчас играет, и так далее; что в каком театре идет; кого обругал Стивенсон в своих письмах; и все прочее, что хоть на час вырвет меня из круга мерзких тюремных впечатлений.

Когда будешь писать Дугласу, сошлись на это письмо и со всей откровенностью приведи мои слова, чтобы у него не осталось ни малейшей лазейки. Он не может ответить отказом. Он разрушил мою жизнь — с него достаточно.

Я глубоко тронут добротой дамы из Уимблдона. Как хорошо, что вы смогли навестить меня. Передай привет Мору, которого я с нетерпением жду.

О. У.

[Опущены несколько слов]. У Сфинкс хранятся кое-какие письма Д. ко мне; их следует либо немедленно ему возвратить, либо уничтожить.

145. МИНИСТРУ ВНУТРЕННИХ ДЕЛ{152}

[Тюрьма Ее Величества, Рединг]

2 июля 1896 г.

Досточтимому Правительства Ее Величества министру внутренних дел.

Настоящая петиция от вышеозначенного заключенного смиренно указывает, что он никоим образом не стремится оправдать те ужасные проступки, в которых он совершенно справедливо признан виновным, но лишь хочет обратить внимание властей на то, что эти проступки суть проявления сексуального помешательства и признаются таковыми не только современной медицинской наукой, но и многими сегодняшними законодательствами, например, во Франции, Австрии и Италии, где перестали наказывать за подобное поведение на том основании, что оно является следствием болезни, которая подлежит ведению скорее врачей, нежели судей. В работах таких выдающихся ученых, как Ломброзо и Нордау, — и это только два примера из многих — данное обстоятельство подчеркивается особо, причем указано на скрытую предрасположенность к помешательству такого рода, заложенную в натуре поэта или художника. Профессор Нордау в своей книге «Вырождение», опубликованной в 1894 году, посвятил целую главу подателю настоящей петиции как особенно характерному примеру действия этой роковой закономерности.

Подателю настоящей петиции теперь совершенно ясно, что если в интеллектуальном отношении три года, предшествовавшие его аресту, были самыми блестящими во всей его жизни (четыре написанные им пьесы с огромным успехом шли не только на сценах Англии, Америки и Австралии, но и почти во всех европейских столицах, многие выпущенные им книги вызвали живой интерес на родине и за границей), то это также были годы, когда он страдал ужасной формой эротомании, заставившей его забыть жену и детей, высокое положение в лондонском и парижском обществе, европейскую славу художника, фамильную честь и саму человеческую натуру свою; болезнь сделала его беспомощной жертвой самых отвратительных страстей и отдала его в лапы мерзавцев, которые, поощряя эти страсти ради собственной выгоды, способствовали его ужасному краху.

Именно непрестанная тревога о том, что это безумие, которое в прошлом выражалось в чудовищных половых извращениях, может теперь распространиться на всю личность как таковую, вынуждает подателя петиции писать настоящее обращение с надеждой на серьезное и немедленное его рассмотрение. Как бы ни было ужасно безумие само по себе, страх перед ним столь же невыносим, и он столь же разрушительно воздействует на душу.

Вот уже тринадцать кошмарных месяцев податель петиции испытывает на себе все ужасы одиночного тюремного заключения; он лишен человеческого общения с кем бы то ни было; он лишен письменных принадлежностей, с помощью которых он мог бы отвлечь мысли от окружающей обстановки; он лишен достаточного числа книг, столь необходимых каждому литератору и жизненно важных для поддержания душевного равновесия; он обречен на полнейшее безмолвие; он полностью отрезан от внешнего мира и любых явлений жизни; он влачит жалкое, убивающее душу существование, полное непосильных тягот и лишений, изматывающее своей монотонностью. Отчаяние и мука этого одинокого прозябания были неимоверно усилены известием о смерти его матери, леди Уайльд, к которой он был нежно привязан, а также сознанием тех бед, которые он навлек на свою молодую жену и двоих детей.

Благодаря специальному разрешению податель петиции имеет право получать для чтения две книги в неделю. Однако тюремная библиотека крайне мала и убога. Она не содержит и десятка книг, подходящих для образованного человека; книги, которые были, по просьбе заключенного, добавлены к этому списку, он прочитал и перечитал столько раз, что они превратились для него едва ли не в бессмыслицу. Итак, он, по существу, лишен всякого чтения, и мир идей, как и реальный мир, стал для него недоступен. Ему отказано во всем, что может дать хоть какое-то успокоение, развлечение и исцеление больному и потрясенному рассудку; но как бы ни были ужасны физические тяготы современной тюремной жизни, они не идут ни в какое сравнение с муками разлуки со словесностью, невыносимыми для человека, который жил Литературой, который почитал ее путем к совершенству, единственной настоящей пищей для духа.

Нет ничего удивительного в том, что, живя в безмолвии, в одиночестве, в полной отрешенности от любых человеческих проявлений, в склепе, где замурованы живые, податель петиции ежедневно и еженощно, в каждый час бодрствования испытывает чудовищный страх перед полным и окончательным безумием. Он чувствует, что его сознание, искусственно выключенное из сферы рациональных и интеллектуальных интересов, не имеет иного выбора, кроме сосредоточения на тех формах половых извращений, тех отвратительных видах эротомании, которые низвергли его с высоты общественного признания в заурядную тюремную камеру. Это произойдет с неизбежностью. Рассудок не может не работать, и коль скоро он лишен таких необходимых условий для здоровой интеллектуальной деятельности, как книги, письменные принадлежности, человеческое общество, соприкосновение с жизнью и прочее, то человек, пораженный чувственной мономанией, становится легкой добычей нездоровых страстей, непристойных фантазий и растлевающих, оскверняющих, разрушающих мыслей. Преступление может быть забыто или прощено, но грех остается; он поселяется внутри человека, который по ужасной прихоти судьбы стал его жертвой; он проникает в его плоть; он распространяется по его телу, как проказа; он пожирает его, как неизлечимая болезнь; и в конце концов он становится неотъемлемой частью личности. Его не вытравить раскаянием, сколь бы ни было оно едко; его не смыть слезами, сколь бы ни были они обильны; и тюрьма с ее чудовищной изоляцией от всего, что может спасти заблудшую душу, отдает жертву, словно связанную по рукам и ногам, на растерзание и поругание страстям, которые она ненавидит больше всего на свете и избавиться от которых не может.

Уже более года податель петиции борется за свой рассудок. Бороться дальше нет сил. Он ясно видит приближение безумия, которое отнюдь не ограничится какой-либо частью души, но охватит всю ее целиком; он желает одного и молит об одном — о досрочном освобождении, с тем чтобы друзья смогли увезти его за границу, где он обратится за медицинской помощью и постарается излечиться от сексуального помешательства. Он прекрасно понимает, что его карьера как писателя и драматурга кончена, что его имя вычеркнуто из английской литературы на веки вечные, что его дети никогда более не будут носить его имени и что его уделом будет уединенная жизнь в какой-нибудь далекой стране; он сознает, что, настигнутый банкротством, он будет влачить жалкое существование в горькой нужде, что вся прелесть и красота жизни отняты у него безвозвратно; но в безнадежности своей он все-таки цепляется за надежду, что ему не придется сменить заурядную тюрьму на заурядную больницу для умалишенных.

Как бы губительно ни действовал на личность тюремный режим — режим столь ужасный, что он превращает в камень сердца, которые ему не удается разбить, и низводит до положения скотины не только заключенных, но и тюремщиков, — все же он не должен иметь целью уничтожение самой души человеческой. Тюрьма ничего не делает для исправления человека, но не может же она стремиться свести его с ума — и потому податель петиции умоляет, чтобы его отпустили, пока у него еще осталась хоть капля разума; пока он еще в состоянии воспринять значение слова и идею книги; пока еще есть надежда, что надлежащее лечение и гуманное обращение смогут вернуть равновесие потрясенному рассудку и исцелить душу, которая была же когда-то невинной; пока натура еще в силах избавиться от мерзкого безумия и хотя бы на склоне дней вновь обрести утраченную чистоту.

Податель петиции от всего сердца умоляет министра внутренних дел принять во внимание заключение любого из признанных авторитетов в медицинской науке о том, каков будет неизбежный результат одиночного заключения в полной тишине и изоляции для человека, страдающего сексуальной манией самого ужасного свойства.

Податель петиции хотел бы также указать на то, что, хотя его физическое состояние во многих отношениях сейчас лучше, чем в Уондсвортской тюрьме, где он два месяца провел в больнице, страдая полным физическим и умственным расстройством, вызванным истощением и бессонницей, он тем не менее за время пребывания в заключении почти полностью оглох на правое ухо вследствие абсцесса, приведшего к прободению барабанной перепонки. Тюремный врач констатировал, что он не в состоянии оказать какую-либо помощь и что неизбежна полная глухота. Податель петиции, между тем убежден, что лечение за границей может сохранить ему слух. Сэр Уильям Дэлби, крупнейший специалист в этой области, заверил его, что при надлежащем лечении нет никакой причины опасаться глухоты. Однако, хотя нагноение идет в течение всего срока пребывания в тюрьме и слух со дня на день становится все хуже, не было предпринято даже попытки лечения. Ухо трижды промывали обычной водой с целью обследования — этим все и ограничилось. Податель петиции, естественно, опасается, что заболевание перекинется на второе ухо, как бывает очень часто, и тогда к страданиям потрясенного и истощенного рассудка добавится ужас полной глухоты.

Его зрение, о котором ему, как большинству литераторов, всегда приходилось особенно печься, также весьма сильно страдает от вынужденного пребывания в камере с выбеленными стенами и полыхающим всю ночь газовым рожком; он ощущает постоянную слабость и резь в глазах и с трудом может разглядеть предметы даже на близком расстоянии. Яркий дневной свет во время прогулок в тюремном дворе часто вызывает боль и раздражение в глазном нерве, и в течение последних четырех месяцев мысль о возможной потере зрения была источником мучительного беспокойства. В случае продолжения заключения прогрессирующее помешательство и помутнение рассудка почти неизбежно усугубится слепотой и глухотой.

Податель петиции испытывает и другие опасения, о которых он не будет распространяться ввиду недостатка места; безумие представляет собой главную для него опасность и причиняет ему самый мучительный страх, и он молит о том, чтобы уже долго длящееся заключение и сопутствующие ему беды были сочтены достаточным наказанием, чтобы оно не длилось долее и не превращалось в бессмысленную месть, доводящую до полного распада и унижения как тело, так и душу.

Оскар Уайльд

146. МИСТЕРУ СТОКЕРУ И МИСТЕРУ ХЭНСЕЛЛУ{153}

[Тюрьма Ее Величества, Рединг]

31 декабря 1896 г.

Джентльмены, сим уполномочиваю Вас быть моими поверенными во всех делах, касающихся моей семьи, как в отношении моей доли в имуществе жены, так и в отношении опекунства над моими детьми. Прошу Вас также уведомить адвокатов моей жены (фирма «Харгроув и сын», Виктория-стрит, 16, Вестминстерское аббатство), что я желаю, чтобы все необходимые сношения их со мной осуществлялись через Вас. Думаю, не ошибусь, если скажу, что мистер Мор Эйди или кто-то через него уже ввел Вас в курс дела, но я озабочен тем, чтобы — ради Ваших профессиональных интересов и ради моих — мои пожелания и суждения передавались Вам, скрепленные моей подписью.

Считаю вполне справедливым, что опека над моими детьми возложена на жену и только ей дано право назначать опекунов в случае ее болезни. Тогда, полагаю, я буду иметь возможность общаться с детьми «через разумные интервалы и по поводам, которые будут одобрены опекунами». В остальном я готов положиться на жену и обязуюсь не предпринимать никаких попыток увидеть детей, а общаться с ними только при ее участии. Я согласен и с тем, что дети будут носить другую фамилию — жена уже нашла таковую в анналах своей семьи. Я не буду жить с ними в одном городе, но уж если жить где-то, то я предпочту Брюссель. Обо всем этом я написал жене и сообщил м-ру Харгроуву.

Что касается финансовых дел, то 150 фунтов годовых, предложенных мне женой, — сумма весьма ничтожная. Я рассчитывал хотя бы на 200 фунтов. Насколько я понимаю, жена мотивирует тем, что хочет выплатить за меня долг своему брату, м-ру Отто Ллойду, возвращая ему ежегодно 50 фунтов. Думаю, я имел бы эти 200 фунтов, если бы выплатил долг сам, и м-р Эйди со мной согласен. Но я не хочу придираться к условиям договора, хотя и не считаю их справедливыми. Согласно брачному контракту, наш доход составляет 1000 фунтов в год, после смерти матери миссис Уайльд он еще увеличится.

Что до моей пожизненной доли, я искренне надеюсь, что получу хотя бы половину ее. Жена не понимает, что если я переживу ее и дотяну до преклонного возраста, моим детям не очень-то приятно будет иметь несчастного отца, прозябающего в нищете и вынужденного просить их о помощи. Со всех точек зрения такое положение недопустимо. Если я переживу жену, мне хотелось бы, чтобы ничто не вынуждало меня беспокоить детей. Я надеялся, что хотя бы половина моей доли будет мне гарантирована, но был сбит с толку письмом мистера Харгроува, которое прилагаю. Что касается другой половины, то если бы ее удалось получить, у меня была бы возможность закрепить ее за детьми — это явилось бы доказательством моей любви к ним и искренней заботы об их благополучии в будущем.

Следует сказать, что жена навещала меня в Уондсвортской тюрьме и прислала в октябре очень нежное и трогательное письмо. Когда умерла моя мать, леди Уайльд, жена пожелала приехать сюда, чтобы самой сказать мне об этом, и была очень заботлива и ласкова. Но мы не виделись уже почти год, и эта долгая разлука, а также то, что окружающие ее люди отзываются обо мне крайне нелестно, определили ее позицию относительно моей доли имущества и тех денег, которые я должен получать при ее жизни. Она прекрасно знает, как мы с сыновьями привязаны друг к другу, и в своем последнем письме (от 21 ноября) выражает надежду, что, «когда они подрастут, они будут гордиться отцом» и что я смогу вернуть место, которое занимал в умах людей, и к этому она прибавила самые добрые пожелания. В одном из своих писем м-р Харгроув заявил, что я могу лишиться обещанных 150 фунтов годовых, если нарушу хотя бы одно из моих обязательств. Для меня такая перспектива слишком болезненна и унизительна. Полагаю, моего официального согласия будет достаточно, чтобы договор вступил в силу. Единственное мое желание и цель — счастье моих детей.

Не будете ли Вы так любезны попросить м-ра Эйди сделать все возможное, чтобы увидеться здесь со мной. Мне многое надо с ним обсудить. Скажите ему также, что я отлично понимаю, что книги были подарком моего друга и издателя м-ра Хамфриза. Мистер Александер не имеет никаких прав на мою комедию «Веер леди Уиндермир» во Франции, но я рад, если он будет действовать в моих интересах.

Надеюсь, Вы позволите мне в заключение поблагодарить Вас за участие в моих сложных и деликатных делах. Это в значительной мере избавляет меня от тревог и огорчений, столь естественных в моем положении и усиливавшихся в результате резких и неприятных посланий м-ра Харгроува. Остаюсь искренне преданный Вам

Оскар Уайльд

147. «De Profundis»{154}

Лорду АЛЬФРЕДУ ДУГЛАСУ

Тюрьма Ее Величества, Рединг [январь — март 1897 г.]

Дорогой Бози, после долгого и бесплодного ожидания я решил написать тебе сам, и ради тебя и ради меня я не хочу вспоминать, что за два долгих года, проведенных в заключении, я не получил от тебя ни одной строчки, до меня не доходили ни послания, ни вести о тебе, кроме тех, что причиняли мне боль.

Наша злополучная и несчастная дружба кончилась для меня гибелью и позором, но все же во мне часто пробуждается память о нашей прежней привязанности, и мне грустно даже подумать, что когда-нибудь ненависть, горечь и презрение займут в моем сердце место, принадлежавшее некогда любви; да и сам ты, я думаю, сердцем поймешь, что лучше было бы написать мне сюда, в тюремное одиночество, чем без разрешения публиковать мои письма или без спросу посвящать мне стихи, хотя мир ничего не узнает о том, в каких выражениях, полных горя или страсти, раскаяния или равнодушия, тебе вздумается отвечать мне или взывать ко мне.

Нет сомнения, что мое письмо, где мне придется писать о твоей и моей жизни, о прошлом и будущем, о радостях, принесших горе, и о горестях, которые, быть может, принесут отраду, глубоко уязвит твое тщеславие. Если так, то читай и перечитывай это письмо до тех пор, пока оно окончательно не убьет в тебе это тщеславие. Если же ты найдешь в нем какие-нибудь упреки, на твой взгляд незаслуженные, то вспомни, что надо быть благодарным за то, что есть еще привязанности, в которых обвинять человека несправедливо. И если хоть одна строка вызовет у тебя слезы — плачь, как плачем мы в тюрьме, где день предназначен для слез не меньше, чем ночь. Это единственное, что может спасти тебя. Но если ты снова бросишься жаловаться к своей матери, как жаловался на то, что я с презрением отозвался о тебе в письме к Робби, просить, чтобы она снова убаюкала тебя льстивыми утешениями и вернула тебя к прежнему высокомерию и самовлюбленности, ты погибнешь окончательно. Стоит тебе найти для себя хоть одно ложное оправдание, как ты сразу же найдешь еще сотню и останешься в точности таким же, как и прежде. Неужели ты все еще утверждаешь, как писал в письме к Робби, будто я «приписываю тебе недостойные намерения!». Да разве у тебя были хоть когда-нибудь в жизни какие-то намерения — у тебя были одни лишь прихоти. Намерение — это сознательное стремление. Ты скажешь, что «был слишком молод», когда началась наша дружба? Твой недостаток был не в том, что ты слишком мало знал о жизни, а в том, что ты знал чересчур много. Ты давно оставил позади утреннюю зарю отрочества, его нежное цветение, чистый ясный свет, радость неведения и ожиданий. Быстрыми, торопливыми стопами бежал ты от Романтизма к Реализму. Тебя тянуло в сточную канаву, к обитающим там тварям. Это и стало источником тех неприятностей, из-за которых ты обратился за помощью ко мне, а я так неразумно, по разумному мнению света, из жалости, по доброте взялся тебе помочь. Ты должен дочитать это письмо до конца, хотя каждое слово может стать для тебя раскаленным железом или скальпелем в руках хирурга, от которого дымится или кровоточит живая плоть. Помни, что не всякого, кого люди считают глупцом, считают глупцом и боги. Тот, кто ничего не ведает ни о законах и откровениях Искусства, ни о причудах и развитии Мысли, не знает ни величавости латинского стиха, ни сладкогласной эллинской напевности, ни итальянской скульптуры или сонетов елизаветинцев, может обладать самой просветленной мудростью. Истинный глупец, кого высмеивают и клеймят боги, — это тот, кто не познал самого себя. Я был таким слишком долго. Ты слишком долго был и остался таким. Пора с этим покончить. Не надо бояться. Самый большой порок — поверхностность. То, что понято, — оправдано. Помни также, что если тебе мучительно это читать, то мне еще мучительнее все это писать. Незримые Силы были очень добры к тебе. Они позволили тебе следить за причудливыми и трагическими ликами жизни, как следят за тенями в магическом кристалле. Голову Медузы, обращающую в камень живых людей, тебе было дано видеть лишь в зеркальной глади. Сам ты разгуливаешь на свободе среди цветов. У меня же отняли весь прекрасный мир, изменчивый и многоцветный.

Начну с того, что я жестоко виню себя. Сидя тут, в этой темной камере, в одежде узника, обесчещенный и разоренный, я виню только себя. В тревоге лихорадочных ночей, полных тоски, в бесконечном однообразии дней, полных боли, я виню себя, и только себя. Я виню себя в том, что позволил всецело овладеть моей жизнью неразумной дружбе — той дружбе, чьим основным содержанием никогда не было стремление создавать и созерцать прекрасное. С самого начала между нами пролегла слишком глубокая пропасть. Ты бездельничал в школе и [хуже чем бездельничал] в университете. Ты не понимал, что художник, особенно такой художник, как я, — то есть тот, чей успех в работе зависит от постоянного развития его индивидуальности, — что такой художник требует для совершенствования своего искусства созвучия в мыслях, интеллектуальной атмосферы, покоя, тишины, уединения. Ты восхищался моими произведениями, когда они были закончены, ты наслаждался блистательными успехами моих премьер и блистательными банкетами после них, ты гордился, и вполне естественно, близкой дружбой с таким прославленным писателем, но ты совершенно не понимал, какие условия необходимы для того, чтобы создать произведение искусства. Я не прибегаю к риторическим преувеличениям, я ни одним словом не грешу против истины, напоминая тебе, что за все то время, что мы пробыли вместе, я не написал ни единой строчки. В Токио, Горинге, в Лондоне или Флоренции — да где бы то ни было — моя жизнь была абсолютно бесплодной и нетворческой, пока ты был со мной рядом. К сожалению, должен сказать, что ты почти все время был рядом со мной.

Помню, как в сентябре 1893 года — выбираю один пример из многих — я снял квартиру исключительно для того, чтобы работать без помех, потому что я уже нарушил договор с Джоном Хейром{155}: я обещал написать для него пьесу, и он торопил меня. Целую неделю ты не появлялся. Мы — что совершенно естественно — разошлись в оценках художественных достоинств твоего перевода «Саломеи», и ты ограничился тем, что посылал мне глупые письма по этому поводу. За эту неделю я написал и отделал до мелочей первый акт «Идеального мужа», в том виде, как его потом ставили на сцене. На следующей неделе ты вернулся, и мне пришлось фактически прекратить работу. Каждое утро, ровно в половине двенадцатого, я приезжал на Сент-Джеймс-сквер, чтобы иметь возможность думать и писать без помех, хотя семья моя была на редкость тихой и спокойной. Но я напрасно старался. В двенадцать часов подъезжал твой экипаж, и ты сидел до половины второго, болтая и куря бесчисленные сигареты, пока не подходило время везти тебя завтракать в «Кафе-Рояль» или в «Беркли». Ленч, с обычными «возлияниями», длился до половины четвертого. Ты уезжал на час в клуб. К чаю ты являлся снова и сидел, пока не наступало время одеваться к обеду. Ты обедал со мной либо в «Савое», либо на Тайт-стрит. И расставались мы обычно далеко за полночь — полагалось завершить столь увлекательный день ужином у Виллиса. Так я жил все эти три месяца, изо дня в день, не считая тех четырех дней, когда ты уезжал за границу. И мне, разумеется, пришлось отправиться в Кале и доставить тебя домой. Для человека с моим характером и темпераментом это положение было и нелепым и трагическим.

Должен же ты хоть теперь все это понять? Неужели ты и сейчас не видишь, что твое неумение оставаться в одиночестве, твои настойчивые притязания и посягательства на чужое время и внимание всех и каждого, твоя абсолютная неспособность сосредоточиться на каких-либо мыслях, несчастливое стечение обстоятельств, — хотелось бы считать, что это именно так, — из-за которого ты до сих пор не приобрел «оксфордский дух» в области интеллекта, не стал человеком, который умеет изящно играть идеями; ты только и умеешь, что навязывать свои мнения, — притом все твои интересы и вожделения влекли тебя к Жизни, а не к Искусству, все это было столь же пагубным для твоего культурного развития, как и для моей творческой работы? Когда я сравниваю нашу дружбу с тобой и мою дружбу с еще более молодыми людьми — с Джоном Греем{156} и Пьером Луисом, — мне становится стыдно. Моя настоящая, моя высшая жизнь — с ними и с такими, как они.

Я не стану сейчас говорить об ужасающих последствиях нашей с тобой дружбы. Я только думаю о том, какой она была, пока она еще длилась. Для моего интеллекта она была губительной. У тебя были начатки художественной натуры, но лишь в зародыше. Но я повстречал тебя либо слишком поздно, либо слишком рано, — сам не знаю, что вернее. Когда тебя не было, все у меня шло хорошо.

В начале декабря того же года, о котором я пишу, когда мне удалось убедить твою мать отправить тебя из Англии, я тут же снова собрал по кусочкам смятое и изорванное кружево моего воображения, взял свою жизнь в собственные руки и не только дописал оставшиеся три акта «Идеального мужа», но и задумал и почти закончил еще две совершенно несходные пьесы — «Флорентийскую трагедию» и «La Sainte Courtisane»! Как вдруг, нежданный и непрошенный, при обстоятельствах роковых, отнявших у меня всю радость, ты возвратился. Я уже не смог взяться за те два произведения, которые остались недоработанными. Невозможно было вернуть настроение, создавшее их. Теперь, опубликовав собственный сборник стихов, ты сможешь понять, что все, о чем я пишу, — чистая правда. Впрочем, поймешь ты или нет, все равно эта страшная правда угнездилась в самой сердцевине нашей дружбы. Твое присутствие было абсолютно гибельным для моего Искусства, и я безоговорочно виню себя за то, что позволял тебе постоянно становиться между мной и моим творчеством. Ты ничего не желал знать, ничего не мог понять, ничего не умел оценить по достоинству. Да я и не вправе был ждать этого от тебя. Все твои интересы были сосредоточены на твоих пиршествах и твоих прихотях. Ты всегда хотел только развлекаться, только и гнался за всякими удовольствиями — и обычными, и не совсем обычными. По своей натуре ты в них всегда нуждался или считал, что в данную минуту они тебе необходимы. Я должен был запретить тебе бывать у меня дома или в моем рабочем кабинете без особого приглашения. Я всецело беру на себя вину за эту слабость. Да это и была только слабость. Полчаса занятии Искусством всегда значили для меня больше, чем круглые сутки с тобой. В сущности, в любое время моей жизни ничто не имело ни малейшего значения по сравнению с Искусством. А для художника слабость граничит с преступлением, особенно когда эта слабость парализует воображение.

И еще я виню себя за то, что я позволил тебе довести меня до полного и позорного разорения. Помню, как утром, в начале октября 1893 года, мы сидели с твоей матерью в уже пожелтевшем лесу, в Брэкнелле. В то время я еще мало знал о твоем истинном характере. Однажды я провел с тобой время от субботы до понедельника в Оксфорде. Потом ты десять дней жилу меня в Кромере, где играл в гольф. Разговор зашел о тебе, и твоя мать стала рассказывать мне о твоем характере. Она говорила о главных твоих недостатках — твоем тщеславии и о том, что ты, как она выразилась, «безобразно относишься к деньгам». Ясно помню, как я тогда смеялся. Я не представлял себе, что твое тщеславие приведет меня в тюрьму, а расточительность — к полному банкротству.

Я считал, что некоторая доля тщеславия украшает юношу, как изящный цветок в петлице; что же касается расточительности — а мне показалось, что она говорила именно о расточительности, — то осмотрительностью и бережливостью ни я, ни мои предки никогда не отличались. Но не прошло и месяца с начала нашей дружбы, как я понял, что именно подразумевала твоя мать. Твое настойчивое желание вести безудержно роскошную жизнь, непрестанные требования денег, уверенность в том, что я должен платить за все твои развлечения, независимо от того, делил я их с тобой или нет, — все это привело меня через некоторое время к серьезным затруднениям, и, по мере того как ты все настойчивее захватывал мою жизнь, это безудержное расточительство становилось для меня все более докучливым и однообразным, потому что деньги, в общем, тратились исключительно на еду, на вино и тому подобное. Временами приятно, когда стол алеет розами и вином, но ты ни в чем не знал удержу, вопреки всякой умеренности и хорошему вкусу. Ты требовал без учтивости и принимал без благодарности. Ты дошел до мысли, что имеешь право не только жить на мой счет, но и утопать в роскоши, к чему ты вовсе не привык, и от этого твоя алчность росла, и в конце концов, если ты проигрывался в прах в каком-нибудь алжирском казино, ты наутро телеграфировал мне в Лондон, чтобы я перевел сумму твоего проигрыша на твой счет в банке, и больше об этом даже не вспоминал.

Если я тебе скажу, что с осени 1892 года до моего ареста я истратил на тебя более пяти тысяч фунтов наличными, не говоря о счетах, оплату которых мне пришлось брать на себя, то ты хоть отчасти поймешь, какую жизнь ты непременно желал вести. Тебе кажется, что я преувеличиваю? За день, который мы с тобой проводили в Лондоне, я обычно тратил на ленч, обед, развлечения, экипажи и прочее от двенадцати до двадцати фунтов, что за неделю соответственно составляло от восьмидесяти до ста тридцати фунтов. За три месяца, что мы провели в Горинге, я истратил (включая и плату за квартиру) тысячу триста сорок фунтов. Шаг за шагом, вместе с судебным исполнителем, мне приходилось пересматривать все мелочи моей жизни. Это было ужасно. «Скромная жизнь и высокие мысли»{157}, конечно, были уже тогда идеалом, который ты ни во что не ставил, но такое мотовство унижало нас обоих. Вспоминаю один из самых очаровательных обедов с Робби, в маленьком ресторанчике в Сохо, — он нам обошелся примерно во столько же шиллингов, во сколько фунтов мне обходился обед с тобой. После одного обеда с Робби я написал первый и самый лучший из всех моих диалогов{158}. И тема, и название, и трактовка, и стиль — все пришло за общим столом, где обед стоил три с половиной франка. А после наших с тобой лукулловских обедов ничего не оставалось, кроме ощущения, что съедено и выпито слишком много. Мои уступки всем твоим требованиям только шли тебе во вред. Теперь ты это знаешь. Это делало тебя очень часто жадным, порой беззастенчивым и всегда — неблагодарным. Почти никогда я не испытывал ни радости, ни удовлетворения, угощая тебя таким обедом. Ты забывал — не скажу о светской вежливости и благодарности: эти формальности вносят неловкость в близкие отношения, — но ты совершенно пренебрегал и теплотой дружеского общения, прелестью задушевной беседы, того, что греки называли τερπνόν χαλόν[21], забывал ту ласковую теплоту, которая делает жизнь милее, она, как музыка, аккомпанирует течению жизни, настраивает на определенный лад и своей мелодичностью смягчает неприветность или безмолвие вокруг нас. И хотя тебе может показаться странным, что человек в моем ужасающем положении еще пытается найти какую-то разницу между одним бесчестием и другим, но мое банкротство, откровенно говоря, приобретает оттенок вульгарной распущенности, и я стыжусь того, что безрассудно тратил на тебя деньги и позволял тебе швыряться ими, как попало, на мою и на твою беду, и мне становится вдвойне стыдно за себя. Не для того я был создан.

Но больше всего я виню себя за то, что я из-за тебя дошел до такого нравственного падения. Основа личности — сила воли, а моя воля целиком подчинилась твоей. Как бы нелепо это ни звучало, все же это правда. Все эти непрестанные ссоры, которые, по-видимому, были тебе физически необходимы, скандалы, искажавшие твою душу и тело до того, что страшно было и смотреть на тебя и слушать тебя; чудовищная мания, унаследованная от твоего отца, — мания писать мерзкие, отвратительные письма; полное твое неумение владеть своими чувствами и настроениями, которые выливались то в длительные приступы обиженного и упорного молчания, то в почти эпилептические припадки внезапного бешенства, — обо всем этом я писал тебе в одном из писем, которое ты бросил не то в отеле «Савой», не то где-то еще, а потом адвокат твоего отца огласил его на суде, — письмо, полное мольбы, даже трогательное, если в то время тебя что-либо могло тронуть, — словом, все твое поведение было причиной того, что я шел на губительные уступки всем твоим требованиям, возраставшим с каждым днем. Ты взял меня измором. Это была победа мелкой натуры над более глубокой. Это был пример тирании слабого над сильным, — «той единственной формы тирании», как я писал в одной пьесе, «которая еще держится»{159}.

И это было неизбежно. Во всех жизненных взаимоотношениях человеку приходится искать moyen de vivre[22]. В отношениях с тобой надо было либо уступить тебе, либо отступиться от тебя. Другого выхода не существовало. Из-за моей глубокой, хоть и опрометчивой, привязанности к тебе, из-за огромной жалости к недостаткам твоего характера и темперамента, из-за моего пресловутого добродушия и кельтской лени, из-за того, что мне как художнику были ненавистны плебейские скандалы и грубые слова, из-за полной неспособности обижаться, столь характерной для меня в те времена, из-за того, что мне неприятно было видеть, как уродуют и портят жизнь теми мелочами, которые мне, чей взор всегда был устремлен на другое, казались слишком ничтожными, чтобы уделять им какое бы то ни было внимание хотя бы на миг, — по всем этим несложным с виду причинам я всегда уступал тебе; как и следовало ожидать, твои притязания, твои попытки захватить власть, твои требования становились все безрассудней. Самые низкие твои побуждения, самые пошлые вкусы, самые вульгарные увлечения стали для тебя законом, и ты хотел подчинить им жизнь других людей, а если понадобится, был готов принести ее в жертву без малейших угрызений совести. Ты знал, что, устраивая мне сцену, всегда добьешься своего, и, как мне верится, сам того не сознавая, доходил в грубости и вульгарности до непозволительных крайностей. И в конце концов ты сам терял представление о том, чего ты добивался, чего ты от меня хотел. Завладев моим талантом, моей волей, моим состоянием, ты, в слепоте ненасытной алчности, хотел взять у меня абсолютно все. И ты все отнял. В ту трагическую, роковую пору моей жизни, перед тем как я совершил нелепейший шаг, меня, с одной стороны, стал преследовать твой отец, оставляя в моем клубе отвратительные записки, а с другой — ты начал преследовать меня не менее безобразными письмами. Ничего не могло быть хуже того твоего письма, которое я получил утром, перед тем как позволил тебе затащить меня в полицию и потребовать дурацкий ордер на арест твоего отца, — ты никогда не писал так гадко и по такому постыдному поводу. Из-за вас обоих я совсем потерял голову. Здравый смысл мне изменил. Все вытеснил ужас. Могу сказать откровенно, что я не видел никакой возможности избавиться от вас обоих. Я подчинился, я шел слепо, как вол идет на убой. Я сделал непростительный психологический промах. Я всегда считал, что уступать в мелочах — пустое и что, когда настанет решающая минута, я смогу вновь собрать всю присущую мне силу воли и одержать верх. Но ничего не вышло. В самую важную минуту сила воли изменила мне окончательно. В жизни нет ничего великого или малого. Все в жизни равноценно, равнозначно. Моя привычка, поначалу вызванная равнодушием, уступать тебе во всем неощутимо сделалась моей второй натурой. Сам того не сознавая, я допустил, чтобы эта перемена наложила постоянный и пагубный отпечаток на мой характер. Вот почему Уолтер Патер в тонком эпилоге первого издания своих статей говорит: «Ошибки нередко входят в привычку»{160}. Когда он это написал, скучные оксфордские ученые решили, что это только свободная перифраза порядком наскучившего текста Аристотелевой «Этики», но в этих словах скрыта потрясающая страшная истина. Я позволил тебе подорвать силу моего характера, и, превратившись в привычку, это стало для меня не просто Ошибкой, но Гибелью. Мои нравственные устои ты расшатал еще больше, чем основы моего творчества.

Когда тебе обещали ордер на арест отца, ты, разумеется, стал распоряжаться всем. В то время как мне следовало бы остаться в Лондоне, посоветоваться с умными людьми и спокойно рассудить, каким образом я позволил поймать себя в такую ловушку, — в капкан, как до сих пор выражается твой отец, — ты настоял, чтобы я повез тебя в Монте-Карло — самое гнусное место на белом свете, где ты день и ночь играл в казино, до самого закрытия. А я — поскольку баккара меня не привлекает, — я был оставлен в полном одиночестве. Ты и пяти минут не хотел поговорить со мной о том положении, в которое я попал из-за тебя и твоего отца. Мне оставалось только оплачивать твой номер в отеле и твои проигрыши. Малейший намек на тяжкие испытания, ожидавшие меня, нагонял на тебя скуку. Очередная марка шампанского, которую нам рекомендовали, интересовала тебя куда больше. По возвращении в Лондон те из моих друзей, кто по-настоящему тревожился о моем благополучии, умоляли меня уехать за границу и уклониться от этого неслыханного судилища. Ты приписывал им подлые мотивы и обвинял меня в трусости за то, что я выслушивал их советы. Ты заставил меня остаться и, если выйдет, отвести от себя все обвинения бесстыдным и неправдоподобным лжесвидетельством на суде. Разумеется, в конце концов меня арестовали, и твой отец стал героем дня — нет, не только героем дня: теперь твоя семья попала в сонм Бессмертных, ибо из-за шутовских, хотя и мрачных прихотей истории — ведь Клио самая несерьезная из Муз — твой отец теперь навсегда останется среди добрых и благомыслящих героев книжек для воскресных школ, тебе будет отведено место рядом с отроком Самуилом, а я окажусь в самой глубокой трясине «Злых щелей»{161}, между маркизом де Садом и Жилем де Ретцем.

Конечно, я должен был избавиться от тебя. Конечно, я должен был бы вытряхнуть тебя из своей жизни, как вытряхивают из одежды ужалившее насекомое. В одной из лучших своих драм{162} Эсхил рассказывает о вельможе, который вырастил в своем доме львенка, λέοντοζ ίνιν[23], и любит его за то, что тот, радостно блестя глазами, прибегает к нему и ласкается, выпрашивая подачку, — φαιδρωπόζ ποτί χετρα, σαινων τε γαστρόζ άνάχαιζ[24]. Но зверь вырастает, в нем просыпается инстинкт его породы, ήθοζ τό πρόδθε τοχήων[25], уничтожает и вельможу, и его семью, и все, что им принадлежало.

Чувствую, что и я уподобился этому человеку. Но моя ошибка была не в том, что я с тобой не расстался, а в том, что я расставался с тобой слишком часто. Насколько я помню, я регулярно каждые три месяца прекращал нашу дружбу, и каждый раз, когда я это делал, ты ухитрялся мольбами, телеграммами, письмами, заступничеством твоих и моих друзей добиться, чтобы я позволил тебе вернуться. После того как в конце марта девяносто третьего года ты уехал из моего дома в Торки, я решил никогда больше с тобой не разговаривать и ни в коем случае не допускать тебя к себе, настолько безобразной была сцена, которую ты мне устроил вечером накануне отъезда. Ты писал и телеграфировал мне из Бристоля, умоляя простить тебя и повидаться с тобой. Твой воспитатель, который остался у меня, сказал, что временами ты бываешь совершенно невменяем и что многие педагоги в колледже св. Магдалины того же мнения. Я согласился встретиться с тобой и, конечно, простил тебя. Когда мы возвращались в Лондон, ты попросил, чтобы я повел тебя в «Савой». Эта встреча оказалась для меня роковой.

Три месяца спустя, в июне, мы были в Горинге. Несколько твоих друзей по Оксфордскому университету гостили у нас с субботы до понедельника. В то утро, когда они уехали, ты устроил мне сцену настолько дикую, настолько гнетущую, что я сказал, что нам надо расстаться. Я отлично помню, как мы стояли на ровной крокетной площадке, вокруг зеленел чудесный газон, и я старался объяснить тебе, что мы портим жизнь друг другу, что ты мою жизнь губишь совершенно, а я тоже не даю тебе настоящей радости, и что единственное мудрое, логическое решение — расстаться окончательно и бесповоротно. Позавтракав, ты уехал с мрачным видом, оставив для меня у привратника одно из самых оскорбительных писем. Но не прошло и трех дней, как ты телеграфировал из Лондона, умоляя простить тебя и позволить тебе вернуться. Дом был снят ради тебя. По твоей просьбе я пригласил твоих собственных слуг. Меня всегда страшно огорчало, что из-за своего ужасного характера ты становишься жертвой таких диких вспышек. Я был очень привязан к тебе. И я разрешил тебе вернуться и простил. А еще через три месяца, в сентябре, начались новые скандалы. Поводом был мой отзыв о твоем переводе «Саломеи», когда я тебе указал на твои ученические ошибки{163}. К тому времени ты уже настолько знал французский, что и сам мог бы понять, насколько этот перевод недостоин не только тебя как оксфордского студента, но недостоин и оригинала, который ты пытался передать. Тогда ты, конечно, этого не признал, и в одном из самых резких писем по этому поводу ты говорил, что «никаким интеллектуальным влиянием» ты мне не обязан. Помню, что, читая эти строки, я почувствовал, что за все время нашей дружбы это была единственная правда, которую ты мне написал. Я понял, что человек духовно менее развитый соответствовал бы твоей натуре гораздо больше. Говорю об этом без горечи, — просто в этом сущность всякого содружества. Ведь в конечном счете любое содружество, будь то брак или дружба, основано на возможности беседовать друг с другом, а такая возможность зиждется на общих интересах, тогда как у людей совершенно различного культурного уровня общие интересы обычно бывают самого низменного свойства. Тривиальность в мыслях и поступках — очаровательное качество. Я построил на нем блистательную философию моих пьес и парадоксов. Но вся накипь, вся нелепость нашей жизни часто становились мне в тягость; мы с тобой встречались только в грязи, на самом дне, и какой бы обольстительной, слишком обольстительной, ни была единственная тема, к которой сводились все твои разговоры, мне она в конце концов стала приедаться. Порой мне становилось смертельно скучно, но я терпел и это, как терпел твое пристрастие к мюзик-холлам, твою манию бессмысленных излишеств в еде и питье, как и все неприятные мне черты твоего характера: с этим приходилось мириться — это была часть той дорогой цены, которую надо было платить за дружбу с тобой. Когда я, после Горинга, поехал на две недели в Динар, ты страшно рассердился на меня за то, что я не взял тебя с собой, непрестанно устраивал мне перед отъездом неприятнейшие сцены в отеле «Альбемарл», а потом послал несколько столь же неприятных телеграмм в имение, где я гостил несколько дней. Помнится, я тебе сказал, что твой долг — побыть некоторое время со своими родными, так как ты все лето провел вдали от дома. Но на самом деле, буду с тобой совершенно откровенен, я ни в коем случае не мог допустить тебя к себе. Мы пробыли вместе почти три месяца. Мне необходимо было передохнуть, освободиться от страшного напряжения в твоем присутствии. Мне непременно нужно было остаться наедине с собой. Отдых был мне интеллектуально необходим. Сознаюсь — тогда я решил, что то твое письмо, о котором я говорю выше, послужит отличным предлогом прекратить роковую дружбу, возникшую между нами, — и прекратить ее без всякой горечи, что я уже и пытался сделать в то солнечное утро, в Горинге, три месяца назад. И надо сознаться, что один из моих друзей, к которому ты обратился в трудную минуту, объяснил мне, какой обидой, более того — каким унижением для тебя было получить свой перевод обратно, словно школьную работу; мне было сказано, что я предъявляю слишком высокие требования к твоему интеллекту, и что бы ты ни писал и ни делал, все равно ты безраздельно и безоговорочно предан мне. Я не хотел мешать тебе в твоих литературных опытах, не хотел обескураживать тебя. Я отлично знал, что ни один переводчик, если сам он — не поэт, никогда не сможет в должной мере передать ритм и колорит моего произведения; но мне всегда казалось, да и до сих пор кажется, что нельзя так легко швыряться столь прекрасным чувством, как преданность, поэтому я вернул и перевод и тебя. Ровно через три месяца, после целого ряда скандалов, окончившихся совершенно безобразной сценой, когда ты явился в мой рабочий кабинет с двумя или тремя приятелями, я тут же, на следующее утро, буквально бежал от тебя за границу под каким-то нелепым предлогом, которым я пытался успокоить свою семью, и оставил своим слугам фальшивый адрес, боясь, что ты бросишься вслед за мной. Помню, как в тот день, когда поезд уносил меня в Париж, я думал, в какой немыслимый, ужасный и абсолютно бессмысленный тупик зашла моя жизнь, когда мне, всемирно известному человеку, приходится тайком бежать из Англии, чтобы избавиться от дружбы, совершенно губительной для меня как в моральном, так и в интеллектуальном отношении; причем тот, от которого я бежал, был не какое-то исчадие помойных ям или зловонных трущоб, возникшее среди нас и ворвавшееся в мою жизнь, это был ты, юноша моего круга, который учился в том же оксфордском колледже, что и я, постоянный гость в моем доме. Ко мне, как всегда, полетели телеграммы, полные раскаяния; я не обращал на них внимания. Наконец, ты стал угрожать мне, что, если я не соглашусь с тобой повидаться, ты ни при каких обстоятельствах не согласишься уехать в Египет. Ты знал, что с твоего ведома и согласия я просил твою матушку отослать тебя из Англии в Египет, подальше от пагубной для тебя жизни в Лондоне. Я знал, что, если ты не уедешь, это будет для нее ужасающим разочарованием, ради нее я согласился встретиться с тобой и под влиянием сильного чувства, о котором даже ты, наверное, не смог позабыть, простил тебе все прошлое, хотя не сказал ни слова о будущем. Помню, как, возвратившись в Лондон на следующий день, я сидел у себя в кабинете, грустно и сосредоточенно пытаясь решить для себя — действительно ли ты такой, как казалось, вправду ли ты так чудовищно испорчен, так беспощадно губителен и для окружающих, и для самого себя, так пагубно влияешь даже на случайных знакомых, не говоря уж о друзьях. Целую неделю я думал об этом и сомневался — не слишком ли я несправедлив к тебе, не ошибаюсь ли я в своей оценке? Но в конце недели мне вручают письмо от твоей матери. Все чувства, испытанные мной, были полностью выражены в этом письме. В нем она говорила о твоем слепом и преувеличенном тщеславии, из-за которого ты презирал свою семью и называл своего старшего брата, эту candidissima anima[26], филистером, рассказывала о твоей вспыльчивости, из-за которой она боялась говорить с тобой о жизни, о той жизни, которую, как она чувствовала и знала, ты ведешь, о твоем отношении к денежным делам, огорчавшем ее по многим причинам, о том, как ты деградировал, как изменился. Она, разумеется, понимала, что ты отягощен ужасной наследственностью, и откровенно признавалась в этом, признавалась в отчаянии. «Из всех моих детей, — писала она о тебе, — он один унаследовал роковой темперамент Дугласов». В конце она писала, что считает своим долгом заявить, что наша дружба с тобой, по ее мнению, настолько раздула твое тщеславие, что стала источником всех твоих дурных поступков, и настойчиво просила меня не встречаться с тобой за границей. Я тотчас же ответил ей, что согласен с каждым ее словом. Я еще многое добавил. Я был с ней откровенен — насколько это было возможно. Я рассказал ей, что наша дружба началась, когда ты еще учился в Оксфорде и пришел ко мне с просьбой помочь тебе выпутаться из очень серьезных неприятностей весьма личного характера. Я писал ей, что в твоей жизни такие неприятности возникали непрестанно. Тогдашнего своего приятеля ты считал виноватым в том, что тебе пришлось ехать в Бельгию. А твоя мать винила меня в том, что я тебя с ним познакомил. И я переложил вину на истинного виновника — на тебя. В конце письма я заверил ее, что не имею ни малейшего намерения встречаться с тобой за границей, и просил ее задержать тебя там как можно дольше, либо при посольстве, либо, если это не удастся, для изучения местных языков — словом, просил ее найти любой способ удержать тебя за границей, по крайней мере на два или три года, так же ради тебя, как и ради меня. А между тем с каждой почтой я получал от тебя письма из Египта.

Я и не думал отвечать ни на одно твое послание. Я их прочитывал и рвал. Решение было принято, и я с радостью отдался Искусству, от которого я позволял тебе отрывать меня. Через три месяца твоя мать, чье несчастное слабоволие, столь для нее характерное, сыграло в трагедии моей жизни роль не менее роковую, чем самодурство твоего отца, вдруг сама пишет мне, — и я нисколько не сомневаюсь, по твоему настоянию, — что ты очень хочешь получить от меня письмо, и для того, чтобы у меня не было предлога отказаться от переписки с тобой, посылает мне твой адрес в Афинах, который был мне отлично известен. Сознаюсь, что это письмо удивило меня до чрезвычайности. Я не мог понять, как, после того, что она мне писала в декабре, и после моего ответа на это ее письмо она решилась таким способом возобновить или восстановить мою злополучную дружбу с тобой. Конечно, я ответил ей на письмо и снова стал уговаривать ее доставить тебе место в каком-нибудь посольстве за границей{164}, чтобы помешать тебе вернуться в Англию, но тебе я писать не стал и по-прежнему, как и до письма твоей матери, не обращал никакого внимания на твои телеграммы. В конце концов ты взял и телеграфировал моей жене, умоляя ее употребить все свое влияние и заставить меня написать тебе. Наша дружба всегда огорчала ее, не только потому, что ты никогда ей не нравился, но потому, что она видела, как наши постоянные встречи вызывали во мне перемену — и не к лучшему; и все же она всегда была необычайно мила и гостеприимна по отношению к тебе, и теперь ей невыносимо было думать, что я в чем-то, как ей казалось, жесток к кому-нибудь из своих друзей. Она считала, — нет, твердо знала, — что такое отношение не в моем характере. И по ее просьбе я ответил тебе. Я помню содержание моей телеграммы дословно. Я сказал, что время излечивает все раны, но что еще много месяцев я не стану ни писать тебе, ни видеться с тобой. Ты немедленно выехал в Париж, посылая мне с дороги безумные телеграммы и умоляя меня во что бы то ни стало встретиться там с тобой. Я отказался. Ты приехал в Париж в субботу вечером; и в гостинице тебя ждало мое письмо о том, что я не хочу тебя видеть. На следующее утро я получил на Тайт-стрит телеграмму на десяти или одиннадцати страницах. В ней говорилось, что, какое бы зло ты мне ни причинил, ты все равно не веришь, что я откажусь встретиться с тобой, ты напоминал мне, что ради такой встречи хоть на час ты ехал шесть дней и ночей через всю Европу, нигде не задерживаясь, умолял меня жалобно и, должен сознаться, очень трогательно и кончал весьма недвусмысленной угрозой покончить с собой. Ты сам часто рассказывал мне, сколько человек в твоем роду обагрили руки собственной кровью: твой дядя — несомненно и, возможно, твой дед, да и много других из безумного, порочного семейства, породившего тебя{165}. Жалость, моя старая привязанность к тебе, забота о твоей матери, для которой твоя смерть при таких жутких обстоятельствах была бы смертельным ударом, ужас при мысли, что такая юная жизнь вдруг так страшно оборвется, — жизнь, у которой, при всех ее уродливых недостатках, еще есть надежда стать прекрасной; даже простая человечность — все это пусть послужит, если это необходимо, оправданием того, что я согласился объясниться с тобой в последний раз. Но когда я приехал в Париж, ты весь вечер так плакал, слезы так часто текли у тебя по щекам, текли дождем, и во время обеда у Вуазена, и за ужином у Пайяра твоя радость от встречи со мной была так непритворна, ты все время брал мою руку, как ласковый, виноватый ребенок, и так искренне, так непосредственно каялся, что я согласился возобновить нашу дружбу. Через два дня после нашего возвращения в Лондон твой отец увидел нас за завтраком в «Кафе-Рояль», подсел к моему столику, пил вино вместе со мной, а к вечеру, в письме, обращенном к тебе, начал впервые нападать на меня{166}. Удивительным образом обстоятельства едва ли не силой вновь навязали мне — не хочу сказать — возможность, скорее — долг — окончательно расстаться с тобой. Вряд ли надо напоминать тебе, что я имею в виду твое поведение в Брайтоне, с десятого до тринадцатого октября 1894 года. Наверное, для тебя то, что было три года назад, — давнее прошлое. Но для нас, обитателей тюрьмы, чья жизнь лишена всякого содержания, кроме скорби, время измеряется приступами боли и отсчетом горестных минут. Больше нам думать не о чем. Может быть, странно это слышать, но страдание для нас — способ существования, потому что это единственный способ — осознать, что мы еще живы, и воспоминание о наших былых страданиях нам необходимо как порука, как свидетельство того, что мы остались самими собой. Между мной и воспоминанием о счастье лежит такая же глубокая пропасть, как между мной и подлинным счастьем. Если бы наша жизнь с тобой была такой, какой ее воображали все, — сплошным удовольствием, легкомыслием и весельем, я не мог бы сейчас припомнить ни одного момента. Лишь оттого, что в нашей жизни было столько минут и дней трагических, горьких, предрекавших беду, столько тягостных и гадких в своем однообразии сцен и непристойных вспышек, лишь потому я так подробно вижу и слышу каждую сцену, лишь потому не вижу и не слышу почти ничего иного. Здесь человек живет в таких мучениях, что я вынужден вспоминать о нашей с тобой дружбе только как о прелюдии, звучащей в том же ключе, что и те постоянные вариации мучительной тоски, которые я слышу в себе ежедневно; нет, более того, она — первопричина всего, как будто вся моя жизнь, какой бы она ни казалась и мне самому и другим, на самом деле всегда была подлинною Симфонией Страдания, движущейся в ритмической постепенности к разрешению с той неизбежностью, которая в искусстве присуща трактовке всех великих тем.

Но, кажется, я говорил о том, как ты вел себя по отношению ко мне в те три дня, три года назад? Тогда, в Уортинге, в одиночестве, я пытался окончить пьесу. Два раза ты ко мне приезжал — и наконец уехал. Вдруг ты явился в третий раз и привез с собой товарища, причем настаивал, чтобы он остановился у меня в доме. Я наотрез отказался и, ты должен признать, вполне обоснованно. Конечно, я вас принимал, — тут выхода не было, но не у себя, не в своем доме. На следующий день, в понедельник, твой товарищ вернулся к своим профессиональным обязанностям, а ты остался у меня. Но тебе надоел Уортинг и еще больше надоели, я уверен, мои бесплодные попытки сосредоточить все мое внимание на пьесе — единственном, что меня тогда интересовало, — и ты настаивал, чтобы я повез тебя в Брайтон, в «Гранд-отель». Вечером, как только мы приехали, ты заболел той ужасной ползучей лихорадкой, которую глупо называют инфлюэнцей, — у тебя это был не то второй, не то третий приступ. Не буду тебе напоминать, как я за тобой ухаживал, как баловал тебя не только фруктами, цветами, подарками, книгами, — словом, всем, что можно купить за деньги, но и окружал заботой, нежностью, любовью — тем, что ни за какие деньги не купишь, хотя ты, быть может, думаешь иначе. Кроме часовой прогулки утром и выезда на час после обеда, я не выходил из отеля. Я специально выписал для тебя из Лондона виноград, потому что тебе не нравился тот, что подавали в отеле, выдумывал для тебя удовольствия, сидел у твоей постели или в соседней комнате, проводил с тобой все вечера, успокаивая и развлекая тебя. Через четыре-пять дней ты выздоровел, и я снял квартиру, чтобы попытаться кончить пьесу. Разумеется, ты поселяешься со мной. Но не успели мы устроиться, как я почувствовал себя совсем скверно. Тебе надо ехать в Лондон по делу, но ты обещаешь к вечеру вернуться. В Лондоне ты встречаешь приятеля и возвращаешься в Брайтон только поздно вечером на следующий день, когда я лежу в жару, и доктор говорит, что я заразился инфлюэнцей от тебя. Ничего не могло быть хуже для больного человека, чем та моя квартира. Гостиная была внизу, на первом этаже, моя спальня — на третьем. Слуг в доме не было, некого было даже послать за лекарством, прописанным врачом. Но ты со мной. Я ни о чем не тревожусь. А ты два дня подряд даже не заходил ко мне, ты меня бросил одного, — без внимания, без помощи, без всего. Речь шла не о фруктах, не о цветах, не о прелестных подарках — но о самом необходимом. Я не мог получить даже молоко, которое доктор велел мне пить: про лимонад ты заявил, что его нигде нет, когда же я попросил тебя купить мне книжку, а если в лавке не окажется того, что я хотел, принести что-нибудь еще, ты даже не потрудился зайти в лавку. Когда я из-за этого на весь день остался без чтения, ты спокойно сказал, что книгу ты купил и что книготорговец обещал ее прислать: все, как я потом совершенно случайно узнал, оказалось ложью от первого до последнего слова. Все это время ты, конечно, жил на мой счет, разъезжая по городу, обедая в «Гранд-отеле», и заходил ко мне в комнату, собственно говоря, только за деньгами. В субботу вечером, когда ты оставил меня без помощи одного на целый день, я попросил тебя вернуться после обеда и немного посидеть со мной. Раздраженным тоном, очень нелюбезно, ты обещал вернуться. Я прождал до одиннадцати вечера, но ты не явился. Тогда я оставил записку у тебя в спальне, напоминая тебе о том, что ты обещал и как сдержал свое обещание. В три часа ночи, измученный бессонницей и жаждой, я спустился в полной темноте в холодную гостиную, надеясь найти там графин с водой, — и застал там тебя. Ты накинулся на меня с отвратительной бранью, — только самый распущенный, самый невоспитанный человек мог так дать себе волю. Пустив в ход всю чудовищную алхимию себялюбия, ты превратил угрызения совести в бешеную злость. Ты обвинял меня в эгоизме за мою просьбу побыть со мной во время болезни, упрекал за то, что я мешаю твоим развлечениям, пытаюсь лишить тебя всех удовольствий. Ты заявил, — и я понял, насколько это верно, — что ты вернулся в полночь, только чтобы переодеться и пойти туда, где, как ты надеялся, тебя ждут новые удовольствия, но из-за моей записки, с упреками за то, что ты бросил меня на целый день и на весь вечер, у тебя пропала всякая охота веселиться, и что из-за меня ты лишился всякой способности вновь наслаждаться жизнью. С чувством отвращения я поднялся к себе и до рассвета не мог заснуть и еще дольше не мог утолить жажду, мучившую меня от лихорадки. В одиннадцать утра ты пришел ко мне в комнату. Во время недавней сцены я не мог не подумать, что своим письмом я, по крайней мере, удержал тебя от поступков, переходящих всякие границы. Утром ты пришел в себя. Разумеется, я ждал, когда и как ты начнешь оправдываться и каким образом станешь просить прощения, уверенный в глубине души, что оно тебя ждет неизбежно, что бы ты ни натворил; эта твоя безоговорочная вера в то, что я тебя всегда прощу, была именно той твоей чертой, которую я больше всего ценил, может быть, самой ценной твоей чертой вообще. Но ты и не подумал извиниться, наоборот, ты снова устроил мне еще более грубую сцену, в еще более резких выражениях. В конце концов я велел тебе уйти. Ты сделал вид, что уходишь, но, когда я поднял голову с подушки, куда я упал ничком, ты все еще стоял тут и вдруг, дико захохотав, в истерическом бешенстве бросился ко мне. Неизвестно почему, ужас охватил меня, я вскочил с постели и босиком, в чем был, бросился вниз по лестнице в гостиную и не выходил оттуда, пока хозяин дома, которого я вызвал звонком, не уверил меня, что ты ушел из моей спальни; он обещал оставаться неподалеку — на всякий случай. Прошел час, у меня за это время побывал доктор и, конечно, нашел меня в состоянии глубокого нервного шока и в гораздо худшем виде, чем в начале заболевания; после чего ты вернулся, молча взял все деньги, какие нашлись на столике и на камине, и ушел из дому, забрав свои вещи. Говорить ли, что я передумал о тебе за эти два дня, больной, в полном одиночестве? Нужно ли подчеркивать, что мне стало совершенно ясно: поддерживать даже простое знакомство с таким человеком, каким ты себя показал, будет для меня бесчестьем? Говорить ли, что я увидел — и увидел с величайшим облегчением, — что настал решающий момент? Что я понял, насколько мое Искусство и моя жизнь впредь будут свободнее, лучше и прекраснее во всех отношениях? И, несмотря на болезнь, я почувствовал облегчение. Поняв, что теперь наш разрыв непоправим, я успокоился. Ко вторнику мне стало лучше, и я впервые спустился вниз пообедать. В среду был мой день рождения. Среди телеграмм и писем я нашел у себя на столе письмо и узнал твой почерк. Я распечатал его с грустью. Я знал, что прошло то время, когда милая фраза, ласковое слово, выражение раскаяния могли заставить меня позвать тебя обратно. Но я глубоко обманулся. Я тебя недооценил. Письмо, которое ты прислал мне ко дню рождения, было настойчивым повторением всего, что ты говорил раньше, все упреки были хитро и тщательно выписаны черным по белому. В пошлых и грубых выражениях ты снова издевался надо мной. Вся эта история доставила тебе единственное удовольствие — перед отъездом в город ты записал на мой счет последний завтрак в «Гранд-отеле». Ты похвалил меня за то, что я успел соскочить с кровати и стремительно броситься вниз. «Для вас это могло плохо кончиться, — писал ты, — хуже, чем вы себе воображаете». Да, я понял это тогда же, слишком хорошо понял! Я не знал, что мне грозило: то ли у тебя был тот револьвер, который ты купил, чтобы попробовать напугать своего отца, и, не зная, что он заряжен, выстрелил как-то при мне в зале ресторана, то ли твоя рука потянулась к обыкновенному столовому ножу, который случайно лежал между нами, на столике, то ли, позабыв в припадке ярости о том, что ты ниже ростом и слабее меня, ты собирался как-нибудь особенно оскорбить, может быть, даже ударить меня, больного человека. Ничего я не знал, не знаю и до сих пор. Знаю я только одно: меня охватил беспредельный ужас и я почувствовал, что, если я сейчас же не спасусь бегством, ты сделаешь или попытаешься сделать что-нибудь такое, от чего даже тебя до конца твоих дней мучил бы стыд. Только раз в жизни я испытал такой ужас перед человеком. Это было, когда в мою библиотеку на Тайт-стрит в припадке бешенства ворвался твой отец со своим вышибалой или приятелем и, размахивая коротенькими ручками, брызжа слюной, выкрикивал все грязные слова, какие рождались в его грязной душе, все гнусные угрозы, которые он потом так хитро привел в исполнение. Но, разумеется, тогда выйти из комнаты пришлось не мне, а ему. Я его выставил. От тебя я ушел сам. Не впервые мне пришлось спасать тебя от тебя самого.

Ты закончил письмо такими словами: «Когда вы не на пьедестале, вы никому не интересны. В следующий раз, как только вы заболеете, я немедленно уеду». Какая же грубость душевной ткани сказывается в этих словах! Какое полное отсутствие воображения! Каким черствым, каким вульгарным стал твой характер! «Когда вы не на пьедестале, вы никому не интересны. В следующий раз, как только вы заболеете, я немедленно уеду». Сколько раз в омерзительных одиночках разных тюрем, куда меня сажали, я вспоминал эти слова! Я повторял их про себя и думал, хотя, быть может, и несправедливо, что в них кроется причина твоего странного молчания. То, что ты мне написал, когда я и болел только потому, что заразился, ухаживая за тобой, было, конечно, гадко, грубо и жестоко с твоей стороны, но для любого человека писать так другому было бы грехом непростительным, если только существуют грехи, которым нет прощения. Должен сознаться, что, прочитав твое письмо, я почти физически почувствовал себя замаранным, словно, общаясь с человеком такого пошиба, я навеки непоправимо осквернил и покрыл позором всю свою жизнь. Конечно, мысль была верная, но до какой степени верная, об этом я узнал только через полгода. А тогда я решил вернуться в пятницу в Лондон, повидаться лично с сэром Джорджем Льюисом и просить его написать твоему отцу и сообщить ему, что я решил ни в коем случае не пускать тебя в свой дом, не позволять тебе садиться за мой стол, говорить со мной, гулять со мной, — словом, никогда и нигде не бывать в твоем обществе. После этого я написал бы тебе, только для того, чтобы уведомить тебя о принятом мной решении, причину которого ты неизбежно должен был бы понять. В четверг вечером у меня все уже было готово, когда в пятницу утром, завтракая перед отъездом, я случайно развернул газету и увидел телеграмму, где говорилось, что твой старший брат, истинный глава семьи, наследник титула, опора всего дома, был найден в канаве, мертвый, а рядом с ним лежал его разряженный револьвер. Ужасающие обстоятельства, при которых разыгралась эта драма, — несчастный случай, как выяснилось впоследствии, но тогда связывавшийся с самыми мрачными предположениями, горечь при мысли о внезапной смерти юноши, столь любимого всеми, кто его знал, почти накануне его женитьбы, представление о том, каким горем стала или должна была стать для тебя эта потеря, мысль о том, что значит для твоей матери смерть сына, который был ей утешением, радостью в жизни и, как она сама мне однажды сказала, никогда, с самого дня рождения, не заставил ее пролить ни одной слезы; то, что я понимал, как ты сейчас одинок, потому что оба твои брата уехали в Европу, и твоей матери, твоей сестре больше не к кому, кроме тебя, обратиться не только за поддержкой в их горе, но и за помощью в тех горестных и страшных обязанностях, которые Смерть налагает на нас, заставляя заботиться о мрачных мелочах; живое ощущение lacrimae rerum[27], — все эти чувства и мысли, обуревавшие меня в тот час, вызвали во мне бесконечную жалость к тебе и твоей семье. Забылась вся горечь, вся моя обида на тебя. Я не мог обойтись с тобой в твоем несчастье так, как ты обошелся со мной во время моей болезни. Я тотчас же послал тебе телеграмму с выражением глубочайшего соболезнования, а в письме, посланном вслед за этим, пригласил тебя к себе, как только ты сможешь приехать. Я чувствовал, что, если оттолкнуть тебя в такую минуту, да еще официально, через моего поверенного в делах, это будет слишком тяжело для тебя.

Вернувшись в город оттуда, где произошла эта трагедия, ты сразу пришел ко мне, такой милый и простой, в трауре, с покрасневшими от слез глазами. Ты искал помощи и утешения, как ищет их дитя. Я снова принял тебя в свой дом, в свою семью, в свое сердце. Я разделил твое горе, чтобы тебе стало легче снести его, ни разу, ни единым словом я не напомнил тебе о твоем поведении, о возмутительных сценах, возмутительном письме. Мне казалось, что горе твое, настоящее горе, больше, чем когда-либо, сблизило нас с тобой. Цветы, которые ты взял от меня, чтобы положить на могилу брата, должны были стать символом не только его прекрасной жизни, но и красоты, что скрыта в любой жизни, в той глубине, откуда ее можно вызвать на свет.

Странно ведут себя боги. Не только наши пороки избирают они орудием, чтобы карать нас{167}. Они доводят нас до погибели с помощью всего, что в нас есть доброго, светлого, человечного, любящего. Если бы не моя жалость, не моя привязанность к тебе и твоим близким, я не плакал бы сейчас в этом ужасном месте. Конечно, в наших отношениях я вижу не только перст Судьбы, но и поступь Рока, чей шаг всегда стремителен, ибо он спешит на пролитие крови.

По отцу — ты потомок того семейства, браки с которым опасны, дружба губительна, того семейства, которое в ярости налагает руки на себя или на других. В самых незначительных случаях, в которых мы сталкивались с тобой, при всех обстоятельствах, будь они с виду важными или пустячными, когда ты приходил ко мне за помощью или ради удовольствия, в ничтожных случаях, в мелких происшествиях, которые по сравнению с жизнью кажутся лишь пылинками, пляшущими в солнечном луче, или листком, летящим с дерева, везде, за всем таилась Гибель, как отзвук отчаянного вопля, как тень, что крадется за хищным зверем. Наша дружба, в сущности, началась с того, что ты в трогательном и милом письме попросил меня помочь тебе выпутаться из неприятной истории, скверной для любого человека и вдвойне ужасной для молодого оксфордского студента. Я все сделал, и это кончилось тем, что ты назвал меня своим другом в разговоре с сэром Джорджем Льюисом, из-за чего я стал терять его уважение и дружбу — дружбу пятнадцатилетней давности. Лишившись его советов, помощи и доброго отношения, я лишился единственной надежной поддержки в своей жизни.

Затем ты посылаешь мне на суд очень милые стихи — типичный образчик юношеской студенческой поэзии. Я отвечаю очень доброжелательно, с фантастическими литературными гиперболами{168}. Я сравниваю тебя то с Гиласом, то с Ганимедом и Нарциссом, — словом, с теми, кого великий бог поэзии озарил дружбой, почтил своей любовью. Письмо походит на сонет Шекспира, только в несколько более минорном ключе. Понять его мог только тот, кто прочел «Пир» Платона или уловил дух той строгой торжественности, что греки воплотили для нас в прекрасном мраморе. Скажу тебе откровенно, что такое письмо, написанное в приятном, хотя и прихотливом стиле, я мог бы адресовать любому милому юноше из любого университета, пославшему мне стихи собственного сочинения, в полной уверенности, что он достаточно умен и начитан, чтобы правильно истолковать все эти причудливые образы. Вспомни же судьбу моего письма! Из твоих рук оно переходит в руки твоего отвратительного приятеля: от него — к шайке шантажистов; копии рассылаются по всему Лондону моим друзьям, попадают и к директору театра, где ставится моя пьеса{169}; письмо толкуется как угодно, только не так, как надо. Общество возбуждено: пошел слух, что мне пришлось заплатить огромную сумму за то, что я написал тебе непристойное письмо, и это впоследствии послужило основанием для безобразнейшего выпада, сделанного против меня твоим отцом. Я предъявляю на суде оригинал письма, чтобы доказать его истинный смысл, но адвокат твоего отца объявляет письмо гнусной и преступной попыткой развратить Невинность, и в конце концов оно становится частью уголовного обвинения, которое выдвигает против меня прокурор, судья излагает письмо в выражениях, свидетельствующих о низком культурном, но высоком моральном уровне обвинителей, и в конечном счете меня за это сажают в тюрьму. Вот что вышло из-за того, что я написал тебе столь очаровательное послание.

Когда мы с тобой были в Солсбери, ты все время волновался, потому что один из твоих старых приятелей прислал тебе угрожающее письмо; ты упросил меня повидать его, помочь тебе; мне это сулило гибель: мне пришлось взять на себя всю твою вину и быть за все в ответе. Когда ты провалился на выпускном экзамене в Оксфорде и тебе пришлось уйти из университета, ты телеграфировал мне в Лондон и просил приехать к тебе. Я немедленно еду, и ты просишь взять тебя с собой в Горинг, так как при таких обстоятельствах тебе не хочется ехать домой. В Горинге тебе очень приглянулся один дом; я снимаю его для тебя — мне и это сулило гибель во всех смыслах. Однажды, придя ко мне, ты стал упрашивать меня написать что-нибудь для оксфордского студенческого журнала — его собирался издавать кто-то из твоих друзей, которого я никогда в глаза не видел и ничего о нем не знал. Ради тебя — а чего я только не делал ради тебя? — я отослал ему страничку парадоксов, первоначально предназначенных для «Сатердей ревью»{170}. Через несколько месяцев я уже стою перед судом в Олд Бэйли из-за направления этого журнала. На этом отчасти и построены уголовные обвинения против меня. Мне приходится защищать прозу твоего приятеля и твои собственные стихи. Проза эта мне отвратительна, а твои стихи я стал горячо защищать, готовый на любые жертвы из беспредельной преданности тебе и твоим юношеским литературным опытам и ради всей твоей молодой жизни. Я даже слышать не хотел о том, что ты пишешь непристойности. И все же я попал в тюрьму и за студенческий журнал твоего приятеля, и за «любовь, что не смеет по имени себя назвать». К Рождеству я послал тебе «прелестный подарок», как ты сам назвал его в благодарственном письме; я знал, что тебе очень хотелось получить эту вещь, стоившую не больше сорока или пятидесяти фунтов. Но когда жизнь моя пошла прахом и я разорился, судебный исполнитель, описавший мою библиотеку и пустивший ее с молотка, сказал, что сделал это для оплаты «прелестного подарка». Именно из-за этого судебный исполнитель и явился в мой дом. В тот последний ужасный час, когда ты надо мной издеваешься и своими издевками хочешь заставить меня подать в суд на твоего отца и посадить его под арест, я хватаюсь за последнюю соломинку, чтобы спастись от этого, и говорю, что это непосильные для меня расходы. В твоем присутствии я заявляю поверенному, что у меня нет средств, что я никак не могу себе позволить такие траты, что денег мне взять неоткуда. Ты прекрасно знаешь, что все это правда. И что вместо того, чтобы в ту роковую пятницу{171}, в конторе Хамфриза, наперекор себе, безвольно дать гибельное для меня согласие, я мог бы, счастливый и свободный, быть во Франции, вдали и от тебя, и от твоего отца, ничего не знать о его гнусной записке, не обращать внимания на твои письма, — будь я только в состоянии уехать из отеля «Эвондейл». Но меня наотрез отказались выпустить оттуда. Ты пробыл там со мной десять дней, да еще, к моему великому и, признайся, справедливому возмущению, поселил там же — за мой счет — своего приятеля, и этот счет за десять дней возрос почти до ста сорока фунтов. Хозяин отеля сказал, что не разрешит мне забрать вещи, пока я не оплачу этот счет полностью. Из-за этого я и задержался в Лондоне. Если бы не счет в отеле, я уехал бы в Париж в четверг утром.

Когда я сказал твоему поверенному, что не в силах оплатить гигантские расходы, ты вмешался немедленно. Ты сказал, что твоя семья будет счастлива взять все расходы на себя, что твой отец — злой гений всей семьи, что у вас давно обсуждалась возможность поместить его в психиатрическую больницу, чтобы убрать его из дому, что он каждодневно причиняет твоей матери огорчения, приводит ее в отчаяние, что, если я помогу посадить его в тюрьму, вся семья будет считать меня защитником и благодетелем и что богатая родня твоей матери с восторгом возьмет на себя все связанные с этим расходы. Поверенный немедленно все оформил, и меня тотчас же проводили в полицию. Отказаться я уже не мог. Меня заставили начать дело. Конечно, твоя семья никаких расходов на себя не берет, и меня объявляют банкротом, по требованию твоего отца, именно из-за судебных издержек, примерно в сумме семисот фунтов. Сейчас моя жена, разошедшись со мной по вопросу, — должно ли мне иметь на жизнь три фунта или три фунта и десять шиллингов в неделю, готовится начать дело о разводе, для чего, конечно, понадобятся новые данные и совершенно новое разбирательство, а может быть, и более серьезная судебная процедура. Сам я, разумеется, никаких подробностей не знаю. Мне известно только имя главного свидетеля, на чьи показания опираются адвокаты моей жены. Это твой собственный слуга из Оксфорда, которого я, по твоей особой просьбе, взял к себе на службу летом, когда мы жили в Горинге.

Но, право, не стоит приводить примеры того, как ты роковым образом постоянно навлекал на меня несчастье и в мелочах, и в серьезных случаях. Иногда у меня возникает ощущение, что ты был только марионеткой в чьей-то тайной и невидимой руке, заставлявшей тебя доводить зловещие события до зловещей развязки. Но и марионетками владеют страсти. Они вводят в пьесу новый сюжет и по своей прихоти поворачивают естественное развитие хода пьесы по своей воле, себе на потребу. Быть совершенно свободным и в то же время полностью зависеть от закона — вот вечный парадокс в жизни человека, ощутимый каждую минуту; и я часто думаю, что в этом и лежит единственное объяснение твоего характера, если вообще существует хоть какое-то объяснение глубинных и жутких тайн человеческой души, кроме единственного объяснения, от которого эти тайны становятся еще более непостижимыми.

Конечно, были у тебя и свои иллюзии, и сквозь их зыбкий туман и цветную дымку ты видел все искаженным. Прекрасно помню, что твоя исключительная преданность мне, при полном пренебрежении к твоей семье, к домашней жизни, была, по твоему мнению, доказательством того, что ты так изумительно ко мне относишься, так меня ценишь. Несомненно, тебе так и казалось. Но вспомни, что со мной была связана роскошная жизнь, множество удовольствий, развлечений, безудержная трата денег. Дома тебе было скучно. «Холодное и дешевое винцо Солсбери», как ты сам говорил, было тебе не по вкусу. А у меня, вместе с интеллектуальными интересами, ты вкушал от яств египетских. Когда же ты не мог быть со мной, общество твоих приятелей, которыми ты пытался заменить меня, делало тебе мало чести.

Ты также считал, что, посылая своему отцу через поверенного письмо, где говорилось, что ты скорее откажешься от тех двухсот пятидесяти фунтов в год, которые, кажется, за вычетом твоих оксфордских долгов, он тебе выдавал, чем порвешь твою нерасторжимую дружбу со мной, ты проявил самые рыцарские чувства, поднялся до благороднейшего самопожертвования. Но отказ от этой незначительной суммы вовсе не означал, что ты готов отказаться от малейшей прихоти и не сорить деньгами на совершенно излишнюю роскошь. Напротив. Никогда ты так не жаждал жить в роскоши и богатстве. За восемь дней в Париже я истратил на себя, на тебя и на твоего слугу-итальянца почти сто пятьдесят фунтов. Одному Пайяру было заплачено восемьдесят пять фунтов. При твоем образе жизни, даже если бы ты обедал в одиночку и жестко экономил на своих мелких развлечениях, твоего годового дохода тебе едва хватило бы на три недели. То, что ты с таким явным вызовом отказался от отцовской помощи, какой бы скромной она ни была, наконец послужило тебе, как ты считал, достаточным оправданием, чтобы жить на мой счет, и ты этим много раз пользовался всерьез и в полной мере давал себе волю; и то, что ты непрестанно тянул деньги, главным образом, конечно, с меня, но отчасти, как я узнал, и со своей матери, было особенно тягостно для меня, потому что ты никогда ни в чем не знал удержу, не находил ни единого слова благодарности.

Ты также считал, что, забрасывая своего отца угрожающими письмами, оскорбительными телеграммами и обидными открытками, ты становишься на сторону своей матери, выступаешь в роли ее защитника и мстишь за все те горести и страшные обиды, которые она перенесла от отца. Это было большое заблуждение, может быть, одно из самых худших заблуждении в твоей жизни. Если ты хотел отплатить твоему отцу за зло, которое он причинил твоей матери, и считал это своим сыновним долгом, ты должен был бы стать для своей матери гораздо лучшим сыном, чем ты был, тогда она не боялась бы говорить с тобой о важных делах, ты должен был не заставлять ее оплачивать твои долги, не мучить ее. Твой брат Фрэнсис{172} всегда утешал ее в горе, он был с ней так ласков и добр в течение всей недолгой, рано отцветшей жизни. Тебе надо было взять с него пример. Неужели ты мог вообразить, что, если бы тебе удалось посадить отца в тюрьму, твоя мать была бы рада и счастлива? Ты и тут ошибался, в этом я уверен. А если хочешь знать, что испытывает женщина, когда ее муж, отец ее детей, сидит в тюремной камере в тюремной одежде, напиши моей жене, спроси у нее. Она тебе все расскажет.

И у меня были свои иллюзии. Я думал, что жизнь будет блистательной комедией и что ты будешь одним из многих очаровательных актеров в этой пьесе. Но я увидел, что она стала скверной и скандальной трагедией и что ты сам был причиной зловещей катастрофы, зловещей по своей целенаправленности и злой воле, сосредоточенной на одной цели. С тебя была сорвана личина воплощенной радости и наслаждения, та маска, что так обманывала и сбивала с пути и тебя и меня. Теперь ты, если только сможешь, поймешь хоть немного, как я страдаю. В какой-то газете, кажется, в «Пэлл-Мэлл», в рецензии на генеральную репетицию одной из моих пьес, про тебя было сказано, что ты следовал за мной, как тень; теперь воспоминание о нашей дружбе тенью преследует меня здесь, оно никогда меня не покидает, оно будит меня ночью, без конца повторяя одну и ту же повесть, и гонит сон до самого рассвета; а на рассвете этот голос снова звучит, он преследует меня и в тюремном дворе, где я на ходу что-то бормочу сам себе: каждую мелочь страшных ссор я вынужден вспоминать, нет ни одной подробности из того, что случалось за эти годы, которая не воскресала бы в тех закоулках мозга, где гнездятся скорбь и страдание; каждый резкий звук твоего голоса, каждый жест, вздрагивание твоих нервных рук, каждое злое слово, каждая ядовитая фраза вновь приходят на память; я вспоминаю все улицы и все набережные, где мы проходили, все стены комнат, все леса, окружавшие нас, помню, в каком месте циферблата стояли стрелки часов, куда несся на крыльях ветер, каков был цвет лунного лика.

Знаю, что есть лишь один ответ на все, что я тебе говорю: ты меня любил все эти два с половиной года, когда Судьба сплетала в один алый узор нити наших раздельных жизней, ты и вправду любил меня. Да, знаю, что это так. Как бы ты ни вел себя со мной, я всегда чувствовал, что в глубине души ты действительно меня любишь. И хотя я очень ясно видел, что мое положение в мире искусства, интерес, который я всегда вызывал у людей, мое богатство, та роскошь, в которой я жил, тысяча и одна вещь, которые делали мою жизнь такой очаровательной и такой обаятельно неправдоподобной, — все это, в целом и в отдельности, чаровало тебя, привязывало ко мне; но кроме всего этого что-то еще более сильное влекло тебя ко мне, и ты любил меня гораздо больше, чем кого бы то ни было. Тебя и меня постигла в жизни страшная трагедия, хотя твоя трагедия была непохожа на мою. Хочешь знать, в чем она заключалась? Вот в чем: Ненависть в тебе всегда была сильнее Любви. Твоя ненависть к отцу была столь велика, что совершенно пересиливала, превышала, затмевала твою любовь ко мне. Эти чувства не боролись или почти не боролись меж собой, до таких размеров доходила твоя Ненависть, так чудовищно она разрасталась. Ты не понимал, что двум таким страстям нет места в одной душе. Им не ужиться в этих светлых покоях. Любовь питается воображением, от которого мы, сами того не сознавая, становимся мудрее, лучше, сами того не чувствуя, становимся благороднее, чем мы есть; в воображении мы можем охватить жизнь во всей полноте; оно, и только оно, помогает нам понять других как в их реальных, так и в их идеальных отношениях. Только прекрасное и понимание прекрасного питает Любовь. Ненависть может питаться чем попало. Не было ни одного бокала шампанского, ни одного вкусного блюда, которое ты съел за эти годы, которое не питало бы твою Ненависть, не утучняло бы ее. И в угоду ей ты играл моей жизнью, как играл на мои деньги, беспечно, безоглядно, не думая о последствиях. Когда ты проигрывал, ты считал, что проигрыш не твой, когда выигрывал, ты знал, что тебе достанется все ликование, вся радость победы.

Ненависть ослепляет человека. Ты этого не понимал. Любовь может прочесть письмена и на самой далекой звезде, но ты был так ослеплен Ненавистью, что не видел ничего за стенами твоего тесного, обнесенного стеной вертограда — уже иссушенного излишествами твоих низменных страстей. Ужасающее отсутствие воображения — этот поистине роковой порок твоего характера — было исключительно плодом Ненависти, заполнившей тебя. Неслышно, незаметно и невидимо Ненависть подтачивала твою душу, как ядовитый лишайник — корни больного, слабого растения, и ты уже ничего не видел, ничем не интересовался, кроме самых мелочных дел, самых жалких прихотей. Все то, что Любовь взрастила бы в тебе, Ненависть отравляла и умерщвляла. Когда твой отец впервые стал нападать на меня, то нападал он на меня как на твоего личного друга, в письме лично к тебе. Как только я прочел это письмо, полное непристойных угроз и грубой брани, я сразу понял, что на горизонте моей неспокойной жизни собрались тучи страшной напасти. Я сказал тебе, что не желаю быть игрушкой для вас обоих в вашей застарелой ненависти друг к другу, что я в Лондоне для него — лучшая добыча, чем некий иностранный посол в Гамбурге{173}, что я буду несправедлив к самому себе, если позволю поставить себя хоть на миг в подобное положение, и что в жизни у меня есть более достойные занятия, чем ссориться с таким человеком, как он, — вечно пьяным, деклассированным и полубезумным. Но тебе невозможно было это объяснить. Ненависть ослепляла тебя. Ты твердил, что ваши ссоры никакого отношения ко мне не имеют, что ты не позволишь отцу указывать тебе, с кем водить знакомство, что с моей стороны будет просто нечестно вмешиваться в ваши дела. До того, как ты говорил со мной, ты уже послал отцу в ответ глупейшую и нелепейшую телеграмму{174}. И конечно, ты и вести себя стал глупо и пошло. Человек совершает в жизни роковые ошибки не потому, что ведет себя безрассудно: минуты, когда человек безрассуден, могут быть лучшими в его жизни. Ошибки возникают именно от излишней рассудочности. Это совсем иное дело. Твоя телеграмма задала тон всем твоим дальнейшим отношениям с отцом и, как следствие, повлияла на всю мою жизнь. И самое нелепое — то, что даже самый отпетый уличный мальчишка постыдился бы послать такую телеграмму. За наглой телеграммой совершенно естественно последовали письма твоего адвоката, и эти письма только подхлестнули твоего отца. Выбора ты ему не оставил. Из-за тебя это стало для него делом чести или, вернее, угрозой бесчестия: ты решил, что тогда твои притязания будут иметь больше веса. Вот почему в следующий раз он напал на меня уже не как на твоего личного друга, в личном письме, а как на члена общества, на глазах у этого общества. Мне пришлось его выгнать из моего дома. Тогда он стал разыскивать меня по всем ресторанам, чтобы публично, перед всем светом поносить меня в таких словах, что, ответь я ему тем же, я погубил бы себя, а не ответь совсем, погубил бы себя вдвойне. Тогда-то и настал момент, когда ты должен был бы выступить и сказать, что не позволишь делать меня мишенью таких гнусных нападок, такого подлого преследования, и ты должен был бы сразу отказаться от каких бы то ни было притязаний на мою дружбу. Надеюсь, теперь ты это понял. Но тогда ты ни о чем не думал. Ненависть ослепляла тебя. Выдумал ты только одно, не считая оскорбительных писем и телеграмм твоему отцу: ты купил этот смехотворный пистолет, и в отеле «Беркли» вдруг раздался выстрел, вызвавший такие сплетни, хуже которых ты никогда в жизни не слыхивал. Впрочем, ты был явно в восторге, что из-за тебя разгорелась такая чудовищная вражда между твоим отцом и человеком моего общественного положения. Полагаю, что это вполне естественно льстило твоему самолюбию и возвышало тебя в собственных глазах. Если бы твой отец получил право распоряжаться твоей физической оболочкой, которая не интересовала меня, и оставил бы мне твою душу, до которой ему не было никакого дела, ты был бы глубоко огорчен таким исходом. Ты почуял повод к публичному скандалу и ухватился за него. Ты был в восторге, предвкушая бои и оставаясь при этом в безопасности. Никогда я не видел тебя в лучшем настроении, чем в то время. Единственным разочарованием было для тебя как будто то, что никаких встреч между нами, никаких ссор не происходило. В утешение себе ты посылал отцу такие немыслимые телеграммы, что несчастному пришлось отдать распоряжение прислуге ни под каким видом не вручать ему твои послания, о чем он тебе и написал. Но ты не унялся. Ты сообразил, что можно посылать ему открытки, и вовсю использовал такую возможность. Этим ты еще больше натравливал его на меня. Впрочем, не думаю, чтобы он мог так легко отказаться от своих намерений. Фамильные черты характера были в нем слишком сильны. Его ненависть к тебе была столь же неистребима, как твоя ненависть к нему, а я был для вас обоих козлом отпущения, предлогом для нападения и для защиты. Жажда быть у всех на виду была в твоем отце чертой не индивидуальной, а родовой. И все же, если бы его одержимость и стала угасать, ты раздул бы ее заново своими открытками и письмами. Так и случилось. И, конечно, он зашел еще дальше. Сначала он нападал на меня как на частное лицо, частным образом, потом как на члена общества — в общественных местах и в конце концов решился на самый жестокий и последний выпад — напасть на меня, как на представителя Искусства, именно там, где мое Искусство воплощалось в жизнь. Он достает обманным путем билет на премьеру моей пьесы, замышляет устроить скандал, прервать спектакль, произнести гнусную речь по моему адресу, оскорбить моих актеров, осыпать меня всякими гнусностями и непристойностями, когда я выйду на вызовы после финала, — словом, совершенно погубить меня и мое Искусство самыми грязными и мерзостными выходками. По счастью, в припадке случайной, пьяной откровенности он хвастает перед кем-то своими планами. Об этом сообщают в полицию, и его в театр не пускают. Вот тут тебе пора было вмешаться. Тут тебе представился подходящий случай. Неужели ты до сих пор не понял, что тебе надо было воспользоваться этим, выйти и сказать, что ты ни за что никому не позволишь из-за тебя губить мое Искусство? Ведь ты знал, что значит для меня мое Искусство, знал, что оно — тот великий глубинный голос, который сначала открыл меня мне самому, а потом и всем другим, что оно — истинная моя страсть, та любовь, перед которой все другие увлечения, словно болотная тина — перед красным вином или ничтожный светляк на болоте — перед волшебным зеркалом Луны. Неужто ты и теперь не понял, что отсутствие воображения — поистине самый роковой порок твоего характера? Перед тобой стояла самая простая, самая ясная задача, но Ненависть тебя ослепляла, и ты не видел, что надо делать. Я не мог просить прощения у твоего отца за то, что он почти девять месяцев преследовал и оскорблял меня самым гнусным образом. Избавиться от тебя я тоже не мог. Не раз я пытался вычеркнуть тебя из своей жизни. Я дошел до того, что просто бежал из Англии за границу, надеясь укрыться от тебя. Все было напрасно. Только ты один мог бы что-то сделать.

Ты держал все нити в своих руках. У тебя была полная возможность хотя бы отчасти отблагодарить меня за всю мою любовь, привязанность, щедрость, за всю заботу о тебе. Если бы для тебя имела цену хотя бы десятая доля моего художественного таланта, ты поступил бы именно так. То «свойство, которое одно лишь позволяет человеку понимать других в их реальных и идеальных проявлениях», — это свойство в тебе омертвело. Тобой владела одна мысль — как засадить твоего отца в тюрьму. Увидеть его «на скамье подсудимых», как ты говорил, — только об этом ты и думал. Это выражение стало одним из навязчивых лейтмотивов всех твоих разговоров. Ты повторял его за каждой трапезой. Что ж — твое желание исполнилось. Ненависть даровала тебе все, что ты желал. Она была доброй Госпожой. Такой она бывает со всеми, кто ей служит. Два дня ты просидел на почетном месте, рядом со стражей, наслаждаясь видом своего отца на скамье подсудимых в Главном уголовном суде. А на третий день я оказался на его месте. Что же случилось? Вы оба бросали кости, ставя на мою душу, и вышло так, что ты проиграл. Вот и все.

Ты видишь, что мне приходится рассказывать тебе о твоей жизни, и ты должен понять — почему. Мы знаем друг друга уже больше четырех лет. Из них половину мы провели вместе, другую же половину я провел в тюрьме, и это — прямое последствие нашей дружбы. Я не знаю, где ты получишь это письмо, если ты вообще его получишь. В Риме, Неаполе, Париже, Венеции, — в каком-то из чудесных городов, у моря или у реки, ты нашел для себя прибежище, это я знаю наверняка. Может быть, ты окружен не той бесполезной роскошью, в которой ты жил со мной, но все же вокруг тебя все ласкает глаз, и слух, и вкус. Жизнь для тебя по-прежнему прекрасна. И все же, если ты хочешь, чтобы она стала еще прекраснее, но уже по-другому, пусть это ужасное письмо — а я знаю, что оно ужасно, — станет для тебя серьезным кризисом, переломом в твоей жизни, когда ты будешь его читать, как стало оно для меня, когда я его писал. Твое бледное лицо легко загоралось румянцем от вины или от удовольствия. Если же при чтении этих строк его опалит стыдом, как жаром раскаленной печи, тем лучше для тебя. Нет порока страшнее, чем душевная пустота. Только то истинно, что понято до конца.

Кажется, я уже дошел до того дня, когда попал в дом предварительного заключения. После ночи в полицейском участке меня отвезли туда в тюремной карете. Ты был весьма внимателен и добр ко мне. Чуть ли не каждый день, да, пожалуй, и каждый, ты старался приезжать в Холлоуэй на свидание со мной, пока не уехал за границу. Ты также писал очень милые и ласковые письма. Но тебе ни разу не пришло на ум, что не твой отец, а ты сам посадил меня в тюрьму, что с самого начала до конца ты был за это в ответе, что я попал сюда из-за тебя, за тебя, по твоей вине. Твоя омертвелая, лишенная воображения душа не проснулась, когда ты увидел меня за решеткой, в деревянной клетке. Ты только соболезновал мне, как сентиментальный зритель сочувствует герою жалостливой пьески. А то, что именно ты — автор этой ужасающей трагедии, тебе и в голову не приходило. Я видел, что ты совершенно не понимаешь, что натворил. А я не хотел первым подсказывать то, что должно было подсказать твое сердце, то, что оно непременно подсказало бы, если бы ты не дал Ненависти ожесточить его до полной бесчувственности. Каждый человек должен все осознавать собственным внутренним чувством. Бессмысленно подсказывать человеку то, чего он не чувствует и понять не может. И если я сейчас пишу тебе об этом, то лишь потому, что твое молчание и все твое поведение во время всего моего пребывания в тюрьме заставили меня пойти на это. Кроме того, все обернулось так, что удар обрушился лишь на меня одного. Но именно это стало для меня источником радости. По многим причинам я был готов к страданию, хотя в моих глазах твоя полнейшая, нарочитая слепота, когда я замечал ее в тебе, казалась чем-то недостойным. Помню, как ты с великой гордостью показал мне письмо, которое ты написал обо мне в какую-то дешевую газетку. Это было чрезвычайно осторожное, умеренное и, по правде говоря, банальное произведение. Ты взывал к «английскому понятию честной игры» — или еще к чему-то столь же скучному в отношениях людей — и твердил, что «лежачего не бьют». Такое письмо ты мог бы написать, если бы в чем-то несправедливо обвинили какого-то почтенного джентльмена, с которым ты лично был бы вовсе и не знаком. Но тебе это письмо казалось шедевром. Ты воспринимал его чуть ли не как проявление рыцарского благородства, достойного самого Дон-Кихота. Мне также известно, что ты писал и другие письма, в другие газеты, но что там их не печатали{175}. В письмах ты попросту заявлял, что ненавидишь своего отца. Но до этого никому не было дела. Пора бы тебе знать, что Ненависть с точки зрения разума есть вечное отрицание. А с точки зрения чувства — это один из видов атрофии, умерщвляющей все, кроме себя самой. Писать в газеты, что ты кого-то ненавидишь, все равно что заявлять тем же газетам, что ты болен тайной и постыдной болезнью: тот факт, что ты ненавидишь своего родного отца и он отвечает тебе полной взаимностью, никак не делает твою ненависть чувством благородным и достойным. И если что-либо тут и выяснилось, то лишь одно: твоя болезнь была наследственной.

Вспоминаю еще, как мой дом был описан, моя обстановка и книги конфискованы и пущены с молотка{176} и как я, вполне естественно, сообщил тебе об этом в письме. Я не упомянул о том, что судебный исполнитель явился в мой дом, где ты так часто обедал, требуя уплаты за те подарки, что ты получил от меня. Я решил, правильно или неправильно, что тебя это должно хоть немного огорчить, и сообщил тебе одни только факты. Я считал, что тебе необходимо знать об этом. Ты мне ответил из Булони в каком-то восторженно-лирическом возбуждении. Ты писал, что твой отец «сидит без денег», что ему пришлось раздобыть полторы тысячи фунтов на судебные издержки и что мое банкротство — «блестящая победа» над ним, потому что теперь он уж никак не может заставить меня платить за него судебные издержки! Понимаешь ли ты теперь, как Ненависть ослепляет человека? Видишь ли теперь, что, описывая ее как атрофию, омертвение всего, кроме нее самой, я просто научно описывал твое подлинное психическое состояние? Тебе было абсолютно безразлично, что с молотка пойдут все мои прекрасные вещи: мои берн-джонсовские рисунки, мой Уистлер, мой Монтичелли, все картины Саймона Соломона, моя коллекция фарфора, вся моя библиотека, с дарственными экземплярами почти всех моих современников-поэтов, — от Гюго до Уитмена, от Суинберна до Малларме, от Морриса до Верлена; все труды моего отца и моей матери, в великолепных переплетах; все изумительное собрание моих школьных и университетских наград, все éditions de luxe[28], и еще много, много всего. Ты только сказал: «Какая досада!» — и все. Ты только предвкушал, как из-за этого твой отец потеряет несколько сот фунтов, и приходил в дикий восторг от этих мелочных расчетов. Что же касается судебных издержек, то тебе небезынтересно будет узнать, что твой отец публично заявил в Орлеанском клубе: если бы ему пришлось потратить двадцать тысяч фунтов, он считал бы и этот расход вполне оправданным, столько радости, столько удовольствия и торжества он получил бы взамен. Тот факт, что он не только засадил меня в тюрьму на два года, но и вытащил меня оттуда на целый день, чтобы меня объявили банкротом перед всем светом, доставил ему еще больше наслаждения, чего он и не ждал. Это было венцом моего унижения и торжеством его полной и бесспорной победы. Если бы у твоего отца не было притязаний на то, чтобы я оплатил его издержки, ты, по моему глубокому убеждению, хотя бы на словах сочувствовал бы мне в потере всей моей библиотеки, потере, для писателя невозместимой, самой тяжкой из всех моих материальных потерь. Может быть, вспомнив, как щедро я тратил на тебя огромные деньги, как ты годами жил на мой счет, ты потрудился бы выкупить для меня некоторые книги. Лучшие из них пошли меньше чем за полтораста фунтов: примерно столько же я обычно тратил на тебя за одну неделю. Но мелочное злорадство, которое ты испытывал при мысли, что твой отец потеряет какие-то гроши, заставила тебя совсем забыть, что ты мог бы хоть немного отблагодарить меня, это было бы так легко, так недорого, так наглядно и так бесконечно утешительно для меня, если бы ты это сделал. Разве я не прав, повторяя, что Ненависть ослепляет человека? Понимаешь ли ты это теперь? Если нет, постарайся понять.

Не стану тебе говорить, как ясно я все понимал и тогда и теперь. Но я сказал себе: «Любой ценой я должен сохранить в своем сердце Любовь. Если я пойду в тюрьму без Любви, что станется с моей Душой?» В письма, написанные в те дни из тюрьмы Холлоуэй, я вложил все усилия, чтобы Любовь звучала как лейтмотив всей моей сущности. Будь на то моя воля, я бы мог вконец истерзать тебя горькими упреками. Я мог бы изничтожить тебя проклятиями. Я мог бы поставить перед тобой зеркало и показать тебе такой твой облик, что ты сам бы себя не узнал, но вдруг, увидев, что отражение повторяет все твои гримасы, понял бы, кого ты видишь в зеркале, и возненавидел бы себя навек. Скажу больше. Чужие грехи были отнесены на мой счет. Если бы я захотел, я мог бы во время обоих процессов спасти себя если не от позора, то во всяком случае от тюрьмы ценой разоблачения истинного виновника. Если бы я постарался доказать, что три самых важных свидетеля обвинения были тщательно подготовлены твоим отцом и его адвокатами, что они не только о многом умалчивали, но и нарочно утверждали противное, нарочно приписывали мне чужие проступки и что их заставили прорепетировать и затвердить весь задуманный план, я бы мог заставить судью удалить их из зала суда даже решительнее, чем был удален несчастный запутавшийся Аткинс{177}. Я мог бы выйти из зала заседаний свободным человеком, посмеиваясь про себя, небрежно засунув руки в карманы. Меня изо всех сил уговаривали поступить именно так. Мне серьезно так советовали, меня просили и умоляли люди, чьей единственной заботой было мое благополучие и благополучие моей семьи. Но я отказался. Я не пожелал идти на это. И я ни минуты не жалел о своем решении, даже в самые тяжкие времена в заточении. Такое поведение было бы ниже моего достоинства. Грехи плоти — ничто. Это болезнь, и дело врачей лечить ее, если понадобится лечение. Только грехи души постыдны. Добиться оправдания такими средствами означало бы обречь себя на пожизненную пытку. Неужели ты думаешь, что за все время нашей с тобой дружбы ты был достоин той любви, какую я тогда проявлял к тебе, или что я хоть на миг верил, что ты ее стоишь? Я знал, что ты ее недостоин. Но Любовь не выводят на торжище, не бросают на весы торгаша. Отрада Любви, подобно отраде ума, — чувствовать, что она жива. Цель любви — любить, и только. Ты был моим врагом, такого врага не знал ни один человек. Я отдал тебе жизнь, а ты, в угоду самым низменным людским страстям — Ненависти, Тщеславию и Корысти, выбросил ее. Менее чем за три года ты окончательно погубил меня во всех отношениях. Ради себя самого мне оставалось только одно — любить тебя. Знаю, что если бы я позволил себе возненавидеть тебя, то в иссушенной пустыне моего существования, по которой я брел и все еще бреду, каждая скала лишилась бы тени, каждая пальма засохла бы, каждый ключ был бы отравлен в истоке. Начинаешь ли ты понимать хоть самую малость? Просыпается ли твое воображение, так долго погруженное в мертвый сон? Ты уже узнал, что такое Ненависть. Приходит ли к тебе прозрение, узнаешь ли ты, что такое Любовь, поймешь ли самую природу Любви? Тебе еще не поздно затвердить это, хотя для того, чтобы дать тебе этот урок, мне пришлось попасть в тюремную камеру.

После страшного приговора, когда на мне уже была тюремная одежда и за мной захлопнулись тюремные ворота, я сидел среди развалин моей прекрасной жизни, раздавленный тоской, скованный страхом, ошеломленный болью. Но я не хотел ненавидеть тебя. Ежедневно я твердил себе: «Надо и сегодня сберечь любовь в моем сердце, иначе как проживу я этот день?» Я напоминал себе, что, по крайней мере, ты не желал мне зла. Я заставлял себя думать, что ты только наугад натянул лук, а стрела поразила Короля сквозь щель в броне{178}. Я чувствовал, что несправедливо взвешивать твою вину на одних весах даже с самыми мелкими моими горестями, самыми незначительными потерями. Я решил, что буду и на тебя смотреть как на страдальца. Я заставил себя поверить, что наконец-то пелена спала с твоих давно ослепших глаз. Я часто с болью представлял себе, в каком ужасе ты смотришь на страшное дело рук своих. Бывало, что даже в эти мрачные дни, самые мрачные дни моей жизни, мне от всей души хотелось утешить тебя. Вот до чего я был уверен, что ты наконец понял свою вину.

Мне тогда не приходило в голову, что в тебе жил самый страшный на свете порок — поверхностность. А я глубоко огорчался, когда мне пришлось передать тебе, что правом на переписку я должен воспользоваться в первую очередь для улаживания семейных дел. Но брат жены написал мне, что, если я хоть раз напишу своей жене, она не станет, ради меня и ради наших детей, возбуждать дело о разводе. Я считал своим долгом написать ей. Не говоря о других доводах, я не мог вынести мысли, что меня разлучат с Сирилом, моим прекрасным, горячо любимым и любящим сыном, лучшим из всех друзей, лучшим из всех товарищей, потому что один волосок с его золотой головки должен был бы стать мне дороже не только всего тебя, с головы до ног, но и всех сокровищ земного шара, и, хотя так оно всегда и было, я осознал это слишком поздно.

Через две недели после твоего обращения к начальству я получаю сведения о тебе. Роберт Шерард, самый смелый и самый благородный из всех блистательных людей, пришел ко мне на свидание и, между прочим, сказал мне, что в «Меркюр де Франс», этой газетке, глупо бахвалящейся своей беспардонной продажностью, ты собираешься опубликовать статью обо мне с выдержками из моих писем. Роберт спросил — вправду ли я сам этого пожелал? Я был очень удивлен и расстроен и распорядился немедленно прекратить все это. Мои письма валялись у тебя повсюду — их разворовывали твои дружки-шантажисты, расхищали слуги в отелях, распродавали горничные. Ты — по легкомыслию — просто не ценил того, что я тебе писал. Но мне казалось невероятным, что ты собираешься опубликовать какие-то отрывки из нашей переписки. Какие же письма ты отобрал? Никаких сведений я добиться не мог. Это было первое, что я услышал о тебе. Мне все это очень не понравилось.

Вскоре я получил и второе известие о тебе. Поверенные твоего отца явились в тюрьму и вручили мне лично извещение о неуплате каких-то семисот фунтов — такова была сумма их затрат. Меня объявили несостоятельным должником, меня приказали привести в суд. Я был решительно убежден, да и сейчас уверен и еще вернусь к этому вопросу, что издержки должна была оплатить твоя семья. Ты лично взял на себя обязательство — объявить суду, что твоя семья все оплатит. Именно поэтому адвокат и взялся за это дело. Ты отвечал за это полностью. Даже независимо от того, что ты взял на себя обязательства перед своей семьей, ты мог бы почувствовать, что, погубив меня во всех отношениях, ты должен был хотя бы избавить меня от позора из-за совершенно ничтожной суммы, составлявшей меньше чем половину тех денег, которые я истратил на тебя за три коротких месяца в Горинге. Впрочем, сейчас я об этом больше не скажу ни слова. Однако я и вправду получил известие от тебя через клерка твоего адвоката по этому делу или, во всяком случае, в связи с ним. В тот день, когда он пришел получить мои показания и свидетельства, он наклонился ко мне через стол, — тут же присутствовал начальник тюрьмы, — и, взглянув на какую-то запись, сказал приглушенным голосом: «Принц Флёр-де-Лис просил передать вам привет». Я посмотрел на него в недоумении. Он снова повторил эту фразу. Я не понимал, что это значит. «Этот джентльмен сейчас за границей», — таинственно добавил он. Для меня вдруг все прояснилось, и я помню, что впервые за все мое пребывание в тюрьме я рассмеялся. Все презрение мира прозвучало в этом смехе. Принц Флёр-де-Лис! Я понял — и все последующие события подтвердили, что понял правильно, — что, несмотря на все случившееся, ты остался в полнейшем неведении. Ты по-прежнему видел себя в роли прелестного принца из пошлой комедии, а не в роли мрачного героя трагедии. Все, что случилось, было для тебя золотым пером на шляпе, что скрывает узколобость ничтожества, розовым цветком на камзоле, что прячет сердце, которое согревается Ненавистью, и только Ненавистью, а для Любви, лишь для одной Любви, остается холодным. Принц Флёр-де-Лис! Да, ты был прав, обращаясь ко мне под вымышленным именем. Сам я в то время был вообще лишен всякого имени. В огромной тюрьме, где я тогда был заперт, я был обозначен лишь буквой и цифрой на двери тесной камеры в длиннейшем коридоре, одним из тысячи мертвых номеров, как и одной из тысячи мертвых жизней. Но разве не нашлось среди множества невыдуманных имен в истории более подходящего имени, по которому я тотчас узнал бы тебя? Ведь я не искал тебя под блестками картонного забрала, пригодного лишь для забавного маскарада. О, если бы твою душу, как и следовало бы ради твоего же блага, изранила жалость, согнуло раскаяние, сокрушило страдание, ты выбрал бы не такое обличье, чтобы войти под его прикрытием в Обитель Скорби. Все великое в жизни таково, каким оно нам видится, и потому, как ни странно тебе это может показаться, его трудно истолковать. Но все мелочи жизни — только символы. И все горькие уроки жизни скорее всего мы получаем через них. Твой случайный выбор вымышленного имени был и останется символическим. Он выдал тебя с головой.

Полтора месяца спустя пришло и третье известие. Меня вызвали из тюремного лазарета, где я лежал тяжело больной, чтобы срочно передать через начальника тюрьмы сообщение от тебя. Он прочел мне твое письмо, адресованное лично ему, где ты заявляешь, что собираешься опубликовать статью «о деле м-ра Оскара Уайльда» на страницах «Меркюр де Франс» («газеты», как ты добавил по совершенно непонятной причине, «которая соответствует нашей английской «Фортнайтли ревью») и хотел бы получить мое разрешение опубликовать выдержки и отрывки — из каких же писем? Из писем, что я тебе писал из тюрьмы Холлоуэй, из тех писем, которые должны быть для тебя священнее и сокровеннее всего на свете! И именно эти письма ты задумал предать гласности — на забаву пресыщенному декаденту, всеядному фельетонисту, на посмешище мелким львятам Латинского квартала! И если в твоем собственном сердце ничто не возопило против столь вопиющего святотатства, ты мог бы, по крайней мере, вспомнить сонет, написанный тем, кто с болью и гневом видел, как письма Джона Китса продавались в Лондоне с публичного торга, и тебе наконец стало бы понятно, о чем я говорю в этих строчках:

Кристалл живого сердца раздроблён

Для торга без малейшей подоплеки.

Стук молотка холодный и жестокий…{179}

Что же ты хотел сказать в своей статье? Что я был слишком привязан к тебе? Любой парижский gamin[29] прекрасно об этом знает. Все они читают газеты, а многие и пишут для них. Что я был человеком гениальным? Французы понимали это, они понимали особые свойства моего гения гораздо лучше, чем ты, тебе до них далеко. Что гениальности часто сопутствуют странные извращения страстей и желаний? Похвально: но на эту тему пристало рассуждать Ломброзо, а не тебе. Кроме того, это патологическое явление встречается и среди тех, кто не одарен гением. Что в ненавистнической войне между тобой и твоим отцом я был одновременно и оружием и щитом для каждого из вас? Нет, более того, — что в омерзительной травле, в охоте за моей жизнью, которая началась после завершения этой войны, он никогда не в силах был бы добраться до меня, если бы мои ноги уже не запутались в твоих тенетах? Вполне справедливо: но я слышал, что Анри Бауэр уже описал это с превеликим совершенством{180}. Кроме того, если ты хотел поддержать его точку зрения, тебе не было надобности печатать мои письма, по крайней мере те, что были написаны в тюрьме Холлоуэй.

Может быть, в ответ ты скажешь, что в одном из своих холлоуэйских писем я сам просил тебя попытаться, насколько сумеешь, хоть немного обелить меня в глазах хотя бы некоторых кругов? Разумеется, я просил об этом. Вспомни, почему я в эту самую минуту здесь и как я сюда попал. Не думаешь ли ты, что я попал сюда за связи с теми, кто выступал свидетелями на моем процессе? Мои вымышленные или реальные связи с подобными людьми нимало не интересуют ни Правительство, ни Общество. Они ничего не ведали об этом, а интересовались и того меньше. Я попал сюда за то, что пытался посадить в тюрьму твоего отца. Конечно, моя попытка провалилась. Мои собственные адвокаты отказались от защиты. Твой отец поменялся со мной ролями и засадил меня в тюрьму, и я сижу в тюрьме до сих пор. Вот за что меня обливают презрением. Вот почему люди мной гнушаются. Вот почему мне придется отбыть ужасное заключение до последнего дня, до последнего часа, до последней минуты. Вот почему на все мои прошения отвечают отказом. Ты был единственным человеком, который мог бы, не подвергая себя насмешкам, опасностям или осуждению, придать всему делу иную окраску, представить все обстоятельства в ином свете, до некоторой степени приоткрыть истинное положение вещей. Конечно, я не ожидал бы, даже не хотел бы, чтобы ты рассказывал, с какой целью ты просил моей помощи, когда с тобой случилась та неприятность в Оксфорде, и как или с какой целью — если у тебя была хоть какая-то цель — ты буквально не отходил от меня в течение двух с лишним лет. Не было необходимости говорить о моих постоянных усилиях избавиться от этой дружбы, столь губительной для меня — художника, известного человека, да и просто члена общества, — говорить с теми подробностями, как я говорю здесь. Я бы не просил тебя ни рассказывать о сценах, которые ты мне устраивал так регулярно, что это стало отдавать однообразием, ни оглашать ту удивительную серию твоих телеграмм ко мне, в которых причудливо переплетались романтичность с расчетливостью, ни цитировать на выбор самые отвратительные и бессердечные места из твоих писем, как мне пришлось сделать поневоле. И все же я думаю, что для тебя и для меня было бы лучше, если бы ты хоть отчасти опроверг выдуманную твоим отцом версию нашей дружбы, — шутовства в этой версии не меньше, чем яда, и если меня она бесчестит, то тебя выставляет в самом нелепом свете. Эта версия отныне уже всерьез стала достоянием истории: на нее ссылаются, ей верят, ее заносят в анналы; проповедник избрал ее темой для проповеди, а моралист — для своего нудного назидания, и я, беседовавший со всеми веками, был вынужден выслушать свой приговор от нашего века, схожего с обезьяной и шутом. В этом письме я уже говорил, и, признаюсь, не без горечи, что ирония положения привела к тому, что твой отец станет живым прототипом героя хрестоматий для воскресной школы, тебя поставят в один ряд с отроком Самуилом, а мне отведут место между Жилем де Ретцем и маркизом де Садом. Что ж, все это к лучшему. Я не собираюсь жаловаться. Один из многих уроков, которые нам дает тюрьма, — порядок вещей таков, как есть, и все будет, как будет. И у меня нет ни малейшего сомнения, что средневековый злодей и автор «Жюстины» составят мне компанию получше, чем Сэндфорд и Мертон{181}.

Но в то время, когда я писал к тебе, я чувствовал, что для нас обоих было бы лучше, честнее, справедливее не соглашаться с теми объяснениями, которые твой отец выдвинул через своего адвоката в назидание мещанскому обществу, вот почему я и попросил тебя обдумать и написать что-нибудь более близкое к истине. По крайней мере, для тебя это было бы лучше, чем пописывать во французские газеты заметки о семейной жизни своих родителей. Какое дело французам до того, была эта семейная жизнь счастливой или нет? Невозможно придумать более безразличную для них тему. Их интересовало другое — как вышло, что знаменитый писатель, оказавший такое заметное влияние на мысль Франции через ту школу, то течение, воплощением которых он был, прожив такую жизнь, навлек на себя подобные преследования? Если бы ты предложил опубликовать в своей статье те письма — боюсь, что им несть числа! — в которых я писал тебе о том, что ты разбиваешь мою жизнь, о тех безумных приступах ярости, которым ты поддаешься себе и мне на беду, о своем желании покончить с этой дружбой, во всех отношениях губительной для меня, — я бы еще понял это, хотя и не допустил бы публикации подобных писем; когда твой отец, стараясь уличить меня в непоследовательности, внезапно предъявил суду мое письмо к тебе, написанное в марте 1893 года{182}, в котором я говорил, что предпочел бы, чтобы меня «шантажировал каждый житель Лондона», чем выносить те гнусные сцены, которые ты устраивал мне непрерывно и с таким жутким удовольствием, для меня это было настоящее горе — видеть, что эту сторону нашей дружбы походя обнажили перед пошлыми зеваками, но то, что ты настолько лишен восприимчивости и малейшей чуткости, настолько недоступен пониманию всего редкостного, утонченного и прекрасного, что можешь предложить для публикации те письма, в которых — и посредством которых — я старался сохранить в живых самый дух и душу Любви, не дать им покинуть мое тело за долгие годы предстоящих этому телу унижений, — вот что было и остается для меня источником самой острой боли, самого глубокого разочарования. Боюсь, что я слишком хорошо понимаю, почему ты так поступил. Если Ненависть ослепляла твои глаза, то Тщеславие скрепило твои веки стальной нитью. Твой узколобый эгоизм притупил свойство, «которое одно лишь позволяет человеку понимать других в их реальных и идеальных проявлениях», и оно пришло в полную негодность от длительного бездействия. Воображение томилось в тюрьме, как и я. Тщеславие забрало окна решеткой, а на страже у дверей встала Ненависть.

Все это происходило в начале ноября позапрошлого года. Между мной и этой отдаленной датой течет великая река жизни. Ты вряд ли можешь что-либо разглядеть за этой неохватной ширью. А мне кажется, что это происходило даже не вчера, а сегодня. Страдание — это одно нескончаемое мгновение. Его нельзя разделить на времена года. Мы можем только подмечать его оттенки и вести счет их возвращениям. Здесь само время не движется вперед. Оно идет по кругу. Оно обращается вокруг единого центра боли. Парализующая неподвижность жизни, в которой каждая мелочь имеет свое место в неизменном распорядке, — мы едим, пьем, выходим на прогулку, ложимся и молимся — или, по крайней мере, становимся на колени для молитвы — согласно непреложным законам железных предписаний: это свойство неподвижности, сообщающее каждому ужасному дню полнейшее сходство с его собратьями, словно передается и тем внешним силам, которым по самой их природе свойственны бесконечные перемены. О времени сева или жатвы, о жнецах, склоняющихся над колосьями, о виноградарях среди спелых гроздьев, о зеленой траве в саду, убеленной опавшим яблоневым цветом или усыпанной спелыми плодами, мы ничего не знаем и ничего не можем узнать. У нас царит единственное время года — время Скорби. У нас словно бы отняли даже солнце, даже луну. Снаружи день может сиять золотом и лазурью, но через тусклое, забранное решеткой крохотное окошко, под которым сидишь, пробивается только серый, нищенский свет. В камере вечные сумерки, — и вечный сумрак в сердце. И в сфере мысли, как и в сфере времени, движение застыло. То, что ты давно позабыл или легко позабудешь, происходит со мной сейчас и будет происходить заново завтра. Запомни это, и тогда тебе станет хоть отчасти понятно, почему я пишу тебе и почему пишу именно так.

Через неделю меня перевели сюда. Миновали еще три месяца — и смерть унесла мою мать. Никто лучше тебя не знает, как я любил ее и как перед ней преклонялся. Ее смерть поразила меня таким ужасом, что я — некогда повелитель слов — не нахожу ни слова, чтобы передать мою муку и мой стыд. Никогда, даже в расцвете своего мастерства, я не мог бы сыскать слова, которые несли бы столь драгоценное бремя, шествуя с подобающим величием сквозь багряное пиршество моей невыразимой скорби. Она вместе с моим отцом завещала мне благородное имя, прославленное не только в Литературе, Искусстве, Археологии и Науке, но и в истории народа моей страны, в ее национальном развитии. Я навеки обесчестил это имя. Я превратил его в пошлое присловье подлого люда. Я вымарал его в грязи. Я бросил его свиньям, чтобы они наполнили его свинством, и дуракам, чтобы они превратили его в синоним глупости. Что я тогда выстрадал и как я страдаю теперь — перо не в силах выразить, а бумага не в силах выдержать. Моя жена в то время была еще добра и нежна со мной, и, чтобы не пришлось выслушивать эту весть из равнодушных или враждебных уст, она сама, больная, проделала весь путь из Генуи в Англию и сама принесла мне известие об этой невозместимой, невозвратной потере. Ко мне дошли выражения соболезнования ото всех, кто еще любил меня. Даже люди, незнакомые со мной лично, услышав, какое новое горе обрушилось на мою разбитую жизнь, просили передать мне свое сочувствие. Ты один остался холоден, ты ничего мне не передал, ничего не написал. О таком поступке лучше всего сказать так, как сказал Вергилий Данте о тех, чьи жизни были лишены благородных порывов и высоких стремлений: «Non ragioniam di lor, ma guarda, e passa»[30].

Проходит еще три месяца. Висящий снаружи на двери моей камеры табель, где ежедневно отмечается мое поведение и проделанная работа, где проставлено мое имя и срок наказания, говорит мне, что наступил май.

Мои друзья снова посещают меня. Я, как всегда, расспрашиваю о тебе. Мне говорят, что ты сейчас на своей вилле в Неаполе и собираешься выпустить томик стихов. К концу разговора случайно выясняется, что ты посвящаешь его мне. Узнав об этом, я почувствовал, что жизнь мне опостылела. Я ничего не сказал, я молча вернулся в свою камеру, с гневом и презрением в сердце. Как ты вообразил, что можно посвящать мне книгу стихов, не испросив на то моего разрешения? Вообразил, говорю я? Как ты посмел это сделать? Ты скажешь в ответ, что в дни моего величия и славы я согласился принять посвящение твоих ранних стихов? Конечно, согласился — я принял бы этот знак уважения от любого юноши, вступающего на трудное и прекрасное литературное поприще. Всякие почести отрадны для художника — и вдвойне отрадны, когда их оказывает юность. Лавровые ветви и венки вянут, когда их касаются руки старцев. Только юности принадлежит право венчать художника. В этом истинная привилегия юности — если бы только юность об этом знала. Но дни унижения и бесчестья — не то, что дни величия и славы. Тебе еще предстоит узнать, что Благополучие, Наслаждение и Успех бывают грубого помола и суровой пряжи, но Страдание — самое чуткое из всего, что есть на свете. Что бы ни шелохнулось в целом мире мысли или движения — на все Страдание откликается созвучной и тягостной, хотя и тончайшей, вибрацией. По сравнению с этой дрожью трепетный листок расплющенного золота, воспринимающий направление сил, невидимых глазу, колеблется слишком грубо. Это рана, которая кровоточит от прикосновения любой руки, кроме руки Любви, но и касание Любви тоже заставляет ее обливаться кровью, только не от боли.

Ты смог написать начальнику Уондсвортской тюрьмы, испрашивая моего разрешения опубликовать мои письма в «Меркюр де Франс», которая соответствует нашему английскому «Фортнайтли ревью». Почему бы тебе не написать начальнику Редингской тюрьмы и не попросить моего разрешения посвятить мне твои стихи, как бы фантастически ты ни вздумал их назвать? Не потому ли, что в первом случае речь шла о журнале, где я запретил печатать свои письма, авторское право на которые, как ты прекрасно знаешь, закреплено всецело за мной, а во втором — ты радовался, что успеешь сделать все по-своему, втайне от меня, и это дошло бы до меня слишком поздно, когда я уже не смог бы помешать тебе. То, что я обесчещен, разорен и заточен в тюрьму, — все это должно было заставить тебя просить у меня разрешения поставить мое имя на первой странице твоей книги, как просят милости, чести и привилегии. Только так нужно обращаться к тем, кто попал в беду и покрыт позором.

Там, где пребывает Страдание, — священная земля. Когда-нибудь ты поймешь, что это значит. И пока ты этого не поймешь, ты ничего не узнаешь о жизни. Робби и такие, как он, способны понять это. Когда я в сопровождении двух полицейских был привезен из тюрьмы в суд по делам несостоятельных должников, Робби ждал в длинном мрачном коридоре, чтобы на глазах у всей толпы, которая притихла, увидев этот простой и прекрасный жест, снять передо мной шляпу, когда я проходил мимо в наручниках, понурив голову. Люди попадали в рай и за меньшие заслуги. Движимые таким чувством, такой любовью, святые становились на колени, чтобы омыть ноги нищих, или склонялись к прокаженному, целуя его в щеку. Я ни разу ни словом не обмолвился Робби о том, что он сделал. До сих пор я даже не знаю, известно ли ему, что я вообще заметил его поступок. За это нельзя приносить формальную благодарность в общепринятых выражениях. Я храню ее в сокровищнице своего сердца. Она спрятана там, как тайный долг. И я счастлив, что долг этот неоплатен. Эта благодарность нетленна и напитана благовонным бальзамом обильных слез. Когда Мудрость оказалась бесполезной, Философия — бесплодной, а присловья и избитые изречения тех, кто пытался утешить меня, были как прах и пепел в моих устах, это смиренное и неприметное деяние Любви отворило для меня все родники жалости, заставило пустыню расцвести розами, избавило меня от горестного одиночества изгнанника и воссоединило меня с израненным, разбитым и великим сердцем Мироздания. И когда ты сумеешь понять не только то, как был прекрасен поступок Робби, но и то, почему он так много для меня значил — и всегда будет так дорог мне, — тогда, может быть, ты поймешь, как и с каким чувством ты должен был просить у меня разрешения посвятить мне свои стихи. Справедливо при этом заметить, что я ни при каких условиях не принял бы это посвящение. Хотя не исключено, что при иных обстоятельствах мне было бы приятно услышать такую просьбу, я все равно ответил бы на нее отказом ради тебя, не считаясь со своими чувствами.

Первый томик стихов, который юноша в расцвете весны своего возмужания посылает в широкий мир, должен быть словно белый боярышник в саду у колледжа св. Магдалины или первоцвет на Камнорских лугах. Его нельзя отягощать бременем ужасной, отталкивающей трагедии, ужасного, отвратительного скандала. Если бы я разрешил сделать свое имя глашатаем книги, я совершил бы непростительную эстетическую ошибку. Это создало бы вокруг всей книги ложную атмосферу, а в современном искусстве нет ничего важнее атмосферы. Современная жизнь сложна и относительна. Это — ее отличительные черты. Для того чтобы отразить первую черту, нам нужна атмосфера со всеми тончайшими нюансами, намеками и необычайными перспективными искажениями; вторая черта требует соотнесения с фоном. Вот почему Скульптура перестала быть изобразительным искусством, а Музыка стала им; вот почему Литература есть, была и навсегда останется наивысшим изобразительным искусством.

Твоя маленькая книжечка должна принести с собой напевы Сицилии и Аркадии, а не ядовитый смрад уголовного суда и не зловонную духоту тюремной камеры. И такое посвящение было бы не просто проявлением недостаточного вкуса в Искусстве; оно совершенно неприемлемо и с других точек зрения. Оно показалось бы продолжением той линии поведения, которой ты придерживался и до и после моего ареста. У людей она вызвала бы впечатление глупой бравады: образчика того рода смелости, которая продается по дешевке и задешево покупается на проезжих дорогах позора. Во всем, что касается нашей дружбы, Немезида раздавила нас обоих, как мух. Посвящение стихов мне, пока я в тюрьме, показалось бы неумной попыткой остроумной отповеди: «талант», которым ты так неприкрыто гордился в прежние дни, сочиняя свои ужасные письма, — надеюсь, что эти дни никогда больше не возвратятся, — которым ты так любил хвалиться. Это посвящение не произвело бы того серьезного, прекрасного впечатления, на которое — я надеюсь, я уверен — ты рассчитывал. Если бы ты посоветовался со мной, я дал бы тебе совет несколько отложить публикацию книги или, если бы это пришлось тебе не по вкусу, напечатать ее сперва анонимно, а потом, завоевав любовь к своей поэзии — только эту любовь и стоит завоевывать, — ты мог бы обернуться и заявить: «Цветы, которыми вы восхищаетесь, взращены мной, и вот я подношу их тому, кого вы считаете парией и изгоем, — в знак своей любви, уважения и восхищения». Но ты избрал неподходящий способ и неподходящий момент. Есть свой такт в любви и свой такт в литературе: ты невосприимчив ни к тому, ни к другому.

Я так много говорю об этом, чтобы ты представил себе все до конца и понял, почему я написал Робби письмо, полное такого гнева и презрения к тебе{183}, категорически запретил посвящение и выразил желание, чтобы все, что касается тебя в моем письме, было тщательно переписано и отослано тебе. Я чувствовал, что настало наконец то время, когда ты будешь вынужден увидеть, признать и обдумать, хотя бы отчасти, все, что ты натворил. Можно упорствовать в слепоте до тех пор, пока она не превратится в уродство, и человеку, лишенному воображения, если его ничто не смогло пробудить, суждено окаменеть до полной бесчувственности, и хотя тело может есть и пить и предаваться наслажденьям, но душа, чьим обиталищем служит тело, будет абсолютно мертва, как душа Бранка д'Орья у Данте{184}. По-видимому, мое письмо дошло до тебя как раз вовремя. Насколько я могу судить, оно поразило тебя, как громом. В своем ответе Робби ты пишешь, что ты «не в силах ни думать, ни говорить». И вправду, ты, кажется, не в силах был придумать ничего лучше, чем пожаловаться в письме своей матери. И она, разумеется, в злосчастной и для нее и для тебя слепоте, к твоему истинному благу утешает тебя всеми измышлениями, какие только приходят ей в голову, и, должно быть, снова убаюкивает тебя и возвращает в то же несчастное, недостойное состояние; что же касается меня, то всем моим друзьям она дает понять, что «жестоко обижена» суровостью моего к тебе отношения. Собственно, эти свои обиды она поверяет не только моим друзьям, но и тем, кого нельзя считать моими друзьями, — а их гораздо больше, как ты прекрасно знаешь: через людей, которые с большой теплотой относятся к тебе и твоему семейству, мне стало теперь известно, что из-за этого я безвозвратно потерял значительную долю того сочувствия, которое мне постепенно, но прочно завоевывали и мой всеми признанный талант, и мои страдания. Люди говорят: «А! Сначала он пытался засадить в тюрьму благородного отца, но эта затея сорвалась; теперь он переметнулся на другую сторону и обвиняет в своих неудачах ни в чем не повинного сына! Да, мы презирали его по заслугам! Он того стоит!» Мне кажется, что если уж твоя мать, услышав мое имя, не может найти ни слова сожаления или раскаяния в том, что внесла свою — и немалую — долю в разорение моего домашнего очага, то ей больше подобало бы хранить молчание. А ты — не кажется ли тебе, что для тебя было бы лучше во всех отношениях не писать ей письма, полные жалоб, а написать прямо ко мне, набравшись смелости сказать мне все, что тебе нужно было сказать — или то, что тебе мнилось нужным? Скоро минет год, как я написал то письмо. Вряд ли ты все это время был «не в силах ни думать, ни говорить». Почему же ты мне не написал? Ты видел по моему письму, как глубоко я ранен, как взбешен твоим поведением. И более того — перед твоим взором наконец предстала в истинном свете вся твоя дружба со мной — без всяких недомолвок. В былые дни я очень часто говорил тебе, что ты губишь всю мою жизнь. Ты всегда смеялся. Эдвин Леви{185} на самой заре нашей дружбы увидел, как ты всегда выталкиваешь меня вперед, подставляя под самые сокрушительные удары, заставляешь нести все тяготы и расходы даже в тех твоих оксфордских неприятностях, — если это так называется, — по поводу которых мы обратились к нему за советом и помощью, — и целый час уговаривал меня не знаться с тобой; и когда я в Брэкнелле рассказывал тебе об этом разговоре, ты только смеялся. Когда я сказал тебе, что даже тот несчастный юноша, который впоследствии сел вместе со мной на скамью подсудимых, не один раз предупреждал меня, что ты во сто крат опаснее всех тех простых парней, с которыми я имел глупость водить знакомство, и навлечешь на меня страшные несчастья, — ты тоже смеялся, хотя уже не так весело. Когда мои наиболее высоконравственные или наименее преданные друзья бросали меня из-за нашей дружбы с тобой, ты смеялся с издевкой. Ты покатывался со смеху, когда по поводу первого оскорбительного для меня письма, написанного твоим отцом, я сказал тебе, что послужу только орудием и что вы доведете меня до беды в вашей чудовищной ссоре. Но все вышло так, как я предсказывал, по крайней мере в том, к чему это привело. И совершенно непростительно, что ты не видел, как все обернулось. Что помешало тебе написать мне? Трусость? Бессердечие? Что это было? Мое бешенство и возмущение твоим поведением тем более должно было заставить тебя написать. Если ты считал, что я в своем письме прав, ты должен был ответить. Если ты считал, что я не прав хоть в самой малости, ты должен был ответить. Я ждал твоего письма. Я был уверен, что ты поймешь: если даже прежняя привязанность, любовь, подкрепленная столькими доказательствами, тысячи добрых дел, за которые ты мне так плохо заплатил, тысячи не оплаченных тобою долгов благодарности — если все это для тебя ничего не значит, то тебя заставит написать мне хотя бы чувство долга — самое черствое из чувств, связывающих двух людей. Ты не можешь отговориться, будто всерьез верил тому, что мне запретили всю переписку, кроме деловых сообщений от близких родственников. Ты отлично знал, что Робби посылает мне каждые двенадцать недель небольшой обзор литературных новостей. Трудно себе представить более очаровательные письма; они полны остроумия, метких и точных суждений, они так непринужденны — это настоящие письма: кажется, что слышишь живой человеческий голос; они похожи на французскую causerie intime[31]; а как деликатно он выражает свое уважение ко мне, обращаясь то к моему мнению, то к моему чувству юмора, то к моему инстинктивному пониманию красоты или к моей образованности и сотней тончайших намеков напоминая мне, что некогда я был законодателем стиля в искусстве для многих и высшим авторитетом для некоторых, — он обнаруживает и такт в литературе, и такт в любви. Его письма приходят ко мне, как маленькие посланцы прекрасного неземного мира искусства, где я некогда был Королем и где я поныне царил бы, если бы не дал увлечь себя в несовершенный мир грубых неудовлетворенных страстей, неразборчивых вкусов, несдержанных желаний и беспредельной алчности. И все же, учитывая все это, в конце концов я уверен, что ты мог понять или хотя бы собственным умом дойти до того, что даже с точки зрения простого психологического любопытства получить вести о тебе мне было бы гораздо интереснее, чем узнать, что Альфред Остин{186} собрался выпустить томик стихов, а некто, неспособный без запинки произнести хвалебную речь, утверждает, что миссис Мейнелл — новая Сивилла в области стиля.

Ах! если бы ты попал в тюрьму — нет, не по моей вине, одна эта мысль наводит на меня невыносимый ужас, — но по собственной вине, по собственной оплошности, из-за доверия к ложным друзьям, из-за того, что ты оступился в трясине низменных страстей, доверился кому не следовало, полюбил того, кто недостоин любви, — словом, по всем этим причинам или вовсе без причин, — неужели ты думаешь, что я допустил бы, чтобы ты истерзал свое сердце во мраке и одиночестве, и не попытался бы хоть как-нибудь, хоть на самую малость разделить с тобой горькое бремя твоего позора? Неужели ты думаешь, что я не сумел бы дать тебе знать, что, если ты страдаешь, я разделяю твое страдание; если ты плачешь, мои глаза тоже полны слез; и если ты брошен в темницу и заклеймен людским презрением, я воздвиг из своей печали дом, где буду ждать твоего прихода, сокровищницу, где все, в чем тебе отказали люди, стократно умноженное, будет готово принять и исцелить тебя. Если бы горькая необходимость или осторожность, которая для меня еще горше, помешала бы мне быть рядом с тобой, лишила бы меня радости видеть тебя — пусть сквозь железные прутья, в постыдном обличье, — я писал бы тебе, ни с чем не считаясь, в надежде, что хоть одна фраза, хоть единое словцо, хоть полузадушенное эхо голоса любви пробьется к тебе. Если бы ты не захотел принимать мои письма, я все равно писал бы тебе, и ты, по крайней мере, знал бы, что эти письма ждут тебя. Многие так писали мне. Каждые три месяца люди пишут мне или просят разрешения писать. Эти письма и записки до меня не доходят. Но их вручат мне, когда я выйду из тюрьмы. Я знаю, что они где-то лежат. Я знаю имена людей, их написавших. Я знаю, что эти письма полны сочувствия, доброты и приязни. И этого вполне достаточно. Мне не нужно знать ничего больше. Твое молчание было ужасно. И это молчание тянулось не неделю, не месяц — оно тянулось годами; годами даже в исчислении тех, кто, подобно тебе, кружится в вихре радости и едва способен угнаться за бегом дней, проносящихся золотыми стопами в пляске, и едва переводит дыхание в погоне за наслаждением. Твоему молчанию нет оправдания; это молчание простить невозможно. Я знал, что ты ненадежен, как статуя на глиняных ногах. Кому было знать лучше? Когда я в своих афоризмах написал, что не будь у золотого идола глиняных ног, мы ценили бы его меньше{187}, я думал о тебе. Но не золотого кумира на глиняных ногах сотворил ты себе. Из дольнего праха проезжих дорог, размолотого в грязь копытами скота, ты вылепил своего двойника и поставил его перед моими глазами, и теперь, какие бы желания я ни питал в глубине сердца, я не смогу испытывать при виде тебя ничего, кроме презрения и гнева. И даже если отбросить все другие причины, одно твое равнодушие, твоя житейская цепкость, твое бессердечие, твоя осмотрительность, как бы ты ее ни называл, — все это стало для меня вдвое горше из-за тех особых обстоятельств, которые сопровождали мое падение или следовали за ним.

Другие несчастные, брошенные в тюрьму, тоже лишены всей прелести мира, но они, по крайней мере, хоть отчасти защищены от этого мира, от его самых убийственных пращей, самых смертельных стрел. Они могут затаиться во тьме своих камер и самым своим позором обеспечить себе право убежища. Мир, свершив свой суд, идет своим путем, а их оставляет страдать без помех. Со мной было иначе. Беда за бедой стучалась у тюремных дверей, разыскивая меня; и перед ними открыли ворота во всю ширь и впустили их. Друзьям моим чинили всяческие препоны, если вообще допускали их ко мне. Но мои враги всегда могли иметь ко мне доступ — два раза во время дела о банкротстве; и дважды, когда меня переводили из одной тюрьмы в другую, я был выставлен на поругание перед глазеющей толпой и испытал неслыханное унижение. Гонец Смерти принес мне свою весть и пошел своим путем; и в полном одиночестве, вдалеке от всего, что могло бы утешить меня или облегчить мое горе, мне пришлось нести непосильное бремя отчаяния и угрызений совести, которое я несу и до сих пор при воспоминании о моей матери. Едва время успело — нет, не излечить эту рану, а только притупить боль, — как начали приходить обидные и резкие письма от поверенных моей жены. Я опозорен, мне грозит нищета. Это я еще мог бы вынести. Я могу приучить себя и к худшим лишениям; но вот закон отнимает у меня обоих сыновей. И это стало и навсегда останется для меня причиной безысходного отчаяния, безысходной боли и горя без конца и края. Закон решил и взял на себя право решать, что общение со мной вредно для моих собственных детей, — это для меня просто чудовищно{188}. Позор тюрьмы перед этим — ничто. Я завидую всем тем, кто ходит вокруг тюремного двора рядом со мной. Я уверен, что их дети ждут не дождутся их возвращения и радостно бросятся им навстречу.

Бедняки мудрее, они более милосердны, добры и чутки, чем мы. В их глазах тюрьма — трагедия человека, горе, несчастный случай, нечто достойное сочувствия ближних. О человеке, попавшем в тюрьму, они говорят, что с ним «стряслась беда», и все. Так они говорят всегда, и в этом выражении заключена вся совершенная мудрость любви. У людей нашего класса все по-иному. У нас тюрьма превращает человека в парию. Такие, как я, едва имеют право дышать и занимать место под солнцем. Наше присутствие омрачает радости других. Когда мы выходим на свободу, мы везде — нежеланные гости. Вступа[ть] вновь в мерцание луны{189} не для нас. Даже детей у нас отбирают. Расторгаются самые прекрасные человеческие связи. Мы обречены на одиночество, хотя наши сыновья еще живы. Нам отказано в том единственном средстве, которое способно поддержать нас, приложить целебный бальзам к истерзанному сердцу, умиротворить изболевшуюся душу.

И сверх всего этого ты внес еще одну мелкую, но жестокую черту в мою жизнь: своими действиями и своим молчанием, тем, что ты сделал и что оставил несделанным, ты отяготил каждый день моего долгого заточения лишним грузом. Даже хлеб и вода — мой тюремный паек — изменились из-за тебя. Хлеб стал горьким, а вода — затхлой. Ты удвоил то горе, которое должен был разделить, а боль, которую должен был облегчить, ты обострил до предела. Я не сомневаюсь, что ты этого не хотел. Я знаю, что ты этого не хотел. Это был всего-навсего «один поистине роковой недостаток твоего характера — полнейшее отсутствие воображения».

И в конце концов мне придется простить тебя. Я должен тебя простить. Я пишу это письмо не для того, чтобы посеять обиду в твоем сердце. Я должен простить тебя ради себя самого. Нельзя вечно согревать на груди змею, которая тебя гложет; нельзя вставать еженощно и засевать терниями сад своей души. Мне вовсе не трудно будет простить тебя, если ты мне хоть немного поможешь. В прежние времена я легко прощал тебе все, что бы ты ни вытворял. Тогда это не пошло тебе на пользу. Прощать прегрешения может только тот, чья жизнь чиста и ничем не запятнана. Но теперь, когда я предан бесчестью и унижению, все переменилось. Для тебя очень важно, чтобы я простил тебя. Когда-нибудь ты это поймешь. И рано или поздно, теперь или никогда, в какой бы срок ты это ни понял, мой путь для меня ясен. Я не могу допустить, чтобы ты прожил жизнь, неся на сердце тяжкий груз сознания, что ты погубил такого человека, как я. От этой мысли тобой может овладеть холодное бесчувствие или убийственная тоска. Я должен снять с тебя этот груз и переложить его на свои собственные плечи. Я должен напомнить себе, что ни ты, ни твой отец, ни целый легион, вам подобных, не в силах погубить такого человека, как я; я сам навлек на себя гибель — каждый, как бы он ни был велик или ничтожен, может погибнуть лишь от собственной руки. Я готов это признать. Я стараюсь признать это, хотя сейчас ты, может быть, этого и не заметишь. Но если я и бросаю тебе безжалостные упреки, подумай, как беспощадно я осуждаю самого себя. Какое бы ужасное зло ты мне ни причинил, я сам навлек на себя зло еще более ужасное.

Я был символом искусства и культуры своего века. Я понял это на заре своей юности, а потом заставил и свой век понять это. Немногие достигали в жизни такого положения, такого всеобщего признания. Обычно историк или критик открывают гения через много лет после того, как и он сам, и его век канут в вечность, — если такое открытие вообще состоится. Мой удел был иным. Я сам это чувствовал и дал это почувствовать другим. Байрон был символической фигурой, но он отразил лишь страсти своего века и пресыщение этими страстями. Во мне же нашло свое отражение нечто более благородное, не столь преходящее, нечто более насущное и всеобъемлющее.

Боги щедро одарили меня. У меня был высокий дар, славное имя, достойное положение в обществе, блистательный, дерзкий ум; я сделал искусство философией, и философию — искусством; я изменял мировоззрение людей и все краски мира; что бы я ни говорил, что бы ни делал — все повергало людей в изумление; я взял драму — самую безличную из форм, известных в искусстве, и превратил ее в такой же глубоко личный способ выражения, как лирическое стихотворение, я одновременно расширил сферу действия драмы и обогатил ее новым толкованием; все, к чему бы я ни прикасался, — будь то драма, роман, стихи или стихотворение в прозе, остроумный или фантастический диалог, — все озарялось неведомой дотоле красотой; я сделал законным достоянием самой истины в равной мере истинное и ложное и показал, что ложное или истинное — не более чем обличья, порожденные нашим разумом. Я относился к Искусству, как к высшей реальности, а к жизни — как к разновидности вымысла; я пробудил воображение моего века так, что он и меня окружил мифами и легендами; все философские системы я умел воплотить в одной фразе и все сущее — в эпиграмме.

Но вместе с этим во мне было и много другого. Я позволял себе надолго погружаться в праздность бесчувствия и чувственности. Я забавлялся тем, что слыл flâneur, денди, законодателем мод. Я окружал себя мелкими людишками, низменными думами. Я стал растратчиком собственного гения и испытывал странное удовольствие, расточая вечную юность. Устав от горних высот, я нарочно погружался в бездну, охотясь за новыми ощущениями. Отклонение от нормы в сфере страсти стало для меня тем же, чем был парадокс в сфере мысли. Желание в конце концов превратилось в болезнь или в безумие — или в то и другое сразу. Я стал пренебрежительно относиться к чужой жизни. Я срывал наслаждение, когда мне было угодно, и проходил мимо. Я позабыл, что любое маленькое и будничное действие создает или разрушает характер, и потому все, что делалось втайне, внутри дома, будет в свой день провозглашено на кровлях. Я потерял власть над самим собой. Я уже не был Кормчим своей Души и не ведал об этом. Тебе я позволил завладеть мной, а твоему отцу — запугать меня. Я навлек на себя чудовищное бесчестье. Отныне мне осталось только одно — глубочайшее Смирение — так же, как и для тебя тоже ничего не осталось, кроме глубочайшего Смирения. Лучше бы тебе повергнуться во прах рядом со мной и принять это.

Вот уже почти два года, как я брошен в тюрьму. Из глубины моей души вырвалось дикое отчаяние, всепоглощающее горе, на которое даже смотреть без жалости было невозможно, ужасная, бессильная ярость, горький ропот и возмущение; тоска, рыдающая во весь голос; обида, не находившая голоса, и скорбь, оставшаяся безгласной. Я прошел через все мыслимые ступени страдания. Теперь я лучше самого Вордсворта понимаю, что он хотел сказать в этих строках: «Темна, черна и неизбывна Скорбь и бесконечна по своей природе»{190}. Но хотя мне и случалось радоваться мысли, что моим страданиям не будет конца, я не в силах думать о том, что они лишены всякого смысла. В самой глубине моей души что-то таилось, что-то говорило мне: ничто в мире не бессмысленно, и менее всего — страдание. И то, что скрывалось глубоко в моей душе, словно клад в земле, зовется Смирением.

Это последнее и лучшее, что мне осталось; завершающее открытие, к которому я пришел; начало нового пути, новой жизни. Смирение пришло ко мне изнутри, от меня самого — и поэтому я знаю, что оно пришло вовремя. Оно не могло прийти ни раньше, ни позже. Если бы кто-нибудь рассказал мне о нем, я бы от него отрекся. Если бы мне принесли его — я бы его отверг. Но я сам нашел его и хочу сохранить. Я должен его сохранить. Это единственное, что несет в себе проблески жизни, новой жизни, моей Vita Nuova. Смирение — самая странная вещь на свете. От него нельзя избавиться, и из чужих рук его не получишь. Чтобы его приобрести, нужно потерять все до последнего. Только когда ты лишен всего на свете, ты чувствуешь, что оно сделалось твоим достоянием. И теперь, когда я чувствую его в себе, я совершенно ясно вижу, что мне делать — что я непременно должен сделать. Нет необходимости говорить тебе, что, употребляя подобные слова, я не имею в виду никакое разрешение или приказание извне. Я им не подчинюсь. Я теперь стал еще большим индивидуалистом, чем когда бы то ни было. Для меня ценно только то, что человек находит в самом себе, — остальное не имеет ни малейшей цены. Глубочайшая суть моей души ищет нового способа самовыражения — только об этом я и пекусь, только это меня и трогает. И первое, что мне необходимо сделать, — это освободиться от горечи и обиды по отношению к тебе.

У меня нет ни гроша, нет крыши над головой. Но бывают на свете вещи и похуже. Говорю тебе совершенно искренне: я не хочу выйти из тюрьмы с сердцем, отягощенным обидой на тебя или на весь мир, — уж лучше я с легким сердцем пойду просить милостыню у чужих дверей. Пусть в богатых домах я не получу ничего — бедные что-нибудь подадут. Те, у кого все в избытке, часто жадничают. Те, у кого всего в обрез, всегда делятся. И пусть мне придется спать летом в прохладной траве, а зимой — укрываться в плотно сметанном стогу сена или на сеновале в просторном амбаре — лишь бы любовь жила в моем сердце. Теперь мне кажется, что все внешнее в жизни не заслуживает ни малейшего внимания. Ты видишь, до какого крайнего индивидуализма я теперь дошел — или, точнее, дохожу, ибо путь еще далек, и «на пути моем — одни тернии»{191}. Разумеется, я знаю, что мне не суждено просить милостыню на дорогах, и если уж мне случится лежать ночью в прохладной траве, то только затем, чтобы слагать сонеты Луне. Когда меня выпустят из тюрьмы, за тяжелыми, обитыми железными гвоздями воротами меня будет ждать Робби — не только в свидетельство своей собственной преданности, но и как символ той привязанности, которую питают ко мне многие люди. По моим предположениям, мне хватит на жизнь, по крайней мере, года на полтора, так что если я и не смогу писать прекрасные книги, то читать прекрасные книги я уж во всяком случае смогу, а есть ли радость выше этой? А со временем, надеюсь, я сумею возродить свой творческий дар.

Но даже если бы все сложилось иначе: если бы в целом мире у меня не осталось ни единого друга; если бы ни в один дом меня не впустили, даже из милосердия; если бы мне пришлось надеть убогие лохмотья и взять нищенскую суму, — все равно, пока я свободен от обиды, ожесточения, негодования, я смотрел бы на жизнь куда спокойнее и увереннее, чем тогда, когда тело облечено в пурпур и тончайшее полотно, а душа в нем изнывает от ненависти. Мне будет вовсе не трудно простить тебя — и это чистейшая правда. Но чтобы это принесло мне радость, ты должен почувствовать, что нуждаешься в прощении. Когда ты по-настоящему захочешь этого — оно будет ждать тебя, ты увидишь.

Стоит ли говорить, что мой подвиг на этом не кончится, Это было бы слишком легко. Мне предстоит преодолеть еще много трудностей, взобраться на кручи куда более обрывистые и пройти куда более угрюмые ущелья. И все это я должен преодолеть в самом себе. Ни Религия, ни Мораль, ни Разум ничем не помогут мне.

Мораль мне не поможет. Я рожден для антиномий. Я — один из тех, кто создан для исключений, а не для правил. И хотя я не вижу ничего дурного в том, как человек поступает, я понимаю, что ему грозит опасность сделаться дурным человеком. Хорошо, что я это понял.

Религия мне не поможет. Другие верят в нечто невидимое, я же верю только в то, что можно потрогать, что можно увидеть. Мои боги обитают в рукотворных храмах, и только в пределах живого жизненного опыта мои верования находят свое наиболее совершенное и полное воплощение: может быть, даже слишком полное, потому что, подобно многим, кто поместил свое Небо здесь, на земле, я нашел здесь не только прелести Рая, но и все ужасы Ада. Вообще, когда я размышляю о религии, мне хочется основать орден для тех, кто не в силах уверовать; его можно было бы назвать Братством Лишенных Веры — там священник, в чьем сердце нет мира, совершает перед алтарем, на котором не горит ни одна свеча, причастие хлебом, на котором нет благодати, над чашей, где нет вина. Все на свете, чтобы стать истиной, должно сделаться религией. Агностицизм имеет право на собственные обряды не меньше, чем вера. Он посеял своих мучеников, он может пожать сонмы своих святых, ежедневно вознося хвалы Господу за то, что Он скрыл свой лик от человека. Но что бы то ни было — вера или безверие, это не должно прийти ко мне извне. Символ своей веры я должен сотворить сам. Духовно только то, что создает свою собственную форму. Если я не раскрою эту тайну в самом себе, мне никогда ее не разгадать. И если я еще не нашел ответа, мне не найти его никогда.

Разум мне не поможет. Он говорит мне, что законы, по которым я осужден, — законы ложные и несправедливые, а система, карающая меня страданиями, — ложная и несправедливая система. Но мне необходимо как-то поверить в то, что и закон и наказание — праведны и справедливы. В Искусстве всегда сосредоточиваешься только на том, чем определенный предмет является для тебя лично в определенный момент времени — и точно так же это происходит в этической эволюции человеческого характера. Мне необходимо сделать так, чтобы все, что со мной произошло, обратилось для меня в добро. Дощатые нары, тошнотворное пойло, жесткие канаты, из которых щиплешь паклю, пока кончики пальцев не онемеют от боли, физическую работу, которой начинается и кончается каждый день, грубые окрики, которые здесь в обычае, чудовищный наряд, превращающий страдальца в шута, молчание, одиночество, стыд — все это вместе и по отдельности мне нужно претворить в духовный опыт. Все телесные унижения — все до единого — я должен использовать для возвышения души.

Я хочу достигнуть того состояния, когда смогу в полной простоте и без всякой аффектации сказать, что в моей жизни было два великих поворотных пункта: когда мой отец послал меня в Оксфорд и когда общество заточило меня в тюрьму. Я не стану говорить, что тюрьма — лучшее из всего, что могло со мной случиться, — такое утверждение слишком сильно отдавало бы горечью по отношению к самому себе. Я охотнее сказал бы — или услышал о себе — другое: я был настолько типичным сыном своего века, что в своей испорченности, и ради этой испорченности, обратил все доброе в своей жизни во зло, а все дурное — в добро.

Но что бы ни говорил я сам или другие — это все неважно. Самое важное — то, что мне предстоит, то, что я должен сделать, если не хочу до конца своих дней оставаться запятнанным, очерненным, несовершенным, это — вобрать все, что со мной произошло, в самую глубину своей души, слиться с этим воедино, принять это без сетований, ропота, без страха, без сопротивления. Поверхностность — самый страшный порок. Все, что понято, оправданно.

Когда я переступил порог тюрьмы, некоторые советовали мне позабыть, кто я такой. Это был губительный совет. Только сознавая, кто я такой, я обрел возможность утешения. А теперь другие люди советуют мне по выходе из тюрьмы начисто позабыть, что я вообще когда-либо был в тюрьме. Я знаю, что это было бы столь же губительно. Это означало бы, что всю жизнь меня преследовало бы непереносимое ощущение позора и что все, на что я имею такое же право, как остальные — красота солнца и луны, торжественное шествие времен года, музыки рассвета и величавое молчание ночей, дождь, шелестящий в листве, и роса, медленно заливающая травы серебряным блеском, — все это для меня было бы загрязнено, лишено волшебной целительной силы и не способно приносить радость. Отбросить то, что ты пережил, — значит положить конец своему собственному совершенствованию. Отречься от того, что ты пережил, — значит осквернить ложью уста своей собственной жизни. Это все равно, что отречься от своей Души. Точно так же, как тело усваивает все — скверное и нечистое так же, как и то, что очищено священником или видением, — и превращает все это в стремительность или мощь, в игру великолепных мускулов и в лепку пленительной плоти, в очертания и краски волос, губ и глаз, — так и Душа, в свой черед, тоже способна питаться и может превращать в благородные помышления и высокие страсти то, что само по себе низменно, жестоко, унизительно, — нет, более того, может найти в этом наиболее величественные формы самоутверждения и зачастую проявляет себя во всем совершенстве через то, что должно было бы осквернить ее или разрушить. Я должен открыто признать, что был самым обыкновенным узником в самой обычной тюрьме; как ни странно это тебе покажется, но я должен научиться не стыдиться этого. Я должен принять это как наказание, — а если стыдишься наказания, то его как бы и не было, оно проходит впустую. Конечно, меня осудили за многие поступки, которых я не совершал, но осудили и за многие совершенные мною поступки, а ведь я сделал в жизни еще много такого, в чем мне даже не предъявили обвинения. Я уже говорил в этом письме, что боги непостижимы — и карают нас и за все доброе и человечное в нас, и за все злое и преступное, — а теперь я должен признать, что каждый получает наказание и по своим добрым, и по своим злым делам. И я не сомневаюсь, что так и должно быть. Это помогает человеку — или должно помогать — понять и добро и зло и не кичиться ни тем, ни другим. И тогда, не стыдясь выпавшего на мою долю наказания — надеюсь, что добьюсь этого, — я смогу думать, двигаться, жить, чувствовать себя свободным.

Многие, выйдя на свободу, уносят свою тюрьму с собой на свежий воздух, прячут ее в сердце, как тайный позор, и в конце концов, подобно несчастной отравленной твари, заползают в какую-нибудь нору и умирают. Какая жалость, что их к этому вынуждают, и какая несправедливость — чудовищная несправедливость — со стороны Общества, которое их к этому вынуждает! Общество считает своим правом обрушивать на личность страшные кары, но оно страдает страшнейшим пороком верхоглядства и не ведает, что творит. Когда срок наказания истекает, оно предоставляет человека самому себе, то есть бросает его в тот момент, когда следовало бы приступить к исполнению самого высокого долга общества перед человеком. В действительности оно стыдится собственных деяний и избегает тех, кого покарало, как люди избегают кредитора, которому не могут уплатить, или тех, кому они причинили непоправимое, неизбывное зло. Я со своей стороны требую одного: если я осознал все, что выстрадал, Общество тоже должно осознать зло, которое оно мне причинило: чтобы ни с той, ни с другой стороны не осталось ни обиды, ни ненависти.

Конечно, я знаю, что в одном отношении мне будет гораздо труднее, чем другим, — так и должно быть; это заложено в сути моего обвинения. Несчастные воры и бродяги, заключенные здесь, во многом счастливее меня. Малое местечко в сером городе или на зеленом лугу, ставшее свидетелем их греха, так ограничено: чтобы очутиться среди людей, не подозревающих об их преступлении, им достаточно уйти не дальше, чем птица пролетает между предрассветными сумерками и рассветом, — «для меня [мир] не шире ладони»{192}, и, куда бы я ни обратился, повсюду я вижу свое имя, вырезанное на камне. Потому что для меня это не был переход от безвестности к минутной шумихе вокруг преступления — я перешел от некоей бесконечности славы в бесконечность бесславия, и порой мне кажется, что я доказал, — если это нужно доказывать, — что между почестями и бесчестьем всего один шаг, если не меньше.

И все же именно в том, что люди будут узнавать меня повсюду, куда бы я ни попал, и будут знать все о моей жизни, по крайней мере о ее безумствах, я могу найти нечто для себя благотворное. Это заставит меня силой необходимости снова утвердить себя как художника — и как можно скорее. Если мне удастся создать хотя бы одно прекрасное произведение искусства, я сумею лишить злословие яда, а трусость — язвительной усмешки и вырву с корнем язык, поносящий меня. И если Жизнь будет для меня трудной задачей, то и я тоже непременно буду трудной задачей для Жизни. Люди должны будут выработать какое-то отношение ко мне — и тем самым они вынесут приговор разом и себе и мне. Стоит ли напоминать, что я имею в виду не отдельные личности. Люди, среди которых отныне мне хочется быть, — это художники и те, кто страдал: те, кто познал Прекрасное, и те, кто познал Скорбь, — меня больше никто не интересует. И от жизни я тоже ничего не требую. Все, что я высказал, относилось к моему внутреннему отношению к Жизни в целом, и я чувствую, что одна из первых целей, которую я должен поставить перед собой, — не стыдиться своего наказания; это я должен сделать и ради собственного совершенствования, и потому, что я так далек от совершенства.

Затем я должен научиться чувствовать себя счастливым. Когда-то я знал это — или думал, что знаю, — чисто инстинктивно. Раньше в моем сердце всегда была весна — без конца и без края. Моя натура была родственна радости. Я наполнял свою жизнь наслаждением до краев, как наполняют чашу вином до самого края. Теперь я смотрю на жизнь совсем с другой стороны, и подчас мне невероятно трудно даже представить себе, что такое счастье. Помню, как в Оксфорде в первом семестре я читал «Ренессанс» Патера{193} — книгу, которая так странно повлияла на всю мою жизнь, — о том, что Данте помещает в глубину Ада тех, кто своевольно живет в печали. Я пошел в библиотеку и отыскал те строки в «Божественной комедии», где говорится, что в мрачном болоте лежат те, «кого осилил гнев», и, вздыхая, сетуют: Tristi fummo nell'aer dolce che dal sol s'allegra[32].

Я знал, что церковь осудила accidia[33], но сама по себе даже эта мысль казалась мне совершенно фантастичной — я думал, что лишь монах, который ничего не знает о жизни, может счесть это грехом. Мне было непонятно, отчего Данте, который сам утверждает, что «тяжкий порок… Благая боль пред богом облегчила»{194} так жестоко обошелся с теми, кто влюблен в печаль, — если такие люди в действительности существовали. Я и подумать не мог, что когда-нибудь это предстанет передо мной как одно из величайших искушений всей моей жизни. Пока я был в Уондсвортской тюрьме, я жаждал смерти. Это было мое единственное желание. Когда, пробыв два месяца в тюремной больнице, я попал сюда и заметил, что мое телесное здоровье постепенно улучшается, я был вне себя от ярости. Я решил покончить с собой в тот день, когда выйду из тюрьмы. Но со временем это злобное наваждение прошло, и я решился жить, но облечься в одежды угрюмости, как Король в пурпур; никогда в жизни не улыбаться; превращать каждый дом, порог которого я переступлю, в дом скорби; заставить своих друзей медленно шествовать рядом со мной, словно в траурной свите; доказать им, что истинный тайный смысл жизни — в меланхолии; отравить их неведомой печалью, ранить их своей собственной болью. Но теперь мои чувства полностью переменились. Я понимаю, как неблагодарно и черство встречать друзей, которые пришли навестить меня, с таким похоронным лицом, чтобы им приходилось напускать на себя еще более мрачный вид, выражая мне свое сочувствие, и предлагать им безмолвно разделить со мной поминальную трапезу и поить их горькими зельями. Я должен научиться быть веселым и радостным.

Последние два раза, когда моим друзьям разрешали посетить меня здесь, я изо всех сил старался быть веселым, так, чтобы они видели это, — надо было хоть немного вознаградить их за то, что они приехали из города в такую даль повидаться со мной. Я знаю, что это ничтожное вознаграждение, но уверен, что именно это принесло им самую большую радость. В субботу на прошлой неделе я целый час провел с Робби и старался как можно явственнее показать ему, как я рад нашей встрече{195}. И я вижу, что мысли и взгляды, которые я сформировал в себе здесь, совершенно правильны, потому что теперь, впервые с начала моего заключения, у меня действительно появилось желание жить.

Мне так много предстоит сделать, что умереть, прежде чем будет исполнена хотя бы малая часть этих дел, было бы для меня ужасной трагедией. Я вижу новые открытия в Искусстве и в Жизни, и каждое из них — новая грань совершенства. Мне хочется жить, чтобы исследовать то, что стало для меня новым миром. Хочешь знать, что это за новый мир? Мне кажется, ты мог бы догадаться. Это мир, в котором я теперь живу.

Страдание и все, чему оно может научить, — вот мой новый мир. Я жил раньше только для наслаждений. Я избегал скорби и страданий, каковы бы они ни были. И то и другое было мне ненавистно. Я решил приложить все усилия, чтобы не замечать их — то есть видеть в них лишь проявление несовершенства. Они не входили в мою жизненную схему. Им не было места в моей философии. Моя мать, знавшая все о жизни, часто читала мне строки Гете, которые Карлейль привел в книге, подаренной ей много лет назад{196}:

Кто с хлебом слез своих не ел,

Кто в жизни целыми ночами

На ложе, плача, не сидел,

Тот незнаком с небесными властями[34].

Эти строки часто читала в своем унижении и изгнании благородная королева Пруссии{197}, которую Наполеон преследовал с такой свирепой жестокостью; эти строки повторяла моя мать во всех горестях, которые постигли ее впоследствии. А я наотрез отказался понимать и принимать великую правду, которую они несли. Я не мог этого постигнуть. Прекрасно помню, как я говорил ей не один раз, что не желаю есть свой хлеб в печали, не хочу проводить ночь в слезах в ожидании еще более горького рассвета.

Я и не подозревал, что именно на это Рок осудил меня в будущем, что в течение целого года мне и вправду почти ничего другого и не оставалось. Но таков уж был удел, предназначенный мне; и в последние несколько месяцев, после страшной борьбы и усилий, я научился внимать урокам, которые сокрыты в самой сердцевине боли. Церковники и те, кто произносит фразы, лишенные мудрости, иногда говорят, что страдание — это таинство. На самом деле это откровение. Вдруг делаешь открытия, о которых, раньше и не подозревал. Всю историю в целом начинаешь воспринимать с иной точки зрения. И то, что лишь смутно, бессознательно чувствовал в Искусстве, теперь предстает перед тобой с кристальной и совершенной ясностью, запечатлевается с невиданной силой.

Теперь я вижу, что Страдание — наивысшее из чувств, доступных человеку, — является одновременно предметом и признаком поистине великого Искусства. Художник всегда ищет те проявления жизни, в которых душа и тело едины и неотделимы друг от друга; в которых внешнее является выражением внутреннего; в которых форма раскрывает суть. Существует немало таких проявлений жизни: юность и все искусства, посвященные юности, — вот один из примеров, приходящих нам в голову; а подчас нам нравится думать, что современный пейзаж, в котором так тонко отражена вся изысканность чувств и впечатлений, который несет в себе отпечаток духа, обитающего во всех внешних формах и создающего свое облачение равно из земли и прозрачного воздуха или из тумана и городских улиц, — пейзаж, который в унылом созвучии настроений, оттенков и красок раскрывает нам в живописи то, что греки умели воплотить с таким пластическим совершенством. Музыка, в которой суть сосредоточена в экспрессии и неотделима от нее, — это сложный пример того, о чем я хочу сказать, а ребенок или цветок — самый простой; но Страдание — высшая ступень совершенства, высший символ этого и в Жизни и в Искусстве. Радость и Смех могут скрывать за собой натуру грубую, жестокую и бесчувственную. Но за Страданием кроется одно лишь Страдание. Боль, в отличие от Наслаждения, не носит маски. Истина в Искусстве проявляется не в сочетании вечной идеи и преходящей формы; она — не в сходстве тела и его тени или образа, отраженного в кристалле, с самим образом: она — не эхо, отраженное от дальних холмов, и не источник серебряных вод в долине, показывающий Луне — Луну и Нарциссу — Нарцисса. Истина в Искусстве — это единение предмета с самим собою; внешнее, ставшее выражением внутреннего; душа, получившая воплощение; тело, исполненное духа. И поэтому нет истины, которая сравнилась бы со Страданием. Порой мне кажется, что Страдание — единственная истина. Иные вещи могут быть иллюзиями зрения или вкуса, созданными для того, чтобы ослепить глаза и притупить вкус, но из Страдания создана Вселенная, а дети и звезды рождаются в муках.

И более того — в Страдании есть необычайная, властная реальность. Я сказал о себе, что я был символом искусства и культуры своего века. Так вот — здесь, в этом забытом богом месте, вокруг меня нет ни одного пропащего существа, которое не было бы символом глубочайшей тайны жизни. Ибо тайна жизни — в страдании. Оно таится везде и повсюду. Когда мы вступаем в жизнь, сладкое сладостно для нас, а горькое — огорчительно, и мы неизбежно устремляем все свои желания к наслаждению и мечтаем не только «месяц или два питаться медом сот»{198}, а во всю свою жизнь не знать иной пищи, — не понимая, что тем временем, быть может, душа наша истаивает от голода.

Я помню, как однажды разговорился об этом с самым прекрасным человеком из всех, кого мне довелось встречать{199}, — с женщиной, чье сочувствие и благородная доброта ко мне (и до и после моего трагического заключения) не знают себе равных и недоступны для слов: с той женщиной, которая, сама того не подозревая, действительно помогла мне вынести бремя моих несчастий, как никто в целом мире; и только потому, что она живет на свете, потому что она такая, как есть, — одновременно идеальный образ и благотворное влияние, напоминание о том, чем бы ты мог стать в сочетании с действенной помощью на этом пути, душа, превращающая затхлый воздух в свежесть и благоухание, а самые высокие духовные проявления — в явления столь же естественные, как солнечный свет или морская гладь; человек, для которого Красота и Страдание идут рука об руку и несут одну и ту же благую весть. Я совершенно ясно помню, как в разговоре, о котором идет речь, я сказал ей, что в одном тесном лондонском закоулке достанет горестей, чтобы доказать, что Бог не любит человека и что само наличие страдания — хотя бы это были всего-навсего слезы ребенка в уголке сада, пролитые из-за совершенного или несовершенного проступка, — уже беспросветно затмевает весь лик творения. И я был глубоко неправ. Она сказала мне об этом, но я не мог ей поверить. Я находился вне той сферы, где можно обрести такую веру. Теперь мне кажется, что только Любовь, какова бы она ни была, может объяснить тот неимоверный избыток страдания, которым переполнен мир. Другого объяснения я не нахожу. И я уверен, что никакого другого объяснения нет, и если Вселенная и вправду, как я сказал, создана из Страдания, то создана она руками Любви, потому что для человеческой Души, ради которой и создана Вселенная, нет иного пути к полному совершенству. Наслаждение — прекрасному телу, но Боль — прекрасной Душе.

Когда я говорю, что постиг все это, в моих словах звучит неподобающая гордыня. В дальней дали, подобно безупречной жемчужине, виднеется Град Господень. Он так прекрасен, что кажется — ребенок добежит туда за один летний день. Да, ребенку это по силам. Но для меня и мне подобных — все обстоит иначе. Можно прозреть во мгновение ока, но все это забывается за долгие часы, которые приходят свинцовой поступью. Как трудно остаться на тех «высотах, что доступны для души»{200}. Мыслим мы в Вечности, но медленно движемся сквозь Время — и я не хочу говорить ни о том, как томительно тянется время для нас, узников, ни об изнеможении и отчаянии, украдкой вползающих в наши темницы и в темницы наших сердец, возвращающихся с таким непостижимым упорством, что приходится волей-неволей убирать и подметать свой дом к их приходу, словно к приходу незваного гостя, или сурового хозяина, или раба, чьим рабом ты стал по воле случая или по собственной воле.

И хотя теперь тебе покажется невероятным то, что я скажу, это все же истинная правда: тебе, живущему на свободе, в праздности и комфорте, легче внимать урокам Смирения, чем мне, хотя я каждый день становлюсь на колени и мою пол в своей камере. Потому что человек восстает против тюремной жизни, полной бесконечных лишений и запретов. И самое страшное не то, что эта жизнь разбивает сердца — сердца создаются, чтобы быть разбитыми, — но то, что она обращает сердце в камень. Иногда чувствуешь, что только непробиваемый медный лоб и язвительная усмешка дадут тебе силы пережить этот день. А на того, кто возмутился душой, не снизойдет благодать, если употреблять выражение, которое церковники так любят, — и любят вполне справедливо, — добавлю я, — потому что в их жизни и в Искусстве возмущение замыкает слух души, и небесные звуки не достигают ее. И все же мне придется выучить эти уроки здесь, если я вообще хочу их выучить, и я должен радоваться и ликовать, если мои стопы направлены по верной дороге, а лицо обращено в сторону «дверей храма, называемых Красными»{201}, хотя бы мне предстояло много раз падать в грязь и часто сбиваться с дороги в тумане.

Эта новая жизнь — мне нравится так называть ее из любви к Данте — на самом деле, конечно, вовсе не новая жизнь, а простое продолжение, развитие или эволюция моей прежней жизни. Я помню, как сказал одному из своих друзей, когда мы были в Оксфорде, — мы бродили как-то утром накануне моих экзаменов по узеньким, звенящим от птичьего щебета дорожкам колледжа св. Магдалины, — что мне хочется отведать всех плодов от всех деревьев сада, которому имя — мир, и что с этой страстью в душе я выхожу навстречу миру. Таким я и вышел в мир, так я и жил. Единственной моей ошибкой было то, что я всецело обратился к деревьям той стороны сада, которая казалась залитой золотом солнца, и отвернулся от другой стороны, стараясь избежать ее теней и сумрака. Падение, позор, нищета, горе, отчаяние, страдания и даже слезы, бессвязные слова, срывающиеся с губ от боли, раскаяние, которое усеивает путь человека терниями, совесть, выносящая суровый приговор, самоуничижение, которое становится карой, несчастье, посыпающее голову пеплом, невыносимая мука, облекающая себя во вретище и льющая желчь в собственное питье, — все это отпугивало меня. И за то, что я не желал знаться ни с одним из этих чувств, меня заставили испробовать все их по очереди, заставили питаться ими — и долго, очень долго у меня не было иной пищи.

Я ничуть не жалею, что жил ради наслаждения. Я делал это в полную меру — потому что все, что делаешь, надо делать в полную меру. Нет наслаждения, которого бы я не испытал. Я бросил жемчужину своей души в кубок с вином. Я шел тропой удовольствий под пение флейт. Я питался сотовым медом. Но жить так постоянно — было бы заблуждением, это обеднило бы меня. Мне нужно было идти дальше. В другой половине сада меня ждали иные тайны. И конечно, все это было предсказано, предначертано в моем творчестве. Кое-что можно найти в «Счастливом Принце», кое-что — в «Юном Короле», особенно в тех строках, где Епископ обращается к коленопреклоненному юноше: «Тот, кто создал несчастье, не мудрее ли тебя?» — когда я писал эту фразу, она казалась мне не более чем фразой; и очень многое скрыто в той теме Рока, которая красной нитью вплетается в золотую парчу «Дориана Грея»; в статье «Критик как художник» это переливается всеми цветами радуги; в «Душе человека» это написано просто и читается слишком легко; это один из рефренов, тема которого, постоянно возвращаясь, придает «Саломее» такое сходство с музыкальной пьесой и связывает ее воедино, как балладу; оно нашло свое воплощение в стихотворении в прозе о человеке, который бронзовую статую «Наслаждения, что живет лишь миг» должен перелить в изображение «Скорби, что пребудет вечно»{202}. Иначе и не могло быть. В каждый момент своей жизни человек представляет собой не только то, чем он был, но и то, чем он станет. Искусство символично, потому что человек — это символ.

И если мне удастся добиться этого в полной мере, моя творческая жизнь найдет свое самое законченное воплощение. Потому что творческая жизнь — это просто самосовершенствование. Смирение художника проявляется в том, что он принимает с открытой душой все, что бы ни выпало на его долю, а Любовь художника — лишь то чувство Красоты, которое обнажает перед миром свое тело и свою душу. Патер в своем «Марии-эпикурейце» старается воссоединить жизнь художника с религиозной жизнью — в самом глубоком, прекрасном и строгом смысле слова. Но Марий — по преимуществу зритель; хотя надо признать, что он идеальный зритель — из тех, кому дано «созерцать зрелище жизни с подобающими чувствами», по определению Вордсворта, считавшего это целью поэта{203}; но все же не более чем зритель, и, быть может, зритель, слишком увлеченный прелестью Сосудов Святилища, чтобы заметить, что перед ним Святилище Скорби.

Я нахожу гораздо более глубокое и непосредственное соприкосновение подлинной жизни Христа с подлинной жизнью художника и испытываю острую радость при мысли, что задолго до того, как скорбь взяла меня в свои руки и предала меня колесованию, я писал в «Душе человека», что человек, стремящийся в своей жизни подражать Христу, должен всецело и неукоснительно оставаться самим собой, и привел в пример не только пастуха на холмах и узника в темнице, но и живописца, для которого весь мир — зрелище, и поэта, для которого весь мир — песня. Помню, я как-то сказал Андре Жиду{204}, сидя с ним вместе в каком-то парижском кафе, что хотя Метафизика меня мало интересует, а Мораль — не интересует вовсе, но тем не менее все, когда-либо сказанное Платоном или Христом, может быть перенесено непосредственно в сферу искусства и найдет в ней свое наиболее полное воплощение. Это обобщение было столь же глубоко, как и ново.

Мы можем увидеть в Христе то полное слияние личности с идеалом, которое составляет истинное различие между классическим и романтическим Искусством и превращает Христа в подлинного предтечу романтического движения в жизни, но это не все: самую суть его личности, так же как и личности художника, составляло могучее, пламенное воображение. В сфере человеческих отношений он проявлял то родственное внимание художника, которое в сфере Искусства является единственной тайной творчества. Он понимал проказу прокаженного, незрячесть слепого, горькое злосчастие тех, кто живет ради наслаждения, странную нищету богатых. Теперь тебе понятно — понятно ли? — что, написав мне в моем бедственном положении: «Когда вы не на пьедестале, вы никому не интересны. Как только вы заболеете в следующий раз, я немедленно уеду», — ты был равно чужд и истинной природе художника, и тому, что Мэтью Арнольд называет «тайной Христа»{205}. Если не первое, то второе могло бы дать тебе почувствовать, что все, происходящее с другим, происходит с тобой лично, и, если ты хочешь, чтобы перед тобой была надпись, которую ты мог бы читать на рассвете и на закате, на горе и на радость, начертай на стенах своего дома буквами, доступными солнечной позолоте и лунному серебру: «Все, что происходит с другим, происходит с тобой», — и если кто-нибудь спросит, что означает эта надпись, можешь ответить, что она означает «Сердце Господа Иисуса Христа и разум Шекспира».

Да, место Христа — среди поэтов. Все его понимание Человечности порождено именно воображением и только через воображение может быть осуществлено. Человек был для него тем, чем Бог — для пантеиста. Он был первым, кто признал единство и равенство рассеянных племен. До него были боги и люди, и, почувствовав, через чудо сострадания, что в нем воплотилось и то и другое начало, он стал именовать себя то сыном Божьим, то сыном Человеческим, смотря по тому, кем он себя ощущал. Он больше, чем кто-либо за всю историю человечества, пробуждает в нас то ощущение чуда, к которому всегда взывает Романтизм. До сих пор мне кажется почти непостижимой мысль, что молодой поселянин из Галилеи смог вообразить, что снесет на своих плечах бремя всего мира: все, что уже свершилось, и все прошедшие страдания, все, чему предстоит свершиться, и все страдания будущего: преступления Нерона, Цезаря Борджиа, Александра VI и того, кто был римским императором и Жрецом Солнца{206}, все муки тех, кому имя Легион и кто имеет жилище во гробах{207}, порабощенные народы, фабричные дети, воры, заключенные, парии — те, кто немотствуют в угнетении и чье молчание внятно лишь Богу; и не только смог вообразить, но и сумел осуществить на деле, так что до наших дней всякий, кто соприкасается с его личностью, — пусть не склоняясь перед его алтарем и не преклоняя колен перед его служителями, — вдруг чувствует, что ему отпускаются его грехи во всем их безобразии, и красота его страдания раскрывается перед ним. Я говорил о нем, что Он стоит в одном ряду с поэтами. Это правда. И Софокл и Шелли ему сродни. Но и сама его жизнь — чудеснейшая из всех поэм. Во всех греческих трагедиях нет ничего, что превзошло бы ее в «жалостном и ужасном»{208}. И незапятнанная чистота главного действующего лица поднимает весь замысел на такую высоту романтического искусства, где страдания фиванского рода{209} не идут в счет оттого, что они слишком чудовищны, и показывает, как ошибался Аристотель, утверждая в своем трактате о трагедии, что смотреть на муки невинного — невыносимо{210}. Ни у Эсхила, ни у Данте — этих суровых мастеров нежности, — ни у Шекспира, самого человечного из всех великих художников, ни во всех кельтских мифах и легендах, где прелесть мира всегда туманится слезами, а жизнь человека — не более жизни цветка, не найти той прозрачной простоты пафоса, слившегося и сплетенного с тончайшим трагическим эффектом, которая сравняла бы их хотя бы приблизительно с последним актом Страстей Христовых. Тайная вечеря с учениками, один из которых уже продал его за деньги; смертельная скорбь в тихом, озаренном луной саду среди масличных деревьев; тот лицемерный друг, который приближается к нему, чтобы предать его поцелуем; и тот, все еще веривший в него и на котором, как на краеугольном камне, он надеялся основать Обитель Спасения для людей, отрекается от него прежде крика петуха на рассвете; его глубочайшее одиночество, покорность, приятие всего; и рядом с этим сцены, изображающие первосвященника, разодравшего в гневе свои одежды, и главного представителя государственной власти, который приказал принести воды в напрасной надежде омыть руки от крови невинного, обагрившей его навеки; и церемония венчания на царство Страдания, одно из самых дивных событий во всей известной нам истории; распятие Агнца невинного перед глазами его матери и ученика, которого он любил; солдаты, делящие ризы его между собой и об одежде его бросающие жребий; ужасная смерть, которой он даровал миру самый вечный из всех символов; и, наконец, его погребение в гробнице богача, в пеленах из египетского полотна с драгоценными ароматами и благовониями, словно он был царским сыном, — глядя на все это только с точки зрения искусства, чувствуешь себя благодарным за то, что самое торжественное богослужение в Церкви являет собой трагедийное действо без кровопролития, мистерию, представляющую даже Страсти своего Бога посредством диалога, костюмов, жестов; и я всегда с радостью и благоговением вспоминаю последнее, что нам осталось от греческого Хора, позабытого в Искусстве, — голос диакона, отвечающий священнику во время мессы.

И все же жизнь Христа по сути своей — идиллия, настолько полно могут Страдания и Красота слиться воедино в своем смысле и проявлении, хотя в финале этой идиллии завеса в храме разодралась, и настала тьма по всей земле, и к двери гроба привалили большой камень. Его всегда видишь юным женихом в сопровождении друзей, — да и сам он называет себя женихом, — или пастырем, идущим по долине со стадом, в поисках зеленой травы и прохладных источников, или певцом, стремящимся воздвигнуть из музыки стены Града Господня, или влюбленным, чью любовь не вмещает мир. Его чудеса кажутся мне изумительными, как наступление весны, и столь же естественными. Мне нисколько не трудно поверить тому, что обаяние его личности было так велико, что от одного его присутствия мир нисходил на страждущие души, а те, кто касался его рук или одежды, забывали о боли; что, когда он проходил по дорогам жизни, люди, никогда не понимавшие тайну жизни, вдруг постигали ее, а те, кто был глух ко всем голосам, кроме зова наслаждения, впервые слышали голос Любви и находили его «сладостным, как лира Аполлона»{211}, что злые страсти бежали от лица его, и люди, чья тусклая, тупая жизнь была всего лишь разновидностью смерти, вставали, словно из могилы, когда он призывал их; что, когда он учил на склоне горы, толпа позабыла и голод, и жажду, и заботы мира сего, а друзьям, внимающим ему за трапезой, грубая пища казалась изысканной, вода приобретала вкус доброго вина, и весь покой наполнялся ароматом и благоуханием нарда.

В «Жизни Иисуса» Ренана{212} — это благородное Пятое Евангелие можно было бы назвать Евангелием от св. Фомы — где-то сказано, что величайшее достижение Христа в том, что он заставил людей и после смерти любить себя так же горячо, как и при жизни. И вправду, если он занимает достойное место в ряду поэтов, то среди любящих ему принадлежит первое место. Он знал, что любовь — это потерянная тайна мироздания, которую тщетно разыскивают все мудрецы, и что только через любовь можно прикоснуться к сердцу прокаженного или к Стопам Божьим.

И — самое главное — Христос был величайшим из всех Индивидуалистов. Смирение, так же как и свойственное художнику приятие всего происходящего, — это всего лишь способ самовыражения. Христос всегда ищет одного — души человеческой. Он называет ее «Царством Божьим» — ή βασιλεία τοΰ θεοΰ — и находит ее в каждом человеке. Он сравнивает ее с тем, что мало само по себе — с крохотным семечком, с горстью закваски, с жемчужиной. Ибо свою душу обретаешь только после того, как отрешишься от всех чуждых страстей, от всего, нажитого культурой, — от всего, чем ты владел, будь то дурное или хорошее.

Со всей мятежностью, свойственной моей натуре, со всем упорством, на которое была способна моя воля, я сопротивлялся ударам судьбы, пока у меня не осталось ничего на свете, кроме Сирила. Я стал узником и нищим. Я потерял доброе имя, положение в обществе, счастье, свободу, богатство. Но одно бесценное сокровище у меня сохранилось — это был мой родной сын, мой первенец. Внезапно закон вырвал его у меня. Это был такой сокрушительный удар, что я не знал, как жить дальше, и тогда я бросился на колени, склонил голову и со слезами сказал: «Тело ребенка — то же, что тело Господне; я недостоин ни того, ни другого». Мне кажется, что эта минута меня спасла. Я увидел, что мне остается только одно — со всем примириться. И с тех пор — как бы странно это ни показалось тебе — я стал счастливее. Ведь я постиг собственную душу, прикоснулся к самой ее высшей сути. Во многом я вел себя как ее злейший враг, но я увидел, что она встретила меня как друга. Когда прикасаешься к собственной душе, становишься простым, как дитя, — таким, как заповедал Христос.

Трагедия людей в том, что лишь немногие «владеют собственной душой», пока к ним не придет смерть{213}. Эмерсон говорит: «Самостоятельный поступок — вот что реже всего встречается в человеке»{214}. Это совершенно справедливо. Человек часто бывает не самим собой, а кем-то другим. Мысли большинства людей — это чьи-то чужие мнения, их жизнь — подражание, их страсти — заемные страсти. Христос был не только величайшим, но и самым первым Индивидуалистом в Истории. Люди пытались представить его заурядным филантропом, уподобляя его отталкивающим филантропам девятнадцатого века, или называли его Альтруистом, причисляя к людям непросвещенным и сентиментальным. Но он не был ни тем ни другим. Конечно, он жалел бедняков и тех, кто брошен в темницы, униженных, несчастных — но еще большую жалость вызывали у него богатые, те, кто упорно гонится за наслаждениями, те, кто теряет свободу, отдаваясь в рабство вещам, те, кто носит тонкие одежды и живет гораздо более глубокой трагедией, чем Бедность и Страдание. А что касается Альтруизма, то кто лучше его понимал, что нами правит призвание, а не пристрастие и что нельзя собирать виноград с терновника и смоквы с репейника?

Его кредо было не в том, чтобы сделать своей осознанной, определенной целью жизнь для других. Не это лежало в основе его убеждений. Когда он говорит: «Прощайте врагам вашим», — он говорит это не ради твоего врага, а ради тебя самого, и только потому, что Любовь прекраснее Ненависти. Увещевая юношу, которого он полюбил с первого взгляда, он говорит ему: «Продай все, что имеешь, и раздай нищим», — думая не о нужде бедняков, а о душе юноши, которую богатство губило. В своих взглядах на жизнь он заодно с художником, который знает, что по непреложному закону самосовершенствования поэту должно петь, скульптору — отливать свои мысли в бронзе, а художнику — превращать мир в зеркало своих настроений — столько же неизбежно и непреложно, как шиповнику должно цвести по весне, зерну — наливаться золотом к жатве, а Луне — превращаться из щита в серп и из серпа в щит в своих предначертанных странствиях.

Но хотя Христос и не говорил людям: «Живите ради других», — он указал, что нет никакого различия между чужой и своей жизнью. И этим он даровал человеку безграничную личность, личность Титана. С его приходом история каждого отдельного человека стала — или могла бы стать — историей всего мира. Конечно, спору нет — Культура сделала человеческую личность ярче. Искусство вселило в нас мириады душ. Те, кто наделен темпераментом художника, удаляются в изгнание вместе с Данте и познают, как горек чужой хлеб и как круты чужие лестницы{215}; они на минуту проникаются безмятежной ясностью Гете и все же так хорошо понимают, отчего Бодлер воззвал к Богу{216}:

О Seigneur, donnez-moi la force et le courage

De contempler mon corps et mon coeur sans dégôut[35].

Из сонетов Шекспира эти люди, — быть может, на свою беду, — вычитывают тайну его любви и присваивают ее себе; они новым взглядом смотрят на окружающую их жизнь только потому, что услышали один из ноктюрнов Шопена, или подержали в руках вещи, созданные греками, или прочли историю любви давно умершего мужчины к давно умершей женщине, чьи волосы были похожи на тончайшие золотые нити, а губы напоминали зерна граната. Но все сочувствие артистического темперамента по праву отдается лишь тому, что нашло свое выражение. В словах ли или в цвете, в музыке или в мраморе, через раскрашенные маски Эсхиловой трагедии и через просверленные и соединенные стебли камыша сицилийского пастуха человек должен раскрыться и подать о себе весть.

Для художника экспрессия — это вообще единственный способ постижения жизни. То, что немо, — для него мертво. Но для Христа это было не так. Почти священный ужас вызывает дивная сила воображения, которым он охватил весь мир бессловесного, весь безгласный мир боли, и принял его в царствие свое, а сам навеки сделался его голосом. Тех, о ком я уже говорил, кто немотствует под гнетом и «чье молчание внятно только Богу», он назвал братьями. Он старался стать глазами слепца, ушами глухого, воплем на устах того, чей язык присох к гортани. Он мечтал стать для мириад, не имеющих голоса, трубным гласом, взывающим к Небесам. И с проницательностью художника, для которого Горе и Страдания были теми ипостасями, через которые он мог выразить свое понимание Прекрасного, он почувствовал, что ни одна идея не имеет цены, пока она не воплощена и не превратилась в образ, и сделал самого себя образом и воплощением Скорбящего Человека — и тем самым зачаровал и покорил Искусство, как не удавалось ни одному из греческих богов.

Ведь греческие боги, как бы розовоперсты и легконоги они ни были, во всей своей красе были не тем, чем казались. Крутое чело Аполлона было подобно солнечному диску, выплывающему из-за холмов на рассвете, а ноги его были словно крылья утра, но сам он жестоко обошелся с Марсием и отнял детей у Ниобеи; в стальных щитах очей Паллады не отразилась жалость к Арахне; пышность и павлинья свита Геры — это все, что в ней было истинно благородного; и Отец богов слишком уж часто пленялся дочерьми человеческими. В греческой мифологии были два образа, несущих в себе глубокий смысл: для религии это Деметра, богиня земных даров, не принадлежащая к сонму олимпийцев, для искусства — Дионис — сын смертной женщины, для которой час его рождения стал часом ее смерти.

Но Жизнь породила среди самых бедных, самых смиренных людей того, кто был чудеснее матери Прозерпины или сына Семелы. Из мастерской плотника в Назарете вышла личность, бесконечно более грандиозная, чем все герои мифов и легенд, тот, кому было суждено, как ни странно, открыть миру мистическое значение вина и подлинную красоту полевых лилий — как никому и никогда не удавалось ни на Кифероне, ни в Энне{217}.

Он считал, что стих Исайи «он был презрен и умален пред людьми, муж скорбен и изведавший болезни; и мы отвращали от Него лицо свое»{218} — это предсказание, относящееся к нему, и в нем пророчеству суждено было исполниться. Не надо бояться подобных фраз. Произведения искусства, все до единого, — исполнения пророчеств. Потому что каждое произведение искусства — это превращение замысла в образ. И все без исключения человеческие существа должны быть исполнением пророчеств. Ибо каждый человек должен стать воплощением какого-то идеала или в сознании Бога, или в сознании человека. Христос создал и увековечил этот идеал, и в нем, чьего прихода ждал мир, в медлительном шествии веков воплотился сон описанного Вергилием поэта, предрекающий его явление, — то ли в Иерусалиме, то ли в Вавилоне{219}. «Столько был обезображен паче всякого человека лик Его, и вид Его — паче сынов человеческих!»{220} — вот признаки, которые Исайя отметил, как приметы нового идеала, и как только Искусство постигло значение этих слов, этот идеал раскрылся, как цветок, в присутствии того, в ком истина Искусства, в свою очередь, раскрылась с неведомой ранее полнотой. Ведь истина в Искусстве, как я уже говорил, и есть «то, в чем внешнее является выражением внутреннего; в чем душа становится плотью, а тело проникается духом — в чем форма выявляет суть», не так ли?

По-моему, печальнее всего тот поворот истории, из-за которого собственно Возрождение Христово, создавшее Шартрский собор, цикл легенд о короле Артуре, жизнь святого Франциска Ассизского, творчество Джотто и «Божественную комедию» Данте, было прервано и искажено тем унылым классическим Ренессансом, который дал нам Петрарку, фрески Рафаэля, архитектуру школы Палладио, классическую французскую трагедию, и собор св. Павла, и поэзию Попа, и все то, что создается извне, по омертвелым канонам, а не вырывается изнутри, вдохновленное и продиктованное неким духом. Но где бы мы ни встречали романтическое движение в Искусстве, там в разных формах и обличьях мы найдем Христа или душу Христа. Он присутствует и в «Ромео и Джульетте», и в «Зимней сказке», и в поэзии провансальских трубадуров, и в «Старом Мореходе», и в «La Belle Dame sans Merci», и в чаттертоновской «Балладе о милосердии».{221}

Ему мы обязаны существованием самых несходных творцов и творений. «Отверженные» Гюго, Бодлеровы «Цветы зла», отзвук сострадания в русских романах, витражи, гобелены и произведения Берн-Джонса и Морриса в стиле кватроченто, Верлен и стихотворения Верлена — все это в той же мере принадлежит ему, как и Башня Джотто, Ланселот и Джиневра, Тангейзер, мятежные романтические изваяния Микеланджело и «пламенеющая» готика, как любовь к детям и к цветам — по правде сказать, цветам и детям было отведено так мало места в классическом искусстве, что им почти негде было расцвести или порезвиться, но начиная с двенадцатого столетия и до наших дней они постоянно появляются в искусстве, в разные времена и под разными обличьями, они приходят нежданно и своенравно, как умеют только дети и цветы. Весной всегда кажется, будто цветы прятались и выбежали на солнце только потому, что испугались, как бы взрослым людям не наскучило искать их и они не бросили поиски, а жизнь ребенка — не более чем апрельский день, который несет нарциссу и дождь и солнце.

Именно благодаря присущему его натуре дару воображения Христос и стал животрепещущим сердцем романтики. Прихотливые образы поэтической драмы и баллады созданы воображением других, но самого себя Иисус Назареянин сотворил силой собственного воображения. Плач Исайи, собственно говоря, относился к его пришествию нисколько не больше, чем песня соловья к восходу луны, — не больше, но, быть может, и не меньше. Он был в равной мере и отрицанием и подтверждением пророчества. Каждой оправданной им надежде соответствует другая, которую он разбил. Бэкон говорит, что всякой красоте присуща «некая необычность пропорций»{222}, а Христос говорит о всех рожденных от духа, то есть о тех, кто, как и сам он, представляет собой действенную силу, что они подобны ветру, который «дышит, где хочет, и голос его слышишь, а не знаешь, откуда приходит и куда уходит»{223}. В этом и кроется его неодолимое для художников обаяние. Он несет в себе все яркие краски жизни: таинственность, необычайность, пафос, наитие, экстаз, любовь. Он взывает к ощущению чуда и сам творит то единственное состояние души, которое позволяет постигнуть его.

И я с радостью думаю о том, что если сам он «из фантазий создан одних»{224}, то ведь и весь мир создан из того же материала. В «Дориане Грее»{225} я говорил, что все грехи мира совершаются в мыслях, но ведь и все на свете тоже совершается в мыслях. Теперь мы уже знаем, что видим не глазами и слышим не ушами. Они — всего-навсего органы, точно или искаженно передающие наши ощущения. Только в нашем мозгу мак алеет, яблоко благоухает и жаворонок звенит.

В последнее время я довольно прилежно изучал четыре поэмы в прозе, написанные о Христе. На Рождество мне удалось достать греческое Евангелие, и теперь по утрам, покончив с уборкой камеры и вычистив посуду, я понемногу читаю Евангелие, выбирая наугад десяток-другой стихов. Начинать таким образом каждый день чудесно. Как важно было бы тебе, в твоей беспорядочной бурной жизни, так же начинать свой день. Это принесло бы тебе громадную пользу, а греческий текст совсем не труден. Бесконечные, ко времени и не ко времени, повторения отняли у нас naiveté[36], свежесть и очарование романтической простоты Нового Завета. Нам его читают вслух слишком часто и слишком дурно, а всякое повторение убивает духовность. Когда возвращаешься к греческому тексту, кажется, что вышел из тесного и темного дома в сад, полный лилий.

А мне это приносит двойную радость, когда я подумываю, что, вполне вероятно, там встречаются ipsissima verba[37], которые произносил Иисус. Всегда считали, что Христос говорил по-арамейски. Так думал даже Ренан. Но теперь мы знаем, что галилейские крестьяне владели двумя языками, как и ирландские крестьяне в наши дни, а греческий язык был общепринятым разговорным языком не только в Палестине, но и везде на Востоке. Мне всегда было неприятно думать, что слова Христа мы знаем только по переводу перевода. И меня радует то, что его разговорная речь, по крайней мере, позволила бы Хармиду{226} слушать его, Сократу — спорить с ним, а Платону — понимать его; что он действительно сказал: έγώειμι ϐ ποιμήν ϐ χαλοζ — «я есмь пастырь добрый»{227}; что, когда он размышлял о лилиях полевых и о том, что они не трудятся, не прядут, его собственные слова были{228}: χαταμάθετε τά χρίνα τοΰ άγροΰ, τϖζ αύξάνει ού χοπιά ούδέ νήθει[38] и что, когда он воскликнул: «Жизнь моя завершилась, ее назначение исполнено, она достигла совершенства», — последнее его слово было именно то, которое нам сообщил св. Иоанн{229}: τετέλεσται[39] — и только.

Читая Евангелия, в особенности от Иоанна — какой бы ранний гностик ни присвоил себе его имя и плащ, — я вижу не только постоянное утверждение воображения, как основы всей духовной и материальной жизни, но понимаю, что воображение Христа было просто воплощением Любви и что для него Любовь была Богом в самом полном смысле слова. Недель шесть назад тюремный врач разрешил давать мне белый хлеб вместо черствого черного или серого хлеба, входящего в обычный рацион заключенных. Это величайшее лакомство. Тебе, конечно, странно подумать, что сухой хлеб для кого-то может быть лакомством. Но, уверяю тебя, для меня это такой деликатес, что каждый раз после еды я собираю все крошки до последней со своей оловянной тарелки и с грубого полотенца, которое мы подстилаем, чтобы не запачкать стол, и я подбираю их не от голода — теперь мне еды хватает, — но только ради того, чтобы ничто, доставшееся мне, не пропало даром. Так же надо относиться и к любви.

Христос, как и все, кто обладает неотразимым личным обаянием, не только умел сам говорить прекрасные слова, но своей силой заставлял и других говорить ему прекрасные слова; я люблю у св. Марка рассказ о греческой женщине — γννη Ελληνιζ, — когда Христос, чтобы испытать ее веру, сказал ей, что нехорошо взять хлеб у детей Израиля и бросить псам. Она отвечала, что и маленькие собачки — χνναρια — это надо переводить, как «маленькие собачки» — под столом едят крохи у детей{230}. Большинство людей живет ради любви и преклонения. А надо бы жить любовью и преклонением{231}. Если кто-то любит нас, мы должны сознавать себя совершенно недостойными этой любви. Никто не достоин того, чтобы его любили. И то, что Бог любит человека, означает, что в божественном строе идеального мира предначертано, что вечная любовь будет отдана тому, кто вовеки не будет ее достоин. А если тебе показалось, что эту мысль слишком горько выслушивать, скажем, что каждый достоин любви, кроме того, кто считает себя достойным ее. Любовь — это причастие, которое надо принимать коленопреклоненно, и слова Domine, non sum dignus[40] должны быть на устах и в сердцах принимающих его. Мне хотелось бы, чтобы ты хоть иногда задумывался над этим. Тебе это так насущно необходимо.

Если я когда-нибудь снова стану писать — я имею в виду художественное творчество, — то выберу только две темы: первая — «Христос как предтеча романтического движения в жизни», вторая — «Исследование жизни художника в соотношении с его поведением». И первая из них, конечно, невероятно увлекательна, потому что в Христе я вижу не только все черты, присущие высочайшему романтическому образу, но и все нечаянности, даже причуды, романтического темперамента. Он первый из всех сказал людям, что они должны жить, «как цветы полевые». Он увековечил эти слова. Он назвал детей образцом, к которому люди должны стремиться. Он поставил их в пример старшим — я тоже всегда считал, что в этом — главное назначение детей, если совершенству пристало иметь назначение. Данте говорит о душе человеческой, которая выходит из рук Бога, «смеясь и плача, как малое дитя», — и Христос тоже знал, что душа каждого человека должна «а guisa di fanciulla, che piangendo e ridendo pargoleggia»[41]. Он чувствовал, что жизнь изменчива, текуча, деятельна и что сковывать ее какой бы то ни было формой — смерти подобно. Он знал, что люди не должны излишне серьезно относиться к вещам материальным, ежедневным; что быть непрактичным — великое дело, что о делах не следует слишком заботиться. «Если птицы так живут, зачем человеку беспокоиться?» Как прекрасно он говорит: «Не заботьтесь о завтрашнем дне. Душа не больше ли пищи и тело — одежды?»{232} Последнюю фразу мог бы сказать любой из греков. Она проникнута эллинистическим духом. Но только Христос мог сказать обе фразы и этим дать нам полное и законченное определение жизни.

Вся его нравственность заключается в сочувствии, — именно такой ей и следует быть. Если бы он сказал за всю свою жизнь только эти слова: «Прощаются ей грехи ее за то, что возлюбила много», — то ради этого стоило умереть. Его справедливость была справедливостью поэтической — как ей и следует быть. Нищий попадает на небо, потому что он был несчастен. Я не могу представить себе лучшего ответа на вопрос, за что его туда взяли. Работники, собиравшие виноград всего один час в вечерней прохладе, получают плату, равную с теми, кто весь день напролет трудился под палящим солнцем. Что в этом удивительного? Быть может, никто из них вообще ничего не заслуживал. Или, может быть, это были разные люди. Христос терпеть не мог тупые, безжизненные, механические системы за то, что они относятся к людям, как к неодушевленным предметам, а значит, и обращаются со всеми одинаково: как будто любой человек (или неодушевленный предмет, если уж на то пошло) может быть похож на что-нибудь еще в целом мире. Для него не было правил, — а были только исключения.

То, что представляет собой истинный лейтмотив романтического искусства, для него было правомерной основой действительной жизни. Другой основы он не видел. И когда к нему привели женщину, взятую в прелюбодеянии, напомнили ему приговор, положенный ей по закону, и спросили, что с ней сделать, он продолжал писать перстом на песке, словно не слыша их, и наконец оттого, что они приступали к нему снова и снова, восклонившись, сказал им: «Кто из вас без греха, первый брось в нее камень». Ради того, чтобы сказать эти слова, стоило жить.

Как и все поэтические натуры, он любил людей простых и необразованных. Он знал, что в душе невежественного человека всегда найдется место для великой идеи. Но он не выносил тупиц — в особенности тех, кого оглупило образование, — людей, набитых мнениями, в которых они ничего не смыслят; этот тип — характерный для современности — описан Христом: те, кто взял ключ разумения, сами не вошли и другим воспрепятствовали, хотя бы это был ключ от Царствия Небесного. Он боролся прежде всего с фарисеями. Это война, которая суждена каждому сыну света. Фарисейство было главной чертой века и общества, в котором он жил. Своей косной недоступностью новым идеям, своей тупой добропорядочностью, своей назойливой ортодоксальностью, преклонением перед дешевым успехом, безоглядной одержимостью, грубой, материальной стороной жизни и смехотворной переоценкой себя и своих достоинств иерусалимские иудеи тех дней были как две капли воды похожи на наших британских обывателей. Христос высмеивал эти «гробы повапленные» добропорядочности и заклеймил их этими словами навеки. С неприязнью смотрел Он на мирские успехи. Он их ни во что не ставил. Он считал, что богатство обременяет человека. Он слышать не хотел о том, что можно принести чью-то жизнь в жертву какой бы то ни было системе мышления или нравственных правил. Он утверждал, что правила и обряды созданы для человека, а не человек — для правил и обрядов. Почитание Субботы было для него одной из вещей, не стоящих внимания. Холодную филантропию, показную общественную благотворительность, скучные формальности, столь любезные сердцу заурядного человека, он разоблачал гневно и неустанно. То, что называется ортодоксальностью, кажется нам всего лишь необременительным бездумным соблюдением правил, но тогда и в их руках оно превращалось в ужасную, парализующую тиранию. Христос отметал ее. Он показал, что дух — единственная ценность. Он с большим удовольствием говорил им, что хотя они и читают без конца Пятикнижие и Книги Пророков, но не имеют о них ни малейшего представления. В противовес тем, кто расписывал каждый день на части, соблюдая закосневшие в своей рутинности предписанные обряды, как платят десятину с мяты и руты, он учил, насколько необходимо и важно всецело жить данной минутой.

Те, кому он отпустил грехи, были спасены просто за то, что в их жизни были прекрасные минуты. Мария Магдалина, увидев Христа, разбивает драгоценный алавастровый сосуд, подаренный ей одним из ее семерых любовников, и льет благовонные масла на его усталые, запыленные ноги — и за эту единственную минуту она вечно восседает теперь рядом с Руфью и Беатриче в кущах снежно-белой Райской розы. Мягким увещеванием своим Христос говорит нам одно: что каждая минута должна быть прекрасна, что душа должна всегда быть готова к приходу Жениха, всегда должна прислушиваться к голосу Возлюбленного. Фарисейство — это та сторона человеческой природы, которая не озаряется светом воображения, а он все чудесные проявления жизни представляет себе в виде игры Света: само воображение для Него свет мира — τόφϖζ τοΰ χοσμοΰ; мир сотворен воображением, и все же оно недоступно пониманию мира, потому что воображение — просто проявление Любви, а только любовью, или способностью любить, и отличается один человек от другого.

Но в своем отношении к Грешнику — вот где он достигает предельного романтизма, в смысле наивысшей реальности. Мир издревле любил Святого за то, что он приблизился, насколько это возможно, к божественному совершенству. Мне кажется, что Христос любил Грешника, неким божественным инстинктом прозревая в нем наибольшую близость к человеческому совершенству. Он не ставил превыше всего ни стремление исправлять людей, ни стремление избавить их от страданий. Он не ставил себе целью превращать интересного разбойника в скучного честного человека. Общество Вспомоществования Узникам и другие подобные затеи не встретили бы его одобрения. Сделать из Мытаря Фарисея — это никак не показалось бы ему великим достижением. Но взглядом, пока еще непостижимым для мира, он видел, что грех и страдание — это нечто само по себе прекрасное, святое, исполненное совершенства. Эта идея выглядит опасной. Верно. Все великие идеи всегда опасны. Но нет ни малейшего сомнения в том, что это был символ веры Христа. И у меня нет ни малейшего сомнения, что этот символ веры и есть истина.

Конечно, грешник должен каяться. Но почему? Только лишь потому, что без этого он не умеет осознать то, что сотворил. Минута раскаяния — это минута посвящения. И более того. Это путь к преображению собственного прошлого. Греки считали, что это невозможно. Среди их гномических афоризмов часто встречается утверждение: «Даже Боги не в силах переменить прошлое»{233}. Христос показал, что это доступно даже самому отпетому грешнику. И это единственное, что тот может сделать. Я совершенно уверен, что если бы спросили самого Христа, он ответил бы, что в тот момент, когда блудный сын пал в ноги своему отцу с рыданиями, он воистину преобразил в прекрасные и святые события своей жизни и то, что он расточил свое имение с блудницами, и то, что пас свиней и рад был бы пойлу, которое они ели. Большинству людей трудно понять эту мысль. Мне думается — чтобы понять ее, нужно попасть в тюрьму. А если так, то ради этого стоило попасть в тюрьму.

Да, в Христе есть нечто единственное и неповторимое. Конечно, бывают перед рассветом ложные рассветы, и порой зимний день внезапно заиграет таким ярким солнцем, что обманутый крокус примется расточать свое золото прежде времени, а какая-нибудь глупая пташка — звать свою пару и строить гнездо на голых ветвях; были христиане и до Христа. Нам следует быть благодарными за это. Но все горе в том, что после него христиан уже не стало. Я допускаю одно исключение — св. Франциска Ассизского. Но ведь ему Господь даровал от рождения душу поэта, а сам он в ранней юности обручился с Нищетой и сочетался с ней мистическим браком; обладая душой поэта и телом нищего, он не встретил трудностей на пути к совершенству. Он понял Христа и поэтому уподобился ему. Нам не нужно читать «Liber Conformitatum»[42], чтобы узнать, что жизнь св. Франциска была истинным Imitatio Christi[43], поэмой, в сравнении с которой книга, носящая то же название, звучит как простая проза. Да, именно в этом, как подумаешь, и заключается все обаяние Христа. Он сам — настоящее произведение искусства. У него не обучаешься ничему, но в его присутствии ты сам становишься чем-то иным. Хотя бы единственный раз в своей жизни каждый из нас идет с Иисусом в Эммаус.

Выбор другой темы: «соотношение жизни художника и его поведения», несомненно, покажется тебе странным. Люди, указывая на Редингскую тюрьму, говорят: «Вот куда творческая жизнь привела человека». Что ж, она могла бы привести в места и похуже этого. Люди механические, те, для кого жизнь — хитроумная спекуляция, основанная на скрупулезном расчете средств и путей, всегда знают, куда стремятся, и всегда туда попадают. Такой человек с самого начала хочет стать приходским служкой, и в какую бы сферу деятельности он ни попал, он останется только приходским служкой. Человек, которому хочется сделаться другим, а не самим собой, — стать членом парламента, удачливым лавочником, выдающимся стряпчим или судьей или кем-то столь же скучным, — неизменно добивается того, чего хочет. В этом его наказание. Тем, кто хотел иметь маску, приходится носить ее.

Но действенные силы жизни и те, в ком они воплощаются, проявляют себя по-другому. Люди, единственным стремлением которых становится самопознание, никогда не знают, куда идут. И знать этого они не могут. В определенном смысле слова, разумеется, необходимо «познать самого себя», как советовал греческий оракул{234}. Это первое достижение познания. Но понять, что душа человека непознаваема, — это высшее достижение Мудрости. Ты сам — последняя из всех тайн. Можно взвесить на весах солнце, измерить ход луны и нанести на карту все семь небесных сфер, звезда за звездой, но все еще не познать самого себя. Кто может исчислить орбиту собственной души? Когда сын Киса пошел искать ослиц своего отца, он не знал, что посланец Бога уже ожидает его, чтобы помазать на царство, и что сама душа его уже стала Царственной Душой.

Я надеюсь, что проживу достаточно долго и мне удастся создать такое творение, чтобы в конце дней своих я мог сказать: «Да, вот к чему творческая жизнь приводит художника». Две самые совершенные человеческие жизни, которые встретились на моем пути, были жизнь Верлена и жизнь князя Кропоткина: оба они провели в тюрьме долгие годы; и первый — единственный христианский поэт после Данте, а второй — человек, несущий в душе того прекрасного белоснежного Христа, который как будто грядет к нам из России{235}. А в последние семь или восемь месяцев, несмотря на то, что на меня одна за другой сыпались страшные беды, проникавшие сюда из внешнего мира, я вступил в непосредственное соприкосновение с новым духом, который проявляет себя здесь, в тюрьме, через людей и вещи, и который помог мне так, что выразить это словами невозможно; и если в первый год заключения я только и знал, что ломать руки в бессильном отчаянии, твердя: «Какой конец! Какой ужасный конец!» — и не помню, делал ли хоть что-нибудь другое, то теперь я стараюсь твердить себе, и порой, когда я не терзаю самого себя, я могу искренне сказать: «Какое начало! Какое чудесное начало!» Может быть, это правда. Это может стать правдой. И если это исполнится, я буду непомерно обязан тому необычному человеку, появление которого изменило жизнь каждого в этой тюрьме{236}.

Вещи сами по себе ничего не значат — давайте хоть раз отблагодарим Метафизику за ее уроки — вещи не существуют в реальности. Только дух имеет истинное значение. Наказание может быть применено таким образом, чтобы оно исцеляло, а не наносило раны, так же как и милостыню можно подавать так, что хлеб обращается в камень в руке дающего. Ты сможешь понять, какая настала перемена — не в уставе, потому что он утвержден железными правилами, но в самом духе, который использует устав как свое внешнее выражение, если я скажу тебе, что, выйди я отсюда в мае прошлого года, как мне хотелось, я покинул бы тюрьму, ненавидя ее и всех ее работников такой жгучей ненавистью, что она отравила бы всю мою жизнь. Я провел в заключении еще целый год, но Человечность обитала в тюрьме рядом со всеми нами, и отныне, когда бы я ни вышел отсюда, я всегда буду помнить ту великую доброту, которой меня дарили почти все окружающие, и в день своего освобождения я буду благодарить многих людей и просить их не забывать меня, как и я их не забуду.

Тюремная система абсолютно, вопиюще несправедлива. Я отдал бы все на свете, чтобы изменить ее, когда я выйду отсюда. Я намерен попытаться сделать это. Но нет в мире ничего столь неправедного, чего дух Человечности, то есть дух Любви, дух Христа, обитающий вне храмов, не смог бы исправить, пусть не до конца, но, по крайней мере, настолько, чтобы несправедливость можно было снести, не ожесточаясь сердцем.

Я знаю также, что за стенами тюрьмы меня ждет столько радостей — начиная с тех, кого св. Франциск Ассизский называет «брат мой, ветер» и «сестра моя, буря», — это такие чудесные вещи! — и кончая витринами магазинов и закатами в больших городах. Если я начну перечислять все, что мне осталось, то не смогу поставить точку — ведь Бог создал этот мир и для меня не меньше, чем для других. Быть может, я вынесу отсюда что-то, чего у меня раньше не было. Я не стану напоминать тебе, что нравственная «реформация» кажется мне столь же бессмысленной и пошлой, как и реформации теологические, но если обещание исправиться и стать лучше — просто образчик невежественного пустословия, то сделаться более глубоким человеком — заслуженная привилегия тех, кто страдал. И мне кажется, что я стал таким. Ты можешь сам судить об этом.

Если после того, как меня выпустят, мой друг устроит пиршество и не пригласит меня, я ничуть не обижусь. Я умею быть совершенно счастлив наедине с собой. Да кто же не был бы счастлив, владея свободой, книгами, цветами и луной? Кроме того, пиры теперь не для меня. Я так много их устраивал, что они потеряли для меня всякий интерес. С этой стороной жизни я покончил — к счастью, могу прибавить. Но если после моего освобождения друга постигнет горе и он не позволит мне разделить его, я горько, горько обижусь. Если он затворит передо мной двери дома, погруженного в траур, я буду возвращаться снова и снова, умоляя, чтобы меня впустили и разрешили мне разделить горе, потому что это я заслужил. Если он сочтет, что я недостоин, что мне не пристало плакать с ним вместе, я почувствую самое острое и болезненное унижение, и нет более ужасного способа предать меня позору и бесчестью. Но это не может случиться. Я заслужил право соучастия в Скорби, а тот, кто может впивать всю прелесть мира, разделять его горести и хотя бы отчасти постигать чудо того и другого, вступает в непосредственное соприкосновение с божественными истинами и подходит к тайне Бога так близко, насколько это возможно.

Может статься, что в моем творчестве, как и в моей жизни, прозвучит голос еще более глубокий, говорящий о высшем согласии страстей, о неуклонности стремлений. Истинная цель современного Искусства — не широта, а глубина и сила. В Искусстве нас больше не интересует типичное. Нам нужно заниматься исключительным. Само собой разумеется, что мои страдания я не могу изобразить в том виде, какой они приняли в жизни. Искусство начинается лишь там, где кончается Подражание. Но в моем творчестве должно проявиться нечто новое, — может быть, более полная гармония слов или более богатый ритм, более необычные цветовые эффекты, более строгий архитектурный стиль, — во всяком случае, какое-то новое эстетическое достоинство.

Когда Марсий был «выбро[шен] из оболочки тела»{237} — dalla vagina delle membre sue — употребляя самые страшные, самые тацитовские слова, какие только есть у Данте, — он позабыл свои былые песни, говорят греки. Аполлон одержал победу. Лира победила свирель. Но, может быть, греки заблуждались. В современном Искусстве я часто слышу плач Марсия. У Бодлера он полон горечи, у Ламартина — нежной жалобы, у Верлена — мистики. Он звучит в медленных блужданиях музыки Шопена. Он — в тревоге на всегда повторяющихся лицах женщин Берн-Джонса. Даже у Мэтью Арнольда, который в своей песне Калликла воспевает «триумф сладчайшей неотразимой лиры» и «славную последнюю победу» в таких прозрачных и прекрасных лирических строках, — даже в его стихах, проникнутых неотвязным и тревожным отзвуком сомнения и отчаяния, этот плач слышится ясно. Ни Гете, ни Вордсворт не могли исцелить его, хотя за каждым из них он следовал в свой час, а когда ему нужно было оплакать «Тирсиса» или воспеть «Бродячего школяра», то, стараясь передать свою мелодию, он берет в руки тростниковую свирель{238}. Но безмолвствовал или нет Фригийский Фавн — я не могу молчать. Выразить себя мне так же необходимо, как черным ветвям деревьев, мятущимся на ветру над тюремной стеной, необходимо одеться листвой и процвести. Между моим творчеством и миром теперь разверзлась пропасть, но между мной и Искусством нет разлада. По крайней мере, я на это надеюсь.

Нам с тобой выпали разные жребии. Тебе в удел досталась свобода, наслаждения, развлечения, праздная жизнь — а ведь ты этого недостоин. Мне выпало на долю публичное бесчестье, долгое заключение, несчастье, разорение, позор — и я этого тоже не заслужил, по крайней мере пока еще не заслужил. Помню, я нередко говорил, что сумею вынести трагедию, если она посетит меня в пурпурном плаще и маске, подобающих благородной скорби{239}, но что самая ужасная черта нашего времени — то, что оно умеет вырядить Трагедию в одежды Комедии, придавая великим событиям оттенок вульгарности, шутовства или дурного вкуса. В отношении современности это совершенно верно. Может быть, это так же справедливо и в отношении действительности в любой век. Говорят, что стороннему наблюдателю любое мученичество всегда казалось унизительным{240}. И девятнадцатый век не представляет собой исключения из этого общего правила. В моей трагедии все было чудовищно, неизменно, отвратительно, лишено пристойности. Наше платье — и то превращает нас в шутов. Мы — паяцы страдания. Мы — клоуны с разбитыми сердцами. Мы для того и созданы, чтобы над нами потешались. Тринадцатого ноября 1895 года{241} меня привезли сюда из Лондона. С двух часов до половины третьего я был выставлен на всеобщее обозрение на центральной платформе Клапамской пересадочной станции в наручниках и платье каторжника. Из тюремной больницы меня увезли совершенно неожиданно. Я представлял собой самое нелепое зрелище. Увидев меня, люди покатывались со смеху. И с прибытием каждого нового поезда толпа все разрасталась. Ее веселье было безгранично. И это еще до того, как люди узнали, кто я такой. А когда им это сообщили, они стали хохотать еще громче. Полчаса я стоял под свинцовым ноябрьским дождем, осыпаемый издевательствами толпы.

Целый год после того, как меня подвергли этому позору, я плакал каждый день в то же время, те же полчаса. Это не так трагично, как ты можешь вообразить. Для тех, кто сидит в тюрьме, слезы — привычное времяпрепровождение. И если в тюрьме выпадает день, когда нет слез, — то это не значит, что у человека легко на сердце, — это значит, что сердце его ожесточилось.

Но теперь мне и вправду становится жаль тех, кто смеялся, больше, чем самого себя. Разумеется, они увидели меня отнюдь не на пьедестале. Я был выставлен в колодках у позорного столба. Но только люди, начисто лишенные воображения, интересуются фигурами на пьедесталах. Пьедестал может быть призрачным, нереальным. Позорный столб — ужасающая реальность. Не мешало бы этим людям разобраться получше и в природе страдания. Я говорил, что за Страданием всегда кроется только Страдание. Но можно сказать лучше — за страданием всегда кроется душа. А издеваться над страждущей душой — это ужасно. И поистине неприглядна жизнь тех, кто на это способен. В мире действует удивительный по простоте закон экономии; люди получают только то, что дают, и те, у кого не хватило воображения, чтобы отбросить все внешнее и проникнуться жалостью, — могут ли они рассчитывать на жалость, не смешанную с презрением?

Я рассказал тебе, как меня сюда перевозили, только для того, чтобы ты понял, как мне трудно извлечь из своего наказания что-нибудь, кроме горечи и отчаяния. И все же мне придется это сделать, и порой меня уже посещают минуты смирения и кротости. В одном-единственном бутоне может затаиться вся весна, а в гнездышке жаворонка на голой земле — все ликование, которое многократно провозгласит и поторопит приход алых утренних зорь, — может быть, и все то, что мне осталось прекрасного в жизни, сосредоточено в некоей минуте самоуничижения, кротости и смирения. Так или иначе, я могу двигаться дальше, согласно предначертаниям моего собственного развития, и стать достойным того, что со мной произошло, достойно приняв все, что выпало мне на долю. Обычно говорили, что во мне слишком много индивидуализма. Я должен стать еще большим индивидуалистом, чем когда-либо раньше. Я должен брать у самого себя гораздо больше, чем раньше, и ждать от мира гораздо меньше. Ведь причиной всех моих несчастий был не избыток индивидуализма в жизни, а скорее недостаток. В моей жизни был один позорный, непростительный, достойный презрения во все времена поступок, — я допустил, чтобы меня вынудили просить у Общества помощи и защиты от твоего отца. С точки зрения индивидуалиста, вовсе не подобало подавать жалобу на кого бы то ни было, а уж тягаться с человеком такого характера и такого облика — совершенно непростительно.

Разумеется, стоило мне привести в движение Общественные силы, как Общество обратилось ко мне с вопросом: «Вел ли ты жизнь, согласную с моими законами, что взываешь теперь к защите этих законов? Ты сполна испытаешь действие этих законов на самом себе. Ты должен жить по тем законам, к которым прибегаешь за помощью». И кончилось это тем, что я — в тюрьме. И с какой горечью я сознавал всю постыдность и нелепость своего положения, видя, как во время всех трех моих процессов, начиная с суда первой инстанции, твой отец непрестанно вбегает и выбегает из зала суда, стараясь привлечь к себе всеобщее внимание, как будто кто-нибудь мог не заметить или не запомнить эту походочку и одеяние конюха, эти кривые ноги, судорожно дергающиеся руки, отвисшую нижнюю губу, эту скотскую ухмылку полоумного. Я чувствовал его присутствие и тогда, когда его не было, и когда я его не видел, и подчас мне казалось, что голые мрачные стены зала суда и даже воздух вокруг заполнены бесчисленными слепками с этой обезьяньей физиономии. Да, никому еще до меня не приходилось падать так низко и от таких презренных рук. Где-то в «Дориане Грее»{242} я писал, что «нужно с крайней осмотрительностью выбирать себе врагов». Я и не подозревал тогда, что пария сделает самого меня парией. Я презираю тебя так бесконечно именно за то, что ты настаивал, заставлял меня обратиться к помощи Общества, а самого себя осуждаю так же строго за то, что поддался на твои уговоры. То, что ты не ценил во мне художника, вполне простительно. Это в твоем характере и от тебя не зависело. Но ты мог бы ценить во мне Индивидуалиста. Для этого никакой культуры не требуется. Это оказалось тебе не по силам, и ты внес дух фарисейства, обывательский дух в ту жизнь, которая вся была постоянным протестом против него, а в некоторых отношениях и полным его отрицанием. Обывательский дух в жизни — это не просто неспособность понимать Искусство. Такие чудесные люди, как рыбаки, пастухи, пахари, крестьяне и им подобные, ничего не знают об искусстве, а они — воистину соль земли. Обыватель — это тот, кто помогает и содействует тяжким, косным, слепым механическим силам Общества, кто не способен разглядеть силы динамические — ни в человеке, ни в каком-либо начинании.

Люди считали, что я ужасно веду себя, задавая обеды в таком дурном обществе, да еще и получая от этого удовольствие. Но с той точки зрения, с которой я, художник, смотрел на этих людей, они были восхитительны, они вдохновляли, вливали в меня жизнь. Это было все равно что пировать с пантерами. Опасность придавала всему остроту. Я чувствовал себя, как заклинатель змей, когда он выманивает кобру из-под пестрого платка или из тростниковой корзины, заставляет ее по приказу раздувать капюшон и раскачиваться в воздухе медленно, как водяное растение, колеблемое течением. Для меня они были самыми ослепительными из всех золоченых змей. Их смертоносность была частью их совершенства. Я не ведал, что им предстоит напасть на меня, плясать под твою дудку, а их ядовитый укус будет оплачен твоим отцом. Я нисколько не стыжусь знакомства с ними. Они были необычайно интересны. А вот той отвратительной обывательской атмосферы, в которую ты меня стащил, я стыжусь. Мне, как художнику, подобало иметь дело с Ариэлем. Ты заставил меня схватиться с Калибаном. И вместо того, чтобы создавать играющие изумительными красками музыкальные вещи, подобные «Саломее», «Флорентийской трагедии» и «La Sainte Courtisane»[44], я был вынужден посылать твоему отцу длиннейшие юридические письма и искать помощи в том, против чего я всегда восставал. Клибборн{243} и Аткинс вели себя потрясающе в своей постыдной схватке с жизнью. Встречи с ними были поразительными приключениями. На моем месте Дюма-отец, Челлини, Гойя, Эдгар Аллан По и Бодлер поступили бы точно так же. А вот что я не могу вспомнить без отвращения — это наши с тобой нескончаемые визиты к поверенному Хамфризу, когда мы сидели в бьющем в глаза свете этой ледяной комнаты с серьезными лицами и всерьез лгали этому лысому человеку, пока я не начинал буквально стонать и зевать от тоски и отвращения. Так вот где я оказался после двух лет дружбы с тобой — в самой середине Страны Фарисеев, вдалеке от всего прекрасного, блестящего, чудесного и дерзкого, смелого. И в конце концов мне пришлось ради тебя выступить борцом за Респектабельность в поведении, Пуританство в жизни и Мораль в Искусстве. Voilí oů mĕnent les mauvais chemins![45]{244}

И вот что меня удивляет — ты как будто стараешься подражать своему отцу, проявляя те же черты характера. Я никак не могу понять, почему он стал для тебя образцом, когда должен был стать предостережением, — впрочем, когда двое ненавидят друг друга, их словно связывает какой-то союз, некое братство. Мне думается, что по какому-то странному закону антипатии по сходству вы ненавидите друг друга не за то, что вы так несхожи во многих чертах, а за то, что в некоторых чертах вы так похожи друг на друга. Когда ты ушел из Оксфорда в июне 1893 года, не получив диплома и наделав долгов — долгов пустяковых, но ощутимых для состояния твоего отца, он написал тебе крайне вульгарное, грубое и оскорбительное письмо. Письмо, которым ты ему ответил, было еще хуже во всех отношениях и куда меньше заслуживало оправдания, и именно поэтому ты им ужасно гордился. Я очень хорошо помню, с каким самодовольным видом ты заявил мне, что можешь перещеголять своего отца в его «делах». Бесспорно. Но что это за дела! Что это за соперничество! Ты часто осыпал насмешками и вышучивал своего отца за то, что он уехал из дома твоего кузена и не стал там жить только ради того, чтобы посылать ему из отеля грязные и оскорбительные письма. Но сам ты всегда поступал со мной точно так же. Ты неизменно завтракал со мной в каком-нибудь ресторане, дулся или устраивал мне сцену во время ленча, а потом уходил в Уайт-клуб и писал мне письмо самого гнусного содержания. В одном только ты отличался от своего отца — отослав мне письмо с нарочным, ты несколько часов спустя являлся ко мне на квартиру — не с извинениями, а только для того, чтобы справиться, заказал ли я обед в «Савое», а если нет, то по какой причине. Случалось, что ты являлся даже раньше чем я успевал прочесть твое оскорбительное послание. Помню, как-то раз ты попросил меня пригласить к ленчу в «Кафе-Рояль» двух твоих друзей, один из которых был мне совершенно незнаком. Я пригласил их и по твоему настоянию заранее заказал особенно роскошный ленч. Я помню, что был вызван chef и ему были даны особые указания насчет вин. Но к ленчу ты не явился, а прислал злобное письмо прямо в кафе с таким расчетом, чтобы его принесли, когда мы уже прождали тебя целых полчаса. Я пробежал глазами первую строчку, понял, в чем дело, и, положив письмо в карман, объяснил твоим друзьям, что ты внезапно занемог, и дальше в письме говорится о симптомах твоего недомогания. Признаться, я прочел это письмо только вечером, когда переодевался к обеду на Тайт-стрит. Как раз когда я пробирался сквозь всю эту грязь, с бесконечной грустью спрашивая себя, как ты можешь писать письма, которые можно сравнить только с пеной на губах эпилептика, слуга доложил мне, что ты ждешь в холле и хочешь во что бы то ни стало увидеться со мной хотя бы на пять минут. Я велел просить тебя подняться ко мне. Ты вошел — лицо у тебя было действительно бледное и перепуганное — и стал умолять меня о помощи и просить совета, потому что ты узнал, что поверенный из Лэмли разыскивал тебя в доме на Кэдоган-сквер, и боялся, что тебе угрожают старые оксфордские неприятности или какая-нибудь новая опасность. Я тебя успокоил, убедил, что это, должно быть, всего-навсего счет от какого-нибудь торговца — так оно и оказалось, — я оставил тебя обедать и позволил тебе провести со мной весь вечер. Ты ни словом не обмолвился о своем чудовищном письме; я тоже промолчал. Я отнесся к нему просто как к несчастной вспышке несчастного характера. Мы никогда больше не затрагивали эту тему. Для тебя не было ничего необычного в том, чтобы, отправив мне оскорбительное письмо в 2.30, примчаться ко мне за помощью в тот же день в 7.15. Это вошло у тебя в привычку. В этом отношении, как и во многих других, ты оставил далеко позади своего отца. Когда в суде читали вслух его отвратительные письма к тебе, ему, естественно, стало стыдно, и он лил крокодиловы слезы. Но если бы его адвокат прочитал твои письма к нему, все почувствовали бы еще больший ужас и отвращение. Ты не только перещеголял его в его «делах» в области стиля, но и далеко превзошел в приемах нападения. Ты использовал телеграммы с открытым текстом и почтовые открытки. Я считаю, что подобные способы досаждать людям ты мог бы оставить таким типам, как Альфред Вуд{245}, — для них это единственный источник заработка. Ты не согласен? То, что для него и ему подобных было профессией, тебе доставляло радость, злобную радость. Ты не бросил свою отвратительную привычку писать оскорбительные письма и после того, что случилось со мной из-за них и благодаря им. Ты до сих пор видишь в этом одно из своих достижений и продолжаешь упражнять свои таланты в отношении моих друзей, тех, кто скрасил мою тюремную жизнь своей добротой, как Роберт Шерард и другие. Это позорно. Ты должен быть благодарен Роберту Шерарду за то, что он, узнав от меня, что я не хочу, чтобы ты публиковал в «Меркюр де Франс» какую бы то ни было статью, с письмами или без них, довел это до твоего сведения и помешал тебе причинить мне — быть может, невольно — новую боль, вдобавок к той, что ты мне уже причинил. Ты должен помнить, что в английской газете можно опубликовать покровительственное, обывательское письмо о «честной игре» с «человеком, который пал». Оно будет лишь продолжением старинных традиций английской прессы, ее привычного отношения к художникам. Но во Франции такой тон вызовет насмешки надо мной и презрение к тебе. Я не мог допустить публикации статьи, пока не узнал, какова ее цель, настроение, подход к вещам и тому подобное. В искусстве благие намерения ничего не стоят. Все дурное в искусстве — следствие благих намерений.

Ты писал желчные и обидные письма не только Роберту Шерарду, но и всем друзьям, которые считали нужным принимать во внимание мои чувства и пожелания во всем, что касается меня лично: публикация статей обо мне, посвящение мне своих стихов, возвращение моих писем и подарков и так далее. Ты оскорблял или пытался оскорбить очень многих.

Подумал ли ты когда-нибудь о том, в каком ужасном положении я оказался бы, если бы последние два года, отбывая тяжкое наказание, я зависел бы от твоей дружбы? Думал ли ты об этом? Почувствовал ли ты хоть раз благодарность к тем, кто облегчил мое тяжкое бремя своей безграничной добротой, беззаветной преданностью, радостной и бодрой щедростью, кто посещал меня все время, писал мне прекрасные, полные сочувствия письма, занимался моими делами, устраивал мою будущую жизнь, не покидал меня среди всех поношений, злословия, неприкрытых издевательств и прямых оскорблений? Я благодарю Господа каждый день за то, что он дал мне друзей, несхожих с тобой. Им я обязан всем. Все книги, какие только есть в моей камере, оплатил из своих карманных денег Робби. Когда меня выпустят, платье для меня будет куплено на те же средства. Мне не стыдно принимать то, что дается любовью и преданностью. Я этим горжусь. Но задумался ли ты хоть раз над тем, чем были для меня мои друзья — Мор Эйди, Робби, Роберт Шерард, Фрэнк Харрис и Артур Клифтон{246}, какое утешение, помощь, преданность и сочувствие принесли они мне? Мне кажется, что ты об этом и не подозреваешь. И все же, имей ты хоть каплю воображения, ты бы понял, что нет ни единого человека среди тех, кто сделал мне добро в моей тюремной жизни — начиная от тюремщика, который желает мне доброго утра или спокойной ночи, хотя это не входит в его обязанности, — до простых полисменов, которые старались бесхитростно и грубовато — по мере сил — утешить меня, когда меня таскали в суд по делам несостоятельных должников и обратно, и я был вне себя от душевных мук, — и вплоть до последнего жалкого воришки, который, узнав меня, когда мы брели по кругу во дворе Уондсвортской тюрьмы, прошептал мне глухим голосом, охрипшим от долгого вынужденного молчания: «Жалко мне вас — таким, как вы, потруднее, чем нам», — повторяю, ты должен был бы гордиться, если бы любой из этих людей разрешил тебе стать на колени перед ним и стереть грязь с его башмаков.

Хватит ли у тебя воображения, чтобы понять, какой ужасной трагедией обернулась для меня встреча с твоим семейством? Какая бы это была трагедия для любого, у кого есть что терять — высокое положение, громкое имя или вообще что-нибудь ценное? Едва ли найдется хоть кто-нибудь в твоей семье — исключая Перси, он славный человек, — кто так или иначе не содействовал бы моей гибели.

Я не без горечи говорил тебе о твоей матери, и я всерьез советую тебе показать ей это письмо — главным образом для твоей же собственной пользы. И если ей будет больно читать подобные обвинения против одного из своих сыновей, пусть вспомнит, что моя мать, равная по своему интеллекту Элизабет Барретт Браунинг, а по историческому значению — мадам Ролан{247}, умерла от горя, потому что ее сын, чьим гением и творчеством она так гордилась, кого считала достойным носителем славного имени, был приговорен к двум годам принудительных работ. Ты спросишь, чем твоя мать содействовала моей гибели. Я скажу тебе. Точно так же, как ты старался свалить на мои плечи всю ответственность за свои безнравственные поступки, она старалась валить на меня всю свою нравственную ответственность за тебя. Вместо того чтобы обсудить твою жизнь с тобой лично, она всегда писала мне украдкой, со страхом заклиная меня не выдавать ее. Ты видишь, в каком положении я оказался между тобой и твоей матерью. Два раза — в августе 1892 года и 8 ноября того же года — я имел долгие беседы с ней о тебе. Оба раза я спрашивал ее, почему она не хочет поговорить прямо с тобой. И оба раза она мне отвечала: «Я боюсь: он так сердится, когда с ним заговариваешь». В первый раз я так мало знал тебя, что не понял, о чем она говорит. Во второй раз я знал тебя так хорошо, что прекрасно понял ее. (Между этими двумя встречами у тебя был приступ желтухи, доктор послал тебя на неделю в Борнмут, и ты уговорил меня поехать с тобой, потому что не выносил одиночества.) Но самый первый долг матери — не бояться серьезно говорить со своим сыном. Было бы гораздо лучше, если бы она серьезно поговорила с тобой о тех неприятностях, которые у тебя были в июле 1892 года, если бы она заставила тебя во всем ей признаться, в конце концов это было бы лучше для вас обоих. Она совершила ошибку, тайком, за твоей спиной, вступив в переписку со мной. Какую пользу принесли бесчисленные записочки, которые твоя мать посылала мне в конвертах с надписью «лично», умоляя меня не приглашать тебя так часто к обеду и не давать тебе денег и каждый раз прибавляя: «Ни в коем случае не говорите Альфреду, что я вам писала»? Что хорошего могло выйти из этой переписки? Разве ты когда-нибудь ждал, чтобы тебя пригласили к обеду? Никогда. Ты считал себя в полном праве обедать, завтракать и ужинать вместе со мной. Если я протестовал, у тебя всегда было одно возражение: «Но с кем же мне еще обедать, если не с вами? Вы же не думаете, что я стану обедать дома?» Что тут было отвечать? А когда я наотрез отказывался приглашать тебя обедать, ты каждый раз угрожал мне какой-нибудь глупой выходкой и всегда исполнял угрозу. Что же могли принести те письма, которыми меня засыпала твоя мать, кроме того, к чему они и привели, — вся моральная ответственность была неразумно и губительно переложена на мои плечи. Я не хочу больше перечислять те проявления ее слабости и боязни, которые принесли столько горя ей самой, тебе и мне, но, узнав, что твой отец явился ко мне в дом и устроил отвратительную сцену, перешедшую в публичный скандал, неужели она не могла догадаться, что назревает серьезный кризис, и предпринять хоть какие-то шаги, чтобы избежать его? Но единственное, что ей пришло в голову, — это послать ко мне сладкоречивого лицемера Джорджа Уиндхэма{248}, чтобы он уговорил меня — на что же? «Постепенно отдалиться от тебя!»

Можно подумать, что мне удалось бы постепенно от тебя отдалиться! Я все перепробовал, чтобы так или иначе покончить с нашей дружбой, — я дошел до того, что уехал из Англии за границу и оставил неверный адрес, в надежде одним ударом разорвать те узы, которые стали для меня докучными, нестерпимыми и разорительными. Неужели ты думаешь, что я мог «постепенно отдалиться от тебя»? Неужели ты думаешь, что твой отец на этом бы успокоился? Ты знаешь, что это не так. Не прекращения нашей дружбы, а публичного скандала — вот чего добивался твой отец. Именно к этому он стремился. Его имя годами не появлялось в газетах. Он увидел, что открывается возможность появиться перед британской публикой в совершенно новом обличье — в образе любящего отца. Это подхлестнуло его страсть. Если бы я порвал нашу дружбу, для него это было бы ужасным разочарованием, и едва ли он смог бы утешиться той глухой славой, которую ему принес второй бракоразводный процесс{249}. Нет, он искал популярности, и выступить поборником чистоты, как это называется, при современных настроениях британской публики — самый верный способ стать героем на час. Про эту публику я говорил в одной из своих пьес, что если полгода она пребывает Калибаном, то на остальные полгода становится Тартюфом{250}, и твой отец, в котором воистину воплотились оба характера, был самой судьбой предназначен столь достойным представителем Пуританства в его самом агрессивном и характерном виде. И никакое постепенное отдаление от тебя ничего бы не дало, даже если бы и было осуществимо. Разве ты не понял, что единственное, что должна была сделать твоя мать, — это позвать меня и в присутствии твоего брата категорически заявить, что нашей дружбе нужно во что бы то ни стало положить конец? Во мне она нашла бы самую горячую поддержку, а при мне и в присутствии Драмланрига она могла бы говорить с тобой без страха. Но она не пошла на это. Она страшилась своей ответственности и попыталась переложить ее на меня. Одно письмо она мне все же написала. Оно было очень короткое: она просила меня не посылать к отцу письмо адвоката, в котором содержалось предостережение ему, в случае если он не отступится. И она была совершенно права. Мне советоваться с адвокатами и просить их защиты было нелепо. Но всю пользу, которую могло бы принести ее письмо, она уничтожила обычной припиской: «Ни в коем случае не говорите Альфреду, что я вам писала!» Одна мысль, что я пошлю письма своего поверенного твоему отцу и тебе, приводила тебя в восторг. Это была твоя идея. Я не мог сказать тебе, что твоя мать не одобряет эту выдумку, потому что она связала меня самыми торжественными обещаниями никогда не упоминать о ее письмах ко мне, и я, как это ни глупо, сдержал свое обещание. Разве ты не понимаешь, как она была неправа, отказываясь от личного разговора с тобой? Что все эти переговоры со мной за твоей спиной, записочки, переданные с черного хода, — все это было ошибкой. Никто не может переложить свою ответственность на другого. Все равно она неизбежно возвращается к своему прежнему хозяину. У тебя было одно-единственное представление о жизни, одна философская идея — если предположить, что ты способен философствовать: за все, что бы ты ни делал, расплачиваться должны другие; я говорю не о деньгах — это было просто практическое применение твоей философии к обыденной жизни, — в более широком и глубоком смысле это означает желание переложить всю ответственность на других. Ты превратил это в свое кредо. Это было тебе очень выгодно. Ты заставил меня действовать, зная, что твой отец не захочет подвергать какой-либо опасности твою жизнь или тебя самого, я же готов до последнего вздоха защищать и тебя, и твою жизнь, и приму на свои плечи все, что придется. Ты был абсолютно прав. И твой отец, и я — мы оба, разумеется по совершенно разным причинам, вели себя именно так, как ты рассчитывал. И все-таки, несмотря ни на что, тебе не удалось выйти сухим из воды. «Теория отрока Самуила» — назовем ее так для краткости — не так уж плоха для широкой публики. В Лондоне к ней могут отнестись с презрением, а в Оксфорде — встретить кривой усмешкой, но только потому, что и там и тут есть люди, которые тебя хорошо знают, и потому, что везде ты оставил следы своего пребывания. Но весь мир вне узкого круга, за пределами этих двух городов, видит в тебе славного молодого человека, который едва не вступил на дурной путь — по наущению испорченного и безнравственного писателя, но был в последнюю минуту спасен добрым и любящим родителем. Звучит вполне убедительно. И все же ты сам знаешь, что уйти тебе не удалось. Я говорю не о том глупейшем вопросе, заданном дураком-присяжным, на который ни прокурор, ни судья не обратили никакого внимания. До этого никому не было дела. Быть может, то, что я говорю, касается главным образом самого тебя. Когда-нибудь тебе все же придется задуматься над своим поведением, и ты не сможешь оправдаться в собственных глазах, не посмеешь одобрить то, что произошло. Втайне ты должен глубоко стыдиться самого себя. Обращать к миру невозмутимый лик бесстыдства — это великолепно, но хотя бы время от времени, наедине с собой, без зрителей, тебе, я думаю, приходится срывать эту личину — просто для того, чтобы можно было дышать. А то ведь недолго и задохнуться.

Так и твоя мать, должно быть, порой сожалеет о том, что попыталась переложить свою серьезнейшую ответственность на другого человека, который и без того нес нелегкое бремя. Она была для тебя не только матерью, она заменяла тебе и отца. Но исполнила ли она истинный родительский долг? Если я терпел твой дурной нрав, твою грубость, твои скандалы, то она тоже могла бы с этим примириться. Когда я в последний раз виделся с женой — с тех пор прошло уже четырнадцать месяцев, — я сказал, что теперь ей придется быть не только матерью, но и отцом нашему Сирилу. Я рассказал ей о том, как твоя мать относилась к тебе, подробнейшим образом — так же, как и в этом письме, но, конечно, гораздо откровеннее. Я рассказал ей всю подоплеку бесконечных писем с надписью «лично» на конверте, которые твоя мать присылала на Тайт-стрит так часто, что жена моя всегда смеялась и шутила, что мы, видно, пишем вместе светскую хронику или что-нибудь в этом роде. Я умолял ее не относиться к Сирилу так, как твоя мать относилась к тебе. Я говорил ей, что она должна воспитать его так, чтобы, если ему случится пролить кровь невинного, он пришел бы и признался ей, и она сначала омыла бы его руки, а потом научила бы, как очистить и душу путем раскаяния или искупления. Я сказал ей, что, если она боится принять на себя всю ответственность за жизнь другого человека, даже если это ее собственное дитя, пусть возьмет себе в помощь опекуна. Она так и сделала, к моей великой радости. Она выбрала Адриана Хоупа — человека старинного рода, высокой культуры и прекрасной репутации, он приходится ей кузеном; ты видел его один раз на Тайт-стрит: с ним Сирила и Вивиана ожидает, я верю, прекрасное будущее. И твоя мать, раз уж она боялась серьезно поговорить с тобой, должна была бы выбрать среди твоих родственников кого-нибудь, кого ты мог бы послушаться. Но она не должна была бояться. Ей следовало бы смело высказать тебе все начистоту. Теперь посмотри сам, что вышло. Разве она теперь рада и спокойна?

Знаю, что она во всем винит меня. Я слышу об этом не от тех, кто знаком с тобой, но от людей, которые тебя не знают и знать не желают. Я часто слышу об этом. К примеру, она говорит о влиянии старшего на младшего. Такую позицию она постоянно занимает, когда затрагивают этот вопрос, и встречает сочувствие, опираясь на всеобщее предубеждение и неосведомленность. Стоит ли мне спрашивать тебя, какое я имел на тебя влияние? Ты сам знаешь, что никакого. Ты часто хвастался этим — воистину это единственное, чем ты мог хвалиться по праву. Собственно говоря, было ли в тебе что-нибудь, на что я мог влиять? Твой ум? Он был недоразвит. Твое воображение? Оно было мертво. Твое сердце? Оно еще не родилось. Среди всех людей, чьи пути пересекались с моей жизнью, ты был единственным — да, единственным, — на кого я не мог оказать никакого влияния — ни хорошего, ни дурного. Когда я лежал больной, беспомощный, в лихорадке, которую получил, ухаживая за тобой, моего влияния на тебя не хватило даже для того, чтобы ты дал мне хоть стакан молока или проследил, чтобы у меня было все, необходимое больному, или затруднил себя, чтобы проехать до ближайшей книжной лавки и купить мне книгу за мои же деньги. Даже тогда, когда я сидел и писал, набрасывая комедии, которым было суждено превзойти блеском Конгрива, глубиной философии — Дюма-сына и, на мой взгляд, всех остальных, вместе взятых — во всех иных отношениях, — я не мог оказать на тебя достаточного влияния, чтобы ты оставил меня в покое, а покой совершенно необходим всякому художнику. Где бы я ни устраивал свой рабочий кабинет, ты превращал его в обычную гостиную, где можно курить, попивать рейнвейн с зельтерской и болтать всякую чепуху. «Влияние старшего на младшего» — прекрасная теория, пока она не доходит до моего слуха, тогда она превращается в нелепицу. А когда она доходит до твоего слуха, ты, наверное, улыбаешься — про себя. Ты безусловно имеешь на это право. Я узнаю и многое из того, что твоя мать говорит о деньгах. Она утверждает — и совершенно справедливо, — что неустанно заклинала меня не давать тебе денег. Я подтверждаю это. Писала она ко мне неустанно, и в каждом из бесчисленных писем был постскриптум: «Умоляю, не говорите Альфреду, что я вам писала». Но мне-то не доставляло никакого удовольствия оплачивать все твои расходы, от утреннего бритья до кеба в полночь. Мне это безумно надоедало. Я не раз говорил тебе об этом. Я часто говорил — ты помнишь, не так ли? — что мне претит твое отношение ко мне, как к «нужному» человеку, который «может быть полезным», что ни один художник не хотел бы, чтобы с ним так обращались: художники, как и само Искусство, по своей природе совершенно бесполезны. Ты страшно злился, когда я говорил тебе об этом. Правда всегда раздражала тебя. Правду и в самом деле мучительнее всего выслушивать и мучительнее всего высказывать. Но она не повлияла ни на твой образ жизни, ни на твои взгляды. Каждый день я должен был платить за все, что бы ты ни делал в течение этого дня. Только человек немыслимо добрый или неописуемо безрассудный мог пойти на это. К несчастью, во мне эти качества слились воедино. Когда мне случалось упоминать о том, что твоей матери следовало бы снабжать тебя деньгами на расходы, у тебя всегда был готов прелестный и изящный ответ. Ты говорил, что содержание, которое ей выделяет твой отец, — кажется, что-то около 1500 фунтов в год, — совершенно недостаточно для леди такого ранга и что ты не можешь просить у нее еще денег вдобавок к тем, которые она тебе дает. Ты был совершенно прав — ее доход никак не соответствовал ни ее положению, ни ее привычкам, но ты не должен был под этим предлогом вести роскошную жизнь на мой счет: напротив, тебе следовало, зная об этом, жить самому гораздо скромнее. Все дело в том, что ты был — и, полагаю, остался — типичным сентиментальным человеком. Ибо сентиментальный человек — это тот, кто хочет позволить себе роскошь чувствовать, не платя за это. Мысль поберечь кошелек твоей матери была прекрасна. Перекладывать все расходы на меня было отвратительно. Ты полагаешь, что можно жить чувствами бесплатно. Нет, нельзя. Даже за самые благородные, за самые самоотверженные чувства приходится расплачиваться. И, как ни странно, именно это и придает им благородство. На интеллектуальную и эмоциональную жизнь заурядных людей нельзя смотреть без презрения. Подобно тому как они берут свои мысли напрокат в некоей разъездной библиотечке идей — у Zeitgeist[46] нашего века, лишенного души, — и в конце каждой недели возвращают их захватанными и растрепанными, они всегда стараются брать свои чувства в кредит и не желают платить, когда им присылают счет. Тебе пора расстаться с такими взглядами на жизнь. Когда тебе придется расплачиваться за чувство, ты узнаешь ему цену — и только выиграешь от этого. И помни, что сентиментальный человек всегда в глубине души — циник. Ведь сентиментальность — всего лишь праздничная прогулка цинизма. И какой бы заманчивой ни казалась интеллектуальная сторона цинизма, теперь, когда он переселился из Бочки в Клуб, он стал всего лишь самой удобной философией для человека, лишенного души{251}. У цинизма есть некоторая общественная ценность, а художнику интересны все оттенки самовыражения, но сам по себе он мало чего стоит, потому что истинному цинику неведомы откровения.

Мне кажется, что теперь, если ты вспомнишь о деньгах своей матери и своем отношении к моим деньгам, тебе нечем будет гордиться, и, может быть, когда-нибудь, если ты и не покажешь матери это письмо, ты все же объяснишь ей, что жил на мой счет, нисколько не считаясь с моими желаниями. В такую причудливую и для меня лично невыразимо стеснительную форму вылилась твоя любовь ко мне. То, что ты полностью зависел от меня во всех самых крупных и мелких расходах, придавало тебе в собственных твоих глазах все очарование детства, и ты полагал, что, заставляя меня платить за все твои удовольствия, ты открыл секрет вечной юности. Признаюсь, мне очень больно слышать, что говорит обо мне твоя мать, и я уверен, что, поразмыслив, ты согласишься со мной, что если уж у нее не находится ни слов сожаления или соболезнования о том разорении, которое ваша семья навлекла на мою семью, то лучше бы ей было просто промолчать. Разумеется, нет никакой необходимости показывать ей те места моего письма, где я говорю о своем духовном развитии или о тех отправных пунктах, которых я надеюсь достигнуть. Это ей будет неинтересно. Но то, что касается только твоей жизни, я показал бы ей, будь я на твоем месте.

И будь я на твоем месте, я бы не хотел, чтобы меня любили не за то, что я есть. Человеку ни к чему обнажать свою жизнь перед миром. Мир ничего не понимает. Но люди, чья любовь тебе дорога, — это другое дело. Мой большой друг — нашей дружбе уже десять лет{252} — недавно посетил меня здесь и сказал, что не верит ни единому слову, сказанному против меня, и хочет, чтобы я знал, что в его глазах я ни в чем не повинен — я просто жертва чудовищного заговора, сфабрикованного твоим отцом. Услышав это, я залился слезами и ответил ему, что, несмотря на то что в недвусмысленных обвинениях твоего отца было много лжи, много приписанного мне отвратительным злопыхательством, но все же моя жизнь была полна извращенных наслаждений и странных страстей, и если он не сможет взглянуть в лицо фактам и полностью осознать их, дружба с ним для меня будет уже невозможна и встречаться с ним я не смогу. Для него это был ужасный удар, но мы остались друзьями, и я не пытался завоевать эту дружбу притворством и лицемерием. Я сказал тебе, что высказывать правду — мучительно. Обречь себя на вынужденную ложь — много хуже.

Вспоминаю, как я, сидя на скамье подсудимых во время последнего заседания суда, слушал ужасные обвинения, которые бросал мне Локвуд{253} — в этом было нечто тацитовское, это было похоже на строки из Данте, на обличительную речь Савонаролы против папства в Риме, — и услышанное повергло меня в болезненный ужас. Но вдруг мне пришло в голову; «Как это было бы прекрасно, если бы я сам говорил это о себе!» Я внезапно понял: совершенно несущественно, что говорят о человеке. Важно одно — кто это говорит. Я нисколько не сомневаюсь, что высочайший момент в жизни человека — когда он падает на колени во прах, и бьет себя в грудь, и исповедуется во всех грехах своих. Это относится и к тебе. Ты был бы гораздо счастливее, если бы сам рассказал своей матери хотя бы кое-что о своей жизни. Я довольно много рассказал ей в декабре 1893 года, но, само собой разумеется, мне приходилось ограничиваться общими местами и о многом умалчивать. И это никак не придало ей смелости в отношениях с тобой. Наоборот. Она отворачивалась от правды еще более упорно, чем раньше. Если бы ты все рассказал ей сам, все обернулось бы иначе. Быть может, мои слова часто кажутся тебе слишком резкими. Но фактов ты не можешь отрицать. Все обстояло именно так, как я говорил, и, если ты прочел это письмо с подобающим вниманием, ты встретился с самим собой лицом к лицу.

Я написал тебе так много и подробно, чтобы ты понял, чем ты был для меня до моего заточения, все три года, пока тянулась эта роковая дружба; чем ты был для меня во время моего заточения, срок которого уже истекает почти через два месяца; и каким я надеюсь стать по отношению к другим и к самому себе, когда выйду на волю. Я не могу ни переделывать, ни переписывать это письмо. Прими его таким, как есть, со следами слез на многих страницах, со следами страсти или боли — на других, и постарайся понять его как можно лучше — со всеми кляксами, поправками и прочим. Все поправки и errata я позволил себе для того, чтобы выразить свои мысли в словах, которые бы абсолютно им соответствовали и не грешили бы ни чрезмерностью, ни невнятицей. Слово нужно настраивать, как скрипку: и подобно тому как излишек или недостаток вибраций в голосе певца или в дрожании струны дают фальшивую ноту, чрезмерность или недостаток в словах мешает выразить мысль. Но как бы то ни было, мое письмо, во всяком случае, в каждой отдельной фразе выражает определенную мысль. В нем нет никакой риторики. И если я перечеркиваю или исправляю слова — как бы незначительны и придирчивы ни были эти поправки, — то лишь потому, что стараюсь передать свое истинное впечатление, найти точный эквивалент своему настроению. Чувство зарождается быстро, но медлит обрести плоть формы.

Да, я знаю, что это суровое письмо. Я тебя не пощадил. И ты по праву можешь утверждать, что я сначала признал несправедливостью по отношению к тебе всякую попытку взвесить тебя на одних весах с самой малой из моих горестей, с самой ничтожной из моих потерь, а потом все-таки проделал это, разобрав твой характер по косточкам. Это правда. Только помни, что ты сам положил себя на чашу весов.

Ты должен помнить, что, если попытаться уравновесить твою чашу с одним малым мгновением моего заточения, она взлетит вверх, как перышко. Тщеславие вынудило тебя избрать свою чашу, и Тщеславие заставляет тебя цепляться за нее. Нашей дружбе свойственна одна глубочайшая психологическая ошибка — полное отсутствие пропорциональности. Ты ворвался в жизнь, которая была для тебя слишком велика, в жизнь, чья орбита выходила далеко за пределы твоего поля зрения и захватывала пространства, для тебя недосягаемые, в жизнь человека, чьи мысли, страсти и поступки были необычайно значительны, необыкновенно интересны, и их сопровождали — точнее, отягощали — чудесные или чудовищные последствия. Твоя маленькая жизнь с мелкими прихотями и пристрастиями была прекрасна в своем крохотном кругу. Она вызвала восхищение в Оксфорде, где самое худшее, что могло тебя постигнуть, — это выговор от Декана или наставление Президента, а самой волнующей сенсацией было то, что колледж св. Магдалины выиграл гребную регату или устроил фейерверк во дворе в честь этого великого события. Твоя жизнь должна была протекать в своей привычной среде и после того, как ты ушел из Оксфорда. Сам по себе ты не заслуживал осуждения. Ты представлял собой законченный образчик вполне современного молодого человека. И только твое отношение ко мне заслуживает осуждения. Твоя безрассудная расточительность — не преступление. Юность всегда расточительна. Но заставлять меня оплачивать твои излишества — вот что было позорно. Твое желание иметь друга, с которым ты был бы неразлучно с утра до поздней ночи, вызывало умиление. Оно было почти идиллическим. Но ты не должен был выбирать себе в друзья литератора, художника, человека, прекрасные творения которого ты разбивал вдребезги, а творческие способности буквально парализовал своим постоянным присутствием. Ничего плохого не было в том, что ты вполне серьезно полагал, что лучше всего провести вечер, начав с обеда с шампанским в «Савое», затем взять ложу в мюзик-холле и закончить ужином с шампанским у Виллиса — à bonne-bouche[47]. Толпы очаровательных молодых людей в Лондоне разделяют твое мнение. Оно даже не отдает эксцентричностью. Это одно из качеств, необходимых для члена Уайт-клуба. Но ты не имел права требовать, чтобы я служил поставщиком подобных развлечений. В этом проявилось твое полнейшее неуважение к моему гению. А твоя ссора с отцом — независимо от того, как она выглядела со стороны, — эта ссора должна была остаться вопросом, который вы разрешили бы между собой. Она должна была происходить вдали от посторонних глаз. Подобные сцены обычно, насколько мне известно, происходят на заднем дворе. Твоя ошибка заключалась в том, что ты непременно хотел разыграть ее на высоких подмостках Истории, на потеху всему миру, а мне полагалось стать наградой победителю в этом недостойном состязании. То, что твой отец не выносил тебя, а ты терпеть не мог своего отца, нимало не интересовало английскую публику. Подобные чувства сплошь да рядом встречаются в семейной жизни англичан, и им положено пребывать в пределах того места, для которого они характерны: частного дома. Вне семейного круга они совершенно неуместны. Выносить их оттуда — преступление. Семейная жизнь не должна уподобляться ни флагу, которым размахивают на улицах, ни рогу, в который хрипло трубят на крышах. Ты вынес семейные дела из подобающей им среды, точно так же, как сам вышел за пределы подобающей тебе среды. Но те, кто покидает привычную среду, меняют лишь свое окружение, а не свои природные склонности. Они не приобретают мыслей или страстей, свойственных среде, в которую они вступают. Они не в силах этого сделать. Как я писал где-то в «Замыслах», «душевные силы, как и силы физические… ограничены и в протяженности своей, и в действенности»{254}. Маленькая рюмка, которой предназначено вмещать свою меру, вмещает свою меру — и ни каплей больше, хотя бы все пурпурные бочки Бургундии до краев полнились вином, а виноградари по колено утопали в гроздьях, собранных с каменистых виноградников Испании. Самая обычная ошибка — думать, что те, кто стал причиной или поводом к великой трагедии, разделяют и высокие чувства, подобающие трагическому строю, и самая роковая ошибка — ждать от них этого. Быть может, мученик в своем «плаще из пламени»{255} и узрит лицо Бога, но для того, кто подбрасывает хворост или шевелит поленья, чтобы огонь разгорелся, — все это так же привычно, как мяснику — свалить быка, угольщику — срубить дерево, а тому, кто выкашивает траву, — подкосить цветок. Великие страсти доступны только великим душам, а великие события видны только тем, кто поднялся до их уровня.

Во всем драматическом жанре я не знаю ничего столь несравненного с точки зрения Искусства, ничего более вдохновляющего тончайшей наблюдательностью, чем шекспировское изображение Розенкранца и Гильденстерна. Это университетские товарищи Гамлета. Они были его друзьями. Они принесли с собой воспоминания о проведенных вместе счастливых днях. В пьесе они встречаются с ним в ту минуту, когда он едва не падает под тяжестью ноши, непосильной для человека с таким складом характера. Мертвец в полном вооружении поднялся из могилы и заставил его взять на себя дело, которое и слишком велико, и слишком низменно для него. Он — мечтатель, а его призывают к действию. Он — поэт от природы, а от него требуют, чтобы он вступил в бой с пошлыми хитросплетениями причин и следствий, с той житейской практикой, о которой он не знает ничего, а не с той идеальной сущностью жизни, о которой он знает так много. Он не знает, что ему делать, и его безумие в том, что он притворяется безумным. Брут скрывал под плащом безумия меч своей целеустремленности, кинжал своей воли{256}, но для Гамлета безумие — всего лишь маска, скрывающая бессилие. В кривлянье и остротах он находит предлог для промедления. Он все время играет с действием, как художник играет с теориями. Он сам начинает шпионить за собственными действиями и, прислушиваясь к собственным речам, понимает, что это всего лишь «слова, слова, слова». Вместо того чтобы попытаться сделаться героем своей собственной истории, он пытается стать зрителем своей собственной трагедии. Он не верит никому и ничему, в том числе и самому себе, но его неверие не приходит ему на помощь, ибо оно порождено не скептицизмом, а раздвоением личности.

Розенкранц и Гильденстерн обо всем этом и не догадываются. Они лебезят и расточают улыбки, и каждый, как эхо, вторит словам другого с еще более тошнотворной назойливостью. И когда наконец Гамлету удается при помощи своей пьесы в пьесе и шутовства марионеток «поймать в мышеловку» совесть короля и он заставляет несчастного в ужасе бежать, покинув трон, Гильденстерн и Розенкранц видят в поведении Гамлета всего-навсего довольно ощутимое нарушение придворного этикета. Дальше этого они не могут продвинуться в «созерцании зрелища жизни с подобающими чувствами»{257}. Они близки к разгадке его тайны и не знают о ней ничего. И говорить им об этом было бы бесполезно. Они всего лишь маленькие рюмочки, вмещающие свою меру, и ни капли больше. Ближе к финалу нам дают понять, что, попавшие в силки, расставленные на другого, они умирают — или должны умереть — внезапной и насильственной смертью. Но трагический финал, пусть гамлетовский юмор и скрасил его оттенком неожиданности и справедливости, не для таких, как они. Такие никогда не умирают. Горацио, сдавшись на уговоры Гамлета: «…нет, если ты мне друг, то ты на время поступишься блаженством. Подыши еще трудами мира и поведай про жизнь мою[48]», — умирает, хотя и не на глазах у публики, не оставив на земле брата. Но Гильденстерн и Розенкранц так же бессмертны, как Анджело и Тартюф, и составят им достойную компанию. Они олицетворяют то, что современная жизнь привнесла в античный идеал дружбы. Тот, кто напишет новый трактат De Amicitia[49], должен найти им место и воспеть их в тускуланской прозе. Они — тип, существующий неизменно во все времена. Осуждать их — значит обнаруживать недостаток понимания. Они просто оказались вне своей среды — вот и все. Величие души не прилипчиво. Возвышенные мысли и высокие чувства осуждены на одиночество по самой своей природе. То, что было непостижимо даже для Офелии, не в силах понять ни «Гильденстерн и милый Розенкранц», ни «Розенкранц и милый Гильденстерн». Разумеется, я не собираюсь тебя с ними сравнивать. Между вами огромная разница. То, что они делали поневоле, ты делал по доброй воле. Без всякого повода с моей стороны ты сознательно ворвался в мою сферу, узурпировал в ней место, на которое не имел права и которого не заслуживал; с поразительной настойчивостью, не пропуская ни единого дня, ты навязывал мне свое присутствие; наконец тебе удалось заполонить всю мою жизнь, и ты не нашел ничего лучшего, как разбить ее вдребезги. Ты удивишься моим словам — но ведь с твоей стороны это было совершенно естественно. Когда ребенку дают игрушку, столь чудесную, что его крохотный ум не в силах постичь ее, или настолько прекрасную, что его полусонный, дремотный взгляд не видит ее красоты, — своенравный ребенок ломает ее, а равнодушный — роняет на пол и бежит играть с другими детьми. Ты вел себя точно так же. Забрав в руки мою жизнь, ты не знал, что с ней делать. Откуда тебе было знать? Ты даже не понимал, какая драгоценность попала к тебе в руки. Тебе бы следовало выпустить ее из рук и вернуться к играм со своими приятелями. Но, к несчастью, ты был своевольным ребенком — и ты сломал ее. И когда будут подведены все итоги, это, быть может, и окажется первопричиной всего, что случилось. Ибо потайные причины всегда ничтожнее внешних проявлений. Стоит сдвинуть атом — и это потрясает мироздание. Щадя самого себя не больше, чем тебя, я добавлю еще одно: наша и без того опасная для меня встреча стала погибельной потому, что произошла в определенный момент. Ты был в том возрасте, когда только и делают, что разбрасывают семена; я же вступил в ту пору жизни, когда настает время собирать урожай.

Я должен написать тебе еще о некоторых вещах. Во-первых, о моем Банкротстве. Несколько дней назад я узнал — признаюсь, с глубоким огорчением, — что твоя семья уже не сможет откупиться от твоего отца — уже слишком поздно, теперь это противозаконно, и мне придется оставаться в том же бедственном положении еще очень долгое время. Мне очень горько сознавать это — мне разъяснили на законном основании, что я не имею права даже выпустить книгу без разрешения Кредитора, которому я обязан представлять на рассмотрение все счета. Я не могу ни заключить контракт с театральной дирекцией, ни поставить пьесу, не отослав все расписки твоему отцу и другим немногочисленным кредиторам. Надеюсь, что даже ты согласишься, что идея «сквитаться» с отцом, позволив ему сделать меня несостоятельным должником, не принесла того блестящего и полного успеха, на который ты рассчитывал и надеялся. По крайней мере, для меня дело обернулось другой стороной, и стоило бы больше считаться с той болью и унижением, которые я чувствую в своей нищете, чем с твоим чувством юмора, каким бы едким и изобретательным он ни казался. Если смотреть правде в глаза, то ты, допустив мое банкротство и заставив меня обратиться к суду, сыграл только на руку своему отцу — ты сделал все точно так, как он хотел. Один, без поддержки, он был бы беспомощен с самого начала. И вот он нашел в тебе своего главного союзника — хотя ты и не собирался выступать в столь неприглядной роли.

Мор Эйди пишет мне, что прошлым летом ты несколько раз действительно выражал желание возместить мне «хотя бы отчасти то, что я потратил» на тебя. Я написал ему в ответ, что я, к несчастью, растратил на тебя свое искусство, свою жизнь, свое доброе имя, свое место в истории, и, если бы твое семейство располагало всеми благами мира, владело бы всем, что мир почитает благом — гениальностью, красотой, богатством, знатностью, — и все сложило бы к моим ногам, это ни в малой мере не отплатило бы мне ни за ничтожнейшую из моих потерь, ни за единую слезу из тех, что я пролил. Впрочем, нет сомнения — за все содеянное приходится расплачиваться. Даже если ты Несостоятельный Должник. Ты, видимо, полагаешь, что Банкротство — удобный способ избежать уплаты долгов, то есть «расквитаться с кредиторами». Все обстоит как раз наоборот. Это — способ для кредиторов «расквитаться» с человеком, если придерживаться твоего любимого слова, способ, при помощи которого Закон, конфискуя все имущество, заставляет его выплатить все долги до последнего, а если они не уплачены, человек остается без гроша, как самый убогий нищий, что жмется в подворотнях или тащится вдоль дороги, протягивая руку за милостыней, которую — у нас, в Англии, — он боится просить. Закон отобрал у меня не только все, что я имел, — книги, обстановку, картины, авторское право на мои пьесы, авторское право на опубликованные произведения, на все — от «Счастливого Принца» и «Веера леди Уиндермир» до ковров с лестницы и скобы перед дверью моего дома, — но и все, что у меня когда-либо будет (моя доля, причитавшаяся мне по брачному контракту, была продана). К счастью, мне удалось выкупить ее через своих друзей. А если бы не это, то в случае смерти моей жены двое моих детей оставались бы в течение всей моей жизни такими же нищими, как и я. Я думаю, что теперь мне предстоит потерять и ту долю в нашем ирландском имении, которую мне завещал мой собственный отец. Мне очень горько думать об этой продаже, но я должен смириться.

Семьсот пенсов — или фунтов, кажется? — которые следует получить твоему отцу, должны быть выплачены во что бы то ни стало. Даже если меня лишат всего, что я имею, и всего, что я буду иметь, и выпустят как безнадежного неплательщика, я все еще буду обязан выплачивать долги. Мне предстоит расплатиться за все обеды в «Савое» — за прозрачный черепаховый суп, за ароматных дроздов, обернутых складчатыми листьями сицилийского винограда, за шампанское темно-янтарного цвета и почти янтарного благоухания — кажется, ты предпочитал всем винам Дагонэ 1880 года? — за все придется расплачиваться. Ужины у Виллиса, особая сервировка, вино марки Перье-Жуэ, которое подавали только нам, дивные паштеты, присланные прямо из Страсбурга, чудесное шампанское, которое сначала наливалось на донышко больших фужеров в форме колокола, чтобы истинные эпикурейцы, ценители всего изысканного в жизни, могли получше насладиться его букетом, — нельзя оставить все это неоплаченным, нельзя допустить, чтобы мой долг списали в убыток, как долг бесчестного клиента. И даже за прелестные запонки — четыре серебристо-туманных лунных камня в форме сердец в оправе из чередующихся рубинов и бриллиантов — я сам придумал эту оправу и заказал у Генри Льюиса этот маленький подарок для тебя, чтобы отметить успех моей второй комедии, — даже за них — хотя я уверен, что ты сбыл их за бесценок через несколько месяцев, — я должен заплатить. Я не могу допустить, чтобы ювелир терпел убытки из-за моих подарков тебе, что бы ты с ними ни делал. Как видишь, даже если меня и выпустят, у меня все еще останутся долги.

И все, что сказано о банкротстве, относится и к любому из живущих. Ибо за все, что сделано, кому-то приходится расплачиваться. Даже и тебе самому — при всем твоем желании быть абсолютно свободным от каких бы то ни было обязательств, все получать за чужой счет, при всех твоих попытках отделаться от любых притязаний на твою привязанность, уважение или благодарность, — тебе придется когда-нибудь серьезно задуматься над тем, что ты наделал, и попытаться — пусть безуспешно — искупить свою вину. И то, что не в твоих силах будет искупить ее, станет частью твоего наказания. Ты не можешь умыть руки, отказаться от всякой ответственности и, улыбнувшись или пожав плечами, перейти к новому другу или к новому застолью. Ты не можешь относиться ко всему, что ты навлек на меня, как к сентиментальному воспоминанию, которое ты будешь иногда подавать друзьям заодно с сигаретами и винами — и смотреть на него, как на красочный фон современной праздной жизни, словно на старинный гобелен, вывешенный в дешевом трактире. Это может доставить минутное удовольствие, как новый соус или новое вино, но объедки после пира быстро портятся, а остатки вина горчат. Если не сегодня и не завтра, то когда-нибудь тебе все же придется понять это. А то ведь ты так и умрешь, ничего не поняв, — и какую же скудную, голодную, лишенную воображения жизнь ты оставишь за собой… В своем письме к Мору я изложил ту точку зрения, с которой тебе было бы лучше всего отныне смотреть на вещи. Он расскажет тебе об этом. Чтобы все попять, тебе придется развить свое воображение. Запомни, что воображение позволяет нам видеть вещи и людей и в реальном, и в идеальном плане. Если ты не сумеешь разобраться в этом самостоятельно, поговори на эту тему с другими. Мне пришлось встать лицом к лицу со своим прошлым. Взгляни и ты прямо в лицо своему прошлому. Посиди спокойно и поразмысли о нем. Самое страшное зло — поверхностность. Все, что осознанно, — оправдано. Поговори об этом со своим братом. Да, Перси именно этот человек, с которым надо поговорить. Дай ему прочесть это письмо и расскажи подробно о нашей дружбе. И если ему рассказать все, как следует, то лучшего судьи нам не сыскать. Если бы мы прежде сказали ему правду, от скольких страданий и оскорблений я был бы избавлен! Ты помнишь, как я предлагал сказать ему все в тот вечер, когда ты возвратился из Алжира. Ты отказался наотрез. И вот, когда он пришел после обеда, мы принялись ломать комедию, чтобы уверить его, что твой отец — безумец, одержимый бредовыми и беспочвенными идеями. Это была превосходная комедия, пока ей можно было верить, тем более что Перси принял ее всерьез. К несчастью, кончилась она самым непристойным образом. И то, о чем я сейчас пишу, — одно из последствий этой игры, и, если это тебя обеспокоит, расстроит, не забывай, прошу тебя, что это — глубочайшее унижение, которое мне суждено пережить. У меня нет выбора. У тебя — тоже.

Второе, о чем мне нужно с тобой договориться, — это то, на каких условиях, где и как мы встретимся с тобой, когда закончится срок моего заключения. По отрывкам из твоих писем, написанных к Робби в начале прошлого лета, я понял, что ты запечатал в два пакета мои письма к тебе и мои подарки — по крайней мере, то, что от них осталось, — и хочешь передать их мне из рук в руки. Разумеется, необходимо вернуть их мне. Ты не понимал, почему я пишу тебе прекрасные письма, так же как не понимал, почему я дарю тебе прекрасные вещи. Тебе было невдомек, что письма не предназначались для того, чтобы отдавать их в печать, так же как подарки — для того, чтобы отдавать их в заклад. Кроме того, они принадлежат той стороне жизни, с которой давно покончено, той дружбе, которую ты почему-то никак не мог оценить по достоинству. Тебе остается только удивляться, оглядываясь на те дни, когда вся моя жизнь была в твоих руках. Я тоже оглядываюсь назад с удивлением и с иными, совсем иными чувствами.

Если все будет в порядке, меня должны выпустить к концу мая, и я надеюсь сразу же уехать в какую-нибудь маленькую приморскую деревушку за границей вместе с Робби и Мором Эйди. Как говорит Еврипид в одной из своих трагедий об Ифигении, море смывает все пятна и омывает все раны в мире: θάλασσα χλύζει πάντα ΐʹανθρώπων χαχά[50].

Я надеюсь провести со своими друзьями хотя бы месяц, и надеюсь, что рядом с ними, под их благотворным влиянием, я обрету покой, равновесие, их присутствие облегчит тяжесть, лежащую у меня на сердце, и умиротворит мою душу. Меня со странной силой тянут к себе великие первобытные стихии, такие, как Море, которое было мне матерью не меньше, чем Земля. Мне кажется, что все мы чересчур много созерцаем Природу и слишком мало живем в ней. Теперь я понимаю, что греки удивительно здраво смотрели на жизнь. Они никогда не болтали о закатах, не спорили, лиловы ли тени на траве или нет. Но они знали, что море зовет пловца, а прибрежный песок стелется под ноги бегуну. Они любили деревья за их тенистую сень, а лес — за полуденную тишину. Виноградарь прикрывал свою голову плющом, чтобы солнечные лучи не жгли его, когда он склоняется к юным лозам, а в гирлянды, которыми украшали художника и атлета — эти классические образы, оставленные нам Грецией, — вплетали листья горького лавра и дикого сельдерея, не приносившие людям никакой иной пользы.

Мы называем свой век утилитаристским, а между тем мы не умеем пользоваться ни единой вещью на свете. Мы позабыли, что Воде дано омывать, Огню — очищать, а Земле — быть матерью всем нам. Поэтому Искусство наше принадлежит Луне и играет с тенями, тогда как греческое Искусство, принадлежащее Солнцу, имело дело с реальными предметами. Я уверен, что силы стихий несут очищение, и мне хочется вернуться к ним и жить среди них. Конечно, такому современному человеку, как я, — я ведь enfant de mon siècle{51}, — всегда радостно хотя бы просто глядеть на мир. Я трепещу от радости, когда думаю, что в самый день моего выхода из тюрьмы в садах будут цвести и ракитник и сирень и я увижу, как ветер ворвется трепетной прелестью в струящееся золото ракитника, заставит сирень встряхнуть бледно-лиловыми султанами — и весь воздух вокруг меня станет арабской сказкой. Линней упал на колени и заплакал от счастья, увидев впервые одну из горных пустошей в Англии, всю желтую от крохотных ароматных цветов обыкновенного дрока; я знаю, что и меня (ведь для меня цветы — плоть от плоти желания) ждут слезы на лепестках роз. Так было всегда, с самого моего детства. Нет ни единого оттенка, затаившегося в чашечке цветка или в изгибе раковины, который, по какому-то тончайшему созвучию с самой сутью вещей, не нашел бы отклика в моей душе. Как и Готье, я всегда был одним из тех, pour qui le monde visible existe[52].

Но теперь я понимаю, что за всей этой Красотой, за всем ее очарованием прячется некий Дух, для которого все расцвеченные поверхности и формы — только обличья, и я хочу достичь гармонии именно с этим Духом. Я устал от членораздельных высказываний людей и вещей. Мистическое в Искусстве, Мистическое в Жизни, Мистическое в Природе — вот чего я ищу, и в великих симфониях Музыки, в таинстве Скорби, в глубинах Моря я могу отыскать все это. Мне совершенно необходимо отыскать это где бы то ни было. Всякий, кто предан суду, отвечает своей жизнью, и все приговоры — смертные приговоры, а меня трижды судили. В первый раз я вышел из суда — и меня арестовали, во второй раз — отвели обратно в камеру для подследственных, в третий — заточили на два года в тюрьму. В том Обществе, какое мы создали, для меня места нет и не найдется никогда; но Природа, чьи ласковые дожди равно окропляют правых и неправых, найдет для меня пещеры в скалах, где я смогу укрыться, и сокровенные долины, где я смогу выплакаться без помех, она усыплет звездами ночной небосвод, чтобы я мог бродить в темноте, не спотыкаясь, и завеет ветром мои следы, чтобы никто не нашел меня и не обидел, она омоет меня водами великими и горькими травами исцелит меня.

В конце месяца, когда июньские розы цветут во всей своей расточительной роскоши, если я буду чувствовать себя хорошо, я через Робби договорюсь с тобой о встрече в каком-нибудь тихом чужом городке, вроде Брюгге, который много лет назад очаровал меня своими серыми домиками, зелеными каналами и своим прохладным спокойствием. На это время тебе нужно будет переменить имя. Если ты хочешь увидеть меня, тебе придется отказаться от маленького титула, которым ты так кичился, — хотя благодаря ему твое имя и вправду звучало как название цветка; но и мне, в свою очередь, тоже предстоит расстаться с моим именем, некогда столь благозвучным в устах Славы. Как ограничен, мелок, как немощен для своего бремени нынешний век! Успеху он может воздвигнуть дворец из порфира, а для Горя и Позора у него нет даже крытой хворостом хижины, где они смогли бы приютиться; и мне он может предложить только одно — сменить мое имя на какое-то другое, в то время как даже средневековье подарило бы мне монашеский капюшон или тряпичное забрало прокаженного и я скрыл бы свое лицо и был бы спокоен.

Я надеюсь, что наша встреча будет такой, как подобает быть нашей с тобой встрече после всего, что произошло. В прежние времена между нами всегда была пропасть, созданная совершенством Искусства и приобретенной культурой, но теперь между нами пролегла еще более широкая пропасть — бездна Горя, но нет ничего невозможного для Смирения, и Любовь все превозмогает.

Что касается письма, которое ты мне пришлешь в ответ на это, пусть оно будет длинным или коротким, как тебе угодно. Надпиши на конверте: «Начальнику тюрьмы Ее Величества, Рединг». Внутрь, в другом конверте, вложи твое письмо ко мне; и если бумага у тебя слишком тонкая, не исписывай ее с обеих сторон — другим трудно будет читать. Я писал тебе совершенно раскованно. Ты можешь ответить мне так же. Мне необходимо знать одно: почему ты ни разу не попытался написать мне, хотя уже в августе позапрошлого года и позже, в мае прошлого года — с тех пор прошло одиннадцать месяцев, — ты безусловно знал и давал понять другим, что знаешь, как заставил меня страдать и как я чувствую это. Месяц за месяцем я ждал вестей от тебя. Но даже если бы я не ждал, а закрыл бы перед тобой двери, ты должен был бы помнить, что невозможно навсегда затворить дверь перед лицом Любви. Судья неправедный в Писании в конце концов встает и изрекает справедливый приговор, потому что Справедливость ежедневно приходит и стучит в его дверь; и друг, в чьем сердце нет истинной дружбы, дает ночью хлеб своему другу «по неотступности его»{258}. В целом мире нет такой тюрьмы, куда Любовь не смогла бы пробиться. Если ты не понял этого, ты ничего не знаешь о Любви. Затем сообщи мне все о твоей статье для «Меркюр де Франс». Отчасти я ее уже знаю. Лучше будет, если ты процитируешь некоторые места. Она ведь уже набрана. Напиши мне также и точный текст Посвящения твоих стихотворений. Если оно в прозе, напиши в прозе, если в стихах — цитируй стихи. Я не сомневаюсь, в нем есть много прекрасного. Напиши мне о себе с полной откровенностью: о своей жизни, о своих друзьях, о своих занятиях, о своих книгах. Расскажи мне о твоем томике и о том, как он был принят. Скажи о себе все, что придется, и скажи без страха. Не пиши того, чего не думаешь, — вот и все. Если в твоем письме будет фальшь или подделка, я сразу же распознаю ее.

Ведь недаром и не бесцельно я сделал себя в своем пожизненном поклонении литературе человеком, который, «как царь Мидас ревниво в старину, хранит свой клад»{259}… Запомни и то, что мне еще предстоит заново узнать тебя. Быть может, нам обоим еще предстоит узнать друг друга.

А о тебе я скажу только одно, последнее слово. Не бойся прошлого. Если тебе станут говорить, что прошлое невозвратно, не верь. Прошлое, настоящее и будущее — всего одно мгновение в глазах Бога, и мы должны стараться жить у него на глазах. Время и пространство, последовательность и протяженность — все это лишь преходящие условия существования Мысли. Воображение может преодолеть эти границы и выйти в свободную сферу идеальных сущностей. И вещи по своей природе таковы, какими мы творим их. Вещь есть то, что в ней можно узреть. Блейк говорит: «Там, где другие видят всего лишь зарю, занимающуюся над холмами, я вижу сыновей Божиих, ликующих в радости»{260}. То, что казалось миру и мне самому моим будущим, я потерял безвозвратно, когда поддался твоим подстрекательствам и выступил против твоего отца: по правде говоря, я потерял будущее уже задолго до этого. Теперь передо мной лежит только мое прошлое. Мне нужно заставить самого себя взглянуть на прошлое другими глазами, заставить мир взглянуть на него другими глазами, заставить Бога взглянуть на него другими глазами. Я не могу достигнуть этого, ни перечеркивая прошлое, ни пренебрегая им, ни хвалясь им, ни отрекаясь от него. Достигнуть этого можно, только признав его в полной мере неизбежной частью эволюции моей жизни и характера; только склонив голову перед всем, что я выстрадал. Мне еще далеко до истинного душевного покоя — тому свидетельство это письмо с его переменчивыми, неустойчивыми настроениями, с его гневом и горечью, с его стремлениями и невозможностью осуществить эти стремления. Но не забывай, в какой ужасной школе я получаю эти уроки. Если во мне еще нет совершенства, нет цельности, ты все же можешь еще многому у меня научиться. Ты пришел ко мне, чтобы узнать Наслаждения Жизни и Наслаждения Искусства. Может быть, я избран, чтобы научить тебя тому, что намного прекраснее, — смыслу Страдания и красоте его. Твой преданный друг

Оскар Уайльд

148. РОБЕРТУ РОССУ{261}

Тюрьма Ее Величества, Рединг

1 апреля 1897 г.

Мой дорогой Робби! Я отдельно посылаю тебе мое письмо Альфреду Дугласу, которое, я надеюсь, благополучно до тебя дойдет. После того, как ты и, конечно, Мор Эйди, которому я доверяю так же, как тебе, прочтете его, я прошу снять с него точную копию. На то есть много причин; достаточно будет одной. Я хочу, чтобы ты стал моим литературным душеприказчиком и после моей смерти мог распоряжаться всеми моими пьесами, книгами и рукописями. Как только я по закону получу возможность составить завещание, я закреплю за тобой это право. Жена ничего не понимает в моем творчестве и вряд ли когда-нибудь проявит к нему интерес, а Сирил еще ребенок. Вполне естественно, что я, как всегда, обращаюсь к тебе и поручаю все мои произведения твоим заботам. Распродажа их ударила бы по интересам Сирила и Вивиана.

Итак, коль скоро ты — мой литературный душеприказчик, тебе необходимо иметь в руках единственный документ, по-настоящему проливающий свет на мое необычное поведение в отношении Куинсберри и Альфреда Дугласа. Когда ты прочтешь его, ты получишь исчерпывающее психологическое объяснение всех моих поступков, в которых посторонний взгляд может не увидеть ничего, кроме полного идиотизма и пошлой бравады. Рано или поздно истина должна стать известна; может быть, это случится после моей смерти или даже после смерти Дугласа — но я не собираюсь на все времена оставаться жалким посмешищем. По той простой причине, что я унаследовал от отца с матерью достойное имя, уважаемое в литературно-художественном мире, я не могу допустить, чтобы всевозможные Куинсберри вечно пользовались этим именем в своих целях. Нет, я не оправдываю своего поведения. Я просто объясняю его.

В письме имеются также места, где говорится о произошедших в тюрьме сдвигах в моем сознании, о вполне закономерных переменах в характере и отношении к жизни; я хочу, чтобы и ты, и все, кто еще хранит ко мне теплые чувства, знали, в каком душевном состоянии я собираюсь предстать перед миром. С другой стороны, я прекрасно понимаю, что в день освобождения я всего лишь из одной тюрьмы перейду в другую, и бывают минуты, когда весь мир представляется мне камерой не просторнее моей и не менее ужасной. И все же я верю, что вначале Господь создал для каждого из людей свой особый мир, и в этом-то внутреннем мире человек должен стремиться жить. Как бы то ни было, эти части письма тебе будет не так больно читать, как другие. Разумеется, мне нет необходимости напоминать тебе, как неуловимо изменчива моя мысль — мысль каждого из нас — и какой зыбкой субстанцией являются наши чувства. Но, несмотря на это, я различаю впереди некую цель, к которой, благодаря искусству, могу двигаться. И не исключено, что тебе придется мне в этом помочь…

В отношении снятия копии с письма: разумеется, для переписчика оно слишком длинно, а что касается твоего собственного почерка, дорогой Робби, то твое последнее письмо как будто специально для того было написано, чтобы доказать, что эта задача не для тебя. Может быть, я и неправ, и я буду рад ошибиться, но у меня создалось впечатление, что ты только что сочинил трехтомный роман, посвященный пагубному распространению коммунистических взглядов среди богатых людей или еще какой-либо столь же животрепещущей теме, — короче, что ты попусту растрачиваешь молодость, которая, вне всяких сомнений, обещала и обещает очень многое. Думаю, выход один: следует поступить по-современному и перепечатать письмо на машинке. Разумеется, тебе не следует выпускать оригинал из поля зрения; но попробуй обратиться к миссис Маршалл и попроси ее прислать кого-нибудь из своих машинисток — женщины здесь предпочтительнее, поскольку они всегда проходят мимо самого важного, — чтобы на Хорнтон-стрит или Филлимор-гарденз перепечатать письмо под твоим наблюдением. Заверяю тебя, что звук пишущей машинки, если на ней играют с чувством, раздражает не более, чем упражнения на фортепьяно какой-нибудь сестрицы или иной родственницы. Более того, многие из ревностных хранителей домашнего покоя отдают машинке предпочтение.

Я бы хотел, чтобы письмо напечатали на хорошей плотной бумаге, какая используется для перепечатки пьес, с широкими полями для исправлений. Когда работа будет закончена и текст сверен с рукописью, пусть Мор пошлет оригинал А. Д., а у меня и у тебя останутся перепечатанные копии. Мне также хотелось бы, чтобы сделали еще два машинописных экземпляра части письма от четвертой страницы листа 9 и до последней страницы листа 14: от слов: «И в конце концов мне придется простить тебя» до слов «Между мной и Искусством нет разлада» (цитирую по памяти). А также от слов «Если все будет в порядке, меня должны выпустить» на странице 3 листа 18 до слов «горькими травами исцелит меня» на странице 4. Эти места (ты можешь добавить к ним еще что-нибудь более или менее осмысленное и удачно сказанное, например первую страницу листа 15) я прошу послать даме из Уимблдона — я говорил тебе о ней, не называя ее имени, — и Фрэнки Форбс-Робертсон. Я уверен, что обеим этим милым женщинам небезразлично, что происходит в моей душе в смысле хоть и не религиозном, но духовном — в той сфере бытия, которая не имеет отношения к потребностям тела. Это единственный привет, который я осмеливаюсь им послать. Если Фрэнки захочет, она может показать письмо своему брату Эрику, который всегда был мне симпатичен, но от всех остальных его следует хранить в строгой тайне. Дама из Уимблдона это тоже поймет.

Если машинистку пригласят на Хорнтон-стрит, то ей можно будет передавать пищу через окошечко в двери, как кардиналам во время выборов Папы, пока она не выйдет на балкон и не обратится к миру со словами: «Habet Mundus Epistolam»[53]; ведь воистину это почти энциклика, и, подобно тому как папские буллы получают названия по своим начальным словам, она может быть озаглавлена «Epistola: In Сагсеге et Vinculis»[54].

Нет никакой необходимости сообщать А. Д. о снятии копий, если только он не примется обвинять меня в несправедливости или искажении фактов; в этом случае следует предупредить его, что у нас остались копии письма. Я от всей души надеюсь, что письмо сослужит ему хорошую службу. В первый раз он услышит слово правды о самом себе. Но если позволить ему укрепиться в мысли, что письмо есть продукт влияния тюремных нар на стиль и что зрение мое искажено арестантскими невзгодами, толку не будет. Я надеюсь, кто-нибудь объяснит ему, что он получает по заслугам и что если не все в письме справедливо, то как раз несправедливости он и заслуживает. Уж он-то, который всегда так несправедлив к другим, заслуживает ее в полной мере.

Дело все в том, Робби, что тюремная жизнь позволяет увидеть людей в истинном свете. И это может обратить человека в камень. Тех, кто живет за пределами тюрьмы, мельтешение жизни вводит в обман. Они сами втягиваются в ее круговорот и вносят в этот обман свою лепту. Только мы, находящиеся в неподвижности, умеем видеть и понимать. Если ему, с его ограниченной натурой и чахоточными мозгами, мое письмо и не даст ничего, мне оно дало бесконечно много. Я снял «с груди отягощенной тяжесть»[55], если воспользоваться словами поэта, которого мы с тобой когда-то намеревались вызволить из лап обывателей. Нет нужды напоминать тебе, что сам акт высказывания есть высшая и, пожалуй, единственная форма существования художника. Говорением мы живы. Из многого, многого, за что я должен сказать спасибо начальнику тюрьмы, больше всего я благодарен за возможность написать это письмо А. Д. без ограничения объема. Чуть не два года копилась во мне горечь, и теперь я освободился от нее почти полностью. По ту сторону тюремной стены растет несколько чахлых деревьев, черных от копоти, — и вот я вижу, как на них распускаются яркие-яркие зеленые листочки. Я-то хорошо понимаю, что происходит с деревьями. Они обретают язык.

Есть еще одно серьезное обстоятельство, о котором я хочу поговорить с тобой, и разговор будет неприятный; но я слишком люблю тебя, чтобы обсуждать твои оплошности с кем-либо другим. 20 марта 1896 г., теперь уже более года назад, я в недвусмысленных выражениях написал тебе о том, что не допускаю и мысли о каком бы то ни было столкновении в денежных вопросах между мной и моей женой, которая, по великой доброте своей, приехала из Италии, чтобы смягчить для меня известие о кончине матери; я также написал, что прошу моих друзей отказаться от идеи выкупить против ее воли мою часть пожизненного дохода от ее приданого. Ты должен был позаботиться, чтобы эта просьба была выполнена. Но ты пренебрег ею и совершил очень большую ошибку. Я положился на тебя, поскольку сидел в тюрьме и был совершенно беспомощен. Ты считал, что делаешь очень хитрый, искусный, остроумный ход. Но ты заблуждался. В жизни нет ничего сложного. Это мы сложны. Жизнь — простая штука, и в ней чем проще, тем правильнее. Результат налицо. Ну как, доволен ты им?

Далее, вы совершенно неверно оценили Харгроува. Вы, видать, спутали его с Хамфризом и решили, что он будет добиваться своего угрозами и шантажом. Какое там! Это человек безупречной честности с прекрасной репутацией в высших кругах. В его словах нет и тени лукавства. Мне, жалкому заключенному без гроша в кармане, тягаться с Харгроувом и сэром Джорджем Льюисом — что может быть глупее? Торговаться с ними нелепо. Ведь Харгроув уже тридцать лет как семейный адвокат у Ллойдов, он по первому слову моей жены готов ссудить ей хоть десять тысяч. Я спрашивал у Холмэна, теряется ли право на приданое в случае развода. Он ничего не ответил. А на поверку все выходит так, как я подозревал.

А взять эти длиннющие письма, где вы с дурацкой серьезностью советуете мне «не уступать своих родительских прав», — эта фраза в них встречается без малого семь раз. Права! Да нет у меня никаких прав. Возможность подать иск, который через десять минут разбирательства у мирового судьи разлетится в пух и прах, — это вы называете правом? Просто удивительно, в какой тупик вы меня загнали. Насколько лучше было бы, если бы вы меня послушались, ведь тогда жена еще была ко мне расположена и готова была позволить мне видеться с детьми и проводить с ними время. А. Д. вынудил меня встать в ложное положение по отношению к его отцу и не дал мне из него выпутаться. А теперь Мор Эйди с лучшими намерениями ставит меня в ложное положение по отношению к моей жене. Даже если бы я имел законные права, — а я их не имею, — куда приятнее было бы пользоваться привилегиями, данными мне от всего сердца, чем добиваться их силой. Жена была чрезвычайно добра ко мне, но теперь она, естественно, пойдет против меня. Она предупредила меня, что, если я позволю своим друзьям с ней торговаться, она примет соответствующие меры, — и, без сомнения, так она и сделает.

Опять же, если Суинберн, обращаясь к Марии Стюарт, сказал:

В своей вине невинности превыше

Ты вознеслась! —

то мои друзья должны признать, что хотя некоторые пункты — три, если быть точным, — моего обвинительного заключения имеют отношение не ко мне, а к моему наперснику, все же я не очень-то похож на невинного агнца. Увы, перечень моих извращенных страстей и болезненных увлечений мог бы занять немало пламенеющих страниц. Мне приходится говорить об этом — хотя иных это способно удивить и, пожалуй, шокировать, — поскольку Мор Эйди написал мне, что противной стороне придется приводить точные даты и все обстоятельства прегрешений, которые будут мне инкриминированы. Он что, всерьез полагает, что, если я пройду через еще один допрос, суд поверит каждому моему слову? Как будто мне мало позорного поражения от Куинсберри! Да, конкретные обвинения несправедливы. Но это не более чем частность. Если ты напился пьян, какая разница, красное вино ты пил или белое? Если ты подвержен половым извращениям, какая разница, где и когда это проявилось?

Я с самого начала говорил, что надеюсь только на заявление жены о прощении. Но теперь я понимаю, что это заявление мало что значит, если человеку можно поставить в вину не одну, а несколько супружеских измен. Моя жена просто скажет, что измену с А она, так и быть, прощает, но о Б ничего не знала, а о том, чтобы простить измену с В, не может быть и речи. Есть книжечка ценою в шиллинг — а за наличные деньги всего-то в девять пенсов — под названием «Сам себе адвокат». Если бы мои друзья догадались послать мне ее или просто сами ее прочли, вся эта суета и все эти расходы отпали бы сами собой. Впрочем, хоть вы и виноваты ab initio[56], я теперь склонен считать, что все происходящее — к лучшему и что мир — не просто хаос, в котором случай смешивает все карты. А поступлю я вот как. Я не буду противиться разводу. Не думаю, что власти начнут против меня новый процесс. Это было бы чересчур жестоко даже для британских властей. Для начала я верну жене мою долю в приданом, пока ее у меня не забрали. И, в-третьих, я заявлю, что мне не нужно от нее ничего — ни доли в доходах, ни содержания. Поступить так будет и проще, и достойнее всего. Хотя мне придется худо. Лишение родительских прав будет для меня тяжелым ударом.

По милости А. Д. я уже успел предстать перед судом по уголовному делу и по делу о банкротстве, теперь меня ждет еще и суд по делу о разводе. Насколько я могу пока заключить, не проштудировав славный самоучитель, на этом все возможности будут исчерпаны. Что ж, можно будет перевести дух. Но я еще раз прошу тебя отнестись к моим планам серьезно, и того же я ожидаю от Мора и его адвоката; надеюсь, что и ты, и Мор в ближайшее время мне обо всем напишете. Думаю, моя жена охотно вернет вам 75 фунтов, уплаченных за damnosa haereditas[57] моей доли. В денежных делах она очень щепетильна. Но в любом случае не будьте мелочны. Вы сделали большую ошибку. Исправить ее может безоговорочное подчинение. Я прошу вас вернуть жене мою долю, которая принадлежит ей по праву, в качестве прощального дара от меня. Так поступить будет благороднее, нежели ждать, пока меня принудят к этому по закону. Какая мне разница, женат я или нет? Я годами пренебрегал семейными узами. Но для жены моей это действительно узы. Я и раньше так думал. И хотите верьте, хотите нет, я действительно очень ее люблю и очень жалею. Я искренне желаю ей счастья в новом браке, если она пожелает в него вступить. Да, она не понимала меня, и мне до смерти наскучила семейная жизнь. Но она — добрая душа и была удивительно мне предана. Итак, я сдаюсь по всем пунктам и очень прошу вас с Мором это осознать и поскорее мне ответить.

Наконец, я был бы очень признателен Мору, если бы он написал тем людям, которые после моего ареста заложили или продали мое меховое пальто, и спросил их, где оно может сейчас находиться, ибо мне необходимо разыскать его и вернуть. Я не расставался с ним двенадцать лет, оно объехало со мной всю Америку, я приходил в нем на все премьеры моих пьес, оно знает меня как облупленного, и оно мне действительно нужно. Письмо должно быть очень вежливым, и вначале надо обратиться к мужу; если он не ответит — тогда к жене. Так как именно жена требовала оставить им пальто, можно дать ей понять, что я удивлен и огорчен, поскольку я, уже находясь в заточении, оплатил из своего кармана все расходы по ее родам в размере 50 фунтов, которые были переданы через Леверсона. Это можно привести как причину моего недоумения. Их ответные письма следует сохранить. На то есть особая причина — причина чрезвычайно веская. Письмо должно быть составлено как формальный запрос, с четкой аргументацией, не оставляющей места для споров или отказа. Мне просто нужно документальное подтверждение, чтобы отстаивать свои права.

В субботу или немногим позже я жду к себе Фрэнка Харриса. Сообщите мне сначала о развитии событий в связи с моим разводом, а затем — о том, как прошла перепечатка письма. Если Артур Клифтон захочет, покажите ему копию; твоему брату Алеку тоже можно. Всегда твой

Оскар Уайльд

149. РОБЕРТУ РОССУ{262}

Тюрьма Ее Величества, Рединг

6 апреля [1897 г.]

Мой дорогой Робби! Я по некоторым причинам должен был отложить на короткое время пересылку моего письма, адресованного Альфреду Дугласу; некоторые из причин, хотя и не все, изложены в письме Мору Эйди, которое я отправляю одновременно с этим.

Я пишу тебе сейчас, с одной стороны, просто ради удовольствия обратиться к тебе и получить в ответ очередное восхитительное литературное послание; с другой стороны, мне есть в чем тебя упрекнуть, и мне очень бы не хотелось делать это через чье-то посредство. <…>

Теперь о другом.

До сих пор я не имел случая поблагодарить тебя за книги. Они неизменно приносили мне радость. Запрет на журналы был для меня тяжелым ударом; но зато я в восторге от романа Мередита. Сколько в этом человеке душевного здоровья! Он совершенно прав, пытаясь положить здоровое начало в основу творчества. Пока что только людям с психическими отклонениями удавалось сказать веское слово в жизни и литературе.

Письма Россетти — жуть. Они явно сфабрикованы его братом. Мне, впрочем, было лестно узнать, что книгами, больше всего поразившими его в юности, были «Мельмот» моего двоюродного деда и «Сидония» моей матери. Что касается заговора против него в последние годы его жизни, то я верю, что он существовал и что финансировал его банк Хейка. Поведение дрозда в Чейн-Уок кажется мне чрезвычайно подозрительным, хоть Уильям Россетти и пишет, что «не мог расслышать в пении дрозда ничего необычного».

Разочаровали меня и письма Стивенсона. Я могу заключить, что романтическое окружение — наихудшее окружение для романтического писателя. На Гауэр-стрит Стивенсон мог создать новых «Трех мушкетеров». А на Самоа он пишет письма в «Таймс» насчет немцев. Я также вижу, что он буквально из кожи вон лезет, стремясь к естественной жизни. Если ты валишь лес, то, чтобы делать это с толком, ты не должен уметь описывать этот процесс. Естественная жизнь — это, в сущности, бессознательная жизнь. Взяв в руки лопату, Стивенсон всего-навсего расширил область искусственного. Прочитав эту ужасную книгу, я кое-что понял. Если я проведу остаток жизни в парижском кафе за чтением Бодлера, это будет более естественно, чем если я наймусь подстригать живые изгороди или сажать какао по колено в грязи.

«Еп Route»[58] чрезвычайно переоценили. Это журналистика в чистом виде. Нужно уметь заставить читателя слышать музыку, о которой пишешь. Тема замечательная, но стиль бесцветный, неряшливый, вялый. У Оне и то французский язык звучит лучше. Он хочет быть банальным, и у него получается. А Гюисманс не хочет и… Роман Харди читается с удовольствием, книга Фредерика очень интересна по материалу… Поскольку в тюремной библиотеке едва наберется несколько романов для бедолаг, с которыми я сижу, я хочу потом оставить ей десяток-другой хороших книг: Стивенсона (тут только «Черная стрела»), кое-что из Теккерея (тут нет ничего), Джейн Остин (нет) и несколько приличных вещей в духе Дюма-отца — например, Стэнли Уэймана или кого-нибудь из нынешних молодых. Ты, кажется, писал, что у Хенли есть протеже? И еще этого Энтони Хоупа. Не мог бы ты после Пасхи составить список — выходит штук пятнадцать — и попросить разрешения переслать их мне? Они обрадуют тех немногих, кто не хочет читать «Дневник» Гонкуров. Не забудь. Я заплачу сам.

Я в ужасе и за себя — ведь я выйду на волю без единой книги. Одна надежда на друзей — на Космо Леннокса, Реджи Тернера, Гилберта Берджесса, Макса и других. Ты знаешь, какие авторы мне нужны: Флобер, Стивенсон, Бодлер, Метерлинк, Дюма-отец, Китс, Марло, Чаттертон, Кольридж, Анатоль Франс, Готье, Данте и литература о нем, Гете и о нем и так далее. Я был бы несказанно рад, если бы что-нибудь из этого встретило меня после освобождения — может быть, найдутся друзья, которые не откажут. Я действительно бесконечно вам всем благодарен, хотя порой может показаться, что это не так. Но не забывай, что я измучен тюрьмой, и не только ею.

Напиши мне, пожалуйста, поподробнее о пьесах и книгах. В последнем письме твой почерк был настолько ужасен, что закрадывалась мысль, не сочинил ли ты только что трехтомный роман, посвященный пагубному распространению коммунистических взглядов среди состоятельных людей, или что ты как-нибудь иначе растрачиваешь молодость, которая обещала и обещает очень и очень многое. Если это объяснение несправедливо, будь снисходителен к арестантскому брюзжанию. Но прошу тебя — пиши яснее. А то, неровен час, можно подумать, что тебе и скрывать-то нечего.

Боюсь, письмо вышло не из приятных. Но лучше уж высказать упреки тебе самому, чем передавать через других. Прочти письмо Мору. В субботу, надеюсь, меня навестит Ф. Харрис. Передай от меня поклон Артуру Клифтону и его жене, которая, на мой взгляд, удивительно похожа на жену Россетти — такие же дивные волосы, — но, безусловно, добрее характером, хотя мисс Сиддал тоже очаровательна, как и ее стихотворение. Всегда твой

Оскар

P. S. Меня заинтриговали названия оккультных книг в «En Route». Попробуй достать мне что-нибудь из них, когда я выйду на волю. Разыщи также хорошее жизнеописание Франциска Ассизского.

150. А. Д. ХЭНСЕЛЛУ{263}

[Тюрьма Ее Величества, Рединг]

12 апреля 1897 г.

Дорогой сэр, подтверждаю получение Вашего письма от 10-го числа, которое любезно передал мне начальник тюрьмы. Испытываю большое облегчение и удовлетворение от того, какой оборот приняли мои дела. Я совершенно удовлетворен тем, как Вы все устроили, и надеюсь, что необходимость оценивать мои действия не обременяет Вас. Прошу передать адвокатам жены, что я принимаю все поставленные мне условия. Теперь они, вероятно, должны составить документ, требующий моей подписи. Я предпочел бы подписать его, когда выйду отсюда, поскольку, если я буду подписывать его здесь, придется указать «пребывающий в Редингской тюрьме» — а это, хоть и превосходно с точки зрения морали, не станет все же, надеюсь, моей постоянной характеристикой. В любом случае, не стоит оставлять подобного в семейных архивах. Если мой нынешний адрес может быть упомянут для формы в каких-нибудь бумагах, я с удовольствием подпишу здесь любую, ибо это даст мне приятную возможность еще раз увидеться с Вами.

Надеюсь, жена возместит 75 фунтов, уплаченных за мою долю в брачном контракте. По крайней мере, это будет справедливо. Если Вы еще не касались этого вопроса, прошу Вас сказать м-ру Харгроуву, что я рассчитываю на положительный ответ. Не думаю, что жена станет возражать. Прошу Вас также передать моим друзьям, что я очень сожалею о причиненном им беспокойстве и вполне доволен результатами их деятельности. Не вижу сейчас причин, мешающих мне оставаться в дружеских отношениях с женой и детьми и встречаться с ними время от времени. Естественно, я не буду пытаться увидеть детей без согласия жены, у меня и в мыслях этого нет. Мне было бы горько стать пугалом в их глазах и источником ужаса для жены. Я очень рад тому, что опекуном назначен м-р Адриан Хоуп. Он старый мой друг, человек в высшей степени достойный, к тому же мне весьма импонируют его интеллектуальные и литературные пристрастия.

Буду признателен Вам, если Вы получите для начала мои 150 фунтов и будете в дальнейшем получать все причитающиеся мне деньги. Я беспомощен в собственных делах и был таким всегда. Не знаю, что делать с деньгами, кроме как пускать их на ветер. Я просил бы Вас выполнять все мои распоряжения, касающиеся книг, пьес и прочего, и получать за меня все, что я заработаю, информируя меня время от времени о моем финансовом положении; надеюсь также на Ваши советы и помощь. Надеюсь, я смогу начать зарабатывать уже через год или около того, ведь на пьесах это можно очень неплохо делать. Мои авторские отчисления за ту неделю, которая предшествовала этому роковому и дурацкому шагу — затеять судебное разбирательство, — составили 245 фунтов. Это были счастливые дни, хотя они, не скрою, принесли мне и много горя. Но я хотел только показать, что пьесы — вещь денежная. Если Вы станете присматривать за моими деньгами, я буду точно знать, чем я располагаю и как обстоят мои дела. Быть вынужденным обращаться за деньгами к жене — этого я хотел бы избежать всеми силами. Это и несправедливо по отношению к ней.

Что до моего банкротства, то у Хамфриза, полагаю, находятся несколько чемоданов моих писем и других бумаг. И еще саквояж с моими вещами. Я просил бы их забрать и поместить в надежное место. Мистеру Мору Эйди я предложил снять комнату на Хорнтон-стрит, где для начала все это могло бы храниться. Думаю, мне нужно письменно потребовать от Хамфриза, чтобы он вернул мои вещи. Как только они будут получены, я смогу подать через Вас прошение об отмене решения суда о моем банкротстве. Но пока мои вещи остаются у Хамфриза, мне не хочется этого делать. Он и так уже получил огромную сумму за участие в процессе о банкротстве, однако в смысле денег он ненасытен.

Прошу Вас передать моему другу Мору Эйди, что м-р Фрэнк Харрис любезно предложил мне поехать с ним после моего освобождения на месяц в Испанию, причем он оплачивает все расходы и все заранее устраивает. По многим причинам я собираюсь принять его предложение, во всяком случае польза от всего этого будет несомненная. Поэтому мои проекты насчет Брюсселя пока откладываются. После того как мы с м-ром Харрисом расстанемся в Сан-Себастьяне, попрошу Вас сообщить м-ру Эйди, что дальше я предполагаю отправиться на побережье Франции, куда-нибудь вроде Морле или Кемпера в департаменте Финистер. Надеюсь, там будет живительный воздух, так необходимый мне после восемнадцати месяцев, проведенных в долине Темзы, и не будет англичан. Я пришел к выводу, что все курорты на побережье Ла-Манша, от Кале до Динана, не подходят мне. Но, думаю, англичане не ездят в Финистер или Морбиан. Попросите, пожалуйста, м-ра Мора Эйди посмотреть в путеводителе Мюррея, какие курорты есть в Филистере и целебен ли там воздух. Когда Фрэнк Харрис уедет, ко мне, я надеюсь, присоединятся м-р Эйди и м-р Росс. Не сомневаюсь, что м-р Эйди и м-р Росс поймут, как важно для меня во многих отношениях это путешествие с Фрэнком Харрисом. Он выказал поистине рыцарские щедрость и доброту, и мне хотелось бы, чтобы друзья одобрили мое решение. Отсюда я сразу направлюсь в Ричмонд к м-ру Харрису, соберу вещи и сделаю другие дела. С м-ром Харрисом мы воссоединимся уже по ту сторону границы. Он настаивает, чтобы мы отправились вместе, но я считаю, будет лучше, если мы встретимся во Франции. Я весьма озабочен тем, чтобы о нашей поездке не писали в газетах.

Может быть, Вам стоит отослать это письмо м-ру Эйди, который вернет его Вам потом, тогда не нужно будет беспокоиться о копии.

Позвольте мне повторить, что я очень признателен Вам за Ваше доброжелательное участие в моих невеселых делах. Очень рад, что в них наметилось какое-то продвижение. Ваш

Оскар Уайльд

151. А. Д. ХЭНСЕЛЛУ{264}

Тюрьма Ее Величества, Рединг

21 апреля 1897 г.

Дорогой сэр, надеюсь, Вы вовремя получили мое письмо от 12 апреля, в котором я сообщаю, что принимаю условия, касающиеся моей доли в брачном контракте и устраивающие обе стороны.

Пишу Вам, чтобы узнать, будут ли готовы до моего освобождения необходимые документы — хотя бы один-то ведь нужен? Вы, конечно, знаете, что существуют определенные трудности с подписанием бумаг за границей, их засвидетельствованием и прочим, а поскольку я собираюсь жить и странствовать под другим именем, то предвижу сложности еще и с английским консульством, если возникнет необходимость заверить мои документы. Будут хлопоты с почтовыми отправлениями, постоянные трудности в получении заказных писем без предъявления паспорта. В этих обстоятельствах было бы очень удобно, если бы все уладилось до моего выхода на свободу, поэтому я с радостью встречусь с Вами еще раз, если Вы согласитесь прийти сюда. Документы, полагаю, будут составлены м-ром Харгроувом и оплачены моей женой. Обратившись к комиссару полиции, Вы, конечно же, получите разрешение на свидание — в отдельном помещении и без присутствия должностного лица.

Вы очень обяжете меня, если сообщите м-ру Мору Эйди, что я хочу до моего освобождения увидеть его и м-ра Росса, чтобы договориться о том, куда я пойду в день выхода из тюрьмы, и относительно моего проживания за границей в дальнейшем. Они любезно обещали встретить меня и позаботиться обо мне. С точки зрения моего психического и [слово пропущено] равновесия меня очень беспокоит предстоящее мне испытание — возвращение к нормальной жизни, вот почему я так волнуюсь, чтобы все было заранее предусмотрено. Мы могли бы увидеться с ними, допустим, в субботу 1 мая. Им тоже нужно обратиться к комиссару полиции и получить разрешение на часовое свидание со мной в комнате для адвокатов. Присутствие надзирателя уже не угнетает и не мучает меня, поэтому им нет необходимости добиваться свидания без свидетелей. Прошу Вас сказать им также, что я получил письмо от м-ра Риккетса. Он по ряду причин очень раздосадован тем, что не может встретиться со мной, одна из них — его желание увидеть в печати как можно скорее что-нибудь из моих произведений. Поэтому, если они не возражают, я просил бы их привести с собой и м-ра Риккетса. Он не только замечательный художник, но и еще давний мой друг, и, как мне кажется, он очень обижен тем, что я не дал ему возможности увидеться со мной при последнем свидании, хотя он просил об этом особо. Не могли бы Вы сообщить м-ру Эйди, что в настоящее время я не склонен принять любезное предложение м-ра Риккетса вместе поехать в монастырь траппистов по моем выходе из тюрьмы.

Попросите, пожалуйста, м-ра Эйди и м-ра Росса поскорее прислать мне список романов. Я сам добавлю кое-что к этому списку, поскольку вижу, что в тюремной библиотеке едва ли найдется хоть один роман В. Скотта и нет ни одной книги Теккерея. А м-ра Росса я прошу просто перечислить новые произведения Стенли Уэймана, Уэллса и др., а также несколько последних вещей Стивенсона, чей «Остров сокровищ», подаренный мной тюремной библиотеке, как сказал мне воспитатель, пользуется большой популярностью у заключенных.

Очень прошу Вас прийти ко мне, это можно сделать между 1 мая и 19 мая — днем моего освобождения. С разрешения начальника тюрьмы я посылаю сегодня министру внутренних дел прошение об освобождении меня на несколько дней раньше срока, поскольку я озабочен тем, чтобы избежать журналистов, интервьюеров и всех прочих, кто явится сюда удовлетворить свое любопытство или досадить мне.

[Слово пропущено] и официальная рутина помешают выполнить мою просьбу, но я не исключаю, что они сами поймут, насколько приличнее со всех точек зрения выпустить меня без шума и сцен, не привлекая внимания публики. Надеюсь получить ответ до прихода м-ра Эйди. Остаюсь благодарный за Вашу доброту, искренне Ваш

Оскар Уайльд

Обсуждение вопроса об отмене решения суда о признании меня банкротом лучше отложить до 1 мая, потому что, как я думаю, у м-ра Хамфриза находятся не только мои бумаги, но и мои дорожный саквояж с одеждой и прочим. Хотелось бы, чтобы м-р Эйди выяснил, что же все-таки есть у м-ра Хамфриза.

152. ТОМАСУ МАРТИНУ{265}

[Приблизительно апрель 1897 г.]

Мой дорогой друг! Я хочу сказать тебе только то, что, если бы ты появился в Редингской тюрьме год назад, жизнь моя была бы куда веселее. Все говорят, что я стал лучше выглядеть — словно помолодел.

И все потому, что у меня появился добрый друг, который носит мне «Кроникл» и обещает имбирное печенье.

О. У.

* * *

Узнай для меня при случае его адрес — он чудесный парень. Но, разумеется, я ни за что на свете не хочу подвергать такого друга, как ты, никакому риску. Я хорошо понимаю твои опасения. «Кроникл» сегодня хоть куда. Если в субботу утром ты выведешь AS/2 на уборку, я передам ему записку из рук в руки.

* * *

Я надеюсь, что напишу о тюремной жизни и постараюсь облегчить ее для других, но она слишком ужасна и безобразна, чтобы создавать из нее произведение искусства. Я слишком много страдал в тюрьме, чтобы писать о ней пьесы.

* * *

Как жаль, что у тебя нет ключа. Мы бы с тобой всласть поговорили. Есть еще какие-нибудь новости?

153. РОБЕРТУ РОССУ{266}

Тюрьма Ее Величества, Рединг

13 мая [1897 г.]

Мой дорогой Робби! Я сожалею, что наше последнее свидание вышло таким томительным и неудачным. Во-первых, напрасно я пригласил Риккетса — стремясь во что бы то ни стало меня подбодрить, он выглядел донельзя пошло. Все, что он говорил, и особенно замечание о том, что время в тюрьме идет очень быстро (замечание необыкновенное по тупости и говорящее о полном отсутствии воображения и полной неспособности к сочувствию), раздражало меня до чрезвычайности. Кроме того, меня, разумеется, очень сильно огорчило твое воскресное письмо. Ведь вы с Мором в один голос уверяли меня, что меня дожидается сумма денег, достаточная для того, чтобы жить в полном довольстве полтора-два года. Теперь выясняется, что на все про все имеется ровным счетом 50 фунтов, из которых еще надо оплатить двоих адвокатов, которые вели длительные переговоры с Харгроувом и наговорили на кругленькую сумму! Все, что останется, — в моем полном распоряжении!

Милый мой Робби, я буду счастлив, если эти 50 фунтов покроют издержки на адвокатов. Если что-нибудь останется, я на это не претендую. Ради Бога, не предлагай мне ничего. Даже занимаясь благотворительностью, не следует лишаться чувства юмора. Ваша глупая ложь причинила мне величайшую боль и величайшее разочарование. Насколько лучше было бы сказать мне просто и прямо: «Да, ты будешь беден, но бывают вещи и похуже. Научись справляться с бедностью». Но нет, человек из последних сил тянет тюремную лямку, а те, кто на воле, обращаются с ним то ли как с покойником, чьим имуществом можно распоряжаться как угодно, то ли как с сумасшедшим, с которым соглашаются на словах, а поступают по-своему, то ли как с идиотом, над которым можно вволю посмеяться, рассказывая ему всякие байки; или же они считают, что он так низко пал, что лишился всякой способности чувствовать и превратился в существо, всей жизнью которого, включая самые сокровенные отношения с женой и детьми, включая все то, что жена и дети могут значить для сломленного человека, можно перекидываться, как воланом в дурацкой игре, где победа или поражение — последнее, что интересует игроков, ибо ставка в игре — не их жизнь, а всего-навсего жизнь другого человека.

Боюсь, ты не оценил должным образом отношение жены ко мне и то, как она себя со мной вела. Ты не понял эту женщину. С самого начала она простила мне все и была несказанно добра и участлива. После нашей встречи здесь, когда мы все между собой решили и она положила мне 200 фунтов в год в течение всей ее жизни и треть дохода в случае, если я ее переживу, и мы договорились о судьбе детей и об их переходе исключительно под ее опеку, и она выразила желание решить дело не судом, а полюбовно, — после всего этого я написал тебе, что моей жене нужно дать возможность беспрепятственно выкупить мою долю пожизненного дохода, так как она проявила чрезвычайную доброту и я совершенно удовлетворен ее условиями, и я недвусмысленно дал понять, что прошу моих друзей не делать ничего, что могло бы пошатнуть взаимную приязнь и доверие между нами.

Ты тут же написал, что все мои желания будут исполнены и что у моих друзей и в мыслях нет совершить что-либо, способное повредить моим добрым отношениям с женой. Я поверил вам и положился на вас. Ты скрыл от меня правду, ты и прочие мои друзья не выполнили моих наказов, и что в итоге? В итоге вместо 200 фунтов в год я имею 150. Вместо трети дохода, которая после смерти моей тещи составит около 1500 фунтов в год, я так и буду получать 150 до конца дней своих. Моим детям достанется по 600 или 700 фунтов каждому. А их отец умрет нищим.

И это еще не все. Это лишь денежная сторона. У меня забрали детей постановлением суда. По закону я им больше не отец. Я не имею права с ними встречаться. Если я попробую это сделать, меня посадят за решетку за неуважение к суду. Моя жена, разумеется, разгневана тем, что она считает нарушением договоренности с моей стороны. В понедельник я подписываю здесь акт о раздельном проживании на чрезвычайно жестких и унизительных для меня условиях. Если я попытаюсь встретиться с женой против ее воли или просто без ее согласия, я тут же лишусь этих несчастных полутора сотен в год. Моя жизнь отныне должна стать образцом респектабельности. Дружить мне можно будет только с такими людьми, каких одобрил бы самый придирчивый адвокат. И всем этим, Робби, я обязан твоей лжи и невыполнению моих указаний. Я просто просил моих друзей не вмешиваться. От них ничего не требовалось. Требовалось только одно — бездействие.

Мор говорит теперь, что все, что он делал, он делал согласно советам и с одобрения твоего брата Алека, которого он аттестует как «трезвого практика». Знал ли Алек, что я категорически запретил моим друзьям торговаться с женой за мою долю? Что это делается против моей воли? Это по его совету ты написал мне письмо, содержащее роковую ложь, которая породила все это смятение, страдание и ущерб? «С начала и до конца я следовал советам Алека», — вот точные слова Мора.

И теперь, когда уже поздно что-либо изменить, выясняется самое нелепое: вся эта каша заваривалась за мой счет, и мне предстоит расплачиваться с Холмэном, чьи советы и замечания были совершенно бесполезны и даже пагубны, и вообще все расходы должен нести я; так что из 150 фунтов, полученных Мором «для меня», теперь осталось, я полагаю, примерно 1 фунт 10 шиллингов 6 пенсов.

Представь себе, как было бы замечательно, если бы в среду, в день моего освобождения, ты вручил мне эти 150 фунтов. Как бы я им обрадовался! Какой бесценный получил бы подарок! Вместо этого все деньги тайком от меня пущены на дурацкое, необдуманное вмешательство в мои отношения с женой, на то, чтобы посеять между нами раздор и вызвать отчуждение. Наши души встретились в сумрачной долине смерти; она поцеловала меня; она утешила меня; она поступила так, как не поступила бы ни одна женщина на свете, за исключением, быть может, моей матери. И вдруг оказалось, что вы все настолько лишены воображения и способности к сочувствию, насколько мало цените все прекрасное, благородное, милое и доброе, что вы не придумали ничего лучшего — ни ты, ни Мор Эйди, ни твой брат Алек, — чем вклиниться между нами, прихватив с собой безмозглого адвоката, и сначала нас разлучить, а затем и поссорить. <…>

Мор получит мое письмо одновременно с тобой. Пусть немедленно отправляется к Леверсонам. Принять чек, датированный более поздним числом, было с его стороны немыслимой глупостью. Он сообщит тебе мои планы. Ты можешь приехать ко мне в этот городок близ Гавра. Я обрадуюсь тебе, как прекрасному цветку, и замучу тебя упреками. Тебе предстоит тяжкое искупление вины. Непременно покажи это письмо Алеку. Всегда твой

О. У.

Мне не надо тебе объяснять, что Альфреду Дугласу появляться в Гавре не следует. Напиши ему, что ты готов передать мне любое его письмо, но что он не должен пытаться встретиться со мной, пока я не дам на то разрешения. Вероятно, он хочет вернуть мои письма и подарки лично. Это можно будет сделать позже, примерно через месяц.

154. ТОМАСУ МАРТИНУ{267}

[Тюрьма Ее Величества, Рединг]

[17 мая 1897 г.]

Будь добр, узнай фамилию А.2.11. И еще фамилии детей, которых посадили за кроликов, и величину штрафа. Если я заплачу, их выпустят? Как было бы хорошо устроить это завтра. Друг мой, пожалуйста, сделай это для меня. Мне непременно нужно их вызволить. Ты понимаешь, как это для меня важно — помочь хотя бы троим мальчикам. Я был бы просто счастлив. Если это и в самом деле возможно, скажи им, что за них хлопочет один человек и что завтра они выйдут на волю, пусть радуются и никому не говорят.

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ

БЕРНЕВАЛЬ 1897

Описание

Уайльд покинул Рединг вечером 18 мая 1897 г. Перед отъездом начальник тюрьмы вручил ему рукопись его большого письма Дугласу. У ворот тюрьмы его дожидались только двое репортеров. Одетый в гражданское платье и сопровождаемый двумя надзирателями, он был отвезен в кэбе на станцию Туайфорд, где все трое сели на лондонский поезд. Они сошли на станции Уэстборн-парк и взяли кэб до Пентонвилльской тюрьмы, где Уайльд провел ночь.

На следующее утро, в 6.15, Мор Эйди и Стюарт Хэдлэм увезли его из тюрьмы в кэбе. Им удалось избежать встречи с газетчиками, и они поехали прямо к Хэдлэму, который жил в Блумсбери в доме 31 на Аппер-Бедфорд-плейс; там Уайльд переоделся и позавтракал. Вскоре к нему пришли Эрнест и Ада Леверсоны; последняя так вспоминала об этой встрече:

«Войдя, он сделал все, чтобы мы не испытывали неловкости. Он вошел с достоинством короля, вернувшегося из изгнания. Он много говорил, смеялся, курил сигарету, волосы его были тщательно уложены, в петлице красовался цветок, и он выглядел намного бодрее, стройнее и моложе, чем два года назад. Первое, что я от него услышала, было: «Сфинкс, это просто чудо, что вы так верно выбрали шляпку, чтобы в семь часов утра встретить друга после долгой разлуки! Должно быть, вы и не ложились вовсе». Так он болтал еще некоторое время, потом написал письмо и дал его кэбмену, чтобы тот отвез его в католический приют; в письме он спрашивал, пустят ли они его к себе на полгода…

— Знаете, какому наказанию подвергаются люди по дороге «оттуда»? Им не дают читать «Дейли кроникл»! Я умолял их разрешить мне почитать эту газету в поезде. «Нет!» — «А вверх ногами можно?» На это они дали согласие, и всю дорогу я читал «Дейли кроникл» вверх ногами — должен сказать, никогда она не приносила мне столько удовольствия. Так только и надо читать газеты.

Тем временем принесли ответ. Пока Оскар читал его, мы все смотрели в сторону. Они написали, что не могут пойти навстречу его минутной прихоти. Надо подождать по крайней мере год. По существу, это был отказ.

Тут выдержка ему изменила, и он горько расплакался».

Дальнейший путь Уайльда к свободе описывает Росс:

«Предполагалось, что в Дьепп, где мы с Реджи Тернером заказали ему номер в Сэндвич-отеле, он отправится утренним пароходом. Но Уайльд был столь разговорчив и хотел повидать столь многих, что он опоздал на поезд и вынужден был во второй половине дня поехать с Эйди в Ньюхейвен, где дождался позднего вечера и сел на ночной пароход.

Мы встречали их в полпятого утра — разгорался великолепный весенний рассвет, который Уайльд предвосхитил в заключительных строках «De Profundis». Когда пароход вошел в гавань, от огромного распятия на пристани, где мы его ждали, стала легко различима рослая фигура Уайльда, который был на голову выше прочих пассажиров. Этот удивительный береговой знак был для нас полон значения. Мы побежали к причалу, и тут Уайльд узнал нас, замахал рукой и заулыбался. В чертах его лица не осталось и следа былой загрубелости, и он выглядел так, как, вероятно, выглядел в ранней молодости в Оксфорде, когда я его еще не знал, и как выглядел потом в гробу. Многие, даже друзья, считали его внешность чуть ли не отталкивающей, но в верхней половине его лица всегда сквозили и ум, и благородство.

После обычной томительной задержки Уайльд, наконец, гордо сошел на берег своей диковинной слоновьей походкой, какой я не видел ни у кого другого. В руке он держал большой запечатанный конверт. «Здесь, мой дорогой Бобби, находится эта грандиозная рукопись, о которой я тебе писал. Мор очень плохо повел себя в отношении моего багажа и пытался лишить меня благословенного чемодана, которым Реджи меня снабдил». Тут он разразился оглушительным жизнерадостным хохотом. В конверте, конечно, была рукопись «De Profundis».

Все чемоданы у Уайльда были новые и имели пометку С. М., так как он решил жить под именем Себастьян Мельмот; их подарил ему Тернер. В последующие дни он постоянно обыгрывал эту тему и кончал все споры с Тернером словами: «Но я никогда не забуду, что ты подарил мне чемодан». Это, конечно, звучит не так уж остроумно, и я привожу эти слова только чтобы показать, как по-детски весел был в это время Уайльд…

Весь первый день и многие последующие дни он не говорил ни о чем другом, кроме Редингской тюрьмы, которая уже превратилась для него в некий волшебный замок, эльфом-хранителем которого был майор Нельсон. Уродливые башни с навесными бойницами преобразились в минареты, надзиратели — в почтительных мамелюков, а мы сами — в верных паладинов, встречающих Ричарда Львиное Сердце после его заточения…»

155. РОБЕРТУ РОССУ. Телеграмма

Ньюхейвен

19 мая 1897 г.

Прибуду ночным пароходом. Предвкушаю радостную встречу с тобой и Реджи. Про идиотские и злобные письма забудь. Мор был так добр ко мне, и я всем вам так благодарен, что просто не нахожу слов. Не вздумай дежурить ночью. Встретимся утром. Позаботься о комнатах в твоем отеле. Вот будет счастье, когда я тебя увижу, да я и теперь счастлив оттого, что у меня есть такой замечательный друг.

Себастьян Мельмот

156. АДЕ ЛЕВЕРСОН

Сэндвич-отель, Дьепп

[20 мая 1897 г.]

Милая Сфинкс! Я был так очарован вчерашней встречей с Вами, что не могу не черкнуть Вам и не сказать о том, как чудесно и мило было с Вашей стороны встретить меня одной из первых. Думая о том, что Сфинкс — любимица луны и что Вы встали в то утро до рассвета, я дивлюсь и радуюсь Вам.

В длинные темные дни и ночи моего заточения я часто думал о Вас, и встреча подтвердила, что Вы все так же добры и прелестны. Прекрасное — всегда прекрасно.

Сегодня у меня первый день настоящей свободы, и я шлю вам эти строки и прошу передать сердечный привет дорогому Эрнесту, которого я был счастлив вновь увидеть. Вечно любящий Вас

Оскар Уайльд

Я записался в отеле как Себастьян Мельмот — не эсквайр, а мсье Себастьян Мельмот. И еще я решил, что лучше будет, если Робби назовется Реджинальдом Тернером, а Реджи — Р. Б. Россом. Пусть уж все живут под чужими именами.

157. МИССИС БЕРНАРД БИР

Сэндвич-отель, Дьепп

[Приблизительно 22 мая 1897 г.]

Мой милый, добрый, прекрасный Друг! Ваше письмо доставило мне неизъяснимое наслаждение. Я не сомневался, что Вы всегда будете ко мне добры и милосердны — и теперь более чем когда-либо, если это вообще возможно. Ибо сейчас я, как никогда, нуждаюсь в сочувствии и ценю его; доброе слово для меня подобно прелестному цветку, и раны мои лечатся любовью.

Пишу коротко, потому что пошаливают нервы — чудо вновь открывшегося мира ошеломило меня. Я чувствую себя восставшим из мертвых. Солнце и море кажутся мне чем-то небывалым.

Милая Берни, хотя со стороны я выгляжу человеком, чья жизнь рассыпалась в прах, внутреннее ощущение у меня другое. Я знаю, Вам приятно будет услышать, что из всего этого — из безмолвия, одиночества, голода, мрака, боли, заброшенности и бесчестья — можно извлечь и нечто хорошее. Я вел жизнь, недостойную художника. Я в этом раскаиваюсь. С Вашим старым другом, милая, могло случиться что-нибудь и похуже, чем два года тюрьмы — как бы ужасны они ни были. По меньшей мере, я надеюсь дорасти до этого ощущения. Страдание подобно безжалостному огню — то, что в нем уцелело, выходит из него очищенным; может быть, и я стал теперь лучше, чем был. Пишите мне непременно; для всех здесь мое имя — Себастьян Мельмот. С любовью и благодарностью, всегда Ваш

Оскар

158. РЕДАКТОРУ «ДЕЙЛИ КРОНИКЛ»{268}

[Дьепп]

27 мая [1897 г.]

Милостивый государь! Я с огромным сожалением узнал из Вашей газеты, что надзиратель Мартин из Редингской тюрьмы был уволен тюремным начальством за то, что угостил сладким печеньем маленького голодного ребенка. Я видел этих троих детей собственными глазами в понедельник, накануне моего освобождения. Их только что привезли, и они стояли в ряд в центральном зале, одетые в тюремные робы и с постельным бельем под мышками, ожидая, когда их разведут по камерам. Я как раз шел по одной из галерей в комнату для свиданий, где мне предстояла встреча с другом.

Это были совсем еще маленькие дети, а младший — тот самый, кого надзиратель угостил печеньем, — был такая кроха, что ему и одежду-то не смогли подобрать по размеру. За два года заключения я, разумеется, перевидал в тюрьмах немало детей. Особенно много их в Уондсвортской тюрьме. Но такого малыша, как в понедельник 17 мая в Рединге, я не видел никогда. Нечего и говорить, как тяжело мне было встретить этих детей в Рединге — ведь я знал, что их ожидает. Жестокость, которой день и ночь подвергаются дети в английских тюрьмах, просто невероятна — надо побывать в заключении самому, чтобы осознать всю бесчеловечность тюремных порядков.

Публика в наше время вообще не понимает, что такое жестокость. Ей кажется, что это некое жуткое средневековое исступление, испытываемое людьми особой породы вроде какого-нибудь Эдзелино да Романо, — людьми, которые получают немыслимое удовольствие, истязая других. Но Эдзелино и ему подобные — всего-навсего безумцы, извращенные индивидуалисты. Обычная жестокость есть попросту тупость. Это полное отсутствие воображения. В наши дни жестокость порождается косной системой незыблемых правил и тупостью. Тупость есть неизбежное следствие централизации. Самое бесчеловечное в современной жизни — бюрократизм. Власть действует на своих носителей столь же разрушительно, как и на жертв. Департамент тюрем и порядки, которые он проводит в жизнь, — вот подлинный источник всех тюремных издевательств над малолетними. У отцов этой системы были превосходные намерения. Те, кто выполняет ее установления, также делают это из добрых побуждений. Вся ответственность перекладывается на параграфы устава. Как может правило быть неправильным?

Положение ребенка в тюрьме ужасно в первую очередь из-за непонимания взрослыми особенностей детской психологии. Ребенок может понять, если его наказывает какое-то лицо — скажем, отец или наставник, — и в большей или меньшей степени принимает это как должное. Чего он не понимает — это наказания, наложенного обществом. Он не сознает, что такое общество. Со взрослыми дело, конечно, обстоит противоположным образом. Те из нас, кто оказался в заключении, вполне в состоянии понять эту коллективную силу, называемую обществом, и, что бы мы ни думали о ее методах и требованиях, мы можем принудить себя принять их. А вот наказания, наложенного отдельным лицом, взрослый в большинстве случаев не выносит.

И разумеется, ребенок, взятый от родителей людьми, которых он никогда не видел и о которых ничего не знает, помещенный в мрачную камеру-одиночку, куда заглядывают только чужие лица, оказавшийся в полной власти представителей непонятной ему системы, немедленно становится добычей самого первого и самого естественного из ощущений, порождаемых современной тюремной жизнью, — страха. Страх ребенка в тюрьме поистине безграничен. Помню, как в Рединге, выходя на прогулку, я увидел в тускло освещенной камере, напротив моей, маленького мальчика. Двое надзирателей — отнюдь не звери по натуре — что-то ему внушали с некоторой строгостью в голосе. Один вошел к нему в камеру, другой стоял в коридоре. Лицо ребенка было белым пятном чистого, неразбавленного ужаса. В глазах его стоял страх затравленного звереныша. На следующее утро во время завтрака я услышал его рыдания и мольбы об освобождении. Он звал отца и мать. Время от времени раздавался бас дежурного надзирателя, который требовал соблюдать тишину. А ведь этот мальчик даже еще не был осужден за ту мелкую провинность, которая вменялась ему в вину. Он всего лишь находился под следствием. Я заключил это из того, что на нем была его собственная, достаточно опрятная одежда. Только носки и ботинки были тюремные. Это показывало, что мальчик из очень бедной семьи и его собственные ботинки, если они у него есть, никуда не годятся. Судьи, в большинстве своем люди весьма недалекие, часто с неделю держат ребенка под следствием, а затем отпускают независимо от того, виновен он в чем-нибудь или нет. И это называется «не отправлять ребенка в тюрьму». Какая чушь! Для ребенка нет никакой разницы, находится он под следствием или отбывает наказание. Ужас тюрьмы для него один и тот же. И человечество должно ужаснуться, что оно его туда посылает.

Страх, который овладевает не только ребенком, но и взрослым, конечно же, неимоверно усиливается под воздействием системы одиночного заключения, принятой в наших тюрьмах. Это чудовищно. Держать ребенка в тускло освещенной камере двадцать три часа из двадцати четырех — верх жестокости и тупости. Кто угодно, будь то отец или наставник, сотворивший такое с ребенком, был бы сурово наказан. «Общество защиты детей» тотчас же подняло бы неимоверный шум. Со всех сторон раздались бы голоса, осуждающие виновного в подобном зверстве. Его, несомненно, ждал бы заслуженный приговор. Но сегодняшнее наше общество поступает гораздо хуже — ведь ребенок, которого наказывает посторонняя безличная сила, чьих целей он не в состоянии уразуметь, переживает это гораздо тяжелее, чем если бы с ним так обращался отец, мать или кто-либо еще, хорошо ему знакомый. Бесчеловечность по отношению к ребенку бесчеловечна всегда, кто бы ее ни проявил. Но бесчеловечность общества ужасна для малыша вдвойне, ибо в этом случае ему некого просить о снисхождении. Отец или наставник могут пожалеть ребенка и выпустить его из темной комнаты, куда его заперли. Но надзиратель не имеет на это права. Большинство надзирателей любят ребят. Но система запрещает им оказывать детям какую-либо помощь. Кто на это отважится, тот, как надзиратель Мартин, будет уволен.

К этим страданиям ребенка-заключенного добавляются муки голода. На завтрак в половине восьмого утра он получает кусок плохо пропеченного тюремного хлеба и кружку воды. В двенадцать часов обед — миска грубой кукурузной каши; на ужин в полшестого вечера — зачерствевший хлеб и кружка воды. Даже у взрослого крепкого мужчины подобный рацион неизбежно вызывает то или иное заболевание — чаще всего, конечно, понос с сопутствующей ему общей слабостью. В больших тюрьмах надзиратели регулярно выдают заключенным вяжущие средства. Но ребенок, как правило, и вовсе не способен есть такую пищу. Всякий, кто хоть немного имел дело с детьми, знает, как легко расстраивается детское пищеварение вследствие плача, огорчения, душевного переживания. Ребенок, беспрерывно плачущий целый день и, быть может, полночи, мучимый страхом в сумрачной камере, просто не может притронуться к этой грубой, ужасной пище. Малыш, которого надзиратель Мартин угостил печеньем, во вторник утром рыдал от голода, но не мог и взглянуть на хлеб и воду, поданные на завтрак. После раздачи завтрака Мартин вышел из тюрьмы и купил несколько сладких печений, чтобы ребенок хоть немного поел. С его стороны это был благородный поступок, и малыш, который оценил его по достоинству, но был совершенно незнаком с тюремными правилами, сказал одному из старших надзирателей, как хорошо обошелся с ним этот младший надзиратель. Тут же, конечно, последовали донос и увольнение.

Я очень хорошо знаю Мартина, поскольку находился под его началом в последние семь недель заключения. После назначения в Рединг он отвечал за галерею С, где была и моя камера, благодаря чему мы виделись ежедневно. Меня поразили необычайная доброта и человечность, сквозившие в его отношении ко мне и другим заключенным. Участливое слово значит в тюрьме бесконечно много, и простое пожелание доброго утра или доброго вечера способно сделать человека таким счастливым, каким только возможно быть в камере. Он всегда был мягок и внимателен. Я вспоминаю и другой случай, когда он проявил чрезвычайное добросердечие к одному из заключенных, о чем я расскажу без колебаний. Одной из ужаснейших сторон тюремной жизни является антисанитария. Никому из заключенных ни при каких обстоятельствах не разрешается покидать камеру после половины шестого вечера. Следовательно, если арестант страдает поносом, он вынужден использовать камеру как отхожее место и проводить ночи, вдыхая зловонный и нездоровый воздух. За несколько дней до моего освобождения в половине восьмого вечера Мартин совершал обход вместе с одним из старших надзирателей, забирая у заключенных паклю и инструменты. Один из них, прибывший недавно и страдавший, как водится, сильнейшим поносом вследствие дурного питания, попросил старшего надзирателя разрешить ему вынести парашу, поскольку в камере стоял жуткий смрад и ночью приступы могли повториться. Тот категорически отказал, ибо это было бы нарушением правил. Человек должен был оставаться всю ночь в этих ужасных условиях. И тут Мартин, не желая подвергать несчастного столь отвратительному испытанию, сказал, что он вынесет парашу сам, и сделал это. По правилам, конечно, надзирателю не полагается выносить арестантские параши, но Мартин так поступил просто по доброте душевной, и заключенный, естественно, был ему чрезвычайно благодарен.

В последнее время немало сказано и написано об отрицательном воздействии тюрьмы на детскую душу. И это вполне справедливо. Тюремная жизнь портит ребенка. Но порча эта исходит не от заключенных. Она исходит от исправительной системы в целом — от начальника тюрьмы, от капеллана, от надзирателей, от одиночной камеры, от изоляции, от скверной пищи, от параграфов тюремного устава, от дисциплинарных требований — от всего уклада жизни. Делается все возможное, чтобы ребенок даже на глаза не мог попасться кому-либо из заключенных старше шестнадцати лет. В часовне дети сидят за особой занавеской, на прогулку их выводят в тесные и мрачные дворы — иногда во двор, где дробят камень, иногда на задворки мельниц, — лишь бы только они не встретились с кем-нибудь постарше из отбывающих срок. А между тем в тюрьме именно заключенные являются единственным подлинным источником человечности. Их приветливость в столь тяжких условиях, сочувствие ближнему, смирение, доброта, улыбки, которыми они одаривают друг друга, — все это совершенно удивительно, и я очень многим обязан их урокам. Я не утверждаю, что детей ни в коем случае нельзя отгораживать занавеской в часовне или что им непременно следует гулять в одном из углов общего двора. Я только указываю на то, что отнюдь не заключенные оказывают на детей вредное влияние, а сама «исправительная» система, и только она. Спросите в Редингской тюрьме любого — он с радостью согласился бы отбыть наказание за этих троих малышей. Последний раз я видел их во вторник, на следующий день после их прибытия. В половине двенадцатого меня и еще дюжину заключенных вывели на прогулку, и тут мимо нас прошли эти дети, сопровождаемые надзирателем — они возвращались со двора, где дробят камень, чрезвычайно сырого и мрачного. В глазах моих взрослых сотоварищей я прочитал огромную жалость и сочувствие. Ведь заключенные, в большинстве своем, чрезвычайно добры и отзывчивы друг к другу. Страдание и общность в страдании смягчает сердца, и день за днем, топча тюремный двор, я с радостью и успокоением ощущал, то, что Карлейль где-то назвал «тихим завораживающим ритмом человеческой близости». Здесь, как и везде, филантропы и подобная им публика становятся в тупик. Не заключенные нуждаются в исправлении, а тюрьмы.

Безусловно, ребенка до четырнадцати лет вообще не следует посылать в тюрьму. Это нелепость, которая, как многие нелепости, имеет последствия вполне трагические. Если уж никак нельзя обойтись без тюрьмы, днем дети должны находиться в мастерской или классной комнате под присмотром надзирателя. Ночь пусть проводят в общей спальне под опекой ночного дежурного. Гулять им нужно не менее трех часов в день. Мрачная, душная, зловонная тюремная камера — это ужас для ребенка, да и для взрослого, разумеется, тоже. В тюрьме постоянно дышишь спертым воздухом. Детский рацион должны составлять чай, хлеб с маслом и суп. Суп в тюрьме бывает весьма доброкачественный и полезный для здоровья. Палата общин может решить судьбу детей в полчаса. Надеюсь, Вы употребите ради этого свое влияние. Нынешнее обращение с детьми воистину есть вызов человечности и здравому смыслу. Причина этому — полнейшая тупость.

Позвольте мне привлечь Ваше внимание к другому ужасному явлению в английских тюрьмах — и не только в английских, но и везде, где практикуется пытка безмолвием в одиночных камерах. Я имею в виду большое количество людей, впадающих в безумие или слабоумие. В каторжных тюрьмах подобное, конечно, случается сплошь и рядом; но и в обычной тюрьме вроде той, где находился я, это происходит тоже.

Примерно три месяца назад я приметил среди заключенных, выходивших на прогулку, паренька, который показался мне дурачком или слабоумным. Подобные типы, конечно, встречаются в любой тюрьме — они возвращаются туда снова и снова и, можно сказать, там и живут. Но этот молодой человек выглядел не просто придурковатым; с его лица не сходила идиотическая улыбка, время от времени он без всякого повода разражался безумным хохотом, и пальцы его постоянно что-то перебирали. Странности эти привлекли к себе внимание других заключенных. Иногда он не выходил во двор, и это означало, что он наказан лишением прогулки. Позже я узнал, что он находится под наблюдением и что за ним день и ночь смотрят надзиратели. На прогулке он всегда пребывал в истерическом состоянии и кружил по двору, то плача, то смеясь. В часовне за ним внимательно следили двое приставленных к нему надзирателей. Иногда он закрывал лицо руками, что не полагается делать во время молитвы, и тут же получал за это кулаком в бок от надзирателя, который добивался, чтобы он не сводил глаз с престола. Или он принимался тихо плакать, орошая лицо слезами и судорожно всхлипывая. Или же начинал глупо ухмыляться и строить рожи. Не раз его выводили из часовни посреди службы, и, разумеется, его без конца наказывали. Так как мое обычное место в часовне было непосредственно за скамейкой, на которую с краю сажали этого несчастного, я мог разглядывать его без помех. Вдобавок я, конечно, постоянно видел его на прогулках, и мне было ясно, что он сходит с ума, а обращаются с ним, как с симулянтом.

В последнюю субботу перед освобождением, около часу дня, я находился в камере и был занят послеобеденной чисткой оловянной посуды. Внезапно тюремное безмолвие было нарушено ужасными, отвратительными криками — или, скорее, мычанием, так что вначале мне показалось, что где-то за стенами тюрьмы неумело забивают быка или корову. Потом я определил, что вопли доносятся из тюремного подвала, и это означало, что там секут какого-то бедолагу. Нечего и говорить, каким ужасом и омерзением на меня повеяло, и я стал думать, кого же могут наказывать таким отвратительным способом. И вдруг я понял кого: не иначе — несчастного сумасшедшего. Не буду описывать чувства, которые меня охватили, — они не имеют отношения к предмету разговора.

На следующий день, в воскресенье 16 мая, я увидел бедного парнишку на прогулке; от истерических рыданий его вялое, жалкое, некрасивое лицо опухло почти до неузнаваемости. Он ходил по центральному кругу вместе со стариками, нищими и увечными, и я все время мог за ним наблюдать. Это было последнее воскресенье моего заключения, стоял такой чудесный погожий день, какого не было целый год, — и солнце заливало ярким светом это несчастное существо, созданное однажды по образу и подобию Божию; на лице сумасшедшего то и дело возникала обезьянья гримаса, кисти рук затейливо двигались, словно он перебирал воображаемые струны или фишки в какой-то диковинной игре. Слезы, без которых никто из нас не видел его ни разу, стекали по его бледному одутловатому лицу, оставляя на нем грязные потеки. В его ужимках была какая-то неестественная, жуткая грация фигляра. Он казался воплощением бессмыслицы. Глаза всех заключенных были обращены на него, и никто не улыбался. Все знали, что с ним случилось, и все понимали, что из него делают сумасшедшего — уже, можно считать, сделали. Через полчаса его увели, после чего, вероятно, вновь наказали. Во всяком случае, в понедельник на общую прогулку он не вышел; мне кажется, я мельком видел его в одном из закоулков заднего двора бредущим в сопровождении надзирателя.

Во вторник — это был мой последний день в тюрьме — я опять видел его на прогулке. Состояние его стало еще хуже, и его вскоре снова увели обратно. Что с ним было дальше — не знаю; на прогулке один из заключенных сказал мне, что в субботу вечером бедняга получил на кухне двадцать четыре удара розгой решением судьи-инспектора по представлению врача. Вопли, повергшие нас всех в ужас, исходили от него.

Без сомнения, этот человек теряет рассудок. Тюремные врачи не имеют ни малейшего представления о каких бы то ни было душевных заболеваниях. В подавляющем большинстве это совершенно невежественные люди. В нарушениях психики они не разбираются. С заключенным, который начинает лишаться разума, они обращаются, как с симулянтом. Такого раз за разом подвергают наказанию. Естественно, ему становится хуже. Убедившись, что обычные меры воздействия не помогают, врач обращается в судебные инстанции. В итоге — порка. Конечно, плетку-семихвостку в ход уже не пускают, довольствуясь обычной розгой; но можно себе представить, какое действие оказывает экзекуция на несчастного полусумасшедшего.

Его арестантский номер — А.2.11 (по крайней мере, таким он был). Мне также удалось узнать его фамилию — Принс. Ему надо помочь, и незамедлительно. Он был солдатом и осужден военным судом. Срок — шесть месяцев, из которых прошло три. Хочу попросить Вас употребить Ваше влияние, с тем чтобы его дело было вновь рассмотрено и чтобы с этим человеком обращались надлежащим образом.

Выводы медицинской комиссии не следует принимать во внимание. Доверия они не заслуживают. Врачи-инспекторы признают невменяемым только полного идиота, не понимая, что функции какого-либо органа могут быть нарушены, но не утрачены полностью. Этот А.2.11, без сомнения, способен сказать, как его фамилия, за что он осужден, какое сегодня число, когда начался и когда кончится его срок, и ответить на другие простые вопросы; но то, что он психически болен, не вызывает сомнений. В настоящее время между ним и тюремным врачом идет страшный поединок. Врач защищает свое предвзятое мнение, заключенный — свою жизнь. Я всей душой желаю, чтобы заключенный победил. Но пусть же эти обстоятельства исследуют специалисты, которые разбираются в заболеваниях мозга, и люди, не утратившие здравого смысла и простой человеческой жалости. Чувствительным дилетантам тут делать нечего. От них всегда только вред.

Этот случай — яркий пример жестокости, коренящейся в нелепой системе; ведь теперешний начальник Редингской тюрьмы — человек по характеру мягкий и добросердечный, пользующийся среди заключенных всеобщей любовью и уважением. Он был назначен на эту должность в июле прошлого года, и, хотя он не в состоянии изменить правила тюремного распорядка, он изменил стиль, в котором они выполняются. О нем очень хорошо отзываются не только заключенные, но и надзиратели. Вся окраска тюремной жизни стала при нем иной. Разумеется, не в его власти, изменив стиль, усовершенствовать саму систему. Многое из того, с чем он сталкивается ежедневно, без сомнения, представляется ему несправедливым, глупым, жестоким. Но руки у него связаны. Конечно, я не могу сказать наверняка, что он думает о деле А.2.11 и о нынешней системе в целом. Я только вижу, какие перемены он принес в Редингскую тюрьму. При его предшественнике правила исполнялись с чрезвычайной тупостью и жестокостью.

Остаюсь, сэр, Вашим покорным слугой

Оскар Уайльд

159. МАКСУ БИРБОМУ

Отель де ла Пляж, Берневаль-сюр-мер

[Приблизительно 28 мая 1897 г.]

Мой дорогой Макс! Я не в силах выразить всю радость, которую я испытал от Вашего восхитительного подарка, дожидавшегося моего освобождения, и от Ваших очаровательных писем. Я раньше думал, что благодарность — тяжкое бремя для нас. Теперь я убедился, что от нее на сердце становится легче. Неблагодарному трудно идти по земле, ноги и сердце у него как свинцом налиты. Но если ты хоть в малой степени познал счастье благодарности, ноги твои легко ступают по песку и по водам, и ты готов со странной, внезапно открывшейся тебе радостью вновь и вновь исчислять не владения свои, а долги. Их я коплю ныне в сокровищнице сердца и, один золотой к другому, бережно перебираю на утренней и вечерней заре. Так что не браните меня за назойливые выражения благодарности. Просто это одно из удовольствий, доселе мне незнакомых.

«Счастливый лицемер» — чудесная, замечательная книга, хотя мне и не понравилась циническая прямота названия. Название, которое автор дает своему труду, будь то стихотворение или картина, — а ведь всякое произведение искусства есть либо стихотворение, либо картина, а в лучших из них сочетается и то, и другое, — есть отголосок греческого хора. Это единственное место в произведении, где художник говорит от первого лица, — так зачем же по собственной воле подхватывать прозвище, данное толпой? Впрочем, я знаю, как весело бывает подобрать какую-нибудь кличку и носить, как розу в петлице. Именно так обретали названия все крупные школы в искусстве. Не быть довольным чем-либо из того, что Вы сделали, — переживание для меня столь новое, что даже серебряная шкатулка, полная великолепных в своей бесполезности вещиц, которую практичный Реджи преподнес мне после моего освобождения, не заставит меня от него отказаться. Но пройдут годы, Вы, будете по-прежнему молоды и, вспомнив мои слова, поймете их справедливость и в последнем прижизненном издании оставите название неизменным. В этом я совершенно уверен. Пророческий дар — достояние тех, кто понятия не имеет, что случится завтра с ними самими.

Я рад был почувствовать в этой книге перекличку с «Дорианом Греем». До сих пор меня постоянно огорчало, что мой роман никакого другого художника не побудил к новому свершению. Ведь где бы ни рос прекрасный цветок — на лугу или на поляне, — рядом непременно должен вырасти новый цветок, столь схожий с первым, что он становится прекрасен по-своему; ибо все цветы и все произведения искусства таинственно тянутся друг к другу. И вот еще о чем я подумал, читая Вашу удивительную и совершенно новую для меня книгу: как глупо поступают тюремщики, лишая художника пера и чернил. Его труд продолжает кто-то на воле, внося в него восхитительную свежесть.

То, что это письмо написано на двух разномастных страницах, не должно внушать Вам беспокойства: причина этому не бедность, а экстравагантность. Напишите мне непременно — на мое новое имя. Искренне Ваш

Оскар Уайльд

160. РОБЕРТУ РОССУ{269}

Отель де ла Пляж, Берневаль-сюр-мер

[28 мая 1897 г.]

Мой дорогой Робби! Сегодня первый день, который я провожу в одиночестве, и, разумеется, день весьма несчастливый. Я начинаю осознавать свое ужасное положение изгоя, и меня с утра одолевают злоба и горечь. Прямо беда. Я-то думал, что смогу спокойно и просто принять все, как есть; но теперь на меня то и дело накатывает ярость, подобно холодному штормовому ветру, который губит едва взошедшие ростки. Я тут набрел на часовенку, полную диковинных святых, чрезвычайно готических в своем безобразии и очень ярко раскрашенных, — иные с улыбками, доходящими до оскала, в духе первобытных статуэток, — но все они для меня не более чем идолы. Меня смех разбирал на них смотреть. К счастью, в притворе я обнаружил прелестное распятие — не янсенистское, а с широко раскинутыми руками из золота. Оно меня обрадовало, и я отправился бродить по дюнам, где и уснул на теплой, колючей и бурой прибрежной траве. Прошлой ночью я почти не сомкнул глаз. Отвратительное письмо Бози лежало в комнате, и я имел глупость перечитать его перед сном и оставить подле кровати. И вот мне пригрезилось, что мать выговаривает мне за что-то строгим и тревожным голосом. Я ни капли не сомневаюсь, что в минуту опасности она всегда найдет способ меня предостеречь. Меня охватывает настоящий ужас перед этим злополучным и неблагодарным молодым человеком, перед его тупым эгоизмом и полной бесчувственностью ко всему, что есть в людях хорошего и доброго или хотя бы может таковым стать. Я боюсь этого несчастного, словно дурного глаза. Оказаться с ним рядом означало бы вернуться в ад, из которого, как я очень надеюсь, я выбрался. Нет, не хочу больше видеть этого человека.

Что же касается тебя, милый Робби, то меня мучает мысль, что иные из любящих тебя могут счесть, да и уже считают, эгоистичным с моей стороны позволять тебе и просить тебя время от времени ко мне приезжать. Но как они не видят разницы между нашим союзом в нероновы дни моего раззолоченного позора, исполненные роскоши, распутства и цинического материализма, — и твоими стараниями утешить одинокого, оплеванного человека в его бесчестье, заброшенности и нищете? Какое же скудное у них воображение! Если бы я вновь разбогател и пожелал вести прежнюю жизнь, ты, я полагаю, стал бы избегать моего общества. Ты осудил бы меня; но сейчас, милый мой мальчик, ты идешь ко мне с сердцем Христовым, ты оказываешь мне такую нравственную помощь, какой не оказывает и никогда не сможет оказать никто. Ты воистину спас мою душу — спас не в богословском, а в самом простом смысле, ибо душа моя была по-настоящему мертва, захлебнулась в трясине плотских наслаждений, и я вел жизнь, недостойную художника; но ты можешь исцелить меня и помочь мне. В этом прекрасном мире у меня никого нет кроме тебя, да мне больше никто и не нужен. Одно меня угнетает: на меня будут смотреть как на человека, проматывающего твое состояние и равнодушного к твоему благу. Ты прямо создан для того, чтобы помочь мне. Я рыдаю от отчаяния, думая о том, сколь во многом нуждаюсь, и рыдаю от радости, думая о том, что у меня есть ты.

Я очень надеюсь, что в ближайшие полтора месяца мне удастся сделать одну работу и что, когда ты ко мне приедешь, я смогу тебе кое-что прочесть. В любви твоей я не сомневаюсь, но мне нужно и твое уважение, твое искреннее восхищение; боюсь этого слова, так что лучше сказать — твое искреннее одобрение моей попытки вернуться в литературу. Однако мысль о том, что я приношу тебе вред, может отравить мне все удовольствие от твоего общества. Уж по крайней мере с тобой я хочу быть свободным от всякого чувства вины, от ощущения, что я гублю чью-то жизнь. Милый мой, ведь не мог же я погубить твою жизнь, откликаясь на нежную дружбу, которую ты вновь и вновь мне предлагаешь. Не зря я окрестил тебя в тюрьме святым Робертом Филлиморским. Святость создается любовью. Святые — это люди, которых сильнее всего любили.

Хочу только слегка изменить слова надписи в книге, которую я подарил тебе по выходе из тюрьмы. Мне следовало написать: «Когда я вышел на волю, ты дал мне одежду, пищу, мудрый совет. Ты дал мне любовь». Всё ты, а не другие. Я с радостным смехом думаю, как точны эти строки во всех деталях.

8.30. Только что получил твою телеграмму. Некто бородатый — как пить дать, маскировка — лихо прикатил на велосипеде, размахивая голубой телеграммой. Я сразу понял, что она от тебя. Что ж, я очень рад и с нетерпением жду газету. Вот увидишь, письмо подействует. Я свои заметки о тюрьме тоже отдам в «Кроникл». Они там поддерживают тюремную реформу; во всяком случае, можно не опасаться, что мой труд примут за рекламное объявление.

Хотел бы знать, что ты об этом думаешь. Я намерен написать Мэссингэму. Читая твою телеграмму между строк, я чувствую, что ты тоже доволен. Она пришла как нельзя более вовремя. Представь себе — мне подсунули на ужин змею! Мелко нарезанную змею под темно-зеленым соусом! Я объяснил хозяину, что я не какой-нибудь там mangeur de serpents[59], и полностью обратил его в свою веру. Змеи подаваться больше не будут. Бедняга разволновался не на шутку. Как хорошо, что у меня богатый опыт по части ихтиологии!

Прилагаю пачку писем. Будь добр, отошли их, присовокупив к ним денежные переводы. Те из них, что адресованы в тюрьму, запечатай в один большой конверт и сам напиши на нем адрес как можно разборчивее. Это мои долги чести, и я должен их отдать во что бы то ни стало. Письма ты, разумеется, прочти. Объясни мисс Мередит, что письма, адресованные С. 3. 3 на Хорнтон-стрит, 24, предназначены тебе. Суммы переводов следующие. Я понимаю, что выходит много, но я-то рассчитывал, что не буду стеснен в средствах:

Джексону 1ф.

Флиту 1ф. 10ш.

Форду 2ф. 10ш.

Стоуну 3ф.

*Итону 2ф.

*Краттендену 2ф.

Бушеллу 2ф. 10ш.

*Миллуорду 2ф. 10ш.

Гроувсу 3ф. 10ш.

________

20ф. 50ш.

У. Смиту 2ф.

Письма отошли немедленно. По крайней мере отмеченные *.

Куча денег! Но теперь у меня остались только Джим Катберт (2 декабря), Джим Хаггинс (9 октября) и Гарри Элвин (6 ноября). Эти могут подождать. По зрелом размышлении я посылаю в тюрьму только одно письмо. Прошу тебя, не перепутай. У каждого письма есть свой нюанс.

Пришли, пожалуйста, несколько перьев и несколько красных галстуков. Последние, сам понимаешь, для литературной работы.

Сегодня утром я послал письмо Кортнею Торпу, а также письмо и цветы миссис Стэннард.

Мор собирается переслать мне стихотворение Бози — он пишет любовную лирику! Совсем спятил.

Тардье таинственно предостерегает меня от опасных друзей в Париже. Терпеть не могу таинственности — бывает ли что-нибудь более очевидное?

Проследи, чтобы Ромейке оставался на троне войны.

«Фигаро» пишет, что я катаюсь на велосипеде в Дьеппе! Как всегда, они перепутали меня с тобой. Восхитительно! Никаких возражений с моей стороны. Ведь ты — лучшая моя половина.

Я очень устал, и собирается дождь. Ты, конечно, рад будешь узнать, что я не сажал какао в тропических болотах, что никакой Ллойд не сидит у меня на веранде, что никакая Фанни не присматривает за «работягами» и что я знать не знаю никакой «Красавицы». На этом я желаю тебе, дорогой Колвин (тьфу, мерзкое перо!), я хотел сказать дорогой Робби, доброй ночи.

С любовью и признательностью, твой

Оскар

161. НЕИЗВЕСТНОМУ КОРРЕСПОНДЕНТУ

Через посредство Стокера и Хэнселла,

Грейс-Инн-сквер, 14 [Берневаль-сюр-мер]

[Приблизительно 28 мая 1897 г.]

Мой дорогой друг! Посылаю Вам весточку в знак того, что помню о Вас. Ведь мы пуд соли съели вместе в галерее С. 3, правда? Надеюсь, у Вас все в порядке и Вы устроились на работу.

Послушайте моего совета: не надо больше лезть на рожон. А то дадут такой срок, что закачаетесь. Посылаю 2 фунта просто на счастье. Я и сам сейчас бедный человек, но все же примите это от меня как дружеский привет. Там еще 10 шиллингов — передайте их, пожалуйста, тому маленькому темноглазому парнишке, которого посадили на месяц, кажется, С.4.14. Он отбывал срок с 6 февраля по 6 марта — низенький такой славный паренек, помнится, из Уонтеджа. Уж мы дружили, так дружили. Если знаете, где он, перешлите ему деньги от С. 3. 3.

Я перебрался морем во Францию, и, похоже, жизнь моя налаживается. Во всяком случае, я на это надеюсь. Худо мне пришлось, но в Рединге я приобрел много хороших друзей. Пишите мне на адрес моих адвокатов, указывая на конверте мое имя. Ваш друг

С. 3. 3.

162. ЭДВАРДУ РОУЗУ{270}

Отель де ла Пляж, Берневаль

[Почтовый штемпель — 29 мая 1897 г.]

Дорогой Эдвард Роуз! Друзья, приходившие на свидание со мной, часто говорили мне, что в статьях, под которыми стоит Ваше имя, звучат лестные для меня ноты, признается мое значение как драматурга, и вот я пишу сейчас — впервые после выхода на свободу, — чтобы сказать Вам, какая это радость — знать, что среди тех, кто занимается в Англии эстетикой драмы, есть хоть один человек, помнящий мои произведения и желающий напомнить о них другим. Французы всегда относились ко мне очень тепло, они поставили мою «Саломею» и пишут обо мне как о живом художнике, в то время как англичане отказывали мне даже в том ни к чему не обязывающем признании, какое получают умершие.

Вам, уверен, будет приятно узнать, что я надеюсь вернуться к литературной деятельности и чувствую, что, хотя я многого лишился, о многом не стоит и жалеть. Я стал еще большим индивидуалистом в области этики, но отчетливо вижу сейчас, что жил жизнью, недостойной художника, с ее нарочитым пристрастием ко всему материальному.

Я восхищен Вашими успехами. Для Вас Ваши лавры, наверное, уже увяли, выгорели на солнце, для меня же они свежи и зелены, поскольку о Ваших победах я узнал только сейчас. На самом деле они не должны увядать и для Вас, поскольку достались Вам в трудном и опасном соревновании: инсценировка требует чутья в выборе произведения для переделки в пьесу, и мои друзья поражаются, с каким мастерством сделаны обе Ваши инсценировки. Мне очень хотелось бы увидеть «Узника Зенды», однако я вынужден был заниматься собственной драмой, ужасной по своим истокам и исходу; но я могу извлечь из нее — а может быть, уже извлек — нечто глубоко важное для моей жизни и творчества.

Во Франции я нашел восхитительное убежище, приняли меня с симпатией, даже, могу сказать, радушно. Эта страна стала матерью для всех современных художников, она всегда утешает, а порой и исцеляет своих строптивых сыновей. Чтобы избежать любопытствующих взоров и злых языков, я взял забавный псевдоним «Себастьян Мельмот», поэтому, если Вы когда-нибудь захотите черкнуть мне строчку о своей работе, присылайте на это имя. Вам оно, вероятно, покажется еще более курьезным, чем мне. «Мельмот» — название довольно необычного романа моего двоюродного деда Мэтьюрина, который заворожил Гете и les jeunes romantiques[60] и которому Бальзак дал собственную прелестную концовку. Сейчас эта книга уже потухший вулкан, но я выйду из его кратера, подобно Эмпедоклу, если боги окажут милость отвергнувшему их.

Прошу Вас, хотя в том и не сомневаюсь, хранить в тайне мое имя и адрес. Пишу, чтобы хоть так вернуть столь почетный для меня долг. Искренне Ваш

Оскар Уайльд

163. РОБЕРТУ РОССУ{271}

Отель де ла Пляж, Берневаль-сюр-мер

[29–30 мая 1897 г.]

Мой дорогой Робби! Письмо твое восхитительно, но неужели ты не понимаешь, милый мой, как правильно я поступил, написав в «Кроникл»? Всем добрым побуждениям надо поддаваться. Если бы я всегда слушался моих друзей, я за всю жизнь не написал бы ни строчки.

Посылаю Мэссингэму дополнение — довольно важное; если он его опубликует, перешли мне этот номер.

Еще я спросил его, интересуют ли его другие мои тюремные впечатления и собирается ли он войти в синдикат. Теперь я думаю, что, судя по тому, каким длинным получилось мое письмо, я мог бы написать три статьи о тюремной жизни. Там, конечно, будет много психологии, много моего внутреннего мира; а одну можно будет озаглавить «Христос как предшественник романтического движения в жизни» — эта соблазнительная тема открылась мне, когда я оказался среди нищих и отверженных, то есть такой публики, какую Христос больше всего жаловал.

Бози ужасает меня. Мор пишет, что он фактически дал обо мне интервью! Это непостижимо. Вероятно, не желая причинить мне боль, Мор не прислал мне эту газету — в результате я провел мучительную ночь.

Он не успокоится, пока не погубит меня. Заклинаю Вас, убедите его не делать этого во второй раз. Письма его ко мне возмутительны.

Пришло письмо от моей жены. Там вложены фотографии детей — два прелестных мальчика в отложных воротничках, — но она не предлагает мне встретиться с ними; она пишет, что дважды в год будет видеться со мной сама, но мне нужны прежде всего дети. Какое жестокое наказание, милый мой Робби, и — увы — как я его заслуживаю! Но оно заставляет меня чувствовать себя презренным грешником, а этого я вовсе не хочу. Регулярно присылай мне «Кроникл». И почаще пиши. Одиночество идет мне на пользу. Я работаю. Всегда твой

Оскар

164. ЛОРДУ АЛЬФРЕДУ ДУГЛАСУ{272}

Отель де ла Пляж, Берневаль-сюр-мер

[? 2 июня 1897 г.]

Дорогой мой мальчик! Если ты будешь возвращать мне мои прекрасные письма, сопровождая их письмами, полными желчи, ты так никогда и не запомнишь мой адрес. Он написан выше.

О Люнье-По я, разумеется, не знаю ничего — только то, что он чрезвычайно красив и по натуре настоящий актер. Ведь человеческая натура прекрасно обходится без разума; она черпает силу в самой себе и часто бывает столь же великолепно неразумна, как все могучие явления природы, — к примеру, молния, то и дело сверкавшая прошлой ночью над сонным морем, которое раскинулось перед моим окном.

Постановка «Саломеи» склонила чашу весов в мою пользу — я имею в виду отношение ко мне в связи с моим тюремным заключением; я глубоко признателен всем, кто принял в ней участие. С другой стороны, я не могу отдать свою новую пьесу за бесценок, поскольку я совершенно не представляю себе, на что буду жить начиная с осени, если в ближайшее время не получу денег. Я попал в очень тяжелое и опасное положение: меня уверяли, что меня ждет некая сумма, но на поверку оказалось, что никаких денег и в помине нет. Это был жестокий удар — ведь я, разумеется, начал жить так, как полагается жить литератору, то есть с гостиной, книгами и прочим. Я не могу помыслить об ином образе жизни, если я собираюсь писать; если нет — тогда, конечно, дело другое.

Итак, если Люнье-По не имеет возможности мне заплатить, то я, разумеется, буду считать себя свободным от каких-либо обязательств перед ним. Но пьеса, о которой идет речь, — пьеса религиозная по сюжету и по его трактовке — отнюдь не предназначена для включения в репертуар. Наибольшее, на что я могу рассчитывать, это три спектакля. Я добиваюсь только своего возвращения как художника, своей сценической реабилитации — и не в Лондоне, а именно в Париже. Это мой долг и моя дань уважения великой столице искусств.

Если пьесу возьмет кто-нибудь другой, располагающий деньгами, и разрешит Люнье-По в ней сыграть, я буду вполне доволен. Как бы то ни было, я ничем не связан, и, что еще важнее, пьеса пока не написана! Я все никак не управлюсь с самыми необходимыми письмами, где пытаюсь поблагодарить тех, кто был ко мне добр.

Что касается «Журналь», я с удовольствием что-нибудь для них написал бы; буду стараться получать эту газету регулярно. Подписываться на нее через редакцию я не хочу, поскольку мне важно хранить мой адрес в секрете. Пожалуй, лучше сделать это в Дьеппе, откуда я получаю «Эко де Пари».

Мне говорили, что «Жур» напечатал некую фальшивку — подобие интервью с тобой. Это весьма огорчительно для меня и, без сомнения, в такой же степени для тебя. Надеюсь, однако, что дуэль, на которую ты намекаешь, вызвана другой причиной. Во Франции только начни драться на дуэлях, так им конца не будет, а это ведь морока. Уповаю на то, что тебя всегда защитит общепризнанное право английского джентльмена на уклонение от дуэли, — разумеется, если речь не идет о ссоре личного характера или публичном оскорблении. И не вздумай драться на дуэли из-за меня — это было бы ужасно и произвело бы на всех крайне неприятное впечатление.

Как можно больше пиши мне о своем и чужом творчестве. Куда лучше встречаться на двойной вершине Парнаса, чем где-нибудь еще. Я с большим интересом и удовольствием прочел твои стихи; и все же я по-прежнему считаю высшим твоим достижением то, что ты написал два с половиной года назад — баллады и, местами, пьесу. Я понимаю, что после этого слишком многое побуждало тебя высказываться непосредственно, но теперь, я надеюсь, ты начнешь возвращаться к формам, более удаленным от реальных событий и страстей. Ведь, как я писал в «Замыслах», объективная форма дает гораздо больше возможностей быть субъективным, чем любая другая. Если бы меня спросили, что я думаю о себе как о драматурге, я бы ответил, что своеобразие мое заключается в том, что я превратил самую объективную форму в искусстве, какой является драматургия, в нечто столь же личное, как лирика или сонет, что я обогатил театр новыми характерами и расширил — по крайней мере в «Саломее» — его художественный горизонт. Ты ведь неравнодушен к балладе — так вернись же к ней. Баллада есть подлинный источник романтической драмы, и истинные предшественники Шекспира — вовсе не греческие и латинские трагики, от Эсхила до Сенеки, а барды англо-шотландского пограничья. В такой балладе, как «Гилдерой», предвосхищена любовная история Ромео и Джульетты, как ни различны эти два произведения по сюжету. Повторяющиеся фразы в «Саломее», которые сцепляют ее в единое целое, как лейтмотивы, навеяны — и я понимал это, когда писал, — рефренами старинных баллад. Все это я говорю для того, чтобы убедить тебя вновь взяться за балладу.

Не знаю, кого благодарить за книги, присланные из Парижа, тебя или Мора, — скорее всего, обоих. Разделите благодарность в соответствии с моими суждениями о книгах.

«Наполеон» Ла Женесса произвел на меня глубокое впечатление. Автор, должно быть, очень интересный человек. А книга Андре Жида меня разочаровала. Я всегда считал и теперь считаю, что эгоизм — это альфа и омега современного искусства, но, чтобы быть эгоистом, надобно иметь «эго». Отнюдь не всякому, кто громко кричит: «Я! Я!», позволено войти в Царство Искусства. Но лично к Андре я испытываю огромную любовь, и я часто вспоминал его в тюрьме, как и милого Реджи Чомли с его большими глазами фавна и лучезарной улыбкой. Передай ему мой нежный привет. Всегда твой

Оскар

Передай, пожалуйста, Реджи вложенную сюда карточку и сообщи ему мой адрес. Скажи, чтобы ни того, ни другого никому не показывал.

165. РОБЕРТУ РОССУ{273}

Четверг, 3 июня 2.45 пополудни (по берневальскому времени)

Широта и долгота на море не обозначены

1897 год от Р. X.

Дорогой Робби! Исключительно деловой тон твоего письма, которое я только что получил, заставляет меня подозревать, что тебя обуревает злоба и что твое спокойствие — только личина, скрывающая бурю. Да и твой упрек в том, что на моем письме отсутствует дата, больно меня ранит и говорит о том, что твои чувства ко мне изменились. Настоящее письмо содержит дату и все прочие сведения.

Из Парижа никаких вырезок не приходит, что удваивает мою нервозность, когда я слышу о тамошних делах. К счастью, хоть я и не знал, когда было опубликовано фальшивое интервью с Бози, я догадался заказать номера газеты за три дня подряд; только что я их получил и прочел этот наглый комментарий к невинным словам Бози.

Вдобавок Бози сообщил мне, что находится на грани дуэли! Еще бы. Они там написали, что он нелепо одет. Я попробовал убедить его никогда не драться на дуэлях, ибо тому, кто встал на этот путь, остановиться невозможно. И хотя их дуэли не опаснее, чем наш английский крикет или футбол, все же без конца играть в эту игру, должно быть, надоедает.

Кроме того, сражаться с заурядным интервьюером — значит сражаться с мертвецом, а это отдает не то фарсом, не то трагедией.

Сегодня вечером заявятся Эрнест Даусон, Кондер и Дэл Янг, собираются будто бы здесь ужинать и спать; насчет ужина я еще могу поверить, а вот спать они, по-моему, никогда не спят.

Похоже, в «Кроникл» занервничали. Пока от них ни ответа, ни привета. Но если они согласятся взять, что я им предложил, за мной остановки не будет. Кто назначен управляющим моим имуществом после банкротства? Я хочу знать его фамилию и адрес. Всегда твой

Оскар

166. ЛОРДУ АЛЬФРЕДУ ДУГЛАСУ

[Отель де ла Пляж, Берневаль-сюр-мер]

Пятница, 4 июня [1897 г.], 2.30

Милый мой мальчик! Я только что получил твое письмо, но тут у меня Эрнест Даусон, Дэл Янг и Кондер, так что я успел прочесть только три последние строчки. Я вообще неравнодушен к окончанию чего бы то ни было: конец в искусстве и есть истинное начало. Не подумай, что я разлюбил тебя. Конечно же, я люблю тебя больше всех на свете. Но встреча невозможна — наши жизни разделены навсегда. Нам осталось только сознание того, что мы любим друг друга, и я думаю о тебе каждый день, и я знаю, что ты настоящий поэт, отчего ты становишься в моих глазах вдвойне милым и чудесным. Мои гости обращаются со мной очень ласково, и я им всем чрезвычайно признателен. Самый симпатичный из них Янг, а Эрнест интереснее всех как личность. Он обещал прислать мне свои стихи.

Вчера просидели до трех часов ночи; мне это, конечно, вредно, но я не жалею — время провели превосходно. Сегодня с моря ползет туман, идет дождь — в первый раз здесь. Завтра рыбаки берут меня в море; вечером непременно тебе напишу.

Бесконечно любящий тебя

Оскар

167. УИЛЛУ РОТЕНСТАЙНУ{274}

Отель де ла Пляж, Берневаль-сюр-мер

Среда [Почтовый штемпель — 9 июня 1897 г.].

Мой добрый дорогой друг! Я был бесконечно растроган Вашим вчерашним письмом, полным тепла и дружеского участия, и с нетерпением жду радостной встречи с Вами, пусть даже Вы приедете только на один день. Я сейчас отправляюсь в Дьепп завтракать со Стэннардами, которые ко мне чрезвычайно ласковы, и оттуда пошлю Вам телеграмму. Я льщу себя надеждой, что Вы приедете завтра дневным пароходом, так что и Вы, и Ваш друг сможете здесь поужинать и переночевать. В этой маленькой гостинице я — единственный постоялец, но она очень уютная, а шеф-повар — таковой здесь имеется! — в деле своем настоящий художник; каждый вечер он прогуливается по берегу моря, вынашивая идеи для завтрашнего меню. Ну не прелестно ли? Я снял шале на целый сезон всего за 32 фунта, так что смогу, надеюсь, возобновить работу и сочинить пьесу или еще что-нибудь.

Я уверен, дорогой Уилл, Вы обрадуетесь, узнав о том, что я вышел из тюрьмы человеком отнюдь не озлобленным и не опустошенным. Напротив: во многих отношениях я стал богаче, чем был. Я ни капли не стыжусь, что побывал в заключении — я посещал места куда более мерзкие, — а стыжусь того, что вел жизнь, недостойную художника. Я вовсе не то хочу сказать, что с Мессалиной водиться более похвально, чем со Спором, и что в первом случае все прекрасно, а во втором все ужасно; просто я понял, что сознательно пестуемый материализм, с его философией цинизма и похоти, с его культом чувственного — а на деле бесчувственного — наслаждения, действует на художника разрушительно, обедняя воображение и притупляя высшие формы восприятия. Да, мой мальчик, я пошел в жизни неверной дорогой. Я не сделал того, что мог. Но теперь, если я буду здоров, если у меня останется несколько простых и добрых друзей — таких, как Вы, — если я смогу жить в тишине и уединении, если не стану вновь пленником беспрерывной тяги к наслаждениям, калечащим тело и порабощающим душу, — что ж, тогда я, быть может, еще создам нечто, способное заслужить похвалу моих друзей. Разумеется, потери невосполнимы; и все же, дорогой мои Уилл, когда я пытаюсь охватить мыслью то, что мне осталось, — прекрасный мир с его солнцем и морем, золотисто-дымчатые и серебристо-мерцающие ночи, и многие книги, и все цветы, и несколько верных друзей, и еще мозг и тело, не вовсе лишенные здоровья и силы, — да я богач, если владею всем этим; а что до денег, то они принесли мне ужасное несчастье. Они погубили меня. Я хочу жить простой жизнью и спокойно писать — большего мне не надо.

Так что знайте, что Вы найдете меня во многих отношениях вполне счастливым, и, разумеется, Ваше доброе согласие навестить меня принесет мне еще больше счастья.

Что же касается Ваших «безмолвных песен на камне», то я жду их с трепетом. Это просто замечательно с Вашей стороны. В жизни я получал немало трогательных подарков, но Ваш будет самым драгоценным из всех.

Вы спросили, что привезти мне из Лондона. Дело в том, что от морского воздуха мои сигареты отсыревают, а коробки у меня нет. Так что если у Вас денег куры не клюют — купите мне коробку для сигарет, это будет замечательный подарок. В Дьеппе нет ничего среднего между чемоданом и бонбоньеркой. Итак, жду Вас завтра (то есть в четверг) к ужину, с тем чтобы Вы остались на ночь. Если не получится, приезжайте в пятницу утром. Я, представьте себе, каждое утро в восемь уже на ногах!

Надеюсь, Вы помните, что для меня одного Вы вовсе не Уилл Ротенстайн, художник. Для меня вы просто Уильям Ротенстайн, член Королевской Академии. Это один из значительнейших фактов в истории искусств.

Мне не терпится познакомиться со Стрэнгманом. Его перевод «Леди Уиндермир» восхитителен. Ваш верный и благодарный друг

Оскар Уайльд

168. РОБЕРТУ РОССУ (открытка){275}

[Берневаль-сюр-мер]

Вторник, 15 июня [1897 г.]

Дорогой Робби! Ты как воды в рот набрал о моем письме и его перепечатке; прошу тебя, расскажи все начистоту. Я чувствую неладное. Пойми, только узнавая о худшем, я могу ценить лучшее.

Нельзя ли перевести в Дьепп все, что осталось от моих денег? Я думал, они все у тебя. Но ты пишешь, что нет.

Портрет Королевы в «Нью ревью» просто великолепен. Я хочу повесить его на стену в своем шале. Каждый поэт должен от зари до зари любоваться на портрет своей Королевы.

С. М.

169. ЛОРДУ АЛЬФРЕДУ ДУГЛАСУ

Кафе «Сюисс», Дьепп

Четверг, 17 июня [1897 г.] 2 часа пополудни

Дорогой мой мальчик! Мне пришлось попросить моих друзей оставить меня, поскольку письмо моего адвоката и вызванное им ощущение серьезной опасности так подействовали на мои нервы, что я просто вынужден был искать одиночества. Любая тревога полностью выводит меня из равновесия, делает меня мрачным, раздражительным и несправедливым — в таком состоянии я сам себе противен.

Сейчас, конечно, встретиться мы не можем. Я должен выяснить, почему мой адвокат предпринял этот внезапный шаг, и, кроме того, если твой отец — или, лучше сказать, К., как я всегда его мысленно называю, — если К. заявится сюда и закатит грандиозную сцену, это окончательно погубит мое будущее и оттолкнет от меня друзей. Им я обязан всем, что имею, вплоть до нательного белья, и совершить поступок, который их со мной поссорит, — значит обречь себя на гибель.

Так что давай пока ограничимся письмами — будем писать друг другу о том, что мы любим, о стихах и красках нашего времени, о претворении идей в образы, составляющем духовную историю искусства. Я думаю о тебе постоянно и люблю тебя неизменно, но мрак безлунной ночи разделяет нас. Мы не можем преодолеть его, не подвергаясь отвратительной и безымянной опасности.

Со временем, когда шумиха в Англии уляжется, когда можно будет устроить все тайно, когда мир станет ко мне более безразличным, — тогда мы встретимся, но сейчас, пойми, это невозможно. Ты увидел бы затравленное, возбужденное, нервное существо. Мне было бы мучительно предстать перед тобой в моем теперешнем состоянии.

Лучше поезжай куда-нибудь, где ты сможешь поиграть в гольф и вернуть себе лилию и розу. И очень тебя прошу, не посылай мне телеграмм без крайней необходимости: телеграф находится в семи милях отсюда, и мне приходится платить почтальону, да еще оплачивать ответ, так что вчера, дав на чай троим почтальонам и послав три ответа, я оказался sans le sou[61] и в состоянии нервного истощения. Передай, пожалуйста, Перси, что я с глубокой благодарностью приму от него в подарок велосипед; лучше будет купить его здесь, где живет классный тренер, способный научить любого, и у него есть английские машины — стоить это будет 15 фунтов. Если Перси вышлет чек на эту сумму на указанные здесь имя и адрес, я буду несказанно счастлив. Пошли ему мою визитную карточку.

Всегда твой (правда, несколько потрепанный и измученный)

Оскар

170. ЛОРДУ АЛЬФРЕДУ ДУГЛАСУ{276}

Кафе «Сюисс», Дьепп

Среда, 23 июня [1897 г.]

Мой милый мальчик! Спасибо за письмо, которое я получил сегодня утром. Мой féte[62] удался на славу: пятнадцать мальчишек получили клубнику со сливками, абрикосы, шоколад, пирожные и sirop de grenadine[63]. Еще был огромный глазированный торт с розовой надписью: «Jubilé de la Reine Victoria»[64], окруженный двойным венком из зеленых и красных розочек. Каждому из детей был заранее задан вопрос, что он хочет получить в подарок; и представь себе — все до одного выбрали музыкальные инструменты!!!

6 accordions

5 trompettes

4 clairons[65]

Они спели мне «Марсельезу» и другие песни, водили хоровод, а потом сыграли «Боже, храни королеву» — во всяком случае, по их мнению, это было «Боже, храни королеву», а мне не хотелось их разубеждать. И еще я подарил каждому по флажку. В них было столько веселья, столько прелести. Я произнес тост в честь a La Reine d'Angleterre[66], и они прокричали: «Vive la Reine d'Angleterre!»[67] Моя следующая здравица была в честь «La France, mere de tous les artistes»[68] и, наконец, в честь «Le Président de la République»[69] — я решил, что так надо. И все в один голос воскликнули: «Vivent le Président de la République et Monsieur Melmoth!»[70] Так что меня объединили с президентом. Забавно, если вспомнить, что я вышел из тюрьмы всего месяц назад.

Они пробыли у меня от половины пятого до семи и играли во всякие игры; уходя, каждый получил от меня корзинку с праздничным пирожным, покрытым розовой глазурью с надписью, и bonbons[71].

Они устроили в Берневале грандиозную демонстрацию — отправились к дому мэра и принялись кричать: «Vive Monsieur le Maire! Vive la Reine d'Angleterre. Vive Monsieur Melmoth!»[72] Вот в какую компанию я попал.

Сегодня мы с Эрнестом Даусоном приехали сюда обедать в обществе художника Таулова, великана с темпераментом Kopo. Ночую здесь и возвращаюсь завтра.

Завтра напишу еще кое о чем. Всегда твой

Оскар

171. РОБЕРТУ РОССУ{277}

Шале Буржа, Берневаль-сюр-мер

20 июля [1897 г.]

Мой дорогой Робби! Твоя ссылка на «домашние обстоятельства» выглядит достаточно предательски — мне очень недоставало твоих писем. Прошу тебя, пиши не реже двух раз в день, и поподробнее. Пока ты сообщил мне только о Диксоне. Так вот, напиши ему, что его приезд в Лондон обошелся бы нам слишком дорого. А посылать ему рукопись я не хочу. Это небезопасно. Лучше сделать все в Лондоне, вымарав предварительно имя Бози, мое имя в конце и адрес. Ты вполне можешь положиться на миссис Маршалл.

Картины, как я уже сказал, нужно застраховать на 50 фунтов.

Что же касается Бози, я чувствую, что ты проявил к нему свою обычную ласковую терпимость и чрезмерную снисходительность. Его нужно заставить извиниться за свою вульгарную, смехотворную аристократическую заносчивость. Я написал ему, что quand on est gentilhomme, on est gentilhomme[73] и что он ведет себя гадко и глупо, обращаясь с тобой как с человеком второго сорта только потому, что он третий сын шотландского маркиза, а ты третий сын простолюдина. Честь не имеет отношения к родословной. Титулы должны быть достоянием геральдики, и только ее. Пожалуйста, стой на этом твердо; всю эту чушь нужно из него выколотить. Что же касается его оскорбительной, грубой неблагодарности по отношению к тебе, кому, как я ему писал, я обязан возможностью возобновить литературную работу, да и жизнью самой, — у меня нет слов, чтобы выразить мое отвращение к его душевной черствости, к тупости его натуры. Я просто вне себя. И прошу тебя, напиши, когда представится случай, совершенно спокойно, что ты отметаешь всю эту высокомерную чушь и что если он не в состоянии понять, что дворянин есть дворянин, и не более того, то ты не желаешь иметь с ним ничего общего.

Жду тебя первого августа, и архитектора тоже.

Поэма почти окончена. Некоторые строки необыкновенно хороши.

Завтра приезжает Уиндхэм — предлагает перевести «Le Verre d’Eau»[74] Скриба, чем, без сомнения, следовало бы заняться тебе. Привези мне «Эсмонда» и любой из твоих стульев времен королевы Анны — хочу погрузиться в эпоху.

Я очень рад, что Мор чувствует себя лучше.

Пародия на Фрэнка Харриса в «Джоне Джонсе» великолепна. Кто написал эту книгу? Очень зло и очень точно. Всегда твой

Оскар

172. КАРЛОСУ БЛЭККЕРУ{278}

Кафе «Сюисс», Дьепп

[Почтовый штемпель — 4 августа 1897 г.]

Мой дорогой друг! От Ваших слов разрывается сердце. Я не ропщу на то, что моя жизнь превратилась в обломки, — так оно и должно быть, — но, когда я думаю о бедной Констанс, я просто хочу наложить на себя руки. Но я знаю, что обязан пережить все это. Будь что будет. Немезида поймала меня в свою сеть, сопротивляться бесполезно. Почему человек так стремится к саморазрушению? Почему его так завораживает гибель? Почему, стоя на высокой башне, он хочет ринуться вниз? Никто не ведает, но таков порядок вещей.

Я считаю, что для Констанс было бы лучше, если бы я приехал, но Вы думаете иначе. Что ж, Вам виднее. Моя жизнь выплеснута на песок — красное вино на сухой песок, — и песок пьет ее, потому что хочет пить, другой причины нет.

Хотелось бы Вас повидать. Не имею никакого понятия, где я буду в сентябре. Какая мне разница? Боюсь, мы уже никогда не встретимся. Но все справедливо: боги держат наш мир у себя на коленях. Я был создан для того, чтобы погибнуть. Богини судьбы качали мою колыбель. Только окунувшись в грязь, я способен ощутить покой. Всегда Ваш

Оскар

173. РЕДЖИНАЛЬДУ ТЕРНЕРУ{279}

[Дьепп]

Вторник, 10 августа [1897 г.]

Мой дорогой Реджи! Не приедешь ли ты сюда в субботу вечерним пароходом? Здесь у меня Робби, и нам тебя очень не хватает. Тут чрезвычайно тихо, погода замечательная. К тому же вчера вечером нагрянула цирковая труппа. В воскресенье я жду Смизерса, который печатает рисунки Обри и уже закупил его с потрохами; мы вместе тут ужинаем, а потом едем в Берневаль.

Не знаю, знаком ли ты со Смизерсом; он неизменно носит широкополую соломенную шляпу и синий галстук, изящно заколотый булавкой с алмазом совершенно нечистой воды — или, скорее, вина, ибо воды он в рот не берет: она тут же ударяет ему в голову. Лицо его, тщательно выбритое, каким и должно быть лицо священника, совершающего службы у алтаря Литературы, выглядит бледным и усталым, чему причиной не поэзия, а поэты, которые, по его словам, отравляют ему жизнь, настаивая, чтобы он их печатал. Он обожает первые издания всего на свете, особенно женщин, — девочки составляют главный предмет его вожделений. Он самый искушенный эротоман в Европе. И вообще он замечательный товарищ и отличный парень, мы прекрасно с ним ладим.

Когда приедешь, иди прямо в кафе «Сюисс», где мы с Робби будем тебя ждать.

Учти, что, если ты не появишься, я буду в полном отчаянии. С нетерпением жду. Всегда твой

Оскар

174. УИЛЛУ РОТЕНСТАЙНУ{280}

Берневаль-сюр-мер

14 августа 1897 г.

Мой дорогой Уилл! Не знаю, подойдет ли Вам нижеследующее. Если подойдет — используйте на здоровье. И не забудьте поскорее меня навестить. Мечтаю о Вашем приятном обществе. Сейчас здесь Робби Росс и Шерард — он сегодня уезжает. Мы всей компанией отправляемся в Дьепп ужинать со Смизерсом. Всегда Ваш

О. У.

Он основал школу и пережил всех своих учеников. Он всегда слишком много думал о себе, что мудро, и слишком много писал о других, что глупо. Его проза — прекрасная проза поэта, его стихи — прекрасные стихи прозаика. У него властная натура. Беседа с ним есть испытание не только интеллектуальное, но и физическое. Его никогда не забывают враги и часто прощают друзья. Он обогатил нашу речь несколькими новыми словами, но стиль его тривиален. Он хорошо боролся и изведал все трудности, кроме славы.

!!!!!!

175. УИЛЛУ РОТЕНСТАЙНУ{281}

Берневаль-сюр-мер

24 августа 1897 г.

Мой дорогой Уилл! Я сделал это, конечно же, только как одолжение Вам. Имени моего указывать не нужно, и я не прошу никакого гонорара. Итак, я сделал это для Вас, но моя работа, как работа всякого художника, est à prendre ou à laisser[75]. Не мог же я копаться в скверных фактах и входить в низменные детали. К примеру, я знаю, что Хенли редактировал «Нэшнл обсервер» и был критиком очень желчным, хотя в некоторых отношениях — достаточно трусливым. Я регулярно получаю «Нэшнл ревью», и у меня нет слов, чтобы описать, насколько этот журнал глуп и скучен. В человеке меня интересует только глубинная суть, а вовсе не внешние случайности, более или менее грязные.

Мои слова о том, что проза У. Э. X. — проза поэта, были незаслуженным комплиментом. Его проза идет рывками, судорожно, и ему не по плечу изысканная архитектура длинной фразы, раскрывающейся, как дивный цветок; написал же я это только ради симметрии. «Его стихи — прекрасные стихи прозаика» — это относится к лучшему из созданного Хенли, «Больничным стихам», написанным верлибром, а верлибр есть проза. Деля стихотворение на строки, автор задает ритм и приглашает читателя этому ритму следовать. Но единственный предмет его забот — литература. Поэзия не выше прозы, и проза не выше поэзии. Говоря о поэзии и прозе, мы имеем в виду чисто технические особенности словесной музыки — можно сказать, ее мелодию и гармонический строй, — хотя это вовсе не взаимоисключающие термины; разумеется, я вознес Хенли незаслуженно высоко, сказав, что его проза — прекрасная проза поэта, но вторая половина той фразы неявным образом отдает дань его верлибрам, которые У. Э. X., если бы у него осталась хоть капля критического чутья, должен был бы оценить первый! Вы, судя по всему, не поняли, что я хотел сказать. Малларме бы понял. Но дело не в этом. Все мы падки на пошлые панегирики, но У. Э. X. заслуживает скорее длинного перечня его литературных неудач, снабженных датами.

Я все еще здесь, хотя ветер дует немилосердно. На стенах у меня висят Ваши прелестные литографии, и Вам приятно будет узнать, что я не предлагаю Вам их переделать, хоть я и не издатель «доходных серий».

Рад был узнать, что Монтичелли продан, хотя Обах не пишет, за сколько. Завтра здесь будет Дэл Янг, и я скажу ему об этом. Похоже, он думает, что картину купил он. Разумеется, я ничего не знаю об обстоятельствах продажи.

В прошлый четверг Робби Россу пришлось вернуться в Англию, и я боюсь, в этом году он не сможет приехать снова.

Куда я сам подамся — не знаю. Чтобы делать ту работу, которую я хотел бы делать, у меня нет нужного запала и, боюсь, никогда уже не будет. Творческая энергия из меня выбита. К чему надрываться ради того, что принесло мне так мало радости, когда я это имел. Всегда Ваш

О. У.

176. ЛОРДУ АЛЬФРЕДУ ДУГЛАСУ{282}

Кафе «Сюисс», Дьепп

Вторник, 7.30 [? 31 августа 1897 г.]

Милый, родной мой мальчик! Я получил твою телеграмму полчаса назад и пишу тебе эти строки только лишь для того, чтобы сказать, что быть с тобой — мой единственный шанс создать еще что-то прекрасное в литературе. Раньше все было иначе, но теперь это так, и я верю, что ты вдохнешь в меня ту энергию и ту радостную мощь, которыми питается искусство. Мое возвращение к тебе вызывает всеобщее бешенство, но что они понимают? Только с тобой я буду хоть на что-то способен. Возроди же мою разрушенную жизнь, и весь смысл нашей дружбы и любви станет для мира совершенно иным.

Как бы я хотел, чтобы после нашей встречи в Руане мы не расставались. А теперь между нами необозримая пропасть. Но мы ведь любим друг друга. Доброй ночи, мой милый. Всегда твой

Оскар

177. КАРЛОСУ БЛЭККЕРУ

Гранд-отель де Франс, Руан

Понедельник [почтовый штемпель — 6 сентября 1897 г.]

Мой дорогой Карлос! Погода в Берневале была такая скверная, что я сбежал сюда, где она много хуже. Я не могу оставаться на севере Европы — климат меня просто убивает. Я не имею ничего против одиночества, если светит солнце и меня окружает joie de vivre[76], но последние две недели в Берневале были отвратительно мрачными и совершенно убийственными. Никогда не был я так несчастен. Я пытаюсь раздобыть денег, чтобы поехать в Италию, и надеюсь добраться до Сицилии, но дорожные расходы ужасают меня. Вряд ли я увижу Вас до отъезда, поскольку Вы пишете, что окажетесь во Франции не раньше конца сентября, и переезд из Базеля будет, без сомнения, долгим и утомительным.

Я глубоко огорчен тем, что Констанс не пригласила меня приехать и встретиться с детьми. Я и не чаю теперь когда-нибудь с ними свидеться. Всегда Ваш

Оскар

Пишите мне в Берневаль-сюр-мер.

ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ

Неаполь 1897–1898

Описание

Единственное упоминание о поездке Уайльда из Берневаля в Неаполь принадлежит Винсенту О'Салливану. В своей книге «Облики Уайльда» (1936 г.) он пишет о том, как, получив письмо от Уайльда, он встретился с ним в Париже. За обедом Уайльд рассказал, что он едет в Италию:

«Он говорил об этом довольно долго, приводя подробности, часть из которых от меня ускользнула, потому что я не был в курсе событий. Насколько помню, главная трудность была та, что друзья и родственники его жены хотели помешать его воссоединению с лордом Альфредом Дугласом, который находился в Неаполе. Потом он добавил: «Я рассказываю вам все это не потому, что мне нужен совет. Я все обдумал и не собираюсь советоваться ни с кем». Я заверил его, что у меня и в мыслях нет предлагать ему советы. Это была чистая правда — во-первых, я считал излишней самонадеянностью советовать что-либо человеку, старшему по возрасту и стоящему настолько выше меня по заслугам; во-вторых, мне было совершенно безразлично, куда он поедет и что сделает.

Под конец он добавил: «Я еду в Италию сегодня вечером. Или, вернее, поехал бы, если бы не одно глупое обстоятельство. У меня нет денег».

Мы вышли из ресторана и направились на улицу д'Антен в Парижско-Нидерландский банк, где у меня был счет. Пока я брал нужную ему сумму, он дожидался меня в экипаже. Это был один из немногих моих поступков, которые я вспоминаю с удовлетворением. Не каждый день представляется возможность помочь гению и герою в его нужде. Из Парижа он уехал, вероятно, в тот же вечер — во всяком случае, очень скоро».

178. РОБЕРТУ РОССУ{283}

Отель «Руаяль дез этранже», Неаполь

Вторник, 21 сентября 1897 г.

Мой дорогой Робби! Мне переслали сюда твое письмо. Мое возвращение к Бози психологически было неизбежно; но, если даже оставить в стороне тайную жизнь души с ее стремлением любой ценой осуществить свои чаяния, меня принудили к этому люди.

Я не могу существовать вне атмосферы Любви: я должен любить и быть любимым, как бы дорого ни приходилось за это платить. Я бы мог прожить всю жизнь с тобой, но у тебя есть другие обязательства — ты слишком добрый человек, чтобы ими пренебречь, — и ты смог уделить мне только неделю. Реджи подарил мне три дня, Роуленд — шестерку солнц, но в последний мой месяц в Берневале я был так одинок, что хотел покончить с собой. Мир захлопнул передо мной свои врата, а калитка Любви по-прежнему открыта.

Если меня начнут осуждать за возвращение к Бози, скажи им, что он предложил мне любовь и что я, в моем одиночестве и позоре, после трех месяцев борьбы с отвратительным филистерским миром, вполне естественно, ее не отверг. Конечно, с ним я нередко буду несчастлив, но, несмотря на это, я люблю его; уже одно то, что он разбил мою жизнь, заставляет меня любить его. «Je t'aime parce que tu m'as perdu»[77] — этими словами кончается одна из новелл в «Le Puits de Sainte Claire»[78] — книге Анатоля Франса, — и они полны жуткой символической истины.

Надеюсь, мы снимем где-нибудь небольшую виллу или комнаты, и я вновь примусь за работу. Думаю, у меня получится. Рассчитываю на его доброту — ведь о большем я не прошу. Так что объясни всем, что моя единственная надежда вернуться к жизни и творчеству связана с человеком, которого я любил в прошлом с такими трагическими последствиями для своего доброго имени. На сегодня довольно. Всегда твой

Оскар

179. КАРЛОСУ БЛЭККЕРУ

Отель «Руаяль дез этранже», Неаполь

Четверг, 23 сентября [1897 г.]

Мой дорогой Карлос! Мне прислали из Парижа Ваше письмо. Я приеду навестить Констанс в октябре.

Я понимаю, что все написанное Вами о моем приезде сюда проистекает из сочувственной заботы Вашего щедрого сердца, и я сожалею, что мое пребывание здесь причиняет Вам боль. Такую же боль оно причиняет большинству моих друзей. Ничего не поделаешь. Я, как умею, восстанавливаю мою искалеченную жизнь. Если бы Констанс позволила мне повидаться с мальчиками, жизнь моя, вероятно, повернулась бы совсем иначе. Но Констанс не захотела. Я никоим образом не хочу винить ее за это, но всякий поступок имеет свои последствия.

Я ждал три месяца. И после долгого одинокого ожидания вынужден был взять свою судьбу в собственные руки.

Думаю провести здесь зиму. Может быть, обоснуюсь здесь надолго. Многое, конечно, зависит от того, распишусь ли я снова.

Не судите меня строго, дорогой Карлос, что бы Вы обо мне ни услышали. Не ради удовольствия приехал я сюда, хотя рад отметить, что оно тут разлито повсюду. Я приехал, чтобы попытаться сполна осуществить то, что заложено в моей душе и натуре. Каждый добивается этого по-своему, и я не исключение. Мои друзья в Англии крайне опечалены. Но они мне добрые друзья и таковыми останутся — по крайней мере, большинство. Надеюсь, и Вы останетесь мне другом. Всегда Ваш

Оскар

180. РЕДЖИНАЛЬДУ ТЕРНЕРУ

Отель «Руаяль дез этранже», Неаполь

[Почтовый штемпель — 23 сентября 1897 г.]

Дорогой мой Реджи! Мы с Бози приехали сюда в понедельник; мы встретились в Эксе и провели день в Генуе.

Многое из того, что ты пишешь, верно, но ты не принял во внимание огромную любовь, которую я питаю к Бози. Я люблю его и любил всегда. Да, он разрушил мою жизнь, но именно это заставляет меня любить его еще больше; и теперь, надеюсь, я смогу создать нечто стоящее. Ведь Бози сам поэт, он на голову выше всех других молодых поэтов Англии, ему великолепно удаются лирические стихи и баллады. Так что я возвращаюсь не к кому-нибудь, а к поэту. И если ты услышишь от людей, что вернуться к Бози было с моей стороны ужасной ошибкой, — прошу тебя, возрази им; скажи, что я люблю его, что он поэт, что, наконец, какой бы ни была моя жизнь с точки зрения этики, она всегда была романической, и мой роман — это Бози. Роман мой, конечно, трагичен, но от этого он не перестает быть романом, и Бози любит меня страстно, любит так, как он никого больше не любит и не полюбит никогда, и без него моя жизнь была бы кошмаром.

Так что крепко стой за нас, Реджи, будь другом.

Я получил очаровательное письмо от Юджина, поблагодари его от моего имени. Всегда твой

Оскар

181. РОБЕРТУ РОССУ{284}

Вилла Джудиче, Позилиппо

Пятница, [8 октября 1897 г.]

Мой дорогой Робби! Большое спасибо тебе за письмо. Смизерс принял мои слова, пожалуй, слишком всерьез. Так не играют: ведь я-то не принял всерьез его советы, хотя он надавал мне их кучу по поводу моих отношений с женой, и все через посредство пишущей машинки. Он замечательный парень и очень хорошо ко мне относится.

Я согласен со многими из твоих замечаний. Поэма страдает двойственностью цели, что отражается на стиле. Реализм сочетается в ней с романтизмом, поэзия — с пропагандой. Я остро это чувствую, но все же в целом считаю вещь интересной; то, что она интересна с более чем одной точки зрения, безусловно, вредит ее художественному совершенству.

В отношении эпитетов я признаю, что есть перебор по части «страшного» и «ужасного». Беда в том, что в тюрьме все бесформенно и лишено четких очертаний. К примеру, помещение, где вешают смертников, представляет собой маленькую постройку со стеклянной крышей вроде ателье фотографа на пляже в Маргейте. Полтора года именно так я и думал — что там фотографируют заключенных. Какой эпитет сюда подходит? Я назвал это строение жутким, потому что именно таким оно стало для меня, когда я узнал его назначение. А так — это деревянная постройка со стеклянной крышей, продолговатая и узкая.

Камера, опять же, может быть описана только психологически, по воздействию своему на человеческую душу; а о ней самой можно только сказать, что она выбелена и тускло освещена. Она лишена очертаний, лишена собственного содержания. С точки зрения формы и цвета она не существует вовсе.

По сути дела, художественно описать тюрьму не легче, чем, скажем, нужник. Взявшись за описание последнего в стихах или прозе, мы сможем сказать только, есть там бумага или нет, чисто там или грязно — и все; ужас тюрьмы в том и состоит, что, будучи сама по себе чрезвычайно примитивной и банальной, она действует на человека столь разрушительно и мерзко.

В свое время к поэме проявил большой интерес «Мьюзишен»; тогда я им отказал, но теперь, думаю, мне подойдет любая английская газета. Если «Мьюзишен» предложит фунтов 50, будет прекрасно. Хотя, конечно, я предпочел бы «Санди сан» или «Рейнолдс». Если ее возьмет «Сатердей», тоже хорошо. Сам предлагать я не буду, но вот Смизерс мог бы.

Очень досадно, что у меня нет копий поэмы. Я выслал рукопись две недели назад, и, пока я не получу копии, я не смогу внести окончательную правку. Я ежедневно пишу об этом Смизерсу, но ему хоть бы что. Я не ругаю его — просто констатирую факт.

Начало части IV я хочу сохранить, но намерен убрать три первые строфы части III.

Что же касается призраков, то мне кажется, что фантастичность всего происходящего в определенной степени оправдывает их появление; впрочем, Бози с тобой согласен, хоть мы и не разделяем твоего взгляда на Призрака в «Гамлете», — ведь лирика и драма имеют между собой очень мало общего по стилю и методу.

Я три дня сижу без денег, так что мне не на что было купить почтовой бумаги. Пишу на твоем полотнище. Всегда твой

Оскар

182. ЛЕОНАРДУ СМИЗЕРСУ{285}

Позилиппо [Почтовый штемпель — Капри]

Суббота, 16 октября [1897 г.]

Мой дорогой Смизерс! Мне приятно думать, что в жизни мне осталась только одна обязанность — писать Вам ежедневно — и что я радостно и неукоснительно ее исполняю.

Шерард в писательском клубе, должно быть, хватил лишнего. Когда он был у меня в Берневале, он без конца упивался гранатовым ликером. Я написал ему — разумеется, без упоминания Вашего имени — и просто попросил его, если ему еще раз вздумается морализаторствовать на мой счет, не делать этого так громко, а то у меня в Неаполе уши заложило. Это верх безвкусицы — мешать Тартюфа с Термагантом.

Рад был узнать, что О'Салливан едет в Неаполь, — надеюсь, долго ждать его не придется. У нас с ним был восхитительный завтрак в Париже.

Печатать стихи лорда Альфреда Дугласа Вам следует по той простой причине, что это обеспечит Вам прочное место в истории английской литературы. Провозгласить явление такого певца — чем не слава? Я с болью думаю, что Вы можете упустить такой великолепный шанс.

Насчет Пинкера у меня большие сомнения. Ведь он денег не платит — он только их ищет и берет себе десять процентов. Робби Росс обещал телеграфировать о ходе переговоров.

Ваши 10 фунтов произвели настоящий переворот в моем незамысловатом хозяйстве, и слуги сегодня утром пели, как жаворонки. Всегда Ваш

Оскар Уайльд

183. ЛЕОНАРДУ СМИЗЕРСУ{286}

Отель «Руаяль дез этранже», Неаполь

Вторник, 19 октября 1897 г.

Дорогой Смизерс! Так как тираж в 500 экземпляров, из которых едва ли не 100 уйдет прессе, автору и т. д., только окупит расходы и не даст мне возможности даже вернуть Вам 20 фунтов долга, я теперь думаю, что стоит сначала опубликовать поэму в газете. Правда, для «Кроникл» она слишком длинна, и к тому же Фрэнк Харрис наговорил мне и обо мне столько грубостей, что вести дела с ним не представляется возможным.

Я предпочитаю «Рейнолдс». По неизвестной мне причине они всегда ко мне благоволили, печатали мои стихи, когда я был в тюрьме, и хорошо обо мне писали. К тому же эта газета популярна среди преступных элементов, к которым я теперь принадлежу, так что меня прочтут мне подобные. Это будет для меня нечто еще не испытанное. Я изложил эту идею Робби Россу.

Надеюсь, в Англии еще осталось четыре сотни любителей поэзии, которые раскупят наше издание.

Эрнест Даусон пишет мне, что он дал Вам 10 фунтов, с тем чтобы Вы отослали их мне в счет его долга. Это очень странно, так как от Вас я ничего об этом не слышал, но он пишет совершенно недвусмысленно.

С нетерпением жду машинописных копий. Преданный Вам

Оскар Уайльд

184. ЛЕОНАРДУ СМИЗЕРСУ{287}

Вилла Джудиче, Позилиппо

Среда [27 октября 1897 г.] [Почтовый штемпель — 28 октября 1897 г.]

Мой дорогой Смизерс, отправляю Вам сегодня рукопись моей баллады и вкладываю еще две строфы, чтобы Вы вставили их на десятой странице. Искренне считаю, что сделать ее лучше уже не могу. Как только подберете шрифт, немедленно отправляйте в набор.

Полагаю, что комичный Пинкер — мне кажется, он недостоин такого имени, — сделал уже что-нибудь. Я связываю свои надежды с «Нью-Йорк джорнел». Они имеют миллионы и любят всякого рода сенсации.

«Сладостного Катулла отрада, серебристо-оливковый Сирмион» находится на итальянских озерах, так что я не могу пока возложить цветы на могилу Вашего поэта.

В своем последнем письме Вы возражаете против моей «рейнолдизации», но Вы, вероятно, забыли, что говорите с убежденным «смизеристом». Поэтому замечание Ваше явно лишнее.

В здешнем музее я увидел как-то бюст молодого человека; его строгая, даже суровая красота отличалась одновременно изысканной утонченностью, являя некую смесь надменности и скуки, как у юного очаровательного студента из Оксфорда. В каталоге сказано, что это император Гелиогабал; он возбудил мое любопытство, и мне захотелось описать его жизнь. Рукопись я, естественно, отдам Вам. Его венчание с луной, о котором упомянуто в «Портрете Дориана Грея», составило бы прелестную красочную главу.

Меня начинает беспокоить Америка. В конечном счете они, вероятно, откажутся публиковать «Балладу», а если и напечатают, то не заплатят столько, сколько я хочу. Если они не опубликуют ее сами, тогда это должны сделать Вы, причем в Нью-Йорке одновременно с Лондоном. В Америке она может даже выйти книгой.

Я собираюсь написать посвящение. Не буду ставить имени или инициалов, просто скажу:

Когда я вышел из тюрьмы,

одни встретили меня с одеждами и яствами,

другие — с мудрыми советами.

Ты встретил меня с любовью.

Найдите, пожалуйста, какой-нибудь хороший шрифт и дайте мне посмотреть это посвящение в наборе. Мне оно кажется скромным и красивым. Надеюсь, Вы согласны со мной. Жду известий от Вас в ближайшее время. Искренне Ваш

Оскар Уайльд

185. ЛЕОНАРДУ СМИЗБРСУ{288}

Позилиппо

Воскресенье [? 28 ноября 1897 г.]

Дорогой Смизерс! Постарайтесь унять «Чизвик-Пресс» — безумию их нет предела. Я сделал так: «Какой-нибудь скотина-врач бульдожий морщит нос, держа часы…» Если они спросят, нет ли тут оскорбления, ответьте, что это просто тайная зловредность; лучше всего, если Вы при этом будете одеты в соболя. Пожертвовать часами я не могу никак, так что на случай, если они упрутся, высылаю худосочную замену; но остерегайтесь ее использовать — я буду возмущен и, вполне вероятно, возмутителен.

Почему бы Вам не основать Общество Защиты Притесненных Лиц? Пока что мы совершенно беззащитны перед наглой всеевропейской сворой, возглавляемой разными мерзавцами и адвокатами. Смех, да и только. Общество уже разрушило мою жизнь до основания, а им все мало, они вновь хотят подвергнуть меня социальной тирании и принудить жить в одиночестве; пусть что другое, а этого я никак не могу. Я и так два года томился в тюрьме в одиночестве и безмолвии. Я и помыслить не мог, что после моего освобождения моя жена, мои попечители, опекуны моих детей, мои немногие друзья, какими бы распрекрасными они ни были, и туча моих врагов объединятся с единственной целью — под страхом голодной смерти вновь заставить меня жить в одиночестве и безмолвии. В тюрьме, между прочим, хоть как-то кормили; пища эта была тошнотворна, ее нарочно делали как можно более отвратительной, на ней невозможно было оставаться здоровым — но все же это была пища. Теперь же возникла идея, что я должен жить в одиночестве и безмолвии, вовсе обходясь без пищи. Воистину тупость людская не имеет границ. И этот план проводится в жизнь из соображений морали! Он не оставляет мне много выбора, кроме как умереть с голоду или пустить себе пулю в лоб в одной из общественных уборных города Неаполя. По моему опыту, люди, у которых на первом месте стоит мораль, — это люди чрезвычайно жестокие, бессердечные, мстительные, безмозглые и лишенные малейших признаков человечности. Так называемые моралисты — просто скоты. По мне, лучше уж сотня противоестественных грехов, чем одна противоестественная добродетель. Именно она, эта противоестественная добродетель, создала для тех, кто страдает, сущий ад на земле.

Все это, разумеется, имеет прямое отношение к моей поэме и представляет собой характерный образчик письма поэта к своему издателю.

Я решил восстановить третью песнь, как она была, поскольку ее начальные строфы совершенно необходимы для связности рассказа. Читатель должен знать, где находился приговоренный и что он делал. Разумеется, я бы хотел, чтобы этот кусок был лучше, но он такой, какой есть, и иным быть не может. Повествование без него сильно проигрывает. Так что вставьте его. Что же касается прочего, я думаю, правки довольно. Мучительная смерть автора от голода сильно увеличит популярность поэмы. Публика любит, когда поэты так умирают. По ее мнению, это отвечает законам жанра. Вероятно, так оно и есть. Всегда Ваш

О. У.

186. РОБЕРТУ РОССУ{289}

Вилла Джудиче, [Позилиппо]

Понедельник [6 декабря 1897 г.]

Мой дорогой Робби! Я прекрасно понимаю, что предотвратить решение Хэнселла было не в твоих силах; мне только обидно, что не было сделано даже попытки, и я по-прежнему утверждаю, что Мор заблуждался, когда сказал, что моя жена «действует в рамках своих прав, определенных юридическим соглашением». Хэнселл считает так же, как я. Он пишет мне, что принял это решение, основываясь не на письменном соглашении, а на неофициальной договоренности о том, что я не буду жить с Бози.

Он предупредил меня в Рединге, что поступит так, если я ослушаюсь. Я не имел ничего против, поскольку тогда мне казалось, что я никогда больше не захочу увидеться с Бози. Но впоследствии все изменилось. И я имел право настаивать, чтобы наше детально разработанное соглашение трактовалось буквально. Разумеется, Бози стал для нынешнего столетия воплощением бесчестья, но какова его репутация с юридической точки зрения — это совершенно другой вопрос.

Я понимал, что, соединяясь с Бози, я подвергаю свой доход огромному риску. Меня предостерегали со всех сторон, да я и сам не был слепым котенком; и все же это был для меня тяжелый удар — человек идет к зубному врачу по собственной воле, но, когда ему дергают зуб, он испытывает боль; то, что Мор не возразил на отказ Харгроува платить Холмэну, глубоко меня ранило, и в ответ я выпустил несколько отравленных стрел. Артур Клифтон сейчас пытается договориться с Адрианом Хоупом, и я, конечно, обещаю, что никогда больше не буду жить в одном доме с Бози. Я надеюсь, что у Артура что-нибудь получится, хотя Адриан Хоуп так и не ответил на мое письмо. Надежды, впрочем, мало. Все летит в тартарары. Ты сделал для меня почти невозможное, но Немезида обстоятельств и Немезида характера оказались сильнее меня; как я написал Мору, я — проблема, не имеющая решения. Помочь мне могли бы только деньги — нет, не решить проблему, но хотя бы затушевать ее.

Что же касается твоего письма Смизерсу, то я не понимаю, чем тебя так обидела фраза в письме, которое не я написал и с которым я не имею ничего общего. Ты наставляешь Смизерса: «Я надеюсь, Вы откажетесь печатать поэму Оскара Уайльда, если он будет настаивать на том, чтобы прежде она была опубликована в газете». Печатать ли Смизерсу книгой то, что сначала выходит в периодической печати, — решать ему и никому другому. Ты, ясное дело, хотел, чтобы Смизерс вынудил меня оставить мысль о газетной публикации; знай же, что Смизерс еще чуть не два месяца назад писал мне, что ему наплевать, печатаюсь я где-нибудь помимо него или нет. Это был его ответ на мое сообщение об отказе от предложения «Мьюзишен» на том основании, что это повредит книге Смизерса. Бози не понимал и не понимает, зачем тебе, если какая-нибудь газета заплатит мне 25 или 50 фунтов, уговаривать Смизерса отказаться от книги. Это вполне обычная практика. В любом случае Смизерсу виднее, как ему быть, и он давным-давно заверил меня, что я могу поступать, как мне заблагорассудится. Вот откуда проистекает чрезмерная язвительность Бози, и на смысл его слов обижаться нечего; что же касается формы, должен признать, что ни его, ни твоя переписка не отличаются особенным ее почитанием, и по вашим письмам не скажешь, что в них живет неумирающий дух Красоты. Как бы то ни было, я тут ни при чем. Смизерс может показать тебе все мои письма к нему, где есть упоминание о тебе. К моему глубокому огорчению, ты написал Бози, что наша с тобой близкая дружба ушла в прошлое и что я будто бы более не доверяю тебе в денежных вопросах. Первое, разумеется, есть дело твоей совести. Второе утверждение несправедливо, неоправданно и жестоко.

В целом же я полагаю, что ты проявляешь поразительно мало сочувствия к раздавленному, душевно надломленному и глубоко несчастному человеку. Ты всего меня истерзал колючими словами; но стоило одной моей фразе просвистеть у тебя над ухом, как ты завопил, что смертельно ранен. Всегда твой

Оскар

187. ЛЕОНАРДУ СМИЗЕРСУ{290}

Вилла Джудиче [Позилиппо]

Суббота [11 декабря 1897 г.] [Почтовый штемпель — 12 декабря 1897 г.]

Мой дорогой Смизерс! Ваше рукописное послание, без сомнения, настоящий литературный раритет, и я оценил его форму не меньше, чем содержание.

Что же касается моего милого Робби, то, если он милостиво вышлет мне пару своих самых старых башмаков, я с благоговением вычищу их и отправлю обратно, приложив изящный сонет. Я люблю Робби всю жизнь и не имею ни малейшего намерения прекращать любить его. Из всех моих друзей он не имеет себе равных по красоте души; если бы все они были такими же, как он, я не сделался бы козлом отпущения для девятнадцатого столетия. Но такого человека встречаешь раз в жизни.

Когда мой милый Робби безжалостно меня обстреливал (что было нечестно, ибо цивилизованная армия бьет только по укрепленным позициям), я сносил это с кротостью патриарха. Признаю, однако, что, когда он допустил некоторую небрежность в отношении третьего лица, я дал по нему залп разноцветными ракетами. Об этом я сожалею. Но есть ли в моей жизни хоть что-то, о чем бы я не сожалел? И как они тщетны, все сожаления! Жизнь изорвана в клочья, и ее не залатаешь. На ней лежит проклятие. Ни для меня самого, ни для других радости от меня никакой. Я стал заурядным нищим, причем довольно низкого пошиба; то обстоятельство, что в глазах немецких ученых я представляю собой интересный психопатологический феномен, имеет значение разве что для самих ученых. Да и у них я расчислен по таблицам и подведен под закон больших чисел! Quantum mutatus![79]

Теперь о титульном листе, который я Вам возвращаю. «С. 3. 3» не годится. Буквы слишком тонкие. Должно быть так же черно и жирно, как и заглавие. С цифрами могут возникнуть трудности, но «С» уж точно вышло намного тоньше, чем «G» в заглавии.

Кроме того, Ваша фамилия напечатана слишком крупно. Я не обсуждаю вопрос о сравнительном весе поэта и издателя, тем более что фамилия поэта не печатается тут вовсе. Но в любом случае заглавие поэмы важнее всего прочего. Напечатав Вашу фамилию таким же или почти таким же шрифтом, наборщики испортили весь титульный лист. Исчезла соразмерность, и получается, что поэму сочинил Леонард Смизерс.

Во второй корректуре было лучше. Вы написали, что Вашу фамилию нужно сделать на один пункт крупнее. Но они сделали ее, наверное, на три пункта крупнее. Мне лично кажется, что нужно взять всего два шрифта: один — для заглавия и псевдонима, другой — для фамилии издателя, адреса и даты. Если Вам непременно нужен третий шрифт, возьмите тот, которым напечатаны буквы Л, С на титульном листе книги О’Салливана. Кроме того, безусловно, нужно выровнять пробелы по всему заглавию. Между «тюрьмы» и «З» слишком много пустоты. Лучше было бы все несколько сжать, чтобы выглядело как единое целое. В любом случае Ваше имя, несомненно, непропорционально велико — разумеется, только в типографском смысле.

Я думаю, Вы можете не присылать мне новых корректур. Я страдаю maladie de perfection[80] и все правлю и правлю. Но надо ведь когда-то и остановиться. Так что, когда получите верстку, проверьте, пожалуйста, сами, что все мои исправления внесены, и пришлите мне только титульный лист и лист с посвящением. Это Вам будет и проще, и дешевле. Я хотел бы также взглянуть на обложку.

Если попробовать дать Вашу фамилию и адрес на корешке, то, по-моему, выйдет слишком тесно. Предлагаю просто «Баллада Редингской тюрьмы». Впрочем, смотрите сами. На корешке сборника О'Салливана Ваша фамилия выглядит неплохо.

Робби прислал мне «Уикли сан». Не знаю — то ли в знак прощения, то ли наоборот. Всегда Ваш

Оскар Уайльд

ЧАСТЬ ДЕВЯТАЯ

Париж 1898–1900

Описание

В декабре 1897 г., расставшись с Дугласом, Уайльд ненадолго заехал на Сицилию, в Таормину. В январе он вернулся в Неаполь и в феврале приехал в Париж. Точная дата его приезда неизвестна, но это вполне могло быть воскресенье 13 февраля — тот самый день, когда Смизерс выпустил в свет «Балладу Редингской тюрьмы».

188. РОБЕРТУ РОССУ{291}

Отель «Ницца», улица де Боз-Ар, Париж

[? 18 февраля 1898 г.]

Дорогой мой Робби! Огромное спасибо за вырезки.

Смизерс, по глупости своей, напечатал для начала всего 400 экземпляров и никак не рекламирует издание. Боюсь, он упустит время и спрос упадет. Он так привык издавать «подпольные» книги, что сам себя загоняет в подполье. Не передавай ему моих слов. Я написал ему сам.

Напрасно на меня все накинулись из-за Бози и Неаполя. Патриот, брошенный в тюрьму за любовь к родине, продолжает любить родину; поэт, наказанный за любовь к юношам, продолжает любить юношей. Изменить образ жизни значило бы признать ураническую любовь недостойной. А я считаю ее достойной — достойнее всех других форм любви. Всегда твой

Оскар

189. Р. Б. КАННИНГХЭМУ ГРЭМУ{292}

Отель «Ницца», улица де Боз-Ар, Париж

[Приблизительно 20 февраля 1898 г.]

Мой дорогой Каннингхэм Грэм, тысяча благодарностей за Ваше прелестное письмо, за щедрую и столь желанную похвалу «Балладе».

С большим интересом прочитал Вашу статью в «Сатердей» за прошлый июнь и хотел бы встретиться с Вами и поговорить о том, что все мы по-своему узники в этой жизни — узники тюрем, узники страстей, узники рассудка, узники морали и многого другого. Все ограничения, внутренние и внешние, — это темницы, да и что такое сама жизнь, как не ограничение?

Надеюсь, Вы будете этой весной в Париже и заглянете ко мне. Я часто слышу о Вас от этого доброго малого Уилла Ротенстайна, но это все обрывочные сведения. Всегда Ваш

Оскар Уайльд

190. УИЛЛУ РОТЕНСТАЙНУ

Отель «Ницца»

[Конец февраля 1898 г.]

Мой дорогой Уилл! Я несказанно тронут Вашим письмом и всем, что Вы говорите в нем о моей поэме. Вы могли бы стать великолепным литературным критиком, и я был бы счастлив, если бы «Баллада» попала в Ваши руки. Никто не говорил о ней с таким сочувствием, с такой любовной проницательностью, с таким глубоким пониманием искусства, как Вы. После выхода поэмы ни одно событие не принесло мне столько радости и гордости, сколько Ваше письмо.

Воистину это что-нибудь да значит — создать «сонет из баланды» (Каннингхэм Грэм объяснит Вам, что такое тюремная баланда. Вам ведь негде было ее попробовать). У меня нет сомнений, что дело «выгорело», и это подлинный триумф.

Надеюсь, Вы появитесь в Париже в течение весны, и тогда мы увидимся.

Я вижу по газетам, что Вы по-прежнему делаете смертных бессмертными; жаль только, Ваши работы не появляются в парижских изданиях, а то Вы могли бы изрядно оживить здешние киоски. Всегда Ваш

Оскар

191. ФРЭНКУ ХАРРИСУ

Отель «Ницца»

[Конец февраля 1898 г.]

Мой дорогой Фрэнк! Я невыразимо тронут твоим письмом — это une vraie poignée de main[81]. Я жду не дождусь встречи с тобой; мне так не хватает твоей сильной, здоровой, чудесной натуры.

Не понимаю, что происходит с поэмой. Издатель заверил меня, что, вняв моим мольбам, он отправил два нумерованных экземпляра в «Сатердей» и «Кроникл», и он также пишет, что Артур Саймонз специально спрашивал у тебя разрешения поместить в твоей газете подписанную статью. Конечно, издатели — народ ненадежный. Во всяком случае, вид у них всегда именно такой. Но какая-то заметка, надеюсь, у тебя появится: ведь твоя газета (или, скорее, ты сам) — это в Лондоне большая сила, и, когда ты говоришь, все умолкают. Я, конечно, понимаю, что поэма слишком автобиографична и что подлинный опыт обычно нам чужд и оставляет нас равнодушными; но эти стихи исторгла из меня боль, это вопль Марсия, а не песнь Аполлона. Как бы то ни было, кое-что ценное в ней есть. Попробуй создай сонет из тюремной баланды. Это ведь не шутка.

Когда вернешься из Монте-Карло, дай, пожалуйста, знать. Мечтаю с тобой поужинать.

Что же касается комедии, дорогой мой Фрэнк, то я утратил главную движущую силу жизни и искусства — la joie de vivre[82]; это совершенно ужасно. Есть удовольствия, есть сладострастие, но радость жизни ушла. Я гнию заживо; морг ждет меня не дождется. Я уже присматриваю себе там цинковое ложе. В конце концов я прожил чудесную жизнь, которая, увы, осталась позади. Но поужинать с тобой это мне не помешает. Всегда твой

О. У.

192. РОУЛЕНДУ СТРОНГУ{293}

Отель «Ницца»

[Февраль — март 1898 г.]

Не могу передать, какое удовольствие доставило мне Ваше письмо, как хотелось бы мне, чтобы именно Вы откликнулись на мою «Балладу». Я имею уже несколько в высшей степени доброжелательных и неглупых отзывов о «Балладе», но ни один из них не растрогал и не вдохновил меня так, как Ваше письмо… Между тем нет ли у Вас сейчас свободных денег? Если есть, то не могли бы Вы одолжить мне 50 франков? Я сижу sans le sou[83] в ожидании денег от моего нерадивого издателя…

Оскар Уайльд

193. РОУЛЕНДУ СТРОНГУ

Отель «Ницца» Вторник

[Февраль — март 1898 г.]

Посылаю Вам экземпляр моей «Баллады», который Вы, надеюсь, примете вместе с добрыми пожеланиями автора… Это первое издание, им, отмечу с радостью, интересуются библиофилы, и оно высоко ценится в Лондоне: тираж был распродан в первый же день. «Баллада» имела большой успех, да и пресса не обошла ее вниманием.

Оскар Уайльд

194. РОБЕРТУ РОССУ{294}

[Париж]

Среда [? 2 марта 1898 г.]

Дорогой мой Робби! Тысячекратное тебе спасибо за все, что ты для меня делаешь. Хоть ты католик ужаснейшего евангелического толка, ты, как настоящий маленький христианин, восседаешь посреди белоснежной райской розы. Христос умер не для того, чтобы спасти людей, а для того, чтобы научить их спасать друг друга. Это, разумеется, грубейшая ересь, но это также и неоспоримая истина.

Я не прочел твоего письма к Констанс. Перечти его лучше сам. Вполне полагаюсь на твою деликатность, на твой такт и возвращаю письмо непрочитанным.

Неаполитанские события, во всей их наготе, таковы.

Четыре месяца Бози бомбардировал меня письмами, предлагая мне «кров». Он обещал мне любовь, признательность, заботу, обещал, что я не буду нуждаться ни в чем. Наконец я сдался; но, встретившись с ним в Эксе по дороге в Неаполь, я увидел, что у него нет ни денег, ни планов и что он начисто забыл все свои обещания. Он вообразил, будто я в состоянии добывать деньги для нас обоих. Я действительно добыл 120 фунтов. На них Бози жил, не зная забот. Но когда я потребовал с него его долю, он тут же сделался ужасен, зол, низок и скуп во всем, что не касалось его собственных удовольствий, и, когда мои деньги кончились, он уехал.

Что же касается тех 500 фунтов, которые, как он клялся, составляют «долг чести» и тому подобное, то он написал мне, что признает эти деньги долгом чести, но, дескать, «сплошь и рядом джентльмены не возвращают своих долгов чести», это «вполне натурально», и никто не смеет подумать об этом ничего плохого.

Не знаю, что ты написал Констанс, но бесспорные факты таковы, что я принял предложение «крова», после чего обнаружил, что платить за все должен я, а когда платить мне стало нечем, меня бросили на произвол судьбы.

Это, разумеется, горчайший урок за всю мою горькую жизнь; это страшный, убийственный удар, но он не мог не быть нанесен, и теперь я понимаю, что мне не следует больше с ним видеться. Я не желаю его знать. Это ужасный человек. Всегда твой

О. У.

195. КАРЛОСУ БЛЭККЕРУ{295}

Отель «Ницца»

[Почтовый штемпель — 9 марта 1898 г.]

Мой дорогой Карлос! Я не в силах передать Вам, как я был взволнован и растроган вчера вечером, увидев Ваш почерк. Если можете, приходите ко мне завтра (в четверг) в пять часов; если это неудобно, можно назначить какое-нибудь другое время, но мне непременно нужно увидеть Вас, пожать Вам руку и поблагодарить Вас за необыкновенную доброту Вашу и Вашей жены к Констанс и мальчикам.

Я тут живу совершенно один и занимаю, разумеется, всего одну комнату; но кресло для Вас найдется. Я не видел Альфреда Дугласа три месяца; по-видимому, он на Ривьере. Не думаю, что мы когда-нибудь вновь увидимся. Дело в том, что если мы опять окажемся вместе, его месячное содержание уменьшится на 10 фунтов, а, поскольку он получает всего 400 фунтов в год, он счел за лучшее стать примерным мальчиком.

Я очень рад, что моя поэма имеет успех в Англии. Почти месяц я держу для Вас экземпляр первого издания, который мне не терпится Вам вручить.

Она появится в апрельском номере «Меркюр де Франс» во французском переводе, и я рассчитываю издать ее здесь также и книгой — разумеется, ограниченным тиражом, но, как бы то ни было, это моя chant de cygne[84]; мне жаль кончать криком боли, стенанием Марсия, а не песнью Аполлона, но Жизнь, которую я так любил — слишком любил, — растерзала меня, как хищный зверь, и когда Вы придете, Вы увидите, в какую развалину превратился человек, который некогда поражал, блистал и был совершенно невероятен. Но французские писатели и художники ко мне необычайно добры, и я коротаю вечера, читая «Tentation»[85] Флобера. Вряд ли я когда-нибудь вновь возьмусь за перо: la joie de vivre ушла из меня, а она, наряду с силой воли, есть основа любого искусства.

Когда придете в отель, спросите господина Мельмота. Всегда Ваш

Оскар

196. ЛЕОНАРДУ СМИЗЕРСУ{296}

Отель «Ницца»

[Почтовый штемпель — 20 марта 1898 г.]

Дорогой Смизерс, хорошо понимаю, как переживаете Вы смерть бедного Обри. Ведь Вы, и только Вы, возродили его талант, благодаря Вам он стал известен, и за столь щедрое служение искусству и людям искусства Вам, конечно же, воздастся на небесах — но, увы, не в этом мире.

С Валлетом я еще не виделся. Поскольку готов набор, я просто хотел узнать, во что обойдется публикация «Баллады» с французским переводом, если за дело возьметесь Вы и «Чизвик-Пресс». Сколько приблизительно стоит напечатать, скажем, 500 экземпляров? Если все это не слишком дорого, то что Вы думаете о стереотипном переиздании?

Взяли ли «Балладу» книжные лавки Смита? Если нет, то позаботьтесь, чтобы она была у них, и дайте объявление. Нельзя ли вложить в какой-нибудь солидный журнал листок с отзывами, как рекламируют, например, мыло и другие более полезные, чем мои стихи, вещи? Думаю, это пошло бы на пользу, во всяком случае как-то бы раздразнило читателя. Реклама в «Атенеуме» превосходна. Так и чувствуешь себя чаем «Липтон». Всегда Ваш

О. У.

197. РЕДАКТОРУ «ДЕЙЛИ КРОНИКЛ»{297}

[Париж]

23 марта [1898 г.]

Милостивый государь! Поскольку законопроект министра внутренних дел о тюремной реформе будет рассматриваться на этой неделе в первом или втором чтении и поскольку Ваша газета единственная в Англии, которая проявила к этому важному вопросу неподдельный и живой интерес, прошу Вас разрешить мне, обладающему продолжительным личным опытом пребывания в английской тюрьме, изложить мой взгляд на то, какого рода реформ настоятельно требует нынешняя тупая и варварская система.

Из передовой статьи, напечатанной Вами примерно неделю назад, я узнал, что предлагаемая реформа сводится в основном к увеличению числа инспекторов и прочих чиновников, имеющих доступ в английские тюрьмы.

Такая реформа совершенно бесполезна, и причина этому очень проста. Инспекторы и мировые судьи посещают тюрьмы только для того, чтобы увидеть, насколько точно выполняются правила тюремного распорядка. Иной цели у них нет, а если бы и была, они все равно были бы не властны изменить в этих правилах даже одну закорючку. Ни разу ни один заключенный не получал от этих официальных визитов ни малейшего облегчения, не удостаивался внимания или заботы. Инспекции проводятся не ради помощи заключенным, а ради того, чтобы правила соблюдались неукоснительно. Задача инспекторов — обеспечить исполнение глупых и жестоких параграфов. И, поскольку надо же людям чем-то себя занять, они заботятся об этом ревностно. Заключенный, которому дали хоть малейшее послабление, страшится проверок, как огня. В эти дни надзиратели измываются над заключенными больше обычного. Цель, конечно, одна — продемонстрировать образцовую дисциплину.

Необходимые реформы очень просты. Они должны касаться как телесных, так и душевных нужд несчастных заключенных. Говоря об их телесной жизни, следует сказать, что в английских тюрьмах узаконены три вида пыток:

Голод.

Бессонница.

Болезнь.

Кормят заключенных совершенно неподобающим образом. Пища, как правило, отвратительна по качеству, и ее всегда недостаточно. Каждый заключенный день и ночь испытывает муки голода. Ежедневно ему тщательно отвешивают определенное количество пищи с точностью до унции. Этого хватает, чтобы поддержать не жизнь в полном смысле слова, но всего лишь животное существование, при котором человека постоянно терзают голод и сопутствующие ему болезни.

Следствием дурной пищи — которая по большей части состоит из жидкой похлебки, плохо пропеченного хлеба, сала и воды — является непрекращающийся понос. Расстройство пищеварения, которое у большинства заключенных рано или поздно перерастает в хроническое заболевание, в любой тюрьме воспринимают как должное. К примеру, в Уондсвортской тюрьме — я пробыл там два месяца, после которых меня пришлось перевести в госпиталь, где я оставался еще два месяца, — надзиратели два или три раза в день совершают обход, предлагая заключенным вяжущие средства. Нечего и говорить, что после недели такого «лечения» эти средства перестают действовать. И несчастный заключенный всецело оказывается во власти самой изнуряющей, удручающей и унизительной болезни из всех, какие только можно вообразить; и когда, как часто бывает, из-за физической слабости он оказывается не в состоянии положенное число раз повернуть мельничную рукоятку, его берут на заметку как уклоняющегося от работы и подвергают чрезвычайно жестокому наказанию. И это еще не все.

Санитарные условия в английских тюрьмах немыслимо плохи. Когда-то каждая камера была оборудована неким подобием уборной. Ныне эти уборные ликвидированы. Их более не существует. Вместо этого каждый заключенный получает небольшой жестяной сосуд. Выносить нечистоты заключенному разрешается три раза в день. Но доступ в тюремные уборные он имеет только в течение часовой ежедневной прогулки. А после пяти вечера ему вообще не разрешается выходить из камеры — ни под каким предлогом, ни по какой причине. Вследствие этого человек, страдающий поносом, оказывается в ужасающем положении, останавливаться на котором нет нужды — пощадим читателя. Муки, испытываемые несчастными заключенными из-за отвратительных санитарных условий, совершенно неописуемы. Вентиляция в камерах практически отсутствует, и людям приходится дышать воздухом столь смрадным и нездоровым, что надзиратели, входящие по утрам со свежего воздуха в камеры для проверки, нередко не могут удержаться от рвоты. Я сам был тому свидетелем не менее трех раз, и несколько надзирателей говорили мне, что это для них одна из самых отвратительных обязанностей.

Питание заключенных должно быть здоровым и достаточным. Оно не должно вызывать у них непрекращающегося расстройства желудка, которое быстро переходит в хроническую болезнь.

Санитарные условия английских тюрем следует полностью изменить. Каждый заключенный должен иметь возможность пойти в уборную или вынести нечистоты, когда ему нужно. Нынешняя система вентиляции в камерах совершенно недостаточна. Она состоит из люка, который закрывает наглухо забитая пылью решетка, и форточки в крохотном зарешеченном окошке, которая столь мала и столь неудачно сделана, что почти не пропускает воздуха. В течение суток заключенного выводят из камеры только на час, остальные же нескончаемые двадцать три часа он дышит миазмами.

Пытка бессонницей, помимо английских тюрем, практикуется только в Китае, где заключенного помещают в тесную бамбуковую клетку. В Англии орудием пытки служат дощатые нары. Их единственное назначение — вызвать у человека бессонницу, и оно исполняется с неизменным успехом. И даже если ты после долгих мучений получаешь жесткий матрас, бессонница не отступает. Ибо сон, как все здоровое, есть привычка. Каждый заключенный, кто имел дело с дощатыми нарами, нажил себе бессонницу. Это отвратительное, дикарское наказание.

Переходя к душевным нуждам заключенных, прошу уделить мне еще немного внимания.

Нынешняя исправительная система, можно сказать, рассчитана на подрыв и разрушение человеческого душевного здоровья. Если не целью, то уж во всяком случае результатом ее воздействия является психическое расстройство. Это неоспоримая истина. Причины тому достаточно очевидны. Если человек лишен книг и всякого человеческого общения, недоступен для малейших проявлений доброты и милосердия, обречен на вечное безмолвие, полностью отгорожен от внешнего мира, если с ним обращаются хуже, чем со скотом, то как несчастному сохранить рассудок? Распространяться об этих ужасах я не намерен; еще менее мне хочется возбудить мимолетный интерес у сентиментальной публики. Так что разрешите мне лишь указать, что надлежит сделать.

Каждый заключенный должен получать достаточное количество хороших книг. В настоящее время в первые три месяца заключения книги запрещены вовсе, за исключением Библии, молитвенника и сборника гимнов. В дальнейшем заключенному выдают одну книгу в неделю. Беда не только в том, что этого мало; от книг, составляющих обычную тюремную библиотеку, нет никакого толку. Она содержит преимущественно третьесортную литературу отвратительного качества, хоть и якобы религиозного содержания, предназначенную, по-видимому, детям, но не подходящую ни для детей, ни для взрослых. Заключенных следует поощрять к чтению, и они должны получать книги без ограничений, и книги должны быть хорошо подобраны. В настоящее время отбором книг занимается тюремный капеллан.

По нынешним правилам заключенному разрешается видеться с друзьями четыре раза в год по двадцать минут. Это никуда не годится. Свидания должны происходить раз в месяц и быть достаточно продолжительными. Обставлять их следует совершенно не так, как теперь. При существующих порядках заключенного помещают либо в большую железную клетку, либо в деревянную кабинку с маленьким окошком, затянутым проволочной сеткой, сквозь которое он может смотреть наружу. Его друзей сажают в такую же клетку, отстоящую от первой на три-четыре фута; двое надзирателей, стоящие в проходе, слушают разговор и могут прервать его в любую минуту. Я предлагаю разрешить заключенному встречаться с родными и друзьями в особой комнате. Теперешний издевательский порядок следует немедленно отменить. Свидание с родными и друзьями означает ныне для заключенного новое унижение и тяжкое переживание. Многие, желая избежать этой пытки, вовсе отказываются от свиданий. И это меня не удивляет. Когда заключенный встречается с адвокатом, они разговаривают в комнате со стеклянной дверью, за которой стоит надзиратель. Почему же свидание с женой, детьми, родителями, друзьями происходит иначе? Быть выставленным, подобно обезьяне в зверинце, перед самыми дорогими тебе людьми, — значит подвергнуться бессмысленному и жестокому оскорблению.

Каждый заключенный должен иметь право по меньшей мере раз в месяц отправлять и получать письма. Ныне же он может написать только четыре письма в год. Этого совершенно недостаточно. Одна из трагедий тюремной жизни состоит в том, что она обращает человеческое сердце в камень. Чувство человека к другому человеку, как и все другие чувства, нуждается в пище. Его ничего не стоит уморить голодом. Четыре раза в год по короткому письму — этого слишком мало, чтобы оставались живы человеческие привязанности, которые одни и делают душу восприимчивой к прекрасным и добрым влияниям, способным возродить изломанную и перекореженную жизнь.

Нужно запретить тюремным властям подвергать арестантские письма цензуре. Сейчас, если заключенный жалуется близким на тюремные порядки, эту часть письма вырезают ножницами. Если во время свидания он высказывает такие жалобы друзьям сквозь прутья клетки или сквозь окошко деревянной кабинки, надзиратели свирепеют и принимаются наказывать его каждую неделю вплоть до следующего свидания; за это время, как считается, арестант должен стать умнее (или, лучше сказать, хитрее), что и происходит. Это один из немногих уроков, которые дает человеку тюрьма. К счастью, другие уроки подчас бывают исполнены более высокого смысла.

Если мне будет позволено задержать Ваше внимание еще немного долее, я хочу сказать еще об одном. В передовой статье Вы высказали мысль, что тюремный капеллан не должен выполнять никаких обязанностей за пределами тюрьмы. Но это дело десятое. Тюремные капелланы — люди совершенно бесполезные. Как правило, они исполнены добрых намерений и при этом неимоверно глупы. Заключенным от них помощи никакой. Примерно раз в полтора месяца в двери камеры поворачивается ключ, и входит капеллан. Заключенный, разумеется, стоит навытяжку. Пастор спрашивает, читал ли он Библию. Следует положительный или отрицательный ответ. Капеллан произносит несколько цитат, после чего уходит и запирает дверь. Иногда он оставляет душеспасительную брошюрку.

Вот кому действительно не следует разрешать работать на стороне — это тюремным врачам. В настоящее время они по большей части, если не всегда, имеют обширную частную практику и принимают больных в других местах. Вследствие этого здоровью заключенных не уделяется никакого внимания и за санитарными условиями в тюрьме никто не следит. Всю жизнь, с самого детства, я почитаю профессию врача самой гуманной профессией в обществе. Но для тюремных врачей приходится сделать исключение. Насколько я могу судить по личному опыту, приобретенному в госпитале и других местах, это люди чрезвычайно грубые и жестокие, совершенно равнодушные к здоровью заключенных и к их нуждам. Если запретить тюремным врачам частную практику, им волей-неволей придется уделять хоть какое-то внимание здоровью людей, вверенных их попечению, и санитарным условиям их жизни.

В настоящем письме я попытался наметить некоторые из реформ, необходимых нашей исправительной системе. Реформы эти просты, практичны и гуманны. Разумеется, это только начало. Но начало должно быть положено именно сейчас, и для этого необходимо сильное давление общественного мнения, которое Ваша влиятельная газета выражает и формирует.

Но чтобы даже эти первые шаги были действенны, предстоит многое сделать. И в первую очередь самое, вероятно, трудное: научить начальников тюрем человечности, надзирателей — цивилизованности, капелланов — учению Христа. Остаюсь и проч.

Автор «Баллады Редингской тюрьмы».

198. РОБЕРТУ РОССУ (телеграмма){298}

Париж

[Почтовый штемпель — 12 апреля 1898 г.]

Констанс умерла. Приезжай завтра и остановись в моем отеле. Я в великом горе.

Оскар

199. КАРЛОСУ БЛЭККЕРУ

[Париж]

[12 или 13 апреля 1898 г.]

Мой дорогой Карлос! Это воистину ужасно. Я места себе не нахожу. Если бы мы только встретились, если бы поцеловались.

Поздно. Как жестока жизнь. Как мило с Вашей стороны, что Вы сразу приехали.

Я покинул свою комнату, потому что страшусь оставаться один. Всегда Ваш

Оскар

200. РОБЕРТУ РОССУ

Вторник [конец апреля? 1898 г.]

Дражайший Робби, идея «Баллады» осенила меня, когда я сидел на скамье подсудимых в ожидании приговора. Бози не следует приписывать ее себе.

Я очень несчастен. Всегда твой

Оскар

201. РОБЕРТУ РОССУ

[Париж]

Воскресенье [8 мая 1898 г.]

Дорогой мой Робби, надо что-то предпринять. В пятницу и субботу я сидел без гроша и не мог выйти из комнаты, а поскольку в отеле подают только завтрак, я два дня оставался без обеда. Перевод за следующий квартал должен прийти 18 мая — в этот день они начали платить и всегда платили вперед. Ноябрьские деньги были удержаны, но в феврале перевод от жены я получил, следующий надо ждать 18 мая.

Как бы то ни было, я бы хотел, чтобы всегда впредь деньги шли через тебя; и не мог бы ты найти кого-нибудь, кто ссудил бы мне денег, с тем чтобы после очередной выплаты ты просто передал ему чек?

Прилагаю бумагу, которая должна сойти за официальную расписку. Сужу исключительно по уродству стиля. Вооружившись этим, ты, дорогой Робби, непременно добудешь мне по меньшей мере 30 фунтов, если не все 38 ф. 10 ш. Нужда и горести совершенно выбили меня из колеи, и к тому же я перенес операцию на горле, за которую еще не уплачено. Всегда твой

Оскар

202. РОБЕРТУ РОССУ{299}

Отель «Эльзас», улица де Боз-Ар

[Август 1898 г.]

Дорогой Робби, где ты? Чек благополучно прибыл, но так как во всем департаменте, где я находился (Сена-и-Уаза), не нашлось ни пера, ни чернил, я не мог подтвердить получение.

Я ездил туда с Ротенстайном и Кондером. Оба были ко мне очень добры. Сена прелестна, особенно ее чудные затоны с нависшими над водой ивами и тополями, с водяными лилиями и бирюзовыми зимородками. Я купался два раза в день и проводил большую часть времени в лодке за веслами. Там был еще сын профессора из Глазго по фамилии Никол — славный юноша, но малость помешанный. Так как он не может ни думать, ни разговаривать, он вместо этого постоянно декламирует куски из «Стихов и баллад» Суинберна — хорошая находка, между прочим.

Разрешишь ли ты мне посвятить тебе «Как важно быть серьезным»? Мне так приятно было бы увидеть на чистой странице твое имя и фамилию — или хотя бы инициалы. А кто за ними кроется, расскажут публике вечерние газеты — об этом можно позаботиться. Всегда твой

Оскар

203. ЛЕОНАРДУ СМИЗЕРСУ

[Почтовый штемпель — 1 декабря 1898 г.]

Дорогой Смизерс, возвращаю Вам корректуру. Не посмотрите ли Вы, как называют Чезюбла во 2-м акте — Чезюбл или доктор Чезюбл? Если «доктор Чезюбл», то так он должен стоять и в списке действующих лиц. Обложку сделает Шеннон.

Если Вы не общаетесь с Александером, тогда попросите кого-нибудь из Ваших сотрудников посмотреть «Эру» за февраль 1895 г. (около 14 февраля) — все действующие лица и исполнители там перечислены. Я имею в виду газету «Эра», где должна быть и дата премьеры.

Шеннон пришлет Вам через несколько дней эскиз обложки. На переплет пойдет все та же превосходная материя.

Название пьесы — «Как важно быть серьезным. Легкомысленная комедия для серьезных людей». Мне кажется, для титульного листа это не слишком длинно. Вы должны еще добавить: «автора «Веера леди Уиндермир».

Париж уж совсем зимний, и я не стал возвращаться на Мулен Руж. Насколько я знаю, у мисс д'Ор нет внука. Всегда Ваш

О. У.

204. ЛЬЮИСУ УИЛКИНСОНУ{300}

Отель «Эльзас»

[Почтовый штемпель — 14 декабря 1898 г.]

Дорогой мистер Уилкинсон! Конечно же, Вы можете инсценировать мой роман, но расскажите, пожалуйста, кто писал инсценировку — Вы или кто-то другой? И как построена пьеса?

Кто играет Дориана Грея? Он должен быть красив.

Мой труд — в Ваших руках, и я надеюсь, что Ваше художественное чутье поможет Вам создать пьесу, не лишенную красоты и изящества.

Вы можете сыграть ее четыре раза, и, если о Ваших спектаклях будут упоминания в газетах, пожалуйста, пришлите их мне.

Ваше летнее письмо доставило мне большое удовольствие. Прошу Вас, расскажите о себе все. Кто Вы? Чем занимаетесь или собираетесь заниматься? Вышлите мне свою фотографию.

Пишите мне по вышеуказанному адресу на имя Себастьяна Мельмота — позже я объясню Вам происхождение этого псевдонима. Искренне Ваш

Оскар Уайльд

205. ЛЕОНАРДУ СМИЗЕРСУ{301}

Отель де Бэн, Напуль, Канн

[Приблизительно 28 декабря 1898 г.]

Дорогой Смизерс, сообщите же что-нибудь о моей пьесе: когда она выйдет и все остальное.

Не пришлете ли Вы мне «Вольпоне», если не жалко расстаться с одним экземпляром. Я изумился, не получив этой книги, то же самое и Робби Росс. Хочу посмотреть, как у него получаются панегирики. Если они не уступают его критике, значит, они просто превосходны, как превосходно все, что он пишет. Я вечно стыжу его за праздность, но это относится только к утренним его часам.

«Кроникл» приходит нерегулярно, как правило, по два номера в одной бандероли. Номера за прошлые понедельник и вторник я еще не получил — полагаю, они пропали во время шторма в Ла-Манше. Но поскольку «Кроникл» имеет странную привычку не сочинять новостей, считаю, что эти два номера я уже прочитал.

Жду от Вас несколько обычных титульных листов для подарочных экземпляров. И прошу также сообщить, сколько книг мне причитается с каждого переиздания.

Жизнь я веду очень правильную, что мне совсем не по нраву. В здешних сосновых рощах замечается печальное отсутствие фавнов, а если и живет где-нибудь в море Протей, то он прикидывается почтенным членом парламента. А как Поллит? Он прислал мне две фотографии: на одной он белокурый, на другой темноволосый и на обеих совсем разный. Какой же он на самом деле? Всегда Ваш

Оскар

206. РОБЕРТУ РОССУ{302}

Напуль

2 февраля 1899 г.

Дорогой мой Робби! Чек благополучно прибыл, спасибо. Твой рассказ о Генри Джеймсе изрядно позабавил Фрэнка Харриса — это великолепная глава для твоих будущих воспоминаний.

Сегодня первый раз идет дождь — погода прямо ирландская. Вчера был восхитительный день. Я ездил в Канн смотреть «Bataille des Fleurs»[86]. В самом прелестном экипаже — сплошь желтые розы, а лошадиные сбруи украшены фиалками — сидел старик порочного вида, явно англичанин; на козлах, рядом с кучером, возвышался его слуга, очень красивый юноша, весь увитый цветами. «Императорский, нероновский Рим», — прошептал я.

Я надписал для Смизерса экземпляры пьесы, тебе — на японской бумаге. Смизерс покажет тебе список; дай мне знать, если я кого-нибудь обидел. Милый наш Мор Эйди, разумеется, получит подарочный экземпляр, и Реджи тоже.

Гарольд Меллор будет в Лондоне в конце месяца. Он едет туда купить мне галстуков. Я попросил его известить тебя о своем приезде. Он чудесный малый, очень образованный, хоть и говорит, что Литература не может адекватно выразить Жизнь. Это-то верно; но ведь произведение искусства вполне адекватно выражает Искусство, а больше ничего и не надо. Жизнь — это только мотив орнамента. Надеюсь, у тебя все будет хорошо. Фрэнк Харрис сейчас наверху и громовым голосом рассуждает о Шекспире. Я добросовестно бездельничаю. Всегда твой

Оскар

207. РОБЕРТУ РОССУ{303}

Глан, кантон Во, Швейцария

[Приблизительно 1 марта 1899 г.]

Дорогой мой Робби! Спасибо за очаровательное письмо, которое вчера поджидало меня здесь, когда я приехал из Генуи.

Вид твоего имени на чистой странице моей книги несказанно меня радует. Жаль только, я не могу посвятить тебе нечто более прекрасное и значительное — но и здесь есть кое-какие забавные места, и по тону и настроению пьеса получилась светлой и радостной.

Я ездил в Геную, чтобы побывать на могиле Констанс. Могила мне понравилась — мраморный крест с красивым мозаичным узором в виде листьев плюща. Кладбище напоминает сад и расположено у подножия живописных холмов, которые постепенно переходят в горы, опоясывающие Геную. Невыносимо тяжело было увидеть ее имя, высеченное на камне, — фамилия, данная ей мною, конечно, не упомянута — просто «Констанс-Мэри, дочь Хораса Ллойда, адвоката» и строфа из «Откровения». Я положил на могилу букет цветов. Я был потрясен до глубины души — но меня не оставляло сознание бесполезности всех сожалений. Ничто не могло произойти иначе, и Жизнь — страшная вещь.

Мы живем в прелестном домике на берегу Женевского озера с видом на снежные вершины и холмы Савойи. Женева — в получасе езды по железной дороге. Приезжай к нам в любое время. Говорят, в апреле здесь чудно — все утопает в цветах.

Готовит нам итальянская кухарка, а прислуживает за столом юноша по имени Эоло. Как рассказал в Специи Меллору отец Эоло, мальчика назвали так потому, что в ночь, когда он родился, был очень сильный ветер. Ну не прелестно ли — дать ребенку такое имя. Английский крестьянин промямлил бы: «Мы назвали его Джоном, сэр, потому что он родился в сенокос».

Анонс Седжера не содержит ни слова правды, и я за это очень на него зол. Чудовищно! Остается потребовать, чтобы пьеса шла анонимно. Иначе премьера превратится в кошмар: люди будут выискивать скрытый смысл в каждой фразе.

Собираюсь снова сесть на велосипед. Я никогда не забуду урок, который ты столь любезно мне дал; особенно хорошо помнит его моя нога.

Ответь поскорее. Не забыл ли я послать кому-нибудь экземпляр? Всегда твой

Оскар

208. ЛЕОНАРДУ СМИЗЕРСУ{304}

Глан, Швейцария

Суббота [25 марта 1899 г.]

Мой дорогой Смизерс, большое спасибо за пять фунтов, которые прибыли очень вовремя. Ремарки, конечно, нужно давать курсивом.

Что касается самого текста, мне не очень нравится разрядка и совсем не нравится, когда курсивом набраны отдельные слова. Давайте для начала все же попробуем разрядку. А вообще во всем этом я полагаюсь на Вас.

Я получил очень хорошо перепечатанные 3-й и 4-й акты. Пошлю их Вам во вторник. Я в самом деле считаю, что это лучшая из моих пьес.

Все ли надписанные мною авторские экземпляры разосланы? Похоже, что большинство отнеслось к ним с молчаливым ужасом или безразличием.

Мне нужно представить своих новых друзей. Я не нуждаюсь ни в каких рекомендациях, напротив, решительно возражаю против них. Надеюсь, Вы поможете мне в этом деле.

Меллор все так же скучен и невыносим. Я с трудом его терплю и хочу куда-нибудь удрать.

Достали ли Вы афишу с датой? Договорились ли с Шенноном? Cocottes в Глане нет. Слышал, что есть в Женеве, но договариваться нужно за шесть месяцев.

Даусон, надеюсь, получил свой экземпляр? Робби выглядит очень подавленным, заметно стало, что он канадец. Давали ли Вы ему читать рукопись? А как поживает Стрэнгман? Он-то свой экземпляр уже имеет? Его молчание на этот предмет весьма красноречиво. Всегда Ваш

Оскар

209. РОБЕРТУ РОССУ{305}

Отель «Марсолье», улица Марсолье, Париж

Вторник [6 июня 1899 г.]

Мой дорогой Робби, спасибо за письмо. Смизерс еще не выслал чек. Он пишет, что сделает это после встречи с тобой.

Жара стоит адская. Мечтаю куда-нибудь убраться.

Вчера Бози пригласил меня поужинать в кафе де ля Пе, где я встретил Аду Реган и Огастина Дейли. Оба были очаровательны; она стала совсем седая. Я тут же заподозрил ее в том, что она выкрасила волосы в белый цвет. Ей это пришлось по душе. Они тоже просили меня что-нибудь для них написать.

Представь себе — я подружился с прелестным молодым американцем, исключенным из Гарварда за безнравственное поведение! Он очень красив и забавен. Всегда твой

Оскар

210. АДЕ РЕГАН{306}

[Париж]

[8 июня 1899 г.]

Дорогая госпожа Реган, нет нужды говорить, что я был потрясен и расстроен, прочитав в утренних газетах об этой ужасной трагедии.

Его смерть — большая потеря для искусства и невосполнимая утрата для американского театра. Его эрудиция, безошибочное чутье, любовь к литературе и начитанность, его тонкое восприятие драмы как художественной формы — все это определило его особое место в искусстве. Все люди искусства скорбят о нем, потому что все они высоко ценили этого человека.

Боюсь даже представить себе, что означает эта потеря для Вас. Мы знаем, что он всю жизнь преклонялся перед Вашим талантом. В Вас он нашел существо, обладающее ярким воображением, личность волшебно-притягательную, которой доступны все виды сценического искусства, и это помогло ему воплотить свои замыслы. Ваши отношения были благородно товарищескими, и если смерть прервала их на время — это было под силу только ей.

Позвольте мне, дорогая и чудесная, еще раз выразить Вам наше искреннее сочувствие. Ваше горе находит отклик во многих сердцах. Мы будем с любовью хранить в памяти его имя. Вам же скажу: одно лишь искусство способно утешить художника. Никто не знает этого лучше, чем я. Ваш искренний друг и почитатель

Оскар Уайльд

211. ЛЬЮИСУ УИЛКИНСОНУ{307}

Отель «Эльзас»

[Почтовый штемпель — 4 января 1900 г.]

Мой милый мальчик! Я очень рад, что Вы повстречались с моим австралийским другом, — он великолепный парень. Передайте ему от меня поклон.

Итак, Вы едете за границу. По-моему, это замечательная идея. В колледже Рэдли Вам уже нечему учиться, а вот колледж мог бы немало от Вас почерпнуть, что наверняка уже и сделал.

Моя гостиница Вам бы не понравилась. Я загнан в нее безденежьем. Это жуткая дыра — ни фона, ни настроения; единственная вещь во всей гостинице, на которую приятно посмотреть, — это Ваша фотография, но невозможно или, лучше сказать, негоже уподобляться Нарциссу, склонившись над фотографией; даже воде нельзя доверять; глаза любящего человека — вот единственное надежное зеркало.

Вы спрашиваете насчет «Мельмота». Конечно же, я не менял фамилии — это было бы ребячеством, поскольку в Париже меня знают не хуже, чем в Лондоне. Просто, чтобы почтальоны не хлопались в обморок, я иногда пишу на конвертах имя из любопытного романа, который написал мой двоюродный дед Мэтьюрин; в начале века этот роман стал частью движения к романтическому обновлению и, при всем своем несовершенстве, явил новое слово; во Франции и Германии его все еще читают, да и у нас его несколько лет назад переиздал Бентли. У меня он вызывает смех, но в свое время им зачитывалась вся Европа, и в Испании по сию пору по его мотивам ставятся спектакли. Жду Вашего ответа. Ваш неизменный друг

Оскар

212. РОБЕРТУ РОССУ{308}

Отель «Эльзас»

Среда [? 28 февраля 1900 г.]

Мой дорогой Робби! Как же я мог писать тебе последние три месяца, если я с прошлого понедельника прикован к постели? Я очень болен, и врач экспериментирует надо мной, как только может. Мое горло — раскаленная топка, голова — кипящий котел, нервы — клубок ядовитых змей. В общем, мы с тобой два сапога пара.

Морис — помнишь его? — по доброте своей пришел утешить меня, и я сказал, что разделю с ним все мои лекарства, — большего гостеприимства я сейчас оказать не могу. Мы оба в ужасе от того, что подозрения Бози на твой счет вполне подтвердились. В сочетании с твоим протестантским уклоном это делает тебя совершенно уникальным человеком (я произнес Морису это слово по буквам, чтобы он не спутал его с другим словом, часто встречающимся в протестантской Библии)[87].

Мы с Алеком обедали один раз в компании Бози, другой раз вдвоем. Он был очень мил и любезен и сообщил мне крайне огорчительные новости о тебе. Я вижу, ты, как и я, сделался неврастеником. Я пребываю в этом состоянии уже четыре месяца — до полудня лежу пластом, не могу написать даже короткого письма. Меня пытаются лечить мышьяком и стрихнином, но без особого успеха, поскольку я вдобавок ко всему отравился мидиями; суди сам, какую изнуряющую и трагическую жизнь мне приходилось вести. Отравление мидиями — крайне неприятная штука: раздетый ты выглядишь как настоящий леопард. Умоляю тебя, никогда не ешь мидий.

Как только поправлюсь, напишу тебе подробное письмо; твоего письма с приглашением в Рим я так и не получил.

Премного благодарю за чек, но письмо твое воистину ужасно. С любовью, твой

Оскар

213. РОБЕРТУ РОССУ{309}

Через посредство компании «Кук и сын»,

Рим, площадь Испании

16 апреля [1900 г.]

Мой дорогой Робби, я совершенно не в состоянии писать. Но это не вина моя, а беда. Прямо какой-то паралич — cacoethes tacendi[88] — такую вот форму приняло мое недомогание.

А путешествие было очень удачным. Палермо, где мы провели восемь дней, — прелестный город. Не имеющий себе равных по красоте расположения, он растрачивает дни в сладкой дремоте посреди «Золотой чаши» — роскошной долины меж двух морей. Лимонные рощи и апельсиновые сады в этом краю столь совершенны, что я вновь сделался прерафаэлитом и с содроганием вспоминаю бескрылых импрессионистов, чьи тусклые души и сумеречные мозги способны разродиться только мутью, заволакивающей «золотые лампады в зеленой ночи», которые доставили мне столько радости. Точность и изысканность детали, присущая истинным прерафаэлитам, есть компенсация за отсутствие движения; ведь из всех искусств только литература и музыка развиваются во времени.

И нигде, даже в Равенне, не видел я такой мозаики. В Палатинской капелле, от пола до купола сверкающей золотом, ты словно оказываешься посреди гигантских медовых сот, где смотришь на поющих ангелов, а смотреть на поющих ангелов или людей куда приятнее, чем слушать их пение. Вот почему великие художники всегда изображают ангелов с лютнями без струн, с флейтами без клапанов и со свирелями, заставить которые звучать невозможно.

Тебе, наверное, знаком маленький городок Монреале, с его собором и монастырями. Мы туда часто ездили, нашими cocchieri[89] неизменно оказывались прелестные юноши с точеными лицами. Вот в ком видна порода, а вовсе не в сицилийских лошадях. Самыми любимыми у меня были Мануэле, Франческо и Сальваторе. Я был без ума от всех троих, но теперь вспоминаю только Мануэле.

Еще я завел большую дружбу с юным семинаристом, который живет прямо в городском соборе Палермо, — он и еще одиннадцать человек ютятся в крохотных кельях под самой крышей, как птицы небесные.

Каждый день он водил меня по всем закоулкам собора, и я взаправду вставал на колени перед огромным порфировым саркофагом, где покоится Фридрих Второй. Эту жуткую полированную громаду кроваво-красного цвета поддерживают львы, в которых чувствуется нечто общее с яростной натурой беспокойного императора. Первое время мой юный друг по имени Джузеппе Ловерде просвещал меня, но на третий день уже я взялся за его просвещение и, переиначивая по своему обыкновению историю, пустился в рассказы о Короле Королей, о его придворных и об ужасной книге, которой он не писал. Джузеппе пятнадцать лет, и он невероятно мил. Причина, по которой он связал свою судьбу с церковью, совершенно средневековая. Я спросил его, почему он решил стать clerico[90],— и что же ты думаешь?

Вот его ответ: «Мой отец — повар, мы очень бедны, и у нас большая семья, и я подумал, что пусть в нашем домишке будет одним ртом меньше, потому что я хоть и худой, а ем много — прямо беда со мной».

Я сказал ему, что он может утешиться, ибо Господь ввергает людей в нищету, чтобы привести их к себе, а богатство он для этого почти никогда не использует. И Джузеппе утешился, а я подарил ему маленький молитвенник, очень милый, в котором куда больше картинок, чем молитв, — как раз то, что нужно Джузеппе, мальчику с прекрасными глазами. Вдобавок я осыпал его лирами и напророчил ему кардинальский сан, если он будет себя хорошо вести и помнить обо мне. Он сказал, что непременно будет помнить, и я этому верю — ведь я каждый день целовал его, укрывшись за высоким престолом.

В Неаполе мы задержались на три дня. Большинство моих тамошних друзей, как ты знаешь, сидят в кутузке, но я все же оживил кое-какие милые воспоминания и влюбился в одного морского бога, который по непонятной причине предпочел мореходную школу обществу Тритона.

В Рим мы приехали в Страстной четверг. В субботу Г. М. уехал в Глан, а вчера, к ужасу Грисселла и всей папской свиты, я возглавил ряды паломников в Ватикане и получил благословение Его Святейшества — благословение, которого они бы мне ни за что не дали.

Во всем своем великолепии он проплыл мимо меня на носилках: не существо из плоти и крови, а чистая белая душа, облаченная в белое, святой и художник в одном лице — небывалый случай в истории, если верить газетам.

Мне не с чем сравнить неповторимое изящество его движений, когда он приподнимался дать благословение, — за паломников не ручаюсь, но я его точно получил. Герберту Три непременно нужно увидеть папу. Это для Три единственный шанс.

Я был глубоко потрясен, и моя трость начала было расцветать и, без сомнения, расцвела бы, если бы у дверей часовни ее не забрал у меня Пиковый Валет. Этот странный запрет обязан своим происхождением, разумеется, Тангейзеру.

Тебе интересно, как я раздобыл билет? Конечно же, не обошлось без чуда. Я считал дело безнадежным и не предпринимал ровным счетом ничего. В субботу в пять часов вечера мы с Гарольдом пили чай в гостинице «Европа». Я преспокойно жевал кусок хлеба с маслом, как вдруг то ли человеческое существо, то ли иное создание в человеческом обличье и униформе гостиничного швейцара подошло ко мне и спросило, не хочу ли я увидеть папу в день Пасхи. Я смиренно склонил голову и сказал «Non sum dignus»[91] или что-то в этом роде. И тут он вынул билет!

Если я еще скажу тебе, что он был сверхъестественно уродлив и что цена билета равнялась тридцати сребреникам, картина станет полной.

Не менее любопытно, что, когда бы я ни проходил мимо этой гостиницы — а такое случается очень часто, — я каждый раз натыкаюсь на этого субъекта. Медики называют подобные явления зрительными галлюцинациями. Но мы-то с тобой знаем, что это такое.

В конце дня в воскресенье я слушал вечерню в Латеранском соборе; музыка была замечательная, а под конец на балкон вышел епископ в красном облачении и красных перчатках — точь-в-точь такой, как у Патера в «Гастоне де Латуре», — и показал нам шкатулку с мощами. Над его смуглым лицом возвышалась желтая митра. Он выглядел по-средневековому зловеще и был исполнен такого же готического великолепия, как те епископы, что высечены на алтарях и порталах. Подумать только — было время, когда люди смеялись над жестами фигур на витражах! Да у духовного лица в облачении иных жестов и не бывает. Этот епископ, от которого я глаз не мог оторвать, наполнил меня ощущением великого реализма, заложенного в готическом искусстве. Ни готика, ни античность совершенно не знают позы. Позу изобрели посредственные портретисты, и первым из людей, кто принялся позировать, стал биржевой маклер, который с тех пор так и позирует не переставая.

Омеро много рассказывает о тебе — пожалуй, слишком много. Он смутно подозревает, что ты ему изменяешь, и твое скорое возвращение кажется ему маловероятным. Я не понял, что такое ты пишешь о нем на открытке. Что за неприятность он тебе доставил?

Я добавил к своей коллекции некоего Пьетро Бранка-д'Оро. Он смугл и мрачен, и я его очень люблю.

Посылаю тебе фотографию, сделанную в предпасхальное воскресенье в Палермо. Вышли мне какую-нибудь из своих, и люби меня крепко, и постарайся прочесть это письмо. Оно задаст тебе работы на неделю.

Сердечный привет твоей дорогой матери. Неизменно с тобой

Оскар

214. РОБЕРТУ РОССУ{310}

Отель «Эльзас», Париж

[Май — июнь 1900 г.]

Дорогой мой Робби! Наконец-то я приехал. Десять дней провел в Глане с Гарольдом Меллором; автомобиль был великолепен, но, конечно, не преминул сломаться. Автомобили, как и прочие механизмы, куда более норовисты, чем животные, — это нервные, раздражительные, дикие существа; я подумываю, не написать ли статью на тему «Нервы в неорганическом мире».

Фрэнк Харрис здесь, и Бози тоже. На днях после ужина я, не называя суммы, задал Бози вопрос, который ты предлагал задать. Он только что выиграл на скачках 400 фунтов и еще 800 несколькими днями раньше, и по этому случаю он был в приподнятом настроении. Мои слова вызвали у него вспышку бешеного гнева, перешедшего в язвительный смех, и он сказал, что чудовищнее он в жизни ничего не слыхивал, что и не подумает делать что-либо подобное, что моя наглость его поражает, что он не считает себя в долгу передо мной ни в каком смысле. Он был совершенно отвратителен, просто мерзок. Потом я рассказал обо всем Фрэнку Харрису, который очень удивился, но глубокомысленно заметил: «Никого ни о чем не проси — это всегда ошибка». Еще он сказал, что лучше всего было бы, если бы кто-нибудь другой предварительно поговорил с Бози и попросил его от моего имени. Мне тоже так казалось, но ты вот не выказал большого рвения вести с Бози переписку по денежным вопросам, что меня нисколько не удивляет.

Все это для меня невыносимо и совершенно убийственно. Когда я вспоминаю его письма в Дьепп, его клятвы в вечной преданности, его мольбы о совместной жизни до конца дней, его непрестанные заверения в том, что вся его жизнь и все его имущество принадлежат мне, его желание хоть как-то залечить раны, которые он и его семья мне нанесли, — когда я вспоминаю это, меня буквально тошнит, я с трудом удерживаюсь от рвоты.

Разговор произошел в кафе де ля Пе, так что я не стал, конечно, устраивать сцену. Я только сказал, что если он не считает себя в долгу, то говорить нам больше не о чем.

Вчера вечером мы ужинали в ресторане с Фрэнком Харрисом. Я вел себя, как обычно, но он — теперь, получив деньги, каким же он стал подлым, мелочным и жадным. Помнишь, как он всегда обвинял тебя в буржуазной меркантильности, противопоставляя ей аристократическую широту и щедрость? Ныне он оставил тебя далеко позади. «Я не могу позволить себе тратить деньги на других» — вот один из его перлов. Я тут же вспомнил о тебе и моем дорогом Море, о вашей щедрости, о вашей рыцарственности, о ваших жертвах ради меня. Вот где красота, а там — одно уродство, житейская грязь.

Будь хорошим мальчиком и вышли мне чек. Всегда твой

Оскар

Я в ужасе от известий о Смизерсе. Прямо беда.

215. ФРЭНКУ ХАРРИСУ{311}

Отель «Эльзас»

20 ноября 1900 г.

Дорогой Фрэнк! Вот уже почти два с половиной месяца я прикован к постели, и я все еще очень болен — две недели назад у меня был рецидив. По ряду причин, однако, я решил безотлагательно написать тебе; речь пойдет о деньгах, которые ты мне задолжал. Расходы на мое лечение приблизились к 200 фунтам, и мне приходится просить тебя немедленно выслать причитающуюся мне сумму. 26 сентября, почти уже два месяца назад, ты собственноручно составил договор, где обязался в течение недели заплатить мне 175 фунтов и, помимо этого, выплачивать четвертую часть всех доходов. Ты сказал, что оставил в Лондоне свою чековую книжку, что ты возвращаешься туда на следующий день и что сразу по возвращении ты вышлешь мне чек. Ты дал мне 25 фунтов в счет этих денег, и я, естественно, поверил слову старинного друга, подкрепленному к тому же договором, который ты написал своей рукой, хоть и не подписал, и я вручил тебе расписку на всю сумму. Я был столь же уверен в том, что получу деньги в срок, как в том, что солнце взойдет на востоке и сядет на западе. Прошла неделя — от тебя ни слуху ни духу; наконец, врач счел своим долгом предупредить меня, что, если я немедленно не соглашусь на операцию, будет слишком поздно и что последствия такой отсрочки могут оказаться роковыми. С большим трудом я собрал у друзей — или, лучше сказать, они для меня собрали — 1500 франков на операцию, и меня прооперировали под хлороформом. После этого я отправил тебе телеграмму с просьбой немедленно выслать деньги. В ответ я получил всего 25 фунтов. На этом ты счел вопрос исчерпанным, вследствие чего я целый месяц пребываю в положении, хуже которого не придумаешь. Заметь, я вовсе не осуждаю твое поведение, я просто констатирую факты. В настоящее время по нашему договору двухмесячной давности ты должен мне 125 фунтов. Кроме того, мне причитаются еще 25 фунтов, поскольку ты получил 100 фунтов аванса от миссис Кэмпбелл. Ты сказал мне у Дюрана, что эти деньги будут выплачены после гонорара. Хотелось бы знать, тот ли это случай. Пьеса идет уже, по-моему, три недели, и я не получаю никаких сведений о доходах и причитающемся мне вознаграждении. Отчет о доходах и моей доле в них должен, конечно, высылаться мне каждую неделю. Я должен попросить тебя немедленно расплатиться, так как я не в состоянии без денег вести жизнь, которую я веду, оплачивая двух врачей, сиделок, брата милосердия и неся все жуткие расходы, вызванные долгой и опасной болезнью.

Что же касается Смизерса, нечего и говорить, насколько я изумлен тем, как легко ты позволил ему себя шантажировать, и я, разумеется, решительно возражаю против твоего намерения возместить себе убытки из тех денег, что ты мне должен, и наложить арест на мою небольшую долю доходов. Я и мысли об этом не допускаю. Несколько лет назад мы со Смизерсом заключили договор, где я дал обязательство написать для него пьесу к определенному сроку. Выполнить его я не смог, но Смизерс совершенно официально заявил мне в Париже, что он не имеет ко мне никаких претензий и что договор потерял силу. Письменного отказа я от него не получил, это верно, но мы со Смизерсом были в то время закадычными друзьями, и в его случае, как позднее в твоем, я счел слово друга надежной гарантией. Взамен я пообещал ему права на публикацию двух моих пьес и исключительное право на стихотворение, над иллюстрациями к которому в это время работала художница выдающегося дарования. Но потом Смизерс, как тебе известно, обанкротился, и я один из его кредиторов. Если бы Смизерс считал тот договор действующим, он, разумеется, воспользовался бы им, чтобы нейтрализовать мои претензии, но он этого не сделал, ясно показав тем самым, что, по его мнению, договор не только просрочен, но и формально утратил силу. Его приход к тебе и попытка вытянуть из тебя деньги есть чистый шантаж, ибо, если даже тот договор что-нибудь стоит, он, безусловно, находится в ведении судебного исполнителя и Смизерс имеет не больше прав распоряжаться им и торговать им, чем любой человек с улицы. Надеюсь, ты сам понимаешь, что Смизерс допустил серьезное нарушение закона о банкротстве, и, если бы судебный исполнитель об этом узнал, Смизерс оказался бы в очень затруднительном положении, а может быть, и за решеткой. Расскажи все это своему адвокату, и он подтвердит тебе мои слова. Я даже думаю, что если Смизерс еще не пропил эти 100 фунтов, адвокат сможет вернуть тебе твои деньги. Конечно, решать тебе, а не мне, но все же учти, что, находясь в столь незавидном положении, Смизерс вряд ли захочет рисковать своей свободой.

Взять, к примеру, эпизод, когда пресловутый Нетерсоул в наихудший период моей болезни заявлялся ко мне чуть ли не ежедневно и пытался шантажировать меня тем, что ему в руки попал экземпляр моих набросков к пьесе, считая, что пьеса принадлежит любому, кто имеет такой экземпляр. Представь на минуту, что в этих обстоятельствах я имел бы глупость дать ему требуемые 200 фунтов, — ты, я думаю, немало бы посмеялся, если бы я потом потребовал у тебя возместить мне эти 200 фунтов из своего кармана. Но даже и без всяких параллелей твой адвокат в два счета объяснит тебе, что Смизерс действует совершенно незаконно и что, поддавшись ему, ты поступил очень глупо.

Что же касается меня, мне за тебя очень обидно, но я не могу возместить тебе убыток, и странно, что ты хоть на миг вообразил меня на это способным. Самое важное, однако, поскорее сквитаться, и я очень прошу тебя немедленно выслать 150 фунтов, которые ты мне должен, и причитающуюся мне долю доходов.

Нечего и говорить, что я чрезвычайно расстроен таким оборотом наших отношений, но ведь моей вины в этом нет никакой. Если бы ты сдержал свое слово, выполнил соглашение и выслал деньги, которые ты мне должен и расписка за которые у тебя хранится, все было бы в порядке; и, безусловно, я уже две недели был бы совершенно здоров, если бы не то непрекращающееся душевное смятение, которое я испытываю по твоей милости, и не сопутствующая ему бессонница, неподвластная ни одному из опиатов, которые врачи решаются мне назначить. Сегодня 20-е, вторник. Очень надеюсь получить от тебя 150 фунтов, которые ты мне должен. Искренне твой

Оскар Уайльд

ЭПИЛОГ{312}

РОБЕРТ РОСС — МОРУ ЭЙДИ

14 декабря 1900 г.

9 октября, во вторник, я написал Оскару, от которого довольно долго ничего не получал, что приеду в Париж в четверг 18 октября, пробуду там несколько дней и надеюсь его повидать. 11 октября, в четверг, я получил от него следующую телеграмму: «Вчера была операция — приезжай немедленно». Я телеграфировал, что приеду, как только смогу. Он ответил: «Совсем ослаб — приезжай, прошу тебя». Я отправился вечером во вторник, 16 октября. В среду утром, около 10.30, я пришел к нему. Он был в очень хорошем настроении; и хотя он уверял меня, что ужасно страдает, он смеялся во весь голос и сыпал шутками по поводу врачей и самого себя. Я провел у него два часа и вернулся примерно в 4.30, после чего Оскар принялся излагать мне свои обиды на Харриса в связи с пьесой. Насколько я мог понять, Оскар, конечно же, ввел Харриса в заблуждение. Харрис писал пьесу, думая, что откупаться надо будет только от Седжера, который заплатил Оскару 100 фунтов; между тем оказалось, что и Кирл Беллью, и Льюис Нетерсоул, и Ада Реган, и даже Смизерс — все они, кто раньше, кто позже, дали Оскару по 100 фунтов и теперь набросились на Харриса, угрожая ему исками. Поэтому Харрис заплатил Оскару только 50 фунтов из всей суммы — ведь ему нужно было в первую очередь от них всех откупиться. Вот Оскар и обиделся. Я заметил, что все равно он сейчас в гораздо лучшем положении, чем раньше, поскольку Харрис в любом случае в конце концов расквитается со всеми, кто заплатил Оскару вперед, и Оскар рано или поздно получит что-то и сам; Оскар ответил весьма характерным образом: «Фрэнк лишил меня единственного источника дохода, забрав пьесу, за которую я в любую минуту мог выручить 100 фунтов».

Я виделся с Оскаром каждый день, пока не уехал из Парижа. Реджи и я иногда обедали или ужинали с ним в его комнате — тогда он бывал оживлен, хотя и выглядел очень больным. 25 октября, когда к нему пришел мой брат Алек, Оскар был в ударе. В то же самое время у него находилась вдова его брата Вилли и ее нынешний муж Тешейра — они как раз проезжали через Париж, проводя медовый месяц. Он сказал, в числе прочего, что жил не по средствам и умирает не по средствам; что он не переживет девятнадцатого столетия; что англичане не вынесли бы его присутствия — ведь и Выставка провалилась из-за него, поскольку англичане, увидев его там хорошо одетым и довольным, перестали ее посещать; что и французы, видя это, укажут ему на дверь.

29 октября, в полдень, Оскар в первый раз встал на ноги и вечером, после ужина, потребовал вывести его на прогулку — он уверял меня, что врач ему это разрешил, и не пожелал слушать моих предостережений.

Правда, несколькими днями раньше я сам склонял его встать с постели, поскольку врач не возражал, но он тогда отказался. Мы отправились в маленькое кафе в Латинском квартале, где он потребовал заказать ему абсент. Шел он с трудом, но держался не так уж плохо. Я отметил только, что лицо его внезапно постарело, и на следующий день сказал Реджи, что одетый и на ногах он выглядит совсем иначе. В постели он производил сравнительно неплохое впечатление. (Я впервые увидел, что его волосы тронула седина. Ведь тюрьма на цвете его волос не сказалась — они сохранили свой мягкий темно-русый оттенок. Помнишь его постоянные шутки на эту тему? Он забавлял надзирателей, говоря, что его волосы стали белыми, как снег.)

Назавтра Оскар, естественно, уже был простужен и страдал от сильнейшей боли в ухе, однако доктор Таккер сказал, что он может выйти еще, и на следующий день после полудня, в очень мягкую погоду, мы поехали в Булонский лес. Оскар чувствовал себя намного лучше, но жаловался на головокружение; вернулись мы около половины пятого. Утром в субботу 3 ноября мне встретился panseur[92] Аньон (Реджи постоянно называл его libre panseur)[93]; он каждый день приходил делать Оскару перевязку. Он спросил меня, являюсь ли я его близким другом и знаком ли я с его родными. Потом он сказал, что общее состояние Оскара очень серьезное, что, если он не изменит образа жизни, он протянет от силы три-четыре месяца, что мне надо поговорить с доктором Таккером, который, похоже, не понимает всей серьезности положения, и что заболевание уха важно не само по себе, а как угрожающий симптом.

В воскресенье утром я пришел к доктору Таккеру — милому и доброму глупцу; он сказал, что Оскару следует взяться за перо, что ему много лучше, что его состояние может стать серьезным, только если он, поднявшись, возобновит прежние излишества. Я умолял его о полной откровенности. Он пообещал попросить у Оскара разрешения поговорить со мной о его здоровье совершенно открыто. Во вторник в назначенное время я был у него; он говорил очень неопределенно и, хотя до некоторой степени согласился с Аньоном, все же утверждал, что Оскар поправляется и что погубить его может только неумеренное употребление спиртного. Позже в тот день, придя к Оскару, я нашел его очень возбужденным. Он сказал, что не желает знать, что там наговорил мне врач. Он заявил, что его нисколько не тревожит перспектива скорой смерти, и перевел разговор на свои долги, которые, по-видимому, перевалили уже за 400 фунтов. Он попросил меня после его смерти позаботиться о том, чтобы хотя бы некоторые из них непременно были возвращены, если только у меня будут на это средства; в отношении иных из своих кредиторов он испытывал муки совести. К моему большому облегчению, вскоре явился Реджи. Оскар сказал, что прошлой ночью ему приснился ужасный сон — будто он сидел за одним столом с мертвецами. Тут Реджи сострил в своем обычном стиле: «Милый мой Оскар, ты наверняка был душой общества». Это развеселило Оскара, и он вновь пришел в приподнятое, почти истерическое настроение. Я покинул его с тяжелым сердцем. В тот же вечер я написал Дугласу, что вынужден уехать из Парижа, что врач считает состояние Оскара очень тяжелым, что… следует заплатить часть его долгов, так как они чрезвычайно его угнетают и затрудняют его выздоровление, — на это доктор Таккер упирал особенно. 2 ноября, в день поминовения усопших, мы с… поехали на кладбище Пер-Лашез. Оскар этим очень заинтересовался и спросил меня, выбрал ли я уже место для его могилы. Легко и шутливо он принялся обсуждать возможные эпитафии, и мне даже в голову не могло прийти, что он стоит на пороге смерти.

В понедельник 12 ноября вместе с Реджи я отправился в отель «Эльзас» попрощаться, так как на следующий день уезжал на Ривьеру. Мы пришли поздно вечером после ужина. Оскар был весь погружен в свои денежные затруднения. Он только что получил письмо от Харриса с изложением требований Смизерса и был весьма расстроен; речь его была несколько бессвязной, поскольку накануне вечером ему впрыскивали морфий, и днем он всегда пил слишком много шампанского. Он знал, что я приду попрощаться, но, когда я вошел, почти не обратил на меня внимания, что показалось мне довольно странным; он обращался исключительно к Реджи. Пока мы разговаривали, пришло очень милое письмо от Альфреда Дугласа, к которому был приложен чек. Думаю, в какой-то степени тут повлияло мое письмо. Оскар всплакнул немного, но быстро оправился. После этого завязался дружеский разговор, во время которого Оскар ходил по комнате и возбужденно вещал. Примерно в пол-одиннадцатого я поднялся, чтобы идти. Вдруг Оскар попросил Реджи и брата милосердия на минутку выйти из комнаты, чтобы дать нам попрощаться. Вначале мысль его крутилась вокруг долгов, которые он наделал в Париже; затем он принялся умолять меня остаться, поскольку в последние дни он почувствовал в себе великую перемену. Я был довольно сдержан, потому что приписывал слова Оскара исключительно истерическому состоянию, хотя и понимал, что он искренне огорчен моим отъездом. Вдруг он разразился громкими рыданиями, говоря, что никогда меня больше не увидит и чувствует приближение конца. Этот тягостный эпизод длился примерно три четверти часа.

Он говорил разные вещи, которых я не хотел бы здесь повторять. Сцена вышла душераздирающая, но все же я не стал придавать большого значения нашему расставанию и не ответил на крик души бедного Оскара так, как должен был ответить, — особенно когда он сказал мне вдогонку: «Присмотри какую-нибудь уютную ложбинку среди холмов около Ниццы, чтобы мне отправиться туда, когда я поправлюсь, и чтобы ты ко мне приезжал». Это были последние членораздельные звуки, которые я от него услышал.

Вечером следующего дня, то есть 13 ноября, я уехал в Ниццу.

Во время моего отсутствия Реджи посещал Оскара ежедневно и посылал мне короткие бюллетени через день. Он несколько раз возил Оскара в экипаже, и казалось, что ему гораздо лучше.

Во вторник 27 ноября, получив первое из писем Реджи (прилагаю их все, хотя последующие письма меня не застали, и я получил их позже), я понял, что надо ехать; по письмам ты ясно представишь себе, как обстояло дело. Вначале я решил, что в пятницу перевезу маму в Ментону и в субботу поеду в Париж, но в полшестого вечера в среду я получил от Реджи телеграмму, гласившую: «Надежды почти нет». Я едва успел на экспресс и был в Париже в 10.20 утра. При нем, помимо доктора Таккера, находился доктор Клейн — специалист, приглашенный Реджи. Они сообщили мне, что Оскару осталось жить от силы два дня. Вид его был ужасен: он очень исхудал, тяжело дышал, был мертвенно-бледен. Он пытался что-то сказать. Он чувствовал, что в комнате собрались люди, и поднял руку, когда я спросил, понял ли он меня. Он ответил на наши рукопожатия. Я отправился за священником и с большим трудом нашел отца Катберта Данна из Пассионистской церкви, который тотчас последовал за мной и совершил крещение и предсмертное помазание — дать Оскару причастие он не мог. Ты знаешь, что я не раз обещал Оскару привести к нему священника перед смертью, и я пожалел, что так упорно отговаривал его от принятия католичества, хотя на то были свои причины, и они тебе известны. После этого я телеграфировал Фрэнку Харрису, Холмэну (прося его связаться с Адрианом Хоупом) и Дугласу. Позднее снова явился Таккер и сказал, что Оскар, возможно, протянет еще несколько дней. Вызвали нового garde malade[94], поскольку прежний нуждался в отдыхе.

Требовалось выполнить ужасные обязанности, описывать которые я не буду. Реджи был совершенно раздавлен.

Мы с ним провели ночь в отеле «Эльзас» в комнате наверху. Нас дважды будил брат милосердия, когда ему казалось, что Оскар умирает. Около 5.30 утра с ним произошла разительная перемена, черты лица исказились — я полагаю, началась так называемая предсмертная трясучка; стали раздаваться звуки, каких я никогда раньше не слышал, напоминавшие отвратительное скрипение ржавого ворота, и они не прекращались до самого конца. Его глаза перестали реагировать на свет. Изо рта текла кровавая пена, которую все время приходилось вытирать. В 12 часов я вышел раздобыть еды, оставив на посту Реджи. Он, в свою очередь, отлучился в 12.30. С часу дня мы уже не покидали комнату; душераздирающий хрип становился все громче и громче. Мы с Реджи принялись уничтожать ненужные письма, чтобы чем-то себя занять и сохранить самообладание. Два брата милосердия ушли, и хозяин отеля заступил их место; в 1.45 ритм дыхания у Оскара изменился. Я подошел к постели и взял его за руку; пульс у него стал неровным. Он сделал глубокий вдох, напоминавший естественное дыхание, — в первый раз с тех пор, как я приехал, — тело его непроизвольно выпрямилось, дыхание сделалось слабее; он отошел в час пятьдесят минут пополудни.

Когда обмыли и спеленали тело и унесли отвратительное тряпье, подлежавшее сожжению, Реджи, я и хозяин отеля отправились в мэрию улаживать формальности. Не буду описывать всю томительную волокиту, воспоминание о которой приводит меня в исступление. Милейший Дюпуарье растерялся и усложнил все дело, попытавшись скрыть истинную фамилию Оскара; дело в том, что Оскар жил в гостинице под фамилией Мельмот, а французские законы запрещают останавливаться в гостиницах под вымышленными именами. Мы проторчали в мэрии и полицейском комиссариате с 3.30 до 5 вечера. Тут я вконец рассердился и настоял на том, чтобы мы отправились к Геслингу, владельцу похоронного бюро при английском посольстве, которому говорил обо мне отец Катберт. Договорившись с ним, я пошел на поиски монахинь, которые присмотрели бы за телом. Я думал, что где-где, а в Париже найти их будет легко, но только ценой немыслимых усилий я раздобыл двух сестер-францисканок.

Геслинг был сама предупредительность и пообещал прийти в отель «Эльзас» на следующее утро в 8 часов. Пока Реджи объяснялся в отеле с журналистами и шумными кредиторами, мы с Геслингом отправились по инстанциям. Мы освободились только в полвторого, так что можешь представить себе, сколько было формальностей, присяг, восклицаний и подписей на бумагах. Воистину иностранцу нужно дважды подумать, прежде чем умирать в Париже, — для его друзей это немыслимые мытарства и немыслимые расходы.

Во второй половине дня явился окружной врач и спросил, не покончил ли Оскар с собой и не был ли он убит. На заключения, подписанные Клейном и Таккером, он и не взглянул. Накануне вечером Геслинг предупредил меня, что, принимая во внимание личность Оскара и то, что он жил под вымышленным именем, власти могут начать настаивать на том, чтобы забрать его тело в морг. Разумеется, я пришел в ужас от этой перспективы, сулившей дополнить вереницу несчастий последним отвратительным звеном. Изучив тело и, разумеется, всех обитателей отеля до одного, выпив несколько рюмок спиртного, отпустив несколько неуместных шуточек и положив в карман щедрое вознаграждение, окружной врач, наконец, подписал разрешение на похороны. Затем явился еще один гнусный чиновник; он стал спрашивать, сколько у Оскара было воротничков и сколько стоил его зонтик (это чистая правда, я ни капли не преувеличиваю). Приходил кое-кто из поэтов и литераторов — Раймон де ла Тейяд, Тардье, Чарльз Сибли, Жан Риктюс, Робер Дюмьер, Джордж Синклер — а также какие-то англичане, назвавшиеся вымышленными именами, и две женщины под вуалями. Всем разрешали подойти к телу только после того, как они сообщали свои фамилии…

Рад сообщить тебе, что милый наш Оскар выглядел спокойным и полным достоинства, как при выходе из тюрьмы, и обмытое тело не производило отталкивающего впечатления. На шее у него были освященные четки, которые ты мне дал, грудь украшала францисканская медаль от одной из монахинь, рядом лежали цветы, принесенные мной и неким не назвавшим себя другом, который сказал, что представляет детей Оскара, хотя не думаю, что они знают о смерти отца. Разумеется, были принесены обычные в таких случаях распятие, свечи и святая вода.

Геслинг посоветовал мне не мешкая положить останки в гроб, поскольку разложение должно было начаться очень быстро, и в полдевятого вечера пришли завинчивать крышку. По моей просьбе Морис Гилберт попытался сфотографировать Оскара, но неудачно — вспышка не сработала. Когда уже готовились закрывать крышку, пришел Анри Даврэ. Он показался мне очень милым и добрым человеком. На следующий день, в воскресенье, приехал Альфред Дуглас, приходили также разные незнакомые мне люди. В большинстве своем это, вероятно, были журналисты. Похоронная процессия начала свой путь в понедельник в 9 часов утра. Мы прошли за катафалком от отеля до церкви Сен-Жермен-де-Пре — мы с Альфредом Дугласом и Реджи Тернером, хозяин отеля Дюпуарье, брат милосердия Анри, гостиничный слуга Жюль, Аньон и Морис Гилберт, а также два человека, которых я не знаю. После обедни без пения, отслуженной одним из vicaires[95] у малого алтаря позади главного престола, отец Катберт прочитал часть заупокойной службы. В «Сюисс» потом написали, что присутствовало пятьдесят шесть человек; было пять женщин в глубоком трауре; я заказал только три экипажа и не рассылал официальных извещений, желая, чтобы похороны прошли без суеты. В первый экипаж сели Катберт и псаломщик, во второй — Альфред Дуглас, Тернер, хозяин отеля и я, в третий — госпожа Меррил, Поль Фор, Анри Даврэ и Сарлюи; за нами следовал еще один экипаж, в котором сидели незнакомые мне люди. Дорога заняла полтора часа; похоронили его в Баньо на временном участке, который я нанял на свое имя. Когда будет возможность, я куплю землю в другом месте, скажем, на Пер-Лашез. Я еще точно не решил, как лучше сделать и какой будет памятник. В общей сложности было двадцать четыре венка, частью присланных анонимно. Хозяин отеля украсил гроб трогательным изделием из бисера с надписью: «À mon locataire»[96], другой подобный венок поступил от «service de l'hôtel»[97]; остальные двадцать два были, конечно, из живых цветов. Принесли или прислали венки Альфред Дуглас, Мор Эйди, Реджинальд Тернер, мисс Шустер, Артур Клифтон, «Меркюр де Франс», Льюис Уилкинсон, Гарольд Меллор, господин и госпожа Тешейра де Маттуш, Морис Гилберт и доктор Таккер. В головах я положил лавровый венок с надписью: «В знак преклонения перед трудом и талантом литератора». Я вплел в венок имена тех, кто проявил к нему доброту во время его заключения и после него: «Артур Хамфриз, Макс Бирбом, Артур Клифтон, Риккетс, Шеннон, Кондер, Ротенстайн, Дэл Янг, миссис Леверсон, Мор Эйди, Альфред Дуглас, Реджинальд Тернер, Фрэнк Харрис, Льюис Уилкинсон, Меллор, мисс Шустер, Роуленд Стронг»; по просьбе одного из друзей Оскара, который назвался К. Б., я добавил его инициалы.

Я не могу спокойно говорить о широте души, человечности и щедрости, проявленных хозяином отеля «Эльзас» господином Дюпуарье. Перед самым моим отъездом Оскар сказал мне, что должен ему более 190 фунтов. С того дня, как Оскар слег, Дюпуарье ни разу об этом не заговаривал. Мой разговор с ним на эту тему состоялся только после смерти Оскара, и начал его я. Когда Оскара оперировали, Дюпуарье был рядом с ним, и каждое утро он лично о нем заботился. Он платил из своего кармана за многое, как необходимое, так и излишнее, о чем просили Оскар или его врач. Надеюсь… или… в конце концов заплатят ему остаток долга. Доктору Таккеру также причитается немалая сумма. Он был чрезвычайно добр и внимателен, хотя, по-моему, совершенно неверно судил о болезни Оскара.

Во многих отношениях Реджи Тернеру досталось больше всех — на него обрушилась вся пугающая неопределенность, вся тяжкая ответственность, размеров которой он не мог заранее предвидеть. Те, кто любил Оскара, должны радоваться, что в последние дни, когда он еще не лишился дара речи и мог чувствовать чужую доброту и заботу, рядом с ним был такой человек, как Реджи.

_________________

Впоследствии на могиле в Баньо установили плоское каменное надгробие со словами из двадцать девятой главы Книги Иова: Verbis meis addere nihil audebant et super illos stillabat eloquium meum[98].

В 1909 г. останки Уайльда перенесли на парижское кладбище Пер-Лашез, где они покоятся и поныне под надгробным памятником работы Эпстайна с выбитыми на нем строками самого Уайльда:

Чужие слезы отдадутся

Тому, чья жизнь — беда,

О нем отверженные плачут,

А скорбь их — навсегда.[99]

КОММЕНТАРИИ

Письма Оскара Уайльда были впервые изданы известным английским литературоведом и издателем Рупертом Харт-Дэвисом в 1962 году. Этот сборник выдержал четыре переиздания, однако, как отмечает сам издатель, давно стал библиографической редкостью даже в Англии. Подборка писем Уайльда, составившая настоящую книгу, сделана на основе двух последующих изданий писем, предпринятых все тем же Рупертом Харт-Дэвисом: «Избранные письма Оскара Уайльда» (1979, это издание носит посвящение младшему сыну Уайльда Вивиану Холланду, принимавшему деятельное участие в подготовке книги, но, к сожалению, скончавшемуся незадолго до ее выхода в свет) и «Еще письма Оскара Уайльда» (1985, на этот раз посвящение адресовано внуку и правнуку Уайльда Мерлину и Лючиану Холландам), в которое вошли письма, обнаруженные при различных обстоятельствах за последние годы. В обеих книгах издатель выделяет в жизни своего героя девять «периодов», предваряя каждый из них краткой биографической справкой, дабы читателю были более понятны обстоятельства жизни Уайльда, при которых писались те или иные письма, возникали новые адресаты и сюжеты. Мы сочли уместным включить эти тексты английского издателя и в настоящую книгу. За исключением знаменитого письма Альфреду Дугласу, написанного Уайльдом в Редингской тюрьме и известного под названием «Тюремная исповедь» или «De Profundis» (оно включено в настоящее издание, будучи поставленным на «свое» место в хронологическом ряду), письма Уайльда русскому читателю практически неизвестны. Между тем интерес, который они, несомненно, представляют, выходит за рамки чисто биографические (хотя из них мы и узнаем об Уайльде многое из того, что было ранее либо неизвестно вовсе, либо интерпретировалось неправильно), — являясь весьма существенным дополнением к облику Уайльда писателя, критика, теоретика искусства, ибо очень часто он высказывал в них мысли и суждения, крайне существенные для понимания его взглядов, его места в тогдашней литературно-театральной жизни. Они свидетельствуют об удивительной, при любых обстоятельствах жизни, независимости Уайльда-художника от чужого мнения, будь то мнение «толпы» или же эстетствующих снобов. Об его, как мы бы сказали нашим сегодняшним языком, абсолютной духовной автономии.

Мы включили в настоящую книгу также текст, который назван «Эпилогом». Это название дали ему не мы — так назвал письмо Роберта Росса к Мору Эйди, в котором Росс, один из самых близких и верных друзей Уайльда, описывает его кончину и похороны, сам Руперт Харт-Дэвис, завершив им свой том 1979 года.

За исключением письма к Альфреду Дугласу, о котором шла речь выше и которое Уайльд, адресуя совершенно конкретному лицу, тем не менее сознательно, осознанно писал и для своих современников и для будущих поколений, желая объясниться и объяснить им себя, все остальные письма Уайльда написаны только для своих адресатов и не предназначены им «для вечности». Однако именно потому, быть может, он особенно раскрывается в них — при всей продуманности, при всем своем изяществе и изысканности они поражают безыскусностью и открытостью Уайльда. В них он рассказывает о себе — сам: о своей жизни, событиях важных и несущественных, о своих встречах с людьми, об издании своих книг и постановке своих пьес… У Уайльда почти не было «именитых» корреспондентов — как правило, письма посылались тем немногим людям, что составляли ближайшее окружение Уайльда в те или иные периоды его жизни. И это обстоятельство также придает этим письмам какой-то дополнительный «аромат», особый колорит. И быть может, русский читатель, давно полюбивший Оскара Уайльда-писателя, парадоксалиста, эстета, теперь полюбит еще и Уайльда-человека. При всех своих слабостях — крайне достойного, при всей подчас легкой ранимости, зависимости от чужого слова, кажущейся уязвимости — удивительно твердого, наделенного гордостью подлинного художника, который знал себе истинную цену и хотя бы в этом не ошибался никогда.

«Я, беседовавший со всеми веками, был вынужден выслушать свой приговор от нашего века, схожего с обезьяной и шутом», — писал Уайльд в своей «Тюремной исповеди». С тех пор минуло ровно сто лет — кто знает, быть может, Уайльд предвидел, предчувствовал, что он будет беседовать еще с одним веком, — веком, в который он вступить не успел, но который тем не менее принял его.

Его личность, его книги, его легенду.

Ю. Фридштейн

Примечания

Сноски

1

Устно (лат.).

2

Джордж Беркли (1685–1753) — английский философ. Был выпускником Тринити-колледжа.

3

Итальянский феодальный род, к которому принадлежали правители Вероны.

4

По своей природе (лат.).

5

Перевод В. Воронина.

6

Перевод А. Парина.

7

Здесь и далее пропуски допущены в английской публикации.

8

В английском языке слово philistine означает также: филистер, обыватель.

9

Венера-победительница (лат.).

10

Ученые (франц.).

11

Дамские туалеты (лат.).

12

Перевод Е. Витковского.

13

Часть изречения «Esto peccator et ресса fortiter» — «Будь грешником и греши всерьез» (лат.).

14

Т. е. за правильным употреблением вспомогательных глаголов для образования формы будущего времени.

15

Конец века (франц.).

16

Конец (лат.).

17

Развязка (франц.).

18

Да покоится (с миром) (лат.).

19

Святая блудница (франц.).

20

Лилия (франц.).

21

Сладкая отрада (древнегреч.). — Из трагедии Еврипида «Ипполит».

22

Образ действий (франц.).

23

Детеныш льва (древнегреч.).

24

Весело глядящий на руки, ласковый по принуждению желудка (древнегреч.).

25

Нрав предков (древнегреч.).

26

Чистейшая душа (лат.).

27

Слезы по поводу разных обстоятельств (лат.).

28

Роскошные издания (франц.).

29

Мальчишка (франц.).

30

Они не стоят слов: взгляни — и мимо (итал.). («Ад», песнь III, ст. 51 (пер. Лозинского))

31

Интимную беседу (франц.).

32

«Грустны мы были в воздухе родимом,

Который блещет, солнцу веселясь» (итал.)

(«Ад», песнь VII, ст. 121–122)

33

Уныние (лат.).

34

Перевод Ф. Тютчева.

35

О Боже, дай мне сил глядеть без омерзенья

На сердца моего и плоти наготу (франц.).

Перевод И. Лихачева.

36

Наивность (франц.).

37

Подлинные слова (лат.).

38

Посмотрите на полевые лилии, как они растут: не трудятся, не прядут (древнегреч.).

39

Совершилось (древнегреч.).

40

Господи, я недостоин (лат.).

41

«…рождаясь, как дитя… Резвится, то смеясь, а то грустя…» (итал.). («Чистилище», песнь XVI, ст. 86, 88.)

42

«Книга о сходстве» (лат.). «Книга о сходстве» — огромный труд (его полное название «Книга о сходстве св. Франциска с Христом»), авторство которого приписывается монаху Варфоломею из Пизы (?-1401). Опубликован впервые в 1510 году.

43

Подражание Христу (лат.). «Подражание Христу» — популярное изложение христианского учения, созданное на рубеже XIV–XV вв. и приписываемое разным авторам, среди которых — немецкий монах и богослов Фома Кемпийский (1380–1471).

44

Святая блудница (франц.).

45

Куда приводят дурные пути (франц.).

46

Дух времени (нем.).

47

На закуску (франц.).

48

Перевод Б. Пастернака.

49

О дружбе (лат.). «О дружбе» — трактат римского философа Цицерона (106 43 до н. э.).

50

Грехи с людей смывает только море (древнегреч.). «Ифигения в Тавриде» Еврипида (ст. 1193, пер. И. Анненского).

51

Дитя своего века (франц.).

52

Для кого создан видимый мир (франц.). Слова Теофиля Готье «Я человек, для которого видимый мир существует», записанные в «Дневнике» Гонкуров (запись от 1 мая 1857 года), которые Уайльд цитирует в IX главе «Портрета Дориана Грея», характеризуя своего героя.

53

Послание миру» (лат.).

54

«Послание: В тюремных оковах» (лат.).

55

«Макбет», акт V, сц. 3, перевод Ю. Корнеева.

56

Изначально (лат.).

57

Убыточное наследство (лат.).

58

«В пути» (франц.)

59

Пожиратель змей (франц.).

60

Молодых романтиков (франц.).

61

Без единого су (франц.).

62

Праздник (франц.).

63

Гранатовый сироп (франц.).

64

Юбилей королевы Виктории (франц.).

65

6 аккордеонов, 5 труб, 4 рожка (франц.).

66

Королеве Англии (франц.).

67

Да здравствует королева Англии! (франц.).

68

Франции, матери всех художников (франц.).

69

Президента Республики (франц.).

70

Да здравствуют президент Республики и господин Мельмот! (франц.).

71

Конфетами (франц.).

72

Да здравствует господин мэр! Да здравствует королева Англии! Да здравствует господин Мельмот! (франц.).

73

Здесь: дворянин есть дворянин, и не более того (франц.).

74

«Стакан воды» (франц.).

75

Может быть либо целиком принята, либо целиком отвергнута (франц.).

76

Радость жизни (франц.).

77

Я люблю тебя за то, что ты погубил меня (франц.).

78

«Колодезь святой Клары» (франц.).

79

Какая перемена! (лат.)

80

Болезнью совершенствования (франц.).

81

Истинное рукопожатие (франц.).

82

Радость жизни (франц.).

83

Без единого су (франц.).

84

Лебединая песня (франц.).

85

«Искушение» (франц.).

86

Бой цветов (франц.).

87

В английском языке слово unique (уникальный) сходно по звучанию с eunuch (евнух).

88

Жажда молчания (лат.).

89

Возницами (лат).

90

Низшим духовным лицом (устар. итал.).

91

Недостоин (лат.).

92

Брат милосердия (франц.).

93

Игра слов: libre penseur — вольнодумец (франц.).

94

Брата милосердия (франц.).

95

Викариев (франц.).

96

Моему жильцу (франц.).

97

Служащих гостиницы (франц.).

98

После слов моих уже не рассуждали; речь моя капала на них (лат.).

99

Из «Баллады Редингской тюрьмы». Перевод К. Бальмонта.

Комментарии

1

Chesterton G. К. George Bernard Shaw. London; New York, 1910, p.83.

2

Цит. по кн.: Парандовский, Ян. Алхимия слова. М., 1990, с. 521, 522.

3

Шоу, Бернард. Автобиографические заметки. Статьи. Письма. М., 1989, с. 192.

4

Selected letters of Oscar Wilde. Ed. by Rupert Hart — Davis. Oxford; New York, 1979; More letters of Oscar Wilde. Ed. by Rupert Hart — Davis. Oxford; New York, 1985.

5

Цит. по кн.: Соколянский M. Г. Оскар Уайльд. Киев; Одесса, 1990, с. 112.

6

Цит. по кн.: Broad L. The friendships and follies of Oscar Wilde. New York, 1955.

7

Уайльд Оскар. Полн. собр. соч. Спб., 1912, т.4, с. 138.

8

Цит. по кн.: Pearson Н. Oscar Wilde: His life and wit. New York; London, 1949, p. 99.

9

Шоу, Бернард. Автобиографические заметки. Статьи. Письма, с. 191.

10

Бернард Шоу о драме и театре. М., 1973, с. 191.

11

Шоу, Бернард. Автобиографические заметки. Статьи. Письма, с. 188.

12

Цит. по кн.: Pearson Н. Oscar Wilde: His life and wit, p.237.

13

Цит. по кн.: Парандовский, Ян. Алхимия слова, с. 499.

14

Цит. по кн.: Ellmann R. Oscar Wilde. London, 1987, p. 352.

15

Ibid., p. 354.

16

Титьен, Тереза (1831–1877) и Требелли, Дзели (1838–1892) — итальянские оперные певицы, регулярно выступавшие в Дублине в 1860-е и 1870-е годы. Отличались весьма внушительным телосложением. Беттини, Александр — певец, тенор, за которого Требелли вышла замуж.

«Библия с ирландскими глоссами», о которой пишет Уайльд, вовсе не была Библией, и в ней не было никаких ирландских глоссов. В действительности это был требник, известный как Бангорская книга антифонов, являющаяся самой древней из всех известных ирландских рукописных книг; Тодд, Джеймс Хенторн (1805–1869) и Стоукс, Уитли (1830–1909) — выпускники Тринити-колледжа, самые известные ирландские специалисты по древним рукописям.

Моррис, Уильям (1834–1896) — английский писатель, художник и общественный деятель. Студентом Оксфорда примкнул к кружку прерафаэлитов; Россетти, Данте Габриель (1828–1882) — английский живописец и поэт, основатель «Братства прерафаэлитов» (1848), сыгравшего огромную роль в развитии искусства и литературы в Англии последующих десятилетий XIX века, а также оказавшего влияние на умы многих знаменитых в будущем деятелей английского искусства.

Аутери-Мандзокки, Сальваторе (1845–1924) — итальянский композитор. Премьера оперы «Долорес» состоялась сначала во Флоренции, и лишь 24 июня она была исполнена в Театро даль Верме в Милане. Позже, в 1878 году, ее поставили в «Ла Скала».

«Юный Гулдинг» — возможно, Гулдинг, Уильям Джошуа (1856–1925), впоследствии директор многих ирландских фирм. Действительно был другом Махэффи, однако его потомкам ничего неизвестно об их совместном путешествии по Италии.

17

Уорд, Уильям Уэлсфорд (1854–1932) — соученик Уайльда по Оксфорду и даже сосед по комнате. В 1876 году, после пяти месяцев путешествий по Европе, переехал в Брюссель. Его небольшие «Оксфордские воспоминания», посвященные Оскару Уайльду, были включены в качестве приложения в книгу Вивиана Холланда «Сын Оскара Уайльда» (1954).

Лиддон, Генри Парри (1829–1890) — ирландский священник, профессор Оксфорда, специалист по толкованию Библии, с 1870 года — настоятель Собора св. Павла, последний великий английский проповедник; Ньюмен, Джон Генри (1801–1890) — ирландский священник, вначале принадлежавший к англиканской церкви, впоследствии ставший католиком, с 1879 года — кардинал.

Маллок, Уильям Харрелл (1849 1923) — английский писатель, автор пародийного романа «Новая республика, или Культура, Вера и Философия в английском загородном доме», который печатался анонимно в журнале «Белгрейвия» с июня по декабрь 1876 года. Впоследствии (в марте 1877 года) вышел в виде книги, в двух томах, также анонимно. Однако, во всяком случае в Оксфорде, авторство Маллока было прекрасно известно с самого начала. Все герои его романа — реальные люди, наиболее известные из них — Джон Рёскин, Мэтью Арнольд, Олдос Хаксли, Уолтер Патер и другие.

«Аврора Ли» (1857) — роман в стихах английской поэтессы Элизабет Барретт Браунинг (1806–1861) — жены поэта Роберта Браунинга (1812–1889); «In Memoriam» (1850) — поэма А. Теннисона (1809–1892). Книга, которую Уайльд послал Уорду, с надписью: «У. У. Уорду от Оскара Ф. О'Ф. Уайльда. Меррион-сквер, 1. 25 июля ‘76», сохранилась у сына Уайльда Вивиана Холланда.

«Котенок» — Хардинг, Ричард Реджинальд (1857–1932) — соученик Уайльда по Оксфорду в 1875–1879 гг. С 1895 года до конца жизни — член Лондонской фондовой биржи.

Ригод, Джон (1823–1888) — священник, в разные годы исполнявший различные обязанности в колледже Магдалины в Оксфорде, где учился Уайльд. Его брат, Джиббс Ригод (1821–1885) — генерал-майор, участник войны в Афганистане (1851–1853) и в Китае (1860).

18

Саймондз, Джон Аддингтон (1840–1893) — автор двухтомного сочинения «Исследования греческой поэзии». Второй том вышел в 1876 году. О публикации рецензии Уайльда на него ничего не известно.

Майлз, Джордж Фрэнсис (1852–1891) — в 1880-е годы популярный в Англии художник-рисовальщик. Дважды жил в Лондоне вместе с Уайльдом, после чего они поссорились и больше не встречались. Последние четыре года жизни провел в сумасшедшем доме.

19

Возможно, адресат этого письма ирландский поэт и литературный критик Обри Де Вер (1814–1902), помогавший Уайльду в опубликовании его первых стихов.

20

Соученики Уайльда по колледжу Магдалины: Бэрроу, Джон Бертон (1855-?), впоследствии адвокат; Гор, Фредерик Сент-Джон (1857-?); Грей, Джон Чипчейз (1857–1946), стал священником; Уорт, Джон Генри Тернер (1854–1944), стал адвокатом в Саутхэмптоне; Гебхардт, Томас (1855-?); Винтон, Фрэнк Джонс (1857-?); Чанс, Генри Фэзерстоун (1859-?).

Паркинсон, Томас Б. — католический священник, настоятель церкви св. Алоизиуса в Сент-Джайлз, в Оксфорде, с 1875 по 1888 г.; Данлоп, Арчибальд Клод (1858–1924) — студент колледжа Магдалины, в период своего обучения принявший католичество. Впоследствии жил в Саутхэмптоне, где на свои средства построил церковь св. Бонифация.

Клуб св. Стефана — респектабельный клуб, расположенный на набережной Виктории, основан в 1870 году; Планкет, Дэвид Роберт (1838–1919) — английский аристократ, член Парламента от консервативной партии в 1870–1895 гг. Впоследствии лорд Рэтмор.

«Дански» — Хантер-Блер, Дэвид (1853–1939) — друг Уайльда по колледжу Магдалины. В 1875 году обратился в католичество, с 1878 года — член Ордена бенедиктинцев. Автор нескольких книг воспоминаний, в одной из которых, «В викторианские дни» (1939), есть глава «Оскар Уайльд, каким я его знал».

«В понедельник экзаменуюсь на «Ирландию…»» — имеются в виду ежегодные экзамены на получение Ирландской стипендии за исследования в области классической литературы. В 1877 году они начались в понедельник, 5 марта. Уайльд на них провалился.

«Гасси» — Крессвелл, Огастус Крессвелл (1856–1935), — студент колледжа Магдалины в 1875–1879 гг., впоследствии стал в Лондоне биржевым брокером.

21

Милнс, Ричард Монктон (1809–1885), с 1863 года — лорд Хоутон — поэт, политический деятель и известный филантроп. Автор книги «Жизнь, письма и литературное наследие Джона Китса» (1848), в 1854 году выпустил сборник стихов Китса со своими воспоминаниями о нем. Многие пассажи из этого письма вошли в статью Уайльда «Могила Китса», опубликованную вместе с сонетом в журнале «Айриш Мансли» в июле 1877 года.

22

«Кузен», о смерти которого говорит Уайльд, — Генри Уилсон, врач, член Королевского колледжа хирургов Ирландии, внебрачный сын отца Уайльда. Умер от пневмонии 13 июня 1877 года в возрасте 34 лет.

Статья Уайльда о первой выставке в Гросвенор-гэллери, открывшейся в Лондоне 1 мая 1877 года, была опубликована в июльском номере журнала «Даблин Юниверсити Мэгэзин». После выхода статьи Уайльд получил письмо от Уолтера Патера (1839–1894), известного английского художника, крайне комплиментарного свойства, которым Уайльд очень гордился. Многое из того, что Патер предсказал молодому автору в своем письме, оказалось совершенно точным пророчеством.

23

Болкомб, Флоренс Энн Лемон (1858–1937) — знакомая Уайльда по Дублину, дочь отставного подполковника, одна из самых красивых женщин своего времени. Грейси и Уилли — ее сестра и брат.

24

О том, что Уайльду присуждается степень бакалавра по гуманитарным наукам с отличием, было объявлено 19 июля 1878 года, и на следующий день сообщение опубликовано в «Таймсе». Второй успех Уайльда — получение «Ньюдигейт Прайз» за свою поэму «Равенна» (10 июня 1878 года). Отрывки из поэмы Уайльд читал 26 июня в Шелдониан-Тиэтре, в Оксфорде, в присутствии главы Оксфордского университета и других высокопоставленных лиц.

«Тяжба», о которой говорит Уайльд, — судебное дело, слушавшееся в Дублине, относительно какой-то жилой собственности, которую Уайльд получил в наследство от отца.

25

Флоренс Болкомб вышла замуж 4 декабря 1878 года за Брэма Стокера (1847–1912), молодого ирландского служащего с ярко выраженными литературно-театральными интересами, ставшего впоследствии ближайшим помощником Генри Ирвинга, выдающегося английского актера и режиссера, с 1878 года руководителя театра «Лицеум». Автор романа ужасов «Дракула» (1897).

«Фил» — сестра Флоренс Филиппа.

26

Макмиллан, Джордж (1855–1936) — представитель семьи известных английских издателей, друг Уайльда по учебе в Оксфорде. Один из создателей «Греческого общества» (1879). Макмиллан ответил Уайльду на его письмо 24 марта, принимая все сделанные им предложения. Однако дальше этого дело не пошло.

27

Рейн, Маргарет (1831–1912), с 1861 года — жена художника пейзажиста Альфреда Уильяма Ханта, английская писательница, автор многих романов, послужила прообразом для героини стихотворения Теннисона «Маргарет». Ее дочь, Вайолет Хант (1862–1942), также была писательницей.

Речь в письме идет о стихотворении Уайльда «Ave Imperatrix», опубликованном в газете «Уорлд» 25 августа 1880 года.

28

Терри, Эллен Элис (1847–1928) — знаменитая английская актриса, с 1878 по 1898 год выступала на сцене театра «Лицеум», руководимого Генри Ирвингом.

Речь идет о первом частном издании пьесы Уайльда «Вера, или Нигилисты» (1880). Экземпляр, предназначенный для Эллен Терри, был переплетен в кожу темно-вишневого цвета, с именем Эллен Терри золотым тиснением на обложке. Посвящение Уайльда на книге: «От искреннего почитателя. Автор».

29

Пиготт, Э. Ф. С. (1826–1895) — театральный цензор с 1875 года. В 1892 году наложил запрет на постановку драмы Уайльда «Саломея». После его смерти Бернард Шоу охарактеризовал его как «ходячее руководство по ограниченности и мещанским предрассудкам». Речь в письме идет о пьесе «Вера, или Нигилисты». Лесть Уайльда в адрес цензора, очевидно, рассчитана на получение разрешения к постановке пьесы. Однако утренний спектакль в театре «Адельфи», с миссис Бернард Бир в главной роли, был запрещен, и премьера пьесы, в итоге, состоялась в Нью-Йорке 11 августа 1883 года. Впрочем, и там она прошла всего неделю (но уже по причинам не цензурного характера, а чисто коммерческого).

30

Льюис, Джордж Джеймс Грэм (1868–1927) — приятель Уайльда, член семьи известной адвокатской фирмы в Лондоне. После смерти отца стал главой фирмы.

Джейкобс, Джозеф (1854–1916) — автор и издатель религиозной литературы, время от времени давал уроки в семье Льюисов.

На рисунке изображен Генри Ирвинг, почитателями которого были все члены семьи.

31

В письме речь идет о стихотворении Уайльда «Libertatis Sacra Fames», опубликованном в газете «Уорлд» 10 ноября 1880 года.

32

3 января 1881 года состоялась премьера спектакля театра «Лицеум» «Кубок» по пьесе А. Теннисона, в котором Эллен Терри исполняла роль Каммы. Свой сонет, посвященный любимой актрисе (вошел в сборник «Стихотворения», выпущенный в 1881 году), Уайльд назвал «Камма».

Флорри — Флоренс Болкомб, игравшая в этом спектакле (это был ее сценический дебют).

33

Гроссмит, Джордж (1847–1912) — английский актер и певец. 25 апреля 1881 года в «Опера Комик» шла новая комическая опера Гилберта и Салливана «Терпение», в которой он играл эстетствующего поэта Банторна, считавшегося всеми карикатурой на Уайльда.

34

Арнольд, Мэтью (1822–1888) — английский поэт и критик.

Сборник «Стихотворения» Уайльда вышел 30 июня 1881 года и выдержал пять переизданий (по 250 экземпляров каждое) в течение года. Все расходы по изданию были оплачены самим Уайльдом. Он также направил экземпляры книги Роберту Браунингу и Уильяму Гладстону.

35

Ноулз, Джеймс (1831–1908) — английский архитектор и издатель, друг Теннисона, вместе с которым в 1869 году основал «Метафизическое общество». В 1877 году начал издавать журнал «Найнтинз сенчури» («Девятнадцатый век»), для которого, очевидно, Уайльд и предлагает к публикации статью своей матери (возможно, речь идет о статье «Ирландцы в Америке», опубликованной впервые в Нью Йорке, предположительно в 1879 году).

36

Речь идет о сборнике «Стихотворения» Уайльда, который он, по просьбе библиотекаря Оксфордского Дискуссионного общества, прислал в дар Обществу с посвящением. Однако на заседании Общества 3 ноября подарок Уайльда был отвергнут (ста сорока голосами, при ста двадцати восьми голосах, поданных в пользу принятия его книги).

37

Керзон, Джордж (1859 1925) — английский аристократ, друг Уайльда по Оксфорду. В 1898–1905 гг. — вице-король Индии. На заседании Общества 17 ноября выступил в защиту Уайльда и резко обрушился на тех, кто выступал с критикой его стихов.

Родд, Джеймс Реннелл (1858–1941) — английский поэт и дипломат, в 1908–1919 гг. — посол Великобритании в Италии. Друг Уайльда по Оксфорду.

Уайльд, очевидно, имеет в виду свою пьесу «Вера, или Нигилисты» и афишу об ее премьере, назначенной на 17 декабря 1881 года, однако запрещенной цензурой.

38

Эберстадт, Бетти (1844–1931), с 1867 года — жена Джорджа Генри Льюиса (1833–1911), главы адвокатской фирмы в Лондоне.

Тиритт, Гарри (1854–1891) — английский аристократ, с 1881 года находился на службе у принца Уэльского.

«Грейндж» — лондонский дом семьи английского художника Эдварда Берн-Джонса (1833–1898), близких друзей семьи Люьисов.

39

В эти дни Уайльд выступал с лекциями в «Хортикалчарал Холле», в Филадельфии.

40

Холмс, Оливер Уэнделл (1809–1894) — американский писатель и врач, один из создателей журнала «Атлантик Мансли» (1856–1857). В письме миссис Льюис Уайльд с гордостью писал, что «обедал с Оливер У. Холмсом, завтракал с Лонгфелло».

41

Морс, У. Ф. — представитель в Америке Ричарда Д'Ойли Карта (1844–1901) — английского режиссера, постановщика спектакля «Терпение» и многих других опер Гилберта и Салливана, организатора поездки Уайльда в Америку.

42

Танкред и Лотарио — герои одноименных романов (1847 и 1870) английского писателя и политического деятеля Бенджамина Дизраэли (1804–1881), несомненно, много значившего и для Уайльда, и для его адресата (в одном из писем к нему Уайльд сравнивает Керзона с героем еще одного романа Дизраэли — Конингсби).

Беотия — греческая провинция, жители которой стали нарицательными для обозначения людей скучных и ограниченных.

43

Миллер, Хоакин — псевдоним американского поэта и драматурга Цинциннатуса Хайне Миллера (1837–1913), автора сборника «Песни сьерры» (1869). Читал лекции в Лондоне в костюме ковбоя и произвел неизгладимое впечатление на Россетти, назвавшего его «американским Байроном». 9 февраля 1882 года, во время пребывания Уайльда в Нью-Йорке, он послал ему письмо (на следующий день появившееся в газете «Нью-Йорк Уорлд» под шапкой «Певец сьерры поражает филистимлян»), в котором извинялся за поведение некоторых своих сограждан и за нападки «филистерской прессы», напутствуя молодого автора на дальнейшие свершения. Ответ Уайльда был опубликован в той же газете 3 марта.

«Ничего не свершить…» — цитата из «Малого альманаха наших великих людей» (1788) французского писателя и публициста, известного своим острым умом и афористичностью высказываний, Антуана де Ривароля (1753–1801).

Под «ничтожным писакой» и «проповедником негостеприимности» имеется в виду скорее всего Томас Уэнтворт Хиггинсон (1823–1911) — известный в Америке сторонник отмены рабовладения, а также движения суфражисток. Он назвал стихи Уайльда «аморальными» и потребовал подвергнуть его общественному остракизму.

44

Благодаря усилиям Карта во время пребывания Уайльда в Америке удалось выпустить второе, переработанное издание пьесы «Вера, или Нигилисты», которую Уайльд разослал американским театральным импресарио. В итоге премьера пьесы состоялась в Нью-Йорке в «Юнион Сквер Тиэтр» 20 августа 1883 года (Уайльд на ней присутствовал, это была его вторая, и последняя, поездка в Америку). Пьеса продержалась в репертуаре всего неделю. Отзывы прессы были убийственны.

45

Миссис Бернард Бир (1856 1915) — английская актриса. Должна была исполнять главную роль в пьесе Уайльда «Вера, или Нигилисты» в театре «Адельфи» в Лондоне, премьера которой была назначена на 17 декабря 1881 года. Постановка была запрещена «в связи с политическим климатом в Англии».

Найт, Джо (1829–1907) — английский театральный критик; Томпсон, Альфред (?-1895) — английский драматург и театральный художник; Сала, Джордж Огастус (1828–1895) — английский журналист и писатель, отличавшийся чрезмерной цветистостью стиля.

46

Спид, Эмма (1823–1883) — дочь Джорджа Китса, младшего брата великого английского поэта Джона Китса (1795–1821), в 1818 году эмигрировавшего в Америку. Во время пребывания Уайльда в Америке она подарила ему рукопись стихотворения Китса «Сонет на голубом».

Стихи, которые Уайльд приводит в своем письме, — это несколько измененный текст из его стихотворения «Цветок любви».

В письмо был вложен переписанный рукой Уайльда его сонет «Могила Китса».

47

Моррис, Клара (1848–1925) — американская актриса. Уайльд надеялся, что она исполнит главную роль в его пьесе.

48

Миссис Блейкни, Мэри Миллер — президент Женского литературного клуба в Сакраменто, где Уайльд выступал с лекцией 31 марта. Мэй — ее десятилетняя дочь. Уайльд действительно выступил в Сакраменто с еще одной лекцией 8 апреля, после которой был приглашен на обед в дом миссис Блейкни.

49

Рэнкин, Артур Макки (1842–1914) — американский актер-режиссер. Был известен, в частности, как исполнитель одной из ролей в мелодраме Хоакина Миллера из жизни мормонов.

Уистлер, Джеймс Эббот Мак Нейл (1843–1903) — американский художник, живший в Лондоне.

Дот — прозвище Диона Джорджа Бусико (1859–1929), ирландского актера и драматурга, сына крайне популярного в английском театре XIX века драматурга Диона (Дионисиуса Ларднера) Бусико (1822–1890), автора более чем 150 пьес и переработок, в том числе мелодрамы «Лондонский стряпчий» — одной из первых пьес на современную тему в английском театре.

Реджи — Тернер, Реджинальд (1869–1938) — английский журналист, известный своим острым пером, один из ближайших друзей Уайльда, особенно много сделавший для него в последние годы его жизни. Автор нескольких романов.

50

Миссис Кросби, Дженни М. — жена американского финансиста, владельца железных дорог, Джорджа Харрингтона Кросби (?-1927).

51

Сиккерт, Елена Мария (1864–1939) — английская писательница, активная деятельница суфражистского движения. В своей автобиографической книге «Я была молодой» (1935), вспоминая об Уайльде, писала: «Он был первым из наших друзей, кто стал звать меня Мисс Нелли… Он разговаривал со мной о прочитанных книгах, и именно он подарил мне первый в моей жизни поэтический сборник — «Избранные стихи Мэтью Арнольда», отметив в нем те, которые любил больше других».

Уолтер — Сиккерт, Уолтер Ричард (1860–1942) — художник, брат Елены.

«В одной из камер я обнаружил Данте…» — впоследствии Уайльд сам обратится к Данте (только не в переводе, а в подлиннике), находясь в Редингской тюрьме.

52

В Парижском Салоне 1882 года, открывшемся 1 мая, Уистлер, впервые после 1867 года, выставил свою картину: портрет леди Мью, названный им «Аранжировка в черном и белом». А на выставке, открывшейся в Гроувенор-гэллери (также май 1882 года), Уистлер представил несколько работ, в том числе другой портрет леди Мью — «Гармония в телесном и розовом». 3 мая в «Уорлд» появилась заметка, где описывалась «дирижерская палочка», о которой упоминает Уайльд. Как писал автор заметки, Уистлер объяснил недоуменным зрителям, что это начало новой моды в области стеков. Уистлер написал несколько портретов леди Арчибальд Кэмпбелл, в том числе и портрет, носивший название «Леди в сером», который он уничтожил, не закончив.

53

Хау, Джулия Уорд (1819–1910) — американская писательница, выступавшая в поддержку реформ в общественной и политической жизни Америки, автор «Боевого гимна республики» (1861). После нападок на Уайльда со стороны полковника Хиггинсона, во время его пребывания в Бостоне, выступила в печати в его защиту.

Дэвис, Джефферсон (1808–1889) — американский военный и политический деятель. После поражения Юга в Гражданской войне два года провел в тюрьме. Затем был освобожден, и остаток жизни провел в маленьком городке на берегу Мексиканского залива, где Уайльд и посетил его.

54

Андерсон, Мэри (1859–1940) — американская актриса. Уайльд действительно написал специально для нее пьесу «Герцогиня Падуанская», закончив ее в Париже в марте 1883 года, которую ей послал и играть в которой она отказалась. В письме, сопровождавшем текст пьесы, Уайльд называл ее «шедевром своей молодости». В 1898 году он отозвался о ней как о «неподходящей для опубликования».

55

Эдвардс, Генри (1830–1891) — американский актер и ученый. Неизвестно, какое отношение он имел к предполагавшейся поездке Уайльда в Австралию, доподлинно известно только то, что Уайльд в Австралию никогда не ездил.

«Ягнята» — театральный клуб в Нью-Йорке.

56

Робертсон, Агнес Келли (1833–1916) — актриса и гражданская жена Дионисиуса Ларднера Бусико (см. комментарий к письму 35).

Томмазо Сальвини (1830–1915) выступал на гастролях в Нью-Йорке в роли Отелло, на итальянском языке.

Ле Бретон, Эмилия Шарлотта (1852–1929), в ранней молодости вышла замуж за ирландца — тридцатилетнего вдовца Эдварда Лангтри, который привез ее в Лондон, где она очень быстро оказалась в центре светской жизни. Была одной из самых красивых женщин своего времени, портреты которой писали Уистлер, Дж. Ф. Уоттс (первый муж Эллен Терри), Берн-Джонс, Милле (после появления его портрета «Лили из Джерси» ее стали называть «Лили»). После того как ее муж разорился, стала актрисой. В 1899 году Уайльд говорил: «Есть три женщины, которыми я восхищаюсь больше всех других: Королева Виктория, Сара Бернар и Лили Лангтри». В письме идет речь о том, что 30 октября, накануне сценического дебюта миссис Лангтри, сгорел театр, в котором должен был состояться спектакль. Премьера состоялась в другом здании 6 ноября. Миссис Лангтри дебютировала в пьесе Тома Тейлора «Неравный брак». На следующий день в «Нью-Йорк Уорлд» появилась рецензия Уайльда — восторженная в отношении игры миссис Лангтри, но умалчивающая о явных недостатках пьесы.

57

Прескотт, Мэри (?-1923) — американская актриса, которая играла главную роль в пьесе Уайльда, поставленной в Америке (см. комментарий к письму 30).

58

Дюре, Теодор (1838–1927) — французский писатель и искусствовед.

«Манетт Саломон» (1867) — один из двух последних совместных романов братьев Эдмона (1822–1896) и Жюля (1830–1870) де Гонкуров.

Письмо Уайльда написано по-французски.

59

Шерард, Роберт Харбороу (1861–1943) — английский журналист и литератор, праправнук Вордсворта. Уайльд познакомился с ним в Париже примерно в этот период. Автор книг о Золя, Доде, Мопассане (с каждым из которых был лично знаком), а также четырех книг об Уайльде.

Томик стихов, о котором говорится в письме, принадлежит Реннеллу Родду (см. комментарий к письму 22).

Свою поэму «Сфинкс» Уайльд начал писать еще в Оксфорде и закончил только во время пребывания в Париже, именно в этот период. Однако она не публиковалась до 1894 года. «Трехсложную рифму» Уайльд в итоге нашел:

И как оплакан Афродитой

Был Адониса катафалк?

Вел не тебя ли Аменалк,

Бог, в Гелиополисе скрытой?

(Перевод Н. Гумилева)

60

Посвящение на сборнике «Шепоты: Ранние стихи Роберта Харбороу Шерарда» (1884) было следующим: «Оскару Уайльду, Поэту и Другу, с преданностью и восхищением посвящается».

61

Грей, Эуфемия (1829–1897), в 1855 году вышла замуж за художника Джона Эверетта Милле (1829–1896), после расторжения своего брака с Джоном Рёскиным.

Имеется в виду большая статья миссис Лангтри (Лили) в приложении к «Нью-Йорк Таймс», написанная ею после того, как в американской прессе, не оценившей ее актерский талант, появились публикации, в которых муссировались подробности ее личной жизни.

62

Стори, Уолдо (1855–1915) — американский скульптор.

Свою будущую жену Констанс Мэри Ллойд (1857–1898) Уайльд впервые встретил в Лондоне в 1881 году. Их обручение произошло в Дублине двумя годами позже.

«Гранд Транкс» — акции канадских железных дорог.

«Дядя Сэм» — Уорд, Сэмюэль (1814–1884) — американский лоббист, финансист и оратор. Был крайне гостеприимен в отношении Уайльда во время его пребывания в Америке в 1882 году.

«Молодой здоровяк — трансценденталист из Бостона» — Кроуфорд, Фрэнсис Мерион (1854 1909), племянник Сэмюэля Уорда, автор многих романов.

63

Во время своего второго турне по Америке миссис Лангтри сыграла в английской переработке пьесы французского драматурга Викторьена Сарду (1831–1908), крайне популярного на английской и американской сцене конца XIX века (премьера состоялась в Вашингтоне в «Фордз Опера Хаус» 15 декабря 1883 года, затем с 7 по 26 января 1884 года спектакль шел в Нью-Йорке).

64

Апплтон, Дж. У. (1845–1909) — лондонский организатор выступлений Уайльда с лекциями в городах Великобритании.

В тот день Уайльд выступал с лекцией на тему «Красивый дом» в «Литературном обществе» в Алверстоне.

65

«Пэлл-Мэлл баджит» — еженедельное приложение к «Пэлл-Мэлл газетт», в котором перепечатывались наиболее интересные материалы из нее. Статья Уайльда «Еще о радикальных идеях реформы костюма» появилась в «Газетт» 11 ноября 1884 года и была перепечатана в «Баджит» 14 ноября. Она сопровождалась рисунками Уэнтворта Хайша, а также известного английского художника, архитектора и декоратора Эдварда Уильяма Годвина (1833–1886).

66

Единственное сохранившееся письмо Уайльда к жене (за исключением нескольких односложных карандашных записок, написанных в дни, предшествующие процессу). Остальные были несомненно уничтожены — либо ею самой, либо ее семьей.

67

Речь идет все о той же пьесе Сарду, в которой миссис Лангтри играла во время своего американского турне и которая теперь шла в Лондоне в «Принс-Тиэтре».

Бракосочетание Уайльда и Констанс Ллойд состоялось 29 мая 1884 года.

68

Э. У. Годвин (см. комментарий к письму 52) был помимо всего прочего и художником по интерьеру дома (в частности, по его рисункам был оформлен дом Уистлера в Челси). Он же был «автором» дома, в котором жил Уайльд с женой на Тайт-стрит, и многие письма Уайльда к нему связаны с этим обстоятельством.

69

Речь идет о статье Уайльда «Шекспир и сценический костюм», опубликованной в журнале «Девятнадцатый век» в мае 1885 года. Впоследствии, в переработанном виде, она была включена Уайльдом в его сборник статей «Замыслы» (1891) под названием «Истина о масках». В этой статье Уайльд писал о костюмах и декорациях Годвина к спектаклю «Клаудиан» по пьесе У. Уиллса (1883).

«…спектакль, «поставленный леди Арчи»» — комедия У. Шекспира «Как вам это понравится», поставленная леди Арчибальд Кэмпбелл в июле 1884 года. Рецензия Уайльда на его возобновление в 1885 году, о котором идет речь в последней фразе письма, была опубликована в «Драматик ревью» 6 июня.

Спектакль, который, по словам Уайльда, «был прелестен», — «Генрих IV» Шекспира в постановке «Драматического общества» в Оксфорде (премьера состоялась 15 мая, рецензия Уайльда вышла 23 мая). О подходе лорда Литтона к «археологии» в постановке шекспировских пьес Уайльд высказался в своей статье «Джульетта в исполнении Мэри Андерсон», опубликованной в «Девятнадцатом веке» в декабре 1884 года.

70

Форбс-Робертсон, Норман (1859–1932) — английский актер, автор нескольких пьес, младший брат известного актера и режиссера Джонстона Форбс-Робертсона (1853–1937).

Старший сын Уайльда Сирил родился 5 июня 1885 года.

71

Стэнхоуп, Эдвард (1840–1893) — политический деятель, консерватор. В момент написания этого письма — вице-президент Совета по образованию.

«Молодой блестящий Конингсби» — вновь ссылка на героя одноименного романа Дизраэли (1844). Недавний блестящий выпускник Оксфордского университета, где он был весьма заметной фигурой, Джордж Керзон явно должен был занять видное положение в консервативной партии (что и произошло в самом ближайшем будущем).

72

Мэрильер, Генри Карри (1865–1951) — был учеником «Крайст-Хоспитал» — школы для детей-сирот в 1875–1884 гг. В 1880–1881 гг. жил на Стрэнде, неподалеку от Уайльда. В момент написания письма — студент классического отделения Кембриджского университета. Впоследствии занимался литературным творчеством, журналистикой. Издал альбом «Ранние работы Обри Бердслея» (1899), выпустил несколько книг на различные темы, в частности, об искусстве гобеленов, в котором прекрасно разбирался. В 1885–1886 гг. Уайльд написал ему несколько писем — неизменно дружеских.

Сейл, Чарльз Эдвард (1864–1924) — большую часть жизни проработал в библиотеке Кембриджского университета. В 1885 году выпустил анонимно сборник стихов «Берта: История любви».

73

Осман, Эдвардс (1864–1936) — однокашник Мэрильера по «Крайст-Хоспитал». В момент написания письма — студент Оксфорда. Впоследствии стал критиком, лектором, переводчиком.

74

«Пэлл-Мэлл газетт» в этот период регулярно публиковала подборку «Сто лучших книг» по мнению «Ста лучших знатоков». Письмо Уайльда было помещено в газете 8 февраля под заголовком «Читать или не читать», с примечанием от редакции: «Поскольку мы опубликовали столько писем, содержащих советы, что надо читать, нижеследующий совет «чего читать не надо», исходящий от столь тонкого знатока, как мистер Оскар Уайльд, также может оказаться полезным».

75

Дикси, Генри Э. (1859–1943) — американский актер. Его пьеса-бурлеск «Адонис», в которой он исполнял главную роль, была поставлена в «Гейети-Тиэтре» в Лондоне (премьера 31 мая 1886 года) и с успехом шла три месяца. Дикси в ней пародировал игру Генри Ирвинга к удовольствию всего театрального Лондона.

76

Хорн, Герберт П. (1864–1916) — английский архитектор, писатель, знаток искусства и поэзии. В последние годы XIX века переехал во Флоренцию, где написал биографию Боттичелли (1908) и основал музей.

В письме речь идет о попытке, предпринимавшейся Уайльдом, Хорном и другими почитателями поэта Томаса Чаттертона (1752–1770), поместить мемориальную доску на здании школы в Бристоле, где он учился, — попытке, окончившейся неудачей. Никакой мемориальной доски памяти Чаттертона не существует и по сей день.

Лекцию, посвященную Томасу Чаттертону, Уайльд прочитал в Беркбек-колледже в Лондоне 24 ноября 1886 года. «Чудесным мальчиком» назвал Чаттертона Уильям Вордсворт (1770–1850) в одном из своих стихотворений.

77

Вайэн, Олсейгер — издатель журнала «Корт энд сосайети ревью». Статья Уайльда «Дитя-философ» появилась в нем 20 апреля.

78

Рид, Томас Уэмисс (1842–1905) — журналист и издатель, в 1887–1905 гг. — один из руководителей издательства «Касселл». Журнал «Лейдиз уорлд» начал выходить с ноября 1886 года. Первый номер, вышедший под редакцией Уайльда, появился в ноябре 1887 года, а последний — в октябре 1889 года. Через год после ухода Уайльда с поста редактора журнал прекратил свое существование. Письмо печатается с сокращениями.

79

Настоящее письмо — одно из многих, написанных Уайльдом возможным авторам журнала, за издание которого он взялся с огромным энтузиазмом. Единственной статьей, которую написала для него Елена Сиккерт, была «Эволюция экономики» (февральский номер за 1889 год).

80

Речь идет о спектакле театра «Лицеум» «Венецианский купец» Шекспира, в котором Эллен Терри играла Порцию — одну из самых своих знаменитых ролей. Шейлока играл Ирвинг. Уайльд был на спектакле 16 июля.

81

Леди Грегори, Изабелла Августа (1852–1932) — известная ирландская писательница и драматург. Вместе с У. Б. Йейтсом основала в Дублине Театр Аббатства (1904). Автором журнала, издававшегося Уайльдом, она не стала.

82

Стокер, Флоренс — урожденная Флоренс Болкомб (см. комментарий к письму 10). Вместе с этим письмом Уайльд посылал вышедший в мае сборник «Счастливый принц и другие сказки» с надписью: «Флоренс Стокер от ее друга и автора Оскара Уайльда. Июнь'88».

Джейком-Худ, Джордж Перси (1857–1929) — Крейн, Уолтер (1845–1915) — английские художники, книжные дизайнеры.

83

Рёскин, Джон (1819–1900) — английский писатель, историк, теоретик искусства, публицист. Его взгляды легли в основу эстетической программы прерафаэлитов, а многочисленные трактаты, посвященные вопросам искусства, оказали огромное влияние на умы его современников. Был профессором Оксфорда в 1869–1879 и 1883–1884 гг., где преподавал историю искусств. На подаренном ему экземпляре сборника «Счастливый Принц и другие сказки» Уайльд написал: «Джону Рёскину, с любовью и абсолютной преданностью, от Оскара Уайльда, июнь '88».

84

Хатчинсон, Томас (1856–1938) — автор нескольких сборников стихов, в одном из которых пародировал раннего Уайльда. В письме идет речь о рассказе Уайльда «Соловей и Роза» из сборника «Счастливый принц и другие сказки».

85

Речь идет о статье Бланш Медхерст «Площадки для игр и открытые пространства», помещенной в сентябрьском номере журнала, редактируемого Уайльдом, за 1888 год. Ее же статья «Дезинтеграция мормонизма» была опубликована в апреле 1890 года, когда Уайльд уже не был редактором журнала.

86

Браунинг, Оскар (1837–1923) — английский историк и исследователь литературы. Профессор Кембриджского университета. Для журнала он написал лишь небольшой сонет.

Росс, Роберт Болдуин (1869–1918) — английский литературный критик и искусствовед, по происхождению канадец (его дед, Роберт Болдуин, был первым премьер-министром Верхней Канады). Впервые встретился с Уайльдом в 1886 году и до конца его дней оставался самым верным и преданным ему человеком (что вполне явствует из писем к нему Уайльда, написанных в последние годы).

87

Гладстон, Уильям Юарт (1809–1898) — английский политический деятель, лидер Либеральной партии. В 1868–1874, 1880–1885, 1892–1894 годах — премьер-министр Великобритании. Впервые Уайльд написал ему письмо в 1877 году, а в июне 1888 послал ему экземпляр своей книги «Счастливый Принц и другие сказки». В письме речь идет о стипендии в 100 фунтов, установленной Королевским литературным фондом для леди Уайльд (среди участников подписного листа были Суинберн и Махэффи).

88

Робинс, Элизабет (1862–1952) — американская актриса и писательница. Переехала в Англию в 1888 году. На английской сцене дебютировала в январе 1889 года в роли миссис Эррол в спектакле «Маленький лорд Фаунтлерой» — сценической версии знаменитого романа Френсис Бернетт. Много позже с благодарностью вспоминала о той бескорыстной помощи и заботе, которую она встретила со стороны Уайльда, о том, сколько он сделал, чтобы облегчить ей путь на английскую сцену, и о советах и суждениях об ее игре впоследствии.

89

Хамилтон, Уолтер (1844–1899) — английский писатель и библиофил. В своей книге «Эстетическое движение в Англии» (1882) рассматривал ранние теоретические работы Уайльда. В письме речь идет о составленном им шеститомном сборнике «Пародии на английских и американских авторов» (1884–1889), в который входили и пародии на Уайльда.

90

Балмондьер, Габриэла де ла (1860–1906), в возрасте восемнадцати лет бежавшая вместе с Робертом Бонтайном Каннингхэмом Грэмом (1852–1936) — самым знаменитым шотландцем своего времени, путешественником, писателем и ярым сторонником социалистических идей — и вышедшая за него замуж, — писательница, автор стихов, рассказов, переводов с других языков. 2 июля 1889 года выступала в Социалистическом клубе в Блумсбери с лекцией «Идеалы социализма». В ее взглядах уживались социализм и католицизм с нападками на либералов и протестантов.

Ритчи, Дэвид Джордж (1853–1903) — английский философ. Его труд «Дарвинизм и политика» вышел в 1889 году, а рецензия Уайльда на него в майском номере редактируемого им журнала.

91

Стоддарт, Джозеф Маршалл (1845–1921) — редактор и издатель журнала «Липпинкоттс мэгэзин». «Новая вещь», о которой говорится в письме, — роман «Портрет Дориана Грея», появившийся в июльском номере журнала за 1890 год.

92

Настоящее письмо (опубликованное в газете «Труус» 9 января) — ответ на появившееся там же 2 января письмо Уистлера, действительно носившее крайне оскорбительный и высокомерный в отношении Уайльда характер. Уистлер на этом не успокоился, и следующее его послание появилось в той же газете 16 января, после чего все три письма были включены им в книгу «Изящное искусство создавать себе врагов», вышедшую чуть позже в том же году.

93

Роман «Портрет Дориана Грея», как сказано выше, был впервые опубликован в июльском номере журнала «Липпинкоттс мэгэзин», вышедшем в свет 20 июня 1890 года и сразу же вызвавшем бурю рецензий. Неподписанная рецензия в «Скотс обсервер» появилась 5 июля. В течение долгого времени ее автором считался сам редактор газеты У. Хенли, однако впоследствии выяснилось, что в действительности она написана его приспешником Чарльзом Уибли. Ответ Уайльда был опубликован в газете 12 июля под «шапкой» «Мистер Уайльд возражает».

Развернутая «атака» на роман началась на страницах «Сент-Джеймс газетт» 24 июня. Уайльд направил в редакцию четыре письма в защиту своего романа. В последнем из них он писал: «Поскольку вы первыми оскорбили меня, у меня есть право на последнее слово. И пусть таковым явится настоящее письмо. Прошу вас, оставьте мою книгу для вечности, которой она несомненно заслуживает».

94

Пикеринг, Артур Хауард — американец, очевидно, знакомый Уайльда по его американскому турне (см. выше). 7 июля он прислал Уайльду письмо с очень лестным отзывом о «Портрете Дориана Грея».

95

После публикации письма Уайльда (см. № 83) в «Скотс обсервер» появилась статья, подписанная Чарльзом Уибли, с цитатами из Мопассана, Достоевского, Флобера, Доде и Марло, а также еще одно его произведение, вышедшее за подписью «Терсит», и, наконец, третье, подписанное инициалом «X.» и принадлежащее Герберту Стивену. Настоящее письмо Уайльда появилось в газете 2 августа под рубрикой «Искусство и мораль».

96

Дей, Ф. Холланд (1864–1933) — богатый и эксцентричный американский издатель, фотограф, собиратель «китсовской коллекции».

Антология «Сонеты нашего века» вышла в 1896 году, а рецензия на нее появилась в «Спектейторе» 6 марта того же года, где сонет Уайльда был назван «крайне истеричным», выдающим «омерзительную наглость» автора и его «полное неуважение» (очевидно, в отношении Китса).

Сонет, приведенный в письме, был впервые опубликован в «Драматик ревью» 23 января 1886 года.

97

Появление этого (последнего) письма Уайльда редактору «Скотс обсервер» было вызвано публикацией в газете еще двух статей, подписанных Ч. Уибли, а также многих других — Т. Э. Брауна (1830–1897), поэта и школьного учителя, содержавшей многочисленные упоминания имени Золя; Дж. Маккларена Коббана (1849–1903); Вернона Блакберна (1867–1907), музыкального критика-католика; известного литературного и театрального критика Уильяма Арчера (1856 1924), впоследствии он будет единственным, кто в печати выскажется против запрета, наложенного на пьесу Уайльда «Саломея». Письмо Уайльда вышло в газете 16 августа под той же рубрикой. Однако полемика на страницах газеты продолжалась еще в течение трех недель — уже без участия писателя.

«Похвалы» появились позже и исходили от весьма известных и достойных людей: в ноябрьском номере журнала «Букмен» за 1891 год появился отзыв Уолтера Патера, а 26 сентября того же года — рецензия У. Б. Йейтса, опубликованная в газете «Юнайтед Айрленд», в которой он называл роман Уайльда «замечательной книгой».

98

Барретт, Лоренс (1838–1891) — американский актер и режиссер. Впервые он обратился к Уайльду с предложением написать для него пьесу в 1882 году, однако тогда Уайльд ему отказал, поскольку рассчитывал, что в будущей пьесе будет играть Мэри Андерсон, для которой и была в 1893 году написана «Герцогиня Падуанская». Однако Мэри Андерсон играть в ней отказалась (см. комментарий к письму 40). В настоящем письме речь идет о той же пьесе, однако на этот раз переговоры завершились успешно: 26 января 1891 года на Бродвее в Нью-Йорке состоялась премьера, под названием «Гвидо Ферранти» (которого играл Барретт). Как и просил Уайльд, имя автора не было обозначено. В роли герцогини выступила актриса Минна К. Гейл (1867(?)-1944(?)). Спектакль прошел всего три недели, после чего Барретт собирался везти его на гастроли, однако этого не произошло — 20 марта он скончался.

99

Александер, Джордж (1858–1918) — известный английский актер и режиссер. В 1881–1889 гг. играл в труппе Генри Ирвинга. Его аренда театра «Сент-Джеймс» продолжалась с 1891 года до его кончины.

Пьеса, о которой упоминает Уайльд, — «Веер леди Уиндермир».

100

Настоящее письмо было напечатано в газете «Дейли телеграф» 3 февраля 1891 года под рубрикой «Моды». В сопроводительной записке к редактору и издателю газеты Эдварду Лоусону (1833–1916) Уайльд просил не указывать его имени, добавляя, впрочем, что «автора все равно все узнают: стиль человека есть его подпись». Речь в письме идет о спектакле по пьесе Диона Бусико (см. комментарий к письму 35), впервые поставленной в 1841 году в театре «Ковент Гарден» и возобновленной в театре «Крайтириэн» 27 ноября 1890 года; Чарльз Уиндхэм (1837–1919) — известный английский актер и режиссер.

101

Малларме, Стефан (1842–1898) — французский поэт-символист. Его квартира на Рю де Ром была центром литературной жизни Парижа. Уайльд в своем письме имеет в виду прозаический перевод стихотворения Эдгара Аллана По «Ворон», сделанный Малларме (впервые опубликован в 1875 году, вторым изданием вышел в 1889 году).

«Послеполуденный отдых фавна» (ок. 1865, опубл. 1876) — эклога Малларме, послужившая темой симфонической прелюдии К. Дебюсси (1892), на музыку которой в 1912 году был поставлен знаменитый балет труппы Дягилева, где главную роль исполнил Вацлав Нижинский. Фавн стал одним из самых легендарных его созданий.

Письмо Уайльда написано по-французски.

102

Письмо старшему сыну Уайльда Сирилу (1885–1915). Погиб на фронте во время первой мировой войны; Вивиан — его младший брат (род. 3 ноября 1886 года).

103

Кернахен, Коулсон (1858–1943) — английский литератор и журналист. В момент написания Уайльдом этого письма — литературный консультант издательства, выпустившего роман «Портрет Дориана Грея» (апрель 1891 года).

Предисловие к роману, состоящее из двадцати пяти афоризмов, было впервые опубликовано в журнале «Фортнайтли ревью» (март 1891 года).

Определение «болезненности», о котором идет речь в письме, было сделано Уайльдом в его знаменитом эссе «Душа человека при социализме» (впервые опубликованном в том же журнале в феврале 1891 года).

Эссе Кернахена «Заметки о Россетти» под названием «Россетти и моралисты», опубликованное в том же журнале в марте 1891 года, впоследствии вошло в его книгу «Печаль и песнь» (1894).

104

Премьера пьесы Ибсена «Гедда Габлер» в Англии состоялась в театре «Водевиль» 20 апреля 1891 года, с Элизабет Робинс в главной роли. Уайльд пришел на спектакль во второй раз 24 апреля, после чего прислал актрисе телеграмму, назвав ее игру «подлинным шедевром сценического искусства».

105

Фрагмент из письма, вошедший в книгу Артура Конан Дойля (1859–1930) «Воспоминания и приключения» (1924), где Конан Дойль вспоминает обстоятельства их встречи, происшедшей за ужином, устроенном Дж. М. Стоддартом (см. комментарий к письму 81) в Лондоне 30 августа 1889 года. Стоддарт обратился к обоим писателям с просьбой написать что-нибудь для его журнала. В результате появились «Знак четырех», второй «сюжет» Конан Дойля о Шерлоке Холмсе, и «Портрет Дориана Грея». Настоящее письмо Уайльда (точнее — фрагмент из него, сохранившийся благодаря книге Конан Дойля) — его ответ на письмо Конан Дойля к нему, в котором содержится отзыв о «Портрете Дориана Грея». Это — единственное известное письмо Уайльда к Конан Дойлю. Близки они явно никогда не были, хотя отзывались друг о друге со взаимной симпатией.

106

Адресат письма неизвестен, однако, судя по обращению к нему Уайльда, это человек ему не близкий.

107

Кортни, У. Л. (1850 1928) — английский литератор и журналист. Его рецензия на сборник эссе Уайльда «Замыслы» появилась в «Дейли телеграф» 19 мая 1891 года, а небольшая заметка о «Портрете Дориана Грея» — 15 июня.

108

Фейн, Этель (1868–1952), с 1887 года — супруга Уильяма Генри Гренфелла (1855–1945), члена парламента от либеральной партии. Их дом находился в Тэплоу Корт, на берегу Темзы.

Леди де Грей, Констанс Глэдис (1859–1917) в письмах Уайльда начала 1880 гг. упоминается как леди Лонсдейл (стала женой лорда де Грей в 1882 году, после кончины ее первого мужа графа Лонсдейла), одна из самых красивых женщин своего времени. Уайльд посвятил ей пьесу «Женщина, не стоящая внимания» (1894).

В письме идет речь о рассказе «День рождения инфанты», вошедшем в сборник «Гранатовый домик», вышедший в ноябре 1891 года, с посвящением жене Уайльда Констанс.

109

Шере, Жюль (1836–1932) — известный французский художник; рисовальщик афиш. В 1859–1866 гг. жил в Англии.

Риккетс, Чарльз де Суси (1866–1931) — английский художник, писатель, книжный оформитель и сценограф, начиная с «Портрета Дориана Грея», был иллюстратором многих изданий произведений Уайльда; Шеннон, Чарльз Хейзелвуд (1863–1937) — его друг, также книжный иллюстратор, вместе с ним принимавший участие в издании книг Уайльда. В 1889–1893 гг. вдвоем издавали журнал «Дайал».

Рецензия на сборник Уайльда появилась в «Спикере» 28 ноября, а ответ Уайльда — 5 декабря.

110

Рецензия в «Пэлл-Мэлл газетт» была опубликована 30 ноября 1891 года, а ответ Уайльда — 11 декабря.

Мамилий — персонаж пьесы Шекспира «Зимняя сказка», Калибан — персонаж «Бури».

Иллюстрации Шеннона были напечатаны неудачно и в действительности были едва различимы.

111

Уайльд впервые встретился с французским писателем Эдмоном де Гонкуром (1822–1896) в Париже в 1883 году. В 1891 году «Дневник» Гонкура начал печататься отдельными выпусками в газете «Эко де Пари», и 17 декабря 1891 года в ней была опубликована запись, сделанная Гонкуром 21 апреля 1883 года, о которой и говорится в письме Уайльда. Протестующий ответ Уайльда был помещен в той же газете 19 декабря. Впоследствии, когда в 1892 году «Дневник» за 1883 год вышел в виде книги, абзац о Суинберне был опущен, равно как и описание Гонкуром встречи с Уайльдом.

Уайльд впервые упоминает имя Суинберна в одном из писем 1876 года, где говорится о том, что «лежа в постели, читал томик Суинберна».

Суинберн, Алджернон Чарльз (1837–1909) — английский поэт, драматург, литературный критик. Отличался свободомыслием и независимостью взглядов, за что подвергался нападкам викторианской критики, не случайно видевшей в нем «чужого».

Письмо Уайльда к Гонкуру написано по-французски.

112

Луис, Пьер (1870–1925) — французский поэт и прозаик. В 1889 году начал издавать журнал «Ля Конк», авторами которого стали Суинберн, Леконт де Лиль, Эредиа, Верлен, Малларме, Метерлинк, Андре Жид и другие известные писатели того времени. Первое издание трагедии Уайльда «Саломея» вышло с посвящением: «Моему другу Пьеру Луису».

Фор, Поль (1872–1960) — французский поэт. В 1890 году основал театр «Ар».

Письмо Уайльда написано по-французски.

113

Чарльз Роберт Мэтьюрин (1782–1824) — английский писатель, автор знаменитого «готического романа» «Мельмот скиталец» (1820). Бальзак написал продолжение этого романа под названием «Примиренный Мельмот» (1835). Бодлер в стихотворении «Надпись к портрету Оноре Домье» (1865), говоря о «художнике мудром», пишет:

Он без гримас, он не смеется,

Как Мефистофель и Мельмот…

Несомненно, образ Мельмота много значил и для самого Уайльда, — недаром, выйдя из Редингской тюрьмы, он взял себе псевдоним «Себастьян Мельмот», под которым и прожил остаток дней.

Статья Роберта Шерарда (см. комментарий к письму 45) об Уайльде появилась на первой странице газеты «Ле Голуа» 17 декабря 1891 года. Впоследствии она вошла в качестве приложения в книгу Шерарда «Оскар Уайльд: История несчастливой дружбы» (1902). Все замечания, высказанные Уайльдом в настоящем письме, были Шерардом учтены.

114

Барлас, Джон (1860 1914) — шотландский поэт, социалист. Друг Уильяма Морриса. В 1884–1893 гг. выпустил восемь сборников стихов. Принимал участие в столкновении с полицией на Трафальгарской площади (13 ноября 1887 года) вместе с Каннингхэмом Грэмом, получил удар по голове, что сказалось на его рассудке. 31 декабря 1891 года он разрядил пистолет перед Вестминстерским дворцом, со словами: «Я анархист, и я сделал это, чтобы выразить свое презрение к Палате общин». Признанный невменяемым, он был отпущен из тюрьмы, при условии выплаты штрафа в двести фунтов. Половину суммы заплатил Уайльд. Настоящее письмо — несомненно ответ на благодарность со стороны Барласа. Барлас кончил свои дни в сумасшедшем доме.

115

Это и два последующих письма написаны в период репетиций пьесы Уайльда «Веер леди Уиндермир», премьера которой состоялась в театре «Сент-Джеймс» 20 февраля 1892 года. Джордж Александер исполнял роль лорда Уиндермира, Мэрион Терри — миссис Эрлин, X. X. Винсент — лорда Огастуса Лортона, Лили Хэнбери — леди Уиндермир.

116

Письмо Уайльда было опубликовано в газете 27 февраля.

117

Бози — прозвище, под которым был известен в кругу своих друзей лорд Альфред Дуглас.

118

Ротенстайн, Уилл (1872–1945) — известный английский художник, один из наиболее близких друзей Уайльда. Впоследствии написал о нем в своей книги «Люди и воспоминания» (1931).

В письме речь идет о запрете спектакля по пьесе Уайльда «Саломея», репетиции которого шли в театре «Пэлес» в Лондоне, с Сарой Бернар в роли Саломеи и Альбером Дармоном — Иродом. О цензоре, осуществившем этот запрет, Э. Ф. С. Пиготте, см. комментарий к письму 14.

Пародия на «Веер леди Уиндермир» — мюзикл Чарльза Брукфилда (1860–1912) и Дж. М. Глоувера (1861–1931) «Поэт и марионетки», поставленный в театре «Комеди» 19 мая 1892 года. Роль Поэта (Уайльда) исполнял Чарльз Хотри (1858–1923). Несмотря на то что и он, и Брукфилд как актеры впоследствии принимали участие в спектакле «Идеальный муж» (1895), причем Хотри играл лорда Горинга, именно они явились организаторами сбора «доказательств» «вины» Уайльда, а после вынесения ему приговора и заключения в тюрьму дали обед в честь его главного врага, отца Альфреда Дугласа лорда Куинсберри. Брукфилд в 1912 году был назначен театральным цензором.

119

Письмо Арчера, протестующего против запрета «Саломеи», было опубликовано в «Пэлл-Мэлл газетт» 1 июля 1892 года. На заседании специально созданного Комитета при Палате общин, посвященном проблеме театральной цензуры, Арчер был единственным, кто высказался за ее отмену. Все остальные, Генри Ирвинг в их числе, оказались ее рьяными сторонниками.

120

Первое из включенных в сборник «Избранные письма Оскара Уайльда» писем к Дугласу. Впоследствии это письмо было у Дугласа украдено и фигурировало на процессе Уайльда в качестве части обвинительного материала. Пьер Луис на основе этого письма написал французский сонет, опубликованный в оксфордском студенческом журнале «Спирит Лэмп», который издавал Дуглас, 4 мая 1893 года.

121

Марбери, Элизабет (1856–1933) — нью-йоркский театральный агент. С 1893 года владела правами на постановки пьес Уайльда в Америке.

Фромен, Чарльз (1860 1915) — американский импресарио. Утонул на пароходе «Лузитания». Продюсером спектакля «Веер леди Уиндермир» был не он, а упоминаемый ниже Альберт Маршмен Палмер (1838–1905). Премьера спектакля состоялась в Бостоне 23 января 1893 года и в Нью-Йорке — 6 февраля. Лорда Дарлингтона играл Морис Барримор (1847–1905).

Премьера «Женщины, не стоящей внимания» состоялась в Лондоне в театре «Хеймаркет» 19 апреля 1893 года. Постановщиком спектакля был известный английский режиссер и театральный деятель тех лет Герберт Бирбом Три (1853–1917).

«Ипатия» — пьеса Стюарта Огилви по мотивам романа Чарльза Кингсли (1819–1875) «Ипатия. Новые враги в старом обличье» (1852–1853).

Бут, Агнес (1846–1910) — американская актриса австралийского происхождения.

122

Ле Галльен, Ричард (1866 1947) — английский поэт, журналист, литератор. Его рецензия на издание «Саломеи», вышедшее в оригинале (то есть по-французски) в феврале 1893 года в Париже и в Лондоне одновременно, была опубликована в газете «Стар» 22 февраля 1893 года под псевдонимом «Логроллер».

123

Шоу, Джордж Бернард (1856–1950) — был в момент написания этого письма музыкальным критиком журнала «Уорлд». Его книга «Квинтэссенция ибсенизма», о которой пишет Уайльд, вышла в 1891 году, а первая из написанных им пьес «Дома вдовца» поставлена в декабре 1892 года.

124

Исследователь творчества Шоу и Уайльда Хескет Пирсон так «расшифровал» заключенную в этом письме Уайльда «нумерацию»: Опус 1. — «Веер леди Уиндермир», Опус 2. — «Дома вдовца», Опус 3. — «Женщина, не стоящая внимания», Опус 4. — пьеса Шоу «Сердцеед» (1893), Опус 5. — «Идеальный муж» Уайльда. Таким образом, Уайльд как бы ставил Шоу «рядом» с собой, хотя тот как драматург еще только начинал, и его пьеса «Дома вдовца» сценического успеха не имела.

125

Макси, Леопольд Джеймс (1864–1932) — журналист и писатель консервативного направления. С 1893 года — издатель журнала «Нэшнл ревью».

126

Хенли, Уильям Эрнест (1840–1903) — английский поэт, журналист и издатель. Будучи калекой, причем агрессивного склада, перессорился с большинством своих близких друзей, в том числе со Стивенсоном. Его дружба с Уайльдом была также недолговременной. Письмо Уайльда написано в связи со смертью шестилетней дочери Хенли — Маргарет, его единственного ребенка.

По-видимому, в письме идет речь о какой-то статье, которую Хенли хотел получить от французского художника Эдгара Дега (1834–1917) для журнала «Нэшнл обсервер».

127

Адресат этого письма неизвестен. Что касается «книги, которая отравила или сделала верхом совершенства Дориана Грея», то в письме другому адресату Уайльд в качестве таковой указывает знаменитый роман французского писателя Шарля Мари Жоржа Гюисманса (1848–1907) «Наоборот» (1884), герой которого аристократ Жан дез Эссент также бежал от прозы жизни в мир изощренной и извращенной чувственности.

128

Таннер, Беатриса Стелла, в замужестве миссис Патрик Кэмпбелл (1865–1940) — знаменитая английская актриса. В момент написания этого письма играла главную роль в пьесе Артура Уинга Пинеро (1855–1934) «Вторая миссис Тенкерей», поставленной в театре «Сент-Джеймс» 27 мая 1893 года. Рисунок Обри Бердслея (1872–1898), на котором изображена Патрик Кэмпбелл, был опубликован в первом номере журнала «Желтая книга».

129

Дуглас находился в этот момент во Флоренции, где Уайльд в мае к нему присоединился.

Первый номер «Желтой книги» вышел 16 апреля 1894 года.

130

Пьеса, сюжет которой Уайльд с такими деталями и подробностями излагает Джорджу Александеру, была в итоге написана не им, а Фрэнком Харрисом («Мистер и миссис Дэвентри»).

«Фру-Фру» — пьеса французского драматурга Анри Мельяка (1831 1897), написанная в 1869 году совместно с Людовиком Галеви (1834–1908). В четвертом действии за сценой происходит дуэль между мужем героини и ее любовником, в результате которой последний оказывается смертельно ранен.

131

Йейтс, Уильям Батлер (1865–1939) — знаменитый ирландский поэт, драматург, лидер движения «Ирландское литературное возрождение». В момент написания Уайльдом этого письма Йейтс был занят составлением «Антологии ирландской поэзии», вышедшей в марте 1895 года. Невзирая на пожелания Уайльда (второй сонет, о котором он пишет, — это «Сонет к Свободе»), он все же включил в сборник стихотворение «Requiescat», посвященное Уайльдом памяти своей сестры Изолы (1859–1867) и вошедшее в его первый сборник 1881 года (стихотворение под таким же заглавием, также посвященное памяти сестры, есть и у М. Арнольда). В последней составленной Йейтсом антологии «Оксфордский сборник современной поэзии» (1936) Уайльд представлен тридцатью девятью строфами из «Баллады Редингской тюрьмы».

132

24 октября в Бирмингемском Артистическом клубе на банкете, устроенном в его честь, Джордж Александер произнес спич «Будущее театра»; Генри Артур Джонс (1857 1929) — популярный в те годы драматург, естественно, хорошо известный Уайльду.

133

Терри, Фред (1863–1933) — английский актер, брат Эллен Терри. В пьесе Уайльда «Женщина, не стоящая внимания» исполнял роль Джеральда Арбетнота. В письме идет речь о его жене, актрисе Джулии Нельсон (1867–1957), в «Женщине, не стоящей внимания» игравшей Эстер Уэрсли, а в «Идеальном муже» — леди Чилтерн.

134

Шоун, Роберт В. — коммерческий директор театра «Сент-Джеймс». Маркиз Куинсберри, отец Альфреда Дугласа, собирался устроить на премьере «Как важно быть серьезным» публичный скандал, однако, не получив билета, ограничился тем, что вручил Уайльду у входа в театр «букет» из овощей.

135

Берк, Алджернон Генри (1854–1922) — английский аристократ, приятель Уайльда и Дугласа; Шолто, Перси (1868–1920) — старший брат Альфреда Дугласа.

136

18 февраля маркиз Куинсберри оставил в клубе «Альбемарл» карточку, на которой было написано: «Оскару Уайльду, ставшему содомитом». Уайльд ее получил 28 февраля, в первое же свое посещение клуба. Так началась открытая война против писателя.

137

Беддингтон, Ада Эстер (1862–1933), жена Эрнеста Дэвида Леверсона, торговца драгоценностями. Печатала забавные безделки в «Панче» и других журналах, впоследствии написала несколько романов, имевших читательский успех. Была одной из самых близких приятельниц Уайльда. Он называл ее обычно «Сфинкс». Познакомились они примерно в 1892 году.

1 марта Уайльд получил ордер на арест Куинсберри, которому на следующий день было предъявлено обвинение в клевете. Вскоре после этого Уайльд и Дуглас уехали ненадолго в Монте-Карло.

138

Эрнест Леверсон заплатил судебные издержки Уайльда за начатый им процесс против маркиза Куинсберри.

139

Это письмо было вручено Констанс лично, а не послано по почте, поэтому дата его написания устанавливается приблизительно: судя по всему, оно было написано утром третьего (и последнего) дня процесса против маркиза Куинсберри, когда Уайльд уже понимал, что процесс им проигран.

140

Утром этого дня Куинсберри был оправдан и освобожден из-под стражи.

141

Уоллер, Льюис (1850–1915), английский актер, принимавший участие в спектакле «Идеальный муж», и Джордж Александер отказались дать поручительство.

Хамфриз, Чарльз Октавиус (1828–1902) — адвокат Уайльда на процессе.

Когда вечером этого дня полиция явилась в гостиницу «Кэдоган» для ареста Уайльда, Дуглас отправился в Палату общин, пытаясь найти своего родственника Джорджа Уиндхэма, чтобы узнать, будет ли против Уайльда возбуждено судебное преследование. Когда он вернулся в гостиницу, Уайльда там уже не оказалось, но лежало это письмо — последнее, что написал Уайльд, — до ареста, до процесса, до…

142

Сивилла — Миссис Сибил Робинсон — модная предсказательница того времени, напророчившая Уайльду «полный триумф».

143

Эйди, Мор Уильям (1858–1942) — английский литератор и переводчик, близкий друг Росса, адресат очень многих писем Уайльда последних лет. В 1891 году выпустил под псевдонимом первый перевод на английский язык пьесы Ибсена «Бранд».

Фрагмент из «трагедии в белых стихах», о которой упоминает Уайльд (речь идет о его незаконченной пьесе «La Sainte Courtisane», рукопись которой пропала во время ареста Уайльда вместе с «Флорентийской трагедией»), был опубликован Россом в издании «Избранных произведений» Уайльда (1908) со следующим комментарием: «Во время процесса над Уайльдом практически законченная им пьеса была передана на хранение миссис Леверсон, которая, приехав в Париж в 1897 (1898?) году, вернула ее автору. Уайльд тут же оставил рукопись в кэбе. Через несколько дней после этого он со смехом рассказывал мне о случившемся, добавив, что кэб для его пьесы — самое подходящее место».

144

Сара — знаменитая французская актриса Сара Бернар (1844–1923); Меррил, Стюарт Фитцрандольф (1863–1915) — американский поэт, проживший всю жизнь в Париже и писавший стихи по-французски. Впервые встретился с Уайльдом в 1890 году. В ноябре 1895 году написал петицию, адресованную английской королеве Виктории, с просьбой об освобождении Уайльда, однако из его благородной затеи ничего не вышло, так как никто из ведущих французских писателей не согласился ее подписать; Мореа, Жан (1856–1910) — французский поэт греческого происхождения.

145

В своей книге «Оскар Уайльд: История несчастливой дружбы» Шерард описывал свой визит к Саре Бернар, которая, приняв его, «рыдала при одной мысли о том положении, в котором очутился Уайльд», сказав, что не может купить «Саломею» (см. письмо 136), но хотела бы одолжить Уайльду немного денег. Для этого несколько раз она назначала встречи с Шерардом, однако ни на одну из них не пришла и никаких денег Уайльд от нее так и не получил.

146

Уилли — старший брат Уайльда Уильям Чарльз Кингсбери Уайльд (1852–1899). Закончил Тринити-колледж в Дублине, получив юридическое образование, однако вскоре стал журналистом. В течение многих лет был постоянным автором «Дейли телеграф». Позже Йейтс вспоминал слова Уайльда о нем: «Мой бедный брат пишет мне, что защищает меня перед всем Лондоном; мой бедный, дорогой брат, он мог бы убедить и паровой двигатель».

147

Несмотря на то что 3 мая Уайльду было разрешено выйти из тюрьмы под поручительство, он все еще в момент написания этого письма оставался в заключении.

«Fleur-de-Lys» («Лилия») — одно из прозвищ Альфреда Дугласа, которое он получил после создания баллады «Нарцисс и Лилия», вошедшей в сборник его «Стихотворений» 1896 года. Дуглас уехал из Англии 25 апреля, накануне первого процесса Уайльда. Сделано это было по настоятельной рекомендации адвокатов Уайльда. Он находился в Руане, Кале, Париже.

148

Уайльд был выпущен под поручительство 7 мая, однако ни в одном отеле его не приняли, и он был вынужден остановиться в доме своей матери на Оукли-стрит.

149

Текст этого письма восстановлен неточно. Отчасти он базируется на «Автобиографии» Дугласа (1929), отчасти на существовавшем французском переводе, сделанном для Дугласа позже, когда в августе 1895 года он собирался выступить на страницах «Меркюр де Франс» со статьей в защиту Уайльда. Однако, когда Уайльду стало известно, что в статью включены несколько его писем к Дугласу, написанных в тюрьме Холлоуэй, он обратился к Шерарду с просьбой остановить выпуск статьи. Что и было сделано, в результате чего статья Дугласа в печати не появилась. Впоследствии Дуглас утверждал, что уничтожил сто пятьдесят писем Уайльда к нему, в том числе и написанные в Холлоуэе.

Через несколько дней после выхода из Холлоуэя Уайльд переехал в дом Ады и Эрнеста Леверсон в Кортфилд-гарденз, откуда и посылается это письмо и где он оставался вплоть до своего окончательного заключения в тюрьму 25 мая.

Тейлор, Альфред Уотерхаус Сомерсет (1862(?)-?) — богатый и образованный англичанин, чей дом в Вестминстере был местом свиданий гомосексуалистов. Уайльд познакомился с ним в 1892 году. Он отказался выступить свидетелем на процессе Уайльда, а его собственный процесс, несомненно, в значительной степени уменьшил возможные шансы Уайльда на освобождение.

150

Уайльд был переведен в Редингскую тюрьму 20 ноября 1895 года. Вначале он получил разрешение писать одно письмо в три месяца, и первые письма были, естественно, посланы жене и адвокатам. Констанс в это время жила в доме своего брата Отто Холланда Ллойда в Швейцарии. Сохранилось письмо Ллойда к жене, в котором он рассказывает о готовности Констанс простить мужа и не требовать развода. Ллойд также упоминает о посланном Констанс письме Уайльду, в котором она сообщает ему о своем прощении, пишет, что Сирил его никогда не забывает, а также о том, что той же почтой она отправила прошение о встрече с ним, ради чего готова приехать в Англию. В действительности она приезжала к нему всего один раз (о чем упоминается в письме Уайльда), 19 февраля 1896 года, чтобы сообщить о кончине леди Уайльд. Это была их последняя встреча. Впоследствии она писала брату: «Я приехала в Рединг в среду и увиделась с бедным О. Мне говорили, что он вполне хорошо выглядит, однако передо мной предстал совершенно погибший человек, ничего общего с тем, каким он был раньше».

Люнье-По, Орельен Мари (1869 1940) — французский актер и режиссер, поставивший в своем театре «Эвр» в Париже пьесу Уайльда «Саломея» (премьера состоялась 11 февраля 1896 года), сам исполнив роль Ирода. Стюарт Меррилл был в это время директором его театра.

Среди книг, посланных Мором Уайльду в Рединг, — «Божественная комедия» Данте на итальянском языке, латинский и итальянский словари и ряд других.

«Дама из Уимблдона» — Адела Шустер, дочь французского банкира, женщина, в которой чувство сострадания сочеталось с удивительным благородством натуры. Когда Уайльд был отпущен под поручительство между своими двумя процессами, она передала для него тысячу фунтов. По причине крайне маленького роста ее звали «мисс Крошка».

Пьеса Джонса, о которой идет речь в письме, — «Майкл и его потерянный ангел», премьера которой состоялась в лондонском театре «Лицеум» 15 января 1896 года; Форбс-Робертсон, Джонстон (1853–1937) — известный английский актер и режиссер. Спектакль, о котором пишет Уайльд, прошел всего десять раз.

Лемэтр, Жюль Франсуа Эли (1854–1914), Бауэр, Анри (1851–1915) и Сарси, Франциск (1827–1899) — ведущие французские театральные критики. Бауэр написал положительную рецензию на «Саломею», опубликованную в «Эко де Пари».

Росс и супруги Леверсон посетили Уайльда в тюрьме 25 февраля 1896 года.

151

«Стихотворения» Дугласа были опубликованы в журнале «Меркюр де Франс» в конце 1896 года без посвящения Уайльду.

Ирвинг, Генри (1838–1905) — один из выдающихся актеров своего времени, в течение двадцати лет (1878–1898) руководивший театром «Лицеум». В период, о котором пишет Уайльд, «Лицеум» находился на длительных гастролях в Америке.

Письма Роберта Льюиса Стивенсона (1850–1894) были изданы после его смерти, в ноябре 1895 года, их непосредственным адресатом Сиднеем Колвином.

152

Это первое из четырех прошений, посланных Уайльдом из Рединга. Министром внутренних дел был в то время сэр Мэтью Уайт Ридли (1842–1904). К моменту написания этого письма Уайльд провел в тюрьме более года, что несомненно сказалось на его душевном состоянии. К тому же у него уже началось заболевание уха, которое через четыре года стало причиной его смерти.

Ломброзо, Чезаре (1836–1909) — итальянский ученый криминолог, несколько книг которого было переведено на английский язык; Нордау, Макс Симон (1842–1923) — немецкий социолог и писатель. Его книга «Вырождение» вышла в Англии в 1895 году (это был перевод ее второго немецкого издания 1893 года), где в главе «Декаденты и эстеты» он действительно отзывается об Уайльде крайне недоброжелательно. Однако в третьем издании, вышедшем в Германии в 1896 году, после процессов Уайльда, Нордау сделал к этому месту пространный комментарий несколько иного рода. Шоу написал на книгу Нордау разгромную рецензию, опубликованную в американской газете «Либерти», органе анархистов, в июле 1895 года и впоследствии вошедшей в его книгу «Здравый смысл в искусстве» (1908).

Петиция Уайльда была передана в министерство внутренних дел начальником Редингской тюрьмы майором Исааксоном вместе с заключением тюремного врача, в котором говорилось, что за время пребывания в тюрьме Уайльд прибавил в весе и что никаких признаков нарушения его рассудка не замечено. После множества этапов 27 июля в министерстве внутренних дел было дано указание разрешить Уайльду держать в своей камере письменные принадлежности, а также большее, нежели обычно разрешалось, число книг. Список книг, запрошенных Уайльдом, до сих пор хранится в архиве министерства. В него входят имена Марло, Чосера, Спенсера, Китса, Теннисона, Карлейля и многие другие.

153

Хамфриз, Артур Л. (1865–1946) — книготорговец, издатель, литератор. В январе 1895 года выпустил пятьдесят экземпляров сборника «Оскариана», в который вошли афоризмы Уайльда, подобранные Констанс. В мае вышло еще двести экземпляров. Тогда же он выпустил пятьдесят экземпляров эссе Уайльда «Душа человека при социализме».

154

Настоящее письмо, которое Уайльд намеревался переслать адресату через Роберта Росса (см. письмо к Россу, № 148), было ему возвращено тюремным начальством, и Уайльд получил возможность отдать его Россу только после своего освобождения (см. введение к VII разделу сборника). Росс снял с письма две машинописные копии, отправив Дугласу одну из них. Дуглас позже утверждал, что письма этого никогда не получал. В 1905 году Росс опубликовал отрывки из письма (чуть менее его половины) под названием «De Profundis», воспроизведя в подзаголовке «Epístola: In Сагсеге et Vinculis» авторский вариант названия (см. письмо 148). Несколько более полный текст письма вошел в изданный им том «Избранных произведений» Уайльда (1908). Ни в одном из этих изданий имя Дугласа не фигурировало. В 1909 году Росс передал оригинал письма в Британский Музей, запретив выдавать его в течение пятидесяти лет. Вторая машинописная копия была передана Россом сыну Уайльда Вивиану Холланду, которую тот выпустил в свет в 1949 году, вновь под заголовком «De Profundis». Текст содержал, однако, несколько сот ошибок разного рода — как случайных, так и внесенных Россом «усовершенствований» (в основном смягчений того, что он полагал чрезмерными резкостями). Точный и полный текст письма Уайльда был впервые опубликован в изданном в 1962 году томе его «Писем».

155

Хейр, Джон (1844–1921) — английский актер и режиссер. Несмотря на договор с Уайльдом, отказался поставить «Идеального мужа», так как счел неудавшимся последний акт.

156

Грей, Джон (1866–1934) — английский поэт и драматург. В 1893 году выпустил сборник стихотворений «Серебряные знаки», оформленный Риккетсом и полностью оплаченный Уайльдом. В том же году, в соавторстве со своим другом Андре Раффаловичем (1864–1934), богатым выходцем из России (Уайльд пустил о нем шутку, что он приехал в Лондон, чтобы открыть у себя салон, но сумел открыть только салун. В отместку Раффаловичу удалось поссорить Уайльда с Греем), написал пьесу «Жантажисты», поставленную в театре Принца Уэльского. Существует предположение, что именно Грей послужил прототипом для образа Дориана Грея. В 1904 году им были изданы «Последние письма Обри Бердслея», адресованные Раффаловичу. В возрасте тридцати пяти лет Грей стал католическим священником и последние годы жизни провел в Эдинбурге, где на деньги Раффаловича специально для него была выстроена церковь св. Петра.

157

«Скромная жизнь и высокие мысли» — цитата из стихотворения Вордсворта «Сонет, написанный в Лондоне, сентябрь 1802 года».

158

Диалог, написанный «после обеда с Робби», — скорее всего «Упадок лжи» (впервые опубликован в журнале «Девятнадцатый век» в январе 1889 года, впоследствии вошел в сборник «Замыслы» (1891)).

159

«Женщина, не стоящая внимания», д. III (пер. Н. Дарузес).

160

Имеется в виду книга Уолтера Патера (1839 1894) «Очерки по истории Ренессанса» (1873).

161

«Злые щели» — восьмой круг дантовского «Ада», песнь XVIII; де Ретц, Жиль де Лаваль (1404–1440) — маршал Франции, соратник Жанны Д'Арк, прославившийся своей жестокостью, был казнен; маркиз де Сад (1740–1814) — французский писатель, автор романа «Жюстина» (1791) и других произведений, положивших началу жанра «литературы жестокости». Был приговорен к смерти, однако избежал казни и закончил жизнь в сумасшедшем доме.

162

Имеется в виду трагедия Эсхила «Агамемнон», ст. 717–718.

163

На английском издании «Саломеи» (1894) стояло посвящение «Моему другу лорду Альфреду Брюсу Дугласу, переводчику этой пьесы». Однако имя Дугласа как переводчика на титуле издания не фигурировало.

164

После возвращения из путешествия по Египту в марте 1894 года Дуглас получил назначение на пост Почетного атташе посла в Константинополе лорда Карри, однако отказался от него.

165

Седьмой маркиз Куинсберри (1818–1858) умер в результате случайной перестрелки; его младший сын лорд Джеймс Эдвард Шолто Дуглас (1855–1891) перерезал себе горло в отеле «Юстон».

166

Завтрак в «Кафе-Рояль», о котором вспоминает Уайльд, происходил примерно 1 апреля 1894 года.

167

Парафраз из «Короля Лира»: «Но боги правы, нас за прегрешенье казня плодами нашего греха» (акт V, сц. III, пер. Б. Пастернака).

168

«Я отвечаю очень доброжелательно, с фантастическими литературными гиперболами» — см. письмо к Дугласу (№ 112).

169

Имеется в виду Герберт Бирбом Три.

170

Тридцать пять афоризмов Уайльда были опубликованы в первом (и единственном) выпуске оксфордского студенческого журнала «Хамелеон» (декабрь 1894 года). Многие из них фигурировали на процессе в качестве обвинительного материала против Уайльда, равно как и опубликованные там же стихотворение Дугласа «Две любви» (в котором он писал о «любви, что не смеет по имени себя назвать»), а также анонимный рассказ «Священник и служка», авторство которого приписывалось Уайльду (в действительности рассказ был написан редактором журнала Джоном Фрэнсисом Блоксэмом, студентом Оксфорда).

171

«Роковая пятница» — 1 марта 1895 года.

172

Фрэнсис — лорд Драмланриг, старший брат Дугласа, погибший от разорвавшегося у него в руках ружья 18 октября 1894 года.

173

В 1893 году лорд Драмланриг, бывший в то время личным секретарем министра иностранных дел в правительстве Гладстона лорда Розбери, получил титул барона Келхеда. Куинсберри отправил Гладстону письмо с выражением благодарности, однако уже через месяц начал осыпать его, королеву, Розбери и собственного сына оскорбительными письмами. Он последовал за лордом Розбери в Гамбург, угрожая избить его кнутом, и только вмешательство принца Уэльского сумело остановить его.

174

Телеграмма, о которой пишет Уайльд, была послана Дугласом своему отцу 2 апреля 1894 года, следующего содержания: «Какой же вы смешной, жалкий человечек».

175

Уайльд ошибается: 13 июня газета «Труус», настроенная крайне «анти-уайльдовски», опубликовала письмо Дугласа, в котором тот в основном описывал собственное благородство, проявленное в дни, когда Уайльд находился под арестом, перед процессом. 28 июня Дуглас также направил письмо в газету «Ревью оф ревьюз», а 1 июня 1896 года опубликовал статью «Дело Уайльда» во французском журнале «Ревю бланш».

176

Все имущество Уайльда, находившееся в его квартире на Тайт-стрит, 16, было, по настоянию кредиторов, распродано 24 апреля 1895 года, включая книги, рукописи и другие бумаги.

177

Фредерик Аткинс, бывший биллиардным маклером, лгал на суде, давая показания против Уайльда, столь очевидно, что судья был вынужден отозваться о нем как о «предельно недостоверном, недобросовестном и лживом свидетеле». Однако его показания все же были использованы против Уайльда.

178

«…Короля сквозь щель в броне…» — библейская аллюзия (Третья книга Царств, XXII, 34).

179

Из сонета Уайльда «По поводу продажи с аукциона любовных писем Джона Китса» (пер. Е. Витковского).

180

3 июня 1895 года Анри Бауэр напечатал в «Эко де Пари» блестящую статью, в которой говорил о том варварстве, каковое было проявлено в отношении Уайльда, и о лицемерии англичан. Особенно остро написал он о маркизе Куинсберри, заключив, что он «вполне типичное для Англии явление».

181

«История Сэндфорда и Мертона» — крайне популярная книга для детей, написанная Томасом Деем (1748–1789).

182

Письмо Дугласу, написанное Уайльдом в марте 1893 года, фигурировало на процессе в качестве одного из наиболее явных доказательств его «преступления». Однако те слова из него, которые Уайльд приводит здесь, в суде вслух не зачитывались, — вследствие, очевидно, особой «стыдливости» английского правосудия.

183

«Письмо, полное такого гнева и презрения к тебе» — письмо к Роберту Россу (см. № 144).

184

«Ад», песнь XXXIII, ст. 135–147.

185

Леви, Эдвин (?-1895) — ростовщик и частный сыщик. В некрологе после смерти был назван «тайным осведомителем» Наполеона III.

186

Остин, Альфред (1835–1913) — английский поэт, в 1896 году, через четыре года после смерти Теннисона, получил звание поэта-лауреата; в декабре 1895 года поэт и литературный критик Ковентри Пэтмор (1823–1896) опубликовал в «Сатердей ревью» статью, в которой выдвигал в качестве претендента на это звание поэтессу Элис Мейнелл (1847–1922).

187

«Портрет Дориана Грея», гл. XV, появившаяся лишь в издании романа, вышедшего отдельной книгой в 1891 году.

188

Решение о назначении Адриана Хоупа и жены О. Уайльда Констанс опекунами сыновей Уайльда было вынесено 12 февраля 1897 года. А. Хоуп оставался их опекуном и после смерти Констанс. Уайльд своих сыновей больше никогда не видел.

189

«Гамлет», акт I, сц. IV (пер. М. Лозинского).

190

Из трагедии Вордсворта «Жители границы», акт III.

191

«Женщина, не стоящая внимания», д. IV.

192

Там же.

193

Имеется в виду эссе Патера «Поэзия Микеланджело».

194

«Чистилище», песнь XXIII, ст. 80–81.

195

Очевидно, Уайльд имеет в виду субботу 27 февраля 1897 года, когда к нему в тюрьму приехали Роберт Росс и Мор Эйди.

196

Песня Старого Арфиста (из романа Гете «Годы учения Вильгельма Мейстера», кн. II, гл. 13). Речь идет о переводе романа Т. Карлейлем, вышедшем в 1824 году.

197

Королева Пруссии — Луиза (1776–1810), супруга короля Фридриха Вильгельма III. Существует предание, что она переписала эти стихи после поражения прусской армии в битве с войсками Наполеона при Иене (1806), в результате которого она вместе с королем была вынуждена спасаться бегством.

198

Стихотворение Суинберна «Перед разлукой» (из сборника «Стихи и баллады», 1866).

199

Имеется в виду Адела Шустер (см. комментарий к письму 143).

200

Поэма Вордсворта «Прогулка» (1814).

201

«Деяния святых Апостолов», III, 2.

202

Неточная цитата из собственного стихотворения в прозе «Художник», впервые опубликованного в журнале «Фортнайтли ревью» в июле 1894 года.

203

Очевидно, Уайльд имеет в виду эссе Патера, посвященное Вордсворту, из сборника «Оценки» (1889); «Марий-эпикуреец» (1885) — философский роман Патера, в котором он пытался сочетать принципы эстетизма и христианство.

204

Уайльд впервые встретился с Андре Жидом (1869–1951) в ноябре 1891 года в Париже. Впоследствии они часто виделись и много общались — судя по всему, Жид был поверенным многих тайн личной жизни Уайльда. Сохранились записи его бесед с Уайльдом, которые Жид вел на протяжении многих лет. Благодаря им сохранились также многие устные рассказы Уайльда.

205

«Литература и догма» Мэтью Арнольда (1873, гл. XII).

206

Римский император III в. н. э. Гелиогабал был жрецом Храма Солнца в Сирии, ввел этот культ в Риме, после множества совершенных им преступлений был убит.

207

«Евангелие от Марка», V, 3, 9 (Уайльд цитирует неточно).

208

«Поэтика» Аристотеля, разд. XIV.

209

«Фиванский род» — потомки царя древних Фив Эдипа.

210

На эту тему Аристотель рассуждает в разд. XIII «Поэтики».

211

Цитата из драматической поэмы Дж. Мильтона «Комус» (1634).

212

Ренан, Жозеф Эрнест (1823–1892) — французский писатель и филолог-востоковед. «Жизнь Иисуса» (1863) — первая часть его 8-томного труда «История происхождения христианства» (1863–1883). Уайльд цитирует гл. XXVIII книги Ренана.

213

Из стихотворения Мэтью Арнольда «Южная ночь».

214

Из лекции американского писателя и философа-трансценденталиста Ральфа Уолдо Эмерсона (1803–1882) «Проповедник», вошедшей в посмертно изданный сборник «Лекции и биографические очерки» (1883).

215

Парафраз из «Рая», песнь XVII, ст. 59–60.

216

Из стихотворения Шарля Бодлера (1821–1867) «Путешествие на Киферу» (сб. «Цветы зла», 1857).

217

На горе Киферон происходили вакхические торжества в честь Диониса — сына Семелы. Именно с покрытых цветами лугов Этны Плутон похитил Прозерпину и увел ее в подземное царство.

218

«Книга Пророка Исайи», LIII, 3.

219

Уайльд имеет в виду IV эклогу из сборника Вергилия «Буколики».

220

«Книга Пророка Исайи», LII, 14.

221

Поэма «Сказание о старом Мореходе» Сэмюэля Тейлора Кольриджа (1772–1834); «La Belle Dame sans Merci» — стихотворение Джона Китса; о Чаттертоне см. комментарий к письму 65.

222

Из очерка Фрэнсиса Бэкона (1561–1626) «О красоте», вошедшем в его книгу «Опыты и наставления».

223

«Евангелие от Иоанна», III, 8.

224

«Сон в летнюю ночь», акт V, сц. I (пер. Т. Щепкиной-Куперник).

225

«Портрет Дориана Грея», гл. II.

226

Хармид — центральный персонаж одноименного диалога Платона, прекрасный юноша, олицетворение умеренности. У Уайльда есть поэма под тем же названием, не имеющая отношения к Платону.

227

«Евангелие от Иоанна», X, 11, 14.

228

«Евангелие от Матфея», VI, 28.

229

«Евангелие от Иоанна», XIX, 28, 30.

230

«Евангелие от Марка», VII, 25–30.

231

Парафраз поэмы Вордсворта «Прогулка», («мы живем преклонением, надеждой и любовью»).

232

«Евангелие от Матфея», VI, 34, 25.

233

На эту тему рассуждают Аристотель в «Этике» и Пиндар в оде «Олимпия».

234

Надпись над входом в Храм Аполлона в Дельфах.

235

Поль Верлен (1844–1896) был посажен в тюрьму за нанесение револьверной раны Артюру Рембо (1854–1891); князь Петр Алексеевич Кропоткин (1842–1921) четыре года (1882–1886) провел в парижских тюрьмах за свои политические взгляды и анархистскую деятельность.

236

Имеется в виду майор Джеймс Осмонд Нельсон, назначенный в июле 1896 года начальником Редингской тюрьмы.

237

«Рай», песнь I, ст. 21.

238

Имеется в виду драматическая поэма Мэтью Арнольда «Калликл»; «Тирсис», «Бродячий школяр» — также поэмы М. Арнольда.

239

Парафраз из эссе Уайльда «Критик как художник», ч. II («Высокое горе обрушивается на нас, и мы думаем, что наши дни окрасятся в багровые цвета истинной трагедии…», пер. А. Зверева).

240

Сходная мысль высказана Р. Эмерсоном в эссе «Опыт».

241

В действительности 20 ноября.

242

«Портрет Дориана Грея», гл. I.

243

Клибборн — профессиональный шантажист. В свое время ему не удалось получить с Уайльда вознаграждение за украденное у Дугласа его письмо к нему (см. № 112). Впоследствии за многочисленные случаи шантажа был приговорен к семи годам каторжных работ.

244

Название третьей части романа Оноре де Бальзака (1799–1850) «Блеск и нищета куртизанок». В книге Винсента О'Салливана (о нем см. комментарий к письму 182) «Облики Уайльда» (1936), одной из наиболее достоверных записей жизни Уайльда, есть и такая запись его слов: «Когда я был ребенком, моими любимыми героями были Люсьен де Рюбампре и Жюльен Сорель. Люсьен повесился, Жюльен кончил жизнь на эшафоте, я умер в тюрьме».

245

Вуд, Альфред — еще один шантажист, дававший показания на процессе Уайльда.

246

Харрис, Джеймс Томас (Фрэнк) (1856–1931) — американский литератор, редактор, издатель. С 1883 года жил в Англии, где был редактором ряда ведущих журналов и газет. Автор книги «Оскар Уайльд, его жизнь и признания» (1916), которая, несмотря на ряд неточностей, отличается безупречностью тона в отношении Уайльда; Клифтон, Артур Беллами (1862–1932) — адвокат, которого Уайльд в 1896 году, уже находясь в Рединге, хотел предложить в качестве опекуна своих детей. Впоследствии стал торговцем произведениями искусства, в 1898 году вместе с Джоном Фозерджиллом открыл в Лондоне «Карфакс-гэллери».

247

Мадам Ролан — Флипон, Манон Жанна (1754–1793), жена участника Великой Французской революции Жана Мари Ролана (1734–1793). После ссоры с Маратом была арестована, будучи в «Консьержери», написала «Воспоминания». Была гильотинирована. Ее последними словами были: «О Свобода! Какие преступления совершаются во имя твое!» Через два дня ее муж покончил с собой.

248

Уиндхэм, Джордж (1863–1913) — английский государственный деятель. Занимал различные посты в правительстве и парламенте. Литератор, автор нескольких книг. Родственник Альфреда Дугласа.

249

Отец Дугласа развелся со своей первой женой в 1887 году, в 1893 году женился вторично на Этель Уиден, которая год спустя подала иск о признании их брака недействительным, который был удовлетворен 24 октября 1894 года.

250

Эта реплика фигурировала в одном из монологов в III действии «Женщины, не стоящей внимания», однако постановщик спектакля Герберт Бирбом Три уговорил Уайльда снять весь монолог.

251

Уайльд имеет в виду древнегреческого философа-циника Диогена (419–324 до н. э.), который, как известно, жил в бочке.

252

Фрэнк Харрис утверждал, что в данной фразе Уайльд говорит о нем, однако более вероятно, что имеется в виду Роберт Шерард, в книге которого также фигурируют эти слова.

253

Локвуд, Фрэнк (1847–1897) — прокурор, выступавший обвинителем на втором процессе Уайльда.

254

«Критик как художник», ч. II.

255

«Мученик бледный в одеянии огненном» — из стихотворения шотландского поэта Александра Смита (1830–1867) «Драма жизни» (1853), которого Уайльд высоко ценил и считал несправедливо забытым.

256

Уайльд имеет в виду Луция Юния Брута, первого римского консула, установившего республиканское правление в Древнем Риме после свержения царя Тарквиния Гордого. По преданию, до начала решительных действий Брут симулировал слабоумие.

257

Вновь Уайльд цитирует эссе Патера о Вордсворте.

258

Библейские аллюзии («Евангелие от Луки», XVIII, 1–5; XI, 8).

259

«Сонет о сонете» Джона Китса (пер. С. Маршака).

260

Из книги Уильяма Блейка (1757–1827) «Видение Страшного Суда» (1810, опубл. 1925).

261

На Хорнтон-стрит, 24, жил Мор Эйди, а неподалеку от него, на Филлимор-гарденз, 11, — Роберт Росс.

Форбс-Робертсон, Фрэнсис (1866–1956) — английская писательница-романистка, сестра Джонстона и Нормана Форбс-Робертсонов.

«…поэта, которого мы с тобой когда-то намеревались вызволить из лап обывателей» — имеется в виду высказанное когда-то Россом в шутку предложение основать «Анти-Шекспировское Общество», с целью борьбы с превращением Шекспира в некоего национального идола. Эта шутка вызвала негодование Дугласа, написавшего по этому поводу сонет «К Шекспиру» (опубл. 1899). Уайльд цитирует в этой фразе слова Макбета из V действия трагедии Шекспира.

Письмо Россу, о котором говорит Уайльд, было в действительности послано из тюрьмы 10 марта (см. № 143 настоящей подборки).

Из стихотворения Суинберна «Прощание с Марией Стюарт», включенном в сборник «Тристрам из Лионесса» (1882).

«Алек» — Росс, Александр Гэлт (1860–1927) — старший брат Роберта Росса. Основатель и секретарь Общества писателей.

262

Настоящее письмо во многом повторяет текст предыдущего: очевидно, Уайльд опасался, что Росс его не получил. Поэтому издателем опущены подробности, касающиеся финансовых вопросов.

Уайльд имеет в виду роман Джорджа Мередита (1828–1909) «Невероятный брак» (1895).

Двухтомник писем Россетти, изданный его братом Уильямом Майклом, вышел в 1895 году.

О книге леди Уайльд «Сидония» см. преамбулу к письмам 1-го периода жизни Уайльда.

Хейк, Томас Гордон (1809–1895) — английский поэт, один из ближайших друзей Д. Г. Россетти. Его сын Альфред Эгмонт Хейк известен своим введением новой банковской системы, которая очень нравилась Уайльду.

Об издании писем Стивенсона см. комментарий к письму 144.

«В пути» («En Route») — роман Гюисманса (см. комментарий к письму 119), вышедший в 1895 году; Оне, Жорж (1848–1918) — популярный французский романист; имеется в виду роман Томаса Харди (1840–1928) «Любимая», вышедший в свет 16 марта 1897 года; «книга Фредерика» — роман американского писателя и журналиста Гарольда Фредерика (1856–1898) «Истолкование» («Illumination»); Уэйман, Стенли Джон (1855–1928) — английский писатель, к этому моменту выпустил девять исторических романов; под «протеже Хенли», возможно, подразумевается Герберт Уэллс (1866–1946), первый роман которого «Машина времени» печатался в журнале «Нью ревью» (1895); Энтони Хоуп — псевдоним Энтони Хоупа Хоукинса (1863–1933) — английского писателя, в 1894 году выпустившего сразу два романа — «Детские диалоги» и «Узник Зенды», принесших ему большой успех.

Гордон-Леннокс, Космо Чарльз (1869–1921) — английский аристократ, внук герцога Ричмондского. Актер (выступал под именем Космо Стюарта), в частности, играл виконта де Нанжака в первой постановке «Идеального мужа»; драматург, автор переработок многих французских пьес. Реджи Тернер — см. комментарий к письму 35; Берджесс, Гилберт (1868–1911) — писатель и журналист. 9 января 1895 года, через шесть дней после премьеры «Идеального мужа», опубликовал в «Скетче» большое интервью с Уайльдом; Бирбом, Макс (1872–1956) — известный английский писатель и карикатурист (в том числе автор многих карикатур на Уайльда). Был одним из ближайших друзей Уайльда, и на этот его призыв откликнулся тоже, прислав ему несколько книг, в том числе только что вышедший собственный роман «Счастливый лицемер» (1896).

Сиддал, Элизабет — жена Д. Г. Россетти. Ее стихотворение «Год и день» было опубликовано вместе с письмами Россетти.

263

Хэнселл, Артур Д. — адвокат, защищавший интересы Уайльда при расторжении его брака с Констанс.

264

Стивенсон умер в 1894 году. Написанные им в последние годы жизни книги «Хермистонская плотина» (опубл. 1896) и «Песни странствий (опубл. 1896), а также уже упоминавшиеся «Письма» (опубл. 1895) вышли посмертно.

265

Мартин, Томас — уроженец Белфаста. Был назначен тюремным надзирателем в Рединге за несколько недель до освобождения Уайльда. Относился к нему с необычайной добротой, принося дополнительную пищу, а также газеты, что было строжайше запрещено. Впоследствии написал главу для книги Шерарда «Жизнь Оскара Уайльда» (1906).

266

Письмо печатается с сокращениями.

267

Это письмо написано Уайльдом накануне выхода из тюрьмы. Упоминаемый в нем А.2.11 — умственно неполноценный заключенный по кличке «Принц». Дети, посаженные в тюрьму за поимку кроликов, были освобождены после того, как Уайльд заплатил за них штраф. Томас Мартин, давший одному из них печенье, был уволен.

Хэдлэм, Стюарт Дакуорт (1847 1924) — священник. В 1895 году, во время судебного процесса над Уайльдом, дал за него поручительство.

Отрывок из воспоминаний Ады Леверсон, предваряющий 7-ю часть сборника, взят из ее книги «Письма к Сфинксу от Оскара Уайльда, с воспоминаниями автора», вышедшей в 1930 году. Воспоминания Росса — текст незаконченного им предисловия к неосуществленному изданию писем Уайльда к нему. Впервые опубликован в издании «Писем» Уайльда 1962 года.

268

Настоящее письмо было напечатано в газете 28 мая под заголовком: «Случай тюремного надзирателя Мартина; о некоторых проявлениях жестокости в тюремной жизни», однако Уайльд явно начал его писать либо 24 мая, либо непосредственно после этого, так как именно в этот день «Дейли кроникл» поместила письмо самого Томаса Мартина, в котором излагались подробности его увольнения. 28 мая, помимо письма Уайльда, газета поместила две редакционные заметки на эту тему, а также еще одно письмо, написанное Мартином в ответ на заявление министра внутренних дел о том, что факты, изложенные им в первом письме, не соответствуют действительности.

Эдзелино да Романо (1194–1259) — итальянский политический деятель, лидер партии гибеллинов, прославившийся своей жестокостью. Один из персонажей дантовского «Ада».

269

На самом деле Уайльд написал следующее: «Когда я вышел из тюрьмы, одни встречали меня с одеждами и яствами, другие с мудрыми советами. Ты же встречал меня с любовью» (см. письмо 184). Впоследствии он предполагал поместить их в качестве второго посвящения к «Балладе Редингской тюрьмы», однако в корректуре они были сняты.

В телеграмме Росс извещал Уайльда о публикации в «Дейли кроникл» его письма от 27 мая.

Мэссингэм, Генри Уильям (1860–1924) — в 1895–1899 гг. — редактор «Дейли кроникл».

«Пожиратели змей» — скрытая цитата из романа Флобера «Саламбо»: «За укреплениями Карфагена жили люди другой расы и неведомого происхождения. Все они… питались моллюсками и змеями» (гл. IV, пер. Н. Минского).

Мисс Мередит — экономка Мора Эйди.

С. 3. 3. — «номер» Уайльда в Рединге, означающий: камера № 3, на 3 этаже, блок С.

Торп, Кортней (1854–1927) — английский актер, известный своим исполнением ролей ибсеновских героев; Палмер, Генриетта Элиза, в замужестве миссис Артур Стэннард (1856–1911) — английская романистка, весьма популярная в свое время. Первый президент Клуба писателей (1892). В момент написания этого письма жила вместе с мужем в Дьеппе. Тардье, Эжен (1851–1920) — французский переводчик «Портрета Дориана Грея» (1895).

В данном случае Уайльд пародийно обыгрывает письма Стивенсона к Сиднею Колвину (см. комментарий к письму 144), упоминая пасынка Стивенсона, его жену и падчерицу.

270

Роуз, Эдвард (1849–1904) — английский драматург, актер, театральный критик. Его инсценировки романов Энтони Хоупа «Узник Зенды» и Стенли Уэймена «Под пурпурным одеянием» были поставлены в Лондоне в 1896 году.

За 1896 год Роуз опубликовал в «Санди таймс» пять статей, посвященных Уайльду, в одной из которых охарактеризовал «Веер леди Уиндермир» как «высочайшего класса драматургию».

«Узник Зенды» был поставлен в театре «Сент-Джеймс» 7 января, с Джорджем Александером в главной роли.

271

Единственное, что еще написал Уайльд о своей тюремной жизни (помимо «Баллады Редингской тюрьмы»), было второе письмо в газету «Дейли кроникл» (23 марта 1898 года).

272

Первое из писем к Дугласу, посланных ему после выхода из тюрьмы, которое вошло в сборник 1975 года.

«Пьеса, религиозная по сюжету и по его трактовке» — возможно, «Ахав и Иезавель» или «Фараон», о замысле которых Уайльд рассказывал в этот период, но которые не были им написаны.

Интервью, о котором пишет Уайльд, появилось на первой странице газеты «Жур» 28 мая. В нем Дуглас описывал страдания, которые Уайльд перенес в заключении, и клеймил лицемерных англичан. Однако редакционный комментарий к интервью носил враждебный по отношению к Уайльду характер, в частности, в нем говорилось, что в Париже имя Уайльда является синонимом «патологической страсти».

Стихи Дугласа, о которых пишет Уайльд, — вероятно, его сборник «Стихотворения», вышедший в 1896 году.

Книга Эрнеста Ла Женесса (1874–1917) «Подражание Нашему Величеству Наполеону» вышла в 1897 году. Годом раньше он выпустил книгу «Ночи, скука и души наших знаменитых современников» — пародию на Доде, Анатоля Франса (секретарем которого был в свое время) и других писателей.

Очевидно, имеется в виду книга Андре Жида (1869–1951) «Яства земные» (1897).

Чомли, Томас Тэттон Реджинальд (1865–1902) — английский аристократ, живший в Париже.

273

Даусон, Эрнест (1867–1900) — английский поэт. Познакомился с Уайльдом в 1890 году. Вместе с Робертом Шерардом навещал его в доме его матери на Оукли-стрит в тяжелые для Уайльда дни перед началом процесса; Кондер, Чарльз (1868–1909) — английский художник, известный своими рисунками на веерах, а также изящными акварелями на шелке, которые очень нравились Уайльду; Янг, Дэлхаузи (1866–1921) — английский композитор и пианист, ученик Падеревского. Вскоре после заключения Уайльда в тюрьму, не будучи с ним знаком, выпустил памфлет «Апология в честь Оскара Уайльда». Позже, в 1897 году, Уайльд собирался написать для него либретто оперы «Дафнис и Хлоя», однако этот план осуществлен не был.

274

О Ротенстайне см. комментарий к письму 110; о Стэннардах — к письму 160.

Мессалина — жена римского императора Клавдия; Спор — фаворит Нерона.

Стрэнгман, Эдвард (1866-?) — ирландец, получивший образование в Оксфорде. Работал у Смизерса — парижского издателя Уайльда последних лет его жизни. Близкий друг Ротенстайна.

275

Имеется в виду репродукция с гравюры на дереве работы Уильяма Николсона, изображающей королеву Викторию, опубликованная в июньском номере 1897 года журнала «Нью ревью». По воспоминаниям Андре Жида, она действительно висела на стене шале, в котором жил Уайльд.

276

60-летие царствования королевы Виктории (1819–1901) отмечалось 22 июня 1897 года.

Таулов, Фриц (1847–1906) — норвежский художник-пейзажист и дизайнер.

277

Диксон — предположительно человек, снимавший машинописную копию с «De Profundis»; о миссис Маршалл см. письмо № 148. Речь идет о рукописи «De Profundis».

«Стакан воды» (1840) — знаменитая комедия французского драматурга Эжена Скриба (1791–1861), действие которой происходит при дворе английской королевы Анны. Замысел Уайльда сделать ее перевод на английский язык для актера Чарльза Уиндхэма (очевидно, он должен был бы играть Болингброка) не был осуществлен. «Эсмонд» — очевидно, имеется в виду исторический роман Уильяма Мейкписа Теккерея (1811–1863) «История Генри Эсмонда» (1852), действие которого происходит именно в эпоху правления королевы Анны.

«Приключения Джона Джонса» — роман Фредерика Кэррела (1869–1928), вышедший в феврале 1897 года, главный герой которого действительно «списан» с Фрэнка Харриса.

278

Блэккер, Карлос (1859–1928) — английский лингвист, владевший многими языками, блестящий оратор. Жил в основном за границей. В свое время принимал чисто финансовое участие в осуществлении первой постановки пьесы Уайльда «Веер леди Уиндермир». В момент написания этого письма Констанс, уже тяжело больная, жила вместе с ним и его семьей. Именно в его доме Уайльд собирался с ней увидеться.

279

Смизерс, Леонард Чарльз (1861–1907) — издатель и книготорговец. Еще в 1888 году написал Уайльду восторженное письмо по поводу «Счастливого принца». Помимо последних трех книг Уайльда, издал многие из альбомов Обри Бердслея, а также первый альбом рисунков Макса Бирбома. Постоянный адресат писем Уайльда последних лет, связанных с его издательскими делами.

280

Речь идет о книге рисунков Ротенстайна «Английские портреты» (1898), в которую вошли двадцать восемь литографий, с кратким очерком о каждом «персонаже». Очерки эти публиковались без подписи автора, и к Уайльду Ротенстайн обратился с просьбой написать о У. Э. Хенли (см. комментарий к письмам 83 и 118). Однако в итоге подпись к портрету Хенли была написана Максом Бирбомом.

281

Уайльд ошибается: Хенли был редактором не «Нэшнл ревью», а «Нью ревью» в 1895–1898 гг.

«Рад был узнать, что Монтичелли продан…» — имеется в виду принадлежавшая Уайльду картина французского художника Адольфо Жозефа Тома Монтичелли (1824–1886); Обах — Лондонский торговец картинами.

282

Встреча в Руане, о которой пишет Уайльд, имела место 28–29 августа. В своей «Автобиографии» Дуглас вспоминал о ней: «Бедный Оскар заплакал, увидев меня на вокзале. Мы целый день бродили по городу, рука в руке, и были совершенно счастливы».

283

Роуленд — Фозерджилл, Джон Роуленд (1876–1957) — английский архитектор, близкий друг Росса, Ротенстайна и других художников и литераторов их круга.

Имеется в виду новелла Анатоля Франса «Трагедия человека». Сборник «Колодезь святой Клары» вышел в 1895 году.

284

О том, что он начал «писать нечто такое, что должно получиться неплохо», Уайльд впервые упоминает в письме Россу от 31 мая 1897 года, написанном в Берневале (имея в виду «Балладу Редингской тюрьмы»). Первое издание «Баллады», тиражом восемьсот экземпляров плюс тридцать нумерованных, напечатанных на японской веленевой бумаге, вышло 13 февраля 1898 года.

285

О'Салливан, Винсент (1868–1940) — поэт и романист ирландского происхождения. Большую часть жизни прожил во Франции. Именно там, в Париже, после выхода Уайльда из тюрьмы и состоялось их знакомство.

Этот инцидент Шерард описывает в своей книге «Оскар Уайльд: История несчастливой дружбы» несколько иначе: он вспоминает о том, как подвыпившие Смизерс и Винсент О'Салливан подошли к нему и «торжествующе» сообщили о возвращении Уайльда к Бози. На что Шерард ответил, что это трагическая ошибка со стороны Уайльда и что он окончательно восстановит всех против себя и снова нанесет урон своей репутации. Его слова, как пишет Шерард, немедленно были переданы Уайльду в Неаполь, и через несколько дней после этого он получил от Уайльда письмо, «из которого было ясно, в каком помраченном и тяжелом состоянии находится его рассудок».

Пинкер, Джеймс Брэнд (1863 1922) — литературный агент.

286

«Рейнолдс» и «Дейли кроникл» были единственными газетами, помещавшими беспристрастные отчеты о процессах Уайльда.

287

«Нью-Йорк джорнел» — газета, владельцем которой в 1895 году стал Уильям Рэндольф Херст (1863–1951), любивший публиковать материалы, имеющие сенсационный характер.

Последняя строка стихотворения Теннисона «Frater Ave atque Vale», в которой обыгрывается начало стихотворения римского поэта Катулла, где воспевается мыс Сирмион на южном берегу озера Гарда в Италии (там находился дом Катулла). В 1894 году Смизерс выпустил сборник английских переводов из Катулла.

О посвящении Россу см. комментарий к письму 160.

288

Издатели «Чизвик-Пресс», где печаталась «Баллада», крайне опасались обвинения в клевете на врача Редингской тюрьмы. Характерно, что именно в связи с этим название издательства появилось только на обложке седьмого переиздания «Баллады».

«…лучше всего, если Вы при этом будете одеты в соболя» — парафраз слов Гамлета: «…к дьяволу траур! Буду ходить в соболях» (акт III, сц. 2. Пер. Б. Пастернака).

289

В тот же день Уайльд писал Смизерсу: «Сердце мое совершенно разбито из-за отношения ко мне со стороны Бобби и из-за того, что он писал обо мне Альфреду Дугласу. Но ничто не может омрачить в моей памяти той необыкновенной преданности, которую он проявил ко мне, или отнять у меня радость быть глубоко благодарным ему за ту любовь, которую он ко мне проявлял. Альфред Дуглас выехал в Париж».

290

Парафраз из «Энеиды» Вергилия: «…и как на того не похож…» (кн. II, ст. 274, пер. С. Ошерова).

«Книга О'Салливана» — только что изданный Смизерсом сборник стихотворений Винсента О'Салливана «Обители греха», который он послал Уайльду.

Когда Уайльд увидел издание «Баллады» «в готовом виде», в письме от 7 февраля 1898 года он писал Смизерсу: «Я совершенно очарован книгой… Обложка — просто шедевр — одна из лучших, какие я когда-либо видел. Я действительно сердечно Вам благодарен, мой дорогой друг, за всю Вашу заботу и все вложенные в мою книгу усилия».

291

В 1896 году Андре Раффалович (см. о нем комментарий № 2 к письму 147) выпустил по-французски книгу «Ураническая любовь и унисексуальность», одна из глав которой посвящена Уайльду.

292

О Каннингхэме Грэме см. комментарий к письму 80.

293

Стронг, Роуленд (1865–1924) — журналист, парижский корреспондент ряда английских и американских газет.

294

«…ты… восседаешь посреди белоснежной райской розы» — парафраз из «Рая», песни XXX–XXXII.

295

В комментариях к этому письму Р. Харт-Дэвис приводит письмо Констанс к Блэккеру, посланное 4 марта, в котором она очень нежно говорит об Уайльде, называет его «Балладу» «исключительной», выражая надежду на то, что вызванный ею успех поможет Уайльду продолжить работать.

После того как Уайльд и Дуглас расстались в Неаполе, мать Дугласа леди Куинсберри передала Уайльду через Мора Эйди двести фунтов от имени своего сына. В письме Россу от 17 марта Уайльд объяснял, что это часть «долга чести» — то есть тех пятисот фунтов, которые Дуглас был ему должен. Он отрицал, что эти деньги были заплачены ему за то, чтобы он никогда больше не встречался с Дугласом.

296

Обри Бердслей скончался 16 марта 1898 года, в возрасте двадцати двух лет. Смизерсом была при его жизни издана большая часть его работ.

Валлет, Альфред (1858–1935) — основатель и редактор журнала «Меркюр де Франс».

Реклама в «Атенеуме» появилась 19 марта, под «шапкой»: «3000 экземпляров распроданы за три недели».

297

Настоящее письмо было помещено в «Дейли кроникл» 24 марта под заголовком: «Не читайте этого, если хотите сегодня оставаться счастливыми». Именно в это время в Палате общин проходили дебаты по второму чтению тюремного законодательства. Многие из содержащихся в письме Уайльда предложений по улучшению условий жизни заключенных были внесены в обнародованный в августе «Акт о тюрьмах».

298

Констанс Уайльд скончалась в Генуе 7 апреля 1898 года в возрасте сорока лет. Похоронена там же на протестантском кладбище.

299

Никол, Джон Прингл — сын профессора английской литературы в Глазго в 1861–1889 гг. Джона Никола (1833–1894), являвшегося на протяжении многих лет ближайшим другом Суинберна.

300

Уилкинсон, Льюис Амфревилл (1881–1966) — английский писатель-романист, выступавший под псевдонимом Льюис Марло. Его переписка с Уайльдом началась в 1898 году, когда он, будучи школьником, обратился к Уайльду за разрешением инсценировать «Портрет Дориана Грея». Впоследствии написал книгу «Семь друзей», в которой цитирует многие из писем Уайльда к нему.

301

Имеется в виду издание комедии Бена Джонсона (1572–1637), осуществленное Смизерсом с иллюстрациями Бердслея и с панегириком Росса в его честь. Тираж книги был всего сто экземпляров.

Поллит, Герберт Чарльз (1871–1942) — один из корреспондентов Уайльда, собиратель рисунков Бердслея, которые он покупал у Смизерса.

302

Меллор, Гарольд (1868–1925) — англичанин, сын владельца хлопкопрядильной фабрики в Болтоне, оставившего ему после смерти крупное состояние. Почти всю жизнь прожил за границей. Умер, покончив с собой на своей вилле в Каннах.

Отрывки из будущей книги Фрэнка Харриса «Шекспир как человек» (1909) выходили с марта по декабрь 1898 года в «Сатердей ревью» под общим заголовком «Подлинный Шекспир: эссе в жанре реалистической критики».

303

На подаренном Россу экземпляре «Как важно быть серьезным» Уайльд написал: «Воплощению Совершенной Дружбы: Робби, имя которого я начертал на вратах этой скромной пьесы. Оскар. Февраль '99».

Седжер, Хорас (1853–1917) — английский театральный менеджер, которому Уайльд продал авторские права на пьесу «Мистер и миссис Дэвентри» (см. комментарий к письму 122).

304

Имеется в виду пьеса «Идеальный муж», готовившаяся Смизерсом к публикации (вышла в свет в июле 1899 года).

«Все ли надписанные мною авторские экземпляры разосланы?» — имеется в виду изданная Смизерсом в феврале 1899 года пьеса «Как важно быть серьезным».

305

Реган, Ада (1860–1916) — американская актриса, жена драматурга и режиссера Огастина Дейли (1839–1899), представившего свою труппу (в том числе и Аду Реган) лондонской публике в 1884 году. Впервые он обратился к Уайльду с предложением написать для его театра пьесу в 1897 году.

306

Огастин Дейли скончался в Париже 7 июня 1899 года.

307

См. комментарий к письму 204.

308

За исключением последних восемнадцати слов, письмо написано рукой Мориса Гилберта, одного из наиболее преданных Уайльду людей в последние дни перед его кончиной. Никаких сведений о его дальнейшей судьбе не сохранилось.

Алек — имеется в виду брат Роберта Росса.

309

«Золотые лампады в зеленой ночи» — цитата из стихотворения английского поэта Эндрю Марвелла (1621–1678) «Бермуды».

Фридрих II Гогенштауфен (1194–1250) — германский король и император Священной Римской империи, король Сицилии. В течение всей жизни вел ожесточенную борьбу с папской властью. Несколько раз был отлучен от церкви. В 1245 году созванным по инициативе папы Иннокентия IV Вселенским собором был низложен с престола. Фридрих был известен своим вольномыслием, в частности, в числе прочих прегрешений сторонники папской власти приписывали ему выражение «три обманщика», под которыми он будто бы подразумевал Моисея, Иисуса Христа и Магомета. Данте, поместивший Фридриха в шестой круг своего Ада, тем не менее утверждал, что именно при его дворе родилась итальянская поэзия (так называемая Сицилийская поэтическая школа). «а вчера…» — 15 апреля, день Пасхи; Грисселл, Хартвелл де ла Гард (1839–1907) — почетный камерарий при папском дворе с 1869 года, Уайльд впервые встретился с ним во время посещения Рима в 1877 году; «Его Святейшество» — папа Римский Лев XIII (1810–1903) (на Папском престоле с 1878 года).

Легенда о Тангейзере очень занимала воображение Уайльда. Связанные с ней аллюзии встречаются и в «Балладе Редингской тюрьмы».

«Гастон де Латур» — изданная посмертно (1896) книга Уолтера Патера. Однако епископ в красном облачении и красных перчатках на самом деле встречается у Патера в другой его работе: в одном из очерков, вошедших в сборник «Воображаемые портреты» (1887).

310

«Я вел себя как, обычно, но он…» — имеется в виду Дуглас.

«Я в ужасе от известий о Смизерсе»: у Смизерса уже начались серьезные финансовые трудности, приведшие в итоге к банкротству, объявленному официально 18 сентября.

311

Письмо, завершающее том «Избранных писем» Уайльда 1979 года, и вообще — последнее в жизни письмо, написанное Уайльдом (точнее, продиктованное им все тому же Морису Гилберту, за исключением двух последних строк, которые он написал своей рукой). Это одно из целой серии писем, адресованных Харрису в эти месяцы и касающихся постановки пьесы «Мистер и миссис Дэвентри», премьера которой состоялась в театре «Ройялти» 25 октября с миссис Патрик Кэмпбелл и Фредом Керром в главных ролях.

Говоря о правах на публикацию двух своих пьес, которые он обещал Смизерсу, Уайльд имеет в виду «Идеального мужа» и «Как важно быть серьезным».

Художница, о которой пишет Уайльд, — Альтеа Джайлз (1868–1949), впоследствии иллюстрировавшая изданную Смизерсом в 1904 году балладу Уайльда «Дом блудницы».

312

Так назвал Р. Харт-Дэвис письмо Роберта Росса к Мору Эйди, завершающее публикацию писем Уайльда. Его текст взят из книги Фрэнка Харриса «Оскар Уайльд, его жизнь и признания» (1918).

Беллью, Кирл (1855–1911) — английский актер; Нетерсоул, Льюис (1865–1936) — театральный антрепренер.

Чек, который был приложен к «милому письму от Альфреда Дугласа», как свидетельствует сам Дуглас в своей «Автобиографии», был на десять фунтов.

Уайльд скончался в пятницу, 30 ноября 1900 года.

Дюмьер, Робер, виконт (1869–1915) — давний знакомый Уайльда. Погиб во время первой мировой войны.

Даврэ, Анри (1873 1944) — французский литератор, журналист, англофил и переводчик с английского. Автор перевода «Баллады Редингской тюрьмы», а также книги «Оскар Уайльд: последняя трагедия» (1928). Сарлюи, Леонард (1874–1949) — художник и книжный иллюстратор, выходец из Голландии, приехал в Париж в 1894 году; Тешейра де Маттуш, Александр (1865–1921) — выходец из Португалии, большую часть жизни проведший в Лондоне, где работал сначала журналистом, а потом стал одним из лучших переводчиков своего времени; Тешейра де Маттуш, Анри, его брат (1856–1908) — скульптор. Собирался в 1893 году, после премьеры пьесы Уайльда «Женщина, не стоящая внимания» в лондонском театре «Хеймаркет», установить там его бюст. Кто из двух братьев здесь имеется в виду — неясно; К. Б. — вероятно, Карлос Блэккер.

Эпстайн, Джейкоб (1880–1959) — знаменитый американский скульптор.

Content

Оскар Уайльд. ПИСЬМА

Оскар Уайльд: личность и судьба

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ОКСФОРД 1875–1878

Описание

1. Леди Уайльд

2. Уильяму Уорду

3. Уильяму Уорду

4. Неизвестному корреспонденту

5. Уильяму Уорду

6. Лорду Хоутону

7. Реджинальду Хардингу

8. Флоренс Болкомб

9. Уильяму Уорду

10. Флоренс Болкомб

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ЛОНДОН 1879–1881

Описание

11. Джорджу Макмиллану

12. Миссис Альфред Хант

13. Эллен Терри

14. Э. Ф. С. Пиготту

15. Джорджу Льюису-младшему

16. Миссис Альфред Хант

17. Эллен Терри

18. Джорджу Гроссмиту

19. Мэтью Арнольду

20. Джеймсу Ноулзу

21. Библиотекарю Дискуссионного общества Оксфордского университета

22. Джорджу Керзону

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ АМЕРИКА 1882

Описание

23. Миссис Джордж Льюис

24. Миссис Джордж Льюис

25. Оливеру Уэнделлу Холмсу

26. Полковнику У. Ф. Морсу

27. Джорджу Керзону

28. Полковнику У. Ф. Морсу

29. Хоакину Миллеру

30. Миссис Джордж Льюис

31. Миссис Бернард Бир

32. Эмме Спид

33. Ричарду Д'Ойли Карту

34. Миссис Блейкни

35. Миссис Бернард Бир

36. Полковнику У. Ф. Морсу

37. Елене Сик, керт

38. Джеймсу Мак Нейлу Уистлеру

39. Джулии Уорд Хау

40. Мэри Андерсон

41. Генри Эдвардсу

42. Миссис Дион Бусико

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ ЛОНДОН 1883–1890

Описание

43. Мэри Прескотт

44. Теодору Дюре

45. Р. X. Шерарду

46. Р. X. Шерарду

47. Миссис Милле

48. Уолдо Стори

49. Лили Лангтри

50. Дж. У. Апплтону

51. Дж. У. Апплтону

52. Редактору «Пэлл-Мэлл газетт»

53. Констанс Уайльд

54. Лили Лангтри

55. Э. У. Годвину

56. Э. У. Годвину

57. Норману Форбс-Робертсону

58. Джорджу Керзону

59. Г. К. Мэрильеру

60. Г. К. Мэрильеру

61. Г. К. Мэрильеру

62. Г. К. Мэрильеру

63. Редактору «Пэлл-Мэлл газетт»

64. Генри Э. Дикси

65. Герберту П. Хорну

66. Олсейгеру Вайэну

67. Уэмиссу Риду

68. Уэмиссу Риду

69. Елене Сиккерт

70. Эллен Терри

71. Леди Грегори

72. Флоренс Стокер

73. Джону Рёскину

74. Томасу Хатчинсону

75. Бланш Медхерст

76. Оскару Браунингу

77. У. Ю. Гладстону

78. Элизабет Робинс

79. Уолтеру Хамилтону

80. Миссис Р. Б. Каннингхэм-Грэм

81. Дж. М. Стоддарту

82. Редактору «Труус»

83. Редактору «Скотс обсервер»

84. Артуру Хауарду Пикерингу

85. Редактору «Скотс обсервер»

86. Ф. Холланду Дею

87. Редактору «Скотс обсервер»

88. Лоренсу Барретту

ЧАСТЬ ПЯТАЯ ЛОНДОН 1891–1895

Описание

89. Джорджу Александеру

90. Редактору «Дейли телеграф»

91. Стефану Малларме

92. Сирилу Уайльду

93. Коулсону Кернахену

94. Элизабет Робинс

95. Артуру Конан Дойлю

96. Р. Клеггу

97. У. Л. Кортни

98. Миссис У. Г. Гренфелл

99. Редактору «Спикера»

100. Редактору «Пэлл-Мэлл газетт»

101. Эдмону де Гонкуру

102. Пьеру Луису

103. Роберту Шерарду

104. Джону Барласу

105. Джорджу Александеру

106. Джорджу Александеру

107. Джорджу Александеру

108. Редактору «Сент-Джеймс газетт»

109. Роберту Россу

110. Уиллу Ротенстайну

111. Уильяму Арчеру

112. Лорду Альфреду Дугласу

113. Элизабет Марбери

114. Ричарду Ле Галльену

115. Бернарду Шоу

116. Бернарду Шоу

117. Лео Макси

118. У. Э. Хенли

119. Ральфу Пейну

120. Миссис Патрик Кэмпбелл

121. Лорду Альфреду Дугласу

122. Джорджу Александеру

123. У. Б. Йейтсу

124. Джорджу Александеру

125. Фреду Терри

126. Р. В. Шоуну

127. Лорду Альфреду Дугласу

128. Роберту Россу

129. Аде Леверсон

130. Эрнесту Леверсону

131. Констанс Уайльд

132. Редактору «Ивнинг ньюз»

133. Лорду Альфреду Дугласу

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ РЕДИНГ 1895–1897

Описание

134. Аде и Эрнесту Леверсон

135. Мору Эйди и Роберту Россу

136. P. X. Шерарду

137. Р. X. Шерарду

138. Аде Леверсон

139. Аде Леверсон

140. Аде Леверсон (телеграмма)

141. Аде Леверсон

142. Лорду Альфреду Дугласу

143. РОБЕРТУ РОССУ

144. РОБЕРТУ РОССУ

145. МИНИСТРУ ВНУТРЕННИХ ДЕЛ

146. МИСТЕРУ СТОКЕРУ И МИСТЕРУ ХЭНСЕЛЛУ

147. «De Profundis»

148. РОБЕРТУ РОССУ

149. РОБЕРТУ РОССУ

150. А. Д. ХЭНСЕЛЛУ

151. А. Д. ХЭНСЕЛЛУ

152. ТОМАСУ МАРТИНУ

153. РОБЕРТУ РОССУ

154. ТОМАСУ МАРТИНУ

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ БЕРНЕВАЛЬ 1897

Описание

155. РОБЕРТУ РОССУ. Телеграмма

156. АДЕ ЛЕВЕРСОН

157. МИССИС БЕРНАРД БИР

158. РЕДАКТОРУ «ДЕЙЛИ КРОНИКЛ»

159. МАКСУ БИРБОМУ

160. РОБЕРТУ РОССУ

161. НЕИЗВЕСТНОМУ КОРРЕСПОНДЕНТУ

162. ЭДВАРДУ РОУЗУ

163. РОБЕРТУ РОССУ

164. ЛОРДУ АЛЬФРЕДУ ДУГЛАСУ

165. РОБЕРТУ РОССУ

166. ЛОРДУ АЛЬФРЕДУ ДУГЛАСУ

167. УИЛЛУ РОТЕНСТАЙНУ

168. РОБЕРТУ РОССУ (открытка)

169. ЛОРДУ АЛЬФРЕДУ ДУГЛАСУ

170. ЛОРДУ АЛЬФРЕДУ ДУГЛАСУ

171. РОБЕРТУ РОССУ

172. КАРЛОСУ БЛЭККЕРУ

173. РЕДЖИНАЛЬДУ ТЕРНЕРУ

174. УИЛЛУ РОТЕНСТАЙНУ

175. УИЛЛУ РОТЕНСТАЙНУ

176. ЛОРДУ АЛЬФРЕДУ ДУГЛАСУ

177. КАРЛОСУ БЛЭККЕРУ

ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ Неаполь 1897–1898

Описание

178. РОБЕРТУ РОССУ

179. КАРЛОСУ БЛЭККЕРУ

180. РЕДЖИНАЛЬДУ ТЕРНЕРУ

181. РОБЕРТУ РОССУ

182. ЛЕОНАРДУ СМИЗЕРСУ

183. ЛЕОНАРДУ СМИЗЕРСУ

184. ЛЕОНАРДУ СМИЗЕРСУ

185. ЛЕОНАРДУ СМИЗБРСУ

186. РОБЕРТУ РОССУ

187. ЛЕОНАРДУ СМИЗЕРСУ

ЧАСТЬ ДЕВЯТАЯ Париж 1898–1900

Описание

188. РОБЕРТУ РОССУ

189. Р. Б. КАННИНГХЭМУ ГРЭМУ

190. УИЛЛУ РОТЕНСТАЙНУ

191. ФРЭНКУ ХАРРИСУ

192. РОУЛЕНДУ СТРОНГУ

193. РОУЛЕНДУ СТРОНГУ

194. РОБЕРТУ РОССУ

195. КАРЛОСУ БЛЭККЕРУ

196. ЛЕОНАРДУ СМИЗЕРСУ

197. РЕДАКТОРУ «ДЕЙЛИ КРОНИКЛ»

198. РОБЕРТУ РОССУ (телеграмма)

199. КАРЛОСУ БЛЭККЕРУ

200. РОБЕРТУ РОССУ

201. РОБЕРТУ РОССУ

202. РОБЕРТУ РОССУ

203. ЛЕОНАРДУ СМИЗЕРСУ

204. ЛЬЮИСУ УИЛКИНСОНУ

205. ЛЕОНАРДУ СМИЗЕРСУ

206. РОБЕРТУ РОССУ

207. РОБЕРТУ РОССУ

208. ЛЕОНАРДУ СМИЗЕРСУ

209. РОБЕРТУ РОССУ

210. АДЕ РЕГАН

211. ЛЬЮИСУ УИЛКИНСОНУ

212. РОБЕРТУ РОССУ

213. РОБЕРТУ РОССУ

214. РОБЕРТУ РОССУ

215. ФРЭНКУ ХАРРИСУ

ЭПИЛОГ

КОММЕНТАРИИ

Примечания