Елена Хорватова

Агент в кринолине

Глава 1

— Мэри, ты должна меня спасти!

Ну кто еще мог бы ворваться в дом с таким отчаянным криком, как не брат Мэри, Эрнст-Эдуард Мэлдон, или попросту Эрни. Да, это был именно он.

— Мэри, я умоляю тебя, будь милосердной…

И Эрни принялся рыдать как ребенок. Впрочем, Мэри порой казалось, что он и есть ребенок, хотя брат был старше ее на два с половиной года и вполне мог бы считаться главой их маленькой семьи, как самый взрослый из оставшихся в живых родственников. Если не считать дядюшку, конечно. А дядюшку можно было и не считать.

Мэри с горьким вздохом отложила в сторону шитье:

— Господи, ну что опять с тобой случилось?

Брат замялся. Видимо, он в очередной раз попал в одну из тех неблаговидных историй, о которых ему потом стыдно бывает рассказывать. Вот только влезать в подобные истории он никогда не стесняется.

Брат считал, что судьба обошлась с ним чрезвычайно жестоко, лишив всего в юном возрасте — денег, высокого положения, достатка… Покойная матушка, миссис Мэлдон, вполне разделяла его убеждения и старалась сделать все, чтобы помочь бедному мальчику встать на ноги и жить так, как и подобает человеку, носящему гордое имя Мэлдонов. Но обстоятельства мешали.

К несчастью, отец Мэри и Эрни был младшим сыном в семье. В старой доброй Англии наследство в семьях было принято передавать по законам майората — старшему из сыновей. Дядя Эрнст Мэлдон-старший после смерти деда получил все, включая титул, и гордо именовался теперь сэр Эрнст Мэлдон, лорд Дартлвилль. А младший брат новоиспеченного лорда, Эдуард Мэлдон, получил лишь родительское благословение и золотые часы на память.

Строго говоря, это самое все, доставшееся дядюшке, тоже было не так уж велико — несколько поколений лордов Дартлвиллей лишь тем и занимались, что проматывали семейное состояние. Но все же, в сравнении с луковицей карманных часов, дядюшкино наследство могло считаться огромным.

Эдуард Мэлдон, отец Мэри и Эрни, которого, опять же по традициям благородных семейств, родители направили в свое время на военную стезю (а как же еще прикажете распоряжаться судьбой обездоленных младших сыновей?), служил в колониальных войсках в Индии и мог бы составить себе состояние… Мог бы, если бы не стеснялся беззастенчиво грабить местное население, как позволяли себе другие офицеры, не брезгавшие ни взятками раджей, ни сокровищами буддийских храмов, ни махинациями с армейскими поставками.

Когда капитан внезапно погиб при странных и загадочных обстоятельствах, никто из однополчан не удивился… Излишне принципиальные люди умеют наживать себе врагов.

Его вдова вернулась в Британию с двумя детьми и отважилась попросить помощи у брата покойного мужа, лорда Дартлвилля. Он принял родственницу в своем имении и по прошествии двух дней пригласил в свой кабинет для серьезного разговора.

Мэри прекрасно помнила, как волновалась мать, как комкала в руке платок и без конца поправляла черную вдовью накидку, собираясь подняться в комнаты лорда. Вернулась она помрачневшая, с залитым слезами бледным лицом и попросила Мэри собрать вещи.

Предложение, сделанное лордом, показалось вдове его покойного брата ужасным. Он заявил, что скрепя сердце вынужден оставить бедных родственников в своем доме, хотя восторга такие перспективы у него не вызывают. Но нельзя же позволить людям, имеющим фамилию Мэлдон, нищенствовать и позорить их род. Однако бездельников и попрошаек под своей крышей лорд не потерпит. Каждый должен приносить пользу.

Миссис Мэлдон вполне по силам занять должность экономки в замке лорда и присматривать за хозяйством.

Мальчик должен учиться, поэтому его придется отправить в частную школу с пансионом. Конечно, это будет не лучшая школа и отнюдь не самая дорогая, но для прилежного человека не бывает преград на пути к знаниям, и приличное образование можно получить где угодно, лишь бы приложить к этому силы.

Девочка вполне способна помогать горничным в домашних делах, ей скоро двенадцать — самое время обучать ее домоводству. Это пойдет только на пользу, к тому же она будет знать, что карманные деньги, пусть и самые небольшие, — результат ее честного труда, а вовсе не манна, свалившаяся с неба. Кстати, о честных деньгах… плату за обучение сына лорд намерен вычитать из жалованья миссис Мэлдон, которое она будет получать в качестве экономки.

Брать на себя все расходы по содержанию родственников он не обещает. Если мать позаботится о своем ребенке сама, это будет вполне естественно и даже логично. Тем более она будет жить на всем готовом, не думая ни о крыше над головой, ни о куске хлеба…

Мать, даже в бедности не отказавшаяся от гордости и самоуважения, нашла предложения лорда неприемлемыми и высказала это без обиняков.

— В таком случае не смею дольше задерживать вас в своем доме, миссис Мэлдон, — отчеканил лорд.

Семейству Мэлдонов пришлось отправиться в Лондон и найти приют в дешевой гостинице. Положение вдовы стало просто отчаянным — последние деньги таяли, и призрак надвигающейся нищеты становился все более ощутимым.

Неожиданно на помощь пришел дальний родственник миссис Мэлдон, молодой человек, служивший в Министерстве иностранных дел. По роду своих занятий он часто общался с сотрудниками посольств, а те в свою очередь — с посещающими Лондон знатными иностранцами.

— Дорогая кузина! — сообщил он однажды бедной вдове. — Не знаю, не сочтете ли вы этот разговор обидным. Ей-богу, я говорю без всякой задней мысли… В Лондоне сейчас пребывает богатое аристократическое семейство из России, которое ищет благородную даму для воспитания своих детей. В лучших домах Петербурга теперь модно доверять детей английским гувернанткам, хотя прежде там предпочитали француженок… Условия предложены сказочные. Я пообещал порекомендовать им одну в высшей степени достойную даму, то есть вас. Соглашайтесь, кузина. Это решит все ваши проблемы. А друзьям и родственникам мы сообщим, что вы отправились в заграничное путешествие. Путешествия всегда считались лучшим лекарством от бед и неурядиц (по крайней мере, у нас в Британии это именно так), и никто не удивится.

Матушка согласилась. Княжеское семейство из России произвело на нее самое благоприятное впечатление. Но даже если бы эти люди не оказались такими милыми, особого выбора у нее не было, а положение, в котором она пребывала вместе с детьми, было совершенно отчаянным.

Теперь можно было проигнорировать унизившего ее лорда Дартлвилля и решить все проблемы самостоятельно.

Эрни был устроен в частную школу и даже из дорогих, а не тех, что попроще (в уплату за первый год обучения пошли последние деньги миссис Мэлдон), а сама она вместе дочерью отправилась в Петербург, к новой жизни.

Жизнь в России запомнилась Мэри как лучшее время ее жизни. Может быть, потому, что она была ребенком, а дети воспринимают жизнь ярче и праздничнее, чем разочарованные усталые взрослые.

Княгиня не чаяла в английской девочке души, называла маленькой леди и позволяла играть и учиться у приглашенных педагогов вместе со своими детьми. Мэри, не знавшая ни слова по-русски, оказавшись в компании русских сверстников, быстро заговорила на чужом языке и даже оказывала услуги переводчика матушке, так и не овладевшей сложным наречием.

Впрочем, русский язык был не единственным, чему девочка научилась в России. Она теперь прекрасно держалась в седле, стреляла как хороший стрелок (князь часто брал юную англичанку на охоту и даже сажал «на номер» караулить загнанную дичь), прекрасно танцевала, играла на фортепьяно и гитаре, свободно болтала по-французски…

Ей удалось освоить даже такое экзотическое для юной барышни занятие, как плавание — когда княжеское семейство со всеми домочадцами летом выбиралось в малороссийское имение, Мэри легко заплывала на большую глубину, борясь с быстрым течением Днепра.

Когда княжеские дети выросли и матушка, накопившая за годы службы приличную денежную сумму, собралась возвращаться на родину, Мэри было очень жаль покидать Россию. Англию она почти не помнила и ничего в ней не любила, а в этой большой и красивой стране прошли такие хорошие годы, здесь жили ее друзья, здесь оставались люди, которые были к ней так добры…

Но миссис Мэлдон торопилась в Лондон. Следовало помочь выросшему сыну встать на ноги и добиться успеха и преуспеяния.

По приезде она купила дом, старый, расположенный в непрестижном, хотя и густонаселенном районе. Дом был большим, с множеством отдельных спален, и его превратили в пансион для постояльцев. Миссис Мэлдон за умеренную плату предоставляла гостям комнаты с кроватью, завтрак, ужин, традиционный чай в пять часов, а по воскресеньям и обед. У нее было чисто, уютно, кухня, хотя и простая, отличалась отменным вкусом, и в постояльцах недостатка не было. Доход от пансиона должен был помочь семейству продержаться до тех пор, пока Эрни не сделает карьеру…

А с карьерой у молодого Мэлдона возникли сложности. Он начал служить в конторе преуспевающего нотариуса, потом по каким-то причинам перешел в другую контору, потом — в третью (и каждая очередная контора выглядела все беднее и проще, чем предыдущая), потом он оказался помощником адвоката, секретарем в суде, журналистом…

Журналистом Эрни и остался — ему нравилось быть принятым в разнообразных кругах общества и иметь кучу полезных знакомств. Правда, печатали его статьи редко и больших гонораров не предлагали, но это было несущественно — ведь домик миссис Мэлдон давал кое-какой доход, значит можно было не унижаться ради куска хлеба… Мысль о том, что мать и сестра работают с утра до ночи, чтобы содержать пансион — готовят, стирают, гладят, моют полы, таскают с рынка провизию, — Эрни не беспокоила.

А миссис Мэлдон и Мэри крутились как белки в колесе. Содержать штат прислуги — слишком накладно, и жалованье персонала сожрало бы львиную долю доходов. Но все же, чтобы придать пансиону респектабельный вид, пришлось нанять одного слугу, мужчину, исполнявшего одновременно обязанности швейцара, лакея, истопника, садовника, рассыльного и исполнителя конфиденциальных поручений жильцов, а также вышибалы — без мужской прислуги вести дела просто невозможно.

Все остальные работы дамы Мэлдон исполняли сами. И не дай бог побеспокоить Эрни неуместной просьбой сходить вместе с сестрой на рынок или собрать с веревки на заднем дворе высохшее белье. Эрни напоминал, что джентльмены (а он полагал себя таковым) на рынок не ходят, и вообще просил ему не мешать в минуту, когда его посетило творческое вдохновение.

— Ничего, Мэри, мы с тобой потерпим, — говорила матушка. — Каждый должен встречать свои беды с честью, что бы ни послала ему судьба. Вот когда наш Эрни встанет на ноги, все изменится к лучшему. Мы еще увидим лучшие времена…

Но матушка так и не дождалась этих лучших времен. Возвращение на родину, в туманный и сырой Лондон, сыграло с ней злую шутку, хотя и в Петербурге климат был отнюдь не знойный. Наверное, в России, куда миссис Мэлдон с дочерью силой обстоятельств перебрались после жаркой Индии, вечные простуды положили начало ее недугу, а знаменитый лондонский смог довел болезнь легких до тяжелой формы.

Матушка скончалась, завещав дом и собственные скромные накопления Эрни, а Мэри — лишь заботу о брате.

И вот, полгода спустя, когда тщательно сбереженные матушкой деньги утекли у брата между пальцев, а кормивший семью дом был давно заложен, главным для джентльмена Эрни стал вопрос — где бы перехватить хоть несколько фунтов.

Когда брат принялся с порога кричать о своих бедах, Мэри внутренне содрогнулась. Наверняка Эрни запутался в долгах и теперь взывает о помощи! А у нее нет ни гроша, кроме той скромной суммы, на которую она рассчитывала приобрести продукты для воскресного обеда постояльцев. Конечно, не обязательно закатывать пир, можно приготовить что-нибудь простое и питательное, вроде мясного пудинга… Но для настоящего мясного пудинга все равно нужен кусок мяса, если рассчитываешь накормить досыта нескольких мужчин.

— Эрни, не хочу тебя расстраивать, но денег у меня нет, — откровенно объяснила Мэри, чтобы сразу расставить все точки над «и». — Я могу оказать тебе только моральную поддержку, дать добрый совет, пожалеть и посочувствовать.

— Это то, что мне надо! — неожиданно возликовал Эрни. — Вот-вот, именно моральная поддержка и сочувствие!

— Неужели речь идет не о деньгах? — поразилась сестра.

— О деньгах конечно. Но об очень больших. Тебе такая сумма и не снилась.

— Да уж, я редко вижу деньги даже во сне, — согласилась Мэри. — А хотелось бы посмотреть на них хотя бы в ночных грезах…

— Сестра, ты можешь быть серьезной и выслушать меня со вниманием?

Оказалось, что Эрни взял под вексель крупную сумму, но, поскольку никакого обеспечения он предоставить не мог, потребовалось письмо от поручителя, гарантировавшего возврат долга своим состоянием. И брат не нашел ничего лучшего, кроме как подделать подпись дядюшки-лорда, якобы ручавшегося за беспутного племянника…

— Ты сошел с ума! — воскликнула Мэри. — Это же преступление! Тем более подпись дяди, который знать нас не желает и не поможет нам ни при каких обстоятельствах…

— В том-то все и дело, — покаянно подтвердил Эрни.

— А где же взятые под необеспеченный вексель деньги? Их надо немедленно вернуть. Тогда уже не будет оснований обвинять тебя в мошенничестве. Если ты вернешь основную сумму, с процентами мы как-нибудь справимся…

Предложение Мэри энтузиазма у брата не вызвало.

— Видишь ли, — Эрни так мялся, что было очевидно — правда дается ему с трудом. Но все же следовало рассказать Мэри правду, иного выхода он не видел. — Денег у меня уже нет. Ни пенса. Я проигрался на бегах… Если уж человеку не везет, то не везет всегда и во всем! Нет, ты не думай, я не настолько легкомысленный человек, и ставку я делал не просто так, с бухты-барахты. Дело-то казалось вполне надежным — один жокей по секрету шепнул мне, какая лошадь придет в заезде первой… Выигрыш ожидался колоссальный. Я был уверен, что многократно увеличу эту сумму, смогу быстро расплатиться с долгом и поправить наши дела. Тем более пора платить по закладной за дом. Ну разве я виноват, что кобыла захромала? Это просто невероятное, ужасающе нелепое стечение обстоятельств!

— Боже, и что же будет? — прошептала Мэри, которая все острее понимала масштаб разразившейся катастрофы. — Ты не можешь заплатить по векселю, и его вот-вот опротестуют…

— Ты еще не знаешь самого главного! — горько выдохнул Эрни. — Мой вексель попал в руки совершенно бессердечного человека — маркиза Транкомба. Он грозит мне судебным преследованием. Причем, как ты понимаешь, при плохом развитии обстоятельств я попаду даже не в долговую тюрьму, а на каторгу, где и буду пребывать среди воров, убийц и прочих подонков общества. Спаси меня, сестра, ради памяти нашей матери, спаси!

О боже, ради памяти матери! Ясно, что за возвышенной риторикой Эрни скрывает обычный страх и собственный эгоизм. Но… как только Мэри представляла себе брата, бредущего в кандалах и с мотыгой на плече во главе колонны преступников на каторжные работы в каменоломне, ей становилось дурно.

— Что я могу для тебя сделать? — напрямую спросила она.

— Маркиз сказал, что, если ты согласишься отработать мой долг, он не станет подвергать меня судебному преследованию…

— Если я соглашусь отработать? А в качестве кого я должна отрабатывать твой долг? В качестве поденщицы? Или содержанки без содержания, поскольку все, что я могла бы заработать своими услугами, уже растрачено моим дивным братцем? Я так понимаю, что, будучи не в силах расплатиться с долгами, ты решил продать меня в рабство? Это во всех смыслах омерзительно!

— Мэри, прости. Прости, моя дорогая! Это все ужасно, просто ужасно. Но ни о чем непристойном речь не идет, поверь; маркиз все-таки джентльмен, он не позволит себе ничего лишнего. Наверное, предложит тебе должность секретаря. Он ведь по службе часто бывает за границей и ведет оживленную переписку с иностранцами, а ты владеешь несколькими иностранными языками… русским, французским и по-немецки худо-бедно читаешь, и на хинди говоришь. Ты такая способная, особенно к языкам.

— А кто это рассказал маркизу о моих лингвистических способностях? Не говори ни слова, я знаю, это был ты. Постарался сделать мне рекламу, чтобы продать повыгоднее в обеспечение своего долга.

— Ну если тебе твоя гордость дороже, чем моя судьба и честное имя нашего рода… — начал было Эрни.

Но Мэри не захотела продолжать неприятную дискуссию — она уже направилась к столу, достала листок почтовой бумаги, обмакнула перо в чернила и набросала несколько слов:

«Ваша светлость!

Мне стало известно, что Вы желаете сделать некоторые предложения по вопросу, касающемуся моего брата, мистера Мэлдона-младшего. Прошу Вас назначить день и час, когда я могла бы встретиться с Вами и переговорить по данному делу, так как судьба брата мне не безразлична.

С уважением, Мэри Мэлдон».

— Ты ангел, — прошептал брат. — Я повторяю, для тебя все вовсе не так уж и страшно. Маркиз — настоящий джентльмен, он умеет вести себя с женщинами, и тебе ничего не грозит.

Что ж, с одним джентльменом, мистером Мэлдоном-младшим, Мэри общается регулярно. Теперь придется иметь дело с другим джентльменом, маркизом Транкомбом. Если эти джентльмены стоят друг друга, ближайшие годы не обещают быть простыми и легкими для бедной Мэри.

Глава 2

Королева Виктория с утра пребывала в неприятных раздумьях. И опять эти раздумья были связаны с Россией и русским царем. Царя Александра II британская королева давно уже считала своим главным врагом на мировой политической арене.

Отзывались друг о друге монархи весьма неодобрительно: «Опять эта упрямая старая ослица!» — говаривал царь приближенным, когда речь заходила о королеве Виктории. «Снова этот напыщенный болван», — аттестовала Александра королева…

Сейчас уже трудно представить, что несколько десятков лет назад юные Саша и Вики были без памяти влюблены друг в друга.

В 1839 году Виктории исполнился двадцать один год, но она уже была королевой и, повинуясь монаршему долгу, подыскивала себе достойного супруга, ради благополучия империи и продолжения Виндзорской династии.

Случилось так, что наследник императорского престола из далекой России, великий князь Александр Николаевич, путешествуя по миру, нанес официальный визит молоденькой английской королеве.

Виктория принимала его по-родственному: дядя наследника, император Александр I, был ее крестным отцом (после победы над Наполеоном этот монарх долго пользовался необыкновенной популярностью в Европе вообще, и в домах европейских монархов в частности). Александра-старшего уже давно не было в живых, но Александр-младший живо напомнил Вики ее крестного.

То, что молодые люди с первого взгляда понравились друг другу, заметили все. Визит наследника-цесаревича в Британию несколько затянулся — расставаться Вики и Саше не хотелось. «Я совсем влюблена в великого князя, — записала вскоре Виктория в своем дневнике, — он милый, прекрасный молодой человек»…

Полковник Юрьевич, адъютант Александра, прикомандированный к великому князю, чтобы наблюдать за ним в поездке, направил в Петербург паническое сообщение: «Цесаревич признался мне, что влюблен в королеву, и убежден, что и она вполне разделяет его чувства»…

И было из-за чего удариться в панику! Этого брака не хотел никто — ни в Британии, ни в России. Английское правительство под благовидным предлогом вынудило молоденькую королеву перебраться в Виндзор, чтобы затруднить влюбленным встречи, а император Николай стал торопить сына с возвращением домой.

Дело в том, что супруг английской королевы вовсе не мог рассчитывать на то, чтобы стать королем и разделить с женой трон; он получал лишь титул принца-консорта и превращался в бледную тень венценосной супруги. Это было совершенно неприемлемо для члена династии Романовых, наследника одной из самых больших и влиятельных империй в мире.

Виктория надеялась, что русский принц ради любви совершит какое-нибудь чудо, безумство или, по крайней мере, найдет в себе силы воспротивиться воле родителей… Но Александр покорно покинул Вики и уехал на родину. На память о вспыхнувшем и погасшем чувстве Виктории осталась лишь кавказская овчарка по кличке Казбек, Сашин подарок…

Собака всю свою жизнь проходила у королевы в любимицах, но для себя обиженная Виктория решила, что русские — люди коварные и верить им ни в чем нельзя. Хитрые византийцы, азиаты с двойственной и противоречивой душой!

То, что Александр вскоре женился на хорошенькой немецкой принцессе, принявшейся рожать детей одного за другим, только добавило королеве горечи. Впрочем, и она тоже не осталась в одиночестве, найдя иного избранника.

С тех пор прошло без малого сорок лет. Виктория давно превратилась в пожилую, проникнутую сознанием собственного величия даму с пронзительным недобрым взглядом и грузной, испорченной многочисленными родами фигурой (детьми их с мужем Господь также не обидел, как и неверного Александра с его немкой). Дети давно выросли, устроили свои семьи, уже и внуками радовали бабушку-королеву с завидной регулярностью.

Несмотря ни на что, Виктория все же интересовалась, что там происходит в Петербурге при дворе неверного Саши, давно превратившегося из наследника престола в самодержавного императора Александра II. Но при этом Саша и вправду оказался не в силах хранить верность кому бы то ни было.

О его романах слагали легенды, язвительный Бисмарк говорил о нем: «Этот монарх всегда влюблен, поэтому почти всегда пребывает в хорошем расположении духа»… Последнее, самое сильное, увлечение стареющего Александра выходило за всякие рамки — он сошелся с молоденькой княжной Екатериной Долгорукой, годившейся ему в дочери, и поселил возлюбленную вместе с незаконнорожденными детьми в Зимнем дворце, неподалеку от покоев законной супруги-императрицы. Так было намного удобнее выбираться к Катеньке на интимные свидания.

А лукавые царедворцы, дабы объяснить друг другу происходящее в лучшем свете, шептались: «Император женолюбив, но он не юбочник. Он благороден с дамами»…

Читая отчеты дипломатов и заграничных агентов о событиях, происходивших в семье русского императора, Виктория только качала головой — остается возблагодарить судьбу, что та развела ее с этим человеком. Тем более, и политические интересы их держав постоянно пересекались, а бесконечные военные и дипломатические конфликты делали двух монархов все более и более неприятными друг другу.

В середине 1850-х, когда в Крыму шла долгая и изнурительная война с русскими, королева искренне напутствовала моряков британского флота на полный разгром этих жестоких, коварных и беспринципных людей, и в глазах ее стояли слезы. Английские герои восприняли призыв королевы всем сердцем, русские в ходе Крымской кампании были разбиты, и в результате по Парижскому мирному договору удалось лишить Россию ее Черноморского флота.

Однако по прошествии четырнадцати лет, когда союзница Британии по Крымской войне, легкомысленная Франция, переоценив собственные силы, проиграла франко-прусскую войну, царь Александр взял реванш. Он просто-напросто через своего посла ознакомил британскую королеву с циркуляром, в котором говорилось, что Россия не считает себя более связанной обязательствами, ограничивающими права страны на Черном море.

Виктория в тот момент не решилась развязать военные действия против России, ограничившись, по выражению лондонских острословов, «войной на бумаге».

И в Петербурге, и в Лондоне ожидали другой войны — за господство в Азии. Подчинив себе Индию и Афганистан, англичане с интересом присматривались к сопредельным территориям азиатских стран, а с севера уже надвигались русские, включив в сферу своего влияния Бухару, Ташкент и Хиву…

Рано или поздно две могучие империи должны были сблизиться у одной черты и поспорить о том, где будут проходить их новые границы. Эта война была бы вполне предсказуемой.

Но высшие силы рассудили иначе — военный кризис разразился не в Азии, а на Балканах. И что самое обидное — Россия, вставшая на защиту братьев-славян, оказалась в эпицентре событий, ежедневно и ежечасно укрепляя свое влияние на международной арене, а Британия, не пожелавшая проливать кровь собственных солдат, — на периферии событий.

Этак со словами и интересами королевы скоро вообще перестанут считаться. Виктория подозревала русское правительство в самых коварных замыслах — наверняка славянское единство было для царя Александра лишь поводом продемонстрировать силу и подчинить Европу своей воле…

Обсуждая политические события с премьер-министром Дизраэли, королева всплакнула и пригрозила, что сложит с себя корону в случае, если правительственный кабинет не поддержит ее в стремлении обуздать русских. Хотя она и считала сдержанность и умение контролировать собственные эмоции величайшим человеческим достоинством, обычно не допуская слез при свидетелях, но тут не совладала с собой. Любой выдержке наступает предел, когда заносчивый русский царь творит все, что хочет, а Виктория не может дать ему адекватный ответ. Зато ей удалось заставить премьер-министра, не привыкшего к подобным сценам, перейти к более активным действиям.

Маркиз Транкомб в элегантном фаэтоне направлялся в сторону Букингема. Упряжка его великолепных гнедых лошадей останавливала на себе взгляды прохожих. Даже сдержанные лондонцы не могли скрыть зависти, до того хорош был выезд.

Совсем недавно эти лошади принадлежали одному из знакомых маркиза, и тот ни за какие сокровища не соглашался с ними расстаться. Путем несложной интриги маркиз сумел поставить приятеля в такое безвыходное финансовое положение, что тот сам умолял Транкомба поскорее купить у него лошадок, чтобы спастись от краха. И маркиз приобрел желаемое, оставшись в глазах прежнего хозяина роскошного выезда не злодеем, а благодетелем, выручившим человека в трудную минуту.

Маркиз Транкомб вообще был большим мастером интриги и во всех смыслах человеком-загадкой.

Когда в свете заходил разговор о занятиях маркиза Транкомба, все вспоминали, что он много путешествует, и ничего другого даже в голову никому не приходило. А на вопрос: «Так чем же он все-таки занимается?» — острословы отвечали: «Наслаждается жизнью».

Может быть, со стороны так и казалось… Тем не менее маркиз Транкомб числился офицером Королевской гвардии (числился, а не служил с полной отдачей — гвардейская должность лишь прикрывала его службу в другом ведомстве) и часто рисковал жизнью во славу британской короны. Его основным занятием была политика, тонкая политическая игра, причем теневая.

Мало кто знал, что за блестящими дипломатическими победами Британской империи, за войнами, развязанными в разных концах света, за выгодными для англичан мирными договорами, за народными восстаниями, вспыхивающими в чрезвычайно подходящий момент, за свержением правителей и династическими браками маячит смутная тень маркиза, вкладывающего в дело свои труды и изощренный ум.

Сейчас маркиз торопился на Даунинг-стрит, где его ожидал премьер-министр Бенджамин Дизраэли, год назад получивший звание пэра и титул лорда Бриконсфилда.

Маркиз высоко ценил природный ум, дипломатические способности, хитрость и умение гнуть свою линию, присущие Дизраэли (эти качества не оспаривали даже те, кто недолюбливал премьер-министра). Без сомнения, это был именно тот политик, который требовался Британии на сегодняшний день, но… Признавать крещеного еврея Дизраэли английским лордом маркизу Транкомбу, гордившемуся своим длинным, разветвленным и уходящим в глубину веков родословным древом с именами знатных предков, было трудно. Если аристократическому титулу нет и трех сотен лет — грош ему цена.

Маркиза, прибывшего на Даунинг-стрит, к зданию парламента, в одном из крыльев которого находилась резиденция премьер-министра, немедленно пригласили в кабинет Дизраэли, где была назначена аудиенция.

— Я пригласил вас, милорд, чтобы обсудить ситуацию на Балканах, — прошелестел Дизраэли, приглашая Транкомба поближе к камину и устраиваясь в кресле у огня (было известно, что премьер-министр плохо переносит сквозняки, гуляющие по парламентскому зданию, поэтому камин в его кабинете был растоплен в любую погоду, даже в самую теплую). — Русские подошли к Андрианополю. Пока они остановились в своем продвижении, но… До Константинополя им осталось всего шестьдесят верст. Один решительный бросок…

Маркиз терпеливо слушал. В Англии мало кто вообще обращал внимание на эту войну — воевали чужие страны, на чужой территории; какое дело британцам до русских войн? Но если обыватели проявляли равнодушие, то о представителях высшей власти этого сказать было нельзя. А если интерес к чему-либо проявляли в высших сферах, то маркиз тут же начинал проявлять его вдвойне.

— Ее величество королева Виктория в ярости, — продолжил Дизраэли. — Уже в течение нескольких месяцев она настойчиво обращает внимание кабинета на эту опасность. Речь идет даже не о Турции и ее позорном проигрыше… Турция — наш союзник, но не из тех, с которыми нужно всерьез считаться. На самом деле война на Балканах — это вопрос о превосходстве России над Британией, и наоборот. Русские так и рвутся к Босфору и Дарданеллам, что даст им беспрепятственный выход в Средиземное море и, практически, контроль над всей Европой. Это не может не внушать тревоги. Вы ведь уже побывали на Балканах в начале военной кампании?

— Да, я помню, что творилась на болгарских землях, когда русские форсировали Дунай и взяли Систов и Тырново… Болгары намучились под турецким владычеством и встречали русских как своих освободителей на подступах к городам с цветами и венками. Солдаты и офицеры русской армии вскоре были увешаны цветочными гирляндами, словно языческие божки. Женщины несли им расшитые золотом платки, мужчины выкатывали бочки лучшего вина. Местные аборигены прямо на улицах накрывали столы и начиналось братание и пиры с пением и плясками…

На лице премьер-министра играла скептическая гримаса, без слов говорившая, что он прекрасно осведомлен об этих фактах, но его болгарско-русские сантименты трогают мало и углубляться в подобные темы ни к чему. Транкомб тут же скорректировал свой рассказ:

— Однако план русского генерального штаба — за четыре недели дойти до Стамбула, который в России и в Европе чаще называют Константинополем, не удался. Турки оказали отчаянное сопротивление. При первом штурме Плевны русские потеряли без малого две с половиной тысячи человек и отступили. Но вскоре собрались с силами и вновь кинулись на штурм, принесший еще больше жертв. «Третья Плевна» обошлась русским в тринадцать тысяч убитых… И все же они продолжали подтягивать резервы и в конце концов вынудили турецкий гарнизон Плевны сдаться в плен. Насколько я помню, сорок три тысячи турецких солдат и офицеров в один день оказались в руках русского командования.

— Эти русские всегда используют свое вечное превосходство в живой силе, чтобы задавить противника численностью, — отозвался Дизраэли. — В другой стране командующего, потерявшего в одном бою тринадцать тысяч солдат, уволили бы за некомпетентность и отдали под суд, а русские считают это героизмом. Впрочем, эти бои — уже история… А в настоящее время, когда война подошла к концу, задача Британии — не допустить подписания мирного договора, излишне, подчеркиваю — излишне выгодного России. Условия Сан-Стефанского мирного соглашения между Россией и Турцией, подписанного графом Игнатьевым, делают Болгарию прямо-таки великой державой, простирающейся от Черного до Эгейского моря, в то время как позиции Турции чрезвычайно ослабляются. Но сильная Турция нужна Британии, чтобы служить неким противовесом России.

Дизраэли вскочил на ноги и несколько раз прошелся по комнате взад-вперед, что означало высшую степень волнения. Несколько успокоившись, он продолжил:

— Остается уповать на то, что Сан-Стефанский договор — временный документ переходного периода, о котором позже можно будет и забыть. Наша задача — не дать ему превратиться в серьезный документ, действующий в течение десятилетий. Главное — добиться пересмотра всех неудобных для нас пунктов в тот момент, когда мирный договор будет заключаться всерьез и надолго при участии ведущих европейских держав. Под ведущими европейскими державами я подразумеваю прежде всего Британскую империю, интересы которой мы и призваны защищать. Вы, милорд, в ближайшие дни отправитесь туда, поближе к местам событий, с секретной миссией. Во-первых, нам нужна информация из первых рук, во-вторых, нужен человек, способный самостоятельно принимать решения и координировать деятельность наших агентов в интересах британской короны. В этих вопросах никто не может вас превзойти, мой дорогой маркиз. Так что королева наделяет вас особыми полномочиями и благословляет на труды.

— Благодарю за честь, ваше превосходительство, — отозвался маркиз несколько суше, чем требовали обстоятельства. Он не любил подобных неоднозначных заданий, хотя именно их блестящее выполнение сделало ему имя в высоких политических кругах.

— Ее величество полагает, и я с ней согласен, что вам следует поездом добраться до Афин и там сесть на вашу собственную яхту, на которой вы пойдете в Константинополь, по пути делая остановки, где сочтете нужным, и устанавливая контакты со всеми, кто располагает информацией и с кем вы сочтете целесообразным вступить в контакт. Разумеется, дело надо представить так, будто это — частная увеселительная поездка. Насколько мне известно, ваша яхта сейчас находится на стоянке в Гибралтаре. Немедленно телеграфируйте своему капитану, чтобы он вышел в Афинский порт Пирей и дожидался вас там.

— Вы неплохо осведомлены во всем, что касается моих дел, — не смог удержаться от замечания маркиз.

— Ах, оставьте, — отмахнулся Дизраэли. — Разве член Темзинского яхт-клуба, известного во всем Соединенном Королевстве, может где-нибудь спрятать свое судно так, чтобы это долго сохранялось в секрете? Для того чтобы ваше путешествие окончательно стало похожим на круиз, вам следует лишь подобрать соответствующую компанию. Ее величество выразила сожаление, что вы не женаты, маркиз. В таком деле трудно обойтись без дамы, а посторонние дамы имеют привычку много болтать и невнимательно относиться к интересам своего спутника, которые в данном случае совпадают с интересами короны…

— Надеюсь, женить меня на подходящей особе, отличающейся альтруизмом и умеющей держать язык за зубами, ее величество пока намерения не высказывала? В противном случае мне придется просить у турков политического убежища. С вашего позволения, я уже предпринял кое-какие шаги на случай подобного задания. Ожидать его с большой долей вероятности можно было со дня на день и позаботиться о подходящей компании для этой, хм, увеселительной поездки я счел нелишним заблаговременно.

— Не сомневаюсь, что вы, милорд, как всегда, продумали дело досконально. Все необходимые документы, карты, новые пароли для связи и номера банковских счетов с суммами для оперативных нужд доставят к вам домой на Парк-Лейн. Кстати, учтите, что большинство греков настроены пророссийски. Греческая королева Ольга — племянница императора Александра II, а король Георг — родной брат супруги цесаревича Александра. Мы наблюдаем там эффект «бедных родственников» — греческая королевская чета слишком зависима от русского императора. Но если уж королевское семейство заискивает перед Романовыми, это настроение передается и подданным. Ваша поездка не обещает быть простой, милорд. И все же… Ускорьте подготовку к отъезду. Это нужно Британии. И желаю удачи.

Глава 3

Войдя в роскошный особняк маркиза Транкомба, Мэри ощутила внутренний дискомфорт. Наверное, из-за скромной (если не сказать — бедной) одежды — ее траурное платье было сшито из недорогой ткани и после нескольких стирок порыжело, а шляпка потеряла вид, когда девушка попала под дождь на рынке, куда ходила за припасами для своего пансиона.

Огромные зеркала в вестибюле безжалостно подчеркивали все недостатки туалета Мэри, и высокомерный дворецкий, скользнув взглядом по посетительнице, состроил на лице столь непроницаемую мину, что сразу стало ясно — к этой девице он никакого почтения не испытывает.

— Что вам угодно, мисс? — спросил он тоном, от которого могли бы замерзнуть комнатные цветы (большая удача, что в вестибюле их не было).

Мэри почувствовала, что ее язык прилип к нёбу, хотя, направляясь в этот дом на аристократической Парк-Лейн, она была настроена довольно решительно.

— Я… Мне… Я пришла для разговора, — начала Мэри запинаясь. — Мне… срочно надо поговорить с вашим хозяином.

На замороженном лице дворецкого на секунду мелькнуло нечто вроде ухмылки и тут же погасло.

— У его светлости сегодня неприемный день. И он не информировал меня о том, что ожидает каких-либо посетителей, тем более даму. Вам было назначено, юная леди?

— Да. Он сам назначил мне сегодня встречу, — Мэри наконец удалось справиться с волнением, и она ответила вполне членораздельно. — Милорд собирался поговорить со мной о судьбе моего брата, мистера Мэлдона. Я — Мэри Мэлдон. И не думаю, что маркиз забыл о том, что пригласил меня в свой дом.

— Подождите, мисс. Я доложу.

Дворецкий неспешно и величественно двинулся вверх по лестнице, выстеленной дорогим ковром, а Мэри, оставшись в одиночестве, с любопытством огляделась.

В доме маркиза было на что посмотреть. Обстановка даже здесь, у входных дверей особняка, поражала роскошью, хотя говорила не столько о тонком вкусе, сколько о больших деньгах владельца дома. Огромные зеркала в позолоченных рамах, позолоченные канделябры, лепнина весьма тонкой работы (если бы приютившиеся в углах купидоны не отливали золотом, их можно было бы принять за настоящих младенцев)… Картины тоже в позолоченных рамах, и самая большая из них — портрет хозяина дома, изображенного с египетским папирусом в руках на фоне богатого книжного собрания (тщательно выписанные художником корешки фолиантов с золотым тиснением добавляли свой блеск в общую гамму).

Да уж, чего-чего, а позолоты тут было много, и мраморная Венера со своим белоснежным телом казалась не совсем уместным дополнением к этому во всех смыслах блестящему интерьеру.

Между тем дворецкий вновь оказался рядом с Мэри и почтительно пригласил ее следовать за собой. Держался он вроде бы по-прежнему сдержанно, но что-то неуловимо изменилось в его лице, походке, манере речи. Во всяком случае, зимней стужей от него уже не веяло.

Однако настроение дворецкого в данном случае можно было считать несущественной мелочью. Мэри ожидало главное испытание — встреча с маркизом.

Поднимаясь по ступеням лестницы в кабинет хозяина, девушка с тоской подумала, что уверенность в собственных силах вновь покидает ее.

Маркиз встретил гостью довольно любезно, но Мэри понимала, что это всего лишь уловка и в любой момент следует ожидать жестокого удара, в переносном смысле, естественно… Уж конечно, маркиз позвал ее не для того, чтобы надавать пощечин за проделки ее брата, хотя ничего доброго от этого человека ждать все равно не приходилось.

Устав от натянутых любезностей и оценивающих взглядов, которые маркиз довольно откровенно на нее бросал, Мэри решила повернуть беседу в нужное русло.

— Вы пригласили меня, чтобы поговорить о делах моего брата Эрнста Мэлдона, — напомнила она. — Этот вопрос тревожит меня больше, чем все остальные.

— Моя юная леди, ваша забота о брате весьма похвальна, — усмехнулся маркиз. — Но вопрос этот крайне неприятен, поэтому я счел за лучшее начать нашу беседу с отвлеченных тем. Но если вы желаете говорить о брате — извольте. Полагаю, он ознакомил вас с печальными обстоятельствами, в которых оказался исключительно по собственной глупости.

— Да, я знакома с этими обстоятельствами в общих чертах. Подробности можно опустить. Переходите к делу, милорд, прошу вас.

— Ну что ж, раз вы полны решимости спасти брата от позора, судебного преследования и тюрьмы… Да-да, тюрьмы! Это — суровая реальность, мисс Мэлдон. Тюрьма — это именно то, что грозит вашему брату. Позволю себе напомнить к тому же, что мистера Мэлдона ожидает отнюдь не долговая тюрьма, где можно устроиться с относительным комфортом, несмотря на ограничения в свободе передвижения. В долговой тюрьме можно найти приличное общество, интеллектуально развитых людей своего круга, общение с которыми способно скрасить тюремный досуг. Вы всегда сможете навестить брата в долговой тюрьме и принести ему кусочек кекса. На каторжных работах, увы, и общество, и условия не в пример хуже, могу вас заверить… И без кекса там приходится обходиться годами.

В тоне маркиза Мэри почувствовала нечто издевательское. Но сама она старалась держать себя в руках, что бы ни случилось.

— Милорд, еще раз прошу вас обойтись без долгих преамбул, — сухо сказала она, не позволяя своему голосу предательски дрожать.

— Что ж, перейдем к практической стороне вопроса, — согласился маркиз. — Я предлагаю вам, мисс Мэлдон, отработать позорный долг вашего брата. Наблюдая за тем, как вы держитесь в непростой ситуации, я все более убеждаюсь, что вы мне подойдете. Не многие юные люди сумеют не потерять голову и сохранить самообладание в подобных обстоятельствах.

Но Мэри не пожелала выслушивать эти сомнительные комплименты.

— Хотелось бы узнать, какого рода работу вы мне предлагаете. Надеюсь, ничего предосудительного мне делать не придется?

— Нет, дитя мое (при этих словах Мэри буквально передернуло — она терпеть не могла, когда малознакомые мужчины обращались к ней столь фамильярным образом).

А маркиз Транкомб тем временем продолжал:

— Хотя… с точки зрения заурядных личностей ваша служба будет казаться довольно экзотической. Я предлагаю вам, юная леди, всего лишь заняться отстаиванием интересов Британской империи на международной арене. Надеюсь, против этого у вас не найдется возражений?

— Не знаю, — честно призналась Мэри. — Мне еще никогда не доводилось заниматься отстаиванием интересов Британской империи, и я не уверена, что справлюсь с этим важным делом.

— Ну для начала вы займетесь этим под моим руководством. А я помогу вам справиться. Скоро ваша жизнь станет совершенно иной, и самое благоразумное для вас — приспособиться к этим переменам. Вам, дитя мое, следует воспитывать в себе дух здорового авантюризма, и ваше существование сразу станет гораздо более ярким, интересным и насыщенным. Я полагаю, вам понравится заниматься политикой… Не секрет, что сейчас большой интерес для Британии представляет русский политический вектор. А поскольку вы, мисс Мэлдон, свободно говорите по-русски и, что еще важнее, хорошо знаете эту дурацкую страну и умеете общаться с ее обитателями, ваша помощь, полагаю, будет неоценимой.

Мэри вздрогнула, услышав слова маркиза, похоже, он собрал целое досье о ее прошлом. Да и тон у него был недопустимый. Нельзя было постоянно пропускать все его штучки мимо ушей.

— Я попросила бы вас, маркиз, не говорить об этой стране в таком неуважительном тоне, — ответила она. — Я не так уж хорошо знаю Россию, но в том, что я люблю ее, можете не сомневаться.

Губы маркиза тронула ухмылка, именно ухмылка, и весьма кривая, улыбкой назвать эту гримасу нельзя было даже с натяжкой.

— Вы любите Россию? М-да, в молодые годы люди выдумывают для себя весьма странные увлечения. Но смею надеяться, британские интересы для вас все же всегда будут важнее, чем интересы любимой России. Вы, как-никак, дочь офицера британской армии. Итак, к делу. Я предлагаю вам, мисс Мэлдон, в качестве моего личного секретаря и доверенного лица, выполняющего конфиденциальные поручения, отправиться со мной в деловой вояж, чтобы собрать кое-какие сведения о русской кампании на Балканах, а также о перспективах заключения императором Александром мирного договора с Турцией.

Взглянув в лицо Мэри, маркиз счел нужным добавить:

— Чтобы успокоить вашу тревогу, скажу лишь, что на эту поездку меня благословила ее величество королева Виктория. Я вчера имел счастье быть принятым у господина премьер-министра, где получил инструкции ее величества.

Маркиз избегал называть Дизраэли лордом даже в частных разговорах. Но мисс Мэлдон была не настолько сведуща в правительственных делах, чтобы обратить на это внимание. Ее заинтересовало совсем другое — то, что маркиз упомянул имя королевы Виктории.

Услышав о королеве, Мэри и вправду немного успокоилась — не может быть дурным дело, благословленное ее величеством. Если, конечно, маркиз не солгал…

А Транкомб продолжал излагать Мэри ее перспективы:

— Нам предстоит круиз на моей яхте, с заходом в Грецию, потом на охваченные войной земли и, наконец, в Константинополь, или, как его называют турки, Стамбул. Полагаю, вы не откажетесь украсить круизное общество своим присутствием?

Мэри поначалу оторопела — разговор с Транкомбом был полон неожиданных поворотов и странных сюрпризов. Последнее предложение показалось барышне, воспитанной в строгих традициях, совершенно неприемлемым.

— И вы предлагаете мне отправиться с вами в круиз даже без компаньонки? Я буду единственной женщиной на вашей яхте? — не удержавшись, воскликнула Мэри.

— Позвольте напомнить вам, мисс, что вы приглашаетесь не в качестве гостьи, а в качестве наемного персонала. У слуг компаньонок не бывает, — отрезал маркиз. — К тому же, лишние глаза и уши в этом круизе мне не нужны. Вы отправитесь в дорогу одна, и довольствоваться вам придется лишь моим обществом. Впрочем, нам надо будет встречаться с разными людьми. Иногда эти встречи будут тайными. Мы будем получать разнообразные сведения, документы, причем часть этих документов наверняка будет на русском. Возможны и некоторые неординарные ситуации, поэтому меня очень устраивает, что вы умеете неплохо стрелять…

«Да уж, маркиз успел узнать обо мне всю подноготную», — снова подумала Мэри и уточнила:

— Я действительно умею стрелять, милорд, но только не по живым людям.

— Смею вас заверить, что стрельба по мертвым людям лишена практического смысла и не доставляет никакого эстетического удовлетворения, — перебил ее маркиз. — Мисс Мэлдон, прошу вас усвоить одну простую вещь — я не спрашиваю вас, что вы умеете или не умеете делать. Я человек несентиментальный и тонкостями жизненных навыков молоденьких девушек интересуюсь только тогда, когда мне это выгодно. И все, что мне интересно было узнать о вас, я уже знаю. В настоящий момент я всего лишь информирую вас о том, что вы делать должны. И никакого выбора — подчиняться мне или нет, у вас не осталось. Выбор вам предоставляется исключительно в одном второстепенном вопросе — отправить ли брата под суд и впоследствии на каторгу, или нет. А если уж вы решились его спасти, от вашей воли больше ничего не зависит. Придется подчиниться мне, дитя. А если вы тревожитесь за свою репутацию, то позвольте напомнить — по милости вашего брата вы оказались у той черты, за которой от репутации семейства Мэлдон останется лишь пыль и тлен. К тому же полиция может заинтересоваться вашей причастностью к аферам братца и даже, о ужас, сделать неверные выводы…

— Что ж, вы правы. И если вы намерены отдавать мне распоряжения как служанке, я буду вынуждена их выполнять, — признала Мэри.

— Похвально, весьма похвально, что вы, мисс, умеете трезво оценивать ситуацию. И, кстати, хочу напомнить — вы не должны никому говорить о том, куда вы едете, зачем и с кем. Это одно из основных условий нашей сделки.

Домой Мэри вернулась в полном смятении. Ее жизнь принимала какой-то новый, странный стиль, и Мэри не могла понять — к добру ли это… Да и о каком добре вообще можно тут говорить? Внутренний голос подавал ей сигналы тревоги, и сколько бы она себя ни уговаривала, сигналы становились лишь громче и громче.

Ясно было, что ее против воли втягивают в какую-то опасную авантюру, причем выступать ей придется в качестве врага России, той страны, которую Мэри так любила и где видела столько добра…

Настоящего добра, о котором с благодарностью можно вспоминать всю свою жизнь!

Когда князь, нанявший матушку в гувернантки (всего лишь в гувернантки, почти в няньки!), узнал, что сын миссис Мэлдон, окончив школу, поступил в Англии в университет и ей отныне придется экономить каждый рубль своего жалованья, чтобы собрать необходимую для оплаты обучения сумму, он великодушно взял эту статью расходов на себя, не урезав плату гувернантке ни на копейку… Когда миссис Мэлдон кинулась его униженно благодарить, он даже застеснялся:

— Полноте, полноте, сударыня! Почему бы мне не помочь вдове офицера и его осиротевшим детям? Я сам служил и сам, случалось, рисковал жизнью… Мои дети тоже могли тогда остаться без отца. Но свет не без добрых людей, верю, что и им тоже кто-нибудь помог бы в случае беды…

А когда дочери князя Вере исполнилось шестнадцать и родители собирались дать большой бал, чтобы представить обществу юную дебютантку, княгиня вдруг заявила, что на балу будет не одна дебютантка, а две.

— Мэри ведь тоже недавно исполнилось шестнадцать, — напомнила она. — Ей тоже пора побывать на первом балу, как каждой девушке из хорошей семьи. Это огромное событие в жизни молодой девушки, по себе помню…

Княгиня заказала для юной англичанки очаровательное платье из тончайшего розового шелка, задрапированное волнами прозрачного белого газа и украшенное маленькими букетиками ландышей, и подарила нитку жемчуга, поскольку дамам, даже самым юным, на балу полагалось быть в драгоценностях. Платье удивительно шло ей, подчеркивая трогательную нежную красоту юной дебютантки.

Мать, увидев ее в бальном платье, всплакнула и потом несколько дней прятала глаза, постоянно бывшие на мокром месте.

День бала казался просто волшебным. Никакая Золушка, оказавшаяся на балу в королевском замке, не могла бы соперничать с Мэри в яркости собственных эмоций.

Представляли ее приглашенному обществу не как дочь наемной прислуги, а как равную: «Разрешите рекомендовать вам, господа, мисс Мэри Мэлдон, дочь майора британской армии, героически погибшего в восточных колониях. Она уже несколько лет живет в нашей семье, и мы любим ее как родную»… После этого отбоя от кавалеров в танцах у молоденькой англичанки не было.

Правда, на том памятном балу с Мэри случилось одно происшествие, за которое она получила настоящий нагоняй от матушки…

Кадриль она танцевала с племянником хозяев, графом Алексеем Чертольским, недавно поступившим на службу в гвардейский полк.

Алексей, часто гостивший у дяди, был своим человеком в доме. Мэри он всегда нравился, а теперь, в сверкании эполетов парадного кавалергардского мундира, он был просто неотразим. Мэри чувствовала, как ее бросает в жар то ли от стремительных па кадрили, то ли от волнения, и сердилась на себя — не хватало, чтобы все гости заметили, как ее щеки заливает краснота… Уж Алексей-то это явно заметил.

— Здесь ужасно жарко и душно, — прошептал он в порозовевшее ушко Мэри, — давайте сбежим ото всех на балкон и подышим свежим воздухом.

Девушка нашла эту идею замечательной. На балконе должно быть прохладно и темно, и никто в густых синих сумерках не заметит, как она краснеет.

Алексей провел ее на дальний балкон, выходивший в сад. Здесь было и вправду свежо и очень приятно. Музыка, нестерпимо громко звучавшая в бальном зале, сюда доносилась приглушенно. Нежные звуки далекого вальса звучали гораздо более интимно и волновали Мэри обещанием чего-то несбыточно-прекрасного. Под самым балконом росли кусты жасмина, верхние ветки которых поднимались к самой балконной решетке, протягивая белоснежные махровые соцветия к ногам Мэри, а чуть дальше, вдоль парадной аллеи, тянулись куртины роз, наполнявшие воздух фантастическими ароматами. Сад был иллюминирован горящими масляными светильниками. Пятна золотого света озаряли деревья и кусты, словно в их ветвях прятались эльфы, и трудно было вообразить нечто более сказочное…

— Боже, как тут красиво, — прошептала Мэри, — сейчас, в этом освещении, сад…

Но Алексей не дал ей договорить. Две сильные руки стремительно обняли девушку и притянули к груди, обтянутой военным мундиром.

Алексей оказался так близко, что Мэри услышала, как оглушительно стучит его сердце… Наверное, нужно было бы оттолкнуть дерзкого кавалергарда, сказать какие-то подходящие случаю возмущенные слова, но их не нашлось.

Она почувствовала, как к ее губам нежно прижимаются чужие губы, и голова ее закружилась от необычных ощущений. Запах цветов, влажной травы, молодой, свежей кожи Алексея, военной амуниции, легкого одеколона, душистого табака смешались в такую божественную гамму, что полностью лишили Мэри желания сопротивляться.

Она еще никогда и ни с кем не целовалась так и представить не могла, что поцелуй способен взволновать ее до глубины сердца. Ей хотелось только одного, чтобы этот миг никогда не кончался.

— Как ты прекрасна! — прошептал Алексей, на миг оторвавшись от своего восхитительного занятия.

И вдруг рядом с ними раздался отчаянный нервный крик:

— Что я вижу! О, мой бог! Что же ты делаешь, Мэри? Что ты себе позволяешь? Ты сошла с ума?

Это мать разыскала ее и — о ужас! — застала целующейся с кавалером на безлюдном и темном балконе… Конечно же главную вину за столь возмутительное происшествие вдова возложила не на свою юную и глупенькую дочку, а на молодого соблазнителя.

Миссис Мэлдон, долго не раздумывая, разразилась в адрес Алексея обличительной тирадой.

Граф производил впечатление благородного человека, и кто бы мог подумать, что он, увидев неопытность и доверчивость Мэри, решится скомпрометировать бедную девушку?

Знают ли князь и княгиня Барятины, эти добрейшие и благороднейшие люди, чем их племянник занимается здесь, под покровом ночи? Для чего он вообще бывает в этом доме? Он приходит навестить родственников или, воспользовавшись своим положением, ищет путей, чтобы соблазнить беззащитную сироту? Какое коварство!

Видит бог, миссис Мэлдон не обладает склонностью к пустым скандалам, но она не стерпит такого издевательства над честью ее дочери и всей семьи Мэлдон. Если отец Мэри погиб, а брат находится далеко, в другой стране, значит, любой богатый шалопай может посчитать себя вправе ломать девочке жизнь, превращая бедную сироту в свою игрушку?

Мэри не знала, насколько хорошо Алексей владеет английским, но если он понял хотя бы половину того, что кричала ему разъяренная мать, этого уже было бы достаточно, чтобы почувствовать себя негодяем. Похоже, он не находил слов, чтобы оправдаться.

— Миссис Мэлдон, ради бога, я вовсе не желал никого оскорблять, — бормотал он. — Я отношусь к Мэри с глубочайшим уважением… Я просто не сдержался. Вечер такой очаровательный, Мэри сегодня так красива. Я прошу меня извинить, если я невольно… Ей-богу, вы слишком строги! Это был самый невинный и целомудренный поцелуй, почти братский, клянусь вам!

— Ну вот что, граф, — решительно заявила вдова, вовсе не желавшая, чтобы их с дочерью принимали за беззащитных овечек. — Я намерена пресечь это увлечение. Поскольку жениться на моей дочери вы не можете, да и требовать этого было бы с моей стороны абсурдно, я требую другого — обещайте мне, что я больше никогда не увижу вас рядом с моей дочерью. Надеюсь, Алексей Николаевич, у вас есть хоть какое-то благородство и чувство ответственности, чтобы понять — это единственно разумный выход.

— Обещать, что никогда и ни при каких обстоятельствах не окажусь рядом с вашей дочерью, я не могу — обстоятельства не всегда зависят от нашей воли, — ответил Алексей. — Но я могу обещать, что никогда не причиню вашей дочери зла…

С этими словами он поклонился и ушел. А Мэри предстояло еще выслушать все матушкины обвинения и упреки… Бал, обещавший быть таким волшебным, превратился в нечто крайне неприятное.

Через несколько дней полк кавалергардов, в котором служил Алексей, был направлен на учения в Красное Село, а когда к осени кавалергарды вернулись из военных лагерей, Алексей почти перестал бывать в доме дяди и… Девушка еще пару раз видела графа, но мельком; он издали почтительно раскланивался с ней, но ни в какие разговоры не вступал. Первый роман в ее жизни завершился, так и не начавшись.

Предавшись воспоминаниям, Мэри не заметила, что уже приближается время ужина, а еда для постояльцев пансиона Мэлдон так и не была приготовлена. Пришлось отправить слугу в ближайший трактир за пудингом, холодной говядиной и тушеными овощами, чтобы не оставить голодными людей, рассчитывающих как следует подкрепиться в своем пансионе.

Да уж, если Мэри придется вступить на путь авантюристки, куда толкает ее судьба, времени на то, чтобы стоять у плиты со сковородками у нее просто не останется. Волей-неволей придется нанять кухарку.

На следующее утро Мэри еще не успела перемыть всю оставшуюся от завтрака посуду, когда в ее доме появился Дженкинс, дворецкий маркиза Транкомба. Ему было поручено сопровождать мисс Мэлдон в модные магазины, чтобы она могла подобрать себе подходящий гардероб для деловой поездки, и оплачивать ее счета.

— Но мне ничего не нужно, — попыталась возразить она. — У меня есть все, что необходимо.

Дворецкий Дженкинс скептически хмыкнул, весьма выразительно осмотрев поношенное траурное платье, в котором Мэри с утра занималась хозяйством.

— Хочу напомнить, юная леди, что вам предстоит заниматься делами, далекими от ополаскивания чашек в тазике. И вы полагаете, что в подобном наряде можно вращаться в сферах высокой политики, мисс Мэлдон? Поверьте моему скромному опыту, человек, желающий чего-то добиться в жизни, должен прилично одеваться. В хорошей одежде невольно чувствуешь себя особой, с которой окружающие вынуждены считаться. К леди относятся иначе, чем к торговке с базара. А вы, сопровождая маркиза, должны быть не просто леди, а, если можно так выразиться, леди вдвойне, поддерживая не только собственную репутацию, но и репутацию моего господина.

— Но у меня все равно нет средств, чтобы полностью поменять свой гардероб! — отрезала Мэри.

Дженкинс снова усмехнулся:

— Это печальное обстоятельство мне прекрасно известно, мисс. Поэтому я и намерен сопровождать вас в походе за покупками, вооружившись чековой книжкой его светлости. Можете расценить эти расходы как выданный вам аванс. Поверьте, сумма долга, который вы должны отработать, увеличится не так уж сильно — я имею опыт в торговых операциях подобного рода и поведу вас в такие места, где модистки не только не сдерут три шкуры, но и предоставят покупательнице скидку. Иного выхода все равно нет — вы не можете сопровождать его светлость, имея скудный гардероб.

Мэри хотела возразить, но промолчала. Увы, Дженкинс был прав. А он безжалостно продолжил:

— Иначе его светлости придется всем объяснять, что он подобрал вас на необитаемом острове после кораблекрушения, в котором погибли все сундуки с вашими нарядами. Но, боюсь, не все поверят в такие байки! Так что, мисс, не будем тратить время впустую. Берите шляпку, перчатки — и в путь! Есть ли что-либо более приятное для дам, чем возможность сделать много-много покупок сразу?

У Дженкинса и вправду оказался немалый опыт в приобретении дамских нарядов (а все-таки интересно, при каких обстоятельствах дворецкий, служащий в доме одинокого холостяка, успел набить руку в подобных вещах?), и он повел девушку в такие магазинчики и модные мастерские, о которых она, живя в Лондоне, никогда и слыхом не слыхала.

Маркиз Транкомб снабдил дворецкого списком, где перечислялись необходимые вещи (продумано было все до последней мелочи), и два покорных исполнителя воли маркиза — Мэри и Дженкинс — целый день бродили от лавочки к лавочке, делая покупки и отправляя в дом Мэлдонов посыльных, нагруженных свертками и пакетами.

Шить наряды на заказ было некогда, поэтому пришлось довольствоваться готовыми моделями, которые портнихи брались быстро подогнать по фигуре. А фигура у нее была настолько хорошей — стройной, гибкой, с идеальными пропорциями, что серьезных переделок не требовалось, вот разве что чуть-чуть ушить в талии (изяществом своей талии Мэри особенно гордилась).

Проходя мимо сверкающих витрин фешенебельной Бонд-стрит, славящейся самыми дорогими салонами дамской одежды, Дженкинс бросал на них равнодушный взгляд и увлекал Мэри куда-то в переулочки, где прятались магазинчики поменьше и поскромнее, поражавшие, тем не менее, ассортиментом и качеством своих товаров.

— Сейчас мы зайдем в магазин фирмы «Голстайн и сыновья», — терпеливо объяснял Дженкинс своей спутнице. — У них самый лучший и недорогой твид, а вам, мисс, нужно приобрести пару добротных дорожных костюмов. Потом — к мадам Леруа, она держит шляпную мастерскую в двух кварталах отсюда. Модели у нее изящные, настоящий парижский шик. В шляпке от Леруа не стыдно показаться где угодно, хоть на балу у королевы. И, наконец, после шляпного магазина направим свои стопы в салон дамского белья. Там я вас, с вашего позволения, оставлю, будете объясняться с хозяйкой сами. Но вещи извольте выбирать пошикарнее. Леди начинается с дорогого белья.

Мэри покраснела, невольно задумавшись, зачем бы ей могло понадобиться белье «пошикарнее», ведь, в отличие от платья, белья никто не видит, значит, какая разница — отделана ее сорочка дорогим кружевом или нет?

Но когда она оказалась в салоне дамского белья, где Дженкинс, пошептавшись с хозяйкой, оставил свою протеже, глаза у Мэри разбежались от представленного здесь великолепия. Такого белья она не видела никогда в жизни и вообразить не могла, что нечто подобное именуется унылым словом «белье».

— Боже, какая красота! — воскликнула она не сдержавшись, разглядывая роскошный пеньюар из бледно-розового атласа, расшитого нежными маленькими розочками.

— А как вам понравится это, мадемуазель? — Хозяйка встряхнула какой-то белоснежный предмет, обильно украшенный воздушным кружевом, на вид совершенно невесомым, и выложила его на прилавок перед покупательницей. Приглядевшись, Мэри опознала в изящной вещице дамские панталончики…

— Они похожи на произведение искусства. Я и представить не могла, что столь прозаический предмет можно сделать таким красивым, — призналась она хозяйке салона.

— Это потому, что вы — англичанка, мисс, — снисходительно ответила та. — У нас во Франции понимают, что любая вещь, которая удостоена чести соприкасаться с телом женщины, сама по себе должна быть верхом изящества и красоты, чтобы подчеркнуть достоинства и скрыть недостатки своей хозяйки. Только так рождается настоящий стиль. Во Франции женщины скорее станут голодать, чем откажутся от дорогого белья, не то что здесь, в Британии.

«Вот и сидели бы у себя во Франции, завернувшись в кружева», — чуть не отрезала Мэри.

Но, во-первых, это было бы совсем неучтиво, а во-вторых, она не для того сюда пришла, чтобы устроить свару с хозяйкой, отстаивая честь британских панталон скромного кроя. Во всем надо уметь выбрать приоритеты.

— Эти кружевные панталончики я возьму, — тихо сказала она. — И еще несколько пар таких же, если у вас есть. И пеньюар с розами. И вон тот черный корсет с белой отделкой…

Дженкинс терпеливо ожидал ее на улице, подняв откидной верх кэба, чтобы укрыться от мелкого лондонского дождя.

— Надеюсь, вы приобрели все необходимое, мисс? Теперь мы отправимся выбирать для вас вечерние платья — это может пригодиться вам в первую очередь. А может и не пригодиться, но в запасе их иметь все равно надо.

Примерив в салоне белое шелковое платье, отделанное нежным кружевом, Мэри задержалась у зеркала. На секунду ей показалось совершенно незнакомым отразившееся в зеркальном стекле лицо красивой молодой леди — с тонкими чертами, великолепной матовой кожей, светлыми прозрачными глазами, поражающими неизвестно откуда взявшимся устало-высокомерным взглядом… Ведь не дорогое же платье так меняет человека!

«Неужели это я? — подумала девушка. — Неужели мне теперь предстоит стать такой? Мама меня не узнала бы…»

— Это платье мы берем, мисс! Хотя фасон и простенький, но белый цвет вам к лицу. Платье подойдет для особых случаев, когда нужно быть неким подобием ангела, сошедшего с небес, и поражать всех вокруг собственной чистотой. — Голос Дженкинса вывел ее из задумчивости.

Но до чего же странные вещи он говорил! Мэри вовсе не собиралась изображать ангела, вот еще глупости! Она попыталась что-то сказать, однако Дженкинс не собирался слушать возражений. Не удостоив ее слова вниманием как нечто не стоящее дискуссии, он добавил безапелляционным тоном:

— И еще я бы посоветовал вам остановить свой выбор на том голубом муаровом платье со стразами и турнюром, которое вы примеряли вначале. Турнюры в этом сезоне в большой моде. А теперь поторопитесь, мисс Мэри, нас ожидает еще перчаточник и торговец обувью.

Да уж, советы Дженкинса можно было приравнять к самым строгим приказам.

Вернувшись вечером домой чуть живая от усталости, Мэри удивленно вскрикнула — вся гостиная была завалена коробками, свертками, пакетами и тюками с женской одеждой. Она и сама не поняла, что успела накупить так много вещей, пока они не предстали перед ней в виде громадной кучи тщательно упакованного дамского конфекциона.

— Ну теперь мне вовек не расплатиться с этим маркизом, — прошептала Мэри, нервно сжав руки. — Разве что самой открыть галантерейную лавочку и перепродать этот товар.

Да, обещанная маркизом Транкомбом жизнь авантюристки затягивала ее все глубже, и обратной дороги не было…

— Вы выходите замуж, мисс Мэри? — с тоской спросил один из постояльцев, молодой врач, шотландец Мак-Мэрдо, проходивший стажировку в Чаринг-Кросском госпитале (Мэри подозревала, что Мак-Мэрдо был в нее влюблен, но все никак не решался признаться). — Это ваше приданое к свадьбе? Я прав?

— Нет, милый доктор. Я отправляюсь в путешествие.

— Вы уезжаете? А как же мы, мисс Мэри? Вы закроете свой пансион? — отчаяния в голосе Мак-Мэрдо становилось все больше. — Мне не хотелось бы переезжать к другой хозяйке. Такую, как вы, мне не найти! А попадешь к какой-нибудь старой карге, и она мигом отравит существование…

— Не тревожьтесь, мистер Мак-Мэрдо. Я доверю пансион своему брату Эрнсту. Он вас не обидит, — пообещала Мэри.

— Ох, но без вас пансион потеряет половину своей прелести, — вздохнул доктор. — Вы позволите мне рассказать эту печальную новость другим жильцам, мисс Мэри?

— Лучше помогите мне перенести мои покупки наверх. Скоро все соберутся в гостиной у камина, а тут и присесть негде…

Глава 4

Ситуация на Балканах уже несколько лет оставалась самой главной политической и военной проблемой в Европе. Османскую империю, подчинившую земли славянских народов, сотрясали этнические и религиозные конфликты. Славянские восстания турецкие власти подавляли со страшной жестокостью. Во время восстания болгар, случившегося в 1876 году, турецкие войска вырезали целые деревни, не щадя никого — ни женщин, ни детей…

Александр II регулярно делал попытки воздействовать на Стамбул дипломатическими путями, но успеха не добился. Султан Абдул Гамид отвергал все предложения России, вставшей на защиту Болгарии и Сербии. Резня на Балканах продолжалась. А ведь русские всегда считали балканских славян своими братьями по крови и вере. Возмущение в России дошло до предела. Оставаться в стороне от этой трагедии русские не могли… Война с Турцией становилась неизбежной.

Многие русские офицеры, уволившись из армии, на свой страх и риск уехали воевать за свободу братьев-славян еще до того, как Александр II официально объявил войну Османской империи. Император, не в силах сдерживать общий порыв, объявил в России мобилизацию.

30 октября 1876 года на приеме для московского общества в Кремле Александр II заявил, что при всем своем стремлении «беречь драгоценную русскую кровь» он не может оставаться равнодушным к страданиям «наших братьев по крови и вере» и будет защищать славян любой ценой.

«Да поможет нам Господь исполнить наше святое призвание!» — провозгласил государь.

12 апреля 1877 года Россия официально объявила Турции войну. 10 июня русские войска, переправившись через Дунай, вступили на земли Болгарии. Главнокомандующим Дунайской армией был назначен брат царя великий князь Николай Николаевич. Но и сыновей, включая престолонаследника, Александр II не собирался держать при дворе в Петербурге. Великие князья Александр, Владимир, Алексей и Сергей отправились воевать. И делали это неплохо, поддерживая честь дома Романовых в глазах своих подданных.

А вот кавалергардов на войну отпускали неохотно. Петербург не мог остаться без своей гвардии. Ротмистр кавалергардского полка граф Алексей Чертольский уже не первый раз подавал начальству рапорт с просьбой направить его в действующую армию, воевавшую на Балканах. Но его рапорты все время оставляли без удовлетворения…

Граф Чертольский с тоской думал, как будет смотреть в глаза фронтовикам, хоронившим товарищей под Плевной, когда те вернутся домой. В их взглядах наверняка можно будет прочесть горький упрек:

«Что ж ты, молодой, сильный, здоровый офицер во время войны отсиживался в Петербурге, танцевал на дворцовых паркетах с барышнями и гарцевал на лошади в манеже, в то время когда другие проливали кровь на позициях и замерзали насмерть на горном Шипкинском перевале? Неплохо устроился, граф!»

И что ему останется делать? Смущенно отводить глаза или объяснять, что начальство не пожелало дать ход ни одному из его рапортов с просьбами о переводе в действующую армию?

Алексей пребывал в самом мрачном расположении духа, когда денщик доложил, что прибыл посыльный с пакетом. Алексей небрежно разорвал плотный конверт, ожидая какого-нибудь дурацкого приглашения на очередной дурацкий бал и… оторопел.

Его вызывали в Министерство иностранных дел. Наверняка, дело было в какой-то нелепой ошибке или недоразумении — Алексей в жизни своей не имел никаких дел ни с этим министерством, ни с его служащими, даже в частном порядке.

Но проигнорировать приглашение на прием к министру было бы невежливо. Алексей приказал своему старому лакею Степану подать парадный мундир, безумно сожалея о напрасно погубленном вечере. Можно было бы придумать что-нибудь поинтереснее, чем тащиться в министерство, где явно ждут кого-то другого…

Но, как оказалось, ждали именно Алексея Чертольского.

Более того, общество в кабинете министра иностранных дел господина Гирса собралось весьма представительное — несколько генералов, один из которых командовал корпусом жандармов, прочие военные чины и представительные господа в штатском… Как показалось Алексею, далеко не все из них служили по дипломатическому ведомству. И если бы эти импозантные штатские решили облачиться в свои мундиры, мундирное сукно наверняка оказалось бы голубым[1].

Среди присутствующих Алексей увидел и своего командира, державшего в руках последний из написанных ротмистром кавалергардского полка Чертольским рапортов.

Вообще-то кавалергардским полком по традиции командовали родственники императора — все Романовы с раннего юношеского возраста надевали военный мундир и не снимали его всю жизнь, даже если находили возможность совмещать воинскую службу с занятиями наукой или искусством.

Но сейчас почти все представители мужской части императорского дома были на войне, и командование полком перешло к одному из офицеров, не имевших столь лестного родства. Он всеми силами старался доказать, что император не ошибся с выбором…

Итак, один из рапортов, канувших в небытие, неожиданно вынырнул на поверхность. Ситуация начала проясняться. Вот только при чем тут министр иностранных дел?

— Алексей Николаевич, — заговорил полковник тем особым отеческим тоном, который он обычно брал, желая расположить к себе сердца подчиненных. — Вы выразили готовность послужить престолу и отечеству в расположении действующей армии на Балканах, что весьма и весьма похвально. Это говорит о ваших верноподданнических чувствах и присущем вам патриотизме. С вашим рапортом ознакомились некоторые высокопоставленные особы, после чего было решено сделать вам одно необычное предложение.

Полковник сделал паузу, видимо желая, чтобы ротмистр Чертольский проникся мерой своей ответственности, и торжественно произнес:

— Вы направляетесь к местам военных действий, но не в качестве войскового офицера, а в качестве… как бы лучше выразиться… агента со специальными полномочиями. Это весьма и весьма почетное задание, граф! Я, со своей стороны, дал вам как офицеру моего полка самую блестящую характеристику.

— Так что вы скажете, Алексей Николаевич? — нетерпеливо перебил полковника сидевший рядом с ним генерал.

— Ваше превосходительство, — четко печатая слова, ответил Алексей, глядя в глаза генералу, хотя ответ его предназначался всем присутствующим. — Насколько мне известно, зарубежная агентура находится в подчинении Третьего отделения его Императорского величества канцелярии. Я никогда не стремился служить в жандармерии и не имел отношения к тайным службам. Я — гвардейский офицер, а не ищейка. В своем рапорте я просил направить меня в войска, на позиции, и дать мне возможность сражаться с врагом в открытом бою с оружием в руках. Если это не представляется возможным, прошу уволить меня из гвардии. Я отправлюсь на Балканы в качестве частного лица и, дай бог, еще успею до окончания войны принять участие в боевых действиях в качестве добровольца…

— Молчать! — закричал генерал. — Ишь, доброволец выискался, любитель открытых боев! Вы — мальчишка, ротмистр, и рассуждаете по-мальчишески. Я начинаю сомневаться в правильности выбора вашей кандидатуры для этого ответственного поручения… Вы давали присягу верно служить царю и отечеству и извольте исполнять приказы без рассуждений!

— Прошу прощения, господа, — вмешался один из штатских, до того тихо сидевший в сторонке. — Вы ничего не объяснили Алексею Николаевичу толком и хотите, чтобы он слепо, без рассуждений принимал любой приказ. Такая уставная добродетель хороша лишь для унтер-офицеров. Граф, извольте выслушать мои объяснения… Война подходит к концу, и теперь важно уже не то, кто кого перестреляет из окопов, а то, кто кого переиграет на политической арене. Как вы понимаете, Российская империя пользуется искренней симпатией не у всех. Есть вполне влиятельные державы, которые пойдут на все, лишь бы помешать нашей стране заключить мирный договор на выгодных условиях. Нами получены сведения, что на Балканы направляется один из лучших секретных агентов британской короны — маркиз Транкомб. В характере его миссии сомневаться не приходится. Нам нужен там свой человек, способный присмотреть за маркизом и, по возможности, нейтрализовать вред, наносимый этим господином. Те из наших специалистов, кого мы могли бы срочно откомандировать на Восток, слишком хорошо известны англичанину. Это изначально поставит их в невыигрышное положение. Транкомб просто не позволит им приблизиться к своей особе на близкое расстояние. Нужен, так сказать, свежий человек, никогда не имевший отношения к шпионским играм, но при этом способный быстро принять правила такой игры. Задание очень важное, ответственное и, не буду скрывать, чертовки опасное. Но вы ведь не хотите, чтобы кто-то попытался украсть у нашей армии плоды победы? Если вы трусите, граф, скажите об этом честно, и мы подберем другую кандидатуру…

— Что? Я трушу? — возмущенно воскликнул Алексей. — Еще одно слово, ваше превосходительство, и я буду вынужден послать вам вызов. Чертольские не из тех, кто празднует труса, господа. Я принимаю ваше задание. Когда я должен ехать на Балканы?

— Через пару дней. Увы, времени на подготовку у вас почти не осталось. Мы наскоро научим вас пользоваться шифром, дадим пароли и объясним кое-какие премудрости. Главное, что вы хорошо владеете оружием, это может оказаться небесполезным. Но без нужды в ход его не пускайте — миссия деликатная.

Когда граф Чертольский покинул высокое собрание, генералы выразительно переглянулись, а министр растерянно пожал плечами:

— Этот ротмистр — просто самоуверенный мальчишка, господа. Я не понимаю, зачем мы втягиваем его в политическую интригу. Проще обойтись без него. Пусть остается в Петербурге и вальсирует на балах с дамами. Толку от него все равно не будет.

— Не беспокойтесь, ваше превосходительство, — вкрадчиво заметил господин в штатском, который держался на равных с сановниками и генералами. — Нам в нашей игре нужна такая яркая фигура, обращающая на себя внимание, как граф Чертольский. Он прирожденный аристократ, он смел, красив, эксцентричен — такие люди в отличие от серых мышек всегда бросаются в глаза. Но из этого вовсе не следует, что ему будет отведена главная или даже значительная партия. Вам знакомы правила игры в поддавки? Я нахожу небесполезным, чтобы англичане приняли нас за идиотов, пославших с важной миссией полного дилетанта. Впрочем, как знать, графу в этом деле может и повезти — новичкам везет в азартных играх. А в том, что за ним последуют кое-какие серые мышки, умеющие рыть тайные ходы, можете не сомневаться.

Вот таким образом жизнь графа Чертольского внезапно изменилась. Его ожидало приключение, которое могло стать самым захватывающим в его жизни, хотя одновременно и самым опасным.

Уезжая из Петербурга в вояж, из которого можно и не вернуться, следовало бы написать прощальные письма родным и близким, традиция этого требовала. Но вот только кому?

Мать Алексея умерла пять лет назад, завещав сыну львиную долю своего громадного состояния. Причина, вынудившая ее обойти наследством любимого мужа, выявилась через год после похорон, когда отец, выдержав приличествующий обстоятельствам траур, неожиданно женился на молодой женщине, с которой давно был близок, и усыновил двух незаконнорожденных детей, с малолетства называвших его папочкой. Старшего сына он направил по военной стезе, чтобы поскорее сбыть куда-нибудь подальше с глаз в расположение полка…

Алексей не сразу понял, что практически потерял обоих родителей и с ранней молодости остался в одиночестве, предоставленный самому себе. Впрочем, молодым людям полная свобода и независимость часто кажутся подарком судьбы.

Невесты, а тем более жены, у Алексея не было, хотя барышни не обходили такого завидного жениха вниманием. Но он не торопился связывать себя какими-либо серьезными обязательствами. Нужно же было насладиться молодостью со всеми ее соблазнами, прежде чем навеки сунешь голову в ярмо супружества! В свете его называли проказник и селадон…

Алексей, что называется, разбил сердце нескольким легкомысленным петербургским красавицам (нашедшим, впрочем, утешение в объятиях его друзей по полку), а потом все же пал перед чарами молодой балерины Симочки, которую он прозвал Сильфидой.

Сперва ему казалось, что он безумно влюблен, и его возлюбленная отвечает ему полной взаимностью, но вскоре сладкий дым развеялся и стало очевидным, что юная Сильфида — обычная алчная содержанка, стремящаяся продать себя подороже.

Ей льстило, что ее покровитель не какой-нибудь лысый и кривоногий банкир и не грубый купчина с бородой-лопатой, а красавец, аристократ, гвардейский офицер, да к тому же и богач… Он снял для нее особняк на Английском проспекте, с обстановкой, прислугой и выездом, оплачивал ее счета, покупал драгоценности, наряды и заграничные безделушки. Она блистала на фривольных офицерских вечеринках, и подруги по балетной труппе ей очень завидовали.

Чего же еще желать? А то, что им становилось все скучнее и скучнее вместе, было сущей ерундой.

Алексей понимал, что Сильфиде нужны прежде всего его деньги, а сам он — лишь удачное приложение к ним, но не находил сил расстаться. Хотелось какой-то стабильности в жизни и если не уверенности, то хотя бы иллюзии, что у него есть преданное существо, что его любят и всегда ждут. Но судьба сама расставила все по местам.

Однажды Алексей, оказавшись на маневрах под Петербургом, отпросился у командира полка, вскочил на коня и ночью поскакал в город. Всего-то час быстрой езды — и он в своем любовном гнездышке, в объятиях нежной Сильфиды. Так почему бы не позволить себе страстную ночь любви, чтобы встряхнуться от унылых будней?

Горничная, открывшая ему дверь, казалась весьма смущенной… На столике в передней валялась чья-то чужая, небрежно брошенная фуражка.

— Отойди, Даша, — буркнул Алексей.

Горничную, пытавшуюся не пропустить его в спальню, он просто отодвинул с дороги и резко распахнул дверь. Картина, представшая его взору, была омерзительно пошлой.

(Любовные сцены, в которых не принимаешь личного участия, при взгляде со стороны всегда кажутся пошлыми и смешными.)

Стройные балетные ножки его Сильфиды, которыми он всегда так восхищался, были непристойно обнаженными. Но хуже всего было одно обстоятельство — эти ножки крепко охватывали смуглый мужской торс, извивавшийся от наслаждения. Его возлюбленная проводила пресловутую ночь любви с другим мужчиной…

Алексей не почувствовал ни боли, ни обиды — ничего, кроме отвращения. Даже мысль о том, что в объятиях Сильфиды мог оказаться он сам, казалась тошнотворной. Никогда еще ему не доводилось оказаться в столь мерзкой ситуации!

— Добрый вечер, Серафима Петровна! — буркнул Алексей. — Вы, я вижу, не скучаете? Тогда позвольте откланяться. Боюсь, я тут лишний. Компания у вас уже есть.

— Ах! Алеша! — диким голосом закричала Симочка, вспорхнувшая почти балетным пируэтом. — Я тебя умоляю! Это не то, что ты думаешь! Клянусь! Я все объясню! Выслушай меня, ради бога! Алеша! Позволь мне сказать несколько слов! Поверь…

— Разве можно верить пустым словам балерины? — вспомнил Алексей одну из самых знаменитых фразочек петербургского фольклора, выдающую знакомство широких кругов столичных жителей с нравами балетной среды. — Не трудись, дорогая. Мне объяснений не нужно. Я распоряжусь, чтобы мой управляющий еще два месяца выплачивал тебе содержание. Не могу вышвырнуть тебя без выходного пособия. Укрой своего любовника одеялом, а то он весь дрожит, замерз, наверное.

Ну и что ему осталось от этого бурного романа? Сожаление, что выставил себя дураком, глумливые смешки за спиной («Слышали последнюю новость? Графу Чертольскому наставили рожки. Да не рожки, а ветвистые рога. Они красавчику к лицу. Зато в числе балетоманов Мариинки его больше не встретишь, увы. Совершенно охладел к балету…») и презрение к женщинам. Лживые, холодные куклы… Никто из них ничем не отличается от последней рублевой проститутки, которую каждый желающий может взять на углу Невского и Садовой на ночь или на время.

Последующие короткие связи с продажными «камелиями» полусвета еще более укрепили его в этом убеждении.

И вот теперь, уезжая из России для выполнения опасного задания, он даже не может найти ни одной родной души, к которой хотелось бы обратиться с прощальными словами, идущими от сердца… Тьфу, что это он несет? Родная душа, прощальные слова от сердца… сентиментальная чушь! Надо черкнуть пару строк дяде и тетке, и можно считать, что традиция соблюдена!

Почему-то ему вдруг вспомнилась юная англичаночка, жившая в доме дяди. Кажется, она была дочерью гувернантки… Да-да, гувернантки, чопорной вдовушки миссис Мэлдон. Он обратил внимание на маленькую мисс Мэри на охоте; девчонка чертовски хорошо держалась в седле и весьма метко стреляла, на зависть зрелым мужчинам с армейской выправкой.

Но когда Алексей увидел ее на балу, в первом взрослом «выездном» платье, трогательно обнажавшем белую шейку и худенькие ключицы, на которых лежала ниточка жемчуга, он буквально потерял голову. Она, танцуя с ним, так стеснялась и так мучительно от этого краснела, что Алексею стало очевидно — он тоже совсем не безразличен маленькой англичанке. Ему удалось увлечь ее в безлюдное место и сорвать пару поцелуев, прежде чем заявилась ее мамаша и все испортила, устроив грандиозный скандал.

Да уж, он тогда очутился в дурацкой ситуации, в высшей степени дурацкой, и все же… смешно признаться, но он долго не мог спокойно спать — едва закроешь глаза, как перед ними возникает лицо Мэри. Такое трогательное, нежное и строгое личико, похожее на лик мадонны Мурильо… О таких лицах говорят — готическая красота. А земляничный вкус ее губ, а шелковистые локоны, ласково щекотавшие его щеку, когда он склонился к ее лицу… И никакого ханжества — она не попыталась его оттолкнуть, не дала ему пощечину, не закричала; она была тихой и нежной, как ангел, очутившийся в его объятиях. Маленький доверчивый ангелочек с ласковыми губками и персиковыми щечками. Эх, если бы не появилась ее мать! Как это было некстати!

Интересно, что теперь поделывает Мэри Мэлдон? Вроде бы они с матерью вернулись в Англию. Наверное, девчонка повзрослела и вышла замуж за какого-нибудь пузатого Джона, варит мужу овсянку и нянчит детей. Или пристроилась в содержанки к богатому лорду… Она ведь обещала стать настоящей красавицей, а все красавицы подумывают о коммерческом использовании собственной внешности…

Да и бог с ней, с Мэри Мэлдон, что о ней вспоминать?

— Степан, собирай багаж в поездку, — распорядился граф, отрешившись от сентиментальных воспоминаний и призвав к себе своего старого лакея. — Поедем с тобой путешествовать.

— Так нешто нам в Питере-то плохо, ваше сиятельство? — удивился лакей. — Куда это, батюшка барин, вы собрались, за каким делом?

— Есть у меня дело, старик. Поедешь со мной на Балканы?

— Вот те на, на Балканы… На турку, что ли, собрались, Алексей Николаевич? Там дело-то уже к замирению идет, конец войне выходит. Может, и не надо нам с места сниматься? Даром только по миру болтаться будете.

Степан, знавший своего барина еще мальчишкой, позволял себе иногда по-отечески поворчать — барин-то молодой, неопытный, сирота, живет без отца-матери, кто еще ему присоветует доброе-то?

Но граф не пожелал прислушаться к словам старого слуги.

— Не ворчи, а собирай вещи, — распорядился он. — Я должен ехать, и обсуждать тут нечего.

— Ну раз так, то и я с вами, батюшка. Не одного же вас отпускать, прости Господи, к иродам-то этим… Мое дело какое — собрался да и поехал. Куда хозяин, туда и слуга…

Глава 5

Отъезд из Лондона маркиз назначил на воскресенье. Паром через пролив по воскресеньям не был так переполнен, как в будние дни, а маркиз не любил всяческой толчеи и суеты. Добравшись до континента, можно будет провести ночь в отеле на французском берегу, а утром, отдохнув, сесть в поезд и отправиться в далекое путешествие через всю Европу.

С собой маркиз решил взять преданного дворецкого, умевшего оказывать самые различные услуги, мисс Мэри, которая в силу обстоятельств будет служить ему верой и правдой, и, после некоторых раздумий, секретаря, мистера Гордона.

Может быть, небесполезно было бы оставить Гордона в Лондоне, чтобы в отсутствие хозяина присмотрел за его делами, но… миссис Мэлдон в качестве секретаря еще не могла служить полноценной заменой Гордону, она еще слишком неопытна. А поездка не обещала быть простой — по опыту маркиз знал, что его поджидает множество непредсказуемых ситуаций, когда потребуется помощь умелого человека. Для Мэри лучше поставить другие задачи, более подходящие для молодой девушки. То, на что была способна она, не мог исполнять Гордон, и наоборот. Так что взаимозаменяемостью секретари маркиза не обладали…

Поначалу путешествие, в которое ей пришлось отправиться против своей воли и без всякого желания, как ни странно, показалось Мэри почти волшебной сказкой. Опыт путешествий у нее был, она не принадлежала к числу людей, которым никогда не доводилось покидать Британию и видеть иные страны, но прежде дальние дороги означали для нее всякое отсутствие комфорта и мучительную усталость…

Теперь же, оказавшись в необыкновенно комфортабельных условиях, она поняла, что путешествием можно по-настоящему наслаждаться. Да, это была сказка, и несколько омрачало ее лишь наличие злого чародея, в роли которого выступал, по мнению Мэри, не кто иной, как маркиз Транкомб.

И все же, в ту минуту, когда она сидела в удобном кресле на палубе парома, следующего через Ла-Манш из Тильбюри в Остенде, а вокруг суетились стюарды, предлагая разнообразные напитки и закуски (Мэри вновь попробовала черную икру, которую ни разу не ела, с тех пор как вернулась из России, и запила тарталетку с икрой бокалом хорошего шампанского), она решила, что в ее приключении найдутся приятные стороны, несмотря на то что путешествовать приходится в компании отнюдь не приятного человека.

В Остенде их ожидали два роскошных вагона — салон-вагон и спальный, с четырьмя просторными купе и удобными постелями. Вагоны были специально заказаны для маркиза и его спутников.

Мэри была поражена — прежде ей казалось, что в собственном салоне-вагоне путешествует лишь британская королева. Салон-вагон и вправду был отделан по-королевски — стены, обитые голубым шелком, вытканным белыми розами, в тон им оказались бело-голубые занавески, и пушистые индийские ковры на полу, и даже обивка кресел…

Когда поезд тронулся, Мэри уселась у окна, чтобы полюбоваться на проносящиеся мимо пейзажи, и вскоре это занятие ее полностью поглотило. Оторвалась от оконного стекла она не скоро, лишь почувствовав, что кто-то сверлит ее внимательным взглядом.

Это был маркиз. Да собственно, кто же еще это мог быть?

Поймав ответный взгляд Мэри, маркиз усмехнулся.

— Я могу поздравить себя с тем, что моя спутница помалкивает, — заметил он. — Болтливые люди в дороге невыносимы.

Неизвестно, как следовало расценивать его слова — как комплимент или как саркастическое замечание, имеющее обратный смысл.

Мэри решила принять их за чистую монету и продолжала молчать. Гораздо интереснее любоваться видами Франции, чем пытаться вызвать на разговор этого неприятного господина…

То, что их спальни будут совсем рядом, разделенные лишь тонкой вагонной стенкой, Мэри не взволновало — ничто не говорило о том, что маркиз воспринимает ее как женщину.

Вряд ли он решит ни с того ни с сего домогаться девушки, наверняка казавшейся ему серенькой мышкой в сравнении со светскими дамами, в кругу которых он, по мнению Мэри, регулярно вращался.

Первая ночь и вправду прошла спокойно. И вообще, железнодорожное путешествие несколько успокоило Мэри, и она перестала ждать неприятностей и подвохов. Наверное, все возможные неприятности с ней уже случились, и теперь все складывается не так уж плохо.

Правда, на следующее утро она усомнилась в сделанных выводах. Неприятность случилась там, где Мэри меньше всего ее ожидала.

После завтрака она села писать письмо брату, намереваясь отправить свое послание на одной из станций, где поезд задержится хоть немного и можно будет успеть дойти до почтового ящика.

«Дорогой Эрни, я сильно тревожусь, думая, как ты справляешься с делами в пансионе. Кому ты отдаешь белье в стирку? Если миссис Смит, то не забывай предварительно составлять список сданного белья и принимать все по счету. Миссис Смит бывает ужасно рассеянной, хотя стирает прилично. Мне приходилось пару раз пользоваться ее услугами, так в первый раз она забыла вернуть нам скатерть, а во второй — три полотняные салфетки. Пришлось вступать в крайне неприятные объяснения. Лучше изначально избегать подобных ситуаций.

И еще я забыла тебе напомнить — как только появятся первые деньги (доктор Мак-Мэрдо должен внести плату за месяц), сразу же оплати счета из мясной лавки. Мясник мистер Торби — человек терпеливый и покладистый, но ничье терпение, мой милый, не бывает беспредельным. Мы много ему задолжали, и он вправе в любой момент закрыть нам кредит. Тогда проблем не оберешься — найти лавку с таким хорошим, свежим и недорогим мясом в нашем районе не так-то просто. Постарайся решить эту проблему, мой дорогой мальчик.

О себе могу сообщить одно — маркиз с сопровождающими лицами, к числу которых отношусь и я, в настоящее время путешествует по Европе. Я постараюсь бросить конверт с этим письмом в ящик на ближайшей станции…»

Мэри так увлеклась, что не заметила, как маркиз оказался у нее за спиной. Он довольно бесцеремонно через плечо девушки прочел текст ее письма, после чего выхватил у девушки бумажный листок.

— Милорд, это мое личное письмо! Вы ведете себя неблагородно, — сказала Мэри дрожащим голосом, чувствуя, как слезы подступают к глазам.

— А вы, моя милая, ведете себя глупо. Ваш брат уже взрослый мальчик и способен решить подобные вопросы самостоятельно. Женщина вообще не должна диктовать мужчине, как ему поступать.

— Но у Эрни нет никакого опыта в подобных делах. Я просто даю ему советы…

— Повторяю еще раз, он — взрослый человек, и пусть, черт возьми, набирается опыта, если испытывает недостаток в этом предмете. А мне хотелось бы, чтобы вы наконец отвлеклись от ваших домашних дел. Женщина, полностью погрязшая в убогой суете, производит крайне неприятное и невыгодное впечатление на окружающих. Поверьте, никто не захочет видеть рядом с собой глупую клушу, все мысли которой сосредоточены на защите цыпляток.

— Но если Эрни не справится с делами в пансионе и разорится…

— В таком случае ему надо предоставить полную свободу умереть от голода в любой просторной канаве по его выбору. Свобода и выбор, а вернее — свобода выбора, что еще нужно человеку для счастья! Если не подвергнуть мистера Мэлдона хоть каким-нибудь испытаниям, он до самой смерти останется младенцем, полагающимся на чужую помощь.

Мэри невольно подумала, что в словах маркиза есть разумное начало, но он, как всегда, слишком жесток и безжалостен, чтобы с ним согласиться. Возражать хочется хотя бы из чувства антипатии.

А Транкомб, наверное для того, чтобы показаться еще антипатичнее, добавил:

— Мне вообще не хотелось бы, мисс Мэлдон, чтобы вы из этой поездки писали кому-нибудь письма, раскрывая наш маршрут. Так что, нравится вам это или нет, но я лишаю вас права на переписку. Привыкайте думать и заботиться только о своих собственных интересах. Ну и о моих, конечно.

В Афинах маркиз не задержался надолго и даже не стал встречаться ни с кем из живущих здесь англичан. Мэри мечтала хотя бы бегло осмотреть античные достопримечательности знаменитого города, но маркиза Транкомба они, увы, не интересовали, и с несбыточной мечтой пришлось проститься.

Прямо с вокзала Транкомб вместе с сопровождающими направился в порт Пирей. Принадлежавшая маркизу яхта под названием «Морская красавица» — «Белла дель маре» — поджидала их у причала. На ее фок-мачте развевался английский флаг, а на вымпеле грот-мачты можно было различить затейливо переплетенные золотые буквы «А» и «Т», что, без сомнения, означало Альберт Транкомб.

Капитан неукоснительно исполнил приказ хозяина и привел судно из Гибралтара к назначенному сроку. Впрочем, все слуги и служащие маркиза неукоснительно исполняли его приказы. Иного он не терпел.

Эту яхту маркиз не раз использовал при выполнении разнообразных правительственных поручений конфиденциального характера, сопряженных с определенным риском (ведь у Британии, величайшей морской державы, множество интересов в самых разнообразных морях), поэтому на «Морской красавице» были установлены более мощные двигатели, чем на обычном частном судне подобного класса. Иногда мощный двигатель — главная надежда на спасение…

Маркиз Транкомб приказал капитану сниматься с якоря и выходить в море, как только вернется дворецкий Дженкинс, посланный купить свежие газеты у портовых разносчиков. Нужно же было узнать, что произошло в сферах высокой политики за время железнодорожного путешествия — сейчас и несколько лишних часов могли привести к необратимым переменам. А пребывание на борту яхты — самое подходящее время, чтобы внимательно проанализировать последние новости.

Дженкинс через пять минут вернулся с кипой газет, и капитан приказал убрать швартовы, поднять якоря и дать малый ход. «Морская красавица» отходила от причала.

Мэри замерла на палубе, глядя, как отдаляется и, уменьшаясь, превращается в некое подобие живописного полотна береговой пейзаж. Порт Пирей как яркое ожерелье охватывал синюю гладь. Полоса воды между причалом и яхтой становилась все шире и шире. Что ж, в книге необыкновенных приключений мисс Мэлдон открывалась новая страница.

Почти одновременно с «Морской красавицей» из порта вышло еще одно небольшое, но весьма ухоженное и чистенькое судно, получившее свое имя в честь античной богини Минервы. Но «Красавица» развила такую скорость, что быстро оставила «Минерву» позади.

Мэри казалось, что она в жизни не видела ничего более прекрасного, чем изящная яхта маркиза Транкомба (а ведь мисс Мэлдон, как истинная англичанка, умела оценить морское судно по достоинству!).

«Наверное, эта яхта стоит целого состояния… Как, впрочем, и все, что принадлежит его светлости. Надо же, маркиз так богат, и при этом у него нет близких, жены и детей, которым он мог бы украсить жизнь своими деньгами, — подумала она. — Маркиз живет только для себя, а когда умрет, окажется самым богатым человеком на своем кладбище…»

В качестве кока на яхте маркиза служил француз, отменно владеющий искусством кулинарии, и походный корабельный ужин оказался великолепным. Рыба, приготовленная на закуску, и ростбиф были выше всяких похвал.

Когда в конце ужина к столу была подана традиционная третья смена блюд — сыр и фрукты, маркиз предложил Мэри после еды перейти пить кофе в его каюту.

— Я мог бы показать вам интересные гравюры семнадцатого века, которые оживили унылые деревянные панели в моей скромной морской обители… Думаю, мисс Мэлдон, вы не сочли бы учтивым отказаться от подобной экскурсии. Но давайте не будем лицемерить и прикрывать разговорами об искусстве наши истинные желания. Я говорю прямо — вы можете остаться в моей каюте на ночь, если вам будет угодно разделить со мной постель.

Ну вот, все-таки то, чего Мэри с таким страхом и отчаянием ожидала, наконец случилось — маркиз заговорил о постели. Причем так небрежно, словно делить с ним постель входило в число ее прочих служебных обязанностей.

Ей не стоило расслабляться и позволять убаюкать себя роскошью и комфортом. Все равно то, чего она смутно боялась, рано или поздно должно было ее настигнуть… Людям ничего не дается даром — за все надо платить, даже за тарталетку, съеденную на пароме, и уж тем более — за кусочек ростбифа…

Но Мэри даже в голову не могло прийти, что маркиз будет столь откровенен и холоден в подобный момент. Наверное, он все рассчитал и специально дождался момента, когда яхта выйдет в море и деваться девушке будет некуда.

Она почувствовала, как ее сердце обрывается и падает куда-то в холодную бездну. Глупо рассчитывать на благородство этого человека — у Мэри не было никаких оснований для подобных иллюзий. Но она все же надеялась, что он будет хотя бы по-деловому корректным в отношениях с подчиненной независимой женщиной.

Неужели она так наивно ошиблась в своей последней надежде, и маркиз — настоящее чудовище?

Взяв в руку десертный нож, который мог бы служить оружием разве что в единоборстве с яблоком или грушей, Мэри дрожащим голосом произнесла:

— Если вы посмеете прикоснуться ко мне хотя бы пальцем, я… я… буду сопротивляться! Я убью вас… или себя. Я выброшусь за борт!

— И вернетесь в Лондон вплавь? — усмехнулся маркиз. — Блестящая перспектива! Хотя я не уверен, что вы доплывете. Бог с вами, мисс Мэри, зачем нам эти гишпанские страсти? Речь шла не о насилии, а о свободном проявлении собственных желаний. Я не буду форсировать события, полагаю, жизнь еще расставит все по местам и вы захотите скрепить наш деловой союз нежными чувствами. Но если вам угодно мне отказать, что ж, это ваше право. Домогаться женщины, которая настроена вечно беречь свою девственность, — дело неблагодарное и унылое. Стюард, не надо сервировать кофе в моей каюте, принесите его сюда.

Стюард чуть ли не бегом примчался с огромным подносом, на котором возвышался массивный серебряный кофейник и теснились чашки, молочник со сливками, сахарница и все прочее.

Мэри поняла, что не в силах будет сделать ни одного глотка, хотя в горле у нее пересохло так, словно там промчалась песчаная буря. Но даже взглянуть на чашку кофе, которую налил ей стюард, Мэри не могла. Она продолжала сидеть, словно окаменевшая, сжимая побелевшими пальцами фруктовый нож.

А у маркиза неприятная ситуация вкус к кофе нисколько не отбила. Взяв чашку, он сделал глоток и жестом приказал стюарду удалиться, собираясь сказать строптивой особе, не умеющей ценить своего счастья, еще пару слов:

— Вы разочаровали меня, мисс Мэлдон. У нас в Британии девиц воспитывают в ужасающем ханжестве и мало кто из них понимает, что красавица, желающая доставить мужчине радость и утешение, вдвойне привлекательнее той, что напоминает жестяную банку и всеми силами старается не подпустить никого к своему сокровищу. Тем более что и ценность этого сокровища бывает сильно преувеличена. В силу этих причин я всегда предпочитал француженок…

— Надеюсь, они отвечали вам взаимностью? Теперь, когда мы выяснили все спорные вопросы, я прошу вашего позволения удалиться к себе.

Вернувшись в собственную каюту, Мэри на всякий случай заперла дверь изнутри, потом упала на постель и залилась слезами.

И кто бы мог подумать, что самостоятельная жизнь — такая сложная штука? Ее служба у маркиза Транкомба только начинается, а сколько унижений ей уже пришлось вынести…

Граф Чертольский, прибыв в Афины, первым делом отправился к русскому посланнику, носившему странную фамилию Ону, и попросил помощи в выполнении своей деликатной миссии. А что же еще ему оставалось делать в чужой стране, среди чужих людей?

Дипломат уже получил из Петербурга шифровку с распоряжениями высокого начальства, касающимися приезда графа, и был настроен оказывать ему всемерную помощь. Хотя служба в мирной южной стране настроила его на сибаритский лад и помощь в делах он представлял своеобразно.

— Ваше сиятельство! Неужели вы с первых же минут намерены с головой окунуться в дела? Я бы для начала предложил вам, дорогой Алексей Николаевич, отобедать в моем доме. Мы бы выпили хорошею винца, здесь в Греции можно найти весьма приличные виноградные вина, поболтали бы о том о сем, вы бы мне последние петербургские новости рассказали… Но, как честный служака, должен вам сообщить, что яхта интересующего вас лица стоит в Пирейском порту практически под парами, и похоже, готова сняться с якоря в любой момент. Вам было бы желательно понаблюдать за происходящим на ее борту, как я понимаю. Поэтому позвольте мне пригласить вас на борт моей собственной яхты. Здесь, в Афинах, все как-то располагает к античности, я даже яхту свою назвал «Минерва». Как вы помните, древние римляне дали греческим богам собственные имена, и богиня Афина, дочь Зевса, стала Минервой, как и сам Зевс Юпитером. Вот и я подумал, что в Афинах держать яхту «Афина» слишком сложно, будет много путаницы, и назвал свое судно «Минервой», посвятив его все той же Афине. Забавно, не так ли? Я предусмотрительно поставил свою «Минерву» поблизости от яхты англичанина, чтобы у вас были условия для наблюдения. Там, на борту, и пообедаем, и поболтаем, насколько обстоятельства позволят…

Предложение показалось Алексею удачным. «Минерва» так «Минерва»… Яхта посланника стояла под прикрытием более крупного судна и в глаза никому не бросалась. Зато с ее палубы «Морская красавица» была видна как на ладони.

Обеденный стол по распоряжению хозяина накрыли прямо на палубе, под тентом. Рядом с прибором Алексея лежал мощный морской бинокль. Время от времени он подносил его к глазам и якобы рассеянно окидывал взглядом акваторию порта, на самом деле внимательно присматривая за тем, что происходило на английском судне.

Не прошло и часа, как на борт «Морской красавицы» поднялась компания, состоявшая из трех мужчин и одной дамы. Следом за путешественниками доставили багаж.

В одном из поднявшихся на борт англичан Алексей сразу определил слугу, хотя тот и держался с достоинством, свойственным вышколенным слугам из хороших домов. Его тут же послали с каким-то поручением на берег (как оказалось, за свежими газетами), что подтвердило догадку графа.

Два других джентльмена были очень похожи между собой и явно претендовали на благородство, но по манерам одного было ясно, что это — хозяин, господин, привыкший распоряжаться и раздавать приказания (наверное, как раз пресловутый маркиз Транкомб); второй англичанин держался почтительно, как свойственно зависимым людям — секретарям, помощникам, управляющим…

А вот кем могла бы оказаться поднявшаяся вместе с ними на «Морскую красавицу» дама, стоило призадуматься. Молодая изящная девушка, одетая дорого и с претензией на внешний шик, была не похожа на наемную прислугу. Хотя и на любовницу, составившую компанию в путешествии своему покровителю, она походила мало — в ней не было ни кокетства, ни жеманства, ни желания оказать хозяину яхты хоть какое-то женское внимание. Ее вещи казались слишком новыми и непривычными для их обладательницы — у хорошо одетой дамы (по-настоящему хорошо одетой) вещи должны быть слегка, почти неощутимо ношеными, успевшими сродниться со своей хозяйкой, стать ее естественной «второй кожей». А у дамы с английской яхты гардероб был новехоньким, словно с вещей лишь минуту назад спороли ярлыки с ценами, и существовал он как будто отдельно от своей владелицы…

Алексей поймал в окуляры бинокля лицо дамы, молодое и довольно хорошенькое, и вздрогнул. Ему показалось, что это лицо Мэри Мэлдон, той самой молоденькой англичаночки, которую он вспоминал незадолго до отъезда из Петербурга…

Невероятно, но черты почти забытой им девочки стали мерещиться ему в случайно мелькающих перед глазами женских личиках. Что у этих двух особ было общего, кроме того, что обе они англичанки? Да и то, о спутнице маркиза говорить что-либо определенное было пока преждевременно. Может, вовсе и не англичанка, а, к примеру, француженка — наряд на ней в стиле французских искательниц приключений…

— Смотрите, они отходят от причала! Матрос убрал швартовы, — заметил дипломат, поскольку Алексей задумался о своем.

«Морская красавица» и вправду медленно двинулась в море, оставляя порт за кормой…

Алексей разволновался. Не хватало только, едва найдя маркиза Транкомба, сразу же его потерять. Вот теперь и придется испытать, до какой степени русский посланник готов помогать агенту из Петербурга…

— Господин Ону, мне необходимо проследить, куда англичане направились, — сказал граф без долгих преамбул. — Это дело государственной важности. Вы разрешите воспользоваться вашей яхтой для преследования маркиза Транкомба?

— Да-да, конечно. Располагайте моей яхтой по своему усмотрению, ваше сиятельство. Только меня от вашей увлекательной морской охоты увольте. Позвольте уж мне спуститься на причал. Охота за врагами престола дело занимательное, но я в ближайшее время, к сожалению, чертовски занят. Яхтой можете пользоваться столько, сколько будет нужно. А когда надобность в ней отпадет, надеюсь, рано или поздно это случится, распорядитесь, чтобы капитан перегнал ее обратно в Пирей.

— Благодарю вас, — сердечно сказал Алексей.

Посол, что называется, не подкачал. В пожелании «оказывать всемерное содействие графу Чертольскому в исполнении особого задания государственной важности», которое содержалось в депеше, поступившей из Петербурга, не было прямого указания уступать в распоряжение графа собственную яхту посла или какое-либо другое имущество. Это было личное решение господина Ону, причем принятое весьма своевременно — где бы сейчас Алексей смог в срочном порядке арендовать яхту, чтобы преследовать английского шпиона?

— Подтвердите капитану необходимость неукоснительного исполнения моих приказов, если вас это не затруднит, — напомнил он все же, чтобы избежать любых недоразумений в дальнейшем. — Я буду извещать вас шифровками о ходе дела.

Господин Ону, так и не успев завершить парадный обед и оставшись без десерта, сошел на берег, а Алексей на его яхте «Минерва» пустился вдогонку за «Морской красавицей», уже выходившей из акватории порта и набиравшей ход…

Глава 6

Вырвавшись на морской простор, яхта англичан развила поразительную скорость. «Минерва», рассчитанная на обычные морские прогулки, соперничать с ней не могла.

Капитан «Минервы» доложил, что преследование «Морской красавицы» невозможно из-за технических проблем — двигатели двух яхт не обладают равноценной мощностью. Он, бывалый моряк, неожиданно для самого себя оказавшийся в полном подчинении у прибывшего из Петербурга с особым предписанием агента, еще не до конца понял, как теперь следует себя вести.

И все же, раз хозяин судна, господин Ону, распорядился выполнять все приказы этого «инкогнито из Петербурга», значит, следует подчиниться.

А «инкогнито» с тоской смотрел на исчезающую вдали «Морскую красавицу», догнать которую ему так и не удалось…

«Ну вот, похоже, я завалил задание, даже не успев толком к нему приступить, — подумал Алексей. — А что прикажете делать? Лететь за англичанами на крыльях? Так я ведь не орел и не ангел божий, крылышек не имею, увы…»

— Как вы думаете, господи капитан, куда они могли направиться? — спросил он у моряка, имевшего опыт плавания по южным морям и знавшего основные пути в этих водах.

— Судя по направлению, которое «Морская красавица» взяла, выходя из Саронического залива, курс ее экипаж держит не на Средиземное, а на Эгейское море. А там уж как бог даст… Полагаю, будет одно из двух — либо они поплывут в Турцию, либо к северным греческим областям, граничащим с местами боевых действий в Болгарии. В любом случае «Морской красавице» не удастся миновать многочисленные острова, встречающиеся по пути. Даже если капитан «Красавицы» не станет ни у одного из этих островов швартоваться, яхта обратит на себя внимание островитян — там слишком узкие проливы, и каждое судно на виду. Нам подскажут, куда она пошла.

Поначалу Алексею идея показалась дикой — искать каких-то островитян, имеющих привычку присматривать за движением судов на море, и расспрашивать их, не проплывала ли мимо яхта, и если проплывала, то куда направилась? Бред!

Но капитан был настроен более оптимистично:

— Не волнуйтесь, если пойти по их следам, мы англичан не потеряем. Спрятаться им здесь негде. А если они решатся пройти через Дарданеллы и Босфор в Черное море, можно телеграфировать в Севастополь, чтобы наши их встретили с той стороны пролива.

Что ж, альтернативы у Алексея не было, и пришлось прислушаться к словам капитана. Хотя, как человек сухопутный, он все равно плохо понимал, что значит в море «пойти по следам» ускользающего судна.

Но это как раз оказалось вовсе несложно.

Один из матросов, грек, легко находивший язык с местными жителями, спускался на берег в каждом из портов по пути следования и наводил справки. «Минерва» кралась за «Морской красавицей» как кошка за мышью, и беда была лишь в том, что мышь оказалась слишком увертливой.

— Мисс Мэлдон, завтра утром мы встанем на якорь в Салониках, — объявил маркиз за ужином. — Вам предстоит сойти на берег. Я хочу, чтобы вы приобрели несколько отрезов восточного шелка и две-три шали на собственный вкус…

Мэри удивилась — ей казалось, что ожидать можно чего угодно, но только не разговора о шалях.

— Спасибо, милорд, но я не люблю шали восточных расцветок. Я их не ношу, — отозвалась она, еще не понимая, к чему ведет ее хозяин.

Маркиз пришел в раздражение. А в раздраженном состоянии он обычно был груб.

— Мисс Мэлдон, я попросил бы вас не устраивать бессмысленную дискуссию и не перечить, когда вам даются распоряжения. И мне безразлично, любите вы шали или нет, — перебил он Мэри сварливым тоном. — Ваша задача — пойти в город и приобрести некоторое количество мануфактурных товаров в той лавочке, на которую я укажу. Тканей должно быть достаточно, чтобы из них можно было сформировать объемистый тюк; он будет доставлен на борт «Морской красавицы» и не вызовет при этом ни у кого подозрений. Заурядная покупка женщины, обожающей тряпки. Дженкинс проводит вас в нужную лавку, там вы предъявите хозяину ют этот образчик ткани, а остальное он сделает сам. Я лишь хочу оказать вам любезность и разрешаю выбрать материи или платки, которые придутся вам по вкусу. Раз уж мы все равно получим товар из этой лавки, почему бы вам не побаловать себя? Но если вам неугодно затрудняться выбором, это не имеет ровно никакого значения; меньше хлопот и все. Главное — не забудьте предъявить хозяину образец ткани. Это очень важно!

Утром, едва Мэри успела проглотить чашку чая и кусочек тоста, Дженкинс повел ее в город.

Городок показался ей довольно живописным, как и большинство южных приморских городов. Наверное, было бы очень славно просто погулять по этим узким улицам, полюбоваться на витрины лавочек, где были выставлены поделки местных ремесленников, выпить чашку ароматного кофе в кофейне… Когда еще доведется побывать в Салониках?

Но Дженкинс несся по улицам едва не бегом, и Мэри с трудом за ним поспевала, почти ничего не замечая вокруг. Какой смысл в таких путешествиях? Впрочем, в ее положении нечего было и надеяться даже на минимальную свободу — маркиз Транкомб не для того привез ее сюда, чтобы позволить прохлаждаться в местных кофейнях.

Торговец в лавочке, являвшейся целью их путешествия, встретил англичан более чем любезно, с поклоном предложил войти и разложил перед ними на прилавке свой товар. Разматывая штуки восточных шелков, переливавшихся всеми цветами радуги, и быстро лопоча на плохом английском, он принялся нахваливать качество ткани. Мэри слегка растерялась от мелькания перед глазами радужных полотен и подумала, что выбрать здесь что-нибудь на свой вкус ей все равно было бы трудно, не стоит и пытаться.

Дженкинс, ожидавший от нее выполнения приказа хозяина, строго взглянул на девушку, и она тут же вспомнила о том, что считалось особенно важным. Выданный маркизом Транкомбом образчик ткани, который был спрятан в ее сумку, появился на свет.

— Мне хотелось бы подобрать ткань с таким рисунком, — сказала она, протягивая лоскут аляповатой красно-зеленой материи, вытканной серебряными и золотыми розами. — У вас найдется похожая расцветка?

Торговец стал в два раза любезнее (хотя и до того казалось, что быть любезнее уже невозможно), но побледнел при этом так, что его смуглая оливковая кожа приобрела зеленоватый оттенок.

— О, мэм, у ваша есть ошен тонки вкус, — залопотал он. — Кароша тканя, ошен кароша. У нас есть для ваша то, что вы хотела. У нас есть, конешно есть, мэм, замешателны товар есть. Вот именно то, что вы хотела, мэм.

И кинулся куда-то в глубь своей лавки…

Когда торговец упаковывал выбранные товары, каждый отрез ткани он перекладывал плотной бумагой странного вида. Мэри не сразу поняла, что это фрагменты какой-то карты… Так вот в чем было дело! Ткани, шали… Заурядный шпионаж!

Через двадцать минут Мэри и Дженкинс вышли из лавки, провожаемые поклонами хозяина. Молодой помощник торговца тащил за ними объемистый тюк с отрезами тканей, кружевом и восточными шалями. И разрезанной на куски военной картой к тому же.

Мэри было не по себе. Наверное, на лице у нее в эту минуту был написан испуг, и она опасалась, что за одно только выражение лица ее арестует первый же встреченный полицейский, чтобы выведать, в чем именно она провинилась, раз гуляет по городу с такой гримасой ужаса…

На улице они нос к носу столкнулись с молодым, щеголевато одетым иностранцем. Впрочем, штатский сюртук не мог скрыть военную выправку — каждое движение выдавало в незнакомце офицера.

— Пардон, мадемуазель! — Он приподнял шляпу, поклонившись, и тут же воскликнул: — Боже! Ведь вы — мисс Мэри Мэлдон? Какая встреча!

Девушка подняла глаза и увидела… Алексея Чертольского, того самого юношу, с которым она так сладко и неосмотрительно целовалась на своем первом балу. С тех пор прошло целых семь лет, Алексей повзрослел, возмужал; походил он теперь не на мальчишку, а на взрослого мужчину, но в глазах пряталось что-то прежнее, мальчишечье. Эти озорные карие глаза, в которых вспыхивали янтарные искорки, так часто вспоминались Мэри, что узнать их было просто…

И все же эта встреча казалась такой невероятной! Алексей Чертольский, собственной персоной, и где? Здесь, в Салониках!

Мэри часто вспоминала его, особенно в последнее время, едва только речь заходила о России, словно именно этот человек олицетворял в ее памяти свою страну. И она, конечно, мечтала о встрече с ним, смутно, ни на что особенно не надеясь и почти не веря, что эта нереальная встреча когда-либо состоится.

Но вот именно сейчас, в этих двусмысленных и унизительных для нее обстоятельствах, в ее зависимом положении (причем зависимом от крайне неприятного человека), встреча с Алексеем показалась ей нежеланной.

Чем ей похвалиться перед старым знакомым? Мисс Мэри Мэлдон как покорная служанка помогает доставить украденную карту человеку, занимающемуся шпионажем! Разве это занятие для достойных людей? Как же низко она опустилась!

И просто ужасно, что человек, знавший ее совсем иной, в ранней юности, когда она была счастлива и полна надежд на лучшее, увидит и поймет, во что превратилась ее жизнь! Ну почему эта встреча случилась именно сегодня? Нет, признаться, что она и есть та самая девочка, просто невозможно.

— Простите, вы, кажется, ошиблись. Мы не знакомы, — пробормотала она, опустив глаза, и поспешила вперед, к пристани.

Дженкинс на секунду задержался, внимательно присмотревшись к человеку, узнавшему Мэри.

Ясно было, что теперь об этом происшествии, в сущности совершенно незначительном, будет скрупулезно доложено маркизу, и придется объясняться с хозяином — кто это к ней подошел и зачем… И не выдала ли она какой-нибудь тайны?

Мэри почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. Ну почему в ее жизни все так нескладно, несправедливо и жестоко? Единственный человек, которого она всегда мечтала снова найти, вдруг чудесным образом встретился ей на пути и… пришлось его оттолкнуть.

Теперь больше никогда он не захочет подойти к ней с разговорами, даже если судьба распорядится, чтобы они встречались ежедневно на каждом углу. Да еще бесцеремонный милорд начнет копаться в ее личных делах, оскверняя самое дорогое, что у нее осталось, — ее воспоминания.

Пришлось мобилизовать всю свою волю, чтобы не разрыдаться в голос. Настоящая леди не должна давать волю чувствам, тем более на глазах у посторонних. Надо уметь быть сдержанной и держать себя в руках в любых обстоятельствах. Матушка всегда повторяла ей, что плакать неприлично, так распустить себя могут только дурно воспитанные и истеричные особы.

С горьким вздохом Мэри поднялась на палубу «Морской красавицы» и тут же услышала, как Дженкинс докладывает поджидавшему их маркизу: «Ваша светлость, я должен проинформировать вас об одном имевшем место происшествии. Я бы сказал, оно носило странный характер и нуждается в серьезном осмыслении…»

Ну вот, началось! Сейчас эти два английских сухаря начнут терзать ее расспросами и глубокомысленно осмысливать то, что удастся из нее вытрясти.

После короткого разговора с англичанкой Алексей был обескуражен. Он еще в Афинах обратил внимание на эту девушку, напомнившую ему об одном из романтических приключений его юности…

Не верилось, что при таких странных обстоятельствах, здесь, в Греции, можно столкнуться с дочерью гувернантки, служившей в доме его собственной тетки, но тем не менее это и вправду оказалась Мэри Мэлдон.

Уж в чем-чем, а в этом после разговора с девушкой граф был уверен, хотя она почему-то пыталась убедить его в ошибке. Вообще, во всем этом была какая-то тайна! И кто был чопорный мужчина, сопровождавший ее?

Алексей, наблюдая за яхтой англичан, уже решил для себя, что это — лакей маркиза Транкомба. То есть того самого английского шпиона, которого начальство поручило бдительной заботе графа Чертольского…

А какую же роль играет здесь Мэри? Кем она приходится маркизу? Может быть, она имеет отношение вовсе не к маркизу, а к его лакею?

Нет, невозможно, это положительно невозможно! Мэри и лакей?! Хотя мать девушки и служила гувернанткой, всем было ясно, что дамы Мэлдон из благородной семьи, попавшей в тяжелые обстоятельства. Неужели она вышла замуж за лакея или дворецкого? Вообще-то особым снобизмом она не отличалась…

И все же нет никаких оснований полагать, что Мэри сошлась с лакеем и теперь гуляет по Салоникам в компании собственного супруга. А вот в сопровождении слуги… Почему бы и нет? Это как раз похоже на правду. Молодую даму ни один разумный человек не отпустил бы бродить по портовому городу без всякого сопровождения, тем более за границей. Мэри ведь может на самом деле оказаться женой маркиза. И заботливый супруг послал слугу, чтобы провожал миледи хозяйку в ее странствиях по магазинам…

Но если судить по досье, собранному на этого вредоносного маркиза зарубежной агентурой Третьего отделения, Транкомб не женат. С этим досье Алексей успел ознакомиться перед отъездом из Петербурга и теперь знал о жизни маркиза гораздо больше, чем тому, возможно, хотелось бы…

Но раз маркиз не женат, значит… путешествует с любовницей. Какая же еще молодая дама поднялась бы на борт его яхты без компаньонки? Только та, что уже не боится себя скомпрометировать!

От этой мысли Алексею вдруг стало чертовски неприятно. М-да, когда граф, наблюдая за Мэри в афинском порту Пирей, на секунду вообразил ее содержанкой богатого английского лорда, он и представить не мог, насколько близко окажется к истине! И выбор ее трудно одобрить — даже по скупым строкам досье было ясно, что этот напыщенный маркиз — не подарок! Неужели девчонка дошла до полного отчаяния, согласившись продать себя последнему подлецу?

Теперь ясно, почему она побоялась перекинуться с Алексеем парой слов, столкнувшись с ним на улице, наверное, любовник ревнивый. А слуга так и сверлил непрошеного знакомца мисс Мэлдон злобным взглядом. Все донесет хозяину, можно не сомневаться.

Да и Алексею, откровенно говоря, не стоило кидаться к барышне с разговорами. Он тут выполняет важное задание, ему должно быть не до флирта с иностранными барышнями… Хотя… С точки зрения его задания дельце-то как раз интересное — обнаружить старую знакомую в самом логове врага. Если уж Алексею суждено заниматься слежкой за чертовым маркизом, так почему бы не установить приватный контакт с его бель ами?

Впрочем, когда Алексей вдруг так близко увидел Мэри, он был совершенно чужд этим расчетливым соображениям. Английская барышня, которую он помнил совсем юной девочкой, почти ребенком, теперь, по прошествии лет, показалась ему такой красавицей, что… Эх, ну разве можно в такой момент жестко контролировать себя?

Девчонка необыкновенно похорошела, и даже ее наряды, которые, по мнению Алексея, совершенно не соответствовали столь утонченной барышне (было в них нечто неуловимо вульгарное, рассчитанное на привлечение мужского внимания), не могли ее испортить. Жаль, что такая красота досталась маркизу!

Ладно, пусть сегодня Мэри не захотела признать Алексея и поговорить с ним, все равно он своего добьется и вызовет ее на откровенный разговор. В отношениях с дамами главное — настойчивость и инициатива. Как истинный кавалергард, Алексей не привык отступать на амурном фронте.

Противоборство с маркизом, конечно, было весьма далеко от этих фронтов, но появление на арене мисс Мэлдон давало возможность амурного маневра. Можно было, так сказать, зайти противнику в тыл со стороны наименее укрепленного фланга… Продуманная стратегия и тактика — всегда залог успеха.

В конце концов граф Чертольский находится в поездке под видом частного лица — этакий скучающий аристократ, который испросил на службе отпуск и отправился в круиз по теплым морям, чтобы погреть на южном солнышке застуженные в Петербурге легкие. И как человек, погруженный в полную праздность, он конечно же должен при случае приволокнуться за встреченной хорошенькой дамой — иное развитие событий было бы просто неправдоподобным.

Может быть, он успел бы улететь мыслями еще дальше, развивая свой неожиданный план, но вовремя опомнился.

— И что за чушь лезет в голову? — задал сам себе риторический вопрос Алексей и поплелся на яхту «Минерва», оставленную в порту.

Поскольку «Минерва» вошла в порт позже «Морской красавицы», встать в акватории снова удалось так, чтобы удобно было присматривать за яхтой маркиза Транкомба. Алексей до сих пор поражался своему везению — его капитан, вопреки мрачным ожиданиям графа, сумел-таки «Красавицу» выследить, и не только выследить, но и нагнать.

Денщик графа, оставленный на «Минерве» дневальным, с удовольствием передал возвратившемуся хозяину свою вахту по наблюдению за бортом «Морской красавицы». Алексей устроился так, чтобы самому быть понезаметнее, и прижал окуляры бинокля к глазам.

На яхте англичан не наблюдалась ничего, достойного внимания, за исключением хорошенькой барышни с книгой в руках, грациозно усевшейся на палубе в раскладное кресло.

Алексей снова и снова вглядывался в ее лицо, чтобы окончательно убедиться — это именно Мэри Мэлдон, и никто другой! Со стороны девчонки было глупостью полагать, что он ее не узнает…

Пытаясь привести себя в состояние раздражения (по мнению Алексея, совершенно необходимое чувство по отношению к представительнице вражеского лагеря), он придумывал разнообразные неприятные вещи про Мэри и ее сомнительного английского галанта. Но сам при этом понимал, что все равно не с ненавистью, а с восхищением смотрит на изящную девушку, любуясь ее чистым профилем, золотистыми волосами, игравшими на солнце, маленькими белоснежными ручками, сжимавшими переплет книги… Какое-то странное, нежное и грустное чувство шевелилось в его душе.

Увы, долго наблюдать за Мэри ему не пришлось — появился все тот же чопорный лакей, державшийся так прямо, словно ему только что довелось проглотить палку, и пригласил девушку пройти в кают-компанию. Мэри послушно поднялась и быстро ушла.

А Алексей так и остался на борту «Минервы» наедине со своим биноклем и со своими смутными чувствами.

Глава 7

Маркиз, поджидавший Мэри, был настроен на серьезный и неприятный разговор и приступил к нему без всяких проволочек:

— Мисс Мэлдон, Дженкинс доложил мне о некоем русском господине, который узнал вас и попытался с вами заговорить, когда вы посещали лавку тканей. Как вы понимаете, новость не привела меня в восторг. Я жду ваших объяснений, мисс Мэлдон, кто этот человек и о чем он с вами говорил? Дженкинс, к сожалению, не владеет русским, чтобы понять суть вашего разговора. Ясно только, что разговор был недолгим. Но парой фраз вы обменяться успели. Так о чем шла речь? Вам я советую быть откровенной и не выдумывать то, чего не было.

Меньше всего на свете Мэри хотелось обсуждать неожиданное появление Алексея Чертольского с маркизом Транкомбом, но никакой альтернативы у нее не было. Пришлось сказать правду:

— Этот человек — мой старый знакомый. Он знал меня в те времена, когда мы с матерью жили в России. Моя мать служила гувернанткой в доме его родственников. Впрочем, я сочла за лучшее сделать вид, что он ошибся и я первый раз его вижу. Тем более прошло столько лет со дня нашей последней встречи, и похоже, он и сам не был уверен в том, что не обознался…

— Так-так, — задумчиво протянул маркиз, скрестив пальцы. — Старый знакомый… А не пытался ли молодой человек в те далекие времена там, в России, флиртовать с вами или еще каким-то образом выказывать свой интерес? Может быть, вас с ним связывали особые отношения? Скажем, нежная дружба, чтобы не использовать иных терминов…

Мэри вспыхнула. Уж о поцелуе с Алексеем на ее первом балу она не расскажет маркизу даже под пытками!

— В период знакомства с этим человеком мне было шестнадцать лет, милорд. О каком флирте вы говорите?

— Между прочим, самый подходящий возраст для нежной дружбы с молодым мужчиной. Если не сказать о романе… В девическом сердце как раз пробуждаются страсти. Как имя вашего старого знакомого, Мэри?

Уйти от ответа на столь прямой вопрос было сложно, и Мэри нехотя произнесла:

— Алексей Чертольский. Граф Алексей Чертольский.

— Граф? Когда меня уверяют, что в России есть аристократы, мне становится смешно. Их графы и князья меньше похожи на джентльменов, чем лондонские конюхи.

Хотя Мэри и дала себе слово быть терпеливой и сдержанной, всякому терпению рано или поздно приходит конец, и она не сдержалась:

— Вы тоже не похожи на джентльмена, милорд.

Но маркиз сразу же пресек зарождающийся бунт:

— Ваше мнение по этому вопросу меня не интересует, Мэри, и извольте держать его при себе, — стальным тоном отрезал он. — Ваш граф, да будет вам известно, вел за нами наблюдение еще в Афинах, и не слишком умело, надо сказать. Слово «конспирация» ему явно незнакомо, как и то, что за этим словом стоит. Теперь граф оказался в Салониках. Полагаю, неслучайно. Странно, что подобное задание поручено полнейшему дилетанту. Меня это даже задевает — русские могли бы воспринимать меня серьезнее. Но вернемся к вашему графу. Возможно, он будет маскировать свой интерес к моим делам под романтическое увлечение вами. Будьте готовы к тому, что он начнет строить из себя пылкого влюбленного. Я, признаться, не слишком верю в подобные бредни, но от русских можно ожидать всего, чего угодно. Поэтому мы ему подыграем.

Мэри покоробила безапелляционная фраза Транкомба: «Мы ему подыграем» (и почему маркиз вечно говорит «мы», когда дело касается щекотливых вопросов?). Но, увы, как он только что подчеркнул, мнение Мэри его нисколько не интересовало, и пришлось, согласно полученной рекомендации, держать свое мнение при себе.

— Я не терплю, когда рядом болтаются соглядатаи, — продолжал Транкомб. — И вы, Мэри, постараетесь отвлечь вашего русского графа от ненужного любопытства, заинтересовав собственной персоной. Сыграйте на сентиментальных струнах его души, напомните ему ушедшую юность. Я бы даже не возражал против чувства влюбленности, возникшего в его душе…

— И как же, по-вашему, я должна это сделать, милорд?

— Да как угодно! У женщин множество уловок, и не нам, мужчинам, учить вас кокетству. У нормальной женщины это в крови. Мое дело — лишь дать вам задание, чтобы пустое кокетство послужило делу, а не вашему женскому тщеславию. Сосредоточьтесь на том, чтобы этот граф уделял все внимание вам, дорогая моя, а не мне и моей миссии. Я принял решение несколько задержаться в Салониках. Впрочем, на самом деле задержаться здесь, в городе, предстоит не столько мне, сколько вам и моему секретарю мистеру Гордону. Вы с ним будете, так сказать, прикрывать наши тылы. Мне же необходимо перейти греческую границу и побывать на болгарских землях, где сейчас стоят русские войска. Дженкинс, естественно, отправится со мной. А вы, мисс Мэлдон, должны сделать все от вас зависящее, чтобы ко мне в этой опасной поездке не присоединился бы ваш навязчивый русский друг. Да, Мэри, мистер Гордон заказал нам номера в одной из здешних гостиниц. Полагаю, ваш друг не преминет тоже переселиться туда со своей яхты. И у вас будет множество возможностей, чтобы вдоволь поморочить ему голову. Ступайте, уложите свои вещи. Ночевать будем в отеле.

Когда Алексей понял, что англичане перебираются с «Морской красавицы» в гостиницу, он, естественно, тоже решил снять себе номер поближе к маркизу — раз уж велено следить за этим человеком, значит, надо следить.

Хотя что там выследишь, за запертой дверью чужого номера?

Увы, свободных номеров в гостинице не было, или почти не было, за исключением одного — самого роскошного и дорогого. Хозяин гостиницы с гордостью назвал его «королевским люксом», хотя вряд ли какие-нибудь короли приезжали в Салоники и останавливались именно в этой гостинице… Волей-неволей, но пришлось разместиться по-королевски. Для лакея и денщика хозяин освободил какой-то чуланчик на первом этаже возле кухни и установил там две узкие кровати. Стоимость этой клетушки тем не менее оказалась ненамного меньше люкса, хотя только извращенное воображение хозяина позволяло считать ее номером для постояльцев, а не собачьей конурой.

Хорошо хоть, что Алексей позаботился о том, чтобы отправиться в зарубежный вояж с собственными средствами. Никакие кормовые и прогонные, выданные ему в Петербурге из казенных сумм, не покрыли бы подобных расходов.

— Скажите, а компания англичан, прибывших в вашу гостиницу сегодня днем, разместилась на этом этаже? — поинтересовался Алексей у хозяина.

— О, я знаю, о ком вы спрашиваете, ваша милость! подмигнул ему хозяин, толстый, краснощекий и добродушный грек. — Миленькая английская барышня, просто цветок! Я бы и сам уделил ей внимание, если бы не мои супружеские цепи…

Грек с тоской взглянул на свое обручальное кольцо и продолжил:

— Барышня и еще один английский господин поселились на этом этаже, а два других, попроще, на первом этаже, недалеко от кухни.

«Видимо, в этой гостинице много чуланов в цокольном этаже, — невольно отметил Алексей, — и используют их тут по-хозяйски».

— Там недорогой номер, душный, тесный… они взяли один на двоих, — откровенно признался грек. — А главный среди англичан, наверняка какой-нибудь важный лорд, выбрал номер «люкс». Не такой шикарный, как у вас, ваша милость, но все-таки не без шика. И барышню поселил по соседству, чтобы была поближе в нужный момент.

Поскольку разговор принял пикантный оборот, хозяин перешел на игривый шепот:

— Лорд мог бы разместить юную даму в своем номере, я так полагаю, но… не захотел. Мне-то что, мое дело сторона. Все по желанию гостей — один номер, два номера, как прикажете. Но для отеля, согласитесь, больше выгоды, если постоялец берет два номера — себе и своей барышне, чем один с большой кроватью… Этот англичанин не скупится и платит за два номера, так честь ему и слава. Я скажу так — хорошие господа, настоящие господа живут здесь в бельэтаже, в дорогих номерах. У них и манеры господские, и счета соответствующие. Хотя этот лорд, не в обиду ему будь сказано, малость капризен. Строгий человек, неприветливый…

Алексей уже жалел, что рискнул задать хозяину гостиницы вопрос и теперь вынужден выслушивать этот бесконечный монолог ни о чем. Все было ясно — англичане в гостинице, маркиз Транкомб и Мэри поселились где-то здесь, по соседству с люксом Алексея (порадовало, что в разных номерах, хотя это известие должно было бы оставить графа равнодушным), а лакея и секретаря милорд экономно спровадил вниз, в дешевый номер.

Больше вопросов Алексей не имел, но болтливый хозяин говорил еще как минимум полчаса, и выпроводить его удалось с большим трудом.

Ну что ж, раз уж судьба подарила графу Чертольскому короткую передышку и возможность наслаждаться комфортом, он вправе этим даром воспользоваться.

Алексей распорядился, чтобы ему приготовили ванну — королевский люкс предусматривал подобные услуги, и две молоденькие служанки очень споро натаскали кувшинами теплую воду в ванную комнату и наполнили просторную белую ванну, стоявшую на бронзовых львиных ногах на мраморном постаменте.

Понежиться в теплой воде после долгого путешествия на поезде и яхте было приятно, но Алексей предпочел бы сейчас хорошую русскую баньку с парной… Надо будет узнать у хозяина гостиницы, нет ли по соседству каких-нибудь бань, хотя бы турецких; впрочем, лучше узнать это у кого-нибудь другого — этот болтун в ответ опять примется мести языком ни о чем. А между прочим, отвлекаться от дела надолго нельзя — за англичанами нужен глаз да глаз…

Сейчас Алексей приведет себя в порядок, оденется и пойдет в здешний ресторан — может быть, милорд тоже захочет поужинать в гостинице и даже в компании спутников, тогда Алексей попытается уловить хотя бы обрывки их разговоров, чтобы понять, какова цель поездки маркиза на Восток… А если с ним будет Мэри… Мэри… Вероятно, в ресторане она также попытается сделать вид, что не знакома с Алексеем, но он заставит ее признаться… признаться в чем? Нет, так действовать нельзя — оказывая на Мэри воздействие, он только оттолкнет девушку от себя.

Алексей откинул голову на край ванны, предусмотрительно застеленный мягким полотенцем, прикрыл глаза, представил себе Мэри и не заметил, как задремал. Сон был короткий, но крепкий и с яркими сновидениями. Конечно же, ему явилась Мэри Мэлдон, она умоляла Алексея о чем-то, сбивчиво пыталась что-то объяснить.

«Вы должны мне верить! — говорила она со слезами на глазах. — Все совсем не так, как вам кажется! Поймите, поймите…»

Да что там понимать — так, не так! Ее губы были так соблазнительно близки, что Алексей не придумал ничего лучше, чем заткнуть ей рот поцелуем… Не понимая до конца, сон это или явь, он вновь почувствовал тот нежный аромат девичьей кожи и восхитительную, гладкую словно шелк, кожу ее губ, как на дядюшкином балу в момент их первого поцелуя…

Ощущение было божественное, и вдруг словно гром над ухом прозвучал низкий мужской голос: «Барин, батюшка, не извольте в ванне спать, утопнете еще чего доброго. Или простынете, водица-то остывает и из тела вашего тепло тянет… Вот вам простынка обтереться, и вылазьте, Христом Богом прошу. Перейдите в постельку, батюшка Алексей Николаевич, там и соснете часок-другой. В постельке спать и пользы больше будет, и отдохновения».

Это был Степан, старый преданный слуга, всю сознательную жизнь Алексея пребывавший при его особе.

Когда-то Степан был крепостным, но и после вышедшей в 1861 году «воли» не решился оставить своих господ, и главное — болезненного мальчика Алешеньку, при котором был поставлен дядькой. Маленький Алешенька давно уже превратился в крепкого взрослого мужчину, но Степан по-прежнему был ему предан и главным делом своей жизни считал отеческую заботу о молодом барине.

Алексей тоже привык к старому лакею и таскал его за собой во все поездки наравне с офицерским денщиком (от денщика пользы было куда как меньше, даже в военном лагере на летних маневрах; вот и в нежданной шпионской авантюре верный Степан, бог даст, на что-нибудь сгодится).

— Так что, батюшка барин, постельку приготовить? Устали, поди, по морю-то гонять? Хотя выспаться на твердой земле в человеческой кровати. Мы ведь люди сухопутные, а не какие-нибудь матросы…

— Нет, Степан, давай-ка одеваться. Ах, какой мне волшебный сон снился, а ты все испортил…

— Ну уж, по-вашему, так я вечно все порчу! Я всю жисть верой и правдой, как на духу… А что вы приказать-то изволили? Одеваться? После мытья, распарившись? Нет уж, батюшка, вы остыньте прежде после ванны, а то далеко ли до болезни… А что за сон-то изволили видеть?

— Да так, про барышню одну. Прямо как взаправду все было.

— Про барышню? И все как взаправду? Эва оно как… Жениться вам надо, батюшка Алексей Николаевич, вот что я, старик, вам скажу. Давно, давно вам пора жениться, не все же в холостяках-то ходить. Как своей женой обзаведетесь, тут же барышни во снах и перестанут являться, не до того будет. Да, батюшка, вам тут записочку доставили, пока вы мылись. Горничная здешняя принесла и вас требовала, чтобы, значитца, лично в руки вручить. Ну я ей объяснил, как мог, по-французскому — барин, дескать занят, ву компрене, мамзель, дескать, передам послание как ослобонится. Не знаю, поняла она, нет ли…

— Ну, твой французский, братец, понять мудрено. Небось напугал горничную до смерти. Записку-то покажи, знаток французского наречия.

Невероятно, но от листка бумаги повеяло нежным ароматом из недавнего сна. Алексей быстро развернул записку и пробежал глазами по строчкам:

«Граф, я буду ждать Вас в саду за гостиницей, в беседке с розами, через полчаса. Всем сердцем надеюсь, что Вы не откажетесь прийти!

Умоляю Вас — не обижайтесь на меня из-за того, что не заговорила с Вами. Мне нужно многое Вам объяснить.

Преданная Вам М. М.»

М.М.? Это Мэри! Ну конечно же Мэри Мэлдон! Она не могла не узнать Алексея, она тоже все вспомнила и теперь назначает ему свидание в тайне от своего покровителя. Лед тронулся! Господин кавалергард, вы близки к тому, чтобы одержать победу на любовном фронте!

— Степан, голубчик, давно доставили записку? Минут двадцать назад, говоришь? Тогда скорее неси мне рубаху и жилет, скорее! Я безумно тороплюсь. И синий галстук мне найди, старичина! Сон-то был в руку, Степанушка!

Но Степан не желал разделять восторг своего хозяина и привычно ворчал:

— Вот так ведь и знал, Алексей Николаевич, что вы с мокрой головой, не просушившись, на улицу побежите… На свидание с простудой, помяните мое слово! Эх, доля моя горькая, никто старика не слушается, ходи потом за вами за больным.

Мэри нетерпеливо ожидала графа Чертольского в уединенной, окруженной розовыми кустами беседке в углу сада у каменной стены. Место здесь было безлюдное и весьма поэтическое — наверное, хозяин гостиницы специально устроил этот райский уголок, для того чтобы его постояльцы могли назначать друг другу тайные свидания.

Божественная красота этих мест производила сильное впечатление на иностранцев, не привыкших к богатой и пышной южной природе. Когда Мэри уезжала из Лондона, розы там еще не цвели, распустились только самые скромные первые весенние крокусы, не боявшиеся заморозков. А здесь было тепло, солнечно, магнолии покрылись шапками нежных соцветий, розы на кустах расцветали одна за другой и в воздухе разливался дивный цветочный аромат… Но Мэри было не до того. Она так нервничала, что почти не замечала южных красот.

Алексея все еще не было, хотя, если он получил записку, то должен был бы уже прийти. Может быть, он обижен и не захочет теперь с ней говорить? Не исключено. Гордому человеку недавняя сцена на улице показалась бы оскорбительной — слишком уж откровенно им пренебрегли.

То-то маркиз рассердится, узнав, что Мэри не сумела выманить графа Чертольского из его номера и вызвать на разговор… Конечно же ее записка и просьба о свидании были выполнением очередного приказа маркиза Транкомба, вечно плетущего какие-то интриги.

Но сейчас, ожидая Алексея, Мэри понимала, что ее желания совпадают с желаниями маркиза как никогда — никто и представить не мог, до какой степени ей самой хочется увидеть молодого графа. Никакого вреда Алексею Николаевичу она ни за что не причинит, даже если милорд будет под пыткой заставлять ее сделать это. Но ведь можно же просто повидать Алексея, поговорить, взглянуть в его глаза, такие удивительные… Карие, они все равно казались светлыми и прозрачными, словно капли росы на бурых осенних листьях, и в них постоянно мелькали золотые искорки как отражения солнечных лучей… Как она мечтала о ласковом взгляде этих глаз в те дни, когда ей было шестнадцать! И как ей горько было хоронить эти мечты в своем сердце…

Судьба, видимо желая вознаградить ее за все страдания, сжалилась и подарила ей новую встречу. В этом ведь нет ничего плохого? Конечно, неприятно, что Алексей увидел ее в тяжелый момент жизни, когда она унижена и пребывает в зависимом положении, но, в конце концов, это ничего не значит, если она просто сможет взглянуть ему в глаза и что-то объяснить…

— Мэри! Вы писали мне?

Задумавшись, она не заметила, как он оказался рядом. Пришел все-таки! Пришел!

— Вы мне писали? — повторил он.

— Не отпирайтесь, я прочел, — с улыбкой процитировала Мэри Пушкина, самого знаменитого из русских поэтов, стихи которого обязательно должны читать и учить наизусть все иностранцы, желающие по-настоящему понять и русскую душу, и русский язык. — Да, я писала вам, Алеша. Я хотела попросить прощения за то, что не посмела заговорить с вами на улице…

— Ах, Мэри, перестаньте, это пустое. Я прекрасно понимаю, что у людей бывают разные обстоятельства, и не все в нашей воле… Вас охранял какой-то злобный английский бульдог, и вы не пожелали при нем обнаружить наше давнее знакомство. Тут не за что извиняться, все так объяснимо! Главное, что вопреки быстротечному времени, уносящему наши воспоминания, вы помните меня…

— Помню вас? Алеша! Да разве я могла вас забыть? Я была безумно влюблена в вас, когда жила в России, и помнила вас все те годы, что провела в Англии.

Эти слова, совершенно искренние, сами сорвались с языка, и она испуганно замолчала. С одной стороны, у нее не было привычки объясняться в любви молодым мужчинам, более того, ей впервые довелось произнести нечто подобное… Но, с другой стороны, маркиз как раз на подобные действия с ее стороны и рассчитывал, о чем Алексей может догадаться. И тогда он решит, что Мэри, как послушная служанка, слишком ретиво исполняет волю своего хозяина. Боже, в каком сложном положении она оказалась!

— Что же вы замолчали? — улыбнулся Алексей. — Ваши слова звучали для меня настоящей музыкой.

— Вы смеетесь надо мной, — прошептала она.

Алексей собрался было возразить ей, но… вместо этого привлек девушку к себе и поцеловал. В некоторых случаях слова совершенно не нужны и даже мешают.

Мэри и в этот раз не оттолкнула его, не ударила, не закричала: «Что вы себе позволяете, граф? Как вы посмели? За кого вы меня принимаете?» — и все те слова, которые приходят в подобных ситуациях на ум девушкам, считающим себя благопристойно воспитанными. Нет, все было как в тот давний памятный вечер — она не только позволила себя поцеловать, но и ответила на поцелуй. Алексей чувствовал такую нежность, что у него кругом шла голова.

— Милая… Мне кажется, что я все эти годы шел к новой встрече с тобой, — сказал он, сжимая Мэри в объятиях.

Но она все же освободилась из кольца его рук.

— Я не хочу отпускать тебя, — прошептал он, сам не понимая, о чем говорит — о разомкнутых объятиях или о невозможности снова расстаться навсегда.

— Да, за прошедшие годы ты нисколько не изменился, все тот же решительный гвардейский натиск, — улыбнулась она. — Прости, Алеша, но мне пора идти.

Никто из них даже не заметил, что они перешли «на ты», так естественно и непроизвольно это произошло. Услышав, что Мэри собирается уходить, Алексей возмутился:

— Как, ты уже уходишь? Мы только-только нашли общий язык… И поговорить еще толком не успели! Ты ведь хотела мне о чем-то рассказать! Ты писала…

— Потом, потом, — проговорила девушка, шагнув к выходу из беседки. — Прошу, не задерживай меня.

И она исчезла, оставив запах легких духов и ощущение тайны.

Алексей упал на скамью и закинул руки за голову, собираясь с мыслями. Разволновался он как шестнадцатилетний мальчишка… Вроде бы его ничто не связывало с этой девушкой, кроме пустякового юношеского воспоминания и этой короткой встречи, но Мэри почему-то вдруг заняла важное место в его сердце.

Для чего она вызвала его в сад? Сказать, что не забыла? Объясниться в любви? Довольно неосмотрительно для барышни, связанной некими обязательствами с чопорным английским милордом. М-да, этот чертов милорд явно играет серьезную роль в жизни Мэри. Наверное, именно это обстоятельство и заставило ее так быстро уйти — она боялась Транкомба! Но она ведь успела сказать Алексею главное, что она все эти годы любила его.

Да уж, Алексей поначалу слишком строго к ней отнесся, осуждая за связь с маркизом Транкомбом… Что он знает о ее жизни, чтобы осуждать? Когда-то ее мать, несмотря на благородное происхождение, вынуждена была служить в чужом доме ради жалованья гувернантки — других источников дохода у семьи не было. После того как миссис Мэлдон с дочерью вернулись в Англию, их финансовое положение вряд ли кардинально изменилось… А девушек, не имеющих за душой ни копейки, или, как там говорят у них, в Англии, ни пенса, всегда подстерегает масса опасностей.

Бедняжка, она попала в руки этого мерзавца и интригана маркиза Транкомба, наверное, в порыве отчаяния. Грешно осуждать за то, что достойно сожаления и милосердия. Она недовольна собственной жизнью, мучается, страдает, вспоминает свою первую любовь — легкомысленного графа Чертольского…

Наверное, Мэри так и не смогла забыть Алексея, потому что ничего лучшего, чем тот бал и поцелуй украдкой, у нее не было. Бедная девочка! Вся ее жизнь — лишь страдания и унижения…

А что же ее возлюбленный граф Чертольский? Алексей почувствовал, как его щеки наливаются краской стыда (хорошо хоть, никто не видел его в эту минуту). Он готов был отнестись к бедняжке с полным презрением только лишь потому, что судьба не оставила ей иного выхода, кроме как погибнуть от голода или погубить свою репутацию.

Нет, Алексей не должен упустить шанс, подаренный ему высшими силами для спасения Мэри. Он увезет ее в Петербург, снимет для нее уютный дом, позаботится о ней… Алексей предался этим мечтам, воображая себе нарядные платья из дорогого салона мод, украшения от Фаберже, выезд с хорошей парой лошадей и щегольским экипажем, абонированную ложу в театре, уединенную загородную дачу где-нибудь в Павловске…

Он вполне может побаловать Мэри такими пустяками. И делать что-либо для очаровательной англичанки, честно говоря, будет намного приятнее, чем для ветреной танцовщицы, наставившей ему рога… Да он готов засыпать Мэри подарками, лишь бы ей было хорошо!

В какой-то миг в его душе все же шевельнулось неприятное чувство — разве он спасет ее этим? И разве именно так понимается емкое слово «хорошо»? Едва встретив влюбленную девушку, он уже готовится сделать ее своей содержанкой… Так чем же он лучше маркиза Транкомба?

Но Алексей отогнал эти смутные сомнения. Конечно же он лучше маркиза, о чем говорить. И он сделает все, чтобы Мэри была счастлива, в то время как маркизу, судя по всему, на такие мелочи, как счастье девушки, наплевать.

Да, кстати о маркизе… Алексей тут оказался для того, чтобы присматривать за действиями маркиза Транкомба, а вовсе не для того, чтобы отбивать у него любовницу. Что ж, чувства придется отложить до тех пор, пока… А до каких пор, собственно, нужно откладывать чувства? И главное, зачем?

Задание следить за маркизом может затянуться надолго, но ведь Алексей не давал никому клятвы навсегда отказаться от женщин и любовных увлечений, не так ли? Кто может ему запретить думать о Мэри?

Глава 8

— Браво, мисс Мэлдон! — похвалил маркиз свою помощницу, как только она вернулась из сада. — Я позволил себе понаблюдать издали за ходом вашей беседы с русским графом. Лобзания были страстными. И как быстро вам удалось заставить его прижать вас к груди! Только не увлекайтесь этой игрой, моя дорогая. Девушки быстро теряют голову, а она вам еще пригодится.

— Вам и на минуту не приходит в голову, что мои поцелуи были искренними? — не выдержала Мэри.

Мысль о том, что маркиз подглядывал за ней во время свидания с Алексеем, была отвратительной, но еще хуже было то, что он говорил. И она спросила с вызовом:

— Может быть, я долгие годы мечтала об этом поцелуе?

— Что ж, если так, то тем хуже для вас. Не забывайте, что мы здесь находимся на службе королевы и выполняем определенную миссию. По крайней мере, я занят делом, а следовательно, и вы, как мой личный секретарь и помощник, должны подумать о делах. А если вас не интересуют проблемы Британской империи, подумайте хотя бы о проблемах своего беспутного брата… Или ради русского графа братом вы предпочтете пожертвовать?

Мэри поникла, как надломанный цветок. Боже, в какую западню загнала ее судьба! И неужели нет никакого выхода?

— Кажется, я выполняю все ваши указания, маркиз, — прошептала она.

— Отрадно, что вы сознаете свой долг. Завтра в ночь я отправляюсь в свой болгарский поход через греческую границу. Делайте что хотите, но ваш русский поклонник не должен таскаться за мной по пятам. Если уж вам так нравятся его поцелуи, можете целоваться с ним до утра, лишь бы он задержался в вашем обществе и, пребывая в ваших объятиях, не обратил внимания на мое исчезновение из этой гостиницы.

— Вы предлагаете мне провести ночь в его обществе?

— А почему бы и нет? Вам давно пора приобрести некоторый опыт в области интимного общения с мужчинами. Момент как раз подходящий. Мои услуги по части вашего просвещения вы отвергли, но русский граф, о поцелуях которого вы страстно мечтали, явно представляет для вас больший интерес. К счастью, ваши интересы в данном случае совпадают с интересами Британской империи. Заодно прошу вас внимательно слушать все, что он будет говорить, и передать это мне. Само собой разумеется, комплименты и ласковые прозвища, адресованные вам (русские мужчины щедры на слова), меня не интересуют. А вот на разговор о целях его поездки постарайтесь графа навести и запомните каждое слово. Иногда даже простая оговорка может дать ключ к ряду важных выводов.

Когда Алексей вернулся в номер, Степан посмотрел на него с большим укором.

— Что это вы, Алексей Николаевич, так низко себя цените? Эта демуазель милордова пальчиком вас поманила, так вы и растаяли. На свидание понеслись, словно ветер, и лобзались там с ней, в парке.

— Откуда ты все знаешь, старый хрыч?

— Да уж вся гостиница, почитай, знает. Что тут скроешь, батюшка барин, на пятачке-то под окнами? Это вы в Питере, бывалоча, с танцоркой своей на острова уезжали, так и то на другой день весь полк лясы об этом точил. Англичаночка-то так лисой вокруг вас и вьется, так и одурманивает, а вы и не поддавайтесь! Хитрость в этом какая-то, прости господи! Неспроста она хвостом метет!

— Да ты ее не знаешь, Степан! Мы давно знакомы. Мать этой девушки служила в гувернантках у дядюшки Павла, и Мэри тогда жила в дядином доме… Она — хорошая девочка.

— Хорошая, как же… Жила в доме вашего дядюшки, положим; ну а теперь-то с кем живет? Хорошие с такими охламонами, как милорд этот англицкий, жить не станут, помяните мое слово! И на вас хорошая с поцелуями не вешалась бы, ваша милость.

— Ой, не ворчи, старый. Она давно в меня влюблена. Ты же знаешь, редкая девушка может передо мной устоять!

Степан молча посмотрел на своего барина. Взгляд старого слуги выражал сложную гамму чувств, преобладала в которой укоризна. И Алексею тут же стало стыдно, что он бахвалится перед слугой.

— М-да, это я что-то заболтался, — буркнул он себе под нос, но так, чтобы Степан его слова мог услышать.

— То-то же, заболтались, — так же тихо проворчал Степан и поплелся заниматься своими делами.

Утром Мэри, едва проснувшись, задумалась о событиях, водоворот которых затягивал ее все глубже и глубже.

И кто бы мог подумать, что судьба сведет ее с Алексеем, против которого маркиз станет плести интриги? И что в этих интригах будет отведена роль для Мэри? О боже! Стоит Алексею узнать, какую жалкую и подлую партию она будет играть, между ними все и навсегда кончится, толком и не начавшись.

Ну почему именно Алексей оказался противником Транкомба? В России, наверное, сотни тысяч офицеров, почему же на месте графа Чертольского не оказался какой-нибудь другой человек?

Горничная принесла в номер завтрак — кофе, булочки, еще что-то из еды на подносе, но Мэри от волнения и расстройства не могла заставить себя проглотить ни куска.

Однако долго раздумывать над едой ей и не пришлось. В ее комнате появился маркиз в шелковом утреннем халате и с пачкой каких-то бумаг в руке. Бумаги он небрежно кинул на стол перед девушкой.

— Мэри, тут несколько случайно попавших в мои руки писем на русском языке. Надеюсь, вас не затруднит сделать подробный перевод. До вечера у вас есть время. Заодно потренируетесь в русском языке — при общении с графом вам пригодится знание русского.

— Моих знаний мне и так всегда хватало для разговоров с русскими людьми.

— Вот и славно. До обеда занимайтесь переводами, потом немного отдохните. Но если не успеете завершить работу, переводите вплоть до вечернего чая. После чая можете привести себя в порядок и заняться русским графом. Назначьте ему свидание, навяжите свое общество, в общем, делайте что хотите, но пусть он до утра или по крайней мере до трех часов пополуночи от вас не отходит. Вы хорошо поняли меня, мисс Мэлдон?

— Да, милорд.

— Что ж, это будет первой серьезной проверкой для вас. Хотелось бы, чтобы вы оправдали мое доверие, Мэри.

Ночь Алексей провел беспокойно. Он и сам не ожидал, что встреча с Мэри до такой степени выведет его из душевного равновесия.

Казалось бы, что такого необычного произошло вчера вечером? Ну, свидание с девушкой, причем очень непродолжительное свидание, ну, поцелуй, пусть даже самый нежный и волнующий… Мало ли в жизни молодого гвардейца было свиданий и поцелуев? И они крайне редко лишали Алексея сна и покоя.

Так что же с ним происходит сейчас? Почему он часами лежит ночью без сна, глядя на темное небо за окном? Почему его мысли скачут с предмета на предмет, не в силах вернуться к обычному плавному течению? Почему сердце бьется в бешеном галопе? И почему, стоит лишь только закрыть глаза, перед ними плывет милое лицо Мэри? Уж не влюбился ли он, в самом деле?

Задремал Алексей только под утро, полагая, что лишь ненадолго сомкнет глаза, но неожиданно провалился в крепкий глубокий сон. Когда же пришла пора вставать, сил вынырнуть из этого сна не нашлось.

Степан долго будил своего хозяина, ворчал, сдергивал с него одеяло, но пробуждение затянулось на целый час. Окончательно проснувшись, Алексей решил не тратить время на завтрак и бритье — лучше прогуляться по городу, побриться где-нибудь в цирюльне, выпить ароматного кофе в греческой кофейне, а потом дойти до порта и переговорить с денщиком, оставленным на «Минерве» в дозоре: что нового, не происходило ли чего необычного на борту пришвартованной по соседству «Морской красавицы», не являлись ли англичане в порт, не виделись ли с подозрительными людьми и не готовятся ли к отплытию.

Но как только Алексей оказался в гостиничном коридоре, он, что называется, нос к носу столкнулся с маркизом Транкомбом. Этот чертов Транкомб пребывал отнюдь не на «Морской красавице», что Алексея в данный момент совсем не порадовало…

Проклятый маркиз по-домашнему, в халате, вышел, никого не стесняясь, из номера Мэри и, высокомерно взглянув на русского графа, неспешно направился к себе. Наверняка провел у Мэри ночь, иначе как бы он оказался в ее номере рано утром, да еще в халате?

Алексею тут же вспомнилась балетная Сильфида, получившая отставку за неумение ночевать в одиночестве.

«Все бабы одинаковы, — грубо подумал он. — Все одним миром мазаны… И мисс Мэлдон тоже! Прибежала ко мне на свидание, пару минут покрутила хвостом и вернулась в свою спальню ублажать маркиза… А я-то, дурак, чуть не раскис от одного поцелуя! Нет уж, больше никто из этих продажных бестий не обведет меня вокруг пальца!»

Он, насвистывая, спустился со ступеней гостиницы и пошел в сторону порта по улице, залитой южным солнцем, таким ярким и приветливым (особенно для петербуржца, привыкшего к пасмурным дням)… Кофейни уже распахнули свои двери, из которых тянулся манящий аромат свежесваренного, крепкого восточного кофе. Надо выбрать местечко почище и позавтракать наконец.

Столик, за который уселся Алексей, стоял на улице под полосатым тентом, откинутым у стены греческой кофейни. Расторопный официант кинулся к раннему посетителю, всеми силами стараясь понять, чего же угодно состоятельному иностранцу. Впрочем, угадать было нетрудно — чего можно пожелать утром в кофейне? Конечно же кофе по-турецки и легкий завтрак…

Поднося к губам чашку с ароматной обжигающей жидкостью, Алексей мысленно повторял сам себе:

«Все, больше никаких слезливых историй и никаких лживых баб! Только дело… Дело, дело и еще раз дело».

Это было так весомо и убедительно. Вот только зачем нужно было без конца повторять одно и то же самому себе? Прежде Алексею было много проще находить взаимопонимание с собственным внутренним голосом…

Задание, полученное от маркиза, оказалось крайне неприятным — Мэри пришлось переводить письма русских офицеров, направленные из Болгарии домой в Россию. Адресованы они были близким фронтовиков, чаще всего — женам и матерям.

Письма казались настолько личными, что девушку все время не оставляла мысль о нечистоплотности того, чем она занимается. Ну о чем мужчина, долго находившийся на войне и безумно скучавший по дому и близким, мог написать своей любимой женщине? О том, что было совершенно не предназначено для чужих глаз…

Неизвестно, какое значение вкладывал маркиз в слова о том, что желает превратить Мэри в авантюристку, но сама она чувствовала, как ей раз за разом приходится отказываться от собственных принципов, от всего того, что заложила в ее характер матушка своим воспитанием.

Уж такую элементарную вещь, как убеждение, что чужие письма читать непозволительно и этого ни при каких обстоятельствах делать нельзя, матушка внушила Мэри еще в раннем детстве. И вот, пожалуйста, ее дочь не только читает фронтовые письма русских офицеров, но и переводит их на английский язык, чтобы и другие люди могли сунуть нос в чужие интимные дела.

Во что же превратится вскоре ее жизнь, если постоянно придется забывать о собственной совести?

Впрочем, самое страшное ожидало ее вечером.

Мэри не могла себе представить, как она пойдет к Алексею, что скажет, что будет делать… Что он о ней подумает? И что будет, если он ее оттолкнет? А если не оттолкнет? О, это, наверное, еще хуже…

Понимал ли брат, на что он ее толкает? Эрни, наверное, до сих пор пребывает в своих наивных и ничем не обоснованных иллюзиях, что Транкомб — настоящий джентльмен. А этот джентльмен не считает проблемой подсунуть девушку, оказавшуюся в его власти, в постель к другому мужчине, лишь бы это помогло решить дурацкие сиюминутные задачи…

Мэри отодвинула письма, перевод которых уже подходил к концу, уронила голову на руки и залилась слезами.

«Я гибну, гибну!» — повторяла она себе, но потом к ней пришла странная мысль: раз она все-таки позаботилась о том, чтобы отодвинуть приготовленную для перевода корреспонденцию, не желая закапать ее слезами, значит, отчаяние не дошло до самой последней степени. Когда человек по-настоящему гибнет, ему не до мелочей…

Глава 9

Алексей вернулся в гостиницу под вечер. День в сущности, прошел не так и плохо, и от неприятного настроения, накатившего поутру, не осталось и следа. За происходящим в порту вновь после короткой передышки стал присматривать денщик, дежурным по гостинице был поставлен Степан, а Алексей позволил себе несколько часов блаженной лени и полнейшего ничегонеделания.

Чертовски приятное состояние, но как редко удается посибаритствовать в этой безумной жизни! Отдых благотворно повлиял на мироощущение графа, и все происходящее представилось ему в несравнимо более ярком свете. Ведь в любом капризе судьбы можно найти светлую сторону.

Да, к своему несчастью, Алексей получил какое-то дурацкое, ни на что не похожее задание, но ведь он и не обещал петербургскому начальству, что сумеет выполнить его идеально. Он просто честно делает, что может и умеет.

Ему не удалось принять личное участие в Балканской кампании, но… он ведь не отсиживается в Петербурге, а по мере своих сил борется с врагом.

Его отправили гоняться за каким-то препротивным англичанином по южным морям, но при других обстоятельствах разве выберешься в заграничное путешествие?

Он встретил девушку, которая ему очень симпатична, и она демонстрирует ему ответную симпатию… Правда, на эту девушку предъявляет права другой. Но кто помешает Алексею отбить красотку? Дело очень даже возможное, к тому же кавалергарды отступать не привыкли! Держись, милорд, скоро узнаешь, что такое русский натиск!

Так что в жизни сколько минусов, столько же и плюсов, и унывать совершенно незачем!

— Ну что тут без меня творилось, Степушка? — спросил Алексей у слуги.

— Да что тут твориться может? Тишь, гладь да божья благодать. Полнейший покой. Англичане ваши словно поумирали — забились по своим комнатам, затихли и сидят, как мыши под метлой. Не токмо что лорд, а и прислуга его в город не шастала и у себя никого не принимала, — отчитался Степан. — Небось гадость какую замыслили, ироды. Ни один за цельный день не обозначился. Я уж к двери демуазельки ихней подходил послушать — там она, нет ли?

— И что услышал? — с интересом спросил Алексей, хотя такое занятие, как подслушивание под чужой дверью, показалось ему несколько сомнительным. Но раз уж его самого произвели в шпионы, на слуг пенять нечего…

— Да что там услышишь? Сидела барышня тихо, бумагами шуршала, а потом как завоет…

— О чем ты? Что значит — как завоет?

— А то и значит. Ровно как наши бабы в селе на похоронах по покойнику, прости меня, господи, воют. Хотя барышня и не нашенская, а воет этак по-простому, жалостливо. Только что причитает при этом по-англицки, и слов разобрать невозможно. А в остальном баба как баба. Небось, забижает ее милорд-то, рожа разбойничья… Жалко девку. Хоть я на нее и с опаской смотрю — чего ждать-то от такой не знаешь, не ведаешь, а все одно — божья тварь, тоже ведь сердце имеет.

Да уж, что-что, а пофилософствовать о сложностях жизни Степан любил и, похоже, собрался сесть на своего конька… Чтобы пресечь бесконечный поток его рассуждений, Алексей отправил слугу отдохнуть:

— Ладно, голубчик, ты ступай к себе вниз, я хочу побыть один и подумать, — сказал он. И, чтобы Степан не обиделся на черствость хозяина, добавил: — Ты там в окошко присматривай за выходом из гостиницы, а то как бы под вечер наши английские друзья не сбежали.

— Не извольте тревожиться, батюшка барин, я присмотрю. Есть-спать не буду, а с крыльца у входа глаз не спущу. Мне аккурат из окошка все видать.

И Степан поспешил исполнять новое приказание графа.

А Алексей Николаевич сел к столу, обмакнул в гостиничную чернильницу перо и принялся писать отчет в Петербург. Делал он это, как сам понимал, не совсем по форме, но, как говорится, чем богаты, тем и рады… Прежде шпионских донесений не писывал и обучиться всем тонкостям не успел.

Проставив дату по российскому стилю, Алексей, подумав, добавил в скобках европейскую (разница-то составляла без малого две недели!) и вывел:

«Ваше превосходительство!

Честь имею доложить — порученный моему наблюдению объект второй день пребывает в гостинице, равно как и его слуги, сам никуда не отлучался, гостей не принимал и прислугу с поручениями в город не посылал.

Яхта его, именуемая «Морская красавица», стоит в порту без движения, с якоря не снималась, на борт никого не принимала. В порту постоянно дежурит мой человек и ведет наблюдение».

Донесение получалось какое-то незначительное, и Алексей, поразмыслив, прибавил:

«Вчерашний день в шестом часу вечера имел приватную беседу с помощницей объекта. Барышня в разговоре ничего подозрительного о действиях хозяина не сообщила, о чем имею честь вам доложить».

Завтра надо передать отчет в русское консульство, пусть зашифруют и передадут с дипломатической почтой в Петербург… Алексей дописал свое небольшое донесение «ни о чем» и запечатал его в конверт.

И тут… в дверь торопливо и как-то нервно постучали.

— Степан, открой, в дверь стучат, — рассеянно крикнул Алексей и тут же вспомнил, что уже отпустил лакея и дверь открыть некому.

Пришлось пойти к дверям самому. Повернув ключ, он резко распахнул створку и остолбенел.

На пороге стояла Мэри… Но как странно она выглядела! Девушка дрожала, словно в лихорадке. Ее лицо казалось осунувшимся, бледным как полотно, и глаза немного припухли от недавних слез, а искусанные губы рдели на лице как рана.

Но, несмотря ни на что, она показалась Алексею даже еще более красивой, чем обычно, — в лице появилось нечто призывное и маняще-соблазнительное.

— Мэри? — Алексей все же был сильно удивлен и не стал этого скрывать. — Вы рискнули прийти ко мне? Чему обязан подобной честью?

Словно и не было между ними вчерашнего доверительного «ты»… Девушка поддержала такой стиль разговора:

— Я… Позвольте мне войти, Алексей Николаевич. Мне надо поговорить с вами.

Мэри шагнула в номер, но, похоже, ноги ее плохо держали. Она пошатнулась и, если бы Алексей ее не подхватил, упала бы.

На ней был пеньюар с вышитыми розочками, который, как и большинство ее нарядов, казался совершенно чужеродным. В подобные вещицы, выписанные из парижских торговых домов, любила наряжаться Сильфида, когда хотела казаться соблазнительной. А Мэри с ее невинным взглядом и нежной красотой такие атрибуты платной любви совсем не подходили.

Впрочем, судя по всему, мисс Мэлдон тоже давно уже не невинный агнец… Словно в подтверждение тайных мыслей Алексея Мэри взглянула на него таким взглядом, что у графа пересохло во рту. Алексей с трудом удержался, чтобы сразу же не сжать ее в объятиях… И остался доволен, что сумел взять себя в руки, несмотря ни на что.

Вероятно, у нее что-то случилось, раз она прибежала к нему под вечер, да еще с таким отчаянным, заплаканным лицом. Конечно же его долг — оказать женщине помощь! И вовсе незачем пугать ее необузданностью собственных порывов.

— Мэри, что с вами? Вы дрожите… Вас кто-то напугал? Я могу вам чем-то помочь?

— Алеша, молчи, не говори ничего, — прошептала девушка, вновь переходя на интимное «ты». — Я пришла сказать, что… Что я люблю тебя. Я с ума схожу от любви, я совсем потеряла голову и… я сейчас умру, если ты меня не поцелуешь!

Ну если уж спасение жизни зависит от его поцелуя! Алексей сделает все, чтобы Мэри жила долго-долго! Кровь ударила ему в голову, и он почувствовал, что готов решиться на любые безумства… А Мэри сама потянулась к нему, словно подталкивая быть смелее.

Он подхватил ее на руки, прижал к себе и, покрывая ее лицо торопливыми поцелуями, понес в спальню. Давно уже не доводилось ему испытывать такого желания при виде женщины…

— Девочка моя, милая, — повторял он, срывая с ее плеч дурацкий пеньюар. — Счастье мое. Все эти годы не было дня, чтобы я не вспоминал тебя!

Положа руку на сердце, такие дни конечно же были, и немало, но все же он помнил Мэри, и поэтому сам верил в то, что говорит совершенно искренне.

А ее безумно тянуло к Алексею, этого было не скрыть, и в том, зачем она пришла вечером в его номер, тоже сомневаться не приходилось. Но при этом Мэри вела себя так, словно впервые оказалась в постели рядом с мужчиной и совершенно не знает, что следует делать…

Это было очаровательно и непривычно, хотя Алексей и понимал, что Мэри всего лишь изображает невинность, что это такая тонкая любовная игра, делающая женщину еще желаннее. Да, за прошедшие годы она превратилась в опытную кокетку и соблазнительницу!

Закрыв ей рот поцелуем, Алексей набросился на нее с такой страстью, словно она и вправду была для него единственной женщиной в мире…

— Маша, ты была бесподобна, — пробормотал Алексей, откинувшись на подушки. — Надеюсь, ты теперь бросишь своего деревянного милорда и перейдешь ко мне? Нам так хорошо вместе!

Мэри молчала. Повернувшись к ней, Алексей увидел, что по ее лицу текут слезы.

— Что с тобой, девочка моя? Из-за чего ты плачешь?

Алексей резко встал и… увидел на простыне несколько кровавых пятнышек, словно кто-то раздавил ягоды вишни.

— Что это? — ошеломленно спросил он.

— Моя погибшая добродетель, — сквозь слезы усмехнулась Мэри. — Разве тебе никогда не доводилось иметь дела с девицами?

Да, такого поворота дел он никак не ожидал!

— О боже! Какой я дурак!

Алексей схватился за голову и застонал. Стыдно было признаться, но дело обстояло именно так — все его любовницы были дамами с немалым опытом, переходившие из постели одного содержателя в постель другого из расчета или по капризу. Они, вероятно, и сами уже не могли вспомнить, когда и при каких обстоятельствах потеряли невинность… Конечно, общение с подобными женщинами наложило свой отпечаток на вкусы и привычки молодого графа, и теперь он находился в полном смятении.

— Мэри, прости, я вел себя как последний идиот, но… Я и подумать не мог… Я был уверен, что твой милорд и ты… Я ведь своими глазами видел, как он поутру выходил из твоего номера.

Алексей запнулся и замолчал. Кажется, он был и продолжает оставаться идиотом в глазах Мэри — без конца повторять: я, я, я, и при этом ничего не объяснить, и не попросить прощения за собственную глупость!

Мэри ответила сдержанно:

— Да, милорд отличается некоторой бесцеремонностью и позволяет себе врываться в мою комнату в любое время, чтобы отдать мне распоряжения. Но из этого вовсе не следует, что ты можешь делать оскорбительные для меня выводы.

— Прости меня, — прошептал Алексей, обнимая Мэри и зарываясь лицом в ее душистые волосы. — Но что же в таком случае связывает тебя с этим человеком? Неужели ты всего лишь служишь у него?

— Да, всего лишь служу. Причем не совсем добровольно. Он поймал меня в кошмарный капкан, из которого мне, наверное, никогда не вырваться. Маркиз постоянно плетет интриги и нацелился использовать в них меня. Он шантажирует меня тем, что отправит на каторгу моего брата…

— Ну-ка, детка, расскажи мне все, и поподробнее! — потребовал Алексей.

— Позволь, я сперва расскажу тебе главное. Сегодня ночью маркиз собирается тайно покинуть гостиницу, чтобы перейти греческую границу и оказаться в расположении русских военных частей в Болгарии… Он подозревает, что ты следишь за ним, и принял меры, чтобы улизнуть у тебя из-под носа.

— Что? Что ты сказала?

— Маркиз Транкомб собирается ночью перейти границу и совершить вояж по тылам русских войск. Он занимается шпионажем.

Услышав об этом, Алексей вскочил с постели и стал лихорадочно одеваться.

— Мэри, прости. Я бы отдал полжизни, чтобы провести с тобой эту ночь, но мои обязанности призывают меня. Я должен преследовать маркиза! Я нахожусь на государственной службе…

Объяснения выходили дурацкими, но в спешке трудно было подбирать слова. Увидев, как поникла Мэри и каким грустным стало ее лицо, он кинулся к ней, обнял и горячо прошептал:

— Я непременно вернусь, если только буду жив. И я сделаю все, чтобы вырвать тебя из лап этого мерзавца. Я не допущу, чтобы мою женщину кто-то использовал в грязных играх. Тебе нужны деньги?

— Ты сошел с ума! Ты что, теперь решил заплатить мне?

— Ну что ты такое говоришь? Я просто хочу о тебе позаботиться, чтобы ты не попала в трудную ситуацию, пока меня здесь не будет. Возьми, очень тебя прошу, мне будет спокойнее. Во всяком случае, ты не будешь зависеть от милостей Транкомба, сможешь улизнуть от него и где-нибудь спрятаться.

Алексей вытащил из бумажника толстую пачку ассигнаций и, не считая, положил ее на столик.

— Боюсь, тебе придется какое-то время самой заботиться о себе, и деньги придутся кстати. Если будет нужна помощь, обращайся к русскому консулу, я напишу ему и попрошу, чтобы он был готов оказать тебе покровительство. Да, и еще я оставлю с тобой своего старого слугу, мне так будет спокойнее — какая-никакая, а защита.

— Алеша, мне ничего не нужно. Мне все равно, что со мной будет дальше. К тому же я не могу оставить службу у маркиза из-за брата. Транкомб не поленится отправить Эрни на каторгу.

— Транкомб, по твоим же собственным словам, сегодня ночью собирается покинуть Салоники. И я не уверен, что он за тобой вернется, если уж вознамерился сбежать. Полагаю, ты можешь считать себя свободной, а контракт с маркизом расторгнутым. А о том, что будет дальше, не тревожься. Дальше все будет очень хорошо, я тебе обещаю.

В дверях Алексей обернулся и сказал:

— Когда я вернусь, мы обязательно будем вместе. Слышишь? И тогда все будет по-другому. Ты только дождись меня…

Он собрался шагнуть в коридор, но не выдержал, вернулся, кинулся к кровати, на которой сидела Мэри и… поцеловал ей руку.

— Прости меня, я и вправду должен идти. Но я буду мечтать о новой встрече…

Когда за Алексеем захлопнулась дверь, Мэри упала в подушки и разрыдалась.

Что она наделала? Она навязала себя мужчине, и он не отказался от этого нежданного дара. Мужчины в подобных случаях вообще не имеют привычки отказываться, судя по всему. Более того, поначалу он принял ее за чужую содержанку, ищущую себе нового хозяина… Какой позор!

И хотя потом его настроение изменилось, он все равно ни слова не сказал о любви. А для каждой женщины в такой момент самое главное — услышать три коротких слова: «Я люблю тебя»…

Граф этих слов ей не сказал.

Но почему, собственно, она решила, что Алексей должен был клясться ей в любви? Ведь не лгать же ему было, в самом-то деле! Он не давал никаких оснований для ненужных иллюзий, и в этом отношении вел себя, в общем-то, благородно. Да, он сказал, что вернется и даже что они будут вместе… имелось в виду конечно же только то, что он не прочь повторить сегодняшний опыт и оказаться в постели с Мэри… Не руку же ей предлагать после подобного пикантного приключения, в самом-то деле? Наверное, он ее теперь презирает, хотя и не дал этого понять.

Но, с другой стороны, спрашивая себя, жалеет ли она о случившемся, Мэри не находила ответа. Если уж ей суждено было пасть, так хоть в объятиях любимого человека.

Она вспомнила, как гладила его щеки, лоб и волосы, и поднесла свою ладонь к лицу. На кончиках пальцев удержался еле ощутимый запах кожи Алексея. Она жадно вдыхала его, представляя любимое лицо…

Как ужасно, что он так быстро ее покинул. Служебные дела для мужчин всегда стоят на первом месте. Впрочем, если бы она желала задержать его подольше, не стоило рассказывать о планах маркиза. Только это было бы непорядочно. В таком случае Мэри исполнила бы повеление маркиза и сама выступила бы в роли агента, действующего против России…

В своем постыдном участии в делах маркиза она даже постеснялась признаться. Она ведь пришла к Алексею по велению собственного сердца, а вовсе не с целью отвлечь его внимание от побега Транкомба…

Господи, надо перестать копаться в собственной душе, иначе она уподобится нервным и истеричным героиням Достоевского. Если отвлечься от всех надрывных эмоций и подвести итог случившемуся, можно сделать такие выводы — Мэри сошлась с человеком, которого любит, и он назвал ее своей женщиной и пообещал к ней вернуться, что само по себе счастье; она не только не помогла ненавистному маркизу в его планах, но раскрыла их перед политическим противником Транкомба… неизвестно, можно ли это расценить как предательство интересов Британии и королевы?

Наверное, королева понятия не имеет, какими методами действует ее посланец, иначе направила бы сюда более достойного человека. А Мэри вправе его наказать за все обиды, которые он ей нанес, причем нанес совершенно сознательно.

Теперь остался лишь один вопрос, вызывающий тревогу, — судьба ее брата. Но, пока маркиз пребывает далеко от Лондона, ему сложно вредить бедному Эрни, зато у Мэри появился шанс побороться и за себя, и за брата.

И теперь, когда она уже не так одинока и беззащитна, как прежде, шансы на победу в этой борьбе возрастают.

Мэри перестала плакать, встала с постели, отыскала брошенный на пол пеньюар (похоже, Алексею он совсем не понравился!) и тихо выскользнула в коридор. Надо вернуться в собственный номер и хоть немного поспать, чтобы улеглось бушующее смятение чувств.

Ей показалось, что за ней кто-то следит, но вроде бы в коридоре никого не было…

Глава 10

Алексей очень быстро выяснил довольно неприятные вещи — Степан, обещавший присматривать за входом в гостиницу, безмятежно спал, а англичанин вместе со своим лакеем успел удрать… И ведь если бы не Мэри, предупредившая графа, он не спохватился бы до самого утра!

Впрочем, по словам портье, отбыли в дорогу англичане совсем недавно, и шанс догнать их имелся. Все равно они не позволили бы Алексею скакать за собой след в след, если бы он даже подкараулил их на ступенях крыльца.

— Батюшка барин, — каялся Степан, — простите Христа ради, виноват, не досмотрел! И сам не заметил, как сморило… А англичане, аспиды, тут возьми и пустись в бега. А мне-то, старому дурню, и невдомек. Хоть бейте, хоть режьте, моя вина, и все тут!

— Ладно, старик, что уж тут… Я сам сплоховал. Надо отнестись к делу серьезнее. Глупо было надеяться, что ты сможешь не спать целые сутки. А теперь зато нам медлить не приходится. Сейчас я напишу письмо, отнесешь его нашему консулу.

— Так ведь ночь уже… Консул тоже человек, поди, почивает давно.

— Ночь-полночь, все равно буди! Пусть по телеграфу известит командиров военных частей по ту сторону границы, что в их расположение направился английский шпион. Может быть, им удастся принять меры к поимке маркиза. Как говорится, предупрежден — значит вооружен. А я сейчас найду лошадь и отправлюсь в погоню за англичанами. Кажется, в конюшне при гостинице имеется пара неплохих верховых жеребцов? Интересно, сколько возьмет с меня конюх, чтобы предоставить одного из них в аренду, а еще лучше продать?

— Так ведь ночь уже, батюшка! — снова повторил Степан. — Конюх-то, небось, тоже спит…

— Ничего, разбужу. У гостиничных служащих есть стойкая привычка по первому требованию постояльцев вскакивать по ночам, особенно если им при внезапном пробуждении показывают деньги. Да, и вот еще что, старина. Эта молоденькая англичанка, мисс Мэлдон…

— А, демуазелька милордова…

— Изволь говорить о ней в уважительном тоне, — строго перебил его Алексей, собственное отношение которого к Мэри недавно претерпело серьезную перемену. — Эта девушка мне очень дорога. Я поручаю ее твоим заботам. Чтобы за время моего отсутствия даже волосок с ее головы не упал! Слышишь, Степан? Лично передо мной за нее ответишь.

— Вот еще, не было печали… Что ж мне, Алексей Николаевич, за чужой барышней следить, если вам самому моя помощь требуется, — возмущался Степан. — Позвольте-ка мне лучше с вами в погоню отправиться. Толку-то больше будет.

— Нет, братец, твоя главная задача — добиться, чтобы консул срочно разослал всюду бумаги с предупреждением. Буди всех — консула, телеграфиста, и чтобы телеграммы в войска ушли незамедлительно.

Алексей Николаевич ненадолго замолчал, а потом вновь заговорил, почему-то краснея:

— Ты, Степан, когда вернешься в гостиницу, сними простыню с моей постели и спрячь в сундук, пока горничные убираться не пришли и в стирку белье не потащили.

Степан удивился. Казалось бы, за долгие годы службы он уже ко всему привык, но все же молодой хозяин не переставал его удивлять.

— А на черта же вам, прости Господи, простыня-то здешняя? Тоже мне добро. Уж не серчайте, барин, а как-то оно странно…

— Значит, надо, — Алексей не желал вступать в объяснения. — Хочу сохранить ее на память. Хозяину скажешь, барин ее, дескать, попортил, и пусть стоимость простыни включит в счет. И помни главное — ты головой отвечаешь за Мэри! Все, ступай. Да и мне пора ехать.

— Позвольте хоть перекрестить вас на дорожку, батюшка! — попросил Степан. — Путь-то долгий и непростой. Мало ли что? Берегите себя, батюшка, и Христос с вами.

Попрощавшись с хозяином, Степан вышел на темную улицу, и всю дорогу, пока шел к консулу, ворчал для собственного удовольствия:

— Вот ведь, барину-то навязали дурное дело. Напрягся наш Алексей Николаевич за англичаном этим гоняючись, голову утрудил излишне и ровно не в себе сделался. Ведь весь разговор какой странный пошел — то простыню ему в сундук прячь, а чего в ней доброго, в простыне-то этой, то Мэри ему сбереги, головой, говорит, за нее ответишь. А кто ему демуазелька эта? Ровно никто, место пустое… Сейчас вон поскачет впотьмах бог весть куда… как бы голову-то не сломал на горах здешних!

Мэри едва оказавшись в собственной постели, уснула мгновенно — усталость, нервное напряжение и множество новых, неведомых прежде эмоции сделали свое дело. Проснулась она поздно, уже около полудня.

Разбудил ее настойчивый стук в дверь.

— Минуту, — прокричала она, вставая, накинула пеньюар и бегло взглянула на себя в зеркало.

Лицо, отразившееся в зеркальном стекле, в первый миг показалось ей чужим. Глаза после вчерашних обильных слез припухли, губы тоже казались припухшими — слишком уж много и жадно пришлось им целоваться. Но при этом появилось ощущение, что где-то в глубине ее лица горит огонь, так ярко оно светилось. И пламя этого огня пробивалось и в сверкающих зрачках, и в горящем огнем очертании рта, и в горячем прерывистом дыхании. Просто вакханка, сошедшая с полотна смелого живописца.

Настойчивый стук в дверь повторился.

— Мисс Мэлдон, откройте немедленно, это я, Гордон, — прокаркал с той стороны сухой голос. — У меня к вам дело.

Пришлось пройти к дверям. Секретарь маркиза Гордон явился явно по распоряжению хозяина, а она еще не настолько осмелела, чтобы посоветовать ему убираться прочь.

— Вы сегодня выглядите особенно очаровательно, — заявил Гордон, едва только очутился в номере. — Наша трудная служба явно идет вам на пользу.

Прежде он никогда не позволял себе таких двусмысленных комплиментов и таких заинтересованных взглядов, которые теперь откровенно бросал на Мэри, разглядывая ее с явным мужским интересом.

— Вы сказали, что у вас дело, — напомнила она, не желая поддерживать беседу в таком неприятном ключе.

— М-да, о деле, — хмыкнул Гордон. — Его светлость ночью отправился в дальнюю поездку. Дженкинса он изволил взять с собой, меня же оставил присматривать за происходящим здесь. В числе прочего происходящего и за вашими действиями. Впрочем, перед отъездом его светлость выразил полное одобрение вашим действиям. Вы ответственно подошли к его поручению и выполнили все очень точно.

— Вы даже не представляете, до какой степени, — мрачно отозвалась Мэри.

Мистер Гордон предпочел не заметить в ее словах скрытого сарказма.

— Так вот, неукоснительной точности в исполнении распоряжений графа я ожидаю от вас и впредь, — напыщенно и важно заявил он. — Пока вам приказано оставаться в гостинице и не покидать ее до возвращения его светлости, каковой приказ, мисс Мэлдон, я имею честь вам передать.

— То есть я должна оставаться в своем номере в течение неопределенного времени? — уточнила Мэри.

— Это было бы предпочтительнее всего.

Это возмутительно, и Мэри сочла себя вправе дать понять, что она оскорблена.

— Но вам не кажется, мистер Гордон, что это означает домашний арест? Вы полагаете, что я легко смогу провести несколько дней за запертой дверью душного номера, никуда не выходя?

Гордон решил сделать незначительную уступку:

— Что ж, исключительно из хорошего отношения к вам, мисс Мэлдон, я могу позволить прогуляться в саду гостиницы, — милостиво ответил он (видимо, решил, что после вчерашнего она заслуживает поощрения). — Жестоко было бы лишать вас прогулки на свежем воздухе, которая положена даже арестантам в тюрьме.

Мэри подумала, что гулять ей придется под охраной Гордона, и горько вздохнула. Но у секретаря маркиза были иные планы. И он откровенно пояснил:

— К сожалению, у меня слишком много других обязанностей, чтобы сопровождать вас в этих прогулках. Хотя они и стали бы, наверное, незабываемым воспоминанием для меня. Но, полагаю, вы и по собственной воле подчинитесь распоряжению его светлости и не станете выходить за гостиничные ворота. Господин маркиз просил напомнить, что у него по-прежнему есть способ заставить вас быть благоразумной. Ведь внутренний часовой в виде собственного рассудка обычно действует гораздо эффективнее внешнего охранника…

До северной границы Греции от Салоник, если судить по карте, было всего лишь верст восемьдесят, что по русским меркам и расстоянием-то считать не приходилось. Правда, дело осложнялось тем, что дорога шла через горы и значительно удлинялась, петляя по крутым склонам.

Но и в этом можно было найти плюсы — никакой разветвленной сети дорог на горных перевалах не было, поэтому, расспрашивая местных жителей о двух иностранцах, проезжавших недавно по этим местам, Алексей вновь и вновь получал утвердительные ответы и убеждался, что преследует маркиза по пятам.

К тому же долгая дорога давала возможность подумать о собственных делах, главным из которых в настоящее время казалась собственная судьба.

Алексей до сих пор мучился и краснел даже наедине с самим собой при воспоминании о том, как относился к Мэри поначалу. Надо же быть таким остолопом, чтобы принять невинную девушку за порочную содержанку…

Только вконец отупевший солдафон бывает до такой степени не способен понять женскую душу. Впервые ему встретилось любящее существо, готовое бескорыстно отдать всю себя — и он не смог распознать настоящей любви! Это больше, чем черствость, это моральное уродство! Как же бедная девочка, должно быть, оскорблена его спешкой и небрежностью. Таким, как он, место только в веселом доме среди дешевых потаскух…

И ведь ни с одной женщиной ему не было так хорошо! Они оказались словно теми двумя половинками одного целого, которые так редко находят друг друга в жизни. Почему же он не смог сказать ей хотя бы несколько самых обычных слов о любви? Не поверил сам себе? Побоялся, что это — всего лишь наваждение и наутро чары рассеются?

Но, вопреки всем опасениям, Алексей понимал, что, чем дальше уезжает от Мэри, тем сильнее влюбляется. Как жаль, что из-за делишек чертова маркиза Транкомба ему пришлось оставить ее одну в Салониках. Вдруг от обиды настроение девушки поменяется, и она встретит Алексея холодно и равнодушно? А он как раз намерен все исправить… Мэри еще поймет, что не ошиблась, полюбив такого человека, как он.

Поменяв в горной деревушке лошадь, купленную в Салониках (усталую кобылу пришлось оставить на постоялом дворе, приплатив хозяину за свежую), Алексей к обеду прибыл на пограничный пункт. Слава богу, в Петербурге предусмотрели необходимость перехода границы и снабдили его необходимыми бумагами. Греческие охранники незамедлительно пропустили графа Чертольского на болгарские земли. За границей на местах недавних боев стояли лагерями русские войска, выбившие отсюда турок.

Но на финал своих шпионских приключений графу пока рассчитывать не приходилось. До самой границы Алексей следовал по пятам англичан, и у него даже появлялось чувство, что он вот-вот их настигнет. Но в приграничной местности они бесследно растворились… И никакие попытки узнать, не перешли ли два английских джентльмена через греческую границу, и, если перешли, то куда потом делись, к успеху не привели.

Вывод можно было сделать однозначный и совершенно неутешительный — Алексей потерял маркиза с его слугой. Вероятно, англичане все же перебрались на ту сторону (иначе зачем бы они сюда прибыли?), но следы их оказались утерянными.

Маркиз Транкомб, подразнив графа Чертольского, в конце концов все же обвел его вокруг пальца.

И дернул же черт Алексея ввязаться в такое сложное дело! Хотя… От него мало что зависело — поступил приказ свыше, и изволь подчиняться, твое дело солдатское.

Что ж, раз так, то следовало бы решить, у кого просить помощи в поиске английского шпиона, прокравшегося в расположение русских войск. Можно было бы отправиться в Ставку, к верховному главнокомандующему великому князю Николаю Николаевичу, но Алексей сомневался, что там окажут быструю и действенную помощь. Не тот человек был великий князь…

Кавалергарды, императорская гвардия, проходили службу при дворе и прекрасно знали всех членов императорского семейства со всеми достоинствами и недостатками. Алексею и самому не раз доводилось принимать участие в придворных торжествах — свадьбах, крестинах, юбилеях и похоронах членов царской семьи.

На коронацию Александра II он по малолетству не попал, а прочими празднествами насладился вполне. И на императорских балах с фрейлинами поплясать удалось — императрица являлась почетным шефом кавалергардов и всегда требовала, чтобы ее подшефные офицеры в полном составе являлись во дворец и не давали дамам в бальных залах скучать. И с кузенами, и с племянниками императора, традиционно служившими в гвардии, ему доводилось общаться по-приятельски.

Так что, как и каждый из его сослуживцев по полку, Алексей был прекрасно осведомлен обо всех событиях придворной жизни, и знал, кто чего стоит в императорском семействе.

Поэтому направился он в расположение Рушукского отряда, которым командовал наследник престола цесаревич Александр. Здесь существовали совсем иные традиции, чем в штабе Николая Николаевича. И хотя наследник цесаревич еще в феврале, когда стало ясно, что война идет к концу, был отозван в Петербург, заложенная им основа офицерского братства и взаимопомощи в отряде сохранялась. Вообще, слово «отряд» было достаточно условным наименованием для такого крупного военного соединения, в состав которого вошло несколько дивизий. Но император не желал, чтобы сын купался в излишних почестях, и наследник пребывал на войне в качестве командира отряда, и все тут.

По условиям заключенного в феврале Сан-Стефанского перемирия между Россией и Османской империей, русские войска имели право размещаться в болгарских землях, взятых ими под свою защиту и покровительство, и солдаты наслаждались отдыхом после кровопролитнейших и изматывающих боев.

Европейские державы, и прежде всего Британия, панически боявшиеся усиления позиций России в этом регионе, делали все, чтобы по возможности свести к минимуму плоды победы русского оружия, и добивались заключения нового мирного договора на невыгодных для Российской империи условиях. Если офицеры узнают, что в расположение русских войск пробрался английский шпион, каждый за честь почтет принять участие в поисках с целью его поимки. У многих тут найдется зуб на англичан.

Да, медлить было нельзя — придется просить помощи у рущукцев, чтобы прочесать приграничные районы и найти маркиза, возомнившего, что он стоит на голову выше всех противников, и потому неуловим…

Алексей еще раз порадовался предусмотрительности петербургского начальства — бумаги, которыми его снабдили, помогли ему миновать все преграды, объясниться со всеми патрулями и добраться к командиру отряда без происшествий.

А в Салониках жизнь шла своим чередом… Степан, явившийся под утро, выполнив все прочие поручения, в номер своего хозяина, чтобы прибраться, нашел двери незапертыми. Это уже само по себе было не дело, так еще и в спальне царил тот характерный беспорядок, который бывает после бурной встречи любовников.

Кто именно побывал здесь накануне у Алексея Николаевича, загадки для Степана не представляло. Оставалось лишь горестно махнуть рукой.

— Мать честная, обвела-таки парня, лиса англицкая, — проворчал старый слуга, — влезла в постель к барину. То-то он все повторял, чтобы я ее берег. А такую чего беречь? Что ей, лахудре этакой, сделается? Лучше бы, напротив, нам самим от нее поберечься… да вот не убереглись, Господи прости.

Но, потянувшись, чтобы снять с кровати простыню (чего не снять, раз велено — барин ведь об этом просил), Степан только хмыкнул от удивления.

— Эвона оно как! Вот новости какие! — неопределенно пробурчал он себе под нос и замолчал, что свидетельствовало о крайней степени растерянности. В любом другом случае он поворчал бы вволю, вне зависимости от того, имелись ли вокруг слушатели или нет. Но увиденное повергло его в недоумение, настолько не вписывалось в заранее нарисованную Степаном для самого себя картину.

Он был человеком достаточно опытным, чтобы наконец догадаться, из-за чего у хозяина возник необъяснимый интерес к гостиничной простыне. Такие вещи, случается, хранят на добрую память, но только ежели они от жен венчанных остаются.

Случается, в деревне после первой брачной ночи и родне простынку предъявят, чтобы не сумлевались — жених невесту нетронутой взял. Но это крестьянские нравы, моветон-с так сказать, у графьев-то такое не принято… И что обо всем этом думать, Степан понять никак не мог.

Глава 11

Воспользовавшись любезным разрешением мистера Гордона, Мэри вышла в сад на прогулку и направилась в ту самую памятную беседку, где назначила пару дней назад свидание Алексею Чертольскому.

Проходя по дорожкам сада, она несколько раз оглянулась, внимательно посмотрела на окна гостиницы и даже заглянула за кусты, растущие вдоль дорожки. Похоже, слежки за ней не было.

Наверное, Гордон и вправду занят более важными делами, чем наблюдение за столь ничтожной персоной, как мисс Мэлдон, и вместе со своим хозяином полагает, что никуда она отсюда не денется, слишком уж прочным оказался капкан, в который ее загнали.

Но они недооценили Мэри — вот сейчас как раз она была готова на самый отчаянный бунт. Наверное, сама судьба дает ей шанс что-то изменить в своей тяжелой и унылой жизни. Ведь не случайно же на ее пути встретился Алексей!

Опустившись на скамью, она задумалась обо всем происходящем. Да, ей давно пора перестать плыть по воле волн, надо перестать изображать из себя бедную овечку, влекомую на заклание, и подумать о себе. Кто решил, что Мэри обязана быть вечной жертвой? Почему ей следует отказаться от любви ради чьих-то амбиций и политических расчетов?

Тоска по Алексею была такой отчаянной, что Мэри с трудом удерживалась, чтобы не побежать бегом по той дороге, которая увела его из Салоник, в безумной надежде догнать, чтобы снова хоть мельком, хоть украдкой увидеть любимое лицо.

Правда, мысль об Эрни саднила душу. Сможет ли он справиться со своими проблемами без помощи Мэри? А может быть, такой поворот судьбы и для Эрнста прекрасный шанс задуматься о своей жизни и начать все заново… Мэри всегда делала все, чтобы Эрни не пропал. Но почему она уверилась, что брат непременно пропадет, оставшись без ее помощи?

Как говорил ей маркиз: «Он — взрослый человек, и пусть, черт возьми, набирается опыта, если испытывает недостаток в этом предмете… Если не подвергнуть мистера Мэлдона хоть каким-нибудь испытаниям, он до самой смерти останется младенцем, полагающимся на чужую помощь».

Она ведь и тогда, во время неприятного разговора с маркизом из-за письма к брату, осознавала, что Транкомб прав. Брат из-за эгоизма и малодушия впутал ее в кошмарную историю, из которой ей теперь придется самой выбираться. Что ж, Эрни тоже не помешает серьезный урок.

— Что это вы, барышня, скучаете тут в одиночестве? — обратился к ней кто-то по-русски.

Мэри подняла глаза. На пороге беседки стоял старый слуга графа Чертольского, тот самый человек, на помощь которого Алексей просил ее полагаться без всяких сомнений.

Слуга тоже, судя по всему, получил от хозяина подробные инструкции по части оказания внимания мисс Мэлдон и намеревался им следовать.

— Мне барин мой, Алексей Николаевич, строго-настрого наказывали вас опекать как родную. Так что я весь, как есть, к вашим услугам, милая барышня. Для меня слово графа — закон. Ежели вам, барышня, что-нибудь потребуется или нужда какая возникнет, вы ко мне обращайтесь. Меня Степаном кличут. Все, что в моих силах, для вас сделаю, раз уж барин мой так мне приказывали.

— Вы Степан? А как по отчеству?

Мэри знала, что в России принято при уважительном обращении к человеку использовать не только его собственное имя, но и имя его отца. И называть Степаном пожилого человека было неудобно. Может быть, Алексей мог себе это позволить по отношению к слуге, но для нее Степан был чужим человеком, и она не видела никаких причин для фамильярности.

— По отчеству? — удивленно переспросил Степан. — По отчеству я Петров сын, Петрович то бишь. Да только господа меня нечасто отчеством балуют.

— Ну а мне уж позвольте называть вас Степан Петрович, — улыбнулась Мэри.

— Это как вашей милости угодно будет. Хотя оно, конечно, и лестно. Так какие будут приказания, ваша милость? Такой славной барышне услужить — одна приятность.

И Мэри решилась. Никакого четкого плана действий у нее не было, было лишь желание вырваться на волю из капкана и увидеть любимого человека, а это тоже немало. Говорят, Бог улыбается бесшабашным людям.

— Степан Петрович, у меня и вправду есть одна просьба. Вы не знаете, можно ли где-нибудь здесь достать коня? Ну такого, для верховой езды. Выносливого, чтобы мог пройти долгий путь. И с упряжью, седлом и всем прочим.

Старый лакей был озадачен. Но раз уж велено барышне помогать, стало быть, помогать придется… Куда же денешься? Однако очертя голову кидаться на помощь тоже незачем.

— Коня-то сыскать, положим, немудрено, — задумчиво протянул он. — Да вот только зачем он вам, барышня, понадобился? На конную прогулку нешто собираетесь?

— Нет, не на прогулку. — Мэри сделала паузу, собралась с духом и призналась: — Я хочу последовать за вашим хозяином, Петрович. Мне без него очень плохо.

Сердце Степана смягчалось все больше и больше — девчонка-то была совсем не так плоха, как он думал вначале. Но некоторая строгость все же не помешает:

— Да ведь и граф там, барышня, не на прогулке чай. Дело-то у него может быть опасное, — напомнил он.

— Пусть, — отмахнулась она. — Здесь, в Салониках, на самом-то деле тоже опасно, Петрович, хотя по виду не скажешь. А в поездке я могу оказаться в чем-нибудь полезной для графа.

Старик при ее последних словах недоверчиво хмыкнул. Мэри поняла, что Степан Петрович колеблется, и принялась его уговаривать:

— Вы не бойтесь, я хорошо держусь в седле и могу выдержать долгую скачку на лошади. Только… мне следовало бы переодеться. В багаже вашего хозяина, наверное, осталось что-нибудь из мужского платья? Он ведь уехал налегке? Пожалуйста, голубчик, найдите мне надежного коня и подберите из мужской одежды что попроще и похуже в дорогу. А то ведь одинокая молодая дама, путешествующая верхом по уединенным горным дорогам, наверняка вызовет странные чувства у встречных…

— Да уж, чувства бывают всякие, — согласился Степан. — Одно страннее другого. Кто, может, и ограбить захочет, а кто и еще чего похуже. Я вас одну в дорогу не отпущу, уж не серчайте. Мне барин велел за вами, барышня, присматривать и беречь. А я ведь и сам бы с дорогой душой за ним воспоследовал. А этак-то двух зайцев одним ударом убьем — и вы у меня под присмотром будете, и барина нагоним, чтобы он там в одиночку не мотался на чужбине. Тоже сердце-то за него болит… Вот только один вопрос меня тревожит — хорошие кони, они в копеечку встанут. Мне, чтобы счет гостиничный оплатить да в дорогу собраться, денег достанет, а на покупку лошадей уже в обрез, разве что кляч каких сторговать подешевле.

— Нет-нет, — горячо возразила Мэри. — На этом экономить не нужно. Деньги у меня есть, граф оставил мне на непредвиденный случай. По-моему, сейчас как раз такой случай и наступил, правда? Только постарайтесь подготовить наш отъезд втайне. Хорошо, Петрович? За мной тут еще кое-кто присматривает.

— Насчет тайны — уж вы не извольте сомневаться, будьте благонадежны! Я вот только что думаю — может, вместо верховых лошадей лучше бы фаэтон взять? Я — на козлы, за кучера, а вы — пассажиркой, как дамочке и положено.

Мэри замялась и осторожно, чтобы не обидеть старика, сказала:

— Степан Петрович, мы ведь будем пробираться по горным дорогам в воюющую страну… Да еще неизвестно, где и как удастся перейти границу. Может, придется взять проводника и обойти пограничную заставу по каким-нибудь тайным тропам. Ну куда там на фаэтоне, сами посудите? Верхами сподручнее.

— Ваша правда. Что ж, пойду лошадок присмотрю. До встречи, милая барышня.

Мистер Гордон, вернувшись в гостиницу, обнаружил мисс Мэлдон в ее номере. По словам гостиничной прислуги, та позволила себе лишь недолгую прогулку по саду, после чего поднялась к себе в комнату и уже не выходила.

Прелестно, прелестно! Гордон усмехнулся — девчонка слушается каждого слова как покорная собачонка. Кажется, ее удалось наконец укротить.

Постучав в дверь номера Мэри, Гордон отдал ей для перевода пачку новых документов на русском. Секретарю только что предоставили копии военных донесений, которые были заказаны его хозяином незадолго до отъезда, — просто удивительно, как много можно сделать в Греции и Турции, заплатив всего лишь пару золотых монет.

Оставив Мэри документы и инструкции для выполнения перевода, Гордон на всякий случай окинул номер девушки беглым взглядом. Все та же унылая картина.

Не обнаружив ничего подозрительного, он с чистой совестью удалился к себе, чтобы отдохнуть.

А еще через два часа в сгущающихся сумерках от гостиничной конюшни отъехали двое всадников — тоненький невысокий юноша в мешковато сидевшем на нем костюме с чужого плеча и надвинутом на самый нос картузе и крепкий, широкоплечий старик с седыми усами. Багажа у них почти не было, только по дорожной сумке, притороченной к седлу. Но всадники явно торопились в дальний путь, а не на увеселительную прогулку по окрестностям.

Проскакав по городским улицам, они даже не обменялись парой слов. А выехав из города, всадники устремились на север, к границе…

Наутро Гордон позволил себе лишний час сна (раз уж хозяина не было рядом, этим следовало воспользоваться — безмятежный отдых давно превратился в недоступную роскошь при этой сумасшедшей жизни), потом не спеша и с комфортом сделал все утренние дела — принял ванну, побрился, немного погулял перед завтраком, и, наконец, со вкусом поел. Что ж, и в жизни подневольного человека выпадают удачные дни, и этим надо уметь воспользоваться.

Теперь можно было и о делах вспомнить. К примеру, пойти к Мэри и забрать у нее перевод. Надо думать, она уже справилась со всеми документами — наверняка работала вечером допоздна, и утром продолжила, едва проснувшись. Что-что, а ответственность у этой девчонки есть.

Поднимаясь по гостиничной лестнице к номеру мисс Мэлдон, Гордон раздумывал над одной занимательной проблемой — а не приволокнуться ли за Мэри, пока она предоставлена самой себе? С одной стороны, это могло бы вызвать недовольство его светлости маркиза Транкомба, если все как-нибудь откроется, но, с другой стороны, пока маркиз в отъезде… Можно успеть организовать себе стремительный блиц-роман. Девчонка выглядит так соблазнительно! А секретарь Гордон — такой же мужчина, как и все остальные.

Как ни странно, дверь в номер была заперта, и на настойчивый стук Гордона никто не отзывался. Он почувствовал неясное волнение — в этой мертвой тишине за дверью было что-то непонятное.

Гордон кинулся наводить справки. Прислуга доложила, что мисс Мэлдон не покидала с утра своей комнаты. Но куда же молодая дама в таком случае делась, объяснить никто не мог.

Он потребовал, чтобы дверь в апартаменты мисс Мэлдон немедленно открыли запасным ключом. Вышколенная гостиничная прислуга решилась на такое вопиющее нарушение правил не сразу. Только после настойчивых просьб, подкрепленных немалой денежной мздой, второй ключ со стойки портье был доставлен.

Девушки в комнате не было, но ее платья висели в шкафу, скляночка с духами стояла у зеркала, шляпка лежала на полочке у входа. Казалось, что Мэри только что на минутку вышла, причем налегке, оставив все необходимое в гостиничном номере.

А на столе… лежали переданные ей накануне вечером документы, причем с первого же взгляда на бумаги стало очевидным, что переводить их никто и не собирался.

Гордон нервно спрятал бумаги в портфель и осмотрел комнату еще раз, более внимательно.

Теперь он заметил отсутствие кое-каких мелких вещей, совершенно необходимых женщине, — в номере, к примеру, не оказалось ни гребня, ни расчески, ни головной щетки (вряд ли Мэри никогда не использовала подобные гигиенические устройства, ее густые волосы обычно имели весьма ухоженный вид)…

Возможно, на бельевой полке не хватало пары-другой белья, или какого-нибудь платья в шкафу. Но если бы несчастный Гордон даже пересчитал все имевшиеся в наличии предметы дамского туалета, он все равно не смог бы определить, все ли на месте, так как понятия не имел, какие именно вещицы имелись у Мэри и сколько их было всего. Это Дженкинс занимался ее гардеробом, а вовсе не Гордон!

Да, похоже было на то, что пропавшая мисс Мэлдон не найдется. А если и найдется, то совсем не скоро.

Гордон почувствовал неприятный холодок в груди — если мерзавка Мэлдон коварно сбежала, то бескомпромиссный и суровый маркиз Транкомб подвергнет именно его, Гордона, серьезному наказанию за то, что недосмотрел. Приказ его светлости не выполнен.

Но, с другой стороны, его светлость перед отъездом изволил распорядиться, чтобы Гордон отправился к английскому консулу и при его помощи передал шифрованную телеграмму в Лондон, а потом еще и дождался ответа.

Невозможно же одновременно пребывать в консульстве и присматривать за Мэри в гостинице? Никто не в силах разорваться на части, и мистер Гордон тоже! И вообще, кто бы мог представить, что девчонке до такой степени откажет благоразумие? Верно говорят, никогда не знаешь, что можно ожидать от женщины!

Ну что теперь делать прикажете? Что остается безответному секретарю, на которого и без того всегда валятся все шишки?

Пускаться в случае побега мисс Мэлдон вдогонку за девушкой приказа не было, тем более, трудно было сказать с уверенностью, куда именно она подалась. Гордон, на которого были возложены обязанности по координации действий, не имел права оставить свой пост в Салониках, чтобы разыскивать беглянку.

На секунду он подумал, что можно было бы сообщить в местную полицию — девушка, мол, обокрала знатного англичанина, маркиза Транкомба, и скрылась с крупной суммой денег. И тогда все силы полиции были бы брошены на поиски воровки, и вполне вероятно, что ее нашли бы, но…

Неизвестно, пожелает ли маркиз, чтобы к делу привлекали всеобщее внимание столь скандальным образом. Скорее всего, не пожелает — его светлость большой ревнитель приличий, и в таком повороте событий непременно увидит всю гадостную подоплеку.

Пока связи с хозяином нет, все равно самым благоразумным будет затаиться и ждать. Не стоит принимать сложные решения на свой страх и риск…

Но долго пребывать в нервном ожидании мистеру Гордону так и не довелось.

— Господин, вас там спрашивать, — на плохом английском сообщила горничная.

Гордон приободрился, решив, что Мэри, без спроса отлучившаяся из гостиницы, все же вернулась. Но оказалось, это был какой-то только что прибывший в Салоники англичанин. Вот чего сейчас Гордону не хватало — так это встречи с соотечественником! И без того голова раскалывается от сложных вопросов.

— Как он представился? — с тяжким вздохом поинтересовался Гордон.

— Лорд Датливилли, — ответила сияющая горничная, нисколько не сомневаясь, что появление знатного соотечественника порадует постояльца.

— Вы хотите сказать, лорд Дартлвилль, — сухо поправил ее Гордон.

— Да-да, лорд Дартлвилль, мистер говорить правильно. Именно так, — подтвердила девушка и, сделав книксен, удалилась, чтобы пригласить гостя в комнату Гордона.

Гордон напрягся. Встреча с лордом не сулила ничего доброго. Интересно, чего это понадобилось старому скряге Дартлвиллю в Греции? Он скорее должен был бы удавиться, чем потратить деньги на заграничный вояж. И почему он вдруг явился к секретарю маркиза Транкомба? Неужели озаботился судьбой своей племянницы, которую долгие годы и знать-то не желал? Может быть, забота о чести семьи сподвигла скупого старика на серьезные траты и хлопоты?

И до чего же некстати его появление! Трудно вообразить нечто более неуместное! Маркиз в отъезде, Мэри сбежала неизвестно куда, а на Гордона и без старого полоумного лорда свалилось слишком много проблем.

Но нельзя же не принять обладателя столь громкого титула? Это было бы неучтиво, тем более мистер Гордон отвечает не столько за свою скромную персону, сколько за престиж его светлости маркиза Транкомба. Придется поговорить с надоедливым стариканом и как-нибудь выкрутиться, если он начнет расспрашивать о Мэри.

— Сэр Мэлдон, лорд Дартлвилль, — объявила горничная, распахивая перед визитером дверь (на ее лице застыло некоторое удивление — вроде бы должно иметься два господина — один сэр, другой лорд, а в наличии был только один!).

Тут же неменьшее удивление заиграло и на лице Гордона — вместо старого лорда в комнату вошел какой-то взъерошенный молодой человек.

Гордон решил сразу же расставить все точки над «и», чтобы никто не посмел морочить ему голову.

— Вы хотите сказать, что вы — сэр Эрнст Мэлдон, лорд Дартлвилль? — надменно спросил он пришельца. — Признаюсь сразу, что я имел счастье встречаться с лордом Дартлвиллем в доме моего хозяина, его светлости маркиза Транкомба, и меня будет трудно убедить в принадлежности этого титула вам.

— Не так уж и трудно, друг мой, — небрежно отмахнулся пришелец. — Я — сэр Эрнст Мэлдон-младший, с недавнего времени — новый лорд Дартлвилль. Полагаю, вы были знакомы с моим дядюшкой, сэром Эрнстом Мэлдоном-старшим, который две недели назад скончался, мир его памяти. Я, как его племянник и единственный представитель мужской линии нашего рода, унаследовал титул лорда Дартлвилля и фамильное состояние.

— О! Прошу простить за глупое недоразумение, мы в нашем путешествии несколько отвлеклись от событий, происходящих на родине… Польщен честью, рад нашему знакомству, милорд, — забормотал Гордон, чтобы замять собственную неловкость.

Но новоиспеченный лорд небрежно отмахнулся. Самого себя он явно не считал польщенным честью лицезреть мистера Гордона.

— Я явился сюда, чтобы узнать у маркиза Транкомба, где моя сестра мисс Мэри Мэлдон, и увезти ее в наш фамильный замок в Британии, — бросил он раздраженно. — Думаю, ваш хозяин уже достаточно поиздевался над бедной девочкой. Хватит! Больше она у вашего хозяина не служит! Вы, сэр, наверняка прекрасно осведомлены о причинах, по которым моя бедная сестра попала во власть вашего бесчестного маркиза. Но теперь, когда моего дядюшки, старого лорда, нет в живых, а я получил все его деньги, Транкомбу будет трудно доказать, что подпись на гарантийном письме была подделана и я намеревался украсть некую сумму из собственного наследства. Я проконсультировался с адвокатом. У меня теперь есть неплохой адвокат, знаете ли. Он берется не оставить камня на камне от подобных обвинений. Так что, старина, быстро проводите меня к сестре и… честь имею кланяться. Мы с Мэри сегодня же уезжаем в Лондон.

Мистер Гордон почувствовал слабость в коленях. Это был какой-то кошмар! Если старого лорда Дартлвилля Гордон ожидал с некоторой неуверенностью и даже, стыдно признаться, со страхом, то неожиданный поворот событий и явление молодого лорда повергли его в состояние, близкое к обморочному…

Лично Гордон до сего дня молодого Дартлвилля не знал, но наслышан о нем был немало еще в те времена, когда молодой лорд не имел ни громкого титула, ни гроша за душой. Эрни Мэлдон и тогда славился необузданностью нрава и нехарактерными для английского джентльмена экспрессивными выходками. То он позволял себе наговорить дерзостей уважаемым людям, то надавать оплеух жокею, нарочно (как многим показалось) придержавшему лошадь на скачках, то стрелялся с кем-то на дуэли…

Да и сам тот факт, что он, ничтоже сумняшеся, сдал в аренду Транкомбу родную сестру, дабы погасить собственный долг, говорил о многом. Маркиз, без сомнения, очень удачно и с выгодой для себя поймал в капкан этого Мэлдона на липовых векселях, и будущий лорд оказался в полной власти маркиза; и все же не каждый джентльмен, спасая себя, пошел бы на сделку, предложенную его светлостью.

Зато теперь, когда обстоятельства и настроение молодого лорда поменялись и он рассчитывает выйти сухим из воды, его светлость отыграется за все! И объектом его вероятной мести опять же окажется несчастный, ни в чем не повинный секретарь Транкомба мистер Гордон, ибо маркиза след простыл, как, впрочем, и Мэри… И что теперь прикажете говорить этому бешеному лорду? Как его обуздать, пока не случилось никакой беды?

Господи, ну почему Дартлвилль не появился хотя бы днем раньше? Гордон сдал бы ему с рук на руки его драгоценную сестрицу, и пусть бы все они разбирались между собой сами — и маркиз, и семейство Мэлдонов — кто что кому должен и чем обязан!

Нет, все персонажи этой драмы успели благоразумно удрать, и только Гордон остался на растерзание…

— Вам не кажется, сэр, что ваше молчание затянулось? — строго вопросил между тем молодой лорд Дартлвилль.

Тон его был таким, что Гордон мгновенно ощутил себя дуэлянтом, идущим к роковому барьеру, или даже еще хуже — провинившимся жокеем, над которым занесли хлыст.

— Видите ли, милорд… Я польщен честью видеть вашу светлость и чрезвычайно рад нашему знакомству (пришлось вульгарно повториться, но ничего другого из витиеватых оборотов на язык так и не подвернулось), однако… для меня остается загадкой, как вы ухитрились нас разыскать. Миссия его светлости некоторым образом является тайной от широких общественных кругов и, насколько мне известно, информация о ней не подлежала разглашению…

Ну теперь пусть милорд выкручивается и думает, что ему отвечать, а Гордон получил минуту-другую форы, чтобы внутренне сосредоточиться и определить собственную линию поведения.

Но Дартлвилля такая постановка вопроса в тупик не поставила, отнюдь. Он лишь усмехнулся и бегло объяснил:

— Члены палаты пэров, как вам известно, не принадлежат к тем, кого в Британии принято называть «широкие общественные круги». Мое новое положение дает широкие возможности для политической карьеры, каковые я намерен использовать. При подготовке своего первого парламентского доклада я использовал материалы о положении на Балканах, представленные премьер-министром в палату пэров. Среди прочих бумаг была аналитическая справка о военных действиях русских в Балканской кампании, составленная хорошо известным мне человеком — его светлостью господином маркизом, который обманом увез из Лондона мою сестру. Не надо быть корифеем в области логики, чтобы догадаться — маркиз пребывает на Балканах в непосредственной близости от фронта военных действий, а с ним и его личный секретарь мисс Мэлдон. Моим следующим шагом было предположение, что ему в поездке наверняка пригодится его знаменитая яхта. Имея некоторые связи в яхт-клубе не так уж сложно узнать, какие моря бороздит «Морская красавица» — это судно всегда обращает на себя всеобщее внимание. Получив сведения, что яхту его светлости видели в Афинах, я немедленно отправился туда. Правда, маркиз ко времени моего приезда уже покинул порт Пи-рей, и мне потребовалось еще несколько дней, чтобы разыскать вашу компанию в Салониках. Надеюсь, мои объяснения вас удовлетворили? А теперь прошу немедленно пригласить маркиза и мисс Мэри.

Гордон смотрел на лорда Дартлвилля глазами затравленной дичи и с ужасом думал, что выторгованная фора ничего не дала — он ведь не фокусник, чтобы достать из цилиндра тех, кого в настоящий момент нет не только в этой гостинице, но вообще в Салониках. Проклятие!

— Я считаю своим долгом вам объяснить, милорд… что… маркиз Транкомб в настоящее время находится как бы… в отсутствии, — залепетал он.

— Да к черту вашего маркиза вместе с его как бы отсутствием! По нему я как раз не скучаю! — Лексика лорда Дартлвилля не совсем отвечала строгим канонам, принятым в аристократических кругах, но выражался он, надо признать, вполне доходчиво. — Пусть Транкомб хоть в преисподнюю провалится. Меня интересует моя сестра! Где она? Почему вы молчите, сэр? Если я узнаю, что с Мэри что-то случилось, я… никому этого не спущу! Ох, мне кто-то за все заплатит! Я до королевы дойду! Да что там, я просто вздерну вас с вашим маркизом на сучьях окрестных деревьев здесь же, в Салониках! Что это с вами, а, Гордон? Вы как-то неестественно побледнели! Воды выпить не желаете?

У Гордона и вправду был весьма бледный вид. Еще бы, услышав такое, сохранить полное самообладание оказалось нелегко…

— Ничего-ничего, не беспокойтесь, милорд, все в порядке, все в полном порядке, — ответил он тем не менее, чтобы сохранить лицо. — Я только, с вашего позволения, и правда выпью стакан воды. Здесь так душно…

В стакане воды представителю лагеря противника лорд Дартлвилль милостиво не отказал. Постукивая зубами о край стакана, Гордон медленно пил воду и размышлял — как же все-таки поступить, чтобы навлечь на самого себя поменьше неприятностей?

В конце концов он подумал: а не рассказать ли лорду все как есть — говорить правду всегда самый достойный из возможных путей. Ведь мистер Гордон тут ни при чем? Стало быть, ему претензии предъявлять не за что…

Глава 12

Итак, Гордону пришлось говорить правду. И он решился на это, кинувшись в свои признания, как в глубокую реку.

— Милорд! Боюсь, вас не обрадуют мои слова, но ваша сестра мисс Мэлдон в настоящее время также находится в отсутствии. Мисс Мэри уехала из Салоник, как и маркиз Транкомб, — начал Гордон.

Его так и не оставляло чувство, что он нырнул в ледяную воду, которая вот-вот сомкнется у него над головой.

— Уехала? Когда? Куда? И где же она теперь? — лорд Дартлвилль буквально забросал Гордона резкими вопросами. — Ну?! Я уже много дней гоняюсь за вами по Европе, а теперь вы пытаетесь меня убедить, что я так никого и не нашел?! Знаете что, Гордон, я попрошу вас не крутить и говорить все как есть.

— Именно это я и намерен сделать, ваша светлость, — запинаясь, промямлил несчастный секретарь. — Извольте только меня выслушать. Это случилось буквально накануне вашего приезда… Хотя служба вашей сестры у его светлости шла замечательно, маркиз Транкомб был очень доволен Мэри, да-да, буквально до последних дней. Клянусь вам, мисс Мэлдон пользовалась заслуженным уважением, никто не посмел бы ее обидеть, ведь она находилась под защитой и покровительством маркиза. Но здесь, в Салониках, в одной гостинице с нами поселился некий русский граф, знакомство с которым ваша сестра водила еще в те времена, когда проживала в России… Вот в этом и суть проблемы.

— О чем это вы? — возмутился лорд, почувствовавший в словах Гордона какой-то сомнительный подтекст. — Моя сестра была в России ребенком, и никаких особенных знакомств у нее там не было.

Гордону пришлось продолжить объяснения, похоже, лорд и впрямь не был осведомлен о многих вещах.

— Как я понял, граф — родственник тех людей, в доме которых…

Гордон хотел добавить: «ваша матушка служила гувернанткой», но осекся. О подобных вещах не напоминают людям, имеющим титул лорда! Это было бы вопиющей бестактностью!

— В доме которых мисс Мэри вместе с матерью проживала в России, — нашелся он наконец. — И надо вам сказать, этот граф явно пребывал здесь не в качестве путешественника, а с тайной миссией, аналогичной той, выполнение которой взял на себя маркиз Транкомб. С той лишь поправкой, что маркиз печется об интересах Британии, а русский граф, естественно, об интересах России. Не помню, успел ли я упомянуть, что его светлость маркиз Транкомб был делегирован на Балканы самим премьер-министром! Впрочем, этот факт для вас, ваша светлость, как я понимаю, уже совершенно очевиден — и вправду, какие могут быть секреты от британского пэра? Кто именно делегировал сюда графа Чертольского, я не осведомлен, но предполагаю, что некие высокопоставленные лица из Петербурга. И, как легко догадаться, политические интересы этих двух важных персон — маркиза и графа — в какой-то миг пересеклись, поскольку пересеклись и интересы двух империй…

Молодой лорд не выдержал:

— Да что вы мне плетете? — взорвался он. — Миссии, политические интересы, важные персоны… При чем здесь Мэри? Я спрашиваю, где моя сестра? На такой простой вопрос хотелось бы услышать от вас такой же простой и ясный ответ!

— Я к этому и веду, имейте минуту терпения, милорд, умоляю вас! — взмолился Гордон, мечтавший лишь об одном — как бы выйти в этом деле сухим из воды. — К несчастью, мисс Мэри оказалась косвенно замешана в эту политическую интригу. Дело в том, что маркиз Транкомб ради, так сказать, деловых выгод попросил вашу сестру уделить внимание графу…

Дартлвилль при этом известии словно окаменел, но Гордон заподозрил, что это — лишь короткое затишье перед бурей. Заметив, как меняется лицо милорда, он поспешил поскорее развеять подозрения Дартлвилля, пока дело не дошло до смертоубийства:

— Нет-нет, вы не подумайте, в этом не было ничего такого, что могло бы скомпрометировать мисс Мэри! Его светлость просил вашу сестру всего лишь возобновить старое знакомство и быть с этим русским любезной. Ну, вы понимаете, она некоторым образом должна была стать британским агентом в лагере противника… Но мисс Мэри, вероятно, что-то в этом задании показалось оскорбительным. Девушки бывают такими ранимыми!

— И что же дальше? — мрачно спросил лорд Дартлвилль.

— Маркиз отправился в деловую поездку за пределы Греции, здесь до границы не так уж далеко. И вскоре после того, как он уехал, мисс Мэри исчезла. Вероятно, у нее кончилось терпение.

— А отчего же у нее кончилось терпение, если в ее жизни все было так замечательно? Я еще разберусь, как вы тут использовали мою сестру, и отчего ей пришлось тайно бежать куда глаза глядят. А теперь извольте сообщить, куда направилась мисс Мэри? Ответственность за нее должен нести маркиз, пригласивший мою сестру на службу, а раз его нет, приходится спрашивать с вас, как с его представителя.

— Боже мой! — нервно воскликнул Гордон, понимая, что все его хитроумные уловки дипломатического толка не приносят должного результата. — Ну при чем же здесь я, милорд? Я лично не давал ей никаких заданий, разве что попросил перевести несколько небольших документов с русского языка на английский. Но из-за переводов никто обычно не пускается в бега. Я сам — человек подневольный, я служу и тоже страдаю от капризов маркиза. И я вовсе не собирался держать мисс Мэри под стражей. Она оставалась в гостинице, а я ушел на целый день по делам, взяв с нее слою быть осторожной и не покидать отеля. Вечером я вернулся и нашел ее в прекрасном расположении духа. Не было никаких причин заподозрить ее в желании пуститься в бега. Когда и с кем она уехала, даже не могу себе представить…

— Может быть, ее увез этот русский граф? — предположил лорд Дартлвилль.

— Честно признаться, не уверен, что это может быть так. Граф покинул отель за сутки до исчезновения Мэри и, как я полагаю, отправился вслед за маркизом за границу — у них существует некое соперничество, как я вам уже говорил. А куда двинулась ваша сестра, я даже не могу вообразить, милорд.

Но Дартлвилля его объяснения не удовлетворили:

— Что значит — не можете вообразить? Не с ума ли вы сошли, сэр, если говорите мне такое? — откровенно поинтересовался он. — Молодая девушка одна, без родственников, без знакомых, без денег, без какой бы то ни было помощи в чужой стране, мало того — в двух шагах от воюющей державы, направляется неизвестно куда и бесследно исчезает… И вы полагаете, что я легко спущу такое вам с рук? Речь идет о моей сестре! Вам придется заняться ее поисками, или пеняйте на себя!

Лорд схватил Гордона за грудки и пару раз встряхнул для большей доходчивости своих слов.

— Знаете что, мистер Гордон? Ищите Мэри, или хотя бы ее следы где хотите и как хотите, но мне извольте сообщить, где находится моя сестра! Пусть вам придется опросить всех жителей Салоник до единого, и всех моряков в порту, и всех крестьян, живущих у окрестных дорог, чтобы узнать, куда она могла уехать из гостиницы, но вы ее найдете! Быть не может, чтобы никто ничего не видел и не знал. Значит, и вам рано или поздно все узнать удастся. И лучше рано, чем поздно, поверьте мне. Я вас не пугаю, но если завтра же вы не доложите о результатах своего расследования, я… я… Я сдам вас в местную полицию и заявлю, что моя сестра убита, а вы укрываете ее тело! И пусть они тогда ищут Мэри и доказывают, что это не так!

М-да, мистеру Гордону говорили, что этот Мэлдон — совершенно неуравновешенный тип, но действительность превзошла все сплетни. И титул лорда лишь добавил ему наглости и самоуверенности. Распоряжается тут так, словно Гордон — его секретарь, а вовсе не маркиза Транкомба. И попробуй только не исполнить его приказаний!

Эх, а Гордон мечтал, что, пользуясь отсутствием хозяина, сможет несколько дней наслаждаться покоем. Так нет же, на его голову свалился этот скороспелый лорд! Да уж, теперь-то придется искать Мэри с большим тщанием и ответственностью, чем мистер Гордон мог бы себе позволить в иных обстоятельствах…

В расположение Рущукского отряда ротмистр Чертольский добрался довольно быстро. Алексея проводили к генералу Палич-Верейскому, принявшему командование отрядом после недавнего отъезда наследника-цесаревича в Петербург. Штаб отряда находился в здании сельской школы, и генерал устроился в одном из бывших классов, откуда вынесли парты.

Граф Чертольский хорошо знал генерала по Петербургу (как все кавалергарды, постоянно пребывавшие при дворе, Алексей поддерживал знакомства с высшим генералитетом, державшимся вполне демократично по отношению к гвардейцам-аристократам, несмотря на разницу в чинах).

Палич-Верейский встретил графа радушно — здесь, в войсках, приезд каждого нового лица был событием, скрашивающим унылые будни. А уж если прибывший — добрый знакомый из Петербурга, да еще из придворных кругов, знающий все свежие столичные новости, это же просто праздник!

— Алексей Николаевич, какая встреча! Душевно рад, батенька, душевно рад, — повторял словоохотливый генерал. — Откушать с дороги не изволите? У нас тут по-походному, все просто, незатейливая солдатская еда… Щи да каша — пища наша, так сказать. Но барашка для дорогого гостя на вертеле зажарим-с, и вино нам очень неплохое болгары поставляют… По чарочке винца, а, граф? Как? А вы, Алексей Николаевич, давно ли из Петербурга? Как там супруга цесаревича, великая княгиня Мария Федоровна, здорова ли? Чай, вне себя от счастья, что мужа домой дождалась. Цесаревич Александр — прекрасный семьянин, просто образцовый. Что ни день — письмо пишет жене и деткам. Пусть хоть из атаки, пусть хоть с ног все валимся, он уединится, и давай писать великой княгине обо всем, случившемся за день. «Я, брат Палич, — говаривал мне их высочество, — так и полетел бы к семье, да долг на войне держит»… Да-с. Так что, граф, я распоряжусь насчет закусочки?

— Ваше превосходительство, прошу простить, но ей-богу, не до еды мне, — вздохнул Алексей. — Я ведь здесь не вояжирую на досуге, а исполняю важное поручение петербургского начальства. Дали мне задание присматривать за англичанином одним, маркизом Транкомбом. Он, я так понимаю, по шпионской части шустрит. Ну а я все время рядом, как кошка, чтобы мышке жизнь медом не казалась. Пресечь не пресечешь — британский подданный, что с ним поделаешь? Но острастку маркизу задать нелишне, иначе совсем совесть потеряет. Так вот, поверите ли, гнал его от самых Салоник, по пятам шел, а возле границы потерял. Как перешли границу, так он словно в воду канул, милорд этот… Хочу вот помощи у вас просить. Вы, ваше превосходительство, не откажите дать мне небольшой поисковый отряд…

Несмотря на рассказ ротмистра Чертольского, на лице генерала по-прежнему играло добродушное выражение.

— Да не тревожьтесь вы об англичанине этом, батенька! — успокоил он графа. — Взяли мы его уже, голубчика, взяли. Как раз при переходе границы и взяли молодцы наши. К нам в отряд шифровка по телеграфу пришла из Салоник, от консула нашего — так и так, едет к вам гость незваный, ждите. Ну мы его, красавчика, сразу цап под белы руки — пожалуйте, мил человек, в кутузку. И второго, что при нем был — слуга ли, помощник ли, туда же до разбирательства. Не вашими ли стараниями, Алексей Николаевич, известили нас столь своевременно?

Отпираться смысла не было:

— Сообщение через консула я передал, это верно, но… Тут удивительная история вышла, ваше превосходительство. Узнать о действиях англичан мне помогла одна барышня. Без нее до сих пор никто не знал бы, не ведал, куда этот шустрый милорд навострился.

Генерал искренне рассмеялся. Сам факт наличия в шпионской истории еще и барышни показался ему чрезвычайно забавным.

— Ах, Алексей Николаевич, как у вас, у кавалергардов, всегда ловко насчет барышень дело поставлено! Вся зарубежная агентура лбом об стену бьется, а тут на тебе — некая барышня вам на ушко секретов нашептала — и дело в шляпе! Что ж нас-то грешных такие осведомленные барышни стороной обходят? Хотя бы разок у меня такая удивительная история вышла, да, видать, уже староват стал.

Алексей не знал, что и ответить. Шутить по поводу Мэри, поддерживая игривые намеки генерала, ему не хотелось, но и рассказывать всю правду было не с руки.

Воспоминание о Мэри оказалось таким сладким, таким волнующим и таким нежным, что доверить его чужому человеку граф просто не мог. В конце концов, каждый имеет право на сердечную тайну! Алексей и так уж рассказал слишком много, намекнув на участие в деле некоей женщины и дав повод для шуток…

Тут в комнату вошел рослый казак и доложил, что столы накрыты. Это позволило уйти от сложной темы — генерал стал потчевать гостя и отвлекся на тосты, возлияния и застольные разговоры.

Весть о появлении важного визитера из России мигом пролетела по домам, где были расквартированы русские офицеры, и к обеду у генерала собралось многочисленное общество. Нравы тут были демократичные. Невзирая на чины, фронтовики хаживали друг к другу запросто. А уж если собирали застолье, да еще с занесенными издалека гостями, принять в нем личное участие считалось делом святым.

Слетевшиеся со всех сторон (даже из далеких окрестных деревень и полевых лагерей) офицеры запросто присоединялись к застольной компании и с интересом расспрашивали графа о Петербурге, о столичных новостях, о великосветских сплетнях, об общих знакомых, о такой невероятно далекой и заманчивой мирной жизни.

Здесь, на Балканах, регулярные бои с февраля прекратились, и войска успели немного отдохнуть, но все же бивачное и по-прежнему опасное из-за локальных вылазок противника существование было очень далеко от привычного, спокойного жизненного уклада, ожидавшего военных в России. И как же они мечтали поскорее вернуться к мирной жизни, издалека казавшейся такой прекрасной, такой волшебной…

Никаких упреков, которых Алексей так боялся, при встрече с фронтовиками он не услышал. Никто из боевых офицеров и словом не обмолвился о том, что граф Чертольский провел всю турецкую войну в Петербурге, пока они проливали кровь на боевых позициях здесь, на Балканах.

Напротив, все относились к графу с полным почтением. Ведь их дело какое — веди солдат в атаку на турок и рубай-коли, как говорится. А граф-то, похоже, на другом фронте выполняет другие задачи. Война — это ведь не только кто кого перестреляет да саблями перерубит, это еще и кто кого передумает.

Вскоре появилась гитара, кто-то затянул проникновенный романс о несчастной любви, офицеры довольно стройно подхватили…

В разгар веселья появился уже знакомый Алексею казак и что-то приглушенно доложил генералу Палич-Верейскому, подавая пакет с бумагами. Его превосходительство бегло просмотрел содержимое пакета. Добродушное выражение на его лице тут же сменилось на весьма озабоченное.

— Алексей Николаевич, друг мой, можно вас на пару минут? — тихо сказал он Чертольскому. — Пусть господа офицеры отдыхают, а мы с вами немножко посекретничаем. Пойдемте-ка, батенька, покурим с вами на свежем воздухе.

Они вышли из походной столовой и прошли по тропинке к стоявшим вдалеке старым деревьям, возле которых были установлены срубленные на скорую руку лавки. Вытащив серебряный портсигар, генерал предложил Алексею папироску, закурил сам и начал разговор, что называется, издалека:

— У меня, милый мой граф, две новости. В таких случаях принято говорить — одна хорошая, а другая плохая. Но я этого не скажу-с. Одна новость совершенно гадкая, а другая… Черт ее знает какая, сразу и не определишься. Во-первых, в Британии уже знают, к несчастью, что мы тут задержали их любопытного милорда, и через наше Министерство иностранных дел добиваются, чтобы, — он вытащил из пакета лист бумаги и выразительно прочел: — «произвол в отношении английского аристократа, совершавшего туристический вояж, был немедленно прекращен». Как вам этакий финик, Алексей Николаевич?

— Проклятие! — вырвалось у Алексея.

— Вот-вот, — согласился генерал. — И суток не прошло, с тех пор как мы задержали англичанина, а известие об этом уже дошло до Лондона и оттуда понеслось в Петербург. Конечно, телеграф, быстрая связь и все такое… Но все же, согласитесь, уж слишком быстро сработала эта связь. Пока мы тут поворачивали ключ в замке, запирая маркиза, некто уже телеграфировал об этом в Лондон. И как проклятым джонам такое удается? Бог весть…

— И что же, ваше превосходительство, вы его сразу же выпустите?

Такое развитие событий казалось Алексею, по меньшей мере, обидным. Столько труда — и все впустую! Генерал не стал его утешать.

— Увы, Алексей Николаевич, выпустим, — подтвердил он. — Не сразу, не сегодня, но… выпустим. Ничего не поделаешь. Однако, как вы понимаете, у нас, в России, такую безумную суету, как в Лондоне, в политических делах устраивать не принято. В Петербурге, полагаю, вопрос решают неспешно. Значит, и мы тут пару дней в любом случае протянем. Представьте — из Лондона в Петербург приходит телеграмма за высочайшей подписью: «Требуем немедленного освобождения английского подданного маркиза Транкомба, пребывающего на Балканах с туристическими целями и незаконно арестованного русской военной администрацией!» Посол Британии, чтобы подчеркнуть важность проблемы, лично доставляет послание в Министерство иностранных дел и настаивает на немедленном вмешательстве. «Да-да, — говорят ему в министерстве. — Конечно! Всенепременнейше! Как только господин министр приедет, мы сразу же отдадим столь важный документ ему лично в руки!»

«А сейчас отдать телеграмму в руки министра нельзя? Курьера к нему отправить, к примеру?» — спрашивает посол.

«Нет-с, сейчас никак невозможно-с! Его превосходительство господин министр приглашен на обед к французскому послу. И вызвать его оттуда по вашей просьбе — равносильно крупному скандалу. Вы же не желаете, чтобы Британия оказалась виновницей ухудшения российско-французских отношений?»

Скандала посол не желает и послушно, хотя и напряженно, ждет. На следующее утро, не на заре, а ближе к полудню естественно, министр иностранных дел (которого на самом-то деле уже давно известили обо всем происходящем) прибывает на службу, и еще через час, после всех докладов ему вручают свежие письма и телеграммы, среди которых и английская.

«Ай-ай-ай. Мне, ей-богу, очень жаль! Примите мои извинения», — сокрушается министр и часа в два пополудни отправляет в Лондон ответ:

«Весьма удручен прискорбным происшествием на Балканах. Покорнейше прошу уточнить имя пострадавшего английского подданного, дабы принять срочные меры к его вызволению».

Англичане со всей поспешностью подтверждают имя милорда, но их ответ приходит в Петербург как раз в тот момент, когда его превосходительство господин министр уже успел покинуть здание министерства. Так что лишь на следующее утро новая английская телеграмма попадет ему в руки.

Ну тут уж его превосходительство имеет полное право направиться в Зимний дворец, или в Царское Село, или в Петергоф, Чтобы просить высочайшей аудиенции для доклада о неприятном происшествии (что тоже требует времени и сил — поди-ка, доскачи из Петербурга до Царского Села, а там еще дождись, чтобы приняли)… Английскому послу объясняют, что вопрос решается в верхах, и возразить ему на это нечего. А время идет.

Конечно, тянуть так до бесконечности невозможно, но пару-тройку дней продержаться — дело святое. А тем временем мы тут, на Балканах, с пристрастием допрашиваем англичанина и узнаем много интересного. Каково?

— М-да, интрига замечательная по своему хитроумию, — согласился Алексей.

— Так-то оно так, да только не все выходит по-нашему, батенька мой. Англичанин, собака, гордо молчит на допросах и ни гугу о своей миссии, — вздохнул генерал. — И по мордасам ему не надаешь, ввиду высокого происхождения и скорого освобождения. Нельзя так уж скандализировать английские правительственные круги. Теория — это теория, а практика — это практика… В самом замечательном теоретическом плане всегда найдется слабое место.

— Что ж, ваше превосходительство, с первой новостью все ясно. Но вы говорили, что была и вторая новость, — напомнил граф Чертольский.

— Ах да, простите великодушно, совсем заболтался и запамятовал. Мои молодцы, будучи в разъезде с дозором, еще двух подозрительных людей задержали. Молодого англичанина, при ближайшем рассмотрении оказавшегося, миль пардон, дамой, и русского старика, утверждающего, что прибыли они в расположение нашей армии с целью розыска не кого иного, как вас, дорогой граф. У вас, батенька, есть что сказать по данному вопросу? Можете вы предположить, кто эти люди? Я готов их вам предъявить для опознания. Но у меня лично они вызывают опаску. Миссия у вас, Алексей Николаевич, сложная, как бы противник кого из своих агентов по вашему следу не пустил…

— Не беспокойтесь, ваше превосходительство, — успокоил его Алексей. — Если предчувствие меня не обманывает, то имена этих подозрительных личностей — мисс Мэри Мэлдон, та самая девушка, которая оказала мне неоценимую помощь, кстати, английская подданная, и Степан Ларчиков, мой старый лакей. И признаюсь вам честно, я буду счастлив увидеть этих людей.

Генерал хмыкнул. Похоже, гостей в расположении части становилось все больше, и скучать теперь вряд ли придется.

— Раз вы ручаетесь за этих господ, я распоряжусь, чтобы их немедленно выпустили из-под замка, — сказал он. — И, пожалуй, сам прослежу, чтобы все было в порядке. Только вы, батенька, потрудитесь убедиться, что это именно названные вами лица, чтобы ошибки не было.

— Да, я немедленно посмотрю на этих людей, чтобы быть уверенным в собственных словах, — согласился Алексей и тут же взял на себя смелость напомнить о практических вопросах: — Прошу вас, ваше превосходительство, чтобы было сделано все, что положено в таких случаях, если это и вправду мисс Мэлдон и мой лакей Ларчиков. Распорядитесь, чтобы несчастных не только выпустили из-под ареста, но и покормили, умыли, переодели в чистое, если их платье пострадало при аресте… Надо проявить наше знаменитое русское гостеприимство, а то вы тут совсем запугали бедную английскую леди. Кстати, я ведь вам говорил, что узнать о действиях англичан мне помогла барышня?

— Да говорили, говорили, батенька, уж, не соврать, третий раз повторяете! — хохотнул генерал. — Ох, неспроста этакая рассеянность, Алексей Николаевич! Барышня-то хорошенькая?

Алексей слегка смутился, неожиданно даже для самого себя. Казалось бы, что такого сказал ему Палич-Верейский? В армейской среде и не к таким шуточкам привыкли, а вот, поди ж ты… Преодолевая смущение, ротмистр Чертольский ответил несколько игривее, чем собирался:

— На мой взгляд, так очень хорошенькая, если не сказать больше! Надеюсь, что через несколько минут я смогу вам ее лично представить. Вы сможете сами оценить ее красоту, ваше превосходительство.

Глава 13

Вместо воображаемой встречи с Алексеем, которая всю дорогу рисовалась ей в мечтах, Мэри, едва перейдя границу, оказалась под арестом. На такой поворот событий она рассчитывала менее всего, но их со Степаном сразу же остановили конные казаки, заставили спешиться, задали пару несущественных вопросов и заперли в каком-то сарае.

Мэри готова была разрыдаться. Из-за внезапно разгоревшейся любви она отважилась на такое опасное приключение, сбежала из Салоник, добралась до болгарских земель, где стояли русские войска и где все должно было сложиться по-другому, так, как мечталось…

Но теперь она сидит под замком на охапке старого сена, и неизвестно, сколько времени ее продержат здесь под арестом. Может быть, очень долго. И удастся ли ей когда-нибудь разыскать Алешу — Бог весть… Ее приняли за шпионку, за вражеского агента. Да и на что иное можно было рассчитывать? Что ее возлюбленный поджидает по ту сторону пограничного пункта, когда она появится на болгарских землях, чтобы принять ее в свои жаркие объятия? Глупо… У него тут совсем другие дела!

Почему она не оценила суровых реалий, а пошла на поводу у наивной мечты? Да уж, от любви люди теряют рассудок!

Может быть, и вправду лучше было оставаться на греческой стороне, в тихом мирном городе, в уютной гостинице? По крайней мере, Алексей Чертольский знал бы, где ее искать, и если бы вернулся в Салоники, то сразу же нашел. А она в полном смятении чувств рванулась неизвестно куда… И вот где теперь оказалась!

На глаза Мэри наворачивались слезы, когда она размышляла о последствиях собственной глупости. Правильно говорится — нельзя идти на поводу у эмоций; каждая англичанка впитывает этот принцип с молоком матери. Почему же она до такой степени потеряла голову, что теперь ей приходится горько сожалеть о последствиях своего легкомыслия?

Степан тем не менее был настроен вполне спокойно и даже весело. Ничего плохого от русских военных он не ожидал и по мере сил утешал убитую отчаянием Мэри:

— Вы, барышня, не сомневайтесь — беды с нами тут не будет, мы же у своих. Не звери они, чай, не леопарды, а христиане православные, поедом не съедят. Так, неудобства временные перенести придется, не без этого, но что поделаешь, дело военное, без строгости никак нельзя. Посидим, пока разберутся, отдохнем. Поесть, надо полагать, нам дадут — у наших солдатиков привычка такая есть, чтобы о пленных позаботиться и миску щей им налить, что бы ни случилось. А там, глядь, все и разрешится самым наилучшим образом. Ведь Алексей Николаевич где-то здесь, поблизости. Не бросит! Как узнает, батюшка наш, что нас схватили и под замком держат, сразу выручит. Просто пока его милость делами занят, погодить маленько надо.

Мэри горько улыбнулась сквозь слезы — она была слишком далека от подобных оптимистичных надежд. Сколько им придется годить в ожидании освобождения — оставалось полной загадкой.

Тем временем за дверью сарая послышались шаги и голоса, звякнули ключи, заскрежетал тронутый ржавчиной замок…

— Вот, обед нам несут, касатики, — оживился Степан. — А я что говорил? Покормить не забудут… Хоть бы супчик был горяченький, не остыл бы с обеда-то…

Но в дверях показался не солдат с котелком, а Алексей Николаевич собственной персоной. Несмотря на слова Степана, ожидавшего своего барина, его появление казалось чудом…

— Здравствуй, Степан, — сказал граф. — Я так и понял, что это ты тут в арестантах оказался…

— Барин! — в полном восторге закричал старый слуга, предсказание которого сбылось так быстро и так буквально. — Вот радость-то! А я что говорил? Найдет нас его сиятельство, непременно найдет! Как услышит, что нас поймали да под замок замкнули, сразу на выручку кинется. Мне ли его не знать, Алеши-то! Я его еще мальчишечкой на руках носил, графа-то нашего, его светлость! Не может такого быть, чтобы он нас в беде оставил!

Поднявшись на ноги, он кинулся к графу и почтительно, как при прежних, крепостных временах поцеловал ему руку.

— Батюшка барин, спаси вас Христос за доброту вашу. К жизни вернул нас, кормилец! Мало ли, как бы тут все обернулось-то!

Алексей смутился:

— Ну что ты, Степан, ей-богу… Успокойся, старик! Это просто недоразумение, что вас приняли за лазутчиков и посадили под замок. Ошибки у всех случаются, что тут поделаешь. А где Мэри? Это ведь она была с тобой, я прав? Мне сказали, что казаки задержали двоих — старика и девушку, одетую в мужской костюм. Это была она?

— Она, она, батюшка, кому еще со мной быть-то? И костюмчик на ней ваш, тот, штатский, серенький, с жилетом, что позапрошлым годом в Питере пошили. Я ведь и припожаловал-то на болгарские земли только за компанию с барышней вашей, поскольку вы мне велели с нее глаз не спускать, а она следом за вами настреполилась ехать. Вон она, в уголке сидит, болезная. Плачет.

Мэри и вправду сидела в темном углу, сжавшись в комочек. Сил встать на ноги у нее не нашлось. Ей и так пришлось сделать усилие, собирая волю в кулак, чтобы не лишиться чувств, — слишком мелодраматической получилась бы сцена встречи, если бы она при виде возлюбленного упала в обморок, прямо как в романах.

А мисс Мэлдон, истинная англичанка, романтических мелодрам в обыденном быту не любила и всеми силами старалась избегать. Но держать себя в руках оказалось трудно — нервы были напряжены до предела, так много пришлось пережить за последние дни…

Алексей не сразу заметил Мэри в темноте сарая, и только после слов Степана обратил внимание на миниатюрный темный силуэт, притулившийся к охапке сена. Мэри!

Рискуя жизнью, она разыскала его, перенесла столько унижений и обид, сидит под арестом в грязном сарае, и все это лишь для того, чтобы увидеть Алексея и пару минут или, если повезет, пару часов пробыть с ним наедине. В этот миг он почувствовал, что в глубинах его сердца открылись какие-то тайнички и оттуда хлынул такой поток нежности и любви, что удержать его было невозможно, и любовь мигом заполнила Алексея всего, целиком, от кончиков пальцев до корней волос. Никогда в жизни ему не доводилось испытывать ничего подобного! Какие удивительные чувства ухитрилась пробудить в нем эта англичанка…

— Машенька, девочка моя! — кинулся он к ней, усталой, грязной, испуганной, но такой бесконечно родной. — Как же ты была неосторожна, дорогая, отправившись следом за мной. Но как я счастлив тебя видеть! Я не хочу больше с тобой расставаться никогда-никогда, красавица моя!

Подхватив Мэри на руки, он вынес ее из сарая, потом долго шел куда-то, так и не спуская ее с рук, словно ребенка, которого надо утешить и обогреть. Когда он наконец поставил ее на землю возле большого дома, она растерялась. На крыльце дома стояли несколько офицеров русской армии и важный генерал с седыми бакенбардами, с интересом разглядывая освобожденную пленницу.

— Господа! Разрешите вам представить мисс Мэри Мэлдон, мою невесту, — сказал Алексей серьезно и торжественно. — Я безмерно счастлив, что она здесь, со мной, хотя и попенял ей на неосторожность. Юная леди не должна с таким пренебрежением относиться к опасности, нужно быть серьезнее.

Мэри окончательно смутилась — она была одета в мужской костюм не по росту, да к тому же пыльный и грязный после всех приключений, с приставшими клочками сена, ее волосы были в полном беспорядке… А в каком виде пребывало ее лицо, она даже и представить себе не могла, и зеркала под рукой не было… Наверняка эти импозантные военные видят сейчас перед собой чумазую замарашку в нелепом мужском сюртуке и в душе смеются над ней и над Алексеем — ну и невеста у графа Чертольского, просто пугало огородное, натуральное пугало!

И вдруг она осознала то, над чем поначалу даже не задумалась, занявшись суетными размышлениями о собственной непривлекательности — ведь Алексей представил ее как невесту! Но он же не делал ей предложения, не объяснялся в любви, не клялся в верности… Короче говоря, не делал ничего такого, что могло бы свидетельствовать о серьезности его намерений. Почему же он называет ее своей невестой? Решил пошутить? Но в глазах генерала и офицеров подобная шутка наверняка показалась бы странной… Неужели граф говорит всерьез?

А Алексей, не догадываясь о мучениях Мэри, просто любовался ею — вот такая, с небрежно разбросанными по плечам локонами, изящная даже в мужском сюртуке, стройная, смелая и одновременно застенчивая, с румянцем смущения на щеках, она казалась ему необыкновенно красивой. Невероятно, но, на вкус Алексея, его собственный старый сюртук шел Мэри намного больше, чем претенциозные наряды, в которых он видел ее поначалу.

Генерал Палич-Верейский и офицеры, вопреки ее опасениям, почтительно приветствовали невесту графа, рассыпались в извинениях за недоразумение с арестом и буквально засыпали Мэри комплиментами. В Лондоне от сдержанных англичан мисс Мэлдон за всю свою жизнь не удалось бы услышать столько приятного, сколько русские наговорили ей за пять минут. Впрочем, пять минут назад она еще сидела под замком и терялась в догадках, что готовит ей будущее. А теперь вот в мужской одежде и с грязным лицом выслушивает светские любезности… Сцена казалась фантасмагорической.

Генерал понял, что ей не по себе, и по-отечески пожалел усталую и испуганную девушку.

— Однако, господа, мы должны дать мисс Мэри возможность отдохнуть и привести себя в порядок, после того как она по нашей вине провела несколько часов под арестом, — заметил он. — Мисс Мэлдон, вы, как я вижу, прибыли без горничной… Но должен вам сказать — здешние болгарские женщины очень добры, гостеприимны и любезны; уверен, что они окажут вам помощь. Я распоряжусь, чтобы вас разместили в хорошей семье, где вам приготовят горячую воду для мытья, удобную постель для отдыха и чистую одежду, более пригодную для молодой дамы, чем этот сюртук, хотя и в нем вы выглядите очаровательно. Отдыхайте, милая барышня, и считайте, что вы под защитой и покровительством русской армии. Как я завидую вашему жениху, что у него такая очаровательная и бесстрашная невеста.

Издали, из окна другого сарая, рядом с которым прогуливался строгий часовой с ружьем, за этой сценой наблюдал маркиз Транкомб. Девушка в мужском сюртуке, беседующая с русским генералом, особенно заинтересовала маркиза.

— Посмотрите-ка, Дженкинс, ведь это маленькая мерзавка Мэлдон, — сказал он лакею, подзывая его к окну.

— Да, — удивленно подтвердил Дженкинс, — это она, ваша светлость, Мэри Мэлдон собственной персоной. И ведь держится с русскими военными как своя. Неужели она изначально была завербована Третьим отделением и втерлась к вам в доверие, милорд, выполняя их задание?

Но Транкомбу такая версия не показалась правдоподобной. У него была собственная оценка событий, и в подсказках дворецкого он не нуждался.

— Чушь, полная чушь, старина Дженкинс! Девчонка просто влюбилась в русского графа и теперь готова на все, лишь бы заслужить его милость. Вы же знаете влюбленных женщин — эти дурочки готовы ползать в грязи в ногах у любовника, лишь бы их не оттолкнули. Но зачастую именно такими действиями они сами и провоцируют разрыв, не так ли? А хладнокровие Мэри я переоценил. Настоящей женщине должно было бы нравиться водить мужчин вокруг пальца, мучить, соблазнять и бросать… Любовная игра не терпит обыденности, хороши лишь первые, самые яркие вспышки чувства, а потом все обращается в смертную скуку. Вот и с этим графом Мэри, будь у нее характер, могла бы насладиться страстью, а потом посмеяться над отвергнутым любовником, как сделала бы уважающая себя ценительница приключений. Но что творит эта дурочка? Проводит с графом всего одну ночь, даже не ночь, несколько часов, выпустив его из-под власти собственных чар. И потом готова бегать за ним как собачонка, забыв о долге, о гордости и о судьбе своего родного брата, наконец. Она ведет себя как заурядная шлюха. Что ж… Пусть не надеется, что все это сойдет ей с рук! Она еще узнает, что я не умею прощать.

Хозяйка, почтенная вдова, в дом которой проводили Мэри, встретила гостью очень ласково. Звали ее госпожа Райна — употреблять отчества у болгар было не принято.

Райне объяснили, что девушка — невеста одного из русских офицеров, выполняющих здесь важное задание правительства, что добиралась эта девушка к жениху, рискуя жизнью, верхом, по горным перевалам, потому что сила любви не дала ей долго жить в разлуке, и этого для сентиментальной женщины оказалось вполне достаточно, чтобы сразу полюбить красавицу Марию всей душой.

Для нее приготовили ванну в большой деревянной лоханке и предложили ей национальный болгарский костюм, наподобие тех, в которых щеголяли дочки хозяйки. Костюм был даже еще красивее хозяйских, с богатой вышивкой. Наверное, для дорогой гостьи болгарка достала все самое лучшее, что хранилось в ее сундуке.

Алексей, увидев Мэри в таком экзотическом наряде, чуть не задохнулся от восторга. Удивительно, но наряд с вышивкой пришелся ей к лицу как нельзя лучше. Казалось бы, ее хрупкая точеная внешность изящной фарфоровой статуэтки, голубые глаза и белокурые волосы сильно отличались от стати смуглых черноволосых болгарских молодух (про таких в России говорят — «ядреные девки», а в Болгарии их почему-то называют попросту «булки»).

Но весь наряд — и белоснежная рубаха с красной вышивкой, и домотканая юбка из плотной ткани, и трогательный передничек, и расшитый золотом платок, и даже роза, которой болгарские женщины украсили ее волосы, выбивающиеся из-под платка, — смотрелся на ней так красиво и естественно, словно она всю жизнь только такую одежду и носила.

Ей вообще больше всего шли простые незатейливые вещи, подчеркивающие ее собственное совершенство, а все вычурное, сложное, с претензией на роскошь, шик и вызывающую элегантность, казалось абсолютно чужеродным на ее плечах.

Мэри едва успела привести себя в порядок, а господа офицеры уже требовали, чтобы ротмистр Чертольский снова представил им свою невесту, на этот раз уже как подобает, и пригласил ее к общему столу для украшения собравшегося общества.

Графу же показалось не совсем приличным, если Мэри будет единственной женщиной на вечеринке подвыпивших офицеров; по его мнению, в этом было нечто двусмысленное…

Даже свое собственное присутствие рядом с юной леди в такой момент он не считал гарантией полнейшей благопристойности — мало ли что может прийти в голову фронтовикам? Сомнительная шутка, грубоватый анекдот, да просто комплимент того рода, которые принято называть армейскими? Алексей не мог представить, что Мэри с ее неиспорченностью и манерами девочки из хорошей семьи вынуждена будет слушать то, что могут нашептать ей на ушко заскучавшие в окопах вояки…

Он и сам не сразу осознал, что впервые пытается оградить женщину от грубых армейских нравов. Прежние его дамы не отличались особой чувствительностью и не только позволяли господам офицерам распускать язык в своем присутствии, но и сами порой не брезговали соленым словечком. Кто бы мог подумать, что Мэри, которую он поначалу принял за содержанку, за падшую женщину, продающую себя за деньги, вскоре окажется в его глазах эталоном душевной чистоты?

Однако офицеры, скучавшие без дамского общества, вовсе не желали прислушиваться к его сдержанным доводам, подозревали в обычной ревности и продолжали умолять, чтобы мисс Мэлдон согласилась украсить их скромный походный стол и непременно станцевала бы с каждым из них хотя бы по одному танцу.

К счастью, Мэри сама нашла достойный выход из положения и, сославшись на нечеловеческую усталость после перенесенных испытаний, отправилась спать. А что, собственно, следовало ожидать от девушки, только что освобожденной из-под ареста? Неужели желания немедленно пуститься в пляс?

Разочарованные офицеры вынуждены были проявить понимание и постепенно разошлись по домам, где были расквартированы. Только Алексей, зная, что теперь все равно не уснет (слишком уж много разнообразных чувств бушевало в его душе), отправился бродить по деревне.

Он был счастлив… Но как же обидно, что их встреча произошла на глазах множества посторонних свидетелей, и он, не желая компрометировать юную барышню, отпустил ее в чужой дом. А теперь Мэри за каменными стенами дома госпожи Райны так же недоступна, как звезда на небе, хотя и находится совсем близко.

Алексею сейчас больше всего на свете хотелось сжать ее в объятиях и постараться загладить обиду, которую он наверняка нанес своим невниманием в тот вечер, когда они впервые были вместе. Вспоминая об этом, он ругал себя последними словами — чурбан, тупой солдафон, место которому лишь в дешевом борделе… он мог до такой степени ранить девушку собственной черствостью, что сломал бы ей всю жизнь!

Но Мэри, похоже, простила графа, раз поехала следом за ним в такую даль, в опасное путешествие по опаленным войной болгарским землям… Хоть бы судьба подарила им шанс снова оказаться наедине!

Сейчас все было бы по-другому, он доказал бы Мэри, что умеет тонко чувствовать, что он совсем не такое грубое животное, каким мог показаться… Ведь она его любит, и именно потому она простила его и решилась последовать за ним в прифронтовые районы; в этом Алексей был уверен.

И теперь он должен доказать ей, что она не ошиблась. Невероятная нежность билась в его сердце и искала выхода…

Он шел куда глаза глядят и сам не заметил, как ноги вынесли его к дому почтенной вдовы, под крышей которого спала сейчас его любимая.

Болгарские деревни, даже разоренные бушевавшей над их крышами военной бурей, все равно казались наряднее и зажиточнее родных русских сел с их серыми бревенчатыми избушками и вечной непролазной грязью. Добротные каменные дома, крытые красной черепицей, окруженные фруктовыми садами и цветами, выглядели очень приветливо.

Дом госпожи Райны почти не отличался от других, та же черепица, те же былые стены, те же виноградные лозы обвивают столбики у входа; вот разве что розовых кустов вокруг было высажено еще больше, чем у соседей…

Из-за чисто промытого оконца пристройки сквозь кружевную занавеску пробивался неяркий свет. Похоже, Мэри не спала — это в ее комнате горела свеча. Интересно было бы узнать, о чем она сейчас думает? Равнодушно пройти мимо этого дома было невозможно — все равно мысли Алексея крутились здесь, в комнатке за этой занавеской…

Алексей одним прыжком перемахнул через низкую оградку и подошел к стене дома. Сердце оглушительно стучало от волнения, словно у шестнадцатилетнего мальчика, собравшегося на первое в своей жизни любовное свидание. Заглянув за занавеску, он понял, что не ошибся — это и вправду было окно его возлюбленной.

Мэри сидела на постели, накинув на плечи, словно шаль, легкое одеяло, и задумчиво смотрела куда-то в невидимую даль. Она так погрузилась в собственные мысли, что даже не заметила Алексея, заглянувшего в ее окно.

Ему на секунду пришло в голову, что сейчас она непременно услышит, как громко стучит его сердце, и почувствует присутствие Алексея… Но ждать, что такое невероятное событие произойдет само собой, было бы глупо. Какая-то страшная сила, затмевающая сознание, тянула его к Мэри (наверное, тот самый магнетизм, о котором так много пишут философствующие приват-доценты из Петербурга), и сопротивляться этому влечению он не мог.

Он тихонечко постучал по стеклу костяшками пальцев, чтобы привлечь ее внимание. Мэри вздрогнула, вскочила и подбежала к подоконнику, вглядываясь в темноту за оконным стеклом.

— Дорогая, не пугайся, все хорошо… Прошу тебя, открой окно! — прошептал пересохшими губами Алексей. — Открой мне, дорогая! Я с ума сойду, если проведу в разлуке с тобой еще хотя бы пару минут…

Неизвестно, услышала ли она то, что Алексей говорил, но тут же потянулась к защелке, распахивая оконную раму.

— Господь милосердный! — так же тихо прошептала Мэри, боявшаяся разбудить свою хозяйку, госпожу Райну. — Неужели это ты, Алеша?

— Что за глупый вопрос? — возмутился Алексей. — Конечно же я! Я здесь, Инезилья, я здесь под окном! А кто тут еще может быть? Злые болгарские юлки? Турки, высадившиеся десантом? Или наш доблестный генерал?

— Тише! — попросила Мэри. — Ради Бога… Ты всех перебудишь. И мне будет стыдно.

— Не бойся, девочка моя, все кругом спят без задних ног. Нас никто не услышит. На всем белом свете бодрствуем сейчас только мы вдвоем — ты и я! Ты позволишь мне войти?

— Через окно?

— А что? Обходить дом, чтобы попасть к дверям, слишком долго, да к тому же они наверняка заперты. А мы с тобой сейчас так близко друг от друга, и я хочу, чтобы мы стали еще ближе!

Алексей подтянулся, шагнул на подоконник и через секунду уже стоял рядом с Мэри, прижимая ее к себе. От пышных, недавно вымытых волос Мэри шел круживший голову запах роз, и от кожи ее пахло розами, и от ткани болгарской рубахи, обтягивающей ее плечи, — здесь, в Болгарии, все пропиталось ароматом розового масла… Но Алексей никогда не думал, что сладкое благоухание южных роз может напрочь лишить человека рассудка.

Он вдыхал нежный запах девушки, словно аромат цветка, и не мог надышаться, сжимая ее все крепче и крепче. Забывшись, он даже сделал ей больно…

— Ты сошел с ума! — прошептала она.

И, наверное, была права. Да, он сошел с ума от любви, и это безумие ему нравилось.

Алексей молча уткнулся лицом в шею Мэри. Никогда и никого в своей жизни он не желал так, как желал сейчас эту юную женщину. От прикосновения его губ Мэри вздрогнула, словно поцелуи обжигали… Он медленно вынул шпильки из ее прически, любуясь, как мягкие волосы рассыпаются по плечам, потом стал целовать ее глаза, лоб, губы…

— Моя… моя, — шептал он в промежутках между торопливыми поцелуями.

— Да, — ответила Мэри, закидывая руки за его шею и слегка ероша волосы на затылке.

Как давно он мечтал об этом нежном прикосновении ее пальцев, и каким счастьем наполняла его эта скромная ласка.

Алексей точно так же, как и в момент их первой интимной встречи, подхватил Мэри на руки и понес на кровать… А ведь собирался поразить ее неспешностью и изысканностью любовной игры!

Глава 14

Утомленные Мэри и Алексей лежали рядом на смятой постели, отдыхая от собственного недавнего безумства. Их обнаженные тела в лунном свете отливали серебряным мерцанием, и Алексей не мог удержаться, чтобы не дотронуться до Мэри, не провести ладонью по нежным изгибам девичьей фигурки.

— А ведь ты так и не сказал мне самого главного, — вспомнила вдруг она и нахмурилась.

— Я вообще становлюсь идиотом в твоем присутствии и сам не понимаю, что говорю и чего не говорю, — отозвался Алексей. — Не ожидай от меня слишком многого, я потерял голову.

— Но каждой женщине так важно услышать, что ее любят, а мне приходится выпрашивать у тебя признание!

— Я же признаю, что превратился в полного идиота! Я люблю тебя, Мэри, я люблю, как никогда и никого не любил. Я умру, если мне придется разлучиться с тобой! И отныне я намерен повторять это тебе ежедневно, поскольку мы всегда будем вместе.

— Ну как же мы сможем всегда быть вместе? — не поняла Мэри. — Мы живем не только в разных городах, но и в разных странах; мы во всех смыслах из разных миров. И потом, ты ведь служишь в гвардии, у тебя своя жизнь, в которой приходится подчиняться чужим приказам и где для меня нет места. Скоро наше необыкновенное приключение завершится, и мы расстанемся. Может статься, навсегда…

При этих словах из ее глаз выкатились непрошеные слезинки, которым она вовсе не собиралась давать воли. Алексей тут же ласково осушил их губами.

— Я не хочу расставаться, — напомнил он. — Ведь всегда, в любой сложной ситуации можно найти простой и доступный выход. Мы, к примеру, можем пожениться и жить вместе. Представь, как это замечательно — мы каждое утро будем просыпаться в одной постели, и я буду говорить тебе о своей любви. Еще, пожалуй, и надоесть тебе успею за долгую-то жизнь…

— Твои слова надо понимать так, что ты делаешь мне предложение? — педантично уточнила Мэри.

— Именно, — кивнул Алексей. — Я надеюсь, что ты — та самая моя вторая половинка, которую каждый человек всю жизнь ищет по свету, зачастую безуспешно. Но мне повезло встретить тебя. И я абсолютно уверен, что только твое лицо я хочу видеть по утрам на соседней подушке. Это самое важное из всех любовных признаний, которые можно сделать! Такое я могу сказать только тебе. Так ты согласна выйти за меня замуж?

Алексей считал себя довольно опытным мужчиной, во всяком случае, в отношениях с женщинами, но вот предлагать руку и сердце ему пришлось впервые, и он сам понимал, что делает это в обход всех традиций. И слова с языка срываются какие-то не те.

Но умница Мэри все поняла как надо.

— Наверное, мне следовало бы сказать, что я должна как следует обдумать твое предложение, и попросить у тебя на это обдумывание время, — улыбнулась она, — много-много времени, исключительно с целью поддержать свою гордость. Но, по-моему, это было бы так глупо… Я конечно же согласна выйти за тебя замуж, дорогой мой. Это было бы таким счастьем! Но вот только…

Она замялась. Алексей ждал — неужели сейчас она найдет какой-нибудь повод, чтобы отказать ему? Я, дескать, конечно же согласна и вполне счастлива, но вот в силу обстоятельств не могу… и все такое… У барышень так принято — не отказывать сразу напрямую, а ходить вокруг да около. Сам он таких афронтов еще не получал, но от друзей был наслышан. Женское коварство было хорошо известно в офицерской среде. Но ждать отказа, сжимая ее в своих объятиях после самых нежных ласк, было невыносимо! Быть не может, чтобы теперь Мэри дала ему от ворот поворот! И всеже она молчала…

— Что же смущает тебя, моя радость? Скажи! — потребовал он.

Мэри глубоко вздохнула и напомнила:

— Мы с тобой принадлежим к разным вероисповеданиям. И как же мы будем венчаться? Разве в России разрешены браки православных с особами, исповедующими англиканскую веру?

— Господи, конечно же! — Тут Алексей не видел никаких препятствий и постарался убедить в этом Мэри. — Ведь и ты, и я — христиане. Религий много, а Бог один. В России давно разрешены межконфессиональные христианские браки. Просто у нас в таких случаях принято проводить двойной обряд венчания — сначала жениха и невесту венчает православный священник, а потом англиканский викарий, или лютеранский пастор, или католический ксендз… Так бывает даже с членами императорской фамилии, уж они-то часто женятся на иностранках. Поверь мне, я стоял в почетном карауле не на одной высочайшей свадьбе. Допустим, наш великий князь женится на какой-нибудь немецкой принцессе, а она желает сохранить свою конфессиональную принадлежность; дескать, отцовская вера, то да се… Так вот — сперва их венчает русский батюшка в придворной церкви, раз жених православный, а потом, для закрепления эффекта, венчание проводит лютеранский пастор по своему обряду.

Мэри это показалось совершенно невероятным — как это может быть два венчания у одной и той же пары? Но Алексей на придворной службе и вправду привык к подобным бракам и воспринимал их как довольно заурядное событие.

— Два венчания — это ведь так интересно, и гораздо внушительнее, чем одно, не так ли? — объяснял он. — Принять православие требуется только от невесты наследника-цесаревича, которая со временем станет русской царицей. Тут уж без православия никак не обойдешься. А вот, к примеру, супруга великого князя Владимира, принцесса Мекленбург-Шверинская, осталась верна лютеранской вере. И с англичанами браки в императорской семье тоже были… Дочь государя Мария Александровна вышла замуж как раз за англичанина — принца Эдинбургского. Окрутили как миленьких! Так что и у нас с тобой, надеюсь, больших проблем не будет. Одно меня тревожит…

Тут уж Алексей, о чем-то вспомнив, мрачно замолчал. Мэри не торопила, если его заботит какая-то беда, пусть сам соберется с силами и расскажет о ней. Неприлично вызывать человека на откровенность, когда он того не желает. Но Алексей не стал долго таиться:

— Религия — не помеха для нашей свадьбы. Другое дело, что у нас в кавалергардском полку существует неписаная традиция — офицерам следует представить свою невесту командиру и получить его одобрение и согласие на брак, прежде чем венчаться.

Мэри не проронила ни слова, но сердце ее болезненно сжалось — конечно, найдется множество причин, по которым ее брак с Алексеем окажется невозможным. Не бывает, чтобы все оказалось так хорошо, и вдруг само собой наступило бы безоблачное счастье! Жизнь всегда бывает более жестокой, чем наши мечты.

Однако Алексей тут же попытался убедить себя и продолжавшую молчать Мэри, что условности не так уж и страшны.

— Не будем думать о плохом, ведь не бывает правил без исключений, — заметил он в ответ на собственные мысли. — Мы оказались в такой необычной обстановке, что мне, я полагаю, простят некоторое пренебрежение гвардейскими традициями. Пусть нас благословит здешний генерал, а он от тебя просто в восторге, и не только готов благословить, но и замолвить за нас словечко! А если в Петербурге начальство все-таки встанет на дыбы, я ведь всегда смогу подать рапорт об отставке. Гвардейские эполеты — не самая страшная потеря, согласись. Судьба распорядилась так, что один период моей жизни завершается, а другой начинается. Значит, что-то остается в прошлом, а что-то поджидает в будущем. Как фаталист, я не имею привычки спорить с судьбой. Ну ладно, милая моя, мы слишком долго обсуждаем дела, а у нас ведь найдется более приятное занятие, не так ли?

И привлек ее к себе. От его поцелуев она почувствовала такое волнение, что тут же перестала казаться безучастной.

В конце концов, что гадать о будущем? И правда, лучше во всем положиться на судьбу…

Это была безумная ночь… Как и когда он нашел в себе силы расстаться с Мэри и пойти к себе, в отведенный для него дом, где хозяйничал Степан, наводя уют и порядок, Алексей даже и сам толком не понял. Он тихонько ушел, только когда Мэри уснула, и первые солнечные лучи уже пробивались на востоке, окрашивая все вокруг розоватым светом.

Старый слуга, с тревогой поджидавший хозяина (мало ли что могло случиться — дело прифронтовое, турки, говорят, в этих местах еще пошаливают), наконец успокоился — граф благополучно вернулся на рассвете, живой и здоровый, только утомленный. Алексей тут же упал на кровать и, не раздеваясь, крепко уснул.

Однако не только лакею, но и хозяину от души выспаться в это утро не довелось. Вскоре к графу Чертольскому пожаловала целая депутация жителей болгарской деревни.

Пожилая вдова, та самая, у которой поселилась Мэри, пришла в сопровождении нескольких женщин и своего взрослого сына, более-менее прилично говорившего по-русски, и терпеливо дожидалась, когда «офицер из Петербурга» пробудится и сможет их принять.

Поскольку Алексей, вернувшись только под утро после бурной ночи, как на грех, уснул очень крепко, а Степан, знавший, что барин всю ночь колобродил, не позволял его будить, болгарам пришлось провести пару часов в ожидании.

Но ропот большой компании и громкие препирательства за дверью спальни все же вывели графа из состояния сна. Не без труда восстановив ясность сознания и узнав, что его хотят видеть местные жители, Алексей вскочил и кинулся приводить себя в порядок; второпях он даже не стал завтракать — не заставлять же людей ждать его вечно; он наскоро умылся, натянул мундир (военная форма здесь, в расположении русской армии была гораздо уместнее, чем штатский сюртук) и попросил Степана пустить гостей в его скромные походные апартаменты.

По-русскому обычаю, гостей следовало не только принять, но и угостить, а хозяйство на новом месте было еще не налажено. Пришлось, как всегда, положиться в этом сложном деле на старого лакея.

— Степан, ты насчет самовара побеспокойся и стол накрой. Заодно и я вместе с гостями чаю выпью, — тихо приказал он слуге.

— Да где ж тут его возьмешь, самовар-то? — принялся ворчать Степан. — Мы ж налегке прибыли, без всякого хозяйственного обзаведения, а у чужих людей самовара не допросишься, разве что чайник кто даст. А чайничком-то нешто на такую ораву накипятишь водицы-то?

— Ну-ну, старый ворчун, не бубни, а действуй! Я знаю, когда что-то нужно, ты и из-под земли все достанешь. А гостей надо попотчевать по-человечески, мы, чай, не басурмане.

Главой болгарской депутации, как Алексей сразу понял, была почтенная госпожа Райна, ее сын выступал в роли переводчика при собственной матери, а остальные женщины скромно молчали и служили решительной особе поддержкой и опорой.

Вообще-то можно было бы обойтись и без переводчика — в болгарском языке было так много слов, присутствующих и в современном русском, и особенно в церковнославянском языке, что русские люди прекрасно могли понять смысл болгарской речи. Особенно если болгары говорили медленно, а русские вслушивались вдумчиво. Ну как, к примеру, не понять, что означает слово око, или уста, или перст (пърст по-болгарски)? Даже тем, кто привык говорить глаз, рот и палец, память непременно подскажет смысл общеславянских названий этих слов.

Но ввиду важности момента пожилая болгарка пожелала, чтобы ее слова звучали особенно доходчиво, и попросила сына переводить все дословно. Она намерена была вступиться за честь Мэри, потому что, вопреки надеждам Алексея, прекрасно поняла, что происходило этой ночью в пристройке к ее дому…

Поначалу, правда, ничто не предвещало неприятного поворота в разговоре, и Алексей долго выслушивал хвалебные речи в адрес русской армии вообще и ее офицерского корпуса в частности, не понимая, что же за этим последует.

Последовал переход к судьбе бедной девушки, которую поселили под крышей дома госпожи Райны. По мнению болгар, английская девушка Мария была хорошая и порядочная, и видно было, что любит она господина офицера без памяти, раз даже на войну за ним пожаловала… И ведь сирота Мария, круглая сирота, ни отца, ни матери, такую грешно обижать! И если кто-то, пользуясь ее сиротским положением, решил погубить бедную девушку, то этот грех он берет на свою душу.

Алексей наконец понял, к чему ведет почтенная мать семейства, и залился краской — да уж, его вчерашний тайный визит под крышу дома Райны не остался незамеченным в хозяйском семействе.

Наверное, болгары принимают графа за жестокого и коварного соблазнителя без чести и совести… Но болгарка все-таки продолжала настойчиво воздействовать на честь и совесть графа, видимо, не до конца сомневаясь в их наличии.

— Я сама мать, — говорила она. — И у моих девочек тоже нет отца. И если бы с одной из них случилось то же, что с Марией, я была бы в таком горе! Днем и ночью плакала бы, что не уберегла, не защитила, что мою дочь губят. Ведь такую девушку никто не захочет взять замуж, и ей остается только пропадать. А у Марии даже нет матери, чтобы плакать о ее горькой судьбе! Господин офицер, Божьей Матерью вас прошу, не губите девочку, не превращайте ее в свою игрушку! Пожалейте ее.

— Вы правы во всем, матушка, — ответил Алексей. — Но я совсем не такое чудовище, как вам кажется. Я люблю Марию и хочу на ней жениться. Она приняла мое предложение, и скоро будет наша свадьба…

— Благослови вас Господь! Но если вы согласны жениться, зачем же долго с этим тянуть? — радостно воскликнула болгарка, непременно желавшая довести дело с устройством судьбы Мэри до хорошего конца. — Вы поторопились с плотской любовью, так поторопитесь теперь и со свадьбой. Священник из нашей церкви обвенчает вас, мы ведь тоже православные, и обряд пройдет по всем правилам. А свадьбу мы вам устроим такую, что вы ее никогда не забудете! Соглашайтесь, господин офицер. Раз уж у вас с Марией все так далеко зашло, откладывать свадьбу незачем. Грех надо покрыть, господин офицер, простите за мои слова. Я сама соберу Марию к венцу, как собирала бы собственную дочку… Так вы позволите мне поговорить со священником о вашем венчании?

— Да-да, конечно, — согласился Алексей. — Спасибо вам за заботу, матушка.

Похоже, теперь события развиваются сами по себе, без всякого участия с его стороны. А впрочем, почему бы и нет? Экзотическая свадьба в освобожденной Болгарии, во время короткого перемирия, остановившего военные действия, и вправду запомнится надолго… А в Петербурге можно будет обвенчаться еще раз, в англиканском храме у викария (надо же уважать и религиозное чувство Мэри!), и тогда же устроить большой прием для родных, друзей и светских знакомых. Две свадьбы — это еще лучше, чем одна!

Алексей вытащил бумажник и достал пачку ассигнаций.

— У вас тут в ходу русские деньги, госпожа Райна? Или лучше дать вам греческие? Это на свадебное угощение и прочие расходы.

Болгары застеснялись. Устраивая судьбу английской сироты, они были чрезвычайно далеки от меркантильных расчетов.

— Господин офицер, это слишком много! Мы бы за честь почли приготовить вам свадебный стол в дар от жителей нашей деревни. Русская армия не каждый день спасает нас от турок, чтобы мы пожалели для своих освободителей барашка или бурдюк вина… А какую сливовицу делают в нашей деревне, какую ракию мы подадим к столу!

— Нет-нет, это слишком щедрый дар, я и без того благодарен вам за хлопоты, милые мои! А праздновать собственную свадьбу за чужой счет мне будет обидно. Вот вам деньги, матушка, и не скупитесь в расходах.

Болгарам ничего не оставалось, кроме как принять предложенную сумму. А Алексей снова порадовался, что не пожалел взять с собой в поездку побольше денег на непредвиденные расходы — кто бы мог вообразить, что в числе этих расходов окажется и его собственное венчание с любимой женщиной, обретенной здесь, в балканском вояже? Нет, что ни говори, а поездка, в которую он отправился с такой неохотой, оказалась счастливой.

— Теперь, когда мы обо всем договорились, позвольте пригласить вас к столу на чашку чая, — любезно сказал он болгарским гостям (Степан, заглянув в комнату, состроил такую хитрую рожу и так выразительно моргал глазами, что стало очевидно — чайником, а то и самоваром лакей разжился, и сервировку для чайного стола сыскал, и заварочки, и всего прочего, так что перед местным населением в грязь лицом не ударит).

— Господин офицер, разве за будущую свадьбу чай пьют? — возмутился сын просительницы. — У нас другие обычаи! Надо вина за счастье молодых выпить!

Тут же неизвестно откуда появилось болгарское вино в оплетенных лозой бутылках (болгары, похоже, нисколько не сомневались в исходе своих переговоров, раз запаслись даже вином, чтобы поднять по чарке за молодых). Набежали и почуявшие славную выпивку русские офицеры… Веселье разгорелось вовсю, тосты звучали один за другим, и стаканы мелькали все быстрее.

Алексей, поднимая очередной стакан вина за собственное счастье, с тоской думал, что волей обстоятельств приходится пить натощак, а это до добра никогда не доводит… сколько раз он зарекался от подобных пирушек, и вот ведь — человек предполагает, а Бог располагает. Вечно приходится поступаться собственными принципами, чтобы никого не обидеть.

Когда гости оставили Алексея, он уже был изрядно подшофе и мечтал лишь снова оказаться в постели.

— Ох, как же я кошмарно набрался! — сказал он сам себе, падая на кровать. — Стыд-то какой!

И вправду, было стыдно перед генералом, который теперь подумает, что с важным заданием из Петербурга прибыл какой-то пьянчуга, а главное — стыдно перед Мэри, которая вообще подумает Бог знает что (потому что после столь страстных ночных клятв он утром даже не показался ей на глаза), и еще стыдно перед болгарами, и вообще стыдно…

Так, с чувством стыда перед человечеством Алексей и уснул.

Мэри проснулась поздно и в полном одиночестве, что было немного обидно. Она, забывшись под утро, даже не поняла, когда Алексей ушел. Если ей мечталось проснуться в его объятиях, то мечта эта, увы, не сбылась.

А утро шло своим чередом — давно пора было вставать, и она поднялась с постели, умылась, привела себя в порядок, позавтракала… Время шло, Алексея все не было, и Мэри неожиданно поняла, что ей совершенно нечем заняться. Чужая страна, чужой дом, у нее тут нет никакого дела, нет с собой даже книг, и нет рядом близких людей, с которыми можно было бы перекинуться парой слов. А Алексей…

Он-то здесь как раз не развлекался, у него, наверное, дел по горло, и странно было бы, если бы он посвятил Мэри все свое время.

Так что же оставалось? Сидеть у окна, глядя на улицу и изнывая от тоски, и ждать, что Алексей сумеет найти для нее несколько минут и придет?

Мэри решила, что самое лучшее — чем-нибудь себя занять. В конце концов, она может предложить свою помощь хозяйке дома — в любом хозяйстве всегда найдутся важные дела, и еще одни рабочие руки лишними не бывают. В своем пансионе она приучилась ко всему — стирать, готовить, убирать, мыть полы и окна. Надо найти для себя дело.

Застелив постель и немного убравшись в своей комнате, она направилась к хозяйке, чтобы попросить у той какую-нибудь работу по дому. Но госпожа Райна держалась так загадочно и важно, что девушка сразу поняла — у хозяйки какие-то необычные новости. Это оказалось чистой правдой. И долго хранить свой секрет добрая болгарка не смогла.

— Дорогое дитя! — торжественно обратилась она к Мэри. — Я сегодня говорила с твоим женихом. Благодарение Богу, все разрешилось как нельзя лучше. Господин офицер — честный мужчина и хочет как можно скорее вступить с тобой в брак. Он попросил меня договориться со священником о вашем венчании. Завтра мы устроим вашу свадьбу.

Мэри оторопела. Свадьба? Как странно! Конечно же ей больше всего на свете хотелось стоять под венцом рядом с Алексеем, но она и представить не могла, что это произойдет так быстро и так неожиданно.

Алексей что-то говорил о двойном венчании, что в России так принято, если жених и невеста принадлежат к разным христианским церквям… Но ведь англиканского викария здесь, в болгарской деревне, не найдешь! А свадьба назначена на завтра!

Что ж, раз так, в конце концов можно обвенчаться и в православном храме. Алексей был прав — религий много, а Бог один, и он услышит священные обеты, в какой бы церкви их ни давали. А венчание по англиканскому обряду (без которого она тоже не мыслила свой брак), можно отложить до возвращения в Петербург — в России живет не так уж мало англичан, и викария в российской столице найти совсем нетрудно.

Тут Мэри впервые поймала себя на том, что думает об отъезде с Алексеем в Петербург так, словно речь идет о долгожданном возвращении домой. Но Россия и вправду давно казалась ей родной. Наверное, сама судьба распорядилась так, чтобы Мэри смогла вернуться туда, где ей было так хорошо.

И все же… трудно поверить, что все это — правда. Может быть, она сейчас проснется где-нибудь в гостинице в Салониках, а то и в Лондоне, в своем пансионе, и окажется, что никакой свадьбы нет и в помине, это был всего лишь сон…

А хозяйка стояла рядом и вопросительно смотрела на Мэри, погрузившуюся в свои раздумья, ожидая ее реакции на потрясающую новость о скором венчании. По мнению госпожи Райны, невеста вела себя слишком сдержанно. Наверное, потеряла от счастья ясность мысли.

— Это все так неожиданно, госпожа Райна. Мне трудно поверить, что вы говорите о моей свадьбе. Это как сон… У меня голова идет кругом, — прошептала Мэри, невольно подтверждая подозрения хозяйки, все больше уверявшейся — невеста на радостях сделалась не в себе. — Я в полном смятении… даже не знаю, что и думать!

Еще не успев завершить собственную фразу, она подумала, что говорит какие-то глупости, и застеснялась еще больше. Уж, кажется, можно было бы не уподобляться жеманным барышням, которые, услышав о собственной свадьбе, не могут найти ничего лучшего, кроме как без конца повторять: «Ах, какой сюрприз! Какая неожиданность! И кто бы мог подумать!», хотя сами делали все возможное и невозможное, чтобы приблизить заветный миг венчания.

Но добрая болгарка, невзирая ни на что, сочла, что в поведении Мэри нет ничего удивительного или глупого, и заявила, что любая невеста накануне свадьбы пребывает в полном смятении чувств, и дело это, в общем-то, житейское. Чего еще ожидать от юной барышни, мечты которой сбываются; хорошо еще, что в обморок от полноты чувств не грохнулась.

— Но чувства чувствами, дорогое дитя, а нам надо успеть приготовиться к свадьбе, — напомнила Райна. — Такой день бывает в жизни женщины лишь однажды. В редких случаях — дважды, но только у тех, кому выпало горе овдоветь в первом браке, а этого нельзя пожелать никому. Да и не каждая вдова встретит новое счастье. Но не будем о грустном. Свадьба есть свадьба! Эх, вот сшить для тебя свадебное платье мы уже не успеем, Мария. Давай-ка придумаем, в чем ты будешь венчаться. Я могу уступить тебе свадебный наряд, который приготовила для своей дочки. Моя Лиляна выходит замуж не завтра, у нее и жениха-то еще нет, так что я успею сделать для нее другой наряд. Правда, придется все ушить — Лиляна покрупнее тебя будет.

Но Мэри мысль венчаться в болгарском народном костюме не показалась удачной, хотя она не возражала наряжаться таким образом в обычные дни. Но вот в день свадьбы… По ее мнению, в церкви перед алтарем каждой невесте подобало стоять в белоснежном подвенечном наряде и в кружевной фате…

— Спасибо, госпожа Райна, — отказалась она, — но мне не хотелось бы обижать вашу Лиляну и отнимать ее наряд. У меня с собой есть одно платье… Правда, не знаю, подойдет ли оно для церковной церемонии. И потом, оно, наверное, сильно помялось в дорожной сумке.

Действительно, покидая Салоники, Мэри не удержалась и зачем-то сунула в сумку то восхитительное вечернее платье из белого шелка, которое приобрела в Лондоне по совету Дженкинса.

Из всех вещей, купленных в Лондоне для совместного путешествия с маркизом Транкомбом, это платье нравилось ей больше всего, и она не нашла в себе сил расстаться с белоснежным бальным нарядом. Такой красивой вещи у нее никогда еще не было. Вот разве что то памятное платье, сшитое для ее первого бала по заказу княгини, могло бы с ним сравниться… Алексей тогда впервые обратил на Мэри внимание как на барышню, а не как на ребенка, и в этом, без сомнения, была немалая заслуга бального наряда.

Впрочем, хватит предаваться воспоминаниям, нужно вернуться мыслями к белому платью, прибывшему в Болгарию в седельной сумке мисс Мэлдон.

Да уж, наверное, глупо было, пускаясь в бегство ночью, верхом, по горной дороге, везти с собой вечерний туалет из шелка, который не только не относился к числу вещей первой необходимости, но и вообще неизвестно, могли пригодиться своей хозяйке хоть когда-нибудь. Не так уж много балов было в жизни Мэри, гораздо больше тяжелой грязной работы. Но все же она мечтала, что судьба еще подарит ей шанс предстать перед Алексеем в этом наряде, делающем ее похожей на сказочную принцессу, на Золушку, явившуюся во дворец к принцу…

В конце концов, раз так получилось, что она навсегда оставила службу у маркиза, значит, и вещи, брошенные ею в греческой гостинице, вряд ли когда-нибудь снова попадут в ее руки. А белое платье из тонкого шелка оказалось совсем легким и занимало в сумке не так уж много места. И бросить его вместе с остальными тряпками было жаль… Так что у Мэри нашлись прямые резоны взять эту вещь с собой, ну хотя бы на память.

Неужели у нее нет права на маленький сувенир о нелегком периоде своей жизни и унизительной службе под началом циничного милорда?

И кто мог в тот момент представить, что Мэри придется в таком спешном порядке подбирать для себя подвенечный наряд и роскошное белое платье окажется как нельзя более кстати!

Вытащив измятое платье из сумки, она встряхнула его, приложила к себе и повернулась к Райне, ожидая ее реакции. Может быть, та скажет, что фасон платья вовсе и не годится для венчания?

Но болгарка пришла в полный восторг.

— Бог мой, какая красота! — простонала она. — В жизни своей не видела ничего подобного! И где же шьют такие волшебные платья?

Мэри пожала плечами:

— Я купила его в Лондоне. Наверное, там же это платье и сшили. Не знаю точно, я в первый раз оказалась в этом магазине, сразу купила платье и даже не узнала, откуда оно там взялось.

Но зачарованная Райна не слушала ответа на свой собственный вопрос. Модных салонов в болгарской деревне никогда не было, даже в мирное время, да и в соседнем городке имелись лишь две-три жалкие лавчонки, где вместе с кофе, сахаром, конфетами и письменными принадлежностями от случая к случаю появлялось что-нибудь незатейливое из дамской одежды. Женщины в этих местах были неизбалованны и одежду себе чаще всего шили сами.

Но из этого не следовало, что настоящая женщина не сумеет по достоинству оценить красивый наряд, попавший ей на глаза, иначе она просто не женщина…

— Это сказка! Принцесса, ты в нем просто принцесса, Мария! — повторяла болгарка. — У меня нет слов… Мы это платье осторожно отутюжим; шелк не любит горячего утюга, но мы все сделаем бережно. И ты сможешь венчаться в таком наряде хоть с царским сыном.

— Алексей хоть и не царский сын, но как-никак граф, — Мэри не отличалась особым тщеславием, но все же не упустила возможности немножко похвалиться (для невесты, влюбленной в жениха, это простительно!). — Он из известного в России аристократического рода, принят при царском дворе, и его невеста не должна быть замарашкой!

— Господин офицер — граф? — искренне удивилась Райна. Видимо, в ее представлении аристократы должны были выглядеть как-то иначе, внушительнее, строже, да и держаться им следовало не столь демократично, а с высокомерной важностью. — А ты меня не обманываешь, Мария? Не шутишь?

— Нет, Райна, это чистая правда. Алексей — самый настоящий граф и в Петербурге находится на придворной службе. Его прислали сюда с важным заданием, потому что сейчас война. А в обычное время он несет службу в императорской гвардии.

— И он своими глазами видел царя Александра? — Райна все не могла поверить, что жених Мэри оказался столь важной персоной.

— Он часто видит царя, — подтвердила та. — И еще он мне говорил, что принимал участие во всех дворцовых торжествах — свадьбах, крестинах и юбилеях царской семьи…

Райна сделала из услышанного неожиданный вывод:

— Ну раз так, то мы должны устроить свадьбу, которая была бы не хуже царской! Господина графа, который повидал так много, трудно будет удивить, но мы постараемся.

Теперь, когда вопрос с платьем был решен, осталось придумать, из чего сделать фату. Но Райна и тут пришла на помощь. У нее в сундуке нашелся кусок хорошего белого кружева, которое вполне могло заменить фату, если присборить его с одной стороны и прикрепить к венку. А то, что венок из белых цветов будет лучшим украшением подвенечного наряда, никто и не сомневался.

Мэри боялась сама себе верить, но ее завтрашнее венчание приобретало все более и более реальные черты. Вот свадебное платье, вот фата… и ее собственное лицо в обрамлении белых кружев кажется таким счастливым. Значит, ее свадьба не мираж, не сон, а нечто вполне осязаемое. Во всяком случае, подвенечный наряд уже можно потрогать своими руками.

Глава 15

Алексея разбудил настойчивый стук в дверь. Это был генеральский денщик.

— Ваше сиятельство! Извольте пробудиться! Белый день на дворе. И его превосходительство господин генерал вас к себе требуют. Велели сказывать, что срочное дело образовалось…

Пренебрегать таким приглашением не приходилось. Тем более сон, пусть и недолгий, помог рассудку проясниться после возлияний в честь грядущей свадьбы. Служебными делами тоже нельзя манкировать.

Ротмистр Чертольский поспешно поднялся, в быстром темпе привел себя в порядок и направился в штаб. До чего же насыщенный день выпал — только на рассвете расстался с Мэри, потом пришли болгары, теперь генерал призывает к себе… А ведь до вечера еще так далеко! Каких еще сюрпризов ждать прикажете?

Генерал Палич-Верейский с мрачным лицом сидел за столом, рассматривая какие-то бумаги.

— А, Алексей Николаевич! Здравствуйте, дорогой граф. А у нас опять разнообразные новости. О-хо-хо… Прямо-таки дышать так быстро не успеваешь, как новости появляются. И все, как на подбор, неприятные. А самое гнусное, батенька, что милорда придется-таки вскоре из-под ареста отпустить — из Петербурга пришло недвусмысленное и строгое распоряжение на этот счет. Теперь больше чем сутки под замком его не продержишь. Что ж, отпустим, раз приказано… завтра отпустим, без спешки… А еще лучше — послезавтра, утречком, семь бед — один ответ. Но вот портфельчик с бумагами я ему не отдам-с! В крайности — пустой портфельчик пусть получает на добрую память, а содержимое — фьють! Заявлю, что бумаги по случайности потерялись в момент ареста. Пусть не взыщет-с. Там хоть одни шифровки, но все-таки есть шанс выведать, что у англичан на уме. А маркиз, если захочет на волю, так и без бумаг своих только пятками засверкает. Насиделся уж, поди, под замком-то…

Генерал покрутил в руках бумажный листок.

— Не знаю, господи прости, что за шифр такой — одни цифры. Придется отправлять в главный штаб Дунайской армии к великому князю Николаю Николаевичу, у нас тут в отряде и шифровальщиков-то настоящих нет.

Подумав немного, Алексей все же решился спросить, пока генерал в своей обычной манере не отвлекся на другое:

— А какие еще появились новости, ваше превосходительство? Вы говорили, что они разнообразны… Неужели снова начинаются военные действия?

— Типун вам на язык, граф, уж простите великодушно за резкость, — буркнул Палич-Верейский. — Снова воевать?! Нет уж, увольте, навоевались вдоволь. Хотя… С другой стороны… До Константинополя ведь мы так и не дошли, а уже рукой подать! Так бы на плечах отступающего противника в Константинополь и вкатились, если бы командование нас не остановило. Ведь один бросок — и мы могли бы, как дружина князя Олега, прибить щиты к вратам Царьграда[2]… Обидно, знаете ли, ни с того ни с сего выйти из боя и остаться с носом, когда победа, можно считать, в наших руках. М-да… А новости, о которых вы спрашивать изволили, у нас таковы, что снова англицким духом потянуло. Под утро казацкий разъезд опять двух англичан в расположении части изловил. Спрашивали англичане про маркиза Транкомба, небось одного поля ягоды. Надо думать, по его душеньку гости пожаловали. И что забавно — снова титулованная особа к нам явилась. Некий лорд Дартлвилль… Как вам понравится — лорды через греческую границу прямо как горох сыплются. Приходится еще и с этим делом разбираться. И вот тут-то, граф, помощь ваша и потребуется.

Палич-Верейский замялся и сказал с некоторым усилием (тема-то оказалась щекотливой):

— Не сочтите за обиду, Алексей Николаевич, но я бы хотел узнать у вашей невесты, не известен ли ей этот лорд и не из компании ли Транкомба он будет. Что-то он сомнительным кажется…

И генерал пустился в воспоминания о том, как пять лет назад, весной 1873 года, он имел счастье в свите наследника-цесаревича, великого князя Александра Александровича сопровождать их императорское высочество с супругой во время официального визита в Лондон, и там был представлен, среди прочих, члену палаты пэров лорду Эрнсту Дартлвиллю.

Но тот лорд был совсем другим — старым, важным, высокомерным, то есть как раз таким, каким и должны быть, по мнению генерала, чопорные английские аристократы. А этот — молодой парнишка, ни манер особых, ни знаменитого британского высокомерия, на лорда совсем не похож.

— А имя то же самое! И титул! Не иначе как подложный лорд пожаловал с липовыми документами…

Алексей понял, что без разговора с мисс Мэлдон, имеющей некоторое представление о знакомых маркиза Транкомба, генерал с собственным отношением к пришлому лорду все равно не определится, значит, придется подчиниться его желанию расспросить Мэри.

— Ну что ж, с вашего позволения, я сейчас приведу мисс Мэлдон, и мы узнаем у нее все, что ей известно про этого лорда, — согласился он. — Вот только… ваше превосходительство, я вас очень прошу, чтобы это не было похоже на допрос — Мэри такая ранимая, и если мы не проявим должного такта, то нанесем ей глубокую душевную рану.

— Да господь с вами, граф, разве же я таких вещей не понимаю! Не такой уж я старый солдафон, каким кажусь со стороны… деликатность в обращении с молоденькими барышнями — дело святое.

Алексей отправился к Мэри, но в комнату невесты его не впустили. Она через молоденькую болгарку попросила передать графу, что в данную минуту как раз примеряет подвенечный наряд, а это плохая примета, когда жених видит невесту в свадебном уборе накануне свадьбы — только в церкви у алтаря дозволяется ему полюбоваться на такую красоту.

Граф поразился: решив венчаться в Болгарии, в походно-полевых условиях (и к тому же неожиданно даже для самого себя), он и не подумал о таком необходимом для этого дела предмете, как свадебный наряд невесты. Ему как офицеру дозволительно стоять у алтаря и в военном мундире, а вот Мэри, как и каждая невеста, наверное, всю жизнь мечтала о белом шелке и кружевах. Казалось бы, здесь, в прифронтовой обстановке, совершенно несовместимой с шелками, кружевом и флердоранжем, эти мечты так и должны были остаться лишь мечтами…

Но Мэри уже примеряет невесть откуда взявшееся свадебное платье, чтобы пойти в нем к венцу! Женщина, даже самая пылко влюбленная и романтически настроенная, все равно остается много практичнее мужчины.

Почтенная вдова, приходившая к нему утром просить за Мэри, теперь вышла к Алексею с важным и загадочным выражением лица. Похоже, госпожа Райна полностью вошла в свою роль посаженой матери невесты и выполняла взятые на себя обязанности с большим воодушевлением.

— Господин граф, — торжественно обратилась она к Алексею (теперь, когда Райна знала об аристократическом титуле жениха, история романтической любви Марии и Алексея казалась ей настоящей сказкой о благородном принце и золотоволосой красавице). — Для венчания вам нужны кольца… Золотые кольца. Какое может быть венчание без колец?

— О боже, — простонал Алексей. — Кольца…

Подвенечный наряд, золотые обручальные кольца… И сколько же еще важных вещей он легкомысленно упустил? Мэри не понравится такая нелепая свадьба! Теперь вся надежда на добросердечных болгар…

— Матушка, а где же здесь можно купить золотые кольца? — спросил он у Райны. — В вашей деревне или, может быть, в соседней есть ювелирная лавка?

— Нет, — покачала головой болгарка, — в деревнях таких лавок нет, господин граф. Один ювелир прежде держал торговлю в ближнем городе, но когда началась война, он спрятал весь товар и сам куда-то съехал. Боялся, что все разграбят. Но вы не отчаивайтесь, наши деревенские мужчины мастера на все руки. Мой брат кузнец, и он сам делает прекрасные украшения. Он уже готовит вам с Марией кольца из двух золотых монеток и просил вас зайти, чтобы снять мерку. Пойдете по нашей улице, четвертый дом справа, моего брата зовут Панайотом, и он вас ждет.

— Вы — моя спасительница! — с искренним восторгом закричал Алексей. — Я просто в неоплатном долгу перед вами, госпожа Райна! Но… нам с Мэри для начала надо зайти к нашему генералу, он тоже нас ждет по важному делу. Начальство обижать неловко…

— Что ж, начальство — это начальство, тем более если это начальство — генерал, — рассудительно заметила Райна. — Но потом непременно зайдите к Панайоту, иначе он не успеет сделать кольца к завтрашнему утру. А что за венчание без колец? Одна насмешка… Ну пойду, потороплю Марию.

Мэри, освобожденная от подвенечного наряда и вновь облачившаяся в болгарские одежды, выпорхнула навстречу Алексею с таким сияющим лицом, что ему захотелось сжать девушку в объятиях и покрыть это любимое лицо поцелуями… Но поскольку вокруг были посторонние люди, он лишь почтительно поцеловал ей руку.

Болгарские матроны смотрели на эту сцену с умилением. Мэри тихо проговорила:

— Алеша, я так счастлива, что готова воспарить к небесам. И я ведь еще не успела тебя поблагодарить за это счастье. Мне до сих пор не верится, что наше венчание завтра. Все так неожиданно, прямо как в сказке…

— Мне и самому не верится, — признался Алексей. — Но мы и счастливы будем как в сказке, поверь, дорогая моя. Вот только сейчас…

— Что? Что сейчас? — с неожиданным страхом спросила Мэри. — Что ты хочешь сказать?

Ей показалось, что случилось нечто ужасное, и этот ужас в один миг разобьет ее хрупкое счастье. Какое может быть продолжение у фразы, начатой Алексеем? Вот только сейчас… наше венчание невозможно?.. я должен срочно уехать и оставить тебя? Или еще что-нибудь в таком роде?

Алексей заметил, как она испугалась, и поспешил договорить, чтобы Мэри перестала волноваться:

— Машенька, сейчас нас ожидает его превосходительство генерал Палич-Верейский. Он просил пригласить тебя к нему для беседы.

Она вздрогнула: никак не могла отказаться от мысли, что судьба вот-вот преподнесет ей нежданный и болезненный удар.

— Для беседы? О чем? — подозрительно спросила она. — Генерал запретит нам венчаться? Из-за того что я англичанка?

— Господи, какие глупости ты выдумываешь! — возмутился Алексей. — У него есть пара вопросов к тебе, и клянусь, к нашей завтрашней свадьбе это не имеет никакого отношения.

Мэри послушно пошла следом за Алексеем к зданию школы, в которой сейчас располагался штаб. Но сердце ее колотилось так, словно хотело выпрыгнуть из груди… Наверное, даже известие, что генерал запретил венчание, было бы не таким страшным, как эта неопределенность и ожидание неприятностей.

У ворот штаба Мэри остановилась, чтобы перевести дыхание и взять себя в руки, но не слишком преуспела в этом — ее трясло, словно в лихорадке. Алексей сделал еще одну попытку успокоить ее:

— Чего ты боишься, дорогая? Ты дрожишь так, что я чувствую твою дрожь, даже когда глажу твою руку. Ну что случилось? Скажи мне.

— Для чего генерал приглашает меня к себе? Пожалуйста, ответь мне честно, или я поверю, что нас ждет беда.

Алексей даже не захотел обсуждать ее страхи.

— Да что ты вбила себе в голову? Какая беда? Ничего неприятного для тебя не происходит. И генерал Палич-Верейский не может запретить мне венчаться. Он — не мой командир, хотя и в высоких чинах. Я выполняю здесь задание петербургского начальства, а генерал просто помогает мне в этом. И я по мере сил помогаю ему. Кстати, как раз из-за того, что ты англичанка, генерал хочет поговорить с тобой о двух твоих соотечественниках. Недавно в руки казаков попали два подозрительных англичанина, и Палич-Верейский полагает, что они из компании Транкомба. Один из них назвался лордом Дартлвиллем…

— Как? — переспросила Мэри побелевшими губами. — Как он назвался?

— Лордом Эрнстом Дартлвиллем, — отчетливо сказал Алексей.

Услышав это имя, Мэри в изнеможении опустилась прямо на траву у ограды. Лучше бы небеса разверзлись, или солнце померкло, чем такое испытание! Какой же немилосердной бывает судьба!

— Ты что, знаешь этого господина? — спросил Алексей, не понимая, что творится с его невестой.

— Еще бы! — горько бросила она. — Лорд Эрнст Дартлвилль! Это же мой дядя, старший брат моего отца!

Теперь уже Алексей почувствовал страшное волнение. Лорд Дартлвилль — дядя Мэри? Какое неожиданное открытие. Алексей и вообразить не мог, что его невеста — родная племянница именитого лорда, члена палаты пэров.

Конечно, даже в те далекие времена, когда ее мать служила гувернанткой, все знали, что миссис и мисс Мэлдон — настоящие леди, но слово «леди» тут понималось в переносном смысле, как воспитанные и благородные дамы. То, что Мэри принадлежит к аристократическому семейству, вхожему во дворец английской королевы, и в голову никому не могло бы прийти. Родственницы лордов обычно не служат гувернантками, чтобы заработать кусок хлеба.

Хотя… так уж однозначно утверждать это не стоит; прецеденты, когда дамы из благородных и даже аристократических семейств попадали в сложные обстоятельства и вынуждены были своими силами зарабатывать средства на жизнь, случались и в России.

В конце концов, в жизни бывает всякое, и не это главное. Генерал сказал, что именем лорда Дартлвилля назвался молодой человек, не имеющий аристократических манер… Он не мог оказаться дядей Мэри хотя бы по возрасту. Изредка случается, что дядя и племянница — ровесники, но ведь Мэри призналась, что дядя — старший брат ее отца! Носить титул лорда Дартлвилля в Британии может только один человек — старший мужчина этого рода, являющийся наследником лорда-предшественника.

Стало быть, получить этот титул можно лишь одним способом — унаследовать его после смерти прежнего носителя.

Так что человек, попавшийся казачьему разъезду — авантюрист, выдающий себя за родственника мисс Мэлдон… И теперь у Алексея появилось полное право заняться этим делом вплотную — как жених, он не может стоять в стороне от семейных проблем своей невесты.

Каким образом самозванец смог присвоить чужое имя? Жив ли еще дядюшка-лорд или… Страшно подумать!

Сразу же рассказать Мэри о своих сомнениях Алексей не решился. Надо было хоть как-то подготовить девушку к тому, что ей предстоит узнать.

— А почему ты никогда не рассказывала про своего дядю-лорда? — спросил он.

Мэри побледнела и сжала губы. Объяснения давались ей с трудом.

— Он оскорбил мою мать, когда я была еще совсем девочкой. Он отказался от нас и не помог нам в трудную минуту, когда после смерти отца мы остались без всяких средств к существованию. Поэтому маме пришлось наняться на службу в дом твоего дяди, князя Барятина, и мы с ней оказались в России. Князь в прямом смысле спас нас от гибели! Ах, если бы мой дядя был хоть чуть-чуть похож на твоего, я бы так его любила. Но он — черствый, равнодушный и жестокий человек, и я никогда не считала нужным поддерживать с ним родственные отношения. Мне и без того хватало унижений.

Ну раз так, то она, наверное, не придет в полное отчаяние и не будет с ума сходить от горя при известии, что с ее дядей случилась какая-то беда, и его именем назвался другой человек. Хотя, как знать… Смерть стирает все старые обиды, и люди поворачиваются неожиданной стороной, узнав скорбные новости…

— Не знаю, как ты к этому отнесешься, дорогая, — начал Алексей, — но лорд Дартлвилль, оказавшийся в нашем плену, не похож на твоего дядюшку. Генерал сказал, что арестованный — молодой человек, и хотя назвался именем лорда Эрнста Дартлвилля, на аристократа не слишком похож…

— О боже, — закричала вдруг Мэри, — нет! Этого не может быть!

Ну вот, все-таки неприятное известие вызвало у нее приступ горя! Надо было быть осторожнее в словах…

Однако, вопреки страхам жениха, Мэри, похоже, не собиралась оплакивать дядюшку, а бессвязно повторяла:

— Неужели это Эрни? Боже! Нет, я не верю… Но он сказал, что его зовут Эрнст, ведь так?

— Да объяснишь ты мне наконец что-нибудь или нет? — рассердился Алексей. — Что происходит? Я не хочу чувствовать себя последним дураком!

Но Мэри, не слушая его и ничего не объясняя, почти бегом поднялась по ступеням школьного здания и ворвалась в кабинет генерала Палич-Верейского. Караульный, предупрежденный, что генерал ожидает даму, не посмел ее задержать, но все же слегка оторопел, удивленный подобной стремительностью. Алексей догнал ее уже в кабинете Палич-Верейского и обменялся с генералом выразительным взглядом.

Палич-Верейский встал из-за стола и попытался экспромтом выдумать какой-нибудь изящный комплимент, чтобы сделать невесте графа приятное, но девушка не оценила его усилий.

— Господин генерал, я прошу вас, покажите мне человека, которого задержали ваши казаки! Того, который назвался лордом Дартлвиллем…

— Вы хотите сказать, что знаете его, мисс Мэлдон? — уточнил генерал. — И желаете, чтобы вам его предъявили для опознания?

Слово «опознание» Мэри не понравилось, тем более что она еще ни в чем не была уверена. Но генерал ждал объяснений, и пришлось сказать ему правду:

— Боюсь, что это мой брат! — призналась она. — Но уверенности у меня нет, я должна во всем разобраться!

— Не хочу вас обидеть, юная барышня, но разобраться во всем должен прежде всего я, — отрезал Палич-Верейский. — А впрочем, что ж, можете на него полюбоваться… Пусть приведут этого лорда.

Не в силах сдержать волнение, Мэри изо всех сил сжала руки — это усилие должно было помочь ей хоть немного успокоиться. Настоящая леди, получившая викторианское воспитание, не должна так открыто демонстрировать свои чувства, — это было просто неприлично. Хорошо еще, что она находилась среди русских людей. Они и сами были более открытыми в том, что касалось их чувств, волнений и душевных порывов, и легко прощали другим неумение скрывать свои эмоции. Среди русских можно было открыто плакать, открыто смеяться, открыто выражать волнение и знать при этом, что никто не осудит, как осудили бы столь несдержанную особу в Англии.

Но все же у Мэри никогда не было привычки давать своим чувствам полную волю, она была не так воспитана. Оставалось лишь сделать все возможное, чтобы взять себя в руки и вспомнить о жизненных принципах настоящей леди.

Но когда в комнату ввели пленника, Мэри снова не совладала с собой. Предчувствие ее не обмануло — это был не кто иной, как ее родной брат Эрнст, непонятным образом очутившийся в местах Балканской кампании. Но, наверное, всему на свете можно найти какое-нибудь объяснение, и Мэри тоже рано или поздно все узнает.

— Эрни! Бог мой! Я не верю своим глазам! — закричала она и кинулась на шею брату, не стесняясь того, что вокруг чужие люди.

Глава 16

Сцены родственного свидания в военном штабе никто не ожидал. Алексей растерялся, да и у генерала Палич-Верейского вид был весьма ошарашенный.

— Это твой брат? — спросил наконец граф, вновь обретая дар речи. — Будь добра, представь нас друг другу.

— Да-да, — спохватилась Мэри. — Господа, это мой брат, мистер Эрнст Мэлдон-младший. Эрни, это генерал Палич-Верейский и ротмистр кавалергардского полка граф Чертольский. Господин генерал любезно оказал мне покровительство, когда я оказалась в сложных обстоятельствах.

— Я благодарю вас за помощь моей сестре, генерал, — кивнул Эрни с достоинством истинного лорда.

Генерал молча поклонился в ответ, глядя на англичанина с прежней настороженностью. Ведь и брат невесты ротмистра Чертольского может оказаться шпионом, хотя сочетание этих двух ипостасей — родственника и шпиона — удачным никак не назовешь.

Мэри мало волновали светские приличия, благодарности, поклоны и прочее. Она тут же задала брату вопрос, который считала самым важным:

— Эрни, скажи, зачем ты назвался именем дяди? Это ребячество. Ты не имеешь права на этот титул. Когда ты наконец станешь взрослым человеком? Надо объяснить господам, что ты вовсе не лорд!

Эрни смутился. Но это было не смущение пойманного на мелком жульничестве плутишки, а благородное возмущение человека, которого несправедливо заподозрили и обвинили в неблаговидном поступке.

— Мэри, перестань, — попросил он. — Ты компрометируешь меня перед этими господами. Неужели ты полагаешь, что я посмел бы щеголять не принадлежащим мне титулом? Пока тебя не было в Англии, наш дядя скончался, и я как законный наследник получил его титул и фамильное состояние. Так что я больше не мистер Эрнст Мэлдон-младший, а мистер Эрнст Мэлдон-единственный, законный лорд Дартлвилль.

— О боже! Дядя умер… А ты теперь лорд, — прошептала Мэри без всякой радости, скорее с тоской.

Впрочем, ни один нормальный человек не испытает радости при известии о чьей-то смерти. И то, что судьба превратила Эрни в титулованную особу и нового члена палаты пэров, при всей любви к брату пугало — по ее мнению, брат был не готов к такому повороту. Эрни еще не повзрослел и не избавился от легкомыслия, и в силу этого не мог занимать столь высокое положение.

Хотя… может быть, высокое общественное положение как раз и будет для него хорошей школой и заставит изменить себя?

Генерал Палич-Верейский на правах хозяина кабинета вмешался в разговор:

— Что ж, очень рад, что все недоразумения разъяснились, дорогой лорд Дартлвилль. Примите мои соболезнования в связи с кончиной вашего родственника. Я знавал вашего дядюшку. Нас представили друг другу, когда я сопровождал его императорское высочество наследника-цесаревича во время визита в Англию…

— Вы были знакомы с дядей? Честно сказать, старикан был так себе, — сорвалось у Эрни, и он покаянно добавил: — Но о мертвых плохо не говорят.

— Без сомнения. Без сомнения, вы совершенно правы, милорд. — Палич-Верейский намеревался разузнать еще кое-что, поэтому разговор о покойном дядюшке считал уже вполне завершенным. — Этот господин, который был вместе с вами, когда вас, хм… прошу простить, лорд Дартлвилль, когда вас задержал наш казачий разъезд. Он ведь, господин этот, как бишь его, имеет некоторое отношение к известной персоне?

— Мистер Гордон? Речь идет о нем, я полагаю? — подсказал Эрни. — Да, он — секретарь маркиза Транкомба, если вы имеете в виду именно эту персону. Кстати, редкостный трус и негодяй, я имею в виду секретаря, а не маркиза; хотя и о его хозяине Транкомбе, признаться, не могу сказать ничего хорошего.

Генерал и ротмистр переглянулись. Даже из путаных объяснений лорда следовало, что Транкомба Дартлвилль терпеть не может (если не притворяется, конечно), и распространяет эту неприязнь на служащих маркиза, за исключением собственной сестры. А заявился, тем не менее, именно в компании мистера Гордона, по собственным уверениям, редкостного труса и негодяя… М-да, путаная история получается.

— Ну секретаря маркизова если мы и посадили под замок, так все равно не сегодня завтра придется выпустить вместе с хозяином… А вот позвольте полюбопытствовать, дорогой лорд, с чем связана ваша поездка по местам расположения русской армии? — продолжал расспрашивать англичанина генерал. — И почему вы разыскивали маркиза Транкомба?

— Потому что хотел, чтобы он вернул мне сестру. Видите ли, Мэри тоже служит у маркиза секретарем, как и Гордон, но у меня были некоторые основания полагать, что он обращался с моей сестрой не совсем должным образом. Теперь, когда наши семейные обстоятельства изменились, я хотел заявить маркизу, что Мэри больше не станет служить за жалованье, и потребовать у него ответа за все… Вот потому я и оказался здесь, на болгарских землях, занятых вашей армией, что этот мерзавец маркиз по моим сведениям в эти места проследовал…

Запнувшись, Эрни подумал, что на самом деле русские ждут от него каких-то иных объяснений, не связанных с его семейными делами, и смело пустился в дебри международной политики:

— Господа, я на самом-то деле искренне сочувствую вашей борьбе с турками за освобождение славянских народов. Это благородная миссия. Я знаю, что в Британии многие довольно равнодушно относятся к этой войне. Мои соотечественники вообще в высшей степени эгоистичны и тревожатся лишь о том, что представляет непосредственный интерес для их кошелька. Но не все, поверьте, не все! Турецкую резню в болгарских землях, которая началась в дни славянского восстания, наши дипломаты называли самым ужасным преступлением века. Лидер английской оппозиции лорд Глэдстон произносил по этому поводу такие пламенные речи, что собрал многих сторонников под свои знамена. Я тоже намерен примкнуть к оппозиции, и теперь, когда у меня достаточный вес в обществе, чтобы оказывать влияние на национальную политику Британии…

— Эрни, замолчи, ты совсем заврался, — перебила его Мэри. — Если ты стал пэром, из этого не следует, что ты должен произносить политические речи на каждом углу.

Эрни, который всегда находился под влиянием сестры и еще не отвык от этого влияния (хотя и почувствовал себя с недавних пор главой рода), послушался. Ему тут же стало стыдно, что он как павлин распушил перед русскими офицерами хвост.

— Да, господа, на эти темы лучше поговорим потом, — пробормотал он. — Я счастлив, что нашел сестру и могу забрать ее в Лондон.

Генерал снова не выдержал:

— Забрать в Лондон? Вот так раз! А вы, милорд, прошу покорно прощения, уже оповещены, что у вашей сестры завтра свадьба?

— Свадьба? — растерянно переспросил Эрни. — Что значит свадьба?

Казалось, что несчастный молодой лорд вот-вот потеряет рассудок от всех перенесенных волнений. Понимать смысл самых обыденных слов он уже перестал…

— Хм, что значит свадьба… Свадьба — это свадьба. Все, как положено: венчание в церкви, а потом — большой пир, — усмехнулся генерал Палич-Верейский. — Мы тут готовимся к празднеству вовсю, милорд. Как у нас говорят, честным пирком, да за свадебку!

— Мэри! — ошарашенный лорд обратился к сестре, как делал всегда в сложных случаях. — Дорогая, я ничего не могу понять! О чем мне тут толкуют, о какой свадьбе?

Теперь пришел черед Мэри смутиться и покраснеть.

— Да, Эрни, дорогой, в этой суматохе я не успела тебе сказать, что выхожу замуж. Позволь представить тебе моего жениха, хотя вы уже и успели познакомиться. Но теперь я представлю тебе ротмистра в новом качестве. Граф Алексей Чертольский, мой будущий муж.

Эрни даже не нашел, что на это ответить, и ошарашенно смотрел на будущего родственника.

— Ну, господа, тут уж пошли ваши дела семейные, — засуетился генерал. — Вам есть о чем побеседовать, полагаю. Так что в штабе я больше никого не задерживаю. Честь имею, господа. Да, Алексей Николаевич, прошу вас задержаться на пару минут. У меня есть еще несколько слов по службе, которые не представляют интереса для вашей очаровательной невесты и глубокоуважаемого милорда.

Как только дверь за Мэри и Эрнстом закрылась Палич-Верейский перешел на конспиративный шепот.

— Алексей Николаевич, из-под замка мы вашего будущего шурина выпустили, раз уж так вышло, но, Христом Богом прошу, задержите вы его на пару дней здесь. Свадьба, дескать, праздник, милости просим поучаствовать, и все такое… Оно и лучше выйдет. Чем всех залетных лордов в кутузку сажать, какого-никакого можно и к праздничному столу пригласить. А я тем временем все-таки запрошу Петербург, нет ли чего-нибудь на этого лорда в Третьем отделении. Береженого бог бережет. Хорошо бы, он и вправду был ни при чем, но, согласитесь, голубчик, как-то это все странно. Свалился как снег на голову… И Транкомба он тут разыскивал…

— Ваше превосходительство, лорд Дартлвилль все же мой будущий родственник! Может быть, достаточно моего ручательства?

— А, бросьте! Давно ли вы с ним познакомились, с родственником-то своим? Пару минут назад, если мои глаза мне не врут. Так что давайте-ка проверимся от греха подальше. Повторяю, береженого бог бережет.

У Мэри и Эрни, вышедших из здания штаба, тоже шел непростой разговор. Брат дал волю своему негодованию:

— Как ты могла? Ты всегда упрекала в легкомыслии меня, а что происходит на деле? Я тебя просто не узнаю. Ты выходишь замуж за человека, которого почти не знаешь, за иностранца, за русского! Всем известно, что русские люди отличаются диким непредсказуемым нравом! Ты хочешь, чтобы этот смазливый граф в конце концов отдал тебя голодным медведям?

— Господи, Эрни, откуда ты взял всю эту чушь? — возмутилась Мэри. — Я, как тебе известно, провела в России несколько лет, и лучше, чем ты, знакома с нравами русских людей. Мы с матерью не видели от них ничего, кроме добра. И почему ты решил, что я почти не знаю Алексея? Он — племянник русского князя Барятина, в доме которого служила наша мать. Можно сказать, что Алексея Чертольского я знаю всю свою сознательную жизнь.

И она принялась горячо и подробно рассказывать о прошлом (естественно, упустив лишь одно — сцену на балконе во время ее первого бала с непосредственным участием юного графа). Эрни быстро пришел к выводу, что сестра не только давно знает своего жениха, но и явно влюблена в него, но все же продолжал стоять на своем. Длительное знакомство несколько смягчало ситуацию и реабилитировало Мэри в глазах брата, но все же подобный брак казался Эрнсту верхом легкомыслия.

— Пойми, дорогая моя, мы — британцы. А твой жених — русский. Я не говорю о том, что одна нация выше или ниже другой, но они разные. У нас разные традиции, разная культура, разные взгляды на мир. Разная кухня, наконец! Тебе придется с утра до ночи есть их дурацкие щи и блины!

— Насколько я помню, это довольно вкусно, — невинно заметила Мэри, пытаясь перевести разговор в шутку.

Но Эрни не поддался ее уловкам.

— Пребывание в России совершенно испортило тебя, — раздраженно ответил он. — В конце концов, если бы твой граф был благородным человеком, он для начала должен был бы попросить твоей руки у меня как у старшего родственника. Настоящий джентльмен просит руки девушки у ее родителей или опекунов…

Вот этого Мэри уже не в силах была выдержать!

— Это ты-то опекун? Ты, дорогой брат, втравил меня в совершенно неблаговидную историю. По твоей милости я попала в полную зависимость от маркиза Транкомба и видела с тех пор лишь унижения и обиды. Ты отпустил меня, свою сестру, на другой конец земли в сомнительной компании, даже не подумав, что эта поездка меня скомпрометирует и что мне вообще никогда нельзя будет вступить в брак… Потому что на девушке с подмоченной репутацией никто не женится!

— Сестра, что ты такое говоришь? — в ужасе закричал Эрни.

Конечно, брату даже не приходило в голову, какие последствия может иметь его собственное легкомыслие, но зато проявлять строгость к Мэри он счел себя вправе…

А она уже не могла остановиться. Пусть знает все, и пусть наконец задумается о своих поступках!

— Что я, по-твоему, говорю, кроме правды? Ты ведь заплатил мной по своим поддельным векселям! Если тебе неприятно это слушать, моей вины в этом нет! А ты знаешь, Эрни, что маркиз занимается шпионажем? И что он пытался приобщить к этому меня, рассказывая о прелестях яркой жизни молодой авантюристки, легко меняющей мужчин, ради достижения своих целей? Или, может быть, тебе стоит рассказать, как маркиз Транкомб, истинный англичанин и джентльмен, заставлял меня соблазнить русского офицера, чтобы отвлечь его внимание от неблаговидных делишек самого маркиза? Ты даже вообразить не можешь, от какого ужаса спасает меня Алексей! И его ничто не смущает: ни мое прошлое, ни испорченная репутация, ни отсутствие приданого, ни то, что я англичанка (а по мнению русских, все англичане черствые сухари и снобы), — он просто об этом не думает. Он меня любит! И я нахожу, что все сказанное тобой оскорбительно для моего жениха!

— Прости меня! Прости меня, Мэри! Я… я согласен на твой брак и готов благословить вас с Алексеем вместо отца, которого мы с тобой так рано потеряли. И кстати, мне будет крайне неприятно, если мою сестру станут попрекать нищетой. Я теперь вполне могу дать тебе достойное приданое к свадьбе!

И как только вышедший из штаба Алексей догнал Мэри с братом, Эрни принялся хорохориться:

— Дорогой Алексей! Вы позволите вас так называть, граф, по-родственному? Мы ведь теперь почти братья! Алексей! Признаюсь, новость о вашей свадьбе меня несколько шокировала, но это так простительно — ведь для меня Мэри по-прежнему маленькая девочка, а ее брак устроился так неожиданно… Не каждый легко отнесется к подобному сюрпризу. Но теперь я сумел взять себя в руки и могу лишь порадоваться, что моя сестра встретила такого благородного человека. Я решил дать сестре достойное приданое к свадьбе.

— Это совершенно излишне, милорд, — возразил Алексей. — Я меньше всего рассчитывал на приданое, когда предложил Мэри свою руку. У меня достаточное состояние, чтобы позволить себе жениться по любви, без всякого расчета, и содержать семью, ни в чем не отказывая ни жене, ни детям.

— Нет, и слышать ничего не хочу, — запротестовал Эрнст. — Моя сестра происходит из достойной английской семьи, и я не могу позволить, чтобы она выходила замуж бесприданницей. Во-первых, ей отойдет наш дом в Лондоне — он, между прочим, приносил нам кое-какой доход! Во-вторых… пожалуй, я переведу на ее имя коттедж на побережье, в Ярмуте. По английским меркам курортное место, хотя вы, граф, может быть, предпочитаете Французскую Ривьеру, там несравнимо теплее. Но на Ривьере, увы, никакой недвижимости наша семья не имеет, так что придется довольствоваться коттеджем в Англии. Еще я намерен выделить кое-какой капитал… но вот точную сумму пока назвать не смогу. Мне еще самому надо как следует разобраться в своих денежных делах, я ведь совсем недавно вступил в наследство, оставленное дядей.

Подумав, что приданое получается какое-то не слишком весомое, Эрни сделал последний «королевский» подарок, упиваясь собственной щедростью:

— А вам, мой дорогой брат, к свадьбе я подарю свои конюшни!

Увидев, какие растерянные лица при этой новости сделались у жениха и невесты, Эрни прокомментировал свое решение:

— У моего дяди, как оказалось, были великолепные конюшни в Суссексе. Конюшни не в смысле сарая, где стоит пара-тройка лошадей. Я имею в виду то, что в России принято называть конным заводом. Я и сам подумывал — а не заняться ли мне разведением элитных скаковых лошадей, чтобы выставлять собственных рысаков на скачки… Но, признаюсь вам, Алексей, я совершенно не умею заниматься этим делом — ну что для меня лошади? Я и видел-то их всегда только издали — чаще всего на скачках — или впряженными в экипаж кэбмена. А вы, как-никак, кавалерист! И из ваших манер видна привычка к лошадям…

Комплимент прозвучал весьма сомнительно. Но все же Алексей решил, что не стоит обижаться на Эрни, он славный малый и делает все от души, а если и скажет что-то не так, то лишь от непривычки к светским нравам.

— Милорд, — начал граф, намереваясь поблагодарить будущего шурина.

— Алексей, прошу вас, называйте меня по имени, как мы с вами договорились, дорогой брат! — перебил его Эрни.

Алексей, собственно, ни о чем еще не договаривался с новоявленным родственником, но обижать его не хотелось…

— Хорошо, Эрнст, я согласен, что отныне мы братья и должны держаться по-родственному. Но вот конюшни в Суссексе — это слишком щедрый подарок! Я ведь служу, и служу в Петербурге. При всей моей привычке к лошадям заниматься коневодством на Британских островах мне не с руки…

Но Эрни, решившись на фантастическую щедрость, вовсе не собирался забирать свои дары обратно.

— Нет, подарок есть подарок! Ты можешь нанять толкового управляющего, а я прослежу, чтобы твои лошади регулярно участвовали в дерби! — предложил он.

— Господи, как же скучно и уныло то, о чем вы говорите! — не выдержала Мэри. — Пожалуй, я оставлю вас, мальчики. У меня еще столько дел перед свадьбой… А вы тут на досуге вволю поговорите о лошадях.

Алексей и сэр Эрнст с тоской посмотрели ей вслед. Жених мечтал провести с ней хотя бы несколько минут наедине, и то, что вместо возлюбленной ему навязали общество ее брата, не казалось Алексею равноценной заменой.

А Эрни вдруг задумался о словах будущего родственника: «Я ведь служу, и служу в Петербурге»… Граф Чертольский и вправду слишком привязан к России, значит, он увезет туда и Мэри, и повидать лишний раз сестру станет недоступной роскошью для Эрни. Черт возьми, ну почему этой строптивице не пришло в голову влюбиться в какого-нибудь англичанина!

Глава 17

День свадьбы показался Мэри совершенно безумным, суматошным, полным радостной суеты и, несмотря ни на что, очень счастливым.

С раннего утра госпожа Райна и ее болгарские подруги и родственницы обряжали ее к венцу.

Белое вечернее платье удивительно хорошо сидело на невесте и придавало необыкновенное изящество ее фигуре, хотя оно и не было сшито на заказ по ее меркам — Мэри и Дженкинс купили его в лондонском магазинчике готовых моделей. Старый дворецкий недаром уговаривал ее остановить выбор именно на этом платье, утверждая, что такой фасон к лицу юной леди.

Украшавший платье турнюр из тонкого шифона заканчивался небольшим шлейфом, что было особенно эффектно для подвенечного наряда.

— Кто бы мог подумать, что помощь Дженкинса будет незаменима при подготовке к венчанию? — прошептала самой себе Мэри. — Он бы и сам поразился, если бы узнал, для чего мне понадобится выбранное им платье!

— О чем говорит госпожа Мария? — тут же спросила у матери Лиляна, дочь госпожи Райны.

— Не знаю, — ответила та. — Может быть, молится…

— Тогда пора прикреплять фату, — напомнила девушка. — Жених уже, наверное, заждался в храме…

Фату, которую женщины смастерили из куска кружева, прикрепили к венку из белых цветов и торжественно водрузили на голову невесты.

Алексей должен был встретить невесту в церкви. Женщины целой вереницей с пением торжественных грустных песен вывели невесту во двор дома, где ее поджидал посаженый отец — генерал Палич-Верейский. Он восторженно посмотрел на Мэри, облаченную в подвенечный наряд, и предложил ей руку.

Рядом переминался с ноги на ногу Эрни с белой розой в петлице, немного обиженный тем, что ему не доверили ввести родную сестру в храм к алтарю.

Алексей, увидев Мэри в белоснежном наряде, просто онемел. Он и представить не мог, что здесь, в прифронтовых условиях, она будет выглядеть, словно невеста, сошедшая с картинки модного журнала.

— Ты так прекрасна, моя дорогая, что у меня просто нет слов, чтобы выразить свое восхищение, — честно признался он.

В его глазах появилось выражение, которого Мэри прежде никогда не видела — в них горел яркий огонь, и казалось, Алексей готов был воспламенить невесту взглядом. Что ж, нет слов, и не надо…

— Слова сейчас излишни, — сдержанно ответила она, хотя ее сердце разрывалось от счастья.

— Ответ истинной чопорной англичанки, — улыбнулся Алексей. — Представляю, какой строгой и черствой дамой ты станешь лет через десять, моя милая!

— Я и сейчас уже строгая и черствая. Но я тебя очень люблю, и это мешает моим чопорным манерам проявиться во всем своем великолепии, — рассмеялась Мэри. — Ну так мы пришли сюда венчаться или перебрасываться остроумными репликами?

В православном храме все было для нее непривычно, хотя ей уже доводилось бывать в русских церквях, когда она жила в России. Но она так и не привыкла к традиции стоять во время церковной службы — в англиканских храмах прихожане сидели на скамьях и меньше уставали.

Но православные люди говорили, что они должны стоять перед лицом Бога, и нередко проводили все время богослужения не просто на ногах, а на коленях.

Жених с невестой, на головы которых водрузили тяжелые металлические венцы, не просто стояли перед священником, а ходили вокруг аналоя. Хорошо, что два молодых офицера следовали за Алексеем и Мэри, поддерживая венцы, иначе это подобие императорских корон оставило бы на лбах новобрачных глубокие борозды.

Но при этом венчание в православном храме отличалось большой торжественностью. В роли церковных певчих выступили в этот раз казаки, и слушая возвышенные мелодии славянских песнопений, Мэри невольно прониклась мыслью о божественном таинстве происходящего.

Столы для свадебного пира были накрыты прямо во дворе того дома, где остановилась Мэри. Сервировка не была изысканной — простая посуда на грубых полотняных скатертях, глиняные кувшины с вином, хлеб и пироги в плетеных корзинках. Но все было приготовлено с такой любовью, блюда, выставленные на свадебный стол, казались такими аппетитными, что у гостей самым буквальным образом при виде щедрого угощения потекли слюнки.

Алексей невольно подумал о какой-то древней, исконной общности славянских вкусов — казалось бы, угощение было приготовлено не по рецептам русской кухни и должно было казаться непривычным. А то, что непривычно, редко бывает по вкусу. Даже сами названия блюд ничего не говорили русскому человеку — яхния из зеленой фасоли, паприкаш со сладким перцем, капама с жареными помидорами и шпинатом, чечевичная плакия, овощной гювеч-зарзават и болгарские пироги — баницы и баклавы… Все чужое — ни тебе заливной рыбы, ни холодца, ни блинов с икоркой…

И все же русским гостям угощение очень нравилось, общие славянские традиции подсказывали, что это — то, что надо для свадебного обеда. Не какие-нибудь чуждые лягушачьи лапки или клеклые британские пудинги!

А уж когда на столе появились запеченные бараньи ноги, жареная ягнятина и фаршированные мясом баклажаны, славянское единение дошло до самой высшей точки. Подвыпившие русские и болгары обнимались и проникновенно объясняли другу, что они не чужие, что братушки друг другу…

И только одинокий лорд Дартлвилль, которого никто, кроме жениха, не признавал своим братом, уныло поедал кусок баранины, чувствуя себя на этом празднике чужим.

Генерал Палич-Верейский заметил это и провозгласил в честь английского лорда, в частности, и британской короны вообще витиеватый тост. Эрни оттаял, потянулся чокаться с русскими офицерами, и вскоре тоже побратался с обществом, напившись, как в Англии ему редко доводилось…

Все вокруг веселились, и только Мэри была так взволнована, что не чувствовала вкуса блюд и почти не могла есть. Она думала только о том, что Алексей сидит рядом и что теперь она — его жена… Это было так невероятно, что Мэри понимала — потребуется много времени, чтобы сродниться с этой мыслью.

— Когда мы вернемся в Петербург, обвенчаемся еще раз, по англиканскому обряду, — прошептал Алексей. — И устроим такой свадебный прием, какой ты захочешь. И отправимся в долгое свадебное путешествие… В Париж, или в Венецию, или на Лазурный берег.

— Мне главное, чтобы ты всегда был рядом, — тихо ответила Мэри. — А в Париже, или в Венеции — неважно!

— Давай покинем наших гостей, — предложил Алексей. — Полагаю, мы уже украсили своим присутствием свадебный обед и заслужили право побыть вдвоем.

Домик госпожи Райны, где была устроена комната новобрачных, утопал в цветах. Цветочные гирлянды украшали крыльцо, да и сама спальня была уставлена множеством букетов — здесь были и изысканные розы, и простые полевые цветочки, собранные в окрестных лугах. Ароматы цветов сплетались в такую изысканную гамму, словно молодожены очутились в райском саду.

— Неужели я на самом деле твоя жена? — не удержалась от наивного вопроса Мэри. — Мне так трудно в это поверить…

Но Алексей понял, как ей важно услышать его ответ, — не так уж часто он объяснялся в любви перед свадьбой.

— Да, ты моя жена, моя любимая и единственная, и я намерен это тебе доказать!

Целуя Мэри, он снял с ее головы чуть подвядший веночек с фатой, рассыпал по плечам ее нежные шелковистые волосы, осторожно расстегнул платье… Но когда дело дошло до белья, Мэри вдруг воспротивилась.

— Прости, но я не могу предстать перед тобой обнаженной, — объяснила она мужу. — Еще совсем светло, и мне будет неловко.

— В прошлый раз ты так не стеснялась, — напомнил он. — И это мне очень нравилось…

— Но тогда было совсем темно. А сейчас в комнату заглядывают солнечные лучи. Я не могу…

— Но я ведь твой муж, — возмутился Алексей.

— А я — англичанка. Нашим женщинам свойственно целомудрие.

— Что ж, я это тебе в вину не ставлю, — непонятно ответил молодой муж. Пока Мэри обдумывала, нужно ли воспринимать слова Алексея как шутку, или как насмешку, или как-нибудь иначе, она оказалась в его объятиях, а нижняя юбка, корсет и сорочка сами собой поползли вниз…

Мэри почему-то вспомнилось, как Дженкинс наставлял ее в Лондоне перед посещением бельевого магазина:

«Вещи извольте выбирать пошикарнее. Леди начинается с дорогого белья».

Наверное, уже тогда подразумевалось, что Мэри придется раздеваться в присутствии мужчины, и только по собственной глупости и наивности она не осознала, что за роль в шпионских играх маркиза ей уготована. И какое счастье, что единственным мужчиной, увидевшим ее в подобный момент, оказался тот самый человек, которому суждено было стать ее мужем…

А Алексей небрежно отшвырнул пикантные вещички, купленные когда-то Мэри в бельевой лавке у игривой француженки.

— Удивительно, что при твоей скромности ты ухитрилась приобрести такое вульгарное белье, — заметил он. — Мы с тобой купим тебе совсем другие вещи, как только окажемся где-нибудь, где есть хорошие дамские магазины. Твое белье не для такой женщины, как ты. Даже если ты и не собиралась никому его показывать, пусть оно тебя больше не оскверняет.

Это было бы совершенно неуместное и неподобающе сварливое ворчание, если бы муж не целовал ее после каждого слова, одновременно срывая одежду с себя.

Мэри тоже впервые могла по-настоящему оценить всю красоту Алексея. Ей показалось, что он сложен совершеннее мраморных античных атлетов, скульптуры которых выставляют в музеях. Ее муж был гораздо красивее всех Аполлонов, вместе взятых, а главное — он был живой и любящий, в отличие от каменных изваяний.

Когда она притронулась к его гладкой, теплой коже, под которой играли выпуклые твердые мышцы, у нее прервалось дыхание. Так бывает, когда ступаешь в холодную речную воду, собираясь плыть, и кажется, что острые пики пронзают тебя насквозь, не давая вздохнуть. Но сейчас это пронзительное чувство возникло не от холода, а от любви…

Мэри казалось, что она умрет, если сейчас же, сию секунду не будет принадлежать этому мужчине, если их тела не сольются, и безумная любовь, разрывающая ее сердце, не найдет выхода.

А Алексей в этот раз совершенно не торопился — он ласкал Мэри очень нежно, заново приучая ее к себе, целовал ее губы, глаза, мочку уха, в которое шептал слова любви, весь тот бессмысленный и чудесный лепет, который понятен только двоим… Но она не могла больше наслаждаться этими ласками и сама потянулась навстречу мужу, чтобы поторопить его и ускорить бешеную пляску их тел…

Она чувствовала, что в ней просыпается какая-то другая женщина, страстная и ненасытная, и подчиняет себе все мысли, чувства и даже каждое движение. И эта женщина вовсе не желает вспоминать о целомудрии настоящей английской леди, нет, в ее повадках проявляется что-то дикое, звериное, а главное — ей очень нравится быть такой…

Мэри на секунду испугалась, когда Алексей громко застонал, но догадавшись, что это от счастья, прижалась к нему еще крепче, чувствуя, как оглушительно бьется сердце в его груди.

Проснувшись утром, Мэри поняла, что ничего не желает знать и ни о чем не хочет думать, кроме того, что она безумно счастлива. Она словно растворилась в своем счастье, а все тревоги и проблемы отступили далеко-далеко и казались каким-то забытым сном.

Но, увы, жизнь безжалостно вмешалась в ее мечтания. Может быть, она и не отказалась бы всю оставшуюся жизнь провести в объятиях своего молодого мужа, но Алексей грустно напомнил, что ему пора вернуться к своим служебным делам…

— А я? Ты отправишь меня в Петербург? И я буду в одиночестве и тоске ожидать твоего возвращения в чужом городе, среди чужих людей? — спросила Мэри, стараясь, чтобы голос не выдал всю глубину подступающего отчаяния.

— Наверное, это было бы самое разумное, — задумчиво сказал Алексей, не подозревая, как больно сжимается от этих слов сердце его жены. — В Петербурге ты, по крайней мере, будешь в безопасности, даже если и придется немного поскучать. Но у меня нет сил сразу расстаться с тобой, когда мы наконец нашли друг друга. Может быть, я проявляю преступное легкомыслие, но… Мэри, ты хочешь остаться со мной, даже если это будет опасно?

— О чем ты спрашиваешь? — возмутилась Мэри. — Я ведь вчера в церкви дала клятву быть с тобой всегда — в горе и радости, в болезни и бедности, и так далее.

— Что ж, пусть моя шпионская авантюра и не самый подходящий фон для медового месяца, но зато мы можем поклясться, что такого необычного венчания и такого медового месяца не было ни у кого. По крайней мере, обыденности и скуке здесь не место! А если нам сильно повезет, может быть, не месяц, но часок-другой медовый будет наш!

Алексей помолчал и заговорил уже совсем другим, довольно унылым голосом:

— Сегодня генерал вынужденно отпускает из-под ареста маркиза и его слуг. Мне придется проследить, чем твой Транкомб намерен заниматься.

— Он вовсе не мой, — возразила Мэри.

М-да, ситуация была не из приятных — как бы не обижена она была на маркиза Транкомба за все, что ей пришлось перенести (порой казалось, что она ненавидит милорда лютой ненавистью), но в том, что именно ее муж вынужден будет преследовать маркиза, была какая-то злая насмешка судьбы.

Ведь она еще совсем недавно служила у маркиза и невольно оказалась причастна к некоторым тайнам, а теперь она должна составить мужу компанию в слежке за своим бывшим господином и хозяином…

В этом обнаруживалось нарушение тех жизненных принципов, на которых Мэри воспитывали, и она понимала, что придется делать нелегкий выбор между любовью, так ярко вспыхнувшей в ее сердце, и собственными убеждениями.

Алексей заметил, что Мэри погрустнела, и постарался отвлечь ее от тяжелых мыслей:

— Все не так страшно, дорогая моя! Я не всегда занимаюсь слежкой за английскими агентами, это рано или поздно закончится. И до сих пор, надо признать, это задание не было для меня ни особо опасным, ни особо неприятным. Маркиз старательно вынюхивает российские тайны, а я старательно вынюхиваю то, что ему удалось узнать. Надеюсь, из Болгарии он вернется в Салоники, а значит, и мы с тобой тоже. Мне очень хотелось бы, чтобы мы как следует осмотрели этот город. Так что маркиз может помочь нам совместить приятное с полезным. А если он направится на турецкие земли, я вообще вынужден буду прекратить слежку — в Турцию русским хода нет, пока война по-настоящему не завершилась. Честно говоря, я просто мечтаю, чтобы Транкомб поскорее уплыл в Константинополь. Тогда можно будет считать мою миссию завершенной…

Мэри решила, что для первого совместного утра новобрачных разговоров о политике уже слишком много (не хватало еще, чтобы имя маркиза, и без того Отравившего ей жизнь, подпортило еще и медовый месяц!), и постаралась перевести разговор на другие темы:

— Скажи, а почему ты так мечтаешь вернуться в Салоники? Городок милый, но мало ли красивых мест в Греции?

Алексей улыбнулся:

— Дорогая моя, Салоники — особое место для православного человека. В этом городе родились два брата — святые Кирилл, в миру Константин, и Мефодий, славянские апостолы, создатели нашего алфавита и переводчики Священного Писания на церковнославянский язык. В восьмом веке — ты представляешь, как это было давно? — Салоники назывались Солунь и были одним из крупнейших городов Византийской империи. Как ты заметила, Балканы — место традиционного расселения славян, и население в Солуни всегда было смешанное, поэтому братья с детства свободно владели не только греческим, но и славянским наречием. Они происходили из знатной семьи местного вельможи и могли рассчитывать на блестящую светскую карьеру. Но решили посвятить свою жизнь Богу. Лучшие умы того времени бились над созданием славянской письменности для перевода Священного Писания на язык, понятный славянским народам, и византийский император Михаил III поручил это сложное дело именно им. «Дела этого свершить никто не может, только вы, — напутствовал цесарь братьев. — Вы ведь солуняне, а солуняне все чисто говорят по-славянски».

— Откуда ты все это знаешь? — удивилась Мэри. — Ты не похож на человека, изучавшего церковную историю.

— Почему? У нас в России принято, чтобы дети изучали Закон Божий, курс которого дает самые разнообразные знания. Уж «Житие святого Кирилла Солунского» тайной ни для кого не является.

— Мне всегда казалось, что одни люди служат в гвардии, другие изучают Жития святых, а третьи гоняются за шпионами… А оказывается, все эти таланты можно совместить в одном лице! — Мэри позволила себе слегка поддеть супруга, решившего продемонстрировать собственную образованность.

— О, у меня столько талантов, что ты далеко не обо всех даже и догадываешься! — парировал Алексей.

— Хвастун!

— Ну и что? У нас говорят — сам себя не похвалишь, никто не похвалит. А знаешь, какой из моих талантов самый важный?

— Знаю, — Мэри лукаво улыбнулась, — ты самый лучший в мире любовник!

После такого признания дальнейшие слова стали совершенно излишни — молодые супруги нашли для себя другое дело…

Глава 18

В то время как граф Чертольский, как и положено молодожену, наслаждался радостями супружеской жизни, в штабе Рушукского отряда, в кабинете генерала Палич-Верейского происходил неприятный разговор между его превосходительством и английским маркизом Транкомбом.

Маркиз был отнюдь не в восторге от того, каким образом его освобождают (если еще не считать изначального возмущения по поводу недолгого ареста), и не желал скрывать от русских офицеров свои чувства.

Генерал со своей стороны вроде бы приносил извинения и вроде бы держался почтительно, но и сама почтительность его, как ни странно, демонстрировала, что все обиды английского аристократа генералу безразличны, и, по мнению Палич-Верейского, было бы куда как лучше, если бы маркиз укоротил свой норов и удалился подобру-поздорову.

— В момент незаконного ареста со мной был портфель с важными документами! — бушевал маркиз. — Я требую, чтобы мне немедленно вернули мое имущество, украденное казаками.

— Да полноте, батенька, — незлобиво отвечал Палич-Верейский, тут же переходя на английский, чтобы иностранцу были доступнее генеральские слова (произношение, впрочем, оставляло желать лучшего, что отчасти снижало доходчивость оборотов). — Что-то вы, ей-богу, горячитесь попусту. Нервы, милорд, лучше бы поберечь, в нашем-то с вами возрасте…

— Я требую, чтобы мне вернули портфель с бумагами! — стальным голосом повторил Транкомб. — Мой арест сам по себе привел к дипломатическому скандалу, не усугубляйте положение, генерал.

— Рад был бы вам помочь, — развел руками генерал, — да вот куда-то ваши бумаги запропастились. Усугубляй, не усугубляй, а на нет и суда нет. Да и что там ценного, ваша светлость, между нами-то говоря? Книга там была, томик Вальтера Скотта, это да. Книга, она, конечно, ценность для образованного человека, к тому же денег стоит; так книгу вашу мы вам вернули. А пустые бумажки… ладно бы еще документы какие — купчие или векселя, это ценность, а то… клочки с цифирками. Проценты с капиталов, небось, подсчитывали? Купоны стричь готовитесь? Так мы в этом все равно ничего не поняли…

— Дозвольте, ваше превосходительство? — гаркнул низкий баритон от входной двери.

В кабинет вошел ординарец, в руках которого был пустой портфель. На крышке портфеля виднелась серебряная монограмма с гербом маркиза. Палич-Верейский еще раз внутренне поразился нахальству маркиза — держать шпионские шифровки в портфеле с собственной монограммой, возить их с собой, пробираясь в расположение войск чужой державы, да еще и требовать, чтобы отнятое при аресте непременно вернули при освобождении, это надо совсем не уважать своего противника. Так пусть уж милорд не взыщет, что портфельчик его теперь пуст…

— Вот, имущество английского подданного обнаружено, — важно доложил денщик. — На заднем дворе за кухней. Прикажете вернуть по принадлежности, ваше превосходительство?

— А содержимое портфеля где, так вашу и растак! — подчеркнуто сурово рявкнул генерал.

— Не могу знать, ваше превосходительство! — вытянувшись в струнку, отчеканил денщик. — Небось казаки искурили бумажки-то! Или еще по какой надобности использовали.

— Ну и что прикажете делать с этим народом, милорд? — снова развел руками генерал. — Не знаю, владеете ли вы русским настолько, чтобы понять сказанное, но мне доложили, что ваши бумажки, не сочтите за обиду, пошли на самокрутки, то есть на самодельные папиросы. Казаки — народ простой, без тонкости, была бы бумага, чтобы табачок засыпать и цигарку свернуть, больше им ничего и не надо. Портфельчик вот он, на задворках валялся, казачкам чужого не требуется. А уж за исписанные бумажонки не взыщите, ценности в них никто не увидел.

Милорд смотрел на Палич-Верейского так, словно собирался его искусать. А генерал, сохраняя на лице абсолютно безмятежное выражение, в душе страшно веселился.

«Что, голубчик, съел? Вот и объясняйся с нами хоть до морковкина заговенья! У нас валяние дурака — национальная забава, и никто нас в этой игре не переиграет!» — думал он про себя.

Но маркиз все же решил нанести ответный удар.

Состроив на лице доброжелательную гримасу, он вдруг сменил тон и доверительно обратился к генералу Палич-Верейскому:

— Господин генерал, мы уже достаточно поговорили о неприятных служебных делах, и теперь мне хотелось бы сказать вам пару слов не как политическому противнику, а как офицеру и джентльмену. Конфиденциально.

Генерал взглянул на адъютанта и вытянувшегося по стойке «смирно» денщика и отправил их заниматься делами подальше от своего собственного кабинета. Оказавшись наедине с англичанином, он нетерпеливо бросил:

— Я к вашим услугам, милорд.

При этом Палич-Верейский думал: «Интересно, что же это такое конфиденциальное решил сообщить мне маркиз? Неужто полагает, что я последний простачок и поверю всему, что бы он ни наболтал».

«Надеюсь, мои слова всерьез огорчат этого туповатого русского солдафона», — пронеслось в мозгу у Транкомба, прежде чем он начал говорить.

— Находясь под арестом, я из окна своего узилища наблюдал за трогательной картиной свадебных торжеств, — заявил маркиз. — Если не ошибаюсь, это было венчание графа Чертольского с моей служащей мисс Мэлдон.

Генералу не оставалось ничего, кроме как подтвердить правильность догадки маркиза.

— Что ж, моего благословения жениху и невесте не потребовалось, как и моего мнения по поводу этого скоропалительного брака, — продолжил Транкомб.

— Ну это и неудивительно, — невинным тоном заметил генерал. — Зачем им ваше благословение, милорд? И так все сладилось…

— А между тем я, как человек осведомленный, мог бы раскрыть глаза графу на некоторые стороны жизни его невесты, чтобы он принял столь важное решение о перемене своей судьбы вполне осознанно, а не под влиянием порыва. Как вы понимаете, генерал, никакой личной неприязни к графу Чертольскому у меня нет. Я выполнял задание своего правительства, он — своего; а вне этого чисто служебного противостояния он мне даже симпатичен. Вы, как я понял, тоже относитесь к молодому человеку по-отечески, поэтому не откажите выслушать мои слова. А уж передать их графу или нет — решайте сами.

И маркиз пустился в долгий рассказ, о том, что Мэри — девушка из семьи с весьма и весьма неоднозначной репутацией; ее отец погиб в восточных колониях при странных обстоятельствах, его подозревали в мародерстве и махинациях с казенными деньгами, впрочем, кто из офицеров колониальных войск этим не грешит? Брат мисс Мэлдон не так давно пойман маркизом на махинациях с поддельными векселями и в тот же миг оказался бы на каторге, если бы не мягкое сердце маркиза. Милорд лично скупил подложные векселя, а возбуждать против мистера Мэлдона судебное преследование не стал, хотя это еще не поздно сделать…

Сама мисс Мэри служила у маркиза в подчинении в качестве якобы личного секретаря; но это не совсем отвечает истине. Секретарь, и весьма опытный, мистер Гордон, у милорда есть, а эту молодую авантюристку с внешностью непорочного ангела милорд обычно использовал для самых пикантных поручений (генерал ведь понимает, о чем идет речь, не так ли?). В непростой службе маркиза на благо английской короны иногда приходится действовать сомнительными методами (что поделаешь, интересы Британской империи выше сантиментов, а цель оправдывает средства!). Поэтому помощь Мэри была незаменима, когда требовались женские чары, чтобы обольстить или совратить политических противников маркиза. От любви такой куколки никто еще не отказывался… однако рекомендовать подобную особу в качестве непорочной невесты маркиз бы не стал.

Вот и к Алексею Чертольскому девица была подослана в качестве специального агента — для слежки и возможного совращения, с целью сделать графа более покладистым. Неудивительно, что он увлекся — Мэри неплохо справляется с такими заданиями. Однако эта хитрая бестия решила, что ей выгоднее оставить службу и выйти замуж за наивного русского богача, тем более в Петербурге ее практически не знают, и за ней не потянется столь скандальный шлейф, как в Лондоне; можно будет без помех выдавать себя за добропорядочную особу…

Очень жаль бедного молодого графа, попавшегося в ее сети. Маркиз не имел возможности своевременно предупредить юношу, что игра этой авантюристки зашла излишне далеко. Теперь их брак освящен церковью, и расторгнуть его, вероятно, невозможно. Но если все же дойдет до расторжения (насколько маркизу известно, в России в исключительных случаях Священный синод допускает разводы), Транкомб готов дать любые показания под присягой, чтобы раскрыть истинное лицо этой порочной особы. Он ведь чувствует себя виноватым, что невольно испортил графу жизнь…

«Елки-палки, — думал помрачневший генерал. — Даже если милордишка вполовину приврал, все одно дело неладно. Дыма без огня не бывает. Рассказывать Алексею или нет? Черт его разберет, как лучше, может, скажешь — и погубишь его счастье, а может, не скажешь — и погубишь его жизнь… Куда ни кинь, везде клин!»

Маркиз Транкомб, выпущенный из-под ареста вместе со своим секретарем и лакеем, тут же, не задерживаясь, направился в сторону греческой границы.

Естественно, тут же собрался в дорогу и Алексей вместе с Мэри и присоединившимся к ним лордом Дартлвиллем. Было решено, что граф выедет верхом налегке, чтобы не потерять способность к маневру и не упустить из виду маркиза, а графиня с братом в сопровождении Степана потихоньку догонят его в экипаже.

Алексей уже гарцевал на лошади, намереваясь тронуться в путь, когда прибежал генеральский денщик и попросил его сиятельство господина графа заглянуть на пару минут в штаб. Пришлось спешиться и пойти к Палич-Верейскому — генералам отказывать в просьбах неловко. Однако в душе Алексей был уверен, что в подобных обстоятельствах генерал и сам мог бы прийти и проводить его, сказав на прощание то, что ему было желательно; Палич-Верейский должен был понимать, что ротмистр Чертольский в данный момент чрезвычайно торопится в путь.

У генерала Алексей провел не так уж много времени, но вернулся с таким «опрокинутым» лицом, что Мэри сразу поняла — что-то случилось.

— Алексей, можно тебя на два слова? — спросила она мужа.

— Я тороплюсь, — напомнил граф так сухо, словно разговаривал не с молодой женой, а с назойливой попрошайкой, от которой надо поскорее отделаться.

Но Мэри не привыкла так легко сдаваться. Она схватила под уздцы лошадь, на которую Алексей намеревался вскочить, и заявила, что никуда его не отпустит, пока он не объяснит, что случилось и почему он вернулся от генерала в таком расстройстве (мрачного лица Алексею было не скрыть).

То, что генерал не пришел попрощаться с молодоженами, на свадьбе которых совсем недавно был посаженым отцом, тоже не укрылось от внимания Мэри, но на этом вопросе она решила внимания не заострять.

Муж, заметив ее волнение, не то чтобы смягчился, но, во всяком случае, удостоил Мэри ответом.

— Я расстроен из-за служебных проблем, — буркнул он. — При следующей встрече, надеюсь, смогу что-нибудь тебе объяснить. А пока я сам ни в чем не уверен.

Он вскочил в седло и тронул поводья.

— Алеша! — вскрикнула Мэри.

Она не могла понять, почему муж, совсем недавно бывший таким ласковым и нежным, вдруг так изменился к ней…

Алексей обернулся, посмотрел на Мэри, и в мрачном лице его вдруг что-то дрогнуло.

— Береги себя, — прокричал он, придерживая уздечку. — Эрни, позаботься о моей жене.

И пустил лошадь галопом…

Мэри, забравшись в экипаж, не выдержала и разрыдалась. Эрни пытался объяснить, что она не права и ее муж — настоящий мужчина, если дело стоит у него на первом месте, но Мэри чувствовала, что дело не в служебных проблемах — случилось что-то, чего она не знает и не может понять. Но это «что-то» уже осложнило ее отношения с мужем…

И даже букет, подаренный ей на прощание госпожой Райной, почти не порадовал Мэри.

Глава 19

Вернувшись в Салоники, маркиз Транкомб остановился все в той же гостинице, к удовольствию ее хозяина.

Вскоре туда же приехал и русский граф с молодой женой и почему-то присоединившимся к ним английским лордом Дартлвиллем. Зачем молодоженам в разгар медового месяца английский лорд, объясните на милость? Трудно понять этих иностранцев…

Хозяин был немало удивлен, узнав, что женой графа за время недолгого отсутствия путешественников в городе стала молодая англичанка мисс Мэлдон, внезапно превратившаяся в русскую графиню Чертольскую. Когда вся эта пестрая компания обосновалась в его гостинице впервые, вроде бы ничто не предвещало скорой свадьбы между помощницей маркиза и скучающим в путешествии русским аристократом. Так, поглядывали они друг на друга издали, да и только… Как причудливо судьба тасует колоду в своих играх!

Да и вели себя молодожены странно — слишком уж сдержанно; вовсе не так подобало бы относиться друг к другу влюбленным новобрачным. Впрочем, хозяин гостиницы давно отучил себя проявлять излишнее внимание к делам постояльцев — ему платили совсем не за это.

Мэри мучилась, не зная, что послужило причиной охлаждения Алексея. Самое неприятное было в том, что по возвращении в Салоники они даже не провели ни одной ночи вместе, хотя и остановились в одном номере. Ссылаясь на нечеловеческую усталость, Алексей брал подушку и засыпал на диване в гостиной, оставляя Мэри в спальне одну. Неужели по-русски это называется медовый месяц? Да, такого оскорбительного пренебрежения Мэри не ожидала…

К тому же она не могла понять, как себя вести с маркизом — ведь, проживая в одной гостинице, неизбежно будешь постоянно сталкиваться нос к носу в каждом коридоре… В конце концов Мэри решила казаться сдержанной (знаменитая английская сдержанность всегда может сослужить добрую службу настоящей леди) и при встречах с Транкомбом лишь сухо кивать, избегая каких бы то ни было разговоров. Это избавит от всех неприятных ситуаций, чреватых скандальным развитием событий.

Но маркиз и сам не спешил вступать в беседы со сбежавшей от него служащей. Держался он с ледяным величием, которое могло бы заморозить Мэри, попробуй она только приблизиться к бывшему хозяину хоть на пару шагов.

Мэри подумала, что маркиз смирился с тем, что потерял над ней власть, и теперь она с полным правом может считать себя свободной от всех обязательств перед этим человеком.

Маркиз почти постоянно сидел в своем номере и лишь только пару раз ходил в британское консульство. Так что надзор за ним, порученный графу Чертольскому, труда не составлял.

В целом особых служебных хлопот у Алексея не было, и граф позволял себе, доверив присмотр за Транкомбом слугам, погулять по городу, посидеть в ресторанчике или заняться покупками. Это было намного приятнее, чем оказывать назойливое внимание Транкомбу. Тем более Алексею было о чем подумать в одиночестве. Он искал этого одиночества, чтобы определить, как себя вести с женой, подальше от грустных обиженных глаз Мэри.

Сказать, что слова маркиза, переданные ему генералом Палич-Верейским, не произвели на него впечатления, было нельзя. Алексей не хотел им верить, но все же… червь сомнения закрался в его душу. Теперь он вольно или невольно постоянно думал о том, что, в сущности, мало знает девушку, на которой женился. Да, они были знакомы в ранней юности, но с тех пор и Мэри, и он сам сильно изменились. То, что Мэри была помощницей маркиза Транкомба, — это факт. И то, что маркиз — человек, занимающийся неблаговидными делами, тоже факт. Алексей предпочитал считать, что Мэри — жертва интриг Транкомба… А она вполне могла оказаться его коллегой.

Мучительным был и другой вопрос. Алексей уверился, что у его невесты не было до встречи с ним других мужчин, но ведь известно, что опытные женщины нередко пускаются на всякие хитрости, чтобы обмануть своих избранников, и изображают потерю невинности так достоверно, что и комар носа не подточит. Неужели он просто попался в лапы ловкой авантюристки?

Думать об этом было чертовски неприятно, но и отбросить сомнения он не мог. С одной стороны, ему хотелось верить своей жене, ведь она так искренне рассказывала ему о своей непростой жизни… Но, с другой стороны, версия маркиза тоже в чем-то совпадала с рассказами Мэри, лишь акценты в ней были расставлены по-другому, и все тут же принимало такую отвратительную форму!

Неужели Алексею суждено вечно выступать в роли последнего дурака, которого женщины водят вокруг пальца?

Сидя в кофейне с чашкой остывающего кофе, он полностью погрузился в свои невеселые мысли, когда рядом вдруг зашуршало платье и за его столик уселась Мэри собственной персоной.

— Ты что, следишь за мной? — от неожиданности резко спросил Алексей.

Мэри держалась, как всегда, спокойно.

— Я просто искала тебя, чтобы поговорить без посторонних свидетелей, — ответила она. — Полагаю, нам давно пора объясниться. Со дня отъезда из Болгарии тебя словно подменили, и я хочу наконец узнать, в чем дело. Так продолжаться не может.

— Если ты намерена вызвать меня на скандал, то предупреждаю — я терпеть не могу женский визг и истерики.

Следовало бы обидеться на него за грубость, но Мэри в очередной раз взяла себя в руки, демонстрируя сдержанность манер. Не для того она добивалась откровенного разговора, чтобы теперь в слезах убежать.

— Никаких истерик не будет, — пообещала она. — Я всего лишь жду твоих объяснений.

И Алексей не сдержался:

— Ждешь объяснений? Изволь, душа моя!

Он, не выбирая выражений, пересказал все, что узнал от генерала Палич-Верейского (а тот передал графу со слов маркиза Транкомба).

Пока Алексей говорил, лицо Мэри застывало; казалось, она на глазах превращается в ледяную статую. Но остановиться Алексей уже не мог, ему хотелось высказаться — он и так слишком долго носил в себе эту боль, которая теперь выплескивалась наружу, принося облегчение. Но все же ему вскоре стало стыдно — он ведь просто переложил свою боль на хрупкие женские плечи.

Помолчав, он спросил уже совсем другим тоном:

— Может быть, теперь ты мне что-нибудь объяснишь? Есть ли в словах маркиза хоть доля правды? Неужели моя жена, которую я боготворил, всего лишь маленькая дрянь?

Он сам не знал, чего ждал — оправданий, слез, клятв? Наверное, в глубине души ему хотелось, чтобы жена принялась доказывать, что ни в чем не виновата. Интуиция подсказывала, что это так и есть, ведь кроме чужих слов есть и собственные чувства. Только пусть она подтвердит то, во что ему так хочется верить. И пусть она будет убедительной, чтобы Алексей смог успокоиться.

Но Мэри молчала. Это было строгое молчание оскорбленной женщины, и оно затронуло какие-то глубинные струны в сердце Алексея сильнее всяких слов. Ее молчание пугало.

— Ну что ж, ты вправе думать так, — сказала она наконец, проглотив комок, вставший в горле и с трудом разлепив ссохшиеся губы. — У тебя нет никаких оснований относиться ко мне с уважением после всех двусмысленных обстоятельств, в которых я оказалась. Думай, что хочешь. Я не буду уверять тебя в своей невиновности, это слишком унизительно. Прости, что я поторопилась принять твое предложение… Если ты пожелаешь расторгнуть наш скоропалительный брак, я дам согласие и не стану предъявлять никаких претензий.

И тут Алексей понял, что они подошли к опасной черте — еще одно неверное слово, и… все то чудесное, что с ними случилось, разрушится навсегда, и недолгое счастье обернется руинами. А ведь проклятый маркиз, вероятно, этого и добивался! Алексей чувствовал, что его захлестывает волна отчаяния. Он и сам не мог представить, что способен на такие сильные чувства, которые бушевали в его душе.

— Мэри, прости, — прошептал он. — Мне было так больно… Я растерялся, когда на меня свалилось все это, и обидел тебя… Но я не хочу погубить наш брак! Я не могу тебя потерять. Ты моя жена, и мы должны быть вместе.

Пока он сбивчиво говорил все это, на его глазах выступили слезы. Алексей закрыл лицо руками — не хватало еще разрыдаться! Он вообще не мог вспомнить, когда плакал в последний раз, а теперь так раскис, что ведет себя как капризная девчонка… Какой стыд!

Но рука жены прикоснулась к его волосам и стала нежно гладить его голову, и от этой почти материнской ласки он зарыдал, не сдерживаясь.

Маркиз Транкомб был разочарован. Ему не удалось спровоцировать не только развод графа Чертольского с женой, но и сколько-нибудь серьезную ссору. В первые дни по возвращении из Болгарии голубки казались невеселыми и вроде бы избегали общества друг друга, но вскоре вновь принялись ворковать, и стало очевидно, что недолгая ссора лишь подогрела их чувства.

Более того, столкнувшись однажды с маркизом один на один, граф Чертольский проговорил, с ненавистью глядя в глаза Транкомба:

— Если вы, милорд, еще когда-нибудь посмеете распускать грязные слухи о моей жене, я вас просто убью! Я готов стреляться с вами хоть сейчас! Если угодно, можете прислать секундантов. Я считаю вас последним негодяем и не отступлюсь от своих слов.

— Глупый мальчишка! — пробормотал маркиз и с достоинством удалился, проигнорировав вызов.

Неужели этот самоуверенный сопляк думает, что маркиз Транкомб пожелает стоять у барьера с пистолетом, чтобы таким образом выяснить отношения с каким-то жалким иностранцем? Он не считает этого русского графа достойным противником.

А если мистеру Чертольски угодно развлекаться дуэлями, то свою дуэль он еще получит. Только форма этого поединка вряд ли придется молодому графу по вкусу.

Утром, после кофе, Алексей отправился на яхту «Минерва», посмотреть, все ли там в порядке. Вскоре яхту следовало вернуть в Афины владельцу (не век же держать ее на приколе в Салониках), и к моменту возврата «Минерва» должна быть в идеальном состоянии.

Эрни же, как обычно, пошел пройтись по городу, чтобы заглянуть в магазины и разыскать там нечто, что могло бы украсить его сестру. Как оказалось, Эрнста до глубины души задел тот факт, что его сестра — сестра лорда Дартлвилля! — венчалась в платье, купленном на деньги маркиза Транкомба.

Теперь, когда у Эрни появились собственные деньги, он стал очень щепетилен и заявил, что намерен заказать для Мэри самый лучший гардероб, как только они смогут уехать из этой греческой дыры в какую-нибудь столицу — в Лондон, Париж или Петербург, где много модных магазинов и человеку с тонким вкусом есть где разгуляться.

Пока же он придирчиво осматривал ассортимент товара в местных лавочках и очень радовался, если какая-нибудь вещь казалась ему достойной сестры лорда. Тогда купленную им шаль или блузку торжественно упаковывали в нарядную коробку, разносчик из лавки доставлял ее в гостиницу к Мэри, а Эрни потом очень внимательно следил, довольна ли его сестра подарком, сразу ли она надела обнову, или повесила в шкаф, и насколько искренне благодарит брата… В такие моменты он ощущал себя настоящим главой семьи, и это чувство ему нравилось.

Оставшись в одиночестве, Мэри прилегла на диван с книгой — она нашла в книжной лавке сочинения Пушкина и решила заново перечитать их, перед тем как приедет в Петербург в качестве графини Чертольской. Надо же было освежить впечатления о языке и душе новой родины…

И тут в дверь настойчиво постучали.

Не ожидая никакого подвоха, Мэри встала и повернула ключ в замке, распахивая дверь номера навстречу неизвестному визитеру. Ну кто там мог оказаться? Вернувшийся с пристани Алексей, Эрни с очередным подарком или горничная, пришедшая смахнуть в номере пыль? Никаких особых сюрпризов ждать не приходилось…

На пороге стоял Дженкинс, дворецкий маркиза Транкомба. Мэри показалось, что за его спиной мелькнули еще два темных мужских силуэта, отступивших в сторону, едва только дверь распахнулась. Это было странно… Но Дженкинс не дал ей выглянуть в коридор, и Мэри не смогла убедиться в собственных подозрениях.

— Вы позволите мне войти, госпожа графиня? Его светлость господин маркиз прислал меня по важному делу, — быстро сказал Дженкинс и, не дождавшись разрешения, шагнул в проем двери. Мэри была вынуждена отступить назад.

— Что вам угодно, мистер Дженкинс? — строго произнесла она. — Почему вы врываетесь в мой номер?

— Изволите спрашивать, что мне угодно? Я пришел с поручением…

Дженкинс вытащил из кармана платок, которым, казалось, собирался промокнуть лицо.

— С каким поручением? — Мэри продолжала задавать строгие вопросы, понимая, что ситуация с появлением Дженкинса ей совершенно не нравится. Хорошо бы поскорее выставить его за дверь.

— А вот с каким, — усмехнувшись, ответил он, одновременно прижав свой платок к ее лицу неожиданно резким движением.

Она, собираясь закричать, невольно вдохнула какой-то странный, неприятный запах и… В глазах потемнело, и, уже не осознавая ничего, она упала на руки подхватившего ее дворецкого.

— Камиль, — крикнул Дженкинс в коридор, где прятались его подручные. — Она готова. Заходите. Можно паковать…

Да уж, верный дворецкий был готов выполнить любое поручение своего хозяина, даже то, что шло вразрез с его собственными привычками.

Вернувшись через час в гостиницу, Алексей нашел свой номер пустым, с незапертой входной дверью… Мэри бесследно исчезла. Только томик Пушкина, которого она с таким восторгом читала накануне, валялся у входа с замятыми страницами. Похоже, книгу не просто уронили на пол, но еще и наступили на нее тяжелым башмаком. И при каких же обстоятельствах это могло случиться?

Надежда на то, что жена сама спешно отправилась по каким-то собственным делам, бросив книгу, оставив дверь незапертой и не надев даже шляпу и перчатки, изначально показалась Алексею призрачной… Прислуга, как всегда, ничего не знала. Алексей метался по гостинице, ничего не понимая. Он расспрашивал всех подряд; ему охотно отвечали, сведения поступали противоречивые, но непосредственно о Мэри никто ничего не говорил.

И только в тот момент, когда ему сообщили, что английский маркиз двадцать минут назад расплатился по счету и съехал, картина стала проясняться. Старого лакея Степана на месте не было, вероятно, он отправился следом за маркизом, чтобы проследить, куда тот собрался.

Итак, исчезла Мэри и исчез маркиз… Это не могло быть простым совпадением. В то, что они в сговоре, а сам он оказался лишь пешкой в дьявольской игре, Алексей больше не желал верить. Ведь Мэри не могла так жестоко и цинично лгать. Но в таком случае… Неужели мерзавец Транкомб похитил его жену? Алексей почувствовал страшное волнение.

Так, главное — собраться с мыслями… Если Транкомб решил покинуть Салоники, то каким же путем он будет выбираться из города — на лошадях, по железной дороге или морем? Скорее морем. Побывав сегодня в порту, Алексей заметил некое загадочное шевеление на яхте маркиза. Наверняка ее готовили к отплытию, как же он сразу этого не понял!

Эх, зачем он ушел из порта — задержись Алексей у причала хоть немного, он увидел бы все своими глазами… Хотя… зачем он вообще пошел с утра в порт, оставив Мэри одну? Если бы он задержался в гостинице, то не допустил бы беды!

В полном смятении Алексей собрался бежать в порт, когда мальчишка оборванец принес ему записку, нацарапанную карандашом на каком-то обрывке бумажной упаковки от бакалейного товара. Это было послание Степана, проследившего за маркизом до самого борта «Морской красавицы».

«Ваше сиятельство! Маркизишку англицкого я вел от гостиницы до порта, где он погрузился на яхту. Съехавши он был при отсутствии вашей милости в отеле, так я за ним и потащился, а что теперь делать, уж и не знаю. Похоже, англичан собрался куда-то за кордон отваливать, на яхту ящики погрузили и ковер, а куда пойдут — Бог весть, хоть вплавь за ними плыви. Приходите, ваша милость, поскорее в порт, а то совсем я в растерянность впал. С низким поклоном, Степан».

Значит, бежать в порт велела сама судьба!

Очнулась Мэри на яхте в тот момент, когда ее, словно неодушевленный предмет, извлекли из старого ковра, в который перед тем замотали. Возвращение из беспамятства было поистине ужасным — Мэри не могла понять, где она и что с ней, что происходит вокруг, не могла ни закричать, ни застонать, и не сразу осознала, что во рту у нее кляп, руки и ноги связаны, а то темное, пыльное и душное, в чем она оказалась, — всего лишь старый ковер, который с нее снимают, словно оболочку кокона с гусеницы.

На этом же смятом ковре ее и оставили валяться прямо на полу тесной каюты, предназначенной для членов команды. Связанные руки затекли и страшно болели, рот пересох так, словно кляп прилип к какой-то запекшейся корке, а не к языку живого человека, и голова просто раскалывалась. Вероятно, это было последствием использования эфира или еще какой-то гадости, которой ее усыпили.

Мерзавец Дженкинс прижал к ее лицу платок, и… больше она ничего не могла вспомнить! Боже, какой ужас! Ее похитили… Теперь, наверное, убьют! Но и это даже не самое страшное — страшнее, что она больше никогда не увидит Алексея. А еще страшнее, что он может увериться в своих недавних подозрениях, и решит, что она сама покинула его, чтобы сбежать с маркизом! О, это и представлять себе невыносимо!

По лицу Мэри потекли слезы, и дышать носом стало трудно, как всегда бывает во время плача… А во рту был кляп! Мэри поняла, что может просто-напросто задохнуться, и сделала все, чтобы взять себя в руки. Не хватало умереть, даже не попытавшись предпринять хоть что-нибудь для своего спасения!

Между тем на корабельной лестнице, ведущей к двери каюты, раздались шаги, и рядом с Мэри очутился маркиз Транкомб.

— Мисс Мэлдон, дорогое дитя! Рад снова видеть вас, — произнес он издевательским тоном. — Добро пожаловать на борт моей яхты. Скоро мы возьмем курс на Константинополь. Там, на турецкой стороне, вы окажетесь недосягаемой для ваших русских друзей.

Она забилась, но путы держали ее крепко. Как унизительно было лежать связанной у ног этого негодяя!

— Вам неудобно пребывать в таком положении, мисс Мэлдон? — продолжал маркиз с мнимым участием. — Понимаю, веревки тугие, тело затекло, руки онемели, и кляп мешает дышать… Но я не развяжу вас до тех пор, пока мы не выйдем из порта Салоник, уж не взыщите. А вот кляп, пожалуй, можно и вынуть. Но с условием, что вы не будете кричать. Дело не в том, что вас кто-нибудь услышит, — вас, дитя мое, здесь никто не услышит, кроме членов команды, которым слышать ничего не положено. До берега звуки из трюма яхты не долетают, поверьте мне. Но сам я терпеть не могу женского визга и слушать его не желаю. Итак, вы обещаете мне не кричать?

Мэри с трудом кивнула. Что ж, если нельзя добиться большего, пусть хоть кляп изо рта вынут. Для первого шага и это неплохо.

Маркиз брезгливо обернул руку платком и освободил девушку от кляпа.

Поскольку она обещала не кричать, то и не стала этого делать — истинная леди держит свое слово в любых обстоятельствах. Но одно дело не кричать, а другое — не проронить ни слова! Молчать как рыба она не обещала, поэтому тут же спросила у маркиза приглушенным хриплым голосом (долгое пребывание с кляпом во рту повлияло на его тембр не лучшим образом):

— Вы полагаете, что мой муж не станет меня искать и спустит вам с рук мое похищение?

— Муж? — театральным тоном воскликнул маркиз, изображая удивление. — О каком муже вы говорите?

— О моем муже, графе Чертольском.

— Мисс Мэлдон, мисс Мэлдон, наивность в молодых леди очаровательна, но только до определенной степени, за которой переходит в идиотизм. Неужели вы поверили, что этот дешевый фарс с вашим мнимым браком можно принимать всерьез? Вы англичанка, а на нашей родине законным признается только брак, заключенный по всем правилам — в англиканской церкви, с соблюдением всех формальностей. Мало ли какие бывают браки — у племен Новой Зеландии, к примеру, очень интересные брачные церемонии, освящаемые их колдунами у костра с жертвоприношениями, но вряд ли англичанка, плясавшая у костра под звуки шаманских бубнов, будет считаться в Британии замужней дамой. Насколько мне известно, английский викарий вас с графом Чертольским не венчал, а представление, устроенное попом из болгарской деревни, всерьез можно не рассматривать.

Мэри возмутилась:

— Болгарский священник исповедует христианство, и я дала брачный обет в православной церкви перед лицом нашего общего Бога…

— Печально, что вы продолжаете упорствовать. По возвращении в Англию мне придется дать показания, что вы были похищены русскими офицерами и подверглись жестокому насилию. Ваш хрупкий рассудок не вынес перенесенных страданий, вы сошли с ума, дорогая моя, и теперь считаете себя русской графиней. Полагаю, мне удастся подобрать для вас уютную психиатрическую лечебницу с хорошим уходом и высоким крепким забором. А может быть, мне не стоит искать для себя лишних проблем? Войдем в Константинополь, и я продам вас в наложницы какому-нибудь состоятельному турку. Или в портовый бордель. Европейские женщины здесь в цене, особенно блондинки, так что внакладе я не останусь. Как вы полагаете, мисс Мэлдон, ваша страстная натура найдет выход своему темпераменту в борделе для моряков? Там среди ваших клиентов будет не один русский офицер, а очень много разнообразных мужчин со всех концов света…

Мэри даже не нашла что ответить. Слова потеряли всякую цену. Темная волна отчаяния захлестывала ее, лишая воли к сопротивлению.

А маркиз, увидев, что она совершенно сломлена, мстительно добавил:

— Вот так, дорогая моя. Неужели вы подумали, что я позволю какой-то наглой девчонке смеяться надо мной? Вы бросили мне вызов, мисс Мэлдон. Я его принял. Теперь у вас будет множество поводов убедиться, кто из нас сильнее. Впрочем, насчет портового борделя можете не тревожиться, этого вам пока удастся избежать, вы разозлили меня еще не до такой степени, чтобы вынудить пойти на крайние меры.

В этот момент Мэри почувствовала, как загудел двигатель яхты в моторном отделении.

— Ну вот, мы отходим от причала, — удовлетворенно заметил Транкомб. — Через пару минут я пришлю матроса, чтобы вас развязали, дитя мое. Поверьте, как только вы обретете относительную свободу и почувствуете, что кровообращение восстановилось, вам сразу станет легче. Да, и еще вы сможете подняться на палубу и бросить последний взгляд на Салоники. Издали… Кстати, там на берегу мечется какой-то молодой человек. Может быть, вам будет интересно рассматривать его тающую в дымке фигуру? Я даже готов предложить вам бинокль.

Когда Мэри, на ходу разминая затекшие руки, выбежала на корму яхты, «Морская красавица» уже выходила из порта. Вглядываясь в оставшихся на берегу людей, она не заметила молодого человека, о котором говорил маркиз.

Впрочем, берег быстро удалялся и рассмотреть людей на причале было все сложнее. Зато Мэри увидела яхту «Минерва», которая тоже выходила из порта на всех парах и пристраивалась в кильватер «Морской красавицы».

Наверняка на борту «Минервы» был Алексей. Как же ему сейчас тяжело, бедному! Ведь его жену увозят неизвестно куда прямо у него на глазах…

Глава 20

Примчавшись в порт, Алексей и вправду потерял голову от отчаяния. Яхта Транкомба «Морская красавица» явно готовилась к отплытию. А в том, что Мэри находится на борту яхты, Алексей даже не сомневался. Это чертов маркиз украл ее, чтобы свести счеты и с Мэри, и с русским графом.

Но что же делать? Обратиться в полицию, заявив, что на «Морской красавице» против воли удерживают его жену, и попросить помощи? История слишком невероятная, чтобы полицейские в нее сразу и безоговорочно поверили!

Наверняка придется потратить немало времени, доказывая обоснованность своих подозрений в кабинетах полицейского начальства и заполняя массу ненужных бумаг (все полицейские во всем мире жуткие формалисты!), и что в результате? Яхта маркиза стоит под парами и вот-вот отчалит; пока добьешься помощи, Транкомб вместе с пленницей исчезнет в морской дали…

В отчаянии Алексей взбежал на «Минерву» и приказал капитану немедленно сниматься с якоря.

Конечно, у «Минервы» двигатели слабоваты и догнать «Морскую красавицу», чтобы взять ее на абордаж, вряд ли удастся. Но оставаться на берегу и безучастно наблюдать за происходящим Алексей не мог — как только яхта маркиза войдет в турецкие воды, все будет кончено… Турки ни за что не выдадут знатного англичанина ни полиции, ни военным парламентерам от русских войск, никому! И судно под российским флагом они не пустят в свои владения. Если Транкомбу удастся уйти морем в Константинополь, Алексей потеряет Мэри надолго. Может статься, и навсегда…

— Гоните, умоляю вас, гоните, — повторял Алексей капитану «Минервы». — Мы должны их догнать.

— Ваша сиятельство, как тут гнать? Яхта ведь не кобыла, чтобы ее кнутом подстегивать. Да и не каждая кобыла под кнутом потянет, может и пасть. Мы уж за этой «Морской красавицей» гонялись, знаем, что у них двигатель мощный, не в пример нашему. Вот сейчас они ход наберут, разгонятся на просторе, и мы начнем отставать…

Алексей встал у борта, сжимая судовые перила побелевшими пальцами. Жизнь рушилась. Оставалось только молиться!

Господи, ты же добрый, ты справедливый, ты милосердный, неужели ты допустишь такое? Неужели позволишь, чтобы Алексея навсегда разлучили с любимой женой?

Взглянув на «Морскую красавицу» в бинокль, Алексей увидел, что Мэри выскочила на корму яхты и напряженно вглядывается в людей, сгрудившихся у борта «Минервы».

Несчастная пленница была в рваном платье, с измазанным и искаженным гримасой отчаяния лицом, и у Алексея от жалости заныло сердце. В какой-то момент ему показалось, что жена смотрит ему прямо в лицо, словно умоляет о помощи…

— Мэри! Я здесь! — закричал он.

Что могли дать эти крики? Для нее это было только больнее — видеть мужа и уходить от него на чужой яхте по морю все дальше и дальше… Но Алексей продолжал кричать:

— Машенька! Любимая! Я здесь!

Словно эти слова связывали их незримой ниточкой, которая порвется, если он замолчит.

И тут случилось нечто совершенно невероятное.

Мэри увидела мужа на яхте, преследовавшей «Морскую красавицу». Алексей безуспешно пытался догнать маркиза Транкомба, но было ясно, что «Минерва» вот-вот отстанет. Яхта маркиза уже не раз побеждала в подобных гонках, и сейчас тоже имела все шансы оставить «Минерву» далеко позади.

Злорадную ухмылку Транкомба Мэри ощущала даже спиной.

— М-да, логика никогда не была сильной стороной русских, — бросил маркиз. — Неужели ваш граф надеется нас догнать? А если бы и догнал… он что, вступит со мной в морской бой на туристской яхте? Мальчишка! Никто не делает так много бессмысленных дел, как эти русские.

Да, сейчас Алексей отстанет, его яхта скроется из глаз в морской сини… и она окажется в полной власти человека без чести и совести!

Отчаяние вдруг толкнуло ее на безумный шаг. Мэри быстро поднялась на борт, оттолкнулась и прыгнула в море. Ее гибкая фигурка описала в воздухе дугу и ушла под воду.

Никто этого не ожидал и не успел принять никаких мер, чтобы остановить ее. Впрочем, ей потребовалась всего пара секунд, чтобы покинуть борт яхты «Морская красавица»…

Даже маркиз Транкомб, стоявший на палубе рядом с Мэри, слишком поздно понял, что она собирается делать. Попытавшись схватить ее, он успел зацепить лишь край ее платья, но гладкая шелковая ткань выскользнула из его пальцев, и Мэри на глазах своего мучителя исчезла в волнах.

— Утопилась! — ахнул кто-то из команды.

— Человек за бортом! Малый ход, самый малый! Стоп машина! — командовал капитан. — Прикажете спустить шлюпку милорд?

Она и сама не ожидала от себя такого отчаянного шага. Но в последнее время ей слишком часто приходилось руководствоваться не голосом рассудка, а зовом сердца, и это уже входило в привычку.

Оказавшись в воде, Мэри почувствовала, что ее неудержимо тянет вниз, в глубину… Мысли запрыгали, как рассыпанный горох, отрывочные и невнятные.

«Погибну! Что я наделала? Нет! Не хочу! Я выплыву! Алеша!»

И она ухитрилась подняться к поверхности, туда, где сквозь морскую воду проглядывал размытый золотой шар солнца.

Вынырнув, Мэри глубоко вздохнула и поплыла… Двинулась она подальше от «Морской красавицы», к той яхте, на которой был Алексей. Если откуда-нибудь и могла прийти помощь, то только от ее возлюбленного. Мэри старалась вообразить, что она на Днепре, где когда-то лихо рассекала саженками речную гладь. Она умеет плавать, она может долго держаться на воде и… И Алеша не даст ей утонуть!

Но при всех своих надеждах на лучшее «беглянка» быстро поняла, что море еще очень холодное, особенно на глубине. Весна в Греции несравнимо теплее, чем в Британии или в Малороссии, на Днепре, но все же вода пока не прогрелась и держаться в такой холодной воде было тяжело. Казалось, что ледяные лапы морских волн сжимают ее тело и пронизывают его острыми иглами буквально насквозь. Платье, жесткий корсет и туфли мешали плыть, и Мэри постаралась избавиться хотя бы от туфель, сбросив их с ног.

Правую ногу тут же свела судорога. Слишком долго она пролежала связанной, мышцы затекли и не успели отойти, когда она оказалась в холодном море и вынуждена была выплывать…

Отчаянно барахтаясь, Мэри делала все, чтобы, несмотря на острую боль, удержаться на воде, но с ужасом понимала, что долго протянуть не сможет.

«Алеша, помоги мне! Ты же так близко, ты рядом. Сделай что-нибудь, не дай мне погибнуть!» — умоляла она мысленно. Сил на крик уже не было…

Когда Алексей увидел, как Мэри скрылась под водой, его сердце зашлось от ужаса.

— Шлюпку на воду! — закричал он капитану, еще не успевшему понять, что происходит. — Скорее! Умоляю вас, поторопитесь! Моя жена в море! Она может утонуть!

Наверное, ни разу в жизни матросы с «Минервы» не спускали шлюпку с такой поспешностью… Алексей и сам спустился в шлюпку вместе с ними, на ходу срывая сюртук — если Мэри не выплывет, придется нырять и искать ее под водой, и тут каждая минута может отнять шанс на спасение. Матросы ударили веслами по воде.

— Скорее! Скорее, братцы! — умолял Алексей моряков. — Каждый миг на счету… Пожалейте ее, родные мои!

— Вынырнула, вынырнула графинюшка! — закричал вслед шлюпке Степан, остававшийся на палубе «Минервы». — Не утопла, слава тебе Господи! Живая, барахтается! Правее берите, ребята, правее, аккурат к ней подойдете!

Алексей и сам уже увидел, как над волнами появилась голова Мэри с мокрыми, потемневшими волосами, и замелькали тоненькие руки, бьющие по воде в отчаянной жажде спасения.

Какая удивительная женщина! Другая в подобных обстоятельствах растерялась бы и обратилась в безвольную жертву, влекомую на заклание, а Мэри, проявив невероятное мужество, старается сделать все, чтобы спасти себя. Вот теперь Алексею стало окончательно понятно, что он нашел в ней все, что желал бы видеть в своей жене…

Только бы успеть подойти к ней на шлюпке и вытащить из воды! Алексей и сам готов был выпрыгнуть в море и плыть навстречу жене, но гребцы так дружно ударяли веслами, что он вряд ли смог бы вплавь добраться до жены быстрее…

— Машенька! Держись, я иду к тебе! Держись, девочка моя! — закричал он, надеясь, что жена, услышав его, сделает еще одно усилие… Ведь невозможно погибнуть в тот момент, когда помощь так близка!

Маркиз Транкомб, всегда гордившийся своим умением все предусмотреть, совершенно не ожидал подобного развития события. Если он и позволил Мэри выйти на палубу яхты, то лишь потому, что желал посмотреть на выражение ее лица в тот момент, когда эта жалкая гордячка поймет — все кончено, она навсегда потеряла своего молодого мужа… Горькие слезы, причем в чуждом окружении, были бы хорошим наказанием для своенравной девчонки. Транкомб с удовольствием бы посмотрел на ее горе и, кто знает, может быть, отпустил бы пару-тройку уничижительных замечаний. Она заслужила подобное унижение.

То, что ее русский граф в отчаянии кинулся на маломощной яхте вслед за «Морской красавицей», увозившей его жену в турецкие воды, делало спектакль еще более зрелищным. Вот сейчас мисс Мэлдон — или, как она отныне себя числит, русская графиня с совершенно непроизносимой фамилией, — полюбовавшись на оставшегося далеко позади и уже тающего в морской дымке мужа, забьется в рыданиях или даже лишится чувств.

Вот сейчас… Ее нервы и без того напряжены после похищения, видно, что она уже с великим трудом держит себя в руках. Ну, мисс Мэлдон, так кто же вышел победителем в этой игре?

Но Мэри повела себя так, словно от ужаса тронулась головой. Она прыгнула за борт, причем выставила маркиза в исключительно глупом свете — он так растерялся, что пытался поймать девчонку за подол! Можно себе представить, как со стороны выглядела эта нелепая сцена… Какой-то ярмарочный балаган с Панчем, а не эпизод из жизни английского аристократа. Мало того что мисс Мэлдон сама обезумела, она еще и всех вокруг сводит с ума…

Когда ее голова скрылась под водой, маркиз самому себе дал пять к одному, что сумасбродка не выплывет. Если бы это было уместно в подобных обстоятельствах, он заключил бы с кем-нибудь пари. Но хорошо, что пари никак не могло состояться, потому что Мэри выплыла, и маркиз оказался бы в проигрыше…

— Милорд, прикажете выкинуть за борт круг или спустить шлюпку, чтобы поднять даму из моря? — почтительно осведомился капитан. — Дама может погибнуть.

— Подождем немного, — ответил маркиз, поднося к глазам бинокль, услужливо поданный Дженкинсом. — Вы видите, помощь даме уже спешат оказать другие…

И вправду, с «Минервы» стремительно спустили шлюпку, которая двинулась к бьющейся среди волн девушке. Мэри сперва держалась на воде довольно уверенно, но ей все труднее и труднее становилось плыть, и теперь ее сил хватало лишь на то, чтобы судорожными движениями удерживаться на поверхности.

Но при этом девчонка отчаянно боролась за жизнь и погибать явно не желала. А влюбленный русский граф уже несся к ней на помощь, словно на крыльях, и шансы Мэри на спасение возрастали с каждой секундой.

— Что ж, похоже, мы можем уже не тревожиться за жизнь этой леди, — заметил капитан. — Однако мне как-то не по себе из-за того, что я оставил без помощи человека, упавшего в море с борта моего судна.

— Не упавшего, а выпрыгнувшего, — поправил его маркиз. — Это резко меняет дело. С одной стороны, вы не можете отвечать за каждого идиота, надумавшего свести счеты с жизнью, капитан. А с другой, мы с вами, как истинные джентльмены, конечно не оставили бы без помощи даму, если бы в этом была необходимость. Но устраивать столпотворение на волнах и выстраиваться в очередь с другими желающими спасти утопающую я нахожу излишним. Вы можете быть свободны. Возвращайтесь к своим обязанностям на капитанском мостике, сэр.

Между тем матросы с «Минервы» уже подошли к Мэри, девушку подхватили и втащили на борт шлюпки. Особенно мерзким Транкомбу показалось то, что русский граф, суетившийся больше всех, сразу же принялся на глазах у всех осыпать ее поцелуями и, бережно закутав мокрую Мэри в мужское платье, усадил к себе на колени, словно ребенка.

Русские матросы, наблюдавшие эту малопристойную сцену, шокированы не были, напротив, радостно улыбались, как люди, честно выполнившие свое дело и теперь имеющие право полюбоваться, как воркуют влюбленные голубки.

Транкомб снова чуть не совершил недостойный поступок, о котором позже наверняка сожалел бы… Он вытащил пистолет и прицелился в голову русского графа. Было очень соблазнительно нажать курок и показать счастливой паре, что выиграть у маркиза Транкомба невозможно. Впрочем, показать это можно было бы лишь Мэри — русский граф с простреленной головой из игры выбывал.

Но лодка с влюбленными была слишком далеко от борта «Морской красавицы» и качалась на волнах, что мешало как следует прицелиться. Да и палуба под собственными ногами маркиза тоже не стояла на месте. Не хватало только в довершение ко всему вульгарно промазать мимо цели под взглядами стольких свидетелей.

Маркиз еще раз взял графа на мушку, перевел мушку на Мэри, потом вздохнул и спрятал пистолет. На сегодня позора уже достаточно.

— Милорд! Вы всегда отличались удивительным благородством! — с поклоном заявил Дженкинс, оказавшийся непосредственным свидетелем душевных мучений своего господина. — Только вы, ваша светлость, с вашим милосердием и добротой могли подарить этим никчемным людям жизнь. А ведь они были в ваших руках.

— Пусть живут, — милостиво ответствовал маркиз (восхищение Дженкинса помогло ему сохранить лицо). — А ведь я, пожалуй, недооценил эту девчонку! Мы могли бы использовать ее энергию на пользу Британии, если бы успели вложить ей в голову соответствующие идеалы.

Транкомбу оставалось утешаться одним — ряд его секретных сообщений, рисующих ситуацию на Балканах еще трагичнее и опаснее, чем это было на самом деле, наверняка будет доведен до кабинета министров и развяжет руки Дизраэли при формировании британской линии на арене международной политики.

Теперь любому идиоту понятно — если Британия немедленно не выразит свой протест, русские войска возьмут Константинополь. А интересы английской короны диктуют иной поворот событий.

Действовать следует срочно и самым жестким образом. А стало быть, русских в ближайшее время ожидает неприятный сюрприз… Пусть маркиз проиграл им мелкий поединок, но зато он выиграл большую битву!

«Минерва» со спасенной Мэри на борту гордо вернулась в порт. Маркиз на своей яхте пошел в сторону Константинополя, и, стало быть, преследование теряло смысл — вход в турецкие воды судну под русским флагом был закрыт.

Но графа Чертольского, уже успевшего наиграться с английским маркизом в казаки-разбойники до полного отвращения, это нисколько не опечалило. Главное, что его молодая жена теперь была с ним, а уж то, что им довелось пережить, казалось, свяжет их самой крепкой нитью на веки вечные.

Алексей до самой гостиницы боялся выпустить ее из рук и буквально вынес ее из экипажа, мокрую, уставшую и безмерно счастливую из-за того, что она не позволила разлучить себя с мужем. Ведь недаром говорится — каждый человек сам творец своего счастья, и Мэри может гордиться тем, что не дала маркизу Транкомбу свое счастье разбить.

С другой стороны к гостинице неспешно приближался Эрни, с полным удовольствием проведший несколько часов в греческом трактирчике с весьма недурной кухней.

— Дорогая сестра, дорогой зять, простите, я сегодня изрядно задержался, — сразу же начал объяснять он, не обращая внимания ни на вид родственников, ни на выражение их лиц. — Надеюсь, вы не слишком обо мне беспокоились? Да, кстати, Мэри, я купил для тебя шаль невероятной красоты…

Поскольку ответа Эрни не услышал, он наконец соизволил вглядеться в лица супругов и понял, что в семье не все в порядке.

— Мэри, а почему ты такая мокрая и грязная? — заволновался он. — Ты упала в море? Господи, какой неосторожной ты бываешь! Настоящие леди не ведут себя как уличные сорванцы! Надеюсь, замужество изменит твой характер к лучшему. Вам, дорогой зять, следует отучить мою сестру от ее экстравагантных привычек! Полагаю, для русской графини такие выходки тоже не могут быть нормой вещей?

Влюбленные молча переглянулись и залились безудержным смехом. Эрни сперва нахмурился, потому что не мог понять, из-за чего это его родственники впали в подобное веселье (вроде бы его нотации к смеху не располагали), но постепенно общее настроение заразило его, и он тоже начал смеяться. Конечно, сэр Эрнст Дартлвилль позволил себе лишь сдержанный смех, как и подобает настоящему английскому лорду.

А Мэри и Алексей все хохотали и хохотали, и никак не могли остановиться…

Эпилог

Премьер-министр Дизраэли сразу же назначил аудиенцию маркизу Транкомбу, едва тот вернулся в столицу Британской империи из своего балканского вояжа.

— Ну, что нового на Балканах, милорд? — спросил премьер-министр, едва Транкомб переступил порог его кабинета.

— Думаю, вы располагаете более поздними сведениями, ваше превосходительство, — отозвался маркиз. — За то время, что я добирался из Константинополя в Лондон, мои новости наверняка устарели, в то время как вам регулярно доставляют самые свежие донесения. Но признаюсь, когда я покинул Константинополь, его судьба висела на волоске.

— Что ж, у меня для вас хорошая новость, маркиз, улыбнулся Дизраэли. — Сегодня утром адмирал Торнби получил приказ взять шесть линейных кораблей и провести эту эскадру через Дарданеллы. Теперь русские поймут, что в своих действиях вынуждены учитывать реакцию британского правительства, и заново вернутся к столу переговоров, чтобы обсудить договор перемирия с Турцией при участии Великобритании. Мы наконец сможем диктовать им условия.

— На подобное развитие событий я и рассчитывал, — воскликнул маркиз.

— Если хотите знать мое мнение, а я немного разбираюсь в подобных вещах, — продолжал Дизраэли с легкой усмешкой, — император Александр II станет более покладистым, так как прекрасно понимает, что русская армия сейчас не в состоянии вести войну с Британией. Наши регулярные войска — не разбитая турецкая армия, с которой русские справились, и то с невероятным трудом и людскими потерями. Британская армия и британский флот — это элита военного мира. А у русского царя после войны на Балканах казна пуста, и армия до предела истощена недавними боями.

— Совершенно согласен с вами. Очень рад, что мои донесения помогли расшевелить кабинет министров, ваше превосходительство, — почтительно ответил Транкомб. — Но прошу вас, не надо недооценивать этих русских. Когда они начинают кого-то бить, остановиться им бывает крайне трудно. Я вообще удивлен тому, что русские армии не вкатились в Константинополь, только лишь потому, что не смогли вовремя придержать коней.

— Ах, мой дорогой маркиз, если бы вы не сделали так много для славы Британии, я заподозрил бы вас в отсутствии патриотизма. Кстати, строго между нами, ее величество королева Виктория намерена представить вас к высокой награде за вашу балканскую миссию, столь удачно исполненную…

Ротмистр Чертольский тоже был призван к своему начальству вскоре после возвращения в Санкт-Петербург. На этот раз ему пришлось беседовать уже не с таким представительным собранием, как перед поездкой на Балканы, но все же высокие чины из Третьего отделения пожаловали к командиру полка и удостоили графа приватной беседы.

— М-да, Алексей Николаевич, вы нас приятно удивили, — говорил шеф жандармов. — Честно признаться, вам в этой игре отводилась роль подставной фигуры, но вы затмили всех наших профессионалов. Загнать маркиза Транкомба в ловушку и продержать его там несколько дней в момент наивысшего напряжения в политических сферах, — это не каждому по силам. Правда, хочу вам попенять, дорогой граф, что вы так безоглядно доверились этой англичанке Мэлдон. Она могла оказаться опасным противником, подосланным к вам англичанами из политических расчетов. Ваше счастье, что мисс Мэлдон не стала действовать в интересах британской разведки…

— Позвольте вам напомнить, что эта, как вы выразились, англичанка Мэлдон теперь моя жена, — сухо напомнил Алексей. После того как он сам для себя все определил и стал толковать любые сомнения в пользу Мэри, намеки на ее возможную причастность к шпионским интригам казались особенно неприятными.

— Да знаем мы уже обо всем, ротмистр, знаем. Хотя… решение ваше, повторяю, было несколько сомнительным. Что ж, победителей не судят. Передайте госпоже графине мои комплименты и искреннее восхищение ее красотой. И прошу вас простить меня, если в моих словах вы усмотрели нечто обидное. Ей-богу, граф, поверьте, это не со зла. Мы, жандармы, народ циничный и душевно загрубевший. Издержки служебного рвения на характер влияют отрицательным образом, знаете ли.

— Ну, положим, с браком ротмистр поторопился, — вмешался командир полка, — и нарушил множество наших правил и традиций. Но что попишешь, победителей не судят, как было справедливо замечено. Вы уж ему так строго не пеняйте! Победитель как-никак!

Но ротмистр Чертольский вовсе не желал, чтобы его увенчали лаврами.

— О какой победе вы говорите, господа?! — возмущенно воскликнул он. — Английская эскадра вошла в Дарданеллы, и, насколько мне известно, эта старая ведьма, королева Виктория, намеревается диктовать России свои условия при подписании договора с Турцией. Значит, я ничего не смог сделать для своей страны.

Но важные господа с ним не согласились:

— Да что вы такое говорите, Алексей Николаевич! Вы слишком уж строги к себе. Не допустить английские корабли в Дарданеллы и заставить королеву Британии плясать под нашу дудку вы все равно не смогли бы, тут от вашего желания послужить России, увы, ничего не зависит. И вообще, отныне балканский вопрос перетек в иные сферы. Переговоры об условиях мирного договора будет вести старый князь Горчаков, действующий по указаниям, полученным от высочайшего имени. А мы лишь слуги его императорского величества, и наше дело — внести свою скромную лепту в политическую игру. Вы ее уже внесли, граф, и внесли достойно. Те шифровки, которые благодаря вашим усилиям были изъяты у маркиза, расшифрованы и переданы государю, и без сомнения, многое прояснят. Кстати, Алексей Николаевич, а не хотели бы вы перейти на службу в жандармерию? В нашу зарубежную агентуру, а? Как вам это, голубчик? Дело интересное! С вашими способностями…

— Прошу меня простить, господа, но я не хотел бы расставаться со своим полком, — не задумываясь, отказался от неожиданного предложения граф Чертольский. — Кавалерийская служба нравится мне больше, чем все политические интриги в мире. Недаром мой шурин, лорд Дартлвилль, утверждает, что мои манеры выдают привычку к лошадям.

Шефу жандармов оставалось лишь свести все к шутке:

— Ну, раз даже лорд утверждает подобное…

Командир полка, довольный, что Алексей сохранил верность кавалергардскому мундиру, не стал комментировать решение графа Чертольского, хотя выражение лица полковника говорило само за себя.

— А свою молодую жену вы мне все-таки представьте, Алексей Николаевич, — заметил он. — Лучше поздно, чем никогда.

Алексей решился пойти еще дальше:

— Господа, нам с моей Мэри предстоит еще венчание в англиканской церкви, к числу прихожан которой принадлежит моя жена. Пока мы смогли обвенчаться только в болгарском православном храме…

— Только! — хмыкнул жандарм. — Вы, батенька, человек православный, и раз по-нашему обычаю батюшка вас окрутил, значит, теперь вы женаты.

— Я и не отказываюсь, — улыбнулся ротмистр. — И веду я совсем не к этому. Дело в том, что после англиканского венчания мы с Мэри устраиваем свадебный прием. Прошу вас, господа, оказать честь и почтить своим присутствием…

Венчание в англиканской церкви Алексею хотелось провести по возможности скромно, но слухи о его необыкновенном браке наделали в Петербурге столько шума, что гостей собралось видимо-невидимо. В переполненной церкви то и дело возникала суета и толчея. В англиканской церкви во время службы разрешалось сидеть, для чего все свободное пространство храма было заставлено рядами деревянных скамей со спинками. Но мест всем прибывшим не хватило, и половина гостей толпилась в проходах, обмениваясь приветствиями и новостями… Новости на свадьбе, естественно, прежде всего касались молодых и их необычного брака.

Петербургское общество с удовольствием судачило о новобрачных, и в тесноте под гулкими сводами храма каждая фраза долетала до ушей даже тех, кому вовсе и не предназначалась. Зато в церкви стоял такой гул, что трудно было разобрать слова священника.

— А невеста у графа хорошенькая! — шептал какой-то господин, вытянувший шею словно гусак, чтобы лучше разглядеть церемонию венчания.

— Ну да, для тех, кому нравится белесый нордический тип красоты, лишенный ярких красок. Никогда не думал, что граф Алексей польстится на нечто столь бесцветное, — отозвался кто-то из стоявших рядом.

— О, вы несправедливы, девочка просто очаровательна! Я слышал, что отвергнутая любовница графа, ну та, балеринка, от ревности пыталась покончить с собой… Она никак не ждала, что граф бросит ее ради иностранки, и пребывает в полнейшем отчаянии.

Против этой версии тут же выступило несколько знатоков, прекрасно осведомленных о делах графа Алексея.

— Да что вы, с балериной Чертольский давно расстался! Говорят, она наставила ему рога, но была поймана графом в момент интимного свидания с другим возлюбленным и тут же получила отставку.

— Наверное, он потому и женился так стремительно на первой попавшейся особе, чтобы насолить своей неверной Сильфиде!

— Вы не правы. У графа был давний роман с этой англичанкой, чуть ли не с детских лет! Мне рассказывали, что ее мать служила гувернанткой у его родственников… А вот теперь, изволите видеть, из дочери гувернантки получилась графиня Мэри Чертольская. Поистине, из грязи да в князи!

— По-моему, это вы ошибаетесь! Путаете что-то! Невеста графа — настоящая леди из хорошей английской семьи. Ее брат — пэр, лорд Дартлвилль, представитель знатнейшего рода. Вон он стоит, видите? На морде так и написано нечто пэрское…

— Не пэрское, сударь, а мерзкое! Как можно принести такое выражение лица на венчание собственной сестры? Может, у лордов так принято, а по-нашему, так это моветон-с!

— Так вы говорите, ее брат — лорд? — поразился один из знатоков. — Надо же, а ведь так похожа на дочь гувернантки! Правда, я видел ту барышню много лет назад, когда она была совсем ребенком… Могу и обознаться! Эти англичанки все на одно лицо.

Гости жадно прислушивались, ловили новости, а наиболее осведомленные старались добавить что-нибудь от себя.

И только Алексей и Мэри были полностью поглощены друг другом, ни на кого не обращая внимания. Чужие неприятные слова разбивались, как морской прибой о берег, не долетая до них и не мешая их счастью…

Когда они вышли из церкви, напутствуемые искренними и неискренними поздравлениями и пожеланиями счастья, Алексей усадил жену в убранную цветами свадебную карету и тихо прошептал:

— Тебя ждет сюрприз, дорогая!

Кучер тронул вожжи, и экипаж покатил по мостовой. Мэри очень быстро поняла, что едут они не домой, не к особняку Алексея, а в противоположную сторону.

— Куда мы едем, Алеша? — спросила она. — Нам ведь надо принять столько гостей! Что ты придумал?

— Потерпи немного, скоро узнаешь! — загадочно ответил он. — Я же обещал тебе сюрприз!

Экипаж остановился в хорошо знакомом Мэри месте, на набережной Фонтанки, и она с удивлением узнала дворец князей Барятиных, у которых служила ее мать. Здесь, в этом богатом и красивом доме, она и сама когда-то провела лучшие годы своего детства и ранней юности.

Княжеский дворец буквально утопал в цветах, распространявших невероятное благоухание, и сверкал праздничной иллюминацией, на которую пошли сотни свечей и масляных светильников. Множество золотистых язычков пламени колебалось на ветру, и казалось, что эти сказочные чертоги как мираж плывут над рекой в синеватом сумеречном воздухе…

Неужели старый князь Барятин, узнав о свадьбе Мэри и Алексея, решил устроить торжество для молодоженов в собственном доме? Что ж, он ведь всегда был добр к семейству Мэлдон, а уж к племяннику, молодому графу, и подавно.

Алексей предложил жене руку и провел ее по знакомой мраморной лестнице на второй этаж, в парадные апартаменты. Здесь все было готово для бала. Лакеи в парадных ливреях почтительно кланялись Мэри, но хозяина видно не было. Странно, что он не вышел навстречу молодым, прибывшим из церкви, чтобы приветствовать и благословить их, как это было принято в русских семьях… Может быть, старый князь нездоров?

А Алексей, не задерживаясь в нарядно украшенных залах, провел Мэри на тот памятный балкон, выходящий в старый сад. Здесь почти ничего не изменилось с тех пор, как шестнадцатилетняя англичанка позволила молодому кавалергарду поцеловать себя и получила строгий выговор от матушки за вольность нрава.

— Ты помнишь это место? — спросил Алексей. — Здесь все началось. Я распоряжусь, чтобы нам принесли шампанское! Выпьем по бокалу за все былое и за много лет впереди…

И не дожидаясь ответа, привлек Мэри к себе и стал целовать. Но теперь это были поцелуи не того наивного и самоуверенного юноши, каким он был когда-то, а взрослого и любящего мужчины.

Она почувствовала знакомый трепет внутри, как и тогда, много лет назад, и также смутилась от мысли, что их с Алексеем тут кто-нибудь застанет.

Сейчас она была не с кавалером, а с собственным мужем, и вряд ли ее строго осудили бы за законные супружеские поцелуи… Но этот балкон заставил ее вновь почувствовать себя юной девочкой и еще раз пережить забытые эмоции.

Вот-вот появятся свадебные гости и князь, хозяин дома, и будет неловко, что молодожены не смогли их дождаться, сразу же уединившись, чтобы кинуться друг другу в объятия… а впрочем… пусть люди думают что хотят! Нельзя же вечно прислушиваться к чужому мнению!

Но где же все-таки князь? Неучтиво распоряжаться в его доме, даже не повидав хозяина. Что ни говори, а с супружескими ласками придется чуть-чуть подождать.

— Алеша, а где твой дядюшка? — спросила Мэри, как только смогла выскользнуть из объятий Алексея. — Почему он к нам не вышел?

— Дядя год назад умер, — вздохнув, ответил Алексей, — вечная ему память. Пусть спит с миром.

Мэри, не ожидавшая такого известия, не смогла удержаться от слез.

— Я так его любила, — прошептала она, всхлипнув. — Он был добрый, он так помог нам с мамой в трудное время…

— Ну вот, я тебя расстроил, — покаянно сказал Алексей. — Не хотел говорить о дядиной смерти прежде времени, да еще в день нашей повторной свадьбы, но вот на язык подвернулось. Нет у меня настоящего такта. Твой брат не зря говорит, что из моих манер видна привычка к лошадям. Теперь придется воспитывать в себе привычку к изысканному дамскому обществу и давить свою натуру, раз уж моя жена — истинная леди.

Но Мэри пришла в голову важная вещь, которую она немедленно решила выяснить (надо же разобраться, у кого в гостях она оказалась):

— А кому же теперь принадлежит княжеский дворец? Твоему кузену?

— После смерти дяди дворец и вправду унаследовал мой кузен. Но этот повеса сильно проигрался и пустил родовое гнездо с молотка.

— Так мы что, в чужом доме? — заволновалась Мэри.

— Нет, дорогая, мы у себя дома. Я выкупил дворец князей Барятиных, чтобы он остался в семье. Ведь моя мать — урожденная княжна Барятина, и это, помимо всего прочего, дом моего деда. Не хотелось бы, чтобы он попал в чужие руки. Я приготовил его для тебя. Теперь ты тут хозяйка… Ну, тебе нравится мой сюрприз?

Мэри чувствовала растерянность — такого щедрого подарка она не ожидала даже от своего любимого мужа.

— Я пока еще не могу во все это поверить! — честно призналась она. — Подожди, а где же теперь живет княгиня? Она-то, надеюсь, жива и в добром здравии?

— Да, старушка еще жива и даже бодра. Снимает себе небольшую квартирку на Песках и живет там очень скромно, отказавшись от старых привычек к роскоши и мотовству. Надеюсь, она сегодня придет на наш бал, я ее пригласил. Ты сможешь ее увидеть и повспоминать вместе с ней старые добрые времена. Тетка это обожает!

Мэри было очень жаль бедную вдову, на собственных несчастьях познавшую, что такое превратности судьбы.

— Как ей, наверное, тяжело будет появиться в собственном доме, который перешел в чужие руки, — заметила она. — Привыкая к дамскому обществу, мой милый, тебе прежде всего следует воспитывать в себе милосердие. Может быть, мы сможем уговорить княгиню вернуться в этот дом и жить здесь с нами, как ты полагаешь? Она столько для меня сделала, что мне хотелось бы отплатить ей добром за добро.

Алексей замялся:

— Честно тебе сказать, моя тетка такая страшная зануда… Я не собирался съезжаться с ней под одну крышу. Но, если тебе так хочется, я не в силах отказать… Думаю, мы сможем что-нибудь придумать, чтобы наше предложение не показалось ей обидным. К примеру, ты, как сирота, потерявшая мать, нуждаешься в опытной наставнице, чтобы стать настоящей хозяйкой дома. Или чтобы завести друзей в лучших кругах петербургского общества — у тетки ведь такие связи! Она всегда относилась к тебе неравнодушно и тут же прибежит, если ты попросишь ее о помощи. Это не заденет ее гордость и не позволит думать, что ей подали милостыню. Но учти, в таком случае эту помощь придется принять. Будешь выслушивать ее бесконечные нотации…

— Я согласна, — быстро сказала Мэри.

— А скажи мне, моя дорогая жена, нам обязательно именно сейчас говорить о делах, о теткиных нотациях и обо всем унылом, что только есть на свете? Я полагал, что здесь, на этом балконе, мы окажемся во власти романтических порывов.

— Боюсь, что романтика не всегда будет овевать нашу жизнь своими крылами. Начинаются будни.

— Ну нет уж, на будни без романтики я не согласен!

И Алексей снова привлек жену к себе…

Лакей, принесший молодым хозяевам шампанское, замер с подносом у балконной двери, не зная, что делать — обнаружить свое присутствие или нет. И решил, что не стоит. Их сиятельства так страстно целуются, что, пожалуй, еще осерчают, если не вовремя обеспокоить…

Наконец Алексей, с трудом оторвавшись от своего увлекательного занятия, обернулся и заметил лакея:

— А вот и шампанское!

Подав Мэри бокал, Алексей прошептал ей на ухо:

— Может быть, мы успеем провести хотя бы четверть часа в нашей спальне, пока гости не собрались? — спросил он. — Мне без этого будет трудно…

— Ты сошел с ума! — возмутилась она, заливаясь краской.

— Да! И уже давно, с тех самых пор, как вновь нашел тебя. Я не знал настоящей любви, и теперь, когда у меня есть ты, мне жаль потерять даже секунду из тех, что мы можем провести вместе. Если бы ты знала, как я люблю тебя, Машенька!

И он вновь притянул жену к себе и стал целовать, даже не дав ей сказать, что и она любит его больше жизни…

Примечания

1

В голубых жандармских мундирах ходили сотрудники Третьего отделения Имперской канцелярии, руководившего «спецслужбами» тех времен.

2

Царьград — древнерусское название Константинополя.

Content

Елена Хорватова
Агент в кринолине

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Эпилог

Примечания