Семен Николаевич Курилов

ХАНИДО И ХАЛЕРХА

(Перевод с юкагирского Р.Палехова)

ПРОЛОГ

Суровая тундра простирается между сибирскими реками Индигиркой и Колымой. Суровы все тундры, но эта — озерная, самая северная. На что уж холоден Якутск, но он далеко на юге, на севере же — ледяное Восточно-Сибирское море; сам батюшко земной Полюс холода соседствует с этим краем — он рядом, в пятистах километрах. Если кто-нибудь говорит, что мороз в их местах — как огонь, а ветер — как нож, то он просто не знает, что такое мороз и ветер, — он не бывал зимой в колымской и алазейской тундрах…

Но край этот — вовсе не вымерзшая пустыня. Напротив, обжит он давно, очень и очень давно…

С высоты полета турбовинтового лайнера средь сотен озер не всякий заметит два, похожих на блюдца. Но стоит произнести слово — Улуро, как любой юкагир, ламут, чукча, якут прильнет к иллюминатору — если летит он, конечно, в летнюю пору. Озера Большое и Малое Улуро — это центр юкагирской тундры, их гордость и красота, их прошлое…

Наше повествование и начнется с прошлого юкагиров. Спустимся к этим озерам, перенесемся в те времена, когда одни только шаманы могли "летать", в "верхнем мире".

Люди, жившие возле Большого и Малого Улуро, назывались улуро-чи [1]. Они были под стать суровой природе и тяготам бытия. Улуро-чи — это алаи и эрбэчканы. Алан — потомки юкагирского богатыря Идилвея, вошедшего в родовую легенду. Идилвей перепрыгивал реки и виски [2], догонял диких оленей и в половодье переносил на своей спине трех беременных женщин. А эрбэчканы — потомки мальчика Эрбэчкана, который будто бы родился в медвежьей берлоге, что, согласно преданию, в какой-то мере сроднило юкагиров с могучим медведем.

Улуро-чи были потомственными охотниками и рыбаками. Они умели по следу узнавать, голодный или сытый пробежал песец, в какую сторону уплыл косяк рыб. Это были несловоохотливые, а то и до немоты молчаливые, однако добрые и умные люди. Улуро-чи не рвали первых цветов, сберегали молодую траву, человека встречали по взгляду, а провожали по уму, они делились последним куском мяса и не знали, как можно просить еду, — кончалась оленина или юкола — шли в соседний тордох [3], брали без спроса, и никто за это не осуждал. Умными, добрыми были они, но и наивными. Не имея понятия о торговле, люди Улуро брали у купца не много, без жадности — плитку чая да связку табаку — чтобы других охотников не обидеть, а отдавали ему все, что сумели добыть…

Места для рыболовства и охоты здесь благодатные. Озера большие: ширина каждого равна пятнадцати якутским беганиям, или полутора шаганиям, то есть пятнадцати километрам.

Могучие штормы на этих озерах пугали даже чукчей, приезжавших сюда с морского побережья. Все люди тундры от матушки Колымы до сестренки Алазеи знали о богатстве Улуро — о знаменитой, вкуснейшей рыбе чир. Рыба эта славилась и в Среднеколымске. А было ее в озерах до ужаса много. Из-за блеска чешуи и небольшое тихое озерцо, окруженное высокими едомами [4], якуты называли "мешком с деньгами": сюда, в Сыппай, по узкой протоке заплывала огромная масса чиров, спасавшихся от шторма. Чиры Улуро ценились дорого: приезжие чукчи за одну юколу отдавали лишний мах ремня из дорогой шкуры морского зверя, не жалели и клыков мамонта.

А вокруг озер, на болотистой равнине, поросшей тальниками, травой и мхом, обитало столько диких оленей и разного зверья, что каждый юкагир мог бы не думать об одежде и пище, жить да радоваться… Болота были сплошь покрыты морошкой; ее росло здесь так много, что один якут, подъезжая к стойбищу юкагиров, в испуге крикнул: "Земля горит!" Над озерами с суматошным криком носились целые тучи чаек…

В таком щедром крае жизнь юкагиров, однако, была далеко не счастливой.

Как только выпадет снег, а лед на озерах огласит окрестности грохотом, трескаясь от жгучих морозов, на Улуро начинается нашествие купцов — русских, якутских, американских; приезжают сюда и богачи югакиры, богачи чукчи, богачи якуты. И не заметит рыбак и охотник, как чужие оленьи упряжки увезут по разным дорогам богатство, добытое ценой тяжкого труда, лишений, терпения.

А как прожорливы шаманские духи! Правда, едят они не сами — они насыщаются через желудки шаманов, но ведь шаманы — люди, значит, насытить надо и духов, и самих шаманов вместе с их близкими…

Вот и голодает юкагир-охотник, юкагир-рыбак. Голодает тихо, терпеливо:

лед на озере не прорубишь, чира не поймаешь, подстрелить оленя — пороха нет, да и холода стоят такие, что опасно уходить из стойбища. И идет юкагир в соседний тордох, чтобы взять немного юколы или оленины, идет, скрывая сосущую боль в животе. А особенно тяжело безоленному юкагиру — связан он по рукам и ногам.

Совсем иначе жили в те времена богачи. Не голодал знаменитый богач Тинальгин: в стадах у него оленей было больше, чем диких вокруг озер. В дни состязаний бегунов или погонщиков такие люди, как Тинальгин, старались перещеголять друг друга, выставляя призы. Нередко бывали состязания, когда на приз набиралось целое стадо оленей. Открыто прославляли свое богатство имущие: круглый год, до новых состязаний, вся тундра говорила о том, кто на сколько разбогател и кто выставил лучшие призы.

Даже места для стойбищ бедные и богатые выбирали разные. На сухом берегу Большого Улуро лето проводили обычно только богатые да оленные, расставляя белые, красивые тордохи. А у Малого размещались безоленные, бедные семьи. На берегу Большого Улуро происходили важные переговоры князей, купцов и казацких начальников, здесь собирался ясак.

Надо, однако, сказать, что богачи не притесняли бедных так, как притесняли русские помещики крепостных или "раскрепощенных". Жизнь здесь была иной.

…На Дальнем Севере в запамятные времена родилась одна жестокая легенда о злосчастной судьбе жены и мужа. Вот эта легенда.

Пять лет бродил по тундре, по горным лесам и вдоль рек молодой парень;

он обошел все стойбища в поисках невесты — но ни одна из девушек не откликнулась на зов его сердца. Отчаявшись, парень пришел к старушке и попросил предсказать ему будущее.

— Понравлюсь ли я когда-нибудь девушке? — спросил он.

— Конечно, — сказала старушка, — найдется, полюбит тебя. И поженитесь вы.

— А когда?

Старушка задумалась, усмехнулась.

— Я — старая женщина, — сказала она. — Но как бы ни состарились глаза женщины, они все равно хорошо видят мужчину. Когда-нибудь и кто-нибудь полюбит тебя…

Опечаленный, жалкий, парень собрался уйти, но подумал, что старушка не поняла глубины его горя и шутит. И он рассказал ей о том, как старался в разных стойбищах показать свою силу, ловкость и доброту — как таскал вороха тальника родителям девушек, томил себя голодом, чтобы хорошо бегать,

поднимал живых оленей, чтобы укрепить жилы, и как ни к чему это не привело:

ни одна не полюбила его.

Старушка вновь усмехнулась — и вдруг указала на маленькую внучку,

лежавшую в колыбели.

— Видишь — там девочка, — шутливо сказала она. — Ей — три луны. Вот подожди пятнадцать зим — и она станет твоей женой…

Парень вздрогнул, потом весь затрясся. Он вскочил, бросился к девочке -

и ударил ее ножом.

— Чем пятнадцать лет ждать свое будущее — пусть его не будет совсем! -

сказал он ошеломленной старушке. И исчез из тордоха.

Через пятнадцать лет, так и не найдя счастья, вернулся этот парень в родные места, вернулся человеком в годах — и начал думать о смерти. Но однажды к нему заглянула девушка-сирота, и он сразу же полюбил ее. Она согласилась стать его женой. В брачную ночь муж обнаружил шрам на теле жены.

— Ке, — спросил он. — Что это у тебя за морщинка здесь?

— Я не помню, но бабушка говорила, что, когда мне было всего три луны,

парень ударил меня ножом… Не хотел ждать меня пятнадцать зим, не хотел далекого счастья…

— А как же ты выжила?

— Бабушка зашила рану оленьими жилами.

— Я, это был я! — крикнул муж, и тот самый нож, что пятнадцать лет назад вонзился в нежное тельце ребенка, снова сверкнул и окровавился снова…

Чукчи и юкагиры несколько поколений задумывались над смыслом этой легенды. Однако мечта о счастье была пустой, и легенда в конце концов привела к неожиданным — к трагическим последствиям. Обвинение народа в жестокости — вот что видели в ней юкагиры. У чукчей между тем существовал обычай — старые, умирающие родители могли попросить детей убить их, и дети должны были исполнить их волю. Вот юкагиры и говорили: "Ваша эта легенда. У юкагиров нет такого обычая, и жестокости неоткуда взяться". Чукчи возражали им: "Да, но это — не месть, не жестокость, а воля каждого умирающего. А юкагиры — мстительные". И все-таки чукчи были вынуждены вспомнить еще одну легенду, в которой говорилось о том, как юкагир-охотник убил своего друга, не догадавшегося пригласить его на курение пахучей травы. И тогда произошла известная истории чукотско-юкагирская резня: легенды послужили поводом к ней. Чукчи, однако, напали первыми, и юкагиры, умирая, твердили: "Мы были правы. Пусть грех навсегда останется на вас". Поколебала такая уверенность чукчей, и они хотели остановить резню. Но юкагиры начали мстить: за каждого убитого сородича они убивали пятерых — по числу пальцев на одной руке.

Умирая, чукчи тоже говорили: "Если бы вы были правы, то наших не убивали"…

Случай, происшедший в лето приезда на Колыму великого русского шамана Чери [5] — с чего и начнется наше повествование о судьбе Ханидо [6] и Халерхи [7], - внес ясность в происхождение легенды о парне, не захотевшем получить счастье в неопределенном будущем. Ныне обе упомянутые легенды считаются подлинно юкагирскими.

Если бы могли в те далекие времена юкагиры так же, как ламуты, чукчи и якуты, понять и признать весь глубокий смысл легенды о жажде счастья!

Но народы эти жили в дикости и в беспросветной, как полярная ночь, темноте.

КНИГА ПЕРВАЯ. ЛЮДИ "СРЕДНЕГО МИРА"

ГЛАВА 1

Этот летний день [8] не сулил ничего особенного — ни хорошего, ни плохого. Над горизонтом по синему небу плыло теплое солнце, ветер шевелил зеленую травку, над Малым Улуро — еще более синим, чем небо, спокойно кружились сытые чайки, лениво оглашая окрестность не тревожным и не радостным криком. Привычная жизнь протекала и в стойбище, что раскинулось на невысоком холме, у берега озера. Возле тордохов, у старой волчьей норы играли детишки, у верениц вешал для сетей и юкол хлопотали женщины, на берегу трудились мужчины, выгружая из узких веток [9] чиров или проверяя снасти.

Может, лишь у одного человека, у сгорбленного старика Хулархи, неспокойно было на сердце — у него тяжело болела жена. Однако болезнь ее была затяжной и тоже для всех привычной, да и сам старик чего только не пережил за свои годы — ко всему притерпелся и уж устал говорить о своих бедах.

Средь этого ясного дня вдруг случилось невероятное, даже неслыханное — как вгорячах показалось всем. Беда все-таки ворвалась в тордох Хулархи, но подкралась она совсем не с той стороны, откуда ждали ее.

Кособокий тордох Хулархи стоит на самой окраине стойбища, в пяти шагах от воды: так старику было удобней жить — далеко таскать рыбу, воду и снасти ему тяжело, да и следить за погодой на озере прямо из сэспэ [10] проще. Три луны назад бог послал ему дочь. Ради чего? Кто знает? Пути бога для юкагиров совсем неисповедимы — даже для сильных шаманов. Словом, старику при больной жене и малом ребенке нельзя было сидеть на месте. Вот и сегодня Хуларха рано уплыл на своей ветке, а к полудню уже подгонял ее к вешалам.

Когда ветка уткнулась в ил, старик с несбыточной, робкой надеждой глянул на свой тордох — не спешит ли ему на помощь жена, — глянул и почувствовал, как что-то холодное, неживое, вроде стального капкана, стиснуло лысую голову. Возле его жилья суматошно толпились люди; сквозь говор и крики он сразу различил плач — и в момент пожелтевшие губы его прошептали:

— Конец. Отошла. Померла…

Бормоча слова прощания со старухой женой, Хуларха медленно, тяжело поднимался к тордоху. Но знакомый пронзительный крик заставил его вздрогнуть и ускорить шаги. "Нет, помирает еще, меня, бедная, ждет…"

Старик ошибался. Случилось совсем иное — более страшное. В середине тордоха на пыжиковой пеленке ерзала, корчилась с ног до головы окровавленная Халерха, грудная, трехлунная дочь… Если бы не тордох, старик Хуларха, наверное, в ужасе пятился бы до самого озера — но сейчас он ткнулся спиной в жердь каркаса и оцепенело стоял с вытаращенными глазами, ничего не слыша и ничего не понимая.

Чьи-то руки скручивали нитку из жил, чьи-то другие прижигали иголку на красном мигающем огоньке лейки; шаман Сайрэ шевелил губами, встряхивал бубен — будто хотел что-то вытрясти из него; жена Чирэмэде ногтями царапала голову…

…В тордох приходил Эргэйуо. Это он сватал всех подряд девушек, он и ударил ножом ребенка, когда Чирэмэде пошутила: "Вон невеста твоя". Если бы вспомнила она ту легенду, которую слышала в детстве! Нет, не вспомнила. А все между тем шло точь-в-точь, как в легенде, — за исключением одного: Эргэйуо был глуповатым. Ох, нельзя с глупыми говорить всерьез. Если злые духи лишили ума — разве простые люди могут вернуть его! А Чирэмэде давала ему советы — будто был он не придурковатым, а лишь озорным, несерьезным. И пошутила она, наверно, со злости: раз не поймешь, что счастья следует добиваться, то жди его зим пятнадцать, жди — и наверняка не дождешься…

С вечера до рассвета шаманы исступленно камлали в тордохе несчастной семьи — били до усталости в бубны, пели до хрипоты. А тем временем рану зашили, и измученная страданиями маленькая Халерха… нет, не умерла, а заснула.

Когда зашивавшие рану старухи плелись к озеру, чтобы вымыть руки, солнце уже показалось над тундрой. Вставало оно нынче как-то медленно и раздумчиво, едва прорезаясь сквозь синевато-серую дымку болотных туманов.

Стойбище мало-помалу угомонилось. Люди ложились спать. Ложились и не знали, что через час раздастся истошный крик на другом конце стойбища.

Все беды одним ремнем связаны, и никто не знает, какую за собой потянет первая. Коротка в тундре летняя ночь. Однако ее хватило, чтобы беременная жена Нявала, оставшись в потемках, пережила весь ужас кровавого случая и беды болезненной Чирэмэде. Рассвет успокоил ее — но потом она вдруг с криком свалилась на шкуры постели и стала рожать. А ходить ей надо было еще три луны. Недоношенный, полуживой мальчик едва дышал, у него даже не было сил сучить ногами — и Нявалу пришлось бежать за шаманом.

После успешного ночного камлания Сайрэ заснул, как застреленный старый олень. Но вскочил он быстро, проворно — шаман ведь не должен уставать и мешкать. Правда, вид у него был ужасный. Маленький, как чукотский каргин [11], он спросонья подпоясался как попало, превратившись в связку старых истрепанных шкур, схватил бубен и, ковыляя кривыми ногами, побежал за Нявалом.

Однажды в молодости Сайрэ попытался разорить гнездо сокола. Он не верил, что птица может драться до смерти, охраняя свой дом. Полез — и чуть не остался без глаза: спасибо, сокол промахнулся — разодрал когтем лишь щеку. С тех пор правый глаз у Сайрэ навсегда остался стянутым шрамом.

Сейчас, однако, не раскрывался и левый, залепленный смагой, — и было непонятно, как старичок видит дорогу. Морщинистый, смуглый, сопливый да еще кривоглазый и кривоногий — таким был Сайрэ. Но все это не имело никакого значения — старичок обладал огромной силой внушения, был известным шаманом, он не раз отгонял от людей болезни и спасал их от смерти. Ведь жива Халерха — дочь Хулархи, жива, дышит!.. Нявал понес бы Сайрэ на руках, бросился бы с ним вплавь через озеро, сделал бы для него все, что мог: у него умирал сын.

Между тем Сайрэ вовсе не безразлично ковылял за Нявалом. Он думал, думал напряженно, трезво и тщательно, зная наперед, что о нем теперь шумно заговорят не в одном стойбище. И ему не надо было глядеть на дорогу — он узнавал ее по звуку шагов Нявала.

— Так, я кое-что вчера уже видел, — сказал он, войдя в тордох и ударив кулачком в бубен. — Чьи-то жестокие духи поселились в нашем несчастном стойбище.

Камлание началось. Но оно проходило совсем не так, как в тордохе старика Хулархи. Призвав на помощь всех своих духов и побывав под причитания и грохот бубна в "верхнем мире", Сайрэ, не успев отдышаться, стал отдавать срочные приказания. Он объявил, что спасать надо не только мальчика, а сразу обоих детей — иначе ничего не получится. А для этого нужно насытить духов — собрать всю юколу в стойбище, всю — чтобы духи не обнаружили людской жадности. Он, Сайрэ, будет съедать ее, и чем скорее и больше окажется ее в желудке, тем скорее и уверенней станут действовать духи. Но это не все. Надо сейчас же распороть брюхо собаке-сучке, а кобеля удушить в колыбели, завернув в пыжиковую пеленку; потом нужно заколотить их в ящики, зарыть по отдельности в землю и могилы обозначить жердями.

Жуя юколу и жадно запивая ее сырой рыбьей кровью, Сайрэ стал рассказывать, что он узнал, поднявшись над "средним миром".

— Следы духов Мельгайвача я видел. Да, Мельгайвача. Это он испортил парнишку Эргэйуо, и он поднял руку с ножом…

— Хайче! [12] Что ему надо от нас! — не удержался молчаливый Нявал. — И моего сына тоже выкинул он?

— Постой. Тут все не так просто, — сказал Сайрэ. — Ох, Нявал… Устал я, наверно, или мои медведи устали. Проглядел я большую стаю чукотских духов, а они давно рыщут в нашем стойбище. Чукотский шаман больше меня знал, дальше видел. Он знал наперед, кто у кого родится и кем станет каждый ребенок… Но вы закройте все щели, чтобы свет в тордох не пробрался и чтоб не услышали моих слов духи-сплетники. Я расскажу очень многое…

Пока мужчины поправляли тордох, затыкая шкурами и травой каждую дырку, и пока другие мужчины убивали собак, стойбище уже облетел слух о том, что шаман Сайрэ узнал важные новости. И очень быстро в жилище Нявала стало невыносимо тесно.

— …Я поднялся над облаками, чтобы бог поглядел в мою сторону, — начал рассказ Сайрэ, не переставая глотать юколу. — И когда бог, прищурив глаза, обвел взглядом наш средний мир, я вытянулся, как аркан, и схватил свет его взгляда. Потом сразу бросился в нижний мир — и там, освещая путь светом божьего взгляда, быстро нашел одного всезнающего, но одряхлевшего духа. Я поймал его за выпученный глаз, заставил пищать и отвечать на мои вопросы. О, много следов оставили чукотские духи — да только я лишь нынешней ночью заметил что-то неладное. А сегодня дух, которого я прижал, указал начало следов… Мельгайвач давно бродит в наших тордохах: у одного унесет иголку, у другого разобьет чашку, третьего ума лишит и заставит делать ненужное дело. Даже комаров напускал на детей, чтобы они заболели…

— Правда, правда! — закричал вдруг Пурама. — Мой сын вчера разбил большую кружку, которую подарил мне купец Потонча. Сирайкан! [13] Мельгайвач! Где я возьму теперь кружку? — Пожилой, узколицый Пурама завертелся, заерзал — и даже в потемках было заметно, как зло сверкают его острые глазки.

— А я дней семь назад иголку последнюю потеряла, — тоже засуетилась в углу старуха Лэмбукиэ. — Перерыла весь мусор в тордохе — и не нашла. Как будто сама проглотила… Верно сказал ты, Пурама: сирайкан Мельгайвач. А только чего ж это наши шаманы, как спящие собаки, не чуют его.

— Перестань! — цыкнул на нее муж. — Ум потеряла. — Он не сдержался и стукнул жену ладонью по рукаву.

— Ты что меня бьешь! — вспыхнула горячая и болтливая Лэмбукиэ. — Олень ты дряхлый.

— Кто бьет? Я же крещусь! — солгал старик. — Ослепла ты, что ль…

— Шаманы наши ослепли, а я…

Люди зашевелились; недобрый шепот заставил Лэмбукиэ замолчать.

— Грех-то какой!

— Не мой грех.

— И не мой…

Открылись полы ровдуги [14], ворвался свет — и старик вытащил свою Лэмбукиэ из тордоха.

— Не ругайте ее, — спокойно сказал Сайрэ. — Не по своей воле она так говорит. Чукотские духи вселились в ее голову. Они так хорошо вскормлены, что лишают ума даже при мне. А что я сделать могу — ослабли духи мои…

— Нельзя, чтобы духи твои голодали! — раздался голос. — Мы не враги себе.

— Правильно, — поддержал лучший бегун Хурул — младший брат Хулархи. — Мы даже готовы половину добычи отдавать им. Мельгайвач и сам богатый, и чукчи не жалеют для него ничего. А мы?

— Ладно, ладно, дети мои, — сказал Сайрэ. — Сперва сами разбогатейте: впереди зима. Нужно больше рыбы ловить да сушить. А моим духам много не надо: кто сколько может. Себя не забывайте, обедневшие дети мои… Но я еще не сказал вам самое главное. Мельгайвач напал на следы Пайпэткэ. Напал легко, потому что она грешна. Все ведь знают, что она вышивала бисером кисет Потонче, играла с ним в тальниках и опозорила своих умерших родителей. А потом и с самим Мельгайвачом пасла оленей… Вот и разгадал чукотский шаман по этим следам одну тайну, которую знал только бог. А бог хотел послать ослабшим и обедневшим юкагирам мальчика, который должен был стать самым сильным, самым смелым и умным человеком в тундре. Он и имя ему уже дал — Ханидо. И был бы этот человек таким же, как Идилвей и Эрбэчкан. От его голоса трещал бы лед на озерах, одним взглядом он зажигал бы огонь. Не хотел Мельгайвач примириться с этим. Вот он и нашел этого мальчика в доме Нявала.

А чтобы запутать следы, он сперва вселился в душу Эргэйуо, пролил кровь Халерхи и заставил жену Нявала с испуга скинуть ребенка…

— Сирайкан!

— Кровь ему надо сгноить! Напустить на него всех духов…

— Пайпэткэ сперва наказать надо. И она сирайкан, — твердо и зло сказал Пурама.

— Ну-ну-ну, — успокоил людей шаман. — Тут надо не злостью брать, а умом. Нужно так сделать, чтобы враг, умирая, не проклинал нас, а осознал нашу силу и ненависть превратил в уважение к силе… И с Пайпэткэ нельзя жестоко поступать, Пурама. Добром ее отучивать надо. А лучше всего — спрятать в надежном тордохе.

— В каком? — поднялась с пола старая Тачана. — Ты, хайче, и скажи. А у меня ей больше не жить. Хватит!

Сайрэ, однако, не мог ответить: он как раз откусил огромный кусок юколы. И чтобы люди поняли это, он стал медленно, громко чавкать.

А страсти горели — и сама Тачана предложила:

— Я хоть шаманка слабая и давно не камлаю, а поверьте мне: с умом ее может справиться только шаман-мужчина.

— А почему бы не попросить хайче Сайрэ, чтобы он сам присмотрел за ней? — спросил до сих пор молчавший Ланга, лучший сказитель стойбища. — Наши ошибки могут дорого обойтись. Когда льется кровь, тут все надо делать надежно.

— Это самое верное, — вдруг подал голос молчун старик Хуларха, неизвестно когда и как появившийся в этом тордохе.

— Пусть переходит, — согласилась, не долго думая, Тачана. — Ты, Ланга, умный даешь совет. Как живет наш Сайрэ? Жена умерла давно, а ему вода нужна, огонь в очаге поддерживать надо. Пора и жениться хайче. Пусть только с умом ее совладает!

— Да с умом Пайпэткэ я бы справился, — вздохнул шаман-старикашка. — Но жениться… Нет. Надо разрешение просить у дяди ее, выкуп давать. А что у меня есть? Ничего…

— Ну это уже не беда, — ответил Хурул. — Кто не поможет? Каждый поможет.

— Завтра пусть она и идет, — отрезал вдруг смягчившийся Пурама. — А сопротивляться начнет — духов на нее напустить.

— Ладно, ладно, — сказал шаман. — Это не главное. Не обо мне забота сейчас. Собаки визжали — я слышал. Все должны держать это в тайне. Когда чукчи сюда приедут зимой — пусть думают, что обоих детей мы схоронили. Так мы обманем Мельгайвача, перепутаем ему все до конца. И мальчика назовем не Ханидо, а Косчэ [15]. Девочка же пусть Халерхой и останется.

Сайрэ развел полы ровдуги, впустил солнечный свет. Это означало, что камлание кончилось.

День был в разгаре. Как и вчера, тепло и ярко светило солнце, над озером так же спокойно кружили успевшие насытиться чайки. Выходя из тордоха Нявала, люди жмурились, потом осматривались по сторонам — точно стойбище и сама земля могли как-то перемениться за эти сутки. Нет, погода была веселой, небо не почернело, все оставалось на месте. Предсказания шамана тоже сулили добро. И все-таки люди разбредались по стойбищу хмурыми, растревоженными.

В разговорах и пересудах, в хлопотах, накопившихся за две зари, остаток длинного летнего дня проскочил быстро и незаметно.

Сайрэ будто глядел в чистую воду Улуро: вечер принес хорошие вести.

Девочка Халерха спокойно дышала, не кричала, не корчилась — словно кто-то подсказывал ей, что надо терпеть — иначе хлынет последняя кровь; она не горела огнем и не остывала. А Косчэ-Ханидо, напротив, громко кричал, но этот крик мог только радовать… И в стойбище уже шли разговоры о будущем несчастнорожденных. Из Косчэ теперь не вырастет богатырь, наподобие Идилвея и Эрбэчкана, но он всегда будет помнить людские заботы и уж не сможет мириться со злом. И терпеливой, хорошей будет его жена Халерха… Говорили об этом в каждом тордохе. Говорили до тех пор, пока не заметили, что над тундрой низко стоит угрюмое, красное солнце и что вода в Малом Улуро блестит, как свежая кровь.

И сам воздух вдруг стал тревожным. В жестком негреющем свете тревожным стало казаться все — и толчея комариных туч, и длинные тени от тордохов, обрывов, бугров, от тальников, жердей и даже травы. И без того страшная озерная гладь стала доносить то непонятный всплеск рыбы, то с потемневших берегов звериный стон, рев или храпенье, которые вроде бы и не походили на звериные голоса… Беды — как стая волков: оставишь их позади и уж забудешь о них, а глянешь — впереди сидит матерый вожак, сидит, будто из-под земли выскочил… Притихло стойбище, как-то насторожилось. Смолкли громкие голоса, совсем исчезли с берега люди; появится между тордохами человек — и побыстрей скроется, выползет на четвереньках старик из-под полы ровдуги, оглядится по сторонам — и юркнет обратно, и нет его. Всех детей уложили спать… Не вернулся из тундры бешеный Эргэйуо. Где он? Что делает? И когда вернется? А если вернется тайком — что может сделать еще? Не спят, конечно, вступившие так неожиданно в схватку шаманы Мельгайвач и Сайрэ. И никто не знает, что происходит кругом. Сайрэ вдоволь насытил духов своих. Но разве покинули стойбище духи Мельгайвача? И не ждут ли они возвращения Эргэйуо?

В тревоге и не для того, чтобы сразу уснуть, забирались люди под одеяла-шкуры. А из тордохов Хулархи, Нявала и родных Эргэйуо густо валил дым: там и не собирались спать.

И только одна женщина во всем стойбище в этот вечер совсем не думала ни о каких духах. Это была племянница Амунтэгэ, неродная дочь Тачаны — Пайпэткэ. Она думала о себе и ни о ком больше.

Укрыв одеялом ноги, Пайпэткэ сидела, тупо глядя на затухавшие угольки очага. Она не плакала и не всхлипывала, но из ее маленьких, широко открытых глаз то и дело выкатывались слезы. Капли не оставляли на лице следов, но, падая на оленью шкуру, они повисали на щетинках и в свете очага горели красными огоньками — точь-в-точь, как бисеринки, которыми она вышивала кисет купцу Потонче. Пайпэткэ то и дело пыталась ухватить их пальцами, но они исчезали…

Амунтэгэ долго не появлялся в тордохе, а когда зашел, Пайпэткэ тихо сказала — нет, не ему, а так просто — самой себе:

— …Ни подарков мне, ничего. Обноски умершей старухи, линялые шкуры… Другие сироты счастливей. И чем виновата я?..

— Не ты виновата, — ответил дядя. — Духи виноваты во всем. — И опять выбрался из тордоха.

А старая Тачана стала шумно сопеть и ворочаться на шкурах-подстилках.

Ей не терпелось опять накинуться на ненавистную полоумную потаскушку, из-за которой в стойбище случилось столько несчастий. Но она боялась проговориться.

Если бы Пайпэткэ знала всю правду, знала бы то, что происходило утром в тордохе Нявала! Разве сидела б она вот так, без движения, разве бы плакала тихо и долго? У самых забитых сирот есть тоже предел терпенью — а вечер был нехороший, красный, тревожный, и, наверно, случилось бы то, что люди стойбища ждали: сирота Пайпэткэ была способна на все.

Но Пайпэткэ ничего не знала. И не случилось третьей беды ни длинным предветренным вечером, ни короткой ветреной ночью.

ГЛАВА 2

Напрасно люди стойбища у Малого Улуро старались не выдать тайну.

Неправда плавает поверху, как жир на воде. Весть о случившемся быстро облетела и колымскую, и алазейскую тундру. Да как скроешь правду, приезжий увидит могилки, расспросит, вздохнет — но дети-то живы, и покинет он стойбище с хитрой усмешкой.

К осени слух дошел и до яранги Мельгайвача. И чукотский шаман без промедления передал с попутчиком слова жестокой обиды на шамана Сайрэ. Убить двух собак, схоронить их на видном месте, да еще обозначить жердями — это Мельгайвач принял как вызов.

Людям же стойбища послание показалось угрозой. А Сайрэ вскипел, как горячий жир от капли воды.

— Вертлявый чукча, вертлявый обманщик! — сказал он, проводив заезжего человека.

У Сайрэ как раз пил чай Пурама.

— За старое принимается, видно, — заметил он. — Надо глядеть.

— Всех людей тундры этот хищник может испортить. Нужно ехать к Каке.

Пусть Кака одернет его. У тебя, Пурама, остался единственный брат. И если поехал бы ты, то Мельгайвач уж ни тебя не тронул, ни Умукана: слишком прямые следы бы оставил.

— Да, это верно, — насторожился и одновременно удивился уму шамана охотник. — Хорошо, я поеду.

Осень в этот год выдалась ранней. К покрову все озера и болота уже замерзли и люди оделись в кухлянки. Ранний крепкий мороз — большая радость: скорее можно ездить в любом направлении, легче добывать побелевших песцов и диких оленей, да и просто дышать приятно… Олени Пурамы шли ходко, но в дороге от встречного каюра он узнал, что не туда едет: чукотский голова, богач и шаман Кака отправился по делам к Мельгайвачу, в стойбище на речке Коньковой. И Пурама повернул упряжку.

Не знал посыльный Сайрэ, что туда же, к Мельгайвачу, с двух противоположных направлений выехали еще две упряжки — одна купца Потончи, другая юкагирского головы Куриля. Если бы знал он все это, то уж постарался бы примчаться первым, тем более что ездок он был наилучший. Нет, Пурама решил дать передышку оленям и потому сильно опаздывал к разговорам, которые не всякому довелось бы услышать.

Апанаа Куриль ехал к богатейшему человеку, к шаману Мельгайвачу по важному делу. Он задумал пораньше отправить в город оленей — голов пятьсот или шестьсот — для продажи купцам. Но стада его паслись далеко в тундре, а Мельгайвач обосновался ближе к городу, и Куриль хотел взять у него оленей взаймы — чтоб сократить прогон; зимой он возвратит ему долг. В таких делах шаман не отказывал ни ему, ни Каке, ни другим богачам. Но сейчас Куриль сомневался. История с детьми на Малом Улуро и камлание Сайрэ, по слухам, крепко задели Мельгайвача, и теперь неизвестно, как он себя поведет.

Головой юкагиров Апанаа Куриль стал и случайно, и не случайно. Когда-то он имел всего одну важенку. Но через шесть лет у него стало семь оленей: приплод Куриль берег, как детей, хоть и терпел нужду. Из уважения к такому хозяину люди подарили ему трех или четырех телят, подарили и несколько взрослых оленей. Стадо росло; в тридцать лет он нанял пастухов и вместе с ними уходил в тундру. Жил с пастухами Куриль на равных правах: ел вместе с ними, пас, переносил голод и холод. А потом один из его пастухов на состязаниях гонщиков выиграл половину стада ламутского [16] богача Омката. Стада соединили, и две зимы хозяева жили в достатке и дружбе. Богатство испортило многих людей тундры, и неизвестно, как переменился бы Куриль при дележке и после нее. Но тут произошел еще один удивительный случай. Богач с Колымы назначил в Большом Улуро состязания гонщиков на двадцать якутских шаганий и выставил приз — огромный табун оленей. Тот же самый пастух сел в упряжку и выиграл этот табун. Выиграл — и от радости умер. Был пастух сиротой.

Судили-рядили: что делать? Наконец решили передать оленей его товарищу, Курилю.

Так Апанаа Куриль, еще не забыв тягот пастушьей жизни, стал богачом. И может быть, поэтому он оказался добрым, чутким к людской беде. Чтобы сытно жить, к нему охотно шли молодые и опытные пастухи, и стадо его, теперь состоявшее не из чукотских каргинов, а из добрых ламутских оленей, росло, множилось, хорошело. Куриль каждой семье забивал оленя на одежду и питание, помогал даже якутским беднякам, которые носили дохи по шесть-семь лет, пока вся шерсть не вылезет. Пожилых юкагиров он не гонял по тундре, он велел им жить у озера и ловить рыбу. Очень нравилось Курилю, когда о нем хорошо отзывались: он от этого еще больше добрел, хотя, конечно, знал доброте меру.

Слава о преуспевающем богаче, об умном хозяине и почитаемом человеке распространилась по всему краю. И вот из Якутска пришла бумага от большого начальника, в которой говорилось, что он, Апанаа Куриль, назначается головой юкагиров. Не поняв, зачем это сделано и что это значит, Куриль помчался в город.

— Что мне делать как голове юкагирскому? — спросил он у исправника. — Товары, что ль, продавать или следить за шаманами?

— Ясак будет платить твоя тундра, — ответил исправник. — А ты следить должен. И князьев назначать можешь. А кроме этого — делай, что хочешь…

И получил голова печать. Эта чудная штучка, оставлявшая круглый рисунок с буквами и орлом, привела Куриля в восторг. Приехав домой, он стал лепить пометки на чем попало: дарил кирпич чая — ставил печать, разглядывал шкуры — с гордостью проштемпелевывал каждую, даже свою драгоценную березовую палку изрисовал орлами… Никто, однако, над ним не смеялся: Куриль вошел в большой мир.

Затем произошел случай, надолго прославивший его как голову. Узнал Куриль, что исправник Друскин грубо обращался с ламутскими людьми, — и пожаловался в Якутск. Друскин перепугался, пригласил его к себе и хотел напоить горькой водой. Но Куриль пить не стал. "Водка не смоет гнев людей, а уважение ко мне смоет", — сказал он и уехал. И Друскин притих.

Богачи завидовали Курилю. Потому что тот, кто близко стоит к начальству, много знает, далеко видит, а в делах это очень важно. Часто спрашивали его: что надо, чтоб стать головой? Он не знал. Но отвечал уверенно, как думал: "Сколько хочешь имей оленей, а будешь жестоким и жадным — головой не станешь". И не нашлось такого богача, который захотел бы отобрать у него печать…

Уважение к Курилю, как к человеку особенному, росло. Признали его ум богачи Тинальгин, Чайгуургин, Тинелькут, известный якутский купец Мамахан, русские купцы, даже хитрый американец Томпсон.

Став настоящим царем тундры, Апанаа Куриль, однако, не мог постичь двух вещей — грамоты и шаманства. Ну, грамоту он оставил сразу — решил надеяться на ум и язык. А вот вера не в бога Христа, а во что-то иное — в духов, подчиненных воле людей, в способности видеть незримый мир, — это было для него неразрешимой загадкой с самого детства. Правда, став головой, он решил освободить себя от таких мук. С расчетом на то, что слова его разбегутся по тундре, он нашел случай сказать: "Я не был и никогда не буду шаманом. Но если захочу, то без вдохновения и без бубна испорчу кого угодно. Особенно самих шаманов. Пусть тронут меня — я их отвезу в Якутск, а там русские боголюди быстро справятся с ними". Шаманы испугались угрозы, а Сайрэ даже видел потом во сне мир боголюдей, которые тоже предупредили его. Взял Куриль верх над шаманами — но на душе у него было все так же.

Вот и сегодня, выехав к Мельгайвачу, он ломал себе голову: мог или не мог чукча-шаман за десятки якутских шаганий испортить людей? Это имело значение и для деловых разговоров, и для его жизни и действий как головы: юкагиры стали коситься на чукчей… Путь был долгим, и Куриль отдался раздумью.

Шаман Мельгайвач — богатей из всех богатеев. Оленей у него в два раза больше, чем у знаменитого Тинальгина, и даже сам голова чукчей Кака иногда берет у него по нескольку оленей без отдачи — у Мельгайвача не убудет.

Разными были слухи о том, как разбогател Мельгайвач. Одни говорили, что будто бы он с помощью духов загнал к себе огромное стадо диких оленей, другие будто бы видели, как от стад богачей сами собой отделялись мелкие табунки и переходили в стадо шамана. Однажды Кака прямо сказал ему:

— Если не прекратишь эти проделки — я сам нападу на тебя. Мои духи тоже не слабые.

Мельгайвач лишь усмехнулся на это:

— Да никакой я не шаман. Всегда и всем говорю: не шаман я. Давно бы сжег бубны, да боюсь, духи накажут. А камлаю так, для души.

Но ни Кака, ни другие шаманы, ни богачи и ни простые люди не верили этому. Считали уловкой, смелее которой и придумать нельзя.

Это был низкорослый, толстенький мужчина лет сорока. На его круглом и розовом, как выспевающая морошка, лице до сих пор не обозначилось ни единой морщины. Красивый, гладенький, чистый, он обворожительно улыбался, показывая снежно-белые зубы, блестевшие, как пуговицы на шинели городского начальника; эта улыбка почти не сходила с его лица. Мельгайвач был доволен всем на свете. Однако приятная внешность и добрая улыбка его обманывали далеко не всех. Юкагирские, ламутские и даже якутские и чукотские шаманы и побаивались его, и не любили. Никто из них не напускал на него духов, но все говорили одно и то же: горностай красивый — а хищник, хищники все красивые. И правда, доброта толстенького шамана была дьявольской. Заманит он человека улыбками и вниманием — а выпустит кумаланом [17]. Впрочем, "создавал" Мельгайвача не один хитрый дьявол — "участвовал" в этом и бог. Вот бог-то и наградил его огромными ручищами с толстыми ухватистыми пальцами — как бы предупреждая: не попадись! Но попадались, многие попадались. Люди знали, откуда появилось выражение "шаманская рука", но шли к нему и просили помочь… Не боялись шамана-чукчу одни колымские да якутские купцы. Они смело с ним торговали, подолгу гостили у него, поили горькой водой и спали с его молодыми женами. И еще не боялись его двое — чукотский голова Кака и юкагирский — Куриль.

…Дружное фырканье оленей и громкие голоса подсказали Мельгайвачу, что к его яранге подъехали сразу две упряжки и что сблизились они только сейчас, а не в тундре. Шаман ждал гостей уже несколько дней. Он безошибочно знал, о чем, о каких делах с кем придется говорить. Догадаться было нетрудно. Из яранги он вышел с обычной довольной улыбкой на лице, но сразу заботливо посерьезнел — и бросился распрягать оленей Куриля. Один из его пастухов в это время бежал к упряжке Каки. Поздоровались между делом, как старые знакомые.

А в яранге уже хлопотали жены Мельгайвача. Жарче загорелся огонь под треногой, загремела посуда. День уже стал угасать, и самое время было поесть и выпить.

Куриль, Кака и хозяин подсели к огню и, не дожидаясь, пока приготовится мясо, разлили водку по кружкам. Выпили, стали закусывать строганиной, юколой, холодным мясом.

— Хорошее место выбрал ты, Мельгайвач, — сказал для начала Куриль. — Дрова есть, подтопить можно [18].

— Огонь мне не нужен. Тепла от людей не хватает, — ответил шаман. — Плохо жить я стал, Апанаа. Одун-чи [19], слыхал я, начали ненавидеть меня, сородичи стали бояться. Никто не заезжает ко мне… Еще летом заметил это, а теперь и узнал причину. Ты бы, Куриль, унял своего Сайрэ. Сказал бы ему, что я никто. Зачем ему распускать обо мне злые слухи. Он великий шаман, а не я.

— А! Вечно грызетесь, — ответил Куриль. — Грызетесь, а не беднеете…

— Да как же, Апанаа, победнеешь? Сам посуди. Стали меня люди бояться, и никто ничего не просит. Раньше приходили — дай, Мельгайвач, оленя — один остался, резать жалко. Давал. А теперь не просят, ну, стадо-то и растет…

— Значит, и так хорошо, и этак неплохо?

С юкагирским головой не разболтаешься. Отсечет — и даже такой говорун, как Мельгайвач, почешет затылок: что же сказать-то в ответ?

Алайский юкагир, Куриль тоже невысок ростом и толст, и лет ему столько же, сколько шаману-чукче. Но больше ничего общего у него с ним нет. Куриль уже поседел, а на темени обозначилась лысина. Лицо у него скуластое, белое, как у женщины-ламутки; широко открытые глаза никогда не улыбаются — если же он сощурит их раз в год, то это значит, что он смеется. Губы у Куриля сомкнуты строго, а когда говорит — слова получаются четкими, будто обрубленными. Да и говорит он звонким басом… Сейчас он почувствовал, что разговор неожиданно быстро склонился в его пользу: раз у Мельгайвача стадо растет, то что ему стоит отделить взаймы полтысячи штук? К тому же Кака, наверно, тоже будет просить, и его надо опередить. Однако как же тогда улаживать склоку? В благодарность за уступку надо будет говорить мягко, но разве такую грызню мягкими словами рассудишь? И сказать нужно сегодня, а не потом. Потому что дело к зиме — Мельгайвач же может распустить такие слухи, что чукчи не покажутся в стойбищах на Улуро, а это ему, голове юкагиров, вовсе не безразлично. Еще в пути Куриль понял, что эта грызня к хорошему не приведет. И он, не дав шаману опомниться, пробасил:

— Путь к богатству ты выбрал умно. Только людей съедать, пакостить — это не дело.

— Куриль! Апанаа! Какие грешные слова ты говоришь мне, безбожному…

Кака, зачем же мне такие обиды сносить. Скажи хоть слово… — Мельгайвач обхватил голову своими огромными лапами — и вдруг заплакал.

А Кака между тем уже не сидел с ним рядом. Осушив кружку и дожевывая кусок холодной и жирной оленины, он заполз под открытый, недоделанный полог.

Туда, под полог, забралась немного раньше младшая жена шамана, решившая не мешать старшей жене.

— Ну-ну, заплакал… — передразнил Кака. — Кому слезы-то приготовил. Нам? Говорят, каждая слеза из твоих глаз — это пригоршня слез твоих будущих жертв.

Разговор Кака слушал внимательно. Он догадывался, что Куриль будет просить у шамана оленей, но сам он тоже приехал за этим — ему тоже надо бы взять взаймы голов пятьсот или больше. Нападение же Куриля он воспринял как умный шаг: Мельгайвача и в самом деле иногда следует приструнить перед деловым разговором. А кроме того, он не мог в присутствии головы юкагиров не выговорить шаману: слухи давно ходят по тундре, совсем уж плохие слухи. Был Кака высоким и дюжим, на его смуглом до черноты лице сурово поблескивали белки глаз, а на круглой голове торчали жесткие черные волосы. Мельгайвач побаивался его как человека злого и сильного, а как начальника, богача и шамана ни во что не ставил. Но когда нападают двое, и свой и чужой, — тут слезами ничего не докажешь.

— Ладно, — сказал шаман, вдруг перестав плакать. — Называйте меня и хищным, и жадным. Но я детям хочу только добра. Если бы я действительно был шаманом, то столько раз сохранил бы им жизнь, сколько детей родится в одно поколение. Вот умру — на кого будете вместе с Сайрэ вину сваливать? Без меня несчастий не будет?

Куриль прищурил глаза:

— А ты мне ответь. Как это так, чтобы никто не хотел умертвить детей? Скажи, как это может быть?

Оба они замолчали, приперев друг друга вопросами. Но Кака знал ответ на один из них и сказал:

— Умрешь, а духи твои перейдут к кому-то другому. Не кривляйся ты, Мельгайвач: шаман ты, великий шаман, и пакостить любишь. — Он выплюнул шерсть, попавшую в рот от слишком пушистого одеяла.

— Значит, и в том мире я буду знать, что люди меня проклинают? — Шаман опустил голову и неопределенно уставился взглядом в пустую кружку. — Живьем мне, что ли, сжечься, чтоб облегчить свою участь…

— Не трогай больше детей, — сказал Куриль, наливая ему горькой зеленой воды. — Живы они — и Косчэ и Халерха. Но ты их не трогай. Это тебе и Кака скажет.

— Почему Косчэ? Пусть Ханидо и будет, как назвал Сайрэ, — задумчиво проговорил Мельгайвач. — А парень тот в речку бросился? Утонул?

Не ответив, Куриль тоже задумчиво предложил:

— А Кака может в Улуро съездить? Со мной. Сайрэ успокоить бы надо.

— Без толку это, — лениво ответил Кака, обнимая жену шамана. — Он детей не тронет теперь, но за это других сожрет. Знаю его… Поехать можно — если он пятьсот оленей мне даст.

Мельгайвач взял в лапу кружку, покрутил ее и, когда водка завертелась, как бурун в протоке, выпил, обтер губы, потянулся за куском оленины.

— А тебе, Куриль, тоже, наверно, охота по теплу продать в городе стадо? — спросил. — Дам и тебе — зачем двойной путь делать?

Чтоб не ответить слишком поспешно, юкагир тоже выпил.

А в это время послышался стук копыт о мерзлую землю и тяжелое дыхание не одной пары оленей. Кака откинул полу одеяла, закрыл ею растрепанную жену хозяина и вышел наружу.

— Кто такие? — спросил он.

— Кого слышу! Кака, кажется? — раздался из потемок женский голос купца Потончи. — Это мы в твой табун попали?

— О, Попов, Потонча! Здравствуй. Мельгайвач здесь живет, не я. Еттык? [20]

— И-и! — ответил весело Потонча. — Иди распрягать моих оленей, не важничай, как купец Антипин. А это кто? О-о! Сам Курилов стоит. Везет мне. Как будто сговаривались. Иди и ты распрягай оленей попутчика, не зазнавайся, как приказчик Мика Березкин. Это гость аж с Верхней Колымы, русский. Начальники большие послали его. Из самого Пербурга он.

— Постой, Потонча, — разошелся, — сказал Куриль. — В яранге расскажешь. А про самый большой город знать ничего не хочу: все равно нам с тобой там не бывать. И замолчи.

— Это ж город царя! Как же не хочешь знать?

— Не хочу. К царю не попасть ни нам, ни детям, ни внукам.

В ярангу, освещенную двумя жирниками и огнем очага, вошел худой человек, весь обросший волосами, как русский священник. Он впервые попал в жилье чукчи и не мог сдержать любопытства — вертел головой, как сова на гнезде; и глаза у него были совиные — большие, быстрые, голубые.

— Я, кажется, имею честь видеть известных богачей Каку и Курилова? — спросил он.

— Ы-ы! — отрывисто по-калымски ответил за всех Потонча. — Это работник Черского — слыхали такого? Умный мужик Черский был — по камням и листьям озера и реки читал. Только помер он, в устье Прорвы. Заболел — помер. А за него баба осталась, жена. Вот она и послала его к начальству…

Не дождавшись конца этой речи, русский громко сказал:

— Я служащий экспедиции императорской Академии наук, которую возглавлял погибший недавно ученый Черский. Мое имя — Степан. Сейчас нашей экспедиции нужна помощь. Жена ученого должна ехать в Санкт-Петербург… Вот письмо от исправника Друскина. Прошу прочитать.

Кака, Куриль и даже всезнающий Потонча с великим вниманием и удивлением слушали гостя. Не все слова им были понятны, но что речь идет о царе, о царских делах и о царских людях — это они поняли точно. Для людей тундры, даже таких, как эти трое, не совсем была ясна разница между царем и богом. И видеть, слышать посланца от самого богочеловека было чем-то вроде приобщения к сказке, которой и не веришь, и веришь. Один Мельгайвач не проявлял любопытства. Он много лет прожил в своем собственном мире, знал многих русских начальников, и его удивило бы лишь появление духов, ни одного из которых он так и не видел…

Обросший жесткими волосами гость вынул из кармана бумагу, скрученную в трубку, и протянул ее Курилю.

— Послушаем, что пишет господин исправник, — важно сказал Куриль, передавая письмо Потонче: сам он не смог бы разобрать ни одной закорючки.

С видом единственного здесь, а значит и во всей тундре, грамотея Потонча развернул трубку. Он обвел взглядом бумагу снизу вверх, потом наискосок, сузил глаза так, что их не стало видно, — и все нагибался, нагибался к огню, будто ища иголку, чуть не стукнувшись лбом о котел, висевший над очагом.

— Друскин, наверно, очень спешил и совсем непонятно писал, — сказал он по-русски. — Начальники всегда очень спешат. Ты уж, брат, сам лучше прочти.

Человек с голубыми глазами не улыбнулся, даже напротив — как-то болезненно сдвинул брови и взял бумагу.

Он прочел ее без единой запинки.

На что уж у Куриля губы всегда бывают крепко сомкнуты, но сейчас и он раскрыл рот: таких ученых людей ему видеть не доводилось.

В письме исправник приказывал по первому снегу пригнать в город сто прирученных оленей и сто оленей на мясо. Люди Улуро и Халарчи после этого будут освобождены от ясака за уходящий год.

Прояснились лица Куриля и Каки: оба они стали нужны человеку от царя, а стало быть, и самому царю.

— Утром двести олень будет, — сказал по-русски Куриль. — Можно ночью двести олень.

— Господину Степану лучше спать, — посоветовал Кака.

Русский закивал головой, облегченно вздохнул:

— Я, с вашего позволения, переночую. За помощь превеликое вам спасибо.

Потонча бросился из яранги — и не успел никто опомниться, как он втащил деревянный ящик, полный бутылок.

В яранге начался настоящий пир.

Стали усаживаться к огню. Старшая жена Мельгайвача вынула из котла оленину и заложила новую порцию. Под свод яранги хлынули клубы пара и дыма, запахло сварившимся мясом, водкой и табачным дымом.

Несмотря на усталость, русский выпил немного, ел без жадности, желания говорить не выдавал, и его ни о чем не спрашивали — такие люди сами знают, что и когда сказать. Завершив важное дело, он то напряженно вслушивался в голоса хозяев, говоривших на смеси разных языков и местных русских речений, то принимался разглядывать людей, ярангу, диковинный стол на кругляшах бревен, еду, а то вдруг уходил в себя и думал, думал и думал…

Да, впрочем, ему все равно не удалось бы рассказать что-нибудь важное.

Потому что рядом сидел Потонча. А где выпивший купец Потонча, там даже из двадцати человек никто не сможет открыть рта.

Потонча повидал в жизни многое. Отец его был не то якутом, не то юкагиром, а может, и чукчей. Однако, несмотря на свою внешность, несмотря на то, что был он керетовским [21] колымчанином, сыном кумалана, о чем знала вся тундра, он упрямо называл себя русским. С таким же упрямством он называл себя и уроженцем Ближней Америки [22], когда имел дело с начальниками или городским людом. Но поскольку Потонча служил американцу Томпсону и был его правой рукой, земляки, не сомневаясь в истине, звали его, будто бы сговорившись, американцем — амарыканкиси.

Томпсон взял его к себе неспроста. Как-то, играя с ним в карты, он продул сначала упряжку собак и нарту, а потом два ружья. У самого же Потончи в это время не было ничего, даже собаки или доброй дохи. Но Томпсону нужен был человек из здешних мест и обязательно расторопный ловкач. Потом американский делец не жалел, что столкнулся с ним: долго учить его не пришлось.

С виду Потонча — хилый, низенький и сгорбленный мужичок неопределенного рода занятий. На узком лице — никакой растительности, ладошки маленькие, пальцы узенькие, девичьи. Зверек горностай тоже мал, да удал. На состязаниях Потонча побеждает всех бегунов тундры, а прыгает — будто летит. Но подвижен он не только на состязаниях. Вся тундра для него — поле для бегов, на оленях, конечно. Если Мика Березкин сидит в остроге и, как сова, выглядывает, кого бы из приехавших общипать почище, а в тундре появляется раз в году, то Потонча носится по тундре и днем, и ночью, и зимой, и летом, и в дождь, и в пургу. Одно время Улуро было запретной для него зоной: якутские и русские купцы не позволяли там появляться американским хваталам пушнины. Но Потонча за большие проценты прорвался туда и, видимо, не ошибся в расчетах. Ловок, удал и хитер Потонча. Перед ним не может устоять даже такой купец-медведь, как якут Мамахан Тарабукин. У Мамахана один закон: песец есть — купи что хочешь, нету — прощай. Потонча же товары не продавал, а давал, пушнину не покупал, а брал. А это совсем не одно и то же. "Вам чай нужен? Берите, — говорил он. — Табак? Вот он, пожалуйста. Водку пить не мешает, муку кушать — одна благодать, а бусы дарить девушкам — это же красота! Берите, берите…" Сколько хотели, столько и брали юкагиры и чукчи (правда, с расчетом не обидеть других). Но и не мелочились, не торговались — шкурки отдавали, не считая: Потонча — свой, еще приедет, еще привезет товара. Бывало, однако, и так, что он вдруг расплачется, начнет жаловаться, что вот, мол, раздал много товара, а за него почти ничего не взял. И люди входили в его положение — за кирпич чая давали пару песцов, а за берданку — десяток: ладно, сочтемся… От радости Потонча плакал — мол, хорошие люди всегда поймут человека, который не себе служит. Он задаром, из благодарности наливал кому-нибудь в кружку глоток горькой воды и, продолжая плакать и приговаривать, садился на нарту, распутывал вожжи. Потом сквозь топот копыт и скрип полозьев доносилась до стойбища песня. Но кто в пути не поет?..

Доходили до людей и совсем другие слухи о Потонче. Однажды он будто бы сказал: "Мне бы золотишка накопить побольше, а шкурки, песчишки, камусы [23] — это так, барахло". В другой раз, сильно пьяный, он будто бы размечтался: "Разбогатею — подамся в Америку, построю шхуну и по всем морям плавать буду". Так это было или не так, но купцы знали: Потонча обгоняет многих из них. Совсем иное дело — молодежь из глухих стойбищ. Для многих ребят и девушек Потонча был загадкой: он не только жил широко, в ином мире, но и стремился куда-то, к чему-то готовился. И наверное, потому он не был обижен счастьем любви, правда, всегда скоротечной…

Целый ворох историй привез в этот раз в ярангу Мельгайвача керетовский купчик-амарыканкиси. О Черском, о его жене Марфе, об их сыне Сасе, о похоронах Черского, о попойках в остроге, о русской свадьбе перед покровом в Верхне-Колымске… Не раз пытался русский гость поправить его — где там: Потонча был слишком весел и счастлив, чтоб понимать, где правда, где ложь, чтоб подумать о том, кто его поправляет.

И совсем не понял Потонча короткого, но сурового, страшного взгляда охотника Пурамы, неизвестно почему и как появившегося в яранге.

Шаман Мельгайвач к этому времени был уже сильно пьян. Но он услышал лай своей единственной собаки. Пока он, падая и вставая, обходил ярангу, Пурама уже стоял перед компанией во весь рост.

Сперва посыльный Сайрэ растерялся, увидев Куриля, Каку, незнакомого бородатого человека, каюра, трех жен шамана. Ему особенно бросился в глаза бородатый русский — и он поклонился так, как учил священник Попов.

— Какие новости расскажут они? — спросил меньше всех пьяный Куриль.

Младшая сестра Пурамы была женой Куриля, и потому он мог разговаривать только в третьем лице.

Пурама ответил не ему, а Каке:

— Хайче Сайрэ большое послание шлет…

— Хорошо, хорошо. Я знаю, что он хочет сказать через тебя. После поговорим. Дети живы, растут?

— Если волк не съест теленка до костей и жил, теленок выживет.

Поняв, что сейчас, в присутствии важного гостя может произойти неприятность, Куриль перебил их:

— А что же они не здороваются с Потончей — нашим другом?

И тут Потонча вскочил:

— Брат [24] это мой — Пурама! Что ты болтаешь, Куриль, — мы же не враждуем с ним. Настоящий человек он, охотник — нигде не найдешь такого. Забуль [25]. Я поговорить вам дал — может, он важную новость привез. Беда какая случилась? А! — махнул он рукой. — Никакой беды не случилось. Кто родился — растет, старик ваш — шаман жену взял, как ягодку. Правда же, Мельгайвач, как ягодку?.. Дурак кинулся в речку. Беда? Нету беды. Сегодня мы пьем…

Он хотел одной рукой обнять друга, но Пурама потянулся за кружкой, взял ее, чокнулся с русским и Курилем, выпил. Потом он поглядел в глаза купцу-амарыканкиси, перекосив лицо не то от горечи водки, не то ото зла, и вдруг смачно плюнул в огонь.

Неизвестно, что было бы дальше, если бы не Куриль.

— Я хочу спать, — громко сказал он, поднимаясь. — И гость хочет спать, и все пойдут спать. Подай, Потонча, доху.

Пурама повернулся и шагнул к двери, чувствуя, как в его спину глядят ничего не понявшие, но пронзающие голубые глаза бородатого человека.

На четвереньках и с помощью старшей жены Мельгайвач добрался до полога — и сразу же захрапел. А Кака опять полез под одеяло к младшей жене.

Русскому и Курилю постелили отдельно: у шамана было достаточно хорошо мятых оленьих шкур.

Утром половину стада Мельгайвача — тысячу двести голов — погнали в лес, в сторону города. Русского провожали вместе со стадом. Кака и Куриль исполнили долг перед богом, царем и исправником, свои дела тоже сделали, как хотели. Но оба они веселыми не были. Грустно смотреть на уходящее стадо, которое никогда не вернется. Да и дел впереди много. Нужно собрать ясак, объехать все стойбища; собирать же его — не великая радость… А сперва надо в город поехать. Хорошо, беззаботно шаману Мельгайвачу: долг свой получит сполна, да еще будет считать себя благодетелем. Вот и сейчас он спит, как оплывший жиром медведь, а они — на ногах…

Мельгайвач окончательно выспался к середине дня. Его разбудил громкий голос.

— Ничего Потонча не видел! — в сердцах доказывал нездешний каюр, привозивший русского человека. — Я лучше знаю. Чери — не божий человек, а шаман. За два дня вперед знал, какая будет погода, собирал камни в мешок, воду измерял веревкой, а землю — палкой. Разве будет божий человек, или царский человек измерять землю, как мануфактуру? Речка Прорва и убила его за это. И жена у него шаманка, и сын будет шаманом: не успели они мертвого придавить камнем в могиле — сами начали мерить речку…

— Я думаю, ты больше прав, мэй [26], - сказал Кака, пошевелив палкой дрова в очаге. Он бросил палку, вытер ладонью пот и облизал ладонь [27]. — Похоже, русские начинают шаманить над нами. Измерять наш край и записывать его в бумагу, как купеческий товар, — это нехорошее дело.

— Юкагирский шаман зря, наверно, Мельгайвача обвиняет. У нас никто никогда не убивал, а русские, говорят, в каких-то местах друг друга, как оленей, режут. Это их духи вселяются в наших людей. — Каюр раскурил трубку и повернулся к Пураме: — Сам ты говорил, что Сайрэ ваш старый. Вот он и принял следы Чери за следы Мельгайвача.

Пурама поскреб ногтями голову и вдруг насторожился.

— Ты, ке [28], откуда родом? — спросил он, глядя своими острыми глазами в глаза каюра.

— Я? Из Анюя. Ламут из дельянского рода. А что?

— Ага. Значит, русских знаешь, — по соседству живете. Но как же ты не знаешь, что русские — эти божьи люди] Режутся одни безбожники — белоголовые и красные люди, которые и по-русски-то говорить не умеют, и по-божьи мыслить не могут.

— Чери, по-твоему, добрый шаман? — спросил раздраженно Кака. — Так ты хочешь сказать?

— Так. Может, Чери и шаман. Но речку он измеряет не нам во вред, а затем, чтобы амарыканы на нее не пришли.

Поднявшийся Мельгайвач потихоньку присел чуть позади Каки. Он, наверное, видел хороший сон и потому улыбался. — А может, почувствовал, что разговор склоняется в его пользу.

— Все знаешь! — насмешливо удивился Кака. — А скажи, если все знаешь.

Почему так пришлось: стали речку и землю мерить — и кто-то детей стал съедать? А за лето у наших шаманов ничего не случилось — чтоб кто-нибудь злей стал.

— Я как шаманил для души все годы, так и теперь шаманю, — развел свои ручищи Мельгайвач. — И не пойму, за что Сайрэ на меня напал. — Он перестал улыбаться и добавил: — Если Сайрэ и дальше хочет меня травить, то лучше пусть сразу съест. Иначе я ум потеряю.

Лучше бы Мельгайвач промолчал. Потому что Пурама давно был готов вспыхнуть, как порох в костре.

— Меркешкин [29] ты, шаман, — прошипел он. — При людях свои заклинания говоришь! Я понял тебя. Ты совсем обратное мне сказал: сначала хочешь Сайрэ ума лишить, а потом съесть! Я шаманский язык понимать научился. Тебе мало было одного Косчэ — еще девочке живот распорол.

А чтоб следы замести — Эргэйуо в речку швырнул. Теперь Сайрэ угрожаешь?..

— Хватит! — вскрикнула старшая жена Мельгайвача, бросив в котел мясо так, что вода выплеснулась на огонь. — Не может быть, чтоб наш муж детей убивал.

— Ага. А взрослых, значит, может быть? — прицепился к слову рассвирепевший охотник. — Так вот, послушай тогда, Мельгайвач, и ты послушай, Кака: при свидетелях говорю. Твои, Мельгайвач, духи разбили кружку в моем тордохе? Твои?.. Куриль, Апанаа, гляди — он покраснел. Почему покраснел? Правда в глаза и нос колет?.. И ко мне подбираешься, значит, и к моему брату? Так ты запомни: если еще случится что, я запрягу лучших оленей, приеду сюда — и не испугаюсь тебя ни днем, ни ночью. Я тебе…

Громкий стук ладони о стол прервал его речь. Куриль, как будто дремавший все это время, встал.

— Черти! Все шаманы черти. И Мельгайвач, и Сайрэ. — Он подошел ближе. — Если не перестанут они, я уеду сейчас.

— …И зачем Сайрэ послал к нам такого безумного, — пробурчал тихо Кака, растерянно переводя глаза из стороны в сторону.

— Я уеду, — скрутил Пурама кисет. — Я сказал все. Потонче не сказал, что хотел. Скрылся, трус. Вы передайте: лучше ему в Улуро не приезжать.

Посланец Сайрэ хлебнул из кружечки водку, раздвинул полы ровдуги и не спеша вышел.

— Кака! — сразу же заговорил Куриль. — Большое камлание созвать надо.

Пусть шаманы собираются сами. Я ничего не могу — ни понять, ни сделать.

Соберем якутских, чукотских, ламутских и юкагирских шаманов. Иначе случится большая беда, а это нам с тобой бог не простит.

ГЛАВА 3

Не всякое дело в тундре сделаешь быстро. На большое камлание шаманов собирали всю зиму; правда, Куриль и Кака не очень спешили, потому что никаких новых бед не случалось. Однако ссора шаманов не давала покоя. Сперва поползли слухи, что Мельгайвач будто бы творит зло не один, а вместе с головой чукчей, Какой. Потом заговорили о том, что Куриль и Кака будто бы выгораживают богатого Мельгайвача и сваливают вину на какого-то русского шамана Чери. Пришлось советоваться с алазейским попом Поповым. И тот сказал: о таких делах надо извещать городских начальников. Отправили в город нарочного с письмом. Ответа сразу не получили. Но потом стало известно, что из Среднеколымска, с Верхней Колымы и с Индигирки приедут три знаменитых шамана. Им и было поручено разрешить спор.

Косчэ-Ханидо к этому времени исполнилось двенадцать лун, а Халерха уже хорошо ходила.

Жизнь в стойбище у Малого Улуро и само стойбище стали меняться изо дня в день. Сюда сразу же перекочевало много семей с берегов Большого Улуро: приехали те, у кого был или неизлечимо больной ребенок, или убогий человек, или страдающий от шаманского призыва. Все эти люди надеялись на помощь знаменитых шаманов. Затем начали вырастать жилища богачей и купцов, съезжавшихся из острогов и со всех сторон тундры. Наконец все больше и больше стало появляться простых людей: с Колымы приезжали на лошадях, с Индигирки приходили пешком. И небольшой холм у озера все гуще и гуще обрастал пестрыми жилищами, среди которых огромными скалами возвышались белые яранги богатых чукчей.

Жизнь этого невиданного стойбища мудрецов, любопытных, жаждущих чуда и жаждущих новых сделок наполнялась весельем, знакомствами, деловыми разговорами, сплетнями, тревожными слухами. Только настанет утро — и мальчишки уже бегут по всем закоулкам с криками:

— Литэмэч, литэмэч [30]. Люди уже играют!..

Не поев, не попив чаю, мужчины бросаются из яранг и тордохов.

А вот уже тут и там раздаются плач и сбивчивые женские голоса — это поссорились дети, и матери — каждая на своем языке — защищают, конечно, своих собственных, не собираясь понять друг друга.

На берегу озера судачат, шепчутся женщины и девушки, пришедшие за водой. Оглядываясь, что-то выискивая глазами, бродят повзрослевшие парни.

Едва ворочая языками, плетутся успевшие хорошо выпить, много лет не встречавшиеся друзья. Важно беседуют за чашкой чаю богачи и купцы.

И лишь два тордоха жили в эти дни особой жизнью. Никто из приезжих не заходил ни к старику Хулархе, ни к Нявалу. Да и сородичи не заглядывали к ним. Кто-то успел пустить слух, что Мельгайвач видел сон, который предсказывал: если их дети останутся жить, то погибнет весь юкагирский род.

И хотя Сайрэ сказал, что это — выдумка самого Мельгайвача, люди так и не поселились близко к этим тордохам и с опаской поглядывали на них.

Наконец настал день, когда со стороны тайги на усталых конях в стойбище въехали пять человек — три долгожданных шамана, а с ними главный якутский купец Мамахан и его конкурент на реке Алазее Третьяков Саня.

Самым внушительным из шаманов был верхнеколымский. Один рост этого седовласого старца заставлял содрогаться: сидел шаман на крупном коне, но ноги его едва не доставали земли, а удлиненная голова, похожая на лошадиную, возвышалась над головами всех остальных. Красный перекошенный рот старика был приоткрыт, и с отвисшей нижней губы стекала слюна. Оба побелевших глаза смотрели вдаль с таким надменным безразличием, будто не было ни людей, ни стойбища, ни земли. Никто не знал имени этого чудища, но, по слухам, якуты ненавидели его лютой ненавистью, считали кровожадным — чуть ли не живой помесью сатаны с чертом… Рядом с ним ехал индигирский шаман Ивачан. Этот ничем не мог обратить на себя внимание. Был он невысоким, но упитанным, как бычок; простоватое лицо его не выражало ни ума, ни каких-либо скрытых чувств. Бросались в глаза лишь очень кривые ноги, которыми он цепко обхватывал лошадиное брюхо. Его можно было бы принять за удачливого рыбака или охотника, у которого одни заботы — семья. Но улуро-чи хорошо знали его — Ивачан шаманил среди ламутов, близких по крови к юкагирам, и был единственным в тех краях сильным шаманом — настолько сильным, что на него тоже поглядывали со страхом. Говорили, что Ивачан съел всех своих родственников, что он не позволял молодым обрести шаманскую силу и тоже съедал их — сживал со света… Третьего посланца вообще нельзя было бы причислить к роду шаманов, а тем более — мудрецов, если бы люди не знали, что им был Токио. Этому Токио, якуту-шаманчику из Сен-Келя, тридцать лет от роду, но выглядит он настоящим мальчишкой. Сидя верхом на лошади, он сейчас вертелся в седле, с радостным любопытством разглядывая огромное невиданное стойбище, подмигивая девушкам, приветственно кивая возбужденным мальчишкам.

Это был необыкновенный шаман. Его всегда тянуло к молодежи и даже к детям.

Легонький, верткий, он бодро улыбался, не раздумывая, включался в любую игру, даже катался с детишками на салазках, а в прятки мог играть, забыв обо всем на свете. Многие девушки в разных стойбищах сохли по нем и не скрывали, что хотели бы стать шаманками — лишь бы оказаться рядом с ним на всю жизнь.

Был Токио очень красивым — лицо у него розовато-смуглое, не скуластое и не длинное, губы яркие, резко очерченные и добрые, а в карих до черноты глазах так и плещется северное сияние. Однако же всем было известно, что невинное это лицо, эти детские шалости — только прикрытие, маскировка. Скопление огромной шаманской силы — вот что в действительности представлял собой Токио. Рассказывали, что он волшебными словами исцелял умирающих, а тех, кто оскорблял его, заставлял падать и стонать от боли. Был слух, что в городе он словами сбил с коня и отправил в нижний мир жестокого казака, а такое не смог сделать даже верхнеколымский шаман. Добрым был шаман Токио…

Шаманы и оба купца остановились в центре стойбища, на никем не занятой площади. К ним, ковыляя кривыми ногами, подбежал старый Сайрэ. Без хитростей и присказок он поздоровался по-якутски и по-деловому сообщил, кто в какой яранге или тордохе должен расположиться. Но не успели приезжие спешиться, как со стороны Большого Улуро показался караван Куриля. Решили дождаться главного здесь человека.

Куриль тоже приехал на лошадях. С ним был скупец-старик Петрдэ и его сын Мэникан.

Глаза верхнеколымского шамана ожили, когда голова юкагиров спрыгнул с коня.

— Богатой ту-ундры правитель, диких звере-ей укротитель, — нараспев заговорил он, — голова славного юкаги-ирского рода… Афанасий Кури-илов, дорообо [31]. Славлю твое высокое и-имя. Привет до-оброму сердцу и большому уму-у!

Куриль бросил поводья сыну Петрдэ, пожал руку шаману.

— Ага… Появился, мучитель людей, безжалостный старикан! — сказал, улыбаясь, Токио.

Куриль улыбнулся тоже: ему такой разговор больше нравился, чем восхваление старика.

— Идемте в тордох, — сказал он, пожав руку промолчавшему Ивачану, а потом потному толстяку Мамахану. — И тебе привет, Саня.

Тордох был рядом. Зайдя в него, Куриль со вздохом проговорил:

— Комар начинается… Но сэспэ закрывать не будем: в темноте насидимся еще.

— Я слы-ышал, — запел дребезжащим голосом верхнеколымский шаман, хитро прищуривая глаза, — что ваш Сайрэ-э… иногда разговаривает… с комара-ами…

— Не знаю, — отрезал Куриль. — У него спросите: яранга рядом. Шаманского языка не понимаю.

— О-о, не понимает обладатель… такого ума, известный человек… в мире? — не согласился старик. — Шу-утишь… боишься раскрыть свои та-айны?

— Нет у меня тайн, не шаман я — и не жалею об этом.

— Все это странно слышать, — заметил Ивачан, с кряхтеньем усаживаясь поодаль. — А я почему-то издалека услышал твой сильный призыв — потому и приехал.

— Неправда, — спокойно ответил Куриль. — Ты получил письмо от исправника Друскина, узнал, где все трое встретитесь, — вот и приехал. На Ясачной [32] вы встретились?

— О-о! — обрадовался такому ответу верхнеколымский шаман, садясь за стол. — Это и мне-е теперь странно слышать… А как же правитель Охоноо [33] обо всем этом узнал? Друскин ничего ему не писал… на словах не передавал…

— На шаманское прошлое деда моего намекаете? Нет. Духи тут ни при чем. Это я подумал, что по-другому быть не могло. — Куриль взглядом, будто крючком, зацепил правый, более светлый глаз старика.

Шаман с Ясачной понял его, однако не подал виду и тем же монотонно дребезжащим голосом продолжал:

— По-омню я твоего деда… Си-ильный шаман был… И духи его сильными были… Не уследил только, куда они подевались…

— Постой: а не шаманским ли волшебством ты, Апанаа, разбогател? — ляпнул напрямик Ивачан.

Длиннолицый старик сперва вроде бы удивился такому истолкованию его слов, но потом брезгливо поглядел в угол и перевел взгляд на Куриля: что, мол, там еще болтает куцый волк с Индигирки и стоит ли его слушать. Но это не спасло посланцев Друскина: Куриль хорошо понял их. Исправник недоволен беспорядком у юкагиров, а значит, недоволен им, головой. Если б это было не так, шаманы не поднимали бы шерсть. Ивачан же хорохорится не только потому, что умом беден: ламуты когда-то увидели в Куриле заступника, а это ему не нравится до сих пор. Недовольство исправника — не пустяки. Однако сейчас хуже другое. Духи деда, смерть товарища-пастуха, даровое огромное стадо…

Все это уже пытались связать с шаманством. Но заговорить о злодействе ради богатства сейчас, когда собрано столько людей, да еще самых жадных к слухам, когда вся тундра повернулась сюда лицом, — тут, как ни нюхай, хорошим не пахнет.

"Что ему надо? Чего он хочет? — Куриль сильно зажмурился, чтобы перед глазами растаяла красная зыбь. — Бросит камлание это чудовище — и уедет.

Скажет — не могу правду узнать: тут есть более сильный шаман — душит он моих духов. Одни черти знают, на что он способен. И ничего не потеряет, если уедет. Собьет с ног; не успеешь оглянуться, как обвинят в покушении на детей и как печать отберут. Разорит — и хвастать будет, что победил первого хищника…" — Куриль открыл глаза и увидел перед собой отвратительное лицо слюнявого старика. Шаман следил за ним, не моргая; но ожидал ответа и наперед знал, каким будет ответ.

Но эта самоуверенность старика неожиданно подсказала и Курилю ответ на трудный вопрос: "Чего он хочет? Ага, — подумал он, — тут все и сложней, и проще: надо не так разговаривать с ним. Уважения требует. Нет, большего — признания ума и силы, преклонения перед ним. Потому и пугает…"

— Мамахан, — повернулся Куриль к купцу, который уже блаженствовал над чашкой ухи, удивленно разнюхивая пар: молодая жена Микалайтэгэ хоть и была страшной неряхой, но зато умела приправить еду одной ей известными травами, да так, что можно было сжевать язык. — Мамахан, я сейчас знаешь о чем подумал? Все-таки нам придется с тобой поехать по острогам да поглядеть, как строятся церкви. Своего бы попа заиметь, людей приобщить к светлой вере… А то вот ждали большого камлания, дождались шаманов — а они начинают с угроз. Видно, правду узнать — для них последнее дело…

Мамахан понял игру Куриля, своего давнишнего друга.

— А чего ж не поехать, — ответил он. — Исправнику дело такое понравится…

Мутные глаза шамана метнулись из стороны в сторону, как два зверька, ищущих норку.

— О, Куриль! Кто ж тебе угрожал? — он обтер рукавом рот. — Ты не так понял меня. Я думал, тебе приятно будет, если я деда твоего вспомню. А Ивачан просто злой: долго ехал верхом, шибко зад растер…

— Пусть сходит к озеру и обмоется, — оборвал его Куриль, наконец берясь за еду. — Садись, Ивачан, угощайся. Если б я был владыкой шаманов, я приказал бы всех глупых и ненастоящих шаманов пороть. А сильным, добрым и умным шаманам придал бы еще больше сил — чтоб не путались по разным следам, а сразу бы узнали правду.

— Да что я? — закряхтел Ивачан, поднимаясь. — Я шаман так себе, средний. Никого не обижаю. Только следы разгадываю, если люди попросят. Не держи на сердце мои плохие слова, Апанаа.

— Когда камланить начнете? — спросил Куриль. — Да, а где Токио?

— С ребятами борется, за тордохом, — ответила жена хозяина, тихо хлопотавшая у пуора [34].

Действительно, снаружи доносились топот, сопенье, ребячьи голоса, смех.

— Позови.

— Дагор [35], не будем больше бросаться словами, как криками голодные чайки, — согласился на мировую старик, почти совсем перестав распевать свою речь. — Я думаю, после угощения и начнем. Дорогу открою я…

А потом индигирский волк будет. Последним — Митрэй. Вот он — Митрэй. Слышь, Токио: будешь последним камланить. А уж потом, если захочет, — Сайрэ. — Он испытующе посмотрел в глаза Курилю: не будет ли, мол, возражений! И хоть порядок этот явно играл на его руку. Куриль ответил:

— Мне все равно.

Шаман еле сдержал тяжкий вздох. "Хитер, лысый дьявол", — сказали его глаза.

Токио стоял перед почтенными людьми растерзанный, красный, весь в пыли и приставших к одежде травинках. Но он ничуть не считал себя провинившимся или ничтожным.

— Я на улице буду камлать, — твердо сказал он.

— На улице? Это как же — при свете? — не донес до рта мясо Куриль.

— Без темноты обойдусь. Могу и без песни, могу и без бубна…

— Распорядись, дагор Афанасий, чтоб тордох ставили. Пусть большой ставят. Детей не пускать. Только двоих — мальчика Ханидо и девочку Халерху.

Белолицая, красивая, но растрепанная и грязная хозяйка тордоха потчевала гостей с таким увлечением и старанием, что они не знали, радоваться им или злиться. Уха, молодая оленина, вареный чир, печень налима — все было приготовлено будто для самого исправника. Но женщина вертелась возле стола, как комар перед глазом; изодранную доху она надела внакидку, и рукава летали в воздухе, чуть не шлепая гостей по лицам. Куриль тихо бесился, но проклинал не ее, а Пураму: это он — темный, как тайга, человек — настоял, чтобы гостей "хорошо покормили"…

Как бы то ни было, а за время потчевания люди успели разобрать два тордоха и соорудить из них один огромный. И костер уже разожгли в центре его — чтоб прогнать комаров, а потом сушить на нем бубны.

А возле маленькой для такой громады двери собиралась, шумела толпа.

Стало известно, что детей не будут впускать, но всем матерям хотелось непременно быть на камлании — и начался спор, кому "по справедливости" надо оставаться с детьми, если всех их оставить в двух ближних тордохах. Мужчины тоже сводили счеты, правда, совсем иные. Нужно было выделить несколько человек на очень важное и почетное дело. Шаман во время камлания может упасть, а это большая беда, которую нельзя допустить. Шаман рухнет на землю — и люди вскрикнут от ужаса: кто-то из них обязательно умрет, могут умереть даже несколько человек… Мужчинам и хотелось прославиться и было боязно: больно уж огромен один из шаманов. Двоим предстояло оберегать камлающего, а еще двоим держать веревку, чтоб шаман не упал на людей.

Толпа шумела — а в это время позади нее шла древнейшая игра мальчишек в салки-догонялки-толкалки. Всегда страдающие от этой игры девушки, однако, упрямо не смешивались с толпой. Вместе с ребятами носился здесь, как жеребенок, и Митрэй Токио. И если молодым было просто весело, то взрослые и пожилые хорошо знали, что это вовсе не игра: странный, непонятный, но знаменитый шаман Токио не зря бегает, не зря распаляет себя…

Верхнеколымский шаман наряжался за небольшим пологом. Он вынул из мешка огромный бубен, увесистую колотушку, потом истрепанную доху, в которой утонули бы вдвоем Ивачан и Токио, вытянул поясок с амулетами, ожерелье с колокольчиками, деревянных и костяных человечков, коротко опиленные оленьи рога. Он одевался — а лицо его было уже нездешним, бледным, глаза ни на чем не останавливались, с губ сильно стекала слюна.

Тордох между тем быстро наполнялся людьми — и вскоре нимэдайл [36] задрожал от напора. Не дожидаясь, пока каждый найдет себе место и пока закроют сэспэ и онидигил [37], наряженный шаман вышел на середину и уселся рядом с другими шаманами. Сюда же, к середине, протискивались еще два человека, за которыми и закрылась сэспэ. Этими двумя был совсем осунувшийся старик Хуларха с маленькой дочерью на руках и растерянный, как ребенок, Нявал с сыном, обхватившим ручонками его шею. Кроме приезжих шаманов, в центре сидели еще Куриль и шаман Сайрэ.

На большое камлание Сайрэ пришел хорошо одетым, помолодевшим. На голове у него был новенький малахай, и под этим малахаем лицо, покрытое редкими волосинками бороды и усов, казалось благообразным, чинным — даже испорченный глаз как будто расширился. По всему было заметно, что Сайрэ чувствует себя чуть ли не в верхнем мире. Люди понимали его: ведь он, а не кто-то другой, встал на защиту детей, он поднял на ноги не одну тундру и по его призыву сейчас начнется такое неслыханное камлание — всего этого достаточно, чтобы переживать настоящее шаманское счастье, которое теперь останется с ним до конца жизни. Конечно, сейчас могут сказать, что он ошибся в разгадке тайны.

Но неужели Сайрэ не готов постоять за себя?! Наверняка духи его окрепли, и он теперь способен узнать куда больше, чем узнал год назад.

Между тем Сайрэ действительно знал больше других и был уверен, что опрокинет даже шамана с Ясачной. Кто видел, как Мельгайвач менялся с Эргэйуо ножами? Никто. А он видел, и, если что, Мельгайвач признает это… Сейчас Сайрэ, однако, вовсе не думал о доказательствах своей правоты, которые можно предъявить и без камлания. Он удивлялся своей способности угадывать связь происходящего с прошлым, и угадывать быстро, без подготовки. Ведь в тот день, когда он шел за Нявалом, он не думал ни о чукотском шамане, ни о Потонче, ни о несчастной красавице Пайпэткэ. Полусонный, он думал о своей жизни и старости, о том, что делает людям добро, а остается бесславным и бедным. И только потом его озарило: после камлания стал говорить, и слова сами собой сплели прочную сеть, именно тут вспомнился случай с обменом ножами и всплыло красное, довольное лицо Мельгайвача, с улыбкой сказавшего что-то полоумному парню, который радостно и опасливо схватил нож с белой ручкой… Нет, к Сайрэ приходит настоящее вдохновение, он — настоящий шаман.

Придет вдохновение и теперь; что подскажет оно — неизвестно, но он чувствует в себе силу, уверенность…

Став ногами на землю, Ханидо и Халерха даже не обратили внимания на людей, жадно, со всех сторон глядевших на них. Звон колокольчиков наряженного шамана был важнее всего на свете, и оба они потянулись руками к блестящим игрушкам. А когда рогатый, бледный шаман, как свирепый бык, недовольно повернул к ним лицо — они дружно захохотали.

Тут, однако, заткнули онидигил, и тордох сразу погрузился в потемки. И пока глаза людей привыкали к темноте, в наступившей тишине вдруг раздался пронзительный плач, такой же дружный, каким был и смех.

Тугой и звонкий гром нагретого бубна заглушил детский плач.

Камлание началось.

Гусиный прерывистый крик огласил огромный тордох. Крик неожиданно оборвался, и словно другой человек очень спокойно запел протяжную песню каюра. Но песня тянулась недолго: шаман прыгнул, затрясся, рассыпав отчаянный звон колокольцев. Звон смешался с рычанием, и все это слилось с грохотом бубна. Нагнетать звуки дальше было нельзя, и шаман, наверно, хотел снова запеть, но его опередил отчаянный плач детей. Халерха не плакала, а визжала. Ханидо хрипел, вырываясь из рук отца. Токио встал.

— Нюхать! — сказал торопливо он. — Шаман будет девочку нюхать.

Огромный рослый Ланга, оберегавший шамана, бросился к Хулархе и прямо-таки отодрал от него цепкую Халерху. Рогатый старик быстро обнюхал девочку, поймал ее руку, разжал ладошку и плюнул в нее.

— Сомкни ручку — в ней большая силища, — сказал он и отскочил в сторону, прыгнул, завертел головой, заколотил в бубен.

Старик Хуларха, завороженный происшедшим, прижал к себе дочь и крепко обхватил ее кулачок пальцами — словно в нем была великая драгоценность, а несмышленый ребенок может ее потерять. Видя, что с девочкой что-то делают в темноте, Ханидо стал извиваться, хрипеть взахлеб, и Нявал, растерявшись, искал глазами жену…

А камлание продолжалось. Мало кто из людей знал якутский язык, но понять шамана с Ясачной не смогли бы даже сами якуты — шептал он неслышно, приговаривал, заклинал скороговоркой, а пел медленно, уродуя и разрывая слова. С трудом удавалось сообразить, что вот он поднялся в верхний мир, вот подзывает своих духов и объясняет, что надо им делать.

Куриль сначала следил за ним пристально, с подозрением; он даже улыбнулся, прикрыв рот ладонью, — было смешно смотреть, как кривляется, прыгает, скачет неуклюжий, длинный старик, слишком умный для такого кривляния. Но когда он заметил на его губах пену — закрыл глаза, надолго закрыл, — и задумался. Кто знает, может, действительно человек, распалив себя до настоящего бешенства, способен мыслить как-то иначе и видеть то, чего не видят другие?

Открыл он глаза, когда люди вскрикнули от испуга: шаман упал на веревку, которую изо всех сил натягивали Пурама и Хурул. Широкоплечий Ланга и крепкий мужик Микалайтэгэ схватили его, начали поднимать, но старик бился в судороге; как прирезанный олень, он дрыгал одной ногой в воздухе, а правая рука продолжала конвульсивно взмахивать колотушкой.

Но это не оказалось концом. Шаман вдруг ожил; словно проснувшись и вспомнив о деле, он метнулся, прыгнул, загоготал, закричал нечеловеческим голосом — но очень быстро обмяк и, опустив руки с бубном и колотушкой, сказал:

— Посадите меня…

В темном и душном тордохе наступила долгожданная тишина. Раскинув ноги и уронив на грудь голову, старик тяжело дышал. Так он сидел очень долго, пока наконец не попросил:

— Рыбьей крови… дайте попить.

В тордохе совсем исчезли звуки — даже дыхания и шуршания одежды не стало слышно: сейчас шаман начнет говорить.

— Следы девочки… обнаружил я вокруг вашего стойбища, — объявил старик, отдавая опустевшую медную кружку, — они смешаны со следами… шамана-чукчи… Но Мельгайвач… не виноват. Зря на него злитесь… Воображение вас… обманывает… не настолько он кровожаден, чтоб убивать… невинных детей… Не Мельгайвач нашел духов — они сами… нашли его. Они нападают от его имени и следы оставляют его. Но он не знает… Такие духи… Если же вы будете обижать этого человека, то он рассердится, разозлится, а злость его превратится в крылья духов, и тогда духи сделают все, что задумает он. Не трогайте больше Мельгайвача.

Эти слова были такими неожиданными и такими понятными, что тишина сразу же нарушилась общим говором. Каждый судил по-своему.

— Хм, хорошо сказал, хорошо сказал, — бубнил себе под нос Сайрэ, ни к кому не обращаясь. — Но духов не удушил. Почему же не удушил?

Верхнеколымский шаман, не вставая, отполз назад, к Курилю.

— Тяжко камлать с дороги, — пожаловался он по-простому.

Куриль подался к нему:

— Спасибо тебе, хайче. Правда твоя облегчит души людей.

Народ судачил, а индигирский шаман уже переодевался и отдавал распоряжения. Как все ламутские шаманы, он потребовал перед камланием исполнить его условия. Сейчас надо было убить двух собак, кобеля и сучку, и захоронить их под скалою едомы. Для этого дела нужен был человек, и он быстро нашелся: Пурама бросил веревку, перешагивая через сидящих, пробрался к двери, с кем-то поговорил и сказал, уходя:

— Все сделаем быстро и точно.

А пока завернули полы двери, впустили в тордох свет и воздух. Синий угарный дым пластом потянулся наружу.

— Когда руку-то можно разжать? — спросил Хуларха Нявала.

Отец мальчика Ханидо, Нявал, был таким же молчаливым, как и старик Хуларха. Вечно приоткрытый и будто на ветру высохший рот его словно и не был приспособлен для разговора. Вместо ответа Нявал сейчас только пошевелил языком, и это означало, что он не знает, когда девочке можно разжать ладошку, в которую плюнул шаман.

Дети сидели у них на коленях теперь спокойно. Может, поняли, что здесь, в этом страшном загоне, нет надежнее и безопаснее места, а может, обессилели просто. Щеки Халерхи и Ханидо были сплошь в грязных узорах и в дорожках от слез. Глаза их смотрели на дверь, в сторону света, но смотрели смиренно и безразлично…

Духи ламутских, юкагирских и чукотских шаманов всегда считались слабее якутских. Но от ламута Ивачана люди ждали многого: слишком страшной была его слава, и как знать — может, он сделает то, чего не сделал верхнеколымский шаман.

Пурама вернулся, еле переводя дыхание. Он тут же схватил веревку — и эта его ревностная служба шаманам для Ивачана была как нельзя кстати: выступать сразу же после могучего старика якута, да еще перед чужими людьми, нелегко.

Долгим грохотом вновь нагретого бубна начал камлание индигирский шаман.

Первые заклинания он произнес кратко, поспешно. Потом и песни его оказались недлинными. Ивачан больше бил в бубен — бил, бил и бил, будто заранее предвещая победу своих духов над духами Мельгайвача… И он поднялся в верхний мир: грохот быстро вдохновил его… Потом он упал на веревку, упал раз, упал второй раз; поставленный на ноги, он продолжал шептать, приговаривать, отчаянно колотить в бубен и прыгать, широко расставляя кривые ноги.

"Хватило бы у него ума сказать, что передушил всех злых духов… — размышлял Куриль, неприязненно наблюдая за Ивачаном. — Всем бы хорошо сделал — и людям, и мне, и себе". Куриль был убежден, что слава индигирского шамана держится на сплошном обмане, на хитром использовании случайностей: знал он, почему и как умерли его родственники… Сейчас Ивачан и на веревку-то падает не потому, что переносится в иной мир, а из-за усталости, да и прыгает вприсядку вовсе не ради дела, а потому что ляжки в дороге натер, и так ему, видно, легче, только люди не знают этого…

Опущенный на землю индигирский шаман не стал отдыхать долго. И не случайно, что никаких новостей он не принес.

— Много следов вокруг вашего стойбища… Так много, что я долго по кругу ходил… Но следы верхнеколымского шамана указали путь в глубину темного мира… Духи сами натравливают вас на Мельгайвача… Не поддавайтесь им, а то беда будет. А Мельгайвач не виноват — он хотел бы навсегда усмирить их, да не может…

Куриль едва удержался, чтобы не сплюнуть. Знал, что сплюнуть в такой момент, да еще перед народом — значит надругаться над верой людей и над шаманом, но все-таки чуть не решился на это. "Несчастный подражатель! — кипел он. — Хоть бы слова-то свои придумал…" Он встал и поспешно вышел из тордоха.

Наматывая на локоть веревку, Пурама недоуменно посмотрел ему в спину, потом перевел взгляд на Сайрэ, который сидел в глубокой задумчивости, не двигаясь. Первый раз в жизни простой охотник почувствовал что-то неладное.

Опять голова Куриль вмешивается в шаманские дела, опять происходит что-то такое, что скрыто от него и всех простых людей… Теперь он видит это, хорошо видит. Острые, как охотничий нож, вопросы кольнули его сердце:

"Голова требует от них что-то? А они не слушают его? А разве можно от них что-то требовать?.."

Куриль между тем остановился возле своего тордоха. Его распирало желание сейчас же сесть на коня, бросить все и уехать в свой Булгунях. Ему теперь было все ясно: шаманы хоть и не добились от него особых почестей, не заставили его унижаться, но упрямо не хотят начисто покончить со склокой — оставляют для Сайрэ широкую щель. Ведь нельзя же поверить, чтобы духи шамана-якута — если они есть — не передушили духов чукчи! Не хотят шаманы — и не боятся слабость свою показать… Куриль услышал говор выходивших из большого тордоха людей — и еще отчетливее представил себе, что все останется по-прежнему, когда шаманы уедут. И он заколебался: может, поглядеть, что будет дальше?

Чьи-то шаги стихли за его спиной. Он оглянулся — и увидел Нявала с ребенком на руках и его жену.

— Это… Куриль… Как мне сказать-то? — с трудом заворочал языком Нявал.

— Ну, как думаешь, так и скажи.

— Да как я думаю… И не знаю как…

— Завтра же следы нашего Ханидо разгадывать будут, — вмешалась жена Нявала. — Ты не ругай, что я за него говорю… Я и угощение приготовила.

— Приду, — сказал Куриль. — Вот высплюсь — и приду… Чего это мальчик лицом вроде переменился?

— Это… так… значит… — Нявал поводил по бледному и грязному лицу сына сухим скрюченным пальцем. — Комары покусали его.

— Ты вот что, Нявал, — иди-ка к моему дяде Петрдэ: у него горькая вода есть. Пятки мальчишке натереть надо — я слыхал, в остроге делают так. А то болеть будет.

Жена Нявала, вдруг сделавшись неподвижной, стала тихонько щипать мужа — мол, не соглашайся, идем поскорей. Куриль заметил это. "Не даст же водки этот жадюга, — подумал он. — Или счел совет нехорошим?"

— Ладно, приду, — сказал Куриль, отворачиваясь от них.

До самого вечера голова юкагиров не встречался с шаманами. Но когда настало время идти в гости, он решил, что нельзя совсем обходить их — обидятся, разозлятся, да и люди станут глядеть с подозрением — а это пользы не принесет.

В отличие от неряшливой жены Микалайтэгэ, жена Нявала была очень опрятной, аккуратной, ненадоедливой. Еду она подала вкусную, добрую. Уха была свежей, без всяких приправ, а потому и особенно вкусной. Подала она жареную печень, икру и такую жирную юколу, что, когда стали ее есть, запивая чаем, жир потек на одежду ручьями. Словом, все — и шаманы, и Куриль, пришедший вместе с дядей Петрдэ, — были очень довольны. И может быть, поэтому попытки Куриля завязать серьезный разговор были вялыми, да и шаманы переводили его на простую беседу о прошлом, на мудрую болтовню о повседневных делах, и слабый заряд Куриля пропадал даром.

Разошлись поздно, когда солнце оставило над тундрой лишь макушку с золочеными стрелами.

Слух о том, что на второй день первым будет камланить Токио, облетел стойбище быстрее другого известия. Языки у девушек молодые и звонкие…

Девушки-то и взбудоражили стойбище раньше времени. Было еще далеко до полудня, когда они уже заняли лучшие места в большом тордохе. За ними потянулись и взрослые. Все их приготовления и ожидания, однако, оказались напрасными. Перед камланием появился Сайрэ.

— Разве женщина будет камланить? — спросил он, обведя взглядом плотное кольцо девичьих лиц. — Нет, нельзя. Духи сразу почуют ваш запах и не будут подчиняться шаманам.

И поползли одна за другой из тордоха принаряженные невесты. И Токио глядел в их лица и подмигивал: не унывайте, мол.

— Ну и камлание… — кряхтя, проговорила Лэмбукиэ, выползая в первый ряд. — Игра, а не камлание. А вчера я чуть не плюнула, прости меня бог…

— Люди, вы так не говорите, — сказал Сайрэ, — и не думайте, что старый якут вас не поймет: мысленно он может подслушать и беду напустить.

— А беда и так уже есть! — рада была прицепиться к словам болтливая Лэмбукиэ. — Чего же он вчера с полпути вернулся? Что ж не придушил духов? От беды избавить не смог, а напустить беду может?.. Посмотрим, что молодой сделает. А от этого старого черта и ждать было нечего…

И как всегда, вмешался муж Лэмбукиэ. Началась перебранка: он опять стукнул жену по рукаву, та вспыхнула, назвала его дряхлым оленем, а он ее старой важенкой. И пошло… Только народ сегодня почему-то не одергивал их, не открещивался от грешных слов, которые сыпала Лэмбукиэ на голову шамана-якута. Но Сайрэ крепко зажмурил свой глаз, давая людям понять, что от этих ее слов у него в голове потемнело. Так, с зажмуренным глазом, он и хотел было сесть рядом с Токио, но перебранка вдруг оборвалась.

— Ты сказала черт, — набросился он на Лэмбукиэ. — Мы на чертей больше похожи, чем якуты. Якуты чисто живут, грязь не любят, вшей не заводят. И русские так же живут. А мы во вшах видим счастье [38], считаем, что человек будет богатым, если у него волосы от пота и грязи лоснятся… Но ты помнишь, что кулумский поп говорил? Помнишь? Бог сказал людям: грязное тело — все равно, что грешное тело…

Это был неожиданный поворот в разговоре, и Лэмбукиэ не нашла, что ответить. Да тут кстати появились и оба шамана.

Сайрэ повернулся и увидел, что Куриль уже сидит возле Токио, — он наверняка все слышал. Нехорошо получилось. Вчера Куриль при всех высказал недовольство приезжими шаманами, а он, Сайрэ, сегодня защищает их. И чтобы сбить с толку всех, но особенно Куриля, он решительно сел рядом с ним, а не с шаманами: пусть думает, что неправильно понял его…

Люди ждали камлания, а Токио все не вставал и не брал бубна. Молодой шаман сидел, а потом зачем-то лег и подпер ладонью голову. Сначала никто не обратил внимания и на его тихую песню. Но когда песня усилилась и сменилась шепотом — заклинаниями, — люди вдруг поняли, что камлание-то уже идет.

Ни бубна, ни амулетов у Токио не было. Он просто надел короткую драную дошку, подпоясался тонким ремнем и начал, не сходя с места. Когда все насторожились, Токио сел. Сел, но бубна опять не взял. Так, сидя, он на новый лад затянул негромкую песню. Он пел, пел и пел, лишь изредка поднимая или опуская голову — чтобы прошептать заклинания. В тордохе установилась такая тишина, какая бывает в безветренный день в глухой зимней тундре. Люди пытались лучше расслышать слова и сдерживали дыхание.

А конца песни не было. Токио пел о своей длинной дороге в тот мир, где обитают духи, и дорога его не была такой запутанной, как у ламутского шамана… Вот он встретил одного своего духа, второго, третьего, четвертого, вот он спокойно разговаривает с ними, узнает от них новости — какие, этого никто пока что не знает… А дорога тянется и тянется, и нет впереди никаких примет, которые заставили бы ожидать что-то удивительное или тревожное…

Шаманы, Куриль и родители с детьми, как и вчера, сидели в центре.

Шаманы, смакуя, пили рыбью кровь, похожую на жиденькую кашицу, — это любимое питье шаманов все утро и половину дня готовили жены Нявала и Хулархи. Куриль сидел с закрытыми глазами, не двигаясь. Он ни о чем не думал, а только ожидал конца песни. Но потом голова его как-то сразу склонилась на грудь — и он вдруг очнулся. "Смотри-ка: в сон клонит, — удивился Куриль. — Уж не усыпляет ли этот волчонок?" Тревожно оглядев людей, он заметил, что все стали какими-то вялыми, разомлевшими, а девочка Халерха спокойно спала на коленях отца, спал и Ханидо, откинув руку. "Вот оно — волшебство!" — подумал Куриль и почувствовал, как сильно забилось сердце.

Все муки из-за шаманства Куриль потому и испытывал, что верил чудесам и не верил. Однажды умирала женщина, а шаман, покамланив, сказал, что она завтра же выздоровеет. Но женщина умерла. Шамана упрекнули, а он ответил, что его надо было понимать в обратном смысле: выздоровление — это ведь вечный отдых. Вот тогда-то Куриль и смекнул, что точно так же мог бы выкрутиться и он и любой другой человек — нужна только хитрость. Но Куриль знал и другие случаи. Он хорошо помнит, как один шаман приказал больному побегать возле озера — и тот сразу выздоровел. А его дядя-шаман призывал в тордох птичек и гусей — ведь можно же одним взглядом заставить собаку прыгнуть в воду, наверно, можно и вызвать к себе птицу?.. Пока Куриль соображал, что лучше — отдаться силе волшебства и испытать неиспытанное или, наоборот, постараться сохранить бодрость и на все поглядеть со стороны, шамай Токио тихо смолк и неожиданно вскочил на ноги.

— Эй, проснитесь! — с мальчишеским торжеством крикнул он. — Я вернулся уже.

Люди заворочались. Некоторые из них действительно сладко дремали.

— Посидите здесь, — сказал Токио, — а я пойду чаю попью.

— Стой! — запротестовал Куриль. — Кто же так делает?

— Я делаю, — ответил шаман. — Если не устали, то спите. А я пойду.

И он ушел.

— Плут, — шепнул Курилю на ухо Сайрэ. — Под долгую песню в тепле всякий заснет.

— Вели-и-и-икий шаман, вели-икий, — скрипуче пропел верхнеколымский старец, — а будет совсе-ем великим…

— Похоже на это, — согласился с ним Ивачан. — Сила в нем огромная…

Куриль, заметив, что Пурама, скручивая не пригодившуюся нынче веревку, стал на колени и смотрит прямо ему в рот, торжествующе заерзал на месте: ему пришла в голову мысль спросить Сайрэ — сильный ли шаман Токио, спросить при свидетеле. Что скажет он не на ухо, а для людей?.. Сайрэ, однако, почуял неладное и заторопился: ведь наступала его очередь камланить.

— Пойду спрошу Пайпэткэ, все ли она принесла мне, — сказал он, вставая.

Куриль ничего не ответил. Он только сдвинул брови и, глядя в лицо Пурамы, как-то странно, с тяжелым вздохом покачал головой.

Токио долго не появлялся в тордохе. Время шло, людям уже надоело сидеть в темноте и духоте, а его все не было. Забеспокоились и шаманы, начали переговариваться.

— Догор, — наконец не выдержал верхнеколымский шаман, — сходи, догор, узнай, скоро ли…

Пурама в этот раз не бросился со всех ног выполнять просьбу. Он посидел, подумал и лишь после этого пополз к двери.

Вернулся он быстро. Вернулся, но в тордох не вошел, а только просунул в дверь голову.

— Там… шаман ваш… за девчонками бегает! — сообщил он. — По траве… за холмом…

Люди сразу вскочили и чуть было не подняли тордох на своих спинах и головах. Потом все ринулись на коленях к выходу, оттесняя и подталкивая друг друга. Одни шаманы да Куриль остались на месте. Проснулись и дети. Ничего не понимая, они стали метаться, а потом заорали, стараясь то спрятать лица, то вновь увидеть эту страшную суматоху в темноте и мелькающем свете.

— Малаак [39], - громко и зло сказал Куриль. — Зовите его сюда. И быстрей.

Верхнеколымский шаман задвигал своими мутными глазами, заворочал языком в опущенном углу рта. Вышел скандал, и он не знал, что делать.

А Токио между тем летел по скату холма вниз, догоняя сразу двух девушек, которые уже не могли ни остановиться, ни разбежаться в стороны. В руках у Токио был мох. Вот он поймал одну за шиворот и на бегу начал запихивать ей этот мох за воротник. Люди, стоя в рост или на четвереньках, глядели на эту игру так, словно там, на холме, был совсем иной, незнакомый им мир.

Вернулся Токио в тордох, когда все уже вновь заняли места. Он тяжело дышал и весело, как ни в чем не бывало, оглядывал людей.

— Гы, вы не спите! — сказал он и начал снимать рваную шаманскую дошку.

— Митрэ-эй, — недовольно прогнусавил верхнеколымский шаман, — ты к другому, видно, готовишься делу, а первое не закончил…

— А я… я прямо бежал сюда… С разгона и думал заговорить…

— Ну, говори.

— Дайте попить… Вести я обдумал, пока бегал… А в духоте разве обдумаешь? — Он прилип губами к краю кружки и стал жадно, с наслаждением пить воду. — Сын Нявала… будет… хорошим охотником и пастухом… А дочь Хулархи… будет хорошей женщиной.

— Значит, духи Мельгайвача не тронут их? — спросил Куриль. — Это новость. Может, ты передушил духов? Или у тебя сил хватает только на то, что душить наших девушек?

Раздался хохот. Ламбукиэ, вырвав изо рта трубку, взвизгнула от удовольствия — и если бы не задрала ноги, то упала бы на колени Пурамы, который сидел сзади нее. "А что? — подумал Куриль. — Они не боятся морочить головы, а я чего-то боюсь и молчу".

— Зря смеетесь… — серьезно и обиженно сказал Токио, смело усаживаясь между Курилем и верхнеколымским шаманом. — Я… я не все сказал. Я задушил духов… пока вы спали и готовились похохотать…

Шум смолк, как озерная волна в притоке.

— Всех? — спросил Куриль.

— Надо бы всех, — подсказал криворотый старик.

— Нет, — вздохнул Токио. — Нескольких. Но самых злых. — Он почти незаметно завертел головой, стремясь не пропустить даже шепота, который мог прозвучать и справа, и слева. Куриль, однако, лишь засопел, а старик якут не подал и звука. — Я сказал все!

Наряженный Сайрэ, стоявший позади них, прыгнул в сторону и ударил в бубен.

Так, без перерыва, началось последнее выступление. Все, кто находился в тордохе, а особенно улуро-чи, жители здешних стойбищ, хорошо понимали, что Сайрэ мог бы и не выступать — он ведь оказался прав и ему теперь можно удалиться с достоинством, которого хватит до конца жизни. Но раз он решился, значит, уж неспроста. И люди наперед знали, на что он решился; конечно, Сайрэ попытается удушить последних духов Мельгайвача — ему, старику, может быть, и не представится больше случая показать свою силу вот так, на глазах у всей тундры…

Сайрэ не стал удивлять людей ни громкими криками, ни грохотом бубна, ни усыпляющей песней. Он камЛанил для себя, для одного себя, — и потому люди следили за ним как бы со стороны. Но так было только сначала. Камлание длилось долго, старик вдохновлялся все сильней и сильней, и наконец оказалось невозможным следить за ним без сочувствия. Вот поэтому-то тордох и огласился общим негромким криком, когда шаман вдруг простонал и замолк.

Тордох будто вымер в одно мгновенье.

Ланга обхватил старика сзади под руки, а Пурама, решивший не выходить больше в круг, не удержался — выскочил на середину и тоже обхватил старика.

У Сайрэ был тяжелый обморок. Возле него суетилось уже четверо мужиков, шаманка Тачана, и Пайпэткэ стояла на коленях перед веревкой в оцепенении — как-никак, а с мужем что-то случилось.

Заволновался и Куриль: здешний шаман старый, и как узнаешь — может, у него кровь пошла внутрь. Но голова юкагиров, волнуясь, одновременно и злился на него: "Выскочил, старый черт! Не усидел. Как же: мало имя его вспоминали…"

Тяжелая тишина, в которой отчетливо было слышно хрипение старика, тянулась долго, но наконец в тишине этой прозвучал слабый голос:

— Сесть хочу…

И люди дружно вздохнули.

— Я… на ровном поле видел следы когтей, — отдышавшись, начал рассказ Сайрэ. — Прошел еще — и опять следы когтей. Потом различил совсем свежие следы двух шаманов, которые так перепутались, что я ничего не сумел понять. Но и тут были царапины от когтей, и я догадался, что это Токио дрался с духами Мельгайвача. Но я не увидел духов, которых не успел придушить Токио: они, наверное, испугались, стали белыми, как снег, и среди морских льдин их нельзя было увидеть… Токио будет великим шаманом. А Мельгайвач шаман слабый, он не сможет управлять даже теми духами, которые уцелели сегодня… Мы должны преклониться перед шаманами, гостями нашими, которые избавили детей и сородичей наших от бед. Все я сказал. Дайте мне пить, а сами идите к своим очагам.

Сильно потерев руками лицо, Куриль неопределенно крякнул. Как и вчера, он встал и, ничего не сказав, ни на кого даже не глянув, шагнул к выходу.

Шаманы остались шаманами!

Направляясь к своему тордоху, где после камлания должны были собраться самые важные гости, Куриль обдумывал — как ему поступить, как сделать, чтобы и шаманам отказать в прощальном обеде и всех людей не обидеть этим отказом. Душу его мутила злость, но злость тихая и бессильная. "Знаю я ваш шаманский язык, хорошо знаю, — раздумывал он. — Все наоборот у вас: "надо бы передушить всех злых духов" — это значит "не надо". Но раз ты, кукул криворотый, подсказал это и знал, что я все пойму, то теперь мой черед кидать аркан на рога…"

Перед самым тордохом Куриль, однако, решил быть мудрее.

— Ке! — сказал он, раздвинув полы ровдуги. — Ке, гости идут. У тебя все готово? Ты хорошо угощай шаманов. А старика якута и Сайрэ — особенно.

ГЛАВА 4

О большом камлании в Улуро люди потом говорили много и много лун.

Вспоминать предсказания знаменитых шаманов приходилось и по воле и поневоле.

Зима сменялась летом, лето — зимой, а несчастья не покидали окрестные тундры. То само собой выстрелит новенькое ружье и убьет охотника, отдавшего за него ворох шкур, то болото проглотит доброго пастуха и оставит об этом примету — малахай между кочками, то уйдет из жизни молодая жена, бросив несчастного старика с младенцем и детьми от первой жены…

Сперва редко, а потом все чаще шаманы опять стали валить вину на Мельгайвача. Все упорней и упорней говорили о том, что его слабые духи, которых не передушили на камлании, обрели злую силу и мстят за своих сотоварищей.

Сам Мельгайвач за это время многое пережил. Узнав, что он никогда своими духами не управлял, люди быстро от него отвернулись; потом многие стали желать ему всяческих бед — чтоб он поскорей покинул мир, а духи нашли другого хозяина — где-нибудь за горами-лесами. И хоть он оправдывался, хоть напоминал кому только мог, что никогда настоящим шаманом себя не считал, большое богатство его перестало расти. Постарел Мельгайвач, сдал лицом.

Однажды заехал к нему Кака. Сели пить чай.

— Знаешь, что меня мучает, мэй? — сказал ему Мельгайвач. — Одно сомнение мучает. Уж если столько бед людям приносят мои кровожадные духи, то почему не натравить на них Токио? Он ведь может покончить с ними. Но раз Токио не делает этого — значит, виноват не я, а другие шаманы. Но мне кажется, что ни Токио, ни я тут ни при чем. Слушай: а не портят ли все-таки наших людей духи шамана Чери? Сам подумай — зачем было хоронить его, а сверху на могилу класть камень? Я что хочу тебе предложить? Давай поедем к Прорве и положим на его могилу еще камней и сверху и кругом могилы. А? Как думаешь ты? Попробуем и поглядим, что будет…

— Нет, — отказал Кака, немного подумав. — А если Чери привязал своих духов к могиле? Они же съедят нас с тобой! Нет, ты лучше посоветуйся с шаманом Пэлтэном или с самим Сайрэ… А вот помочь тебе обрести власть над духами — это бы я согласился.

— Полстада отдать за это — как говорил?

— Но ты же снова разбогатеешь! А так, без славы шамана, ты потеряешь больше.

— Нет, пусть стадо походит…

И только ушел Кака — Мельгайвач стал собираться в дорогу. Он решил ехать к Сайрэ: встречаться с Пэлтэном — дело пустое, Кака мог бы и не говорить о нем… Понимал Мельгайвач, что показаться в Улуро, да еще в тордохе шамана, разбившего всю его жизнь, — значит унизиться до конца. Тем более нелегко ехать, что придется встретиться с Пайпэткэ, которая стала женой шамана Сайрэ, — каждому из троих будет тяжко, неловко, тесно… Дело, однако, слишком серьезное, чтобы со всем этим считаться. Даже больше того, с этим давно не надо было считаться. Кака путал его. Вот уже больше двух лет он предлагает одно и то же: или половина стада, а стадо огромное, или унижение перед Сайрэ. И Мельгайвач содрогался — слишком дорого ценится унижение. Но сегодня он словно прозрел: да ведь Кака вымогает, запугивает и вымогает! Все надо было сделать наоборот, и сделать сразу, давно. Ведь если поехать к Сайрэ, все обернется как нельзя лучше: и стадо останется, и травле придет конец, а может случиться и так, что обольщенный старик захочет стать покровителем. Есть у унижения другая цена, есть! Да к тому же и само унижение-то не вечно — дряхлый Сайрэ долго не проживет, а смерть его можно будет использовать как угодно…

С такими мыслями ободренный Мельгайвач и погнал оленей по крепкому, как головка сахара, снегу. За всеми этими предчувствиями удач уже стояла и более близкая радость: вот вернется он из Улуро — и первое, что сделает, это молча повертит перед носом черта Каки своей огромной хваткой рукой… Лютый холод был ему нипочем: оделся он славно — два таких же мороза не одолеют, да и ветра нет в тундре. Глянув на яркие звезды, впервые за эти долгие годы повеселевший шаман — не шаман Мельгайвач — затянул песню, как заправский каюр.

Не знал Мельгайвач, однако, что приедет он не совсем кстати.

Вот уже несколько суток на берегах озер трещали бешеные морозы. Лед на Малом Улуро то и дело ухал — будто предупреждая людей, что земля может лопнуть и поглотить в свой нижний мир все живое. Еще до этих морозов стойбище опустело — все уехали дальше от берега, где всегда тянет железным ветром, кто в тундру уехал, кто в лес. Шаману Сайрэ незачем было трогаться с места: он не охотился и не пас оленей, еды в мешках было достаточно, а люди все равно вернутся сюда… Оставшись в одиноком тордохе вдвоем, Пайпэткэ и Сайрэ или молчали, слушая грохот озерного льда, или принимались за привычное дело — за упреки и ссоры. Чем же заняться еще? Ну, вытащит Пайпэткэ полог, кое-как собьет с него иней и лед — и опять к очагу. А очаг-то еле горит, разжечь бы его посильней — может, и повеселело бы, но тальника заготовлено мало, а зима только на середине… Пайпэткэ была никудышной хозяйкой. Да она и не думала стать хорошей, а Сайрэ упрямо надеялся — и то ругал ее, то учил, то просто ворчал. Первое время молодая жена сносила все это, а потом язык ее развязался…

Пайпэткэ не помнила ни матери, ни отца. Бездетный дядя Амунтэгэ не умел возиться с ребенком, тетка же Тачана невзлюбила девочку сразу и на всю жизнь. Под градом ругани и оплеух прошло ее детство, да что оплеух — если бы навсегда оставались на теле следы хворостины, то Пайпэткэ была бы вся полосатой. Никогда в жизни она не надевала новой одежды — ей перешивали старье и обноски. У очага было ее постоянное место, она ломала тальник, носила воду — но это считалось прогулками, а ведь чтоб вскипятить чайник, тальника нужно не меньше вязанки. И лед таскала, и шкуры скоблила… Гнула спину, страдала и мало спала девочка, но выросла очень здоровой и крепкой. В детстве на нее никто не обращал внимания, однако потом люди как-то вдруг обнаружили, что это уже не девчонка, а девушка, причем заметная, очень красивая, но, правда, и странная. Лицо у Пайпэткэ было белым-белым, как шкурка песца, а еще белей были зубы — белее самого чистого снега. Черные маленькие глаза на таком лице могли свести с ума самых достойных парней; эти глаза безостановочно двигались, они как будто жадно и боязливо искали что-то необычное и нездешнее… Если бы ее дядя не женился на Тачане, то женихом Пайпэткэ стал бы внук Тачаны. Однако дядя женился; оказались родственниками и все другие люди Улуро. Однажды с Индигирки приехал очень хороший парень.

Увидел ее — изменился в лице, а послушал ее разговоры — нахмурил брови.

Уехал жених: понравились, но и насторожили его эти бегающие глаза, да и вообще она показалась ему неуравновешенной, непонятной. Потом появился купец Потонча, а вместе с ним и слухи о каких-то его тайных порывах и тайных мыслях. И стоило болтливому Потонче чуть-чуть приоткрыть эти тайны, как Пайпэткэ метнулась к нему — и уж ничего не понимала, ни в чем не отдавала себе отчета… Вторым был шаман Мельгайвач. Этот тоже привез с собой слухи о тайных делах, только был он очень уравновешенным, очень уверенным и очень красивым… Знал все это отчаянный, резкий в словах Эргэйуо, но она отказала ему — и не потому, что он оказался моложе ее, а потому, что в сравнении с Потончей и шаманом-чукчей он был маленьким, незаметным парнишкой, который и сказать-то ничего интересного не умеет. И она не считала бы его женихом, но он оставил на ее сердце шрам: Пайпэткэ казалось, что именно ее отказ заставил Эргэйуо отчаяться до конца и совершить страшное дело…

Потом было раннее-раннее утро, которое она никогда не забудет.

Несчастливая, неудачливая сирота в тот рассвет собрала свои потертые шкуры-подстилки и выползла из тордоха. Она увидела солнце, но такое, какого она не видела никогда: туча отрезала верхнюю половину красного шара. Серый туман застилал тундру, серым было и небо — и ей показалось, что солнце не встает, а садится или что все на свете перевернулось кверху ногами…

Прячась от людских глаз — обходя тордохи стойбища сзади, с потертыми шкурами на плече, перебралась бедняга в тордох к шаману Сайрэ.

Жизнь Пайпэткэ с гадким, уродливым стариком поначалу казалась ей таким жутким сном, который не протянется долго и все равно оборвется. Сон, однако, не обрывался, а Сайрэ относился к ней ласково, часто как к дочке, и она поняла, что здесь все-таки лучше, чем у старой сатаны тетки. Хуже стало, когда наступила осень: уходить из тордоха надолго она не могла, спать хотелось все больше и больше, а лежать рядом со стариком было самым тяжким мучением. Как долго на земле живет человек — это она поняла к весне: зима для нее тянулась так же медленно, как все ее годы, прожитые у Тачаны. А вот лето принесло радости — это когда собиралось большое камлание. Сайрэ тогда принарядился, помолодел. Люди всячески выражали ему почтение, приносили подарки. Пайпэткэ было приятно. Но лучше б радости не приходили: кончилось лето — и во всем своем ужасе встало будущее; Пайпэткэ поняла, что больше никогда и ничего хорошего не случится — напомнив о себе людям, шаман будет с каждым годом стареть и стареть, а потом станет беспомощным, неподвижным. И так пройдут ее годы. После сиротства в детстве, сплошных обид, унижений и мук в лучшую пору жизни — еще и одиночество в старости… Пайпэткэ вспомнила, что не так давно она была очень решительной. И, начав упрямо думать, что же ей делать, она пока что стала поругиваться со стариком. Время шло, а выхода она не находила.

И вот неожиданно, в тот самый день, когда из стойбища укочевали последние семьи и тордох Сайрэ остался брошенным среди безлюдного мира, под страшный грохот озерного льда, Пайпэткэ почувствовала, что радость все-таки может прийти. Словно сам бог подсказал ей желание — желание ощутить в животе тяжесть. Мысль о ребенке захватила ее властно и целиком и словно озарила всю ее изнутри. С этой мыслью она начала пересиливать отвращение и прижиматься к дряхлому старику, с этой мыслью она во сне бродила по цветущей тундре, с ней вставала, с досады ссорилась с мужем и в задумчивости шевелила угли в затухающем очаге…

— Ты чего это, ке, опять шкурки перебираешь? Лежат они в мешке — ну и пусть лежат… — с этих слов Сайрэ и началась нынешняя перебранка.

— Гляжу, из чего пеленки можно бы вырезать…

— Пеленки! А огонь совсем угасает, и чайник пустой.

— А зачем тебе огонь и горячий чай? Все равно ты бодрее не будешь…

— Тебе бы только одно…

— Да, одно. А тебе… тебе и одного не надо! Прежде чем брать молодую жену, нужно было подумать — справишься ли.

— Я же не сам — люди меня попросили. От злых духов тебя оградить…

— Меня? Люди просили? От каких духов?

Старик не проговорился: дело прошлое, и в свое оправдание можно было сказать самое главное.

— Ты же сидела тогда на камлании! — ответил он. — От духов Мельгайвача оградить.

— Что? Это так было со мной? — Пайпэткэ бросила на пол пыжиковые шкурки. — Люди просили? А людей натравил ты! Это значит, что ты с людьми делаешь, что захочешь?.. Глупая, глупая, глупая… — Она закрыла лицо руками, и из-под ее ладоней на грудь покатились слезы. — Тачана меня наказала, — отняла Пайпэткэ от лица руки, — а я подчинилась ей по привычке.

А если бы подумала лучше — ох, какой у меня слабый ум! — если бы догадалась людей расспросить, то всем вам назло ушла бы в лес, к стойбищу Мельгайвача, встречалась бы с ним. И хоть немного пожила бы в радости. И был бы теперь у меня ребенок…

— Да-а… — проговорил Сайрэ, раздумчиво моргая одним глазом. — С твоим умом что-то не то… Теперь я совсем хорошо вижу, что духи Мельгайвача жили в твоем теле. А знаешь ли ты, чьим ножом Эргэйуо ударил девочку? Ножом Мельгайвача. Поезжай к нему и спроси: менялся ли он с Эргэйуо ножами? Он подтвердит… А знаешь ли ты, почему не согласилась стать женой Эргэйуо? Потому что и в нем и в тебе жили духи, и ты не сама отказала ему. И Мельгайвач не мог взять тебя в жены — не мог же он жениться на своих духах! О, ты о себе только думаешь и ничего не знаешь…

В глазах Пайпэткэ потемнело. Она беспомощно опустилась на шкуры возле мешков.

— …А когда тебя прятали в мой тордох, то спасали детей, — продолжал старик. — И не ошиблись люди: на большом камлании что сказали? Что я был прав…

Если бы с Пайпэткэ случилась одна — вот эта беда, ей бы сейчас стало легче. Когда знаешь, с какой стороны подкралось несчастье, то уж непременно узнаешь, куда бежать. Но вся жизнь Пайпэткэ была словно накрыта черной ровдугой, и от еще более черной шаманской разгадки-путаницы ей стало совсем плохо. Так плохо, что она ничего уж не видела перед собой, ничего не могла услышать.

А как раз в это время донесся звонкий скрип полозьев и хруст снега под копытами бегущих оленей.

Сайрэ тревожно вскочил.

— Ке, встань… Потом… Ке… Гости… шкуры… в мешок… — зашептал он у самой двери.

Но Пайпэткэ так и не встала.

А Мельгайвач уже показался в тордохе.

— Гость? Мельгайвач? — отступая, спросил Сайрэ. — В такой мороз и ко мне?

— Рапыныл? [40] — поздоровался тот, сбивая с кухлянки иней.

— Меченкин [41], - ответил Сайрэ, внимательно разглядывая чукчу. — Я так понимаю — только большая нужда заставила тебя ехать ко мне.

— Очень большая нужда, — подтвердил гость. — Ехал к тебе, чтоб совет получить, чтоб поговорить с глазу на глаз, рот ко рту, уши к ушам, лицом к лицу.

— Что ж! Если приехал — значит, и говорить будем. Садись. — Сайрэ расстелил шкуру. — Ке, — ласково сказал он жене, — гостю с дороги надо бы чаю согреть.

Пайпэткэ встала. Лицо у нее было чужим, почти мертвым, она не взглянула ни на Мельгайвача, ни на мужа — и стала бросать на угли тальник, даже не посмотрев, есть ли в чайнике лед или вода.

— Я готов слушать, — сказал Сайрэ, усаживаясь поодаль от гостя. — Жена моя мешать нам не будет, у нее свои, женские заботы и мысли. — Старик явно давал понять Мельгайвачу, увидевшему шкурки возле мешков, что жена вроде бы готовится стать матерью. Пайпэткэ поняла это и вдруг зло, с ненавистью глянула на старика. Но промолчала.

— Что-то ты, хайче, одиноко стал жить, — проговорил чукча, сделав вид, что ничего не заметил. — Люди укочевали, а ты остался. Разве люди боятся тебя, разве гонят так, как меня?

Сайрэ боязливо поглядывал на огромные руки гостя, которые он положил на колени, растопырив толстые пальцы; кто его знает — зачем он ехал — схватит за глотку, на нарту прыгнет, а Пайпэткэ и с места не сдвинется…

— Я хотел бы дальше послушать тебя, — сказал он, доставая трубку, чтобы скрыть робость. — Пока не пойму, к чему ты разговор клонишь.

— Нет, я хочу сказать, зачем тебе, старику, и твоей молодой жене таскать лед, копать снег, чтобы найти дрова? Жил бы с людьми, они бы все для тебя сделали. Такому шаману, как ты, разве отказать в помощи можно?

"Так, — подумал Сайрэ с облегчением, — ласково подъезжает. Может, начнет унижаться, а потом проситься в друзья? Ему это выгодно…"

Но сказал он другое:

— Когда олень жиреет, его режут, люди его съедают и духи его пожирают.

А тощего старого оленя убивать не будут — годится запрячь. Ни люди, ни духи не захотят есть старое жесткое мясо. Я решил быть тощим оленем.

Ответ этот не понравился Мельгайвачу, и он, улыбаясь, сказал:

— Тощий олень мерзнет и голодает. А жирный потеет и ягель жует. Я предпочел бы ягель жевать. А чем всю жизнь мучиться, лучше волку в пасть броситься.

— Ты не бросился бы. Люди ведь не бросаются, а мучения переносят большие. Таким бог и создал человека… Что еще скажешь, мэй?

Мельгайвач чуть не засмеялся в ответ: "Так это ж люди!.." Нет, у него только загорелись глаза, но он этого не сказал. Однако старик понял его без ошибки. Понял — и сразу нахмурился, начал медленно доставать из кармана кисет.

Чукча перестал улыбаться. "Тут, кажется, дело сложней, — соображал он, следя за тем, как неторопливо и деловито старик юкагир набивает пальцем табак. — Может, он проповедует бедность?.. Он и сам живет не богато. Если все это так, то опасность большая. Люди считают его своим, а он чует силу — и ломится, и ничего не боится…"

Ниже холма оглушительно треснул лед. Озеро будто раскололось до самого дна. Мельгайвач вздрогнул. Но испуга его никто не заметил — и он вздохнул, тоже достал трубку, только красивую, с медными кольцами, потянулся за горящим прутиком к очагу.

Молчание длилось: старик курил, разглядывая одним глазом разорванный, незашитый плек [42], — Сайрэ как будто давал шаману-чукче время хорошенько подумать о своем невысказанном ответе. И Мельгайвач думал. Он видел жилье своего инакомыслящего врага — и на душе его было тяжко, тоскливо. Тордох сплошь обледенел изнутри, вокруг дымового отверстия, будто клыки моржа, висели сосульки; то место, где ставили полог и спали, было похоже на лежбище старого, безразличного к жизни зверя. Богатый чукча с горькой улыбкой посмотрел и на мешки, которыми были заставлены углы тордоха. Ему в голову вдруг пришла мысль: какая бы получилась гора из мешков, если бы он снял шкуры со всех оленей своего стада, и как бы выглядела она рядом с этим несчастным богатством Сайрэ… И только сменилась горькая улыбка самодовольной, как глаза его расширились от удивления, вытаращились. "Да откуда ж у него взялось столько мешков? И чем набиты они?.." Мельгайвач сразу вспомнил старую жену косого шамана, вспомнил тордох, в который он заходил и в те времена, и позже — вот этот самый тордох. Все же здесь было не так: не видел он этих мешков, не видел этих ящиков с черными штемпелями!.. И немедленно взгляд его смело остановился на лице Пайпэткэ. До сих пор он сдерживался, не хотел глядеть на нее, чтобы она не отвлекала его мысли от главного, от разговора с Сайрэ. Нет, лицо у нее не стало рябым, как у казака в Верхнеколымске. которого он пожалел когда-то, нет — ноги и руки целы, только глаза успокоились и не мечутся.

"Так это ж он на мне, на моем несчастье все заработал!.. — Мельгайвач чуть не стукнул себя по лбу. — И мешки набил, и молодую жену-красавицу арканом поймал… Так как же теперь понимать его рассуждения? Значит, в словах о тощем олене — ложь? Или он так говорит по привычке, не замечая, что поступает наоборот? А может, он решил все-таки разбогатеть?.."

Но Мельгайвач не стал искать ответа на эти вопросы. Он почувствовал облегчение, приятное, предвещающее добрый конец облегчение.

— Да, ты спросил, Сайрэ, что я еще хотел бы сказать? — заговорил он, однако, тихим, заунывным голосом — будто в душе у него была не радость, а смертная печаль, которую он до сих пор скрывал или которую только сейчас до конца осмыслил. — Сижу вот — припоминаю, с чем ехал к тебе. Знаешь, апай, — если ударить камнем по куску льда, то лед раздробится на части и обратно его не соберешь. Ты большую правду сказал — и мысли мои мелкими стали… чего уж тут говорить: не по-божьему я живу, хоронить меня будут без почестей. А как смыть грехи? Вот ты подскажи, апай, как это сделать.

— Грехи искупать и оставаться богатым? — вынул изо рта трубку Сайрэ. — Не получится это. У нашего Куриля получилось бы — если б он совершил какой грех. А у тебя не получится.

— Да вот я и думаю — трудно… Что же мне делать? Кака говорит: надо бы власть над своими духами взять, на хорошее дело их посылать — и люди это увидят, простят…

— Простят… — подозрительно повторил Сайрэ. — А как взять эту власть — он не сказал?

— И это сказал — поможет. Но шаман-то он слабый, да и за труд просит столько, что хоть хватай себя за косу и волосы рви. Половину стада за это просил.

— Сволочь, — сказал Сайрэ. — Да, ке! — обернулся он к очагу. — Ке, чай, наверно, готов. Ты налей нам, да потом полог поставь, да в жирнике что-то фитиль плохо горит… Гость, видно, устал. А мы ляжем и тихо-спокойно поговорим.

— Это бы хорошо, — сдерживая совсем уж большую радость, согласился чукча.

В свете огня лицо Пайпэткэ было розовым, глаза от дыма сделались влажными и потому казались живыми, юными, невозможно красивыми.

Когда Мельгайвач и Сайрэ заговорили о том, какого оленя скорее убьют — жирного или тощего, она вся задрожала, поняв это по-своему. Костер, горящий жирник, мешки, обледенелый шатер тордоха — все поплыло и закачалось в ее глазах. Но потом негромкий смиренный голос Мельгайвача остановил эту качку.

А когда и старик заговорил мирно, ее вдруг охватило странное тревожно-радостное оцепенение. Она не могла ни понять, ни осмыслить — что же такое случилось в мире; она только чувствовала, что где-то, в каких-то самых глухих потемках прорезался яркий голубовато-белый луч света. Наконец Сайрэ сказал, что ляжет рядом с Мельгайвачом, — и у нее заколотилось сердце.

Положив на пол широкую доску, поставив на нее деревянный поднос с кусками юколы и сняв с крюка чайник, Пайпэткэ посмотрела прямо в глаза гостя, в глаза человека, который не захотел взять ее ни третьей, ни четвертой женой, но который своим приездом принес ей радость, долгожданное предчувствие перемен. От этого жаркого, благодарного взгляда в душе чукчи что-то перевернулось: он замер, затих, глаза его перестали моргать, а подбородок вздрогнул от движения кадыка.

Сайрэ хватило бы и одного косого глаза, чтобы увидеть все это.

Разлив по белоглиняным кружкам чай, Пайпэткэ бросилась устанавливать полог. Постель она стелила старательно, аккуратно, понимая, как важно все сделать хорошо и приметно. Раньше ей было все равно, на чем и как спать, а, сегодня первый раз в жизни она подложила под ави [43] двойной ряд стелек-шкур, чтобы всем было мягко.

Нетерпение пожирало ее, и, чтобы скорее собраться с мыслями, успокоиться, она разулась, разделась и юркнула под одеяло в одной парусиновой грязной рубашке.

Мягкая оленья шерсть приятно ласкала босые ноги, и Пайпэткэ почувствовала, что теперь ей стало совсем хорошо.

Пайпэткэ верила в бога и даже знала имя его [44], а шаманской веры не понимала, боялась её. Поэтому-то сейчас она не хотела и не могла припоминать то, что знала и что рассказал ей Сайрэ. Она боялась запутаться и снова увидеть себя скрученной по рукам и ногам. Ей было легче и желаннее думать по-своему, проще, надеясь на божью милость… Вот они оба — Мельгайвач и Сайрэ, теперь уж почти не враги, — вместе вышли наружу, чтобы дать корма оленям, вот сейчас они вместе вернутся и лягут рядом. Они заведут разговор — нет, не о ней, а о делах, о себе, о будущей жизни. Они все до конца объяснят друг другу, все поймут и все увидят, как есть. Один из них очень богат, он лучше всех знает о ее чувствах к нему и видит несчастье, другой стар и мудр, он убедился, что жизни нет и не будет, он знает, что люди не бросят его… Проснувшись, оба они удивятся: а почему и зачем спит с ними рядом племянница Амунтэгэ? И кто-то ласково скажет: "Нарта готова, олени ждут; сейчас ты будешь в лесу, в кочевье охотников, а хочешь — в тундре, среди пастушьих семей… Возьми, что нужно тебе, а потом мы еще привезем…"

Так она думала, убаюкивая себя, и не заметила, как заснула…

Холодная, костлявая коленка растолкала ее колени, рука пробиралась под спину.

— Погрей, совсем я замерз…

Пайпэткэ выгнулась, точно большая рыба в руках человека, хватившая смертельного воздуха.

— Что ты? Чего это так? Я же замерз…

Красный огонек трубки подсказал Пайпэткэ, что Мельгайвач рядом, и она, опомнившись, проговорила:

— Обнимаешься… при гостях… Все трое долго молчали.

Стыд — оправдание. Но Пайпэткэ все равно сильно встревожилась. Не виновата она, что так резко и шумно оттолкнула Сайрэ, — само собой это случилось, спросонья. Но ведь старик может подумать, что она нарочно при Мельгайваче высказала свое отвращение. Что же будет теперь?

Немного согревшись, старик Сайрэ приподнялся и сел. А молчание продолжалось. Но вот в кромешной тьме засветились уже два потрескивающих огонька, и у Пайпэткэ отлегло от сердца.

Шаманы курили, а со стороны казалось, что какое-то чудище, может быть, самый свирепый дух, корчит рожу, прищуривая то один глаз, то другой…

— Апай… — тихо и доверительно заговорил Мельгайвач. — Скажу тебе правду: я Никогда в жизни не видел ни Одного из всех своих келе. И не знаю я, какие они — с рогами, волосатые или голые. Я даже не слышал топота их копыт. Но ты их видел, гнался за ними. Я этому верю. Одному шаману обманывать можно — как обманывал я. Но когда говорят четыре шамана, говорят при людях… Если б все это было неправдой, разве бы столько людей по всем тундрам из рода в род передавали такую неправду? Да я и сам видел, как один охотник ходил только к тем капканам, в которые попадались песцы; к пустым не ходил, а я проверял — и верно: они были пусты… Духи есть. Они подсказывают… Но ты скажи, какие духи мои?

— Да… — протянул в ответ Сайрэ. — Не можешь ты вдохновение получить, не можешь. Потому и не видишь келе…

Сайрэ не ответил Мельгайвачу — это Пайпэткэ хорошо поняла. Но ей было теперь совсем безразлично, кто и как отвечает, тем более что она уже наслушалась всяких толков о духах. Главное, беседа мужчин уже не сулит ничего плохого.

— …Отдай своих духов Каке, — продолжал старик, — отдай. Что тебе делать с ними? Вдохновение-то не приходит. Пусть Кака мучается. А тебе легче будет…

На озере опять раскатисто ухнул лед.

Наступило молчание. Мельгайвач просунул руку под полог и выбил о землю пепел из трубки. Он нащупал кисет, снова стал набивать чубучок табаком.

В этой-то тишине Пайпэткэ наконец спокойно и крепко заснула. Уж если разговоры шаманов казались ей мирными, добрыми, то разве могло насторожить ее их молчание?

Но шаманы не зря подолгу молчали.

Совет хозяина, которого гость называл ласково — дедушкой, был страшным советом. И Мельгайвач думал о дедушке вовсе не ласково. "Разоряет, косой сатана… — Чтобы не выдать волнения, он старался тихо дышать, а прикуривать не спешил, боясь, что огонек осветит лицо — Отдать духов Каке! Да меня же ощиплют купцы, как жирного гуся. Со всех сторон налетят, и Кака — первый.

Без бубна я ничего не стою… А говорят еще, что колченогим ума не хватает.

Этому-то хватает. Двойную выгоду чует: меня распотрошит до конца — прославится, начнет воевать с Какой — еще столько же мешков затащит в тордох. И за Пайпэткэ отомстит. Вот они и разговоры о том, что жирных оленей режут… Ладно — посмотрим…"

— Слушай, Сайрэ, — сказал он. — Отдать Каке духов я не могу. Нет, не отдам. Пусть будет так, как сейчас. Ты ведь нападать на меня больше не станешь? Я вот сам приехал к тебе, приехал мириться, совета просить, я лег с тобой рядом, зла тебе не хочу. А начнешь опять нападать, что про тебя скажут люди? Это уже не шаманство будет, а месть, И еще вот что тебе скажу. Ко мне как-то приезжал русский — тогда у меня гостили Куриль и Кака. Так вот, каюр говорил, что тундру портит русский шаман Чери. Сам-то шаман умер, и могилу его придавили камнем, но духи могут и вылезти… Ты хорошенько подумай. Может, зря меня все обижают? А духов шамана Чери не сравнить с моими. Спроси охотника Пураму — что о нем говорил каюр.

— Знаю, что говорил каюр, — сказал Сайрэ. Сказал — и задумался. Огонька в трубке Сайрэ уже не было, но он продолжал с силой сосать ее — и Мельгайвач догадался, что юкагирский шаман сейчас решает самое главное. Молчать было нельзя.

— Дай мне, Сайрэ, вдохновение, — попросил он. — Дай. Подскажи, как его получить. Я завтра же пригоню к тебе четверть стада… нет, половину: лучше возьми ты — Кака обманет меня, а тебе я верю, ты великий шаман. Наймешь пастухов и заживешь с молодою женой лучше, чем я…

Сайрэ снова задумался, но ненадолго.

— Чери — не шаман, — сказал он твердо. — Я никогда не видел духов его, и никто не видел. А разговор о них ведешь ты один. Отдай своих духов Каке.

Бедности же не бойся — совсем кумаланом не станешь. Может, придется двух жен прогнать и остаться с одной. Но это лучше, чем получить вдохновение.

— Почему ты так говоришь? — дрогнувшим голосом спросил Мельгайвач.

— Знаю, что говорю. Могу рассказать тебе, как я получил вдохновение.

Полез я по крутой едоме, чтоб разорить гнездо сокола. И уже рукой дотянулся.

Но тут у меня все потемнело в глазах, я еле удержался на глине. В рот, на одежду, за воротник хлынула кровь. Чую, что половину света не вижу. А сокол бьет меня, бьет… Я половину света не вижу, но в голове, внутри наступило какое-то прояснение…

— Что ты говоришь такое, Сайрэ? — испуганно прошептал Мельгайвач.

— А то, что не выдержишь всех этих мук… — Омовение кровью совершить предлагаешь?

— Я? Господи! Мельгайвач… — Сайрэ перекрестился, толкнув гостя локтем. — Да как же ты слышишь то, чего у меня в голове нет? Я тебе совет уже дал и совсем другой. Но ты спрашиваешь, как можно получить вдохновение. Я отвечаю и ничего не советую больше. Да тебе это могли сказать и другие… А если в моих словах слышишь зло, то лучше нам лечь поспать и с миром проститься.

— Нет, апай, я отдаю половину стада, и не за простой разговор отдаю — за совет.

— Половину стада… — пробурчал Сайрэ. — Не нужно мне ни половины, ни всего стада. Решишься живот попортить, придет вдохновение — подарок возьму. А наперед не возьму и пачки иголок… А теперь слушай, что я скажу. Пырнуть себя ножом — дело не хитрое. Перед этим надо все тайны раскрыть, а уж потом я мог бы сказать, что делать дальше.

— Ох, Сайрэ, много грехов у меня, много, — вздохнул Мельгайвач. — Слушать, так всей четвертой луны [45] не хватит. И с чужими женами спал, и молоденьких девушек совращал; да таких грехов я уже и пересчитать не могу. Хуже другое… А все это началось с бубна…

— Что — решил тайны открыть? — не сдержал испуга Сайрэ. — Может, лучше договоришься с Какой?

— Нет, я буду шаманом! — со злым упрямством сказал Мельгайвач.

— Смотри. Ты не ребенок. Если случится что — я ни при чем.

— С бубна все началось, — громче и упрямее сказал Мельгайвач. — Пел я о своих хороших оленях, а их у меня было мало — и решил постучать в бубен.

Понравилось мне, еще стал петь и бить в бубен, а руки у меня большие, и звон получался громким. Это, наверно, понравилось духам — вот они и вселились в меня. Но я духов не видел. А тут у Петрдэ сдох олень, и, кажется, ты первый заметил следы от моей яранги. И с тех пор все беды начали сваливать на меня. Умрет от болезни ребенок — говорят, что я его съел, прибьются к моим оленям чужие — духи мои их привели, поломалась нарта, жена от мужа ушла — я виноват…

— Э, мэй, не так говоришь, — перебил его, прячась под одеяло, Сайрэ. — Что делал, то и рассказывай.

— К тому говорю, что сперва мне было обидно…

— А потом ты начал просить выкупа: "Отдай последнего оленя — а я прикажу духам не делать зла"?

— Было и так, — согласился чукча.

— И хуже было, — сказал Сайрэ, — сам призывал делать зло.

— Призывал…

— И мог ножик подсунуть…

— Нож? Какой нож?

— С белой ручкой. Которым Эргэйуо ударил девочку Халерху.

— Что? Господи…

— Ты безбожник — не вспоминай господа.

— Но ведь я просто менялся… А откуда ты знаешь это? Сайрэ! Ты не человек…

— Я шаман. Говори все, что делал. Я лягу, буду дремать; соврешь — я перестану дремать и поправлю. Лучше уж не вертись.

Неожиданность эта подрубила под корень Мельгайвача. Он понял, что у него нет больше сил противостоять старику юкагиру. И в то же время он испытал великую зависть к нему. А зависть туманит ум; она ожесточает и всегда подсказывает одно и то же: ты можешь — и я смогу, смогу даже лучше тебя.

Мельгайвач, ничего не скрывая, стал говорить.

А на воле тем временем начиналась поземка. Тучки сухого снега то и дело наскакивали на одинокий тордох, шурша, облизывали его и катились дальше по скату холма. Ветер дул с озера, а такой ветер самый жестокий. В тордохе зашевелился полог. Костер давно уж потух… Перемена погоды не настораживала Мельгайвача — он ничего не слышал, кроме своего собственного одинокого голоса.

Сперва он говорил с остановками, припоминая давнее прошлое и даже раздумывая, как это мог он совершить такое гадкое дело. Но потом вспоминать стало легче, а раздумывать больше уж не хотелось, и речь потекла быстро и ровно. Покачиваясь, даже распевая слова, он говорил, говорил, говорил. И лишь когда вспомнилась совсем юная, белолицая, плохо одетая Пайпэткэ, слова его будто наскочили на крутую едому. Скорее, чтобы Сайрэ не заметил этой заминки, Мельгайвач с усердием принялся перечислять, что он ругал в природе — волну, пургу, дождь, луну.

Ветер уже сильно давил на тордох, а пурга шумела вовсю, когда он облапил лицо руками и ткнулся головою в колени.

— Сайрэ, — тихо сказал он, — Сайрэ… Пусть меня по дороге домой растерзают волки, пусть я замерзну и останусь без рук и ног, но я теперь буду добрым шаманом. Дай мне вдохновение, дай. Как ты, буду подарки брать за хорошее дело, как ты; буду приказывать духам своим нападать на злых духов…

— Ты все сказал? — спросил старик, не шевелясь.

— Нет. Я не открыл тебе еще одну тайну. Но я открою ее; когда сяду на нарту.

— Пусть будет так… Но после того, что услышал я, трудно сказать, придет ли к тебе вдохновение.

— Придет. Я знаю. Ты только скажи, что делать дальше, как и когда делать.

— Осталось немного… Ладно, расскажу, если так просишь. Ты сделаешь это в первый весенний день, когда увидишь проталину. Ножом проткнешь кожу ниже пупка — насквозь. Будет кровь. Этой кровью ты вымоешь руки и щеки. Смоешь грехи. Но это не все. Потом, от появления новой луны до конца луны, ты не должен ничего есть, кроме жиденького мясного навара. Голодать будет трудно, но если не стерпишь — вдохновение придет и быстро уйдет…

И еще Сайрэ дал много разных сложных советов и указаний.

Выслушав все, Мельгайвач долго сидел молча, погрузившись в раздумье. Но потом он встал на колени, вынул трут, кисет — закурил. Стал одеваться.

— Ты что это, мэй? — зашевелился Сайрэ.

— Поеду я. Мне надо ехать.

— Пурга бьет. Куда ж ты в такую погоду? Ложись, отдохни. Не спавши, не евши — как можно трогаться в путь?

— Нет, я поеду. У меня теперь все пути трудные… Сайрэ, если я стану шаманом, всю жизнь буду делать тебе добро. А когда захочу уехать в тот мир, когда надену на шею петлю, то прикажу людям не забывать твое имя, прославлять тебя — доброго шамана и мудрого человека. Проводи меня, добрый старик.

Ничего больше не возразил, не сказал Сайрэ. Он встал, обулся, выбрался из-под полога. Мельгайвач немного замешкался. Раскаяния размягчили его, и он потянулся рукой к голове Пайпэткэ, чтобы погладить ее. Но нет, не погладил, отдернул руку. И пополз вслед за хозяином.

— Апай, — Сказал он тихо, возле сэспэ, — уезжаю и хочу открыть грешную тайну. Присоедини, могучий старый шаман, этот мой совсем непростительный грех к тем грехам, которые ты теперь знаешь. Не воровал я и, кроме этой тайны, не скрыл ничего. Может, мелкое что-то забыл.

— Говори.

— Пусть, апай, об этом тебе расскажет твоя жена Пайпэткэ. А я кровью смою и этот грех.

— Хорошо, поезжай.

Мельгайвач еще путался в полах ровдуги, отрывая прижатую ветром сэпсэ, а шаман Сайрэ уже потихоньку крестился.

Пайпэткэ спала долго. Но открыла она глаза не потому, что выспалась — ее разбудили холод и храпенье Сайрэ. Она выскользнула из-под одеяла, села на свернутую доху, лежавшую под головой, и замерла.

Мельгайвача на постели не было. В одно мгновение Пайпэткэ поняла, что его нет и за пологом, нет и на улице за тордохом. Однако, не веря самой себе, она сейчас же с великой осторожностью перескочила через спящего старика, оттянула полог, глянула в щель, прислушалась. Очаг не горел, нигде не было видно огонька трубки; в незаткнутом онидигиле шумела пурга, осыпая снегом очаг и треногу; по тордоху гулял лютый мороз. Сильно храпел старик.

Босая, неодетая, Пайпэткэ выбралась из-за полога — и кинулась к выходу.

На воле гудела пурга. Небо чуть посерело, была середина дня, но что-либо разглядеть не могли даже молодые, жадно ищущие примет глаза: так и сяк проносились потоки снега, вздымая возле тордоха густые тучи. И все-таки Пайпэткэ зашла в неглубокий сугроб, наклонилась и стала искать следы… Но следов не было никаких — ни новых, ни старых: все давно зализала пурга. А Пайпэткэ не сдавалась: она нагнулась сильней и разглядывала, разглядывала сугроб. Наконец она увидела свои голые ноги, вокруг которых извивались бурунчики снега, — и бросилась обратно в дверь.

В тордохе Пайпэткэ остановилась возле стола-доски и треноги. Очаг выглядел жалким, покинутым — над останками костра, притрушенными снегом, одиноко висел пустой крюк-сускарал [46], чай в неубранных кружках замерз. Эта заброшенность, и противное храпение старика, за пологом заставили Пайпэткэ вздрогнуть. Но, вздрогнув сердцем, она задрожала и всем телом, да так, что руки тотчас вскинулись к груди и начали трястись, хватая воздух. Дробный стук зубов рассыпался по тордоху. И был страшным дикий, прерывистый смех, вдруг перекрывший и нудный гул непогоды, и тягучее храпение старика. Пайпэткэ хохотала все сильней и сильней и зубами стучала все громче и громче — и это бы кончилось чем-то еще более страшным, если бы не Сайрэ, выскочивший из-за полога.

Кривоногий Сайра засуетился, забегал вокруг жены, боясь сказать или сделать что-то неверное. Но он нашелся и оборвал этот смех:

— Ке, слушай, ке; а где ж Мельгайвач? Разве он но вернулся? Как же он не вернулся? Он ведь за подарком поехал — оленей пригонит сюда… Наверно, пурга его задержала…

Сайрэ спасал жену от беды, обманом возвращал ей рассудок и не знал, что Мельгайвач в это время действительно и всерьез размышлял о подарке.

Ничего не случилось в пути с богатым, но обреченным на тяжкие испытания чукчей. В мешке на нарте у него была водка, и он, хорошенько выпив, не щадил оленей, пробиваясь сквозь полосу непогоды.

В теплой яранге, где все говорило об огромном достатке, к нему пришли свои, трезвые, но слишком нетерпеливые мысли. Он рассудил так. Да, кровь и боль сводят с ума — даже животных, и человек, глядя на кровь, расширяет глаза, становится не таким, каким бывает всегда. Поэтому главное — кровь, а не всякие там проталины по весне и пустой навар вместо жирной еды; Сайрэ, как и все шаманы, конечно, немного жулик… И Мельгайвач, завалившись спать с младшей женой, начал гадать, сколько оленей нужно отдать Сайрэ — сто или двести и когда лучше пригнать их в Улуро — весной или сейчас.

За этими размышлениями Мельгайвач совсем забыл о том, что Кака, вроде птицы, клюющей падаль, в последнее время все снижался и снижался над ним.

Если бы он подумал об этом, то, наверное, остерегся спешить и уж непременно бы все сделал иначе. Но ему слишком надоело видеть себя попавшим в беду, и слишком близкой была возможность опять улыбаться.

Уже на второй день Мельгайвач отправил всех жен к родственникам и остался один: ему надо было бы выгнать еще и собаку, но ведь собака не человек, что она понимает…

В опустевшей яранге было тепло и светло — под треногой горели поленья, горел, как всегда, и большой жирник. Мельгайвач ходил туда и сюда, разглядывая свои богатые пологи, каждый из которых был подобран из шкур одинаковой масти. И вдруг он подошел к очагу, спустил на бедра штаны, задрал рубаху и ударил себя не успевшим блеснуть ножом. Ощутив вполне терпимую боль, Мельгайвач удивился, как все это просто. Он не взглянул на живот; он наугад придавил ладонью рану, а когда ладонь стала мокрой и теплой, отнял ее, поднял голову кверху, чтоб ничего не видеть, потер руку о руку, умыл сразу обе щеки — но неожиданно зашатался, зашатался, как одинокое дерево, попавшее в круговорот горячего ветра. Дымовое отверстие метнулось в сторону, а подсвеченный снизу кособокий шатер [47] расправился во все небо и закрутился, как колесо на русской телеге. Чтоб не упасть, Мельгайвач схватился свободной рукой за жердь треноги и опустил голову. То, что увидел он, было ужасно. Ладонь опять зажимала рану, но из щелей между пальцами упругими струйками вырывалась в разные стороны кровь.

Вот тут-то Мельгайвач и оторопел. Он скорее закрыл правой ладонью левую, однако кровь моментально нашла новые щели. К тому же все туловище охватила жгучая боль. Он согнулся до самой земли, чуть не достав головой пола, — но большие ладони отстали от живота, и кровь потекла сильней. Тогда Мельгайвач упал на бок, упал и придавил локоть — и рана вовсе открылась.

Растерявшись, не зная, что делать, он стал кататься по полу.

Он купался в крови и не мог закричать — боль со страшной силой стискивала ему зубы. И когда от этой боли и от отчаяния глаза совсем полезли на лоб, вдруг наступило какое-то успокоение. В муках всегда бывает миг отупения, передышки — его дарит сила жизни затем, чтоб у человека мелькнула трезвая мысль, может, последняя, а может, спасительная. Но Мельгайвач этот миг понял по-своему, так как приготовил себя к нему. И только успел подумать о вдохновении, как закричал что было сил. Он заметил у очага собаку, лизавшую красную лужу…

В это-то время и показался в двери Кака. Рослый голова чукчей хотел войти поскорей, но потерял шапку и нагнулся, чтобы ее поднять, — да так и оледенел, стоя на четвереньках. Клочья черных волос вздыбились на его голове, а глаза выкатились белками наружу. Смуглый до черноты, он сейчас был похож на черта, увидевшего такое, чего не мог бы придумать он сам вместе с другими чертями.

Поняв все и забыв о шапке, Кака вскочил, пинком ударил собаку, с визгом отлетевшую в угол, схватил с ящика недошитый камус.

— Ы-ы-х, дурак… дурак! — начал подпихивать он шкурку под ладони Мельгайвача. — Да постой — книзу кожей. Шерсть набьешь — кровь загниет. Ну, прижимай. К Сайрэ ездил, жадюга? Пожалел половину стада, хотел подарком отделаться. Подыхай теперь, а стадо твое новые мужья жен поделят.

— Нет, Кака… Не о том думал… — Из глаз Мельгайвача к ушам покатились слезы. — Вдохновение хотел получить.

— В пасть зверю прыгнул. Во как он тебя разукрасил.

— Кака, помоги… — Бледный как снег и измазанный кровью, Мельгайвач смотрел на него глазами умирающего ребенка, который впервые понял, что мог бы жить очень долго. — Возьми бубен, Кака…

Перестав суетиться и найдя на полу место, не залитое кровью, Кака сел и глянул на свои руки, тоже измазанные кровью. Покуда не сбежались люди, он лихорадочно соображал, что может произойти дальше — умрет Мельгайвач или нет, сейчас умрет или после долгой болезни. Но вот он решительно встал и пошел к двери.

Он вернулся быстро, неся в руках обломки твердого снежного наста.

— Лежи, не крутись, — приказал он и стал обкладывать живот и руки Мельгайвйча снегом.

— Кака! Не надо, — взмолился несчастный. — Не морозь меня, брат. Я сам, наверно, замерзну.

— Лежи, если дурак.

— Ты лучше бубен возьми. Покамлай — может, еще вдохновение и придет.

— Да Сайрэ отомстил тебе, а ты о вдохновении думаешь! — проговорил Кака. — Останешься жить — разве этот шрам не будет напоминать тебе о шраме девочки Халерхи? Будет. До конца дней твоих. Вот как Сайрэ защищает свой род. А не так, как ты. Старый он черт, но молодец. Его похоронят с почестями. А тебя?

— Покамлай, Кака, — попросил Мельгайвач. У него уже не было сил шевелиться, сил хватило только на то, чтобы прижимать к ране шкуру да говорить.

— Я покамлаю. Но ты обидел меня — на Сайрэ променял. Отдашь половину стада — буду камлать. Всё равно богатство твое разлетится, как на ветру пепел. Слаб ты, а чтоб удержать богатство, надо быть сильным. Или посылай за Сайрэ… "

— Покамлай, Кака, может, придет ко мне вдохновение, — с упрямой надеждой попросил Мельгайвач. — Было уже вдохновение, было. А половину стада возьми. Придут пастухи, при тебе распоряжусь.

Народ сбежался в ярангу, когда голова и шаман Кака изо всех сил заколотил в бубен. Ужас и крики жен; суматоха, вопли испуга распалили Каку очень быстро. Ему никогда не приходилось прыгать по земле и шкурам, залитым кровью, и каким бы рассудительным он ни был до этого, сердце его теперь колотилось так, что от сильного удара палкой бубен лопнул и замолчал, а сам он упал под полог, ошалело вращая глазами. В яранге было шумно, и ему пришлось почти закричать:

— Будет он жить, будет! Но страдать и болеть придется ему. Убейте собаку, которая крови его нализалась сейчас убейте. А шаманом ты, Мельгайвач, не станешь, — сказал он тише, — ни большим, ни маленьким. И лучше тебе стать простым чукчей…

— Как — безоленным? — подал Мельгайвач слабенький голос.

— Да, безоленным. Поставь половину стада на приз, назначь состязания. Имя твое прославится. Иначе ты умрешь опозоренным и несчастным.

Мельгайвач простонал. Лицо его, обмытое старшей женой, было сейчас особенно бледным, и стон кому угодно мог показаться предсмертным. Но больше всех испугались жены. Старшая из них, не помня себя, схватила пробитый бубен, схватила палку и начала стучать, приседать и подскакивать. Кто-то заголосил. Пробитый бубен издавал только треск, и хоть старшая жена колотила по ободу, на губах у нее быстро появилась пена — и она затряслась, свалилась на руки женщин. Но бубен и палку подняла вторая жена. Эта была помоложе, покрепче. Она закричала визгливым голосом, подражая мужу-шаману…

А Кака поднялся; он осторожно обошел толпу сзади, начал искать возле двери шапку. Не найдя ее, вышел на волю. Вышел — и оторопел: ярангу со всех сторон окружали олени. Их было до ужаса много. Ближние обнюхивали жилье своего хозяина. Все они теснились, не разбредались — будто почуяли что-то неладное. А может, пришли прощаться?.. Но Каке было сейчас не до нежностей.

У него нетерпеливо зазудело сердце. Половина всего этого богатства теперь принадлежала ему, и он моментально представил себе, как будет выглядеть целое стадо, когда соединят то, которое он имеет и эту часть, которую он тоже имеет отныне. Разве тут захочется размышлять, кто страдает и почему страдает!.. Кака вернулся в ярангу, нашел пастуха, который подходил к хозяину, и потянул его за собой к стаду.

— Знаешь? — спросил.

— Знаю.

— Разделяй. А я пойду кликну своих пастухов.

ГЛАВА 5

Куриль и Мамахан зимовали вместе. Куриль в этот раз не перекочевывал в свою Дулбу — остался в Булгуняхе, на небольшой летней заимке. Места здесь ничем не примечательны — кругом холмы с жидким лесом, а между холмами впадины — днища давно пересохших озер. Но вот эти-то впадины и привлекали сюда многих богачей со своими стадами: кормов для лошадей и оленей здесь куда больше, чем по другим местам. Почитай, все богачи окрестных тундр знали эти ложбины — и чукчи Кака, Чайгуургин, Мельгайвач, и юкагиры Курили — Афанасий и Петр, и якуты Мамахан и Похон, и с Нижней Колымы Потонча, Бережновы, Соловьевы, Шкулевы…

Афанасий Куриль считал, что пасти стадо зимой в Дулбе выгоднее, однако не поехал туда. И для этого были причины. Несколько лет назад в Дулбу приезжал поп; божий человек окрестил некрещеных, накормил их божьей едой, а

Курилю, между прочим, сказал, что ему стоило бы отдать одного хорошего парня на обучение, чтобы парень стал тоже попом. Жил бы поп-юкагир в Дулбе или же Булгуняхе, сказал он, детей бы крестил, был бы посредником между людьми тундры и богом, призывал бы всех к добрым делам и смирению… Этот совет Курилю очень понравился. Однако он сразу подумал о больших трудностях, без которых ничего не удастся сделать. Парень начнет учиться, а тем временем надо церковь строить. Поставить же церковь одному не под силу, значит, нужно искать компаньона. Хорошо сговориться бы с Петрдэ, но Петрдэ неразворотливый и мелочный. Стало быть, надо искать других. А скажи об этом Каке или даже Мамахану — другу, сразу начнется спор: почему в этой церкви будет петь и крестить юкагир, а не чукча и не якут.

Как бы то ни было, а пришлось открыть свои мысли. И выбор Куриля пал на Мамахана. Купец и богач Мамахан Тарабукин сразу смекнул: дело и нужное, и выгодное.

Разговор о постройке церкви произошел после большого камлания. И Мамахан но дал Курилю поговорить: попом будет якут. Но ведь не ему же первому русский священник сказал обо всем этом — так почему же якут?

Поспорили, но ни на чем не сошлись, а строить церковь все же решили твердо.

Потом они ездили в Среднеколымск. в Верхний и даже Нижний остроги. Божьи дома были огромные — глянешь на крест, малахай потеряешь. А строить поменьше, видно, нельзя. Спросили, сколько надо песцовых шкур, чтобы такой же дом поставить в тундре. Городские сказали: двести мало, надо четыреста. А исправник даже с мягкой красивой скамейки вскочил: "Что? Четыреста? Да если в шестьсот обойдется — это вам бог просто уважение сделает…" Вернулись домой невеселыми. Собрать столько пушнины с людей да ничего за это не дать — попробуй, помотайся по стойбищам. Бедно люди живут, у многих ровдуги дырявые, в день всего по две трубки выкуривают…

Но и Куриль и Мамахан понимали, что строить церковь все равно надо.

Светлая вера не только очистит людей от грехов, но и сделает их послушными, а кроме того, она отнимет власть у шаманов и разорит шаманов-жуликов, которых развелось больше, чем надо. Но главное — построить церковь на свои деньги и попа посадить в нее местного, своего. Если же за все это возьмется губернатор или исправник, то попом станет русский или нездешний якут, которые будут на город оглядываться, и тогда туго придется неграмотным богачам, не говоря уже о мелких купцах.

Время шло, а Куриль с Мамаханом никак не могли собраться и обо всем подумать по-настоящему. И вот наконец решили: пусть эта зима станет началом.

А раз церковь выгодней строить здесь, в Булгуняхе, то и решать все лучше на месте.

За ползимы много горькой воды выпили два богача друга, много чохона [48] поели. Но не без пользы для дела. Условились твердо: Куриль возьмется за сбор пушнины, а потом, когда Мамахан продаст ее в городе и купит все нужное для постройки, он привезет материалы на место по Якутско-Колымскому тракту. У Мамахана были большие связи с якутскими, индигирскими, иркутскими купцами и даже с ветвью какого-то купца из Москвы, а Курилю было все же сподручней иметь дело с простым народом: немало людей он выручил в трудное время, хапугой его не считали.

Все хорошо и складно решили они, но тут до Булгуняха долетели страшные и непонятные вести, из-за которых пропала охота пить горькую воду. Шаман Сайрэ будто бы внушил Мельгайвачу сделать надрез на животе, чтобы при грехомытии обрести власть над духами, а тот перестарался — не то задел кишки, не то смешал кровь с шерстью, стал опухать и чуть не умер. Голова же чукчей шаман Кака, говорят, спас его и получил за это подарок — половину всего огромного стада. Такие серьезные слухи быстро опровергаются или подтверждаются. Эти подтверждались надежным нарочным, посланным в Халарчу.

Призадумались Мамахан и Куриль. Пока они годами собираются отколоть людей от шаманов, шаманы действуют, да еще так, будто они вот-вот возьмут всю целиком власть над тундрой. Это не просто новая свара, на которую можно плюнуть: один богач совершил глупость, а другой нагло ограбил его. Люди знают, что богачи вовсе не глупые и что добро им достается не даром. И только совсем непонятная сила может заставить их резать себя, отдавать за камлание половину богатства. Как же им-то, простым, совсем темным, малоимущим людям не бояться этой силы, не почитать ее и не подчиняться ей…

Несколько дней Куриль и Мамахан не встречались. Каждый заново обдумывал затею с попом и церковью, каждый прикидывал, побьет ли светлая вера черную веру. Купец Мамахан, знавший, что на строительстве он кое-что заработает, рассудил в конце концов просто: церковь будет готова года через три или четыре, а к тому времени история с Мельгайвачом заглохнет и опасаться, стало быть, нечего. Куриль пришел к такому же заключению, однако он был головой юкагиров и вовсе не хотел, чтобы эти три-четыре года с ним считались меньше, чем с шаманом Сайрэ. А еще он сильно переживал неудачу во время большого камлания, когда шаманы не посчитались с ним, не пошли на сделку ради добра, из-за чего все теперь обернулось вот так нехорошо для него, для юкагиров и чукчей. И он решил тоже действовать.

Зайдя к Мамахану и отказавшись выпить горькой воды, Куриль сразу заговорил:

— А ты, догор, знаешь, почему мы слабы? Потому, что у нас нет ни шестисот шкурок, ни денег. А если было бы это, то как раз бы время сейчас завозить лес, говорить о светлой вере и божьем доме, о своем попе и еще о том, что шаманы — черти…

— Ты, Куриль, накинул аркан на собственную руку, — сказал Мамахан. — Ты все эти дни прицеливался?

— Нет. Я приглядывался к ветвистым рогам шаманов-чертей… Я в конце зимы проведу большое оленегонное состязание. Поставлю на первый приз половину своего табуна, другие богачи поставят по стольку же, и я выиграю этот приз. Выиграю — или отдам печать кому угодно.

— А я продам этих оленей, куплю бревна, ты привезешь Их — и в Булгуняхе или на берегу Большого Улуро застучат топоры, — договорил Мамахан.

— Это не главное. Главное, я скажу всем людям, что отдаю выигрыш светлой вере.

— Хорошо. Но кроме этого, ты еще соберешь шкурки — и божий дом будет готов? А как же я? Может, ты без меня справишься?

— Глупому все это я рассказал бы не так…

— Догор Куриль! До чего же у тебя умная голова! — Мамахан даже вскочил на ноги. — Я, значит, тоже должен провести состязание? Конное? Я на первый приз ставлю двадцать! Хватит! А выиграю сорок или больше… — И он добавил вкрадчиво, с расстановкой: — Сегодня мы пьем водку…

И покатилась вторая половина зимы под уклон, на ровное поле гонок.

Не мешкая, Афанасий Куриль отправил посыльных к богачам индигирской и восточной тундры. Мамахан послал вестовых во все якутские заимки. А как только дни начали удлиняться, Куриль покинул свой Булгунях, перекочевал к Большому Улуро и на едоме Артамона поставил огромный тордох.

Жаркими, хлопотливыми были эти дни у богатых друзей, решивших бросить вызов шаманству.

Куриль первым делом подобрал гонщика. За три луны до состязаний он пришел в тордох Пурамы и спросил:

— Пурама не забыл, кто он такой?

— Я? Твой шурин и первый охотник, у которого в мешках вместо шкурок гуляет ветер.

— Шкурки, надо менять на порох и железные капканы. А Пурама рыбу и мясо отдает шаманам, а потом шкурки на еду меняет.

— Я не пойму, зачем ты ко мне пришел и что хочешь сказать.

— Пурама не забыл, что его близкий родственник два раза подряд выигрывал на состязаниях? Хороший гонщик — вот кто такой Пурама!

— Теперь понимаю. Я, значит, должен выиграть тебе еще одно стадо и тоже умереть? Смотри, Куриль… Мельгайвач жирел, жирел — и лопнул. Кака ограбил его — и тоже лопнет. Всем богатством тундры одному человеку завладеть нельзя — бог не разрешит.

— Пурама прав. Я назначил большое состязание. Но гонки проведу по старому правилу: приз выигрывает хозяин оленей, а не гонщик. И ему незачем будет умирать… А за меня переживать нечего: если лопну, то не сейчас. Сядем, шурин, поговорим спокойно.

В тордохе было тепло. Пурама отличался огромным трудолюбием, без дела не мог сидеть, а лазить с иводером [49] по снегу мог сколько угодно. Но хоть и любил Пурама жить в тепле, был он, однако, настоящим сыном тундры. Худой, с сухим обветренным лицом, он казался человеком, которого не может взять никакой мороз. Да, в тундре все зависит от подвижности и трудолюбия — ленивых она жестоко наказывает. А Пурама побывал в таких переделках, что иной и не выдержал бы. К тому же характер у него был вспыльчивый, и жил он в постоянном напряжении, словно дикий зверек. Куриль, знавший его гордый и независимый нрав, редко бывал у него и мало ему помогал. Но сейчас он пришел — ему нужен был человек-пружина, человек-стрела.

— Я скажу кое-что важное, и Пурама сам поймет, почему об этом пока не надо рассказывать никому… Я и купец Мамахан решили поставить в тундре большой божий дом… — Куриль замолчал в надежде узнать, как воспримет главную новость простой человек.

И то, что последовало за этим, обрадовало его. И без того узкое лицо Пурамы стало вытягиваться — рот его открылся от удивления, а быстрые маленькие глаза будто ушли куда-то назад, чтобы издали разглядеть человека, знакомого и вроде бы незнакомого.

— Мы поставим божий дом, — продолжал Куриль, — а божьим человеком, попом, станет не приезжий, а свой юкагир. Мы его пошлем в острог на обучение. Но божий дом будет для всех, и строить его должны все. Я приду к Пураме первому и попрошу хотя бы одну песцовую шкурку.

— Я дам две! Нет, я дам три! — выпалил Пурама.

— Две хорошо, три не надо — пусть другие тоже дадут… А я и Мамахан богаче вас всех, и потому мы должны больше внести. Мы внесем, но мы хотим еще больше внести — чтобы дело шло скорей и надежней.

— Я понял тебя, Апанаа, кажется, хорошо понял, — сказал Пурама. — Призы отдадите? И их надо взять? — Но тут лицо охотника неожиданно переменилось, стало обыкновенным, злым и недоверчивым. — Я понял тебя, — повторил он, но уже иным, недобрым голосом. — Я дам песцов, я погоню оленей. Однако с условием: перед самой гонкой ты скажешь людям, что весь выигранный табун отдашь божьим работникам, которые сделают божий дом. Согласен? — Пурама привычно искоса посмотрел прямо в глаза Курилю, будто прицелившись в него из ружья. — Не сердись, Апанаа: дело такое — сразу не сообразишь. Тебе я верю.

Ты добрее других богачей. Но все вы обдумывали с Мамаханом? А вдруг Мамахан не выиграет приз и ничего не даст? И тогда тебе одному отдавать будет обидно…

— Он меня с наглым Какой равняет! — вспыхнул Куриль, забыв, что стоит ему согласиться с условием, как зятю крыть будет нечем.

— Почему ж я равняю? — спокойно сказал Пурама. — Приз будет честно выигран… Да кто же поверит тебе, — сорвался он с мягкого тона, — что в тундре богачи захотели поставить божий дом, как в остроге? Да еще захотели попом посадить юкагира, чтобы он с самим богом и царем разговаривал! Нет, не поеду я.

— Ну и ладно. К чертям! — встал Куриль и нахлобучил шапку. — Найду другого. Я сам хотел сказать, что оповещу народ: приз — для божьего дома. Найду гонщика. А Пурама пусть идет и прислуживает Сайрэ. Может, шаман посоветует охотнику из ружья Себе в живот выстрелить. Погляжу я, как зятю совестно перед богом будет, когда железный крест к облакам на ремнях потянут…

Он зло расшвырял обтрепанные полы ровдуги и, конечно, ушел бы, если б слова его не убили наповал все неверие и подозрительность Пурамы.

Охотник вскочил и с ловкостью затравленного песца втиснулся в дверь между жердью и напрасно обиженным гостем.

— Апанаа, постой, — залепетал он, — зачем же ты так. Ну какой ум у меня? Что я видел и что понимаю? выкинь из сердца мою обиду — мне твою выкинуть будет трудней…

И Пурама взялся исполнять такое неожиданное, такое важное и страшноватое поручение зятя.

Тайна, которой была покрыта его подготовка, напрягала и ум, и силы его до предела. Он сам отобрал оленей, переглядев всех потомков тех самых оленей, которые принесли Курилю богатство. Первый раз он выехал в тундру после полуночи, когда меньше всего бывает опасность встретить каюра или посыльного-сплетника. Уже на другой день после пробной объездки Пурама пришел к Курилю и сказал, что нарта не годится для состязаний — она тяжела и груба. Куриль велел пока ездить на этой: пусть олени привыкнут к тяжелой, и тогда легкую они понесут как на крыльях.

Катаясь на нарте, Пурама часто крестился, а еще чаще разговаривал с богом. Нет, он не просил его помочь выиграть приз, который оказался очень большим. Он просил его сделать сердца Куриля и Мамахана твердыми, чтобы из них не ушла добрая воля и чтобы в них не проникла ни обида, ни зависть.

Новую нарту взялся выстругивать лучший мастер Нявал. С Нявалом разговор был короткий: зима перевалила за середину, и его семья, как всегда, нуждалась в еде, чае и табаке. Ну, а насчет тайны договариваться не пришлось — Нявал по необходимости-то не умел толком сказать двух слов. Нарта у него получилась сказочной — он сам съездил к купцу Мамахану, и вместе с ним они выбрали самые стройные, без сучка и извилины, молодые березки, и тесал, гнул, сушил и подгонял он каждую рею с великим терпением. Готовую нарту можно было поднять рукой и повертеть ее в воздухе.

А Пурама продолжал гонять по тундре оленей. Он гонял их и днем, и ночью, не щадя ни их, ни себя. И за три луны олени сбросили жир, исхудали, но зато и окрепли.

Первым из богачей, приехавших на берег Большого Улуро, был Тинелькут — владелец огромного стада в восточной тундре. Тинелькут потребовал, чтобы в призовом табуне Куриля были ламутские важенки и быки: он надеялся на выигрыш, который позволил бы ему распространить кровь ламутских, самых лучших оленей на восточную тундру, то есть на свое стадо, состоявшее из каргинов. Куриль согласился.

Вторым, из Халарчи, пожаловал голова чукчей Кака. Встретив его, Куриль тотчас подумал: "Ага, богатеет без меры и уже зарывается. Проиграет, нет — лопнет", — вспоминал он предречение Пурамы. Но оказалось, что Кака не будет играть: он лишь привез послание от Мельгайвача, который почему-то решил поставить на приз последнюю половину своего стада… "Нет, тут все правильно, — сообразил Куриль, — Кака его в это втравил. Хочет смягчить свою вину перед ним и сам будет готовить гонщика. Да! Гонщик-то, у них — Кымыыргин. Это же черт, а не гонщик… Ладно… Ну, а если Мельгайвач проиграет, то что ж; разориться на гонках — это почет и слава, не то что разориться из-за неспособности управлять богатством…"

Условились так: на три якутских шагания, от едомы Артамона до берега

Малого Улуро и обратно. Все три стада соединяются в один приз, и его целиком получает хозяин. Второй приз — десять оленей, третий — пять. В гонках будут участвовать все желающие. На том и разъехались.

Прошло еще две луны. Дохнуло сырым ветром и запахами земли. Высокие едомы сняли белые шапки, обнажив глиняные залысины. Солнце начало высоко подниматься над горизонтом. Совы стали прятаться в тень, а песцы веселиться, играть, радуясь свету.

В один из таких солнечных дней Куриль приказал разделить свое стадо надвое. Пастухам он велел проследить, что бы ламутская важенка была в паре с ламутским быком. Куриль все делал честно, боясь прогневить светловолосого бога, которого видел нарисованным на доске с золотыми краями: бог заметит обман и тогда найдет других людей, которым позволит поставить церковь в тундре… Через несколько дней пастухи пригнали табун Мельгайвача и соединили его с табуном Куриля. Еще через несколько дней показалось третье стадо, которое гнал вместе с пастухами сам Тинелькут.

К едоме Артамона длинными вереницами потянулись караваны богачей и купцов. Сразу начали ставить яранги и тордохи, растапливать очаги, готовить еду, приглашать гостей и ходить в гости. Ожил, зашумел берег озера, еще подавно слышавший грохот трещавшего от мороза льда, свист пурги и вой волков.

Приехал самый богатый человек тундры старик Тинальгин. Ему уже некуда было богатеть, но ему хотелось посмотреть, как играют в удачу и неудачу другие властители Севера. Позже всех прибыл худой и бледный Мельгайвач — его везли не спеша, чтобы не потревожить едва зажившую рану. Встретил его один Кака да еще гонщик оленей Кымыыргин. Только они ушли, оставив приехавшего на нарте, как из маленького тордоха выскочил кривоногий старичок Сайрэ. Шаман быстро, хлопотливо заковылял прямо к Мельгайвачу.

— Мэй, мэй… — скрестил он по-женски на груди руки. — Как же так угораздило-то тебя? Почему же не дождался весны, как я говорил?

— Оставь в покое меня, — попросил, отворачиваясь, Мельгайвач.

И Сайрэ повернул назад, продолжая сокрушенно ахать и приговаривать.

Ни шумные встречи, ни пересуды мужчин, ни пьянки богачей, ни ребячьи игры — ничто не интересовало гонщиков. Все светлое время они проводили со своими оленями, то и дело выезжая на ровное место, чтобы опробовать снег, оглядеться, приноровиться друг к другу. Каждый день они совершали пробные гонки, выстраиваясь в ряд и стремительно исчезая в клубах снежной пыли. Их было более двадцати, но жарче всего люди судачили о главных соперниках.

Заранее предугадывали неудачу гонщика Тинелькута, его младшего сына Нутувги.

Да он и сам не был таким уверенным, как отец, — его низкорослые картины не могли равняться с ламутскими беговыми оленями. Но было три-четыре гонщика, заставлявших людей чесать затылки и горячиться. Особенно привлекал к себе внимание индигирский гонщик Едукин: его олени были чистой ламутской породы — рослые, широкогрудые, со стройными сильными ногами и острыми копытами — во время езды этих копыт нельзя было видеть, и казалось, что олени летят по воздуху. Но олени оленями, а вот чукча, гонщик Мельгайвача Кымыыргин, уже во время пробных заездов вытворял настоящие чудеса. Приземистый, веселый, взявший немало призов на гонках, он без конца вырывался вперед, вырывался так далеко, что останавливался, поджидая, будто дразня других, и снова летел вперед. Вот эти-то двое — Едукин и Кымыыргин — создавали горячку: все знали, что гонки назначил Куриль, а его ездок Пурама казался угнетенным, каким-то слишком задумчивым. После пробных гонок он быстро скрывался в своем тордохе, будто злясь на ламута и чукчу. Поговаривали даже, что он не очень здоров.

А Пурама между тем действительно был угнетен. С каждым днем он все яснее чувствовал, что состязания пройдут точно так, как обычные состязания.

Богачи пьют горькую воду, пьют и Куриль с Мамаханом. И совсем никто не говорит о самом Главном — о том, зачем юкагирский голова, человек суровый и умный, вдруг затеял такую большую игру. Хуже того, Пурама предвидел, что если Куриль и скажет в последний день, как он поступит с выигрышем, то это ничего не изменит: одни примут слова за шутку и посмеются, другие — хозяева приза, почуяв недоброе, подстегнут и без того опасных для Пурамы гонщиков. А он ожидал иного. Он ожидал, что все люди будут серьезными, что многие станут молиться за него и желать удачи ему, что гонщики или рассвирепеют и дадут понять Курилю, что игра есть игра, или наоборот, охладят пыл — как-никак, а богу уступить надо. Если б все это случилось так, то Пурама выжал бы из себя все силы. А сейчас что ж получается? Все думают лишь о том, вернется ли к Мельгайвачу богатство или он станет простым безоленным чукчей, повезет ли Курилю, разбогатевшему на чужих гонках… Пураме уже давно было небезразлично — шепотом Куриль скажет о своих намерениях или громко в кругу богачей. Сейчас выходило так, что можно совсем не говорить ни о чем: игра и впрямь есть игра. "Все они, богачи, такие, — махал он в своем тордохе рукой. — Мутят, мутят воду, других заставляют мутить, а вытащат рыбу и на свою жердь повесят…"

Вот только еще не решил Пурама, отказаться ли ему от гонок, если Куриль промолчит, или поехать. Не поехать — скажут, что струсил.

День гонок выдался солнечным, тихим. На том месте, откуда умчатся упряжки в путь, уже стояла высокая жердь с веревкой, привязанной за конец, — свалят жердь, гонщики дернут вожжи; здесь же лежали три кучи дров — это зажгут костры: три приза. Уже воткнули в снег и три кольца, согнутых из тальковых прутьев, — победитель должен зацепить ногою одно из них.

Пурама запрягал оленей трясущимися руками. Он медлил и все поглядывал в ту сторону, где торчала жердь. Народу там еще не было — люди толпились вокруг гонщиков, которые собирались к выезду у своих тордохов или яранг. Вон пляшет с бубном в руках сам Тинелькут. Он шаманит. И Кака шаманит, но его за ярангой не видно, слышен лишь звон бубна. Все это странно — перед состязаниями так редко кто делает, а тут сразу двое… "Пусть шаманят", — неопределенно подумал Пурама и опять начал смотреть на жердь, возле которой уже появились ребята.

— Гляди, Пурама, — раздался голос Нявала, проверявшего свою новую, но уже обкатанную нарту. — Сайрэ наш… это… туда!.. вроде с бубном пошел…

— Куда? Смотри: правда, идет… К гонщику Мельгайвача, к Каке…

— Ты, чего это он?

— Н-не знаю… — рывком затянул Пурама узел постромки. — Ну-ка, дай и я отойду.

Он сделал несколько шагов, чтобы лучше увидеть то, что происходит за ярангой, но махнул рукой и вернулся.

— А, все понятно, — сказал безразлично он. — Виноват перед Мельгайвачом — вот и пошел шаманить ему. Пнул ногой, а теперь хочет погладить.

Нявал, сидя на нарте, вынул изо рта трубку и постучал ею о полоз.

— Чего это ты… значит… вроде как это — злой на Сайрэ, — спросил он, спотыкаясь на каждом слове.

— Злой… — спокойно повторил Пурама. — Когда детей он спасал — больше, чем я, кто ему помогал? А только ум сам по-разному поворачивается. Если сказали, что Мельгайвач не виноват, а виноваты духи, так духов и надо уничтожать. А зачем же его самого-то резать?

На нарте, рядом с Нявалом, сидел еще и Хурул — лучший бегун стойбища.

Хурул обычно был разговорчивым, а то и вспыльчивым. Но сейчас он сидел и молчал, разглядывая следы копыт на снегу. Это его молчание Пурама хорошо понимал: бегун, знающий толк в состязаниях, наверно, не ждал удачи. Но все же он заговорил:

— А как, по-твоему, Пурама, — подойдет Сайрэ к тебе или нет? Как-то получится нехорошо. Мельгайвач — чукча и к тому же безбожник, а он побежал вдохновлять его на победу. А ты свой, юкагир, да еще на такое божье дело идешь — и он, почитающий бога, не пошаманит тебе…

Пурама в это время разглядывал копыта оленей, и слова Хурула, будто лопнувшая тетива лука, выпрямили его. Жар ударил в лицо, но с языка не успели сорваться вопросы, потому что Хурул повернулся к нему и продолжал говорить:

— …А пошаманит тебе — Мельгайвач обидится: приз-то большой один! Слышь, Пурама, — как-то так получается… — Он красноречиво поерзал на нарте. — Хоть и втихую все они делают, а люди-то знают! Нет, Сайрэ должен тебе пошаманить. Схватишь приз ты — что он будет делать тогда! Люди скажут, против божьего дела шел.

— А ты думаешь, что Куриль все-таки будет божий дом ставить? — показывая себя спокойным, спросил Пурама.

— Да если бы слух после гонок прошел, люди, может, и не поверили бы. А теперь куда же ты денешься? Играть божьим именем? На это никто не решится.

Как ты считаешь, Нявал?

— Это… конечно. Да ведь… смотря какой дом? Из чего делать будут? Если из бревен, так это… сто топоров будет мало. И топоры нужны из железа…

— А, топоры, топоры! — махнул на него Хурул. — Игровой табун, глянь, какой: больше половины едомы занял. Согласишься и роговым топором бревна тесать. Не об этом я говорю.

— А ты сам слышал? От Куриля? — спросил Пурама.

— Нет. Это вчера Мамахан горькой воды напился — и кому-то в ухо сказал… А вон, глянь, и Куриль идет.

Хурул и Нявал поднялись с нарты, а Пурама стал нервно перебирать вожжи.

Куриль был одет в новенькую чукотскую кухлянку [50], каких юкагиры еще не носили, на ногах — новые саскэри [51]. С ним рядом шел Мамахан в пушистой медвежьей шубе. Оба они были веселы: Мамахан что-то рассказывал, жестикулируя толстым кулачком, а Куриль щурился в улыбке, важно глядя прямо перед собой.

— Пурама! — бодро и громко сказал Куриль. — Где ты прячешься тут? Выезжай — покажись людям. Пусть поглядят на твоих высокогрудых, широкогрудых оленей…

На дорогу уже выезжали другие гонщики. Сразу стало людно и шумно. Народ начал метаться из стороны в сторону, боясь пропустить мимо глаз хоть что-нибудь в этот переполненный радостным возбуждением миг. Не часто бывает такое в тундре, далеко не каждому выпадает счастье видеть все это… Как дробь из ружья, выскочила вперед всех стайка ребят.

А Куриль подошел к Пураме вплотную и стал говорить тихо, но быстро:

— Один глаз — на Едукина, а другой — на Кымыыргина! Едукин не зря приехал, готовился с хитростью, себя не показывал. А чукчей надо остерегаться. — Он поглядел на нож Пурамы, висевший у него на боку. — Чукчи могут зло пошутить… Подойдут возле костров шаманы — уехать нужно от них — пусть на пустом месте пляшут. Пурама! Я все сделал, как говорил, перед богом чист. Народу сказал, но потихоньку: испугался, что другие откажутся ехать.

— Все уже знают, — сказал Пурама.

— Да, знают. И Кака и Тинелькут. Потому тяжело будет. Ну, пусть светлый бог поможет нам!

Он стукнул зятя по спине, и тот натянул вожжи.

Ярко светило солнце на пустом синем небе.

Рядом с жердью зажгли костры, и сизый, клубящийся дым тремя веревками потянулся вверх, образовав одну общую тучку — розоватую сбоку и синюю, мутную снизу.

У костров шумела и пересыпалась толпа, окружавшая добрую полусотню упряжек. У одного из костров опять звенел бубен, взлетевший над головами людей, — это снова шаманил богач Тинелькут, которому так было нужно угнать в свою тундру ламутских оленей. А недалеко от него звенел и второй бубен — только шамана не было видно. Пурама проехал мимо старика Тинальгина, сидевшего в окружении богачей на нарте. Рядом с ним стояла другая нарта, на которой торчал, как высокий пень, Мельгайвач, укутанный шкурой. Пурама сделал крюк, чтобы посмотреть на второго шамана. А когда подъехал — увидел Сайрэ, скачущего возле упряжки Едукина.

"Так. Меня не искал. Значит, и он знает все", — сказал себе Пурама и повернул прямо к черте на снегу, означавшей начало большой и трудной дороги.

Двадцать три упряжки наконец выстроились в одну линию. Сорок шесть оленей, натягивая и отпуская постромки, топтались на месте. Накренив на один полоз нарты, все гонщики замерли, глядя на жердь и только на жердь, к которой шагали трое — Куриль, Тинелькут и чуть сгорбившийся Мельгайвач.

Вот богачи остановились, осторожно потянули веревку — и тоже замерли.

Затихла толпа. Треск сучьев в кострах и мягкий скрип снега под копытами нетерпеливых оленей сейчас казались невероятно громкими.

Богачи пошептались, глянули в сторону гонщиков. Потом попятились, дернули разом веревку — и высокая жердь хлестнулась о снег.

Все, как одна, упряжки рванулись вперед, но сразу же сбились в кучу.

Началась борьба за дорогу. В снежной ныли ничего нельзя было разобрать. А когда суета ослабла, люди увидели далеко впереди бурые комочки, настигающие друг друга. За каждой упряжкой вилась пыль — и уже казалось, что огромную тундру, как белую шкуру; быстро вспарывают из-под снега ножами.

Впереди было много времени: три якутских шагания — это не близко [52]. Самое интересное начнется тогда, когда гонщики повернут обратно, к стойбищу, и начнут приближаться к дымным кострам. Но волнение все равно нарастало: сейчас юкагирский богач Куриль прикажет пастухам пригнать сюда стадо, которое трудно окинуть одним взглядом, и тогда у каждого совсем уж бешено заколосится сердце и станет понятней борьба и переживание гонщиков, в вихрях снега рвущихся к цели.

Проводив упряжки, богачи сели на нарты, поставленные в ряд. Никто из них не хотел выдавать того, что было на сердце. Но сохранить спокойствие сил не хватало. Тинелькут, показывая свою уверенность, которую будто бы никто не может понять, начал есть жирное мясо. Однако первый же кусок он не донес до рта: а вдруг этому Курилю и в самом деле поможет бог? Как же заранее он не узнал, из-за чего назначены гонки! Просто проиграть и то страшно. А тут еще проигрышем помочь прославиться юкагиру… Не меньше Тинелькута волновался Куриль. По его лицу, но крепко сжатым губам могло показаться, что он спокоен. Но его выдавали резкие движения. Он то пристально глядел на Сайрэ, сидевшего прямо на снегу недалеко от Мельгайвача, то резко отворачивался от него в сторону Тинелькута; потом он начинал вставать, отыскивая глазами кого-то из своих людей. Все богачи, купцы и простые люди знали, как ему будет плохо, если Пурама приедет не первым: именем бога нельзя шутить… В противоположность ему, Мельгайвач сидел очень смирно, однако представляться больным и безразличным к своей судьбе терпения не хватало — глаза его сами собой перекатывались из стороны в сторону. И у Куриля замирало сердце, когда он перехватывал встречные взгляды его и Каки. Ему казались недобрыми эти взгляды, этот бессловесный разговор чукчей-шаманов.

Куриль встал и обернулся назад.

— Нявал! Тебе вызывать призовой табун. Иди. Пригоните его сюда и передайте в руки тем, кому повелит бог…

Куриль перекрестился, а сам подумал: "Если проигрывать, то лучше всего ламуту Едукину".

Нелегко ожидать победу, но куда трудней добывать ее.

Как только упряжки вырвались на простор и перестали мешать друг другу, тундра огласилась криками двадцати трех здоровых отчаянных гонщиков. Каждый старался определиться, где выгодней ехать. Едукин, Кымыыргин, двое чукчей и еще гонщики ламутских оленей решили быть впереди — они мчались густой кучкой, но сильно не отрывались от остальных. Нашлись такие, кто предпочел быть последним: израсходовать силы — это не хитрость. Пурама ехал посередине и считал это самым верным: когда знаешь, кто впереди, кто сзади — легче бороться. Найдя себе место, Пурама успокоился. Позади сильных противников не было — сын Тинелькута выехал на каргинах, а разве можно каргинов принять в расчет! Чуть тревожил его Ланга, гнавший ламутских оленей. Но Ланга не три луны готовился к состязаниям…

Так, изредка меняясь местами, гонщики одолели четвертую часть пути.

Кымыыргин и Едукин часто оглядывались. Видно, их беспокоило то, что Пурама выжидает и не теряет ума. Они тоже не теряли ума, и гонка пока что устраивала всех — продлилось бы так до поворота и еще немного на обратном пути… Все знали, однако, что этого не случится.

Совсем неожиданно Пурама увидел мелькнувшую мимо негр упряжку Ланги. И он не успел сообразить, что же случилось, как вслед за Лангой на одном полозе проскочил Нутувги — сын Тинелькута. Словно пуля через кусты, промчался Ланга между упряжками головной кучки — и погнал, погнал оленей, все уменьшаясь и уменьшаясь. На какое-то время все растерялись. Но Пураму обогнали первого, и он быстрее других сообразил, что делать. "Это не страшно, — подумал он. — Но не подразнить ли передних?" Он натянул вожжи, олени шире метнули ноги. И вот уже позади остался сын Тинелькута. А Пурама взмахнул вожжами, крикнул; олени еще прибавили ходу — и суетившееся на нартах Кымыыргин, Едукин и все остальные уплыли назад.

Если бы в это время возле дороги оказался слепой человек, он мог бы подумать, что целое стойбище, бросив жилье, рванулось к какому-то рубежу, где всех ожидает великое счастье, или, напротив, несется от страшной беды, преследующей по пятам. Топот копыт, свист вожжей, удары полозьев о снежные заструги, звон постромок, натянутых будто струны, гиканье гонщиков… Пурама не видел этого охватившего всех порыва. Он оглянулся позже, когда сзади творилось что-то невообразимое. Задние нагнали передних — и началась потеха-неразбериха. Одни стегали оленей, крутя вожжами над головой, другие били их палками, кто-то свалился с перевернутой нарты, чьи-то упряжки спутались, и возле них суетились, ругались гонщики… Пурама так громко захохотал, что олени вздрогнули и еще набавили ходу.

А вот и едома Норенмол. Вот она, долгожданная! Теперь — поворот.

Перегнать бы еще Лангу, да он недалеко, и олени его устали.

Опередив всех, Пурама перевел оленей на рысь и, вздохнув, начал думать о том, как ехать дальше — подождать ли других, чтобы передохнуть, или постараться быть первым. Осилена лишь половина пути, и торжествовать еще очень рано: многое может перемениться… Ничего еще не придумав, он натянул левую вожжу, поворачивая оленей, — и вдруг съежился от неожиданности. В лицо ему полетели ошметки снега, по ногам чуть не стукнула нарта — пулей мимо него проскочил Кымыыргин; Пурама тряхнул головой, а в это время, словно стрела, мелькнула вторая упряжка — это Едукин чуть ли не по воздуху пролетел. Дробно стуча копытами, на поворот выскочили и каргины гонщика Тинелькута.

Ошеломленный, бессмысленно перебирая вожжи, Пурама только моргал, глядя, как впереди одна за другой отмахивают дорогу упряжки. Но у него были верные стражи — глаза. Они-то и решали все за него: впереди оказался подъем, и совсем незачем было сейчас что-то делать — выскочить наверх на большой скорости, значит, многое потерять.

Так оно и случилось. Сверху вниз Пурама полетел как ветер. Отдохнувшие его олени не испугались разгона и понеслись, понеслись, оставляя позади одного, другого, третьего гонщика.

А теперь можно было вздохнуть по-настоящему и приготовиться к самому главному, к борьбе за победу, к борьбе с теми, кто сумеет сохранить силы оленей. Пурама уже видел сбоку остановившиеся упряжки — это бросали игру гонщики, понявшие, что бороться дальше расчета нет. Безнадежно отстает и сын Тинелькута…

Три противника оставались у Пурамы — Кымыыргин, Ланга и Едукин. Все они недалеко, и вместе с Пурамой они набираются сил.

Пурама ожидал, конечно, что задние еще настигнут его, может быть, даже немного опередят. Но случилось самое худшее. Кымыыргин с одной стороны, Едукин с другой промчались мимо него. А тут еще подоспел Ланга — он тоже обошел Пураму и встал как раз перед ним. А первые двое — ламут на сильных оленях и дьявол чукча тоже на сильных оленях все удалялись и удалялись. Не помня себя, Пурама с такой силой врезал одному и другому оленю ремнем, что сразу весь утонул в непроглядной снежной пыли. Каким-то чудом он не столкнулся с Лангой. Но, даже обогнав первого, он нисколько не успокоился и все хлестал и хлестал оленей, не щадя ни их, ни себя. Вот он, Кымыыргин, — близко. Он с ног до головы закидан снегом, как пень в лесу. И олени его от инея белые — пар у них из ноздрей вырывается тучами. А Пурама бьет и бьет вожжами и наконец перегоняет его. Но впереди Едукин. Его разглядеть невозможно — он тоже купается в клубах пыли и пара. Только догнать бы Едукина, только догнать бы! А там… Но сбоку храпят олени дьявола чукчи.

Какой-то миг Пурама и Кымыыргин летели рядом, не понимая, кто из них хоть чуть отстает: ошметки снега из-под копыт и вихри пыли заставляли глядеть только вниз. Но тут что-то произошло. Кымыыргин вдруг как-то сразу скользнул вперед и исчез, а левый бур-олень Пурамы с разгона свалился в снег, правый же дернулся, словно наткнувшись на стену, и медленно поволок нарту.

Пурама соскочил на снег — и в руках у него оказалась лямка, разрезанная наискосок возле постромки. От гнева у него не было сил заскрипеть зубами или назвать сирайканом чукчу. Сердце в его груди так колотилось, что от напора крови потемнело в глазах. Дрожащими руками, ничего не видя перед собой, Пурама привязывал лямку к постромке. Он привязывал ее долго, так долго, что уже слышал крики людей, встречавших победителя гонок. Не спеша он взял вожжи и сел на нарту. И только теперь понял, что ни Едукин, ни Кымыыргин еще не успели выскочить на равнину едомы.

И Пурама проскрипел наконец зубами. Дико крикнув, он хлестнул изо всех сил левого, затем правого оленя. Потом выхватил из-под сиденья кенкель [53] и начал бить им и того и другого. Он уже хорошо видел три тонких дымка, скрестившихся в небе, видел даже толпу людей, стеной стоявших на самом высоком месте едомы. А левый олень его мучился — лямка была узковатой, с узлом, она мешала ому, и правый не мог приспособиться — то заворачивал в сторону, то отставал, несмотря на удары.

А впереди теперь было трое — Ланга тоже успел обогнать его. И Пурама от досады, наверно, заплакал бы, но глаза его уловили что-то такое, отчего снег опять сделался белым, небо синим, а солнце красным. Может, его оленей потихоньку подталкивал бог, а может, напротив, бог придерживал тех, что были ближе к кострам? Бог — не бог, но Пурама явственно видел, что расстояние между ним и Лангой сокращается и что две остальные упряжки вовсе не летят, как на крыльях. "Да ведь на взволок идем… — догадался он, трясясь будто в ознобе. — Мои отдохнули, пока стояли, — олени мои… И нарта моя самая легкая…"

Он вдруг выкинул палку — лишнюю тяжесть и с такой силой опоясал вожжами левого, что тот пригнулся и прыгнул; тотчас же он опоясал и правого — и сам едва удержался на нарте. Олени теперь летели прыжками, а Ланга наплывал на него, наплывал — будто ехал назад, в обратную сторону.

Проскочил Пурама мимо Ланги — и пошел нагонять второго, Едукина. Но лямка… Как же мешает узкая лямка оленю! И как она не развяжется!..

Поплыл на него и Едукин. Бьет Едукин палкой оленей, а они будто не чувствуют боли — все так же медленно бросают ноги.

Еще шагов двести, а там равнина. Догнать бы Едукина!

А народ кричит, машет руками, топчется, пляшет…

Есть! Уплыл Едукин назад. Но впереди Кымыыргин. "Сирайкан Кымыыргин, сирайкан! Срезал мне лямку, срезал — я всем покажу… А оленей этих я тебе, Куриль, не отдам, не отдам, если даже и проиграю…"

А у оленей нет уже сил. Они не чувствуют боли, они, наверное, знают, что все равно упадут и подохнут…

Последний перелом тундры — дальше ровное место. Пурама соскочил с нарты, побежал рядом с упряжкой.

Ха! Да ведь и олени чукчи не бегут, а тащатся! Языки-то красные вывалили — словно собаки, и дышат совсем по-собачьи. И это — на ровном месте… Пурама разбежался, прыгнул на нарту и подтолкнул ее. Стегнув по бокам своих многострадальных оленей, он начал кричать на них и крутить ременными вожжами над головой.

С победным шумом он и хотел промчаться мимо гонщика Мельгайвача, но вдруг дернул вожжу и отвалил в сторону. В руке Кымыыргина ярко блеснул на солнце прижатый к рукаву нож.

Бешеным зверем глянул шаманский гонщик на Пураму — сорвалось у него и в такой момент. И он насел на оленей — начал хлестать их по чем попало.

А толпа орет, прыгает, расступается.

— Олени мои, олени, — дрожащим голосом вслух лепечет Пурама и уже не бьет их, а только из последних сил натягивает ремни. — Немножко, еще немножко… Во-от, во-от. Отстал. Отстал, сирайкан!.. Родные мои… Выдержали… Выдержали! Выдержали!

Он ногой ловко зацепил кольцо из тальника, к которому был привязан красный лоскут — знак первого приза, — и влетел в прогалок ликующей, шумной толпы.

Бросив оленей и закрыв руками лицо, Пурама поплелся, не зная, куда и зачем. Во всем его теле от головы до пят что-то стучало, вырывалось наружу, а перед закрытыми глазами то разгоралось, то гасло желтое лучистое солнце.

Объятие дрожащих рук остановило его. Пурама открыл глаза и тихо засмеялся, глядя прямо в лицо Курилю.

— Ну, не умирай, Пурама, — весь светился, как предвесенний день, Куриль, богач Куриль, теперь слишком большой богач Куриль. — Молодец. Какой же ты большой молодец, Пурама!

— Одарить его надо, хорошо одарить! — бил его рукой по спине Мамахан.

— Можно, Апанаа, умереть. После такого дела можно! — сказал Пурама, которого вместе с богачами толпа тискала, сбивала с ног. — Только не от радости — это брехня. От стука в грудях! Да, Куриль, а Кымыыргин — сирайкан — срезал лямку на правом [54]. Иди — погляди. И второй раз срезать хотел…

Куриль и Мамахан сразу освободили гонщика, раздвинули толпу — зашагали к упряжке.

А люди в это время ласкали оленей — кто целовал их в мокрые носы, кто прижимался щекой к их глазам, кто гладил спину, брюхо, бока.

Растолкав всех, Куриль сразу увидел узел с торчащими острыми концами и, взявшись за этот узел, решительно повернул упряжку, повел ее за собой — к тому месту, где стояли упряжки Мельгайвача и Каки.

Совсем сгорбленным сидел Мельгайвач на нарте. Перед ним, опустив голову, тяжело дыша, стоял Кымыыргин. А Кака шагал туда и сюда по вытоптанному снегу. Сайрэ возле них уже не было.

У Куриля на языке крутились такие слова, от которых и Мельгайвач и Кака, наверно, провалились бы в нижний мир. Но вид совсем недавно страшно богатого чукчи мог разжалобить даже медведя: теперь Мельгайвач был никем — просто чукчей, может быть, пастухом Каки. И язык у Куриля не повернулся.

Зато у Пурамы с новой силой вспыхнула злость, и он толкнув рукой в бок Кымыыргину — в то место, где висела пустая ножна, со счастливой издевкой спросил:

— Мэй, а где же ты ножик-то потерял?

Кымыыргин схватился за ножну, но тут же опустил руку и с такой ненавистью скосил глаза на Пураму, что Курилю пришлось встать между врагами.

А Мельгайвач, но выпрямляясь, повернул голову, увидел лямку, завязанную узлом, и тихо сказал:

— Плохо… Все плохо. Теперь еще и позор. Зачем Кымыыргин сделал так? Все равно бы тебе не отдали стадо, если б и первым приехал.

— А кто доказал бы? Может, он сам разрезал…

Заметив, что Кака куда-то исчез, Куриль догадался: не Мельгайвач, а Кака натравил гонщика. И он вдруг пожалел чукчу, на которого сразу свалились такие тяжкие беды.

— Может, Мельгайвач, ты обратно возьмешь хоть немного оленей?

— Нет, нет, Апанаа, — замотал тот головой и вытер варежкой слезы. — Я рад, что мои олени попали к тебе. Не хотел я, чтобы их на восток угнали. А ты, может, и вправду употребишь их на хорошее божье дело. И грехи тогда мне отпустятся… Да если бы ты состязания не назначил, я назначил бы сам, и все равно ты выиграл бы.

— Ну, живи с богом, — сказал Куриль и отвернулся.

К нему навстречу шел Тинелькут, но он заметил медленно подъезжавшую упряжку — сильно заиндевелых оленей и усталого каюра-ламута.

— Гость? — спросил он. — Издалека? Опоздал, мэй. Кончилось все.

— Нет, Апанаа! — крикнули из толпы. — Он ищет Едукина, чтобы помочь ему стадо гнать.

— Куда гнать? — удивился Куриль.

— На Индигирку…

Толпа грохнула таким дружным и неожиданным смехом, что приезжий вздрогнул и растерялся; ламут, однако, смекнул, в какой просак он попал, — и под еще более раскатистый смех завернул оленей, щелкнул вожжой и скрылся с глаз.

— Хорошие у тебя, Куриль, олени, — сказал Тинелькут, смущенно улыбаясь. — И гонщик у тебя лихой. Если нынешняя удача поможет тебе в хороших делах, я не буду жалеть, что проиграл.

По обычаю все богачи и гонщики-победители собрались у костров, набросали в них мозгов и сала, а потом расселись на снегу, стали закусывать и пить чай.

Едома Артамона, наверное, никогда не была такой оживленной. Вся она кипела оленями и людьми; над этим подвижным, шумящим морем клубились дымы огромных, жарко горящих костров, уже хорошо заметных издалека в наступающих сумерках.

Когда чаепитие кончилось и настала пора всем расходиться, к богачам подошли пастухи и Нявал.

— Вот, значит, Куриль… — начал как будто ничего толкового не обещавшую речь Нявал. — Как ты приказывал, значит. Бог отдал тебе стадо. А мы тут говорили, что, может, через него бог и к нам ближе окажется…

— Хорошо, складно ты говоришь, — перебил его Куриль, поднимаясь. — Теперь что ж — остается проводить стадо…

Эти слова заставили Мельгайвача сильно вздохнуть и совсем согнуться над обглоданными костями. Бывший шаман и бывший богач тихонько толкнул локтем Кымыыргина — иди, мол, ты за меня. И Кымыыргин поднялся. Встали и остальные.

Проходя мимо костров, Куриль, Мамахан, Пурама сразу увидели запропастившегося Сайрэ. Они ничего не сказали друг другу, только переглянулись, но удивлению их не было меры. Шаман Сайрэ, улыбаясь и что-то бурча под нос, нюхал, целовал лежавших возле костра оленей, — тех самых оленей, к которым не подошел утром и на которых Пурама победил всех остальных — даже слышавших звон бубна, бубна Сайрэ. Сейчас шаман желал им долго жить и далеко бегать…

Все прошли молча мимо него, каждый по-своему думая о старике…

И погнали выигранное стадо Куриль, Тинелькут, Кымыыргин и Мамахан.

Погнали, чтобы соединить его со второй половиной стада юкагирского головы.

На другой день, когда взошло солнце, все увидели, как сильно разбогател Куриль. Раньше стадо его занимало половину едомы, а теперь не умещалось на всей едоме.

Утром Мамахан отослал своего конюха в Булгунях и велел ему перегнать двадцать коней на хорошее пастбище, а также снова отправить посыльных на Алазею и к городу: пусть желающие готовятся к состязаниям конников.

А Куриль в это время одаривал всех своих близких. Кто получал двух оленей, кто пятерых, а кто и целый десяток.

Кака уехал, не попрощавшись. Когда уехал — никто не знал. Он ничего не сказал об этом Мельгайвачу, бросил его.

Зато пришел попрощаться сам Тинальгин. Он молча пожал Курилю руку да по-стариковски важно, покровительственно улыбнулся.

ГЛАВА 6

Как ни храбрился Хуларха, как ни старался, а пришлось ему признаваться в бессилии. Нет, Хуларха мог каждый день дергать тальник и таскать его на спине, мог носить из озера воду, кипятить чай, чинить и вязать сети, мог даже уплывать далеко на своей ветке, ловить чиров, а потом потрошить их, готовить юколу. Он все мог делать — даже без передышки, но ему не хватало дня и не было хоть маленькой, но постоянной помощи. Жизнь, однако, никак не считалась с тем, что ему не хватало. И стоило Чирэмэде, не вставая, проваляться на шкуре только одну луну, как Хуларха понял, что так он долго тянуть не сумеет. Он уж и тордох-то поставил совсем близко к воде, и спал очень мало, и не отказывался от помощи соседа Нявала и все же чувствовал, что ничего не выходит.

Иногда он бросал все, уходил далеко по берегу озера, садился под обрывом едомы — и долго глядел пустыми глазами на мутные волны, на стонущих чаек, на весь угрюмый, неласковый мир, который уж если невзлюбит кого из людей, так невзлюбит до самой смерти. Хулархе в такое время казалось, что стоит ему заплакать, заплакать навзрыд, громко, отчаянно, так, чтобы от слез напухли глаза, — как после этого наступит какая-то перемена. Вот он встанет, вытрет глаза, на что-то решится, придет в тордох, а там, у пуора, стоит жена, с хрустом режет юколу, ругает плаксивую Халерху и говорит ему твердым голосом: "Сходи, Хуларха, к озеру, умой эту грязнулю, а потом помоги мне принести шкуры в тордох…" Вот тут-то к нему и вернулась бы сила, и он-то уж знал бы, что дальше делать, как жить… Но слезы не появлялись. И медленно плелся старик домой с опущенными руками. Он останавливался перед дверью тордоха и долго думал о том, напоить ли горячим чаем больную жену и голодную дочь, сходив сначала за тальником, или заставить их потерпеть и попытаться поймать рыбы, которой слишком уж мало на вешале…

Однажды, когда Хуларха стоял на берегу вот в такой нерешительности, к нему подошел Пурама.

— Хайче, — сказал он, — может, тебе один мой совет поможет? Больно уж трудно тебе.

— Не-ет, — затряс лысой головой Хуларха, — никакой совет мне теперь не поможет. Года бы три протерпеть, дочь подросла бы — тогда уж другое дело.

— А вот я про это и собирался сказать. Давай сядем, отец. Нет, не в тордохе. Пойдем к воде — у воды голове прохладней и уму спокойней.

Идти к воде — три шага. Они сели. Пурама набил трубку и отдал ее Хулархе.

— Покури, хайче, и послушай меня… Заходил я по старой дружбе к Сайрэ. Ну, сам знаешь, слухи прошли — будто он ламутам и чукчам на гонках желал только не умереть, а на победу не вдохновлял. Да и Куриль говорит, что он делал больше добра, чем зла. Наверно, тут правда: детей защищал — потому, может, перестарался. И не безбожник он… Сели пить чай, попили, начал Сайрэ вспоминать страшные случаи. Я-то шаманскую речь понимаю — и думаю: может, обо мне что сказать хочет? Нет, вроде не получается. И тут он зачем-то вспомнил сказку о том, как молодая девушка и пастух убежали от своих родителей, стали жить в медвежьей берлоге, как родился у них ребенок и как они жалели потом, что не послушали мудрых людей. Кончил он сказку, замолчал, а Пайпэткэ все смотрит на него, все смотрит. И как польются у нее из глаз слезы!.. Сама вроде не плачет, а слезы льются. "Что с тобой, — спрашиваю, — Пайпэ?" — а сам уже все понимаю… Да это что — Сайрэ потом рассказывал, что она принесет хворост, увидит корень, похожий на человечка, обязательно обрежет лишние ветки, а человечка куда-то спрячет… Детей у них нету — вот она и страдает. А жить они стали неплохо — голодные не сидят, как ты… Я говорю Сайрэ: "А вы взяли бы на прокорм девочку или парнишку. Ланга трудно живет, Хулархе нелегко, есть и другие". А он отвечает: "Взял бы. И кормил бы досыта. И Пайпэткэ было бы веселей. Да только как же спросить?"… Я скажу тебе, Хуларха, что после случая с Мельгайвачом Сайрэ будет стараться…

— Ланга, говоришь, может отдать? — спросил Хуларха спокойно — будто речь шла не о его ребенке.

— Да ты сам подумай, — сказал Пурама, — что тут страшного? Попроси его тордох переставить поближе — Халерха будет и мать и тебя видеть, а есть-пить у соседей дети легко привыкают.

— Э, нет… Ее же надо через кольцо передать! — немного отодвинулся от Пурамы старик. — А пройдет через тальниковый круг — плачь тогда или не плачь, а дитя не твое. Нет, не отдам.

— Послушай, — наклонился Пурама к его уху. — А что Сайрэ — тридцать лет от роду? Или сорок? Останется Пайпэткэ одна, замуж выйдет, и возьмешь свою дочь к себе.

— Нет. Ждать смерти Сайрэ не буду. И дочь не отдам. — Хуларха возвратил Пураме трубку и встал.

— Я как есть говорил, — вздохнул Пурама. — На грех не толкал. А обиду на меня не держи.

И они разошлись.

Легко давать советы. А легче всего — несчастному. Пурама быстрей других проехал три якутских шагания — и получил за это полтора десятка оленей — от богача шурина, а если бы захотел, то получил бы и больше. Ему можно ходить по тордохам, раздавать советы, как Куриль раздавал после гонок оленей… Так рассудил Хуларха, утешая плачущую Халерху и собираясь идти за дровами.

И все-таки о предложении Пурамы он рассказал жене, когда напоил ее и дочь жиденьким чаем и задумался о завтрашнем дне. Рассказал не затем, чтобы узнать заранее известный ответ матери и этим подкрепить себя. Потеря всяких сил ожесточила его, и он хотел наконец услышать, думает ли она выздоравливать. Ответ Чирэмэде был, однако, таким, что Хуларха сначала не поверил ушам. Но вздоху облегчения и улыбке на болезненном, прозрачном и теперь очень скуластом лице не поверить было нельзя.

— Это было бы хорошо, — сказала она. — Сайрэ всегда желал нам добра. И видно, добрые люди подсказали тебе.

— Пурама приходил… — Хуларха подполз на четвереньках к спящей дочери, посмотрел на нее, а затем попятился и быстро ушел из тордоха.

Настала наконец перемена в жизни бедной семьи. Хуларха воспрянул духом.

Выгребая ветку к рыбному месту, он веселей поглядывал вдаль, руки его действовали проворнее, чем в прежние дни. Он понимал, что жене очень плохо — раз она не видит другого выхода. Но дочь-то будет сыта, ему станет легче — и, глядишь, жена пойдет на поправку. А там будет видно…

И через несколько дней Хуларха привел девочку к тордоху Сайрэ. Халерха уже все понимала; она давно не носила ару [55], играла с Ханидо в оленя и волка, а то и одна убегала на холм за стойбище. От раны на ее животе остался лишь белый шрамчик… Игра взрослых ой не понравилась. Хоть дедушка Сайрэ и присел на корточки, улыбаясь и расставив руки, чтобы поймать ее, хоть красивая тетя Пайпэ и манила ее к себе, она уперлась в колени отца, начала озираться, как дикий зверек, и не хотела пролезать через кольцо, согнутое из прутика. А когда отец нагнулся, прижался щекой к ее щеке, а потом подтолкнул в кольцо — Халерха стала брыкаться, выкручиваться и вдруг завизжала, заплакала, хватаясь за руки и ноги отца.

С трудом удалось вручить девочку новым родителям.

Несколько дней Халерха ничего не ела и не пила. Она или кричала, или спала. Сайрэ попеременно с женой пришлось сидеть и охранять дверь.

А в тордохе Хулархи стояла жуткая тишина: больная мать, вперив глаза в ровдугу, часто дышала, приподнималась на локтях, чтобы убедиться, не обманывают ли ее уши. И плач-то доносился до нее еле-еле, но она все слышала. Старик Хуларха жил беспокойно — то брался за любое дело с горячностью молодого мужа, то вдруг надолго цепенел и не замечал вокруг себя ничего.

Но время успокаивает кого угодно. Халерхе захотелось есть, а потом и понравилось быть всегда сытой. Да тут еще ласки и разговоры, по которым она успела соскучиться.

Сайрэ был до глубины души тронут людским доверием. Ему отдали ребенка!

Слава сильного шамана — тяжелая слава. В ней перемешаны и добро и зло. И видно, сам бог надоумил людей передать ему в дочери Халерху, чтобы они поменьше думали о его первой в жизни жестокости и чаще вспоминали о детях, которых он защищал. Пусть и Куриль теперь скажет, что все шаманы — черти: детей на воспитание чертям не отдают… Впрочем, старику Сайрэ и без того надоела безрадостная жизнь, и не просто безрадостная, а переполненная еще и тревогой. Никогда и ничего шаман так не боялся, как сейчас боялся беды Пайпэткэ. Если с ней опять случится несчастье, он пропадет. Невиновный, в сущности, Мельгайвач, так страшно искупавшийся в своей крови, разоренный до конца, ставший простым пастухом Каки, а потом сумасшествие Пайпэткэ — это слишком много, чтобы люди думали о нем как о добром шамане. Тут уже одно к одному; глядишь — и в доброте увидят корысть. Быть жестоким Сайрэ не хотел — потому что жестоких бог не принимает к себе. И страшней всего было то, что сколько бы он ни камланил в последнее время, к нему ни разу не приходила догадка — чем оправдать беду Пайпэткэ, если беда случится при людях, во второй раз…

Теперь, когда он часто держит на коленях названую дочь, рассказывает, ей сказки и кладет ее на ночь не сбоку, а посередине, между собой и Пайпэткэ, — дышать стало легче и тяжкие думы растаяли, как на ветру комариная туча.

И уж совсем неожиданной была эта радость для Пайпэткэ. Стояли как раз теплые летние дни, и когда Халерха накричалась вдоволь, потом до того наелась, что живот натянулся, как бубен, — они вместе ушли из тордоха далеко на берег Улуро. Тут Халерха и заснула на коленях красивой молодой тети, которая гладила ее по голове, прогоняла веткой злых комаров и, напевая, смотрела на синее озеро и на чаек в голубом небе. Хуже было, когда возвращались к стойбищу. Халерха захотела идти к маме, а не к хайче.

Пришлось взять ее на руки, уговаривать и пообещать отпустить к маме завтра.

Ее и отпустили назавтра. Но она быстро вернулась — потому что дедушка Сайрэ велел Пайпэткэ шить ей одежду из новых и мягких шкур.

Пайпэткэ с утра бегала по стойбищу в поисках подходящей одежды, чтобы по ней выкроить для Халерхи шубку и все остальное.

Так и потекли летние дни, полные семейных хлопот и радостей. А однажды в тордох явился весь испачканный глиной Косчэ-Ханидо и серьезно сказал, что хочет поиграть со своей женой. И тут первый раз за все годы Пайпэткэ и Сайрэ рассмеялись, рассмеялись дружно, с какой-то прорвавшейся безудержностью — точно все прошлое было зряшной игрой в неудачную жизнь.

Сайрэ стал ходить по стойбищу как молодой — немного подпрыгивая, а его жену люди заставали озабоченной или веселой — она за шитьем пела песни, ловко орудовала у пуора, даже сплетничала. Дети играли вокруг тордоха, а если уходили на берег, к родителям Халерхи, то возвращались как ни в чем не бывало. И хоть однажды старик Хуларха сказал, что его жене вроде становится лучше, это не насторожило ни Пайпэткэ, ни Сайрэ. Потому что дело сделано полюбовно, да и было условие, что девочка может встречаться с родными, когда захочет.

Лето перевалило за середину. С каждой ночью солнце все глубже и глубже цеплялось за горизонт. Стойбище жило заботами о зиме и еще разговорами о божьем доме, который будто бы с покрова собираются строить Куриль с Мамаханом.

В эти дни в тордох Хулархи пришла коварная радость: поднялась на ноги Чирэмэде. Подняться-то она поднялась, и хорошо ей было узнать, что муж заготовил, наверное, больше других юколы, но вот дочери теперь у нее не было.

А для ее дочери между тем будто только теперь наступила весна. Лицо ее округлилось, ребрышки уже не прощупывались, как прутья в холщовом мешке. А сколько радости ей доставляли обновки! Сперва в одной пышной шубке, потом обутая и, наконец, одетая с ног до головы, она выходила каждый раз из тордоха с застенчивой важностью, улыбаясь и тете, и дедушке, и каждому встречному.

Такой одетой по-зимнему, полненькой, очень довольной и увидела ее мать, случайно проходя мимо тордоха шамана. Чирэмэде не удержалась — схватила дочь, подняла мягонького, пухленького медвежонка на руки, прижалась щекой к лицу, начала нюхать, но вдруг опустила на землю и быстро-быстро пошла вниз, к своему пустому тордоху.

Что ж: мать остается матерью. И случай этот пришелся бы к ряду других — если б ночью не произошла беда, словно свалившаяся с неба и заглушившая всякие прочие разговоры и сплетни стойбища.

Со сложными чувствами легли в этот вечер спать Пайпэткэ и Сайрэ. Им было приятно, что долг перед бедной семьей они исполняют как надо, и в их сердцах даже стучала гордость: вот видите — они не могут, а мы без труда можем. Но горе матери и отца, так поспешивших с решением, заставляло молчать. С двух сторон обняв спящую девочку, они лежали не двигаясь, боясь поправить одеяло или покашлять, потому что любое движение или звук могли стать началом неловкого, тяжкого разговора о людской беде, заставляющей делать страшное дело.

Лишь к середине ночи Сайрэ захрапел. Только храпенье его тут же и оборвалось. Тихий, недетский плач, словно холодной водой, окатил его с ног до головы.

— Пайпэ — ты? Чего это ты? — спросил он, не зная, что и думать.

В ответ на это Пайпэткэ вдруг закатилась рыданием. Она стала крутить головой по свернутой в валик дохе, метаться, точно в жару.

— Да ты что, Пайпэткэ? Никак заболела? Ох, несчастье-то…

— Где несчастье? Здесь несчастье! — она постучала рукой по своей груди. — Ребенка мне дай!.. Да ты не поймешь. Одноглазенького, как ты, малюсенького. Однорукого, одноногого! Дайте ребеночка мне! Моего! Жалко вам, что ли? — Она захрипела и опять начала метаться.

Халерха вскочила, прижалась к Сайрэ, а тот, гладя ее дрожащей рукой, онемел, не зная, что делать и что сказать.

Прикрыв рот руками, Пайпэткэ голосила, шумно набирала воздух и опять голосила, не переставая крутить головой.

Сайрэ знал, что если как-нибудь не утешить ее, то может произойти самое худшее. С ней уже было это — тогда, морозной и вьюжной зимой, он успокоил ее обманом, а потом напоил горькой водой — и вернул рассудок. А что придумать сейчас? И медлить нельзя — разойдется, вскочит, начнет хохотать и побежит по стойбищу… Сайрэ решил как можно ласковей и спокойней заговорить с Халерхой — ничего другого в голову не пришло.

— Видишь, — заболела наша тетя Пайпэ… Заболела… Все болеют. И у меня спина болит, и давно болит. Только я мужчина, а мужчины не плачут… — Он прицепился к мысли о своей трудной стариковской судьбе, стараясь разжалобить и девочку, и жену.

И это подействовало. Пайпэткэ начала прислушиваться, прислушиваться и наконец замолчала.

Так они и забылись, придавленные невыносимо тяжелыми мыслями.

По-настоящему заснула лишь Халерха. А старик только дремал, будто повиснув в густом тумане. Он не спал — и все-таки не слышал, как Пайпэткэ ушла из тордоха.

Вскочил Сайрэ, ничем и никем не разбуженный, — и сразу бросился к выходу.

То, что увидел Сайрэ, могло бы лишь рассмешить, если б это не было самым страшным. Пайпэткэ сидела на старой, ненужной нарте и выгибала из прутиков человечков. Она уже сделала двух — они лежали перед ее глазами на вытоптанной земле — и сейчас трудилась над третьим, высунув набок красный язык. Шаман сразу обмяк, плечи его обвалились, как подгнившие жерди. А Пайпэткэ повернула к нему лицо и улыбнулась. Гадкой и жалкой была эта улыбка, и старик весь передернулся.

— Что же ты делаешь? — тихо, дрожащим голосом заговорил он, зная, что никаких слов теперь и не нужно. — Ты ведь чертей делаешь… Вселятся в них злые духи… Ты спать хочешь, Пайпэ… Пойдем…. — и вдруг Сайрэ повернулся, сгорбился и, беззвучно плача, подергивая плечами, ушел в тордох.

Он вытащил из мешка бубен, повертел его в руках — и бросил: застучать — значит разбудить Халерху, разбудить стойбище. Но, может, еще обойдется, может, повременить?

Утро было ужасным. Совсем не зная, что делать, шаман сидел возле двери, бубнил что-то себе под нос, не выпуская жену на люди. А тут поднялась Халерха. Ее надо было покормить, но старик лишь прижал ее к себе и гладил по косматой головке, продолжая шептать заклинания.

А Пайпэткэ рылась в мешке, выкидывая шкурки. Она зачем-то искала и складывала в кучу обрезки, которые остались после шитья. Потом она расстелила пыжик, сложила в него обрезки и начала делать сверток.

Поднявшись, прижав этот сверток к груди и покачав его, как ребенка, она вдруг выскочила из тордоха. Сайрэ успел только рот раскрыть.

Оборвалась одна жизнь — начиналась другая… Схватив бубен, старик закричал, затопал ногами…

И стойбище засуетилось, народ потянулся на звон тревожного бубна.

А Халерха потихоньку выбралась из тордоха. Никем не замеченная, она увидела разложенных на земле человечков, села и начала с ними играть.

От этой игры ее оторвал суматошный шум. Прямо к ней шли люди, держа под руки громко кричавшую, терявшую обрезки шкурок тетю Пайпэ.

Увидев Халерху и в руках ее человечков, Пайпэткэ вырвалась, бросилась на колени, мгновенно выхватила человечков, прижала их к груди и заплакала.

Но сразу же оборвав плач, она заскрипела зубами, перекосила лицо. Халерха побледнела, заморгала часто-часто, но не сдвинулась с места.

— Покалечила… Детей моих покалечила! — хрипло проговорила косматая Пайпэткэ, выпуская изо рта пену. — Смотрите — у этого ручки нет…

Еще миг — и она вцепилась бы в Халерху. Но ее схватили, потянули назад.

— Шубу я не отдам! Не отдам! Не для нее шила. Для своих детей шила. А знаете, сколько детей у меня! Три мешка… — И она захохотала.

Халерха бросилась со всех ног. Она упала, поднялась и опять побежала.

К середине дня Халерха не вернулась. Ее не было ни в тордохе шамана, ни в тордохе настоящих родителей.

Хуларха и Чирэмэде начали метаться по стойбищу. Заскочили они и к соседу Нявалу, хотя к нему надо было прийти в первую очередь. Халерхи здесь тоже не было. Старик Нявал беспокойно вязал сеть, дергая нитку; на вошедших он и не взглянул — нынче все шныряли из тордоха в тордох, да и сам он только что был у Сайрэ.

— Ханидо! — обрадовалась Чирэмэде, увидев сына Нявала. — Ты с Халерхой не играл?

— Играл.

— Где играл?

— Там.

— Где там? Покажи.

Нявал швырнул челнок.

— Это… что? А? Беда какая опять?

— Халерха пропала.

— Не пропала, — сказал Ханидо. — Она теперь жить будет одна.

— Как — одна? Где? Покажи.

Они все вышли из тордоха, и Ханидо протянул руку, указывая на небольшой холм с обрывом:

— Там она будет жить.

— Ой, как же так? Ой, чует сердце беду, — запричитала Чирэмэде, бросившись бежать прямиком к холму.

Сил у Чирэмэде после болезни было немного, и она быстро отстала даже от мальчика, не поспевавшего по траве за мужчинами.

Холм голый, как лысина Хулархи. Кое-где на нем виднеются кучки мусора, осмотреть которые очень просто. Правда, весь он изрыт песцами и волками, но песцовые норы узкие, в них ни за что не пролезет ребенок, а волчьи хоть и пошире, но в них тоже нельзя забраться, да они неглубокие и немного их.

Здесь трудно было б найти щенка. Но Халерха ведь большая…

Поднявшись на холм, Хуларха и Нявал стали кричать и оглядываться. Потом разошлись в разные стороны. Они продолжали звать Халерху, останавливаясь, ковыряя ногами мусор, заглядывая в широкие норы. Девочка не показывалась и не отзывалась.

Когда Ханидо и Чирэмэде подошли к Хулархе, тот уже тяжело дышал и был растерян, словно ребенок.

— Нету? — спросила Черэмэде, сжимая грудь растопыренными пальцами. — Я знала, что нету. Что же теперь делать, что ж теперь будет?

Хуларха беспомощно вздернул плечи, развел руками.

— Ханидо, где ты оставил ее?

Сынишка Нявала сдвинул брови и начал осматривать землю вокруг себя. Для такого маленького человечка холм был слишком велик, чтобы не растеряться, да и примет-то никаких нет — пойди, отыщи среди тысяч норок и ямок одну! Ханидо закусил губу и мучительно, словно взрослый, припоминал.

— Там! — вдруг сказал он, показывая на землю в двадцати шагах от себя.

Он с такой же уверенностью мог бы ткнуть пальчиком и в противоположную сторону. Если бы он имел в виду обрыв или кучу мусора, родители Халерхи, конечно, сейчас же полетели туда. Но нет — он показывал на голое ровное место, и Чирэмэде лишь скривила губы.

— Ну, иди, — сказала она упавшим голосом мужу.

Ханидо побежал первым, и Хуларха безнадежно поплелся за ним. Мальчишка сразу же упал на землю, — там, наверно, была нора.

— Халерха-а! — пропел он. — Халерха!..

Но отец даже не наклонился: нора, в которую кричал Ханидо, была такой узкой, что туда могла бы пролезть лишь нога до щиколотки.

Подошла Чирэмэде. Она поглядела и отвернулась, поняв, что надеяться на ребенка нечего.

— Халерха! — уже сердито крикнул Ханидо. Он растерянно скосил черные глаза на отца пропавшей подружки и пожал плечами.

— Она сказала тебе, что будет жить в норке? А может, там, где озеро? — спросила Чирэмэде, удивившись упрямству мальчика.

— Нет — здесь, здесь она будет жить! — твердо сказал Ханидо, вставая, для убедительности он потопал ногой по самому краю норки. Глядя прямо в глаза Чирэмэде, он рассудил со вздохом: — Шубку мама Пайпэ отняла у нее, и ни одной мамы теперь у нее нет. А в норе тепло; там очень тепло — я знаю. И зимой будет тепло…

Он продолжал рассудительно и сочувственно глядеть в глаза матери Халерхи, не замечая, как все лицо ее наливается бледным бешенством.

— Кукул… — прошептала Чирэмэде, а потом захрипела: — Кукул… Кукул!

Ты подсказал ей, ты!.. Все из-за него, из-за него! Дочке моей в земле будет тепло… В земле! Ты, Хуларха, слышишь, что говорит этот кукул? Из-за него все — и кровь, и болезни, и наши несчастья.

— Что причитаешь, что клянешь маленького? — одернул ее муж. — Не искали еще. Поищем — найдем.

— Ты… это… значит, сестра, зачем? Бога гневишь зачем? — вступился подошедший Нявал. — Бог послал его нам, а ты — кукул говоришь. — Он погладил сына по раскосмаченной голове. — Пойдем, Ханидо, в стойбище — людей позовем. Ты это нехорошо сделал — Халерху бросил.

Притихший, испуганный бранью, Ханидо исподлобья, как связанный зверек, поглядывал то на Чирэмэде, то на отца. И все-таки у него хватило духа сказать:

— Здесь Халерха — я знаю.

— Ладно, пойдем, — взял его за руку отец.

Оставив шамана Сайрэ наедине с помешанной, все стойбище от мала до велика потянулось к холму и к ближней едоме. И сразу же тундра, прибрежные обрывы и озерная гладь огласились протяжными криками.

Старик Сайрэ криков этих сначала не слышал, а может, слышал, да не обращал на них никакого внимания: девочка — не трубка, которую можно навсегда потерять в траве. Однако время шло, шло и шло, а люди не возвращались. И то удалявшиеся, то приближавшиеся голоса начали стегать его все. больней и больней — пока он с ужасом не понял, что ему на плечи карабкается еще и вторая беда.

В углу тордоха сидела растрепанная, безобразно чесавшая ляжку жена; все лицо ее, искаженное глупой улыбкой, было измазано кровью — следами от раздавленных комаров. Стойбище словно вымерло — в нем остались лишь древний, глухой старик, две женщины с грудными детьми да он, попавший в ловушку шаман. И Сайрэ, как очутившийся в тундре ребенок, которому никто не может помочь, заплакал по-старчески, по-детски, во весь голос, навзрыд.

Но вдоволь наплакаться ему не пришлось: Пайпэткэ подобралась к нему на четвереньках — и, высунув набок язык, сопя, начала гладить по голове. Он оттолкнул ее изо всех сил и перестал плакать, зло заиграв желваками.

Прошла середина дня. Люди не возвращались, девочка не находилась.

А к вечеру он узнал, что люди обошли берег, облазили ближние скалы, оглядели почти все тальники и каждую норку на холме и берегу, но от Халерхи не было ни следа, ни звука.

Голодный, совсем убитый этой вестью, Сайрэ чуть забылся, а когда очнулся — увидел спящую Пайпэткэ и потемневший онидигил. Ничего не соображая, он выбрался наружу и быстро заковылял к озеру, туда, где стоял тордох Хулархи. Над стойбищем проплывала грязно-синяя туча, и из-за таежного горизонта тоже ползли лохматые чудища дождевых туч; в мутно-красном свете жалобно пели комары — точно вдалеке плакали женщины; Малое Улуро морщилось волнами, а берег был белым от пены, как губы шамана во время камлания… Не дойдя до тордоха, Сайрэ вдруг повернул обратно. Но и до своего тордоха он не дошел — снова заковылял к озеру. Так мечется человек, который боится мертвеца, но которого все-таки к мертвецу тянет. Впрочем, шаман и в самом деле боялся подступиться к жилью Хулархи — туда вот-вот могли принести маленький трупик.

И у Сайрэ едва не подкосились ноги, когда он услышал тяжелое дыхание мужчин, а затем увидел толпу, что-то несущую на руках. Он шмыгнул за ближний тордох и с колотящимся сердцем начал подглядывать, топчась на одном месте.

Нет, несли не девочку — несли женщину. Мать Халерхи несли, верней, волочили.

У Сайрэ отлегло от сердца: волочат — значит, жива. "А где же девочка? Может, ее другие несут?" — Старик опять насторожился и начал всматриваться вдаль.

Нет, люди плелись с холма поодиночке, по двое и, кажется, ничего не несли.

"Не нашли девчонку", — решил Сайрэ и быстро, стараясь не столкнуться с кем-либо из людей, засеменил к своему тордоху.

Много горьких, тяжких и страшных ночей пережило бедняцкое стойбище. Но эта была особенной, не такой, как другие. Ужас черной птицей кружился не только в тордохе несчастных родителей. Люди в беде привыкли надеяться на шаманов, привыкли узнавать от них тайну, получать совет, а то и избавление от беды. Но на этот раз беда ворвалась и в тордох шамана, да не одна, а две сразу, да еще в тордох не простого шамана, сильнейшего и прославленного. И люди, вдруг лишившись надежды, растерялись, не зная, что делать, что думать.

К тому же ночь была хмурой, ветреной и дождливой и тянулась она не по-летнему долго, будто нарочно растягивая тревогу.

Поздно вечером, в самую темноту, перед утром люди подходили то к тордоху бедного Хулархи, то к тордоху Сайрэ. Но лучше бы и но подходили. Под вой ветра и шум кипящего озера мать пропавшей девочки жутко кричала или причитала, словно помешанная, а Хуларха метался, без конца выбегая к берегу, о который хлестали тяжелые волны, — с ног до головы мокрый, он ни с кем не разговаривал, боясь выпустить изо рта трубку и в отчаянии разреветься. Зайти к шаману Сайрэ, потолковать с ним было страшно и безнадежно: укрывшись шкурой, старик лежал возле двери, вертелся, будто от нестерпимой боли, и громко, без перерывов стонал. Один раз к шаману все же зашли.

Муки Сайрэ совсем растревожили стойбище. Люди знали, что ему тяжело, но старик не просто страдал — он корчился, не мог говорить — и это казалось третьей бедой. А три беды, да еще таких, вырастали в напасть, которая неизвестно куда ведет и чем кончится.

Шамана, однако, не пожирали духи, и корчила его не болезнь. Правда, его беспощадно грыз голод — так сильно, что сердце стучало будто не в груди, а в желудке, и совсем ничего не видел его воспалившийся зрячий глаз, но все это старик перенес бы без звука. Сайрэ подкосили видения. Как только хлынул дождь, он невольно представил себе одинокую девочку в тундре, мокрую, потерявшую голос от крика и холода, — и едва не закричал сам. А в следующий миг случилось настоящее чудо — Сайрэ почувствовал, что из-под ноги его выскочил камень, а тело ринулось вниз. Тоненький корешок, за который схватилась рука, остановил падение, но Сайрэ повис над обрывом и явственно увидел внизу острые камни и тинистую воду меж камней… Все это было давно, в тот день, когда сокол рас кровавил ему лицо и когда к нему пришло вдохновение. Нет, он сейчас висел над обрывом, сейчас — не может же быть, чтобы спустя пятьдесят лет рука чувствовала, как сползает с корешка кожура, а носок ноги лихорадочно ищет опору!.. Испугавшись видения, старик сбросил шкуру, сел и перекрестился. Но вдохновение не пропадало. Глядя в кромешную тьму тордоха, Сайрэ вдруг увидел восходящее солнце со срезанною тучей макушкой, увидел девушку, робко шагавшую с подстилками на плече. И ему опять, как и в то хорошее утро, показалось, что солнце садится, но что сам он смотрит на землю сверху, из облаков… Видение это, однако, быстро сменилось другим: буран и мороз, и Пайпэткэ босиком бредет по сугробу — ищет следы. Громко и страшно ухает лед на озере. А вот уже и тот, чьи следы она ищет, — в огромной теплой яранге он кувыркается по лужам своей крови и обливает кровью богатые полога — серые, пятнистые, с подпалинами…

Чавканье грязи под ногами идущих людей оборвало видение. Сайрэ быстро лег, рывком накинул на себя одеяло-шкуру и, укрывшись с головой, застонал.

С вошедшими он не стал разговаривать. Он принялся стонать все громче и громче, пока не разбудил Пайпэткэ. Люди смолкли, пошептались и тихо ушли.

Они просили покамланить старику Хулархе — поискать следы девочки. Они надеялись, что великий шаман поднимется над своей личной бедой, а потом поднимется выше — и из верхнего мира посмотрит на стойбище и на всех юкагиров: может, не в духах дело, а в сатане, может, надо ехать к попу и просить у него защиту?.. Сайрэ слышал каждое слово, но он еще не успел опомниться от страшных видений и вгорячах едва не закричал людям в спины: "Да, я во всем виноват, я! Как же не видите этого? И пусть меня одного покарает бог…" Но нет, он не закричал так. Потому что понял: люди лишь испугаются, уйдут — и сейчас же скажут, что он, как и жена, тоже теряет ум… Рассудив так, Сайрэ неожиданно успокоился: "Чего это раскряхтелся я! — скинул он с себя шкуру. — Беда с девчонкой — беда отдельная. Тут нету моей вины. Плохо с ней обращался? Еду и шкуры жалел? Все видели, что не жалел… — Старик на четвереньках пополз к мешкам, в одном из которых хранились бубен и амулеты. — К Тачане камланить пойду", — решил он, и рука его быстро нащупала ободок бубна.

Нет, старик шаман только храбрился: никуда идти он не мог, а камланить за эти сутки пытался не раз. Сайрэ недаром часто крестился, недаром вспоминал светловолосого бога. Еще прошлым утром, когда Пайпэткэ навсегда потеряла ум, он почувствовал на себе спокойный, но упрямый взгляд верхнеколымского старца шамана. С тех пор он почти беспрерывно видел его лицо — от мудрости помутневшие глаза, уверенно перекошенный рот и важно отвисшую нижнюю губу. Это он, безымянный шаман-якут, умевший глядеть далеко вперед, оставил ему врага, врага самого страшного и самого нужного — бродячего духа Мельгайвача. Он знал все, он и Сайрэ видел насквозь, как ледышку… И Сайрэ в этот тяжелый день тысячи раз свалил бы обе беды или одну из них на духа чукчи — потому что другого выхода у него не было. И люди поверили бы. Поверили — да не все и ненадолго. Язык Лэмбукиэ иглой не проколешь. Пурама теперь наверняка дышит огнем: он советовал Хулархе отдать дочь, он и ищет ответ — почему все так получилось. Но, кроме них, есть еще и Куриль. Этот рассвирепеет, как весной медведица, — растопчет и заплюет тордох… Люди, однако, людьми: возненавидят — простят, убивать не станут, голодом не замучают. Перед богом страшно. А ведь была прямая дорога к нему, и была надежда вернуться после смерти на землю…

Озираясь по сторонам, Сайрэ сидел возле мешка и напряженно угадывал, какие слова придут ему на язык после того, как он распалится под грохот бубна. Так он никогда не делал: он считал нечестным, не достойным шамана заранее придумывать речи. Но сейчас он боялся самого себя. Не будет, не может быть иного видения, кроме того, которое знают все, — Халерху испугала сумасшедшая Пайпэткэ. Эта картина выплывет из черно-красных бликов, и никуда от нее не уйдешь. Придется сказать. Но тогда придется сказать и о том, почему Пайпэткэ — его жена, жена такого большого шамана — лишилась ума. Что начнет лепетать язык, что?

И тут Сайрэ вдруг закрыл руками лицо, заголосил, все сильней и сильней раскачиваясь из стороны в сторону. Он понял, что вдохновение было уже и все видения были; под грохот бубна видения эти лишь повторятся — только более ярко и более живо. След к девочке Халерхе потянется от его тордоха — другого начала нет и придумать его нельзя. Где и как оборвется след? А может, уже оборвался? А если утром мутные волны Улуро выбросят на берег мертвую девочку? Что скажут люди? Почему не помог, почему не камланил? И почему вообще такие страшные беды цепляют близких к шаману людей, близких и совершенно невинных?..

— Халагайуо! [56] — выкрикнул Сайрэ и запричитал: — Всемогущий светловолосый бог! Найди и спаси девочку. Она не виновата ни в чем. А с меня и того хватит, что малый ребенок ушел в тундру из стойбища, ушел от шамана дряхлого и отца плохого…

После дождя сучья горели плохо, но люди поливали костры рыбьим жиром, бросали в него рыбьи пупки — и густые дымы из тордохов дружно тянулись в серое подвижное небо. Шли третьи сутки, как у бедного рыбака Хулархи бесследно пропала дочь, как сошла с ума жена у шамана и как сам шаман не показывался на глаза. И людям ничего не осталось, кроме обращения с мольбами и заклинаниями к властелину-огню Мэру [57].

Много судачили перед этим, в чем только не искали причину жестоких несчастий, какие ужасы не предсказывали на будущее. Но в конце концов сошлись на мысли, что юкагирам мстит бродячий дух Мельгайвача и другие чукотские духи и что надо ждать новых бед. Особенно усердствовали старухи и старики, знавшие грозную правду о тундре, о мстительных духах и не ожидавшие от жизни никакого добра.

Не все в этот день кормили огонь. Одни мужчины бродили по берегам, иные по ивнякам, по кочкарнику, по раскисшей тундре. А Пурама вроде бы ничего не делал — он слонялся по стойбищу и шептался с людьми. У Пурамы, однако, был замысел, но он побаивался говорить о нем вслух. Собрался он разрывать волчьи и песцовые норы — там, на холме, где играли дети. Ну, а кто ж сочтет его за умного человека: холм не кочка, нор не перечтешь, сырую глину костяными лопатами и топорами не очень-то раскидаешь. Да и как это можно раскапывать нижний мир?!

Зашел Пурама в один тордох — а там старые муж и жена по очереди поливают костер рыбьим жиром и по очереди бубнят заклинание:

— Кушайте, великие чукотские духи, кушайте! Мы преклоняемся перед вами.

Не шаманы мы, а простые люди. Мы знаем, что вы не слепые и не глухие. Пусть ваши уши услышат нашу мольбу, а глаза посмотрят на нашу бедность. Видите наш тордох? Он пустой внутри и дырявый. А жалкую нашу посуду видите? Она чистая, потому что в ней давно ничего не лежало… Не трогайте нас, великие духи…

Берет муж из рук жены костяную ложку, берет черный котелок с жиром и тоже начинает кормить огонь и духов:

— Залатал бы я тордох свой, великие духи, да ровдуга вся прогнила, безоленный я человек. А на вешалах моих уже давно не висит ни одной юколы: вся съедена да променена. А как же зиму-то жить, великие духи? Зачем вы боретесь с нами, с такими бедными и слабыми? Пожалейте нас. Боритесь с сильными, а нас пожалейте, великие духи…

Послушал-послушал Пурама — да и ушел. Тут, видно, не до чужой беды — маленькая беда ворвется сюда, и пропала семья. И сил у мужика, наверное, нет, чтобы землю копать.

А рядом тордох старухи Лэмбукиэ. Вот здесь иной разговор будет. Пурама в дверь, а ему навстречу Пайпэткэ и старуха.

— Хороший у тебя сын, хороший, — выталкивает Лэмбукиэ сумасшедшую. — Вот счастье-то шаману Сайрэ!.. Ты только закручивай его лучше, а то маленькому после дождя холодно…

Высунув набок язык, несчастная красавица Пайпэткэ неловко пеленает дощечку от ящика, и дверь запахивается за ней.

— Уходите-ка, мужики, наружу: я одна заклинать буду, — прогоняет Лэмбукиэ мужа и гостя.

Кряхтя, старик поднимается от костра.

Стоя возле тордоха, мужчины безмолвно смотрят вслед Пайпэткэ, пошагавшей дальше хвастаться сыном-красавцем… Слова на язык не приходят.

А старуха уже причитает:

— Ой, великий огонь Мэру! Угости чукотских духов и передай мою просьбу. Пусть они не трогают нас, плохих и бедных людей, пусть не дразнят и пожалеют наших глупых, сопливых детишек, пусть они не повалят наши нищенские тордохи. О, великий хайче, огонь Мэру! Послушай меня и передай духам слова мои. Пусть чукотские духи нападают только на гордых людей, которые называют себя хорошими, пусть душат детей шаманов и богачей — сытых, чистых и довольных, пусть они повалят на землю огромные, как холмы, тордохи жадных людей. Огонь Мэру, передай бродячему духу Мельгайвача — пусть он мстит, но не близким к шаману нашему людям, которые не виноваты ни в чем, а самому шаману Сайрэ. Пусть поиграет с ним…

— Сирайкан старуха! — чуть не подпрыгнул на месте старик. — Что ты болтаешь там! — он откинул дверь и на четвереньках юркнул в тордох. — Грешные слова говоришь, безумная. Хайче, огонь Мэру! Моя старуха настоящая дура…

Мешать человеку во время кормления огня, однако, нельзя, и старик застонал.

Пурама не ушел. Он дождался конца кормления, а вместе с этим и конца ссоры.

— Бабушка Лэмбукиэ, выйди наружу поговорить, — попросил он.

— Что Пурама скажет? — вынула старуха изо рта трубку. — А чего не в тордохе сказать? Заходи.

— Лопата есть у тебя?

— Лопата? — глаза Лэмбукиэ с неодинаково нависшими веками сверкнули белками, а рука с трубкой начертила в воздухе перед грудью крест.

— Нет, что ты, старая! Совсем другое сказать пришел. Думаю, жива, может, девчонка еще. Не духи беду принесли, не от духов и помощи жди. Волчьи норы хочу на холме расковырять. Да одному тяжело. Хожу вот — людей зову. Пойдем и ты, Лэмбукиэ!

— А я не мужик. И какая копальщица я! — старуха протянула сухие морщинистые руки, но быстро убрала их. — На грешное дело зовешь! Холм копать, пробивать землю. А бог?

— Грехов на нашем стойбище мало? — вмешался старик. — Ты еще живым хочешь войти в нижний мир…

— Грехи, грехи! — разозлился Пурама. — А кто из юкагиров толком о боге что-нибудь знает? Будет церковь и поп — тогда и узнаем, что грешно, а что нет. А если не знаем, то за что же будет наказывать бог?.. Все пойдем. Может, девчонка в норе задыхается. За спасение, думаю, бог не накажет… Пойдете вы — и другие пойдут.

— Как ты сказал? От человека беда пришла? — спросила Лэмбукиэ и другим голосом пробормотала: — Я на Сайрэ всю жизнь косо гляжу…

— Оттого и косая, — вставил старик.

— Косая, да не слепая…

Дымы над стойбищем потихоньку начали исчезать, и люди с роговыми лопатами, пешнями и топорами потянулись к холму. Старики шли молча, воровато оглядываясь назад, будто прося прощения у своих очагов, молодые тоже молчали, поглощенные ожиданием чего-то неожиданного, может быть, страшного, а детвора, запуганная стариками, жалась к матерям и отцам.

Пурама и Нявал решили раскапывать старые волчьи норы, заваленные мусором и сохлым бурьяном. Оба в свое время играли здесь и потому знали, что именно тут можно спрятаться. Они взяли лопаты, разом перекрестились — и ударили выше одной и той же норы. Грудка глины обрушилась.

— Это птичка клюнула, это птичка сделала! — проговорила выскочившая вперед шаманка Тачана. Она бросилась к другим мужчинам, начавшим рыть землю, и снова проговорила: — Это птичка сделала, это птичка клюнула. — Шаманка заклинала духов не беспокоиться и не злиться.

То, что увидели люди, когда мусор был раскидан, а старые волчьи норы раскопаны, никому из них и во сне не снилось. Там, в глубине холма, оказался настоящий песцовый город. В стойбище, наверное, не было человека, который в детстве не играл бы на этом холме, но никто и подозревать не мог, что внутри он дырявый, как оленье легкое. Ходы пронизывали его и так и сяк, пересекались, образуя большие ямы, расширялись, раздваивались. Увидев этот странный подземный мир, люди сперва оторопели, но потом с новой силой, с азартом взялись за дело. Никто уж не сомневался, что девочка где-то здесь.

Боязнь натолкнуться на мертвую и желание скорее помочь, если девчонка жива, сделали людей непохожими на себя. Они копали и рубили землю со злостью, с остервенением. Многие из них не так давно молились огню, думали только о духах и боге, но сейчас живой человек — Пурама — был для них и умней, и нужней любого шамана. Какой шаман подсказал бы, какой решился проломить нижний мир?! Правда, вслух говорили, что Пураму вразумил бог.

Почуяв, что люди напали на верный след, старик Хуларха побежал в стойбище за женой. Однако вернулся, смекнув, что жена тут же умрет, если дочь найдут мертвой.

Но Чирэмэде уже и без него обо всем сказали — и она сама кое-как добралась до холма.

Увидела Чирэмэде развороченный холм и дружно работающих людей — схватилась руками за голову, закричала не своим голосом:

— Не надо, не надо больше копать! Маленькая она, маленькая, а яма такая большая… Зачем ей такая большая могила?

Ноги у нее подкосились, и она упала, начав биться в судороге.

Ее подхватили и поволокли в стойбище: живого человека нельзя нести на руках — поднятый, он похож на покойника.

Взрослым с охотой помогали мальчишки. Они залезали в норы, исчезали там, кричали, звали Халерху, а когда выбирались наружу, — говорили взрослым, надо копать дальше или не надо. С ног до головы был измазан глиной и сынишка Нявала. Старик не щадил Ханидо: он заставлял его пролезать в узкие норки и часто вытаскивал обратно за ноги. Старику очень хотелось, чтобы именно его сын, а не чей-либо другой, первым нашел девочку. Человек темный, забитый до крайности, он, однако, хорошо понимал, что к чему. По его разумению, Халерха не должна умереть, потому что все норки в конечном счете выходят наружу, и дышать под землей, стало быть, можно. Ханидо предрекли большую судьбу, и кому, как не Ханидо, обрадовать стойбище. Да и Чирэмэде перестанет скулить, что его сын родился на погибель се дочери.

Старался отец — и не замечал, что парнишка давно уже хнычет. Там, под землей, Ханидо звал Халерху не с надеждой, а с настоящей злостью. Но ведь это же под землей! А если он вылезет, то принимался усиленно ковырять пальцем в носу и скрывал слезы.

Когда дело подошло к сумеркам, а холм был порядком распотрошен, надежды погасли. Люди крепко устали. Начали говорить о неудаче, о том, что надо возвращаться к своим очагам. И тут вдруг обнаружилось, что исчез Ханидо.

Нявал отмахнулся: сын, видимо, проголодался и убежал в стойбище. Однако неожиданно среди людей появился куда-то уходивший старик Хуларха, который остановился над ямой и, покачав лысой коричневой головой, проговорил:

— Зря. Все зря. Не тут копаем. Поговорить бы надо с твоим парнишкой…

— А это… Как его… Он ушел.

— Не теперь. Сначала бы. Вон там, на той стороне холма он кличет ее.

Подняв, лопаты, пешни и топоры, люди разом двинулись на вершину — и сразу остановились. Ханидо ничком лежал недалеко на ровном месте и громко причитал:

— Дура ты, дура. Чего не вылезаешь? Не будешь есть — умрешь. Халерха-а-а… Энэ [58] кушать зовет!

Все бросились вниз, тут же оттащили парнишку и, не раздумывая, стали копать. Теперь уже никого не удивляло, что Ханидо кричал в узкую норку — голова пролезет, значит, и плечи пролезут, а дальше может быть яма-лежбище.

Хуларха и Нявал вспомнили, что и три дня назад Ханидо показывал это же неприметное место. Они стали швырять лопатами землю, стараясь как можно быстрей расширить нору. Другие работали рядом.

Но люди напрасно отдавали последние силы. Углубившись, они видели то же самое — сплошь дырявую землю. Стали кричать, звать Халерху. Ничего не услышав в ответ, снова взялись за лопаты. А тем временем быстро смеркалось: тучи, едва показавшие в своих трещинах зарево, как-то сразу соединились, и скат холма почернел, почернела под лопатами и бурая глина. То ли радуясь тьме, то ли озлобившись, то ли на ветру лучше почуяв запах пота, комары набросились на людей, как бешеные собаки.

Весь холм раскидать не было сил. И потащились улуро-чи по своим тордохам с дрожащими, напрасно натруженными руками и с опустошенными от неудачи душами.

Дурное настроение, однако, быстро и неожиданно попятилось от людей.

Ветер донес от стойбищ грохот бубна. Звуки были сильными, бодрыми, и все уже издали догадались, что камланит Сайрэ. Кому он камланит, откуда пришли к нему силы, что он хочет узнать и сделать — все это было загадкой, но все это было не так уж и важно. Сайрэ ожил и камланил — значит, произошла какая-то перемена. Люди стойбища сильно устали за эти дни, и для них уже было радостью то, что жизнь вроде бы возвращается в свою протоку. Пусть в стойбище будет одна помешанная, пусть не найдется ребенок — с этим придется смириться, и люди смирятся, но жить без бубна, в тревоге, так, как прошли эти дни, невыносимо.

А в стойбище ничего не случилось. Халерха не пришла, Пайпэткэ сидела возле чужого тордоха и впотьмах что-то чертила на земле пальцем. И все-таки хорошо, что Сайрэ застучал в бубен…

Тучи сплошной ровдугой неслись по небу до самой зари. Сквозь них не проглянуло ни единой звезды, но они и не уронили ни капли дождя. К восходу солнца уже не тучи, а облака быстро плыли по холодному синему небу…

Детвора спала в этот раз крепко и долго. А когда высыпала из тордохов, радостные голоса будто согрели холодный день: земля просохла, солнце то исчезало, то появлялось, меняя окраску тундры и умиротворенного озера.

Первым делом ребятня бросилась к своему холму — надо же было им поглядеть, что там вчера понаделали взрослые. Все собрались, конечно, у самой большой ямы — и пятилетние и пятнадцатилетние. Не было среди них одного Ханидо: он слишком много лазил по. узким норкам, и теперь у него болели кости. Все, как есть, оглядели детишки и направились было ко второй яме, как вдруг кинулись вниз. Нет, они не побежали, а бросились сломя голову — все сразу, с дикими криками; те, кто побольше, мгновенно оказались внизу, меньшие падали, визжали, ползли, катились беспомощно — кувырком.

Из тордохов повыскакивали матери и отцы, а потом и все остальные.

— Там, там!.. — боясь оглянуться назад, бестолково кричали бежавшие.

Даже не останавливаясь возле взрослых, они понеслись дальше, к своим тордохам.

Со свирепым визгом и лаем выскочили и бросились через луг собаки.

Словно дробь из ружья, они полетели прямо к холму, оставив далеко позади мужчин, бежавших узнать, в чем дело. Но тут произошло непонятное. Детей кто-то преследовал. Мужчины остановились, замешкались, не веря своим глазам.

Самых маленьких уже догоняло какое-то чудище. На голове у него что-то торчало в разные стороны, руки с растаращенными пальцами были разведены и готовы вот-вот схватить отставшую девочку, лицо и все тело покрывали желтые клочья шерсти. Пока мужчины топтались на месте, в стойбище поднялась настоящая паника. Крестившиеся изо всех сил старухи и старики, услышав крики "Дух!", "Мельгайвач!", "Пропали!" — начали прятаться. Чтобы их не увидел дух, они упали на колени — и на четвереньках, ползком скрылись в тордохах.

Визг, крики, непонятное бормотание неслись по стойбищу. И никто не знает, чем бы все это кончилось, если бы не собаки, которые, как оказалось, безошибочно отличают духа от человека. Правда, тут еще так получилось, что страшное существо споткнулось и упало самым беспомощным образом. И вот собаки, с яростью налетев со всех сторон, не стали разрывать на части упавшего духа. Напротив, они ласково завизжали, завиляли хвостами и сразу же разбрелись по холму…

Халерху несли на руках. Была ли она бледной, была ли поцарапанной, этого никто бы не смог определить, потому что все лицо ее покрывала засохшая глина. Глиной были напрочь забиты уши, глаза — песком, волосы слиплись клочьями, одежду ни за что не узнала бы шившая ее Пайпэткэ, будь она трижды нормальной. Не плакала Халерха, а урчала, как беспомощный новорожденный теленок.

Мать Чирэмэде пришла в себя лишь после того, как женщины отмыли ее дочь, одели во все чистое и дали поесть.

Ни о чем девочку не расспрашивали — точно ничего не было, а если и было, то лишь во сне.

Тут в тордохе и появился Сайрэ. Он вошел тихо, кивнул Чирэмэде и Хулархе, осторожно сел в сторонке и, закрыв глаз, точно задремав, начал негромко, медленно постукивать в бубен. Он не обращал внимания на толпившихся людей и ничего не ответил, даже не открыл глаза, когда Чирэмэде сказала:

— До смерти буду благодарить тебя, хайче Сайрэ. Один ты мог показать ей дорогу из нижнего мира…

Под мерный звук бубна Халерха и заснула.

А к вечеру вешало Сайрэ отяжелело, прогнулось от жирных юкол.

ГЛАВА 7

Остаток лета шаман Сайрэ прожил тихо и незаметно. Людям все больше казалось, что он на глазах стареет, и поговаривали о том, что, видно, так и сойдет на нет его земная жизнь. Рассуждали просто: Сайрэ всего один раз ошибся, обошелся слишком жестоко с Мельгайвачом, и кто-то — бог ли, бродячий ли дух — наказал его, отняв жену и заставив мучиться с больной, ни к чему не способной женщиной. Ошибались люди, Сайрэ в действительности напряженно думал о будущей земной и о загробной жизни, он выжидал, искал выхода из ловушки. Выход у него был. Только его плотно закрывала сумасшедшая Пайпэткэ.

Искать-то он искал, но, сам того не замечая, свыкался с бедой, вживался в нее.

Ухаживая за дурочкой, старик часто видел ее красивое, набухшее в напрасном ожидании материнства тело и, зная свою вину, тяжко вздыхал.

Хлопоты приносили ему облегчение: иногда он ловил себя на мысли, что его заботы, его отцовское внимание могут со временем переломить болезнь, и тогда он воспрянет духом, иногда он примечал, что заботы эти рождают уважение к нему со стороны людей, но чаще всего он старался просто так, из необходимости что-то делать. Как бы то ни было, но жизнь не стала пустой, и она создавала привычки. Придут, бывало, к Сайрэ старики, рассядутся, Пайпэткэ начнет показывать им человечка, когда-то сделанного из прутиков, начнет хвалить его, как живого, — а Сайрэ и не подумает выпроводить ее — напротив, возьмет из ее рук человечка, станет тоже нахваливать его, водить по кругу, ласкать. И даже не кивнет сожалеючи своим старым друзьям.

Время, однако, приближалось к покрову, а никаких перемен даже и не предвиделось. И вот однажды вдруг пришла ему в голову решительная мысль. А что, если пойти к Тачане и сказать ей, что старику, мол, не способно одевать-раздевать больную женщину, мыть ее и делать все прочее непотребное для мужчины? Разве не вправе он заговорить об этом? Каждый его поймет и не осудит… Он хорошо обдумал эту мысль и было уже направился к Тачане. Но только отошел от тордоха, оглянулся назад — и другая, беспощадная мысль полоснула его: "Взял молоденькую, красивую — тогда она нужна была, а возвращаешь дурочку?.." И он повернул назад.

А через несколько дней ноги зачем-то увели его далеко за стойбище.

Стояли сухие морозные дни, он вышел просто подышать, размяться, но попал на первопуток — и дорога потянула его в тундру. Опомнившись и испугавшись неведомой силы, увлекшей его так далеко, он заковылял обратно. Увидев первый тордох, Сайрэ почувствовал слабость в ногах и решил зайти передохнуть.

То, что он услышал и увидел в этом чужом тордохе, изменило все его мысли. Возле горящего очага рядом с хозяйкой сидела Пайпэткэ. Обнажив обе груди, она тыкала в сосок сверток пыжиковых шкур, в которых, кажется, было что-то твердое. Сайрэ увидел кровь, стекавшую с соска в шкурки, — и выхватил сверток. Не замечавшая крови хозяйка только теперь встрепенулась, одернула Пайпэткэ одежду. Взяв жену за руку, старик повел ее в свой тордох, но успел услышать от хозяйки новость, которую ни от кого не слышал. Пайпэткэ, оказывается, шла к Мельгайвачу — показать ему "сына".

По дороге домой Сайрэ жгла одна-единственная мысль: теперь все пропало.

Он догадался, что Пайпэткэ заходила не только в этот тордох. Значит, уже сегодня все стойбище вспомнит о ее прошлой связи с Мельгайвачом, потом вспомнит о нем, потом — о крови Мельгайвача…

Рано утром следующего дня шаман Сайрэ появился у Пурамы.

— Я слышал, ты в Халарчу собираешься ехать, — сказал он, садясь и набивая трубку:

— Собираюсь. А что? — Пурама осматривал сбрую и никак не выказывал внимания к гостю.

— Просьба у меня есть одна.

— Какая?

— К тебе просьба зайти к Мельгайвачу, а к Мельгайвачу просьба заехать ко мне.

— Дело, вижу, не спешное. Другие днями поедут. А у меня скорые охотничьи дела: туда — и сразу обратно.

Сайрэ вздохнул и, прикуривая, неразборчиво-жалобно проговорил:

— Моложе… всем нужен… Стар, слаб — хоть в тундру… помирать…

— Грызетесь вы. А я тут ни при чем. — Пурама зубами затянул узел на сыромятном ремне и встал. — Пособником быть не хочу.

— Какая уж тут грызня… — униженно проговорил Сайра. — За себя бы и не просил, обошелся бы. За Пайпэткэ прошу.

— Гы! Мельгайвач-то не шаман. И духом он своим не владеет. Это все знают. Какой же от него прок великому шаману, что же он может сделать, если великий шаман ничего не может?

Сайрэ стал пыхтеть, раскуривая трубку, и Пурама понял, что он обдумывает ответ.

— Ты, Пурама, шаманский язык понимаешь. А в шаманских делах — совсем ничего.

— И в делах понимать стал. Девчонку Халерху кто нашел, кто вызволил? Парнишка Нявала нашел, мы разрыли ей выход. А благодарность шаману. Что скажешь на это, хайче?

— А ничего. Только спрошу. Почему это так: вы целый день всем стойбищем кликали, а она не слышала?

— Глиной уши были забиты!

— Ага, значит, не слышала? А меня услышала… Пурама, Пайпэткэ спасти могут только двое — ты и Мельгайвач. Никто, кроме тебя, не уговорит чукчу приехать ко мне. Ты его победил, честно победил, и у него уважение к тебе есть. Другого он слушать не будет. Я все слова скажу ему при тебе, при людях. Как я могу внушать плохое, если помощи от него жду? Не поможет — пусть едет с богом… Вчера Пайпэткэ груди до крови расцарапала. Смешает кровь с шерстью — умрет… Позови его, Пурама…

Сайрэ просил жалобно, в словах его не было иного, шаманского смысла. Но Пурама все-таки чуял что-то неладное и, подумав, спросил:

— Я узнать не могу, что задумал ты. Но что такое случилось? Почему ты вдруг захотел вылечить Пайпэткэ? Раньше почему не хотел?

— Ох, Пурама… Нелегко придумать, что делать, совсем трудно понять, как нужно делать. Спроси Куриля — чего это он не пять лет назад решил божий дом строить? А спроси его, как будет строить, — он и теперь не знает. Поезжай, Пурама. Зачем мне зло замышлять? Подумай в дороге — зачем?

И Пурама согласился.

Он уехал после полудня. Его нарта первой шла в эту зиму до Халарчи. А в первой поездке всегда думается легко и свободно. Куда трудней было Сайрэ, который остался ждать гостя. Сайрэ обманул Пураму. Никаких надежд на помощь пастуха чукчи у него вовсе и не было. Даже больше того — он твердо знал, что ни Мельгайвач, ни сам верхнеколымский старец — никто не вернет рассудок его жене. Мельгайвач ему нужен был совсем не для этого. Сайрэ хотел поговорить с ним при людях, хотел, чтобы чукча открыто сказал, что он сам, по своей воле взял в руки нож и что, стало быть, никакой мести не было. Важен был сам приезд Мельгайвача и разговор с ним, разговор, в котором Сайрэ уже, конечно бы, начисто оправдал себя… Нет ничего тяжелей последней надежды: приедет чукча — Сайрэ спасен, не приедет — ему останется выкинуть бубен в озеро. А еще надо подумать о том, как Мельгайвач станет лечить Пайпэткэ, какую задачу ему задать.

Обменяв старенькое ружье на другое, чуть поновей, дав за это много юколы в придачу, Пурама зашел в ярангу Мельгайвача. Это была все та же большая яранга, которая оказалась, однако, той же только снаружи. Дыхание холода — это еще не дыхание бедности. Но в жилье бывшего богача шамана холод дышал даже не бедностью, а какой-то надвигающейся катастрофой. Все три жены хозяина взглянули на Пураму голодными, злыми волчицами. Младшая походила на старшую прежних времен, а старшая — на старуху. Сам Мельгайвач сидел на небольшой кучке шкур и раздумчиво заплетал косу. Может, он решил обменять шкуры на что-то другое, да увидел горький конец этой сделки, может, Кака велел ему заплатить ясак, а может, думал о том, что управлять бедностью куда сложней, чем богатством…

Сразу почувствовав хозяйскую неприветливость и бесполезность своего появления, Пурама смущенно поздоровался. Рассчитывать на угощение и на долгие разговоры было напрасным делом, и он без всяких околичных заходов сказал:

— Я с посланием от сильно постаревшего и не совсем счастливого в жизни шамана Сайрэ… Он желает семье достойного чукчи, доброго пастуха здоровья и многих лет жизни.

— Что ему от меня нужно? — откинул Мельгайвач косу за спину. Он повернулся — и Пурама едва не попятился назад, испугавшись, что обознался.

Не так давно, во время гонок, лицо чукчи было худым и бледным; теперь оно пожелтело и сделалось дряблым, как дурная, испорченная ягодка морошки. — Никаких посланий я от Сайрэ получать не хочу! И ты мог бы не заходить. Ему не хватило моей крови — он еще духов напустил на моего гонщика и отнял последний табун. Теперь хочет нищим сделать меня? Я помню, он говорил, что я должен оставить одну жену и жить в дырявой яранге. Может, за этим приехал ты?

— Подожди, Мельгайвач. Зачем так много слов говоришь, если еще меня не послушал. Ему ты вовсе не нужен. Ты нужен его жене. Пайпэткэ на середине лета с ума сошла, а теперь ей совсем плохо, умереть может. Сайрэ говорит, что один ты способен спасти ее…

— А какое мне дело до его жены? Сошла с ума — и пусть. Пусть поживет с дурой и знает, что бог все видит и поделом наказывает!

— Ты говоришь как богач! — сказал Пурама. — Но ты не богач. А у бедных совсем другие обычаи. Если бедный бедному не поможет, кто же поможет ему? Пайпэткэ на моих глазах выросла. Я сам видел, как мачеха Тачана приказывала мужу вить про запас плетки из тальника, чтобы лупить ее без передышки. А такие, как Потонча, как ты, поиграли с ней и выкинули на муки к косому и сопливому старику…

Услышав такую речь, знавшие вспыльчивого Пураму жены Мельгайвача одна за другой попрятались под полога.

— Ну что ж… Ну было когда-то… — замешкался Мельгайвач. — В молодости что не бывает… Как у каргина осенью, кровь играла…

— Ты был тогда не так уж и молод! — поправил его Пурама. — И кровь от горькой воды играла… Давно ли теперь ты пил горькую воду и много ли пил?

— Я, Пурама, все понимаю. Не думай… А как же я могу ее вылечить? Это даже смешно: боголюб и великий шаман просит помощи у безбожника-пастуха! Кто во всех тундрах слышал такое?

— Я не знаю, как можешь ты вылечить. Это знает Сайрэ. Мне он сказал, что надежда на тебя одного. — Пурама помолчал. — А сам я могу прибавить — это я знаю лучше тебя: смотри, Мельгайвач! У тебя десять оленей на четверых, это немного; выскочил из богатых, выскочишь и в безоленные — если к чужому несчастью будешь глухим… А теперь я поеду. Вижу, что ты сейчас ничего не ответишь.

— Нет, почему же мне не помочь? — засуетился хозяин, догоняя гостя. — Но сразу я не могу — у меня дела. А потом можно бы и поехать…

— Ну, вот и добро, вот и приезжай. Хуже себе не сделаешь, а душу очистишь.

Пурама откинул дверь и, не оглядываясь, широко и независимо зашагал по снегу, под которым еще чувствовалась земля. Настроение у него было очень хорошим, и он знал, почему ему так хорошо. Он исполнил долг, и теперь никто уже не скажет, что из-за недоверия к шаману Пурама отказался помочь больной юкагирке. Но больше всего был он доволен тем, что увидел ярангу Мельгайвача, которую словно весенним ветром продуло. — эту ненавистную ярангу со всеми пирами в ней и с паскудной возней за красивыми пологами… Злая удовлетворенная радость так и обдавала его сердце теплом. "Если б Сайрэ не безобразничал сам — я за одно это служил ему бы до конца жизни, — рассуждал он про себя, зная, однако, что сейчас же злорадная мысль перекинется и на Сайрэ. — Но и старик тоже попался теперь: ждет мирной беседы с Мельгайвачом, при народе говорить с ним собрался, а чукча распотрошит его, как рыбу, у которой лопнул желчный пузырь… Стой! — вдруг замедлил он шаг, — а может, Сайрэ и не думал лечить Пайпэткэ, может, ему самому Мельгайвач нужен? Да это, наверное, так и есть… А, черт с ними — пусть погрызутся: все равно почти съели друг друга". — Он подошел к нарте, вынул из-под шкуры ружье, в раздражении пощелкал курком, схватил вожжи, сел и прокричал оленям:

— Ок! Ок! Ык!

Опомнился Мельгайвач сразу, как только нарта посланца Сайрэ скрылась за бровкой увала. Он чуть не стукнул себя по лбу, вдруг увидев совсем иной смысл в этом неожиданном и решительно вызове. "А если я действительно вылечу Пайпэткэ? Если я вылечу? Если я способен на это? Кем же я буду тогда? Опять пастухом? — Мысли его потекли, как слюна перед жирной едой. — Но разве простой человек может вылечить, да еще от такой болезни!.."

Мельгайвач вернулся в ярангу совсем другим человеком. Он сел на те же шкуры, снова поймал за спиной косу, но недавние тяжелые мысли уже не возвращались к нему, и руки начали заново, быстро и ловко переплетать косу:

"Юкагирский шаман что-то почуял. Просто так он не делает ничего…"

— Женщины! — громко сказал Мельгайвач. — Я уезжаю. Слышите — я уезжаю.

И наверно, надолго. Ничего без меня не обменивайте. Пусть приходит Кака. И пусть оленину приносит. Не от себя отрывать будет: половина его оленей — это наши олени…

Уехал Мельгайвач в этот же день. Но направился он не в Улуро, а на Среднюю Колыму. Зная повадки Сайрэ, с которым наедине встречаться опасно, и желая показать себя чересчур озабоченным, что было выгодно при любом повороте дела, он решил появиться на Малом Улуро не один, а вдвоем с Токио.

От полнолуния до полнолуния был он в дороге. Токио согласился ехать не сразу. У него нашлась великая масса причин остаться дома, но все вместе они заставили Мельгайвача сказать напрямую: "Ты, догор, как вижу я, совсем не веришь Сайрэ. Может, и мне не ехать?" На что Токио ответил хитро и умно: "Все могу бросить ради тебя, догор. Но ведь Сайрэ звал только тебя! А если таинство он затеял? Я могу помешать…" — "Но ведь ты никогда не враждовал с его духами!" — возразил Мельгайвач. "Зато я враждовал с твоими, — сказал Митрэй. — И может, дело-то как раз в твоем бродячем духе…"

Все было правильно в рассуждениях Токио, однако упоминание о бродячем духе — о давнишней надежде Мельгайвача, затмило все доводы, и Мельгайвач уговорил шамана поехать. А в дороге он уговорил его и покамланить, если в этом появится хоть маленькая нужда.

Ехал Токио себе на уме. Он не верил в успех и давно уже знал, что Сайрэ лишь обводит чукчу вокруг одного и того же оленьего рога. Сказать об этом он не решался. Потому что о задумке Сайрэ вылечить сумасшедшую теперь непременно знали многие люди, и если бы он разуверил чукчу, а стало быть, и испортил дело, то всю вину юкагиры и юкагирский шаман свалили бы на него. А это бы означало, что Токио заступил дорогу Сайрэ, взялся с ним враждовать -

и потянулась бы путаница злобных нападок и обвинений. Ну, а Токио все это было совсем ни к чему. Лучше он померзнет в дороге и поглядит со стороны, как вылечивают сумасшедших — при помощи человека, не обладающего шаманской силой.

Слух о том, что в стойбище едут Мельгайвач и известный шаман Токио, долетел гораздо раньше, чем оба они появились из потемок у окраинного тордоха. Старик Сайрэ за это время нахлопотался вдоволь. Надо было и угощение приготовить, и топливо, постели, в тордохе тоже надо было прибраться — Пайпэткэ-то ничего решительно не кладет на место, а берет все подряд. Но главное — надо было все заново передумать. Неожиданный ход Мельгайвача привел старика в смятение. Допрос чукчи и объяснение перед народом теперь утопали в людской жажде увидеть чудо. А к сотворению чуда Сайрэ по-настоящему не готовился. То, что придумал он до слухов о приезде шамана Токио, теперь не подходило никак. Токио слишком трезво обо всем судит, язык у него ни к чему не привязан — вроде лишней собаки, что бежит рядом с упряжкой. Возьмет и всю затею с Пайпэткэ вывернет, как рукавицу, — а сам уйдет кататься на санках с девчатами, да еще скажет, что от греха уходит. Как заставить безумную сказать хоть одно умное слово, как вернуть ей рассудок совсем ненадолго?.. Ничего Сайрэ так и не смог придумать, решительно ничего. Но он и не упал духом. Разве он кому-нибудь говорил, что сам вылечит Пайпэткэ? Он только узнал путь к выздоровлению, а все остальное, значит, зависит от Мельгайвача — сумеет Мельгайвач или не сумеет, захочет или не захочет. Он как шаман, конечно, будет изо всех сил стараться ему помочь. И Токио пусть помогает…

Когда в тордох с шумом вошла Тачана и, сообщив, что оба шамана вот-вот приедут, уселась на самом удобном месте, Сайрэ подумал: "Хорошо, что Токио с ним. Важный свидетель. И это лучше, что сойдутся два таких сильных шамана, как я и он"… И тут же Сайрэ сказал Тачане:

— Мать, не знаю, зачем ты пришла, не знаю, чего ждешь и чего хочешь. Но ты шаманка сама — и должна понимать, что всякое может быть…

— Уже поняла. Давно разговора такого жду, — Маленькая, уродливая Тачана заерзала, будто продавливая в земле лунку, чтобы покрепче сидеть. — Хочешь сказать, что если к ней ум не вернется, то ты ее приведешь обратно ко мне? Не возьму, не возьму. И не жди — не возьму.

— Да ты подумай, почему об этом прошу. Хоть старый я, но все же мужик. А ей баба нужна. Срам возиться с ней мужику. Люди-то как глядят на меня?

— Отчего это срам? Вон мужики завсегда телят от важенок принимают. Дело какое! А она хуже важенки… Видишь — что ни говори про нее, а она сидит себе и поет…

Разговор оборвался, потому что в тордох вошел Пурама, и за ним еще и еще люди.

Пока здоровались и рассаживались, пока разжигали очаг, упряжка как раз и подоспела ко времени.

Сайрэ встал, чтобы выйти встречать гостей, но якутский шаман опередил его — весь заиндевелый, он вломился в тордох, как медведь.

— Привет вам, братья и сестры! Скорей дайте руки и язык отогреть. — Токио махнул рукой и скинул на пол варежку, махнул другой и скинул другую.

Он снял вместе с сускаралом чайник, пощупал его и стал пить из носочка. — Это кипяток? — спросил он, напившись. — Так промерз, что не понял. Мы в дороге два раза оленей поили чаем. А то сидели бы сейчас в тундре и строганину из них делали…

— Да, да, нынче морозы страшные, — поддакнули люди, следившие за каждым словом и каждым движением загадочного шамана, приехавшего тоже с загадочной целью.

Токио смекнул, что шутки его не доходят, и рассказал о том, что живет он хорошо и что недавно женился на второй жене. И только теперь люди почувствовали его доброе настроение. Токио действительно поправился, раздался в плечах и животе, возмужал. Это доброе его настроение обрадовало даже Пураму, который, словно из засады, зорко следил за всем происходящим: может, и впрямь есть какая-то надежда вылечить сумасшедшую да забыть наконец беды?

Но тут взгляд Токио вдруг задержался на Пайпэткэ, которая сидела вместе со всеми и непрерывно что-то выделывала пальцами в воздухе. Язык шамана перестал двигаться, а брови нахмурились. Он увидел ее, как только вошел, но не выдавал себя. "Плохи дела, — решил наконец он. — Хуже, чем думал. Оторвалась от людей умом. Дня два или три придется камланить — а толку не будет…"

Перемену в шамане заметили все и приуныли, начали безнадежно вздыхать, с жалостью поглядывая на Пайпэткэ.

Шамкая ртом и угодливо приплясывая, Сайрэ пропустил в дверь Мельгайвача, распрягшего наконец оленей. Дрожащей рукой он указал ему на доску, где стояли миски с юколой, парными оленьими потрохами и плоская бутылка с зеленой горькой водой.

— Снимай шапку. Может, разуться надо… От людей тепло, костер сильней распалим.

— Малаак! — вдруг на весь тордох крикнула вскакивая Пайпэткэ. Черные маленькие глаза ее горели таким красивым огнем, что люди замерли с открытыми ртами, будто среди зимы увидев яркое солнце. — Приехал… Мельгайвач мой приехал! — она перешагнула через чьи-то колени, но тут на нее сзади бросилась Тачана. Руки шаманки крепко опоясали Пайпэткэ, которая сразу же рванулась вперед, волоча за собой маленькую старуху.

— Уйди! Сатана! Все вы уйдите! Чего вы пришли? — Она изо всех сил разнимала костлявые руки, но люди с разных сторон уже схватили ее, согнули и усадили на землю.

Красное от мороза лицо Мельгайвача сделалось белым, как иней, сплошь покрывавший кухлянку и шапку. Руки его сами собой стряхивали изморозь с шаровар, но ничего не понимающие глаза остановились — будто оледенели.

Мельгайвач не видел Пайпэткэ сумасшедшей и сейчас не знал, что думать: или это и есть приступ бешенства — иначе зачем же ее так хватать и удерживать, или к ней возвратился рассудок, да люди не могут понять.

А по щекам Пайпэткэ катились слезы. Нет, лицо ее сияло по-прежнему, глаза так же горели радостью, но слезы падали — наверное, от бессилия, от нестерпимой обиды на победивших ее людей.

— Ну что же ты стоишь, Мельгайвач! Ну растолкай их, прогони от меня! Иди сюда. Я ждала тебя, все время ждала. Иди, понюхай мне щеку… Что они держат меня!.. Иди… Не понимает… — У Пайпэткэ сильней покатились слезы, и, уже плача, она продолжала: — Подойди хоть поближе, посиди рядом. В глаза погляди и щеку понюхай, а я уйду, я засну, я не буду мешать…

Слушая сумасшедшую, которая, кажется, помешалась на нем и потому признает только его одного, Мельгайвач постепенно пришел в себя. Он отряхнул плечи, скинул шапку и шагнул к очагу, чтобы сесть рядом с Токио и Сайрэ. В этот момент Пайпэткэ встрепенулась и вырвалась из рук державших ее людей.

Она обхватила чукчу — и оба они сели на пол.

— …Приехал, мой милый, мой хороший, мой умный! — шептала Пайпэткэ, глядя прямо в глаза Мельгайвачу. Она принялась нюхать его нос и лоб. — Мой плаксивый, мой робкий, мой невинный — приехал… Вот твой нос, вот твой лоб — как я по ним соскучилась! — Она стала водить пальцем по его лицу. — А это твои глаза, щеки, уши… Почему ты такой невеселый? Ну погладь меня, не смотри в сторону — в глаза посмотри, а я посижу и уйду. Я сразу засну, я плохо сплю…

Мельгайвач наверняка оттолкнул бы от себя сумасшедшую и, может быть, ушел из тордоха, если бы не видел вокруг себя людей, потрясенных случившимся. У шамана Сайрэ как-то провисла нижняя челюсть, а его зрячий глаз стал часто-часто моргать; Токио весь сиял от восхищения — как ребенок, которому подарили бубен с блестящими колокольчиками; быстрые и зоркие глаза Пурамы перескакивали с одного лица на другое — он словно растерялся перед стаей диковинных птиц, не зная, в какую из них стрелять; уродливая длиннолицая шаманка Тачана кланялась, как лошадь, и быстро ворочала языком, точно стремясь раскусить хрящик, — она бубнила ей одной понятные заклинания; две старухи, сидящие рядом, крестили животы — они боялись поднимать руки выше, чтобы не заслонить хоть на миг происходящего.

— Иди, Пайпэткэ, иди, — ласково сказал Мельгайвач. — Помогите ей, люди, лечь — она отдохнет. Ты ведь спать хочешь? В тордохе тепло, я буду здесь; ты ляг и засни.

Пайпэткэ послушно разомкнула руки и, вдруг обхватив ими свою голову, медленно начала пробираться меж людей.

Ее положили на три мягкие шкуры и укрыли, как положено по обычаю, совсем вылинявшим одеялом — одеялом старой покойной жены шамана Сайрэ.

В тордохе повисла мертвая тишина. Был слышен лишь лай собак, нападавших на чукотских оленей, да стук по жердям ровдуги, которую начал трепать поднявшийся ветер.

— Что будем делать дальше, хайче? — резко повернувшись к Сайрэ, спросил Мельгайвач.

— Не знаю, — робко ответил старик. — Пусть скажет Митрэй.

— Думаю, ничего делать больше не надо, — Токио потянулся к бутылке с водкой, но почему-то раздумал и спрятал руку. — Мельгайвач все уже сделал. Не знаю, зачем он меня тащил за собой. Уверен, завтра Пайпэткэ станет еще лучше. Я камланить не буду.

Сайрэ заерзал. Зрячий глаз его перестал моргать, а кривой совсем сощурился; выпученным глазом старик, однако, прицелился не в чукчу, а в Токио.

— Догор, Митрэй, — вкрадчиво сказал он. — Ты что-то непонятное всем нам говоришь. И я и люди из многих тундр слышали другие слова… Помнишь — на большом камлании все шаманы вроде бы признали, что Мельгайвач зла юкагирам не делал. Потому как не владел духами. Да он и сам приезжал ко мне и обещал полстада оленей за вдохновение. Разве я вру, Мельгайвач? Вру? Скажи людям…

— Да, приезжал, говорил, обещал, — пробурчал Мельгайвач, не зная, куда спрятать глаза, но уже понимая, что сделал ошибку.

— Люди, вы слышали? — повертел головой Сайрэ. — Так не хочешь ли ты, Митрэй, сказать, что Мельгайвач потом завладел бродячим духом, напустил его на мою жену и испортил ее? Могло, могло это быть. И я думал об этом. Но видно, стар стал — не разглядел.

— Не было так! — почти крикнул чукча.

Тишина в тордохе стала еще глубже. Люди не шевелились. Шаман Сайрэ как будто одерживал верх, и могло показаться, что он сейчас скажет еще что-то более грозное. Однако старик как-то сразу погас, и даже плечи его опустились. Получалось так, что они подозревают друг друга в кровавой мести.

— Ну тогда, значит, говорить нужно спокойно, — тихо сказал Сайрэ. — Мы вместе вылечили ее. А ты, Мельгайвач, не шаман и никогда им не будешь. Сам знаешь это.

— Ты зачем меня вызвал, Сайрэ? — спросил так же тихо, но злобно чукча. — Чтобы перед людьми срамить?

— Нет! Как же ты можешь об этом думать? Юкагиры тебя никогда не забудут за этот приезд. Ты столько потратил дней, сильно мерз и даже к Токио ездил. Ты хорошо помог мне. Спасибо, что откликнулся на мой призыв.

— Юкагиров Мельгайвач тоже надолго запомнит, — сказал Пурама, понявший, что склока вот-вот затихнет. Чудо поразило Пураму, но слава, которую так быстро и просто заграбастал Сайрэ, вызвала у него протест. Не знал он, однако, что старик шаман больше всего ждал именно этого разговора.

— Пурама рычит на меня, давно рычит. Я хоть с одним глазом, а все, все вижу… Он на меня злится за то, что перед гонками я камланил не ему, а Мельгайвачу. Это верно — камланил. И хотел, чтоб победил Мельгайвач. Куриль проиграл бы — не обеднел, а вот он последнее отдавал. Мельгайвач и так наказал себя — чуть не умер…

— Ну тогда, Сайрэ, ты должен сказать, как все между вами было. — Пурама поднялся, протиснулся между сидящими и сел прямо напротив шамана. — Вот мы и будем все знать, и кончатся всякие разговоры. Народ считает, что ты, хайче, поступил слишком жестоко.

— Вот я, вот он, — с готовностью ткнул нераскуренной трубкой себе в грудь, а потом в грудь Мельгайвачу Сайрэ. — Я не внушал! Я отговаривал даже.

Бог это слышал! — Сайрэ быстро перекрестился.

— Если б ты хотел отговорить, то не рассказал бы, как это все делается, — заметил чукча. — Зачем грех брал на душу?

— Э-э, ты просил. Ты долго просил! А ну-ка вспомни, какими словами просил… Ладно, я повторять не буду. Но ведь ты и сделал вовсе не так, как надо. Я сказал, что наши предки чуть надрезали живот, чтобы кровью руки и щеки помыть. А ты пырнул себя до кишок. Тебе подсунули шкуру, чтобы разрез заткнуть,

— Кака подсунул. Замешал шерстью кровь, — она и сгнила. Конечно, сгниет!

Шаман Сайрэ все сказал. Он вставил в рот трубку и потянулся за огоньком к очагу. Руки его дрожали, а глаза улыбались — зрячий улыбался чуть-чуть, а кривой вовсю, образовав на виске елочку складок.

Тишина выпорхнула из тордоха. Люди затараторили, зашушукались.

Взяв бутылку, Мельгайвач молча и не спеша налил в три костяные чашки горькой воды.

Но выпить за свою беспомощность ему не пришлось.

Слава Токио прочно держалась на двух ногах. Одной была тайна силы внушения, которую он унаследовал от отца, другой — невероятное легкомыслие и беспощадная, вроде бы детская, прямота, заставлявшая чесать затылок не одного мудреца.

Потянувшись за кружкой, он вздохнул и сказал:

— Говорили, говорили… Слов набросали целую кучу. А правда потерялась, как иголка в сугробе.

— Ты выпей, догор, выпей, — Сайрэ пододвинул гостю юколу. — И закуси. А когда выпьешь, то и правду будет легче искать.

Старик мог теперь говорить что угодно: каждый новый след в тундре будет и следом его ума, его силы и славы. Шаманить Токио не захотел; он тоже не станет брать в руки бубен. А любая другая правда, узнанная без камлания, — это сплетня, шутка, мирской разговор. Когда Пайпэткэ заговорила, в первый раз узнав человека, Сайрэ еле скрыл от людей потрясение. Но это длилось недолго — немного спустя он уже удивлялся силе, все-таки существующей в нем.

Надо же было его языку сказать Пураме, что один Мельгайвач может вылечить сумасшедшую! Если бы еще, хоть на старости лет, научиться спрямлять этой силе путь… Сейчас Сайрэ не боялся якута-шаманчика, но все-таки не хотел, чтобы он взялся искать правду: шаманы при людях хоть и не подводят друг друга, но от Токио всего можно ждать.

А Токио между тем молчал. Он улыбался — улыбался этак невинно, по-детски. Сайрэ улыбался тоже. Они смотрели друг другу в глаза, улыбались, молчали. Но слова о ненайденной правде были сказаны, и люди перестали судачить, насторожились. Держа кружку между колен, Мельгайвач ждал, пока они наглядятся друг на друга; не дождавшись, он опустил голову и стал смотреть в зеленый омуток горькой воды.

Негромкий, но неожиданный в тишине крик заставил его вздрогнуть.

Между шаманами что-то произошло. Да, верно — произошло.

Токио медленно ставил невыпитую кружку на стол. Одновременно он круто поворачивался к старику, чтобы смотреть прямо ему в лицо, в оба глаза. А рука Сайрэ, которая так и не отцепилась от края тарелки, тянула юколу назад, и сам он весь подавался назад — будто Токио давил на него чем-то невидимым.

Оба они улыбались, но это и было страшнее всего. Старик шаман только что торжествовал и самодовольно шутил, а теперь его узнать было нельзя — зрячий глаз сделался влажным, на дряблой шее сильно билась кровь в жиле; он не владел собой и потому не мог скрыть, что пытается улыбкой задобрить, разжалобить Токио. Молодой якут подминал старика, а может, и поедал его у всех на глазах.

Дальше могло случиться лишь что-то ужасное: Сайрэ вот-вот готов был замахать руками, закричать или броситься из тордоха. Однако Токио отвернулся от старика — может, пожалел его, может, удовлетворился тем, что все увидели его силу. Он весело оглядел людей — и воскликнул:

— Да любит она его, любит! Пайпэткэ Мельгайвача любит! Вот правда где.

Он переставил еще дальше от себя кружку с водкой и встал на колени, чтобы легче оглядываться.

— Ну что вы все онемели? — сказал Токио. — Тут дело простое, совсем простое — как палка без веток. И ни в нижнем мире, ни в верхнем надо было искать следы. Она на любви помешалась. Тебя она, Мельгайвач, любит. И нам надо думать, что делать дальше. Никакая шаманская сила тут ни при чем.

— Да что такое ты говоришь, Митька! — сразу опомнился Мельгайвач. Он слишком круто повернулся, разлил на штаны водку — и рывком поставил кружку на стол. — Как это любит?! Это бред сумасшедшей! Бред. Все видели, все слышали.

— А ты хотел, чтобы после такой болезни она сразу здоровой стала?

Конечно, немного бред. Но это уже выздоровление. Ты завтра уедешь — она опять ум потеряет, а может, и бешеной станет — волосья рвать будет и на людей кидаться. А останешься, поживешь здесь — она совсем в себя придет.

— Ага. Останусь… Ты, наверно, забыл, что я не богач. И так столько дней потерял. Потонча ждать не будет. Может, ты вместе с Сайрэ согласишься кормить меня и моих жен?

— Э-э… Ы-ы… — подал голос Сайрэ. — А любовь надо под мышкой держать… — Старик еще не совсем пришел в себя и сказал невпопад — только затем, чтобы не казаться людям окончательно побежденным. Хотя, возможно, он и собирался что-то добавить.

Однако Токио перебил его:

— Кто должен любовь под мышкой держать? Она не смогла. Ты на старости лет не сумел… И ребенок ей нужен — жить она хочет, как все!

Зрячий глаз старика сверкнул, как последняя искра в затухшем костре.

Плечи его обвисли, спина стала сгибаться все круче и круче.

— Ну вот и нашли правду, — сказал Пурама. Он взял кружку, опрокинул ее в рот, обтер ладонью губы. — Это мне за труды…

— Я думаю, что людям расходиться пора, — сказал Токио, садясь и доставая кисет, — Мы уж тут все обтолкуем сами.

Сайрэ вздрогнул.

— Нет! — испуганно возразил он. — Зачем? Гостей прогонять не нужно.

Пусть не уходят, пусть все слышат. Я, наверно, и вправду проглядел что-то. Может, все было не так. Из-за беды и хлопот потеряешь и правильный след. Чуял все верно, а попал, может, не на ту дорогу.

— Я об этом и говорю, — удовлетворенно согласился якут, — так и было оно. Мы, шаманы, иной раз правду по привычке ищем в потемках.

Токио смеялся над стариком, видя, что взял над ним верх. Все это поняли. Не понял, а может, не хотел понять один Пурама.

— Как ты сказал? — взъерошился он. — По привычке? Об этом интересно поговорить… Ты, Митрэй, значит, будешь приезжать к нам после каждого камлания Сайрэ и объяснять — настоящую правду узнал наш шаман или ненастоящую? А он будет ездить к тебе?.. Ты сказал, что старик заслонил от Пайпэткэ жизнь — а причину несчастья искал в потемках? Ну-ка, теперь скажи: бывает так, что поймают рыбу, а потом спрашивают, как она оказалась в ветке и почему умерла?

— Бывает! — в открытую засмеялся Токио, не щадя старика.

Ободренный поддержкой и немного захмелевший, Пурама разгорячился:

— Видишь, Токио, онидигил? Копоть и дым куда идут? Кверху, в дыру. Это бог так устроил: тепло и свет — людям, а вонь — наружу. Шаман же залезает в дыру — и копоть с дымом поворачивает на людей. Оттого мы и слепые… Я тоже был бы слепой, если б столько лет не прислуживал тебе, Сайрэ, и не видел всего, что другие не видят…

Сайрэ не сдержался.

— А что же ты видел такое? — выпрямился он. — Может, видел, с каким мучением я заставлял страдающих животом бегать — и вылечивал их? Может, видел, как я сутки не спал, а все равно пошел спасать выкидыша — и спас?.. Молод ты, Пурама, и негоже обо всем судить! Попробуй шаманить, залезь в онидигил. Нет, ты сейчас заберись на тордох и закрой лицом дымоход. Вот и узнаешь, каково шаману там, наверху. Людская копоть шаману первому глаза выедает…

— Это какой шаман, — подала голос старуха Лэмбукиэ. — Бывают шаманы, у которых совесть прокоптилась, как рыба: у таких глаза не боятся дыма…

— Чего язык распускаешь! — взвилась Тачана. Цапнув костлявой рукой Пураму, она дернула его за рукав. — А тебе что от старика надо? Пайпэткэ тебе не дочь, не жена. Забыли, сколько добра всем сделал Сайрэ…

Пурама отдернул руку.

— А почему от людей копоть идет? — спросил он, пытаясь поймать взгляды всех троих сразу — и Мельгайвача, и Токио, и Сайрэ. — Люди сами копоть пускают? Торговал бы Потонча правильно — Хуларха не остался бы голодным, родную дочь не отдал бы людям, и беды не случилось бы. И тебе, Сайрэ, не пришлось бы камлать… и за камлание брать у Хулархи же последнюю рыбу. А с Пайпэткэ было как? Ведь негодяй, разбойник Эргэйуо — и тот, как человек, сватал ее. А купцы и шаманы? Ты, Мельгайвач, ты, Сайрэ, знали, что она беззащитная? Ну вот теперь и нюхайте эту копоть…

Пурама встал из-за стола-доски и начал протискиваться в глубь тордоха, давая понять, что говорить больше не о чем.

В тундре любое жилище остается жилищем, даже донельзя ветхое, дырявое, кособокое. Но в тундре немало жилищ, из которых хочется поскорее уйти или уехать. И тут бедность или убожество ни при чем. Тордох Сайрэ долго считался приветливым, хотя в нем царила страшная бедность, усиленная пожизненным шаманским обрядом. Казалось, что с приходом к хозяину молодой жены и появлением в углах ящиков и мешков тордох этот совсем оживет. Однако все было наоборот: подруги почему-то забыли о Пайпэткэ, детишки, ласково звавшие старика дедушкой, перестали к нему ходить, и друзья детства посещали теперь Сайрэ так, от нечего делать или из любопытства. То, что случилось сегодня в этом тордохе, что узнали люди из разговоров, заставило всех приуныть. Пурама обрубил разговор — и наступило тягостное, какое-то безысходное молчание. Над головами тревожным бубном стучала о жерди ровдуга — ветру как будто не терпелось сорвать ее, скомкать и унести далеко в тундру, а мороз уже запорошил все внутри инеем — и ни дыханье людей, ни тепло костерка не могли растопить его. Словно бесстрастное причитание по покойнику звучало бормотание Тачаны, безнадежно призывавшей на помощь духов… Если б Сайрэ, несмотря ни на что, вдруг решился взять в руки бубен — тордох, наверно, ожил бы и люди повеселели. Но великий шаман сидел, согнувшись крючком, и не собирался камланить. Он не хотел, не мог, не был в силе помочь самому себе — и потому казался уже не шаманом, а мучеником своих же собственных дел, в которых переплелось и шаманское, и человеческое.

Молчание длилось долго. Токио сидел неподвижно, терпеливо выжидая, что скажет Сайрэ. После своих насмешек первым подать голос ему было нельзя. А Мельгайвач поглядывал то на кружку с водкой, то на согнутого Сайрэ. Никогда в жизни Мельгайвач ничего так не хотел, как хотел сейчас уехать отсюда.

Пусть бы ушли люди — а они втроем молча выпили, закусили, и он с превеликой радостью бросился бы запрягать оленей. Плохо у него в яранге, но тут — как в могильной яме… Он думал так, однако хорошо понимал, что Токио и Пурама крепко привязали его к этой проклятой могиле: просто так не встанешь и не уедешь. Чем виноват он, что женщина помешалась на нем? Да, она была красивее любой из его жен, и счастье он с ней испытал такое, какого уже никогда больше не испытает. Но она жила с этим сопливым кривым стариком, а теперь у нее такая гадкая улыбка и такой мокрый отвратительный рот. Но если уехать сейчас, то обидишь весь юкагирский род и уже никогда в жизни здесь не появишься. Да и свои чукчи будут глядеть искоса: скажут — отомстил врагу несчастьем невинной женщины-сироты…

И все-таки Мельгайвачу было не совсем плохо. Он со злорадством поглядывал на старика и думал: "Попался и ты, черт кривоногий. Теперь ты не раз вспомнишь, как травил меня целых десять снегов подряд!"

Не мог знать чукча, что старый шаман совсем не случайно оставил людей слушать горькую о себе правду. Сайрэ с трудом приходил в себя, потому что в нем кипела дикая злоба к Токио, затеявшему разговор, на который не решился бы ни один шаман. Однако ум его прояснялся все быстрей и быстрей, хотя этого он никак не выказывал. От якута Сайрэ ожидал всего — только не хитрой глупости, за которой по молодости не сумел скрыть неожиданного озлобления, а может, и желания покончить со славой юкагира-шамана… Обо всем этом и думал Сайрэ, пока не смекнул, что ум его затуманила злость и ревность к преуспевающему якуту. А ведь ход, сделанный Токио, можно было обернуть в свою пользу…

Не разгибая спины, а только чуть повернув голову к Токио, Сайрэ наконец тихо сказал:

— Да что же говорить тут, Митрэй, — немощный я и духом и телом. Молодое дыхание, оно молодого дыхания требует. Скучно ей было, конечно, в моем тордохе, ну, а со скуки — известно — можно и ум потерять.

— А ты, старик, обрадуй ее, — громко сказал красавец якут. — Ребеночка ей… Ты уж ради спасения постарайся…

Якуты и не такое говорят вслух, им прощается, и хоть женщины-юкагирки смутились и покраснели, в тордохе все-таки стало легче дышать.

Сайрэ остался серьезным.

— Ты — посторонний, тебе можно куражиться, — сказал он. — А мне не до этого. Нужно спасать ее. Надо сознание ей поддержать. Может, такого случая не представится больше…

Мельгайвач насторожился, опять поставил так и не выпитую кружку на стол.

— …Я тут не все правильно понимал, — продолжал Сайрэ. — А вот поговорили — и вижу теперь, что иной раз хочешь сделать добро, а получается зло. Мне жена разве была нужна? Люди ведь так решили. А я о душе ее заботился, уберечь хотел. И была она мне вроде дочки. Даже с помешанной мне легче жить: старый и одинокий я… А получилось, что от духов сберег, а вот о женской беде и не думал. Пурама насчет этого зря говорил — ей в то время все равно жениха не было. Не ловил я ее, как рыбу сетью, а если бы хотел внушить ей смирение, так внушил бы, наверно… Смертные муки я перенес — думал, что пропустил духов. Не пропустил — ты, Токио, освободил меня из объятий медведя. Как же это надумал-то Мельгайвач заехать к тебе и взять на свою добрую нарту?!

Старик помолчал, поковырял пальцем в трубке и продолжал:

— Мне утешение есть — люди хоть не осудят. Бог-то, конечно, все и без этого видел. Только утешение-то мое горше медвежьей желчи: к беде привязан, а избавлять от нее другие должны. И помогать-то теперь боюсь. А ну, как обратно введу ее в злость? Может, случится и хуже — как ты, Митрэй, говорил: спохватится — гостя нет, опять я один — и еще руки на себя наложит… Мельгайвач, ты, может, задержишься на день-другой? Я человек небогатый, но все, что ты потеряешь за эти дни, я восполню. Насчет этого не беспокойся…

Чукча бросил на старика непонятный взгляд, ничего не ответил и спокойно потянулся за куском холодного мяса. А Сайрэ настороженно помолчал, подумал и еще раз попросил:

— Только бы поддержать здоровье ее… Дня на два остался бы, Мельгайвач?

— Хорошо, — подал голос Токио, — скажем, задержится он, легче ей станет. А что будет дальше?

— Лишь бы поправилась. А потом можно бы ее отпустить. Я согласен на все. Жалко ведь — молодая, красивая…

— Ну вот это уже настоящее сердце высказалось! — облегченно воскликнул Токио.

— Гык, отпустить! — вырвала изо рта трубку Тачана. — А куда же она пойдет? У нее что — свой тордох есть? Кто ей поставил, где он — покажите мне?

— Женщины, спит Пайпэ или не спит? — очень спокойно спросил Сайрэ, будто тетка ничего особенного не сказала. — Спит? Пусть спит, хорошо. Говорить надо бы тише… Пусть она у меня пока поживет — вместо дочери. Отдельный полог поставлю. Ей скажем правду: все мы хотели от духов ее уберечь, уберегли — а теперь она может жить, как захочет. Постараемся, так найдем ей молодого мужа. И добром кончится все. Ну, а мне от этого и в одиночестве помереть будет легче…

— Ага, найдем молодого мужа — красивого и оленного, тордох ей белый поставим, соберем с каждой семьи подарков… Это за что же ей благодать такая? — Тачана помолчала, а затем вдруг вскочила на колени. — Что — люди не знают, как через нес к нам пришли беды? — выкрикнула она, — Мажет, Хуларха понесет ей юколу, может, Нявал будет жерди тесать для ее тордоха?

Сайрэ не стал ей отвечать. Он упрямо сказал:

— Не умру, пока не увижу ее здоровой и пока жизнь она не начнет новую… На красоту такую мужик молодой найдется, болезнь ее не поганая… Мельгайвач, как решил? Скажи — чего зря молчать!

Чукча медленно дожевал мясо, спокойно пощупал свою косу с пуговкой на конце, потом сказал, остановив на старике пронзительный взгляд:

— Ты хочешь, чтоб люди увидели, что я доброе дело могу сделать только за выкуп? Нет. Я много снегов терпел от тебя унижения, когда считался шаманом, — теперь не хочу терпеть. — Он встал, вынул из-под кухлянки шапку и стал пробираться к выходу.

Токио весь напрягся, завертелся, как дикий строптивый олень. Лицо его исказилось, оно выражало и злость, и презрение ко всему происходящему. Он сейчас был похож на разгневанного родового судью, какие бывают у чукчей, который понял виновность обоих спорящих, но не знает, как их наказать и какой выход найти.

А Мельгайвач тем временем стоял в затишке у тордоха и тоже метался, еще окончательно не решившись уехать. "Будь он проклят этот бубен! — разговаривал он сам с собой. — И зачем я стал в него бить! Всеми двумя руками и двумя ногами попался в капканы… Чужие люди залезают в душу, влюбленная сумасшедшая, подачка за ее мерзкие ласки… Гадко, выхода нет… — Мельгайвач почувствовал холодные полоски на лице и понял, что плачет. — Яма. В яму попал…"

— Запрягай! — услышал он голос Токио. — Ни за какими делами ко мне больше не приезжай. И я к Сайрэ никогда теперь не приеду. Ко злу обратили ум, а способности — на грубую корысть? Дураки. Вот и плачьте теперь кровяными слезами.

— Ты тоже не щадил нынче ни старика, ни меня, хотя видел, в какую беду мы попали.

— Ее беда — от вас. Я о невинной думал. А вы… Черт с вами. Запрягай. Теперь вам обоим сумасшедшая до самой смерти будет сниться.

— Зачем запрягать? — со вздохом сказал Мельгайвач. — Я уезжать не хотел: так вышел — подумать да старика попугать. Куда уж мне напускать важность! Под самую кручу скатился. Людям сказал, что ничего не возьму, а придется взять — не пустым же возвращаться к голодным женам? Скоро совсем безоленным стану.

— Гы, вот это мудро. Это — совсем другой разговор. Живешь среди оленей — нечего медведем реветь! — Токио повернулся, чтобы уйти, но добавил: — Ничего, порычишь, порычишь, а людскую беду понимать научишься. И еще каким жалостливым станешь…

— Да, теперь каждому легко меня учить, — безнадежно сказал Мельгайвач.

Однако взъерошился: — Когда растоптали меня — и ты заговорил другим голосом. Что ж не нападал раньше?

— Добро всегда терпеливей зла, — ответил Токио, приблизив свое лицо к лицу человека, которого не так давно остерегался. — Об этом мне говорил перед смертью отец. И я ему поклялся бороться только со злыми духами. А еще мне отец сказал, что терпение и у добра когда-нибудь кончится. И тогда сам бог придет людям на помощь…

Якут повернулся и быстро зашагал в тордох.

Возвращение Мельгайвача Сайрэ встретил спокойно — будто ничего другого и не могло случиться. Он выпрямился; лицо его было суровым, задумчивым.

Отодвинувшись, чтоб Токио и Мельгайвач посвободней уселись, он уставился глазом в костер и замер, давая понять, что восторжествовавшее доброе дело не требует слов. Все молчали. Наконец Токио потянулся за чашкой и, ничего не сказав, выпил. Мельгайвач поморгал-поморгал — и тоже потянулся за чашкой. Он выпил, плюнул под доску, но закусывать принялся лишь после того, как старик Сайрэ тоже поднес ко рту чашку.

У всех троих были деревянные лица, и замерзшие люди, недолго пошушукавшись, начали осторожно приподниматься, тихо покидая тордох.

Постепенно ушли все, ушла и Тачана. Остался лишь Пурама, одиноко сидевший у самого полога. У охотника дел было, пожалуй, больше, чем у других, — после пурги наступит затишье, — самое время ходить по следам, а к охоте Пурама всегда готовился очень старательно. Однако сейчас он забыл обо всем и торчал, как высокий пенек, за спинами трех людей, молчаливо занятых едой и своими сложными мыслями.

Пурама чуть-чуть захмелел, и это придало смелости его любопытству.

Мельгайвач вернулся… Что будет дальше? Он поест и уедет? Или останется? Он передумал, он пошел против своего слова, против своей правды, своей нужды?

Ему Токио что-то внушил? А может, Сайрэ?..

— Я бы сейчас поспал, — услышал он голос чукчи. — И Токио бы поспал…

И Пурама смекнул, что он лишний, что им надо остаться одним. Нахлобучив шапку, он встал и с шумом вышел, выказав обиду за отчуждение.

На воле бесилась пурга. Охотник зло и размашисто шагал к своему тордоху. На полпути он остановился и оглянулся назад. Из онидигила тордоха Сайрэ ветер вырывал густой дым с искрами. "Сильней растопили очаг, говорить будут", — подумал он.

Подойдя к своему жилью, Пурама бессмысленно пошевелил одну нарту, прислоненную к тордоху, поплотней приставил другую, шагнул к третьей — и тут призадумался. Холодный ветер успел выдуть из его головы хмель. "Сайрэ… Вот тебе и Сайрэ! Вернул Мельгайвача. Захотел — и вернул… Хитрюгу этого. Забыл он, что ли, как в этом самом тордохе этот самый старик научил его купаться в крови? Чертовщина какая… Не бога же Мельгайвач испугался — безбожник он…

И людям сказал, что за подачку не будет делать добро. Ум потерял, наверно.

Хотя чего же терять — никакая опасность ему не грозит. Я бы уехал… — Пурама шагнул было к двери, но опять остановился. — Что ж получается? Сайрэ по-своему делает? Что захочет, то делает? — И он вдруг вспомнил, как срамил при людях шамана, как радовался наконец представившейся возможности взять верх над этим сильным человеком и как хорошо, приятно было ему потом.

Пережитое торжество сейчас как-то сразу покатилось вдаль, в темень, все уменьшаясь и уменьшаясь — будто летящие с крутой горы санки. — А вдруг он и мне не дал бы уехать? — пришла на ум Пураме тревожная мысль. — Да, задержал бы, наверно, — раз с Мельгайвачом справился. Чертовщина какая… Видно, он все же внушил ему ударить себя ножом…"

По спине Пурамы пробежал мороз — и мысли его как-то сами собой сделали очень крутой поворот. "А может, и правда все было так, как сказал Сайрэ?

Может, тут Пайпэткэ ни при чем? Мельгайвач умен — и знал, что без бубна ему не прожить. Мог, ясно, что мог приехать за вдохновением, а Сайрэ только его подтолкнул… Да его и надо было подтолкнуть: сирайкан Мельгайвач…"

Пурама сделал десяток шагов, но повернул назад. "А теперь все оно складно выходит: что там ни говори, а бабенке своей ум он вернет… Гы, не пустил Мельгайвача! То-то он не удивился, когда чукча вошел, и все они какие-то стали чудные. Да он же и Токио одолел. Чего это Мельгайвач про сон заговорил? И почему это все люди сразу ушли?.." Много лет, с детства, Пурама верил шаманам, был первым прислужником их. И сейчас в его голову разом полезли воспоминания о чудесах, которые видел в разное время. Чтоб окончательно не сбиться с толку, он поскорее зашел в тордох. Но тут, рядом с женой, у очага к нему пришло не успокоение, а злость, досада на самого себя.

Выхвалялся перед народом умом, к шаманскому столу подскакивал, — а доброе дело сделал Сайрэ, и слава опять ему…

ГЛАВА 8

Совсем другие мысли мучили в это же время шамана Сайрэ. Он-то уж точно знал, что чукча вернулся вовсе не по его воле. Просто он одумался — не захотел обижать юкагиров и решил все-таки хоть что-нибудь привезти своим женам. Мысль промелькнула быстро: мешок юколы да несколько шкурок отдать не жалко, но придется сделать подарок и Токио — и он сделает хороший подарок, только будь он проклят, этот шаманчик-выродок — не Мельгайвач, а сатана приволок его на берег Улуро!

Оправдаться перед людьми — это еще не значит оправдаться перед всевышним судьей и повелителем-богом. Если б так неожиданно не озлобился Токио, все бы кончилось сказочно хорошо. Сайрэ оставалось бы подыскать случай освободить Пайпэткэ, а это теперь облегчилось в тысячу раз — и во искупление всей вины перед богом сделать ей еще какое-то доброе дело. Вот и прожил бы он без страха остаток лет, и принял бы его бог к себе, и вернул бы его в средний мир в третьем поколении. Может быть, Сайрэ поступил бы как-нибудь по-другому, но только сам, один, без обещаний и постороннего любопытства. Токио заставил искупать вину на людях, искупать быстро да еще одним-единственным способом. Какие унижения он, старик, перенес сегодня, как смеялись ему в глаза при людском сборище, как ковыряли его живое мясо! И впереди то же самое, а разобраться, так еще более нестерпимое — он сам будет унижать себя: муж ищет для жены мужа, потому что стар и немощен телом — настолько немощен, что можно сойти с ума…

Мельгайвач и Токио спали рядом, подложив под голову хорошо мятые шкуры, подаренные Сайрэ за камлание, — а Сайрэ сидел у очага, курил трубку, смотрел в огонь, и выпитая горькая вода не мутила ему головы. Думал старик, курил и думал. Порывистый ветер налетал на тордох — и жерди каркаса скрипели, ровдуга стучала о них, как отсыревший бубен, а дым шарахался внутрь, повисая над головой старика клубящейся тучей… Ах, если б у чукчи была только одна жена, да если б он вдруг оценил любовь Пайпэткэ! Какие у него жены — дрянь, а не жены. И бросить их не грешно. Особенно младшую, с которой кто только из заезжих купцов не спал. И среднюю можно отдать Каке без жалости — она, говорят, так и липнет к нему, да она и сама теперь, наверно, ушла бы к чукотскому голове — от такой жизни…

Время шло, гости и жена беспробудно спали — и мысли шамана Сайрэ все упорней вертелись вокруг Мельгайвача и его жен. Старик припомнил все, что знал по слухам, и неожиданно понял, почему еще так упорно думает только об этом. Да ведь вернувшийся из Халарчи Пурама сказал кому-то, что Мельгайвач совсем обеднел и будто бы поэтому хочет одну жену передать Каке! Сильно обрадовавшись, Сайрэ начал искать ходы. Ему, правда, сразу же стало ясно, что внушать Мельгайвачу ничего нельзя: такой ход бог не примет. Стало быть, надо по-человечески поговорить. А как?

Сайрэ не успел ничего придумать: спокойствие в тордохе нарушилось — из-за полога выбралась Пайпэткэ. Старик не повернулся к ней. Однако он умел "видеть" затылком. Вот Пайпэткэ бросила взгляд на него — и сейчас же повернула голову в сторону, туда, где спали гости. Она увидела Мельгайвача, насторожилась, потом засуетилась на месте, как будто раздумывая, что делать, — и вдруг быстро юркнула обратно, за полог. Сайрэ изо всех сил прислушался — и немедленно догадался, что она воровато расчесывает волосы.

Сердце старика застучало сильней: со дня помешательства она даже слюни не вытирала.

И все совсем ожило кругом, когда Пайпэткэ опять выбралась из-за полога и решительно подошла к пуору. И только теперь Сайрэ украдкой взглянул на нее. Она искала еду — она не ела целых полсуток. Ее движения говорили о том, что сам бог гладит се по голове. Пайпэткэ начала резать юколу.

— Надо бы оленины сварить — гости скоро проснутся, — осторожно сказал Сайрэ.

— Тачана приходила к нам? — вместо ответа спросила она. — Я ее голос сквозь сон слышала… А второй кто приехал? Вы горькую воду пили?

— Пили, ке, пили. — У Сайрэ неожиданно покатились слезы; он отвернулся. — Токио к нам приехал. И Мельгайвач. Дела у них к Курилю — не нашли в тундре, сюда завернули. — Сайрэ поднялся, взял котел и пошел наколоть льда.

В это время в дверях показалась легкая на помине Тачана. Сайрэ чуть не сплюнул. Дьявол ее принес!

Кто-кто, а Сайрэ хорошо знал Тачану. И сейчас он без ошибки понял, зачем она приковыляла к нему.

В годы молодости Тачаны юкагиры и чукчи кочевали вместе. А среди чукчей было много мужчин, искавших себе жен. Получилось так, что все люди Улуро оказались родственниками Тачаны, и она стала надеяться на жениха из чукчей.

И вот тут-то она и узнала себе цену. Ее старание завлечь хоть какого-нибудь жениха походили на прихорашивание совы перед уткой. Чукчи отворачивались от нее. Маленькая, колченогая, с непомерно длинным лицом, она была еще и сплетницей. Годы шли, жених не находился — и тогда она вышла замуж за подслеповатого, тупоумного и безвольного юкагира Амунтэгэ, на которого вообще никто не смотрел. Замуж-то она вышла, но не успокоилась, затаив злобу на многих сверстниц. Потом эта злоба перешла на всех смазливых девушек и привлекательных женщин; она стала мстить им, как только могла. Косой Сайрэ помнит, как однажды она сказала ему, рассчитывая на поддержку: "Раз не одарил меня дух земли ростом и хорошим лицом, так я за это всех счастливых красавиц оплевывать буду". Но красавиц появлялось все больше, особенно от участившихся браков юкагиров с ламутами, — и понемногу шаманившая Тачана стала талдычить другие слова, которым в конце концов и сама начала верить:

"Обличье мое — не наказание. В девках была — не понимала. Это — шаманское обличье".

Десять зим Тачана ждала тяжести в животе. Не дождалась. И тут она окончательно обозлилась и на красивых женщин, и на тех, у кого рождались дети — особенно, если ребенок оказывался здоровым и хорошеньким. Каких только сплетен она не распускала, каких гадостей не говорила! И в это же время Тачана принялась усиленно вызывать своих духов — она без конца колотила в бубен, прыгала, визжала. Добро, что Амунтэгэ все это сносил безропотно. Люди стали бояться ее глаз, ее слов, ее голоса. Наконец, вмешался Сайрэ: ей от рождения шла тридцатая зима, когда шаман сказал людям, что Тачана добилась своего и теперь обладает шаманской силой. Но только стала она шаманкой, как умерла ее соседка. А у соседки осталась девочка — Чирэмэде, будущая мать Халерхи. Тачана взяла к себе девочку — и сразу же поползли слухи, что бесплодная шаманка съела ее мать, чтобы обзавестись ребенком. Чирэмэде уже все понимала, и когда в эту же зиму умерла вторая женщина — сестра Амунтэгэ, у которой тоже осталась дочь, Пайпэткэ, Чирэмэде убежала от страшной старухи, поедающей матерей.

Амунтэгэ привел в свой тордох племянницу-сироту. Но это уже не обрадовало шаманку. Ужасные слухи о ней передавались от стойбища к стойбищу — и звон бубна из тордоха Амунтэгэ стал доноситься все реже и реже.

Тачана испугалась. Шаманство ее оборачивалось людской ненавистью к ней.

Примолкла она.

Сайрэ хорошо помнил те годы: тогда он очень боялся, что люди пересилят боязнь злых духов и разорвут шаманку. И он дал себе слово быть осторожным…

А дальше история с Тачаной была уже не шаманской историей. В отличие от тихой и простенькой девочки Чирэмэде, которую она успела полюбить сильно, по-матерински, Пайпэткэ оказалась красивенькой, да еще и проказливой. Бедная Пайпэткэ! Разве она была виновата, что родилась такой, что тетка боялась изливать злость на людей, а злости надо было вырываться наружу?.. Сайрэ видел, как по приказу жены Амунтэгэ долго и спокойно выстругивал и скручивал плетку, как дергалось от удовольствия морщинистое лицо Тачаны в ожидании счастья взять в руки плетку и как сверкала глазенками бедная девочка, предчувствуя жгучую боль…

…Разбивая култышкой оленьего рога лед, Сайрэ почувствовал, что руки его замерзают. И это оборвало его воспоминания. Да, он знает, зачем опять пришла Тачана. Знает, хорошо знает! Она хочет заступить Пайпэткэ дорогу, она не выдержит, если ей улыбнется счастье. Она тогда изойдет бешенством и не сможет ни есть ни спать. Но она заступит дорогу не только ей, но и ему…

Когда Сайрэ вернулся в тордох, гости уже сидели на шкурах-подстилках и, настороженно наблюдая за Пайпэткэ, курили трубки.

— Хорошие сны, гости, видели? — назло Тачане добродушно осведомился Сайрэ. — Я крепко спал…

Токио и Мельгайвач закивали головами:

— Все хорошо — выспались…

— А у меня радость, — сообщил Сайрэ, — у дочки моей много дней голова болела, а нынче ей стало лучше. И от этого в тордохе стало светлей…

— Это какая ж она тебе дочь? — перекосила свое длинное лицо Тачана, рассевшаяся на самом видном месте, у очага. — Жена тебе она, а не дочь.

У Сайрэ лицо в момент сделалось таким же холодным, как окоченевшие руки. Все мысли выскочили из его головы. Только на языке само собой завертелось слово, которое не выражало и малой части нахлынувшего потом бешенства: "Живодерка. Не. человек — живодерка…" Повесив котел на крюк-сускарал и опомнившись, Сайрэ, однако, нашел в себе силы не выдавать бешенства.

— Я мог бы дважды быть ей отцом. И потому должен бы называть ее не дочкой, а внучкой, — сказал он со вздохом. — Правда ведь, ке? Разве обижаются на добрую правду?

— Ох, какие ты речи заводишь, хайче! — укоризненно повертела головой Тачана. — Чудные речи. Подождал бы: гости только проснулись… Я вот зашла — и гляжу: жена твоя причесанная, со стола все убирает, а вон и оленину достала — варить да гостей привечать собирается. А ты не одумался, видно…

"Мерзавка. Хочет, чтоб она сумасшедшей осталась. С тем и пришла". И старик решил сразу заткнуть ей рот — чтоб она больше не лаяла и не мешала ему.

— Митрэй! — обратился он к Токио. — Ты во время камлания все говоришь людям? Или самое важное только?

— Все говорить — люди устанут слушать, — ответил якут.

— Я тоже так делаю. Но один раз в жизни я скрыл от людей важную весть… — Сайрэ повернул глаза на Тачану, как бы спрашивая ее — продолжать или нет. Старуха не знала, что творится в душе шамана, а догадки ее были не полными — и потому она приготовилась лезть на рога, надеясь лишь на семейную ссору. Она вызывающе подалась вперед. Сайрэ решительно повернулся к ней. — Думаешь, духам отца Мельгайвача было так просто разгадать тайну рождения юкагирского богатыря Ханидо? Какое у Пайпэткэ было тело, когда она оставляла следы? Может, ты вспомнишь, какое? Кровавое, чуть зажившее — вот какое. А била ее ты, кровь своего мужа била, а значит, и свою кровь…

— А я об этом сказал бы людям! — вмешался Токио. — Я бы сказал.

— Пожалел. И без этого люди были злы на нее. Но и теперь можно сказать. И бог простит меня, что я ей сейчас затыкаю рот… С плохим разговором ты пришла нынче ко мне, неродная теща. С плохим. И я могу тоже плохо закончить такой разговор. Да… Вот оно как…

— Господи! Духи земные и неземные! — хлопнула руками по своей впалой груди Тачана. — Да чего же я плохого сказала? Тьфу, тьфу, тьфу… Не сказала я, не сказала. И в мыслях дурного не было ничего. Не было, не было, не было!

— Было!

— Хвалить свою дочь — это зло? Да ведь я перед ней виновата. Добро я ей делать должна?

— Хвалить Пайпэткэ нечего: гости и так не слепые и знают ее давно. Только твоя хвальба — хуже аркана. Мы все трое не паутиной сшиты, и перед нами вертеть языком, как вожжами, — дело пустое.

Старик зло бросил прутья в костер и направился к Токио и Мельгайвачу, не слушая больше шаманку, оторопело и униженно бормотавшую что-то невнятное.

Подсев к гостям, Сайрэ сразу приметил в глазах Мельгайвача что-то новое, никогда еще им не виденное. Чукча как-то слишком живо переводил взгляд с Пайпэткэ на Тачану, с Тачаны на него; вот он совсем уж подозрительно уставился на шамана Токио, будто впервые увидев его. Сайрэ насторожился, но, чтоб никто не заметил этого, стал вытаскивать из кармана засаленный до блеска кисет и трубку с сильно выгоревшем чубуком. Старику шаману догадаться было не трудно, что на Мельгайвача подействовала ссора.

Как подействовала? Хорошо или плохо? Кукул его знает… Сперва Сайрэ подумал, что схватка с неродной ненавистницей матерью Пайпэткэ обернулась в его пользу: уж нашлепал-то он ее от всего сердца. Но он был слишком опытен, чтоб поверить первой догадке, тем более приятной догадке. С другой же стороны получалось совсем плохо. Мельгайвач плут и богатство нажил плутовством. И он вполне может подумать, что Сайрэ затеял какое-то новое и скорое дело, а потому и сорвался. Ведь так срывается человек, забывающий все на свете ради своей нужды. Уж не хочет ли великий шаман просто отделаться от сумасшедшей жены, сплавить ее поскорей?

Сайрэ знал, что в таких случаях надежней всего иметь в виду не хорошее, а плохое. И он сумрачно проговорил:

— Вот так я и живу, гости мои дорогие… На старости лет мне бы по силе-возможности делать людям добро да почести получать, а я вот барахтаюсь в семейных делах, как в сугробе. А получаю подзатыльники и пинки… — Сайрэ вздохнул, по-свойски потянулся к Мельгайвачу за трубкой, взял ее, наскреб сухой былинкой в свой чубук огоньку, затянулся, слезливо сощурился. — А почему так у меня вышло? Я расскажу вам случай. С Пурамой это было. Сами знаете — Пурама человек с десятью глазами, не то что я. Один раз увидел он оленя дикого и пошел на него. Олень далеко, место ровное. Подкрался на выстрел — и бултых в болото. Еле выкарабкался… Так и я. Под ноги себе не глядел. А оно вон что у меня под ногами… Зря я вчера самому Пураме не напомнил об этом. А, ладно! Я привык уж сносить обиды… Но ты, Мельгайвач, теперь видишь, как сами люди на злое дело толкают? Даже родственники…

Чукча приподнял бровь:

— Родственники… Но родственницу ты решился одернуть, а меня тогда — нет.

"О себе думает", — заключил Сайрэ, а вслух сказал:

— Ох, Мельгайвач, не жалей. Ох, не жалей о той прежней жизни…

Сказал это старик и замолчал. Замолчал потому, что на язык ему налетела целая туча слов, потому что подвернулась возможность заговорить о самом главном. Но он был настороже и не хотел ошибаться.

Если бы знал шаман, какие мысли текли в голове чукчи!

После тяжелой дороги, после хорошей еды и выпивки Мельгайвач спал в тепле как убитый. А когда проснулся — голова его была светла и чиста, как голубой летний день. Увидев Пайпэткэ и поняв, что с ней как будто бы все хорошо, он закрыл глаза и, не поднимаясь, стал думать. Как бы сложилась теперь его жизнь, если бы он вдруг третьей женой взял ее? И Мельгайвачу показалось, что все было бы так же плохо, а может быть, даже хуже. Он-то уж знал, о чем Пайпэткэ мечтала в те времена. С купцом Потончей она собиралась плыть к американцам, а с ним — с богатым шаманом — хотела ездить в Среднеколымск, на ярмарки — чтобы видеть много разноязыких людей, покупать красивые вещи. Такие ее порывы напугали Мельгайвача. А тут еще ее красота, ее безудержная страсть… Да, он бы любил ее больше, чем других жен, потакал бы ей. Но сейчас, вот в такой жуткой беде и нужде она обернулась бы сатаной и не сама потеряла бы ум, а его лишила ума…

Обо всем этом чукча думал так, не всерьез, поневоле. Но если б даже об этих несерьезных мыслях мог догадаться Сайрэ!..

А потом пришла Тачана, и юкагирский шаман в сердцах сказал, что эта мерзкая старуха нещадно била сироту Пайпэткэ. И вот только тут Мельгайвач испытал какое-то страшное чувство, испытал первый раз в жизни. Ему вдруг стало тесно в одежде, а между тихой, молчаливой Пайпэткэ и ним появилось какое-то невидимое, но живое существо, которое ткнуло пальцем в его переносицу — и куда бы он ни поворачивал голову, палец этот не отставал от лица. Не знал Мельгайвач, не мог знать, что хрупкое тело молоденькой Пайпэткэ было тогда сплошной, чуть зажившей раной. Он обнимал это тело, гладил, мял, сдавливал — и было ему так хорошо…

Он еле скрыл от знавшего это все старика дрожь, пронизавшую спину.

С удивлением Мельгайвач уставился глазами в лицо якута-шамана: "Еще каким жалостливым станешь!" — вспомнил он слова Токио, сказанные перед сном.

"Как он мог это узнать? И почему так быстро сбылось его предсказание?..

Может, они вдвоем околдовывают меня? Надо скорей уезжать…"

Не догадался Сайрэ и о пробудившейся в чукче жалости.

А между тем Пайпэткэ собрала на стол и подошла к мужчинам. Мельгайвач поглядел ей в лицо — и поспешил поймать за спиной косу, чтоб отвернуться, проверяя пуговку. Ух, какой же красивой стала Пайпэткэ за эти годы! Лицо округлилось, нос выровнялся, губы припухли, а сдвинутые брови похожи на крылья парящей птицы — замерли, но в любой миг могут вздрогнуть. Только маленькие глаза совсем уже не бегают, даже вроде притухли, как огонь под пеплом, — но ведь она уже женщина. И это все — после болезни, да еще одежда на ней — обноски покойной жены старика… Пайпэткэ ничего не сказала — только тронула за плечо мужа, развела руками, давая понять, что еда небогатая, — и поплелась к пуору.

Над Улуро гулял легкий верховой ветер. Снег успокоился — мягкой белой шкурой он лег на землю, словно прикрыв ее от мороза, который теперь усилится после пурги. А сейчас было тепло, бестревожно, уютно.

Умывшись снегом, Токио услышал ребячьи голоса на холме, за стойбищем, озорно насторожился, потом отряхнул руки и скорее зашел в тордох.

— Нет, не усижу! — сказал он, ни к кому не обращаясь. — Пойду покатаюсь на санках. Дома теперь мне вроде нельзя: вторая жена…

— Сперва водочки выпьем, — охотно предложил Сайрэ, обрадовавшись возможности остаться наедине с Мельгайвачом и уже обдумывая, как выпроводить из тордоха вовсе уже лишнюю Тачану.

— Я думаю, поедим — и запрягать надо, — со вздохом сказал Мельгайвач, перекидывая кверху дном весь котел желаний и намерений обоих. — Пора. Пока тепло и тихо. А то затрещит на озере лед, да пурга начнется… Хайче Сайрэ, ты хорошо угощал, и вот опять хлопочет твоя жена. Спали в тепле, отдохнули, поговорили. Все хорошо обошлось — и ты доволен, и мы… Поедем Куриля искать, — чукча улыбнулся, давая понять Сайрэ, что он слышал его разговор с Пайпэткэ. — Не знаю, как Токио, а я, наверно, в эту зиму еще заеду. А по весне и ты бы заехал к нам в Халарчу… — Здесь Мельгайвач подмигнул: это он говорил для успокоения Пайпэткэ. — Вот так и начать бы нам жить в дружбе и уважении…

Они стояли друг против друга и украдкой поглядывали на Пайпэткэ, которая молча, будто ничего не слыша, убирала постель.

Кажется, пронесло: Пайпэткэ не вздрогнула, не насторожилась.

Мужчины помолчали, продолжая следить за ней, а потом почти разом вздохнули — Мельгайвач с облегчением, а Сайрэ тяжело. Вздохнув, старик потряс головой, опустил плечи, опустил голову. Все кончилось. Уговаривать Мельгайвача никакой возможности не было.

К столу уселись совсем чужими — каждый возвращался к своим делам, к своей жизни, к своей судьбе.

Перед тем как сесть, Сайрэ достал откуда-то плоскую бутылку с горькой водой, но на стол не поставил — замешкался, раздумчиво ощупывая ее.

— Не надо, хайче, — сказал Токио. — Побереги до другого раза…

А Мельгайвач уже ел. Он показывал, что спешит, хотя на уме-то у него было еще и другое — покрепче наесться: дорога дальняя, и в родной яранге оленя в честь его возвращения не зарежут… Сайрэ сел рядом с ним, неуверенно поставил бутылку и, не раскупорив ее, принялся за еду. Он отрезал кусок оленины, выложенный из котла прямо на доску, начал дуть на него и вдруг вскочил, что-то вспомнив, Мельгайвач не пошевелился: он знал, что хозяин забыл собрать подарок. "Пусть собирает, — подумал он, еще полней набивая рот мясом. — Довезем потихоньку".

Токио уже закурил трубку и наблюдал за Тачаной, которая тоже вертела в руках пустую трубку, зло поглядывая на Сайрэ, набивавшего рыбой мешок, — а Мельгайвач еще пил чай. Наконец он насытился, надел шапку и встал, чтобы идти к оленям. Но тут хозяин неожиданно повернулся к нему. Пайпэткэ, спокойно державшая край мешка, тревожно подняла голову. Ее маленькие глаза стали внимательными, колючими.

— Мельгайвач! — сказал Сайрэ, приближаясь к чукче. — Ты должен знать, когда и как это случилось. — Лицо старика было решительным, напряженным — даже испорченный глаз приоткрылся.

— Что случилось? — не понял гость.

— Ее сумасшествие. Первый раз это было в то утро, когда ты от меня уехал… Она не слушает шаманских разговоров, но спала она или не спала — а наш разговор о крови дошел до нее. Она поднялась и начала хохотать посреди тордоха. Она босиком вышла искать следы от твоих ног и твоей нарты. А ты помнишь, какой тогда был мороз…

— Это брехня! Ты выдумываешь! — Раскрасневшийся после чая, потный, Мельгайвач так тряхнул головой, что с лица отлетели в стороны капли пота.

— Нет! Так было. Вот тебе крест перед светлым богом. — Старик решительно перекрестился. — Она снова потеряет ум — я знаю. Знаю, что второй раз ты не приедешь ее спасать. А меня бог не простит, если я утаю что-нибудь.

— Гы! — вскочил на ноги Токио. — Что ж получается это? Ты, значит, все знал, а людям говорил другое?

— Не по-моему, а по-твоему, Митрэй, получается, — спокойно ответил Сайрэ. — Вы спали — а я сидел думал. И если сейчас моя правда не верная, то и твоя не верная. Потому как я твою правду признал и все по-другому увидел.

Якут отлетел, как колотушка от бубна.

— Тьфу! — в сердцах сплюнул он. — Запутали все! Запутались! Да ты женись на ней, Мельгайвач!

— Осатанели! Осатанели вы все! — подскочила к ним Тачана. Ее длинная голова вертелась на морщинистой шее, будто приделанная.

— Пусть сумасшедшей лучше останется? Так? Сумасшедшая — лучше? — напер на нее Токио. — Ну, если мать этого хочет, тогда дело другое. Тогда поехали, Мельгайвач…

Возбужденный, взъерошенный, якут, однако, не сдвинулся с места. Его по-мальчишески злые глаза как-то вдруг сузились, похолодели, вроде бы спрятались далеко внутрь. Токио с удивлением обнаружил быструю и резкую перемену, происшедшую с юкагиркой и чукчей. Тачана ворочала языком, а слова у нее не получались, и глядела она на него уже мягко, угодливо; Мельгайвач побледнел и смотрел на него бессмысленно, будто постаревшая лайка, у которой нет никаких желаний. В последнее время Токио все чаще и чаще замечал подобные перемены в людях, когда он смотрел им в глаза и говорил неотступную правду или давал советы, которые казались ему единственно верными. Он давно знал, что умеет внушать, и это прежде не удивляло его, потому что отец его был настоящим шаманом. Однако сталкиваясь с беспомощностью многих других шаманов и видя, как люди верят их глупым или корыстным советам, Токио усомнился и в своей силе, начал внимательнее следить за собой. Нет, ему верили и ему подчинялись совсем не так, как другим…

Пока Токио осмысливал происшедшее, Сайрэ переживал торжество. Он понимал, что гость шаман подавил волю Мельгайвача и старухи. Но ведь это сделал не он — сделал якут, а бог-то уже знает, что якут не друг ему и не угодник. А раз враги заодно, то дело их, стало быть, богоугодное.

Между тем Токио сообразил, что играет опасно, вмешиваясь сразу в судьбы стольких людей, — это снегов пять назад он не подумал бы о последствиях…

— Кукул бы вас всех сожрал! Решайте сами, — сказал он. — А я чаю попью и пойду кататься.

Он отошел к очагу и стал поправлять костер под чайником.

Сжав ладонью лоб и закрыв глаза, Мельгайвач покачнулся, он протянул другую руку, нащупал жердь и устоял на ногах. В голове его комариной тучей закувыркались мысли. Но сразу же среди них обрисовалась одна прямая и неподвижная, как жердь, возле которой крутятся комары: "Не так жил, не так жил. Я не так жил…" Придя в себя после головокружения, он всем своим нутром почувствовал, что мимо него пронеслась какая-то неведомая жизнь. В этом мире существовал человек, который был ему ближе отца, ближе брата и друга. Человек этот мог быть лишь живой половиной его самого — иначе как же так получилось, что он не слышал, как ухает от мороза лед, не видел бьющей в глаза пурги, забыл, что ноги босы, — но помнил о чьих-то следах?! Было наверняка и другое. И все это кончилось сумасшествием… Да разве такой человек скулил бы сейчас, когда его единожилец оказался в беде, ссорился бы и соглашался уйти в другую ярангу?!

Неужели человек этот женщина, неужели она здесь, рядом? Какая она?

Мельгайвач открыл глаза — и испуг заставил его скорей отвернуться, искать взгляд шаманки, Токио, Сайрэ — кого угодно. Он даже не успел разглядеть эту новую Пайпэткэ — шевелящиеся ноздри ее, вытаращенные глаза, ее частое дыхание подсказали ему, что она сейчас или закричит нечеловеческим голосом, или зачем-то метнется к нему… Но Токио ковырял головешки в костре, Сайрэ стоял спиной к Пайпэткэ, а Тачана подслеповато моргала, морщила лоб, блуждая в потемках своих отупевших мыслей.

Все молчали, и ничего не случалось. Мельгайвач глянул на Пайпэткэ еще раз — и обомлел от ее красоты. Неужели вот этими красными, как распухшая рана, губами она прижималась к его щекам, неужели эти маленькие, все понимающие, а потому и раскрытые широко глаза когда-то были рядом с его глазами и от страсти и счастья заволакивались туманом?.. Да нет, она вовсе не хочет метнуться к нему — она ненавидит старуху, его, старика Сайрэ, только не знает, какие слова сказать, каким голосом их сказать…

Медленно отвернувшись, Мельгайвач перевел взгляд на стол и почему-то остановил его на нераспечатанной бутылке с горькой водой. Сколько вот таких же бутылок он отшлепал ладонью по днищам за свою жизнь!.. Бутылки, бутылки, песцовые шкурки, клыки мамонтов, шкурки морских зверей… Потный, косматый, бессовестный Кака обнимается с младшей женой, какой-то купец спит со второй, а он — рядом со старшей, со старой… И счастлив. Дыхание тысяч оленей доносится до него сквозь ровдугу…

Далеко не всегда Сайрэ угадывал мысли людей. Но сейчас, наблюдая за чукчей, он мог бы точно пересказать его мысли.

— Эх, Мельгайвач… — сказал он со вздохом и тряся головой. — Ты постарел не от возраста и еще можешь помолодеть. Мне бы годы твои да любовь такой вот красавицы… В твои сорок лет настоящая охота к жизни только приходит… Что собираешься дальше делать? Трех жен не прокормишь, к работе они не приучены; оглянешься — и припасов никаких нет. А?.. У вас, у чукчей, насчет жен дурные привычки. И потому ты не знаешь цепу любви и верности.

Сломай большую ярангу свою. Сломай — и так, и этак ее ломать. Только мук больше, если будешь тянуть да надеяться… Помню, Пайпэткэ дитем была еще — осень, холод, бывало, дождю конца нет, а она, мокрая вся, и ночью рыбу таскала с озера; оскользается, падает, рыбу роняет — но уж ни за что не заплачет… Да с такой работящей и с ее любовью к тебе ты к весне все беды свои забудешь! Даже удивишься, что счастьем считал дурную, богатую жизнь. Где любовь — там и лад. Детей народите, здоровые да веселые будете…

— Ой! Ой! — прервал речь старика негромкий голос, сразу отдаливший все разговоры. Пайпэткэ отпустила мешок — он упал, юкола рассыпалась; вцепившись пальцами в свое лицо, она дико расширила глаза, будто собираясь заорать на все стойбище. Ничего не понимая, мужчины повернулись к ней, и лица их вытянулись в ожидании. Только надолго оцепеневшая Тачана вдруг завертела длинной своей головой, точно нехороший крик Пайпэткэ возвратил ей разом и рассудок и бодрость… Но Пайпэткэ не закричала. Однако ее тихий и здоровый голос и сами слова ее оказались неожиданней истошного крика: — Иде Тачана, иде! [59] Меня, меня муж отдает замуж… Да что ж ты молчишь? Свою жену он отдает другому — как варежку. Ой, стыд-то, стыд-то какой! Сам муж отдает замуж жену… Да когда ж было такое на юкагирской земле? — Пайпэткэ перешагнула через кучу юколы. — Нет, не пойду. Не пойду из тордоха!

— И не ходи! И я говорю — не ходи. Не пойдешь! — У будто подстегнутой вожжой Тачаны изо рта сразу выбилась белая пена. — Не пущу. Скличу людей — не пущу! Определилась судьба ее, определилась!

— Да погоди, Пайпэткэ, погоди, — залепетал Сайрэ, часто и напряженно моргая глазом. — Ты же сама хотела так… ты все время хотела… ты ребенка хочешь… А мы от болезни спасаем тебя, мы счастья и здоровья желаем тебе!

— Здоровье? А кому нужно мое здоровье? — подступила к нему Пайпэткэ. — И не хочу я ребенка. Ничего не хочу я! Жить я хочу. Нету мне счастья! С ребенком, без ребенка, с красивым мужем, с уродом, с богатым, с бедным — нету мне счастья, проклята я! И чего собрались вы, чего рвете меня на куски? Уйду, уйду от людей я, в норе буду жить, в лесу. К медведю уйду! Нет в тундре счастья! — Голос ее вдруг переломился, сделался мужским, хриплым, противным. — Отпустите меня, а то удавлюсь! — Она развела в стороны руки, будто мгновенно ослепнув и будто одновременно поняв, что надо скорее куда-то бежать.

И снова, как и сутки назад. Тачана быстро и ловко обхватила ее сзади руками. Опять началась борьба.

— Пусти, пусти, сатана! — кричала Пайпэткэ, скрипя зубами.

Мельгайвач поймал одну ее руку, поймал другую.

— И ты хватаешь меня? И ты? Звери, все звери! Голову мою хватайте, голову… У меня нет головы…

Токио громко стукнул кружкой по столу.

— Довели, опять довели! Ш-шаманами называются… — Он встал и пошел прямо на Пайпэткэ, вытаращив на нее глаза — холодные и страшные, как два ружейных дула.

Якут мог бы схватить Пайпэткэ за локти, которыми она вертела изо всех сил, но он только упрямо смотрел ей в лицо, стараясь поймать ее взгляд. И он поймал его, а потом как-то быстро притянул к своему лицу. Сумасшедшая перестала вертеть локтями, и грубые путаные слова застряли у нее в горле.

— Сядь, Пайпэ, сядь, — спокойно, но твердо сказал якут. — Сюда сядь — на землю. Вот. Успокойся. Я один здесь великий шаман; это я хотел, чтобы ты к другому ушла. А теперь я не хочу. А они будут делать то, что захочу я… Отпусти ее, Тачана! — крикнул он. — Отпусти и иди в свой тордох. Сейчас, Пайпэ, Мельгайвач уедет. Плюнь на все разговоры. Мы с тобой чаю попьем, ты отдохнешь, а потом пойдем кататься на санках. Слышишь — ребята кричат на горе? Ты хочешь кататься? Давно ты каталась?

Старик Сайрэ стоял под самой ровдугой. Он был похож на дряхлого горбуна, который пытается разглядеть звезды Хуораала [60] над головой. Руки его висели, как неживые, спина будто переломилась, а морщинистое лицо он выпятил вперед, широко раскрыв желтозубый рот. Зрячий глаз его не моргал. Старик увидел сотворенное шаманом-якутом чудо, но как раз перед этим рухнули все его надежды и все затеи.

Морозы все крепче брали над тундрой власть. Уже не возвращались теплые дни. Озера уснули под толстым льдом, а потом и лед засыпало снегом. С каждым днем солнце все ниже и ниже поднималось над горизонтом, пока наконец и оно не уснуло под белыми шкурами… Наступило самое тяжкое для жителей тундры время. Круглые сутки тьма — и морозы, морозы, морозы. Начнется пурга — станет немного теплей. Но куда же в пургу пойдешь или поедешь! А ехать или идти надо каждому здоровому мужику: зима длинная, припасов на долгие месяцы не заготовишь, и стоит побояться мороза — пропала семья. Голод беспощадней самого страшного холода. Голод-то и гонит юкагира, чукчу, ламута из стойбища, гонит на опасную и малоудачливую в потемках охоту. Обмораживая носы, щеки, пятки, сиротливо бродят по тундрам люди, без конца отгоняя жуткую мысль о гибели. Дома их ждут — ждут их шагов, их тяжкого от ноши дыхания… Это хорошо богачам да купцам: голод не стоит у них за спиной, а ехать на добрых оленях тепло одетым, сытым и пьяным, да еще не в одиночку, а цугом, с каюрами, можно в любой мороз и в любую пургу.

Шаманам тоже нет нужды выходить в тундру. Даже самый бедный из них всегда переживет и голод и холод, вовсе не подумав о том, что следовало бы самому сходить на охоту. Шаман — больше, чем человек. Поэтому он и не должен жить, как другие. Да разве он в состоянии сам прокормить и себя и своих духов, разве он может бороться со злом, питаясь, как смертные, или, хуже того, голодая?! И уж совсем нельзя допустить, чтоб шаман подвергал себя риску замерзнуть, попасть в лапы медведя, упасть с обрыва.

Отлучка в стужу из стойбища или кочевья богатого человека мало кого тревожит, и разговоры о ней всегда коротки. Богач не пропадет, а дела его — это его дела. Но если в такую пургу в тундру подался охотник — тревожатся и семья, и родственники, и соседи. Потому что мужик — кормилец, опора стойбища: попадет он в беду — беда влетит не в один тордох… Совсем иное дело — шаман. Если середина зимы, если земля, воздух, снег — все звенит от мороза, а шаман вдруг решился отправиться в путь, то это уже событие. На камлание ли поехал он, к родственникам или друзьям — об этом, во-первых, знают все от мала и до велика. Во-вторых, тревоги, в-третьих, разговоры, слухи, догадки…

Сборы шамана Сайрэ в дорогу были совсем неожиданными и непонятными.

Сайрэ много зим не покидал берегов Улуро — а тут вдруг решился, да еще в самое крутое, жгучее время. И не на камлание он уезжал, а просто так — навестить Тинальгина, своего старого богатого друга — вальбэ [61]. Был бы он помоложе, выбрал бы для поездки теплую пору, прислал бы за ним Тинальгин каюра — это было бы дело другое. Но Сайрэ стар, а поедет один…

Тревога тревогой. Однако главное даже не это. Почему, ради чего заколготился старик, что случилось, чтоб не повременить, не рисковать? Как ни ослеплены люди шаманскими таинствами, а мудрость всегда ищет выхода — и непременно в простых суждениях. Всем было ясно, что старик засиделся, погряз в неудачах и бедах и что ему в самом деле надо проветриться. После приезда Мельгайвача молодой жене его стало лучше. Но все-таки Пайпэткэ часто срывалась. А ведь как среди людей: хоть двадцать зим назад человек терял ум — он для них помешанный на всю жизнь. А каково сознавать, что в помешательстве виноват ты, да еще виноват так неловко, нехорошо? Все стойбище знает о признаниях старика. А тут еще кровь и разорение Мельгайвача. Шаману, слава которого была много лет доброй, жить после этого неуютно, конечно. Да, он признался людям во многих промашках, он пытался исправить ошибки — даже ценой чести мужчины, он вновь показал себя сильным и добрым шаманом, едва не осчастливив мученицу Пайпэткэ. Но ведь вот же не сидится ему на месте, несет же его какая-то сила от людских глаз, и сила эта, видать, большая, нетерпеливая — раз уж старик не хочет дождаться весны или хотя бы солнца.

Разное говорили. Одним казалось, что Сайрэ все-таки хочет найти Пайпэткэ мужа и богач Тинальгин может ему помочь. Другие были убеждены, что старик совсем обеднел — раз он камланит редко и берет мало — и гордость заставляет его лучше ехать к скряге Тинальгину, чем брать еду у людей, которые сомневаются в его доброте.

Больше всех в эти дни тревожился Пурама. Токио мог говорить что угодно: он приехал, сбил со старика спесь — и теперь спокойно миловался с женами; сводить с ним счеты Сайрэ и не сумеет, и не захочет. А Пурама попался.

Неудачной была охота после того, как он узнал, что Сайрэ совершил почти чудо — уговорил Мельгайвача бросить всех своих жен и вместо них взять Пайпэткэ. Тачана была свидетельницей. Чудо рухнуло по вине Пайпэткэ, но Пурама понял, что оказался в болоте, которое может засосать его и по колени, и по кадык. Никто из сородичей не обижал шамана так, как обидел он. Пурама стал ждать мести — и не на шутку перепугался, когда узнал, что Сайрэ без всякой нужды, неожиданно уезжает в тундру. Не затем ли он уезжает, чтоб показать себя непричастным к беде, которая уже повисла над его головой?.. Он пытался прогнать эту мысль, но вместо нее приходила другая, и тоже тревожная. Уж Пурама-то хорошо знал, что такое поездка в тундру в такие морозы. Это когда-то давно, в бодрые годы, Сайрэ был на удивление вынослив и ловок. Теперь он старик, и если в дороге с ним случится несчастье, вина упадет на него: это ведь он вместе с шурином Курилем решил расклевать шамана и как мог делал его жизнь невыносимой. Куриля нет, затею с церковью, видно, топчет табун оленей, выигранный на состязании, — а Сайрэ удивляет людей чудесами и, как думают в стойбище, едет в тундру с добрыми намерениями…

Между тем сам Сайрэ вовсе не знал, как, почему и зачем он решил отправиться к Тинальгину. Поездка эта ему совсем ничего не давала. Пайпэткэ неожиданно сделалась доброй к нему, смирной — когда ум ее просветлялся, а разговор о новой и лучшей жизни ее уж дважды кончался истерикой. Так что Сайрэ оставил мысль подыскать, подсунуть ей жениха. На сородичей он не обижался, хотя и чувствовал, что на помощь зовут его уже без прежнего трепета. Даже на Пураму не обижался старик: цену своим грехам он хорошо знал — и кто-то же должен был вспыхнуть порохом. Впрочем, дело не столько в Пураме, сколько в его шурине, которому недостаточно власти. А Пурама просто почуял, что ему выгоднее оказаться при церкви да еще вместе с могучим родственником. Но он сам себя наказал: на постройку церкви Куриль будет десять лет собирать шкурки… И уж вовсе Сайрэ не рассчитывал получить от Тинальгина подарок: отощавших оленей он заменить еще согласится, а уж дать для котла хотя бы старого, одного — это пустая надежда. Он и просить не будет, хотя и знает, что юкола в его мешках незаметно исчезла, шкурки ушли на табак и чай, без которых жизнь была бы невмоготу, что даже дощечки от ящиков сгорели в костре…

Так что Сайрэ отправлялся в гости без всякой цели.

Но ведь бывает же так, что вдруг раззудится тело — и нет ему места ни в своем теплом гнезде, ни у соседа, ни во всем стойбище. И какая-то сила однажды властно прикажет: "Запрягай! Земля велика"…

Сайрэ запряг оленей, переживая огромное облегчение. А когда по крепкому снегу заскрипели полозья и впотьмах перед глазами повернулись все сразу тордохи, на душе его стало молодо, радостно, бодро. Словно чьи-то добрые руки развязали над его головой мешок из грубой шкуры, в котором он так долго сидел, безуспешно проковыривая дыру. Последняя луна в жизни Сайрэ была самой тяжкой. Если бы он только чувствовал себя попавшим в мешок! Его ведь распотрошили. Приехал незваный якут-шаманчик, вместе с родственником головы распотрошил при людях, будто оленя, и спокойно уехал, прихватив с собой полкуля юколы. Сейчас и это все отступило назад: "Подумаешь, — рассудил Сайрэ, — великого шамана учил жить шаманчик из Сен-Келя, тот самый, который еще летом бегал за девками по лугу!.."

Старик оглянулся и, уже не увидев стойбища, вдруг утешил себя неожиданной мыслью: "Останется одна — заскучает, совсем опомнится… И как я не додумался до этого раньше?" Эта мысль неудержимо скользнула вперед:

"Может, еще и поправится все. Теперь-то уж бог видел, что я поступился ради добра, чем мог, и ведь она сама сочла за добро остаться со мной — в чем же теперь виноват я?.. А люди? Хе, люди…"

— Ок! Ок! — крикнул старик на оленей и вслух договорил: — Куда они денутся, люди!..

Сайрэ ехал на западный берег Куропаточьей речки. В этом году Куриль почему-то редко бывал на берегах Улуро и ранней осенью вовсе перекочевал в Булгунях. Огромное стадо свое он отправил пастись далеко в сторону моря, в низовье Новой реки. Поэтому-то Тинальгин и кочевал в окрестностях Малого Улуро — Куриль разрешил ему. Старик Сайрэ хорошо знал эти края. Тинальгин остановился у озера Силгагай, и чтобы попасть к нему, надо поглядывать на хвост Хуораала, а по сторонам можно и не смотреть. Это не так далеко: чуть поднимется вверх хвост созвездия — значит, и озеро близко.

Мороз мало-помалу начал пощипывать старика. Сайрэ придержал оленей, спрыгнул с нарты и, покручивая вожжами, побежал рядом по твердой корочке снега. Вполнеба вздрагивало, плескалось северное сияние. Сайрэ не обращал на него внимания — он косился то на оленей, то на Хуораал. Главное — выдержать направление. В такой мороз оплошность опасна: занесет оленей немного вбок — и проскочишь мимо озера; будешь гнать их опять на звезду — и вдруг поймешь, что ошибся, — тут-то и заплутаешь. Сайрэ был начеку. Он вспомнил, как лет пятьдесят назад ребята шутили: "Ты потому ловко бегаешь, что ноги кривые — нога ногу не задевает". Вспомнил — и сейчас же прыгнул на нарту: э, забываться нельзя — теперь он старик; не рассчитаешь силы, споткнешься, упустишь оленей или зазеваешься — и беда сразу раскроет объятия.

Пообвыкнув на холоде, Сайрэ поладнее уселся, чтобы больше уже не вставать с нарты.

Нет, он не только хорошо бегал когда-то. Он был ловким, прытким, выносливым. За летний день мог одолеть добрый десяток якутских шаганий, а зимой выезжал в любую погоду — пусть там ветер хоть весь снег с земли в воздух поднимет… Сейчас Сайрэ почему-то вдруг вспомнил, как переплывал Алазею у каменных порогов Таас-Харгы. "Надо же было решиться!" — с самодовольной усмешкой подумал он. До него ни один человек не осмеливался зайти по колени в воду в этом свирепом месте… Затем вспомнился другой случай, заставивший старика еще раз усмехнуться, а потом призадуматься. Это тоже было давно, когда он лишь начинал шаманить. Сайрэ как-то в шутку подбил на спор одного известного заезжего шамана. Смешными были условия этого спора: договорились проклинать друг друга — кто умрет от проклинания, тот умрет, а кто останется живым, тот будет властелином шаманской мысли. В первый день они сели в тордох друг против друга, и известный шаман навалился на Сайрэ такими проклятиями, что непосвященный человек с испугу бросился бы из стойбища со всех ног. А Сайрэ в это время молчал, только губами шевелил.

На другой день шаман охрип — и Сайрэ предложил выйти в тундру: раз ничего не получается, то пусть, мол, сама природа рассудит — они будут опять проклинать друг друга, а мороз уже выберет, кто послабей. Холода стояли тогда лютые. Шаман было заколебался — шутка зашла слишком уж далеко. Но если б он не согласился, то пришлось бы ему признать себя побежденным, а Сайрэ великим шаманом. И засев в сугробе, шаман уже всерьез начал проклинать коварного шутника. Всю ночь оба просидели под звездами — а потом посиневшими от мороза вернулись в тордох. И тут Сайрэ сказал, что у него ломит голову, — сказал и прилег поспать. А шаман, почуяв слабость противника, обозленный, начал еще сильней проклинать его. Люди перепугались — как бы Сайрэ впрямь не ушел из земной жизни. Однако Сайрэ хорошо выспался под сиплый голос шамана — и тут увидел своего противника в агонии: лицо шамана было красным, он метался по тордоху с вытаращенными глазами и вместо бубна бил кулаком в старый мешок. Умер шаман, несколько дней полежал больным — и умер. Правда, и умирая, он проклинал Сайрэ…

Воспоминание об этом было и приятным, и страшным. Именно после этого случая его признали шаманом. А то ведь никто не верил, что к нему давно уже пришло вдохновение. Сначала Сайрэ мучился, догадываясь о настоящей причине смерти: горло-то у спорщика было надорвано — а он потянул его на мороз.

Болезнь, она всегда ищет слабое место; мороз и задушил шамана. Но постепенно Сайрэ уверил, что мороз тут ни при чем — без духов разве может такое случиться? Люди даже слушать не захотели бы его, если бы надумал покаяться…

Вот и опять на плечи старика легла тяжесть. Как-то все нескладно получалось у него в жизни: удача всегда рядом с бедой и задетой за самое живое совестью. Может, так оно и должно быть, может, и все другие шаманы чувствуют то же самое, только ничего в этом не видят дурного? "Нет, у якута Токио дорога вроде бы ровная", — подумал Сайрэ.

Вспомнив Токио, старик нахмурился — и мысли его опять вернулись к Мельгайвачу, Пайпэткэ, к Курилю и Пураме, к ненавистнице Тачане.

…Сайрэ взглянул на хвост Хуораала: ага, кажется, он подъезжает к озеру. Тут должна быть ложбина, а на ней следы от оленьих копыт. Только что-то пока не видно следов. Старик заерзал, начал разглядывать снег, потом осмотрелся по сторонам. Нет — рано еще: он ведь слишком медленно ехал, задумался. "Надо погнать оленей…"

И старик крикнул, взмахнув вожжами. Нарта стрелой понеслась в темноту.

Так он ехал долго, все подгоняя и подгоняя оленей и ни о чем больше не думая. Наконец он заметил, что звезды поднялись чересчур высоко. Тревога легонько пошевелила на его голове волосы. Но нет — кажется, вот она, и низина… Что-то темнеет вдали — наверно, табун. Только следов почему-то не видно… Сайрэ привстал на одно колено, сильно стегнул вожжами оленей.

А тем временем темные пятна расплылись, пропали. И следов опять же не видно: снег ровный, прилизанный, и заструг, заметей мало. "Что за оказия!" — совсем насторожился Сайрэ, приостанавливая оленей. Он поднялся с нарты — и вздрогнул. В свете сияния впереди вырисовывалось что-то высокое, черное.

"Тьфу! Так это куда же я заехал? — удивился Сайрэ. — Это ведь Ентэгэ, Святой Нос! До самой Куропачьей речки доехал…"

Огромная едома у Куропачьей речки оканчивалась высоким обрывом, скалой, сбоку похожей на огромное дерево без ветвей. Русский поп приезжал как-то сюда — и назвал утес Святым Носом. Проплывая на лодках мимо этого чудища, люди старались держаться подальше от Носа, боясь, что он обвалится, — рухнет… Стало быть, Сайрэ проехал лишних целых три якутских шагания и отклонился далеко в сторону!

"Как же так получилось? — оторопел старик, понимая, что олени без отдыха и кормежки теперь до озера не дотянут. — Одурел я от старости, что ли? Память моя отупела?"

Делать, однако, нечего. Надо оленям дать передышку — пусть пожуют ягель. А что делать ему? Стоять, ходить? Или на нарту лечь?.. Нет, старик знает, что лучше всего вырыть в снегу ямку, лечь в нее и вздремнуть. Не страшно. Хвост Хуораала задрался к самой верхушке неба — значит, скоро наступит утро, станет немного светлей. К тому же он не заблудился и хорошо знает, куда потом ехать.

Старик отпустил оленей пастись, нашел сугроб, раскопал его и сразу улегся. Неплохо бы посидеть у костра. Но возле костра не отдохнешь: только придет сон, а огонь потухнет, тальник сгорит. Лучше сразу забраться в сугроб: снег в глубине теплый, ветер в ямку не залетает… Вот только немного поясницу и ногу ломит. Но это от долгого сидения на нарте, это ничего, это пройдет… Сайрэ снял одну рукавицу, подложил под себя. Так совсем хорошо. Вверху блещут звезды. Они подмигивают — желают спокойной ночи. Можно закрыть глаза и уснуть. До Тинальгина недалеко. Отдохнувшие олени мигом прикатят его к вальбэ. А там костер, чай; может, Тинальгин раздобрится и заколет жирного оленя…

С этими мыслями Сайрэ и задремал. Задремал, однако, не крепко и ненадолго. На край тундры выкатилась луна, и старик зашевелился, потом вскочил.

— Что? Кто это? Пайпэткэ? Это ты, Пайпэткэ?.. Фу ты! Жена пригрезилась…

Совсем успокоившись, он улегся поудобнее и теперь уже не задремал, а заснул.

Сон его длился долго, и был он крепким, очень спокойным. К середине дня Сайрэ чувствовал, что пора бы и подниматься. Но вставать ему не очень хотелось. Даже напротив, было приятно лежать до тех пор, пока глаза не откроются сами. Тем более что мороз вроде бы ослабел. Нет, ослабел — это точно; снежок как будто бы перепархивает… "Подожди: как же так получается, что шаман Токио внушает без всяких усилий? — неожиданно задумался старик. — Что захочет, то люди и делают… Тачана, Мельгайвач, Пайпэткэ… Как это сразу они подчинились ему? Вот бы мне так… Ни подсматривать за людьми, ни сплетни выслушивать… И надеется Токио на слова, которые вдруг придут на язык… О чести шаманской он вовсе не думает. Кому уважение — тому и доверие? А кто же его уважает? Девчонки сопливые? Неужели он сильнее меня?.."

Сайрэ повернулся на спину — и тут почувствовал сильный прострел в ногу и поясницу.

"Ой, что ж это со мною случилось? Никак заболел… — Он привстал — и дернулся, скособочился: в поясницу будто укололи шилом. — Э-э, надо скорей подниматься, а то не встану потом. Ехать надо".

Прижав к пояснице руку, старик на коленях выбрался из сугроба, попробовал встать на ноги. Но его словно ударили по спине камнем. Он пересилил боль и, согнувшись крючком, шатаясь, поплелся к оленям.

Ветер гнал по тундре густую поземку. Святого Носа старик не увидел. С каждым шагом он чувствовал все более страшную боль, которая вдруг выпрямила его спину, но подкосила ноги. Сайрэ упал. Однако поднялся. Сделал еще шаг.

Снова упал и снова поднялся. Еле-еле добрался сквозь летящий снег до оленей.

А когда добрался — увидел, что олени сильно запутались в сугробе. Скинув варежки, принялся выправлять сбрую. Выправил — и обрадовался. Но только разогнул спину, чтобы шагнуть к нарте, как из груди его сам собой вырвался дикий, нечеловеческий крик: боль полоснула его с такой силой, что все кругом сразу скрылось в страшной черно-золотой тьме. Олени шарахнулись от этого крика. Но Сайрэ устоял на ногах — и когда тьма просветлела, он переставил одну ногу, потом вторую в направлении нарты.

На какой-то момент боль освободила его, однако только затем, чтобы он наконец осознал весь ужас своего положения. Поземка быстро переходила в пургу; земля и небо скоро соединятся, а ему надо править оленями, выбирать дорогу, удерживаться на нарте, иметь запас сил на случай еще большей беды.

Со всем этим ему, наверно, не справиться… И варежки он растерял… Ужас арканом сдавил ему горло. "Надо пересечь большую равнину, дальше холмы, за холмами озеро Силгагай", — подсказывала услужливая память, только подсказка эта была вроде жалкого, горького бормотания. И как раз в этот момент до слуха старика донесся крик хагимэ — крик дурной птицы, предвещавшей, наверно, смерть. Сайрэ сразу забыл обо всем на свете. "Неужели и я помру?" — подумал он — и вдруг, дико озираясь по сторонам, отчаянно, отрывисто, как на каком-то страшном камлании, закричал:

— Духи! Духи! Духи мои! Духи — скорей… Пропадаю. Спасайте. Духи, скорей. Я вас зову, я! Духи, духи…

Он плюхнулся на нарту, схватил вожжи, дернул их — и тотчас же погрузился в мир сплошной боли, от которой лезли на лоб глаза и трещали кости.

Застоявшиеся олени дернули нарту и понесли корчившегося старика в белый мятущийся мрак.

Олени действительно выскочили на равнину. Только эта равнина оказалась хуже заснеженного кочкарника — вся она была покрыта застругами, заметями, будто замерзшими волнами. Нарту стало подкидывать и бросать вниз. Ничего не соображая, старик, однако, цепко держался голой рукой за грядку нарты.

Густой снег совсем залепил ему лицо, но он не чувствовал этого. Он лишь чувствовал, что не хватит сил переносить толчки. Но у него не было сил и сдержать оленей.

— Ой, духи… На спину, на спину меня положите… Хорошо, так хорошо…

Духи положили его навзничь. Только через два-три новых толчка он стал просить их положить его на живот. И духи положили его на живот…

Сайрэ лежал поперек нарты. Он уже ни за что не держался, а только пел и звал духов.

На высокой заструге он зацепился ногами за гребень сугроба — и олени вырвали из-под него нарту.

— …Теперь опять на спину меня, на спину, — приказывал Сайрэ своим духам, не понимая, что лежит на снегу и что олени скрылись из виду. — Скорей поворачивайте, скорей!.. Что? Не хотите? Почему не хотите? Я вам велю, я — ваш хозяин! А ну — я хочу на вас поглядеть… Хочу на вас поглядеть — я ни разу не видел вас… Да вы меня повалили — и душите? Хозяина душите? А другие грызут? Меня вы грызете? Что же вы делаете? За что?.. Ну, грызите, грызите — я знаю, за что. За то, что у Пайпэткэ отнял молодую жизнь, с ума ее свел, за то, что хотел Мельгайвача убрать со своей дороги и пролил его кровь, за все… Грызите меня, грызите — может, бог мои муки увидит…

Нет, это был вовсе не бред больного. Ужас и боль довели Сайрэ до исступления, но быть в исступлении он привык за долгую шаманскую жизнь — и потому совсем не случайные слова бормотал и выкрикивал он.

Сайрэ лежал неподвижно, и от этого боль начала стихать. И тогда он привстал, а как только привстал — увидел себя на снегу.

В полном сознании старик тихо и жалобно попросил:

— Духи, спасите меня. Я тут замерзну. Спасите.

Он посидел, подождал. Однако ничего решительно не изменилось.

— Где же вы, духи? — зло спросил он. — Покажитесь. Может, вас нет совсем? Ну, покажитесь! Перед смертью я должен увидеть вас!

Сайрэ заплакал. Потому что свирепствовала пурга, оленей не было, варежек не было, людей не было. И духов не было тоже. А пальцы рук не разжимались, ноги ничего не чувствовали.

А потом старику стало тепло и хорошо. Он очень отчетливо увидел перед собой свою первую жену-старуху — она будто бы сильно помолодела. И он сказал ей, покачав головой: "Видишь, ушел я из среднего мира. Не призовет меня к себе бог, не простит грехов. Потому что я о себе одном думал, себя жалел одного"…

В торчащую из снега хворостинку превратилась потом первая жена шамана Сайрэ…

…Олени приволокли в стойбище пустую нарту. Гибель шамана подняла на ноги всех, кто в эту ночь спал и кто дремал, размышляя в полузабытьи о тяжелой жизни. Смерть шамана всегда наводит ужас, а тем более загадочная.

Люди знали, куда поехал Сайрэ, и поэтому все мужчины от старого до молодого, не долго раздумывая, умчались к озеру Силгагай.

Больше всех перепугался притихший в последние дни Пурама. Он знал, что люди будут искать виноватых, он предчувствовал, что отмщение первым заденет его, — и поэтому завертелся, как песец в мешке. Всех своих добрых оленей он отдал под упряжки, отдал и все нарты. Он определил, кто и как поедет на поиски, он послал нарочного к Тинальгину и посыльного — в Булгунях, к Курилю. Сам же сумел обогнать всех мужиков и первым пробивался сквозь пургу к озеру.

Не он, однако, наткнулся на умирающего шамана.

На запыленных, покрытых ошметьями льда и снега нартах привезли Сайрэ в стойбище. Он был закутан в шкуры, и когда его внесли в тордох, развернули, Пайпэткэ вскрикнула и упала без чувств. Ее затащили за полог и оставили там одну. Потому что все старались протиснуться к шаману, поймать его дыхание, его взгляд или услышать хоть одно его слово.

Большую беду сотворил старик Бахчэде — он неосторожно взялся за руку Сайрэ и отломил мерзлый палец.

Стоя вокруг шамана, люди крестились, шептали, но все притихли, когда губы умирающего пошевелились.

— Нет духов, — тихо проговорил Сайрэ, не открывая глаза. — И я не шаман. Я не был шаманом. Я обманывал вас… Темный мир… Бог… может… простит — каюсь. Нет духов. Я не был шаманом…

Он даже не вздрогнул — умер. Просто губы его перестали шевелиться.

— Нет. Нет, нет, нет! — завизжала, перепугав людей, Тачана. — Его кто-то испортил. Я знаю, кто испортил его. Это не он говорит!

А Пурама снял шапку.

— Что ж, — сказал он, — все люди смертные. Ничего не поделаешь. Но смерть Сайрэ непонятная. Он был крепким стариком и мудрым шаманом. Видно, его и вправду кто-то испортил. Но тому, кто испортил его, будет другая смерть. Он не умрет на руках родственников и знакомых, он пропадет под снегом, как должен был по его злой воле погибнуть Сайрэ. Мы спасли от плохой смерти своего шамана и похороним его с почестями… Душа его отлетела к богу, а бог таких мудрецов, как он, принимает к себе, не расспрашивая…

Пурама продолжал говорить — а возле полога поднялась суматоха и раздались крики. Это очнулась и набросилась на людей Пайпэткэ. Ее пропустили бы к мужу покойнику, но она дралась, плевалась, царапалась. Пришлось усмирять ее. Пайпэткэ связали руки веревкой и повели в соседний тордох. По дороге она орала, кусалась, била мужиков ногами.

Умер Сайрэ, умер великий шаман, запутанная слава о котором много лет металась по тундрам.

На похороны шамана обязательно должны сойтись и съехаться все, кто его знал. Первыми в стойбище появились Куриль и прочая юкагирская знать. Потом приехал чукча, друг покойного, Тинальгин, а вслед за ним понаехало столько чукчей, что невозможно стало ни войти в тордох, ни выйти из него. Из якутов первым прикатил Мамахан, вторым — Токио, вызванный распоряжаться на похоронах. Появился и Мельгайвач, но не один, а вместе с Какой.

Голова юкагиров Куриль воспринял смерть шамана Сайрэ с тайной радостью.

Кончилась власть старикашки, из-за которого он превратился в простого сборщика ясака. И уж в открытую можно было радоваться предсмертным словам шамана. Пусть Тачана и уверяет людей, что Сайрэ испортили и съели чьи-то духи: отречение от шаманства все же произошло, и отречение не какого-нибудь простачка, на которого можно махнуть рукой. Вместе с тем все случившееся сильно встревожило Куриля. Как-никак, а тундра долго жила слухами о делах

Сайрэ, о делах то очень добрых, то очень жестоких, однако всегда не пустячных. И стоит даже такой бесславной шаманке, как Тачана, указать на чукотских или якутских духов, как может произойти такое, чего и предугадать нельзя.

Все свои мысли, чувства и предчувствия голова юкагиров, однако, скрыл и за лучшее посчитал повести себя перед разноязыким людом достойно, чинно и даже заботливо.

Похороны шамана — дело сложное и ответственное. Это не то что похоронить богатую женщину. Там не страшно допустить ошибку. А если земле предается шаман — тут гляди и гляди. Малейшая неосторожность или оплошность — и умерший станет всепожирающим духом. Одна неосторожность уже была допущена — у Сайрэ отломился палец. Люди, правда, утешали себя мыслью, что шаман в тот момент был живой, однако теперь соблюсти ритуал старались с великой точностью. А тут еще требовательность Куриля.

Самое сложное и самое важное — это подготовить могилу. Куриль и Токио выбрали для нее место на равнинном восточном берегу Малого Улуро: на холме шамана нельзя хоронить — холм одухотворится и будет приносить живущим в среднем мире беду. Два дня люди пешнями и топорами долбили яму. Грунт пробили с трудом, по дальше пошла вечная мерзлота — сплошной, крепкий, как железо, лед. Вырыть яму — это, однако, еще далеко не все. Стены ямы должны быть совершенно гладкими, как гробовые доски, — без малейшей вмятины или выступа. Но еще более тонкое дело — это дно. Гроб ставится на возвышение, а возвышение должно изображать лицо — с глазами, носом и ртом, уши изображаются не полностью, так, будто их кончики придавили стены могилы.

Высота этого выдолбленного лица — не меньше пяти пальцев.

За эту труднейшую на холоде работу взялись Пурама и Ланга. Гладкость стен они проверяли ровной доской, поворачивая ее и так и сяк. А дно отделывали ножами.

Куриль с богачами несколько раз приходил сюда. Он был суров и придирчив. Пурама принимал это с испугом — ему казалось, что мудрый шурин таким способом подсказывает, как загладить вину перед шаманом.

Ланга работал молча — и это тоже настораживало Пураму. Перед самым концом дела Пурама не выдержал молчания и сказал:

— Добрый все-таки был старичок. Человека иной раз понимаешь после его смерти… Если дух земли прибрал его в такое хорошее время, значит, добрым считает его.

— Да, конечно, — ответил Ланга. — В теплое время хоронить хуже: вода и грязь текут со стенок на дно…

Пурама навострил уши:

— Ты что-то не то говоришь…

— Почему? Разве я не согласился с тобой? — Ланга помял руками окоченевшее лицо, поглядел вверх из ямы. — Смотри-ка, звезды уже проснулись. Давай кончать. А то зазубрин наделаем…

Суетливо жило стойбище все эти дни. Не суетились одни богачи — они сидели в теплых тордохах, пили горькую воду, приговаривая, что желают покойнику доброго пути в мир божий. Подпаивали они старух — чтоб они добром вспоминали своего шамана. И мужикам подносили, но только к ночи, когда дневные заботы кончались. Каждый вечер звенел бубен. Это шаманили Тачана и Кака.

На одном камлании побывал и Куриль. Он сидел, плотно сжав губы, и насквозь прокалывал взглядом то лохматого чукчу, то уродливую Тачану. Ушел он довольным и успокоенным, даже немного веселым. Тачана объявила, что Сайрэ погиб от заклинаний Мельгайвача и что Пайпэткэ стала хозяйкой чукотских духов.

"Ума не хватило придумать что-нибудь новое, — усмехался Куриль, шагая по сильно втоптанному снегу. — А может, это я обладаю силой внушения?

Испугалась моего взгляда — и понесла чушь? Мельгайвач — не шаман, все знают.

Какие тут его смертельные заклинания! И хорошо, что Пайпэткэ примешала: юкагирка она, и что возьмешь с сумасшедшей… А, ничего, еще Токио будет камланить…"

Между тем Куриль сильно ошибся. Уже на второй день поползли дурные слухи снова о Мельгайваче и Пайпэткэ. Приезжие, а потом и люди стойбища стали коситься на тордох, в котором жила вдова покойника. Не только коситься, но и не без причины строить догадки, от которых попахивало чем-то вроде правды.

Дело в том, что распорядитель похорон шаман Токио убедил Мельгайвача следить за Пайпэткэ. В тордохе Пайпэткэ была не одна, и Мельгайвач согласился. Уже на второй день вдова шамана, как ни в чем не бывало, появилась в своем тордохе и бросилась со слезами к покойнику. Не обращая внимания на злые взгляды старух, она стала просить у Сайрэ прощения за грехи, поплакала, потерлась щекой о ледяной лоб покойника, потом села у его головы — и так, молча, просидела до глубокой ночи. Первый раз увидев близко покойника, Пайпэткэ не могла оторвать от него взгляда, но покойник был ее мужем, и она гладила его щеку, гладила, гладила…

Потом она вернулась в соседний тордох, из которого так и не ушел Мельгайвач.

В эту ночь над стойбищем бесилось в танце сияние. По небу метались сполохи — то красные, как кровь в голубой воде, то белые, как свежее сало.

Наверное, хозяин и хозяйка тордоха оказались добрыми и догадливыми — они куда-то ушли на всю ночь. И совсем зря металось по небу сияние. Простой, безрадостной и, наверно, вовсе ненужной была близость бедного, плохо одетого чукчи и холодной, как лоб мертвеца, юкагирки. Просто они глянули друг другу в потухшие глаза и молча забрались под шкуру…

По повелению Токио бубны, колотушки, амулеты и все прочие шаманские принадлежности в середине ночи сожгли на большом костре. То, что много и много лет внушало и страх, и надежды, что было окружено великими тайнами, очень быстро и просто исчезло в языках пламени. А поутру двух оленей, подаренных Курилем и Петрдэ, впрягли в нарту, на которой лежал покойник, впрягли — и запряженными закололи. Разделали обоих оленей, всем миром съели, а кости покидали в костер и сожгли дотла.

Похоронили шамана Сайрэ. Огромный деревянный крест поставил купец Мамахан у ног покойника, который при жизни так хотел вернуться на землю в третьем поколении юкагиров.

ГЛАВА 9

Несмотря на короткие дни все стойбище вскоре перекочевало на новое место: после похорон шамана полагается кочевать. Легко сказать — полагается.

А если семья безоленная? На чем повезешь скарб?.. Безоленных семей в стойбище было немало. И спасибо, что Куриль не сразу уехал, — он намекнул жадному Тинальгину — раз, мол, Сайрэ был твоим другом, то кому ж, как не тебе, помогать улуро-чи. А своему дяде Петрдэ — такому же скупцу — Куриль просто приказал: "Мое стадо далеко, а твое близко. Дашь оленей и нарты. С людьми живем — понимать надо".

И стойбище перебралось на северный берег озера. Оно расположилось на высокой и обширной Соколиной едоме, откуда в ясные дни видно далеко окрест и тундру, и противоположный берег. Сейчас солнце совсем не показывалось, но ощущение высоты радовало людей. Впрочем, на новом месте всегда радостнее, чем на старом. Это, видимо, из-за надежд: может быть, вместе с перекочевкой в жизни наступят какие-то перемены?

Ох, сколько же раз улуро-чи переживали такую радость и какие только надежды не связывали с перекочевкой! Проходили, однако, дни — и люди тихо свыкались с мыслью, что ничего не переменилось и перемениться не может.

Вместе со всеми перебралась на новое место и Пайпэткэ. Разобранный ее тордох и вещички перевезли на чужих оленях. Пурама и Ланга, тяжко вздыхая, кое-как собрали каркас, а когда начали накрывать его — ужаснулись: ровдуга оказалась совсем дырявой, да от нее еще был отрезан большой лоскут, которым прикрыли гроб. Пришлось уменьшить каркас, подлатать шкуры… Вещей Сайрэ почти никаких не оставил — как будто унес с собой в могилу все, что составляло ценность. Когда черти терзают душу — вещи с испугу исчезают бесследно… Несколько истертых шкур, обеденная доска, кое-какая посуда и два крючка-иводера — вот и все, что осталось Пайпэткэ в наследство. Да еще остался полог, который и спасал несчастную от холодов. Еду Пайпэткэ не готовила, потому что ее совсем не было и неоткуда ее было взять. А есть надо — и Пайпэткэ стала приходить к Тачане. Она брала кусок рыбы или кусок мяса и уходила, съедая его на ходу. Тачану это бесило, но закон запрещал отнимать еду, которую берет родственница. Тогда старуха решила прятать и мясо, и рыбу. А Пайпэткэ, со своей стороны, стала заходить чаще — и все-таки заставала Тачану возле наполненного мясом котла. Наконец люди узнали об этом — и в жизни Пайпэткэ произошла перемена. Несчастную стали жалеть, приглашать то в один тордох, то в другой. Молча поев у людей, Пайпэткэ пряталась за своим пологом, и никто не знал, впадает ли она в спячку, как медведица, или лежит — отдыхает и думает, думает, думает… Все чаще начал заглядывать в бывший шаманский тордох Пурама. Он молча брал крюк-иводер, уходил в тальники и приносил хворост. Приносил он и лед. В жалком жилище появились признаки жизни — огонь, тепло, дым.

Никто не знал, что Пайпэткэ стала считать себя счастливой. Дни шли, никаких бед не случалось — и люди совсем перестали коситься на нее. Но главное, — ее никто не терзал, ее оставили в покое, точно так, как много лет назад оставили в покое сестру Хулархи — Абучедэ, которая не смогла выйти замуж и так прожила всю жизнь в одиночестве.

Между тем Пайпэткэ ожидало настоящее счастье. Как-то вечером она почувствовала в животе тяжесть и какую-то тесноту. Кровь отлила от ее лица: ей показалось, что болезнь Сайрэ передалась и ей и что это плохо. Не зовет ли ее старик к себе… Ночью она увидела странный сон: ноготь на большом пальце левой руки как будто удлинился вдвое. В тревоге Пайпэткэ побежала к старой Абучедэ, но та ничего не сказала, а лишь посоветовала сходить к шаманке. Пришлось идти.

Тачана так и выронила из рук бубен, когда Пайпэткэ указала на свой живот. До смерти испугавшись, ее приемная дочь пролепетала:

— И сон я видела… страшный. Ноготь… вот на этом пальце… как будто вырос большой и кривой…

— Халагайуо! — воскликнула Тачана. — Сон… Вот это — сон! Ноготь у нее длинный вырос… А груди как? Не распирает?

И только теперь Пайпэткэ поняла, что с ней случилось. Лицо у нее загорелось огнем, глаза засветились весенним солнцем. Она бросилась прочь из тордоха.

За пологом, укрывшись старенькой шкурой, Пайпэткэ осторожно погладила свой живот и вдруг заплакала. Нет, не просто заплакала, а сразу заплакала и засмеялась. Слезы лились ей в уши, а из груди вырывались чудные звуки — птичьи — не птичьи, но и не человеческие.

Нигде в этот день Пайпэткэ не показалась. Она даже не слышала, как пришел Пурама, как он разжег костер и сказал, что дров много — можно вдоволь погреться. И лишь когда за полог пробрался дым, она, не вставая, счастливо сообщила, сдерживая дыхание:

— А у меня… Пурама… ребеночек будет! Сыночек у меня будет…

Пурамы в это время уже не было в тордохе у очага — он ушел.

Не знала многострадальная женщина, что радость ее — это только приманка проклятию, которое лишь на время спряталось у нее за спиной.

В тордохе Тачаны уже в этот день плясали черти, радуясь своим близким страстям. Амунтэгэ позеленел от злости, когда узнал, что его племянница забеременела от чукчи. А Тачана бесилась: она то колотила в бубен и разговаривала с духами, то рассказывала мужу об этих своих разговорах, то, бросив шаманить, трясла над головой кулаками, всячески проклиная неродную дочь. Рот ее переполнился пеной.

Было отчего беситься старухе. Она-то, бездетная, знала, что счастье женщины часто не в муже, а в материнстве. А тут еще проклятый Токио не выходил из головы. На последнем камлании при похоронах Сайрэ якут доказал людям, что если в Пайпэткэ и вселились чукотские духи, то духи не самого Мельгайвача, а его отца. Какая была возможность вытряхнуть из живота Пайпэткэ ребенка — отпрыска мстительного чукчи!..

Но зло находчиво. Уже на второй день по стойбищу пробежали дикие и страшные слухи. Пайпэткэ будто бы стала хозяйкой духов отца Мельгайвача, но кроме того, она общается и с духами давно умершей якутки-удаганки [62]; кто родится на свет — мальчик или девочка, — это не важно, только ребенок будет смертельным врагом Ханидо, спасителя юкагиров.

Слухи эти сразу метнулись и в Халарчу, и на Алазею. Однако быстрее всего они отозвались в двух тордохах — в семье Нявала и в семье Хулархи.

Когда Ханидо станет богатырем — это еще не известно, да и не все и доживут до тех дней. Но вот из-за него уже чуть не зарезали Халерху, из-за него так жестоко враждовали шаманы, он стал причиной и смерти Сайрэ, посколько шаман защищал его, но не выдюжил, его именем произошла порча и Мельгайвача, и самой Пайпэткэ… На Нявала стали коситься. Духи — духами, шаманы — шаманами, а людям житья нет, и все из-за него, из-за отца мальчишки. О жене Нявала и говорить нечего. К большому несчастью, она была снова беременна, и нетерпеливая молва уже стращала людей: не на подмогу Косчэ-Ханидо родится ребенок, а на горе ему — быть мору или резне, быть невиданным бедам…

Потерял покой и старик Хуларха. Как-никак, а его дочь Халерха считалась невестой Косчэ-Ханидо.

И снова угрюмые, спящие в морозном тумане едомы Улуро становились свидетелями подозрений, вражды и обид.

Нашелся только один человек, который решился припугнуть беду в ее настоящем гнезде. Им был Пурама. Прошло много дней, прежде чем охотник понял, что смерть Сайрэ никак на его жизни не отразится — она откликнулась совсем в другой стороне. Ну, а Тачану он знал и мог без ошибки сравнить ее с шаманом Сайрэ: самозванка она, никакой силой внушения не обладающая. Да и взбеленился он, когда подумал о том, что ждет одинокую женщину, у которой нет ничего, кроме распухающего живота.

Однажды Пурама попал к Тачане на камлание. Выслушав ее длинную речь, он спросил:

— Значит, в одежде Пайпэткэ спрятался дух удаганки? И он похож на корову? Что же ты не задушишь его? Хватай вошь — и под ноготь ее.

— Га! Как это у тебя просто все! — не поняла старуха насмешки. — А ну объясни ему, Амунтэгэ, что я задушу и этого духа, и духа отца Мельгайвача в тот же день, когда Пайпэткэ выйдет замуж за шамана Ивантэгэ.

Муж Тачаны почесал лохматый затылок:

— Ты слышал?

— Нет, не слышал.

— Может, в твои уши тоже вселился дух?

— Может. Пусть бабушка вытащит оттуда его. А я ей за это оленя дам…

У Тачаны от злости перекосились глаза.

— Плюнь ему в ухо — пусть подумает, что я духа выгоняю оттуда. И скажи, что я сообщу Курилю, как он над шаманами насмехается.

Пурама вскочил на ноги.

— Я вот возьму да плюну в твое, старик, ухо — прочищу от сплетен и выдумок вот этой бабушки. Шаманы нашлись! Дух — корова у них в вошь превращается. И они берегут ее, чтобы разводить сплетни да людей пугать… Я вот поеду к Курилю и расскажу ему, как ты издеваешься над племянницей, как прячете от нее еду, когда она беременная и ей надо хорошо есть!

— Ладно, Амунтэгэ, — сказала старуха, — поезжай в Булгунях завтра, передай мое послание Курилю. А с разбойником разговаривать — все равно что воду сеткой черпать.

— Ну, а это ты слышал? — спросил Амунтэгэ.

— Нет, не слышал. Пусть бабушка вытащит духа — только теперь я ей потроха от оленя дам…

— Зачем ты пришел ко мне, Пурама? — спросила старуха, тоже поднимаясь на ноги.

— Вот теперь слышу! — воскликнул Пурама. — Когда со мной разговариваешь через старика — я не слышу. Отчего получается так? Объясни, если шаманка…

А, ладно, не объясняй. Я к тебе, бабушка, с просьбой пришел. Пошли Пайпэткэ мяса. Вон у тебя сколько его. Шаманить стала недавно, а уже не голодаешь…

— Я пошлю мяса. Могу и тебя покормить…

— Хорошо. Мясо, которое я должен съесть, тоже отдай Пайпэткэ. Ребенок хоть и в животе еще, а он тоже есть хочет…

У старухи отнялся язык. Она промычала — и быстро пошла к пуору.

— Вот это — дело другое, — сказал Пурама. — А Пайпэткэ можно спасти знаешь как? Взять — да и передушить всех духов, которые у нее прячутся. Вот я начну шаманить, поймаю эту корову за рога — и не то что молоко, всю кровь у нее выдою…

— Шути, шути, смелый охотник. — злобно проговорила старуха. — Дойдут твои слезы до чукотских и якутских шаманов, тогда забудешь о шутках.

— А это моя забота. К тебе за помощью не приду. Мясо готово? Что-то на двоих маловато. Ладно, давай.

И Пурама ушел.

Всю эту ночь Пайпэткэ плакала. Тетка затеяла что-то страшное. Опять старика подсовывает ей в мужья. "Но у меня будет ребенок — она это знает"…

А Пурама радостным ушел на охоту. Долго будет чесать свой тощий зад эта старая злюка.

Рано радовался Пурама. Ничему жизнь не научила его.

Тачана не послала, однако, мужа за Курилем — и притихла. Притихла надолго. Зима все веселей и веселей катилась к весне — а шаманка лишь упрямо повторяла свои обвинения Пайпэткэ, но ничего не делала, чтоб взбудоражить людей.

А Пайпэткэ тем временем толстела с каждым новым восходом солнца. Лицо ее покрылось бурыми пятнами, скулы чуть заострились, глаза проваливались глубже и глубже. Почувствовав первый слабый толчок ребенка, Пайпэткэ пережила и взлет к розовым облакам, и падение в бездну. У нее будет ребенок!

Как только появится он, все ее страшное прошлое канет в небытие; она сожжет счастливым взглядом ненавистницу Тачану, она вытянется в жилу, но сделает свой тордох уютным, зимой всегда теплым, а если придется жить среди добрых чукчанок, то найдет себе хороших подруг; пусть Мельгайвач останется со своими женами, но он все-таки хоть изредка будет навещать их двоих, брать на руки ребенка… Всевозможные радости и счастливые моменты перебрала в своем воображении Пайпэткэ. Перебрала и испугалась: у нее опять от красивых желаний и мыслей кружится голова, а это плохо, она знает, как это плохо, опасно… И не успела она угомонить биение сердца, как само сердце будто оборвалось. Ребенка надо кормить. Чем кормить? У одинокой, одноглазой старушки Абучедэ есть брат Хуларха, и как ни тяжело брату, а крохи ей все-таки достаются. У Пайпэткэ никого нет, дядю Амунтэгэ а забудет навечно.

Где же брать мясо, рыбу, чай, одежду? Где взять еду, когда сын или дочь вдруг скажет: "Энэ, есть хочется"?.. А Мельгайвач может вовсе ни разу не появиться — ведь не едет же он сейчас, хоть и обещал… Тачана же не сгорит от её взгляда — она станет срамить и травить ее и ребенка, она опять доведет ее до болезни, когда воздух превращается в мутную воду; Амунтэгэ заберет ребенка к себе… Положив на живот ладони, Пайпэткэ стала часто дышать, взгляд ее начал метаться по белой от изморози ровдуге. Ребенка, конечно, возьмет к себе Амунтэгэ — больше некому взять. И сядет он на чурбак у костра и примется скручивать из тальника плетку…

Резко поднявшись и откинув старую негреющую шкуру, Пайпэткэ выползла из-под полога и начала ходить по тордоху, оглядывая его так, точно он был чужой.

Но что толку метаться! И Пайпэткэ снова скрылась за пологом.

Она легла и лежа вдруг начала креститься. "Бог, светлолицый бог, ну погляди ты хоть один раз на меня! — взмолилась она. — Как ты терпишь духов и людей, владеющих духами! Хуже сатаны, хуже зверей эти духи и эти люди. Хуже, хуже, хуже!.." Пайпэткэ зарыдала. Но слезы у нее почему-то не полились, и она сразу же стихла.

Что толку рыдать! Бог не будет ей помогать, потому что она никогда не вспоминала о нем.

Она постепенно забылась, а потом задремала.

После этого наступили дни, когда уже никакие толчки ребенка не поднимали ее к розовым облакам. И об ужасах, ожидавших ее, она старалась не думать. "Пусть будет, что будет", — решила она, тая от самой себя надежду, что должны же найтись люди, которые пожалеют если не ее, то хоть ребенка.

Пайпэткэ отдала себя воле судьбы. А судьба ее по-прежнему продолжала кривляться в тордохе тетки, которая между тем вовсе не собиралась отступать от вдовы шамана.

После смерти Сайрэ шамана в стойбище не осталось. Нет, шаманили многие, бубен был не у одной Тачаны. Однако шамана, признанного людьми, не оказалось — и ближе всех к признанию была Тачана.

Жизнь и слава Сайрэ подсказывали старухе, что лишь какое-то шумное дело освободит ее от недоверия и принесет известность. И она весь остаток зимы ломала голову, готовясь прославиться. Речь, впрочем, шла о наиболее верном расчете, а главное, она определила сразу и с бешеным упрямством: Пайпэткэ и никто больше.

Как только люди почувствовали тепло солнца своими лицами, Тачана упросила двух мужиков вызвать в Улуро шаманов Каку и Токио. Причины собирать большое камлание не было, а вот небольшое она могла. Потому что улуро-чи скоро примут к себе ребенка, отец которого чукча, сын шамана, оставившего свирепых бродячих духов.

Каку Тачана вызвала неспроста. Он — чукча, и люди убедятся в уверенности и справедливости Тачаны, тем более что они совсем не знают о ее связях с ним, связях куда более важных, чем связь во имя ее шаманского будущего… Еще более неспроста вызвала она Токио. Опять же люди убедятся в уверенности и справедливости шаманки — Токио-то якут, а она будет обвинять и якутских духов. Но это — не главное. Шаман из Сен-Келя — знаменитый шаман. И уж его-то слово будет услышано. Токио жалеет Пайпэткэ — это все знают. И хорошо, что знают. Сейчас не о Пайпэткэ заботы, а о шамане, который обязательно должен быть в стойбище юкагиров. Тогда, на большом камлании, он без труда смекнул, что всех чукотских духов не нужно уничтожать. С тех пор он стал гораздо смышленей…

Приехали Кака и Токио в одно утро — и уже в середине дня началось камлание.

Оживилось стойбище на Соколиной едоме. День выдался солнечный, теплый, уже попахивало талым снегом и отсыревшей землей. В тордохе Амунтэгэ загремел бубен, взрослые собрались вместе — и детвора визжала и кричала на горке, почуяв свободу и радость прощания с холодами.

На люди Пайпэткэ вышла в одежде первой жены Сайрэ — во всем ветхом, облезлом, с погремушками на груди. Руками она стыдливо прикрывала большой живот. Сдвинув тонкие брови, ни на кого не глядя, она спокойно уселась в середине тордоха. У нее когда-то были подруги, но она не хотела найти их взглядом — они ее бросили. Ей в лицо упрямей других смотрел Пурама, она заметила это, немного повеселела, хотя никак не выдала этой маленькой радости.

Для всех было полной неожиданностью появление Куриля. Голова вошел властно — он резко протиснулся между сидящими и сразу сел в середине, никому не кивнув в знак приветствия, не обведя даже взглядом собравшихся. Он помял пальцами лоб и зажмурился. Пайпэткэ чувствовала, что Куриль сдерживает дыхание, — и догадалась, что он пришел сюда прямо с нарты. Ей стало легче, и она почему-то решила, что ей тоже лучше закрыть глаза.

"Еще Токио здесь. Может, заступится он"…

Токио и начал камланить первым. Все ожидали от него какого-нибудь чудачества. Но ошиблись. Сегодня он вдруг начал прыгать, кричать, колотить в бубен, причитать по-якутски. Это обрадовало и Тачану и Каку: видно, он понимает серьезность дела.

Вторым вышел чукотский богач и шаман Кака. В тордохе было темно, но люди все-таки различали блеск его глаз на черном лице. Всем стало немного страшно, потому что воображение дорисовывало его оскаленные зубы, светло-красные, как оленьи легкие, обнаженные десны, его торчащие во все стороны грубые волосы. Кака закричал так громко, что где-то в углу тордоха зазвенел чайник. Чукча стал прыгать, словно пойманный арканом каргин, потом донеслась его совсем непонятная речь, топот, потом опять крик. Грохот бубна был похож на удары весеннего грома.

Тонкий гагарий крик Тачаны после этого грохота заставил людей вздрогнуть. Шаманка уже поняла, что камлание будет удачным, и сразу же начала неистовствовать. Ее прыжки — прыжки женщины, старухи — были отвратительны, безобразны, однако Тачана еще нарочно крутила своей длинной, будто приделанной головой, и до крайности доведенное безобразие вдруг оборотилось каким-то отчаянием, ожесточением, попыткой из последних сил соприкоснуться с чем-то недосягаемым, потусторонним. Старуха совсем не пела, не разговаривала, а только кричала, колотила в бубен и, трясясь всем телом, рассыпала треск и звон погремушек. Она быстро взмылилась: ошметки пены с ее губ летели в стороны, попадая в лица людей… Еще не пройдя до конца свой путь, шаманка вдруг позвала на помощь Каку и Токио. Это было неслыханным, но это случилось — и вот в тордохе загремели сразу три бубна, на трех разных языках, путано, с выкриками раздались причитания и песни.

Долго прыгали и шумели в тесном людском кругу шаманы. Но наконец они устали — и тут как раз оборвался их путь. Пурама поспешил вытолкнуть палкой затычку из онидигила. В тордох ворвался свет — и уставшие люди зашевелились.

Но передышки не было. Все заметили, что Тачана и Кака в упор смотрят на Пайпэткэ.

Первым заговорил Кака. Он заговорил по-чукотски, и Тачана сразу же перевела его слова:

— Перестань думать о Мельгайваче, оборви навсегда мысли о нем — и дух его отца покинет тебя. Тогда и всем улуро-чи будет легче. Слышала?

Пайпэткэ ничего не ответила.

— Ты слышала? — грозно повторила старуха. — К-кукул. Молчишь? Мэй, она не хочет послушаться нас. Не хочет. Придется тебе самому разговаривать с Мельгайвачом…

Пайпэткэ всплеснула руками, прикрыла лицо ладонями и громко заплакала.

Пурама вскочил, оглядел людей — и шагнул к середине. Он сел рядом с плачущей женщиной и зашептал ей на ухо:

— Нет, нет, не поддавайся, Пайпэткэ, слезам. Погляди — люди тебе сочувствуют. Ты только скажи что-нибудь, заткни рот шаманам.

— Чего это ты нашептываешь, Пурама? — раздраженно спросила старуха.

— Советую послушаться тетку…

— Это не только я говорю. Кака и Токио говорят то же.

— Что? — вздрогнул Токио. — Разве я говорил? Кто слышал, что я говорил?

— Как же? Ты ведь отгонял вожака духов отца Мельгайвача. Я видела. Я в это время как раз высмотрела гнездо духа. У Пайпэткэ в сердце ножевая рана — там и гнездо. Ты отгонял духа, а я высматривала…

Токио удивленно поднял бровь, глаза его заблестели.

— Никакого духа я вовсе не отгонял, — сказал он. — Ты, наверно, меня с Какой спутала. Я только стоял в конце пути и следил, как вы вдвоем будете бороться с ним.

— Не может быть! Неужели мои глаза отупели. Значит, ты отгонял, мэй?

— Я, — ответил Кака. — Я около тебя пробегал…

— Ой, дети мои! Ой, глаза мои! — воскликнула старуха, с усилием открывая и закрывая глаза. — Могла ошибиться, могла, старая стала. Но это совсем неважно. Слушайте дальше. Вот духа удаганки я так и не нашла. Он, видно, в ее крови спрятался.

— Что от меня вам надо! — неожиданным криком заглушила ее Пайпэткэ. — Что? Крови моей хотите? Крови? Режьте меня, режьте! Напейтесь крови моей — и успокойтесь. А я не хочу жить, не хочу!

Несколько женщин бросились к ней, чтоб успокоить и не дать снова потерять ум.

Шаманы притихли.

И лишь немного спустя в тишине снова послышался голос Тачаны. Голос этот был по-прежнему твердым и беспощадным:

— Кровь ее нужна не нам. Она нужна злым духам. Может, ее ребенок как раз и нанесет ей ножевой удар. А след в ее сердце уже есть — это будущий след. Но у нее есть и спасение. Пайпэткэ надо отдать замуж на большого шамана. Мои духи давно узнали, что лучшим ее покровителем стал бы шаман Ивантэгэ. Только он поможет ей избавиться от чукотского и якутского духов. Я Пайпэткэ не чужая и потому не хочу, чтобы племянница моего мужа всю жизнь носила в своем сердце злых духов и страдала от этого… Великий шаман Токио! Ты все слышал. Надеюсь, ты подтвердишь все, что сказала я. Ты сегодня был рядом со мной…

— Я? — обернулся Токио и теперь удивленно поднял обе брови. — Я вовсе не был рядом с тобой. Я все время был рядом с Ярхаданой. — Якут протянул руку к красивой молоденькой девушке и потрепал ее по щеке. Та схватила его руку — и моментально укусила ее. — Ой! В ней тоже сидит злой дух. Это он ее зубами кусается…

Весь тордох так и грохнул дружным раскатистым смехом. А Пурама от удовольствия не захохотал, а заржал, как лошадь.

Когда люди отвели душу, якут продолжал:

— Да, ты права, старуха. Права. Есть в сердце Пайпэткэ рана. Но глаза твои отупели, совсем отупели. Была ты рядом с сердцем — а не разглядела, какая это рана. Каку ты со мной спутала? Спутала. Так же и насчет раны. Это совсем не будущая рана от ножа. Это рана от твоих слов, от твоих ругательств и оскорблений. Я был далеко — а все разглядел. А ты…

Тачана перебила его:

— Значит, ты камлал затем, чтоб меня преследовать? Чтобы мною рассмешить Ярхадану? А судьба улуро-чи не беспокоит тебя?

Это уже был серьезный упрек и серьезный разговор. Куриль, до сих пор сидевший без движения, как мертвый, зашевелился и кашлянул в кулак.

"Ты, шаманчик, может, и умеешь таращить глаза и притягивать к себе взглядом. А на язык ты еще зелен", — торжествовала Тачана, качая перед лицом якута своей лошадиной головой.

Токио поднял глаза к онидигилу и, не опуская их, спокойно ответил:

— Одну юкагирку спасу — и то хорошо. Куда ж мне болеть за весь юкагирский род!

Эти слова будто стегнули шаманку по лицу — голова ее вздрогнула и перестала качаться.

— Но ребенок-то — от Мельгайвача! — бешено выкрикнула старуха. — Ты что, саха [63], одну защищаешь против всех нас?

Теперь вздрогнул Токио. Это уже был вызов, страшное обвинение. У Куриля вздрогнули ноздри, губы его зло сомкнулись — и это означало, что сейчас он что-то скажет. Однако Токио приподнял руку, как бы окорачивая его.

— Значит, ты предлагаешь убить ребенка? — спросил он и так сощурил глаза, что люди совершенно замерли, испугавшись и этих слов, и этого взгляда.

— Что? Почему убить? Ты не слишком распускай свой язык! Прибереги для другого камлания. Я говорю, что надо заранее что-то сделать…

— Ага. Заставить скинуть ребенка? Это одно и то же. И ты, старуха, считаешь, что настоящий шаман должен так избавлять людей от страданий и бед? Не со злыми духами бороться, а людей терзать? Удивляюсь, какие стали появляться шаманы. Мне отец не о таких рассказывал… Ну, вот что. Я заберу Пайпэткэ к себе. Если у вас в стойбище не находится места для одной беременной женщины, если вы, люди, позволяете столько лет глумиться над сиротой, то пусть она уйдет от вас навсегда…

От полного поражения глаза у Тачаны разъехались в разные стороны. Она тяжело, напряженно дышала, но сказать уже ничего не могла.

Амуптэгэ для успокоения протянул ей чашку с чаем. Она взяла, заглянула в нее.

— Что это? Чай? Это моча!.. Уйди от меня. А племянницу свою убери куда хочешь. Я не только двумя, но и одним глазом не могу ее видеть.

— Вот так сразу бы и сказала, старуха! — воскликнул Токио. — А зачем надо было камлание собирать?

— Я брошу шаманство, если ты так говоришь. Пусть люди без шамана живут. Пусть каждый раз тебя вызывают из Сен-Келя…

— Ладно, не будем ругаться. Дети мы, что ль! Шамань на здоровье. А Пайпэткэ не трогай. Согласишься не трогать — я буду рад. Ты старше меня, и ты должна учить меня справедливости, а не я тебя.

— Ну и хватит! — зашевелился Куриль. — Впервые вижу ругающихся вслух шаманов. — Он встал, затянул на дохе ремень и вышел.

А Кака продолжал молча сидеть. Он делал вид, что дремлет и во сне разговаривает со своими келе.

Весь вечер и, наверное, половину ночи Пайпэткэ проплакала за своим пологом. Она плакала от счастья, от облегчения, от страха перед родами, от дум о больших заботах, от неизвестности.

Утром она увидела на доске большой кусок мяса, две юколы и плитку чая, на обертке которой стояла печать головы юкагиров.

Приближалась весна. Солнце уже хорошо пригревало землю. Снега осели.

Олени обленились — днем стали вылеживаться на солнце, а пастись — но ночам.

Важенки еле передвигали ноги — скоро начнется отел.

Жизнь стойбища на Соколиной едоме бурлила заботами и хлопотами.

Как-то среди ясного дня люди заметили старуху Абучедэ, бегущую со свертком шкурок.

А немного спустя верхом на олене потрусил в тундру Ланга. Он спешил к Курилю: Пайпэткэ вот-вот должна родить и стать матерью.

Но Пайпэткэ родила лишь через несколько дней. Все стойбище собралось возле ее тордоха. Абучедэ вышла и, плача одним глазом, сказала:

— Мужик. Хороший. И она ничего. Крепкая баба. Счастье выпало женщине.

Черноволосый, весь красный, с огромной головой и толстыми руками и ногами, сын Пайпэткэ заорал так громко, что люди замерли возле тордоха.

Рывком откинув ровдугу, в дверь ворвалась Тачана. За ней юркнула и одноглазая Абучедэ.

— Ну, зачем вызывала, старуха?

— Камлать бы надо…

— Камлать над этим ребенком? Да ты что — не видишь, что ль, своим одним глазом? Это же вылитый Мельгайвач. Это внук его злого отца. Я знала, что он из мочи Мельгайвача родится. Так и вышло оно.

— Халагайуо! — схватилась за голову Абучедэ. — Да какие же ты грешные слова говоришь! Да как же бога-то не боишься.

— Тьфу! — Тачана плюнула на ребенка и вышла наружу, в бешенстве чуть не порвав полу ветхой ровдуги.

Оказавшись среди людей, она отыскала глазами Нявала и сказала ему:

— Слышишь, старик! За своим сыном гляди: как подрастет этот кукул, — она кивнула на тордох Пайпэткэ, — ты его к своему сыну близко не подпускай. И Хулархе скажи — к дочери чтоб не подпускал. Подпустите — так не говорите, что я молчала…

Она важно прошла сквозь толпу.

Старуха шаманка, к удивлению всего стойбища, не поджала хвост после позора на недавнем камлании. И она не просто хорохорилась. Она вела себя так, будто одержала победу. И эта наглость ее походила на самоуверенность.

Люди даже начали думать, что шаманское дело слишком сложное, чтобы вот так просто одного признать совсем правым, а другого побитым.

Ни один человек в стойбище, если не считать мужа шаманки Амунтэгэ, не мог бы поверить, что все дело тут в чукотском богаче и шамане Каке.

Люди не знали многого. Сегодня они не знали, что Кака приближается к Соколиной едоме, что владелец огромного стада бросил своих оленей в самую пору отела — чтоб встретиться с Тачаной. Чукча и Тачана затевали важное дело, такое важное и такое страшное, что история с Пайпэткэ и ее сыном в сравнении с этим была просто маленькой стычкой. Между прочим, старуха бесилась еще и по той причине, что богатый и крепкий здоровьем чукча глядел слишком уж далеко, а ее годы катились под гору…

ГЛАВА 10

В конце прошлого века на реке Анюй через каждые три-четыре года купцы и богачи всех мастей проводили большую торговлю или большой обмен, а проще говоря — собирались на ярмарку. Вначале ярмарки затевали купцы Средне-Колымского острова, но, когда в Нижне-Колымском остроге появились свои купцы, с которыми перезнакомились чукотские, юкагирские и ламутские богачи, ярмарками стал руководить Нижне-Колымский острог. Тем более что здесь появились первые, а потому более прыткие царские чиновники, а раньше их — до ужаса разворотливые казачишки-кабатчики.

По-разному проходили эти шумные сборища крупных и мелких менял. Все зависело от коньюнктуры, а стало быть, от настроения; разными были игры и попойки. Бывало и так, что товаров появилось мало, — тогда толкучка быстро рассасывалась, и приезжие возвращались в тундру, увозя обратно и песцовые шкурки, и мамонтовые клыки. В иной же год товаров прибывало столько, а ярмарка была такой горячей, что люди забывали о весне, и не раз чукчи и юкагиры обратный путь проделывали в половодье.

Чтобы не промахнуться, чтобы не обмануться в надеждах, богач Куриль еще зимой отправил в Нижнеколымск сына Петрдэ — Мэникана. А Мамахан, так тот сам съездил на разведку. Вести были хорошие. Впервые на ярмарку приедет американский купец Томпсон и другой, более молодой американский купец — Свенсон [64]. Стало известно, что Томпсон серьезно готовится к нынешней ярмарке — его подручный Потонча в эту зиму ни разу не появился в Улуро, потому что хозяин его придерживал товары до весны. Понятно, что об этом, конечно, узнали и русские купцы, которые не захотят остаться в дураках. В общем, ожидалась бойкая ярмарка.

Вот почему для простых людей тундры зима эта была особенно тяжкой: но хватало чая, табака, сахар совсем пропал, о горькой воде даже не вспоминали.

Едва начался отел оленей, Куриль прикочевал к Большому Улуро, быстро собрался и, не дожидаясь ехавших с запада Саню Третьякова и богача Татаева, двинулся со своим караваном на нижнюю Колыму. С ним отправились богач Петрдэ и его сын Мэникан. В помощь себе Куриль взял шурина Пураму. Десять упряжек загрузил Куриль оленьими шкурами, камусами, песцовыми шкурками, прихватил и немного мамонтовых клыков. Два каравана продвигались прямо через Халарчу, не пропуская по пути ни одного стойбища: оба родственника-богача старались побольше выменять песцовых шкурок…

Куриль никогда не был азартным или алчным менялой. Но он всегда был до предела расчетливым и уж облапошить себя не позволял никому. Сейчас он, однако, нервничал: американцы могут привезти редкостные товары и сбить цену дорогим шкуркам и клыкам мамонта.

Вот под такую горячую руку и попался ему на дороге Кака. Чукча явно ехал в Улуро, а о ярмарке как будто забыл.

— Мэй, еттык! — бросил Куриль привычную фразу, с подозрением оглядывая пустую нарту.

— И-и, — как-то робко ответил Кака.

— Вроде бы в наши края направление держишь?

— К вам. Тачана вызвала. Вон ее муж сзади едет. Зачем позвала — не знаю, послания не было. Просит — и все…

Куриля не проведешь. Бросить стадо перед отелом и ехать, не зная зачем? Лицо его побагровело, губы жестко сомкнулись, глаза спрятались в холодном прищуре.

— За Пайпэткэ взялись?

Чукча заерзал на нарте, но нашел в себе силу деланно улыбнуться:

— Пайпэткэ? Да что ж она одна только на свете? У шаманов есть и другие дела. Ей-богу, не знаю, зачем зовет.

— Мэй, смотри! Если тронете Пайпэткэ — ты со мной будешь дело иметь. А меня Друскин шутником не считает… — Куриль натянул вожжи, и олени дернули лямки.

На Амунтэгэ он и не посмотрел — молча проехал мимо.

— …Развелось шаманов, как вшей у незамужней чукчанки, — пробормотал он. — Кто захочет, тот и становится шаманом.

Встреча с Какой сильно растревожила Куриля.

"Это что же получается? — размышлял он в сердцах. — Я считаюсь начальником юкагиров, а шаман-чукча едет к моим людям и без меня будет делать все, что вздумается?.."

Кака уже не был головой чукчей. Исправник Друскин отобрал у него печать, потому что он ошаманился. И Куриля тем более раздражал этот черт со сверкающими белками глаз на темном, как закопченная ровдуга, лице. Вроде бы недоверие выказали ему, принизили перед людьми — а он стал шаманом и теперь не только взял власть над чукчами, но подбирается к юкагирам, а захочет — подберется еще и к ламутам.

У Коньковой речки караван остановили, чтобы заночевать. Надергали ивняка, разожгли, костер, поставили котелок со снегом — кипятить чай. И тут Куриль опять заговорил о том же:

— Я чего боюсь-то? Задумает Пайпэткэ рожать, а их двое; на что хочешь людей подобьют. И заступников нет. Одна Лэмбукиэ…

— Да будет тебе головой камни без толку ворочать, — заметил старик Петрдэ.

— А это как поглядеть! Без толку… Сайрэ пустил кровь Мельгайвачу? А теперь чукча нашим кровь пустит. Что получается? Найдется такая вот горячая голова, — Куриль кивнул на Пураму, — схватит нож — и пошла… Вот тебе и мои заботы, чтоб юкагиры и чукчи друзьями были!

— А ты прикажи всем шаманам сжечь бубны, — пошутил старик, набивая трубку. — Ты же — голова…

— И приказал бы! — надломил об колено прутья Куриль. — И не то еще сделал бы… А говорить без шуток — так начальники царские за шаманов стоят. Обычаи, говорят, уважать надо. Не трожь!..

— Ну, а ты сам-то так уж и совсем шаманам не веришь? Я вот не раз видел: тебе бы можно и слово сказать без опаски, а ты молчишь, тебе бы иной раз над глупостью посмеяться, а ты спишь на камлании… Бубны он сжег бы… — Старик Петрдэ высморкался, отвернувшись от Куриля. — Не первый ты такой медвежатник. Которые похрабрей тебя — и те не решались шутить с шаманами…

Куриль бросил прутья не в костер, а к ногам и свесил с колен ладони в новеньких варежках. Помолчав, он спокойно заговорил:

— Есть и в твоих словах правда. Есть. Как людей без веры оставишь? Иной нажрется дурного мяса — и кувыркается по земле от боли. А шаман придет — глядишь, и боль прошла. Сам видел. Отними у человека надежду — самым лютым врагом станешь. Вот и молчу, и сплю на камланиях… — Куриль скинул варежки и начал доставать из кармана кисет.

— Я и говорю про то: живи своими заботами, а не чужими, — заметил Петрдэ.

— Постой: я не все сказал. Жуликов развелось много. Сайрэ потому и отрекся, что понимал: не он вылечивал и добро делал — вера в него вылечивала и умный совет помогал. Может, они, духи, и есть. Куда денешься — Токио что захочет, то и сотворит с человеком. А другие колотят в бубен только из-за корысти или затем, чтоб темные дела делать… Нет, дядя: надо окрестить тундру. Верой в бога надо заменить черную веру. Сильные шаманы тогда останутся — лечить будут, советы давать хорошие, и это богоугодно. А все прочие уплывут, как олений помет. — Куриль сплюнул в костер.

— Ну и крести людей! — обернулся к нему Петрдэ. — Зови попа и крести!

— Как окрестишь? Из Среднего? Какой поп согласится!.. Да и мало — окрестить тундру. Божий дом нужен…

— Ас божьим домом-то как? — Петрдэ спросил и пожалел: рядом сидел Пурама.

Куриль, однако, не поперхнулся.

— Строится дом, — ответил он. — Первые бревна в мешке: двадцать шкурок собрал… Трудно строится. Обеднел народ, особо за эту зиму. Что ни возьми — всего не хватает. А купчики к шкуркам чутье имеют. Это Потонча сплоховал. Да у его хозяина свой расчет… Вот плохо, что Мамахан подвел. Тоже набрал штук тридцать — а не сдержался. Подвернулся хороший товар — пустил их в обмен… Ну, ничего. Я еще погляжу — может, одному мне сподручней будет…

Во время разговора Пурама и Мэникан сидели молча: обычай не позволял им открывать рта при таких родственных отношениях. И Пурама без звука проглотил слова Куриля насчет поножовщины, не посмел напомнить, что он-то чист перед богом — отдал голове шкурки.

Когда напились чаю и закусили, улеглись спать, не вставая с места, не закручиваясь в чумы [65]: морозец был мягким, ночь ветра не предвещала.

Пурама не засыпал дольше других. Он глядел то на луну, то на звезды.

Огромный мир в вышине настраивал на раздумья — он был и красив, и до жути загадочен… Вот распалась на две части звезда. Одна половинка сразу погасла, а другая понеслась не вниз, а вбок, к другой звезде — и та поймала ее, будто съела. Что там произошло? Почему так случилось? Кто это захотел, чтобы все звезды остались на месте, а эта устремилась к другой, заставив свою половину погаснуть? Какой в этом смысл?.. "Нет, конечно, божий мир куда больше и куда непонятней, чем мир, где живут духи, — размышлял Пурама. Он уставился на луну. Вон па луне темные пятна. Говорят, что это девушка-сирота варит кровяную кашу. — Как Пайпэткэ… Сирота… Кровяная каша… Все сироты варят кровяную кашу… И как только не поймут люди, что бог знает все?

Может, он напоминает, что нельзя обижать сирот? А кто не смущается, того он отдает сатане? Сайрэ-то помирал в муках… Теперь небось на Тачану смотрит.

Придумал бы ты, сатана, этой бешеной сучке самую страшную смерть…" - Пурама потихоньку перекрестился.

Засыпал он легко, будто на ворохе мягких шкур. Бог и о нем все знает.

Он для его дома выиграл целый табун… Он отдал две песцовые шкурки… Если божий лачидэдол [66] — солнце — начнет гаснуть, он поедет в тайгу и будет таскать сухие деревья для очень большого костра… А за все за это бог позволит ему поставить свой тордох рядом со своим домом…

Утро было ясное и морозное. Проснулись все сразу — продрогли до самых костей. Однако это было не зимнее утро, а почти весеннее — невдалеке хабекали куропатки, лаяли песцы, какие-то птицы кружили высоко в небе, купаясь в лучах еще не взошедшего солнца, — и путники резво взялись за дело.

Поели, опять напились чаю, согрелись — и двинулись Дальше.

Сколько ни ехали в этот день, а ни человека, ни упряжки, ни стойбища не увидели. Тундра обезлюдела. И Куриль наконец удивился:

— Не пойму, почему не встречается нам Чайгуургин. Каждый год он пригонял сюда стадо телиться…

— Наверно, ягеля тут мало осталось, — предположил Петрдэ. — Вытоптал, видно. Хотя… Хотя должен бы это место уступить племяннику Лелехаю. Но и Лелехая не видно…

И лишь в закате увидели вдалеке четыре белоснежные яранги.

Первой караван встретила приветливым лаем черная, как уголек, собачка, пулей летевшая по твердому снегу. Потом из яранг высыпали люди — кто в кухлянке, кто в тамбаке [67]. Все стояли в ряд, загораживая ладонями глаза от лучей восходящего солнца.

— Глянь — это же Чайгуургин с краю стоит, — сказал Куриль.

Действительно, это было стойбище нового головы чукчей. Чайгуургина мог бы узнать издалека каждый, кто видел его хоть один раз: это был мужчина преогромного роста, с длинными, расставленными руками. Его племянник Лелехай рядом с ним мог показаться ребенком — этот молодой богач пошел не в рост, а вширь. Чукчи, как всегда, встретили улуро-чи с неподдельной приветливостью.

Парни и девушки бросились распрягать оленей, в руках у женщин появились снеговыбивалки — и они принялись осторожно, с шутками сбивать иней и снег с одежды путников. Не успели гости войти в ярангу, как пастухи притянули на аркане молодую, не брюхатую важенку. А в яранге уже сильней разожгли огонь под огромным котлом, в который бросали и бросали снег.

— Ну, рассказывай, что тут, на Кулуме, нового…

Куриль не видел Чайгуургина несколько зим. В те времена чукча не был головой, а теперь они оказались равными, и от хозяина чукчи следовало ожидать самых солидных ответов, рассказов, суждений о жизни.

— О, Кулума много чудес увидела, — сказал Чайгуургин. — И смешных, и непонятных, и страшных… Не знаю, что думать — растревожились все люди насквозь по ее берегам. Я, между прочим, тоже собрался на ярмарку. С вами и двинусь.

— Силенкой хочешь помериться?

— Придется — не откажусь…

Чайгуургин был знаменитым силачом. Однажды на ярмарке во время потешной борьбы он поломал кости восточному чукче. С ним пробовал бороться известный якутский силач Ботго, но и он сдался ему. Из юкагиров один только Микалайтэгэ мог бы помериться с ним силой и ловкостью, но Микалайтэгэ трусливый. Словом, Чайгуургин слыл самым могучим человеком в низовье Колымы и Алазеи.

— Пока мясо варится, полакомьтесь, гости, — прервала начавшийся разговор жена хозяина, подавая на огромном медном подносе свежие оленьи шкуры, губы, глаза, мозг, жилы ног с костным мозгом.

— Так что же такое случилось на Кулуме? — спросил Куриль. — Говоришь, даже смешное?

— Было и смешное, да только оно плохой конец имело. И меня этим плохим концом стегнуло…

— Тебя — голову? Это совсем интересно. А я не слышал.

— Ну, а о русском-то человеке Чери — слышал?

— А-а, понимаю, — усмехнулся Куриль. — Как он вошек у женщин собирал, как считал камни?

— Да вошек-то пусть бы и собирал. Кроме пользы, тут ничего нет. А вот камни считать — дело плохое. Сосчитают — потом увезут. Чем наши люди будут загружать сети, чем шкуры и камусы мять?

— Не будут собирать камни! — уверенно возразил Куриль. — Я ездил за Ясачную речку — так там столько каменных гор, что можно и не считая брать камень.

— Вот! Вот и люди не понимают. И так и этак думают. А если не увозить камни — зачем считать? А зачем насекомых всяких сушить? Это же не юкола! А зачем веревку по земле растягивать, палочки втыкать, ничего не сделать — и уйти?

— Это ученый человек! — сказал Куриль. — Царь его послал сюда. Я точно знаю. Должен же царь знать, что на его земле лежит, растет, какой длины реки! Как же управлять будет землей, если ее не знает?

— Ты, мэй, погоди… Мы это слышали. А скажи, кто такой царь? Это бог на земле, может, его брат или сын. Так? Что же выходит? Что бог землю не знает?.. Люди совсем другое думают. Шаман Чери! Настоящий шаман. Ты слышал, что на Анюе делается? Не слышал? Там у людей волосы выпадают, даже носы и уши отваливаются. Раньше так страдали только якуты возле городов, а теперь даже анюйские ламуты страдают. Нескольких человек, говорят, в город зачем-то увезли. Сами собой люди портятся? А ты говоришь — ученый… Теперь смотри, что у меня случилось. В позапрошлую весну я, как всегда, пригнал табун на Коньковую. Начался отел. И пятьсот телят погибло. Пятьсот! Отчего? От болезни? А откуда она? Тундра — та же, ягель — тот же, важенки — здоровые. А полтысячи телят нету…

Старик Петрдэ, привыкший в гостях больше есть и меньше говорить, вдруг перестал жевать.

— Ну, что на это скажешь, Апанаа? Куриль, однако, не ответил ему.

— То-то тебя нет на Коньковой, — сказал он. — А мы ехали и удивлялись.

— Чего ж удивляться! Ты бы погнал табун на испорченное место? Я и Лелехаю запретил. Это плохие шутки — терять каждый год по пятьсот голов… Да, скажу тебе, что и ты мог понести убытки. Тинелькут прогонял стадо по этому месту — то стадо, которое ты у него выиграл. Твое счастье, что как раз поднялась пурга. Русские духи, видать, заблудились, а то бы они и тебе напакостили.

Куриль призадумался. Перед ним сидел не какой-нибудь замухрышка-страдалец, а крупный богач, голова огромного рода, человек могучий, даже телом могучий, — словом, человек, который на все должен бы глядеть свысока. И Куриль невольно полюбопытствовал:

— Ты, мэй, сам так решил, что русские портят тундру? Или камлание было?

— У меня свой ум есть, — ответил Чайгуургин. Он сомкнул толстые губы и холодно огляделся по сторонам. — Я разве ребенок, чтобы не видеть, что происходит кругом? Кулума наша бедная? Тундры бедные? Если были бы бедные — русские разве лезли сюда? Даже амарыканы прут! Наших людей они научили пить горькую воду, табак курить — а какой от этого толк? Мы мясо едим, а они хотят, чтоб мы белый песок [68] на масле жарили, как рыбу, и ели.

Вот поживешь — и увидишь: сейчас они шкурки берут за чай и табак да горькую воду, а потом за белый песок заберут оленей… Духов своих они напускают, и тундру портят тоже они.

— Гы! Да какой же расчет им портить тундру, если им мясо потребуется? Какой же расчет портить людей, если мы шкурки им добываем? — возразил Куриль, радуясь, что чукча запутался.

— Не знаю, — пробурчал Чайгуургин. — Камланил не кто-нибудь, а Кака! Другому я, может, не поверил бы. А у Каки сильные келе, сильные и надежные. И сам он шаман надежный, потому что богатый. Какой ему смысл меня-то обманывать? Мы с ним друзья, сам предпочел быть шаманом, а не головой.

— А откуда же у него взялись такие сильные и надежные духи? — не выдержал Пурама.

Чайгуургин вздрогнул и вытаращился на Куриля: как, мол, этот человек смеет встревать в разговор? Однако Куриль чуть улыбнулся, давая понять, что на вопрос надо ответить.

— Могу сказать, откуда у него эти келе, — перевел хозяин недобрый взгляд на Пураму, — Могу сказать… О духах отца Мельгайвача ты, мэй, что-нибудь слышал? Думаю, слышал. Так вот Кака завладел ими. Давно завладел! Все чукчи знают об этом.

Пурама выпрямился над столом, быстрые глаза его забегали туда-сюда — он готов был прослыть последним на земле человеком, но дать волю своему языку.

— А улуро-чи знают другое! — выпалил он. — И не только улуро-чи. Не мог Кака завладеть этими духами. Их давно передушил Токио. Остался один вожак. Это на большом камлании было! Куриль может прогнать меня, пусть я пешком обратно уйду, но я должен еще сказать. Совсем недавно Кака был на камлании — у нас, на Соколиной едоме, и он всем людям сказал, что этот вожак духов вселился в тело вдовы Сайрэ. Его келе гонялись за этим духом, он хотел его задушить. Вдвоем с Тачаной они гонялись за ним!.. Убей меня первый весенний гром, если я вру. Куриль! Они же были на этом камлании…

— Ну, хватит язык распускать! — одернул его Куриль и, насупившись, принялся грызть жилу.

Наступило молчание. Оно длилось долго. Уже подали вареное молодое мясо, поставили кружки для чая, уже начали дружно есть, а разговор никто не осмеливался продолжать.

Наконец Куриль кивнул в сторону Пурамы и тихо сказал:

— Они говорили правду — так было все…

— Не знаю. Кто знает?.. — примирительно проговорил Чайгуургин. — Может, шаманские сложности…

— Мы Каку вчера встретили, — спокойно сообщил Куриль. — Поехал в наши края…

— А зачем? А на ярмарку не поедет? И к тому же скоро отел…

— Вот и я обо всем этом подумал.

Перестав есть, Чайгуургин вдруг достал огромную трубку, выстроганную из корневища, натолкал в нее табаку толстым пальцем, закурил, зажмурился от едкого дыма и, протирая кулачищем глаз, проговорил:

— Да… Ты меня, мэй, заставляешь думать о Каке совсем с другого конца…

— Там у меня, на Малом Улуро, плохо со вдовой Сайрэ, — сказал Куриль, вытирая ладонью рот. — Тачана ее травит. А она вот-вот принесет ребенка от Мельгайвача. И как раз Кака поехал туда — Тачана его вызвала: он с ней заодно. Я предупредил Каку. Думаю, все обойдется. Но ты все же пошли туда человека и свое послание передай… Нам с тобой, Чайгуургин, наперед тоже надо быть заодно. Совсем ни к чему, чтоб люди наши во вражде жили. Иначе Друскин обоих нас призовет и бумагу царю напишет…

Голова чукчей вздохнул:

— Вот как бывает: уедет в тот мир умный человек — и гляди, как бы без него плохо не было… Ты передай, как сумеешь, мои добрые пожелания старику Сайрэ. — Чайгуургин вытащил из-за пазухи деревянного человечка, висевшего на тоненьком ремешке, поцеловал его и опять спрятал.

— Старик от шаманства перед смертью отрекся, — сказал Куриль, глядя исподлобья на чукчу. А у чукчи вдруг поднялась и опустилась рука — он, наверно, хотел перекреститься, но почему-то не решился. — Кстати отрекся, — добавил Куриль и потянулся к мясу. — А то ведь Тачана обвинила в его смерти чукотских духов. Могла бы опять начаться вражда. А тут все замутилось, запуталось.

Вместе с хозяевами гости съели два котла мяса, выпили несколько медных чайников чая, вдоволь полакомились прэрэмом [69].

Хозяева совсем не подали горькой воды. Чайгуургин в жизни придерживался строгих правил, он даже имел одну жену — в отличие от других чукотских богачей.

В дорогу отправились на другой день, хорошо выспавшись.

Чукчи снарядили пять нарт. Везли они мятые шкуры, выделанные камусы и пыжики. Одна нарта была целиком нагружена песцовыми шкурками. Чайгуургин взял с собой Кымыыргина: на оленегонных состязаниях будут участвовать кауреляне [70], любители резать лямки, — а Кымыыргина они знают и будут побаиваться. Лелехай, как и Петрдэ, с собой никого не взял.

Хорошо ехать в апреле: ни холода, ни пурги, снег осел и окреп — олени бегут уверенно, потому что копыта их совсем не пробивают наста.

Караван вел Пурама — знаток всех ближних и дальних озер. Куриль и Чайгуургин сидели рядом на самой последней нарте. Весь день ехали по Халарче. Это была совсем ровная, как доска, тундра, на которой лишь кое-где возвышались холмы.

К вечеру добрались до озера Артамон — и здесь заночевали, устроившись в глубоком сугробе.

А следующий день был туманный и мрачный. Туман не мог разогнать даже морской ветер, и Пурама только каким-то чутьем определял направление. Уже на середине озера догадались, что едут не по тундре, а по льду, занесенному снегом. Потом показалась большая черная сопка — и все обрадовались: это была единственная едома у озера Артамон. Ехали правильно. Вскоре показались деревья. Огибая холмы и пересекая озера, выбрались наконец к Стадухинской протоке. Рядом была Колыма — Кулума по-чукотски, по-якутски, по-ламутски и по-юкагирски.

Величественная река открылась сразу во всю ширину; где у нее начало, а где конец — об этом даже страшно было подумать. Почуяв слишком незнакомое место, олени на ходу начали наклоняться, обнюхивать снег, прислушиваться. Но путники уже не следили за ними. В невозмутимом спокойствии спала Кулума подо льдом. Однако по берегам ее возвышались огромные черные скалы — и было что-то затаенное, сокрытое холодом и тишиной в этом ее молчаливом величии.

Олени сами собой остановились, а люди встали с нарт, и каждый замер на месте.

Колыма… Она некогда была молодой. Она родилась где-то в далекой тайге, среди гор, и никто ее за речку настоящую не считал. Петлял ручеек этот между камней, пропадал в болотах. Он боялся пересохнуть, пропасть — и потому стал искать море-бабушку. Как всякое юное существо, Колыма сильно петляла в жизни и в поиске. И не заметила она, как повзрослела и как стали появляться у нее дети. Очень доброй была река к людям — и потому детей своих она называла самыми лучшими именами, а учила их только добру. Реке Балыгычан мать Колыма сказала: "Людям не хватает еды — и ты разведи для них много рыбы". Другой дочери — Коркодон велела быть узкой и высокобережной — чтобы люди под берегами прятались от холодов. Река Анюй родилась самой последней, но и ей она приказала: "Пусть на твоих берегах густо растут тальники — чтобы люди у огня согревались, пусть разведутся возле тебя куропатки и зайцы — чтобы люди сытыми были". Из всех многих своих детей Колыма одну только дочь попросила помогать ей самой: "Старая стала я, тяжело мне теперь от зимнего сна пробуждаться. А мне ведь надо море искать. Ты, Омолон, пораньше меня буди". И стала могучей, неспокойной река Омолон. Раньше всех — во второй половине мая река эта вдруг ломает свой лед и теребит, будит старушку мать.

Долго еще искала бы Колыма море, может, и не нашла бы его. Но море узнало, что есть река, которая всю свою жизнь рвется к нему, — и само шагнуло навстречу. Оно разбросало землю, плеснулось вперед и соединилось с рекой. Потому-то матушка Колыма так неожиданно широко разливается при впадении в море…

…Много песен, сказок, легенд придумали люди о Колыме. Но эту легенду знают больше всего, и больше всего она им по душе.

Четверо богачей, стоявших сейчас возле нагруженных нарт, тоже знали эту легенду. Да только ехали-то они не затем, чтобы долго стоять в раздумье.

Так, повздыхали от нечастого ощущения чего-то великого, неспокойного, хоть и сокрытого — и крикнули завороженному Пураме ехать дальше вдоль берега. До Нижнего оставалось не так далеко.

На третий день впереди показался острог. Это была кучка заснеженных юрт, в беспорядке столпившихся возле высокого божьего дома с лениво покосившейся колокольней. Из круглых приплюснутых юрт поднимались вверх смешные тонкие струйки дыма. И ничего больше, и весь тут Нижне-Колымский острог.

И все-таки это — знаменитый Нижне-Колымский острог!

Куриль приказал остановить караван вдалеке от поселка. Пурама удивился: зачем останавливаться, если можно сразу подъехать к теплому дому? Но он не успел высказать это. Куриль и Чайгуургин бросились к нартам, быстро достали новые малахаи и белые рукавицы, надели их, а старые спрятали, потом они обмотали шеи пестрой материей, оглядели друг друга. "Ага — прихорашиваются, — смекнул Пурама. — Значит, важная будет встреча…"

— Давай! Быстро! С ветром! Ок! Ок! — властно махнув рукой, крикнул Чайгуургин.

Куриль тоже приказал что-то, но Пурама уже не расслышал. Он хлестнул оленей вожжами и прыгнул на нарту.

И караван влетел в острог так, будто за ним гналась целая стая волков, — с топотом и гиканьем, со снежной пылью из-под копыт и нарт.

Богачи, однако, не успели пережить полного удовольствия от столь шумного въезда: в самый важный момент, когда караван должны были заметить здешние богачи и начальники, со всех сторон вдруг выскочили собаки. Со свирепым лаем, с остервенелым хрипеньем рыжие, черные, пестрые псы самых чудных пород накинулись на оленей, на лихих ездоков, на поклажу. Они вовсе не в шутку пытались цапнуть за ноги и людей, и оленей, а густой запах от шкур приводил их в настоящее бешенство. Дело приобретало плохой оборот, да спасибо из юрт высыпали с палками и кнутами хозяева.

Растерянные, сконфуженные богачи кое-как стали здороваться со знакомыми и поскорее направились к большой и высокой юрте, похожей на огромную бочку.

А навстречу им уже спешила здешняя знать — кто в зипуне с суконным верхом, кто в шинели с блестящими пуговицами, кто в дохе или кушаке. Стали шумно здороваться, перекидываться словами. Знать нисколько не важничала. Да и кто позволил бы себе важничать, если глаза каждого так и косились на караван нарт с драгоценной поклажей!..

Так, шумной толпой, и ввалились в дом богатого казака Филата Малькова.

Ни к кому другому Куриль не собирался стать на ночлег, и все хорошо знали, почему он устремился сюда. Мальков был трезвенником, он не играл в карты и не курил. Так что дождаться ярмарки безопасней всего было тут.

Казак Мальков содержал и дом и хозяйство свое в строжайшем порядке. Пол у него выстлан досками, а доски покрыты чистенькими дерюжками, в горнице бело, как в зимней тундре, и на стенке здесь висит икона в позлащенном окладе, с постоянно горящим жирником возле нее. За домом у казака — сарай, а в сарае две коровы, которые телятся каждый год, и три лошади — две для езды верхом и одна рабочая, для хозяйских дел. Три лодки у него и сетей волосяных много — лошади вечно ходят без хвостов и грив. Есть два ружья, железные заступы, топор железный и всякий другой незнакомый тундровикам инструмент.

Филат работяга — за десятерых успевает. И еды у него всегда наперед заготовлено вдосталь. Содержит, правда, он и работника — немного горбатого, курносого, с редкими рыжими волосинками на лице Мишку. Но Мишка невероятный лентяй и придурок. Он потому и не женился, что ни одного дня не сумел бы прожить на свои харчи. Однако и без такого помощника трудно: казаку приходится выезжать по приказу начальников, а у жены трое детей на руках.

Не сразу Филат Мальков понравился Курилю. Слишком уж был он чужим: волосы у него совсем белые, лицо красноватое, а глаза такие светлые, голубые, прозрачные, что страшно смотреть в них — не глаза, а ледышки. И только потом Куриль понял, что в этих глазах не одна суровая чужина, но еще и тоска — тоска по далеким родным местам.

— Работаю, не пью, богу молюсь, поборов нет никаких — вот и богат. — Так объяснил Мальков свое благоденствие.

И Куриль не раз вспоминал эти его слова. Вспоминал — и вздыхал: юкагиру далеко-далеко до такой жизни…

Зайдя сейчас первым в дом казака, Куриль сорвал с головы малахай и направился к двери в горницу. Откинув рукой ситцевую занавеску, он сразу же опустился на оба колена и начал креститься. Петрдэ и Чайгуургин стояли сзади и крестились на занавеску.

Глаза у бога были светлыми, голубыми; в мигающем свете жирника казалось, что бог сквозь какое-то зарево смотрит в упор, не моргая. Такие же голубые глаза были и у хозяина дома, который стоял сейчас позади. И в сознании Куриля это совпадение опять обрисовало очень живую связь чего-то великого, неземного и непонятного с этим вот чужим, навечно поставленным на одно место домом. У гостя мелькнула мысль — хорошо бы сейчас остаться наедине с беловолосым Филатом и весь остаток дня, всю ночь проговорить о боге, о шаманах, о людях тундры и русских начальниках. Да разве богача, приехавшего на ярмарку, могут оставить в покое?

Поднявшись и еще раз взглянув на икону, Куриль отвел занавеску — и вдруг увидел попа, будто по божьему велению появившегося за спиной. Это новое совпадение было и удивительным и приятным. Куриль всегда испытывал тревожно-радостное чувство от приобщения к божьей жизни и божьим делам, которое каждый раз происходило как-то неожиданно и со всех сторон…

Священник Попов словно был с головы до ног обросшим шерстью: мех пыжикового малахая сливался с могучей рыжеватой бородой и усами, а борода терялась на длинной, до пят, оленьей дохе, ладоней рук не было видно — поп спрятал их в широкие рукава. Глубоко посаженные голубые глаза, смотрящие прямо в душу, острый нос и ярко-красное пятно нижней губы под усами делали это обросшее волосами лицо совсем непохожим на другие лица, а огромный начищенный медный крест, висевший поверх дохи на животе, окончательно отделял этого особенного рослого человека от всех остальных. Курилю всегда было приятно видеть попа Попова в такой одежде — ему так и чудилось, что божий служитель навечно сжился с тундрой и с людьми тундры и что в этом есть добрый, обнадеживающий знак.

— О, кого нам в гости послал господь бог! — распростер руки поп, увидев голову юкагиров. — Здравствуй, дорогой сын Афанасий, здравствуй во Христе, раб божий! — Попов обхватил Куриля и поцеловал его в лоб. — Да будут благословенны все богоугодные дела твои, да пребудешь ты, и семья твоя, и народ твой во здравии и благоденствии…

Он бы и еще говорил, да вошли самые богатые люди острога — Соловьев с Бережновым.

— Здорово, брат!

— Здравствуй, брат!

Припертая к каменному очагу, жена хозяина тем временем ухитрилась подкинуть дров в огонь, а в дверях, тесня богачей, показались Пурама и Кымыыргин, притащившие в мешках оленину, юколу и другую снедь.

Богачи заполнили комнатенку, размороженное окно которой глядело во двор, на сараи. Кто разделся, кто нет, кто уселся на лавки, кто на пол.

— Ну, рассказывай, Курилов, как вы там живете в тундре по божьему велению, — спросил поп. — Все рассказывай — кто много песцов поймал, кто разбогател, у кого беды какие. Про хорошее расскажешь — меня обрадуешь, про плохое — не удивлюсь: по божьему велению все на свете бывает…

— Все по божьему велению, — ответил Куриль, зная, что нельзя перечить священнику.

— И в Халарче так все идет, — поддакнул Чайгуургин.

— Ну и слава тебе, господи, — перекрестился поп, — А как семьи ваши, как бабы, как дети?

— Хорошо, все хорошо.

Поп великолепно понимал, что Куриль так отвечает лишь ради приличия, однако смущать его он не хотел и не стал.

Но тут голос подал Соловьев:

— А у нас тут беда случилась: помер большой ученый, это вы знаете, думаю. А дальше что было? Слухи пошли, что был ученый шаманом. Слухи эти донеслись до начальства, а начальству не понравилось это. И письмо, говорят, издалека прислали — чтоб разговоры такие не мешали царю-батюшке дела свои делать. Скандал настоящий… Как там у вас — что говорят люди?

— Не был, значит, Чери шаманом? — удивленно спросил Чайгуургин.

— Какой он, к черту, шаман! — хихикнул стоявший у двери Мишка. — И не ученый человек, а божий: имя-то у него рыбье — чир…

— Простит тебе бог, — махнул на него рукой поп.

— У нас говорят, но мало, — сказал Куриль. — У нас другие беды.

— Какие же беды?

Чайгуургин не дал Курилю ответить:

— А у меня пятьсот телят погибло!

— Как! — вздрогнул ошарашенный Соловьев.

— Прикочевал на самое лучшее пастбище, а они подыхать стали. То дохлый появится, то чуть подышит — и нету… Кака шаманил и сказал, что не видать следов ни наших, ни якутских, ни всех прочих духов, а вот следы с Кулумы — есть.

— О! — шлепнул Соловьев рукой по коленке. — С Кулумы! Афоня, ты помнишь Старцева Хедьку? Помер твой Хедька. Утонул в Кулуме.

— Картежник-то? Хедька?

— Утонул. День был совсем хороший, река блестела, как шашка Филата. А Хедька с ребятами рыбу ловил… Вот слушайте — расскажу. Тихо так было — а тут как рванет низовой ветер, как поднял всю Кулуму на дыбки. Хедька давай выбирать сеть, выбрал — и, дурак, не к берегу, а к острову лодку погнал. Ребята машут ему, кричат, чтоб заворачивал, а он не послушался — и у всех на глазах пропал. Лодку нашли аж в Керетовой… Два дня бурлила река. И только стихла — плывут карбасы Черского. Мавра — жена его, Сашка — сын, Степан Расторгуев и еще служивые мужики. И тут мы узнали, что самого-то Черского нет. Гурка Котельников стал шаманить — и говорит, что это духи его отомстили Хедьке, сгубили его. И не одного Хедьку. Немного спустя медведь Хому Бибикова задрал.

— Хому? — вытаращился Куриль. — Моего друга Хому?

— Нет. Умереть-то не умер он. А без глаза остался, и правая рука вся поломанная теперь… У вас, говорят, тише, а у нас, видишь, дело какое…

— Тише… — повторил Куриль. — Если уж говорить, то у нас еще хуже.

И он стал рассказывать всю запутанную историю вражды шаманов, которая обернулась бедами и которой не видно конца.

— …У нас прямо мученье людям. Боятся всего, житья никакого нет… Я не пойму этих шаманов. Да если б они все настоящие были, а то ведь подозренья всякие есть…

— Ну, а теперь и мне сказать надо, — перебил его поп, поправляя крест, съехавший набок. — Про Черского скажу одно: богом вас уверяю — не был шаманом он, все это ложь. Может, это от темноты, от привычки. Такой раб сатаны, как Иван Рупачев с Омолона, всякие слухи может пустить. От безбожия, от темноты. Ну, а кто иной способен дурные слухи пускать и со зла на русских людей… Черской раб бога, ученый. На пользу царя и на пользу всем вашим людям работа… Ах ты, господи-боже, — какую напраслину возвели на православного человека!.. А тебе, Куриль, я вот что скажу. Шаманы — наравне с попами. Ты это учти. Только мы рабы господа бога, а они — рабы сатаны. Ты о шаманах-то осторожно думай. Человек ты видный и умный. Я желаю тебе добра — пусть шаманы живут сами собой, не трогай, не мути народ…

— Да я вроде молчу…

— Ну и с богом. А мне на вечернюю службу пора.

И поп ушел, совсем озадачив и юкагиров, и чукчей.

ГЛАВА 11

В полдень караван тронулся через речку. За утро успели кое-что обменять. Теперь последняя нарта Куриля была нагружена не оленьими шкурами, а березовыми слегами. Чайгуургин приобрел за камусы заячье одеяло и рыбу.

Пурама сбыл три пары новеньких рукавиц, две пары обуток, а заимел две посуды пороху и старый чайник на пули. Один скупой Петрдэ не дотронулся до своих мешков.

Ярмарочный поселок располагался на левобережье Анюя, среди тайги. В этих местах тайга очень густа, и ветры не продувают ее. Снега под соснами здесь лежат ворохами, они сыпучие, мягкие, очень белые. Люди тундры больше привыкли глядеть вдаль и на землю, а тут хочешь — не хочешь, но голова сама задирается вверх: деревья, деревья, дали не видно. И хорошо, и красиво в тайге, и небо-то здесь другое — совсем синее, как глаза русских женщин.

Однако в тайге тесно, и оглядываться надо почаще — а то задерешь голову, а нарта на корягу наскочит…

Стойбище дает о себе знать издалека. Еще и просвета поляны не намекается, а все кругом оглушено гвалтом собачьего лая. Тайга так и звенит от этого дружного лая — и кажется, впереди не стойбище, не сбор торгового люда, а самый большой на земле собачатник… Впрочем, временами наступает и тишина — это значит, ярмарка поглотила еще одну упряжку или один караваи, и собаки успокоились, примирились с гостями.

А вот и поляна, и стойбище на поляне. Три деревянных рубленых дома посередине, а вокруг них в беспорядке — чукотские яранги, ламутские тордохи.

Поселок-стойбище кишит людьми — всюду шум, говор, крики. Сплошным кольцом опоясывают эту толкучку перевернутые вверх полозьями нарты собачьих упряжек.

Ближе к деревьям — оленьи упряжки, а на отшибе — лошади возле раскурошенной копны сена.

Сквозь сумасшедший лай, как сквозь пургу, прорвался караван Куриля, Чайгуургина, Петрдэ и Лелехая.

Ярмарка уже жила своей собственной жизнью, и приехавшие сразу исчезли в этом скопище людей и товаров, будто котел рыбы, выплеснутый в бурлящее озеро.

Пураме ярмарка показалась единственным местом, где можно почувствовать полнейшую волю, не стесненную ни родовыми обычаями, ни другими законами. И может быть, из-за этого чувства, среди совсем незнакомых разноязыких людей, у него нестерпимо загорелось сердце поскорей показать свою ловкость и удаль.

Как только путники из Улуро и Халарчи распрягли оленей, Пурама, едва успев оглядеться, схватил аркан и побежал туда, где над толпой взлетал деревянный шишак, привязанный к длинной веревке. На ярмарке нынче был "день аркана", и он до зуда во всех жилах обрадовался, что подоспел как раз к этому дню.

Передохнув и собрав, как надо, ременный аркан, он поскорее занял место между двумя чукчами с разрисованными татуировкой лицами. Игра в муньахат так забрала толпу, что на него никто не обратил никакого внимания: играть мог каждый кому не лень… Кто-то подкинул деревяный шарик — и тотчас вверх прянули ременные петли. Пурама тоже метнул — и через миг толпа издала громкий крик удивления: аркан Пурамы проскочил в петлю восточного чукчи — и моментально выхватил из нее деревяшку.

Все игроки так и разинули рты.

— Меченкин!

— Хорошо!

— Ловко, вот это ловко!

— Мэй, откуда приехал?

— Сверху! — пошутил Пурама, сворачивая ремень и кивая головой в небо.

Теперь Пураме надо было бросать деревяшку. Он бросил раз — и никто ее не поймал, бросил второй, третий — и опять арканы падали на истоптанный снег пустыми.

— Да ты и кидаешь как-то хитро — игру не даешь! — еще сильней удивился восточный чукча. — Где ж это ты наловчился?

— Божий я человек — бог научил…

Четвертый бросок дал победу как раз этому чукче.

— Ага, теперь будем считать — и посмотрим, кому достанется связка телячьих шкур! — дрожа от радости, похвастался он и подкинул болванку.

Арканы свистнули, метнулись за ней. И одна из петель как-то боком накрыла ее. Однако внутрь этой петли опять влетела другая петля, поменьше — и деревяшка сразу шарахнулась вниз, к Пураме.

Восточный чукча от злости весь задрожал и зубами вцепился в конец своего аркана.

— Бери шкуры! Не буду играть, — сказал он, рывками собирая аркан.

— Тьфу! — плюнул на свой аркан другой игрок. — Женщина утром перешагнула через него — не могло быть удачи…

Несколько петель схлестнулись, запутались в воздухе, хозяева стали распутывать их — и игра как-то потеряла для всех интерес.

— Мэй, мэй! — позвал Пураму старик чукча. — Взгляни вот на этот аркан. Может, сменяем? Для сына сделан, а сын запропастился. Твой счастливый. Сменяем? Но только с условием. Ты своим поймаешь верхушку дерева…

Пурама подошел к старику — и понял, что это какой-то богач. Аркан его сына был сделан на удивление: сплетен он ладно, каким-то красивым узором, конец его тяжелый, а сам он длинный, удобный.

— О, хороший аркан. Большой мастер делал его. Сменяем…

Размахнувшись, Пурама метнул свой вверх — и побежал к дереву. Он остановился в тот самый момент, когда петля обхватила макушку сосны.

Толпа заорала от удовольствия.

— Еще раз! Еще!

— Аркан мой, — сказал Пурама. — А на дерево петлю снимать пусть лезет его сын.

— Отдам, если ты и моим поймаешь макушку сосны, — заартачился старый богач.

Пурама выхватил из его рук красиво сплетенный, новенький жгут.

Разгорячившись, он отошел далеко назад, размахнулся и опять побежал вперед.

Не успели люди опомниться, как Пурама дернул аркан — и макушка сосны хряснула, обломилась и сползла вниз, осыпая снег с веток.

— Срубить сосну! — закричали в толпе. — Пусть высокий пень, пока не сгниет, прославит имя его!

Не скрывая радости, не важничая, Пурама собрал дорогой аркан, накинул его на плечо и пошел забирать приз — связку телячьих шкур.

А невдалеке шла такая же азартная игра в литэмэч. Как мог Пурама удержаться! Бросать аркан на рога — это куда проще, чем в небо, да еще такой удобный аркан…

На удивление и этой толпе он быстро расправился со своими противниками и под крики одобрения и завистливый шепот забрал еще один приз — связку листьев хорошего табака.

К вечеру, когда кончился праздник аркана, на ярмарке вдруг появилась толпа богачей и купцов. Их было много: Соловьев, Шкулев, Березкин, Третьяков, Тинелькут, Мэникан, американец Томпсон, а с ним Потонча и какой-то молодой, бойкий чукча. Их невозможно было пересчитать. Тут были и казаки, и русские, и якуты и чукчи, и ламуты, и выкресты, и люди совсем непонятного рода-племени. Все они будто договорились приехать разом. И может, в этом был какой смысл, — может, никто из них не хотел попасть на праздник аркана?

Каждым взглядом своим, каждым шагом и каждым словом американец Томпсон давал понять, что считает себя здесь первым лицом. Это был рослый детина с живыми, выпученными глазами, одетый в медвежью доху. Весело разговаривая, он размахивал и так и этак огромными, как два заступа, руками, из-за чего другие богачи и купцы шагали далеко по сторонам от него. Томпсон и все остальные шли к деревянным домам, где давно уже орудовали кабатчики.

Куриль и Чайгуургин зашли в один из этих домов, когда там уже вовсю развернулось пиршество. Столы на ножках-крестовинах были завалены всякой снедью. Богатая братия уже хватила горькой воды и теперь возбужденно шумела — хохотала, доказывала, судачила. По деревянным стенам метались огромные тени — в комнате горели два больших жирника, обмазанных глиной.

— Афоня — ты? Бра-ат!

— Дорова, Куриль!

— Здорово, Чайгуургин — бра-ат!

— А Петруска где? Лелехай где?

— О, юкагирский голова! Курилле! — воскликнул на чистом чукотском языке Томпсон. — Иди сюда, садись со мной рядом, брат, — я угощаю сегодня. Всех угощаю! О, и новый голова чукчей здесь! Не узнал — будешь богатым. Эй, еттык? Совсем хорошо… Сколько друзей у меня! Да я без вас в Америке и жить не смогу…

"Перед ярмаркой угощает? — удивился Куриль, перешагивая через скамейку и усаживаясь на нее рядом с американцем. — Что-то не так. Какой же ему расчет? Отчего добрый такой?.."

Чайгуургин уселся напротив и тоже подозрительно уставился на американца.

Забулькала в одну, а потом во вторую кружку темно-коричневая горькая вода. Американец, дружески улыбаясь, поднял обе кружки, стукнул их друг о друга и раздал новым гостям.

Как ни следили за американцем в этот вечер Куриль с Чайгуургином, как ни ломали голову, а все-таки ничего опасного для себя в таком неожиданном и недешевом гостеприимстве Томпсона не обнаружили. Другое дело, если бы он подпаивал их одних или вообще лишь богачей тундры. Тогда можно было бы думать, что он надеется на особую с ними связь, переманивает их товар. Но Томпсон угощал и купцов, задабривать которых было бы бессмысленно. Но больше всего удивляло то, что никто из купцов и богачей не затевал разговора о самой ярмарке — о спросе на товары, о мерах обмена. Ничего не пытался узнать и Томпсон… И гости наконец успокоились, разомлели. Тем более что вода оказалась не горькой, а сладкой…

Огромный, но непьющий Чайгуургин охмелел крепко, и Курилю пришлось поддерживать его, когда они пошли спать к Тинелькуту. Чукча был очень весел, душа его размякла — и он вдруг захохотал, да так громко, что с испугу забрехали собаки.

— Дядя твой… Петрдэ… дверью пальцы отбил…

— Какой дверью? Чего городишь! — спросил Куриль.

— Сунул нос, а мы пьем. И назад. А тяжелой дверью — по пальцам! Ха-ха-ха… Да, заходил! Ты к двери спиною сидел — не видел. А я видел. Узнает, что все задарма пили-ели — лопнет с досады… Прогадал и пальцы отбил. Ха-ха-ха…

Куриль захохотал тоже. Петрдэ и прямь был до глупости жаден и уж никогда не упускал случая поесть за чужой счет.

И только на другой день утром Куриль и Чайгуургин узнали, зачем американец потратился на угощение. Появился на ярмарке Потонча. Он сильно сердился на своего хозяина американца, который в эту зиму оставил его без товара. Потонча рассудил так: что ни говори, а Томпсон самый чужой в этих местах человек. Вот он и задабривает всех без разбора. А не станет задабривать — русские и местные купцы перекроют ему дороги. Это было похоже на правду.

В этот же день выяснилось, что Потонча не ошибся.

Русские и местные купцы не дали себя обмануть. Они выставили для обмена точно такой же товар, как и американец. Чай, табак, водка, сахар, мука, соль, порох, патроны, материя, веревка, бусы — все это можно было взять у кого хочешь. Немедленно стало известно, однако, что у Томпсона товаров очень и очень много. И на ярмарке на какое-то время произошла заминка: стало ясно, что меру обмена установит только один человек — американец. И вот тут-то с быстротой громкого крика распространилась радостная для купцов весть: Томпсон меняет так, как меняют все, — он не стал подводить тех, кого вчера называл друзьями.

Были, конечно, и расхождения: русский табак и русскую водку брали охотней, и Томпсону пришлось дешевиться, зато чай, материю, порох, разные безделушки старались взять у Томпсона. Но все это уже было мелочью и обычным делом.

К середине дня страсти стали стихать. Приезжие богачи понабрали всего в меру и начали прижимать купцов. Теперь уже подолгу ходили с пустыми мешками, приглядывались, убеждали не дорожиться.

Сегодня, однако, был "день борьбы", и ярмарка продолжала свою бурную жизнь.

Хорошенько упаковав на нартах товар, выменянный за камусы и оленьи шкуры, Куриль и Чайгуургин заметили, что старик Петрдэ вообще не трогал свою поклажу.

— Э, да ты ничего не выменял! — удивился Куриль, подойдя к старику дяде, караулившему свои нарты.

— Да я думаю, что, пожалуй, лучше обменять в Нижнем, — сказал Петрдэ. — Мне только ведь чай да табак нужны. А это и в Нижнем есть.

— А порох, а сахар? А песочная еда?

— Ну, это все ни к чему. Своих оленей похором убивать не буду, песочную еду — эти оладьи да лепешки — пусть купцы и попы едят. Мы на мясе и рыбе выросли. А сахар только охоту к еде отбивает: в тундре, слава богу, ягоды много.

— Да тебе выгодней здесь сплавить камусы и шкуры! В Нижнем только песца возьмут! — рассердился Куриль.

— Не возьмут камусы — и ладно. Место в тордохе найдется.

— Вот что, дядя, получится: в Нижний приедешь — разворуют твою поклажу. С ярмарки пьяный народ потечет, баловаться начнут…

— А вот это ты правильно говоришь, — наконец насторожился Петрдэ. — Молодой ум, он, конечно, резвей старого. Об этом я не подумал. Наверно, придется развязывать воз. Да я еще тут подумаю хорошенько…

— А чего ж ты, старик, вчера в заезжий дом не зашел? — спросил Чайгуургин, глядя на его скрюченную руку. — Американец-то за так всех угощал. Напоил, накормил — и ничего не взял.

— Приедешь домой, Чайгуургин, — детям будешь сказки рассказывать, — ответил Петрдэ. — А над стариками смеяться — грех.

— Нет, правда! И Куриль подтвердит. Ты разворотливей будь — времена другие настали.

— Ладно, пойдем борьбу поглядим, — сказал Куриль, напяливая рукавицы.

— …Даже на Индигирке знают о его скупости, — сказал он чукче. — И зачем ехал?.. Да тут еще дело не в скупости. Видел, сколько товара на ярмарке? А вспомни, сколько было его лет двадцать назад. Разница?.. Только люди в тундрах живут, как сто зим назад жили…

Море людей столпилось вокруг борцов. Не все, правда, стояли: рядов десять передних уселись на снег, но остальные образовали непроходимую стенку. Чайгуургин еще мог видеть происходящее в середине, а Курилю не помогла бы и нарта. Они обошли кругом всю толпу — и без толку.

— Дайте-ка мне дорогу! — сказал наконец Чайгуургин, расталкивая стоящих. — Бороться буду.

И их пропустили.

Боролись якут Третьяков Саня и тот самый восточный чукча, что служил разъездным купцом у Томпсона.

Чайгуургин и Куриль сели рядом с Пурамой, Потончей и самим Томпсоном.

Толпа гудела, как Большое Улуро во время шторма: то орали все сразу восточные чукчи, то все сразу якуты — так, волнами, и переливался крик; не молчали и остальные.

Томпсон сидел, обхватив колени ручищами, вздрагивал, качал головой и без конца повторял одно и то же:

— О-эй… О-эй!.. О-эй!

Если Чайгуургин сразу же с головой окунулся в саму борьбу, то Куриля больше привлек американец. Что озна+ чало это "о-эй", на чьей стороне был он? Ему надо было переживать за восточного чукчу, за своего помощника, но он подбадривал одинаково и того и другого. И вдруг у Куриля мелькнула мысль: да ведь Томпсон — самый чужой здесь человек, ему совсем безразлично, кто кого победит…

Но вот чукча рывком приподнял якута. В воздухе мелькнули новые обутки Сани — и борцы рухнули наземь. Якут был на лопатках. Восточные чукчи издали такой оглушительный крик, что с ближних деревьев посыпался снег.

— О-эй, — спокойно сказал американец и вставил в рот белую папироску.

А Потонча упал лицом вниз и со злости начал бить кулаками по снегу.

Видно, сильно не любил он чукчу — такого же подручного американца, каким был он сам. Пурама, переживавший за Третьякова, глянул на Потончу и вдруг закричал:

— Молодец, мэй! Молодец! Хорошо! — Он встал и ушел на другое место.

Пурама всячески избегал встреч с Потончей, но тот без конца попадался ему на глаза. И охотник знал, в чем тут дело. На днях будут оленегонные состязания, и оставшийся не у дел купчик рассчитывал погулять надармака: в победе Пурамы он не сомневался.

А восточный чукча, расправившись с Третьяковым, не ушел с середины.

Расставив ноги, он стоял, отдыхая и давая понять, что ждет нового противника.

И тут молча поднялся Чайгуургин. Он бросил Курилю рукавицы и вышел на середину.

По толпе прокатился шепот. Чайгуургина как борца хорошо знали многие.

Однако теперь он был головой западных чукчей, и никто не думал, что он решится опять помериться силой. Но Чайгуургин вышел — и толпа, пошумев, замерла. Ожидали увидеть что-то такое, что запомнится на долгие годы.

Восточный чукча сильно вздохнул, гаркнул на выдохе и неожиданно накинулся на огромного Чайгуургина.

Никто в точности не успел разглядеть, что и как произошло. Все только увидели короткую схватку, после которой Чайгуургин грохнулся навзничь, а восточный чукча вдруг начал пинками бить его в бок.

— Эй, нельзя! Стой! — закричали ближние.

Те, кто сидел, повскакивали на ноги, задние немедленно наперли на них.

Опасаясь давки, вскочили и заправилы ярмарки — богачи и купцы. Американец испуганно осмотрелся и стал нервно натягивать черные меховые перчатки и обминать кулаки.

Куриль, Лелехай, Пурама и еще какие-то люди оттолкнули восточного чукчу, быстро подняли Чайгуургина, лицо которого перекосилось от боли, и повернулись к борцу, ожидая ответа.

— В пах ударил меня, сюда ударил меня! Это — по правилам? — тяжело дыша и побледнев не то от злости, не то от страха, сказал драчун.

— Он сам налетел, — проговорил Чайгуургин. — Я не хотел… Я бы и так его положил. Нечаянно вышло…

И голову чукчей под руки повели сквозь толпу.

Поравнявшись с американцем, который снимал перчатки, Куриль опять услышал "о-эй", сказанное удивительно безразличным голосом. "Прав был Потонча, — проскользнула мысль. — Ему все равно… Сейчас белую папироску достанет". Чтобы убедиться в точности своих мыслей, он оглянулся. И верно — американец пустил над головой дым и уже повернулся к кругу, на который вышел обнаженный по пояс второй восточночукотский борец.

День был солнечный, тихий. Состязания продолжались. По примеру восточного чукчи, борцы теперь выходили на круг в одних меховых штанах и камусах.

А Чайгуургин в это время уже лежал в яранге Тинелькута и охал. Пальцами он нащупал два переломанных, хрустевших под кожей ребра.

Вяло прошел следующий день большого обмена. Соревновались в беге и прыжках мужчины, соревновались красотой наколок на лице женщины — а обмен шел спокойно, будто бы нехотя.

Но ярмарка так не могла кончиться — и все это знали. Все — и те, кто таил самое ценное — песцовые шкурки и мамонтовые клыки, и те, кто еще крепче берег равноценное — товары, которые нельзя отдать за камусы, пыжики да оленьи шкуры.

И однажды терпенье обеих сторон оборвалось.

День этот был очень бурным.

Все началось с оленегонных состязаний. Богачи выставили по одному оленю на приз, и приз получился не маленьким — в пятьдесят три оленя. Еще вечером Тинелькут пустил слух, что юкагир Пурама не только мастак арканить, но и еще большой мастак схватывать любой приз на гонках. Рассказ Тинелькута рано утром повторил Потонча, пришедший помочь Пураме, и теперь этот рассказ выглядел так. Гонщику-юкагиру будто бы помогает сам бог: олени его не бегут, а летят — люди будто бы видели, что на снегу во многих местах не остается следов от копыт, еще удивительней то, что бесполезно срезать лямки его упряжки — чукча Кымыыргин будто бы может подтвердить это, он срезал лямки у самого финиша, но Пурама забрал приз.

Впрочем, не в одном Пураме было дело. Люди хорошо знали и Кымыыргина, и других отчаянных гонщиков, и народу пришло на состязания много — считай, вся ярмарка.

Состязания, однако, прошли довольно спокойно, никакого чуда не произошло. Просто Пурама вырвался далеко вперед, ему никто не помешал — и он поддел ногой обруч, спрыгнул с нарты и шагом, вразвалочку направился к табуну.

Протаптывая широкую дорогу между деревьями, ярмарочный люд вяло потянулся обратно. Но тут всех разом охватило какое-то тревожное нетерпение.

Все будто вдруг поняли, что проспали самое важное дело, что кто-то хитро воспользовался общим увлечением игрищами. И толпа дружно устремилась вперед, многие побежали, а важно шагавшие группами богачи моментально рассыпались, перемешались с толпой.

Поначалу тревога показалась напрасной. Люди увидели женщин, столпившихся за домами, увидели куски яркой материи, развешанные на перекладине, и успокоились: кто-то из купцов заманил женщин состязаться в беге. Ну, и всем вдруг стало весело: ничего нет потешнее этого зрелища. Но успокоение длилось недолго. Люди увидели подручного американца — восточного чукчу, который шагал к перекладине, неся в руке небольшую коробку.

Иголки! Американец ставил на приз иголки!

Вот тут-то и наступило всеобщее пробуждение. Песцовые шкурки по-настоящему в ход еще не пошли — и появились иголки. Не надо было иметь большого ума, чтоб догадаться: если американец ставит иголки на приз — значит, их у него много. За десяток иголок любой чукча, любой ламут, любой юкагир не пожалеет двух шкурок. Потому что в тундре нет ничего дороже иголки — она одевает, спасает от холода, она бережет вещи, она прославляет вышивальщиц-невест; без нее невозможно жить. Но эта могучая остренькая спасительница невероятно коварная: была в руках — и пропала, выскользнула — и хоть переверни все жилье, хоть вой волком — а не найдешь…

Худой, узколицый Мика Березкин даже закрыл глаза и зашатался, словно у него в голове потемнело, когда он понял, какую совершил ошибку. У него в амбаре хранился запас иголок, предназначенный для самого верного барыша: он всегда поддерживал высокую цену на них. Теперь произойдет непоправимое. Люди нахватают вдоволь иголок, а его будут лежать и ржаветь, их придется сбывать за бесценок… И как он не догадался взять их с собой, хотя бы на всякий случай — разве тяжело их было везти!.. Он поглядел в сторону острога — и чуть не заплакал. Можно послать человека, но ведь опередить американца теперь не удастся — день на середине, а завтра будет поздно. И все-таки Мика подозвал Якова Габайдуллина — своего помощника и сказал ему, отходя в сторону:

— Скорее — в острог… Возьмешь все иголки, все до одной. Гони собак, скорее! Ни одного лишнего шага не делай…

А купец Саня Третьяков смотрел на восточного чукчу, который втыкал иголки в куски материи, с такой бессильной ненавистью, что его, наверное, пожалел бы сам американец Томпсон.

Зашевелилась ярмарка. От толпы в разные стороны — к тордохам, ярангам и нартам — бросились, сломя голову, подручные богачей. Сейчас руки их развяжут мешки с драгоценными шкурками — и уже ничто теперь не остановит горячку.

Зашушукались и купцы. Иголкам Томпсона надо противопоставить хоть что-нибудь. Людям тундры не прожить без охотничьих причиндалов — без пороха, гильз, дроби, ножей, капканов; надраенный медный чайник сведет с ума любого богача, фарфоровая кружка или тарелка — это богатство, аршин цветастой материи заслонит невесте красоту северного сияния… Есть это все у купцов, есть. Но иголки…

— Первый приз — коробка иголок, два наперстка и мах материи! — объявил по-чукотски помощник Томпсона. — Второй — полкоробки иголок, один наперсток и мах материи, третий — мах материи и пять иголок…

Это было ужасно. Сколько же у американца иголок, если он ради потехи отдает больше полутора коробок?!

А нетерпение женщин уже угрожало непоправимым скандалом. Они могли без разрешения кинуться к жерди, и состязание тогда превратилось бы в потасовку.

Вот кричат и размахивают руками три чукчанки, ссорясь из-за места возле черты, вот переступила эту черту на снегу красивая молодая девушка — и ссорщицы немедленно хватают ее, тянут назад, но сами тоже переступают черту — их тоже хватают и тянут назад. Из толпы между тем выскакивает старуха со сморщенным, как почерневшие оленьи мозги, лицом — она тянет за руку десятилетнюю внучку и оглядывается назад — в глазах у нее и бешенство, и недоумение: она определенно не понимает, почему люди ждут и не бросаются за подарками… Ближе всех к жерди кучкой стоят ламутки с Анюя и Омолона.

Побегут только чукчанки, а они — ни за что; бежать на глазах у мужчин — это для них позор. Однако лица стыдливых ламуток горят такой отчаянной завистью, что, кажется, у людей не бывает более сильной борьбы всемогущего желания со всемогущим законом. Да что ламутки! Сейчас и мужчины грубо оттеснили бы этих чукчанок, если б Томпсон разрешил. Легко сказать — коробка иголок задаром!..

Весь сияющий и в меру злой, восточный чукча заметил взмах перчатки своего хозяина — и крикнул по-американски, рубанув воздух рукой и даже присев от старания:

— Фовод!

Толпа чукчанок ринулась вперед. Сразу же эта толпа, ожесточенно заработавшая ногами, будто отбросила от себя лишний груз — старуха со сморщенным лицом упала на первых шагах, высоко задрав ноги. Громкий хохот всей ярмарки был беспощадным ответом на ее дремучую неосведомленность в жестоко-потешных законах игр. Этот хохот не пощадил и ее внучку, которая тоже упала и, быстро вскочив на ноги, залилась с испугу, а может, от досады, отчаянным плачем. Народ двинулся за бегущими женщинами, теперь уже забыв обо всем на свете.

— Ну глянь, ну ты глянь — как медведи, бегут! — тормошил ламут другого ламута. — И зады без хвостов, и ноги назад не откидывают…

— Срамота!

— Чистая срамота!

— Ги-ги-ги…

— А ноги-то вон у той кривые, как оленьи рога!..

— Ой!., споткнулась. Это самая длинная… упала! Га-га-га…

Неожиданно хохот, крики, улюлюканье стихли: путь женщинам преграждал высокий сугроб. С разгона передние сразу попадали. Чуть отставшие немедленно настигли их — и какое-то время невозможно было понять, что делается там, в сугробе. Были лишь видны барахтающиеся тела да летевшие во все стороны ошметки снега; в наступившей тишине слышались хруст ледяной корки сугроба и отчаянное пыхтение завязших женщин. Но вот из этой кучи вырвалось несколько человек — и вся ярмарка заорала сотнями глоток; одни кричали от азарта, но мужья бегущих — по-разному: одни радостно, другие зло, третьи ожесточенно, четвертые лишь мычали и охали от досады.

За сугробом дорожка была очень узкой, стесненной кустами и снежным заносом. Десятерым первым женщинам здесь никак нельзя было по-честному состязаться — передние не уступали дорогу. И поневоле началась потасовка.

Вторая оттолкнула в сторону самую первую. Та чуть не упала, а когда поняла, что случилось, — бросилась из последних сил за обидчицей, догнала ее, схватила за волосы. Моментально дерущихся опередили другие, но и среди них завязалась схватка. Раздались крики, кто-то отлетел в сторону и плюхнулся в снег, кто-то попытался обежать стороной дерущихся, но завяз по пояс в сугробе над ямой.

Шутки уже не были шутками, и мужья не могли молчать. Тем более что заветная жердь была недалеко.

— Это твоя схватила мою за волосы. Зачем схватила?

— Толкаться не будет! Пусть толкает тебя.

— А ей надоело глядеть на кривые ноги. Хлыстом свою погоняй по тундре — может, ноги прямыми станут…

— С кривыми — да первая. А за такие слова — убью!

— Том! Том! — перебил спорщиков громкий голос. — Ты сейчас иголками торговать будешь или жен мирить?

— Мужиков будет мирить! — ответил за американца другой весельчак.

Томпсон икал от смеха и огромным клетчатым платком вытирал слезы.

Другой рукой он держался за живот, который вздрагивал так, будто в нем бился теленок.

Четыре женщины резко рванулись вперед, оставив позади и кривоногую, и ее соперницу.

Толпа загоготала, как табун лошадей.

А у четырех женщин от смертельного напряжения и близкого счастья глаза перекосились или залезли под лоб — вместо глаз виднелись только белые точки.

Одна из четырех бежала чуть впереди; чтобы обогнать ее, вторая сняла рукава — и керкер ее поволочился по снегу. Третьей вдруг стали мешать толстые, длинные косы — она засунула их в рот и прикусила зубами. Четвертая неожиданно выдохлась, руки ее повисли, а ноги подкосились. Но в этот момент третья — та, что держала косы в зубах, поскользнулась и грохнулась на спину.

Увидев это, потерявшая силу и надежду воспрянула духом, зачастила ногами.

Однако глаза ее не все видели — она наступила на рукав, волочившийся по снегу; ноги ее разъехались, и она шлепнулась. Тут же упала вбок и та, которая волочила свой керкер. Тогда вперед, словно из ямы медведица, бросилась упавшая на спину: она не выпускала изо рта косы, зубы ее были оскалены, и понеслась она почти на четвереньках.

А толпа заорала что было мочи: самая первая схватила двумя руками яркий кусок материи, скомкала его на бегу, прижала к груди — и упала в снег, как убитая пулей. Полная коробка иголок и наперстки, привязанные к материи, достались одной, всего одной женщине! И подступившая к самой жерди толпа шумела, приплясывала, подпрыгивала — будто шаманила. И не было ей никакого дела до того, что женщина потеряла сознание, что к ней бросился муж, который никак не мог вытащить из ее окостеневших рук богатой добычи.

А между тем женщина, закусившая косы, нырнула под жердь — и все увидели, что второй клок материи остался на месте. Упала женщина, но не замерла, не потеряла сознание — она сразу же села и начала медленно водить по сторонам мутными, сильно перекосившимися глазами. Видно, сплошная чернота была в ее голове.

Но четыре руки, разом сдернувшие материю, она разглядела. И тут же вскочила.

— Мой приз! Отдайте! Я не успела схватить!

— Ишь ты какая! Она не успела! А я успела!

— Нет, я, я первая сдернула!

— Как это первая ты? Все видели — я! Не ври!

— Ты не ври!

— Я первая прибежала — мой приз!

— Не успела — бери третий.

И, глупая, тряхнув косами, бросилась к последнему призу. Но вместе с ее руками в материю вцепились еще четыре руки.

— Уходи! Не твой!

— Как — не мой! Кто прибежал раньше? Отдайте — моя материя.

— Ага! Погналась за вторым — не сумела сдернуть. Теперь за чужой ухватилась? Уходи!

И сильная рука ловко поймала ее толстую косу, рванула в сторону.

— Ай-ай! — закричала несчастная.

А материя треснула с краю и поползла вдоль по нитке, рыча, как медведь.

— Так вам и надо! Тьфу!

Но сдаваться было нельзя, и женщина с красивыми, теперь растрепанными косами снова бросилась к своему законному куску материи, который перетягивали туда-сюда все те же две женщины.

— Не мой третий приз! Мой второй. Отдайте. Мужчины видели — я второй прибежала.

— Ага, оборвали тебе косы, сюда пришла! Уйди — а то волосья твои с кожей вырву.

— Ах, так! Вот вам!.. — И рассвирепевшая, замордованная чукчанка в момент перекусила край материи, рванула ее руками. — И вот вам еще! — Она сильно ударила по коробке, болтавшейся на шнурке. Иголки брызнули вверх, словно дождь. — Не мне, и не вам!

И тотчас обе женщины упали на снег, пытаясь прикрыть драгоценное место.

Обе они стали быстро и жадно сгребать истоптанный снег. Но люди знали, что они не правы, и тоже бросились собирать иголки — мужчины, женщины, дети.

А чукчанка с растрепанными косами стояла в стороне: у нее дергался подбородок, а по бледным щекам катились слезы.

Куриль, расставив ноги, смотрел из-под бровей вниз на ползающих и пересыпающих из ладони в ладонь пожелтевший снег. И когда он увидел старого чукчу, который, вроде собаки, лицом разгребал снег, очевидно надеясь, что иголка воткнется в подбородок, нос или лоб, — поднял голову, обвел взглядом верхушки деревьев — и вдруг уставился на Томпсона.

Эта игра кончилась. Теперь начиналась другая, размах и законы которой знали одни богачи.

Американец без ошибки понял взгляд Куриля. Он повертел выпученными глазами, собрал губы в кружок, пососал одну щеку, потом другую. Что-то прикинув в уме, он наконец чмокнул губами, поднял руку в перчатке и пошевелил огромными пальцами. Около него сразу же появился человек, которого богачи и купцы считали до этого посторонним. Все напряженно следили за тем, что будет дальше, и одновременно разглядывали еще одного подручного американца. Это был опять же восточный чукча среднего роста с широченными плечами; бросался в глаза его маленький, но острый, крючковатый нос, похожий на клюв совы. Остроносые люди часто очень подвижные. Этот был, однако, удивительно собранным, спокойным, даже холодным, медлительным. В малоподвижных глазах его отражалась такая самоуверенность, точно был он, по крайней мере, братом Томпсона или помощником исправника Друскина…

Не спеша чукча достал из кармана коробку, выгреб из нее часть иголок, высыпал их в варежку и подал неполную коробку американцу.

— Люди, люди! — сказал Томпсон по-чукотски. — Нехорошо кончилось состязание, ой как нехорошо. Надо по совести делать все. По совести. Только по совести. Я не затем выставлял призы, чтобы женщины ссорились. А драться вовсе нехорошо. Все испортили сами. Теперь справедливость может восстановить только моя доброта. На, лэди с косами, получай свой приз… — И Томпсон протянул руку с коробочкой.

Молодая женщина ловко шмыгнула через людей, не хотевших вставать с земли, цапнула, словно зверек добычу, коробку и мигом исчезла в толпе.

— А теперь женщины — все женщины, которые состязались сегодня, подходите ко мне, — сказал американец. — Я каждой подарю по иголке. На память. А девочке… Где девочка с бабушкой? Девочке я подарю две…

Чукча с кривым остреньким носом встал перед Томпсоном и через плечо подал хозяину вторую коробку с иголками. И тут же с силой, не покачнувшись, не изобразив на лице никакой злости, оттолкнул ламутку, которая не выдержала и протянула к Томпсону руку.

— Так вам, ламуткам, и надо! — сказал Ниникай — младший брат богача Тинелькута. — Бегать им совестно. Дуры…

— Ну и помощников себе подобрал амарыканкиси, — сказал по-юкагирски, вроде бы сам себе, Пурама.

— Не тебе чета, — буркнул Куриль. — Ходишь по ярмарке с разинутым ртом. Люди вон уже мешки с песцами трясут…

— А я из любопытства приехал.

— Любопытствовать надо с умом.

— Стараюсь с умом…

Мика Березкин не смог до конца вынести этой картины щедрости американца. Брызнувшие дождем иголки мелькали перед его глазами, куда бы он ни посмотрел. Он, правда, утешал себя мыслью, что Томпсон сильно пострадал, отдав бесплатно целых три коробки людям. Но если у американца этих коробок сто? Тогда он года на три вышибет козыри из его рук… Чтобы дальше не мучиться, Мика решил уйти. Он осторожно протиснулся к Курилю и тихо сказал:

— Учти, Афоня: американские иглы круглые, потому ломкие — для материи только. А шкуры шить лучше трехгранными, русскими. Яков мой к вечеру привезет русские. Чайгуургину скажи…

— Ладно. Сам разберусь.

Раздав всю коробку, Томпсон легонько толкнул чукчу — и Тот, не оглядываясь, подал ему варежку, в которой было еще полкоробки иголок.

Вытряхнув на свою огромную ладонь и эти иголки, он продолжал раздавать их, теперь уже каждому, кто протягивал руку.

— Шагай к нартам — тащи мешок, — тихо приказал Куриль Пураме. — Туда, к палатке тащи.

С кислыми лицами, уже понимая, что американец взял на ярмарке верх, купцы начали расходиться, мучительно соображая, что делать сейчас, как торговать в ближайшие годы.

Томпсон возвращался к палатке один. Он шагал медленно, разглядывая то макушки деревьев, то рассыпавшуюся по большой поляне толпу, сплошь одетую в шкуры. Перчатки он нес в руке. Было тепло, ярко светило солнце, в воздухе так и висел запах близкой весны. Томпсон начал было высвистывать какую-то песню, но быстро оборвал ее: он увидел впереди себя человека, в котором узнал Потончу.

Поджав губы, Томпсон коротко свистнул.

Потонча немедленно оглянулся и сразу остановился.

— Что невеселый нынче? — спросил американец, шлепнув его перчатками по спине. — Обиделся на меня? О, обижаться не надо. Скоро в Америку я поеду.

Нас ждет большая торговля. Очень большая… Только людей у меня мало. Взял недавно еще двух — пусть подучатся. А ты все умеешь, ты подождать можешь…

— На золотишко мое намекаешь? — задрал голову и искривил лицо Потонча. — Э-ге-ге! Нет у меня ничего. Урвал немного, да за эту зиму все и спустил.

— Не надумал жениться?

— Жениться? Зачем? Интересно каждый раз свеженькую… Тундра большая.

— О-эй! — ответил американец и оттолкнул его в сторону. Однако сейчас же свистнул. Потонча опять оглянулся. Томпсон погрозил ему пальцем: разговор, мол, никого не касается.

Потонча неопределенно осклабился и зашагал быстрей.

Сердце Томпсона, в привычном понимании, было не на месте. Оно стучало сразу в двух мостах — в большой палатке, до которой оставалось двадцать-тридцать шагов, и в теплом, увешанном зеркалами магазине, до которого не одна тысяча миль. И все-таки сердце американца было как раз на месте — потому что его и здесь и там ласкал, нежил белый песцовый мех, белый и мягкий, как гагачий пух, как облака…

Сейчас Томпсон отогнал от себя все тревоги. Да, свора этих разнолицых — узкоглазых и курносых — купцов останется в дураках. Но разве он плохо относится к ним, разве не угождает? А торговать пусть учатся: торговля дело такое — обижаться можно только на самого себя.

Сегодня у Томпсона нет конкурентов — он знает, он все знает. На ярмарке даже не появился его земляк Свенсон: здесь ему нечего пока делать…

В самом лучшем расположении духа американец и подошел к своей огромной палатке, где уже суетились оба восточных чукчи.

У закрытого входа — десятки людей, половина которых ему знакома — богачи тундры. И знакомый богач, и незнакомый, и работник богача — все топчутся возле мешков; лица у всех напряженные, жадные. Это не их мешки — это мешки Томпсона…

— Том! Том! Иголки!..

— Будут. И по дешевке будут. Только немного. Я не стану жилы из вас тянуть. — Американец откинул шкуру на брезентовый верх.

И толпа сразу вломилась в палатку.

Томпсон бросил перчатки через штабель ящиков, прикрытых морской парусиной, за которым стояли наготове его помощники-чукчи.

— Одну коробку иголок меняю на два песца! — объявил он и вытаращил глаза: лица людей будто расперло — рты пораскрывались, узкие глаза стали широкими и страшными.

Это была неслыханная цена. За пятьдесят иголок всего две шкурки!

— Сколько ж в коробке… иголок? — робко спросил кто-то.

— Как всегда: пять десятков.

С толпой произошло невероятное. Все разом нагнулись, потом на них будто обвалилась огромная снежная глыба, под которой заворочались придавленные люди, высвобождая руки и головы. И эта шевелящаяся масса двинулась на Томпсона.

— Том! Мне. На. Самые лучшие!

— Том! Том! Глянь на мои: пух, не шкурки!

— Дай коробок! Дай, дай! Бери три песца! Бери.

— Восемь песцов даю! Мой коробок!

— Восемь линялых? Лучше четыре хороших! Том — на. Бери, Том, не пожалеешь.

Американец был могуч ростом, но руку с коробкой он поневоле протянул вверх, боясь, что иголки опять разлетятся брызгами.

— Тише, пожалуйста! — сказал американец. — Слово — мое, слову хозяин я. Беру твои шкурки, Куриль. Две — как сказал.

Пурама взмахнул рукой — и две шкурки, как две белые птицы, мелькнули в воздухе.

Чукчи сцапали их, ловко спрятали под прилавок и, будто два близнеца, одновременно стукнули о прилавок коробками.

— Мне теперь! Шесть шкурок даю. Сколько хочу, столько отдам.

— Том! Том! Тоже шесть. Только разницу видишь?

— Я даю десять! Десять. Том, десять! Лучший товар. Десять! — это кричал ламут, забивая все голоса. Не вытерпев, он швырнул за прилавок целую связку. — Мой коробок! Больше никто не даст.

Томпсон не удержался — отдал коробку ламуту. Но в руке у него уже была третья коробка.

— Двенадцать! — вдруг заорал одуревший от волнения Тинелькут. Он бросил сначала одну, а потом другую связку.

И снова чукчи стукнули коробочками о прилавок.

Стоя сзади бурлящей и орущей толпы, Мика Березкин не находил в себе силы уйти. Так бывает, когда глядишь на покойника: очень страшно, а глаза смотрят, не отрываясь, а ноги будто прилипли к земле.

— Тоже двенадцать! С реки Раучуа. Лучшие шкурки! Песцы только там настоящие. Здешние — мышечники [71].

— Это мои мышечники?! А ну, глянь — это плохой мех? Плохой?

— На берегах Раучуа лучшие шкурки! — стоял на своем восточный чукча. — Пусть скажут помощники Тома…

"Раучуа… Раучуа… Речка Раучуа…" — В голове Мики Березкина было пусто, как в тундре, накрытой черными тучами. И в этой пустоте — тундре, будто одинокий заяц, прыгало туда-сюда слово "Рау-чуа… Рау-чуа…"

Бессмысленно повторяя это слово, Мика выбрался из палатки и пошел, сам не зная куда и зачем.

По-настоящему он опомнился, лишь когда увидел себя на разъезженной дороге под высокими деревьями. Между стволами леса проглядывало круглое, без лучей, солнце. Кажется, вечерело. Да, а зачем он здесь? Куда ведет эта дорога? "А-а, — вспомнил Мика, — въезд из острога… Габайдуллин… Яшка… Где ж его черти перехватили?"

Мика заколебался: идти ли ему навстречу посыльному или же возвратиться к людям, на ярмарку. "Нет, все пропало, — вдруг решил он. — Скоро стемнеет".

И быстро зашагал к заезжему дому. В груди его все горело, и он знал, что душа просит водки.

С трудом открыв плохо обшитую шкурами дверь, Мика Березкин вдруг ожесточенно захлопнул ее и зашагал опять к палатке Томпсона.

А там, под натянутым на колья брезентом, творилось что-то невиданное.

Прилавка словно и не было — он утонул под грудами шкур. Рядом с покрасневшим хозяином стоял на ящике один из его помощников и потрясал коробкой, второй забрался на бочку и поправлял вороха, а все вместе они будто плавали в белой клубящейся туче.

— Восемь очень хороших даю!

— Десять!

— Том, Том — тоже десять! Но ты возьми в руки, только возьми! Обратно уж не отдашь.

И связка полетела прямо в лицо Томпсону.

— Бери, не жалей!

Томпсон поймал ее и не только ничуть не обиделся, но даже обрадовался: он был добр, они были добры — и все тут происходило по-свойски. Один только Мика Березкин видел все это иначе. Американец купался в мехах и блаженствовал, а богачи понимали его…

— Десять давал — двенадцать даю! Том! Том, я еще ни одной коробки не взял!

— О, так нельзя. Вот коробка твоя.

"Что он делает! Что только делает, — сильно зажмурился Мика Березкин. - Богачи же купцами станут! Купцами… А мы? О-о, что будет на следующей ярмарке! Порох задаром, чай задаром, табак задаром…"

Чуть не закричав вслух, Мика выскочил снова наружу — и едва не упал, налетев на собачью упряжку.

— Яков, ты! Дай. Дай скорей. Они грабят! Там — грабят! — Трясущимися руками Мика сорвал с большой коробки засаленную тряпицу, потом крышку. — Где, где ты был, где пропадал? У-у… — зарычал он медведем. — Убью, променяю иголки — убью…

И он кинулся в дверь.

Тут, в палатке, Мика немедленно преобразился.

— Иголки! — закричал он весело и изо всей мочи. — Русские! Трехгранные! Лучшие иголки. Трехгранные. Не ломаются, не теряются — из рук не вываливаются. Русские иголки — лучшие! Одна бумага — десять иголок, десять иголок — один песец!

Мика кричал, не обращая внимания на шум и суматоху. Он сразу увидел, что здесь произошла неприятность. Связки шкурок, разом брошенные Томпсону, запутались, некоторые порвались.

— Не моя эта связка! Мою отдай, — кричал один.

— А зачем кидал — мне коробку подали! — зло швырнул через себя связку другой. — Где моя?

— У меня в связке не хватает двух шкурок!

— Чего орешь? У меня целой связки нет. Стойте. Ищите.

— Люди, не топчите мои! Шкурки топчете!

— Как — твои? Это мои.

— А где мои?

— …Русские иголки! Русские — лучшие иголки. Трехгранные! — продолжал кричать Мика Березкин, надеясь, что суматоха образумит людей, заставит опомниться.

Люди и в самом деле опомнились. Многие повернулись к нему, тряся связками шкур. Однако и Томпсон не зевал.

— Одна коробка, пятьдесят штук — четыре песца! — закричал остроносый чукча. — Коробку за четыре песца — подумайте, что говорю!..

Однако круглых иголок уже нахватались вдоволь, и теперь многие бросились к Мике. Но и от Томпсона не отвернулись, тем более что он брал уже все без разбора — не самые лучшие, даже залинялые шкурки.

Очень быстро Яков Габайдуллин навешал на обе руки по пять-шесть связок.

Мика радовался: он знал, что бумажек с иголками у него не так много и что его барыш будет похож на мышонка перед барышом-медведем Томпсона, однако же иголки не останутся никому не нужными, не поржавеют.

Этого не мог знать американец. Он испугался: земля все же российская, во все ее тайны он не проник. А глаза его видели, что мешки богачей до конца не опорожнены и что с нарт то и дело подтаскивают новые.

— Кто возьмет сразу две коробки иголок — сто штук — и ружье? — вздруг закричал он по-чукотски и поднял над головой что-то такое, отчего можно было только зажмуриться: два ствола — как два луча солнца, — не стреляя, они уже стреляли, возле курков — блестящие изрисованные накладки, приклад изогнут — будто приготовился прыгнуть, рука, наверно, так и влипнет в тонкую шейку приклада.

Американец вертел ружье в одной руке, и все видели, что оно очень легкое.

После дикого гвалта палатку захватила такая тонкая тишина, что было слышно, как дышат собаки, загнанные Яковом Габайдуллиным. Мика Березкин так и замер на месте с протянутой рукой, в которой держал бумагу с иголками.

К этой тишине и подоспели старик Петрдэ, за которым посылал Куриль Пураму, и Чайгуургин, принесший еще один совсем небольшой мешок.

— За ружье — пятнадцать шкурок, — сказал остроносый чукча, неизвестно как узнавший цену Томпсона. — И сто иголок — десять. Всего двадцать пять шкурок. Ружье новое, такого здесь нет ни у одного человека. Это ружье оправдает пятнадцать шкурок не один, а пятнадцать раз. Ну, кто удал? Удалой всегда будет богат!

Не до конца выслушав эту речь, старик Петрдэ повернулся и очень спокойно вышел на волю. Здесь он высморкался и, словно нигде не был, заковылял обратно к яранге.

Тишина держалась недолго после слов чукчи. Ее с безбожной смелостью нарушил старик Тинелькут. Он поднял мешок и кинул его на ворох шкур между Томпсоном и чукчей.

— На. Тут больше, чем двадцать пять. Отдай мое ружье.

— Нет, погоди. Погоди! У меня шкурки с берегов Раучуа! — сказал восточный чукча и поставил свой мешок на мешок Тинелькута. — Погоди… Раз — и взял! Нет, так не получится. У меня самые белые и пушистые шкурки. Снега белей… Бери, Том. Отдай ружье и иголки.

И только теперь все остальные поняли, что через один миг взять ружье будет уже невозможно. Ничего нет страшней и упрямее чисто мужской страсти.

Богачи вдруг поперли вперед. Раздались короткие, отрывистые голоса. Все сразу стали не просто чужими, а вроде бы никогда и не видевшими друг друга.

В глазах — кровавое бешенство, лица — в суровых складках, локти у каждого растаращены ~ не моги напирать, но дорогу мне дай…

Почуяв неладное, чукча сбросил оба мешка под ноги толпы.

— Не класть ничего, пока не будет согласия! — зарычал он. — Сейчас цену набавлю.

Пурама хорошо знал, что Куриль не полезет. Поэтому он рванулся назад и выскочил из кряхтящей, шипящей, осатанелой толпы. Он остановился у самой двери и начал быстро-быстро моргать, играя желваками скул и кадыком.

Наплывшие слезы размыли все перед ним, и в этой неясной, будто залитой мутным жиром картине четко сверкали только полоски ружейных стволов, поворачиваясь и так, и этак…

Неизвестно, чем бы все это кончилось и за какую цену загудело бы диковинное ружье, если бы не Чайгуургин. Загородив искалеченный бок мешочком, морщась, кряхтя и обливаясь потом от боли, он упрямо протискивался вперед. И когда до Томпсона осталось подать рукой, он поднял над головой мешочек, тряхнул его — и выкинул на белый ворох десять черно-бурых лисиц.

Черно-бурые шкурки медленно, будто живые зверьки по пушистому снегу, сползли в ложбинку и замерли.

— С Ясачной реки. Из тайги. Три раза стоят двадцать пять шкурок песца. Гок! Гок! Возьми мои лисьи шкуры.

Напрасно он объяснял и хвалил товар. Американец и без слов видел, что выпрыгнуло из чужого мешка и влетело в его еще не завязанный огромный мешок.

Он опустил ружье и рывком подал его Чайгуургину.

— На, возьми. Шкурки не пожалеешь, — сказал он, но сам не удержался и схватил один из десяти почти готовых воротников. Левой рукой он привычно колыхнул мех, правой погладил его, однако тут же отбросил шкурку, будто она ничего особенного собой не представляла.

— Эй, мэй, где ж ты такой товар достаешь? — спросил Ниникай, брат Тинелькута.

Обалдевшая от неожиданного оборота дела толпа жаждала услышать от счастливца хоть одно слово. А Чайгуургин, одновременно морщаясь от боли и улыбаясь, сказал:

— У жены под одеялом поймал… Ты еще не женат? Смотри, как бы под одеялом у твоей красивой невесты кто-нибудь раньше тебя не поймал чернобурку…

Толпа закатилась хохотом. Смеялись все — смеялся Томпсон, смеялись его злые помощники, даже смеялся Куриль. Это было концом напряжения, в котором прошел большой и горячий день. Молчали только Мика Бсрезкин да Пурама. У Мики еще оставалась половина коробки иголок в бумажках, а Пураме вдруг сделалось нехорошо от всего нехорошо — от счастья Чайгуургина, от гогота богатых людей, вообще оттого, что он приехал на эту проклятую ярмарку.

И все-таки Пурама сказал Чайгуургину, когда тот подошел к Курилю:

— А патронов-то нет. Чем стрелять будешь? Тут нужны патроны особые.

— Эй, мэй! — встрепенулся, опомнившись, чукча. — Патроны! А где патроны? Дай патроны — бери десять песцов!

— О, патроны? — выпрямился американец, гладивший шкурки, — Мэй, мы же друзья! Много будет патронов. Ничего не стоят они. Только приходи завтра: устал я.

Он вдруг бросил шкурки и направился через толпу прямо к Курилю и Чайгуургину.

— О, господа, — сказал он, осторожно дотрагиваясь голыми ручищами до их спин. — Мы еще хорошо не знакомы. Я буду очень рад видеть вас завтра в заезжем доме. Я всех позову, а вы приходите раньше… Послушайте, люди! — обернулся американец к толпе. — Если я никого не обидел, завтра к вечеру заходите выпить хоть по полкружки. Я угощаю. Глотки размочим, а то накричались так, что после ярмарки рявкать будем…

— По-заячьи разговаривать будем! — крикнул кто-то в ответ.

И толпа недружно захохотала на прощанье, двинувшись к выходу.

— Если он никого не обидел!.. — пробурчал Мика Березкин, завертывая коробку в тряпицу. — Ну ничего: будет еще ярмарка…

На Приколымье опускались потемки.

ГЛАВА 12

Последний день ярмарки был суматошным, каким-то неровным, растрепанным.

Все как будто метались на нартах по кочкарнику, отыскивая, что бы такое схватить или во что выстрелить. Да все оно и впрямь было так. Каждый, кто приехал сюда, уже сделал свое главное дело, и теперь оставалось лишь нарываться на случайную вещь, придумывать, на что бы выгоднее променять остатки, искать шаромыжника или менялу, которому позарез надо сбыть опоздавший товар. С утра еще мелькали песцовые шкурки в палатке Томпсона и в ярангах других купцов. Но охотничьи принадлежности и припасы оказались у всех, и сделки тут проходили с прижимом и быстро: есть шкурки — бери, нет — уходи. Этот товар похлеще иголок — на дешевизну надеяться нечего…

Опростали тундровики мешочки, а многие пожалели при этом, что чересчур увлеклись иголками, — опростали и вышли искать гостинцы, подарки, дешевую или случайную вещь.

Пурама в это утро проснулся рано: его, как и всех, кто ночевал с Тинелькутом, разбудил Чайгуургин. Голова чукчей стонал и охал. Сперва все молчали, как будто раздумывая, какие лучше слова сказать. Было ясно, что Чайгуургин вчера сделал сам себе хуже — больной, с разбитым боком, полез в толпу за ружьем; ружье взял, а теперь охает. Но шутить было грешно, тем более что и Тинелькут, и Куриль, и Лелехай, и Ниникай, не говоря уже о Пураме и Кымыыргине, сами, не задумываясь, полезли бы за таким ружьем — если бы у них тоже оказались мешки с чернобурками. К тому же Чайгуургину было действительно плохо.

— Полночи не спал, терпел, — пожаловался он.

И тут ему стали давать советы.

— Уезжать надо скорее, — сказал Тинелькут. — И шамана Каку вызвать.

— Ребра никакой шаман не исправит, если они поломаны, — не согласился с ним Ниникай. — Даже Токио. И ушибы не пройдут сразу. Лучше водки выпить.

— Много ты понимаешь! Тебе бы только водка.

— Тут, на ярмарке, слух про русского лекаря ходит, — подал голос Куриль. — Говорят, деревянной трубкой прослушивает, что у человека внутри делается. И заставляет пить целебную водку. Сразу вылечивает, говорят. Вот бы тебя к нему. Хоть бы только прослушал да сказал, что у тебя.

— Ну? Деревянной трубкой прослушивает? — привстал на локтях Чайгуургин. — Ой!.. Даже подняться нельзя… Это — шаман. Что ж ты мне до сих пор не сказал? Это — шаман. А вчера Кымыыргин весь день бегал — искал шамана.

— Не шаман он, а лекарь, ученый! — сказал Куриль. — Царь его от себя прогнал.

— Видишь, — прогнал! Царь-то — сын божий. Как же он не шаман, если келе внутри человека прослушивает?! А где этот русский?

— Говорят, в Среднем.

— А-а. А я думал, здесь. Но ничего. Можно и в Средний поехать. А зовут его как?

— Мускевич [72].

— Ну вот. Конечно, шаман. Сложное имя — Мукевич. Или как ты сказал?

— Мускевич.

— Запиши мне на доску — там прочитают. У них, у русских, легкие имена: Попэк, Солон, Бэрчэнов, Майкоп. А это — шаманское имя.

— Пусть будет шаман, — согласился Куриль. — Только ты поезжай.

Чайгуургин начал стонать. А когда боль отошла, неожиданно изменил решение и отверг совет Куриля:

— Ох, нет, — не поеду в Средний. Не поможет мне русский шаман. Чукча я.

— Он и якутов, и чукчей лечит. Ему все равно — так говорят.

— Нет, мне способней Каку попросить. Этот — который меня ногами-то бил, говорят, чукча прибрежный, а не восточный? Алитетом зовут. А прибрежные чукчи, они всегда ненавидят тундровиков. Может, тут вражда какая: все-таки я — голова… Ружье-то небось Алитет брал в руки — вот и следы оставил. Пусть Кака келе на него напустит. Да заодно и узнает, зачем приехал этот русский шаман…

Куриль шумно вздохнул, заворочался, сел.

— Ну вот — лучше б не говорил, — сказал он. — Опять по тундре разговоры пойдут…

Пурама не стал слушать дальше. Он отбросил шкуру, встал, подтянул меховые штаны, вышел наружу.

"Опять шаманы, опять грызня", — подумал он, усаживаясь на одну из опустевших нарт Куриля. И сразу всем телом почувствовал, что сегодня — последний день ярмарки, что завтра он поедет домой.

Пурама вздрогнул, зевнул в кулак, достал было кисет с трубкой, но не закурил. Перед ним по поляне, от яранги к яранге, от яранг к деревянным домам сновали люди с мешками, веревками, ружьями. Многие увязывали на нартах поклажу.

Домой…

Пурама сегодня долго не спал. Из-за ружья не спал. Верней, не из-за ружья. Когда Чайгуургин завернул двустволочку в шкуру и положил ее рядом с собой, Пурама задумался: пойдет или не пойдет богатый чукча на то, чтобы поменять эту двустволку на что-нибудь более дорогое? И решил, что не пойдет — он не согласится отдать ее ни за пятнадцать шкурок таких же лисиц, ни за все двадцать. Он — голова халарчинских чукчей, и ему всегда будет приятно похвастаться перед богачами вещицей, какой нет ни у одного человека в ближних и дальних тундрах. Обо всем этом Пурама рассудил довольно спокойно: мало ли что у кого есть, и волноваться тут нечего. Но ему вдруг пришло в голову пойти завтра к американцу и договориться с ним: американец привезет точно такое же ружье, а он даст ему за это пятнадцать или даже двадцать черно-бурых шкурок. Вот тут-то и заколотилось сердце. Американец наверняка согласится — но где взять столько меха? Где? Перекочевать на Ясачную и добыть самому? Нет, это мальчишество — он же не богач, чтобы самостоятельно перекочевывать, да и скоро ли один человек настреляет двадцать лисиц!

Оставался еще один путь. Часть огромного стада Куриля — это его, Пурамы, часть. Раз Куриль не выполнил слова, не отдал этих оленей на общее богоугодное дело, стало быть, он взял грех на свою душу, и если Пурама намекнет — Куриль тут же отрежет часть стада. Вот и ружье!..

Ружье у него в руках. И он уже было решил поговорить утром на этот счет с Курилем. Но шаманы научили Пураму рассуждать, глядеть во все стороны, а не в одну. Что же получается у него? Всемогущий бог почему-то не вразумил Куриля, не подсказал ему, как дальше быть, — года идут, а он не подсказывает. Может, он испытывает Куриля — стоит доверять ему большое дело или не стоит? Но бог, наверное, не разгневается, если Куриль отдаст оленей тому, кто их приобрел своими стараниями: не сумел его раб исполнить благо задуманное дело — что ж, значит, и не сумел. Зато честен. Афанасий может спокойно жить. А Пурама? Пурама променяет оленей. На ружье променяет. Вот так просто, не задумываясь, не вспомнив бога, возьмет и променяет…

Дорога вела к обрыву. Бог испытывает его. Испытывает так же, как Куриля. Нет, не так. Курилю он ружья не показывал. Показывает ему, соблазняет. А чем сильней соблазнишь охотника, как не ружьем? Возьмешь эту красиво и ловко сделанную двустволку — бац, а стволы на куски… А один кусок — в лоб… Нет, нет — богу не нужна его такая смерть: зачем ему пробивать в голове простого охотника дырку? Он просто оставит Пураму в тундре с обломком приклада и скажет: "Ну вот — а теперь думай…"

И станет Пурама на всю жизнь чужим, нелюдимым человеком, к тому же еще и посмешищем…

Когда посреди ночи Чайгуургин тихонечко застонал, Пурама лежал с открытыми глазами и был очень спокоен. Ему уж не хотелось иметь второе ружье, к американцу он передумал идти.

Он и заснул бы так, очень спокойно. Однако ружье было рядом, и оно все-таки не давало покоя. Ведь может же кто-то не мучиться, не размышлять — взял, швырнул из мешка чернобурки, забрал красавицу — и под бок ее. Просто все…

И тут Пурама вдруг возненавидел всю ярмарку. Богачи, купцы, перекупщики, шаромыжники — все эти важные и мелкие хитрые люди ему показались одинаково нехорошими, жадными, сумасшедшими из-за жадности. Он мог бы поклясться, что только сотую долю всех отданных купцами шкурок эти люди добыли сами. А где остальные взяли? Собирали ясак — и не весь отослали царю? Или у голодающих брали за кусок мяса? Не за кусок, а за малый кусочек, потому что от тысячи оленей даже целый олень это только кусочек… Но разве достойно мужчины не самому добывать шкурки, а брать у других или выменивать взятые у других — за порох ли, за иголки, за материю или ружье?! Пурама лежал в одной яранге с шестью такими людьми: тут были Тинелькут с братом, Чайгуургин с племянником, его шурин Куриль и старик Петрдэ. И он с насмешками и злостью припоминал, как каждый из них, кроме старого жадины Петрдэ, метался по ярмарке, вынюхивая, выслеживая товар или бросаясь в толкучку, при этом вовсе не вспоминая о том, что в мешках у них — чужое добро. Особенно гадким ему казался Чайгуургин. Огромный, могучий детина с разбитым боком лезет в толпу, обливаясь потом, выкидывает чернобурок, живыми которых наверняка и не видел, берет ружье, потом бессовестно шутит. Он шутит — а все гогочут… А другой великорослый детина, которому бы на медведя ходить — американец, — трясет коробочками с иголками и хватает на лету шкурки… Куриль важничает, хочет показать себя достойнее, умнее и честнее других — но все-таки берет от американца подачку, а придержанные шкурки тут же сбывает Мике Березкину…

Когда Чайгуургин застонал утром и сказал, что терпеть больше не может, Пурама подумал: "Так и надо тебе. Хоть бы у твоего американского ружья стволы разлетелись на части".

Такой была эта ночь Пурамы. Но одно дело — ночь. Если надо спать, а сон не приходит, то вместо сна приходят тяжелые и дурные мысли. Когда же человек отдохнет и проснется — тут дело другое. На все передуманное и пережитое человек непременно посмотрит сверху. Что Пураме Чайгуургин? Разлетятся ли при первом же выстреле стволы у его ружья или он будет хвастаться им до старости лет — какое ему до этого дело? Пурама едет домой — вот что теперь главное…

Вспомнив о доме, о тундре, невыспавшийся охотник зевнул, нехотя, по привычке достал кисет и трубку. Прикурить огня не было, потерял кремень, но он не стал искать глазами ярангу, из которой бы поднимался дым. Сунул в рот трубку, спрятал кисет — и вдруг остро почувствовал здешние запахи. Дым ярмарочного стойбища был совсем не таким, как в Улуро. Там топят сырым тальником, и дым всегда отдает едкой горечью. Здесь на костры ломали сухие сучья, и дым потому был нежным, пахучим, приятным. И еще здесь круто, приветливо пахло помягчевшей к весне древесной корой и конским навозом…

Пурама подумал о том, что ему в общем-то везет в жизни. Вот ведь никто из простых людей не видел этой ярмарки и наверняка никогда не увидит. А он побывал и насмотрелся всяких чудес. Его теперь каждый день будут расспрашивать… "А что, если бы все стойбище на эти дни перекочевало сюда? Вот бы уж простым людям-то любопытно было! — Пурама вынул изо рта трубку и усмехнулся, представив себе, как удивлялись бы старики и старухи, как радовались бы ребятишки. — А разговоров, а разговоров бы потом было — на много зим… Да, а с чем бы приехали сюда люди? А что, если бы устроить ярмарку без богачей и купцов? Э, нет — плохая получилась бы ярмарка. Невеселая. Нет, совсем не получилась бы ярмарка…"

И он, мельком вспомнив обо всем пережитом ночью, стал рассуждать трезво. "А, да не в этих людях все дело! Не приехал бы Чайгуургин — приехал бы вместо него Кака. А вместо Березкина — Мамахан. Иголки мог привезти не Томпсон, а Свенсон… Нет, это не они придумали ярмарку. Наверно, богом она заведена. Может, и к лучшему заведена. Нахватаются здесь богачи иголок, сахару, табаку, чаю — и успокоятся. От них и простым людям что-нибудь перепадет. А когда разъезжий купец появится в тундре — богатый человек ничего у него не возьмет, и все достанется простым людям…"

Душа Пурамы улеглась. В глаза ему уже било солнце, взошедшее над макушками леса. "Ишь ты, дни-то какие стоят! Даже слабого ветра не было…

Да, надо бы наломать сучьев да сходить поглядеть оленей". Пураме стало совсем хорошо, когда он вспомнил о своем выигрыше: пригнать домой пятьдесят три оленя — из-за этого стоило ехать на ярмарку…

Он повернулся назад и начал приглядывать дерево с сухими нижними сучьями. И в это время увидел Лелехая и Ниникая, вышедших из яранги.

Брат Тинелькута был женихом — чуть-чуть переростком. Считалось, что он мог бы обзавестись семьей лет пять назад. Звался он Ниникаем, а попросту парнем, был он очень красивым, ну, а красивый парень из богачей всегда на виду и на языке. Не сбылись ожидания, что Ниникай вот-вот начнет разгонять молодую кровь: он стал пить и пить, а беды девушкам от него не было. Прошлой осенью он как будто сошелся с очень красивой чукчанкой. Однако прошла зима, а Тинелькут свадьбу не собирал. И сам Ниникай что-то мудрил: новую невесту не подыскивал и с этой не сходился по-человечески… Это был высокий, ладный, хоть и не плечистый парень, с гибкими молодыми движениями, которые не могла скрыть свободная одежда из шкур. Лицо у него чуть лоснящееся, в меру смуглое, волосы мягкие, и нигде они не топорщатся, нос ровненький, губы нежные. И только глаза ему как будто достались чужие — они диковатые, а часто — когда он выпьет — еще и въедливые, какие-то опасные. Из-за этих-то глаз всем и казалось, что Ниникай непременно начнет куролесить.

Пурама не просто не любил его, но ненавидел, как только может ненавидеть мужчина более молодого мужчину. Почему — он не знал сам. Может быть, потому, что Ниникай чем-то походил на него — нет, не красотой, а гибкостью тела, глазами; да, только этим. Между ними, однако, и впрямь была огромная разница: один пил и жил в свое удовольствие, а другой рыбачил, ходил на зверя, впутывался в грызню шаманов, любил, чтобы о нем говорил народ… Ну, а толстенького, маленького Лелехая Пурама вообще не считал достойным своего внимания.

Сейчас оба молодых богача шли прямиком к Пураме, хотя им следовало бы идти к купцам — чтобы потихоньку от старших выпить горькой воды: камусы-то завернули в тряпочки, — видно.

— Что? — спросил Пурама, когда они подошли к нему и молча стали разглядывать его лицо, будто никогда не видели.

— С нами… брат, а? — неуверенно, но стараясь выглядеть отчаянным, попросил Ниникай. — Понемногу бы… для веселости…

— Я пью только вечером, да и то если душа горит, — ответил охотник.

— Домой собираешься, а душа ничего не просит? — спросил Лелехай.

— А чего ей гореть! Жене три маха материи привезу, сыну — американских калачиков, а себе — пороху и пуль… — Пураме показалось, что Лелехай грубо намекает на его зависть к богатым людям, которые увезут с ярмарки очень много товаров.

Ниникай без ошибки понял его.

— Нет, брат, мы не про то говорим, — подступил он ближе. — Это мы сейчас от Куриля слышали, что у вас там сложно с одной красивой бабенкой… которой ты помогаешь… Что — она родить скоро должна?

Пурама от этих слов похолодел. Но не просто похолодел. Он испытал то же чувство, что в момент встречи с медведем, которого непременно надо убить, — хочешь не хочешь. Отвернув лицо, Пурама искоса, беспощадно посмотрел в глаза Ниникая.

— А вы так луны через четыре приезжайте в Улуро, — сказал он. — Бабенка после родов поправится. Побалуетесь…

Глаза молодого богатого чукчи блеснули таким холодным огнем, что Пурама не удивился бы, если б увидел в его руке выхваченный нож.

Насупился, сдвинув широкие редкие брови, и Лелехай. Однако Лелехай в счет не шел, и, если б все они разошлись молча, Пурама даже не заметил бы его лица. Но толстенький, маленький племянник Чайгуургина шагнул вперед и сказал такие слова, от которых у охотника даже зарябило в глазах.

— Пошли, Ниникай, пошли, — тронул он за рукав дружка. — Мы к нему, как к своему человеку, а он нас вожжой… Наверно, из-за ружья обозлился на всю ярмарку. Да мы сейчас разговор о вашей Пайпэткэ слышали — хотели тебя расспросить. Вот ему, ему удивительно это все. Хотел по-человечески… Нам тоже жалко ее…

Ниникай вдруг резко повернулся — и, не сказав ни слова, зашагал по направлению палатки русского купца Соловьева.

— Знаю, как вам жалко бывает! — сказал уже не так зло Пурама. — Особенно если девка сирота и защиты у нее нет.

Он хотел уйти, но Лелехай сделал еще шаг вперед и спросил:

— У тебя сколько оленей в стаде?

— Пятьдесят три. Да дома десять. Не дойдешь до палатки, как сосчитаешь.

— А те, что Куриль пасет?.. Слушай, чего ты волком на богатых оленных людей смотришь? Сам-то — оленный! Живешь только под бедного. А!.. — махнул короткой рукой Лелехай, собираясь уйти. — Чудные вы, юкагирские богачи: Петрдэ — глупый скряга, вашему голове шаманы мешают жить, ты — видно, большой хитрец. А у Ниникая переживания. Понимаешь — переживания!

— Га! Переживания! У чукчи… По три жены имеете.

— У Чайгуургина одна. У меня одна.

— У Каки тоже сперва была только одна… Не о чем говорить: ты молод и ничего в этих делах не смыслишь.

— Ну не смыслю, — значит, не смыслю. А тебе только скажу: у Ниникая невеста беременна, а свадьбы не было. Ты понять это можешь? Мучается человек.

— Ха-ха-ха… — зло изобразил Пурама смех. — А я о чем говорил? Красивая? До свадьбы с женихом играла? И шаман Кака знает об этом, наверно?.. Ладно, иди, Лелехай — веселись, пей со своим другом. Переживайте. И нечего вам интересоваться судьбой юкагирки: у вас то же самое будет.

Пурама зачем-то перевернул ногой нарту кверху полозьями и зашагал в лес.

Не ожидал Пурама, что этот последний день ярмарки будет таким суматошным. Не успел он засыпать снегом костер в яранге, как старик Петрдэ, обтерев руками губы и подбородок с редкими волосинками, спокойно проговорил, растягивая слова:

— Ты, Афанасий, должно быть, умно тогда сказал, что камусы да оленьи шкуры надо бы здесь обменять. Чего их в Нижний везти? Пьянство будет, а торговли не будет… Попроси-ка Пураму, чтоб он мне помог кое-что променять…

Он свалился с дерева, ударился и опомнился — не иначе… Ни один из возов Петрдэ действительно не был развязан — это Пурама видел. Но он знал и другое: старик слишком опытен и хитер, чтобы сделать себе что-то во вред.

Мало ли! Возможно, ему не подходят цены, может, он учуял чей-то просчет и ждет выгодного момента — ни одного ведь дня он не сидел на месте, каждую ярангу и палатку обошел только кругом, почитай, раз по десять… Но что же теперь получается?.. А если бы разум у него пробился сквозь скряжничество завтра, когда люди разберут яранги и палатки?..

Пока Пурама соображал, что бы такое ответить старику, Куриль уже придумал ответ:

— Да он поможет, конечно. Только я хотел возы вместе с ним поправить: не все хорошо уложено. До середины дня и прокрутимся…

Петрдэ не обиделся и не отчаялся.

— Ну что ж, — спокойно сказал он, — и ладно. А я посижу на нарте, покурю и вас подожду.

Ух, каким ненавистным вдруг стало для Пурамы сморщенное лицо старика!

Стыд-то какой — ходить со шкурами и упрашивать купцов взять их. К тому же к середине дня все кончится, купцы и богачи начнут пить — попробуй поговори с пьяной компанией. Хохотать будут, насмешки сыпать…

— Что ж — придется, — неожиданно согласился Пурама. — Только так, я считаю, сделать бы надо. Чего с мешком ходить — запрячь нарту, наложить побольше шкур, я бы оленей водил, а хозяин-то уже пусть договаривался бы…

— Ну ладно! — рассердился, поняв его уловку, Куриль. — Хайче лучше нас знает, что делает. Это мы швыряем дорогие шкурки за любой товар, которого не хватает. Твое ружье, Чайгуургин, одной лисьей шкурки стоит. А ты сколько отдал?

Богачи закряхтели, заерзали.

"Умен Куриль", — подумал Пурама. Злость с него соскочила, как малахай с головы.

— Сейчас пойдете, — сказал Куриль. — А возы потом подготовим к дороге.

И Пурама пошел.

К счастью старика, ему удалось добыть и чаю, и табаку, он даже взял муку и сахар. Нашлись купцы, которые и в последний день позарились на камусы и оленьи шкуры.

Этот запоздалый обход купцов неожиданно сильно увлек Пураму. Вместе со стариком Петрдэ он появлялся в торговых ярангах и палатках как раз в ту пору, когда шел суетливый подсчет барышей и остатков — необменного товара.

Над ними никто не смеялся, их не выталкивали за дверь. Даже напротив. Одни купцы видели в старике юкагире чудаковатого барахольщика, с которого можно содрать все до нитки, другие — ловкого хитреца. Так ли, иначе ли, но Пураме удалось побывать за пологами, за перегородками, где совершалось самое главное в жизни купцов.

Все недаром увиденное и услышанное оказалось таким удивительным, что сердце Пурамы в конце концов переродилось в какое-то существо, начавшее отдельную жизнь, — оно само прыгало, само замирало, само прислушивалось и само скрипело собственными зубами. Никогда не предполагал Пурама, что кто-то может иметь целый мешок бус, пересыпать пустые патроны, как ненужные камешки, что мука от долгого лежания может стать горькой, а потому ее надо незаметно выбросить в снег, что песцовые шкурки — это самое верное золото…

Пурама узнал, что есть огромные лодки, на которых может плыть по тысяче человек, что Томпсон все до одной шкурки обменивает на золото, что и поп Попов, и исправник Друскин тоже участвовали в ярмарке и получат барыш…

Сперва перед Парумой приоткрылась какая-то новая, сказочная жизнь, где не хватает одних только шкур да мамонтовых клыков. Но когда Петрдэ сказал:

"Хватит, больше менять не будем", сердце Пурамы опять стало обыкновенным сердцем.

Уже возле яранги он вспомнил о стойбище на Соколиной едоме — и вдруг будто провалился в какую-то пустоту. На душе стало горько, одиноко, тоскливо.

Кончилась ярмарка — и погода испортилась. К вечеру лес зашумел, деревья затрещали сухими ветками. Морской ветер погнал сперва крупный сырой снег, а потом ледяной мелкий песок.

Когда богачи уже собрались идти в гости к американцу, в яранге Тинелькута появился разъездной купец Потонча. Он был немного пьян, бодр и полон самых разных ярмарочных новостей. Новостей он знал слишком много и поэтому начал так: — Афоня, бра-ат, мужики! Неужели мы все разъедемся и не поговорим по душам? У американца разговора не будет, убейте меня — не будет. Нам бы, знакомым-то, собраться одним. Я же набит новостями, как мешки у купцов шкурами, а ваши мешки — припасами. А что оставалось делать? Томпсон-то меня подсек. Вот и ходил и шевелил ушами, как заяц. Ну дела, ну ярмарка!.. Афоня, ты, Тинелькут, ты, хайче Петрдэ, и вы, Ниникай с Лелехаем, — двинем к нам на Керетовую? И Чайгуургина обязательно довезем — у нас и подлечим. Или так сделаем. Говорят, в Нижний приехал лекарь из русских, он человека режет, а человек ничего не чует. Вот он его ребра и поставит на место…

Куриль с силой тер лысину красной и толстой от работы ладонью. Он соображал. Предложение Потончи хитрое: хочет повеселиться за чужой счет — подвыпившие богачи не будут скупиться. Но дело наверняка не только в одной этой хитрости. В Томпсоне дело. Он подсылает его.

— А что — я бы не против повеселиться, — сказал он. — Только на Керетовую не поеду.

— Ну? А почему? Места посмотрел бы, от ярмарки отдохнул, да и люди наши тебя хотят видеть, брат.

— Гы! Я им бог? Или царь? Я даже и не купец, чтобы меня чужие люди видеть хотели.

— Какие ж керетовские тебе чужие! — воскликнул Потонча. — Они тебя знают, о тебе слышали многое. Тебя почитают больше, чем других знатных людей!

— Ну, я еще ничего такого не сделал, чтобы меня почитали. Это ты, брат, врешь. На Керетовую не поеду. — Куриль повернул голову к Тинелькуту и, наверное, что-то передал ему взглядом — потому что Тинелькут сразу же предложил:

— А если ко мне, на Сохатиную речку поехать? До табуна моего недалеко. Всем хорошо будет. И купцов западных пригласить… Ты, Чайгуургин, как?

— Ох, не знаю. Мне лишь бы уехать. Резать себя никакому шаману не дамся.

— Что, Петрдэ, — к Тинелькуту в гости поедем? — спросил Куриль.

— Можно. Можно, — тотчас согласился старик. Да его племянник мог бы и вовсе не спрашивать: как же Петрдэ откажется от угощения! Но он его все же спросил — из уважения к старику.

— Ну, тогда пошли к Томпсону — выпьем за хорошую торговлю.

И они ушли.

В яранге остались лишь двое — охающий Чайгуургин и Пурама. Кымыыргин, наверно, встретил старых дружков и режется с ними в карты.

Только сейчас Пурама почувствовал, как сильно устал за все эти дни.

Ноги от бесконечной ходьбы по растоптанному снегу ныли и дрожали в коленях, руки были горячие и тяжелые, голову не хотелось поворачивать набок. Глаза сами закрылись. И он бы сразу заснул, если б не охал богатый чукча да не шумел лес.

Грустно было на душе Пурамы. Отдыхая, он обычно любил думать о разных загадках человеческой жизни, а больше всего любил думать о тайнах земли, неба, озер и рек, солнца, луны, звезд, о боге, о духах, о возвращении человека на землю спустя много лет после смерти. Но сейчас никакая из этих мыслей не шла ему в голову, не настраивала на сладко-тревожные или страшные вздохи. Ему сейчас было грустно, так грустно, что хотелось услышать какие-то тихие-тихие голоса — голоса матери и отца, что ли, а может, голоса добрых духов, которые не собираются помочь ему в какой-то большой беде, но готовы лечь рядом и долго, весь вечер, всю ночь, петь жалостную, однотонную песню…

Ветер качал деревья, шипел в тоненьких ветках; сухой и тяжелый снег налетал на ярангу и дробно стучал по ней; за пологом охал, а иногда скрипел зубами Чайгуургин, и оттого, что Чайгуургин был крупным, упитанным мужиком, его страдания Пураме казались особенно тяжкими. Ни бедное стойбище на Соколиной едоме, в тордохах которого за многие годы не прибавилось никаких дорогих предметов, ни богатое стойбище этой вот ярмарки, где у многих людей мешки трещат от добра, — ничего не притягивало его мыслей. Пураме было грустно не так, как раньше, среди лютых зим, когда и делать нельзя ничего и не делать тоже нельзя. Как будто заболела самая сердцевина души и боль расползлась по все тундрам, холмам, рекам, лесам…

Так он лежал очень долго, не открывая глаз, и чувствовал, что если даже заснет, то сон оборвут пьяные богачи. Богачи погалдят, потом захрапят, и он опять не сможет забыться, и ночь для него будет тяжелой, может, невыносимо тяжелой. А дальше — серое утро, безрадостная дорога, пьянство у Тинелькута, опять дорога с ночевками в тундре, наконец, стойбище… Мысли Пурамы то и дело доходили до стойбища. И он пытался продолжить их, уцепиться за что-то определенное. И хоть это определенное проступало в ужасных картинках нищенства и убожества, в горьких случаях изломанной голодом или шаманами жизни, — он был рад ухватиться и за такой поводок. Потому что надеялся испытать злость, боль или другое сильное чувство. Но все получалось не так.

Только начинала вертеть своей длинной уродливой головой Тачана, как в лицо ей вдруг почему-то летели белые шкурки песцов — точь-в-точь так, как летели в лицо Томпсону. Только появлялась в кособоком тордохе худенькая Пайпэткэ, только начинала она смотреть пустыми глазами в мордочку сосунка, изъеденную комарами, как над ее тордохом сыпался дождь иголок. И вот тут-то Пураму покидали силы. Все его тело заполняла боль и тоска — боль терпимая, но нудная и бесконечная, как шипение ветра в макушках лиственниц, а тоска черная, как беззвездная зимняя ночь над Улуро…

Придут пьяные богачи… Куриль сказал шаману Каке: "Пайпэткэ не трожьте: будете со мной иметь дело". А живот Куриля полон американской водки и американской еды… Ниникай на четвереньках вползет в тордох. Он переживает — нарушил обычай, не знает, что делать, а часть табуна брата получить хочется — чтобы через три года отдельно приехать на ярмарку…

Кымыыргин заночует у старых дружков. Лямки на состязаниях он резал затем, чтобы заиметь побольше оленей и сегодня ночью уверенно дуться в карты…

Стойбище — ярмарка… Пайпэткэ вышивает Потонче кисет бисером, а Потонча может до плеча засунуть руку в мешок с бисером…

…Почему и зачем Пурама поднялся, какая сила его подняла, он не знал.

Он только почувствовал, что до возвращения богачей надо уйти из яранги. Куда уйти — это не важно.

Было темно. Сухой снег шуршал, засыпая следы толкучки. Кругом шумел лес. Из забытья Пураму вывели непонятные крики, сбивчивый говор, топот ног о дощатые приступки заезжего дома. "А… пьянка идет", — догадался он и вдруг ощутил под мышкой какой-то сверток. Он выхватил его и удивился: откуда у него камусы, закрученные в пыжик? У него не осталось никаких шкур, все променяно. "Не украл же я!.. А может, пошел и украл? У Петрдэ? Или у Чайгуургина?.. Что такое — не помню… — Он оглянулся по сторонам, но ничего, кроме белой ряби летящего снега, не обнаружил. И зубы его почему-то сами собой стиснулись, губы нехорошо поджались, а глаза остро прицелились в темноту, в то место, откуда доносились говор, крики и топот ног. — Украл… А кто разберется тут, чей товар свой, чей царя или бога?"

И он зашагал к заезжему дому.

А там, в деревянном доме и возле него, творилось что-то невообразимое.

Если бы Пурама, решив удавиться, обвязал кочку арканом, а петлю надел бы на шею и уже разбежался бы, то он непременно остановился бы, увидев то, что увидел сейчас: разве согласился бы он умереть, не узнав, как кончаются ярмарки на Анюе! Но настроение у Пурамы было куда хуже, чем перед самоубийством. И поэтому он без всяких страстей принялся наблюдать за происходящим.

В темноте то расширялась, то сужалась желтая светящаяся полоска — это раскрывалась и не до конца притворялась дверь. А в двери то и дело мелькали тени. Но до дома еще шагов тридцать, а тут, рядом, кто-то храпит. Пурама шагнул в сторону и увидел мужика, растянувшегося на снегу. Нагнулся. Кухлянка у мужика задрана, штаны — ниже пупка, и твердый снег колотит по голому дышащему животу. "Ничего, отлежишься; не холодно — не замерзнешь", — подумал Пурама и пошел дальше. А навстречу ему два мужика волокут третьего.

Тот, которого волокут, плачет тоненько, по-бабьи, а его не до конца спившиеся дружки, оступаясь, припадая на колени, по-детски, заливисто хохочут. Они проковыляли мимо, а Пурама, заметив на снегу унт, поднял его и швырнул вслед дружкам: может, поднимут… У входа в заезжий дом — суета, толкотня, споры, плач, смех, голоса женщин. Кто-то выворачивает наизнанку переполненную утробу, оглашая поляну страшными криками, кто-то барахтается в высоком сугробе, стараясь непременно забраться наверх, кто-то, расставив руки, медленно движется вдоль стены, не то пытаясь обнять дом, не то отыскивая дверь. Одни стоят плотными кучками — что-то делят и ссорятся, другие, обнявшись и еле держась на ногах, разом подаются то в одну сторону, то в противоположную. А вот двое вцепились друг другу в горло и замерли на месте, будто оледенели; не поймешь, что происходит между ними, — то ли они боятся опустить руки и разом свалиться под ноги толпы, то ли медленно душат один другого…

Это и есть окончательное прощание с ярмаркой.

Но главное происходит не здесь, не на улице. Только Пурама протиснулся в дверь, как мимо него спиной вперед пролетел чукча, а возле самых глаз мелькнула растопыренная пятерня Алитета. Чукча грохнулся возле стены и скорей схватился за нос, утерся, размазав по губам и подбородку кровь.

— Так его!

— Молодец, что не бьешь кулаком!

Ух, каким окаянным был пьяный народец: сорвалось — получай, мы тоже можем сорваться…

А сорваться было нетрудно. Дело в том, что Томпсон разрешил любому и каждому выпить за так одну кружечку горькой воды, за другую же и за все прочие надо платить — шкуркой теленка или камусами. Ну, понятное дело: простой народ давно обменял шкурки на порох, чай и табак — а выпить хочется, а одной кружечки мало. К тому же хватившего горькой воды легко подмывает надежда: разве каждого Алитет запомнит?.. Но Алитет и его остроносый друг хорошо помнили каждого — Томпсон знал, кого брать в помощники. Да и определить ловкача было не трудно: раз масленые глаза — значит, уже подходил. Тут, правда, могла случиться ошибка. Горькой водой торговал не один Томпсон. Но и в этом случае обижаться было не на кого: шкурки отдал другим, а здесь хочешь выпить задаром?

Ничего этого Пурама не знал. Верней, знал, но забыл. Его, однако, ничуть не задело бешенство Алитета: бьют — значит, надо, совсем не виноватого не ударят… Войдя во вторую настежь открытую дверь, он увидел компанию богачей и купцов, плотно сидевших вокруг столов, заставленных бутылками и едой. Кого-нибудь разглядеть он не мог, потому что в доме висела настоящая туча синего дыма, в котором резко мигало слабое пламя жирника.

Впрочем, он разглядывать и не хотел. Ему достаточно было увидеть в углу ворох шкур, бочку, а на высоком ящике — жестяной жбан, чтобы понять, что здесь к чему и что ни к чему. Он бросил сверток в общую кучу и взялся было за кружку, но остроносый чукча положил руку на жбан.

— Что бросил? — спросил он и приподнял бровь. — Залинялые бросил? А ну обратно возьми.

— У твоего отца залиняла голова, — спокойно сказал Пурама. — Погляди.

Сердце у Пурамы, однако, заколотилось: если шкурки он взял у Петрдэ, то они могли быть и старыми. И тогда ему влепят не пятерней, а кулаком. К счастью, все обошлось хорошо, да тут еще подскочил Алитет, который сказал:

— Он первый раз — две ему. У нас все по совести.

— Наливай сам, — зло приказал остроносый чукча. — Тут нету работников.

Пурама выпил одну кружечку, выпил другую и собрался было идти, но заметил склонившегося над уголком стола Ниникая. И ему вдруг захотелось непременно остаться.

Ниникай был пьян, однако не сильно. Это Пурама определил сразу. Длинные черные волосы Ниникая свалились вниз и закрывали половину его лица. Он смотрел одним глазом. На Алитета смотрел. Хороший охотник в момент понимает взгляд зверя, а человеческий еще быстрей. Ниникай уже давно следил за помощниками Томпсона, но особенно за Алитетом — и все полней и полней наливался кровавой злобой. Из-под его кухлянки выглядывала круглая костяная ножна… А рядом с ним вертелся на скамейке бледный не то от нетерпения, не то от бессилия Лелехай.

— Ты, крючок! Я здесь остаюсь, — грубо сказал Пурама. — Я богач, я близкий родственник головы юкагиров. Вон сидит он с Томпсоном.

— Ну и шагай! — так же грубо ответил чукча, но оправдался: — Шкурки мы должны проверять, чтобы нас в Америке не осмеяли… Что ты даешь! — набросился он на следующего мужика, уже схватившего кружку. — Какие это камусы? Кто их выделывать будет — я? Жесть принес, а не камусы, меркешкин.

Иди отсюда. Добротой американца пользуются… Ну, а ты, красавица, что принесла? — обратился он к пьяненькой чукчанке с лицом, густо разрисованным наколками. — Вышитые рукавицы? Пойдут… Любишь водицу-то горькую пить?

— А кто же не любит ее?

— Ну, тогда пей да иди скажи подружкам своим, что я приму и красивые новые вещи. Только новые и только красивые.

А в это время мужик, у которого не прошли плохо выделанные камусы, убеждал Алитета:

— Ну, возьми эти вот за полкружки!.. За четверть кружки…

— Принеси хорошие — за все полторы и выпьешь. А так не возьму.

— А где же хорошие взять?

— Попроси взаймы. После отдашь… Уходи, не мешай!

— У-у, — завыл со злости мужик. — Раз в жизни хотел… до конца хотел повеселиться…

— Алитет, Алитет. Мэй, догор… Хочешь?.. На смех… им… всем вам… на смех… в бочку залезу… А что выпью — мое.

Алитет, не размахиваясь, двинул ему ладонью в рожу и остался стоять, будто ничего и не сделал. А мужик упал и скорей-скорей пополз на четвереньках к двери, оставляя на грязном полу черно-красные капли крови.

Пурама делал вид, что отыскивает местечко за столом богачей. Но богачи его не интересовали. Он не спускал глаз с Ниникая, хоть и приходилось их сильно косить в сторону. Ниникай не пошевелился, когда Алитет ударил пьяного мужика. Это еще, однако, ничего не значило: северный человек терпелив и умеет хитро скрывать намерения. Пурама чувствовал, что Алитет давно заметил пристальный взгляд из-под чуба. Но ведь скрыть намерение можно по-разному: расчет Ниникая, наверно, был прост — все вытерпеть, обмануть спокойствием.

Пурама напряженно старался предугадать, как это произойдет. Алитет обязательно увлечется — это он врет, что сохраняет спокойствие, видя кровь и чувствуя безнаказанность. Кровь — она бесит… И тогда Лелехай повалит жбан с водкой, отвлечет внимание остроносого чукчи. А Ниникай встанет, быстро пройдет в дверь, оставив Алитета корчиться. Если же он так не сделает, испугается, то уж наверняка толкнет его через порожек и начнет бить ногой по лицу…

Прижимаясь к стенке, Пурама за спинами богачей пробрался в глубину комнаты, глянул на играющих в карты и нетерпеливо пошел назад. Он вдруг начал метаться. Горькая вода как-то сразу ударила ему в голову — пришел-то сюда, ничего не поев, и здесь не закусывал. Надо было найти местечко: пусть вертятся глаза и мысли, а он вертеться не должен… Пурама опустился на корточки возле самой стены, быстро достал кисет и трубку, рукой побеспокоил незнакомого богача, взял у него дымящую трубку, прикурил и огляделся, не поворачивая головы. Четыре шага до Ниникая, до Алитета — два…

Лелехай заметил его и, кажется, повеселел.

И сразу же мысли точно кто-то хлестнул вожжами, хлестнул еще и еще. А те самые ноги — толстые и проворные ноги в унтах, которые искалечили Чайгуургина, были совсем рядом. Под гулкий стук сердца и шум сплошного пьяного говора, упрямо помня, что все происходящее здесь и еще не происшедшее — это прощание с ярмаркой, хмельной Пурама напряженно соображал, как повести себя напоследок: "Алитет сирайкан, его надо бить, бить в кровь, чем попало и по чем придется, может, до смерти бить"… Но удивительно — бить его собирается Ниникай. "За что собирается бить? За Чайгуургина мстить хочет? Подговорил его Лелехай? Пусть бьет. Все равно получится, что не за одного Чайгуургииа"… А может, Пурама просто Ниникая не знает?.. "Разве при людях мстят, зачем при людях?.." Да он и в самом деле Ниникая не знает. "И о Пайпэткэ Ниникай нынче подумал и сейчас бесится потому, что простых людей тундры бьют. Нет, Ниникай парень хороший, наверно, хороший"…

И Пураме нестерпимо захотелось получить подтверждение своим новым горячим мыслям о Ниникае. Пусть бы он только встал, пусть бы совсем незаметно потрогал нож… Тогда бы?.. Что было б тогда? "За ноги Алитета дерну, — решил Пурама. — Он кувыркнется. И пусть Ниникай месит его. А с остроносым чукчей я как-нибудь справлюсь…" Сердце его еще сильней заколотилось, а зрачки нетерпеливо скользнули вниз — за правым голенищем он носил охотничий нож. И только поднял он глаза, как Лелехай согласно скривил губы и осторожно кивнул.

Мысли пьянеют быстрей и сильней человека. И нет внутри самого человека силы, которая отрезвила бы их. Но У Пурамы сегодня такая сила была.

"Так. Случится все это, быстро случится. А что будет дальше? — подумал он. — Ниникай прыгнет на нарту и улетит в тундру, а может, в тайгу. А как быть ему, семейному человеку? У Пурамы тордох, жена, ребенок, охотничьи снасти, хозяйский скарб и еще тут пятьдесят три оленя… Рискнул бы Ниникай на его месте? Даже пьяный? Э, наверняка не рискнул бы"… — Пурама задрал голову и уставился глазами в мутное облако табачного дыма.

Взгляд его надолго завяз в этом облаке, угрюмо клубившемся над черным, как попало набранным из горбыля потолком. К Пураме пришло пьяное успокоение, и все только что сгоряча пережитое поплыло в разные стороны. Он и сам будто поплыл вверх, оставляя где-то внизу говор, шум, крики картежников и то, что не позволяло ему вертеть головой, — упрямый, заледеневший взгляд Ниникая из-под чуба и порывистые движения толстых ног Алитета.

Наконец он увидел себя на нарте, пробивающимся сквозь густой туман к далекой Соколиной едоме. Он будто бы дремлет и вспоминает последнюю ночь шумной ярмарки… Была вроде бы какая-то суматошная, кровавая драка, в которой погибли и Алитет, и остроносый чукча… Он дремлет, смутно припоминает и слышит разговор Куриля с Тинелькутом: "Томпсон обиделся, навсегда уехал…" — "А мне он сказал, что через три года на ярмарке будет Свенсон. С десятью Алитетами будет…" — "А я слышал — исправник приедет. С казаками. Он ведь с ярмарки тоже барыш имеет…"

Неожиданно для себя Пурама встал. Он покачнулся, мутными глазами осмотрел все кругом, ни на ком и ни на чем не остановив взгляда.

"Спать пойду, — решил он. — Ничего не хочу. Спать хочу… А это — пустое все. Кто я им — ниникай?" [73]

Он пальцем примял табак в погасщей трубке — чтобы не высыпался — и шагнул было в двери, но вместе с ветром в лицо ему ударило еще что-то более холодное, сразу проникшее в грудь, в сердце, в голову. Лучше бы ударил его Алитет — просто так, ни за что. Но на него налетела тоска — черная, ледяная, без проблеска. Он понял, что уходит не из заезжего дома, а из заезжего мира, уходит навсегда в свой привычный печальный мир. И пьяная обида на весь божий свет железным капканом перехватила ему горло. В том привычном печальном мире теперь ему будет совсем плохо, совсем безнадежно…

Алитет лениво повернул к нему голову. Чего, мол, остановился? Трезвое безошибочное чувство вдруг подсказало Пураме, что Ниникай и Лелехай встали, неправильно поняв его появление у двери. Он круто повернулся и шагнул к краю стола, из-за которого действительно осторожно выходили брат Тинелькута и племянник Чайгуургина. Головы оба дружка опустили, скрывая внутреннее напряжение. Пурама заставил их одновременно вздрогнуть. Лелехая будто дернули арканом сзади, а Ниникай откинул длинную густую челку — и все красивое лицо его перекосилось от злобного удивления и ненависти.

— Хочу в карты с тобой… играть, — сказал Пурама. — Пойдешь?

Ниникай глянул на Лелехая, нехорошо хохотнул и, раздувая ноздри, высоко подняв тонкую бровь, сквозь зубы презрительно проговорил:

— Отойди.

Лелехай тронул его за рукав:

— Сядь.

Все сорвалось. Теперь было поздно и не умно бросаться на крепкого, верткого, настороженного Алитета. Ниникай опустил глаза и обмяк.

— Ну, что? Старших родственников боитесь? — спросил Пурама. — Или жалко оленей? На оленей хочу играть.

Ниникай сел и презрительно отвернулся. Но он тут же уронил голову, с силой помял лицо ладонями, потом загреб наверх волосы, вздохнул и остановил взгляд на бутылке с горькой водой. Пураме показалось, что ему стало легче, а себя он почувствовал мудрым старшим, сломившим волю неразумного младшего.

Однако с ним разговаривать не хотели.

Пурама переминался с ноги на ногу, не зная, что делать.

И как раз в это время Алитет сбил с ног пьяного якута. Якут упал не в сенцы, а в комнату, и Алитет взялся лупить его ногами под зад, стараясь заставить его на карачках убраться из комнаты. От первого удара меховые штаны у якута лопнули по шву, а потом полукругом лопнула и сама шкура.

— Э, Алитет, — нехорошим ты человеком будешь! — крикнули из двери.

— Совсем пьяного бить — это последнее дело…

— Больше нет бесплатной горькой воды! Нет! Нет! Только за плату, за плату! — рычал Алитет, провожая пинками уползающего якута.

Ниникай весь дрожал от бессильной злобы. Но он уже понимал, что ничего сделать нельзя: Тинелькут сидел рядом с Томпсоном, и оба они глядели на дверь, где орудовал Алитет.

— Хей, Алитет, хей! — крикнул Томпсон. — Дверь надо закрыть, дверь! Нам оставь что-нибудь. Ночь большая — мы много пить будем… — Он облапил бутылку, потряс ее над головой и начал быстро наливать горькой воды богачам.

Упершись плечом в стену, Пурама принялся бессмысленно разглядывать свои растоптанные унты. Помятая жестяная кружка с трепыхающейся горькой водой, которую он неожиданно увидел возле своей груди, удивила и обрадовала его.

Ниникай одумался и теперь предлагал мировую.

— Пошли отсюда, — предложил Пурама, осушив кружку и нетерпеливо взяв со стола большой кусок оленины и американский калачик, посыпанный сахаром.

Но перед тем как уйти, они молча выпили еще.

Помощники Томпсона дружно рылись в куче шкур, наводя порядок; когда Ниникай резко отодвинул щеколду и ударом ноги отворил дверь.

Перед заезжим домом все еще колготился пьяный люд, а небольшая толпа продолжала тискаться к входной двери, надеясь выкликать Алитета. Дул сильный и холодный морской ветер; он уже не гнал снега, но стал резким, порывистым, злым. Налетая на пьяных, он валил их с ног, заставлял шарахаться, пятиться или сбиваться в кучки. Ветер будто выметал поляну, будто требовал оставить ее поскорей.

Молча, один за другим Ниникай, Лелехай и Пурама добрались до второго заезжего дома, где продолжали торговать горькой водой русские купцы и где в холодной полутьме, прямо на земляном полу, резались в карты десятки самых жуликоватых людей.

Оказавшись здесь, пьяненькие новички сперва разбрелись, чтобы отыскать подходящую компанию, а потом Пурама и Ниникай случайно столкнулись в свободном углу.

— Ты? Ага, это ты… — схватил Ниникай Пураму за вырез воротника. — Хочешь, охотник, правду узнать? Обо мне… правду…

— Все знаю… Начисто все.

— Врешь. Лелехай даже не знает… Лелехай мне не друг, и нет у меня ни одного друга…

— Порезать хотел?.. Алитета. Голова горячая… а пустая. Эх, парень ты, парень!.. И звать тебя Парнем… А плакать тебе хотелось хоть раз? Не хотелось — значит, еще не дошел…

Ниникай легонько потряс кухлянку на Пураме, но бессильно опустил руку.

— А-а… не в этом дело. Не в этом… Порезал бы Алитета — ушел бы в тайгу. Не порезал — ты поперек встал… Зачем встал?

— А невесту бросил бы с пузом? Да? Бросил бы? Ух вы, рыбья мелочь!..

— Нет, — тихо сказал Ниникай. — Мою бросить нельзя. Хотел увезти в тайгу… Да ты что знаешь? Ты — чукча? Ты — шаман, чтоб знать мою душу? Один Куриль мою душу знает…

— Га! Куриль! — Пурама покачнулся и обнял Ниникая. — Да Куриль и свою не знает! Хочешь, перекрещусь — не знает… Ты только тихо: он даже бога обманывает… Понял? Но ты тихо об этом… Я тебе все расскажу…

— Куриль? Бога?.. Так говоришь? Да? Так говоришь? — Ниникай отстранился от Пурамы, скинул его руку со своего плеча. — А ты все знаешь? Да? Все?..

Вон ты какой… Плохие — все, дураки — все? А сам лезешь в душу?.. Ты — хороший? Уйди. Уйди — ненавижу таких…

Он повернулся и сам ушел от Пурамы.

Оставшись один в темном углу, охотник долго и ошарашенно моргал глазами. Потом он тихо зарычал и завертел головой так, что светлые пятна жирников побежали вкось и вкривь полосами.

Ему бы уйти, запеть бы на ветру самую грустную песню, поплакать бы, как плачут пьяные, или свернуться в комочек в этом уголке и потихоньку заснуть.

Куда там! Не понятому Ниникаем, Пураме вдруг показалось, что он один постиг всю правду жизни, что с этой правдой ему будет не тяжелей, а легче. Из этого он сделал простой вывод: зачем ему метаться, как в прошлом, как сейчас мечется Ниникай, зачем ломать голову, если все ясно, — а не лучше ли ему жить так, как живется?

И, посчитав, что к нему наконец пришла высшая мудрость, Пурама сел в круг картежников. Да не простых выбрал картежников, а тех, которые решились играть с самим Потончей. Мудрецу ли играть со слабаками.

— Мне, — потребовал он карты. — На оленей играю.

— Эй, мэй, Пурама! — повернулся к нему Потонча. — Садись, хорошо садись. Мы тут балуемся: весь вечер играем, а проигрыш пять оленей и песцовая шкурка. Ей-богу!.. Да вы знаете, это кто? — спросил он дружков. — Это же юкагир Пурама! Он на состязаниях по тысяче оленей выигрывает!

— Помолчи, Потонча. А то он подумает, что мы не знаем его, — сказал редкозубый, широколицый якут со шрамом поперек брови. — Лучше скажи ему, как мы играем, как пьем…

— Ке-ке-ке, — неловко захохотал купчик. — Это он насчет тебя говорит…

Мы тут одинаково пьем… понемногу, мерочкой из-под пороха…

— Ага, я, значит, пьяный? Да? А если я скажу, что ни в одном вашем слове нет правды, — тогда как?

— Тогда тебе придется две мерки выпить! Ке-ке-ке…

— Вот это… другой разговор… Пурама первый раз в жизни такой трезвый — все насквозь видит…

ГЛАВА 13

В то время как Пурама проигрывал третий десяток оленей и, трезвея от нестерпимой головной боли, начинал понимать, что вся жизнь — против него, — голова юкагиров Куриль, наоборот, чувствовал все большую и большую крепость в ногах и плечах.

Никто из богатых и знатных людей никогда не обнимал Куриля. Одни считали его слишком умным и важным, другие важничали сами, третьи брезговали даже руку подать немытому тундровику. А вот американец Томпсон был совсем иным человеком. Огромная ладонь его сильно согрела плечо Куриля за прощальный вечер.

В первый день ярмарки ни сам Куриль, ни другие богачи не придавали значения особому к нему отношению американца. О голове юкагиров ходили слухи, которые были известны всем этим людям и которые, конечно, докатились и до Томпсона. Однако никто и не думал, что заморский купец-богач, заслонивший собой всех прочих купцов, начнет выпячивать свое особое отношение к юкагиру. Никто не мог понять этого: юкагирская тундра не богаче других, есть в ней, правда, озера со знаменитой породой рыбы, но Томпсона рыба начисто не интересовала. Тогда богачи стали рассуждать так: если исправник и все русское начальство считается с Курилем, то чужому купцу, конечно же, следует угождать ему. Точно так рассудил и сам Афанасий Куриль, когда американец попросту подарил ему коробку иголок. Но потом американец при людях пригласил голову юкагиров к себе в палатку, и хоть Куриль без Чайгуургина не появился там, слух о его приглашении вырос в событие. И вот наконец на прощальном вечере Томпсон посадил Куриля рядом с собой, обнял его левой рукой и редко ее убирал — наливал правой, ел правой, а левой гладил мех новой кухлянки юкагирского головы. Полысевшему, суровому и неразговорчивому Курилю была сперва неприятна такая мужская нежность. Но потом он выпил, свыкся с этой рукой и уже не хотел, чтобы Томпсон встал и переменил за столом место. Однако Томпсон так и не оставил его.

До полуночи Куриль очень жалел, что из-за Чайгуургина не пошел к американцу в палатку: там, наедине, Томпсон говорил бы прямо и что-то объяснил бы ему, а тут, при других богачах и купцах, он только шутил, поддерживал разговор — и совсем молчал о себе, о жизни в Америке, о торговых делах, о своих связях.

Так бы и уехал Куриль с ярмарки, радуясь лишь тому, что с Томпсоном у него установились хорошие отношения, но не понимая, в чем же тут дело. Но вот когда Алитет закрыл дверь за Пурамой, Ниникаем и Лелехаем, когда все почему-то стали дружней пить и есть, Томпсон незаметно налил себе и Курилю горькой воды и, приподняв тонкий стеклянный стаканчик, тихо сказал:

— Пью за умный взгляд моего нового друга господина Курилова…

Но не сразу он выпил. Держа огромными толстыми пальцами тонкий стаканчик, Томпсон сильно прищурил выпученные глаза — и так долго смотрел в лицо Куриля, стараясь убедиться, что слова его поняты.

Куриль этих слов не понял, но догадался, что переспросить надо попозже, когда Тинелькут и другие соседи забудут об этом случае.

Потом он взялся резать сваренную целиком оленью ляжку и тихо сказал:

— В тундре темный народ — не все понимает сразу…

Томпсон улыбнулся:

— Когда мистер Курилов вспомнит дерущихся женщин, он все поймет… Я вот говорю господину Курилову, — повернулся он к Тинелькуту, — что мне нравится его неразговорчивость. Он отвечает, что это от темноты. Я не согласен: задумчивость — признак ума. Это уже нам, купцам, некогда думать, мы должны уметь говорить…

Он пускал в глаза Тинелькута дым. И это придавало его главным словам особенное значение.

Куриль все вспомнил. Да, когда женщины поскандалили из-за иголок и когда простые люди увидели, что они не люди, он не вытерпел и поглядел Томпсону в глаза. Этот взгляд сейчас американец и назвал умным. Смысл во всем этом был очень большой, как теперь понял Куриль. Томпсон дорого заплатил за один его взгляд — отдал две коробки иголок, или, по крайней мере, двадцать песцовых шкур, а если бы иголки менял Потонча, то и все пятьдесят. Это — не шутки, для любого купца потеря такая чувствительна. Но американец пошел на нее, да еще обнимает, благодарит за подсказку…

Куриль — не Сайрэ и не Пурама. Он не привык, не умел мучить себя долгими размышлениями. Однако то, что принесла ему ярмарка и эта неожиданная связь с Томпсоном, меняло многое в его жизни. У него никогда не было никакой опоры — теперь она появилась, и он уже знал, что обо всем придется думать и думать. Но быстрый хмельной ум и сейчас подсказывал кое-что. Томпсон видит в нем сильного человека. Если б это было не так, он выбрал бы кого-то другого.

Томпсон же и сам человек сильный, потому знакомство с ним сделает Куриля еще более сильным, и все другие богачи и купцы будут считаться с головой юкагиров… Томпсон человек приезжий, чужой, и, может, это заставляет его быть добрее всех прочих купцов. Может, он просто богаче других, может, лучше знает настоящую цену товару, который имеет тундра. Как бы то ни было, но с ним куда выгоднее иметь дело, чем с любыми другими купцами, которые просто шкуру сдирают с людей. Станет Томпсон надолго вне конкуренции — другие хвосты подожмут и подобреют сами. А простым людям тундры надо хоть маленькое, хоть самое маленькое облегчение сделать: стонет ведь тундра…

Томпсон все это видит — иначе он просто бы не запомнил осуждающего и просящего взгляда, не благодарил бы за этот взгляд…

Пьяная радость — как снежный ком: ядрышко маленькое, а накрутиться на него может снег со всей тундры. Курилю пришла в голову и такая мысль.

Томпсон и его дела могут не понравиться местным и русским купцам; он это предвидит и ищет опору. В нем ищет опору…

Эта последняя мысль сильнее всего взбудоражила Куриля. И он, перестав жевать, не удержавшись, спросил русского купца — богача Соловьева:

— Василь, к Тинелькуту не хотел бы поехать? Мы собираемся погулять у него в стойбище.

— К Тинелькуту? — насторожился тот, поспешно вынимая огромный платок и вытирая им усы и губы. — Да я полагаю так: если к Тинелькуту, то он и приглашать должен… А впрочем — премного благодарен, благодарствую, но поехать не могу: семья у меня, дела…

"Ага, принижает меня, — подумал Куриль. — Не по нраву ему это все. Так и есть. Но ничего: на иголках нарвались — нарветесь на порохе и табаке или на чае. Поглядим, что покажет ярмарка через три года…"

— Ну, братья! Пора и богу молиться, — сказал, вставая, Томпсон. — Поздравляю всех с хорошей торговлей. Надеюсь, что на следующую ярмарку каждый из нас привезет еще больше товаров… Тундре много нужно вещей, всяких вещей, всяких продуктов…

Американец устало закрыл глаза. Казалось, что он хочет открыть их тогда, когда останется один посреди задымленной замусоренной комнаты.

Поднялся, надел малахай и Куриль.

Не открывая глаз, Томпсон тихо сказал:

— Моего человека не обижайте. Мамахану Тарабукину передайте привет.

Он говорил о Потонче. Никакого привета Мамахану передавать не следует: Мамахан и Потонча — конкуренты. Надо лишь открыть пошире дверь Потонче, а значит, Томпсону — за счет Мамахана. Мамахан же — давний друг Куриля…

Томпсон ждал ответа.

Куриль сдвинул брови, подумал.

— Нашим людям табак и чай нужны. Весна — тяжелое время, — сказал он и вздохнул.

— О-эй. — Американец открыл глаза, но остался стоять неподвижно, не желая больше ни с кем разговаривать.

На следующий день с утра ярмарочное стойбище начало быстро таять: одна за другой исчезали яранги, и длинные караваны упряжек пропадали в лесу, будто их и не было вовсе.

Раньше всех поляну покинули три упряжки Томпсона, груженные одними песцовыми и лисьими шкурками. Золотой караван повел Алитет, перепоясанный патронташами.

К середине дня от стойбища остались одни воспоминания — кружки снега от яранг, кучи оленьих костей да следы от полозьев, ног, копыт и собачьих лап.

День был сумрачным и сырым. Ветер как будто не мог выбрать определенного направления. Когда караван богачей во главе с упряжками Тинелькута вилял между холмами, ветер просто бесился и вроде бы дул со всех четырех сторон, на равнине же он то налетал спереди, то сбоку, то сзади.

Весна наступала на зиму, и теплый ветер боролся с холодным.

В пути главный груз — в голове. У Куриля голова была набита мыслями круто и до отказа. У Тинелькута — свободней, там еще находилось место мыслям о Ниникае, которого нужно срочно женить. У Потончи в голове было так же, как в его новом кисете, подаренном никому не известной девушкой, — в крепко перевязанном кисете болтались камешки золота, а в голове болтались золотые мысли о лучших днях. Голова Пурамы больше всего походила на пустой, со всех сторон зашитый мешок; он мог бы наполнить его очень быстро, но для этого следовало распороть шов. А пороть не хотелось, особенно после того, как к нему подошел Кымыыргин и сказал:

— Там у тебя — девятнадцать оленей. Пастухи говорят. Девять — мои. Ты не забыл?

Пурама не только забыл, сколько осталось от призовых оленей, но он ни за что не сумел бы вспомнить, играл ли он вообще с Кымыыргином. Однако ему сейчас было решительно все безразлично, и он ответил:

— Помню.

До Сохатиной речки доехали к вечеру. Тут и было весеннее стойбище Тинелькута.

Никто не лег отдыхать. Лишь Чайгуургина положили поближе к костру и тут же налили водки.

Пир начался с ходу, будто не было никакой дороги. Сразу же выпили, загалдели.

— Будем играть и водку пить! — сказал Тинелькут, стукнув опустошенной кружкой о доску. — Эй, жена! Положь на стол вареное мясо, мозги, жилы. Все подавай — не жалей! На иголки… — Он стукнул о доску одной коробкой, потом второй.

Жена Тинелькута зажмурилась и покачнулась.

— Бери! Прячь. А вот еще две бумаги русских трехгранных.

Мужчины не умеют сразу смеяться и плакать. Женщины это умеют. В руках больше сотни иголок — тут счастье покажется сном… В такое время, однако, женщины забывают о себе и мечутся, как птичий пух от дуновения, — куда дунешь, туда летит… Мясо жена Тинелькута не варила, но мясо тут же задымило паром — наверное, выхватила его из котла в соседней яранге.

— Теперь мы веселей будем жить! — храбро воскликнул Куриль. — По-новому будем жить!

Эти его слова по-разному были поняты. Одним показалось, что речь идет о богатых запасах, приобретенных на ярмарке, которые позволят жить посвободней, другие сразу вспомнили о завязавшейся дружбе юкагирского головы с американским купцом. И лишь один Пурама тяжело вздохнул:

— Эхе-хе, хе-хе…

— Чего это мой шурин вздыхает? — спросил Куриль, готовый взять верх в разговорах.

— Так… — сказал Пурама, собираясь выйти и заняться делами работника. — Приедет Афанасий Куриль в наше стойбище, а там уже голова не он, а Тачана-шаманка…

— Вот, верно он говорит, — согласился Куриль. — И это может случиться.

Только царицей ей быть не долго: я быстро прижму ей лапы. С шаманами я буду теперь разговаривать по-другому…

— Это как же? — спросил Ниникай.

— Ой-ой-ой, ой-ой-ой, — запричитала жена Тинелькута, суетясь между мужчинами. — Грех, грех, грех…

— Грех? Перед кем грех? Перед богом? — спросил, ни к кому не обращаясь, Куриль. — А что божий человек в Нижнем сказал? Шаманы — рабы сатаны. Так сказал? Чайгуургин слышал, Петрдэ слышал, Лелехай слышал. А я давно знал. Да я и другое знаю. С сатаной бороться никто не будет. А вот его рабов тальником сечь надо… Без них и сатана будет не страшен!

— Ох, Апанаа, оглядывайся, — закряхтел Чайгуургин. — Положишь сечь Токио, а он поглядит на тебя — ты про тальник забудешь и начнешь снимать штаны сам…

Многие захохотали. Но Куриль все обдумал очень давно.

— А Токио не за что сечь, — сказал он. — В том-то и дело, что Токио настоящий шаман. Да он всего один и шаман. Остальные, которых я знаю, обманом живут. Звоном бубна забивают нам уши, пугают всякими криками. Это игра детская, обман без стыда.

— Ой-ой, ой-ой! — снова заныла жена Тинелькута.

— Куриль! — сказал Тинелькут. — О шаманах говорить будем потом. А сейчас давай пить, в карты играть. Да песни еще попоем. Чего это ты?

— Чего? А вот так: кто над чукчами власть имеет? Чайгуургин? Я думаю, что Кака.

— Ниникай! — сказал Тинелькут. — Чего ты ушами двигаешь, как олень! Иди к невесте своей.

— А у него есть невеста? — зашевелились гости.

— Что ж ты молчишь, Тинелькут!

— Свадьбу играть!

— Сюда невесту! Горькой воды много, гости какие! Самый хороший случай.

— Подарки невесте привез? — спросил Ниникая старый Тинелькут. — Иди подари.

— Я еще хочу отдохнуть, — упрямо проговорил жених.

— Хорош! Ну, хорош жених! Я бы к такой красавице вперед каравана бежал…

— Перед свадьбой жених отдохнуть должен, — нахмурился Ниникай.

Тинелькут зло отвернулся. А Пурама с шумом выбрался из яранги.

Старший брат мог бы настоять на своем. Ему не хотелось, чтоб Ниникай слушал пьяные и опасные речи головы юкагиров. Но невеста его младшего брата была в положении, и Тинелькут сообразил, что ей и в самом деле лучше бы появиться перед богачами попозже — когда все опьянеют.

— Потонча, у тебя есть карты? — спросил он. — Только не меченые…

— Хе-хе-хе… — не обиделся чуть сгорбленный мужичок. — У нас всякие есть… — И он извлек из кармана тонкими девичьими пальцами новенькую колоду, завернутую в тряпку. — Мне только и осталось, что в карты играть. Из-за Мамахана торговля стала невыгодной. Наверно, пастухом к Курилю придется идти.

— Мамахан сам просчитался, — сказал Куриль. — Не поехал на ярмарку, значит, не обернется. А сейчас людям совсем тяжко: всю зиму, считай, купцов не было. Думаю, из-за одного человека люди страдать не должны. Потонче надо послабление сделать. А мой друг Мамахан пусть поворачивается, — это ему самому на пользу.

— Правильно, — согласился Чайгуургин. — Ко мне приезжай, Потонча.

— Нет уж, сначала ко мне…

— Хе-хе-хе — смотрите: карты сдавал Лелехай, а мне достались все козыри. — Потонча бросил карты. — Перемешай получше. Как будем играть? По олешку поставим?

— Конечно. Ты, Чайгуургин, хочешь играть? — спросил Тинелькут. — Тебе полегчало?

— Как выпью, так легче.

— Видишь — легче! — сказал Куриль. — А если б русский ученый дал своей горькой воды, совсем полегчало бы. А то на Каку надеешься. Кака — пустой шаман. Я лет десять за каждым шаманом слежу — знаю.

Хозяин и несколько богачей стали играть, и Чайгуургин, вспомнив недавний разговор об этом, сказал, ударяя на каждое слово:

— Своему шаману не верь, а чужому — верь. Так получается?

— Тоже сравнил! Мускевич у самого царя служил.

— Плохо, видно, служил, раз он его прогнал так далеко… И ты хочешь, чтоб я ему разрешил келе прослушивать, резать меня и чтоб я пил его собачью мочу!

— Царю он мог не угодить! А ты-то не царь!

Богачи дружно захохотали. Но Куриль вдруг совсем разозлился и, обведя всех суровым взглядом, заговорил дальше каким-то решительным, незнакомым голосом:

— …Царь… Царь так делает: не подходит ему человек, не угождает, мешает ли — он его сразу в тайгу или тундру. А мы? А у нас как?..

— Мне шаманы не мешают, — сморщился не то от боли, не то от злого несогласия Чайгуургин. — Ходи, Потонча.

— А что ходить: у меня опять все козыри… Посмотрите!.. Олень — мой. Гок! Ламутского бура возьму.

— Нет. Тебе олень для котла. Каргина бери.

— На общий котел отдаю! Чтоб не считали меня жадным. Пусть гости решают.

— Ладно. Хозяин потом скажет, кого зарезал… Мне не мешают шаманы, — повторил Чайгуургин, ожидая, что ответит на это Куриль.

— А ты можешь позвать Каку и сказать: "Я голова, богач. Вылечи меня. Но за камлание подарок дам, какой захочу"? Нет. Все получится как раз наоборот. Придет Кака и скажет: "Половину табуна за камлание". Да еще заставит тебя делать то, чего ты смертельно не хочешь. Кто же, получается, голова — ты или шаман?.. Если бы царь рассуждал так, как ты, то царем стал бы Мускевич.

— Ниникай! — резко повернулся Тинелькут к брату. — Забыл про свадьбу? Видишь — веселья не получается из-за того, что ты о невесте забыл. Давайте-ка выпьем, братья!

Ниникай покорно встал и начал пробираться к выходу. Но богачей и купцов заинтересовал разговор Куриля с Чайгуургином, да и сам Тинелькут выпроводил брата лишь затем, чтобы он не слышал таких не нужных ему разговоров.

Костер погас, и за ним никто не следил. На дворе стоял апрель, и было тепло. Богачи выпили, и многие придвинулись к играющим в карты.

— Ты, Куриль, говоришь такое… Люди перестанут бояться духов, — сказал Тинелькут. — Ходи.

— Пусть бога боятся, — ответил Куриль. — У меня хорошие карты…

— С богатыми и почтенными людьми шаманы живут мирно, — сказал Чайгуургин.

— Шаманы в каждую душу пролезли. А я и ты только ясак собираем.

— А я больше ничего и не хочу делать. Мне наплевать, что там шаманы в бедных стойбищах вытворяют…

— Может, ты забыл, что когда-то наши люди за ножи хватались. Кака не доведет до добра: по ухватке вижу. И Тачана такая же. Кого, скажи, Друскин призовет тогда? Шамана? Тебя призовет, меня призовет. А то еще и к царю повезут. Мельгайвач и Сайрэ грызлись — а чукчи с юкагирами чуть врагами не стали. Было такое?

— Ну, до этого мы не допустим. Мы же все братья, — сказал примирительно Чайгуургин. Он повернулся и закряхтел: — Ох… Вроде опьянел, а боль чую.

Каку все равно вызывать придется: а то как бы в тот мир не уехал… Что там у тебя, Потонча?

— Хе-хе-хе… Господин с госпожой и туз — все козырные…

Куриль бросил карты, остальные тоже.

— Еще выпьем! — предложил Тинелькут, — Сейчас молодые придут, а мы слишком серьезные… Нальем?

— Оленя там закололи? — спросил Потонча.

— Жена все слышала. Она догадливая у меня… Выпили?

— Выпили…

Гости, однако, и без того уже опьянели. Но горькая вода из плоских и круглых бутылок забулькала снова.

— …Я тебе, мэй Чайгуургин, еще и такое скажу, — не успокоился, но уже стал заплетать языком Куриль. — Ты там, на ярмарке… лежал в яранге и охал. А я… ходил… Все видел, десятью глазами смотрел… Богатая ярмарка?.. Никто не помнит такой богатой. Петрдэ вон спит, а то бы сказал, как было раньше… Да Тинелькут помнит… Нет… сбился я. Забыл, что сказать хотел…

— Выходит, сказать хотел, что легче жить будет, — напомнил Тинелькут, который хитрил — пил меньше других.

— О! Правильно!.. Сейчас люди без чая? Так? Без табака? Так?.. Колымчане голодают? На Алазаи что?.. Эх… Да, говорю: попрет товар в тундру, а царь ясака прибавит. Вот…

— Пусть. Пороху больше, чаю-табаку больше — и песца больше…

— Песца больше — шаманов больше! — сказал Куриль. — И шаманы жадней… Ты, Чайгуургин, ты, Тинелькут, вы все, друзья, понимаете? Ясак… С шаманов его не возьмешь.

— Э, Куриль, чего о том толковать! Соберем… любой ясак… Соберем! — Чайгуургин хотел вздохнуть и потянуться, но схватился за грудь, сморщился. Перетерпев боль, он уже не так бодро спросил: — Скажи, что собираешься делать?

— Черную веру хочу заменить светлой. И все! И конец!.. Поставь-ка церковь, да своего попа туда… Как? Другой разговор? Да приветь попа… А две веры — много… Мешают шаманы мне…

— Мудрый ты человек, Афоня! — сказал Потонча, который был трезвей всех, трезвей даже Тинелькута. — Не зря тебя Том обнимал.

— Обнимал, не обнимал — ты не видел, — огрызнулся Куриль. Пьяная гордость требовала не опускаться до похвал Потопчи, хотя слова его были сказаны как раз кстати.

— Стало быть, что делать-то и не знаешь!.. А ну, Лелехай, налей-ка мне еще кружку. Напьюсь так, чтоб и боль не чуять, и все разговоры забыть, — сказал Чайгуургин.

— Знаю, что делать! Дом божий ставить буду… И повыше, чем в острогах…

— Ну? Так ведь две же веры получится? С шаманами как поступишь? Сечь тальником будешь? Или как?.. Смотри, Апанаа!.. От злых келе бог, может, защитит тебя. А уж от исправника защиты не будет.

— Поп сказал тогда, что лучше с шаманами не связываться, — добавил, еле выговаривая слова, огненный от вина Лелехай.

— Вот с шаманами как — не знаю, — сказал Куриль, тоже заплетая языком. — Не знаю… А церковь срублю… — Он вдруг весь напрягся, напыжился, покраснел и, тряся для убедительности руками, выговорил совсем уж несусветное: — Шаманы, шаманы! Кто такие они? А я, может, головой всей Кулумы стану! Может, я купцов со всего мира сюда зазову…

— Это вместо Друскина? — спокойно спросил Тинелькут, понимая, что голова юкагиров спился.

— А березовые палки везешь церковь строить? — не удержался от насмешки Чайгуургин.

Куриль пошевелил губами, грозно поглядел поверх голов богачей и, не то поняв, что сказал лишнее, не то обидевшись на всех сразу, нахмурил свой высокий лоб, встал и молча направился к выходу.

А богачи загалдели, зашевелились, устав сидеть на одном месте. Кто-то запел тихим хриплым баском, но этого голоса было достаточно, чтобы и других потянуло на песню.

И пошел разливаться поздний ночной пир уставших, пьяных и сытых людей, которые продолжали, однако, пить, есть, говорить, спорить, доказывать, мало что при этом запоминая.

Тут-то и появился Ниникай со своей невестой. Невесту знали Тиненеут.

Это была рослая, круглолицая, молодая чукчанка с широко расставленными глазами, пухлыми губами и тонкими сине-черными нитями татуировки на смуглых щеках. Уже беременная, невеста робко дышала грудью, поджимая чуть обозначившийся, но заметный живот, который напрасно пытался заслонить малахаем ее немного подвыпивший, однако сильно настороженный жених. Ниникай напрасно переживал: все были настолько пьяны, что не разглядели бы даже младенца под ее керкером… Худой, узкоплечий старик лет восьмидесяти — отец Тинелькута и Ниникая и сгорбленная старушка с трубкой в сморщенном провалившемся рту — их мать быстро пробрались вперед, тоже загораживая молодых. Возле них остановились родные невесты. В ярангу набились другие женщины и мужчины, создав невозможную тесноту.

Тинелькут передал всем родителям и своей жене кружки с горькой водой.

— А вам нынче нельзя, — сказал он жениху и невесте. — Нынче мы за вас будем пить.

— Ну что же… — заговорил старик, видя, что гости размякли и требуют быстроты дела — чтобы зашуметь, взбудоражиться из последних сил. — Ну, значит, семейный теперь Ниникай. Значит, не один теперь будет табун, а два, и стойбища будет два: табун и стойбище Тинелькута, табун и стойбище Ниникая. — Он отхлебнул горькой воды и продолжал: — Живите, сыновья, дружно и поближе друг к другу, а каждый из табунов пусть скорее станет таким, как этот общий табун. Будьте богаты, здоровы и счастливы; живите, молодые, по законам нашего рода и наших обычаев… А свадьба, вижу, хорошая: и богачи с разных сторон приехали, и горькой воды много. Настоящая свадьба, хорошая свадьба…

Родители и родственники выпили, передали гостям кружки, и горькая вода снова забулькала в кружки и мимо кружек.

Гости стали хвалить жениха и невесту, но больше невесту:

— И где молодых девушек находят таких?

— Хороша… Ну совсем как двухлетняя важенка.

— Красива, ох красива!

— Целую кружку выпью за нее и за счастье Ниникая…

Тинелькут поспешил распорядиться, чтобы молодые ложились спать за материнским пологом, потому как поздно и трезвым сидеть с пьяными не интересно.

А на дворе все усиливался и усиливался порывистый ветер. Под грохот ровдуги пир начал быстро стихать; многих давно уж клонило ко сну, а в непогоду засыпается легче и слаще.

Прохладившийся на ветру Куриль вернулся в ярангу, когда все уже спали вповалку кто где — кто за большим пологом, кто посередине, по углам, у двери. Там и здесь раздавались тяжкие вздохи, храпение, свист. Не спал один Потонча. Сгорбившись и положив на колени руки, он неподвижно сидел близко к горячему жирнику и о чем-то думал. Курилю было не до него. Горькая вода хоть и распирала все его тело, но в сознании еще плавали светлые пятна. Большая яранга сильно вздрагивала от порывов ветра, жерди скрипели, низ ровдуги то тут, то там сильно случал о каркас — и душа Куриля тоже трепыхалась, не находя места. Он уже хорошо понимал, что наговорил лишнего и что завтра кто-нибудь да напомнит ему его же собственные слова. Во всяком случае, разговор этот не забудется начисто, потому что на язык пьяному не полезет то, о чем человек не думал, и уж если над глупостью можно и посмеяться, то всего сказанного Курилем забыть невозможно… Увидев спящих людей, он было загорелся желанием отыскать Пураму и уехать отсюда. Однако рассудка хватило сдержаться. Завтра он должен говорить то же самое, осторожней, конечно, но то же самое. И пусть богачи поверят, что голова юкагиров ни пьяный, ни трезвый не умеет шутить…

Его успокоила, а вскоре и усыпила сказка, которую он припомнил под шум непогоды. Какой-то старик в детстве рассказывал ему о злом, но обманутом ветре. Показалось однажды ветру, что в шумном и людном тордохе все умерли.

Он и бросился засыпать густым снегом жилище. Всю ночь ветер трудился и радовался. Но люди не умерли — они просто спали. Утром они разгребли снег, стали жить еще веселей, а ветер долго жалел, что напрасно трудился…

Ниникай сильно соскучился по красавице Тиненеут. он любил ее так, что боялся не вовремя встретиться с ней. Увидит ее — сразу забудет любое дело. А если уж удавалось ему остаться наедине с ней, то он забывал и себя, не думал, не понимал, что делает. Тиненеут он знал с детства, давно знал, что он нравится ей. Но сперва Ниникай презирал всех девушек, а над красивыми лишь смеялся. Потом он стал бояться ее. Тиненеут была умной, ловкой и работящей. Она метко ловила арканом оленей, хорошо управляла упряжкой, вышивала такие узоры, что ни конца ни начала строчки найти было нельзя. Она все умела. И была бы она не такой красивой — Ниникай, может быть, год или два назад сошелся бы с ней, как сходятся все молодые, женился бы, справил свадьбу. Но ее расторопность и ум при такой красоте отпугивали его. Ниникаю казалось, что эта слишком заметная, рослая девушка — стоит ему показать свою слабость — потянет его в какой-то сумасшедший, полный опасностей мир, в котором он будет меньше радоваться, а больше страдать…

Два года крутился и мучил себя Ниникай. Научился пить горькую воду, сошелся с плохими друзьями, стал играть в карты. Но даже на ровной тундре, в самую темную ночь два путника сталкиваются лицом к лицу. Четыре луны назад Ниникай ехал на нарте к табуну Тинелькута, ехал и любовался сиянием. В пастушьей яранге он не застал никого и решил развести костер. Но не для себя он надергал хворосту — кучку тальника уж потом сожгли пастухи. Тиненеут подкатила на нарте к самой двери и, окликнув пастуха-родственника, со свертком в руках появилась в яранге. Они бросились друг к другу так, будто сто зим назад согласились на эту встречу, но потом потерялись в сплошной черноте…

И попал Ниникай в тот полный опасностей мир, который сулил ему и великие радости, и великие муки. Уж в яранге родных Тиненеут он однажды увидел ее оголенные груди — она первый раз при нем развязала тесемки керкера. И хоть глаза и руки его испытали тогда неземное счастье, боль и дурные предчувствия наползли на него, как тень от тучи. Наползла эта тень и остановилась.

Ниникай был чукчей. Правильно говорил юкагир Пурама, что чукчи-мужчины не считаются с женщинами. И он был бы прав, если б сказал еще, что и многие из чукчанок ничего плохого не видят в том, что становятся второй или третьей женой или спят с гостем мужа. Но как раз это все, как теперь понимал Ниникай, и было самым страшным в его судьбе. Он не хотел, он не мог верить, что Тиненеут станет такой же. Но ведь разве все зависит лишь от нее? Будут гости. Но слепых не будет гостей. Стоит только увидеть, как вздыхает она, как при этом напрягается на груди керкер, чтобы уж ничего кроме не видеть.

Ниникай продолжал пить даже после того, как живот у его невесты чуть-чуть пополнел. Временами он пил потому, что никакого не видел выхода, а чаще совсем по другой причине: думал, что стоит ему по-настоящему пристраститься к горькой воде — и постепенно все в жизни будет казаться проще.

Горькая вода, однако, не помогала. Хуже того, чем сильнее он напивался, тем острее чувствовал, что свою круглолицую Тиненеут он не променяет ни на кого. Пьяный Ниникай бесился и срывал зло на всех, кто был, на его взгляд, неправ, несправедлив или просто противен ему.

…Теперь он женат. Вот только сейчас это случилось. Ниникаю и Тиненеут теперь нечего прятаться. Молодые, красивые, крепкие, любящие друг друга, они отдались страстям, для которых апрельская ночь была куцей, вроде хвостика жирного медведя.

— Ты не здесь кусай мои волосы. За ухом вшей много, — шептала она, едва сдерживая счастливый смех. — Ты косы грызи — там меньше их.

— Мне и вши твои вкусны…

— Подожди. Жарко… Давай немножко поговорим.

— Наговоримся еще. Днем.

— И правда. Говорят, после замужества вши пропадают.

— У тебя к утру их не будет. Вытащи косу…

Они играли, как медвежата, причиняя друг другу ласковую боль и радуясь этой боли. Дружное храпение пьяных гостей хоть и заставляло их разговаривать шепотом, но зато делало еще более счастливыми — эти люди разрешили им все, разрешили и улеглись рядом, как самая надежная охрана от людских глаз и ушей, от пересудов: так надо, на том держится средний мир…

Но охрана все еще спала, и молодым перед утром пришлось сильно встревожиться. В ярангу на четвереньках вполз Пурама.

Если бы Пурама увидел всех до одного спящими, он рухнул бы на шкуры и лишь добавил бы храпу. Он, впрочем, и сделал так, но сперва произошло короткое, однако важное для молодых событие.

Пурама увидел сидящего Потончу. Сгорбленный, одетый в полинявшую дошку, мужичок-купчик почему-то не спал. В нежных девичьих руках у него был крепко перевязанный ремешком кисет, который в момент исчез под полой, как только Пурама показался в двери.

— Что спрятал? — спросил Пурама, не поднимаясь.

— Хе-хе. Не спится, — повернул Потонча молодое лицо, не имевшее, кроме бровей, ни одной волосинки.

— З-золото спрятал?.. Много з-золота натаскал?..

— У Потончи золото? Хе-хе…

— Сирайкан… А твою Пайпэткэ режут… Ш-шаманы режут!

— Что кричишь? Люди спят…

— Я сейчас р-разбужу… Всех разбужу!..

Пурама стал перебираться через людей, угрожающе приближаясь к растерянному и уже вовсе не сгорбленному Потонче.

— …В Америку целишься, да?.. А где родился, там гадишь?.. Глупых девок… з-золотом соблазняешь? Да?.. В Америку увезти обещаешь?.. Сирайкан!.. А ярмарку ни одной не показал? А сироту режут… Пайпэткэ режут…

Пурама размахнулся, высоко занеся над собой кулак. Но когда же пьяный охотник попадал в цель? Потонча с мальчишеской ловкостью увернулся — и пьяный Пурама крякнул, свалился, не удержавшись. Он заворочался возле чьих-то ног, забормотал по-юкагирски и по-чукотски, потом проскрипел зубами и стих.

Заворочались, перестав храпеть, и многие разбуженные гости. Но Потонча вскочил, дунул на огонек жирника — и все погрузилось в сплошную предутреннюю темноту.

Молодые замерли, привстав и прижавшись плечом к плечу. Какие-то шаманы кого-то резали. Где все это случилось? В стойбище? Но таких жестоких шаманов в стойбище не было, не было и сироты по имени Пайпэткэ. Разве что кто-то приехал и привез тревожную весть? Но почему же тогда все вдруг стихло?

Наконец Тиненеут толкнула мужа:

— Что? А?

— Не пойму… Подожди… Я вроде слышал такое имя…

Ниникай схватил кухлянку, лежавшую в изголовье, с шумом оделся, обулся и скрылся за пологом.

Вернулся он очень быстро, обежав и оглядев все яранги.

— Нет, никто… не приехал, — тяжело дыша, сообщил он.

Ниникай не стал раздеваться. Он уселся на одеяло, сложив на коленях руки. Тиненеут тоже сидела, накинув керкер.

— Пурама это кричал. Ты не знаешь его, — тихо сказал Ниникай. — Пьяный он. С Кымыыргином в карты играл… Тут дело старое. Но при чем здесь Потонча — не пойму…

— Какое старое дело?

— Какое? Да так — старое. Нас не касается…

Сказав это, Ниникай вдруг уткнулся лбом в скрещенные на коленях руки и будто перестал дышать.

— Ты не будешь рассказывать мне. Я вижу. Но мне и не надо рассказывать, если нельзя. Только ты успокойся. Раздевайся, ложись. Нам надо немного поспать.

— Тиненеут! Подожди, не ложись, послушай меня, — тревожно заговорил Ниникай. — Ты знаешь… нет, ты не знаешь, как я сильно тебя люблю. Но ты совсем не знаешь, что я так же сильно жалею об этом.

— Я знаю, я все знаю… Ложись.

— Я даже не хотел на тебе жениться…

— И это я знаю. А все-таки почему согласился? Много выпил горькой воды?

— Много. Только не горькой, а сладкой… Я сейчас совсем трезвый — все тебе расскажу. Ты слышала о шамане Мельгайваче? Чукча он…

— Слышала. Из Халарчи.

— …А в Улуро была очень красивая девушка, сирота. Пайпэткэ имя ее.

— Ну, ну…

— Это Куриль — юкагирский богач на ярмарке рассказал. Немного рассказал и он — который кричал, — Пурама… Пайпэткэ полюбила Мельгайвача. Так полюбила, что даже ум потеряла. А очень старый шаман Сайрэ взял ее в жены. Сказал, что хочет спасти ее от злых чукотских келе, — вот она и потеряла ум. Я не знаю, — кажется, десять лет жили они. Но потом Сайрэ умер. И когда хоронили Сайрэ, Пайпэтке осталась в тордохе с нашим Мельгайвачом. Ну, как мы с тобой… А сейчас она не то родила, не то только должна родить…

— Это сказка.

— Это хорошая сказка. Куриль Чайгуургину и Тинелькуту рассказывал.

— Им-то зачем?

— Сайрэ от шаманства отрекся и перед смертью сознался в обмане…

Доказывал нашим Куриль, что шаманы — обманщики.

— Ой, не повторяй эти слова!..

— О, Куриль еще не такое говорил нынче — вот здесь…

— Не надо — молчи… Лучше бы он тебе рассказал эту сказку…

— Он как раз на меня больше всего и смотрел. Я даже хотел поехать и поглядеть на Пайпэткэ. Бывает, конечно, такая любовь… И в чукотских сказках о такой любви говорится…

Тиненеут вся встрепенулась. Она обхватила голову Ниникая, рывком прижала ее к голой груди, придавила мягким, как грудь, подбородком.

— Один, ты один у меня, — не разбираясь, гладила она волосы и лицо Ниникая. — Если меня усыпят горькой водой или келе на меня напустят, чтоб обмануть, — я аркан на шею надену… Ты… ты делай, что хочешь, только вторую жену не приводи…

Дух неба всю ночь радовался женитьбе Ниникая — так сказала старая мать, не сумевшая выйти из яранги утром: ветер насыпал огромный сугроб перед входом. Нарадовался вволю дух неба, поиграл, пошутил, набросал всюду легкого чистого снега и успокоился: пусть теперь молодые, их родные и гости выходят на волю — тут все бело, тут красиво, тепло, тут дышать — не надышишься…

— Ну что ж, брат Ниникай, — сказал Тинелькут, когда гости выбрались из яранги, чтобы увидеть последнее и самое главное в свадьбе богатого человека. — Дух неба радовался, и я должен тебя обрадовать. Разрежем табун. Пополам… А чтобы ты не обижался — попросим самого уважаемого человека: пусть сделает это он. Отец стар. Пусть разрежет табун Куриль.

Не совсем выспавшийся, но отрезвевший, Куриль сейчас стоял сзади всех со сжатыми, как дужки капкана, губами и ни на один взгляд не отвечал взглядом знакомого человека. Слова Тинелькута были неожиданными для него. Но он сумел ничем не выдать радости — и так, с окаменевшим суровым лицом, обошел кучку людей, направляясь вниз, к озеру, где колыхался огромный табун.

Следом за ним двинулись работники Тинелькута. Ночные пастухи пришли в стойбище очень уставшими, с почерневшими от сильного ветра лицами. Но Тинелькут каждому дал по кружке горькой воды — и лица их стали живыми, медными, а ноги подвижными, молодыми.

Табун издали походил на густой дрожащий кочкарник, поросший корявыми деревцами; рога оленей качались, вздрагивали — и казалось, что над одним и тем же местом мечется, крутится ураган… Куриль смело вошел в эту неспокойную топь и, наверно, пропал бы в ней, если б не пастухи, которые сразу же раздвинули край этой топи. Куриль разрезал табун поперек. Он знал, что впереди всегда идут неприрученные олени, и эта часть должна была отойти Ниникаю: пусть молодой хозяин начинает жить с трудного конца, а не с легкого.

Разделенный табун двинулся в разные стороны. Это уже были два табуна.

Часть Ниникая пастухи осторожно погнали за озеро, а часть Тинелькута — за лес.

Табуны уже далеко разошлись в стороны, когда Куриль возвратился к людям.

Старый отец двух богачей молча глядел из-под руки вдаль, то вправо, то влево. Он совсем недолго глядел — наверно, устали глаза. Нет, не просто устали.

— Все. Вот и все. Больше не вижу, — сказал он, повернувшись к своим родичам и гостям. — Наверно, глаза уже в тот мир смотрят. Колет их здешний свет. И кости ломит — долго стоять не могу, отдохнуть кости хотят… Теперь сыновья семейные — мне можно собираться в тот мир. Скоро, наверно, и отпрошусь…

— Нет, нет, отец! — запротестовал Ниникай. — Глаза твои должны еще внука увидеть. Я хочу, чтобы ты внука увидел!

— Хорошо. Хорошо, сынок! — обрадовался старик, всерьез решивший умереть после свадьбы младшего сына. — Я подожду. Ждать мне теперь будет легко: и внука увижу, и конец аркана будет тянуть такая красивая, свеженькая невестка. Подойди сюда, моя хорошая дочка. Подойди, я понюхаю тебя. Хочу, чтобы ты тянула конец аркана. Легкие у тебя руки. Какая ты прекрасная, совсем как двухлетняя важенка.

Затянувшая материей и ремнем живот, Тиненеут смело подошла к старику и прижалась своей теплой мягкой щекой к его морщинистой холодной щеке.

— Апай! [74] А почему же меня ты забыл? — зашумела обиженная при людях жена Тинелькута. — Ты обещал, что конец аркана я буду тянуть!

— Да, да, ты, отец, обещал, — подтвердил сам Тинелькут. — Что ж, старик есть старик, — вздохнул он, обращаясь к гостям. — Уже не все помнит.

Растроганный обидой старшей невестки, старик расчувствовался и сам шагнул к ней.

— Обе тянуть будете, обе, — обнял он ее. — Хочу умереть от ваших рук. У тебя руки добрые — сколько ты мне хорошего сделала ими!.. Я счастливо живу в этом мире: беды не испытывал, сыновей бог послал умных и верных обычаям рода, снохи — всем на зависть, жена строгая, не болезненная… Как ты, жена: будешь меня ждать или в тот мир отпросишься раньше?

— Как захотят духи, — мудро ответила та. — Поторопят — что делать, раньше придется… — Старуха еще что-то добавила, но высохшие губы ее сжевали слова.

Весь этот разговор Куриль выслушал с большим любопытством и содроганием. Он знал о таком жестоком обычае чукчей, но никогда не был свидетелем уговора. Зябко стало от слов старика, от обиды старшей снохи, от общего спокойствия, от того, что уговор состоялся в такой радостный день. И лишь возражение Ниникая, оттянувшего срок добровольной и благочестивой расправы, оставляло какой-то просвет…

Ярангу Тинелькута между тем люди разобрали до самого основания.

Женщины, расстелив на снегу ровдугу, разрезали ее на две части, а мужики тесали жерди для новой яранги Ниникая. Таков был обычай — разделить ярангу пополам: потом братья каждый себе выстроит какое захочет жилье.

Потонча знал, что ночная пьяная выходка Пурамы известна не ему одному.

Выбегал Ниникай, не спали молодая жена и, наверно, жена Тинелькута. Слова Пурама сказал страшные, и, боясь, что они расползутся по стойбищу, он сейчас делал все, чтобы о нем плохо не думали. Он побежал к мужикам и взялся тесать жерди. Потом он помогал ставить каркас, натягивать ровдугу.

А Пурама сильно напился с утра. Куриль уже знал, что он проиграл последних оленей Кымыыргину.

В полдень родные, гости и жители стойбища провожали вдаль караван нового богача, молодого хозяина огромного табуна — Ниникая. Обычай повелевал молодым уехать из стойбища и не появляться в нем несколько дней.

К вечеру яранга Тинелькута стояла на прежнем месте. Но это уже была маленькая яранга, в которой не смогли уместиться все гости. Воспользовавшись этим, Потонча и уехал в Нижний на пустой нарте. Он распрощался с каждым из богачей без слов, лишь одаряя их обычной бодрой и невинной улыбкой.

В честь свершившегося Тинелькут заколол двух жирных оленей и выставил последние, как он сказал, бутылки горькой воды. Гости тоже нашли кое-что, и пир продолжался.

Куриль, однако, не собирался проводить здесь вторую ночь. Он уже давно заставил Пураму лечь спать и уехал бы затемно, но уступил старику Петрдэ, который не захотел отправляться в путь с голодным желудком.

И все-таки настало время ехать.

Еще не попрощавшись с хозяевами и гостями, Куриль вышел из тесной и шумной яранги, чтобы поднять Пураму, и вдруг увидел нарту, на которой сидели Ниникай с молодой женой.

— Га! Ниникай! — удивился он. — Что такое случилось?

Брат Тинелькута передал вожжи жене, сошел с нарты и в нерешительности остановился. Куриль подошел к нему.

— Вот… вернулся… — сказал Ниникай. — Скучно вдвоем…

— Горькой воды надо было бы взять, — улыбнулся Куриль.

— Правду сказать, за ней и приехал… А ее, жену, оставлять одну было нельзя… Нет, я говорю не то! — вдруг махнул рукой Ниникай. — Все равно. К чему эти законы! Погляди, мэй, на мою жену. Живот у нее — выпуклый. Раньше свадьбы мы поженились. Ну, тем, кто не так… тем, конечно, нужно остаться вдвоем далеко от стойбища. А нам-то зачем?

— Что скажут отец, мать? Тинелькут что скажет?

— Э, одно простили — другое простят! Да мы завтра с утра уедем. Только переночуем.

— Ниникай. Приезжай в Улуро! — сказал Куриль и положил ему на плечо руку. — Совсем приезжай. Пастбище там найдется…

Ниникай тяжело вздохнул:

— Всю дорогу сюда я жене об этом и говорил… Не получится здесь у меня жизни… Такой уродился я… Хотел к ламутам податься: там и женщины скромные, и мужчины другие, наши чукчи реже бывают…

— У нас чукчи бывают часто. Но у нас… там у нас… — Куриль замялся: ему хотелось сказать: "Там я, и ты можешь надеяться", но эти слова почему-то застряли во рту. — Там, у нас, строгости больше, — выпутался он. — Перекочевывай к нам!

— Наверно, перекочую.

— Только скажу тебе так: не шамань.

— Я? Шаманить? — удивился и едва сдержал смех Ниникай. — Это ты, мэй, потому, наверно, подумал, что я на людей подолгу смотрю?

— Нет, не поэтому. Просто так. Не шаманить — и все. Как договоримся — когда тебя ждать?

— Не знаю, — вздохнул Ниникай. — Отцу обещал… Но Тиненеут родит скоро… Отца отправлю в тот мир. Да долго ли стариков провожать? Аркан накинул на шею и затянул. А потом жги. Все… После лета, по первому снегу и прикочую.

Куриль опустил голову, и Ниникай опустил голову.

— …Нет, не знаю, — тихим, другим голосом сказал чукча. — Может, и совсем не вернусь в свое стойбище…

ГЛАВА 14

После рождения сына Пайпэткэ должна была бы возненавидеть или постараться забыть имя Сайрэ. А она взяла да и назвала этим именем своего мальчика. Нет, Пайпэткэ. не была в эти дни сумасшедшей — напротив, став материю, она познала удивительное просветление и еще никогда в жизни с такой ясностью не понимала своей судьбы и роли в этой судьбе старика шамана. И все-таки она дала имя Сайрэ своему ребенку, своей единственной радости.

Словно опомнившись от тяжкого сна, Пайпэткэ начала думать о будущем. И это будущее теперь уже не казалось ей таким страшным, каким было прошлое. Через три зимы мальчик уже растопырит ручонки, защищая ее, через пять сможет кусаться, потом он сядет на нарту и полетит птицей за Курилем, за Пурамой, за Мельгайвачом, за Токио, которые защитят ее…

Защитят… А почему ей всю жизнь надо защищаться и ожидать защиты?

Разве она родила девочку?

Пайпэткэ начала прикидывать, кем может быть ее сын, какой у него будет нрав. Сначала ей захотелось, чтобы он стал точно таким, как Пурама. Но этого ей показалось мало. И тут пришла радостная, обжигающая мысль: шаманом будет ее сын. Шаманом — но не таким, как старый Сайрэ, а совсем противоположным ему. Он будет могучим шаманом и отомстит всем, кто обижал его мать, а потом начнет преследовать злых ненавистников. Он станет другом Токио, и вдвоем они избавят людей от бед… А чтобы люди не забывали зло — пусть о злых людях и злых шаманах им напоминает имя Сайрэ…

Пайпэткэ казалось, что она замыслила очень мудрое, а главное — тайное дело, о котором ее враги и мучители догадаются слишком поздно. Но каким же горьким и ужасным было ее удивление, когда в этот же день в тордох ворвалась взбешенная Тачана и моментально разрушила и ее тайну, и ее надежды!

— Ты, потаскушка, рыбу с мясом смешиваешь? — заорала она, брызжа слюной. — Такое большое имя присваиваешь этой чукотской твари? Мстить хочешь мне этим именем? Хочешь доброй памятью мужа прикрыть врага моего и врага всех улуро-чи? Да с кем же ты тягаться взялась, полоумная! Со мной тягаться взялась?

Стоя на коленях и прижав к груди проснувшегося от этого крика ребенка, Пайпэткэ будто одеревенела. Мысли ее были разгаданы сразу, на расстоянии, и сейчас крик шаманки звучал для нее, как гром, как кара духов земли и неба.

К счастью, Пайпэткэ была не одна. В тордохе сидели Лэмбукиэ с мужем, принесшие молодой матери немного вареного мяса. Тачана мясо увидела в первый же миг и в этот же миг поняла, что Лэмбукиэ, как всегда, будет на стороне Пайпэткэ — однако такая защита для нее ничего не значила: собралось бы здесь хоть все стойбище — она кричала бы так же.

Но старая Лэмбукиэ знала, чем можно взять Тачану, и крик совсем ее не напугал.

— Э, Тачана, — спокойно сказала она. — У меня скоро сучка ощенится. Так я щенка-сучку назову твоим именем. До-олго проживет эта собака, а я буду кликать ее как можно громче…

— Ы-ы, ды, мы… — замычала шаманка. — Подавись своим языком.

— Ты уже подавилась!

— Замолчи! — крикнул на Лэмбукиэ муж, хватая ее за руки, чтобы поднять. — Когда же ты умрешь, безумная! Когда тебя духи проглотят! Когда я от тебя отдохну!.. Уходи из тордоха…

— А почему же нельзя имя Сайрэ детям давать? С каких пор слово "птица" [75] стало позорным? Вон сколько сайрэ летает на всех едомах! Может, имя кто опозорил? Так пусть мальчик тогда вернет людям красивое имя…

— Будет он носить это имя. Будет! Только сперва его мать при всем стойбище тальником высечем. Да, пороть ее будут! Всех духов чукотских из нее выгонят, даже запаха не останется!

— Власть над всеми взяла, уродина! Смотри: черти тебе позавидуют и сожрут…

Старик наконец вытолкнул рассвирепевшую Лэмбукиэ из тордоха. Но она вырвалась, откинула дверь и крикнула:

— Куриль скоро приедет — я встречать его побегу.

Громко шумела в этот раз Тачана. А через несколько дней еще громче шумел в яранге Тинелькута Куриль. В тундре никто и ничто не передвигается так быстро, как слухи. И вести о том, что голова юкагиров возвращается с ярмарки злым на шаманов, что он собрался будто бы сразу же строить церковь и пороть неугодных шаманов, вести эти долетели до стойбищ Улуро гораздо раньше, чем он сам появился здесь.

Проводив Каку, Тачана приуныла. Ошиблась она, злость ее подвела. Ей бы не говорить о задуманной порке вдовы Сайрэ — и тогда потихоньку можно было бы настрополить всех людей, а если Куриль и на самом деле решил схватиться с шаманами, то уж шаманку-женщину, ничего дурного не сделавшую, он, наверно, не тронул бы… Тачана и верила, и не верила слухам. Кака ей сказал о предупреждении Куриля — не трогать без него Пайпэткэ. Стало быть, он и на ярмарку уезжал злым. Там, на Колыме, в остроге, он мог договориться с начальниками о строительстве божьего долга. Может, потому и с шаманами он решил повести себя круче. Но с другой стороны, Тачана и Кака рассудили, что божий дом строить Курилю просто не на что — оленей на шкуры он не менял, а поднимать шерсть сразу на всех шаманов — это детская игра в охотников и медведя.

Как бы то ни было, а слухи пришли. И одно дело верить им или не верить, и совсем другое — знать, что такие слухи опередили хозяина. Надо же! Ехать с ярмарки и не быть пьяным, думать не о выручке, не о скором отеле оленей и перекочевке, а о шаманах! Ярмарка, говорят, была очень богатой. Значит, Куриль сидит на полных возах, а мысли его здесь, в тордохе у Тачаны? Это уже опасно. Возвращается и Пурама. Но если Куриль злой, то Пурама злее самого себя в сто раз…

А не потому ли старая Лэмбукиэ так отчаянно бросилась на нее, что почуяла поддержку и близкие перемены? Именем шаманки сучку назвать, а шаманку — сучкой! Да за это шаманы-чукчи вместо духов сами бы съели ее!..

И Тачана юркнула в нору. Юркнула — но не скрылась совсем в глубоких ходах. Она прятала все части тела, кроме носа, глаз и ушей.

Потом в стойбище появился родственник Куриля — Пурама. Тачана стала усиленно нюхать воздух и навострила уши. Приехал Пурама после полудня — и уже к вечеру шаманка поджала хвост. Ни к кому не зашел охотник, никто никаких рассказов о ярмарке от него не услышал. Был он хмур, молчалив и ни о чем людей не расспрашивал. Это показалось Тачане странным и даже зловещим.

Наутро второго дня Пурама зашел в тордох Пайпэткэ и что-то принес ей под мышкой. Он пробыл у нее очень долго, но, когда в тот же тордох сунулся Ланга со своей женой, от которых можно было узнать кое-что, Пурама сразу же вышел.

Получалось совсем плохо. Пурама явно хранил какую-то тайну.

Так и потекли дни.

Однажды Тачане стало известно, что Пурама в разговоре с соседом в сердцах сказал: "Не хочу знать никаких шаманов! Не хочу ничего о них слышать! Мужик должен заниматься хозяйством и богу молиться". Время было весеннее, хлопотливое и тяжелое — в стойбище всего не хватало, и труда не составляло понять, что после богатой ярмарки Пураме, конечно, захочется жить по-иному, навести в хозяйстве порядок. Могла бы Тачана и обрадоваться: какая бы причина ни заставила его говорить такие слова, однако он их сказал — и теперь, может быть, не станет ходить на камлания, не станет переворачивать шаманские разговоры на свой лад. Но запуганный человек боится и звука собственных шагов. В словах родственника Куриля Тачана увидела именно тот смысл, который и сделал ее пугливой.

А несколько дней спустя в стойбище снова пришли те же самые слухи, только с другой стороны — от чукчей. При этом оказалось, что человек прибыл из Халарчи затем, чтобы узнать новости — не появились ли в Улуро русские люди с железными топорами, не привезли ли бревен, не заезжал ли поп. И шаманскими делами человек интересовался.

Чукча уехал быстро. Но лучше бы он совсем не показывался. Тачане пришлось с головой спрятаться в нору. Теперь она стала ждать, когда и как сильно Куриль топнет ногой, чтобы она выскочила и поползла перед ним на брюхе. Все надежды свои она обратила к шаману Каке. Правда, Кака сам побаивается Куриля, к тому же он обещал приехать лишь после того, как подсохнет тундра, а Пайпэткэ наберется силы. Но, может, теперь он решил по-иному?

Шли дни, тундра начала просыхать, а вода в Малом Улуро светлеть, но Кака не показывался. Вместо этого Тачана услышала стук ноги Куриля.

Слабенький стук, но зато над самой своей норой. На берегу Большого Улуро, в стойбище Куриля, появился купец Мамахан Тарабукин. Это было настоящим событием, потому что друзья-богачи, как о том знали многие, давно договорились построить божий дом в тундре. Конечно, у них были и другие дела, но они сейчас Тачану меньше всего интересовали.

Сколько шаманка потратила сил, чтобы узнать, о чем разговаривали богачи! Нет, ничего она не узнала.

Тяжелой для Тачаны была эта весна. Люди ходили с подтянутыми животами, многие болели по всякому пустяковому случаю, но ее призывали редко: одним нечего было дать за камлание или совет, другие могли бы немного дать, но не надеялись на нее. Тачана утешалась тем, что не голодает. Но есть ей приходилось плохое мясо, высохшую юколу. И как тут было не вспомнить шамана Сайрэ, которому люди могли отдать последнее, отдать самое лучшее!.. И надо же было Курилю именно в эту весну оскалиться на шаманство и пустить слухи о лучшей жизни под божьим крестом, но без шаманов!

Так, в страхе, в людской неприязни, в ожидании еще худших времен, Тачана и провела всю весну. Потом началось лето. Жизнь повеселела; уставшие от долгих зимних и совсем невыносимых весенних тягот люди отчаянно латали дырки в хозяйстве, жадно делали запасы на будущее. И как-то в середине лета на Соколиной едоме появился разъездной купец Мамахан, привезший в переметных мешках чай и табак. Стойбище перестало набивать трубки сухой травой — закурило уже смесь, а то и чистый табак. В тордохах запахло зеленым чаем.

Шаманка тоже принесла в свой тордох табачных листьев и полторы плитки чаю. Вечером она и ее муж Амунтэгэ хорошо согрели животы, распарились, закурили и вспомнили времена, когда шаман Сайрэ был в почете.

— Хайче Сайрэ сам по себе не был злой, — проговорил Амунтэгэ, которому надоело жить сперва одними надеждами, а потом и без всяких надежд. — Может, и тебе какое заметное доброе дело сделать? Говорят, Куриль не хочет трогать Токио…

— Молчал бы ты, — спокойно ответила Тачана. — Уж не вышел умом, так хоть язык не распускай. Что ж я, по-твоему, племянницу твою, дурочку, из-за злости хочу лупить? Ты возьми бубен да распались, да сунь в наш мир хоть один нос. Тогда и поймешь, что нрав у шаманов не сам по себе, Сайрэ — один нрав, а мне — другой… Не то что старики — уже и малые дети знают, что в крови твоей дурочки дух отца Мельгайвача сидит.

— А жить-то надо! — возразил старик. — Пошла бы да вылечила кого без подарка. А в другой раз подарок сам бы пришел… А то шаманка — и кипрей вместо чая пьешь. Где такое бывало?.. И пусть себе Куриль божий дом строит…

— Ладно, без твоего ума обойдусь. Я вот гляжу, Куриль не очень-то разворачивается. А еще погляжу — так, может, и по-своему заговорю! Каку вызывать надо. Пора вызывать…

Но прежде чем Амунтэгэ уехал с посланием к шаману Каке, в стойбище произошло событие, удивительное и неожиданное. К Пайпэткэ приехал сам Мельгайвач.

Мельгайвач подгадал так, чтобы появиться в стойбище как раз посреди ночи. Его выдал лай собак, бросившихся навстречу. Несколько мужиков высунулись из тордохов и опознали чукчу: полночь была круглолунной, совсем белой.

Пайпэткэ в это время сидела возле маленького костерка со спящим на коленях ребенком. Сырым прутиком она ковыряла горящие хворостинки, стараясь сбить пламя. Ночь была комариной, а кучка тальника уменьшалась быстро; не будет дыма — комары не дадут спать ребенку. Сама Пайпэткэ еле сдерживалась, чтобы не упасть на бок и не заснуть. Но она нашла очень хороший способ взбадривать самое себя: временами она откладывала хворостинку, ладонью загребала дым и бросала его себе в глаза, как песок.

Уже больше трех лун Пайпэткэ жила почти счастливо. Только во сне да в сказках случается то, что случилось с ней перед этим. Угроза Тачаны не была пустой — если старуха приказывала Амунтэгэ свить плетку, то плетка уже не могла затеряться. Так было в детстве. Но теперь Тачана и вовсе не могла отступить, потому что все получилось не по ее, получилось даже назло ей. И теплое долгожданное солнце в глазах Пайпэткэ чуть не покрылось туманом — тем страшным подвижным туманом, который обозначал болезнь, на этот раз наверняка неизлечимую, а может, и гибельную. Пайпэткэ всегда боялась побоев, но после родов ей показалось, что от боли у нее обязательно что-то лопнет внутри и она умрет. А смерть будет жуткой. Любая юкагирка ни за что не покажет босую ногу, сгорит от стыда. Но ведь для порки ее совсем разденут, а это все равно что содрать шкуру с живого оленя, освежевать… Соберется все стойбище, загремят бубны…

И все-таки не страх перед позором, болью и смертью разрывал Пайпэткэ на части. Ребенок же у нее! Как посмеют шаманы оторвать его от груди? Посмеют.

Они посмеют. Они сделают так, что она сама отдаст его в чьи-то руки.

Способен же шаман Токио посмотреть в глаза и лишить человека рассудка…

Какие бы обнадеживающие слова ни произнесла в тот день старая Лэмбукиэ, для Пайпэткэ они почти ничего не значили. Потому что она слишком хорошо знала шаманов: затравят они и старушку.

От быстрого помешательства ее спасла одна счастливая мысль. А не затем ли шаманка сказала ей о расправе, чтобы лишить ума и уже вечером отобрать ребенка? Подумав так, Пайпэткэ встала поперек первой, ближней беды, после которой ничего нельзя будет исправить, уперлась изо всей мочи и решила не поддаваться ни страху, ни шаманским хитростям.

Через три дня, однако, почувствовала, что сил не хватает, что глаза вот-вот застелет не туман, а чернота.

В сказках богатырь появляется в самый нужный момент. В жизни случилось так же. Когда Пайпэткэ показалось, что ее душат, когда ребенок, обрызганный молоком, корчился на коленях, а она ломала руки, то прижимая его к голой груди, то отрывая, — в тордохе как раз и раздался кашель. Это вошел Пурама…

Целый мах пестрой материи мелькнул перед глазами как молния среди ночи.

— Это от Куриля. И вот — иголка от Куриля… Ну, а это уж я… Калачики американские… сладкие. Дай пососать мальчишке — может, понравятся…

Все в жизни видел, слышал и знал Пурама. Но он никогда не предполагал, что женщины могут так страшно плакать…

С тех пор прошло много дней. Пайпэткэ стала ходить за тальником, за водой, много раз она помогала людям в хозяйских делах и получала за это и долю пойманной рыбы, и кусок мяса, и горсть чаю. Всю ровдугу своего тордоха она облатала, каркас выпрямила, каждую вещицу осмотрела и привела в порядок.

Что же ей нужно было еще? Да ничего, совсем ничего. Хорошо бы, конечно, восстановить дружбу с подругами детства, хорошо, если бы хоть один раз к ней заглянул Мельгайвач. Нет, нет — Мельгайвач ей вовсе не нужен, ей вообще больше никто из мужчин не нужен… В ее перегруженной памяти Мельгайвач остался человеком случайным, чужим, на месте которого могли оказаться и Токио, и Кака, и любой другой из плохо знакомых мужчин, пообещавших ей, глупой девчонке, жизнь, не похожую на жизнь в слишком уж бедном и мрачном стойбище. Странно: до родов она часто вспоминала его, а родила, родила очень похожего человечка — и сам Мельгайвач куда-то исчез. Любовь? Да, конечно, бывает любовь. И у нее она была. Но ведь любовь, наверное, нужна лишь затем, чтобы почувствовать в животе тяжесть…

Не Мельгайвача она ждала, а тех дней, когда он уедет, побывав у нее.

Пусть люди поверят, что все у нее было по-человечески. И пусть в бессилии злобствует Тачана: сам Куриль сказал, что ее никто не посмеет тронуть…

…Она не ожидала, что сердце так сильно шарахнется, когда Мельгайвач окажется возле нее. А оно всколыхнулось сильно — Пайпэткэ даже оттолкнулась ногами, испуганно отодвинулась от костерка, угадав в полутьме человека, который был отцом ее сына.

Войдя, Мельгайвач ничего не сказал. Он постоял, помялся, снял шапку, осторожно положил ее и какой-то сверток в ближний к двери угол и сильно вздохнул. Потом он опустился на колени возле дымящего хвороста, нагнулся и стал раздувать огонь. По ровдуге забегали яркие отсветы.

Его рука потянулась к лицу ребенка — и Пайпэткэ не отстранила ее, не отодвинулась дальше.

— Сын? — спросил Мельгайвач.

— Сын…

— Да… сын… Пастуха сын… Пастух я теперь. Воды нет немного попить?

— Там, на ящике…

Но Мельгайвач тут же забыл о воде. Он закрыл руками лицо и замер, опустив голову.

— Зачем приехал?

— Так. Не знаю. Уехал и Каке не сказал. Сейчас уеду… обратно.

— Случилось что-то?

— Ну, раз ты здорова и сын здоров, значит, ничего не случилось.

— Подожди — что ты знаешь?

— Слухи там, в Халарче, ходят…

— Какие слухи?

— Да не хочет Кака, чтобы Потонча торговал в Улуро. Хочет, чтоб он в Халарче торговал…

— А я тут при чем?

— Не знаешь шаманов?.. Ты, Потонча, дух моего отца… Запугать Потопчу хотят, а страдать будешь ты — я думаю так. Может, и всех улуро-чи хотят запугать Потончей.

— Господи! Да что ж я им далась-то!..

Пайпэткэ встала, поскорей отнесла ребенка за полог и, подойдя к Мельгайвачу, нагнулась, благодарно понюхала его за ухом.

— Поезжай. Нет, посиди — я к Пураме схожу. Нет, поезжай: завтра схожу.

Где твой олень?

— Там, на лугу. Ночным пастухам оставил.

— Больше ничего мне не делай хорошего. Уже сделал теперь. И не приезжай больше.

— Остался я со старухой… Вдвоем…

Пайпэткэ перебила его:

— Не рассказывай — это мне знать не нужно. Поезжай.

— Там… мясо сухое. И пыжики. Больше нет ничего. Хотел к исправнику ехать — сказать, что Кака обманом меня разорил…

— Не хочу ничего знать! Не хочу, поезжай!

Уже утром Тачана заколотила в бубен. И каждый удар ее страхом и болью отзывался у Пайпэткэ в сердце. Но не только страхом и болью. Пурама сразу же сел на оленя и потрусил к Большому Улуро. Что будет? Что теперь будет?..

По стойбищу поползли самые черные слухи. Мельгайвача видели — когда приходил и когда уходил. Все, что случилось ночью, а ночь была белой, значит, обманчивой. Духи любят такие ночи — они могут и показать себя, чтобы в темную пору люди не сомневались, что они существуют.

Один день, два дня, три, четыре ждала Пайпэткэ старую Лэмбукиэ, Пураму или одноглазую Абучедэ. Нет, никто не появился в ее тордохе.

Зато на пятый день в стойбище приехал шаман Кака.

Голодная, запуганная Пайпэткэ забилась в угол за пологом и ждала своей участи.

У Тачаны с Какой между тем произошел очень прямой разговор, после которого шаманка воспрянула духом и уже увидела те времена, когда люди иначе будут смотреть на нее.

— Бить шаманов? — удивился Кака. — Глупая ты старуха. Да ведь для этого нужно разрешение исправника Друскина! А он хоть и отнял у меня печать головы, но шаманить-то не запретил! Да как же он запретить может?.. А Куриль? Куриль даже не виделся с ним. Тут дело совсем другое…

И Кака объяснил Тачане, что дальше все будет идти, как в драке: кто наглей, тот и сильней.

В стойбище, облепившее тордохами высокую и потому названную Соколиной едому, голова юкагиров ехал медленно, важно, по-хозяйски оглядывая знакомые с детства места. Куриль был очень спокоен. Ему явно везло в этой полной превратностей, а в общем-то, не такой уж и сложной жизни. Был он простым пастухом, потом неожиданно разбогател, не приложив никаких особых усилий, и головой, начальником рода стал по воле судьбы. Так уж, видно, ему предсказано богом. Вот и сейчас наступило время сделать еще один шаг по крутой тропе. Правда, ему уж за сорок, на руках, которыми он держит поводья, ногти чуть почернели, а голова стала лысой. Но ведь по годам и задачи. Разве мог бы он в свои двадцать или тридцать лет сцепиться с шаманами, погрозить им березовой палкой?

Нет, Куриль не собирается с одного размаха убить шаманство. Он не мальчишка. Но начинать надо. Пусть сегодня люди почувствуют, что не всяким шаманам следует доверяться, пусть те, кто потихоньку колотит в бубен, готовясь морочить головы, сто раз подумают о власти, которая не все может позволить…

То, о чем рассказала Пураме Пайпэткэ, не только не возмутило Куриля, но даже обрадовало. Он ожидал, что эти самозванцы шаман и шаманка нагло выползут на дорогу. Что ж им остается делать? Перепугаться в самом начале борьбы? Но если они лезут — он-то не может сидеть, скрестив руки и ноги! Он предупреждал их обоих. Однако мало того, что Кака все-таки хочет высечь женщину-юкагирку, которую защищает сам голова, он уже пытается распоряжаться в Улуро, как в своей яранге, а во всей тундре, как в своей Халарче, — купцов уже распределяет!..

Куриль сильно бы волновался, если б на камлание прилетели крупные птицы — такие, как Токио или безымянный старец якут. Но это же самозванцы!..

Остановиться Куриль решил в тордохе Нявала. Тут живут люди темные, верящие каждому слову шаманов. Он спугнул бы Тачану и Каку, если бы остановился у Пурамы или у Лэмбукиэ. Но еще Курилю хотелось поглядеть на сынишку Нявала — говорят, парень растет смышленый, понятливый, бойкий. Такой пригодиться может. Американец Томпсон знает цену смышленым людям, и Куриль должен знать…

Подъехав к тордоху, Куриль увидел девочку лет десяти, сидевшую на пустой нарте и певшую тоненьким голоском песню. У девочки было красивое личико — кругленькое, с остреньким подбородком, черные глазки так и перекатывались в лукавых щелках.

— О чем же поешь ты, птичка? — спросил Куриль, не слезая с оленя.

— Я не птичка, я Чайка, — бойко ответила девочка.

— Ага, Халерха, значит? Ну и выросла ты… Прямо и не узнать! Вверх растешь — потому и худая?

— Нет, бегаю много. А кто бегает, тот не бывает толстым.

— Это правильно. А о чем ты поешь и почему здесь сидишь?

— Пою об отце. Хочу, чтоб он много рыбы жирной поймал. А здесь я жениха своего жду.

— Жениха? Ну и храбрая ты!

Но разговорчивая "невеста" вдруг встрепенулась, как чайка на воде, — и бросилась со всех ног наутек — только косички, завязанные ремешками, еле поспевали за ней.

А "жениху" в это время мать с великим трудом натягивала плеки.

— Ну толкай ногу! Толкай! Что за нога! За ночь она у тебя выросла, что ль? — Увидев вошедшего гостя, женщина сдернула плеку, швырнула ее. — Не могу — сил моих нет. Ничего шить не успеваю. И куда растет?.. Садись, Апанаа. Сейчас чаю согрею. Надолго к нам?

— Да, может, переночую. Сколько же лет богатырю?

— Лет? А не знаю… Старая стала, запамятовала.

— Подожди. Это было в каком году? Кажется, в ту зиму приезжал человек от исправника — за оленями для жены Чери? Если так, тогда был одна тысяча восемьсот девяносто второй год… Это я помню. А теперь — одна тысяча девятьсот второй. Сколько же получается. Девяносто второй, девяносто третий, четвертый, пятый… Э, да десять лет получается!

— Ничего не пойму, что ты по-ученому причитаешь…

— О, я тоже могу так! — вскочил на ноги парнишка. — Одна тысяча восемьсот девяносто два, девяносто три, четыре, пять, шесть…

— Ты что — года понимаешь по-русски? — вытаращил Куриль глаза. — Счет знаешь?

— Нет. Я сразу за человеком любые слова повторить могу.

— Ну-ну, молодец!.. Экий ты молодец. Наверно, не зря шаман Сайрэ говорил…

— А что шаман Сайрэ говорил?

— А вот это тебе знать и не нужно.

— Почему мне не нужно? Я буду великим шаманом. Правда, энэ?

— Нет, не шаманом ты будешь, — твердо сказал Куриль. — Я в ученье тебя отдам.

— Ой, что говоришь, Апанаа! — испугалась мать Ханидо. — Какое ученье? Я сейчас побегу за Нявалом…

— Постой. О том разговор будет особый. Отдам в ученье. В острог пошлю.

— А кто же кормить-обувать его будет?

— Время придет, все сообщу.

— Значит, он будет такой, как этот… шаман Чери?

— Да, такой… — отвязался от расспросов Куриль. Он и сам не знал, куда и кому на обучение можно отдать мальчика-юкагира: такого еще не было никогда в Улуро. И вообще все это пришло ему в голову только сейчас.

Сообразив, что весть об отправке на обучение Ханидо может разлететься по стойбищу, как дробь из ружья, и что это будет пока некстати, Куриль решил тут же идти к Тачане.

И он пошел, оставив старушку охать и ахать.

Тачана была не одна. В тордохе сидели взъерошенный, лохматый, как черт, Кака и худой, скуластый Амунтэгэ. Оба курили трубки, курила и Тачана, стоявшая к пуору спиной. По общему спокойствию Куриль догадался, что его здесь ждут.

— Мэй, еттык? — сухо поприветствовала Тачана.

Пробормотали приветствие и мужчины.

— И-и, — ответил Куриль.

— Долго тебя, Апанаа, ждали, — заговорила хозяйка, — весна прошла, лето на середине, а ты как приехал с ярмарки, так и не показался у нас…

— Не было надобности — вот и не приезжал, — отрезал Куриль и уселся напротив Каки. — А что мне беспокоиться, — добавил он, обращаясь сразу ко вс^м, — в стойбище мир, рыба ловится хорошо, никто не умирает, шаман есть, даже шаман из Халарчи наведывается… Тачана, ты хоть юколы да чай подай — я все-таки не частый гость у тебя и голова к тому же.

— А откуда у меня юкола? Я бубен в руках держу, а не нож. А вместо чая кипрей завариваю.

— Но за камлание-то получаешь?

— Тэ-э, получаю! И сама стараюсь не брать, а если дают, так будто нарочно — самую сухую юколу. Это мне, беззубой старухе!

— Ладно, поговорим без угощения… Вижу, что дела у тебя плохие. Веры, что ль, к тебе нет, или мало добра людям делаешь…

— Да как же добро сделаешь, если веру со всех сторон подрывают!

— Га! Получается круг: добро не делаешь потому, что веры к тебе нет, а веры нет потому, что добра не делаешь! Первый раз такие рассуждения от шамана слышу!

Кака поморщился: старуха уже запуталась. А Куриль отвернулся от нее — когда, мол, ты отличалась умом!

— Ну теперь ты расскажи, Кака, о своей жизни. Давно ведь не виделись…

— Хорошо живу. Меченкин.

— А как Чайгуургин летует?

— Меченкин.

— Как жены?

— Меченкин.

Он или не хотел разговаривать, боясь попасться в такой же круг, в каком так быстро очутилась старуха, или выражал этим полуразговором ненависть, Куриль не стал разбираться: нападать все равно надо.

— А как Мельгайвач живет? Правда ли, что он у тебя пастухом работает?

— Правда.

— И ты спокоен.

— Чего ж беспокоиться мне? Жить ему надо. Шаманского вдохновения не получил…

— А я слышал, что он собирается ехать к исправнику…

— Он был у тебя? — мелькнул белками глаз чукча.

— Нет. Меня все стороной объезжают. Я вот, помню, весной тебе говорил, чтобы вы Пайпэткэ без меня не трогали, а ты появился здесь, но ко мне не заехал… Да, Мельгайвач-то вроде бы хочет пожаловаться Друскину. Он считает, что ты его разорил обманом…

Чукча сразу изменился в лице — оно как будто кровью налилось. Но он почувствовал и другое: разговор начинается очень серьезный. Не этот ли в колоде Куриля старший козырь?

— Так, — зло прищурился он. — Что скажешь еще?

— Тебе — ничего. Об остальном догадаешься сам.

— На камлании людям расскажешь? А кто поверит тебе?

— Никто тебе не поверит! — выставила вперед свою длинную голову Тачана. — Не поверит! Потому что ты хочешь защитить Пайпэткэ. А ее нельзя, нельзя защитить! Потому что в ее крови дух отца Мельгайвача, потому что этот дух по ночам вызывает к себе Мельгайвача-сына! Кого защищать хочешь? Врага юкагиров? Даже твой родственник Пурама не придет на камлание, и Лэмбукиэ, которая собакой меня называла, прикусила теперь язык. А его, Каку, ты не пугай: я, я приказала пороть Пайпэткэ, и теперь никто ее не спасет от этого!

От такой длинной и отчаянной речи у шаманки в углах губ появилась белая пена.

Куриль озадаченно провел ладонью по лбу и лысине. Но сказал:

— Страшно ты говоришь. Но спасти Пайпэткэ все же придется. И Каку проводить придется с богом — чтоб он объезжал Улуро по Колыме… Стало быть, так, Тачана, всю твою жизнь люди тебе не верили, ну, считали слабой шаманкой. А теперь ты решила жестокостью запугать людей? И Пайпэткэ отомстить за непослушание? Так? И тогда свой век ты доживешь богато и спокойно? А шаман Кака будет через тебя делать в Улуро все, что захочет? Так? Видишь — я не шаман, а все разгадал…

— Ты мне не веришь? Не веришь? Я завтра… обязательно завтра пойду и обожгу свои волосы и лицо!

— Не пугай, — спокойно сказал Куриль. — Ты сама не веришь себе. Ты хоть раз видела духа отца Мельгайвача?

— Видела!

— Ну, если видела, то самое верное дело — рассказать людям подробно, какой он, по чем ходит — или летает? — какой вообще вид нижнего мира. А то как до главного доходит шаман, так начинает пугать… А еще лучше — показать этот мир человеку простому… Ну, хоть мне. Я все-таки голова — мне поверили бы. Вы же, шаманы, все можете…

Эти слова так обрадовали и Тачану, и Каку, что и она, и он еле сдержали вздох облегчения.

И Куриль понял, какой их главный козырь. Стоит ему взять в руки бубен — и его назовут шаманом. И случится с ним то же, что случилось с бывшим головой халарчинских чукчей, с Какой. Этого они ждут, об этом договорились.

Им не важно, увидит Куриль что-нибудь или не увидит… Но у самого Куриля главным был как раз этот же козырь. Если бы ему в руки бубен дал Токио, он не взял бы его ни за что. Токио внушил бы ему все, что захотел. Но ни Тачана, ни Кака внушать не умели. Он это знал наверняка.

Однако надо было поторговаться.

— Я вот не пойму, — мерно продолжал он. — Почему духа надо изгонять болью? В Нижнем сейчас живет человек — русский дохтур Мускевич. Ученый, не шаман. А вот он разрезает человека без боли и изнутри вынимает боль. Но вы же сверхлюди! Почему так не можете?

— А голову он не отрезает без боли? — усмехнулся Кака.

— Подожди — я объясню, коль пошел другой разговор, — сильно задымила трубкой Тачана. — Дух — это не боль. Это совсем другое. Дух может причинять боль, но может и жить спокойно — как сейчас в крови Пайпэткэ… Тебе вот жалко ее. А мне думаешь нет? Это ведь страшно — раздевать женщину при народе и бить. Страшно. А надо. Когда в руке заноза и гниет мясо, что делаем мы? Острым концом рога ковыряем руку и вынимаем гниль. Так же в шаманстве. Больно, а терпеть надо, жалко, а делать надо!..

— Но ведь дух-то никакой беды не приносит? — спросил простодушно Куриль. — Может, призовем Токио? Он выгонит духа без боли… Да, ты разве забыла, что Токио два или три раза гонялся за ним, а один раз душил. А ведь он не бил Пайпэткэ… Знаете что! — быстро поднялся на ноги Куриль. — Вы друг друга обманываете. Меня обманываете. А разве простых людей не обманываете?

— Бери мой бубен! — тоже поднялась Тачана. — Бери! Камлань за меня. Бери, Апанаа, мой бубен. Бери, бей в него. Сам все увидишь!

— Возьму. Завтра возьму, — сказал Куриль. — Нагреешь хорошо — и дашь мне.

Весть о том, что сам голова хочет камланить, облетела все стойбища раньше, чем Куриль возвратился в тордох Нявала. Слухи тундру пересекают быстрей любого лучшего ездока, а тут кругом был народ, и, кроме того, распространяла и подстегивала их шаманка.

Куриль не удивился, застав в тордохе Нявала людей, обративших на него боязливые, любопытствующие, радостные, словом, ожидающие чего-то сверхъестественного взгляды. Заметив Ханидо и Халерху, он вспомнил о том, что дал обещание послать первого юкагирского мальчика на обучение. Одно к одному…

Тяжелую ношу взвалил голова юкагиров на свои плечи. Но что поделаешь: взялся — тащи. Власть легка одним дуракам.

Жена Нявала вытирала травой единственную посудину для еды — деревянную кособокую миску. И Куриль заметил, что руки у хозяйки дрожат.

— Еттык?

— Мэй, еттык? — посыпались приветствия.

— И-и, — ответил как ни в чем не бывало Куриль. — Я вот говорю, люди: как мы живем! Поглядите на паренька и девочку. Дети ведь! А будет у них счастье? Они только родились — а их именами уже совершилось зло. Они бегают, играют в оленя и волка — а их именами каждый год совершается зло. И конца этому нет. Сейчас их нельзя тронуть, о них и рассказать-то нечего. А что будет потом? Может, в них самих увидят злодеев? Да как же так жить?!

Сняв шапку, Куриль вытер ею вспотевшую лысину, нахмурился, опустил голову и тихо договорил:

— Против этого я пошел. Не судите меня… А теперь я поем и отдохну. Вы занимайтесь своими делами.

Легко чувствовать правоту, глядя в лицо злобной, жаждущей власти шаманки, легко испытывать веру в свою правоту, глядя на высохшего, пополам согнувшегося Хуларху, у которого в жизни не было решительно никакой радости.

Но остаться наедине со своими мыслями — это совсем другое.

Вечер был долгим, полусумрачным, каким-то тяжелым. Над тундрой на востоке и западе повисли две одинаково плотные черно-синие тучи. Обе они походили на огромные неупавшие глыбы — в одном просвете глыба давила на греющее блеклое солнце, в другом ненадолго показалась ущербная, будто откушенная луна, оставившая после исчезновения реденькую зарю. Было тихо, однако свежо, и казалось, что ветер вот-вот налетит на едому и стойбище, а потом хлынет дождь… Из тордоха Куриль не выходил, но сердце его чувствовало близкую непогоду, да и комары выдавали ее — в такие вечера они становятся ошалелыми, особенно жадными. А Тачане и Каке не сиделось на месте — они то и дело выходили и выглядывали из тордоха, будто ожидая каких-то новостей, перемен или даже событий. Но ничего не случалось, и Тачана наконец лишь почувствовала ломоту в костях, а Кака убедился, что возвращаться домой наверняка придется по мокрой тундре. И Тачана зажгла вечно коптящий жирник.

После словесной схватки настало время раздумий.

Конечно, шаманы раздуют слухи о том, что голова юкагиров не вытерпел и все-таки взялся за бубен. Но разве поверят им? После шума у Тинелькута — разве поверят? Нет, Куриль тут ошибся, видя перед собой бывшего голову чукчей. Никто даже не усомнится, что Куриль взялся за бубен совсем с другой целью. И должны понимать сами шаманы, что к нему не придет вдохновение, что он ничего не увидит. Должны же предвидеть они, что после этого им придется испытать весь его гнев… И все-таки шаманы настаивали на том, чтобы Куриль взял в руки бубен. В чем же тут дело? Наверно, одни черти знают, что за всем этим скрывается… И он вспомнил, как загадочно молчалив во время разговора был чукча, как до исступления уверена была Тачана. Может, Кака все-таки не обманул Мельгайвача, отобрав у него полтбуна, может, внушение сделал? Мельгайвач ведь сам его когда-то обманывал… И с Тачаной не все ясно.

Безобразная от роду и свирепая ненавистница, она, может быть, лишь из-за этого не получила признания — а силой внушения все-таки обладает?

Уверенность Куриля зашаталась, как на сильном ветру жердь, воткнутая в мягкий сугроб. Сколько лет существуют шаманы? Наверное, столько же, сколько сами люди. Неужели никто не задумывался над тем, что шаманы бывают настоящие и самозваные? Но о таких людях не осталось и воспоминаний, а и те и другие шаманы живут и грохочут бубнами по всем тундрам… В какой-то момент Куриль со страхом почувствовал, что идет на очень опасный риск, — и даже взялся придумывать, под каким бы предлогом переменить решение и чем бы увесистым погрозить шаманам, чтобы они хотя бы забыли о Пайпэткэ. Может, просто разобрать этот жалкий тордох, погрузить на нарты его, уволочь вместе с несчастной хозяйкой в свое стойбище, а потом податься к исправнику с жалобой? Но какая же это будет победа? Не его и не той будет такая победа. И загадки опять станут мучить. Нет, надо рискнуть, наверное, надо рискнуть…

Не легче было Тачане и Каке. Скрывшись за пологом вместе с Амунтэгэ, Тачана повесила в пяти углах пять песцовых шкурок — чтобы веселей разговаривать, глядя на них. Но это не помогало. Кака и Тачана в присутствии Амунтэгэ уже толковали о делах очень важных, о делах куда более важных, чем эти. Тогда толковали — весной. Но тот разговор был проще, потому что предполагался успех Тачаны. Теперь все усложнилось: Куриль не оставил в покое их и сейчас он хочет перегородить дорогу в самом начале, даже хуже того — вообще разделаться с ними.

Шаманы думали так. Если Куриль откажется взять в руки бубен, то они скажут людям, что ему дороже печать головы, чем правда, а красавица Пайпэткэ дороже благополучия всех юкагиров. Однако Куриль решился взять в руки бубен.

Но и тут они знали, что делать. Довести Куриля до истерики можно, можно заставить его бормотать, наконец, Тачана незаметно для всех прокричит зловещим голосом хагимэ [76], а огромный чукча Кака упадет на землю — его никто не удержит, и камлание превратится в сплошной тарарам. Вот тут-то и утонет Куриль. А тогда, после этого, можно и раздувать слухи, которые неизбежно дойдут до начальства…

Но обо всем этом они договаривались вгорячах, опьяненные жаждой выпороть Пайпэткэ и предвкушением крутых перемен в свою пользу. Однако и Тачана, и Кака сразу же после ухода Куриля почувствовали что-то неладное.

Вышло так, что они друг перед другом признали бессилие. Это и начало их мучить. Как бы прямо они ни говорили о своих замыслах, но каждый считал, что на хитрости и уловки вынуждают идти лишь особые трудности и что шаманская честь тут не задета. Тачана остается сильной шаманкой, а Кака великим шаманом. Но в чем же проявится их принадлежность к числу настоящих, сильных шаманов?.. Вот и понадобились шкурки песцов, всегда радующие взгляд…

Ветер так и не поднимался, дождя все не было. Амунтэгэ начал дремать — он уронил трубку, но быстро поднял ее, однако тишина успокоила его — опустив на грудь голову, он громко всхрапнул. Надо было ложиться спать.

Давно разгадав гнетущие мысли старухи, Кака не стерпел и сказал:

— Думаю, надо бы попытаться без шума… Если бы взглядом его одолеть?

Как считаешь? Может, на сон его вдохновить?

Тачана вырвала изо рта погасшую трубку, но ответила очень спокойно:

— Дело-то, видишь, такое… На меня никто долго смотреть не может… не хочет. Потому и отворачиваются. А если бы притянуть его взгляд… Тут бы уж я смогла… Может, не хуже Токио.

— Принудить его надо условием…

— А как ты? — спросила в свою очередь Тачана, холодно уставившись на Каку.

— Я? Я — чукча. Зачем спрашиваешь? Даже русские знают, что шаманы-чукчи — самые сильные… Думаешь, почему я исправнику не понравился? Ясак… внушение… Это царю не подходит. Так сам исправник сказал…

— Боится, что будешь богаче царя?.. Послушай, Кака: Апанаа злой, твердый — не шибко-то его глазом зацепишь!

— А мы вместе. Не выйдет — будем камланить.

Ночь так и не была ветреной. Но дождь пошел; он начался тихо и незаметно, когда все стойбище спало, прикрытое обложными тучами. Перед ненастьем люди перетаскали с жердей в тордохи юколу и, принужденные отдыхать, спали непомерно долго для середины лета. Дождь связал руки.

Поэтому наступивший хмурый, слякотный день им казался особенно невеселым, досадным.

Раньше всех проснулась в этот день Тачана. Во всяком случае раньше Куриля, который не хотел продолжать разговор с Нявалом и его женой об их сыне и долго не выходил из-за полога. Почти не разговаривая, Тачана, Амунтэгэ и Кака поели, попили доброго крепкого чая, молча закурили все сразу — и хозяйка, убрав посуду, стол-доску и все, что лежало посередине, без слов, без вопросов достала из мешка свой семизвонный бубен.

— Раздуй очажок, — приказала она мужу. — Велено хорошо подсушить… Займись бубном, Кака. А я достану все остальное. А потом иди, Амунтэгэ, — созывай людей…

Наряженная шаманка взяла горяченький бубен, села и, потихоньку постукивая сухим кулаком по натянутой коже, запела себе под нос. Она пела о духе земли, который не наградил ее красотой и на которого она обижалась, глупая малолетка, не понимая, что дух неба договорился с ним о ее особом предназначении; обоих духов она теперь благодарила за то, что они сделали ее сверхчеловеком…

А потом Тачана вдруг подхватила колотушку и ловко, привычно ударила в бубен. Оскользываясь на раскисшей земле, к тордоху шаманки потянулся народ.

— Правда, что Куриль будет шаманить? — спрашивали Тачану и Каку люди.

И те отвечали одно и то же:

— Нет. Он любопытство свое удовлетворить хочет.

А Куриль в это время пришел к Пураме. Он хотел появиться перед шаманами вместе с ним: Пурама — для большего устрашения… Однако родственника в тордохе не оказалось — он, несмотря на дурную погоду, отправился ловить рыбу. Куриль чуть не плюнул с досады. Но когда подумал — нахмурился: Пурама нарочно оставил его в одиночестве. Почему, зачем? Разве ему не интересно?

Или хочет, чтобы голова наконец понял всю серьезность опасности, которую представляют шаманы? А как же Пайпэткэ, которую сам он защищает давно и всеми своими силами. Может, все-таки он появится в нужный момент? А не дает ли понять, что жизнь безвыходна не только из-за шаманов, но также из-за богатых людей, которые могут, но не хотят помочь простым людям? Пусть, мол, один из них столкнется с шаманами — а мы посмотрим, что из этого выйдет…

После ярмарки Пурама способен на все — злым он стал, гордость выхода не находит…

Куриль вспомнил о других людях, которые на камланиях подшучивают над шаманами, хотел зайти к ним, но раздумал, поплелся один. Редкие удары в бубен он услышал издалека — и ускорил шаги.

У Тачаны так и оборвалось сердце, когда она увидела решительного и нахмуренного Куриля. В душе у нее тлела надежда, что он не придет. Нет, пришел.

— Он не пьян? — спросил на ухо Амунтэгэ Каку. Сейчас, когда собралось столько народу, он подумал о страшной непредусмотрительности жены и чукчи: а вдруг Куриль вдохновится, но поведет такой рассказ, от которого не будет спасения.

— Все собрались? — обвел Куриль взглядом людей.

— Да вот — Пурамы нету, Лэмбукиэ не пришла, — заметила Тачана. — Может, их подождем?

"Уже бьешь колотушкой по голове?" — подумал Куриль, но вслух произнес другое, обращаясь к людям:

— Вчера старая Тачана посоветовала мне постучать в бубен и прислушаться к его зову. Говорит, что я услышу что-то необыкновенное. А я говорю, что она ничего другого не слышит, кроме того, что слышим мы все, и что я такой же. Вот у нас и зашел спор. Так было, Кака?

— Так.

— Тогда, может, начну? Давай бубен…

— Ой, Апанаа, неужели будешь камланить? — испуганно спросил сказитель

Ланга, знавший много удивительных случаев, но о подобном споре не слышавший.

— А что — разве я хуже Каки?.. Ладно… — Куриль взял в левую руку бубен, в правую колотушку. — Вот что скажу, старуха. Если я услышу что-нибудь необыкновенное и увижу под этот звон — покорюсь тебе навсегда. Но если этого не случится — тогда смотри: я сделаю так, что никогда не будет твоего шаманского имени… Выслушала? А вы, люди, слышали?

— И ты выслушай мою речь! — тряхнула побрякушками Тачана. — Только я никаких угроз не пошлю тебе, мы прощаем тем, кто не верит нам… Будешь глядеть на меня! В глаза мне будешь глядеть. Не нравлюсь — отдавай бубен: мы без тебя камланить начнем…

Куриль был лысый, но тут вдруг почувствовал, что на голове будто бы зашевелились волосы. Однако деваться некуда было.

— На все согласен…

— Хорошо, вот — хорошо. Ну и садись… Ты сейчас находишься между человеческим миром и нашим, шаманским. Апанаа, я не считаю тебя маленьким человеком — раз ты сдержал обещание, пришел. С большой радостью я вручила тебе свой семизвонный, одухотворенный бубен: пусть твоя дружба с ним принесет всем нам, всем юкагирам счастье и радость и пусть эта радость смоет все подозрения, какие мы питали друг к другу… Бей, Апанаа, в бубен! Бей!..

Только послушай, как надо бить. Колотушкой надо махать почаще — и следить, чтобы звон не ослабевал, был на одном уровне. Не глухой — все услышишь. И смотри мне в глаза. Умом старайся отойти от этого мира. Бубен мой не переносит молчания — ты должен петь. Иначе упадешь в обморок. Если черные струйки неверия в духов просочатся сквозь звон, ты мыслей своих не скрывай — а то после будешь умом страдать… Увидишь хвостатые существа — знай, что это мои духи. Но в глаза не смотри им, отворачивайся. Иначе духи в тебя вселятся… Удовлетвори, Апанаа, свое любопытство — и ты поймешь нас, шаманов, будешь преследовать тех, кто ругает нас и высмеивает… Теперь дай бубен… Вот так надо бить…

Бубен загрохотал в руках Тачаны. Но она быстро передала его Курилю, продолжая стучать, потом передала колотушку и сказала:

— Бей, бей — не переставай!

Она уселась напротив, выпятила вперед свою длинную лошадиную голову и вытаращила глаза.

Куриль сроду не пел. Но что делать — пришлось подчиниться. Только голос его сразу подпрыгнул, будто на кочке, сорвался и уткнулся в другую кочку.

Тогда Куриль "заехал" с иной стороны. Однако голос прогудел, как ветер в онидигиле, и совсем пропал. Стыд огнем ударил в лицо. Но Тачана закрутила головой и сказала, обращаясь к людям:

— Не получается у него. Поможем?

Она громко запела — и несколько женщин с отчаянной готовностью поддержали ее, заорали на разные голоса.

"Оглушить хочет, ум отбить хочет", — мелькнула мысль. А чувство стыда все равно усиливалось. Оно уже обжигало спину, пятки, лысину. Курилю показалось, что своим горячим телом он быстро протапливает толстый лед — и сейчас провалится в черную болотную жижу. Но его спасла ворвавшаяся в тордох Лэмбукиэ.

— Тэ-э! — удивилась она. — Что это тут делается? Куриля, голову нашего, ошаманивают? Да это как же так? Апанаа?

— Сядь, безумная, — зашипели люди. — Куриль любопытство удовлетворяет…

— Любопытство? Ошаманивают же! А мне почему не сказали? — не унялась старуха. — Где мой старик? Тут? Почему меня не позвал? Я, может, тоже хочу любопытство удовлетворить?

— После Куриля возьмешь бубен, — сказала Тачана и, отвернувшись, зловеще добавила: — Так и лезет, безумная, в пекло…

А в ушах Куриля застряло слово, сказанное с перепугу старушкой:

"Ошаманивают". Это его ошаманивают… "Чепуха, — подумал он, — видел я эти страсти, — сорок пять лет глядел и слушал…"

— Ты бей, бей, Апанаа, — спокойно проговорила шаманка. — Она всегда кричит на камланиях. К ее голосу духи привыкли.

Лэмбукиэ выявила обман и сама пришла — это было хорошей поддержкой. И Куриль, забыв о пережитом стыде, уже уверенно заколотил в бубен.

— Духи, духи, я плохо подумал о вашей хозяйке, — прошептал он довольно громко — чтоб услышала Тачана. — Я жалею об этом, я сильно жалею…

Ничего не забыл Куриль — снова запев, он уставился глазами в глаза шаманки, он напряг слух и представил себя летящим в сплошной черноте.

Неземной, нижний шаманский мир в его понятии был точно такой же, как и земной, только в нем все пространство между предметами заполнял мрак, а во мраке хозяйничали косматые и хвостатые духи, люди же там были ходячими мертвецами; шаманы, пробившись в тот мир, обретали способность видеть во мраке, все или не все видеть — этого Куриль так и не понимал… Ночью, закрыв глаза, в тишине еще можно было это все представить себе. Но сейчас, на виду у людей, под грохот бубна и пение, вообразить такую картину было трудно.

Куриль все делал честно. Он проявлял железную выдержку и терпение, он старался, напрягал, как только мог слух и зрение — и все-таки понимал, что очень далек от той грани, за которой сознание обретает какие-то новые свойства.

А рука, махавшая колотушкой, между тем начала уставать, плечевой сустав разогрелся и требовал отдыха. Сердце Куриля колотилось, дыхание все учащалось и учащалось. И он уже подумал о том, что этак можно потерять силы, а вместе с силами и рассудок и что надо кончать эти глупости. Но тут с людьми, заполнившими до отказа тордох, и с самим тордохом что-то случилось.

Лица начали вздрагивать и подпрыгивать, ровдуга стала растягиваться, удаляться, а вот уже и вся масса людей поплыла, поплыла в разные стороны…

Куриль испугался. Удары колотушки теперь доносились как будто издалека — вроде кто-то в стороне тесал топором жердь. В глазах Куриля потемнело — и ему уже почудилось, что перед самым лицом промелькнуло какое-то мохнатое, растрепанное существо, — однако испуг, удивление, чувство беспомощности из-за потери сил — все это вдруг исчезло, подавленное безумным желанием захохотать. Курилю неожиданно показалось, что Тачана сидит без головы и что эту ее длинную голову кто-то сзади держит на палочке, выставив чересчур далеко вперед, и поворачивает ее туда и сюда… Темнота разрядилась, тордох опять сузился, люди придвинулись на прежнее место. Куриль бросил взгляд на Каку. Черное лицо чукчи блестело от пота, от напряжения, выпученные глаза страшно светились белками…

Куриль положил колотушку на землю — и вдруг услышал крик хагимэ. Однако он успел заметить, как перед этим Тачана поднесла к своему горлу ладонь.

Почуяв неладное, Куриль из последних сил поднялся на колени и поспешно сказал:

— Все замолкните — я говорить буду… — Дрожащей рукой он потер лоб, передохнул, потом зло прищурился и повернул лицо к Тачане: — Никакой в тебе силы, старуха, нет! Совсем никакой… И ничего я не видел… Старалась ты, я старался, твой гость до пота старался… и попусту все… Найди подурее меня мужика… и морочь ему голову! А эту игрушку… детям отдай…

Рука его рывком выпрямилась — и бубен скользнул в темноту над головами людей. Раздался грохот посуды и глухой, будто недоуменный звук лопнувшей кожи.

В тордохе повисла могильная тишина. Люди будто умерли все сразу, будто навечно окаменели. Куриль тоже замер: он сам не ожидал, что выбросит бубен, он считал, что главное — это его слова, после которых поднимется гвалт и шум. Все случилось не так — грубее и резче, и не известно, кто и как нарушил бы эту безвыходную тишину, если бы не раздался жуткий, словно предсмертный стон.

Голова Тачаны вздрогнула, а потом стала клониться вниз, к ногам, клониться сильней и сильней — и тем, кто видел старуху, показалось, что она с ужасом обнаружила что-то страшное на полу. Однако Тачана вдруг резко выпрямилась, вскрикнула и тяжело рухнула на спину, заколотившись в судорогах. Люди отпрянули в сторону, а Амунтэгэ вскочил и заорал:

— Убил! Он убил ее!.. Люди!..

Кто-то вытолкнул палкой затычку из онидигила — и в тордох ворвался рассеянный и все-таки резкий свет.

Зрачки старухи закатились под лоб, губы покрыла кипень слюны, руки, брошенные вдоль тела, тряслись вместе с плечами.

— Помогите, скорей! — продолжал кричал Амунтэгэ. — Человек умирает! Костер разжигайте!..

Кто действительно бросился помогать старику, а кто рванулся вон из тордоха. Поднялась страшная неразбериха. И только Куриль и Кака продолжали сидеть, будто ничего особенного не случилось.

Голова юкагиров и бывший голова чукчей не смотрели друг другу в глаза.

Но они знали, что заговорят, и Куриль заговорил первым:

— В мои дела, мэй, больше не суйся. Могу задавить…

— Да не узнаешь, кто кого может, — ответил Кака. — А то еще все повернется так, что опять будем друзьями…

Куриль встал и, ничего не сказав больше, ушел из тордоха.

Он направился прямиком к залатанному, поставленному на отшибе жилищу, к которому со вчерашнего дня не подходил ни один человек. Нет, подходил кто-то! Куриль различил на мокрой земле следы и обрадовался — следы вели только туда.

Откинув дверь, он онемел от удивления: прямо перед ним во весь рост стоял Пурама. Лицо у зятя было бледное, напряженное.

— Га! Здесь? — со злорадной дрожью в голосе спросил Куриль. — Защитник!.. Кулаками решил отбиваться? А я-то думал, что ты и смелей, и умней… Где Пайпэ?

— Что там? — вместо ответа спросил Пурама.

— Что! Пойди — посмотри. Тачана плеки откинула и пену изо рта пускает… Гляди, сам не свались в обморок!

— Что со старухой, а? — выскочила из-за полога Пайпэткэ. Она была не бледной, а почерневшей; красивые маленькие глаза ее провалились, редкие старушечьи патлы волос прикрывали грязные щеки.

— Ничего особенного, — ответил Куриль. — Опомнится. Но и тебя больше трогать не будет. Покажи сына.

— Спит он, — сказал Пурама.

— Тогда постой — пусть спит. Потом погляжу. — Куриль повернулся, чтобы уйти, но Пурама почему-то вспыхнул;

— Никто не увидит меня ни на камланиях, ни на всяких других ваших спорах! Ничего все равно не переменится — как было, так будет. И нечего лезть… А я не трус: ножик при мне…

Размякшая от дождя дверь разделила зятя и шурина.

Пурама будто в воду глядел, а Куриль чересчур поспешил радоваться.

Тачана лишь ночью пришла в себя. Ее уложили за пологом, разбитый бубен завернули в доху — и сверток этот стал для нее подушкой.

Вечером тревожно застучал другой бубен — бубен Каки. Поднявшийся ветер понес по стойбищу этот чужой и потому еще более тревожный грохот. А соседи, прохожие слышали и бесконечную чукотскую песню, в которой Кака на все лады выражал отчаяние и боль за беду шаманки.

Ветер принес тяжелые низкие тучи. Не просыпая дождя, тучи эти совсем закрыли тундру от небесного света: вечер наступил рано, а утро пришло поздно, как осенью. Люди стойбища попрятались по тордохам, и никто не рисковал выходить наружу поодиночке.

А с утра от ушей к ушам покатились слухи, один страшнее и причудливее другого. Кто-то сумел увидеть посреди ночи возле тордоха шаманки какие-то существа, похожие на собак, но с высокими передними лапами и с человеческими головами; кто-то, напротив, увидел чудовище величиною с тордох. А неизвестно чей мальчик будто бы заметил огромную вспышку огня, вырвавшегося из онидигила шаманки…

Слухи, может, были бы и не такими страшными, если бы каждого не облетел другой, главный слух: Тачане плохо, совсем плохо — руки она не поднимает, дышит тяжело, голова горит, грудь горит, желудок не принимает ни воды, ни пищи.

И начались разговоры, догадки и пересуды. Одни утверждали, что Курилю долго не жить на свете — если шаманка умрет, обидчика своего она обязательно увезет с собой. Другие судили иначе: Куриль, видно, обрел духов шамана Сайрэ и, чувствуя силу, напал на шаманку, которая хотела убить его молодую жену…

Сам Куриль крепко задумался. Перейдя жить к сестре, он не выходил из тордоха, но требовал от Пурамы, чтобы тот как можно чаще сообщал ему новости. Он только теперь понял, как дорога была для Тачаны эта священная вещь. Но дело тут было куда серьезнее. Не просто лопнула сухая лошадиная кожа, натянутая на обруч, — поруганной оказалась вера. Но какой же сильной должна быть вера этой старухи, раз из-за нее жизнь повисает на тонкой нитке!.. Если бы Куриль остановился лишь на такой мысли, он просто начал бы размышлять о последствиях своего необдуманного поступка. Однако он рассуждал и по-другому. Может, все-таки существует какая-то сила, которую он не хотел признать, но которая теперь жестоко отомстит ему за непризнание и попытку бороться с ней?..

И он позвал старика Нявала и велел ему к вечеру сделать новый бубен.

А вечером пришел Пурама и сказал, что Тачана вызывает его к себе.

С новым, немного недоделанным бубном Куриль и отправился в знакомый тордох.

Его встретили Амунтэгэ и старая прислужница всех страдающих одноглазая Абучедэ.

— Пришел… — кисло скривил губы муж Тачаны. — Наверно, уедет в тот мир. Что будешь делать?

— Не хорони раньше времени…

— Плохо ей, Апанаа, плохо, — добавила одноглазая. — Ни с кем разговаривать не хочет. Молчит. Прямо удивительно, какая молчаливая стала. Уж Кака говорил, говорил ей, спрашивал, спрашивал, упрашивал — а она ни слова…

Куриль не узнал Тачану. Она лежала на спине, как покойница, высоко задрав подбородок.

— Ты… Апанаа? — чуть повернула голову Тачана. — Ко мне пришел? Да?

— К тебе, к тебе. Ну что ты уж, старая, так расхворалась! Ну, погорячился я… Да ведь и был не в своем уме… А вот мы… бубен тебе изготовили новый…

— Бубен? Нет… Мой раскололся бубен. Шаману в этом мире полагается иметь только один… Лопнул — значит, и смерть пришла… Исполни, Апанаа, мою последнюю просьбу. Собери ко мне завтра людей, старых людей, веривших мне. И Пайпэткэ призови… Я сама убила себя… Сама… На тебя нет обиды… Иди — я отдохну.

На другой день Тачане стало еще хуже. Абучедэ сказала, что она опять отказалась от пищи и ни разу не попросила воды.

— Говорить хочет, а губы совсем высохли, — сказала она Курилю. — Я уж буду сырым мясом ей губы смачивать…

Полог убрали, и толпа стариков и старух тихо и боязливо начала подступать к ней.

— Умираю… — Это было первое слово шаманки. — Так вот и созвала вас… чтобы сказать… Скажу вам, чего не ждете… Вы запомните — и пусть ваше сознание никогда не отталкивает моих слов… Там, вверху, — огонь далеких людей [77]… Светит он. а не греет… Я никого не согрела… Хочу теперь сказать все… может, бог и простит мне… Пайпэткэ тут? Где она?

— Больная лежит, — солгал Пурама.

— Больная?.. Да она и здоровая, наверное, не пришла бы ко мне… Но вы ей все расскажите…

Тачана замолчала. Ей бы отдышаться после такой длинной речи, но она как будто совсем перестала дышать. Может, думала, как короче бы говорить дальше, может, сил набиралась.

— …Я всегда камланила плохо… — заговорила она опять, — И когда была в силе… и в эти тяжелые годы… Я была неплохой шаманкой… а вообще… никогда не была шаманкой…

— Бредит, — сказала Абучедэ.

— Что? — повернула голову Тачана, — Нет… я в своем уме… Это будет совсем плохо, если вы… так посчитаете… Могут наговорить, что у меня… перед смертью… духи отняли ум… Так было с Сайрэ… Я тогда так сказала… чтобы шаманскую веру сберечь… Не верьте…

Старики и старухи втянули головы в плечи. Каждый и каждая из них много лет отстаивали то, что сейчас опровергала сама Тачана.

— …Я ослабела… говорить лишнего не могу… Боюсь, не скажу самого главного… Пайпэткэ пусть… простит меня… если сможет… Я завидовала ей… мстила… а зачем?.. Теперь я каюсь в жестокости… Я прикрывала шаманством жестокость… обманывала… Сестра моего мужа… пусть затопчет землю на моей могиле… пусть срубит мой крест…

Старики и старухи дружно перекрестились, зашевелив губами.

— …Помните… был великий якутский шаман… Муостаах Уйбаан?.. У него заяц за пазухой появлялся… из пустого мешка вытаскивал куропаток… Глаза он завязывал людям… Умел… все умел… дар был у него… А мою сестру он не вылечил — умерла… Тогда я первый раз поняла… что шаманы бессильны… обманщики… Поняла… а сама обманывать стала… Апанаа! Ты не верил шаманам… И не верь никогда… Бубен разбил… Смелость какая!.. А что я?.. Рычала на всех… а сил не было. Притворялась… И вот… в последний раз…

Куриль невольно нагнулся к старухе: ему было до крайности интересно узнать, на что же она надеялась в этот последний раз. Но Тачана свела губы и надолго притихла. Однако по неподвижному, спокойному лицу ее он понял, что она не ищет ответа, а знает его.

— …Не думала, Апанаа… что ты против всей веры шаманской пойдешь… Думала… обидишь меня… На все надеялась… на твой страх, на самовнушение… на веру людей… на темноту в голове от звона бубна… на Каку… на чудо… на себя… И на себя тоже. Думала… хоть раз сумею внушить… как Токио… И запугать хотела… Обман!.. Нет шаманского нижнего мира…

А за спинами стариков, старух и близких к Тачане людей шел отрывистый разговор.

— И почему отрекаются наши шаманы? А ламутские и чукотские — нет? — спрашивал Пурама.

— А Мельгайвач? Тоже отрекся, — отвечала ему Лэмбукиэ.

— Никто не отрекается: это всегда перед смертью духи велят говорить так, — опровергала их старуха, повернувшая к ним голову. — Потом сами увидите, зачем это надо…

— …Тяжко мне говорить, — продолжала, отдохнув, Тачана. — Сейчас кончу… Ты завтра приди ко мне, Апанаа… Тайну тебе расскажу… большую тайну… А я вчера… хотела… укочевать от людей… Потом хотела… умереть как шаманка… из-за разбитого бубна… Трудно мне было голой перед людьми показаться… Мучилась… А вот — решилась… Хочется перед богом очиститься… Может, и примет… Хочу обновиться и душой, и телом… [78] Я могу сейчас и не умереть… Но я умру. Не буду ни пить, ни есть… Умру. Хочу так… Идите, люди, к своим очагам… У Пайпэткэ прощение мне испросите… А я умру…

Из тордоха Тачаны все вышли медленно, по одному, как чужие. Тяжко согнувшись, побрели в разные стороны. И только Пурама не отошел от Куриля.

— И что же теперь будет? — не вытерпев, спросил он, когда шурин в нерешительности остановился вдали от тордоха.

— Ничего. То же, что было, — ответил Куриль. — Мелкий плавник [79] уплывет — покажутся бревна… А где бревна, там и кора, и ветки, и щепки… Думаю, так. Чую — дорого мне обойдется ее смерть. А-а, — схватился он за голову. — И зачем я бубен этот взял в руки! Говорил же мне божий человек: не трогай шаманов…

Не так надо бы… Да и что одному можно сделать?..

— А не хочет ли Тачана отомстить Курилю своей смертью? — спросил Пурама. — Нет в ней ни одной доброй жилки…

— Отомстить? Нет. На это у нее ума не хватит. К тому же всю жизнь она о себе одной думала — теперь очиститься хочет… Но получиться все равно может так, как ты говоришь…

— А если попытаться спасти ее? Уговорить… пообещать что-нибудь?..

— Ладно. Тут я сам разберусь.

Голове юкагиров, однако, не удалось поговорить с шаманкой еще раз. На другой день Амунтэгэ передал с Пурамой, что Тачане стало плохо и что приходить к ней нельзя. Он не хотел видеть Куриля в своем тордохе. Потом стало известно, что Кака не уехал и останется в стойбище до конца. И тогда родилось подозрение: не встал ли на пути чукотский шаман? Пришлось подослать Лангу, как самого подходящего человека, — не может ведь муж не исполнить волю умирающей ради воли живущего? Поздно было: Тачана не разговаривала уже.

Оставалась надежда услышать от нее хоть слово в последний момент. И Куриля спокойно пустили прощаться. Но болезнь и истощение превратили уродливую при жизни старушку в такое жалкое и жуткое, едва дышащее существо, что мысль о каком-либо разговоре с ней отлетела в первый же миг.

Умерла Тачана поздно вечером на седьмой день.

Куриль не мог остаться на похороны. Но он знал, что отправить ее в дальний путь люди все же решили с шаманскими почестями.

ГЛАВА 15

Смерть Тачаны взбудоражила все Улуро, и слухи о ней разлетелись во все стороны, словно брызги от удара камнем по воде. Но если сами юкагиры ничего толком не понимали в существе происшедшего, то издали все это казалось более простым и более четким. О готовности юкагирского головы сцепиться с шаманами и западные чукчи, и восточные, и ламуты знали определенно, и труда не составляло посчитать скандальную смерть шаманки первым шагом смелого Куриля.

Конечно, о последствиях и возможных дальнейших событиях толковали по-разному. Но одно было ясно: юкагирский богач не болтун…

Дошел этот слух и до стойбища Тинелькута.

Ниникай, продолжавший жить рядом с отцом и братом, услышав новость, оторопел. Все его мысли в последние луны вертелись вокруг жены Тиненеут и будущего ребенка. Ребенок должен был появиться на свет чуть позже середины лета, но он мог появиться и раньше. Во всяком случае, живот Тиненеут давно стал большим. Близость отцовства отогнала в далекое прошлое все прежние тревоги и размышления о долгой супружеской жизни. Осталась одна, близкая, как любой завтрашний день, тревога: жена и ребенок. Тут уж думалось не о чьих-то сложных многолетних делах, не о том, чем хорош и чем плох этот мир, а думалось о самом простом и неотступном — о помощи молодой матери, о возможных бедах, о дне прощания со старым отцом, которого скоро придется провожать в дальний путь.

А тут вдруг новость: лысый юкагирский богач сломал бубен шаманки, а та умерла с испугу и призналась, что обманывала людей. Вот это человек — Куриль! Не зря он так нравился Ниникаю. Говорит — и делает. И он звал его, Ниникая, жить рядом. Не просто, выходит, жить, но и быть заодно.

Жить рядом, быть заодно. А роды, а ребенок, а отец?

И решил Ниникай так, как решают все люди: впереди много лет, те, большие, дела никуда не уйдут, о них лучше будет судить потом — сначала свои дела, которые тоже могут вывернуть человека наизнанку, вроде дохи.

Между тем лицо у красавицы Тиненеут совсем исхудало — глаза углубились, нос заострился, а пухлые прежде губы высохли и потрескались.

В один из жарких и комариных дней Ниникай вернулся с сырого пастбища и, не осмотревшись, принялся выжимать промокшие ровдужные обутки. Возле дымящего очага храпел пастух Ниникая Вельвун. Все было мирно и хорошо.

Тиненеут сидела возле очага, спасаясь от комаров, и что-то шила. Солнечные лучи синими нитями врывались в ярангу, и дым в них спокойно клубился, не шарахаясь внутрь. Но вот Ниникай вздрогнул: лицо Тиненеут попало в солнечный луч — и он увидел на ее щеках блестящие, как бисеринки, слезы.

— Ты что? Плачешь?

— Боюсь… Ой, боюсь!

— Чего же бояться?

— Смотри: живот провис книзу, упал…

— Да? Значит… скоро… Да… Как бы не пришлось кочевать нынче же…

— Ниникай! Не бросай меня! Не бросай одну! Умру я, наверно… Скажи: почему русские женщины дома и при людях рожают, а мы должны наедине с духами оставаться в тундре? Кто это придумал? Нам ведь и так страшно, нам ведь помощь нужна…

— Вельвун будет приносить пищу, если роды долго продлятся, — по-мужски сухо сказал Ниникай, стараясь изо всех сил скрыть от жены страх. — А о том, возьмут ли тебя к себе духи или не возьмут, об этом не говорят… Помнишь, в Нижнем женщина так сказала — духи ее забрали вместе с ребенком… И о русских нечего думать: у них, может, и духов нет — один бог… Еще возьми с собой шайтана деревянного [80] — спокойнее будет…

— Шайтан… Я хочу, чтоб человек рядом был! Я боюсь! Я хочу, чтоб ты рядом был. Ты ведь любишь меня. Ты сильный, смелый — зачем же вместо себя подставляешь деревянного человечка?

— А родители? А обычай?

— Кто же узнает?

— Это узнают. Мы и так с тобой много грехов сотворили. Теперь грешить — рисковать нельзя…

Разговор кончился. Съев приготовленное мясо и выпив чаю, Ниникай лег рядом с Вельвуном и попытался заснуть. Он долго мучился, старался не поворачиваться с боку на бок, он не отгонял комаров, которые лезли даже сквозь дым, — и все-таки не мог заснуть. Но и мукам бывает предел: к вечеру Ниникай задремал.

Он проснулся без всякой причины, проснулся сразу, вскочив на колени. И одного взгляда на жену было достаточно, чтобы решиться: Тиненеут стояла и, обнимая руками живот, тихонько раскачивалась.

— Мэй, мэй — проснись! — начал тормошить Ниникай пастуха. Но Вельвун так устал, что его можно было за ноги вытащить из яранги и не разбудить.

Тогда Ниникай зажал ему нос и рот.

Маленький, крепкий и немногословный пастух сразу вскочил.

— А? Оставлять будем? Укочуем, да? — спросил он.

— Пора. Сейчас закричит.

— Нет, нет, Ниникай, — не оставляй меня! Не оставляй… — Тиненеут упала на колени и на четвереньках поползла за мужем.

А Ниникай взялся делать то, что не мог не делать: он стал разбирать ярангу.

Она выползла наружу и, плача навзрыд то как девочка, то как старушка, взялась умолять мужа.

— Ты же мешаешь, — не хватай за ноги меня! — Ниникай отталкивал ее и трясущимися руками продолжал развязывать жерди.

— Ты говорил, что никогда не оставишь меня! Я верила, я думала, что и в такой беде не оставишь…

— Родишь — никогда не оставлю. А сейчас нарушать закон стариков нельзя.

Это шутки плохие. Ты же не насовсем остаешься. Родишь — и я тут. Будет ребенок, будет семья. И нас так рожали…

Да, таков этот страшный завет: караван нарт двинулся в путь, а молодой женщине-роженице оставлен посреди тундры шалашик — три палки, прикрытые обрывком шкуры…

Тряся животом, Тиненеут догнала последнюю нарту, которую медленно волочили по земле напрягшиеся олени, села и спряталась за поклажей. Но Ниникай оглядывался. Он остановился.

— Эй, Вельвун! Уезжай как можно дальше вперед. Я догоню. Завтра в полдень остановись. Ярангу не ставь. Отдохни — и дальше. К вечеру я догоню.

— Куда ехать?

— На восток.

Он поднял жену и понес ее к шалашу.

И поползли дальше тяжело груженные нарты, скрипя полозьями по черной земле, и стал отдаляться гул урчащих оленей огромного табуна.

Потом караван и табун скрылись за низенькими холмами.

Утреннюю зарю Ниникай встретил, так и не заснув ни на один миг. Он сидел рядом с женой и гладил ее густые черные волосы.

— Комары надоели. Немножко бы дыму. — Тиненеут устала плакать.

— А можно?

— А ты хочешь меня комарам на съедение оставить?

— Если можно — сейчас.

Она, кажется, смирилась с мыслью, что ее все же оставят одну.

Обрадовавшись, Ниникай набрал сухого тальника, взялся за кремень. Но вдруг испугался: а если все-таки нельзя зажигать костер?

"А! — махнул он рукой. — Утро, туман — кто заметит?.." После ночной росы комары гудящей тучей набросились на шалашик.

— Жена, может, я пойду? А ты спрячься. Двоим же там тесно…

— Нет! Не пущу… Я не рожаю. Не оставляй меня, хороший мой, любимый мой, не оставляй! — Тиненеут из последних сил обхватила Ниникая за шею.

— Ладно. Останусь. Но ты сразу скажи, если начнется, — я убегу…

И она заснула.

Не слышала Тиненеут, как муж тихо выбрался из шалашика и ушел.

Недолго она спала. Костерок погас, и комары набросились на нее — разбудили. Она поняла сразу, что Ниникай оставил ее, и вдруг обессилела.

Легла и опять заснула, уже не обращая внимания на укусы и гудение комаров.

Совсем проснулась она в полдень. Ощупала потвердевшее от сплошных укусов лицо и вдруг подумала о ребенке, которого сразу же облепит комариная туча.

Ни о чем больше не думая, она выбралась из шалашика и пошла по следам полозьев.

Отдохнув и видя все в ярком солнечном свете, она лучше, чем вчера, понимала, что не только надеется на любовь смелого парня, способного ради нее на все, но и переступает законы обычаев. Гагары и утки, сидевшие на земле, разлетались перед ней в разные стороны — и ей казалось, что они шарахаются не просто от человека, а от человека, вокруг которого вьются рассвирепевшие злые духи. С ближних холмов на нее зло тявкали злые перепуганные песцы…

Проваливаясь в лужах, вымокшая выше колен, разгоняя руками комариные тучи, Тиненеут шла и шла вперед, надеясь настигнуть людей, Ниникая, который не даст ей умереть в болотистой тундре, который спасет своего ребенка…

Лишь к вечеру она неожиданно вспомнила рассказ Чайгуургина о том, что западные чукчанки рожают в ярангах. Почему восточные должны мучиться больше их? Разве есть между ними какая-нибудь разница?.. И эти рассуждения прибавили ей уверенность, что она совершает не слишком страшное преступление.

Уже в сумерках Тиненеут заметила белеющую на едоме ярангу, а внизу — свой табун.

Пастух Вельвун бежал ей навстречу.

— Коккай! — закричал он издалека. — Зачем ты идешь?

Потом, подбежав ближе, сказал:

— Тебя придется связать. Что делаешь ты? Зазываешь злых духов? Знай — мы все равно от тебя укочуем.

Ничего не говоря, уставшая до темноты в глазах Тиненеут медленно поднималась вверх по крутому склону едомы. Ей навстречу с радостным лаем выскочила черная ласковая собачка. Она виляла хвостом, лизала ей руки, и Тиненеут погладила, но нахмурилась: скоро Ниникай усыпит собачку, шкурку высушит, и этот черный красивый мех пойдет на украшение кухлянки и керкера.

Жалко собачку. Но, может, собачка останется бегать и лаять, а она никогда не возьмет в руки иглы?

Ниникай спал у очага. Тиненеут завернулась в тряпки и шкуры и тихо легла рядом.

Но в ярангу ворвался Вельвун.

— Мэй, проснись. Хозяин… Тиненеут нас догнала…

Ниникай приподнялся. Но он не сказал ни слова — встал и ушел.

Она знала, что мужчины оставят ее. Но у нее не было никаких сил упрашивать мужа: глаза закрывались сами. Она и заснула с сознанием, что яранги над ней не будет, но что Ниникай все же оставит ей какую-то защиту от комаров.

Проснулась посреди ночи. В небе тускло светилась половинка луны.

Покрывало… Тиненеут лежит под ровдужной шкурой! "Хороший ты мой, любимый ты мой, Ниникай! Накрыл… Бережешь…" — Она приподнялась и увидела оставленную на ровном местечке треногу. А возле головы на траве что-то лежало. Куски вареного мяса.

Сердце Тиненеут размякло от нестерпимого чувства благодарности к мужу.

Она принялась есть, обливая мясо слезами.

— Что я делаю, — заговорила она сама с собой. — Трусостью и упрямством злю такого хорошего человека, табун из-за меня гоняют туда-сюда…

И она вдруг решила: надо догнать Ниникая, сказать ему, что она согласна остаться одна, пусть он успокоится, но только не укочевывает чересчур далеко.

С мыслью обрадовать мужа Тиненеут поднялась и стала спускаться к тундре, чтобы опять отыскать следы. Живот сильно тянул ее вниз, и она старалась выпрямиться, отчего разбухшие груди чудно задирались кверху.

Какой стала она, совсем недавно гибкая, ловкая Тиненеут! Еще весной она могла бегать. Весна… Хорошее было время. Вдвоем с Ниникаем они уходили пасти оленей, играли, как дети, устраивались под важенкой и вдоволь насасывались теплого молока. Ловили оленей, обрезали мягкие передние рожки и ели их. А то собирали гусиные и утиные яйца и пекли, обмазав глиной. Сколько было яиц!.. А вот теперь не побежишь, не поиграешь… Но скоро настанет совсем новая, незнакомая жизнь. Она будет даже лучше той, что прошла. Весной ребенку исполнится год — и они втроем станут играть еще радостней, еще интересней. Ниникай… Он теперь навсегда ее…

С хорошими мыслями Тиненеут спустилась вниз, долго искала следы полозьев, затоптанные табуном, нашла — и быстро зашагала вперед. Она знала, что по земле караван далеко не уедет. И времени прошло не так много. Скоро, скоро все кончится…

По сухим местам шагать было легче, но зато часто терялись следы, остававшиеся в стороне. И она решила идти прямиком, несмотря ни на что. Так и пошла, проваливаясь в болота по колени, а то и до самого живота.

Тиненеут была очень сильной, выносливой и потому надеялась, что теперь-то не пропадет: главное, она поборола страх.

Так она шла долго, пока не услышала громкие крики чаек. Впереди что-то лежало. Чайки кружили над каким-то предметом, то садясь на него десятками, а может, сотнями, то взлетая вверх. Тиненеут хотела ускорить шаги, но почему-то почувствовала усталость. А когда подошла — ужаснулась. Птицы расклевывали труп молодого оленя. Вид падали был омерзителен. Изуродованного оленя кишащей пеленой покрывали комары. Чайки, наверно, садились прямо на них, и стоило птицам подняться, как свободное место сразу захватывали эти бесчисленные кровопийцы… Тиненеут глянула вдаль, надеясь сейчас же заметить какие-нибудь признаки близости человека, — и похолодела от страха.

Она поняла, что вокруг совсем никого нет. Еще не успеет снизиться солнце, а с ной и с ее ребенком может случиться то же самое, что случилось с оленем…

Живот у Тиненеут как-то рывком опустился, перед глазами поплыли пятна, а грудь задрожала так, будто не из нее вырвались, а в нее ворвались рыдания.

Она женщина, человек, не олень, не животное! Но разве может человек умереть, как животное? Кто все это придумал? А вспомнил ли он о ребенке?

Чтобы не закричать, Тиненеут скорей-скорей пошла прочь от этого места.

Она закрыла ладонями уши, чтобы не слышать жадного крика чаек. Со страха она поспешно начала вспоминать все то, чему учили ее старушки. Первое — надо обтереть ребенка, потом перевязать пуповину, потом перегрызть ее, потом завернуть ребенка, потом… А чем обтереть? А во что его завернуть? Она вспомнила, что оставила свертки пыжиков на стоянках…

А чуть холмистая тундра, высокое небо и солнце немо и безучастно глядели на эту женщину, на человека, объятого диким страхом. Они, наверно, много и много раз видели это все и привыкли, уснули. Даже далекий мудрый хребет спал на седых облаках дымки, отказываясь загреметь скалами, встряхнуть тундру, стойбища, расшевелить небо…

…Она шла быстро, ходко, разрывая ногами болотистую траву. Но потом упала раз, упала второй, упала третий. В четвертый раз долго лежала на боку, тяжко дыша открытым высохшим ртом. Комары, набросившись на нее, стали грызть лицо, шею и руки. Но не боль укусов, а воспоминание о трупе оленя подняли ее на ноги.

Тиненеут бежала и уже чувствовала, что дальше бежать нет смысла.

Начались схватки.

И она остановилась бы и легла, но вдруг посередине равнины заметила что-то белое, островерхое. "Яранга!" — сверкнула мысль. Не веря своим глазам, она закрыла их изо всех сил, надавила на них кулаками, а когда снова открыла — равнина с белой ярангой вдруг зашаталась, перекосилась, а холмы запрыгали, перевернулись и полетели куда-то вдаль. Страшная боль охватила все тело, кости напряглись так, будто неведомая сила решила вырвать их из суставов. В полной темноте мелькнул косячок света, и все пропало — и боль, и мир, и сознание.

Тиненеут вернул к жизни тоненький писк. Она услышала его, стиснула зубы и удивленно открыла глаза. Но вокруг все продолжало мелькать и прыгать, а живот как будто остался таким же большим. Виски ломило, щеки горели огнем.

Придя немного в себя, она поняла, что ребенка нет и что никто не пищал — просто у яранги заливисто выла собака.

Потом она приподнялась и заметила, что лежит в огромной болотистой луже. Надо было выбираться на сушу. Она поползла. Впереди виднелось несколько кочек. Она добралась до них, ухватилась за ближнюю и поняла, что кочки ее не спасут. Поползла дальше, а когда почувствовала под собой твердую землю, встала на ноги. Яранга была уже рядом, но она шаталась, сморщивалась, потом вырастала величиной с огромное облако и опять удалялась.

Зацепив ногой нарту, Тиненеут упала, но боли уже не почувствовала.

Потому что ее охватила другая, более сильная боль, потому что небо вдруг свалилось на землю, а земля подкинула ее, унесла в черноту.

Плакал ребенок. И Тиненеут хорошо знала, что это уже не обман слуха — плачет ее ребенок. Но тут опять все исчезло. Исчезло — и снова донесся плач.

Она решила: пусть плачет — и попыталась заснуть. И заснула.

Но вскоре услышала гудение комаров, человеческие слова и опять плач ребенка. Только плач теперь был отрывистый — он приближался к ней и вдруг оборвался. Одновременно она почувствовала, что кто-то щекочет грудь.

Она увидела солнце над спокойной, настоящей ярангой, увидела расплывшееся в улыбке лицо Ниникая, его черную дрожащую челку волос, его белые-белые зубы.

— Ребенок, да? — тихо спросила она.

— Сын, сын! У нас — сын!

Тиненеут закрыла глаза и сдвинула брови — будто радость Ниникая принесла ей боль.

— Потащим в ярангу, — сказал Ниникай Вельвуну. — А то их комары заедят.

— Может, над ней треногу поставим? Я принесу жерди… Духи не напали бы на всех нас…

Четыре дня Ниникай сидел возле жены и сына. Он без конца жег костерок-дымокур, он выполнял все, что требовала Тиненеут. Но уже с первого дня молодые мать и отец были угрюмыми. Огромную радость обоих задавило большое горе: жена родила возле яранги. Тиненеут осквернила жилище, мужа, родственников, самого ребенка. И Ниникай, и Тиненеут хорошо знали, что мужчине в таких случаях полагается бросить жену и ребенка и найти другую жену.

Все эти дни и ночи они почти не разговаривали. Тиненеут украдкой поглядывала на мужа, надеясь понять, о чем он думает. Ей очень хотелось заметить в глазах Ниникая тот знакомый огонь, который часто зажигался в них раньше: глядит, глядит Ниникай, бывало, в одну точку, потом вдруг встрепенется и не удержишь его. Она хотела, чтобы Ниникай произнес одно слово: "Бежим".

И это молчание стало в тягость обоим.

Однажды вечером Ниникай не вытерпел и спросил:

— Как будем жить?

— Разве мы будем жить? — тоже спросила она, ни на что не надеясь.

Он не ответил. Тогда Тиненеут добавила:

— Твои родственники этого не простят. Ты сам так говорил. Те грехи нам простили, потому что отец хотел видеть тебя женатым. А теперь я затоптала тебя…

— Ты не затоптала меня! Ты затоптала обычай. А это хуже — так считается. Но я все четыре дня только о том и думал, что хуже: затоптать обычай или затоптать человека…

— И ничего не придумал — я вижу, — сказала она.

— Да… Не придумал… — согласился он. — Может, потому ничего не решил, что думал и плакал! Да, ты не видела, а я смотрел на тебя — и плакал… Мне первый раз стало жаль тебя, когда я оставил тебя спящей в маленьком куреньке. Еще больней было, когда ты догнала нас, а мы опять укочевали. А в последний раз я не пересилил себя: приказал не разбирать ярангу и сам пришел на помощь тебе. Я так же, как и ты, виноват. Я тоже нарушил обычай…

По красиво разрисованным щекам Тиненеут вдруг покатились крупные чистые слезы. Слезы падали, а пополневшие после родов губы смеялись. Наверно, одни только женщины умеют сразу и смеяться и плакать… Ниникай мог ничего больше не говорить. Тиненеут было хорошо, как никогда. Она останется навсегда счастливой — пусть Ниникай бросит ее и ребенка. Но ей всегда будет больно оттого, что ее бросил такой муж.

— Может, шамана позвать? — спросила она, продолжая ронять слезы.

— Шаман не придет в нашу ярангу. Она для него, как волчья нора для оленя…

Тиненеут вытерла слезы.

— И деревянного шайтана я потеряла… Может, ты, Ниникай, съездишь к родным? Отец твой меня очень любил. Помнишь, он даже сказал, что я буду тянуть аркан…

— Ну, об этом ты больше не вспоминай. Ты не знаешь отца, а мать не знаешь совсем…

И опять они промолчали всю ночь и весь день.

На следующий вечер не вытерпела Тиненеут.

— Ниникай! Послушай меня. Я все хорошо обдумала. Виноват ли ты — это не важно. А что я виновата — это я знаю сама, и люди говорить будут то же. Я не хочу видеть, как ты мучаешься. Девушек много. Ты брось меня. Брось меня, Ниникай!

Тиненеут оставила на коленях ребенка, закрыла руками лицо и тихо заплакала.

Она выпрямилась, когда Ниникай уже откидывал дверь.

Он уехал. Вельвун сказал, что уехал к родителям.

Вернулся Ниникай через полтора дня.

Он был хмур, как туча перед грозой.

Тиненеут выглянула из-под полога, но быстро скрылась и сжалась в комочек, как заяц.

— Положи, Тиненеут, ребенка! — услышала она голос мужа. — И выйди сюда.

Она вышла медленно, как обреченная.

— Мать мне сказала так: "Больше в нашу ярангу не заглядывай, пока не бросишь эту… гадкую женщину…" Я, говорит, не думала, что младшая сноха такая собака… И отец собакой тебя назвал… Не будет прощения… У чукчей нет более грубого и более страшного оскорбления: если человека назвали собакой, а значит, и превратили в собаку, то лучше не появляться среди людей. Потому что мужчина может показаться им кобелем, а женщина — сукой.

— Я это знала, — спокойно произнесла Тиненеут.

— Собирайся в дорогу, — сказал Ниникай.

— Сейчас.

— Не в ту дорогу, о которой ты думаешь! Далеко укочуем. Едем в Улуро! Так я решил.

— Это неправда! — подняла на него глаза удивленная и еще не верящая в свое счастье измученная Тиненеут. Но она первый раз за все годы не увидела в глазах Ниникая того мальчишеского огня, который так часто и радовал и пугал ее. Ниникай был хмур — и она поняла, что это серьезно, серьезно по-новому, по-мужски.

Эта хмурая серьезность мужа и удержала Тиненеут от порыва, от горьких и сладких слез, которыми она могла бы вымочить его с головы до ног. Нет, она не бросилась к Ниникаю, но зато от слез и рыданий не смогла удержаться!

Голова ее свалилась на грудь, плечи обвисли и затряслись.

— Ну, хватит — не маленькая! — грубовато сказал он, тоже не сходя с места.

— Да ты, наверно, сам не понимаешь, на что решился! — шмыгая носом проговорила она.

— Понимаю. Перестань реветь. Лучше обо всем потолкуем, как муж и жена…

— Что толковать! Не понравится тебе в Улуро или захочется вернуться к своим — тогда как? С отцом не попрощался, я — собака, ты… отступник, беглец…

— С отцом я уже попрощался…

— Ой! — вздрогнула Тиненеут.

— Что — "ой"? По-своему, говорю, попрощался. Обнял, поглядел в глаза — и ушел. А матери только глянул в глаза…

— Вот на что я толкнула тебя! Ой, сколько бед может случиться в будущем!..

— Никаких бед не будет. Давай скажем так: ты и я — это две руки одного тела. Запомним — и все хорошо будет. А теперь я хочу есть. Слез в тордохе чтоб не было. Мы в Улуро должны приехать бодрыми и свободными.

— А нас там ждут? Да, ты говорил…

— Если бы нас и не ждали, я все равно бы поехал только туда… Собирай еду: я у родных плохо ел…

Тиненеут принялась хлопотать в хозяйском углу. Ниникай наконец вздохнул с таким облегчением, будто свалил с плеч тушу медведя. Он уселся, разулся, привалился спиной к вороху шкур.

— Как сына-то назовем? — спросил.

— Не знаю. Не думала я об этом…

— Давай так: ты придумаешь пять имен, и я пять. Потом…

— Давай Хантой назовем.

— Гок! Хорошо. Ханта. Сын Ниникая и Тиненеут — Ханта… Ты не забыла, кто нас пригласил в Улуро? Сам голова юкагирский! А ты не слышала, что произошло там недавно? Куриль — помнишь, он был у нас после ярмарки, небольшой такой, лысый, губы сжимает вот так? — этот самый Куриль, которого, говорят, исправник уважает больше всех в тундре, который дружбу завел с американским купцом…

— Ой, ой, ты сейчас запутаешься в словах, — перебила его Тиненеут.

— А о нем нельзя говорить мало. Вот послушай. Тебе легко было рожать? Трудно? А тебя еще и плохим словом обидели. А если бы одна женщина родила в яранге, вторая, третья? Все собаками стали бы?..

— Ты же не о том говорить начал! — опять перебила его жена.

— О том, как раз и о том! Вот считается, что ты родила возле яранги и совершила великий грех. И я виноват, потому что не убежал от тебя и решился помочь. Так? А знаешь, что голова юкагиров делает? Видит, что шаман обманщик, берет бубен — и раз об землю его!..

— Ты что говоришь, Ниникай! — испуганно выпрямилась Тиненеут. — И ты хочешь ехать туда?

— Так он же разгоняет не настоящих шаманов!

— А как он их узнает? И разве такие бывают?

— Он умный и смелый. Не то что мы… По первому снегу туда укочуем. Жить будем свободно. Подарки ему приготовить надо. Юкагиры, говорят, любят ремни из кожи морских зверей, веревки ременные, сбрую…

Говорят, что лето — вроде упряжки: на гору поднимается медленно, а с горы летит пулей. Но ведь это для кого как. Иному даже покажется, что летит оно кувырком. Совсем, однако, иначе бывает, когда спуск весь покрыт ямами да застругами, а внизу неизвестно что — может, обрыв, может, и ровное место.

Вот и потащится нарта хуже, чем по земле…

Как раз так тащилось время у богача Курилова с середины лета до осени.

Впереди у него была неизвестность. Скандальную смерть Тачаны он оглядел и со всех сторон, и изнутри. И ничего определенного для себя не увидел. Куриль ждал вестей из острога: исправник может вызвать его для разговора, а может прислать казака с бумагой. Было бы лучше, если б его русский начальник вызвал. Тогда он сумел бы объяснить ему многое. В якутских, мол, сказаниях и сказках шаманы все одинаковые. У ламутов тоже. А у юкагиров не так — у них, мол, вы услышите и о мудрых шаманах, и о беспомощных, об удалых и слабых. О чем это все говорит? О том, что улуро-чи, видно, шаманство от других переняли. А кто перенял? И люди мудрые, проницательные, и обыкновенные обманщики, лентяи, хитрецы. Так что, мол, Куриль не случайно все делает… И если Друскин это поймет, то скажет — ну и делай, что хочешь: тебе видней. Но он может сказать иначе: а зачем тебе трогать их — верят люди, и пусть. Вот тут голова и скажет, что хочет крестить свою тундру, хочет приучить к светлой вере… Эх, да не будет так. Юкагиры живут не на острове среди моря.

Кругом якуты, чукчи всяких родов и названий, ламуты. И у всех шаманы. Вот и начнется неразбериха с тяжелой руки Куриля. А шаманы есть очень богатые, есть и бедные, да крепко связанные с купцами и богачами. В тундре поднимется такая людская пурга, что царю придется прислать нового Друскина. Разве не понимает этого нынешний Друскин?.. И он непременно скажет: "Иди, господин Афанасий Курилов, паси свой табун. А печать я отдам другому богачу, который поумней да нравом поспокойнее". Или будет еще проще. Узнает, что голова юкагиров довел шаманку до смерти, пришлет казака и велит ему привезти печать…

Но все это может случиться потом. А пока — ямы да болотины.

Пришла Курилю в голову мысль хоть немного выкрутиться из сложного положения. Люди-то с недоверием на него смотрят, слухи ползут нехорошие, знакомые богачи приветов не шлют. Мамахан правильно говорит — узнает Томпсон, что туз не козырной, и положит карты… А выкрутиться можно только одним способом — начать крутиться в обратную сторону.

Куриль послал в Сен-Келя Лангу. Пусть приедет в Улуро Токио. Пусть люди узнают, что голова юкагиров вовсе не собирался разгонять всех шаманов. С Токио Куриль вообще хотел завязать дружбу. Это добрый шаман, к тому же настоящий, не самозванец. Сейчас якут особенно подходил: это ведь он на последнем камлании высмеял Тачану, и как еще высмеял! И так же, как Куриль, он изо всех сил защищал Пайпэткэ…

Митрэй Токио приехал без промедления. Он приехал на лошади и привез с собой все шаманские принадлежности. Куриль с Мамаханом в это время еще крепко спали, перехватив вчера лишнего.

— По твоему зову прибыл! — весело, как всегда, сказал якут, увидав протирающего глаза хозяина.

— Митрэй, дорообо!

— Дорообо, дорообо! — ответил Токио. — Приехал служить сильному человеку…

— Сейчас обуюсь… Жена! Все на стол!

Пить Токио отказался, сказав, что пьяный шаман не будет полезным.

После еды и начался разговор.

— Помнишь, Митрэй, как ты здорово тогда отлупил Тачану? — спросил Куриль, высекая кремнем огонь и прикуривая. — Отреклась она от шаманства.

Что ты на это скажешь?

— Ничего удивительного нет, — спокойно ответил якут. — Ничего особенного это не означает.

— Как же ничего особенного? — удивился Куриль.

— А так! Такие же слова говорил и Сайрэ перед смертью. Умирающий волк кусает себя, медведь разбивает свой череп, а человек не стесняется своей наготы. Безотчетен умирающий человек. Сознание у него затуманено…

— Но она была в полном сознании.

— Ты что, Куриль, умирал уже и хорошо это знаешь?

— А ты как можешь знать?

— Я? Знаю.

Наступило молчание. Токио сдвинул брови, внимательно разглядел свои пальцы, потом медленно встал и начал извлекать из кожаного мешка бубен.

— Не камланить ли ты задумал? — почему-то перепугался Куриль.

— Нет. Возьми, Охоноо, бубен.

— Ты что? Зачем бубен мне? Один раз взял его в руки — больше ни за что не возьму!

— Без колотушки! Возьми, возьми… — сказал Токио и уставился в глаза Куриля своими странно замершими глазами.

И случилось невероятное: голова юкагиров опять держал в руках бубен.

Испугавшись этого, Мамахан потихоньку встал — и попятился из тордоха. Никто его не задерживал.

— Найди на обруче три зарубки, — приказал Токио.

— Вот. Нашел… Одинаковые.

— Которую метку ты выбираешь? Покажи пальцем.

— Вот эту.

— Хорошо. Среднюю, значит? Это меня радует. Если бы ты указал на крайнюю, я бы считал, что ты не хочешь быть моим другом… Теперь возьми колотушку…

И Куриль взял колотушку.

— Ударь раз. Чуть потише… Еще раз…

Глаза Куриля бессмысленно уставились в глаза якута. Лицо сделалось неподвижным, будто и неживым. И вдруг голова его медленно начала опускаться.

Словно сквозь сон он услышал слова:

— …Ты будешь делать все, что я захочу… Будешь делать. Будешь… А сейчас смотри повнимательней… Ты видишь этого зверя? Ты его видишь… Но это не зверь. Это не зверь…

Точно так же, как во сне ранним утром, Куриль ясно видел перед собой очень худого, а потому верткого медведя с понимающими человеческими глазами.

— Хватит, — спокойно сказал Токио. — Дай бубен мне. И колотушку.

Куриль почувствовал головокружение. Но он уже не видел худого медведя с человеческими глазами.

Токио отвернулся, пряча бубен в мешок. А Куриль встал и тихо, как Мамахан, ушел из тордоха.

Побродив по мокрой после дождя траве, Куриль вернулся и сразу заговорил:

— Ты мне завязал глаза. Внушение сделал. Но я и без этого знал, что ты волшебством можешь убедить, в чем хочешь.

— Значит, ты не веришь, что есть мир духов? Не веришь? Хорошо…

И Токио опять начал спокойно развязывать свой мешок.

— Я ехал всю ночь. Устал. Сейчас я лягу спать. А ты возьми мой бубен. Я даже могу уехать в ближнее стойбище… На, возьми бубен…

— Нет, нет! Перестань! — взмолился Куриль. — Я не за этим тебя позвал. Я не говорю, что нет мира духов. Может, и есть он. Ты мне скажи: Кака шаман или нет?

— Кака годами не молодой, а шаман — молодой. Не все он умеет еще. Научится. Лучшего у чукчей пока нет. Будет очень сильным шаманом.

Под ногами у Куриля все зашаталось.

— Послушай, Митрэй, — заговорил он с горячностью. — Я не хотел, чтобы Тачана умерла. Не хотел! Я ругаю себя за промах. Но ты можешь объяснить это людям?

— Камланить надо? Камланить можно. Только теперь дорога длинная. Много дней прошло. Сейчас очень трудно следы Татьяны [81] искать, потом придется долго идти по этим следам, духов искать… Иначе как же узнаешь, почему она ушла из этого мира? Плата духам, наверно, будет большая… А если бы сразу после смерти ее — так это стоило бы сущий пустяк…

— Не сомневайся! — сказал Куриль, чувствуя, что начинается деловой разговор. — Что ты возьмешь? Оленей? Юколу?

— Зачем мне олени? Может, песцовые шкурки найдутся… — скромно запросил шаман.

— Возьми. Десять хватит?

— Думаю, хватит. Может, еще и люди подкинут…

И опять в стойбище на Соколиной едоме загремел бубен. Интерес к загадочной смерти шаманки был настолько велик, что, наверное, все юкагирские стойбища переместились на берег Малого Улуро.

Камланил Токио в этот раз хорошо, по-настоящему. Он бил в бубен, пел песни, кричал, подпрыгивал и даже перестарался: один раз так подпрыгнул, что ударился о толстую перекладину и набил себе на лбу огромную шишку.

С грустью смотрел на все это Куриль. Он видел, чувствовал, что звон бубна облегчает души людей, радует и тревожит, вселяет надежды, уводит в далекий нездешний мир. Он был бессилен. Сейчас он понимал это как никогда раньше. На что он поднял руку!..

Но важнее всего для Куриля был результат камлания. Как оправдает его якутский шаман, которому верят все, от старика до мальчишки?

И Токио повел свой рассказ…

Оказывается, в единоборстве с духом отца Мельгайвача Тачана чуть-чуть не победила. Но ее надо было бы уговорить, чтобы она не била несчастную Пайпэткэ; дух не всегда сидит в ее теле — выходит. А она, чтобы скорей обезопасить людей, поспешила. Куриль не шаман и не знал этого. Но он захотел проникнуть в тайны, а когда не сумел — рассердился. И как только порвался бубен — дух Мельгайвача набросился на Тачану, усыпил ее и даже лишил перед смертью ума…

— Куриль не виноват, — закончил рассказ Токио. — Он только знал, что защитить Пайпэткэ надо. А разве может защитить не шаман?

— Митрэй, а почему Тачана все-таки отреклась от шаманства? — спросил Лэмбукиэ.

— Га! Ты хочешь сказать, что дух отца Мельгайвача был не предусмотрителен? Очень даже он был предусмотрительным. Он думал, что слова Тачаны перед смертью пойдут в его пользу. Вот поверили бы вы Тачане — стали бы отрицать всех шаманов. А тогда-то он уж напакостил бы вам вволю…

Куриль дальше не стал слушать. Он сидел близко к двери — за спинами приезжих — и незаметно выполз наружу.

Был солнечный день. Чайки кружились над озером, дети бегали по траве, у тордохов лежали собаки. Все осталось на месте, как пять зим назад, десять и двадцать зим…

…А в один из хмурых осенних дней Куриль совсем упал духом. Приезжий из Халарчи человек сообщил, что в стойбище на Соколиной едоме скоро приедет шаман Кака. Едет он вроде бы с добрыми намерениями, побывав перед этим у шамана Токио, в Сен-Келя…

Куриль взял у Мамахана коня и отправился в стойбище.

Он не доехал до Соколиной едомы: услышал звон бубна и повернул обратно.

Кто-то камланил. Не Кака — свой, юкагир, камланил…

А по первому снегу в Булгунях неожиданно прикатил на нарте начальник из города. Это был очень тепло одетый, грузный и рослый мужчина с широченной окладистой бородой и с остренькими усами, зло торчащими в разные стороны.

Куриль ни разу в жизни не видел его. А он и не назвал своего имени, не сказал, кем состоит при исправнике.

Русский вошел в тордох, снял шапку, чинно поклонился жене Куриля и сказал:

— Господин Курилов? Не ошибаюсь?

— Нет. Я Курилов. Зовут Афанасием…

— Скверная история у вас тут получилась. Хочу все сам услышать. Ночевать не буду: выслушаю, поговорю и уеду.

С трепетом, как перед самим богом, голова юкагиров стал рассказывать все, что давно приготовился рассказать исправнику.

Русский начальник слушал не перебивая. А когда Куриль кончил, спросил:

— Но зачем тебе понадобилось бить в бубен? Зачем?

— Я же вам все изложил! — удивился Куриль непонятливости такого большого начальника. — Раскол же произошел в шаманстве! Настоящий раскол. Я могу еще перечислить шаманов, которые перед смертью раскаивались: Сайрэ, Тачана, потом еще Мельгайвач — очень богатый шаман…

— Ты все это уверенно говоришь?

— Как же я могу говорить неуверенно! Я же не просто богач — я голова целого рода…

— Голова… А как другие богачи и крупные шаманы к этому отнесутся?

— Я очень богат. А богатство сильнее шаманства.

— Ну, это еще не известно… Хорошо, господин Курилов: ты головой и останешься. Но предупреждаю тебя: над верой людей не смеяться! Спокойствие создавайте в стойбищах. Бог на нас смотрит. И не нам судить о провидении божьем. В небесных делах разбираться нам нечего. Нечего и вмешиваться в мир почтенных людей — шаманов.

— Я так буду делать…

— Вот и отлично! Да… господин Курилов… — спохватился русский начальник, поднимая крутую бровь над голубым глазом. — Вы тут с некоторыми купцами и богачами, кажется, испрашивали разрешение строить церковь?

— Да. Мы хотели бы… — обрадовался Куриль.

— Вот и стройте. Мы подсчитаем точно, сколько это вам будет стоит — в песцовых шкурках, конечно. И с этим делом надо бы поспешить.

— Мы тут… хотели бы своего попа… — нерешительно заикнулся Куриль.

— Ах, да! Это я слышал. Но ведь такого пока у нас нет. Нет его! Православная церковь пришлет вам русского, настоящего, знающего все божьи законы, священника…

— А нельзя ли в ученики отдать местного парня? — спросил Куриль. — Юкагира или якута…

Русский сдвинул чересчур подвижные брови, подумал.

— Это, я полагаю, можно. Потом еще и в других местах церкви начнем строить. Местный поп будет как раз к делу… Давайте, стройте.

И он, не отдохнув, даже не отпробовав юкагирской еды, уехал. А Куриль был слишком смятен, спутан, чтобы предложить ему угощение.

Много бутылок горькой воды после этого выпили голова юкагиров Куриль и якутский купец Мамахан. Но сколько бы ни пили они, сколько бы дней и ночей ни толковали о грядущих событиях и делах, а на один вопрос все равно не смогли бы ответить: где взять песцовые шкурки? Штук шестьсот надо, может, и больше.

КНИГА ВТОРАЯ. НОВЫЕ ЛЮДИ

ГЛАВА 1

Над Среднеколымском бесилась зимняя непогода. В черной полярной тьме при жестоком морозе била пурга. Лютый ветер гнал тучи снега над оледеневшей рекой, пока не нарывался на берег и на постройки — здесь он становился крученым и неистовым, как разъяренный шаман: со свистом и воем он вздымал снег в самое небо или с шипением, словно тяжелый песок, бросал его наземь.

Кутерьма: ничего не увидеть, ничего не понять. Где земля, а где небо? Где живут боги, а где злые духи? И где этот самый Среднеколымск?

Люди Крайнего Севера давно исчезли бы, не выжили, если природа не наделила бы их особым чутьем. Ветер сейчас не донес ни лая собак, ни запаха дыма, никто не увидел ни колокольни, ни огонька, а огромный караван все-таки с облегчением остановился. Приехали: здесь должен быть острог, Средний острог!.. И только остановился завьюженный караван, как тут же звякнул церковный колокол. Звякнул — как зарыдал: ветер метнул туда-сюда его голос,

будто пустил по неровному кругу. С большим перерывом, как-то тревожно колокол звякнул еще. Голова юкагиров Куриль, ехавший первым, пошевелил вожжи и спокойно повадил оленей:

— О-ок… — Но к нему подскочила упряжка чукотского головы. Чайгуургин еще больше, чем Куриль, умел сдерживать любопытство, не выдавать тревогу, но сейчас не грех было и спросить:

— Русская похорона, а?

— Нет, — спокойно, тоже по-русски ответил Куриль, — исправник с божьего дома голос нам подает. Дорогу показывает.

Чайгуургин почему-то разочарованно вздохнул. Но тут же зло усмехнулся:

— Русский бог, однако, сильно опаздывает. Чуть не померзли…

Это была далеко не простая насмешка, и Куриль огрызнулся с достоинством:

— Чукотские духи — келе — дорогу мне указали? Это хочешь сказать?

— Э, никто правду не знает, — хотел увильнуть Чайгуургин. Но Куриль знал, что друга-чукчу надо припирать до конца.

— Разгляди неправду — увидишь правду, — ответил он. — Я вел караван. Почему духи мне помогали? Почему не запутали, не заморозили, а привели точно? И куда привели? К божьему дому. А? Что скажешь на это?.. Русские, может, давно звонят — с перерывами, — переменил Куриль голос — Мороз какой, буря какая — посиди наверху! Там и духи померзнут.

— Снизу, однако, звонят — веревку дергают, — возразил Чайгуургин, но возразил без особого торжества. — Ты, значит, думаешь, мы исправнику шибко нужны?

Куриль не знал, зачем исправник Друскин вдруг позвал к себе сразу всех богачей тундры. Но если голову восточных чукчей беспокоил только этот вопрос, то юкагирский голова всю дорогу думал еще и о своих собственных, очень и очень важных делах. Поэтому вопрос Чайгуургина вызвал у Куриля раздражение. Но восточные чукчи — соседи, и без Чайгуургина большого дела не сделаешь — и Куриль, скрывая неосведомленность, посчитал за мудрость вообще не ответить.

— Ок! — погнал он оленей.

Под рождество русские люди гуляют — и никакая невзгода им нипочем: пьют, орут песни, молодые женщины визжат, будто спасаются от смертельной щекотки. Однако сегодня в Среднеколымске было совсем не так. Острог Словно вымер. Правда, брехали собаки и звенел колокол. Но собаки лаяли из-за углов, будто карауля пустые дома, а колокол тревожно звякал вверху, в неземной черноте… Въезжая в острог, властители тундр — князья, головы родов, купцы, богачи, богачи шаманы — не сомневались, что будут встречены по достоинству, с почестями, несмотря ни на что. Но караван никто не встречал — ни у первого дома, ни на улочке, ни на церковной площади. Это было неслыханно. И если б не предчувствие беды, не суеверие тундровиков, не любопытство, они, наверное, решились бы завернуть оленей и податься в обратный путь. Что-то случилось у русских, а может, и на всех других землях. И вовсе не случайно так расшаманилась колымская непогода…

У бревенчатой длинной стены заезжего дома, в вихрях снега, летящего с неба, с земли и с крыши, приезжие остановились и сами начали распрягать оленей. И только теперь на крыльце появились чиновник с застекленным негаснущим жирником и два казака. Юркие, ловкие, одетые в нагольные, ладные полушубки, казаки бросились на помощь богачам и каюрам, а чиновник в шинели и в распахнутой длинной шубе так и не спустился к гостям. Будто сговорившись, богачи северяне стали закуривать. После долгой тяжкой дороги, не входя в жилье, на ветру и морозе никто не закуривает, конечно. Однако властители тундр были хитрейшим народом: кто знает, что там в мире случилось и что в отношении их замыслил исправник — дым же от трубки закроет лицо, глаза можно будет щурить, как хочешь, и поди тогда угадай, что у тебя на душе — настороженность или доверчивость, усталое безразличие или затаенная неприязнь. Нещадно дымя, они стали подниматься толпой по резко, неприятно скрипящим порожкам. Прозорливыми оказались властители тундр: жирник в руке у чиновника метался, будто наглый пронырливый сплетник, — лица высвечивал. Сам же чиновник только здоровался и не выражал радости, что гости доехали благополучно. Все это было так плохо, что хуже и не придумаешь. Проходя через темные сенцы, богачи досадовали на самих себя — не надоумили духи сказаться больным, сунуть посыльному казаку откупную шкурку. А теперь поздно — не скроешься…

Огромную комнату освещали две лампы, подвешенные к потолку. И это от них шел чужой непривычный запах — горел не жир, горела вонючая вода — керосин. Вдоль всей длинной комнаты стоял великих размеров стол, накрытый холстиной и заставленный рядами бутылок, прозрачных высоких рюмок, больших тарелок и маленьких, пустых и со всякой холодной снедью. Празднество, стало быть, состоится. Но никого из хозяев нет. Нет ни исправника, ни жены его, ни чиновников, ни казацких начальников. Если б русские переполошились в самый последний момент — это было бы сразу заметно. Случиться-то что-то случилось, но не такое уж страшное. А коль праздничный пир все-таки состоится, значит, русские все придумали. Что они затевают?

И вот тут-то властители тундр совсем приуныли. Не нажимает ли царь на исправника, не спросил ли его через бумагу: "А зачем в тундре столько оленей? А почему дорогие песцовые шкурки идут на вольный обмен?.."

Тяжело, напряженно дышит знать Крайнего Севера. Но что делать? Хозяев нет. Чиновник не появляется. И каюров-осведомителей в заезжий дом не пускают — увели на ночлег куда-то… Гости начали раздеваться.

И полетели в угол кухлянки, дохи, меховые, верхние.

Исправник Друскин вошел неожиданно, когда его и ждать перестали. Гости к этому времени расселись на полу возле стола и тихо переговаривались. В табачном дыму от двадцати трубок не было видно не только блеска посуды, но и самих ламп. Сквозь табачище пробивалась нестерпимая вонь от одежды и от самих с рождения не мывшихся тундровиков. Весь добела выскобленный пол сплошь усыпан шерстинками от одежды — будто здесь черти дрались. И сама собой у благородия Друскина, зажмурившего на момент глаза, промелькнула мысль: "Это они только приехали. А что будет в доме потом?"

— С приездом вас, мои дорогие друзья! — громко и бодро произнес Друскин. Он ловко скинул на руки казаку шубу, обшитую дорогим черным сукном и отороченную серой выпушкой. Рука его скользнула в карман темно-синих, хорошо разглаженных брюк — за платком, но там и осталась.

Исправник не был ни печальным, ни уставшим. И это привело гостей в отчаяние — власть, значит, сильна…

Богачи тунгусы начали медленно подниматься. Большинство из них были пожилыми людьми, но даже настоящие старики не казались дряхлыми. Однако комната наполнилась таким несусветным кряхтением, что Друскин оторопел: не в богадельню ли он попал и те ли приехали, кто был нужен ему. Нет, те приехали, те самые, силу власти которых он хорошо знал, как знал и то, что кряхтеть они могут лишь от жира и жадности… Притворство в немощности сейчас развеселило исправника. Потому что он вовсе не собирался трясти их мешки с песцовыми шкурками или посягать на их неоглядные табуны. Шагая вдоль стола и ни с кем в отдельности не здороваясь, Друскин тем более развеселился, что вид у этих важных гостей был воистину уморительный. Белая, расшитая цветами рубаха — на косматом седом старике с огромным скуластым и почти черным лицом; другой — в шубейке, из-под которой торчат ноги в холщовых штанах, будто в подштанниках, — раздеться-то надо, но в шубейке серебро, а может, и золотишко; третий — в японском кителе времен Порт-Артура, а китель заправлен под меховые штаны — генерал; четвертый — видно, ламут — в красивой национальной одежде, отделанной аппликациями, — будто принц среди ряженых. Как же: собирались в гости к царскому помощнику…

О, не вспомнил в эту минуту Друскин о простых бедных людях, не представил себе, как бы они выглядели, если б разделись в гостях! А вспомнил бы, так не развеселился. Потому что таким людям и раздеться-то нельзя: у многих под верхней одеждой совсем нет ничего…

Впрочем, исправнику сейчас было не до одежды. Развеселился он случайно.

И бодрым был по необходимости.

Тундровики немо следили за каждым его движением. Вот он подошел к иконе, освещенной в углу самодельной лампадкой, вот начал креститься… Но в это время в сенях послышался шум — и в комнату стали дружно входить среднеколымские богачи и чиновники. Сразу стало тесно, как на камлании.

Русские начали раздеваться и вешать шинели и шубы на гвозди, вбитые в стенку.

— Прошу всех садиться, — сказал Друскин, подходя к дальнему концу стола, где возвышалась спинка особенного, резного стула.

Русские господа начали дружно усаживаться в один ряд на табуретки, собранные по разным домам. И приехавшие сообразили, что им тоже надо садиться в один ряд. Но это опять было хитростью русских: разве осмелишься не соглашаться, возражать, если вся царская власть упрется в тебя глазами?

Но опять же, что делать — пришлось усаживаться на эти высокие табуретки. Они уселись — и вдруг почувствовали, что и их, властителей тундр, тоже много, что они тоже сила. Продолжая дымить трубками, они начали смело разглядывать лица хозяев, большинство из которых они или плохо знали, или сроду не видели. Только что могли бы разглядеть и разгадать даже сильные шаманы, если лица русских сплошь заросли шерстью, как осенние холмы тальником…

Из открывшейся боковой двери вышли стряпухи — они несли огромные железные противни с горячим мясом.

Исправник налил себе водки. Все остальные русские приподнялись и взялись за бутылки. Водка зажурчала, как вода в протоке. А когда рюмки были наполнены, исправник встал.

— Друзья, — сказал он, — я очень рад, что, несмотря на невзгоду, вы все отправились в путь и приехали на Колыму. А пуще того я рад, что вы приехали не по одному, а все сразу: это значит, что вы крепко дружите и понимаете силу дружбы. Но вот вы тут, а на сердце у вас, кажись, обида. Мы вас не встретили на дороге и вроде бы почестей не оказали. Но погодите-ка обижаться. Мы тоже зря ничего не делаем. Это я не велел вас встречать. Не велел, царской властью распорядился. А почему? По той причине, что почести разделяют нас. Вы вовсе не гости. Вы — хозяева. Средний острог — такой же ваш острог, как и русский. Вы приехали к себе, как брат приезжает к брату…

Мы, здешние чиновники, русские господа, порешили жить с вами по-новому, дружить с вами, как дружите вы между собой… Все ли я говорю понятно? Не сподобил меня господь бог узнать и заучить хоть один ваш язык. Переведите друг другу, кто как понял меня.

Гости стали дружно переговариваться. Их лица ожили. Слова исправника были совсем неожиданными, удивительными и как будто хорошими. Только очень скоро глаза северян опять сузились, и дым от трубок опять скрыл их лица.

Исправник-то не по-людски, не по порядку говорит и не по-шамански. По-царски он начал — с конца: они порешили… А на каких условиях?

Тем временем из сенец, обманув казака, выскочил маленький, верткий, косоплечий мужичок в обшарпанной дошке. Казак было метнулся за мужичком, но тот быстро шагал прямиком к исправнику, кланяясь направо и налево.

— Драссе, вашеглородие! Драссе, господа! — весело, по-русски говорил он.

Это был Потонча, или, по-иному, Васька Попов.

— А-а, старый лис появился! — сказал Друскин, косясь на этого человека, известного каждому богачу тундры. — Зачем в рванье-то пришел? А ну раздевайся иди. Под дверью стоял, подслушивал.

— Ке-ке-ке, — прохохотал по-козлиному Потонча. — Переводить пришел. Без меня, вашеглородие, ваши слова с изнанки поймут. А их надо понимать тощщ-в-тощщ.

— Молодых девок обманывай, а не нас. Барыши вынюхивать навострился — так и скажи…

Прозевавший казак громко обшаривал сенцы и двигал туда-сюда железный засов, чертыхаясь. Когда Потонча разделся, исправник Друскин смягчился.

— Иди-ка сюда, — сказал он, — и переводи господам… тощ-в-тощ. А свое будешь болтать — прогоню… Господа, с сего дня давайте заведем правило съезжаться по-дружески и по-свойски — или вы сюда, или мы в тундру. Посидим вот так, потолкуем о жизни, да и дела совместно решим. Чего это мы, право слово, все врозь и врозь! Аль у нас земля не одна, аль понятия не одни? Живи не живи врозь, а друг без дружки-то мы не обходимся. Оно куда сподручнее — в дружбе-то… в семейственной простоте… А теперь я хочу познакомить всех вас. Да с того и начнем. Вот по правую руку сидят мои помощники и друзья — богатые люди острога…

Исправник принялся называть каждого русского по фамилии, имени, отчеству. Тот, которого он называл, поднимался с ленивой важностью, наклонял голову — кланялся. Церемония эта на северян произвела неожиданно острое впечатление. Одни с большим усилием сдерживали улыбку: это зачем же друг перед другом вытягиваться и сгибать шею — вроде гусыни-наседки перед вороной! Другие цокали языками или раскрывали рты: для чего же одному человеку иметь столько имен, да еще таких длинных? Чукчи, впрочем, были восхищены и приговаривали:

— Какомэй! [82]

Юкагиры не скрывали удивления:

— Тат монтаёк! [83]

— Сёп-сёп… [84] — задумчиво приговаривали якуты: для них звучание имени сложными путями объясняло нрав человека.

— О-он игил [85], - соглашались ламуты.

— А теперь я представляю друзей наших, живущих в тундре, — сказал исправник, перебрав весь правый ряд. — Рекомендую: известный чукотский богач, влиятельный шаман, бывший голова восточных чукчей Кака.

По примеру важных русских бородачей Кака лениво поднялся и поклонился.

Но поклонился не прямо перед собой и не в разные стороны, а только исправнику, явно стремясь показать ему все лицо, половина которого была изрисована татуировкой. Мол, печать головы ты мог у меня отнять, а вот эту, шаманскую, печать отнять бессилен. Друскин понял его — и для уверения в своих добрых чувствах похлопал Каку по плечу. Однако это совсем не понравилось строптивому чукче — он передернул плечами: человек ведь не олень, чтобы его похлопывать.

Смелость шамана вдохновила богачей тундры. В самом деле — чего это они так напряглись, так оробели! Табуны-то у них, а не у русских, мясо, шкуры и шкурки у них, рыба, клыки водяной коровы, жир, моржовая кожа — у них, все у них. И. что бы там ни случилось у русских, а все окончится этим — деловыми переговорами…

Исправник тем временем уже указывал на другого гостя:

— Владелец двух табунов, ламутский богач и ламутский голова Константин Татаев!

Пожилой ламут, которому как раз бы и надо поважничать, вдруг вскочил, кивнул головой и моментально сел. Как зверек, вынырнувший из норы и тут же скрывшийся в ней: не поймешь, выскакивал он или это лишь померещилось. Он открыто снасмешничал, и это поняли все. Однако исправник, будто ничего не заметив, бодро продолжил свое:

— Владелец трех табунов, чукотский богач Тинальгин! Мой друг.

Чукча-старик закряхтел, медленно приподнялся и, не поклонившись, сел. Мол, недоставало еще, чтобы старый человек кивал головой, как лошадь.

Впрочем, он и другое имел в виду: никаким особым другом Тинальгин исправнику не был, и вообще ему никакие друзья не нужны, потому что он слишком богат…

— Владелец трех табунов, юкагирский богач Петр Курилов!

Старик Петрдэ лишь приподнял над скамейкой зад. Этот тоже давно решил, что почести не обходятся даром. А у него ведь три табуна, значит, и стребуют с него больше, чем с Каки или с Татаева. Лучше уж сразу дать понять Друскину, что разговор с ним будет тяжелый…

— Владелец табуна чукотский богач Оммай! Мой будущий друг.

Оммай очень боялся, что его не назовут — у него ведь только один табун. Но исправник назвал. Но как только назвал — все сразу в нем переменилось.

Будто черт подтолкнул его: он вскочил с табуретки, отошел назад, поклонился не один раз, а несколько — и замер на месте, как кол в сугробе. Русские господа стали кивать головами, одобряя такую почтительность. Но Оммай продолжал стоять, улыбаясь во все лицо, — и русские начали прятать глаза.

Дурачится он или задумал вывести из себя исправника?

— Молодой богач из Восточной тундры — Ниникай! — поспешил объявить Друскин, не обращая больше внимания на Оммая.

Ниникай не пошевелился. Как будто не слышал. Исправник подался вперед, ожидая хоть какого-нибудь движения молодого чукчи. И дождался: Ниникай откинул рукой длинную челку с глаз и уставился прямо перед собой в обледеневшее, начавшее оттаивать окно.

Это уже было вызовом. Исправник переменился, быстро заморгал и начал крутить головой.

— Я, господа, вижу, что такое знакомство не очень нравится вам, — заговорил он другим, растерянным голосом. — Но у нас принято так… И я полагаю… Хорошо, прекратим.

И Друскин быстро перечислил всех остальных богачей тундры.

— Вот Афанасия Курилова я не найду, — наконец произнес он. — Дым мешает. Или он не приехал? Господин Курилов!.. Огорчительно это.

В действительности Друскин давно заметил, что головы юкагиров нет. А он был очень нужен ему. Перед якутами и чукчами исправник, однако, не мог выявлять беспокойства: для них невозмутимость — высшее достоинство человека.

И он терпел до последнего.

Потонча, одетый в русскую ярко-зеленую косоворотку, завертелся, засуетился возле него.

— Э! Э! Вашеглородие, зачем так волнуетесь сильно? Здесь Куриль, здесь. Олени его сено жуют. Наверно, с Петрдэ вместе приехал. К знакомым, однако, ушел.

Конечно, Куриль был здесь. И никуда уходить он вовсе не собирался.

Напротив, приехав, он сразу же юркнул на кухню и все это время стоял за дверью, ожидая, когда исправник выдаст свое беспокойство. Обеим стряпухам за молчание он обещал привезти по хорошей оленьей шкуре.

— Здесь я, вот он я! Конечно, приехал! — вышел Куриль из засады. — Дорова, исправник, дорова!

Друскин шагнул ему навстречу.

Они крепко обнялись — и так, обнявшись, долго похлопывали друг друга ладонями по спинам.

— Ну, слава богу! Где же ты запропастился?

— У головы дел не меньше, чем у исправника…

— Да, да, да, ты прав, мой дорогой, прав. Но я знал, что ты бросишь все, а приедешь. — Друскин повел юкагира к своему, главному за столом, месту. — Мы с тобой, Афанасий Ильич, вместе царю служим, и неплохо служим! И нам сам Христос велел божьи да царские праздники встречать вместе.

На лысом упитанном Куриле был ослепительно белый вязаный свитер — и на этом свитере, как раз против сердца, блестела на яркой ленте царская медаль из чистого серебра.

— Рекомендую вам, господа, — радостно произнес исправник. — Юкагирский голова, самый богатый и всеми почитаемый человек тундры — Афанасий Ильич Курилов! Оленей у него не меньше, чем у господина Чайгуургина, у него и песцы, и лучшая рыба, и вся юкагирская земля! Будьте знакомы…

С лицом, сияющим, как медаль, до конца удовлетворенный почестями, голова юкагиров направился вдоль ряда чиновников и местных господ. Высокий лоб Куриля переходил в почтенную лысину, белый американский свитер, каких ни у кого не было, обтягивал полное, раздобревшее тело, да тут еще медаль с изображением самого царя и с надписью "За усердие". Перед таким человеком нельзя было важничать и по-гусиному вытягивать шею: чиновники и богачи вскакивали, кланялись неподдельно, а те, к которым он еще не подошел, поправляли бороды, прихорашивались.

Богачи тундры наблюдали за всем этим огорошенно, остолбенело. Друскин, хорошо знавший ледяную выдержку людей Крайнего Севера, замер и даже глаза выпучил от удивления, увидев их лица в эти минуты. У одних отвисли челюсти и оттого заострились скулы, у других черные глазки жалко, беспомощно бегали в щелках, как испуганные мыши в глухих норках; эти властители тундр сейчас были истинными детьми природы, наяву попавшими в сказку. Куриль к царю приближен, а ведь царь — родной сын бога…

Царскую награду Куриль получил недавно — меньше луны назад. Но один бог свидетель, сколько он пережил за эти дни — каких ему сил стоило промолчать, не похвастаться перед другом Мамаханом, чукотским головой Чайгуургином или дядей Петрдэ. Он, однако, прослышал об одной возможности показать себя — и терпел.

Чтобы голова юкагиров не показался особым избранником, чтоб восхищение не сменилось унынием, которого только и не хватало не встреченным и настороженным богачам, Друскин решил заговорить и поскорей подпоить тунгусов. Авось все и наладится…

— Господа! — поднял он рюмку. — Народ говорит: "Царское око видит далеко". И это воистину так… Переводи хорошо, Потонча… Царь издалека увидел усердие головы юкагирского. Но он наградил его не затем, чтобы отдалить от нас, а затем, чтобы приблизить нас к себе… Я, так же как и вы, награды еще не имею. Давайте выпьем. За усердие в будущем. Усердие без внимания не останется. А у кого на груди царский подарок, того и бог по голове гладит. Переведи, Попов.

Он опрокинул в рот рюмку — и, к удивлению тундровиков, не потянулся скорее за мясом или другой закуской, а только приложил к усам белый платок.

Значит, исправник пьет не только как все, но даже похлеще всех? Удивительно.

И царь ему разрешает? Значит, пьет и сам царь?

Все пьют! Водка налита. Пока задаром налита. Горькая вода смелости придает — может, разговор дальше пойдет прямей?.. И тундровики выпили.

Все русские мясо едят с железного трезубца. Это, наверное, затем, чтобы не засалить одежду — она у них вся матерчатая. А зачем северянам трезубец?

Шерсть и кожа от жира не пострадают. Как быть? Кое-кто взял мясо в руки и стал есть по-своему, иные же насадили куски на вилки.

— Наливайте, господа, сами, — сказал исправник. — Пейте и ешьте досыта.

"Ну, вроде оно и на лад пошло, — с облегчением подумал он. — Вот уж кстати-то Куриль появился…"

И только Друскин подумал об этом, как раздался голос, мгновенно настороживший всех:

— Исправник, гостям можно сказать?

Табачный дым над столом успел приподняться — он висел теперь плоской тяжелой тучей, и Друскин легко заметил, что у говорящего нервно раздуваются ноздри.

— Конечно, конечно, господин Ниникай! — как можно ласковее ответил он. — Ради бога…

— Исправник, скажи: как дружба большая пойдет? Обычай-закон шибко разный, однако. Ты нас посадил высоко — табуретка называется, знаю. Ничего, можно сидеть. Ты приедешь в ярангу — на пол сядешь. Опять ничего. Однако, юкагир на могиле пляшет, русский плачет. Скажи: с чукчами как будет дружба — по чукотским законам или по русским?

Исправник давно уже не хмелел от одной рюмки, а тут стол со всей снедью перед ним закачался, закачались и гости, которые на самом деле замерли в напряжении. Это новый в здешних местах человек понял бы слова чукчи с девственным простодушием, а то и посчитал бы, что задан прямой и справедливый вопрос. Друскин же много лет жил на Колыме, он знал немало страшных, диких тунгусских законов — и на могилах действительно пляшут, и родителей-стариков душат арканом. Только сейчас чукча имел другое в виду — и это всем было ясно. О женах сказал. Дружить по-чукотски — значит не сомневаться, что жена друга-хозяина будет спать с гостем. О, Друскин хорошо знал заколдованный круг пререканий по этому поводу! Порвать такой круг можно одним только способом — назвав чукотский обычай дикарским… Но помрачение Друскин испытал не потому, что богатый, независимый и решительный чукча поставил его в тупик. Куда хуже, что из облаков все грохнулось в лужу. Царь, долг, дружба больших людей — и вдруг ни с того ни с сего женщины и постель!

Как в гусарском анекдоте… "Вот это дикарь… А может, и не дикарь? Социалист? Провокатор? Да нет: богач, и в тундре нет социалистов… Но он же сорвет все дело? Явно хочет сорвать…" — вот что металось в голове исправника.

А сорваться могло важное, очень важное дело. И кажется, со скандалом. А слух о скандале быстро дойдет до Иркутска; в Иркутске же — прямой телеграф…

Война… Четыре уж месяца грохочет неслыханная война — мировая… Даже здесь, в ледяной глухоте, за двенадцать тысяч верст, казачкам кажется, что по утрам они видят на западе дым, а по вечерам — зарева от пожаров… Но дело не только в войне. Перед покровом пришла депеша: "На окраинах Российской Империи должно быть спокойствие". Это — царский указ. И среднеколымским властям пришлось зашевелиться. Неладно внутри государства, мутно в народе. В тундре, правда, спокойно — здесь резня в сто лет раз бывает, а простой люд богатых не грабит — дикари смирные: бедный богатому в рот смотрит, подачки ждет не дождется — так с голоду и помрет. Однако имущественный порог здесь опасно крутой, а Колыма — ссыльное место, под надзором управы — важные марксистские агитаторы, ученые-бунтари и просто бунтари. И уж кто-кто, а исправник-то понимал, что если война бьет по марксистам, то марксисты могут показать зубы — и это куда опаснее пугачевщины… Словом, решено было сблизиться с местными богачами. Расчет же самый простой: даст богач всего по одному оленю на мужика — два-три десятка из своих пяти-шести тысяч — и любое стойбище угомонится, любому недовольству конец. Кроме того, богачи с шаманами дружат, а шаманы — сила огромная.

Только вот с богачами сблизиться трудно: неимоверно далеки они от правды-действительности, многое не понимают, многое понимают по-своему, а об очень многом им и сказать нельзя. О войне они знают, но она представляется им резней, которая будто бы происходит из года в год между рыжими русскими и какими-то белоголовыми. А растолкуй правду — неизвестно чем это кончится. С испугу, из опасения, что царю будет нужно много оленей, попрячутся так, что не найдет никакой посыльный. А уж о делах внутренних и заикаться нельзя.

Даже намек на правду будет воспринят с безрассудной прямолинейностью. Они широко не раскроют свои узкие от вечной спячки глаза — не захотят понять, что им на всякий случай непременно надо спрятаться за более сильные спины.

Наоборот, они так сузят глаза, что уж и разговаривать будет не о чем. "Царь ваш не всемогущ? — язвительно скажут они. — Бог не всемогущ? А сами вы под страхом живете? Нас, выходит, обманывали?.."

Сейчас все мутилось перед глазами исправника. Он понимал последствия.

Провалится дело — его не высмеют, а отстранят. А с репутацией дундука, которого одурачили дикари, не в Петроград же направят — на фронт!..

Друскин видел перед собой только одно лицо — лицо Ниникая. Смуглый, лет сорока, совсем не скуластый, нос почти не расплюснут — отпрыск вековых богачей. Но главное — блеск глаз из-под челки волос. Блеск еле заметный, но

Друскин чует нутром: крутая ненависть в этих глазах. Ниникай ждет ответа. Он знает, куда бросил камень и что сделает дальше… "Кто он? Дикий смутьян? Или националист?.. Проверим, — мелькает в голове Друскина. — Вот тебе и спокойная тундра…"

А пока исправник пребывал в полной растерянности, еще более страшное чувство испытывал голова юкагиров, сидевший рядом, за уголком стола. Куриль только что был возле бога, в облаках славы, а сейчас вся его лысина покрылась каплями пота — его будто сдавила и выжимала огромная пятерня. Как и другие приезжие, он не знал смысла вызова сразу всех больших богачей, и вообще он не знал очень много, но он острее других чувствовал, что у царских властей рушится какое-то особенно важное дело, а главное — рушится со скандалом. Вот близость скандала и привела его в отчайние. После провала пира Друскин станет злее осенней медведицы — и тогда придется стареющему Курилю ни с чем, сгорбившись, ехать обратно, в черную тундру. А дело, с которым он прибыл и которое после получения царской награды казалось благословенным, было делом всей его жизни…

Решение выручить Друскина, отвести беду и беды, родилось сразу, с первыми словами Ниникая, настроение ума которого он знал лучше всех. Самому выбросить бывшего друга, как рыбу — из воды на лед, — он не мог: Ниникай чует поддержку, да и еще неизвестно, какую плату русские предложат за дружбу. Подсказать бы Друскину! Нет, невозможно — сразу поймут… Но положение невыносимое.

— Потонча! — обернулся назад Куриль. — Утирку неси с кухни и кружку воды…

И когда взгляды гостей невольно перескочили на ярко-зеленую косоворотку Попова, метнувшегося к двери, исправник услышал несколько слов:

— Мастью крой — в глаз попадешь. Бежал от чукчей…

Господи, твоя воля! Да как же Друскин забыл историю с Ниникаем! А все из-за уверенности, что в тундре спокойно… Это было спасением.

— Господа, — тихо и даже лениво заговорил исправник. — Я тут задумался: выдавать себя или не выдавать. Вы все меня плохо знаете. А я, между прочим, умею говорить не только благородным (Куриль перевел — царским) языком. Умею и по-казацки, и по-мужицки, и по-тюремному. Служба такая… Господин Ниникай, у тебя должна быть еще не старая и красивая жена. Я говорю точно? И она у тебя одна. Так вот: примешь вскорости по чукотским законам одного моего друга? А?

Ниникай выпрямился и убрал рукой челку с глаз.

— Царский слуга пойдет на грех? — спросил он с ухмылкой. — А бог Христ?

— О, да ты, я вижу, православие знаешь! Похвально… Но ведь грешат люди! Грешат… А тут оправдание будет: бог на дружбу благословил, бог и простить должен. А? И еще оправдание: законы-обычаи уважать надо — куда денешься? Грех-то уж больно… сладкий…

Исправник неожиданно громко захохотал — даже голову откинул за высокую спинку стула. Смех этот был понят по-разному: русскими — как разрядка после тяжкой минуты и еще как искреннее удовольствие от смачного разговора, чем он обычно грешил от великой скуки, а богачи-инородцы — как смех победителя, который считается лишь с самим собой. Северяне умеют уважать победителя, но не всякого. Исправник, наверно, должен многое знать о каждом из них. Но зачем хвастать этим, зачем на таком пиру говорить, у кого какая жена и кто как относится к женщинам! Выходит, сиди и молчи, а то из-под одеяла вытащит?

А тем же ответить и нельзя, и невозможно, и никому не захочется. Хуже того — в кругу мужчин вообще говорить о женщинах не положено, презрительны разговоры такие на Севере, а он обрадовался! Баламут Ниникай нарочно же подтолкнул его — это понял бы даже мальчишка. Что, у русских иначе? Не может быть. Раз пригласил в гости — значит, и уважать надо гостей… А как будет с обычаями — он не ответил: Ниникай отрекся от чукотских обычаев. А если б спросил кто другой?

Друскин между тем опрокинул в рот еще одну рюмку, что-то снял с вилки зубами и, дожевывая, сказал Ниникаю:

— Ладно, не поедет к тебе чиновник. Не бойся за свою жену-красавицу. Это я пошутил. Но позволь узнать: я, может, неверно понял тебя? Сам ты живешь по-христиански. Зачем же спрашиваешь? Тебя все чукотские богачи просили об этом?

— Богатый человек — сильный человек, живет один, спрашивает один, — ответил Ниникай.

— Ага, тогда выходит, что ты воюешь с обычаями и хочешь меня на помощь позвать?

— Есть большая дружба, нет большая дружба — обычай одинаково будет. Исправник не победит, — возразил чукча. — Скажи, как большая дружба пойдет?

— Тьфу! Опять за рыбу деньги, за шкурку порох, — буркнул исправник, а про себя решил: "Или помешался на бабах, или срывает дело".

Чиновники выразительно глядели на Друскина: сдержись, мол, Пантелей, договаривались же, переведи на шутку, подумай о других обычаях — не о чукотских… Богачи же туземцы сидели как истуканы, будто происходящее их и впрямь не касалось. Куриль сидел, опустив голову. "Ладно, — сказал себе Друскин, — сдержимся еще один раз. А там поглядим…"

— Господин Ниникай, ты видел мою жену? — спросил он. — Не видел. А попадью? Это же по три чукотских жены в каждой. В двери не пролезают. Я буду в гости звать богачей стариков. Понял меня? А про молодых чукчей я расскажу тебе один случай…

И обозленный исправник, упершийся в один чукотский обычай, как дышлом в ворота, начал рассказывать, как в Нижнем остроге русская баба выгнала на мороз и гостя-чукчу, и мужа, который успел воспользоваться гостеприимством, оказавшись в стойбище. При этом Друскин не подбирал замену выражениям, чтобы все остальные осерчали на Ниникая. Но Куриль сперва все переиначивал, а потом замолчал.

— Что, Афанасий, не переводишь?

— Я тут не все слова знаю, однако. — ответил Куриль и посоветовал: — Не надо говорить дальше.

— Но он вынуждает меня!

— Иносказательно надо. И очень мало. О женщинах — плохо нашим.

— Но ты сказал: крой тем же…

— Иносказательно надо, — уперся потухший Куриль. — Ниникай так говорит — не прямо.

— Провокатор твой Ниникай! — сквозь зубы сказал исправник.

— Слово такое не знаю. Ругаешь — не надо. О делах говори — лучше пойдет.

Но было поздно: двое богачей встали и молча направились к выходу, встал и третий, красноречиво ощупывая завязку штанов. Русские чиновники и богачи в замешательстве прятали глаза. И Друскин понял, что влип, что его одурачили.

"…И никто не набросился на этого чукчу, даже старики не окоротили. Выходит, поддерживали. — Друскин оборвал рассказ и пытался собраться с мыслями. — Но ведь они не знают, зачем их созвали. А потому не верят в добро, что мысли у всех одинаковые и короткие, как козьи хвосты: не потребовал бы я оленей. Но злой-то я больше потребую, если бы нужно было! Не пойму… А может, хотят бой дать — мол, мы хозяева здесь, а не вы?.."

Размышления эти сменились другими, идущими уже от чувств и чести.

Дикари оказались благородными, а он — пошляком. Но вот они сидят перед ним, эти благочестивые — косматые, желтозубые, живут у озер и рек, а сроду не мылись, едят — чавкают, как медведи… Взгляд исправника остановился на ближнем из них — чукотском богаче шамане. Кака заметил взгляд — и немедленно стал дергать плечами и строить рожи. Половина лица его — в татуировке, глаз на этой же стороне с желтым бельмом, две грязные косы, как у старой спившейся бабы, а в волосах вши, конечно. Дышит это чучело — и из-под воротника вырывается вонь… Омерзение насквозь прострелило Друскина. Как он ненавидел всех их!..

Но надо было спасать положение. Он встал и направился к своим богачам.

Ему тут же уступили место, и он сел напротив чукотского богача Тинальгина и юкагирского — Петрдэ. Сзади него уже стоял Потонча с полотенцем на шее.

Потащил сюда же табуретку и очень грустный Куриль.

— Русские говорят: лиха беда — начало, — сказал старикам Друскин. — Но есть и еще примета: если дружба началась с неприятности, то это будет крепкая дружба… Мы не понимаем друг друга. И тут Ниникай прав — обычаи, порядки, привычки много таят неприятностей. Но надо же как-то начать! Никаких плохих намерений у нас нет, ей-богу. Вместе живем — почему не дружить?..

Исправник знал, что Куриль переводит сейчас очень точно — он тоже переживает, но в ответ — ни слова, ни кивка, ни движения бровей или глаз, ничего, что свидетельствовало бы о том, что его понимают или совсем не понимают. И он озадаченно замолчал. А дело было в том, что оба старика, как и их соседи, совершенно обомлели от близости царского помощника. Начальник уездной полиции был при полном параде — в мундире, который ему приходилось надевать раз в год, а то и реже, в ремнях и с наганом. Они не знали, куда смотреть — в одни светлые, втягивающие глаза с тяжело обвисшей под ними кожей, или на все красноватое, словно от натуги, лицо со стрелками усов и ровно обстриженной, подскобленной бородой, или на поразительно ладный пиджак с блестящими пуговками и украшениями на плечах, с твердым стоячим воротником, который, наверно, для того так сделан, чтобы все знали, что он никому не должен кланяться. А еще притягивал взгляд кожаный коробок на левом боку — неужели и впрямь у исправника есть "маленькое ружье", которое можно спрятать в кулак?.. Этот властный человек из нездешнего мира, конечно, понимает, что пир начался плохо, не весело, не по-дружески, и что бы сейчас ни говорил он, для одних, ошарашенных близостью к нему, это вообще не имело значения, а для остальных было пустыми обманчивыми словами: он укушен и зол и правду скажет лишь завтра, когда все обдумает со своими помощниками…

Никто с исправником в разговор не вступал — и уже ничего ему не оставалось, как спросить:

— …Но, может быть, у кого есть ко мне личные дела — просьбы, жалобы, советы? Давайте, скажите, а то я скоро уйду.

Были у тундровиков и жалобы, и просьбы, но кто ж это станет высказывать их, когда хозяин главное утаил? И тогда раздался голос Потончи — Васьки Попова:

— Вашеглородие, э-э… мне нынче далеко, шибко далеко ездить приходится — по тайге, Индигирке был, все тундра объехал.

— Ну и что?

— Обратно о русском шамане болтают. Чери [86], говорят, землю веревкой мерил; духом стал — следы свои видит, что хочет делает, наших духов обои лопатки кладет.

— Так… — повернулся к Потонче Друскин. — И от кого ж эти слухи идут?

— От Каки! Барыш Кака получает, он и пускает слухи. Его келе [87] защищают людей от духа Чери, келе шибко трудно, шаману трудно — большую плату давай.

— Та-ак… — выпрямил спину исправник и обвел всех гостей каким-то иным, кажется, свирепым взглядом. — Ты, Афанасий, все перевел точно?

— Совсем точно! — воскликнул вдруг оживший Куриль.

— Тогда так же, точно и внятно переводи меня… Господа гости! Что же это происходит такое? Мы к вам — с дружбой, чтоб и вам была польза, и нам, а среди вас есть люди, которые в народе вражду против нас разжигают. Значит, царь воюет, русские люди кровь льют, а за спиной царя-защитника влиятельный духовник вредит ему? А ну, Кака, ответь: так это или нет?

Но шаман Кака и не собирался отвечать. Он быстро махал перед своим лицом руками, будто ловил рассвирепевших комаров, и подпрыгивал на табуретке — шаманил.

— Не отвечаешь. Потонча, стало быть, правду сказал?.. Не знаю, как у вас называется это и что вы с таким человеком делаете, но мы за это в военное время расстреливаем!.. Вот крест святой. — Исправник повернулся к иконе и перекрестился. — Я собирался говорить вам только хорошие слова. Но раз дело такое, то буду говорить другим языком. Я тебе, Кака, пулю влеплю в лоб! Пулю. Я не потерплю…

Друскин встал и зашагал к своему месту. Побежали за ним и Куриль с Потончей.

— Объясни господам, Афанасий: дух русского человека летит к богу. И потому он не может гоняться по тундре за шаманскими духами. Это глупая и злая брехня. И скажи еще: не был Черский шаманом, не был злым человеком, а тундру мерил по приказу царя. Имя господина Черского неприкосновенно! И за всякую прочую брехню я буду привозить сюда, в острог, сечь шомполами и сажать в тюрьму. Я не потерплю…

Друскин сел, плеснул в рюмку водки, рывком опрокинул ее в рот и, не поморщившись, решительно уставился вдоль стола.

Наступило молчание. Русские, как один, сидели потупившись, перекладывая вилки с места на место или поглаживая на столе холстину. Сорвался-таки исправник! Может, стоило кому-то другому поручить вести этот пир? А может,

Друскин прав?

И северяне уперлись глазами в стол, будто быки-олени в землю рогами.

Ужасные вещи сказал исправник. В тундре бывает жестокая месть, наказывают при людях. Но чтобы стрелять в человека как в зверя, да еще в лоб — это неслыханно. И в то же время кому неизвестно, что нынче люди почему-то ожесточились. Помощника царя можно понять: он знает, что шаманы часто толкали людей к вражде, а иногда и к резне. А что Кака негодяй, об этом все знают, хотя говорить о нем так одни боятся, другие не считают нужным: какое их дело?.. Исправник же не шибко богачей прижимает, да и вообще русские люди не такие, чтоб резать их…

Но совсем по-иному переживали случившееся голова юкагиров и хитрейший купчик Попов — Потонча.

Куриль словно воскрес. То, что у русских сорвалось какое-то важное дело, его сейчас не расстраивало: он понимал, что исправник своего добьется — силой, угрозой, принуждением. Но случилось другое, самое непредвиденное: все слышали — шаману Каке исправник хочет пулю пустить в лоб. "Не пустит, однако, — думал Куриль, — простит — и на том выиграет. Но пригрозил! А это значит, что чешутся у него руки прижать шаманов…" Для Куриля это было важнее всего на свете…

А у Потопчи — свое дело.

— Исправник, — сказал он Друскину на ухо, — стрелять Каку сразу не надо, наверно. Приставь лучше меня к нему: все буду знать, все тощщ-в-тощщ.

— Как я тебя приставлю к нему? — огрызнулся Друскин.

— А пусть Кака откроет мне Халарчу. Буду по купецким делам часто ездить — вся-а его болтовня будет на твоем ухе. Халарчу откроет — в Олерскую сам. Он на юкагиров мимо Куриля сильно влияет. Улуро тоже закрыто, считай.

Везде на дороге стоит. А я эту рубаху в карту выиграл, больше нету, холстине ходил. Дороги нету — и дела нету, и жисти нету…

— Постой! — окоротил его Друскин. — Балаболка. Чьи возишь товары? Американские? Томпсону служишь?

— Кто как приспособился. Я к Тому. А что?

— А то, что ты сукин сын. И осмелился появиться тут, чтоб я тебя коммерцией обеспечил? Ну я тебя сейчас обеспечу… Господа, — громко сказал он, и Куриль тотчас начал переводить. — Вот вам еще одно веселое дело. Вы думаете, кто возле меня отирается? Вот этот хлюст — кто? Нехристь и негодяй. Сейчас он пожаловался на Каку — дороги ему перекрыл Кака, не позволяет для американца скупать задарма пушнину. А мне он предложение сделал: за то, что он раскрыл вредную болтовню шамана, я должен разрешить ему грабить тундру.

А? Вот как крупно играет! Ну, теперь мой ход, господин Попов… Сперва скажу так: меня сюда царь прислал не за черными барышами, грабить Россию я не позволю, а грабеж в военное время буду считать разбоем…

— В-ваше… глородие…

— Молчать!.. Если бы шаман Кака не провинился так крупно, то я бы ему крест у царя выхлопотал. За то, что разбой пресек. А ты, Потонча, в солдаты пойдешь! Ать-два, ать-два — будешь шагать. — Исправник показал пальцами на столе, как он будет маршировать.

— Вашеглородие, ваше… — Потонча бросился к Курилю и по-юкагирски взмолился: — Афоня, спаси.

— Откупайся, как можешь, дурак, — пробурчал Куриль.

И Потонча грохнулся на колени перед исправником.

— Каке, врагу Христа, — крест от царя, а меня на пули, на смерть, умом слабого, дурака перед богом… Не отправляй меня на войну — старый я, ружье ваше не подниму, а тут я тебе пригожусь, крути мной задаром.

— Встань, сей момент встань! — зарычал Друскин.

— Встану… Зачем ты меня, как собаку? Я с душой к тебе ехал… — И Потонча зашептал исправнику в ухо. — Подарок привез — пятнадцать шкурок. Сам сушил, сам чистил. Когда занести?

Исправник не ответил ему. Он вдруг встал и пощелкал пальцами в воздухе, давая знать казаку, что пора одеваться.

— Я обязан, господа, вернуться к служебным делам, — сказал он. — С вами я увижусь еще завтра, с утра, и поэтому прошу никому не отлучаться. Советую также не посещать знакомых, ибо русские в этот раз рождество проводят в молитвах. Тут, в заезжем доме, все есть — еда, питье, табак, огонь… Перед уходом вот что скажу. В день рождества Христова я не могу быть жестоким и обязан проявить милость. Кака, тебе говорю: не балуй! Второго прощения не будет. Тебя, Ниникай, жду в гости… Американца Томпсона процентов на двадцать обложу пошлиной — поглядим, кто теперь к нему приспособится. А ты, Потонча, искупишь вину: хоть сытый, хоть голодный, но объездишь все стойбища, где есть шаманы и где пахнет болтовней о Черском, и скажешь, что вражду против царских людей я пресеку без пощады. Повторишь все, что я тут говорил.

— А про пулю, вашеглородие, можно сказать? — спросил Потонча, дрожа от радости, как мокрый щенок на морозе.

— Да, и обязательно. Зло надо под корень, а корень — Кака… Все! Пейте и ешьте вволю. И обдумайте, что здесь нынче случилось. Я тоже обдумаю…

Надевая с помощью казака шубу, исправник тихо сказал Курилю:

— Ты здесь шибко не пей. Немного побудь и иди к отцу Леониду. Разговор будет.

— Гок! — с великой радостью воскликнул Куриль. Уже на крыльце Друскин сказал казакам:

— Чтоб никто из ссыльных носа сюда не сунул! Приезжих напоить до беспамятства. И никто уехать не должен и шагу из этого дома не должен сделать.

ГЛАВА 2

Когда Куриль появился в доме отца Леонида, тут уже все было готово к хорошему позднему ужину. Поп вернулся из церкви и сидел, привалившись спиной к горячей печи. Исправник, расстегнув ворот мундира, ходил туда и сюда по тряпичному половику, а попадья, скрестив руки на животе, стояла в дверях — стол она уже заставила всем, чем нужно. Со священником Синявиным Афанасий Куриль был хорошо знаком. А вот попадью увидел впервые. Увидел — и оторопел.

Такой огромной и толстой женщины ему не приходилось встречать за всю свою жизнь.

Бухнувшись на колени прямо возле порога, юкагирский голова помолился на украшенный полотенцем и бумажными цветами образ матери с младенцем на руках, потом, встав, поклонился попадье и быстро снял обе кухлянки. Он прошел в жаркую полутемную горницу. Здесь в дальнем углу перед образами тихо горели свечи и жирник на тонких цепочках — лампада; свет торжественно отражался в позлащенных окладах икон, но огоньки колебались — колебались и золотые сияния — и потому казалось, что там, в углу, совершается великое, непостижимое таинство… В комнате благостно пахло горящим воском, ладаном и еще сытным печеным тестом, замешенном на коровьем масле. От всего этого у Куриля захватило дыхание. Он моментально и в который уж раз за свою жизнь представил себе, что произойдет в тундре, если там появится церковь и в жилищах засверкают иконы. К старости во сне и наяву он бредил теми светлыми днями, когда не будет слышно диких криков шаманов и люди поймут, что без бога Христа они жили не в "среднем мире", а в "нижнем" — черном и страшном.

Сейчас в тундре все так же, как было пятьдесят снегов назад, — мрак, грязь, холод и страх перед духами… И упал Куриль второй раз на колени, но уже не для порядка, как было в передней, — сама душа потребовала упасть, унизиться перед чем-то великим и чистым, чтобы приобщиться к нему…

— Голубушка, принеси керосиновый свет. А мы поздороваемся да сразу и сядем попотчеваться, — ласково распорядился отец Леонид. — Здравствуй, сын божий, здравствуй, мой брат! Как дальний путь-то проехал, как жена, как дети, как родственники?

— С рождением бога Христа! — поздравил Куриль попа.

— С рождеством Христовым, — ответил отец.

— Все хорошо, все хорошо…

Настроение у Куриля действительно было хорошим. Правда, плохо, что исправник душит Томпсона: теперь американец повысит цены. Но он с Потончей придумает что-нибудь. Большая война, большие трудности у царя, но не вымирать же юкагирскому роду!.. Ну, а в остальном все повернулось как нельзя лучше. Друскин зол на шаманов, а тут еще Потонча так кстати столкнул его с Какой. И даже выходка Ниникая пошла Курилю на пользу: не случись этого, исправник наверняка не пригласил бы его вот на такой тайный совет…

— …В семье-то хорошо, а в тундре неладно, — ответил Куриль, надеясь вмастить исправнику и хозяину, который, конечно, все уже знает.

— Ты что имеешь в виду, Афанасий? — остановился Друскин.

— А лицо шамана Каки? Думаю, о многом оно говорит.

— А-а… — разочарованно протянул Друскин. — Шаманы, шаманство… Ладно, об этом потом…

Куриль настороженно сник: русских, видно, больше волнуют свои дела…

Тем временем попадья принесла лампу, и отец Леонид указал рукою на стол:

— Отведаем, что бог послал…

Сели. И попадья села. Без промедления она разлила водку, потом стала раскладывать кушанья по тарелкам.

Куриль смотрел на нее незаметно, как умеют смотреть одни северяне, и хотя мысли его вертелись вокруг больших дел, на ум само собой пришло размышление: "Мукой питается и молоком. Потому растолстела — руки-то пухлые, как у ребенка маленького. Однако, грузная очень — это, наверное, потому, что часто ест колымскую нельму…"

— Ну, за что, отец Леонид, выпьем нынче первую чарку? — спросил хозяина Друскин.

— За что… — повторил поп и глубоко, как-то тревожно вздохнул. — За то, наверное, за что ныне пьет вся Расея. За дела ратные царя нашего батюшки — пусть помогает ему Христос, за солдатушек наших, за кровушку ихнюю — пусть бог облегчит их тяготы и страдания, за правду нашу, за правду Христову…

Рука Куриля с полным граненым стаканчиком опустилась на стол.

— Что? У вас правда шибко печально? — спросил он озабоченно.

Друскин сделал выдержку, глянул осуждающе на Куриля и сказал попу:

— Вот я ж и говорю, отче: у нас в тундре — спокойствие и благодать! У них свои дела, а у нас — свои…

— Ну, полноте, Пантелей Пантелеич. Может, они слышали, да не взяли в толк, — возразил священник.

— Не хочешь, так не возьмешь. — Исправник, однако, поставил стакан, решив тут же проверить, кто прав. — Ты о войне, Афанасий, слышал?

— Зачем спрашиваешь? Конечно, слыхал. С начала зимы, однако, больше говорили, а теперь чтой-то не говорят…

— А чего ж не забеспокоился, не спросил — что на войне?

— Э-э… Жизнь разная. Как спрошу, что пойму?

— Значит, о самой войне ты понятия не имеешь? — рассердился Друскин. — Что понимать? Люди в людей стреляют! Тысячи, много тысяч людей стреляют друг в друга.

— Из ружей? Однако, для страха больше? Но видно, что попадают?

— Из ружей! Для страха… — передразнил Друскин. — Да, я чую, отец Леонид прав: темнота… Что, Афанасий, из ружей? В ружье и палец не засунешь. А если ружье на колесах, пушкой называется, — голову можно засунуть в ствол. Бахнут в дом — и нет дома.

— Ай-ай-ай! А как в людей попадут?

Друскин так и отпрянул назад. А у попадьи вздрогнули и мелко затряслись огромные груди; она чуть не прыснула, но подавила смех.

Но смеяться было не над чем. Исправник серьезно сказал:

— Афоня, завтра батюшка тебе расскажет, что бывает с телом, а что — с душой, когда в человека попадает разрывная пуля величиной с мой сапог…

— Христос с тобой, Христос с тобой, Пантелей Пантелеич! — взмолился поп, замахав рукой. — Мое дело — душа, только душа…

— Да я к тому говорю, что настало крутое время, а значит, и втолковывать надо круто. Тогда и понятие быстрее придет.

— Не знаю, не знаю. Приобщение к истине терпения и усердия требует — я уже говорил. Крутость не по моей части.

— Вот побывал бы ты, Леонид, на вечеринке, так ужо и не сомневался бы, что они только угрозу и понимают. Я их по-своему разбужу.

— Но ты, помнится, сам говорил, что будить можно по-разному. Спящий шарахнуться может.

— А нынче я другое знаю. Раз шарахнутся, два шарахнутся, а на третий поймут, что они слишком долго спали.

— Ну вот если поймут, то и приспеет время писать царю от их имени. А так смысл письма будет ложный — это я прямо тебе говорю.

— Но от нас требуют дело сделать немедля, а не за пять лет! А почему — ты не хуже меня знаешь… Все это было продолжением разговора исправника и попа, начало которого Куриль не застал. И в этих препирательствах они чуть не забыли о госте. И спохватились.

— Да, Афанасий: мы говорим о других — тебя это не касается. Ты умный человек, с понятием, ты наш друг. Конечно, сам видишь — многого ты не знаешь. Но ты, слава богу, не об одних драных олешках думаешь. Давайте выпьем, да я кое-что тебе расскажу.

Исправник и поп Синявин до дна опорожнили стаканчики и основательно принялись за еду, а Куриль отпил меньше половины: не за тем он пришел.

— Так вот, Афанасий Ильич Курилов, какая она есть, правда о войне, о которой у вас в тундрах детские сказки рассказывают…

Голова юкагиров был среди богачей северян, наверное, самым подготовленным к восприятию этой правды человеком. Он чаще всех встречался с исправником, с попами и дьячками, с казаками и вольными русскими людьми — словом, считался очень наслышанным. Но то, что сейчас говорил сам исправник, причем тайно, да еще в доме священника, было невероятным… Какая-то неизвестная земля Пруссия. Десятки тысяч мужчин, одетых совершенно одинаково, бегут все разом на германцев, сидящих в ямах. А сзади, через из головы, по германцам стреляют пушки, перемешивая землю и людей и в клочья разрывая все, что попадется. А солдаты тем временем бегут, стреляют из ружей, прыгают в ямы — и там начинается взаимное убивание — пулями, ножами, приделанными к ружьям, чем придется… Германцы, первыми решившие победить русских, были выкупаны в крови, побежали, но почему-то все это обернулось большой бедой для русских солдат и царя… Мудрый Куриль напрягал все свое воображение, чтобы поверить рассказу исправника. Но желание поверить перебивали невольные сомнения и подозрения: может, исправник дурачит его, дикаря, а может, Друскин умом тронулся — царь-то, конечно, прислал умного, но за долгие годы всякое могло произойти… Подозрения эти, однако, тут же и гасли: отец Синявин, перехватывая его вопросительные взгляды, кивал головой и поддерживал Друскина: "Да, да…", "Так, все это так…" Раненые ползут к своим и стонут, не всех убитых успевают закапывать, много солдат уже осталось без рук или без ног…

— …Вот как дерутся русские люди за светлую веру и за царя.

— Выходит, на войне плохо царю? Неудача большая? — спросил Куриль.

— На войне бывает по-всякому. А вот в других землях — в Галиции и Польше наши так дали врагам, что те до сих пор не опомнятся. Но опомнятся — опять полезут. Война только что началась.

— Да… Однако, царь без мужчин не останется?

— Не останется. Россия большая и сильная. А вот тяжко, трудно — это уж правда. — Исправник вдруг повысил голос: — Солдатам, Куриль, трудно, бабам трудно, детишкам! Потому что война, потому что кровища льется! А кто виноват? Германцы!.. А здешние царьки только о том и думают, как бы у них оленей не попросили. И страшно обиделись, отец Леонид, что их не встретили перед острогом, что не кричали "ура" и шапки не подкидывали…

Друскин в сердцах налил себе одному водки, выпил с маху и, не закусывая, встал из-за стола, подошел к окну, за которым гудел заполярный буран. Он постоял у непроглядного ото льда окна — и не успокоился (да и водка, наверное, начала действовать).

Он быстро подошел к Курилю, сел и, как-то нехорошо прищурив серые глаза, снова заговорил:

— И это, Куриль, только одна половина правды. А есть и другая. Ты помнишь, как царя Александра хотели убить?

— Да вроде был слух… давно. Ай-ай-ай…

— Бомбу швырнули… ну, пороху много… Был такой безбожник Ульянов. З-заговорщик! Петлю з-за это на шею ему надели. Повесили. Ну, стал быть, вот: нынче его родной брат… Только вот что, Афоня: узнаю, передал кому разговор — дружбе конец.

— Что? Брат?.. — не отозвался на предупреждение Куриль. — Ой, Пантелей Пантелеич, ты у меня ум из головы вынешь… И этот тоже хочет убить… Николая Романова?

— Не-ет, — протянул Друскин. — Это что — убить! Ты, Афанасий, только смотри: языком ни-ни… Потому что я тебе говорю одному… Этот другой Ульянов… Ну вот ты, скажем, богач. Захочешь оленей своих раздать?.. Голытьбе, безоленным, лодырям… неудачникам разным? Совсем раздать — до единого? И шкуры раздать, и деньги, э — все? Нет? То-то и есть… А Ульянов к тому и разводит смуту. Понял меня? На всех замахнулся — на царский дом, на богачей, на власть, на бога…

— Да-да, и на бога, — подтвердил со вздохом Синявин.

— Как он так может?

— Как!.. Рассказывать долго. Э-э, Афоня, ты из другого мира… Книжки смутьянские пишет. Всякую голытьбу к бунту зовет. Голытьбы-то много — вот он и надеется… А ты говоришь — шаманы… К дележу чужого добра призывает. И друзей у него — черт-те сколько, прости меня, бог. — Друскин переставил ближе к Курилю свою мягкую табуретку. — По секрету тебе скажу: этих самых… дружков-то его… сюда, ко мне присылают. Кто мне! Понимаешь, кто такой среднеколымский исправник? У-у… У меня особая власть. И у меня везде должен порядок быть… А ты там, Афанасий, гляди, чтобы ссыльные в стойбищах не появлялись. Если что — сразу мне сообщай. И чтоб книг никто никаких не читал. Не нужны книги тундре. Сказители есть — и хватит. Они у вас о добре и зле хорошо придумывают…

Качая головой, выказывая удивление или поддакивая Друскину, Куриль в действительности воспринимал эту вторую половину правды без потрясения. Он кое-что знал и сам, кое о чем догадывался, кое-что давно обдумал. Его лишь поражало, что все это куда серьезнее, чем он считал.

— Однако, я вижу, что у Николая Романова много врагов, — тихо проговорил он.

— То-то оно и есть, — согласился исправник. — Это тебе не с шаманкой воевать: разбил бубен — она и копыта врозь.

Разбил бубен… Друскин не заметил, что сказал очень обидные для Куриля слова. Куриль же ничем не выдал стегнувшей его обиды, но вгорячах ответил тем же:

— Выходит, земля под ногами горит?

— Почему горит? — вспыхнул Друскин, однако опомнился: — Задымилась чуть-чуть… Между прочим, огонь тушат огнем… Да вот — слышь, отец Леонид, у нас-то на днях… библиотеку Гуковского кто-то поджег. Дочиста книжечки все сгорели. Люди-то не дают потачки смутьянам!

Напряженный разговор неожиданно оборвался для Куриля: на стене что-то щелкнуло и захрипело. Глянув в ту сторону, Куриль, как ребенок, чуть не вскрикнул от изумления. Он давно заметил на стене домик из бревен, под которым с дробным стуком и почему-то без остановки моталась медная бляха.

Сейчас под кровлей домика откинулась дверца и из нее выскочила, но не улетела птичка. "Кху-кху, кху-кху…" — кланяясь, на всю комнату кричала она. "Живая? Нет?" — оторопело думал Куриль. Птичка прокричала двенадцать раз, юркнула в дом и ловко захлопнула за собой дверцу. Боясь быть осмеянным или попасть впросак, Куриль хитроумно спросил:

— К счастью кричит? Не к беде?

Хозяин-поп, сидевший в глубокой задумчивости, оживился и, улыбаясь, ответил:

— Да нет. По этой птице гадают в наших лесах: сколько раз покричит, столько, стал быть, годов и жить человеку.

— А сколько мне жить? — серьезно спросил Куриль.

— Но ты ж не загадывал, — сдерживая насмешку, ответил Синявин. — Двенадцать — мало тебе? Шучу: она деревянная.

— Знаю. Я шутю тоже… Пантелей, ты сказал — библиотека. Чтой-то такое?

— Книги, склад книг. От которых смута идет… А сильней книг, сильней огня знаешь что? Дружба. Дружба тех, у кого власть и деньги… и олени. — Исправник вдруг ожесточился: — Ваши богачи беды не чуют. А вдруг военная неудача? Они не понимают, что если бунтари из Питера или с приисков разграбят богачей русских и придут сюда, то им они просто пинков под зад надают. Что, у вас есть солдаты? Казаки? Пушки у вас есть? Да у вас даже тайных наемников нет…

Друскин быстро постучал пальцами по краю тарелки и спросил Куриля:

— Что делать нам, Афанасий?

— Что? Не знаю. — Куриль оттянул пальцами ворот теплого свитера. — От всех твоих слов жарко шибко. Голове холодно. Думаю, оленей просить не надо.

— И не собирался просить. Еще…

— Если так — о войне сказать можно. Мол, германцы за добычей идут, а добыча не у бедных людей — богатых.

— Неплохо, Куриль! — воскликнул Друскин.

— Пожалуй, мудро, — согласился Синявин.

— Только об этом… как зовут его, ты сказал? Который книжки пишет. О нем не надо. О бунтарях тоже. И про царя Николая всякие слухи не надо.

— Какие слухи?

— Что новый царь скоро будет. Э, ты лучше знаешь! Спросят — "нет" говори.

— Какой царь? — сурово удивился исправник. — О чем ты говоришь, не пойму.

— Э, зачем? Ленин — зовут.

— Что-о? — выкатил серые глаза и поднял темные брови исправник. — Ты где имя такое слышал?

— В Нижнеколымске. А что?

— Слышал когда?

— Когда — разве помню? Вроде этой водой, может, прошлым снегом еще… — Голова юкагиров почуял, что влипает в какое-то неприятное дело. — И, кажись, не один раз слышал, — стал выкручиваться он. — Может, не в Нижнем, а тут — не помню…

— От ссыльных?

— Зачем! Ссыльных не знаю. Казаки говорили.

— Кто именно?

— Исправник, я — женщина? Помню сплетни? Да? Может, Мишка Носов сказал, может, другой…

— Ладно. Я тебе — правду, ты крутишь… А не говорили они, что при новом царе будут жить лучше и что богатых Ленин прижмет?

— Почему царь богатых прижмет? — удивился Куриль.

— А потому, что Ульянов — который против царя и бога идет — и Ленин — это одно и то же лицо! Две фамилии у него. Даже не две, а больше.

— Э-э-э, — улыбнулся Куриль, — шутишь, однако.

— Хороши, мать их к сатанам, шутки! И ты тоже чуешь, что я всерьез спрашиваю. Мишка, говоришь, Носов? Он же придурковатый.

— Ну, потому, видно, так и сказал…

— Но ты не от одного слышал — сам говоришь. А имени умного не помнишь? Может, Нииикай тебе говорил? А? Вы же друзья с ним…

— Ниникай? — скривил губы Куриль. — Он же богач! Брат Тинелькута. Богатство их идет по наследству. Зачем он будет хвалить человека, который табун у него отберет? И мы давно не друзья с ним. Потом он редко ездит в остроги. Семья у него, дети. А скандалы делает по привычке — пил сильно, когда был парнем, дрался…

— Ха! — усмехнулся исправник. — Не друзья, а так защищает. Он же сорвал важное дело. Теперь ты понимаешь, какое он дело сорвал? Я книжки читаю разные и хорошо вижу, что он не дурак и не бузотер.

— Э, зачем так? — не согласился Куриль. — Все богачи сильно обиделись, что не встретил, плохое от тебя ждали — он, может, за всех был? Однако уедет — три снега в Среднем остроге его не увидишь: такой…

— Ей-богу, Пантелей Пантелеич, ты слишком усердствуешь, — поддержал гостя хозяин. — У тебя уже и чукчи социалистами стали…

— Да, но дружбу теперь не знаю как и наладить, — остепенился исправник.

Несколько раз уходившая и приходившая попадья принесла строганину. Умная женщина: строганину надо есть, пока не растаяла — значит, слишком уж тяжкий разговор оборвется.

Куриль обрадовался строганине. Потому что за едой он мог собраться с мыслями.

Он врал исправнику и попу: о Ленине ему действительно рассказал Ниникай. И рассказал о нем как о хорошем русском царе, который облегчит жизнь всех людей тундры. Как облегчит — он не сказал: может, не знал, может, не хотел сказать, поскольку дружба их давно кончилась. Встретились они в Нижнем остроге, летом, поделились важными слухами, но неспроста: Ниникай хотел уколоть Куриля — мол, оглядывайся, друг, исправника Друскина могут заменить при новом царе… Сейчас на всегда неуравновешенного Ниникая — злобного и одновременно доброго, мягкого — хлынул новый, опасный свет, Ниникай еще сильней отдалился от Куриля, и все-таки Куриль прикрыл его, отвел от него беду. Причем сделал он это без размышлений и, пожалуй, с излишней горячностью. Почему случилось так, а не иначе? Нет, дело не в простой порядочности и не в мгновенном мудром расчете — мол, всякое может случиться, может, и Ниникай когда-то его спасет. Но озарение было — что-то вроде испуга-протеста. Лишь теперь, пережевывая строганину, Куриль осознал это озарение. Одно слово — и чукча сегодня или не сегодня, но оказался бы в темном каменном доме — в тюрьме. Сам же Куриль стареет, а как пойдет его дело и пойдет ли оно вообще — это пока неизвестно. А много ли в тундре таких людей, как он и Ниникай? Да их почти нет. На что решится Ниникай в своей жизни, каких наломает дров — кто знает! Может, как раз наломает таких, что Курилю в том мире или после возвращения из него будет больно и тошно. Но ведь за целых полсотни лет в тундре решительно ничто не переменилось, а если и переменилось, то к худшему. Нет, пусть будет что будет, только из горькой черноты тундры нельзя убрать Ниникая…

Впрочем, надо было уже о другом думать.

С чего начать, как начать?

Но оказалось, что не случайно и не зря молчал хозяин — отец Леонид.

— С чем приехал, дорогой Афанасий Ильич? — спросил он, смело оттесняя исправника.

— Э, что мои дела? — тяжко вздохнул Куриль. — Старый уже. Наверно, оленей запрягать скоро [88]…

— Да, конечно, все перед богом равны, все смертны, — согласился поп. — Одни деяния наши бессмертны, если они богу были угодны.

— Я старался, ум не жалел… Однако, отец Леонид, поглядел под старость назад…

— И что же увидел ты там?

— Черноту, одну черноту.

— Ну нет, я бы так не сказал. Юкагиров твоих крещу понемногу. И, говорят, шаманы у тебя поутихли. У тебя сейчас нет, кажется, сильных шаманов?

— Сильных-то нет. А шаманство есть. В каждом стойбище бубны стучат. Я по-всякому с ними — и лбами столкну, чтобы люди выдумки видели, и словами хорошими, и пугаю…

— А то в-возьмешь — и надругаешься над верой людей, — тем же голосом добавил исправник.

— Это как? — не поверил своим ушам Куриль. Он было подумал, что Друскин грубо шутит спьяна.

— А так. Взял да и разбил бубен. А шаманка взяла д-да и померла. Тебе показалось, что ты ч-черноту осветил, а людям показалось, что у тебя н-ни-ничего святого. Не будь того случая, сейчас бы половина юкагиров крещеной была.

Куриль чуть не захлебнулся воздухом от коварства исправника, от своего бессилия. Но все-таки бросился защищаться:

— Они же… шаманы… хотели оголить бедную женщину, вдову с молочным ребенком, и при людях голую бить тальником!

— Господи! — перекрестилась попадья, стоявшая у двери.

— А ты бы, ты, Пантелей, ничего бы не сделал?

— Я бы ей в-в-в морду дал, — ответил Друскин. — А бубен бы не разбил: в-веру уважать надо.

— Уважать? А Каке, самому большому у нас шаману, ты при всех пулю хотел в лоб пустить! А? — зарвался Куриль, понимая, что терять уже нечего.

— А б-бубен бы не разбил, — повторил исправник.

— Тогда за что ты медаль у царя мне выпросил? — отчаянно бросил еще один козырь Куриль.

— З-за усердие, — спокойно ответил Друскин. Он опьянел как-то вдруг, неожиданно.

Он опьянел в самое неподходящее для Куриля время. Ведь только что подошли к самому главному разговору. Какая беда! Правда, почти совсем трезвым был отец Леонид, и Куриль, надеясь на его благоразумие, решил еще побороться. Однако пои покачал большой волосатой головой и сказал:

— Нет, не мудро ты поступил, не мудро. Епархия не одобряет этих деяний твоих.

— Но они вызов мне бросили: они власть, не я. Как буду теперь — не знаю. Зачем мне печать? Зачем я нужен? Я нужен ясак собирать? Пусть собирают шаманы. Они запугают людей и быстрей соберут…

Пьяно смотревший в одну точку — под стол — исправник поднял руку и поводил в воздухе указательным пальцем.

— Н-нет, — сказал он и выставил второй палец. — Две власти: светская — ты, я, духовная — он, ш-шаманы. Везде так.

— Но у вас светлая вера, божья, у нас — темная, дьявольская…

— Он уважает меня, — указал на попа Друскин. — Я уважаю его. А вместе что — сила! Кто виноват, что у вас духам верят? Мы?.. Шаманов не трожь! Пусть стучат в бубны. Через уважение к себе поворачивай…

Это было концом. "Что он сказал? Не тронь шаманов? Да этого не может быть: двадцать снегов не запрещал. Укреплял нешаманскую власть, а теперь хватит? Или я далеко заехал? Может, спьяна самодурствует? Или зло вымещает, обиделся — дело не сумел сделать? — такие мысли пронеслись в голове Куриля. — Значит, все будет по-прежнему? Но будет не по-прежнему, а хуже!

Шаманы отряхнут мокрые перья и мстить начнут…" Случилось худшее: глыба надежды обвалилась, сползла.

И тут Куриль потерял над собой власть. Поджав губы, он заговорил:

— Вы хотите дружить с нами? Не будет дружбы. Вы к богу ближе, мы дикари. Вы книжки знаете, мы следы на снегу. Вы из железа умные вещи делаете, мы кость режем. Вы белые, чистые, мы желтые, грязные. Какая дружба?

Голос Куриля был негромким. Но ведь в исступлении кричат только женщины. Исправник будто отрезвел — он схватился за подлокотники мягкого стула, готовый вскочить и заорать трезвым голосом. Подался вперед и поп — только он словно от боли сдвинул черные брови и положил ладонь на изгиб локтя исправника, как бы придерживая его.

— …Не пойдут богачи на дружбу, — продолжал Куриль. — Бунтари им дьяволы будут, от дьяволов и помрут. Что, скажи, одинаково? Ничего. Послушай дикаря, если царю нужна дружба. А потом можешь прогнать. Бог нужен один, вера одна! Одинакова вера — одинаковы мысли, добро, зло, грехи, страх — все тогда одинаково. Песни богу одни. Крестить нужно тундру. Почему не поймете, почему не хотите?

— Так-так-так… — быстро заморгал поп Синявин. — Хорошо говоришь, хорошо! А, Пантелей Пантелеич?

— Что? — вроде бы зло сказал Друскин. — Лысый… Крест ему выхлопатывать надо — вот что!

От откинулся к спинке и стал живо водить туда и сюда пьяными глазами, словно собираясь сейчас же поднять на ноги всю управу, чтобы писать царю доклад о мудром голове юкагиров…

— Фу, опьянел я, однако, — признался он.

— Не мне будет крест — вам будет крест от царя, — воскликнул Куриль. — Кто, скажет, светлую веру на Север продвинул? Господин Друскин, священник Синявин. Также люди скажут… А если бы церковь строить начать? Во всех тундрах о том говорили бы. Э-э, как дело пошло бы лучше! Всем радость. Купцы, богачи зашевелятся, сами приедут к вам: дело большое, выгода может быть…

— К К-кешке Попову, отец Леонид, посылай человека, — как будто сквозь дремоту сказал Друскин, прикрывший глаза. — Пусть едет сюда. Кешка Попов — это поп из Нижнеколымска. Значит, дело уже завертелось…

У отца Леонида красными шишками загорелись щеки.

— Должен сказать тебе, Афанасий Ильич, — выпрямился он, — что якутская епархия еще летом дала согласие на крещение. Того более, церковь можно видеть изображенной на бумаге со всех сторон и изнутри…

— Как так? — спросил Куриль, задыхаясь от радости, но не все понимая. — Почему, однако, не стали?

— Война, милый мой, война… До какого крещения было в то время!

— А поп? Отец Леонид… — В лице Куриля было столько мольбы, униженности и надежды, что Синявин, отвыкший от каких-либо выражений на лицах здешних людей, улыбнулся.

— Иди — целуй крест! — сказал он. — Берем в обучение отрока.

— Священники не шутят, однако, — сам не свой, чуть не плача от радости, поднялся со стула Куриль и грохнулся на колени перед попом.

— Как отрока-то зовут? Запамятовал я.

— Два имени у него, — пролепетал Куриль, оторвав от креста губы. — Родительское — Ханидо, значит Орленок, другое Косчэ, шаманское. Константин.

— Константином будет, — буркнул исправник и не пошевелился.

— Так и решим. Но имей в виду: попадет ли он в семинарию — я сказать не могу. Сперва поглядим. У меня поживет.

— Попадет! Как не попадет! Очень крепкая память. Душа чистая — бог сам увидит, какая душа чистая у него. И ты увидишь.

— Ну, не подойдет — другого пришлешь. В Якутской губернии это будет первая наша попытка. Надо, чтобы на родном языке церковную службу служил.

— Ох, хорошо! Ох, хорошо! — чмокал крест и отрывался от него счастливый Куриль.

— Привезешь Константина без промедления, — приказал он.

— Могу щас уехать. Спать в дороге могу. Семь дней — хорошо?

— Что ты! Остепенись, господь с тобой.

— Большой у меня праздник, отец Леонид.

ГЛАВА 3

В эту ночь Куриль еще трижды слышал крик птички из немудреных поповских часов. Но птичка почему-то кричала всего по одному разу. Это настораживало его, хотя он и понимал, что она неживая.

Настоящий душевный праздник начался с того, что исправник запел — негромко, правда, со срывами, но запел. Подсела толстая попадья. И потек разговор о житье-бытье. Пьянел Куриль в охотку и в радость. А потом вдруг провалился куда-то. Нет, он видел появившегося за столом Потончу, потом казака, говорившего что-то исправнику, он даже провожал вместе с попом исправника и на крыльце просил его уладить дело с табуном оленей, который много снегов назад выиграл именем бога, но ничего из этого, решительно ничего он не запомнил.

Заснул Куриль на деревянной кровати в маленькой комнатушке — босым, но в свитере и поверх одеяла. Разбудил его неприятный звук: спиной к нему у окна стояла толстая попадья — она отковыривала ножом наледь со стекол. На табуретке возле кровати стояла огромная кружка с квасом, а рядом лежала бумага, заклеенная крест-накрест. Куриль приподнялся и начал суматошно, поспешно обуваться — голые ноги женщина не должна видеть.

— Бумага мне? — спросил он, не зная, следует ли здороваться с женщиной, да еще если спал в доме.

— Да, да, вам. От исправника… Я разбудила вас. Лед начал таять, потек… Испейте кваску.

Надкусив край конверта, Куриль разодрал его и увидел красиво исписанную бумажку с круглой печатью.

— Из управы был человек. Сказал, что читать можно при ком угодно, — пояснила толстуха.

— Глаза… старею… Да… не вижу, — замялся Куриль. Попадья повернулась и. прогибая половицы, подошла к гостю, взяла бумагу и вернулась к окну.

"Женщина, да еще попадья — и читает?" — обомлел Куриль.

Управа Среднеколымска свидетельствовала: господин Куриль Афанасий, по отцу — Ильич, голова рода юкагиров, награжден императором российским медалью "За усердие" и имеет большие заслуги перед отечеством. Далее говорилось, что табун оленей, выигранный им с божьей помощью ради строительства церкви, является его собственностью, которой он может распоряжаться по своему усмотрению.

Весь путь от дома отца Леонида до заезжего дома торжествующий Куриль мучительно припоминал, сколько же он обещал пригнать оленей исправнику и попу за эту бумагу. А ведь он наверняка обещал — иначе как же могла появиться бумага! Двести — много, наверно, сто. И лишь на самых порожках решил: надо пригнать сто пятьдесят.

Куриль пришел рановато. Богатая братия, вповалку спавшая на полу, подстелив свои шубы, а то и не подстелив, только что поднялась. Одни дымили трубками там же, где спали, другие уселись на табуретки. И лишь возле двери на кухню происходило что-то чудное. Там толпилось человек пять, а в самой двери стояла кухарка в шубе, похожей на колокол, и в заячьей шапке, прикрученной к голове платками. Куриль пробрался поближе. Умываться, да-да, умываться предложила тундровикам усердная баба: люди не простые, а знатные… На двух табуретках стояло корыто с водой, а на третьей лежали мыло и полотенца. Ни один из чукчей, конечно, не откликнулся на приглашение: мочить водою лицо — это почти измена духам, келе. К корыту подошли только старик Петрдэ, привыкший уважать обычаи щедрых хозяев, трое ламутов да еще якут Мамахан. Как раз один из ламутов взял в руки мыло, намочил его, но оно тут же выпрыгнуло вверх, как белка, и шлепнулось на пол. Никто его не стал поднимать: марать лицо пеной — это смешно, после нее от мужчины пахнет, как от русской женщины. Остальные ополоснули лица, вытерлись и поспешно ушли, оставив на табуретке неузнаваемо черные полотенца.

— Апанаа, ты где ночевал? — по-чукотски спросил Куриля Чайгуургин.

— У знакомых, за Анкудинкой, — соврал Куриль.

— Ничего не слыхал? Казаки ничего такого не говорят? А то я сон видел, ну прямо невозможно страшный. Только сейчас. Волки как будто напали на мой табун, много волков. Страх! Несутся волки, валят оленей, а олени бегут, бегут… Топот копыт и разбудил меня… Я даже вскрикнул и криком Каку разбудил. Проснулся уже, а топот все слышу… Думаю, может, скорей уехать отсюда? Первый раз такой сон увидел…

— Война, друг ты мой, большая война, и невозможно страшная. В царских солдат стреляют германцы белоголовые, а те — в них. Кровь течет, прямо как вода в Колыме.

— Коккай! Да ты что говоришь!.. — Чайгуургин так и плюхнулся па табуретку. — Стреляют?.. Кака! Слышишь — духи мне подсказали, келе мои подсказали… Война идет, большая война. Германцы белоголовые…

И пошло… На Куриля и Чайгуургина наперли так, что они вскочили на ноги, боясь упасть с табуреток; стол поехал к окнам, зарычав ножками по деревянному полу, как два или три медведя.

— …А в животных, в зверей стреляют?

— Какой зверь уцелеет? Они молнией дома разбивают!

— Солдатам, значит, олени будут нужны — на мясо?

— Да там все мукой и молоком питаются. Куриль, правильно?

— Не знаю, не знаю. Может, и мясо едят. Казаки же едят?

— А зачем мясо портить, если солдаты на смерть идут?!

— А наших будут в солдаты брать?..

— Исправник скажет. Потончу-то вчера чуть не отправил…

Напоминание о вчерашней угрозе исправника как острым ножом срезало шум и гвалт. Начисто отрезвели головы.

К этой понурой мужской тишине и подоспели исправник Друскин и отец Леонид.

— Добрый вам день, господа, — негромко сказал исправник, проходя к тому месту, где вчера сидел во главе стола.

— Господи, помилуй, господи, помилуй, — бормотал на ходу поп, крестя комнату и всех, кто собрался в ней.

— Господин Курилов, подойди сюда ближе, — распорядился исправник. — А где Потонча?

— Я тут, вашеглородие. Тут.

— Иди тоже сюда. Поможешь Курилю, если он слово какое затруднится перевести.

Все стояли, вытянув шеи, как табун домашних гусей, увидевший человека с растопыренными пока неизвестно зачем руками.

— Вчера утром, господа, почтенные люди острога уговорили меня не омрачать тревожными новостями праздника, не омрачать первой встречи с вами, — начал исправник без тени смущения. Конечно, он и не собирался объяснять, что эти почтенные люди сегодня утром уже не перечили ему; они потому и не пришли сюда, что во всем согласились с ним. Пока не пришли… — Долг службы, однако, повелевает мне сказать обо всем, — продолжал Друскин. — Да вы, я вижу, и так знаете. Да, да, да: государю императору пришлось посылать много тысяч солдат с ружьями, чтобы защитить нашу святую землю и нашу светлую веру. Идет война, большая, очень большая война…

Куриль едва успел перевести эти слова, как в тишине раздался знакомый голос богача Ниникая:

— Война ближе к нам стала?

— Дальше. И сюда война совсем не придет, — зло ответил исправник. — Кому нужен наш холодный пуржистый край!.. ("Это он спрашивает: мы побеждаем или нас побеждают, — подумал Друскин. — Ничего себе — темный!") Но, господа, — продолжал он, — война очень страшная и кровавая. Посему хотите вы или не хотите, а каждому придется делать все, что прикажет царь. Чтобы победить злых людей злого и жадного мира, царю нужна ваша помощь.

— Много оленей нужно? — по-деловому спросил старик Петрдэ, дядя Куриля, догадавшийся, что дело пахнет бедой — отправкой мужчин, которых, конечно, перебьют на войне.

— Оленей? — насмешливо переспросил исправник. — Солдаты нужны царю! Надо ехать туда, где люди кровь проливают, и воевать!

Наступила отчаянная тишина. Даже Куриль, знавший обо всем больше других, побледнел, когда перевел эти неожиданные слова. "Может, ночью бумагу привезли из Якутска?" — подумал он. А холодные прозрачные глаза исправника бегали туда-сюда, бегали, будто пересчитывая людей. Слова его тундровики поняли буквально — ехать надо сейчас, иначе зачем же всех сразу вызвал! — каждому надо ехать: ведь на Севере нет мужчин непригодных, исключая калек. И лица богачей омертвели. Даже Кака забыл о шаманской привычке бормотать, вызывая своих келе: он стоял с раскрытым ртом, но не дышал.

Когда Друскину показалось, что до ума туземцев дошла вся серьезность событий, он сказал:

— Переведи, Куриль: я написал царю бумагу и просил его пока не трогать людей тундры и оленей пока не брать. И скажи, что царь согласился со мной. Скажи еще, пусть все сядут, разговор будет серьезный.

Оживил, осчастливил исправник вконец перепугавшихся богачей. Всегда медлительные и важные, они сейчас с быстротой послушных детишек расхватали табуретки и плотно уселись поближе к исправнику и попу. Многие даже вынули трубки, кресала, кисеты.

Этих до ужаса далеких от действительности людей надо было до конца "просветить". Иначе ни сейчас, ни в будущем с ними каши не сваришь…

Рассказ Друскина о разных странах на западном краю российской земли, о государственных спорах, о злых и добрых царях, о том, из-за чего и как началась война, тундровики слушали бы как сказку, если б не знали, что конец этой сказки так неожиданно коснулся их самих. А Друскин как раз и подводил к тому, чтобы они увидели, от чего он их спас и куда все-таки может упечь, если они будут и дальше задирать хвосты. Сам Друскин не был ни на какой войне, но из вчерашнего разговора с Курилем он сделал выводы и знал, что сильнее всего сбивает с ног этих заспавшихся, но строптивых властителей.

Уже после первых слов о том, что на войне одни солдаты убивали других, некоторые богачи стали креститься, кое-кто зашептал шаманские заклинания, а многие качали головами, хмурили в ужасе брови, забыв о достоинстве. Потом пошел рассказ о пушке, в которую будто бы "засыпают" ведро пороху, о том, что таких пушек — тысячи, о сотрясении земли, когда эти пушки бьют, и о прочем, прочем и прочем.

— Что? Им страшно? — спросил он Куриля, спохватившись: лица богачей ему показались странными, искаженными. "Еще закатят истерику", — подумал он, вспомнив, что люди здесь привыкли к внушениям и самовнушениям. — Спроси: найдется ли среди них человек, который поехал бы не воевать, а посмотреть на войну? Я дам бумагу и денег.

Этот вопрос вернул богачей к действительности. Но он создал такую тишину, что стало слышно, как шуршит снег, ударяясь в стекла двойных окон.

— Может, Ниникай согласится?

Послышался голос.

— Он будет думать, — перевел Куриль. — Если надумает, то поедет.

Раздался голос Оммая:

— Чего от нас хочет великий царь?

Это был переход к делу.

— Царь больше всего хочет, — решительно ответил Друскин, — чтобы слухи о войне не замутили тундру. А у нас и без этого плохо: шаманы грызутся с шаманами, богачи — с богачами и с шаманами, злые сплетни ползут по тундре…

Значит, царь, который нас защищает, должен оглядываться назад: не подерется ли свой народ, не начнется ли где резня? Усмирять же придется, а солдаты нужны на войне.

И Друскин начал называть имена гостей, враждующих между собой, и перечислять, в чем они провинились. К удивлению Куриля, первым он назвал его, потом Каку, Ниникая, Тинальгина, несчастного Мельгайвача и других.

Куриль, однако, при переводе, на ходу, многое переиначил. Себя он представил помощником исправника, который не раз усмирял шаманов и тушил вражду между родами, шамана Каку Куриль жестоко предупредил, чтобы он не вмешивался в дела юкагиров и не сталкивал с ними чукчей. Потопчу исправник поругал лишь для порядка, потому что вчера жена исправника спрятала в сундук пятнадцать отличных шкурок. Куриль же сказал, что Попов будет торговать русскими товарами, его надо хорошо встречать.

— В долгу не останусь, — шепнул ему Потонча. — У меня там зашивший американский ситец лежит. Пьяному Каке и сплавлю.

— Молчи… Это мы поправляем друг друга и удивляемся, как хорошо исправник все знает, — объяснился Куриль с Друскиным.

— А еще царь вот что решил, — продолжал исправник. — Германцы хотят уничтожить нашу светлую веру. А мы посему должны наоборот — укреплять эту веру. Царь так и написал мне: если нельзя послать людей на войну и взять оленей — солдатам на пищу, то пусть иноязыкие народы Севера строят божьи дома.

— Надо, надо строить! — закричал Петрдэ, выхватив изо рта потухшую трубку. — Я всегда говорил Курилю. Сколько нас богачей — разве один божий дом не построим?

Жадюгу дядю Куриль знал хорошо. Это он рассчитывает на его табун, выигранный для постройки церкви. Пусть кричит: у Куриля бумага за пазухой…

Загалдели властители тундр. Куриль уже вдвоем с Потончей переводил их одобрительные выкрики и советы. И лишь Кака, понявший, что опасность пронеслась мимо, повернулся к исправнику изрисованной устрашающей стороной лица и сказал:

— А я как могу строить? Я топор в руках держать не умею, ни дом, ни изогородь не рубил…

— Тогда пойдешь воевать, — твердо ответил Куриль, хотя хорошо знал, что сами богачи ничего строить не будут и что возразить Каке надо было иначе.

— Коккай! Воевать?

— Слышал же — кто не может строить, тот пойдет воевать! — ответил Куриль и тут же перевел этот разговор Друскину.

Исправник усмехнулся и, чтобы покончить с шумом, сказал:

— Кто не хочет или не может строить церковь, пусть поднимет руку.

Кака, понявший усмешку Друскина, немедленно поднял сразу обе руки.

Но больше никто не поднял: перечить опасно, и хоть новая вера еще неизвестно что принесет, само же строительство церкви может сулить выгоду. И все-таки каждый хитрил.

— Олени, наверно, будут нужны? — спросил Петрдэ.

Голова восточных чукчей на это ответил своей хитростью:

— Олени? Зачем они! Это же не яранга. Для церкви нужны дерево и золото… — А у меня, мол, нет ни того, ни другого.

— Песцы нужны! — громко сказал Куриль. — Только песцы. Шестьсот шкурок за один снег нужно сдать!

В ответ на это раздался дружный мучительный стон. Куриль для вида посоветовался с Друскиным, хотя давно знал, что именно надо говорить дальше.

— Ясак с этого снега собирать только песцовой шкуркой. Камусы, пыжики приниматься не будут. И рога мамонта не нужны.

— Чьи рога? — переспросил Петрдэ.

— Водяной коровы.

И тут поднялся священник Синявин. Он воздел кверху руку и туда же, в потолок, обратил свой взгляд. Все разом стихли.

— Святая православная церковь благословляет вас, братья во Христе, на сие доброе богоугодное дело. — Певучий бас попа и резкий отрывистый голос Куриля сразу и как будто в два слоя заполнили всю до последней щелочки комнату. — Для свершения дела сего да принесем мы всем миром дары господу богу. Пусть пастух и шаман, знатный владелец и безоленный — все внесут свою лепту. И пусть поднимется в Булгуняхе, посреди тундры, светлый храм божий! — Он опустил руку и сказал спокойнее, по-деловому: — Юкагирский голова Куриль, ламутский Татаев и чукотский Чайгуургин, вы соберете дары. Поможет вам в этом купец Василий Попов. А теперь… Сын божий Афанасий Курилов, иди, поклонись кресту, засвидетельствуй перед нами бескорыстие свое и преданность богу всевышнему.

Поп отступил от стола и приподнял крест, висевший на животе.

Растолстевший Куриль низко поклониться не смог, но зато потянулся губами к кресту и поцеловал его.

— Сын божий Константин Татаев!

Ламутского голову подтолкнули:

— Иди. Тебя, кажется, вызывает.

Татаев вскочил и, ни жив ни мертв, побежал к попу.

— Сын божий Чайгуургин…

— Сын божий Василий Попов…

— Сын божий Кака…

Но Кака растерялся: он ведь безбожник да еще и шаман. Священник, однако, знал, что делал, — он спокойно и уверенно ждал. И какая-то сила потянула Каку к попу. Кособочась, пряча от людей свирепую половину лица, он поклонился, потом поклонился еще раз и приложился к кресту.

— Божий сын Ниникай…

Чукча лихо тряхнул головой, откинув в сторону челку волос, и уверенно зашагал к попу. Он не поклонился, а сразу припал губами к кресту и, кажется, дольше других не отрывался от него.

Вообще-то тундровики ожидали, что священник вмешается. Иначе зачем же ему было появляться здесь? Но то, что сейчас происходило, оказалось слишком серьезным, чтобы размышлять о чем бы то ни было, удивляться или заботиться о своей выдержке. Многие попа видели раз или два за всю свою жизнь, некоторые и вовсе не видели, а тут они услышали его могучий голос, видели его сверкающую одежду, своими глазами смотрели на руку, протянутую прямо к богу, да еще целовали крест. Даже Кака наконец забыл о своем раздвоенном лице — как будто оставшись наедине с собой, он то оглядывал потолок, над которым наверняка распластался в воздухе бог, то впивался глазами в блестящий крест, свисавший с белой руки попа, — край креста ему показался острым, а это могло для него быть плохой приметой.

Целование еще не кончилось, а уже раздался голос исправника. Голос его теперь был каким-то иным, чем-то похожим на голос попа.

— Имена всех верных царю и богу Христу здесь присутствующих знатных людей мне велено было занести на бумагу…

Пока Куриль переводил, добавив от себя, что велено было царем, Друскин вынул из бокового кармана шубы белую трубочку и развернул ее на столе.

— …В бумаге написано, что вы вместе с русскими знатными людьми Колымского округа готовы всеми своими силами и силами своих племен помочь царю в его любых делах и заботах о государстве. Вы обещаете покончить с враждой между вами, между шаманами, между шаманами и вами, между вашими племенами, между вашими людьми и людьми царя, между бедными и богатыми. Вы обещаете везде и всюду пресекать смуту, от кого бы она ни исходила… Об этих ваших обещаниях я сообщу царю. А теперь подходите к столу и приложите руки.

Куриль, Чайгуургин и Татаев сразу достали мешочки, в которых хранили печати. Первым, не долго думая, шлепнул по бумаге Чайгуургин, придавив свою фамилию двуглавым орлом. За ним — Татаев. А Куриль помедлил. "Шаманы грабят простых людей — из-за этого тоже могут быть смуты, — подумал он. — Я, наверно, и шаманов ясаком накрою, а то и двойным…" И он, зло перекосив лицо, с силой придавил печатью бумагу.

Остальные богачи не имели печатей, а расписываться даже крестиком не могли. Пришлось им прокусывать пальцы, чтоб появилась кровь. Издавна принято было мизинцы прокусывать.

И вскоре бумага густо покрылась алыми пятнами — на ней будто раздавили горсть спелой морошки.

Исправник быстро скрутил ее в трубку и спрятал.

— Дети мои, — сказал священник, приподнимая крест и загораживая им лицо, — вы собственной кровью удостоверили преданность государю нашему батюшке. Бог видел это, он будет следить за исполнением клятвы… Дети мои, бог вразумил нас на большое и насущное дело. Свершим же его и помолимся… во славу отца и сына и святого духа…

Исправник повернулся к священнику и вдруг опустился перед ним на колени. Он начал кланяться и креститься. Все быстро и удивленно переглянулись: кто же здесь главный?.. Но тут и Потонча упал на колени, а за ним Татаев, Куриль, Чайгуургин. Значит, так надо… И сразу по комнате прокатился грохот — богачи туземцы дружно простучали коленями о деревянный пол, замахали руками. Не все крестились правой рукой: иные прокусили не те мизинцы и, пряча окровавленные кулаки, крестились левой. И только шаман Кака совсем растерялся, запутался — прокусил он мизинец на правой руке, ею и старался креститься, подражая исправнику, но красные брызги летели в стороны, попадали и на лицо, он то пытался разом высосать кровь из пальца, будто мозг из оленьей кости, то вытирал рукавом лоб. К тому же он с ужасом думал о том, что это — очень и очень плохая примета.

А священник тем временем начал крестить воздух своим большим блестящим крестом и потихоньку переступать ногами, явно продвигаясь к двери.

Так и ушел отец из заезжего дома, не оглянувшись и ни с кем не попрощавшись.

И только ушел он, как в дверях появилась толпа чиновников и среднеколымской знати. Тут же из другой двери, с кухни вышли стряпухи, вдвоем неся на огромном подносе дюжины три бутылок.

Друскин же, застегнув шубу, начал прощаться за руки с гостями.

Курилю он сказал:

— Поедешь вместе с Потончей в Нижнеколымск. Отвезешь письмо попу Кеше Слепцову — он должен побывать у нас в тундре…

Это было очень важное и радостное поручение: к переменам дело пошло, к большим переменам.

На радостях, как только исправник ушел, Куриль отыскал Чайгуургина и выпалил:

— Олени наши у нас остаются! Это я, я уговорил Друскина не забирать их…

Чайгуургина надо было задабривать: соседи чукчи не очень-то обрадуются новой вере.

— Я так и думал, мэй. Ты же, говорят, ночевал у исправника… С тобой мы, Куриль, никогда не пропадем. Ты наш друг и вожак. Тебя даже чукчи любят больше, чем меня.

Прощальная попойка кончилась поздно. Однако переночевать в Среднеколымске гостям на этот раз не удалось: богачам сообщили, что на их нарты грузят подарки — по мешку еды, ситец и водку. А подарки грузят перед дорогой… Да тут, кстати, у заезжего дома появились исправник с попом.

Пришлось одеваться.

Крепко подвыпившие богачи размякли, расчувствовались, узнав о подарках.

Столпившись у нарт вместе с хозяевами, они горячо, слезно благодарили их за великую доброту, за незаслуженное гостеприимство.

— Ничего, мы свои люди, — хлопали их по плечам купцы.

Другие откровеннее были и намекали:

— Да если ты песчишку пришлешь — я ведь тоже не откажусь…

А вот исправнику намекать нужды не было: прощаясь, он не успевал запоминать, кто, сколько и что именно обещал ему привезти в подарок.

Лунной морозной и ветреной ночью по улочкам Среднеколымска понеслись упряжки. Подпоенные каюры во всю мочь гнали оленей, оглашая спящий острог криками и свистом вожжей.

Не хотел исправник Друскин оставлять гостей — богатых и бедных — еще на один день. Ссыльные. Много их. Слишком уж большие они любители поговорить, а в особенности с приезжими.

ГЛАВА 4

Встречнева, или шестая, сретенская, луна нарождается бодрой и яркой.

Она круглые сутки гуляет по зимнему небу и сияет, будто золотое ребро. А такой красивой и молодой она потому бывает, что готовится к встрече — к встрече с молодым солнцем. И вот однажды на край сумрачно-белой тундры выплывает ненадолго круглое, аккуратное, с узкими, чуть раскосыми глазами солнце-лицо. Поведет оно глазами по небу — и месяц смутится и поблекнет…

Потом день за днем луна будет стараться понравиться солнцу — она станет полнеть, набирать силу и светить все ярче. Но за это время у солнца отрастут крылья и золотые волосы, а взгляд станет куда смелее. Оно будет подниматься все выше и выше, будет очаровывать землю и затмевать звезды — и луна с каждым днем начнет блекнуть все больше, потом будет худеть и худеть от тоски…

Для людей Севера появление солнца могло бы быть радостным праздником: ведь кончилась долгая, непрерывная ночь, ведь скоро тепло развеет ледяное дыхание злых духов — пургу и морозный ветер. Восходу можно радоваться каждый день. А тут не просто восход, тут первое появление солнца!.. Да, людям бы радоваться, если б жизнь северян не таила в себе столько коварства. В году же самый коварный месяц — шестой. Солнце-то появилось, но что принесет шестая луна? О, люди настороже, люди боятся радоваться. Потому что слишком часто именно в это время приходит беда, страшней которой в среднем мире и не бывает.

Жизнь впроголодь начинается еще при пятой луне. В эту пору иссякают запасы еды. И все надежды людей тянутся к новой луне, когда появится солнце, когда начнется время рыбацких и охотничьих хлопот. И вот такая пора наступила. Потемну, спозаранок, уйдут рыбаки на озеро. Целый день они пробивают самодельными, пешнями лед и кое-как доберутся до парящей на морозе воды. Кинут в проруби снасти, а рыбы нет. Отогрев в ледяной воде посиневшие и опухшие руки, снова забросят снасти, но рыбы все-таки нет. Помолившись или позвав на помощь духов, еще раз опустят снасти. Нет, не идет рыба! Спит подо льдом. А уже ночь. Надо возвращаться в тордохи. Легко сказать — возвращаться! К утру проруби замерзнут намертво, и тогда опять чуть не целый день придется долбить новые лунки. Но и на другой день то же самое: поднимай пустую мокрую снасть, затяни на животе ремешок и тащись к семье, которая ждет тебя, глотая слюну, и до последнего твоего шага надеется… Так же будет и на третий день, и на четвертый. И дней через пять — через десять ночью тебя вдруг разбудит ужасный грохот, который прежде не мешал тебе спать, — это лопнет, ухнет от свирепого мороза лед. Теперь, однако, тебе почудится, что озеро раскололось надвое и до самого дна. И оборвется сердце: надо спасать семью — дальше терпеть нельзя. Тогда прячь, рыбак, ножик в рукав и иди к оленям. Иди? А если у тебя всего два оленя? А если один или вовсе — ни одного? И в тордохе ни камусов, ни единой песцовой шкурки — все променяно дочиста… Еще дня два-три ты и твоя семья будут жить надеждой на помощь соседей и родственников. И хорошо, если эта надежда оправдается хотя бы наполовину. А вдруг окажется, что и ближние и дальние родственники сами ждут от тебя помощи?.. И тебе ничего не останется, как поплестись по очень знакомой, но самой тяжкой дороге — ты с пустыми руками направишься к богачу.

Богач знает, что ты не один такой, но старайся не думать об этом. А то еще войдешь в положение богача, у которого всего-то тысячи две или три оленей…

Встречнева луна бывает, однако, и более страшной. Вдруг ни с того ни с сего начнется падеж оленей. И в это же время не ловится рыба. Одно к одному: песцы тоже не попадаются в пасти, как ни умоляй духов озер и холмов. Вот тут-то и нагрянет беда, полная и беспощадная. К богачу за помощью и не думай идти: он не только наверняка откажет — он просто не будет с тобой разговаривать. И тогда спасай себя и семью как можешь. Люди жуют и грызут все, что проходит в желудок. Вечерами, когда мужики возвратятся в тордохи, так и не сумев ничего раздобыть, хозяйки соберут семьи к еле горящим жирникам и подадут еду, которую не догадался отобрать сам виновник голода — дьявол. А не догадался он по той лишь причине, что это еда не людская и даже не звериная, это воистину дьявольская пища — разваренные куски старых ремней или клочья мешка, сшитого из сохатиной шкуры… Мерзкие ошметки с отвращением глотают взрослые, а ведь детям надо их еще разжевать, но разжевать их нельзя!

Едят и более непотребное — внутренности оленей, кишки, закопанные в землю осенью или летом… Все это, однако, пища. И она спасла от верной смерти многих и многих бедняков Крайнего Севера.

Особенно тяжело переносить голодуху кормящим матерям и детишкам.

Юкагирские дети часто сосут грудь несколько лет, до тех пор, пока не начнут подражать взрослым — засовывать в рот курительную трубку. Так что любая мать, имея даже одного ребенка, все равно перенесет за свою жизнь двойной голод. О детях же и говорить страшно. Они сперва плачут и пристают, а потом становятся задумчивыми и молчаливыми, как старики; скулы их заострятся, в глазах — смирение, а улыбки резкие, жуткие. Дети, подпорченные болезнью, в голодное время или чуть позже непременно уходят по своей короткой тропинке в тот мир. И родители не очень оплакивают их, иные даже благодарят то бога, то добрых духов, избавивших несчастных от долгих мук…

Конечно, не каждая зима кончается голодом. Иногда Встречнева луна удивит людей неожиданной радостью. То вдруг рано проснется и начнет ходить подо льдом налим — и мужики с трудом вынимают из прорубей битком набитые рыбой морды. То на берегах озер появятся чуть ли не табуны песцов — их привлечет запах рыбы, в великом множестве выброшенной из воды еще осенью.

Роют зверьки лапами снег и жадно грызут ледяную тухлятину. И тут-то охотники уж постараются переловить их всех до единого; а есть песец — еда будет наверняка. Случается и так, что голода бы не миновать, но нежданно-негаданно к прирученным оленям вдруг прибьется целый табун диких. Тогда начнется дележ — и стойбище спасено.

Надо сказать, что и среди богачей, не знавших обычно счета своим оленям, бывали добрые. Редко, но все же бывали. Иной раз найдет блажь на такого — и начнет он в самые трудные дни дарить голодающим мясо, а то и живых оленей! Кто знает — может, богач этот вдруг не захотел, чтобы тундра обеднела людьми, может, у него человеческая совесть проснулась, а может, он ожидал от бога вознаграждения за доброту…

Что, однако, ни говори, а простой народ Встречневу луну ожидает с тревогой — каждый снег, всю жизнь ожидает ее с тревогой. Даже удачный конец зимы пугает людей: не пришлось бы через год очень многим побывать между средним миром и нижним, а иным и вовсе уйти в тот мир.

С этим тревожным и хлопотным временем много связано в жизни юкагирского стойбища, что кочует по берегам Малого Улуро. Тут с давних пор было примечено, что добрые и печальные, а чаще всего печальные события происходят именно в эту переломную пору.

Смерть жены старика Хулархи в легкую голодовку, восемь снегов назад, не удивила людей: старуха слишком долго и тяжко болела. Но вслед за женой, в том же месяце свалился и сам Хуларха. Больше года он мучился и стонал, путал мир действительный и мир нижний. Потом ему стало немного лучше, но на ноги он так и не встал. У Хулархи не было сына, и, значит, на этом свете догорал его последний костер. Таких людей юкагиры жалеют, как только могут. Но жалеть пришлось не его одного. У старика росла дочь — работящая, тихая, добрая и, на удивление всему стойбищу, очень и очень красивая. И тут было над чем задуматься. С одной стороны, Халерхе все прочили счастливую жизнь. И не только потому, что счастье ей предсказал известный шаман Сайрэ. В стойбище жил ее названый жених Косчэ-Ханидо. А людям рано стало известно, что этого очень смышленого, умного, ловкого парня голова всех юкагирских родов Куриль избрал своим преемником — у Куриля тоже не было сыновей. Люди даже знали, что половина огромного стада головы перейдет в собственность Ханидо. Впрочем, Куриль и на самом деле обо всем этом договорился с Нявалом.

Парня отдали на особое воспитание Пураме. Однако названый жених — это еще не жених. Не все зависит от верности невесты. И люди нет-нет да и вспоминали судьбу красавицы Пайпэткэ. Как ни осуждали они Пайпэткэ в свое время, как ни соглашались с шаманами, а повторения ее жизни никому не желали. И с людской помощью больной старик и его дочь не страшнее других переносили трудные дни.

Даже когда в следующую голодовку умерла самая бодрая из старух — Лэмбукиэ, Хулархе не стало хуже, а дочери его не пришлось глотать разваренные ремни.

От третьей за последние десять лет голодовки стойбище избавил богач Ниникай, чукча, бежавший из Восточной тундры. Прослышав о добром характере Ниникая, сказитель Ланга рискнул поехать к нему. И не ошибся. Ниникай, правда, нехорошо, с непонятной злостью слушал рассказ юкагира о нагрянувшем бедствии. Но Ланга не упал духом, и, когда закончил горький рассказ, Ниникай решительно выдернул из-под мешков аркан. "Иди, выбери самого жирного быка, — сказал он. — Только не лови белого или пестрого… И еще поймай оленя отцу этой красивой девчонки…"

А потом у Ниникая побывало больше половины мужиков стойбища. И никто пустым от него не вернулся. Люди подозревали, конечно, что чукча таким образом пытается закрепиться на новых, чужих местах. Но это уж было его делом, а из стойбищенских людей никто на этот раз не ушел в тот мир.

Но вот три снега назад случилось самое страшное. На оленей напала черная гибель. Зима, как на грех, затянулась, и рыба решила поспать до лучших времен — не пошла ни на какую приманку. Бесполезно было идти к богачам, а к Ниникаю — стыдно. Люди начали пухнуть и болеть. Только Нявал со своим сыном отправился к Тинальгину, жаднейшему богачу, и получили от него помощь. Но ведь Ханидо — будущий богач, равняться на него не было смысла…

В эту голодовку и после нее случилось многое необъяснимого. Семья Нявала, кочевавшая в одиночестве, вдруг покинула родные места и отправилась далеко к побережью моря. По слухам, Нявал решил пожить более добычливой жизнью: там, говорят, много зверья, а людей — мало. Но как только они укочевали, в стойбище появились первые сваты: Халерха к этому времени из красивой девчонки превратилась в невесту-красавицу. Понятно, первым сватам Халерха отказала решительно. Но это ничуть не смутило других — сватовство только усилилось. Время, однако, шло, а ни Ханидо, ни отец его не возвращались…

Все эти события прошлых Встречневых лун, как и другие, не примеченные простыми людьми, вконец перепутались к молодой Встречневой луне 1915 года.

Да так перепутались, что люди уже не знали, о чем следует больше думать — об этих событиях или о судьбе своих желудков.

Из Среднеколымска прямо в стойбище примчался Куриль. Его долго не было здесь — больше луны. Примчался он на себя не похожим — всклокоченным, будто важную и степенную сову до смерти напугали среди белого дня, когда она ничего не видит. Куриль едва заскочил к Пураме и тут же улетел в тундру.

Стало известно немногое. Русский царь наградил голову серебряной деньгой-амулетом — за хорошую службу; исправник приказал всем шаманам не мутить народ и угрожал им; сам Куриль уехал искать Нявала, а зачем он нужен ему — не сказал.

Халерха была девушкой потомственно белокожей. Ее предками были ламуты.

В роду хододил ламутская кровь, однако, настолько объюкагирилась, что люди этого рода, жившие среди индигирских ламутов, лишь понимали местную речь, но разговаривать не умели — языки не поворачивались как надо. Самая чистая белизна кожи да маленький рост — вот и все, что сохранили от ламутов потомки. Халерха не была слишком уж маленькой, но зато кожа ее оказалась такой белой и такой нежной, что юкагирке позавидовали бы и русские женщины.

Белизна аккуратного, кругленького лица Халерхи оживлялась и легким румянцем щек, и угольной чернотой волос, и блеском таких же черных, как и волосы, глаз. А глаза у нее были особенные. В них как будто навсегда замерло детское удивление. На кого Халерха ни смотрела бы — на знакомого с самых пеленок сородича, на сварливую старушонку или на незнакомого парня, — глаза ее словно вмиг замечали что-то особенное, неотразимое в человеке. Она никогда не прятала взгляда, не любопытствовала исподтишка — и потому многим казалась слишком смелой, самоуверенной. Только позже, когда она стала настоящей невестой, ее волнение начало выдавать биение сердца — груди вздрагивали под тугим передником. И как же обидно, как тяжело было выслушивать женихам слова отказа, испытывая на себе этот открытый, полный удивления взгляд, за которым, конечно, таилось смятение чувств белокожей красавицы.

А переживать смятение чувств Халерхе действительно приходилось. И еще как! Дело в том, что первые сваты были последними: сразу после них прикатила разукрашенная упряжка с самим женихом, а затем сватам уж никто не доверял — один за другим появлялись в стойбище только женихи, часто со своими отцами.

И какой был это народ! Жители стойбища с приездом каждого нового молодца все сильней удивлялись и опечаливались. Упряжки будто выскакивали из какого-то иного, нездешнего мира, где живут молодые богатыри-красавцы и спокойно здравствуют пожилые, знать не знавшие ни о голоде, ни о холодных пологах, ни о болезнях. И люди эти вот-вот увезут Халерху в тот красивый и беспечальный мир. Вторыми приехали индигирский богач Идукин и его сын. Парень был рослым, статным и таким красивым, что в него могли бы влюбиться даже мужчины.

Правда, по слухам, парень не отличался умом. А пока они возвращались ни с чем на свою Индигирку, средний сын Тинальгина взял да и разделил стадо отца надвое и погнал половину его к стойбищу: уж с таким-то калымом свататься можно… Старик Тинальгин чуть не разорвал на себе кухлянку, узнав об этом, — разве есть на свете женщина, стоящая такого калыма!.. Он бросился вслед за сыном, но тот уже гнал стадо обратно. Позже, однако, скупой богач все же заглянул в тордох Хулархи и пробыл в нем очень и очень долго…

Хедя Востриков примчался с нижней Колымы на собаках. В упряжке — двенадцать одномастных кобелей, и каждый кобель — ростом с теленка. Но куда ему, русскому колымчанину, состязаться с более родственными Халерхе женихами, хотя парень-то он был что надо!.. За ним начали появляться ламуты — высокие, сильные, ловкие, с острыми, тонкими чертами лица и разодетые так богато и так красиво, что многие жители стойбища лишь головы высовывали из тордохов, боясь показаться в своих облезлых шубах.

Да что ламуты! Перед прошлой весной на огромной упряжке пятнистых оленей приехал могучий богатырь — сын известного чукотского короля Армаургина.

Слух о красавице Халерхе распространялся все дальше и дальше. Но и ближние не успокоились. Бывали дни, когда в стойбище с разных сторон приезжали самые разные люди: на одной нарте степенно сидит юкагир-вдовец — может быть, невеста хочет такого мужа; на другой рядом с каюром женщина-чукчанка — это мать отвергнутого жениха, она своими глазами хочет увидеть диковинную невесту, а может, и уговорить ее; на третьей — разукрашенной еловыми ветками, бляхами, ременными кистями, цветными шнурами — молодой ламут-жених.

Извечно строгие к одежде и украшениям, юкагиры не успевали поражаться разнообразию, пестроте и богатству жениховских нарядов. Меха самых разных зверей, бисер, шитье, резные украшения из мамонтовых клыков, кованные из меди, серебра, а то и из золота — все это мелькало на молодых красавцах, как в сказке.

Люди уже и не знали, какие чудеса им еще придется увидеть. Но они начали понимать, что все это бесконечно не может тянуться. Проснется однажды стойбище, а Халерхи нет. Правда, отец Халерхи хоть и болен, но тверд, как старый олений рог, — не хочет он, чтобы дочь его выходила замуж. Однако кто ж его знает — возьмет да и скажет: "Ну, дочь, многих ты видела женихов. А теперь призови, который пришелся по сердцу…" Дремуч и темен больной старик, но ведь за время болезни бог, может быть, умудрил его?..

В любовь, в привязанность Халерхи и Ханидо перестали верить. Нет Ханидо! Такое громкое сватовство, конечно, давно дошло до его ушей. Но его нет. И тут уж всякий оправдал бы невесту, если б она плюнула на такого беззаботного жениха, кто бы за ним ни стоял — Куриль или сам исправник.

И все-таки людям не хотелось, чтобы Халерху увезли даже в самый счастливый мир. Надежда на Ханидо вначале была сродни туманной наивной мечте всех бедняков: должен же когда-то появиться избавитель ото всех бед — могучий и решительный богатырь, умный, добрый, чуткий к слезам и людскому долготерпению. Ханидо, кстати, таким и воспитывался с малых лет — по-старинному, чтобы стать богатырем, и воспитывал его не кто-нибудь, а Пурама… В жизни, однако, люди соглашаются и на меньшее. Когда будущее парня начало определяться, и вроде было бы очень счастливо, стали думать о том, какими будут новые богачи. Детская дружба протаптывает в сугробах жизни глубокий, незаметаемый след. Ханидо дружил с Халерхой, а она — дочь бедняков, она чуткая, жалостливая, как и всякая женщина, которой долго пришлось ухаживать за родными, испорченными болезнью. А это значит, что Халерха будет влиять на мужа. Богатство не вскружит ей голову. Ханидо готовят к большим делам. Какие это дела — не знает никто. Но если ему попадется другая жена — еще неизвестно, какими будут новые богачи. Нет, Халерха должна оставаться в Улуро и быть женой Ханидо.

Люди думали так: пусть молодые, новые богачи будут добрее других — совсем немного добрей Ниникая. И то хорошо. Много ли нужно людям! Просто каждому бедняку хочется жить уверенней — не бояться смерти от голода и не носить доху, на которой нет шерсти… Ну, а если Ханидо станет со временем головой — это уж будет совсем, наверно, хорошо…

Надежда увидеть детей Хулархи и Нявала женатыми должна была сбыться еще по одной очень важной причине. Все одиннадцать юкагирских родов неимоверно переплелись сложными линиями родственных связей. А закон был строг и суров: запрещалась не только повторная связь, запрещалось соединение родственных линий даже через пятое и шестое поколение. Найти жениху свободную линию было делом трудным и страшно запутанным. Юкагиры в разное время и в разных местах породнились с ламутами, чукчами, якутами и даже с русскими. Попробуй-ка отыщи в этой неразберихе свободный конец! Нужны были годы и годы, чтобы разгадать тайны прошлого, нужны были возможности, не работая, ездить по тундрам. Впрочем, впоследствии и среди соседних народов узлов становилось все больше и больше. Богачи, однако, еще могли найти выход — на поиски невест они отправлялись к далеким берегам Гижиги, по Яне-реке, по Анадырю.

Бедняки же о таких поездках и думать не смели — одни надеялись на счастливый случай, да так и старели с этой надеждой, другие же вообще ни на что не надеялись — бобылями рождались. Не легче было и женщинам. На глазах у беспомощных женихов старели хорошенькие невесты, на глазах свободных мужчин мучились в жажде испытать материнство зрелые женщины.

Случалось всякое. Рискнул брат Нявала, отца Ханидо, отправился на Гижигу, нашел жену, привез, обласкал. А потом задушился. Далекими, но встречными оказались их линии. Опозоренной и несчастной, с ребенком от мужа-родственника покинула женщина стойбище.

Очень все это сложно. Никто не назвал бы Ханидо и Халерху женихом и невестой, если бы Эргэйуо женился на Пайпэткэ. Тут навсегда бы сомкнулись два рода — эрбэчканов и хододил. А если б от ножевой раны умерла Халерха — Ханидо или остался на всю жизнь одиноким, или ему пришлось бы искать жену на берегах Яны, Гижиги и Талого моря [89].

Только случайностью, только самой счастливой случайностью была чистота и свобода родственных линий Халерхи и Косчэ-Ханидо. И концы этих линий сами собой тянулись друг к другу.

…Стойбище облегченно вздохнуло, когда появился Куриль. Быть свадьбе, быть скорой свадьбе! Не в отце же Халерхи дело и не в женихе. Тут могучая рука самого головы! Это он связал всех твердым и неизменным словом. И, наверно, он сам упрятал жениха Косчэ-Ханидо, сам позволил разгуляться шумному сватовству: без этого не так далеко, не так быстро и не так громко разлетелась бы слава о юкагирской свадьбе, о молодых богачах и о самом Куриле. Люди стойбища будто все разом открыли глаза: да как же никто из них раньше не догадался об этом?.. Радостно досадуя на самих себя, они удовлетворенно посмеивались при встрече друг с другом и оживленно пускались в многозначительные рассуждения. Зачем Курилю надо было все это? Может, настало для него время удивить всех на свете какими-то важными новостями?

Может, он решился открыть тайну всей своей жизни? Ведь есть у него эта тайна, и, теперь ясно, — не пустяковая, раз уж сам царь награждает его, а значит, приближает к себе.

Но большие дела — это для разговоров, для ожиданий, для дальнего будущего. А вот Встречнева луна-то нынче наверняка не будет голодной. Куриль добреет от простых похвал, а тут награда от самого царя. Да он на радостях браниться будет, если голодающий не придет к нему. Ну, а прикажет немедленно свадьбу справлять — так всю эту луну сделает пьяной…

Между тем человек, от которого зависело многое в жизни всех одиннадцати юкагирских родов, тот, который и в самом деле решил судьбу знаменитой невесты и пока ничем не знаменитого жениха, тот человек уж не ломал себе голову и людям не загадывал никаких загадок. Даже напротив, он готов был рассказать обо всем любому — вот только времени у него для этого не было. Но время будет — завтра, послезавтра, ну дня через три…

В дороге из Среднеколымска в Нижний Куриль еще не испытывал ни полного чувства ликования, ни душевного равновесия. Тогда он не знал, какие "слова на бумаге" везет от Друскина и Синявина Кешке. Потом он узнал: людей тундры будут крестить, и очень скоро, не дожидаясь даже начала строительства церкви и не дожидаясь, пока пройдет обучение юкагира Ханидо. Из этой важнейшей новости он и сделал полный ликования вывод: старой жизни пришел конец — знайте лысого, с царской медалью на груди Куриля!.. На радостях голова юкагиров решил немедленно закатить такую свадьбу, чтобы о ней услышали и в Якутске, и в самом Петербурге, чтобы из множества гостей каждый даже при солнце видел на себе северное сияние. Вот и ворвался Куриль в стойбище всклокоченным, как растревоженная, ничего не видящая сова. Он не преподнес Халерхе никаких подарков и вообще не зашел в тордох к Хулархе — люди приметили это, однако нашли оправдания: подарки — очень дорогие, конечно, — преподнесут на самой свадьбе, Халерху подготовят Пурама с женой, и вообще Куриль знает, что делает…

Многое правильно угадали жители стойбища. Но они не знали сущего пустяка. А пустяк этот был такой: Куриль растерялся и сильно раздосадовался, когда Пурама сказал ему, что семья Нявала до сих пор не прибилась к стойбищу. О, если б они знали об этой растерянности своего головы! Какой бы тогда начался переполох, сколько бы жестоких, обидных догадок переточили развязавшиеся языки!..

Между тем очень важная правда как раз в том и состояла, что голова юкагиров вовсе никуда не отсылал семью Нявала. Больше того, он не знал, почему и куда уехала эта семья. И уж совсем плохо, что за три снега он ни разу не только не навестил ее, но даже не поинтересовался всерьез, как они там живут на богатых местах: очень туманные слухи о том, что живут они ничего, не плохо, вполне удовлетворяли его. Дело со строительством церкви, а значит, и с обучением Ханидо безнадежно затягивалось — и Куриль опустил руки. Но вот на груди его появилась медаль, а вместе с ней и надежда.

Надежда сбылась — и он спохватился…

Вообще-то спохватиться Курилю следовало бы сразу, после получения царской награды. Но он не мог, и на то были причины. Ведь надо было разговаривать с приемным сыном и с его отцом. А как разговаривать? Они вправе были сказать, что договоренностью о двойном отцовстве не предусматривалось насилие над судьбой Ханидо: парню уже за двадцать, ему надо устраивать личную жизнь — не может же он без конца ожидать, когда в делах головы наступит хорошее время, к тому же невесту вот-вот увезут.

Ответить им, что время Куриля уже почти наступило, обнадежить, показать награду царя? А где уверенность? Скажет исправник "нет" — и что тогда?

Болтуном предстать перед этим темным, несчастным Нявалом? Неудачником, обманщиком — перед Ханидо, приемным сыном-наследником?.. Не мог Куриль с ними встречаться еще и по той причине, что само время приперло его: ведь и впрямь надо было решать судьбу Ханидо, а значит, и свою собственную. А решать ох как не хотелось. Да и кому хочется признаваться в том, что жизнь прожита? И к тому же надо делить состояние — табуны, хозяйство, пастбища. А каково беднеть на старости лет?..

Но то, что было, — прошло. Сейчас дело другое. Сейчас Куриль едет на самых сильных, самых быстрых и самых красивых оленях. Своего он добился. Вот бы теперь и увидеть их. И надо же — нет в стойбище, потерялись.

Когда за горизонтом скрылись берега Малого Улуро, а вместе с ними и стойбище, Куриль решил остепениться и трезво оценить неприятную новость. "Их трое, — рассудил он. — Если с кем-то одним случилась беда, то другие давно бы приехали в стойбище. Ну, если даже замерзли все трое или едой отравились, то их давно бы нашли. А не нашли — так слух о такой беде тундра сама разносит. Да и как отравиться можно пищей зимой? А Ханидо никак не может замерзнуть — он богатырь, он без еды и огня в самый сильный мороз выживает… Нет, Пурама сказал, что был слух — там, у них, все по-прежнему…"

Подозрение Куриля перекинулось на другое, более правдоподобное объяснение. Очень возможно, что семья Нявала решила уйти от зависимости, жить по-своему. Может, они пригляделись к жизни головы юкагиров и подумали: а зачем по такой же дороге идти ему, Ханидо? Влезать в большие скандалы, кого-то травить, кого-то брать под защиту, мотаться по стойбищам и русским острогам — это ведь не сахар сосать, да и по чужому желанию все это делать не будешь — тут своя охота нужна. А охоты, может, и нет, может, ее отбил Ниникай. Ниникай не часто встречался с Косчэ-Ханидо, но ведь есть люди, которые влияют одним своим поведением, а не то что словами. Скрытый молчун Косчэ-Ханидо никогда не рассказывал, о чем он говорил с этим то тихим, то бешеным чукчей. Но Куриль знал: не может Ниникай восхвалять его, Куриля, — считает тщеславным, жадным и слишком уж отдалившимся от простых людей…

Могла еще повлиять и ранняя помолвка Косчэ-Ханидо с Халерхой. Когда упрямо и дружно навязывают в жены хоть какую красавицу — самостоятельные парни, как правило, женятся на других. К тому же красавица часто беду, а не счастье приносит. Нявал помнит судьбу Эргэуйо, Сайрэ и еще много подобных судеб. А Ниникай из-за жены-красавицы мать, отца, брата и родные места бросил… Три снега к Халерхе сватаются женихи с тундр, с гор, и тайги, да еще какие! А нареченному жениху хоть бы что. Может, он потому и не показывается в Улуро, что хочет отвязаться от Халерхи: мать у нее умерла, отец больной, живут они бедно — чего ждать-то ей…

В подкрепление всех этих догадок Куриль еще подумал о том, что два охотника — Нявал с сыном — за три года могут в безлюдных местах здорово обогатиться. Сто шкурок в год — это триста. Даже если половина пошла на обмен, то все равно сто пятьдесят. Ум потерять можно…

Вот с такими мыслями и ехал Куриль на север, к берегам Новой речки, где, по слухам, много песцов и где, по предположению Пурамы, кочует семья Нявала. Неожиданные хлопоты. А главное — не ко времени. В успехе поездки Куриль не сомневался — он появится с очень крупными козырями и побьет любую карту. Это ведь только дурак отвернется от счастья, нет, не от счастья, — от невиданной и неслыханной удачи. Тем более что Куриль готов на любые уступки.

Не хочет парень жениться — не надо. Трезво рассудить — свадьба, она сейчас ни к чему: он в остроге, она здесь — какая жизнь! Народ хочет свадьбы? Народ подождет. Если смущает зависимость от него, Куриля, от его богатства — можно освободить от зависимости. Курилю же и выгода — не придется табун делить.

Если хотят поскорее обогатиться — пожалуйста: теперь Куриль разделит табун — в конце концов он и жил ради этого. Ханидо не хочет быть головой, а он им и не будет, он священником будет. Не хочет духовной зависимости — он объяснит, что поп зависим только от бога… Если уж очень сильно будут Нявал и сын перья таращить, Куриль на помощь призовет и Пураму, и Ниникая — вон как Ниникай жадно целовал крест!..

Все эти рассуждения головы юкагиров не были тяжкими и еще по одной, немаловажной причине: любую тревогу под корень срезало то, что всякая тревога была нелепой — бог выбрал себе служителя, служителя из новых своих племен, и сам же перекрыл дорогу служителю! Нет, так не бывает…

Но козыри козырями, бог богом, а душу Куриля точила не сильная, но щемящая боль. У него ведь, как и у отца Халерхи, потухал в этом мире костер — не послал ему бог сына, продолжателя его самого. Он бы смирился с судьбой, если бы был простым человеком. Но у него дело, огромное дело, без продолжателя ему никак невозможно. Усыновил он хорошего, умного парня, воспитал, пробил дорогу ему, пробил великим упорством, терпением и трудом, а вот что-то не сцепилось, не завязалось. Ведь не случайно он и сейчас вынужден думать об освобождении Ханидо от опеки, зависимости. А какой это приемный сын, какой наследник, если скрылся от него на целых три года, не посоветовавшись! Плохо будет, если придется давать ему полную волю, освобождать от зависимости — какое это отцовство! Конечно, Куриль пойдет на все, но ему будет горько…

Когда-то и что-то не так сделал Куриль…

Мысли в дороге зависят не только от человека и обстоятельств — от самой дороги сильно зависят. Сейчас бы черную тучу над тундрой… Но и дорога, и погода были такими, что лучше и придумать нельзя. Морозно, но тихо. В синем небе — уже потолстевший, прозрачный, как ледышка, месяц. А за спиной — солнце. По сторонам от него — два огненных столба. Это назло зиме и морозу солнце отрастило крылья. Оно уже на целую четверть оторвалось от земли.

Красиво, если бы ехать на юг. Но и на север ехать приятно: волнистая тундра подсвечена красным солнцем. Горизонта не видно — его размыла сизая дымка…

Нарту подбрасывает, как будто плывешь на ветке [90] по игривому озеру.

Постепенно мысли Куриля улеглись и выбрались из кочкарника на большую дорогу. Досада сожрет человека, если он руки опустит. А Куриль действовал.

Конечно, все кончится хорошо. Впервой ему, что ли? Чужие дела утрясал, хитрейшие шаманские петли распутывал, а уж в своих личных делах он как-нибудь разберется…

А вообще-то в жизни всего здешнего Севера уже произошло — можно считать — такое событие, которое одним умом не охватишь и не оценишь. Будут когда-то жить в тундре новые люди, и они ужаснутся, услышав рассказ о своих предках. Духи, везде духи и всякие бестелесные силы. Духи внутри человека, вокруг него, в среднем и нижнем мире. Общие духи для всех, шаманские духи, духи живых и умерших, духи других народов, кроме того — черти и дьяволы. И в большинстве духи все злые. Да и добрые могут сделать добро, а могут не сделать, что опять обернется злом. Табуны духов и тучи зла… При этом никто никогда не видел ни духа, ни черта. Их попросту нет. Это Куриль знает определенно. Потому что как раз на него, на голову юкагиров, им и надо бы нападать первым делом, и нападать особенно жестоко. А они даже перед его глазами не появляются… А тем временем бог — настоящий бог, наверно, смотрел, смотрел на все эти страсти диких людей и решил наконец: хватит им мучиться, жить в ложном страхе и в тесноте ото зла. И начал бог искать человека, который исполнил бы его волю… Куриля он приметил давно… Нет, в самом деле, может быть, он — божий избранник? Кем был Куриль? Пастухом. Но бедный пастух не сможет исполнить волю его. И тогда бог дарит ему табун, потом дарит второй. Это затем, чтобы с избранником все считались и чтобы он мог разговаривать с высокопоставленными людьми. Сорок снегов и сорок вод испытывал его бог, испытывал ум, преданность, волю. Наконец он сказал:

"Явись, Куриль, к моим людям — я посмотрю, сможешь ли ты забыть самого себя и без оглядки броситься в схватку за мое дело…"

Да, многие, многие люди будут думать о нем именно так. Иначе все происшедшее нельзя объяснить. Пусть что хотят они, то и думают. Только истина состоит в том, что уже больше луны по тундрам катятся слухи о невысоком, лобастом человеке, который замахнулся на всех злых духов, который несет новую светлую веру и гонит старую, черную, дьявольскую…

Что ж, уже начались дни его славы, какая ни снилась ни одному человеку Крайнего Севера, он собрал в себе силу, о которой не мог мечтать ни один шаман, ни один богач. Теперь у него и старость будет особая — счастливая старость мудреца повелителя. Шаманов уже не спасет никто и ничто, и сами себя они не спасут. Настоящим шаманам, которых так мало, он прикажет лечить людей, остальные на праздниках бога, на его праздниках, будут народ веселить — плясать и стучать в бубны…

Увлекся Куриль. Солнце уже сложило крылья и село на край тундры, луна уже начала золотеть, чтобы не потеряться в откуда-то выплывшей туче, и потянул уже с Мерзлого моря свежачок — ветер, предвещая перемену погоды, а он все не менял настроения. Обо всем думал Куриль, но вот почему-то Христос, верховный его покровитель, не толкнул его в спину и не сказал: "О чертях, Афанасий, думай, они останутся и при мне. И еще подумай о том, что перед концом своим шаманы и черти объединятся…" Впрочем, удивительнее другое: толкнуть своего избранника в спину и сказать ему эти слова бог должен был очень давно, а ничего этого он не сделал. Сейчас было уже поздно…

На то она и существует в году — Встречнева луна, чтобы в жизни происходило невероятное, по большей части — плохое.

А ведь уже случилось вот что. Куриль из стойбища, а черт — в стойбище.

Нет, не просто черт — помесь шамана с чертом.

Покуда Куриль ездил в Нижний острог, а потом опять в Средний, Кака успел несколько раз побывать в стойбище у юкагиров; Донельзя разбогатевший, изнывающий от безделья, всегда подвыпивший, он появлялся здесь как сильный шаман: после Тачаны в стойбище своего настоящего не было.

О том, что происходило в Среднеколымске, Кака рассказал в первый день.

Рассказ этот был сплошь хвастливым и до ужаса неправдоподобным. Никакой тревоги у людей он не вызвал. За хребтом Арга-Таса [91] будто бы началась большая резня русских с белоголовыми.

Правда, Кака сказал, что там идет и кровопускание пулями, но этому никто не поверил. Дело в том, что три снега назад на якутской реке Лене злые люди стреляли в добытчиков золота, и тогда весть об этом потрясла все тундры, — так люди решили, что Кака все перепутал и войну со стрельбой выдумал для пущего страха. А хитрый богатый чукча и не разубеждал: резня так резня, и какое до войны дело юкагирам, ламутам, чукчам!.. Впрочем, шаман не собирался кого-либо удивлять действительно важными новостями. Главное, что было в Среднеколымске, так это званый пир у исправника.

А больше вроде бы и ничего не было. Пир же исправник устроил не просто так, а затем, чтобы приблизить к себе шаманов и отругать тех, кто вмешивается в их дела. Куриль может подтвердить, что он, Кака, был посажен рядом с исправником, что исправник даже хотел наградить его царской наградой — крестом, только вот крест шаманы носить не могут. Правда, Каке пришлось вместе со всеми признавать нового бога — это он тоже сказал.

Сегодня чукотский шаман появился сразу, как только уехал Куриль. Он как будто прятался в тальниках и следил за всем, что происходит в стойбище: упряжка его остановилась у тордоха Ланги, а там уже собрался народ — знал шаман, когда и куда подъезжать. У Ланги же народ собрался по той причине, что жил он ближе всех к Халерхе, а каждому сейчас хотелось видеть и слышать как можно больше. К тому же Ланга — сказитель, с ним и толковать интересно.

Чукча не стал распрягать оленей и сразу вошел в тордох.

— Га! Опять к нам шаман! — весело воскликнул Хурул, заметив на лицах сородичей мелькнувшую и тотчас же скрытую настороженность. — Видно, мы сильно понравились…

— Нет, это ему наша красавица не дает спать, — поддержал шутливое начало хозяин.

Все знали, что Кака давно поглядывает на Халерху. Никого это не беспокоило: Халерха — не забитая, не беспомощная Пайпэткэ. И люди лишь подтрунивали над шаманом: хорош кусок — только не по зубам. И Кака соглашался, гримасничал и притворно вздыхал…

— Садись к огню. Сейчас и вода закипит. Правда, чай кончился. Да ничего — бруснику найдем. Не в еде-питье счастье — в разговоре хорошем.

С некоторых пор у Каки появилась привычка хохотать во все горло, а верней — гоготать, подражая лошади. Преуспевал в жизни этот рослый, как жеребец, богач шаман, и чего ему было не гоготать при его крепком здоровье и всегда полном желудке!.. Сейчас, однако, он пропустил шутки мимо ушей. Кака был холоден и серьезен, а значит, и непонятен.

— Что собрались всем стойбищем, отчего веселы? — спросил он, усаживаясь у очага и переплетая пальцы, вместо того чтобы достать кисет и трубку, — это означало, что долго засиживаться он не собирается.

— Встречнева луна пришла — вот мы и радуемся… — опять шутливо, но с хитростью ответил Ланга. Он рассчитал так, чтобы гость прицепился к словам и скорей выдал себя.

Но Кака этого только и ждал.

— Так… Хорошо ты сказал, хорошо. Чукчи тоже смеются над новым богом. Только надо не смеяться, а плакать. Какого бога русские хотят нам подсунуть?..

— Ты отвращать от бога Христа приехал? — предупредительно спросил Пурама.

— Мы грешные слова не хотим слушать, — сказал старый седой хозяин. — Хочешь с нами чай пить — говори о делах и о жизни.

— Ты на царской бумаге кровью поклялся признать бога, — напомнил Хурул. — Мы все знаем. И поклялся жить смирно.

— Га, поклялся! Я обманом обман покрыл. Келе видел — знаю, бога не видел — не знаю. А вам скажу: увижу бога — молиться не буду. Можно хорошему богу молиться. А Христ хороший? Они, русские, говорят: все в его воле. Почему он, однако, Встречневу луну дает каждый год, а пищу — не каждый? А люди без пищи пухнут и мрут. Может, сатана всем управляет? А если Христ управляет, то он хищный бог!

— Слова твои в онидигил полетели! — сказал хозяин, показав на дымоход. — Уходи из моего жилья.

— А! Гостя гонишь. Этому тоже новая вера учит?

— Не скалься — лица твоего не боюсь. Уходи.

— Постой, ке, — удержал хозяина Пурама. — Я хочу ответить ему — он уже замутил воду. Бог не дает пищу — сказал? Дает. Пищи всем хватит. Это вот ты, Кака, захватил ее и не даешь. Он, мужики, на бога все сваливает! Не к богу в прошлый голод ходили — к тебе. Ты кому-нибудь дал мяса? Не дал. И люди умерли. А ведь олени-то почти все не твои. Смотри, Кака, бог покарал шамана Сайрэ за кровь Мельгайвача, заморозил его — и тебе припомнит разбой и жадность.

— Я Мельгайвача от смерти спас, табун мой, — вытаращил желтый, порченый глаз Кака. — Обманщик этот ваш Куриль! Он именем бога и для божьего дела табун выиграл, а забрал себе. И бог ему нужен затем, чтобы толстеть. Он и в попы хотел приемного сына вытащить. Что скажешь на это, хвост Куриля? Тоже, видать, захотел на старости жирно пожить? Всю власть задумали в свои руки взять, родственнички? — Кака харкнул и плюнул в костер, над которым давно кипела вода. Из костра сразу вырвалась тучка дыма и пепла.

Все в растерянности притихли. Один Пурама не растерялся.

— Ланга, — сказал он, угрожающе бросив на пол рукавицы, — я что-то не помню, чтобы в моем тордохе гость в очаг плевал… А ну, собачий помет, вынь плевок из огня! Рукой вынь.

— А это не я плюнул. Это вожак моих келе плюнул, — спокойно ответил Кака. — Он давно-о-о плюнул, а вот только сейчас плевок через меня долетел до места. Хочешь знать, куда мой келе попал? В лоб Курилю. — Шаман осклабил рот, обнажив десны, и победно оглядел собравшихся у очага. — Лоб-то Куриля ни на что не годится больше — только плевать в него. Га-га-га, га! — вдруг ни с того ни с сего заржал он, откинувшись назад, но быстро выпрямился и заговорил: — А вот теперь я скажу, зачем приехал и почему плюнул на вашего Куриля. Он на меня нож точил. Много, много лет точил. А разве шаман не видит? Видит. Он нож точит, а я ему потихоньку ноги арканом связываю. А? Во новость какую привез! И связал. Кре-епко связал ему ноги! Вон, оплеванный, полетел к Мерзлому морю… Теперь бросится на меня, а ноги-то спутаны…

— Что сделал? — вскочил Пурама. — Свадьбу расстроил?..

— Свадьбу? Ах-ха-ха! Га-га-га, ги-ги-ги… Свадьба? Какая? А Халерха за шамана пойдет?

— За какого шамана? — побледнел Пурама, осторожно нагибаясь и дрожащими руками поднимая рукавицы.

— За шамана Косчэ, — ответил Кака. — Не знал? Ах-ха-ха-ха, га-га-га… Камланит Косчэ, давно камланит…

— Ты не шути! А если пьяный — заткни рот рукавицей!

— Я у исправника был пьяный. А нынче я трезвый. Ох-хо-хо, га-га-га, ги-ги-ги… Поп-шаман! Гусь-медведь, бог-шайтан. Так бывает? Га-га-га!.. Я ошаманил его. Потому он в стойбище и не едет, дураки! А божий дом как теперь строить? Главный строитель — пень, чурбан. Кто доверит ему и где другого найдут?.. Я до самой смерти буду переезжать Курилю дорогу. Залью всю тундру оленьей кровью, чтоб негде было божий дом ставить.

Пурама замер в нерешительности. В глазах у него было темно. Сам собой промелькнул в памяти случай, когда молодой Ниникай хотел пырнуть ножом подлеца Алитета. Пурама был точно в таком состоянии, как тогда Ниникай. Он даже украдкой взглянул на правый камус, хотя и знал, что за голенищем ножа нет. Что-то еще говорил Кака, но Пурама услышал лишь его гоготанье. И он чуть-чуть не отвел назад ногу, чтобы ударить в подбородок шамана, сидевшего очень удобно для этого… Нет, не ударил. Сдержался. И не с облегчением, а с новой болью понял, почему не ударил. В словах Каки кое-что было правдой. И правда эта касалась зятя Пурамы — Куриля, с которым у него так и не вышло родственной дружбы.

А шаман тем временем распалял себя хохотом. Он уже лежал на спине, сучил ногами, мотал головой и оглушительно, с подвизгиванием гоготал.

Пурама шагнул через него и выскочил из тордоха.

ГЛАВА 5

Дорога была дальняя, и Пурама через силу не горячился: с зимней тундрой шутки плохи — поспешишь со сборами, пропадешь из-за пустякового недогляда.

Ниникай потому и застал его в стойбище, что ехать по следу Куриля Пурама решил ночью. Ниникай появился в стойбище не просто так. Большие события из Среднеколымска переметнулись в Улуро, в стойбище у Соколиной горы. Ему стало известно, что Куриль тайно встречался с исправником и попом и сильно повлиял на эти события. В своем кочевье он оставаться не мог. Тем более что надо было поговорить с Ханидо, которого неожиданно быстро могли увезти в Среднеколымск. По случайности он опоздал: события уже закрутились…

Пурама сразу предупредил Ниникая:

— Как гостя принять не могу. Уезжаю. И далеко.

— Я думаю, надо Куриля догонять. Если ты собрался туда, я хотел бы поехать с тобой.

— Ты уже слышал? Сирайкан этот Кака… А тебе ехать зачем? Я один. Я один поворотливей. По-родственному говорить буду.

— Пурама, ты поверил Каке?

— Поверил. Почему Ханидо поддался — понять не могу. Одно знаю: Куриль виноват не меньше Каки. Назвался отцом, а за три года ни разу не приехал к приемному сыну. Шибко важным медведем стал, забыл, что простым пастухом был. Видишь, унижение для него. А парень, может, болел. Тут и Кака… Он и меня оттолкнул от себя этой важностью.

— Ну и я отошел от него почти по той же причине, — сказал Ниникай. — Только, думаю, делать сейчас надо не это. Курилю лоб почесать можно потом. Дело-то пропадает какое. Поправить нельзя? Раз идет такая игра… Наглость чем победить можно? Не попытаться ли одурачить Каку? Если бы расшаманить?..

— Если бы… Ты плохо знаешь эту заразу. Вот — попробую расшаманить. — Пурама кивнул на ремни.

— Бить? Э-э, толку не будет. И ты с ним не справишься. И не тебе бить его. Ты учил его тягости переносить, из-за жестокости он не очень тебя любил…

— Было такое. А ты что хочешь сказать?

— Будешь бить — совсем обозлится. Он не мальчишка, а парень. Слова сильнее ремня.

— Слов у меня хватит.

— Мои слова посильней твоих будут, — сказал Ниникай. — Хочешь знать, я больше тебя на него влиял. Я моложе тебя, и он доверялся мне.

— Влиял! Если б сильно влиял, он бы к себе шамана не подпустил.

— Хорошо. Я без тебя поеду. У меня с Какой свои счеты. — Ниникай начал натягивать рукавицы.

— Ладно, вместе поедем, — отступил Пурама. — Ке! — позвал он жену. — Чаю гостю налей. И еду готовь на двоих. Нет, еды положи побольше. Вижу, дело затянется.

— Ну, хорошо, — обрадовался Ниникай. — На, крепкого табачку покури. Русский. У меня полон кисет — хватит на всю дорогу. Плохо у вас с табаком?

— Плохо. И чаю ни у кого нет.

— Э, знаю. В стойбище хоть не показывайся: и мужики, и бабы, и дети — все на карман смотрят — беда с табаком.

— А скажи: что-то не было слухов о твоей ссоре с Какой? К жене небось приставал?

— Если бы приставал просто — четвертый снег без зубов бы ходил.

— А что было четыре снега назад? Расскажи, пока я сбрую чиню.

Жена Пурамы налила Ниникаю брусничного чая.

— И ты брусникой завариваешь? — удивился чукча-богач.

— Да уж просить не пойду… Что было с Какой?

— Не поверишь, но я перестал шаманов бояться всего четыре снега назад. Отца-то я так и не провожал в тот мир. И жена моя не душила его. Слыхал, брат Тинелькут с женой держали аркан. А вот как убежал от этих обычаев — стал сильно бояться шаманов. Духов боялся. А еще сильней боялась жена: родила-то она при мне, при мужчине…

— И ты попросил Каку спасти от мести келе? — поторопил Пурама Ниникая — он хорошо знал шаманские хитрости.

— Сам бы не попросил. Жена… И пошел я к нему. Дурак… Нет, правильно сделал тогда, а то бы до сих пор боялся шаманов… Попотешиться решил надо мной, сволочь. Восточных духов, говорит, можно легко обмануть — как волков. Сперва бросить тушу оленя, а на другой день подкинуть кусок мяса с отравой. Печень, говорит, моя — это его, значит, печень — будет отравой для духов.

Запутал словами… Ну, я согласился, чтоб он пожил у меня, а я — в яранге его старшей жены. Переселились на десять дней. Надел я его малахай, надел кухлянку его. Как ночь, места себе не найду: лежит рядом старуха, вся сморщенная и усатая… Правда, две ночи всего так мучился. А на третий день прибегает моя Тиненеут. Бежала, как от медведя. Я скорей переоделся — и изо всех сил в свое кочевье. Голого захватил Каку — лежит под одеялом. Думал, что я Тиненеут отошлю обратно. Ну, я его за косу — и пинка под зад…

— Зимой это было? — спросил Пурама, не засмеявшись и даже не удивившись.

— Перед самым покровом. Снег был по пояс… Он долго просил штаны. Сильно стучал зубами. Потом проклял меня и всех моих родичей, зарычал и побежал, как олень…

— А я бы еще и собак натравил на него…

— Но ты промолчал! Промолчал! Почему промолчал? — отбросил Пурама сбрую.

— Испугался я.

— Испугался… — метнул Пурама уничтожающий взгляд на гостя. — Ты промолчал — испугался, я промолчал — испугался, а им этого только и надо. Меня не один шаман проклинал, а вот я уже старею — и ни разу, ни дух, ни черт не гнался за мною… Ладно. А моя тихая жизнь кончилась. Много лет я был в стороне. Теперь — хватит… Собирайся — едем. Ке, я одеваюсь. Куда мы поехали — не говори никому.

Пока Пурама с Ниникаем добирались до устья Новой реки, голова юкагиров успел объехать все побережье моря на запад от этих мест. Оглядел он и дальние берега Малой Куропаточьей речки. Но ни тордоха, ни следов человеческого жилья он не нашел. Здесь кругом было дико и глухо, все живое будто вымерло, вымерзло. Лишь на третий день, в сумерках, Куриль наскочил на огромного беляка медведя. Они мирно разошлись в разные стороны. С испугу Куриль прыгнул на нарту и помчался обратно, на восток, решив искать Нявала где только придется.

Но дальше ему вовсе не повезло. Неожиданно разыгралась такая пурга, что не стало видно даже оленей. Остановился Куриль. Кое-как набрал плавника у самого берега моря, расковыряв руками длинную полосу жесткого снега, перетаскал плавник за бугор, в затишье, с трудом разжег костерок. Ножом настругал мерзлого мяса, вынул флягу, налил в крышку водки, плеснул на огонь, добавил, выпил. И приободрился. Конечно, было досадно, что разыгралась пурга. Но одет он был хорошо, олени добрые, еды много. Трое суток он только дремал, но не спал — почему бы по-настоящему не заночевать?

Пурга кончится — тогда можно искать. Выпил еще — и с усталости, с голода захмелел.

Сидя на нарте, протянув ноги к огню и спокойно пережевывая строганину,

Куриль быстро забылся и начал мечтать. В ушах раздался приятный перестук железных топоров — это казаки дружно тесали бревна для божьего дома… Под этот перестук мысли его потекли хоть отрывисто, нетерпеливо, но складно. Он видел себя с непокрытой и задранной вверх головой, среди богачей всех званий и всех кровей, среди огромной массы простого люда — это казаки на ремнях тянули под крышу божьего дома огромный колокол, а он, голова всех юкагиров, ламутов и чукчей, окружен почестями, рядом с медалью на груди у него крест — наверно, большой крест, чуть поменьше, чем у попа… А вот огромная упряжка лучших оленей несет его через все тундры, через тайгу и горы прямиком к дому царя Николая — это царь захотел увидеть его… Или не так. Через много-много снегов он вернулся в средний мир из божьего мира — и видит совсем незнакомых людей, иную жизнь, иную землю. Юкагиры, якуты, ламуты, чукчи читают божьи книги, мудрый шаман разъезжает по стойбищам и спрашивает, не захворал ли кто, пастухи у богачей не постоянные — они часто меняются, чтобы никто не уставал, а рыбаки и охотники сами ездят на ярмарку, которая есть в каждом большом стойбище: вожаки родов вместе с русскими начальниками, священниками и учеными людьми живут как друзья, все дела решают по добровольному сговору.

Прерывая мечты, Куриль начал рассуждать, возвращаясь ко всему тому, что произошло у исправника и отца Леонида. "Ничего, война не сто снегов будет идти, и пули не всех людей перебьют. А за это время Косчэ попом станет… — Нагнувшись, чтобы подбросить в огонь плавника, он вдруг замер. — Неужели могут убить царя? — подумал без всякой связи, не успев распрямиться. — А может, уже и случилось что, да сюда слух не дошел? Чего это я так спешу, без удержу мечусь по дальним тундрам — не от дурного предчувствия ли?.. А если с царем что случится, то у исправника, наверно, отнимут печать. Или убьют? А за исправником я иду… Но меня-то народ в обиду не даст! Кроме меня, кто боролся с шаманами? Да никто. Бубен Тачаны все-таки я разбил… А мало ли я людей накормил, одел, защитил, спас от смерти!.. А разве не помнят люди, как я ругался с исправником, как тушил вражду между чукчами и юкагирами?.. Нет, табуны отобрать бунтари могут у тех, кто добро нечестно нажил. А я выигранный табун людям раздам… А как без купцов жить? Без них тундра начнет дичать, но прежде чем одичает — перемрет вся, даже с добром богачей!.. Да, исправник еще и о боге сказал. Что он сказал? А-а… Ученый вожак бунтарей и на бога замахивается? Ну, это уж Друскин для страха. Или спьяна… Хотя я-то замахнулся на всех шаманов…"

Запутавшись и ничего не понимая, Куриль долго сидел, согнувшись, бессмысленно глядя в огонь, который все жалобнее просил еды, умирая под напором густого, как ливень, снега.

И вдруг сквозь путаницу его мыслей будто мелькнула стрела. Здравая мысль прямиком чиркнула через огромную тундру, через Колыму и вместе с ним ворвалась в дом отца Леонида. "У меня там свой человек будет! — обрадовался он. — Среди важных царских людей, среди русских богачей, у самого священника. Все буду знать. Оттого мечусь, что мало знаю. И обманывать меня тогда будет трудно. — Он поспешно бросил в костер охапку топлива — плавник, облегченно плюхнулся снова на нарту и почувствовал себя хоть не божьим избранником, но все же самым удачливым. — Кому еще из всех богачей от Мерзлого моря до Якутска так повезло? Никому".

Он снова открутил крышку фляги и налил в нее водки. Огонь в это время взметнулся вверх и проглотил дым, осветив густо летящий снег. Куриль бодро спросил у огня:

— Хороший парень мой Ханидо? Сумеет он послужить мне и всем юкагирам? Ну-ка, скажи, огонь…

Он плеснул немного водки в костер. Но водка не вспыхнула. Даже напротив: огонь жалобно пискнул, будто щенок, которого стукнули по носу.

— Га! — удивился Куриль. — Какой ответ слышу! Ты говоришь "нет"? Или не согласен, что Ханидо парень хороший? Хороший, хороший — я знаю. За его большую дорогу…

Он выпил, обтер ладонью губы и вдруг прислушался: кажется, олени насторожились. Точно, насторожились — повернули головы в сторону своего следа. "Волки, сирайканы, бродят, наверное", — подумал он и принялся собирать с тряпки остатки еды. Однако олени громко фыркнули, напряглись.

— Чего вы, пустоголовые? Песцов испугались? — вслух поругался на них Куриль и начал жевать стружки мерзлого мяса. Назло тревоге он хотел было запеть, но тут отчетливо услышал свист.

"Э-гей, кто-то едет по моему следу… Косчэ, наверно. Или Нявал. Кому же еще тут быть?.." Как и все люди Севера, Куриль хорошо видел впотьмах.

Сейчас, однако, валил густой снег, и видеть можно было не дальше оленьей упряжки. Мимо огня никто не проедет, но для верности он сунул два пальца в рот и пронзительно свистнул. Издали донесся ответный свист. Куриль положил флягу на видное место, поближе к костру, чтобы радостнее была встреча, и поднялся на ноги.

Потом он различил два движущихся, более темных пятна. "И отец, и сын — оба едут. Все хорошо…"

— Э-гей, сюда! — крикнул он. — Я давно вас ищу. Чуть не разъехались…

На яэттеке, однако, сидел Ниникай — и сердце Куриля мигом стихло и напряглось в тревожном предчувствии.

— Гоччемей! Как ты здесь оказался?

— Гык, мэй, наконец-то догнали тебя… — Ниникай встал с яэттека, но Куриль уже видел шурина Пураму, слезавшего с нарты, и язык его отказался перекидываться пустыми словами.

"Неприятные новости, — подумал он. В голове пронеслись мысли: — Не умер ли кто из моих, раз Пурама ехать решил? Но жена здоровой была и племянник Мэникан тоже. А не из острога ли какая важная весть?.." И все-таки он постарался не выдать волнения.

— А я тут как раз флягу достал, — по-хозяйски приветливо сказал он. — В пургу хорошо у костра водочки выпить. Вот только плавника мало осталось. Придется идти еще раз.

— Думаю, не придется, — хмуро и напрямик возразил Пурама.

Но Куриль снова сдержался, хотя тревога так и ударила в оба виска: перед шурином было совсем неприлично вздрагивать, как олень.

— У Пурамы спешные дела в этих местах? — спросил он.

— Нет, мы же по твоему следу, Афанасий Ильич, ехали, — ответил за Пураму Ниникай. — Тебя догоняли.

— А я никого не звал с собой, — продолжал упрямствовать Куриль. — И откуда мне знать, что вы по моему следу едете?

Пурама, однако, хорошо знал эту манеру зятя: тревожную весть он ни за что не захочет услышать сразу — важность на себя напускает. Но сейчас тревога касалась лично его, дела всей его жизни, и Пурама, причастный к этому делу больше других, оборвал пустопорожнюю игру в выдержку. Не протянув руки к фляге, которую подавал Куриль, он сказал:

— Плохую весть мы привезли. Совсем плохую. Кака натворил что-то. Кажется, испортил нашего Ханидо — научил шаманить.

Рука Куриля опустилась, из фляги полилась водка, и он не заметил бы этого, если бы Ниникай не выхватил у него флягу.

— Где… остановился Нявал? — не своим голосом, задыхаясь, спросил он.

— Целую ночь надо ехать. На восток.

— Едем. Сейчас же… Разорву, растопчу — не знаю что сделаю с этим Какой, если тут хоть половина правды! — Сжатый кулак Куриля заскрипел так, как скрипят зубы. — Хочу услышать все, что вы знаете.

Присев на нарту зятя, Пурама сильно, наверно до боли, сдавил ладонями узкое, худое и мокрое лицо, собираясь с мыслями.

— Стойбище свадьбу ждет, — сказал Ниникай.

Он надеялся, что Пурама зацепится за эти слова и начнет с того, о чем они говорили в дороге. Но Куриль резко повернул к нему голову:

— Что? При чем тут свадьба? Я уехал — Кака приехал. Что было дальше?

В мокрое лицо Ниникая будто ударило жарким ветром. Но он словами не выдал обиды, а лишь замолчал, шагнул к костру и к нарте уже не вернулся.

Зато вспылил Пурама. Он отнял от лица ладони и, вставая, заговорил:

— Свадьба при том, что люди ждут ее. А не один наш голова! Я уже старый и вижу, что жизнь, какой была, такой и осталась: средний мир и есть нижний мир. Люди ждали хоть раз увидеть юкагирское счастье, чтобы надежду напрочь не потерять! И я потому же столько снегов учил Ханидо и возился с ним. А теперь что? Халерху отдавать за шамана? Толкать в черный мир, как Пайпэткэ? Этого люди ждали? Вот что Кака наделал.

— Н-нет!.. Не верю, — выдавил сквозь зубы Куриль. Он отскочил от шурина, бессмысленно шагнул к костру, резко повернулся кругом. — Зачем кричать, как хагимэ? [92] Они сами еще не видели, а уже шум на всю тундру. Пьяный был, наверно, Кака! Он всегда пьяный. Может, и взял парень бубен для баловства. Я тоже брал…

— Нет! Трезвый он был. И ему незачем наговаривать на себя. В таких делах он не шутит! Он так и сказал: "Шаман Косчэ, шаман!" Все стойбище эти слова повторяет… И сказал, что он ошаманил его, он!

Руки Куриля метнулись к груди и пальцы стали искать что-то на шее — одежда будто вдруг стала душить его.

— Конечно, может, и не совсем ошаманил он парня, — продолжал Пурама. — Только и это не радость. Никакой поп теперь в обучение его не возьмет! Кака знал, что делал! Ну, молодой, ну, можно назад повернуть. А дело-то было! А слухи! Да и как без скандала раскаяться-то заставишь? Э-э, тут все пропало. — Пурама закряхтел и сел обратно на нарту.

Куриль молчал. Но внутри у него все не то чтобы кипело, а металось: он то держал голову беспомощно уроненной на грудь, то резко поднимал ее и глядел в темноту, будто собираясь прыгнуть на нарту и стегнуть оленей.

Ниникай, однако, уже не боялся, что Куриль, поняв все по-своему, не узнав мыслей ни Пурамы, ни его, Ниникая, сорвется с места и разъяренным помчится к Нявалу. Пурама взял верх в разговоре. Кроме того, он просто не давал опомниться зятю — слишком долго он ни во что не вмешивался, и теперь его как прорвало.

— А что делать с отцовством, с обещанным богатым наследством? — спросил он, не щадя старика. Теперь Пурама глядел снизу вверх — и в глазах его страшновато мелькало пламя костра. — Слово свое назад? Перед народом? Пускай шаманит? Значит, победа Каки? Или оставить наследником сына-шаманчика? Ржать Кака будет не лошадью, а целым табуном лошадей… Э, да это уж не мое дело.

А вот как мне в стойбище возвращаться, как дальше жить? Хорошего богатыря воспитал… для шаманства! До самой смерти моей люди будут смеяться. И уеду в тот мир одураченным…

— Что было в стойбище? Какие слова говорил Кака? — сдавленным голосом прошипел Куриль.

Но Пурама знал свое:

— Плохие слова. Хуже этих слов я не слышал. Но я думаю, тут примешалось еще одно дело. Народ свадьбу ждет. А Кака давно слюни глотает — на Халерху поглядывает. Может, как раз потому и посчитал он, что пора карты раскрыть. Жениха-то он с дороги уже убрал: больной Хуларха если не умрет от дурной вести, то о Ханидо больше и слышать ничего не захочет. И сама Халерха скорей за якута или за русского выйдет, чем согласится жить с кривлякой из черного мира. Вон сватовство-то было какое! Судьба Пайпэткэ у них на глазах — каждый день Пайпэткэ в тордохе у них сидит. Но Халерха может одно думать, а у Каки расчеты свои! Хуларха плох, со дня на день может уехать в тот мир. И останется Халерха без отца и без матери. А разве не принудил к сожительству старый шаман Сайрэ бедную сироту-красавицу Пайпэткэ? Вон Ниникай расскажет, как этот черт обкручивает даже замужних женщин…

Куриль уже не метался. Он стал рядом с нартой, боком к шурину и, слушая его одним ухом, глядел и глядел в темноту, наглухо забитую летящим снегом.

Но он успокоился только внешне, устыдившись своей несдержанности. А мысли и страсти его метались куда сильней прежнего. Слова Пурамы стегали его по чем попало, и он — будто совсем раздетый — едва успевал поворачиваться. Каждый новый удар обострял болезненность прежнего. Но резче всего была боль неожиданная: Куриль не знал, что Кака поглядывает на Халерху, не знал, что у Халерхи могут быть свои, особые мысли, не знал, что Хуларха при смерти, что дела двадцати-тридцатилетней давности очень просто могут повториться теперь.

Незнание всех этих мелких, чисто стойбищенских новостей Пурама и не ставил ему в упрек, но сам-то Куриль сейчас видел, что как раз из-за этого — из-за своей важности, отдаленности от простых людей — он и попал в беду. Далеко не все последствия такого промаха Куриля смогли предвидеть и обговорить в дороге Пурама с Ниникаем, но и сказанного было довольно, чтобы Куриль хорошо понял: положение его не просто жалкое, а скандально-жалкое и нетерпимое. Вот и уставился он в темноту, пытаясь одновременно и слушать и искать выходы из своего ужасного положения. Но до момента, когда настала возможность окоротить Пураму, заговорившего уже совсем невпопад, Куриль успел только решить, что ему, наверно, никак нельзя возвращаться к людям вот таким — униженным и осмеянным.

— Так, хорошо, ладно, — сказал он наконец. — Хорошо, что догнали меня и что всю дорогу ехали злыми. Но костер гаснет, огонь кормить нечем, а я еще не слышал, что было в стойбище. Выходит, Кака нарочно приехал, чтобы топтать меня, смеяться надо мной и хвалиться своей победой?

— Да, это было так, — сказал Пурама. — Я думаю, он весь день вокруг стойбища ездил — следил и ждал… Мы собрались в тордохе… Ланги — поближе к невесте: много людей собралось…

И он начал рассказывать.

Ниникай, до сих пор, то разминавший ноги, то пытавшийся продлить костру жизнь, почуял, что разговор сейчас может перекинуться и к нему. Он обиделся на Куриля: он ведь тоже богач, и Куриль должен был оценить то, что он оказался рядом в тяжелое для него время. Тем более должен был оценить, что беда от Каки — от чукчи пришла, а Ниникай тоже чукча, но вот бросил все и помчался в дорогу. А Куриль оборвал его на первом же слове. Сейчас, однако, наступит перелом в разговоре. Куриль перестанет важничать и по-человечески спросит: "Что же делать, друзья?" — и тогда Ниникай поймет, что не все потеряно, что взаимная неприязнь забыта, что он почуял свою вину.

Пурама продолжал говорить, и Ниникай подошел ближе. Он сел на снег возле нарты, у его ног. Костер умирал — ветер пытался раздуть угольки, а снег засыпал их, тушил. Стало темно… Ниникай внимательно слушал и ждал. Он знал, что Куриль сейчас вконец разозлится. Дело в том, что родственники Пурама и Куриль всю жизнь были обязаны разговаривать уважительно-отвлеченно, не называя друг друга ни на "ты", ни по фамилии, ни по имени: Куриль — это "они", и Пурама — тоже "они". Но сейчас, взбаламученный, всерьез обиженный и злой на Каку, на Куриля, на самого себя, Пурама повторит грубые, оскорбительные слова шамана: конечно, он может переиначить, вместо "Плевал я на Куриля" сказать "Плевал я на них", однако он не сделает этого — скажет так, как говорил Кака. И Куриль поймет, что дела его слишком плохи, чтобы одному искать выход…

— …Плевал я на вашего Куриля! — смело произнес в темноте Пурама.

И решительный, ничего не теряющий шурин посыпал на лысую голову знатного зятя такие слова, каких тот не слышал даже в те годы, когда был пастухом.

Не зная, так оно все было или не так, Ниникай настороженно дождался конца рассказа.

— …Я перешагнул через него, ушел и не знаю, что говорил он еще, как уехал… А что потом говорили в стойбище — вон Ниникай скажет, — заключил Пурама.

Шумно, порывами шелестел снег. Олени скребли копытами, разгребая наст, но только фыркали — жевать было нечего на сухом берегу моря… Все трое молчали. Но главнее — молчал Куриль. Пурама ждал-ждал от него хоть двух-трех слов — не дождался, встал и подошел к. черному пятну — еще теплым остаткам костра. Он начал рукой искать в пепле живой огонек, чтобы положить тлеющий уголь в трубку. Куриль продолжал молча стоять на полозе нарты. Не согревшийся у костра, весь облепленный снегом, с сосульками вместо чуба, Ниникай хотел было предложить ему задержаться еще ненадолго — набрать плавника, запалить снова костер, перекусить, но Куриль опередил его.

— Что в стойбище, Ниникай? — Голос его был слабым, упавшим. — Плохо, однако? Меня ждут как всемогущего бога или как старого быка, изодранного волками?

— Пурама уже сказал, что в стойбище, — сурово ответил Ниникай. — А сейчас Встречнева луна — люди полуголодные, потому злые.

— На кого злые?

— Пока на шамана-чукчу. Но могут возненавидеть и всех чукчей.

— А Пурама сказал так, будто на меня злые…

— Пурама вперед смотрит — я так понимаю. Могут и от тебя, Афанасий Ильич, отвернуться. Могут! Ты же все с исправником да с исправником, ну, еще с богачами и купцами. И люди решат, что тебе не до них…

— Вы зачем меня догоняли? — вдруг повернулся к нему Куриль.

— Люди веру в добрые перемены не должны потерять! — встал на ноги Ниникай. — Они считают тебя заступником. А заступник злым должен быть. И помощь тебе нужна, потому что скандал очень большой.

Ничего не ответил на это Куриль, он медленно побрел вдоль кромки сугроба, кажется, сменив из-за большой похвалы гнев на милость. Когда он вернулся назад, Ниникай встретил его словами:

— Надо все это повернуть против Каки…

— Ладно, — ответил Куриль, — сам разберусь, куда что поворачивать надо.

Он сел на свою нарту, надел варежки, положил на колени руки.

Так он сидел долго, глядя на часто пыхавший в кулаке Пурамы огонек трубки. Наконец он разобрал вожжи и тихо проговорил:

— Хоть аркан надевай на шею. Поехали…

Он моментально скрылся из глаз, как будто его и не было.

— За все три снега хоть бы пачку чаю послал мне, — сказал Пурама Ниникаю. — И не от жадности. Душа вроде добрая. Но вот независимость признает только свою. Иди жалуйся ему, унижайся перед ним или хвали его. А без этого шею не повернет к тебе. А теперь об аркане заговорил. Если б не такая беда, я бы ему сказал…

Они разошлись, и две упряжки ринулись в темноту вслед за первой.

Потерять друг друга ездоки не боялись: была середина ночи — до рассвета далеко не разъедешься, да и олени хорошо чуют след. Вырваться сильно вперед Куриль, тоже не мог: нарты всех трех ездоков то и дело проваливались в сугробы, ну, а Куриль был погрузнее попутчиков и к тому же менее ловкий; могло даже случиться наоборот — они могли обогнать его. И поэтому Пурама с Ниникаем не очень спешили.

А из-за густого снега, из-за темноты олени влетали в сугробы часто. И ездоки барахтались, не выпуская из рук вожжей, сами месили снег, тянули нарты, помогая оленям и стегая их.

Говорят, какая дорога — такие и мысли. Сейчас получалось хуже: мысли каждого из троих сами по себе были под стать дороге, и поэтому путь к безрадостной цели сразу же оказался вдвойне тяжким и вдвойне суматошным.

Труднее всего было барахтаться Курилю. Уже в четвертом или пятом сугробе он начал пыхтеть, а потом его новые ситцевые штаны и рубаха, надетые перед поездкой в Среднеколымск, прилипли к телу — он потел, сморкался, падал, ругаясь, вставал и, не отряхнувшись, бежал за упряжкой. Но препятствия он все же одолевал и продвигался вперед, а вот мысли заносили его в такие завалы, из которых не было выхода. Ехать снова в Среднеколымск и закричать в лицо Друскину: "Какое спокойствие может быть в тундре, если богатейший шаман замахивается на бога, а значит, и на царя?.." Друскин не захохочет, узнав, что случилось. Даже рассвирепеет. И Каку может схватить. А толку-то что? "Э, а Куриль-то вовсе не умный, — рассудят в Среднеколымске. — Раз его можно так одурачить, раз он ничего у себя под ногами не видит, то нельзя ему доверять. Церковь построим у чукчей или ламутов, тундру начнем крестить с другого конца, а в обучение от Куриля никого не брать". И тут не поможет даже отказ от отцовства… Тогда полный позор.

Нет, допустить это нельзя. Надо придумать что-то и сделать что-то — может быть, резкое, но достойное прежней чести. Что можно сделать?

Отказаться от Ханидо. Договоренность Нявал нарушил. Куриль, значит, не виноват. А оставлять шамана наследником он не собирался. Пусть шаманит. Тем более что никакая власть не захочет, да и не может распорядиться: принудить парня раскаяться в дьявольской вере и приставить его к святой церкви. Совсем надо отречься от этого Ханидо. И тогда в обучение можно будет отдать другого, юкагира, конечно; и тогда можно будет сказать попу и исправнику:

"Парень в одиночестве бубном баловался, а я не захотел, чтобы человек с таким грехом вошел в святой дом. Другого — надежного — отдаю".

И Кака после этого запищит, как мышь под лапой песца…

Народ? Что — народ? А, он хочет в жизни, как в сказке, увидеть юкагирское счастье — "поженились молодой богатырь и красавица"… Иначе народ потеряет надежду, от заступника отвернется? Но ведь народ, как и Пурама с Ниникаем, тундру оглядывают со старых маленьких кочек! Куриль не сказку выдумывает, а жизнь переделывает, и не о двоих он думает, а обо всех.

Люди еще будут молиться на тордох Куриля… А если уж всем непременно хочется увидеть счастливыми Ханидо с Халерхой, то будет и это. Не пройдет трех-четырех снегов — и раскается Ханидо, Халерха терпеливая — подождет. Ну, а он уж в полной бедности их не оставит…

…Отказаться от Ханидо… Да ведь нельзя отказаться-то! Нет у Куриля сына, нет наследника. Для кого пасется столько оленей? Кому их оставить? От одного отказаться, а другого взять? Кого попало усыновить? Но приемный сын — это не шапка: одну скинул, другую надел… Да и в этом еще не вся беда.

Курилю нужен не просто сын-наследник, а сын-преемник, преемник его дел и забот. Это должен быть или поп, или будущий голова, умеющий объясняться словами на бумаге и вести себя независимо среди русских начальников и якутских тойонов [93]… На одного Ханидо Куриль мог положиться. Некем его заменить. Некого даже вместо него отдать в обучение. К парнишке Сайрэ приглядеться? А когда приглядываться? Он к тому же сын шамана Мельгайвача, получукча. Но пусть даже и он. А какой ум у него? Сметливый, говорят. Но так, может, для утешения Пайпэткэ говорят. Куриль не знает Сайрэ. Племянника Мэникана бы. Но ведь глупый же он! А жадный, как Петрдэ…

Идти на риск? Но Куриль слишком стар. Попадется тупой парень — и станет голова юкагиров посмешищем для якутов, для русских, чукчей, ламутов, а юкагиры-потомки скажут: глупым, видно, был тот вожак, раз дурака принял за умного… И как бы Мамахан не вмешался. "Выхода, — скажет, — нет. Давай отправим якута". А уж якуты не подведут…

Что делать?..

Это была у Куриля самая тяжкая в жизни дорога. Он пообещал Ниникаю и шурину самостоятельно найти выход из положения, но к середине ночи уже понимал, что подходящего выхода ист, а есть только неподходящие". Вот существование этих неподходящих выходов и мучило его до рассвета, до очень позднего рассвета шестой луны.

Особенно тревожило появление Ниникая. Конечно, оно вроде бы и хорошо было, что рядом, под рукой, оказался сильный и решительный человек, да и в тяжкое время на выручку не может спешить безнадежный враг. Однако голова юкагиров, когда-то пригревший Ниникая — беглеца из Восточной тундры, но разошедшийся с ним, понимал, что на выручку бросился хоть не враг, но и не друг. Уже вырвавшись из сплошной снежной осыпи, из сугробов и редко вскакивая с нарты, Куриль так думал о Ниникае: "Палка без руки. Понимает, что рука — это я. Сгорю я — он пить начнет или попадет в темный дом из-за опасной игры и опасных выходок… Заблудиться бы ему сейчас, а найти проклятый тордох через сутки… Э-э, не заблудится…" Еще больше не нравилось Курилю, что Ниникай прилетел вместе с шурином, который не только переживает и хочет помочь, но еще и злорадствует, злорадствует по-родственному, куда острее, чем Ниникай, — в этом он не сомневался. "В дороге-то они сорок раз останавливались — сговорились… Теперь будут давить…"

Все впереди было плохо, даже при самом счастливом конце.

Постарел Куриль — обессилел. Сугробов попадалось все меньше, олени часто переходили на шаг, а он не спешил теребить вожжи. Лицо его было мокрым все время, но глаза казались сухими, безжизненными, будто их забивало песком, а не снегом.

К рассвету лицо Куриля почернело, щеки ввалились, а скулы выпятились, как коленки оленей.

Случилось так, что с приходом рассвета ужасная ночь, полная неопределенностей и тупиков, будто канула в вечность. Олени вдруг сделали заворот, остановились и понюхали снег. Дорога! Следы от нарт. На скользкой корке старого снега, облизанного ветром, были хорошо видны полосы-вмятины, и не две, а много.

Куриль встал ногами на нарту, выпрямился и начал оглядываться. Снег в этих местах, видно, лишь перепархивал, а сейчас только ветер дул. Куриль без особого напряжения различал вдалеке, на подъемнике, два пятна. Кто это — Нявал с сыном или Ниникай с Пурамой? Сердце забилось: а вдруг?.. Но кто бы там ни появился, Куриль не сдвинется с места — пусть к нему едут. Это не важно, что самого Куриля и его упряжку различить трудно, потому что все сплошь облеплено снегом. Должны заметить, если он их заметил. Он уселся на нарту, стал ждать.

И точно: пятна разделились, и одно из них начало двигаться вниз. И только теперь Куриль тронул упряжку. А пятно остановилось, потом повернуло назад. Правильно, в ту сторону надо ехать. Нет, счастье не улыбнулось в черное лицо уставшего, наказанного судьбой человека. Это были Пурама и Ниникай.

Сильно позавидовал Куриль Ниникаю — чукча был бодр, ветер подрумянил его лицо. Что ж, человек еще молодой и самонадеянный. А в глазах у Пурамы и во всем его узком лице — возбуждение и решимость.

— Черт не сумел нас запутать, и никакие духи не завязали глаза, — сказал Ниникай, когда все поднялись на ноги, чтобы поговорить.

Это можно было воспринять как намек: уверенность не покинула за ночь попутчиков.

— Ниникай, — сказал Куриль. — Тогда, в Среднеколымске, исправник хотел посадить тебя в темный дом. Может, не сразу, а потом, но хотел. Спас тебя я. Даже подозрение от тебя отвел. Скажи: зачем ты сорвал пир у исправника?

Чукча задумался — начал закуривать.

— Один человек сказал мне, — стал отвечать он, глядя в чубук: — "Если русские купцы и царские люди обнимутся с нашими богачами, то вместе они разорвут тундру, как волки оленя". Из-за пушнины, шкур, мяса, рыбы, клыков, жира… Наши богачи знают это, хоть и боятся только за свое добро. Исправник хорошо понял меня.

Куриль отвел взгляд в сторону от трубки и рук Ниникая.

— А что ж ты теперь задумал? — спросил он. — Громкое дело?.. Против шаманства?.. Народ обозлить хочешь?

— Да ты что! — выхватил изо рта трубку Ниникай. — Ты меня все парнем [94] считаешь. А я давно повзрослел… И ты всю ночь думал об этом?.. Конечно, мой ум нельзя сравнить с твоим. Но я тоже стал многое понимать. Они на реке Лоне в своих стреляли — помнишь? А теперь война. Исправник пришлет казаков — и от стойбища останутся одни котлы, ножи и ножницы.

— Но ты сказал, что все можно повернуть против Каки…

— А-а, — облегченно улыбнулся Ниникай. — Тут твои мысли шли по слишком большой дороге. Мы мельче думали… Просто… — Он поглядел на Пураму в знак согласованности с ним. — Обрежем ему косы — и все!

— Что! — испугался Куриль. — Косы обрежете? Это верно: мелко думали. Я разбил Тачане бубен — она умерла. Ну ты — ладно. А они? — Он кивнул на шурина. — Они-то должны понимать! Шаманство же! Он — самое лучшее — ум потеряет…

— Мы об этом подумали, — сказал Ниникай. — Поглядим. Что решать, если дела не знаем. Почему Ханидо прыгнул с горы в болото? Может, ты скажешь? Кто виноват? Почему вышло так?.. Вот узнаем — и бить по слабому месту будем.

Может, слова подействуют. Я на это рассчитываю. А не подействуют — перехватим Каку, привезем сюда и скажем: вынесешь отрезанные косы или завезем к белым медведям, а упряжку угоним.

— И ты сделаешь так?

— Подлый человек всегда трус. Послушается. А нет — увезу. Хватит ему чукчей позорить.

— Насилие в тундру приходит, — вздохнул Куриль.

Ниникай обозлился:

— Исправник не принуждает? Царь не принуждает? Царь своих врагов из теплых стран сюда, в ледяную тундру, шлет! Хватит говорить — поехали.

— Постой. А бог? После шаманства как парня посылать в святой дом?

— Открывай карты, Афанасий Ильич, — сказал Ниникай. — Был бы бог, он своему избраннику — тебе дорогу бы не перекрыл. И не позволил бы, чтоб будущий служитель его, да еще первый от нас, в шаманство подался. Ты веришь в бога?

— Ты, однако, далеко заехал, — заметил Куриль. — Опасно это. Крест-то у попа как целовал?

Ниникай было повернулся, чтобы идти к упряжке, но не стерпел — ответил:

— Знаю: некоторые попы сомневаются в боге. — И он прыгнул на свой яэттэк.

ГЛАВА 6

Сиротливый, наполовину заваленный снегом тордох путники увидели, однако, лишь к вечеру. С полудня сомнений не оставалось, что Нявал прячется где-то неподалеку: на зализанной ветром тундре стали попадаться то там, то здесь настороженные пасти и пасти с песцами. Теперь было ясно, что Нявал пустил ложный слух, будто уехал к устью Новой реки. Если бы не догадливый Пурама, изучивший следы северней стойбища чукчи-шамана, никому бы и в голову не пришло искать этот тордох возле устья Большой Куропаточьей речки. С полудня знали точно: дорогу наездил Кака, и побывал он здесь множество раз.

Путники все приближались и приближались к тордоху, а собачьего лая не слышали и из хозяев никто не показывался. Собак у Нявала могло и не быть, а высокий сугроб возле тордоха, наверно, скрадывал звуки. Решив, что отшельников можно застать врасплох, Куриль наконец сильно стегнул оленей. Пурама с Ниникаем тоже.

Голова хозяйки высунулась из сэспэ лишь тогда, когда все упряжки уже стояли наверху замети. Голова скрылась — и тут же перед тордохом появился Нявал. Старый, сгорбленный, бледный, он замер в полнейшей растерянности, вытянув шею, задрав кверху голову и растопырив локти полусогнутых рук. Он походил на идола, сделанного из коряги и зачем-то наряженного в старье. Во впалом беззубом рту шевельнулся язык.

— Приехали? — прошептал приветствие он.

— Да, — сухо ответил Куриль. В груди у него что-то лопнуло, будто рыбий пузырь под острым ножом. "Все. Ошаманил, сволочь…".

Пурама грозно откашлялся.

Ниникай, сдвинув брови, смотрел на скрюченного старичка, всерьез сомневаясь, Нявал ли это, не произошло ли ошибки. Ведь не двадцать снегов назад он в последний раз видел его!

А старичок вдруг стал зачем-то топтаться на месте и чесать рогулькой-пальцами косматую, пегую от седины голову. "Неужели голова у него может чесаться?" — мелькнула у Ниникая страшная мысль.

Нявалу же надо было вернуться в тордох — сказать, может, важнейшие в жизни слова, но обычай требовал бросить все и бежать на помощь гостям. Потому и топтался он.

— Может, Нявал тут не хозяин? — буркнул с грубым намеком Куриль. От хозяина проку было немного — он это видел, однако последний разговор с Ниникаем придал ему уверенности, да он и почувствовал, что надо как бы подавить все прошлое, взять верх над случившимся. — И снеговыбивалка нужна. А голову скрести будешь потом…

— Ке, эту самую — выбивалку… скорей! — немедленно постучал старик кулачком по ровдуге, а сам начал карабкаться вверх, обваливая сугроб.

— Вон добычу вашу собрали, — сказал Ниникай, показывая на кучу замерзших песцов. — Что не следите за пастями-то?

Но Нявал ничего не ответил и проковылял мимо богатства, даже не повернув головы.

Долго возились с упряжками — не владели окоченевшие руки, и от хозяина не было толку: он и отвык от оленей, и пальцы его были уже непослушными.

Потом кое-как, с трудом сбили с одежды сосульки и корки примерзшего снега.

Косчэ-Ханидо не появлялся.

Куриль на ногах съехал вниз и сразу же рывком откинул сэспэ.

Он увидел тлеющие угольки под черным, будто смолой облепленным чайником, увидел серую дырку онидигила, белые дырки в ровдуге, прикрытые снегом, облезлый полог, старуху возле пуора. Ну, а больше разглядывать было нечего. Да, у самого очага еще лежала доска с обгоревшим углом, а на ней возле кусочков юколы и мяса стояли кружки — две помятые, медные, третья из синей глины, щербатая. Видно, семья собиралась поесть перед сном. "Тут он, за пологом", — понял Куриль, определив число кружек.

Вошел Ниникай с тяжелой связкой песцов, за ним — Пурама и Нявал.

— Как живете? — спросил Куриль, с кряхтением подсаживаясь к очагу. — Места тут вроде песцовые, а вы что-то не разбогатели… Вижу, плохо живете!

— Дык, это оно… Нет, почему? — возразил старик, но тут же сбился совсем: — Дык, оно… это… плохо, конечно.

— Чаем не пахнет. При таких-то песцах на корнях брусники сидишь? Кипрей куришь?

Старик вместо ответа стал шептаться с женой, делая вид, что хозяйские заботы о гостях важней начала беседы.

— Далеко ли едете? — спросил он, схитрив и одновременно надеясь, что страхи его напрасны, что Куриль, может быть, ищет других людей — мало ли! — и что Ханидо больше не нужен ему.

Нявала смутил приезд Ниникая — чукче-то совсем вроде делать тут нечего.

Еще там, за тордохом, распрягая оленей, он успел понадеяться: конечно, Куриль со своим шурином набросятся на него и на сына, выскажут большую обиду, обзовут плохими словами, но с тем и уедут. Обратно-то все не повернешь! А что они обо всем случившемся знают — в этом он не сомневался: злыми приехали. Правда, он понимал, что ехать только за этим не было смысла, и тут у него шевельнулась надежда: а может, могучий Куриль вызволение какое придумал? Но эта мысль причинила лишь боль: нельзя вызволить ни Ханидо, ни их — отца с матерью. Так что лучше бы отругали да и уехали…

Куриль, однако, разом смял надежду хозяина и вместе с тем озадачил его:

— К тебе мы приехали! В гости. И надолго. Пока еда и наша, и ваша не кончится. А мы запасливые…

Он говорил не только для стариков — больше для Ханидо, держись, мол, мы напористые, все выведаем, и за нами сила.

А у Нявала задрожали старые ноги, и он как стоял возле пуора, так и опустился здесь на колени. Что хотят эти большие знатные люди? Мучить? Старых, бедных и жалких людей? Зачем это им?

Ниникай достал из кармана огромную плитку чаю, шагнул к хозяйке:

— Завари, эпэхэй [95]. Покрепче. Сильно промерзли.

Старушка, резавшая осколком ножа холодное мясо, еще больше согнулась, и Ниникай, положив чай на ящик, ушел. А она тут же радостно бросилась к очагу, начала шевелить угли.

Наступило молчание. Костер разгорелся, и при свете стало еще приметней убожество и жилища, и его жалкой утвари. Ниникай шагал туда-сюда возле драного полога и прислушивался. Глаза же его и даже его затылок видели старика, одного старика. И Куриль смотрел на Нявала, хотя делал вид, что смотрит в огонь.

На свете не бывает жалче людей, чем старики и старухи, принужденные трепетать, как дети, от страха, бессилия и беспомощности. Стоя на коленях, Нявал сгибался все круче и круче, пока не коснулся руками пола. Голова его свесилась — он совсем перестал походить на человека.

— Водки, думаю, принести надо, — сказал Ниникай.

— Да уж если у хозяина нет — придется нести. А Пурама пусть сходит за моей сумкой… — Куриль видел, что Нявал окончательно сломлен и что труда не будет узнать все до конца. — Ты, я вижу, Нявал, и людей стал бояться. Совсем одичал. А мы с добрым к тебе ехали. Сердитые оттого, что долго искали тебя, чуть не замерзли. А в сердце добро везли: в Улуро всех вас заберем. Садись к очагу — что стоишь на четырех костях?

— Э-э, Апанаа, мы больше не можем к людям вернуться, — поднял старик голову.

— Почему? Не проказой же вы заболели?

— Хуже чем проказой… Как сказать-то тебе? А как мне сказать?.. Плохо живем. Обкрутила жизнь, как сотней арканов, — руки, ноги, глотку, живот… — Нявал потихоньку сел на пол, свесив руки с коленей.

— Вот и послушаем. Поговорим. Бери табак. Совсем своего нету?

— Табак водился. Сейчас, правда, нет. Мы привыкшие — луна нынче Встречнева: терпим… Оно… обменять бы… поехать… оленя съели.

Нявал не от рождения был бестолковым, косноязычным Среди людей, таких же, как он, речь его не была слишком сбивчивой. А вот в разговоре со знатными, с богачами он терялся, лепетал невпопад, пытался при этом поправиться, путался, и лишь последние слова у него содержали смысл.

Старость должна была сделать его совсем забубённым, однако случилось чудо: он стал говорить лучше. То ли на все на свете махнул рукой — все равно помирать, то ли к детству своему возвратился, когда не надо было следить за собой. Сейчас он хотел говорить просто и ясно, только разговор был страшно тяжелый, и он путался.

— …От терпимой-то жизни кто бы куда убежал!.. — услышали Ниникай с Пурамой, когда вернулись в тордох. — Душила жизнь, хоть аркан за кочку привязывай, а петлю — на шею.

Пухлыми пальцами Куриль медленно скреб мысок лысины на своем лбу.

Развязывая мешки, Пурама с Ниникаем переглянулись: ага, Куриль-то уже хлебает грязную воду!..

— Ну, а здесь? Здесь-то море недалеко, зверь морской, песец хороший идет, — поспешил повернуть разговор Куриль. — Сын молодой, сильный. Почему плохо-то жить?.

— Дык, оно… как сказать?

— Где Косчэ?

— Тут, за пологом…

— Заболел?

— Нехорошо ему… нынче… С утра…

— Поправится? Или надолго слег? А то я за ним и приехал. Как обещал: в обучение отдаю. Поп его ждет…

— Э-э… Апанаа, Апанаа… Что говоришь! Куда он годится. Сказал бы, что силачом или бегуном хочешь выставить, и то бы это… ну, как сказать, — зря. А к божьим делам кто допустит его? Поп его ждет… Что смеешься, Апанаа? Знаешь ведь…

— Не всем слухам я верю, — сказал Куриль. — Говори. От отца услышать хочу.

— Скажу, а ты в глаза плюнешь. Дык… оно… и стоит плюнуть-то… Не сумели мы уберечь сына, порушились все большие надежды твои на него. Откажешься ты от нас, уедешь ни с чем. А мы уж тут… с медведями белыми… по соседству останемся… помирать… Такая судьба. Не сумели мы…

— Ты, Нявал, что-то слишком длинную нитку тянешь! — зло оборвал его Пурама, ставя на доску бутылку.

Нявал легонько вздрогнул, выпрямился. Уставившись прямо в глаза родственнику головы и цапнув себя рукой за грудки, он сурово, но чуть не плача заговорил:

— А ты, Пурама, в такой вот облезлой шкуре ходил? Ты кишки прошлогодние ел? Тебе-то помереть не дадут: сам просить из гордости не пойдешь, дык жена попросит. Тебе пришлют мясо. А мне? Кто мне должен? Никто!

— Они помолчать должны, когда я слушаю, — сказал Куриль Пураме, сказал, однако, не очень сердито, понимая, что рычать ему просто нельзя. — Чего торопить, куда нам спешить? Только и ты, Нявал, не про то говоришь, о чем спрашиваю.

— Про то говорю я, про то! — не испугался старик. — Ладно сказать не умею, а как я скажу и ладно, и быстро, если кругом все было неладно! С чего не знаю начать. Языку тяжело, силы нету и так говорить, как могу…

Из узеньких глаз старика выползли слезы. Но он не всхлипнул, не вытер носа. Куриль сделался хмурым и начал скорей разливать водку.

— Хозяйка, — сказал он, — выпей иди.

Жену Нявала Ниникай тоже ни за что не узнал бы, повстречайся она в чужом стойбище. Лицо ее стало темным, морщины углубились, и кожа теперь походила на кору старого дерева. Руки у старухи сильно дрожали: Пурама передал ей кружку, и водка стала выплескиваться через края. Ниникаю было невмоготу глядеть, как она жадно, неряшливо пьет.

Старик Нявал выпил бесстрастно и не поморщился, не обтер губ, будто не заметил горечи водки.

Не ополоснув кружек, старуха начала разливать чай. Но руки у нее дрожали еще сильней, и струя куда надо не попадала.

— Эпэхэй, не принимай на сердце обиду — давай я тебя заменю, — сказал Ниникай. — Нездорова ты.

— Значит, вот, Апанаа, — тихо заговорил Нявал, опустив голову. — Приготонься услышать самое плохое, о чем ты даже не думаешь… Ну, шаман Косчэ, шаман! — поднял он в отчаянии глаза. — Давно шаман. Только это не все… Это — ладно, это… так вышло. Язык отвалится, если дальше скажу.

Старуха неожиданно бойко вскочила, метнулась к пуору, упала, сжалась под самой ровдугой в комочек и тонкотонко заголосила.

А за пологом что-то решительно зашуршало — и все три гостя вздрогнули, услышав громкий звон бубна. Протяжная, на чукотский манер, песня разлилась по тордоху. Но песню эту вдруг заглушил отчаянный стук колотушкой, стук со звоном и треском об обруч.

Куриль увидел побледневшие лица Пурамы и Ниникая, а те увидели побледневшее лицо Куриля.

Пурама вскочил на ноги. Никто не успел опомниться, как он с силой рванул полог и отшвырнул его в сторону. Ниникай тоже вскочил. Увидев босого, косматого, широкоплечего парня с бубном и колотушкой в руках, Куриль отвернулся и с горя закрыл ладонью глаза. Визгливо закричала старуха; бубен, кажется, полетел почему-то вверх и со звонким стоном ударился о каркас; тордох заскрипел; раздалось хрипение троих мужчин: Косчэ, Пурамы, Ниникая.

Схватка продолжалась недолго: Пурама хорошо знал слабости ученика, хотя уж и не был очень силен, а вот Ниникай хотя и не знал, на что способен молодой богатырь, зато был силен и горяч. И вдвоем они ловко справились с лихим дикарем.

Куриль оглянулся, когда Косчэ лежал на полу со связанными руками и ногами. Он успел догадаться, откуда появился ремень, — его спутники все предусмотрели, ко всему приготовились, и эта решительность их очень обрадовала бы его, если бы не отвратительный вид Косчэ, заставивший ни о чем хорошем не думать. Ниникай приподнял связанного, чтобы он не лежал, а сидел, и Куриль получил возможность глянуть прямо в лицо своему счастью и своей беде. А лицо это мерзко кривлялось. Косчэ подражал Каке — он скалил белые зубы, стараясь обнажить десны, он разводил глаза врозь, морщился; и еще он чем-то походил на уродливую Тачану — может быть, длинными растрепанными косами, или нет — это Тачана походила на мужика, а теперь он на нее… Кровь ударила Курилю в голову: "Да зачем он мне нужен такой! Плюну, уеду. И погода хорошая. А попу привезу Сайрэ. Скажу, что у обещанного ста рики заболели. С Какой рассчитаюсь потом…" Он хотел отвернуться, но увидел, как связанный Косчэ повалился на бок и как в следующий момент Ниникай ударил ногой вроде бы в его руку или в бок. И только блеснувший на лету нож объяснил, что случилось. "Ого, нож припас. Кого ж он хотел ударить — себя, меня, Пураму?"

Однако происшедшее говорило слишком о многом, и мысли Куриля круто переменились. Шаманство, выходит, только прикрытие! Дело не в бубне. А в чем? На каком слове Косчэ оборвал отца?..

— Так, — увереннее заговорил голова, оборачиваясь к старику. — Кака, стало быть, принудил твоего сына взяться за бубен? Так это было?

— Что вам от нас нужно? — не ответил Нявал. — Сын нужен? Берите. Но ведь вы не возьмете. Шаман он, шаман. Видите сами.

— Не хочешь сказать, что натворил Ханидо и чем воспользовался Кака? Но мы знаем. Сам Кака нам сказал. Пока что троим. Поезжай в стойбище и проверь. Может он врет?

Лицо старика вытянулось, челюсть у него отвисла и щеки провалились.

— Н-не мог он… сказать, — покрутил головой Нявал. — Не мог. Обманываешь, Апанаа.

— Я с ним сейчас дерусь насмерть — он все козыри выложил. Узнал, что я еду к тебе, за твоим сыном примчался в стойбище. Так это было?

— Да, — сказал Пурама. — Перекрещусь. Трезвый приехал…

Нявал расширенными глазами следил за мелькающей рукой Пурамы.

— Но он же… это… Он же… Мы порешили молчать — и он, и мы… Я же платил ему за молчание!..

— Как платил? — за всех троих спросил Ниникай.

— Ну, дык… как? Песцами, чем же еще.

— Ну, Куриль, ты как хочешь, а я за это освежую Каку! — Ниникай тяжело дышал, оглядывая тордох, будто отыскивая глазами выход, чтобы немедленно броситься исполнять угрозу. — Я его освежую при всем народе…

— И много отдал? — спросил Куриль.

— Все, отдавал… — У старика обвисли плечи. — Договорились: вся добыча его, пока Косчэ не станет шаманом. Пока вдохновение не придет.

— Да ты ум потерял! Ему куда нужней было твое молчание. Потому что он мне, мне большую дорогу переходил, и ты мог бы требовать от него плату!

— Ох, ох, ох… — покачал головой Нявал. — Мне сильней нужно было молчание…

— Я хочу выпить еще, — сказал Куриль, делая передышку. Он боялся настаивать па ответе, которого не только не знал, но о котором и не догадывался.

Но тут не выдержало сердце старухи. Понимала она, что если и врет Куриль, то все равно не устоять Нявалу против двух богачей и Пурамы.

— Ох, говорила я, говорила — давай укочуем на морской остров, — сказала она. — Не согласился. Я знала, что здесь люди отыщут нас все равно. Уехали бы там спокойно в тот мир…

— "Уехали бы!", "Спокойно", — передразнил ее муж. — А он? Ему двадцать три. Одному, посередь моря, всю жизнь мучиться?

— А, признался! — налегала старуха. — Надеялся, зна чит! На что надеялся? На людях мучиться легче?

— Если не по своей воле, то люди могут простить, — сказал Ниникай осторожно: он тоже не мог догадаться, что же такое сделал Косчэ-Ханидо.

— Ну, ты видишь — они все знают, — поддалась на обман старуха. — Скажи. Так жить тоже нет мочи.

Но тут опять повторилось то самое, что уже было. Связанный Косчэ рванулся, заорал во все горло, захрипел, стал биться, извиваться, будто ремни до костей врезались ему в тело. Мать есть мать. Старуха бросилась к сыну и, увидев налитые кровью глаза, вцепилась себе в волосы, заорала тоже, затряслась, стала метаться. Пурама опять схватил Косчэ. Но тот плевался, хрипел; косы у него совсем расплелись.

— Развяжи его! — кричала старуха. — У него кровь внутрь польется.

— Н-не польется! — сказал с беспощадной уверенностью Пурама.

— Влип в грязь — и прикидываешься, как женщина, — повернул голову Ниникай. — Встану сейчас и волосья обрежу. Не умеешь ответ держать, как мужчина. К тому же ты не во всем виноват — я же знаю…

Плечи старика вдруг начали дергаться; быстро кивая головой и опуская ее все ниже и ниже, он тихо заплакал.

А на Косчэ-Ханидо ничто не подействовало. Он продолжал вырываться из пут, биться, хрипеть и строить безобразные рожи.

Помутнело на душе у Куриля. Вломился в чужой тордох, как медведь. По каким обычаям, по какому праву он делает это все?..

Выпив остывший чай, как воду, он перевалился на бок, со вздохом спрятал в карман свою кружечку, а другой рукой дотянулся до шапки и стал натягивать ее на лысую голову.

— Прошу вас богом, хозяева, — сказал он, — не держите на нас обиду. Не хотел я силой и грубостью. Так получилось. С добрыми мыслями ехали мы. О свадьбе вашего сына я думал, о богатых подарках, о том, как повезу молодых в острог. Большое счастье вам выпадало. Каке я дал бы хороший выкуп, заткнул бы ему рот, а мы сговорились любую тайну похоронить и не вспоминать о ней.

Но видите — сын врагами считает нас, за нож схватился, вы каяться не хотите. Что я могу?

Нет, Куриль вовсе не собирался бросить все и уехать. Просто так получилось — рискнул под настроение.

Старый Нявал в смятении затряс сжатыми кулаками.

— Дык это… Как жить? Вы, может, простите — другие нет. Под страхом жить, что Кака проболтается. А совесть куда? Как людям в глаза глядеть, как отбиваться? Не-ет! Уезжайте, добрые люди. Оставьте нас — Он затрясся всем телом, спрятал голову между колен, зарыдал.

— Не пущу! — вдруг подскочила к двери старуха. — Силы нету так жить!

Что, старый, не знаешь — сердце меня торопит. Болезнь, может, пройдет, если покаемся. А с грехом ехать в тот мир?.. Кайся, кайся — я говорю! Сама я покаюсь — никаких сил больше нету. Вот, каюсь…

Договорить ей не дал Косчэ-Ханидо. Он хрипло зарычал, будто горло ему сдавили петлей. И закричал громко, страшно, как и люди-то не кричат:

— Энэ! Молчи! Молчи, не говори этого слова. Не говори этого слова! В чем каяться? Почему не поймешь? Энэ! Энэ-э-э!..

Страшно, когда "мама" кричит сильный, здоровый парень. А Косчэ-Ханидо кричал с такой болью, с таким отчаянием и так громко, что лопнуть могло любое сердце. Глаза у него вздулись от напряжения, он весь извивался и в бешенстве чуть не укусил Пураме руку. Куриль же молчал и не подавал никакого знака — он только жадно смотрел на старуху. Утром он боялся, что парень может сойти с ума, но такую возможность он связывал с шаманским самовнушением. Теперь же ему было ясно, что этой опасности нет, а с другой опасностью он мог не считаться: парень бесился, а не девка, не женщина. И уж очень хотелось ему поскорее узнать, о какую кочку этот парень споткнулся впотьмах… Да тут еще чуть не укушенный Пурама рассвирепел: как только оборвался крик, он набросился на Косчэ-Ханидо:

— Если не опомнишься, я переверну тебя, схвачу за уши и прижму носом к земле! Тогда кричи и кусайся.

И тут Ниникай не стерпел.

— Перестаньте вы все! — заорал он не своим голосом. — Опомнитесь. Люди мы или не люди?!

И словно разбросал всех от себя. Сознавая свое превосходство, он прошел мимо Куриля до пуора, чуть не стукнулся там о каркас, а когда вернулся обратно, негромко сказал Курилю:

— Как разбойники с Колымской дороги…

Куриль опустил голову, зажмурился, а потом закряхтел и потихоньку сел там, где стоял.

Наступило молчание.

"Да, нехорошо выходит, — рассудил он. — Спешу, опять я спешу. А куда? Кто меня гонит? Все ведь поворачивается к выигрышу… — Но он тут же, как всегда это делал, мудрствуя наедине с собой, зашел к происшедшему с другой стороны: — А Ниникай даже кричит. Опять объехал меня. Верх взял. И теперь может долго быть наверху".

А пока он так размышлял, пока все молчали, вдруг что-то случилось со старухой, женой Нявала. Она повалилась на бон и негромко забормотала. Потом начала метаться, вертя головой и вскидывая руки. Приехавшие почуяли беду,

когда заметили, что щелки ее глаз белые. Закатились глаза? Перед смертью?..

Пурама робко сделал к ней шаг, другой, Куриль начал вставать, а Ниникай,

напротив, попятился назад. В этом тордохе, оказывается, говорят прямую и грубую правду — старуха ведь только что предупредила о близости смерти… И

трое незваных гостей пережили бы всю глубину ужаса, причиной которого может быть игра в человечки, если бы не спокойствие мужа старухи. Нявал только скосил глаза, но не вскочил и вообще не сдвинулся с места.

— Не трожьте ее, отойдите, — сказал старик. — Это с ней часто… Болезнь… — Он подумал и пояснил: — Во сне хохочет, наяву трясучка одолевает… с горя.

И приехавшие совсем остыли, каждый на свой лад прикидывая, что делать дальше. И никто из них не ожидал грохота из остановившейся и слишком уж низко опустившейся тучи. В иссохшем теле хозяина что-то сломилось — и терпение лопнуло.

— Да, все так и есть! — сказал он, выглядывая из-за своего плеча. — Не надейся, Куриль: не скажу я другого. Все так и есть: вор мой сын. Вор! Забирай вора, хорони от людей тайну, если поперек совести, поперек бога пошел…

Эти слова перекрывали громкие крики за спиной Куриля: "Нет! Нет! Нет!.. Шаман я — не вор!.." — но крики эти Куриль не слышал, да они и не имели для него никакого значения.

Глаза головы юкагиров сами собой закрылись, к тому же их сильно придавили ладони рук — и тем не менее в них хлынул свет, а не черная тьма.

Только свет был чужим: Куриль будто из небытия глядел на тундру, залитую солнцем, на синее небо. И где-то там, в далеке-далеке, дальше, чем Среднеколымск, чем неведомый Петербург, виднелось стойбище на земле юкагиров. Курилю в это стойбище уже не попасть.

ГЛАВА 7

Вор — не человек. Вор — не юкагир. Вор — это вор.

Это всеми презираемое существо.

Юкагиры отвергают и гонят от себя сородича, если сородич драчун, склочник, лентяй или обманщик! Но вор!.. В сказках сам черт перед вором — всего лишь проказник. Незаметно отнять чужое способен только злой дух…

Это в древние времена, когда все люди были равны, юкагир мог зайти к соседу и взять, что ему нужно, если даже соседа и нет в жилище. Но теперь все не так. Теперь жизнь повисла на волоске. Пропала иголка — хоть заворачивайся в шкуру, пропала кружка — соси лед, простуживайся и умирай, а украсть в голод еду — это все равно что убить человека. Вору нет места среди людей…

Покачиваясь, будто отупевшая от горя женщина перед покойником, Куриль ничего уж не воспринимал и ни на что не обращал внимания. Ненужными, бессмысленными были слова Нявала о том, что они понимают вину своего сына, свою вину перед сородичами и что у них ничего не оставалось, как думать об аркане на шею или о смерти в мучительном одиночестве — вдали от людских глаз и людских следов. Как будто родителям вора можно было думать еще о чем-то!..

Сам вор — Косчэ-Ханидо — перебивал отца, огрызался. Из его отрывочных возражений можно было понять, что он убил чьих-то оленей, что заведомо ворованное мясо пошло в котел, но что воровством это считать нельзя, хотя хозяин до сих пор ничего о пропаже не знает. Куриля даже не возмутило все это: мол, ничего себе — украл не одного, а нескольких оленей! Да если б он всего-навсего стащил вонючую юколу с чужого вешала, и то бы его следовало гнать из стойбища, да и вообще из Улуро… Потом негромко, но долго звенел бубен — Пурама, значит, освободил вора-шаманчика. Но Курилю до этого не было никакого дела. Затем Ниникай принес тальника — и Курилю стало теплей. Чукча предложил выпить, поесть, но Куриль не ответил. Очнувшаяся старуха ушла за полог. Ниникай предложил хозяевам поесть, но те тоже ему не ответили. Молча поели двое из шестерых — Пурама с Ниникаем… Потом наступила полная тишина, лишь в костре потрескивали и шипели прутья. К костру изредка подходил кто-то и уходил.

Не раздеваясь, ничем не укрывшись, забыв о голодном желудке, Куриль прилег — и так остался лежать, встретив самую черную, самую пустую ночь в своей жизни — ночь без надежд.

Бесстрастными и пустыми были все его мысли. Сначала он искал для себя выход из положения, в которое так глупо попал, пообещав простить любой грех.

Он мог все простить, только не это. Потому что покрыть воровство для него означало гораздо большее, чем нарушить вековечный обычай. Слух о воровстве не скроешь, он выползет и через десять снегов. Не сомневался Куриль, что шаман Кака обо всем знает, хотя и промолчал в этот раз — приберегает козырь на будущее. Воровству нельзя потакать даже в мыслях, потому что это равносильно согласию на разбой. Только возьми под защиту одного человека — быстро найдутся другие, которые плюнут на очень тяжкий труд добывать одежду и пищу. И тогда жизнь станет невыносимой, а люди просто убьют покровителя воровства. В том, что произошло, была и другая опасность. Олени были украдены явно у богача: бедняк в тот же бы день поднял шум на всю тундру.

Значит, у богача. У кого — это не важно. Важно, что у богача. И тут Куриль сразу вспомнил разговор с исправником под рождество — о бунтарях, которые могут прийти в тундру. Так ведь бунтари эти просто на руках понесут Косчэ-Ханидо!..

Нет, с какой стороны Куриль не подходил к происшедшему, а упирался в одно и то же: с этим приемным сыном покончено, Косчэ-Ханидо уже не его сын, тем более никакой не наследник, не будущий поп или помощник, и вообще он никто, он — вор, способный схватиться за нож. Осталось лишь полежать, отдохнуть и уехать из этого обгаженного тордоха. Пусть о нем хозяева думают, что хотят. Мэникан-племянник поедет учиться в Среднеколымск. Отец Синявин так и сказал: не подойдет один — пришлешь другого. А Мэникан не такой уж дурак. Жадные лишь в старости дураками бывают, а жадность в молодости — это признак расчетливости. Ну, а царапать бумагу и заучивать песни — это для молодого не труд…

И Куриль было нашел выход. Но не обрадовался. Это — как плохие штаны: если кожа сгнила, то латать ее нечего — все равно где-нибудь лопнут.

Мэникана нельзя посылать: он из богачей — народ сразу смекнет, что вожак предает их. А ведь впереди — крещение. Кому же, выходит, новая вера нужна — уж не одному ли Курилю и его родичам, как и предупреждал чукотский шаман?..

А Ниникай не зря говорил: народ надеется, народ злой. Ниникай знает, что говорит. Сайрэ надо послать. Э-э, нельзя и Сайрэ. После того, что случилось в Улуро, в Среднеколымске насторожатся. Кака, может, послал уже к исправнику человека; шепнут казаку: голова юкагиров покрывает воров. И Друскин спросит: а почему ты, Куриль, в обучение отдаешь не из своего сословия? Не надежно это, шли другого. И опять — Мэникан?..

Ох, как устал Куриль от всего на свете… Тут хорошо — там плохо; там довольны — тут не довольны. А что, если бы ему уехать в тот мир? Может, все само собой и уладилось бы? Везде бы жалели о нем, везде его почитали. Но главное — все бы возненавидели зло, которое он не сломил, но которое сломило его, даже его. Можно ли это зло дальше терпеть?..

Кажется, была середина ночи, когда к очагу подошел Ниникай. Он оживил огонь, закурил. Ничего не сказал — посидел и ушел. Но ушел не на свое место — вроде бы оттянул край полога, за которым спал, а может, и не спал, Косчэ-Ханидо. Куриль насторожился. Но было тихо. Долго, очень долго не доносилось ни слов и ни звука. "Ждет, пока я засну, — подумал Куриль. И разозлился на Ниникая: ты, мол, не считаешь его за человека, а я считаю — это в уме у него. Вора понять хочет…"

Куриль приподнялся, вынул кисет с трубкой, закурил. Потом встал и ушел вон из тордоха.

Вгорячах хотел было уехать. Но ехать некуда было. Остался — зашагал в тундру. Даже не из-за того не уехал, что некуда и незачем было ехать, — какая-то надежда теплилась в сердце, смутная, очень болезненная, но все-таки теплилась.

А тем временем Ниникай сидел у самых ног Косчэ-Ханидо. Тесно было за пологом.

Молчал. И Косчэ-Ханидо молчал. Мучали друг друга молчанием — долго, упрямо. Красный свет от костра пробивался в щели — метался наверху, на ровдуге, пересекал трепещущей полосой лежащего на спине под одеялом богатыря, шамана и вора. Ниникай различал его бледное лицо, разметанную гриву волос и совершенно неподвижную огромную руку. Косчэ-Ханидо не моргал — глаза его то подолгу были открыты, то, напротив, закрыты.

Наконец Ниникай заговорил:

— Под рождество все богачи тундры к русскому исправнику ездили…

— Не буду слушать, — прервал его хриплый, сорванный голос. — Уходи от меня.

— Послушаешь — не умрешь, — сказал Ниникай.

— Я уже вволю тебя наслушался. Ненавижу всех вас… взрослых.

— Всех сразу — зря. Люди разные. Вон второй твой отец сейчас от тебя отрекается. А мне кажется, что ты хорошее дело сделал. Тинальгин — это старая сволочь. Тухлым мясом пастухов кормит, а они кровавую болезнь получают…

Ханидо испуганно приподнял голову:

— Значит, Кака сказал? Он все знает?

— А ты разве ему не говорил? И родители не говорили?

— Он — шаман. Мы не сказали. Но он же шаман — знает.

— Га! — обрадовался Ниникай. — Это новость. Что ошаманил — сказал. А больше ничего. Куриль соврал… А Кака — не шаман. При мне, при всех богачах исправник приказал застрелить его — только простил на первый раз.

Ханидо уронил голову и другим, чужим голосом проговорил:

— Не хочу слушать. Уходи от меня, дядя Ниникай. Вы все врете, все выдумываете. "Велел застрелить…" Навалитесь на человека со всех сторон, рвете, как волки… У тети Пайпэткэ вот так ум отняли… Уходи.

— Ты не богатырь, а женщина, — сказал Ниникай. — Один раз наскочил на беду — и скорей за бубен. Трус. Мне пятый десяток, а я в Среднеколымске с самим исправником схватился. Он грозил меня в темный дом посадить. Думаешь, я спрячусь? Я ему еще испорчу кровь… Трус. Женщина.

Грудь Ханидо вдруг стала вздрагивать — он тихо, по-мужски зарыдал.

— Я не воровал оленей, — сквозь рыдания сказал он. — Я мстил ему, я за обман хотел его наказать… я не помню, как схватил лук и стрелы… я и его бы убил… Ни при чем тут олени… Это мать с отцом… вором назвали меня… И бубен я взял не по своей воле…

— Перестань сопли растягивать! — оборвал раскаяния Ниникай. — Спи. Я уйду. Завтра все это и расскажешь нам. Я буду на твоей стороне — знай. И Пурама за тебя будет. А живым гнить в одиночестве — это не занятие богатыря…

И Ниникай выбрался из-за полога.

Куриля разбудил треск горящего хвороста под котлом. Стало быть, ночь прошла. Спал он как мертвый. Снег в дырах просвечивался, дым в онидигиле струился, переливался — на воле, значит, был солнечный день. У очага неподвижно, с трубкой во рту сидела старуха. Чутье подсказывало Курилю, что все проснулись давно и, будто сговорившись, молчат, соблюдают полнейшую тишину, угодливо оберегая его запоздалый сон.

Чутье не обманывало. Поднявшись, Куриль сразу надел шапку и направился к выходу, чтобы проверить, сильно ли надеются на него. У выхода он оглянулся. Ему в спину смотрела старуха. Ужасен, невыносим был ее взгляд.

Так смотрят малые дети, которых навсегда покидают родители, дети, которые обречены и ничего сделать не могут. Куриль бросил рукавицы в угол — в знак того, что вернется.

А на воле светило солнце. Огромное, как колесо от русской телеги, и яркое, как натертый о шкуру золотой рубль, оно висело невысоко в прозрачном небе, густо-синем над головой. Шагах в двадцати от тордоха, расставив ноги, стоял Ниникай. Он глядел на солнце, на ослепительно белую после пурги тундру. Куриль медленно шел к нему. Ниникай слышал скрип снега, но не оглядывался, а Куриль все-таки шел, хотя понимал, что унижает себя. Ниникай был рослым, раздавшимся в плечах; стоял он как-то твердо, уверенно, будто приехал на новую, никем не обжитую землю и вот решает, что делать с этой землей… Куриль остановился вдалеке от него, надеясь, что Ниникай подойдет к нему сам.

Но Ниникай не подходил. Оба молчали.

А когда и тот и другой удовлетворились своей настойчивостью, Ниникай негромко сказал:

— Оленей Тинальгина убил.

— Тинальгина? Я так и знал. И скольких убил?

— Трех.

— Трех? Так это ж он не украл, а ограбил его!

— Разорил… А сколько у Тинальгина — тысяч пять, наверное, будет?

— Ладно. Это не имеет значения. Пусть черти их судят. Только я прошу тебя, Ниникай, не выдай, что знаешь. Богом прошу.

— Га! Женщина я? — обиделся чукча.

— Нет, не так понял меня! — Куриль подошел к Ниникаю. — Вор среди юкагиров…

Куриль имел в виду вражду между чукчами и юкагирами, вражду далекого прошлого, которая, однако, и до сих пор дает о себе знать: чукчи и юкагиры постоянно пытались найти друг у друга убийцу или же вора. Ниникай сказал:

— Тебя, Афанасий Ильич, все путает имя мое. Давно я не парень…

— Знаю, — поспешил оправдаться Куриль. — Ты тоже думаешь, что я с тобой не считаюсь. А я считаюсь… Видишь, мог бы уехать сейчас, а вот подошел к тебе… посоветоваться. Скажи, если б тебе пришлось выбирать, кого бы ты послал на обучение — моего Мэникана или Сайрэ, сына Пайпэткэ, у которой с умом что-то не ладно?

— Я бы послал Ханидо, — ответил чукча.

— Так, — сказал Куриль. — Ночной разговор настроил тебя на защиту? А скажи, Ниникай: тебе богатство не в тягость? Тебе не надоел твой табун? Может, тебе хочется пастухом быть?

— Нет, Куриль, пастухом мне не хочется быть, — серьезно ответил чукча. — Только я смотрю на тебя сейчас и думаю: ты своих оленей в тот мир заберешь? А? Ты голоднее, что ль, будешь, если у тебя будет не три табуна, а один?.. Твои олени-то живы, ягель жуют, а люди умерли! Не сжимай губы — я говорю правду. Ты, я, Петрдэ, Чайгуургин — все мы Тинальгины.

— И ты своей добротой хочешь всех нас унизить? Мол, смотрите, какой я хороший и какие они хищные, жадные?

— Нет. Хочу, чтоб подумали. Умру — обо мне добрые слова говорить будут. А что скажут о Тинальгине?.. Ты потому и злой на меня, что я в этом мире выигрываю.

— Я тоже не зло делаю, а добро! — вскипел Куриль. — И хотел я не одному стойбищу, а всем людям сделать добро!

— Вот и делай! Но в крупных делах нрав не надо показывать, я так думаю.

— Вора прикрывать мне придется. А простить ему — нет, не могу.

— А ты еще и не знаешь, вор он или нет. Темные, запуганные шаманами старики назвали вором сына — ты и поверил. Не понимаю: ты ничего знать не хочешь. Уже напоролся на это — и все стоишь на своем.

— Он не признает себя вором? — спросил с надеждой Куриль.

— Он об этом кричал! Почему ты не слышал? Правда одна. А ты разделил ее пополам. Одну половину защищаешь, а другую понять не хочешь. Кака разорил Мельгайвача — и ты не назвал его разбойником. Сын бедняка жизнь свою, может, спасал — и у тебя он вор… Афанасий Ильич! — громче заговорил Ниникай. — Шаман тут замешан, шаман. А шаман любую гадость придумать может — ты лучше меня знаешь. Как ты не подумал об этом? — Ниникай вдруг резко махнул рукой — мол, Куриль окончательно одряхлел и ни в чем разобраться не может. Он повернулся кругом и зашагал к тордоху.

Только и оставалось Курилю, что хлопать глазами.

— Господи, мне глаза кто-то завязывает, — пожаловался он тундре. — Что это я умом так ослаб? Вора испугался — забыл о шамане…

Когда он вернулся, в тордохе стояла гнетущая, напряженная тишина, такая напряженная, что казалось, каркас не выдержит, рухнет. Пурама лежал на подстилке, курил, отвернувшись от очага. Ниникай сидел у его ног — и часто чмокал губами, дым из прикушенной трубки вырывался вверх, как пар из ноздрей разгоряченного и готового снова бежать оленя. Косчэ примолк за пологом, снова повешенным на прежнее место. Старик со старухой выжидали за своим пологом. Над костром кипел чайник, и пар беспрерывной струей вырывался из носика. Все были голодны, во никто не знал, как приниматься за еду — всем вместе, по отдельности или еще как…

А что было Курилю делать? Что сказать и кому сказать? За что взяться?..

Впрочем, он уже решил наладить — для начала — мир, только не знал, как это сделать. Постояв у сэспэ, решился.

— В этом тордохе женщина подаст мне чаю? — спросил он, подходя к очагу. — Или она нездорова?

Лопнул лед! Нявал отвел полог в сторону, и привставший Пурама круто наклонил голову, чтобы спрятать улыбку, а Ниникай по той же причине поскорей отвернулся. За пологом на четвереньках и с трубкой в зубах стояла старуха — точь-в-точь как собака, готовая броситься вперед по приказу хозяина.

Только Пураме и Ниникаю было сейчас вовсе не до улыбок. И пока что им было не до чая, не до еды.

Когда старуха налила Курилю чаю, а тот, перекрестившись на онидигил, поднял кружку, Ниникай громко сказал:

— Пурама! Точи ножницу. Что тянуть? Парню за ночь надоели длинные волосы…

Куриль как ни в чем не бывало начал пить чай. А Пурама придавил пальцем огонь в своей трубке, деловито спрятал ее и поднялся с подстилки.

— А есть обо что точить? — спросил он.

Старуха сперва задрожала, как от озноба, но потом быстро поползла к хозяйственному углу. Старик Нявал выбрался из-за полога и уселся возле него; где была душа его в это время — знал один бог, но она металась, потому что метались в щелках глаза, верившие и не верившие происходящему.

Из дрожащих рук старухи Пурама взял плоский камень и, усевшись, начал точить железку. У него был нож, и очень острый, но входить к парню с ножом и без подготовки было рискованно.

Эта хитрость оказалась совсем не напрасной. Всего несколько раз Пурама шмыгнул железкой по камню, а в ответ сразу же раздались озлобленные, сильные удары в бубен. Обмануто было огромное напряжение: пятеро взрослых людей будто ждали встречи, с волком, а услышали за спинами рев медведя. Грохот не оборвался, он не был прощальным, и шаманская песнят которую хрипло запел Ханидо, подтвердила это. Старуха вдруг тихо заплакала.

— О-о-о… — вырвался стон у Нявала.

Куриль перестал пить чай, а Пурама — шмыгать железкой.

Ниникай сильно зажмурился, словно получал удары, а закричать не смел.

Но вот он опомнился и громко, однако спокойно сказал:

— В семье молодой парень, а ножница, как пешня, тупая. Дай я, Пурама, поточу.

— Да я уж сам, — ответил охотник. — Лучше меня кто наточит?..

И началось состязание — шмыганье железки о камень и шаманская песня под бубен.

Но что может сделать даже богатырь, если против него самые близкие люди, если не на его стороне правда! Сильный удар колотушки оборвал песню и воцарил тишину.

Куриль громко потянул губами чай из кружки.

Прохрустела плохо мятая шкура полога — это Пурама с Ниникаем скрылись в нижнем, шаманском, мире, чтобы вытолкнуть оттуда оплошавшего богатыря.

Величайшее напряжение намертво заморозило очень старых родителей Ханидо. Да и Куриль всего лишь делал вид, что пьет чай — какое уж тут было питье!

Однако ни крика, ни шума, ни даже отдельных слов из-за полога не доносилось, да так и не донеслось. Только послышался слабенький треск, вовсе не похожий на тот резкий, ожесточенный, который до этого чудился Курилю.

Пурама был охотником — он умел хорошо точить все, что режет, и умел очень ловко владеть и ножницей и ножом. И пока Куриль поворачивал голову, не сдержав нетерпения, Пурама уже был возле него. На горящие под котлом прутья тут же шлепнулись две косы — два толстых черных жгута. Белый пепел тучкой взметнулся вверх. Жгуты затрещали и заворочались на углях, как живые. Сразу запахло паленым.

Неожиданно появился Косчэ-Ханидо. Оголенная шея сделала его выше ростом, а плечи, не прикрытые волосами, оказались широкими, как у силача, и развернутыми, как у закаленного бегуна. Скуластое лицо было бледным и хмурым: упрямые, не загнутые брови, будто стрелы, крутым углом сходились у переносицы, а в щелках припухших глаз затаилась упрямая отрешенность ото всех земных дел… Никого не видя перед собой, он подошел к очагу и бросил в огонь пригоршню обрезков своих волос. Отряхнув огромные руки, он повернулся и молча скрылся за пологом.

Куда бы отныне ни повела судьба Косчэ-Ханидо, а шаманом ему больше не быть и не быть его дружбе с шаманами.

ГЛАВА 8

Горячее мясо ели дружно, деловито и молча. А перед этим выпили водки — тоже молча, будто после тяжелого, но до конца не доведенного дела. Косчэ не позвали, и сам он не вышел. Кружку воды и мясо ему подали за полог не сговариваясь, решили не трогать его — пусть один щупает гриву без кос.

В ожидании чая все закурили. Дым от трубок вверху смешивался в одно облако. И опять не было слов.

Выпив чаю, Куриль сказал всем:

— Спать пойду.

И отправился за полог хозяев тордоха. А вскоре и весь тордох спал, будто лишь сейчас насту пила ночь.

Когда проснулась старуха, а за ней сразу все остальные был уже поздний вечер.

Костер очага дымил еле-еле, холод в тордохе был жуткий — совсем как на воле. Старик Нявал собрался за таль ником, но Пурама громко сказал:

— Пусть молодой бык сходит, хватит ему в норе прятаться!

А Куриль обратился к Нявалу с такими словами:

— Хочу узнать все, как было. Всю правду хочу знать. Они, — кивнул он на Пураму, — сейчас поставят все мои фляги горькой воды. И мы уедем отсюда только тогда, когда все будет сказано и все будет выпито… Пусть сам Косчэ расскажет. Я имею право спросить с него: почти двадцать снегов считал его сыном…

Это условие Куриля не очень обрадовало родного отца и родную мать Косчэ-Ханидо. Они уже понимали, что голова надул их, сказав, что все знает и все простит, надул — и сам попал в сложное положение. И чем теперь все обернется? Шаманство сына было не только прикрытием, но и какой-то надеждой.

Теперь сын расстрижен, теперь он голый вор. Украл он у богача, и судить его будут богачи — разве они простят, когда узнают всю правду?

Когда разгорелся костер и когда Пурама принес двух чиров, замерзших, как бревна, мясо и еще плитку чаю, старуха засуетилась как молодая: надо было угождать изо всех сил…

Отец и сын вышли на волю и долго не появлялись в тордохе. Советовались.

Очевидно, Нявал сказал сыну что-то важное, что-то решительное, переломившее волю парня. Потому что, когда вернулись они, Косчэ-Ханидо тут же подошел к очагу и сказал:

— Где мне сесть? Я расскажу. Только горькую поду не буду пить…

Куриль, скривив губы, поглядел на него.

— Сядешь против меня, только не за котлом.

— Мне все равно, — ответил Косчэ-Ханидо. — Сильно пьяным рассказывать тоже не буду.

— А мы не за тем приехали, чтоб напиваться!

Сел Косчэ, подвернул ноги. Колени он обхватил пальцами — и гости так и уставились на его руки: ладони и пальцы были слишком большими для его среднего роста. Раньше этого никто как-то не замечал.

Старуха принесла строганину и холодное мясо. Все взрослые выпили, стали закусывать. Ниникай, Пурама и Нявал взялись за трубки, а Куриль опустил голову и закрыл глаза — приготовился слушать.

— Если помните, мы тогда жили у озера Силгагаймол, — начал рассказ Ханидо, холодно глядя в огонь. — В тот год слухи еще ходили, что на якутской реке солдаты царя стреляли в добытчиков золота, как в стадо диких оленей. И в тундру тоже пришла беда — речки до осени были полные, как весной, рыба в озерах перестала ловиться, олени начали подыхать от хромоты. Ну, и люди голодать стали. Болезни, покойники, кладбище… Старики еще говорили тогда, что это природа вздрогнула от страшного зверства солдат… У нас тогда было девять оленей. Сначала подох один, потом второй, потом третий. А впереди — зима. У отца — вот он, пусть скажет, что я говорю неправду, — все износилось. Доха совсем истрепалась — шерсть осталась лишь на спине… И у матери тоже надеть было нечего…

— Так я же дал вам быка и еще двух оленей! — сказал Ниникай.

— Это… В тот раз опять… два и подохло, — заметил Нявал. — А бык… Ездить-то не на чем было…

— Постой, Нявал, — встрепенулся Куриль. — Я же прислал две или три — не помню — телячьих шкуры!

— Э-э, Апанаа! Сын-то вернулся от Пурамы ободранным, волки как будто рвали его. Доха спереди вся истерлась. Сам знаешь — учил Пурама его по болотам и по куст там ползать. Сшили ему, сшили, спасибо…

— Ну, и пришел бы во второй раз — переломился бы, что ль!

— Дык… это… Кто же должен-то мне? Сколько вод кормил сына, сколько снегов одевал, а я не больной, я здоровый был… Нет, это я твой должник, Апанаа. Однако, пошел я к тебе. Пошел. А что делать-то было, куда деваться! В голых шубах зиму встречать — это же смерть встречать. Подпоясался этим… ремнем из коровьей кожи — пошел. А его, сына, послал к Тинальгину. Тинальгин ближе всех был от нас. К дальним-то богачам как пошлешь с пустым животом? Ну, вышли мы утром — и в разные стороны: я к тебе, он к нему. А к середине дня обратно вернулись…

— Зачем… вернулись?

— Дык это… чаек увидели! И он и я. Над головой чайки, по всей земле чайки. О, господи, сколько чаек было тогда! Падаль кругом: тут олень дохлый, там олень дохлый… Нет, не дошел до тебя. Думаю: как буду просить? Только телячьи шкуры прислал, олени гибнут твои — не пошел. Помирать — значит, помирать…

— Да дал бы я тебе, дал! — почти крикнул Куриль. — Кто скажет, что я скупой? Четыре, пять, шесть шкур дал бы тебе!

— Дык… это… Апанаа… Ты же не знаешь, ну, может, забыл… Что тяжелей-то — давать или просить? Просить куда тяжелей…

— Ага, понимаю: гордость… Гордость, она многих сгубила. Переломился бы, а?

— Нет… Какая гордость у нас! Семь оленей тогда оставалось на троих взрослых — на целый год. Быка не зарежешь — на чем кочевать? Всех важенок тоже не будешь резать: через год кумаланом — нищим станешь. Выходит, по оленю на четыре луны. На троих. Вот такой шматок мяса на день, с костью, — старик показал маленький палец. — Или кусок кишки. А? Дык боялись: подохнет еще один — и чего делать тогда? И рыбы нету, и одежи нету, и ничего нету…

Э, какая у кумаланов гордость, Апанаа! — Старик передохнул и потыкал себя пальцем в грудь: — Тут, вот тут чегой-то такое есть, чего и переломить нельзя. Спину-то можно. Потому не пошел.

Куриль тихо скреб мягкую щеку ногтями. Губы его опустились углами вниз, а глаза сонно перекатывались в щелках, выдавая растерянность и смущение.

— Ну, а Косчэ как увидел падаль — тоже назад. Тинальгин и в жирный год никому не давал… После Косчэ хотел на север пойти — может, говорит, дикого оленя подстерегу. А патронов-то нету. Лук, говорит, возьму. А я говорю — олени к ружью привыкли, с луком не подойдешь. И так думали, и по-разному. А потом опять же о Тинальгине вспомнили. Табуны Тинальгина-то по сухим низинам паслись, у Чукочьей реки. Значится говорю сыну, олени его хромотой меньше болеют, меньше, стало быть, дохнут. Иди, говорю, расскажи, как живем: может, дрогнет у него сердце. К тому же жена Тинальгина тебе, говорю, далекой теткой доводится.

— Ну, и ни с чем, конечно, вернулся? — мрачно поторопил Куриль.

— Нет, дал Тинальгин.

— Как — дал? — вздрогнул Куриль.

Ожил и Пурама: было что-то нескладное во всем этом деле.

— Так если дал, то чего же путать сатану с богом! — воскликнул он. — Может, сам Кака нас и запутал?

— Нет, Кака ни при чем, — махнул рукой и безнадежно вздохнул Нявал. — Тинальгин дал. Сам. Двух молодых быков. Еще десять телячьих шкур и мяса… Только ничего этого нам уже было не нужно. Потому как и здесь сын мой — эх, сын мой, сын! — здесь он нечестно сыграл… А потому, главное, было не нужно, что перед этим он… это… как, если сказать… Ну, украл трех оленей у него же, у Тинальгина.

— Нет! — резко выпрямился Косчэ-Ханидо. — Я не украл. Я забрал! Я не вор — пусть все кругом говорят, что вор, а я не украл. Я взял, отобрал у него трех оленей.

— Забрал!.. Отобрал трех оленей… — бледнея выдавил из себя Куриль. — Это как же так — отобрал?

— Постой. Постой, Афанасий Ильич. — Ниникай вытянул руку и завертел ладонью перед лицом Куриля. — Постой, не закипай. А на чьей земле пасет свои табуны Тинальгин? На улурской? А кто ему разрешил? Ты. Ты разрешил. А зачем разрешил? Сказать? Я скажу. Чтобы он хоть немного помогал людям Улуро. Чтобы ты сам меньше страдал. Не отпирайся — ты правильно сделал. Тут все по чести и по закону. А он — по чести? Травит улурский ягель и улурскую траву, а хоть одному юкагиру хоть одного оленя он дал? Нет! Он наживается, он грабит тундру твою!

Взгляд очень скупого на выдачу своих мыслей и чувств Куриля сейчас с откровенным удивлением бегал по лицу Ниникая; голова юкагиров как будто впервые видел этого лихого и непонятного чукчу.

— А знаешь, — сказал Куриль, — ты дельные слова говоришь. В них все — правда. Но сзади слов — неправда! Что же выходит, по-твоему?..

— Афанасий Ильич! — перебил его Ниникай. — Я вижу, с самим с тобой что-то непонятное делается. Я вот тоже пасу свой табун на улурской земле. И никто не скажет, что я у юкагиров в долгу. Я даю даже больше, чем с меня причитается, но это уж дело мое. Однако, ты от меня отвернулся, не одобряешь. А вот жадюгу Тинальгина хоть и ругаешь, но совсем выгнать не хочешь! Прогонишь на другой берег, а потом опять соглашаешься. Почему? Помню, снегов пятнадцать назад у нас с тобой разговоры были совсем другие…

— Этот твой разговор не относится к делу! — рассер дился Куриль. — Приглашай в ярангу к себе, там и отвечу Не Тинальгина я защищаю, а порядок, честь юкагирского рода.

— Пор-ря-док! — скривил лицо Ниникай.

— Хорошо. Пусть Тинальгина стоило наказать, взять с него хоть немного долгов. Но ведь он, Косчэ, не думал об этом, когда… воровал! Не мог он так думать!

— Почему же не мог? — возразил Пурама. — Вполне мог. Я ему говорил о Каке, о Петрдэ, о Тинальгине. Когда Косчэ-Ханидо отдавали на воспитание, мне было сказано: "Он должен стать богатырем. А несправедливых богатырей не бывает. Он должен ненавидеть зло, быть добрым и спра ведливым". Может, я не расслышал, может, они мне сказа ли другое? Но другой богатырь — это злобный и жадный дьявол! Вот я и говорил, что и у нашего Петрдэ, и у чукчи Тинальгина совести нет. У Тинальгина совсем ее нет. Оленей у него — как мошкары над болотом. Юкагирские пастби ща вытоптал до земли и дальше рвется. А попроси у него рога от оленя — не даст!

— Меня послушайте, — подал голос Косчэ-Ханидо. — Или я вам не нужен?.. Я в тот день — правильно — сначала не думал о том, что по справедливости у Тинальгина можно забрать и триста оленей. Я бежал к нему и старался не думать, что он самый жадный. Я только думал о том, что он самый богатый. Я знал, что у него горе — дохнут его олени. Но ведь олени дохли у всех, беда у всех — и кто может, тот и выручать должен Как же, думал я, не поймет он, что для нас потерять три оленя — это страшней, чем для него потерять три тысячи?

И еще я знал, что к нему почти никто не приходил с просьбой. Но мы ведь — какие ни дальние, а все-таки родственники ему, и раз я пришел, значит, нам плохо, значит, спасенья ищем… Он выгнал меня. Так и сказал: "Зачем пришел? Уходи!" Умирайте, мол, — надоедать не будете больше. И тогда я понял, что правда есть люди, которые других людей даже на скот променять не хотят. От ненависти к нему мне даже солнце в тот день черным казалось. Я хотел голодным идти к Ниникаю, к Оммаю, к Курилю — к любому доброму богачу, сколько бы дней ни пришлось идти и бежать. Я боялся вернуться ни с чем — мне казалось, что Тинальгин уже чует конец нашей семьи. Однако, сами ноги стали кружить меня по низинам, где паслись табуны этого страшного старика и трех его сыновей. Сколько было оленей там — живых, здоровых, жирных, как лошади. Сколько оленей!.. И тут я вспомнил все, что слышал о Тинальгине — от энэ, от ама, от дяди Пурамы, от пастухов. Тинальгин же почти не ест свежее мясо — тухлое ест! Он и сыновей к этому приучил. Всех пастухов своих кормит тухлятиной. Он одурел от жадности, одурел! Он уже и не человек, его нет в жизни — есть только какая-то злая и глупая сила… из сказки… Ну скажите: вор я? Как можно у такого человека украсть?

— Ну, и как же ты их "отобрал" у этой "злой силы"? — спросил Куриль, разливая по кружкам водку.

— К вечеру я понял, однако, что даже страх перед смертью не заставит меня дотронуться до чужого. И уже потемну я спокойно шагал к своему кочевью. Далеко от Тинальгина ушел. И вдруг впереди — шум какой-то, потом плеск по болоту. Схватился за нож — думал, на тэрыкы наскочил… Разглядел: олени. Много, штук сто..

— И ты отделил немного и погнал их к себе?

— Нет, я стал от них убегать, в сторону. А они, наверно, думали, что я хочу их к табуну гнать, и, когда я поднялся на холм, они опять впереди оказались. Я опять в сторону, а они туда же. У самого тордоха я прогнал их далеко к речке — и скорее назад. Отца не было, а мать от обиды на Тинальгина вся задрожала. "За такую жестокость, — сказала, — Тинальгин умрет голодной смертью. Бог накажет его. Мы же умрем!" А было утро. Я не заснул — я собирался сделать зло Тинальгину. Как рассвело, я взял лук и стрелы и вышел.

Олени как раз подошли близко к тордоху. Я натянул лук. Упал один. Я за вторую стрелу — упал второй, потом за третью. И если бы мать не натравила собаку, оленей бы я положил столько, сколько стрел у меня было… Дядя Пурама, дядя Ниникай, ей-богу, о желудке не думал!..

Швырнув в сторону опустевшую флягу, Куриль вспыхнул:

— Хорошо сделал. Ну, настоящий богатырь из сказки! — Он встал и начал нервно шагать вокруг очага.

— Хорошо или плохо — это с какой стороны глядеть, — сказал Ниникай. — А вот воровства я не вижу.

— Какое же воровство! — поддержал его Пурама. — Он зло выместил. И ничего больше не сделал. О, господи: теперь мне и помирать не страшно… И все из-за этого началось?..

— Ничего плохого… конечно, — сказал раздраженно Куриль. — Ты на меня разозлился, схватил ружье — и к моему табуну. Бах, бах — и выместил зло! И мясо забрал… Мясо-то куда дели?

— Грех его оставлять было… — пробурчала старуха.

— Ну вот — я и говорю! Но это, я думаю, не из сказки уже? А шкуры тоже в дело пошли? На шубу?

Косчэ-Ханидо, все время прятавший глаза, вдруг вытаращился на своего отца-покровителя. Лицо его было бледным, удивленно-испуганным. И под этим отчаянным взглядом Куриль быстро погас.

— Как же так? — спросил Косчэ-Ханидо. — Все пустое? Выходит, мы зря говорим? Вы бросаете нас? Мне косы обрезали и бросаете? Нас же духи сожрут! Или хотите, чтобы я один с Какой рассчитался?..

Сидевшая за спиной Нявала старая мать тихо, по-детски захныкала. С ней опять могло произойти то же самое, что было вчера.

И тогда поднялся на ноги Ниникай. У него раздувались ноздри.

— Афанасий Ильич, — сказал он вроде бы очень спокойно. — Я в жизни, кажется, сильно ошибся. Ты слышал его рассказ и все-таки вором считаешь? Считай. Не можешь простить — не прощай. А я уезжаю. Я очень скоро покину Улуро. К чукчам, на пастбище своего отца вернусь. В долгу у тебя не хочу остаться: эту семью, Косчэ-Ханидо я к себе заберу. А ты вези в Среднеколымск честного Мэникана, учи…

— Я тоже, однако, уеду, — сказал Пурама. — Зятю хочу сказать: будет крещение — пусть они на меня не рассчитывают! Из тордоха не выйду. Я теперь вижу, куда будет повернута светлая вера…

На голову человека в тундре ничего не может упасть, кроме капель дождя и снега. Но на Куриля сейчас посыпались камни. От растерянности, боли и злости глаза его стали раскосыми.

— Замолчите! Замолчите все, — сказал он. — Кто слышал, что я назвал его вором?.. Захлопали крыльями, загоготали, как гуси… Сядь, Ниникай. Я понять хочу — можно соединить твою правду с моей?.. А веру я никуда не могу поворачивать…

Куриль говорил и правду, и неправду. Но главное — он шел на попятную и выкручивался.

Было отчего раскоситься его глазам. В самом деле: предстояло крещение, а тут ссора, скандал — Ниникай покидает Улуро. Ниникай же сильно влияет на чукчей, а чукчи и без того не очень-то ждут "светлую" веру. Знал Куриль нрав Ниникая — именно так, сгоряча, с налета он и может сделать решительный шаг.

И терять Пураму перед крещением тоже нельзя. Мало, почти нет у него верных людей. И еще ошпарили его слова Ниникая: "Посылай на учебу честного Мэникана". Мэникана чукча не раз называл дураком. Сейчас Куриль видел, насколько Косчэ-Ханидо умнее племянника, а уж об огне в сердце того и другого и размышлять было нечего.

Но разговор поломался, продолжать его было сейчас невозможно.

И все разбрелись — кто скрылся за пологом, кто вышел на волю.

Однако водка и хорошая еда звали к себе.

Успокоившись и обдумав все происшедшее, стали опять усаживаться к очагу.

На этот раз Косчэ-Ханидо упрашивать не пришлось. Он знал, что прощен, и сам вернулся на свое место.

— Ну, говори, дальше что было, — сказал Куриль.

— Расскажу. Только вам еще сильней не понравится это…

— Ничего, и к горькому привыкают. А мы привыкли.

— Вором меня назвал первым отец. Потом мать. Потом я был собакой, которую надо без конца бить, был чертом, двуногим волком — кем только не был. Страшно мне было. Тордох тогда был по-летнему широко расставлен — и низкая ровдуга давила меня. Опозоренным ама и энэ я боялся в глаза смотреть.

Вторую ночь я спал, как собака, на нарте… Но я об аркане не думал: трех оленей у Тинальгина нет — я расплатился с ним. Но надо было вылезать из грязной топи. И я придумал: надо найти оленей, отбившихся от табуна, и скорее гнать к Тинальгину. Жадный старик обрадуется и что-то подарит. Двух-трех оленей, думал, подарит. Подарок мы не возьмем, но будем считать, что взяли. Ама [96] согласился. И я пригнал к нему этих оленей.

Гнал бегом, запалил их так, что они чуть не на брюхах ползли. Тинальгину сказал, что пришлось от волков отбиваться, затем сказал, чтобы побольше подарок был. Что было со стариком! Изругал пастухов последними словами, меня накормил, велел высушить мои кулубэ [97], которые я намочил в болоте, а мне предложил лечь в его спальный мешок, сшитый из волчьих шкур. Но я только поел у него. А оленей он мне не дал. Только велел отвезти меня. Я, однако, сказал, что приучен ходить и бегать. Но тут Тинальгин что-то засуетился и вдруг изменил решение. "Послезавтра, — сказал, — приезжай с отцом на двух пустых нартах. Дам шкур на одежду, много мяса дам и оленя прирученного".

— Мы взяли, — вздохнув, сказал за сына Нявал. — Побоялись, что старик сам привезет подарок, увидит у нас лишнее мясо и разгадает правду. Привезли… Много он что-то дал: обещал одного, а дал двух быков, молодых…

— Неужели взяли? — переспросил испуганно Пурама.

Косчэ-Ханидо прищурился, улыбнулся:

— Мне ведь Тинальгин еще и ружье подарил, сын его Оппар подарил новенькое копье…

— Что Ниникай скажет на это? — спросил Куриль.

— Нет, — ответил за него Косчэ-Ханидо, — правильно никто не может сказать — ни ама Куриль, ни родной ама. За что он нас так одарил? За сотню оленей?.. Нет. За это Тинальгин только накормил меня и предложил полежать в его спальном мешке, пока штаны мои высохнут.

Все взрослые насторожились: у Косчэ-Ханидо была своя тайна, о которой не знали ни мать, ни отец. А чуть захмелевший Куриль насторожился по-своему — с чуть заметной улыбкой: все это становилось забавным, как сложный, хитро придуманный рассказ сказителя-ловкача.

— За все эти подарки я должен был заплатить Тинальгину, — сказал Косчэ-Ханидо. — А чем заплатить? Ого, что запросил он? Я должен был отправиться к голове юкагиров и упросить его отменить распоряжение, которое передал ему Пурама, дядя Пурама.

— Гок! Было такое дело! — ожил охотник. — Они велели тогда Тинальгину укочевать и перегнать табуны на восточный берег. Такое распоряжение я передал.

— Да, на восточный берег. А Тинальгин сказал, что он не может укочевать. Кака занял его пастбище, а он шамана тронуть боится, да и пасти там негде: все вытоптано, и передвинуться ему некуда — Чайгуургин и Лелехай мешают. Жаловался он, что оленей его черти съедают, что он скоро совсем обеднеет.

— Все верно, — сказал Куриль, чувствуя, что разговор пошел очень серьезный. — Но ведь я все-таки выгнал его! И ты, Косчэ, меня не просил.

— Я не собирался просить, — спокойно ответил Косчэ-Ханидо.

— Подарки взял, а слово свое не сдержал?

— А я не давал ему слово. Он нечестно живет.

Никто никогда не видел такой перемены в лице и в душе головы юкагиров, какая произошла сейчас. Куриль захохотал. Захохотал во весь рот — неумело, чудно тряся животом, тыкая и подвизгивая, как подросток, у которого ломается голос.

— А что я… говорил? — вытирая пухлой рукой слезы, радостно оповещал он всех. — Я говорил, что растет новый голова юкагиров!.. Вот он — голова! Во какие брови у него — как у орла!.. Не-ет, попом он не будет. Головой будет!

…Если бы в эту морозную тихую ночь каюр или путник, заблудившийся в безлюдной холодной пустыне, вдруг налетел на тордох, наполовину заваленный снегом, он бы, наверное, подумал, что здесь под ветхим дымящимся колпачком справляют какой-то праздник сами духи радости и веселья. Насторожился бы человек: духи уже победили зло или они только собираются это сделать, заранее зная, что сделают?.. Нет, каюр или путник не налетел бы неожиданно на этот тордох, потому что песни, громкий сбивчивый говор, крики и радостный плач чересчур далеко разносились по тундре… Голова юкагиров никогда на пустых нартах не отправлялся в путь. Шесть полных фляжек водки выставил он да по бутылке Пурама с Ниникаем. Было отчего превратиться в духов радости и веселья…

ГЛАВА 9

Косчэ-Ханидо было шесть лет, когда полную власть над ним получил Пурама. Куриль недолюбливал своего шурина. Он видел в нем и рьяного помощника, и такого же рьяного недоброжелателя. Но уж в чем он был абсолютно уверен, так это в том, что Пурама вырастит из Косчэ настоящего богатыря, какие остались в памяти лишь у самых старых людей, и что от Пурамы Косчэ-Ханидо передастся ненависть к шаманам, ко всей черной вере. И во всем этом он не ошибся.

В первое время Пурама сам приезжал к Нявалу и подолгу гостил у него.

Мальчика он стал поднимать до рассвета — заставлял его натощак ходить пешком по бездорожью, через болота, а потом и бегать вокруг небольшого озера. В десять лет Пурама забрал Косчэ-Ханидо от родителей. И тут начались занятия куда более сложные. Много пота и слез пролил мальчик, прежде чем научился заарканивать в бегущем табуне примеченного оленя. Потом Пурама стал открывать ему тайны смекалки охотника, одновременно подвергая воспитанника не детским испытаниям. Косчэ-Ханидо должен был научиться ползать — и он ползал через болотистую равнину, через заросли тальника, по склонам холмов и обрывистым берегам. В двенадцать лет паренек уже умел перекинуть через речку аркан и, набросив петлю на крепкий куст тальника, быстро перебраться на другой берег. А однажды Пурама дал ему лук со стрелами, привязал к поясу мешочек с вареным мясом и отправил в тундру. "Убьешь дикого оленя — иначе не возвращайся", — сказал. И Косчэ-Ханидо убил оленя, принес мясо и рога. А на другое лето Пурама отправил его до осени на берег озера, снабдив лишь самым необходимым, — паренек должен был научиться жить в одиночестве, самостоятельно добывая пищу — рыбу и мясо. Не было ему и зимой легче. Он продолбил около сотни лунок в толстом льду на Малом Улуро. В пятнадцать лет, когда Косчэ-Ханидо подрос, а жилы его окрепли, Пурама навьючил ему на спину толстое дугообразное бревно — и с этой тяжелой ношей он ходил, бегал и ползал…

Все эти жестокие испытания далеко не безропотно переносил паренек. И плакал он, и просил отдыха, и пытался вовсе отказываться от учения. Но Пурама был неумолим: когда увещевания не помогали, он бил воспитанника, не давал ему пить, принуждал, как только мог. Он имел право на это, хотя сам, конечно, сильно страдал, понимая, что лишает мальчика детства. Отец Косчэ-Ханидо и переживал и радовался. Радовался потому, что ему завидовали очень многие — ведь какой бедняк мог рассчитывать на такое старинное и нужное для жизни воспитание сына! У бедняков не было для этого ни времени, ни возможностей. Ведь Косчэ-Ханидо истрепывал в пять-шесть раз больше одежды и обуви, чем их дети, — а где ее взять, эту лишнюю-то одежду, если ее и без того не хватало! Считалось, что сын Нявала учится играя. Дети же бедняков привыкали к тяготам и учились сноровке по нужде, помогая родителям: они долбили лунки, чтобы взрослые рыбу ловили, сами ее и таскали, они прятались по кустам и болотам, чтобы отцы добыли дичь или зверя, а они помогали бы нести добычу, ну, а носить каждый день за спиной тяжесть бедняцким детям было бы совсем не под силу, потому что им и без этого доставалось — чего стоили одни кочевки, когда скарб не тащили только младенцы…

Ни в одной северной сказке нет такой выдумки, чтобы олень гнался за волком. В жизни же человек это делает — силой руки, волей он заставляет оленя бежать за своим страшнейшим врагом. Невозможное бывает возможным: олень копытом наступает на волка, а иногда ногою попадает в самую пасть. На такое дело Косчэ-Ханидо первый раз был послан в восемнадцать лет, а потом побеждал волков и с арканом, и с одним ножом, гоняясь на нарте за целой стаей.

На этом обучение и закончилось. Однажды к Пураме приехал Куриль. Он увидел несколько волчьих шкур и, узнав, что их добыл Косчэ-Ханидо, сказал:

— Хватит, пожалуй. Теперь, сын, иди и помогай родному отцу.

Сколько было родителям радости! В семье взрослый сын, да еще такой сын…

Богатырь в роду — это всегда хорошо. От этого радостно всем — и детям, и молодым людям, и взрослым, и старикам. Богатырь не в сказке, а в жизни, среди простых людей! Тут есть отчего родиться какой-то надежде: люди ведь без героев не могут жить. И улуро-чи поначалу считали, что Косчэ-Ханидо будет спасать кого-то в беде — в зимнюю жуткую бурю или в весеннее половодье, а иным даже казалось, что он, как в сказке, станет сражаться с чертями и злыми духами. Но потом, когда заговорили о намерении Куриля послать парня на обучение грамоте, стало непонятным, зачем для этого нужен был богатырь. И люди пытались подсыпаться к Курилю: мол, что у тебя за тайна? Куриль отвечал: "Так нужно". Хитрил, мудрствовал. А сам и не знал, зачем вырастил богатыря. Просто видел, что жизнь тяжела и сурова, и хотел, чтоб люди не унывали…

На другой день после шумной и пьяной ночи, только продрав глаза, Куриль сразу вспомнил, что теперь надо ехать к шаману Каке. Вспомнил и тревожно задумался. "А как же так получилось, что такой сильный, здравомыслящий и обозленный парень сдался Каке? Тайну они не выдали, но он все-таки ошаманил парня!.."

Куриль тихо привстал и навострил ум. Он лучше любого знал, на что способны шаманы и на что способен Кака. Видно, Кака смекнул: раз семья перенесла голод, но убегает из стойбища, значит, что-то неладно. Но почему Косчэ не ударил его своим кулачищем, когда тот появился в тордохе? Это же был самый простой и самый выгодный шаг: сразу отлетели бы в сторону подозрения! Что же удержало его? И никак не могло быть, чтобы Косчэ со своими понятиями о добре и зле не догадался, кому и какую дорогу переезжает шаман… "Нет, здесь что-то не так, — подумал Куриль. — А не чистое ли здесь шаманство? Уж не пришло ли к Каке настоящее вдохновение? Чукча ведь он — все может быть. Может, как Токио, усыпил?"

Нельзя было ехать к шаману, чтоб засмеяться ему в лицо, не узнав правды.

Пошевелив предупредительно полог, за которым спал Косчэ-Ханидо, Куриль юркнул в этот темный многострадальный угол. Парень лежал на спине, заложив руки за голову. В полумраке чуть поблескивали железные звоночки бубна, поблескивали и глаза: Косчэ-Ханидо, видно, давно проснулся.

— А ты что же, одиночества не перенес? — мирно спросил он, вынимая кисет. — Выхода никакого не видел и хотел вернуться к людям через шаманство?

Спрятав руки под шкуру, Косчэ-Ханидо ответил:

— Это было бы хуже, чем воровство.

— Тогда какой же был смысл браться за бубен?

— Был смысл. Возненавидел я всех: было обидно…

"И меня, конечно, возненавидел", — подумал Куриль.

— Значит, по своей воле взялся за бубен?

— Нет, не по своей.

— Не понимаю. Я должен знать: сейчас мы поедем к Каке.

— К Каке? От нас прямо к Каке? Может, мне одному встретиться с ним?.. А? Так ведь было бы лучше. На обучение ехать-то мне все равно не придется… — Косчэ-Ханидо приподнялся, подумал и начал быстро оправдываться: — Энэ и ама совсем старые стали. Помрут они без меня. Энэ даже снег возле тальника разгрести не может. Сейчас мне за топливом надо идти: энэ ушла и до ночи провозится. Как я уеду? Как буду прощаться?

"Ого! — подумал Куриль. — Тебя из трясины вытащил я, а ты уже условия ставишь. Или собрался мстить? Нет, с моего аркана ты не сорвешься".

Но надо было задабривать хитреца.

— Ке, я, наверное, перед вашей семьей виноват, — заговорил немного громче Куриль, зная, что их подслушивают Ниникай с Пурамой. — Но я повторю, что говорил. Мы исправим и забудем все прошлое. Твои энэ и ама без помощи не останутся, у них будет все, что нужно. Этот старый тордох мы бросим. Новый, хороший для них поставим. Человека приставлю к ним, еду и одежду — все дам… Но ты послушай меня. Ты совсем взрослый — послушай. Хорошо: ты не пойдешь за мной, выместишь обиду. Ладно. Еще ты сведешь счеты с Какой — плюнешь ему в глаза, изобьешь, искалечишь — не знаю, что сделаешь. Потом переедешь в стойбище. Женишься. И конец дороге твоей? Да?.. Моему делу ты причинишь вред. Но дело это уже не остановится. А ты останешься в стороне, люди от тебя отвернутся и всю жизнь будут подозревать… Ты так решил, а?

Косчэ-Ханидо молчал.

— Если так — оставайся, — вздохнул Куриль. — Но люди будут знать, от какого дела ты отказался. Мое дело большое и светлое. Я хочу изменить жизнь в Улуро, чтоб улуро-чи не вымерли, не пропали, как сахар в чае, чтобы в тундре было много товара и чтоб от черной веры следов не осталось. Буду делать и так, чтоб ни один богач не отказывал в помощи бедным. Скажи: плохое дело мое? Маленькое? Большое дело. Не знаю, кем бы ты стал — божьим человеком, первым попом во всех тундрах или первым ученым головой, но ради этого ты должен забыть обиду.

Бодрый, молодой голос Ниникая прервал эту жаркую речь Куриля:

— Афанасий Ильич! Да поедет он, конечно, поедет. Он же орленок. Не будет же он трепыхаться в тордохе с заткнутым онидигилом. Ему летать надо! С высоты же легче на хищников нападать…

Наступило молчание. Куриль покосился на полог: эти слова Ниникая ему не очень понравились. Но он сказал совсем не то, что хотел бы сказать:

— Ну, с такими хищниками, как этот наглец и клятвопреступник, мы раньше покончим, думаю. Сегодня покончим с Какой!

Резко повернувшись и привстав, Косчэ-Ханидо почти закричал:

— Да как же вы, честные люди… такое мне… говорите?! Брошу бубен — за крест возьмусь? Руки жечь будет… крест!

— А ты ведь шаманом и не был, — спокойно осадил его мудрый Куриль. — Баловался бубном. Я тоже стучал… Да нам и врать не придется богу: сам сказал, что взял его не по своей воле. Или не говорил?

— Он меня силой заставил, — сказал Косчэ-Ханидо. — Силой!

— Как… силой? — заикнулся Куриль. Он заморгал быстро-быстро, будто проснувшись только сейчас. — Что говоришь?

Полог взметнулся вверх, его руками поднял Пурама, сорвавшийся с места, словно с горячих углей.

— Тебя кто, волчонок, врать научил? Кака? — прошипел он.

— Нет! Я не вру. Так было. Он сперва обессилил меня.

— Как обессилил? Внушил? Ты говоришь правду? Ты почувствовал это? — сбился с ровного голоса и Куриль.

У Косчэ-Ханидо вытянулось лицо — опустились углы крупных, бледных губ, разлетистые брови искривились: он как будто удивился — кто, мол, задает такие вопросы — ничего не понимающий русский или сам голова юкагиров, от которого и пошли все сомнения в силе шаманов?

— Я… я, дядя Пурама, встану сейчас, — засуетился он, чувствуя неладное. — Я расскажу там… у очага… как было…

Шурин и зять тревожно переглянулись, а Куриль, выбираясь из-за полога и глянув в лицо Ниникаю, еще и пробубнил с тяжелым вздохом:

— О, господи! Эти шаманы доведут меня… Не захочешь, а драться начнешь… на старости лет.

Вчерашнее веселье обошлось дорого для хозяев: весь запас тальника был сожжен — остались только обгорелые кончики. Кончики эти собрали в кучку и увидели, что они годятся лишь на растопку.

— Неси, Ханидо, бубен! — весело сказал Ниникай. — Спалим. Хоть маленькая польза от него будет.

— Перестань, Ниникай, — тихо одернул его Куриль. — Сжечь бубен — это не баловство.

Ниникай вдруг повернул голову к Пураме:

— Мэй, а не пойти ли и нам за тальником? Старуха в снегу возится, а мы сидим — ждем огонь… Ханидо! — обернулся он к пологу. — А где твой ама?

— Поехал пасти проверить. — За пологом раздалось тихое звяканье бубна, но не успели все насторожиться, как Косчэ-Ханидо вышел и бросил бубен к самому очагу. — Ама хочет побольше шкурок начистить. Сказал, что отдаст их на строительство божьего дома.

— За вас Кака рассчитается, — резко сказал Куриль, оттолкнув ногой бубен. — И тут уж он меня не обессилит.

— Это — по справедливости, — встал Ниникай. — А сейчас пошли, Ханидо, поможем старушке тальника заготовить. Пурама, не пойдешь?

— Можно бы и помочь.

— Мы разве хозяева здесь? — возразил Куриль.

— А мы не для хозяев, мы для себя…

Куриль рассердился. Он нахлобучил шапку, встал и направился к выходу.

Ниникай поспешил за ним.

— Афанасий Ильич, не серчай, что я веселый, — заговорил он сразу за выходом. — Надо же парню дать передышку. Доведем мы его… У меня самого голова, как бубен, гудит…

Был уже полдень, когда наконец в тордохе Нявала опять задымил очаг.

Куриль все-таки не пошел вместе со всеми дергать и резать тальник. Но он вернулся в тордох не с пустыми руками — небольшую охапку топлива все же принес. Дымок из онидигила он пустил задолго до возвращения всех остальных.

Сначала вернулся Нявал. Старик привез целый ворох песцов. Увидев такую добычу и вспомнив, что два дня назад они тоже вынули из ловушек много белых лисиц, Куриль ясно, зримо представил себе, сколько добра за так, ни за что получил от Нявала Кака. В голове стало темно, сердцу жарко, и он даже не нашел о чем бы заговорить с Нявалом. От злости на Каку, от досады на глупого старика он чуть было не швырнул бубен в огонь.

Мужчины вернулись свежими, бодрыми, а старушка, хлебнув теплого дыма, стала вдруг кашлять, да так сильно, что Куриля затошнило.

Косчэ-Ханидо начал рассказ без напоминаний, как только в котел положили снега и все дружно и всласть закурили.

— …В тот вечер ама неожиданно вспомнил, как я родился. Шаман Сайрэ тогда сказал людям, что я будто бы появился на свет по божьей воле. Так это было? Спасителем вымирающих юкагиров я должен был стать — богатырем. Чукотские духи будто узнали об этом и хотели меня убить. А узнали они будто бы через тетю Пайпэ. Вселились коле в какого-то Эргэйуо — не то полоумного, не то слишком горячего. А он ударил ножом девочку, чтобы моя энэ испугалась и родила меня мертвым. Сам шаман Сайрэ и спас меня… Я и раньше кое-что знал об этом, но все сразу, от начала и до конца, услышал впервые. И я сказал отцу: "Какую интересную сказку придумал шаман!.." А отец ответил:

"Это не сказка, а жизнь. Чукотские духи тебя не оставили. Они не хотят, чтобы исполнилось предсказание, чтобы ты стал спасителем юкагиров. Это они подняли твой лук и сделали тебя вором!" Отец еще говорил, что юкагиры в голодное время всегда оставались честными: они тихо умирали, глядя на жирных чукотских оленей, и никто ни лука и ни ружья не поднимал. А я ответил, что лук я поднял вовсе не из-за страха перед голодной смертью и что надо было убить не трех, а десятерых оленей этого жадины. Тогда отец сказал: "Да, теперь я хорошо вижу, что чукотские духи могут и ум отнять, если ты так говоришь". Ну, я смеялся над этим. Ведь сильным меня сделал не бог, а дядя Пурама, в оленей же я сам стрелял, потому что знал одну мудрость: отчаянная месть не должна бояться позора. Но мои слова, мой смех и насмешки только вредили мне. Отец стал тревожно глядеть в онидигил и молиться большому богу.

А с матерью плохо стало… Она ведь и до этого… часто металась… По правде сказать, я не думал, что разговор в тот вечер принесет что-нибудь новое. Думал, опять они добиваются раскаяния перед ними, ну, перед богом. Но когда отец сказал, что надо вызвать шамана, я понял, что повел себя глупо, не так. Все было всерьез, только я не понимал их, а они не понимали меня. Я стал говорить ласково, перестал смеяться над ними. Но было поздно. Не помогло. Глупо я вел себя… Отец начал настаивать, мать опомнилась и стала просить. И я подумал: "Да пусть приедет шаман. Покамлает, что-то скажет, уедет. Родители хоть терзать себя и меня перестанут, а может, и совсем успокоятся. Ведь виноватыми будут духи, и я окажусь только их жертвой…" К тому же не обязательно было раскрывать нашу тайну — мы бы придумали что-нибудь насчет духов Мельгайвача… Но отец вдруг решил, что лучше всего вызвать Каку. Он — чукча, меня мучают чукотские духи, и он считал, что шаман-чукча тут самый надежный…

— И ты опять согласился? — спросил Ниникай. — Ты, наверно, подумал, что Кака признает вину духов Мельгайвача и что если обо всем узнают чукчи, то винить им придется только своих келе?

— Нет! — отрезал Косчэ-Ханидо. — Я сам скажу, о чем я подумал. Тут я подумал, что надо спасать отца от отца, мать от матери, а себя от шамана. Я закричал: "Кака — осенний бык! Кака — не шаман, а хищник с бубном! Кака — тухлятина, падаль, его и чайки не будут клевать!.." Я уж и не помню, что я кричал… Отец испугался. Когда я замолчал, он тихо сказал: "Ну вот — теперь все пропало. Слова твои слышал шаман…" Я говорю: "Ничего он не слышал. Не может он слышать". — "Нет, — говорил отец, — слышал". Мать говорит: "Адо [98], разве ты старше нас? К тебе шаман даже ни разу не подходил. А мы знаем: шаманы все слышат". — "Тогда, если у них уши, как озера, большие, пусть Кака услышит меня, — сказал я. И начал дурачиться. — Кака, — громко позвал я, — приезжай к нам: ты нужен нам, приезжай! Я зову тебя! Я зову — приезжай…"

Заснул я в тот вечер, однако, спокойно. Думал: отец к Каке теперь не поедет, и все будет по-старому.

Когда я проснулся, то подумал, что проспал несколько дней. Мне казалось, что я проспал все дела, которые сделал отец. У нас в тордохе, вот у этого очага, сидел Кака…

Тогда было начало зимы, и ни отец, ни я не ездили далеко, а в сторону Халарчи мы не ходили даже за тальником: примет своих оставлять не хотели.

Я подошел к очагу, поприветствовал чукчу и спокойно спросил энэ:

"Вчерашнее мясо осталось?" Она ответила: "Да, сейчас будем есть". Значит, я спал только ночь…

— Но ведь я же тебя учил: ничему не верь! — зло прервал его Пурама.

— А я и не поверил, что он услышал меня, — ответил Косчэ-Ханидо. — Я знал, сколько якутских шаганий он мог проехать за одну ночь, и легко представил, где был бы он, если бы даже ехал вдоль натянутого аркана и насмерть загнал оленей. Он сказал: "Вот я и приехал. Ты меня звал — я и приехал". Но я ему сразу дал знать, что меня даже волк укусить не может. Я спокойно ответил: "Надо пойти поглядеть — не с крыльями ли у тебя олени". Он тоже спокойно сказал: "А я твой голос услышал в дороге. Я ехал не к вам — к морю ехал: мне нерпичий жир нужен. Погляди — сети на нартах. Вечером ты меня звал. Следов не было — пришлось напрямик ехать… Рассветет — поезжай по моим следам".

— Волк тебя, может, и не укусит, а шаману в пасть ты сам голову сунул!

Я же тебе говорил: с шаманами больше молчи, — вмешался опять Пурама. — Ты думаешь, насчет оленей с крыльями мудро сказал? Ты глупо сказал. Ты же признался, что вы ждали его и что о нем говорили недавно. А когда больше всего говорят? Вечером, когда все дела сделаны. Твою шестерку он в масть семеркой покрыл… Ты туза козырного ему подарил! Он в момент понял почти все. Его звал отец твой, а ты сопротивлялся; вы поссорились сильно, а поссорились из-за того, из-за чего от людей убежали; значит, на тебе есть большая вина, значит, есть тайна и на вас надо давить… Волк его не укусит!..

— Га! До чего ты умно, мэй, говоришь! — сказал Ниникай. — Только кого упрекаешь ты? Меня? Куриля? А сам ты в двадцать лет сомневался в словах шаманов? Шаман бросал варежку в темноте, а ты вместе со всеми верил, что это птица.

— А ты, Ниникай, в заступники не очень-то лезь, — сурово поглядел на него Пурама, — У юкагиров заступников нету и не было. А ему твоя доброта и вовсе во вред: нечего привыкать ему к этому. И меня, старика, с ним не равняй. Мало ли что было сорок снегов назад!

Косчэ-Ханидо тихо заговорил:

— Я и сам собирался сказать, что на человека-волка ловкости моей не хватило. Я и теперь не пойму, как он нашел наш тордох.

— Да он и не ехал прямо! Блудил небось вокруг вас, пока олени снег не понюхали. А потом смекнул, кто может здесь жить, и для обмана крюк сделал.

Мог наскочить и случайно: ты же не знаешь, откуда был ветер в ту ночь — его олени на запах и понеслись.

— А нерп он в тот раз ловил? Или от вас в Халарчу вернулся? — спросил Куриль. Спросил не случайно: объяснение Пурамы его не совсем убедило — он знал, что есть чукчи-охотники, которые на расстоянии чуют, в какую ловушку попала добыча. Куриль все сомневался — не появилось ли у Каки такое чутье?

— Ловил он нерп, ловил, — подтвердил Нявал. — И удача ему была.

— Он тогда оленей Тинальгина спасал, — пояснил Косчэ-Ханидо. — Надо было разбросать по пастбищу, позади табунов, нерпичий жир, и Тинальгин обещал за нерп столько оленей, сколько пальцев на руках и ногах у всех его пастухов, у всех жен и детей пастухов. Кака сказал ему, что на оленей напали морские одноглазые духи…

Понимающий взгляд Куриля наскочил на такой же взгляд Ниникая.

— Ого! — заметил Куриль. — Это он, стало быть, к табунам Тинальгина приглядывался. Старик-то вот-вот уедет в тот мир, а старший сын его… не очень умен…

— Умен, как мерзлая нерпа, — уточнил Ниникай. — Да! — вспомнил Косчэ-Ханидо. — Кака в тот день опьянел и стал хвалиться, что скоро он будет царем всех тундр. Он тогда растаращил пальцы, вытянул руки и сказал: "Вот сколько у меня табунов будет. Кого захочу, того раздавлю, — сказал, — и самые лучшие пастбища захвачу".

Куриль с Ниникаем опять встретились взглядами. Для обоих это была новость из новостей. И от нее у каждого даже дух захватило. Они-то думали, что шаманская власть на издыхании! А она попреки всему вон какие замахи делает… Это смешно или страшно, глупо или серьезно?

— Ке, расскажи нам побыстрей и покороче, чем же тебя Кака еще обессилил? — поторопил парня Куриль. — Он сказал, что по сне видел красное мясо?

— Да! Он это сказал… — Парень удивленно глянул на Куриля, но быстро понял: Куриль хорошо знает придумки шаманов и может, наверное, сам рассказать, что было дальше. Но Куриль, конечно, но знает всего, не знает и самого главного. — Он сначала передал мне привет от Тинальгина, завел разговор о тех самых оленях, которых я спас. Он даже так сказал: "Дурак ты, нинхай, дурак. Юкагиры все дураки — от голода плесенью покрываетесь, от холода костями гремите, а добычу из рук выпускаете…" Дядя Пурама учил меня понимать шаманскую речь в обратном смысле. И получалось, что Кака что-то знает, а может, и все знает. Однако я не хотел верить, что тайну он узнал через келе. Думал: у Тинальгина на трех оленей счет не сошелся — и Кака сразу обо мне вспомнил, о нашем бегстве. Только это ведь не имело значения, что я подумал. Мы были на самом краю. Он придавил нас словами-намеками… В тот, первый, день он не пытался ошаманить меня, он только хотел, чтобы мы подтвердили его догадку — так мне казалось тогда. Он топил нас в страшном черном болоте. И совсем оставалось немного… Ну, не выдержал бы из нас кто-нибудь… — Косчэ-Ханидо прервал рассказ и вздохнул: он намекал, что не выдержала бы, конечно, мать. — Только в этот момент Кака сам себе хуже сделал. Когда я заорал: "Молчите!" — он оказался сзади и накинул на меня аркан. Петля перехватила мне руки, он ногой ударил мне по ногам, я упал.

Петлю он коленкой затягивал, а самой веревкой начал душить…

— Сирайкан! — вскочил на ноги Пурама. — И ты не вывернулся?

— В глазах у меня красное сияние замелькало, потом желтое, потом черное… Он душил меня, но не совсем — то отпускал, то опять душил.

"Кайся, — кричал. — Открывай грех!" Думал, что его поддержат ама и энэ. Или за меня скажут. Но я сумел выпростать руку. Я ударил его по шее, вскочил; он — тоже. Я еще ударил его — и он упал под жердь нимэдайла [99]. Половина тордоха упала. И пока он путался в мерзлой ровдуге, я совсем опомнился и так ударил его ногой, что он полетел наружу и покатился вниз — тогда сугроба не было за тордохом…

Пурама удовлетворенно покашлял и сел, сильно выпуская из ноздрей дым и жмурясь: мол, иначе и быть не могло, раз парня воспитал он, Пурама. Но он рано торжествовал.

— Ну, думал, на этом все кончится, — продолжал Косчэ-Ханидо. — Любой на его месте уехал бы — с проклятиями и угрозами, но уехал бы. Я, однако, ошибся, сильно ошибся. На другой день Кака был тихий, неразговорчивый. Не знал я, что ночью он надумал меня ошаманить, не знал, что сильней этого желания у него ничего в жизни, наверно, не было. И на мне второй раз оказалась петля. Помню, он успокаивал отца и мать: мол, теперь только бубен в моих руках спасет меня, мол, нужно мне поубавить пылу, иначе с бродячими духами справиться невозможно… Когда он связал мне руки — не знаю. День прошел, как в ниж нем мире. До сих пор не знаю, почему я потом лежал на снегу и видел звезды, которые прыгали и метались, как комары над высоким кустом. Мне казалось, что к нам вовсе и не Кака приехал, а что двойник его, привидение у нас появилось. И когда я чувствовал, что не умер еще, живу — совсем не сомневался в шаманской силе. Может, из-за этого я и слабо сопротивлялся? Не знаю. Шея веревкой была прижата к земле, Кака то дышал мне в лицо, то совсем пропадал, и веревки не чувствовал. По порядку я ничего не помню. Еще помню, что мне показалось, будто я не человек, будто во мне какое-то озарение появилось… И потом было очень приятно сидеть, стучать в бубен и тянуть песню — без слов, нет, со словами, но так — без смысла…

Плач старой хозяйки, ставшей для приезжих уже привычным, продолжил этот страшный рассказ, продолжил и закончил его. Но этот плач ни на кого не подействовал — он был всего лишь вторым, новым голосом, подтверждавшим, что так точно все и было тогда вот в этом самом тордохе.

— Значит, ты не можешь сказать, называл ты себя вором или не называл? — спросил Куриль — это для него было главным.

— Не называл… — Косчэ-Ханидо очнулся от воспоминаний и встрепенулся: — Я не считал себя вором — не мог себя так назвать! И мне бы этого никто не внушил!

Он встал, обошел Куриля сзади, поднял с земли бубен и ловко швырнул его под кипящий котел. Швырнул и быстро ушел за полог. Подарок Каки сразу сделался красным, похожим на огромную миску, полную свежей, горячей крови. И кровь эта будто вдруг загорелась огнем: жаркий костер выбросил пламя изнутри черного обода.

— Ну, что ты теперь скажешь, старый олень?! — грозно спросил Пурама Нявала. — Что скажешь?

— Дык… это… Чего ж тут сказать?.. Ты бы, это, как рассудил — сам-то при этом? Он же кричал: "Или шаманом будет, или грех ваш чукчи узнают…"

ГЛАВА 10

Далек был обратный путь. Но дорогу до Халарчи наездил шаман, а к его зимовке как раз и спешили три путника. Искать следы, оглядываться не приходилось. Путников подгонял и морской ветер, дувший прямо им в спины.

Тянуло и дело, и ожидания многих людей. К тому же у путников были крылья — они мчались с победой, а ведь удача всегда сокращает путь. И олени — не лошади: могут нестись без передышки, пока не подохнут. И все-таки расстояние было огромным — приходилось множество раз останавливаться.

Сначала ехали совсем хорошо — нарта к нарте, вроде друзей на состязании, ни один из которых не хочет вырываться вперед. Но, доказав таким образом добрые отношения, поехали друг за другом, по-деловому: впереди

Пурама, за ним Куриль, потом Ниникай. На первой остановке перекурили, на второй тоже, на третьей разожгли костер, закусили. Ночевку решили не делать.

И вот когда решили не делать ночевку, вдруг поняли, что каждый спешит по-своему, что у каждого свои дела и свои заботы.

А потом все пошло как-то не в лад. Куриль, наблюдая за шурином, чувствовал, что тот слишком уж расторопен и быстр, и это ему все больше и больше не нравилось. Под старость Пурамы вышло так, что он спас его, не один, правда, а с Ниникаем, но все-таки. И получалось, что Куриль попал в какую-то зависимость от него, а ведь всю жизнь было наоборот, хотя Пурама и кичился своей независимостью. Всякое теперь может быть — у шурина появились крупные, очень крупные козыри, он нажимать может, и даже угрожать или, по меньшей мере, не считаться с ним, делать по-своему, ничего не боясь. Все это теперь будет коробить Куриля до конца жизни. Не радость это… То же самое, но еще в большей мере относилось и к Ниникаю. Только опасности здесь были серьезней. Куриль не оглядывался, но затылком, спиной чувствовал, что Ниникай вроде бы приуныл. Это было плохо на ближайшее время, потому что предстояла встреча с Какой. Но это плохо было и на будущее — трезвый ум, решительность Ниникая очень нужны.

Во всех этих переживаниях Куриль был совершенно прав. Больше того, он многое преуменьшал. Хотя бы в отношении Пурамы. Пурама все случившееся оценивал куда резче. Шутка ли сказать, что между ними кончился спор всей их жизни, да еще как кончился! Все взрослые годы простой охотник Пурама, муж сестры Куриля, богача и вожака одиннадцати родов, испытывал унижения, переживал понукания. А кто такой Куриль? Бывший бедняк пастух! Разбогател — и надулся, как бычий пузырь. Все богачи требуют унижения. Но переносить унижения от родственников особенно трудно. И что же теперь? Влип Куриль, как жирный медведь в трясину! А трясину-то сам себе и намесил… Пурама так же, как и его зять, чувствовал перемену, неизвестно почему происшедшую с Ниникаем. Это ему тоже не нравилось. Им бы вместе-то сейчас быть! А Ниникай все чаще отстает, хотя каргины [100] его могут бежать в два раза быстрей, на передышках у Ниникая какая-то вялость в движениях, усталость в лице.

Весь этот скрытый разлад выявился на третий день.

Всю вторую ночь путники ехали без остановок. Давно уже была Халарча — земля чукчей, и на рассвете остановились, чтоб оглядеться.

Пурама подошел к Ниникаю и тихо спросил:

— Ке, ты не заболел?

— Я? — переспросил Ниникай и со значением ответил: — Старая болезнь с новой силой взяла…

Он не стал ничего объяснять, зашагал на бугор, чтобы взглянуть подальше: нет ли примет стойбища или кочевья?

В этот раз Ниникай поехал первым. А Пурама схитрил — пропустил вслед за ним Куриля: так им будет легче съехаться — поговорить напоследок.

Рассчитал Пурама верно, но лучше бы рассчитал иначе.

Как только упряжки нырнули в неглубокую падь, сплошь истоптанную табунами, Ниникай остановился. Куриль хотел было проскочить мимо, но что-то заставило его натянуть вожжи. Пурама стегнул оленей и оказался рядом.

— Афанасий Ильич, — сказал Ниникай. — Я, видно, своих поеду искать. Меня жена совсем потеряла, наверно…

— Так… — понимающе ответил Куриль. — Но ты пожил у своих, а я только оленей сменил.

— Ты для этого голова. А у меня семья.

— Понимаю. Вот как бывает: за столько снегов сошлись на одном деле, а дружба не получается. Хоть бы сказал, что за дорогу надумал.

— Э, ничего хорошего не надумал! — вздохнул Ниникай.

— Ну и о плохом бы сказал — все к делу бы.

— Да, пожалуй, скажу, — согласился чукча. — Характеру твоему удивляюсь.

Сбил с ног большого врага, победил — и веселый, и хоть бы что.

— А чего падать духом! — бодро сказал Куриль, но в душе насторожился. — И тебе, думаю, нечего голову опускать. Плохо, когда жизнь — как туман над болотом. А сейчас то жарко, то холодно, то темно, то светло.

— Я не о том, — окоротил его чукча. — Хотя тебе, Афанасий Ильич, и приуныть бы надо. Ну, там, у Нявала, некогда было. Но в дороге я ждал, что ты вспомнишь черта, который тебя спутал, топнешь с досады ногой или кухлянку верхнюю разорвешь. Нет. Все так же… А из-за чего все это случилось? — врастяжку, зло спросил Ниникай, глядя прямо в глаза Курилю. — Вся такая беда из-за чего? Из-за трех шкурок! Из-за трех телячьих шкурок, которые ты не догадался послать самым нужным тебе людям! И твои беды на этом не кончились, не кончились — вспомнишь мои слова… Э, что говорить!.. Уехал я. Теперь без меня справитесь.

Он сел на яэттэк и огрел каргинов вожжами.

Куриль не проводил его взглядом. Он опустил голову, зачем-то обошел свою нарту и вдруг недоуменно пожал плечами.

— Никак нельзя с ним дружить, — сказал он, решив оправдаться перед Пурамой. — То и знает, что набрасываться из-за спины. А ведь не прав! Какой же я жадный, а?

Пурама вынул изо рта трубку:

— Я тоже так думаю: неверные он слова говорит. Три шкурки не могут такое наделать. Когда Нявал в грудь стучал, тут была правда…

Это был какой-то нехороший намек; хотя Куриль не запомнил, в какой момент и почему отец Косчэ-Ханидо стучал себе в грудь, но намек был нехороший, он чувствовал это.

— Что? Какая там правда еще? — грубо одернул он шурина, забыв, что теперь с ним разговаривать надо иначе.

— Такая, — спокойно сказал Пурама. — У дикого оленя есть гордость, у мыши. У комара, у мошки только нету ее. А человек — не мошка…

— Ладно меня учить, — оборвал его зять, все поняв, как есть.

Он сел на нарту, зло скрутил вожжи петлей и стегнул оленей.

И рассыпалась дружба троих победителей.

Донельзя злым ехал теперь голова юкагиров. А когда увидел впереди яранги и дым над одной из них, совсем рассвирепел. Это было зимовье шамана Каки.

В зимовье у чукотского богача шамана своих было четыре яранги: три принадлежали ему самому и трем его женам, в четвертой, маленькой, обитали прислужники и вдовцы-оленеводы. Кака постоянно жил в одной и той же яранге, он всегда топил ее — любил пить у огня. Сюда же он приглашал и любую из жен.

Занесенные снегом, жилища чукчи ничем не отличались сейчас друг от друга, и хоть Пурама все-таки безошибочно угадал ярангу Каки, подъехать к ней незаметно, захватить шамана врасплох было никак нельзя. Незаметно подъехать не удалось бы даже и ночью: огромная свора собак подняла такой лай, что не только спящий, но и смертельно пьяный вскочил бы на ноги.

Но Кака в этот день не был пьян. Еще вчера чутье подсказало ему, что надо быть трезвым. И он благоразумно вышел встречать гостей — он приготовился к этой встрече.

Огромный даже возле крутого скоса высоченной яранги, шаман остановился у самой двери. Вместе с приближением жданных гостей Кака корежился все больше и все отвратительней. Он растрепал волосы, вытянув их из косы, потом начал медленно разводить в стороны локти; он изгибал шею и поворачивал голову вбок и вверх, устремляя взгляд чистого глаза в небо, а глаза с бельмом — в тундру, навстречу упряжкам. Наконец он растаращил пальцы и обнажил красные десны.

Когда упряжки остановились против него, к ним бросился ловкий прислужник. Куриль, однако, резко остановил его:

— Пошел от оленей, холуй разбойника!

— Алерской ту-ундры прави-итель, всех диких звере-ей повелитель, — провел с издевкой Кака, подражая шаману-якуту, который давно приезжал в Улуро на большое камлание. — С крестом к шаману приехал? Некуда больше ехать, наверно? Из-под шаманской важенки молока жирного попить захотел?

Поладнее усевшись на нарте, Куриль вынул кисет и трубку.

— Сейчас народу соберется побольше — я тебе объясню, зачем я приехал, — спокойно ответил он.

— Га! Га-га-га! — негромко засмеялся Кака, тряся животом. — Келе, духи мои, жены и дети духов моих, спасите меня: лысый божий сын хочет меня проглотить. А горло — в петле!

— Не кричи, не кривляйся: я тебе не простолюдин из дырявой яранги, — сказал с угрозой Куриль, видя, что начинает собираться народ. От нахальства шамана, от оскорблений, от ссоры, которая началась вот так — на улице, голова, но особенно лицо его горели огнем, и он величайшим усилием воли сохранял выдержку. — Проглочу. И еще как! И келе тебя не спасут. А горло тебе перехватил я, а не ты мне. Хочешь — спасу? Пойдем торговаться.

— Ги-иги-ги… — вдруг тонким голосом опять захохотал шаман. — Он меня запугать хочет и тут же спасти! А за это я должен Косчэ расшаманить. Га-га-га… Живот от смеха бурчит. Никого не боюсь я — ни тебя, ни исправника, ни бога, которого нет, ни чертей и ни духов. Мои духи сытые, как быки, сильные, как медведи, и собак у меня много — вон сколько собак у меня…

Что было делать? При людях сказать ему несколько слов, от которых он быстро опомнится? Горячий Ниникай поступил бы не так — дал бы в зубы ему, втолкнул бы в ярангу…

— Я приехал к тебе одну тайну открыть, — как можно спокойнее проговорил Куриль. — Ту тайну, которую сообщила мне Тачана перед смертью…

— Что? — испугался Кака, однако опять засмеялся. — Перетявкать собак моих захотел? Так я их сейчас натравлю. — И, повернувшись, Кака скрылся в яранге…

Куриль растерялся. Но с ним был Пурама, который приготовился еще и не к такой встрече. Пурама вскочил с нарты и бросился вслед за шаманом. Куриль поднялся и решительно шагнул в высокую дверь-занавеску.

Кака не дошел до полога — обернулся. В чоттагине [101], кроме него, никого не было.

Быстро, дрожащей рукой Куриль вынул из кармана бумагу, перевязанную толстой ниткой. Это была последняя бумага от исправника, полученная еще до поездки в Среднеколымск; что в ней было написано — требование по ясаку или просто вызов в острог, — Куриль не знал и возил ее в кармане затем, чтобы перехватить Потончу и попросить его прочитать слова.

— Тебе придется ехать со мной, — сказал он, разворачивая листок с фиолетовым орлом внутри колеса — печатью. — Если не хочешь со мной договориться, то придется ехать в Среднеколымск.

Свалив голову набок, Кака одним глазом глянул в бумагу, вытянул, как гусак, шею и, тяжело дыша прямо в лицо Курилю, сказал:

— Птица страшная, с двумя головами, а я ее не боюсь. Такой бумагой русские знаешь что делают? Зад вытирают, только сперва немного помнут…

— В этой бумаге написано: кто вредит божьим и царским делам, тот должен быть привезен в острог и посажен в тюрьму навсегда. А вот эти слова я прочту: "За насилие, за грабеж бить шомполами, потом пять зим тюрьмы…"

Куриль знал всего одну букву — "о"…

— Врешь, — довольно спокойно сказал Кака. — Здесь, во всех тундрах, с бумагой говорить умеет один Потонча.

— Духи твои проспали: я научился читать… А тебе ехать в Среднеколымск все равно придется. Тогда у исправника я ночевал — помнишь, пришел я утром? Он мне эту бумагу дал. Четыре казака тебя повезут. Поедешь без шума и без еды. И уж тогда я тебя не спасу. А вот найти тебя в тундре я помогу… Жди казаков!

Юкагир повернулся и, дойдя до двери, добавил:

— Тачана перед смертью раскрыла мне вашу тайну. Я все знал и пустил тебя по ложному следу. Это я отослал Нявала к белым медведям, я приказал Косчэ поддаться тебе, чтобы тайны твои раскрыть, я даже плохой слух о сыне пустил… А теперь Косчэ сам себе косы отрезал и сжег твой поганый бубен.

Куриль врал безбожно. Но это подействовало! Кака выпрямился и сказал:

— Постой, Апанаа…

Видно, бог очень любит тех, кто несусветно врет в его пользу. Так, по крайней мере, рассудил ошарашенный Пурама. Гости остановились.

— Неужели ты обошел меня?..

— Обошел, — твердо сказал Куриль.

— Что делать?.. — опустил шаман голову. — Но только я не хотел тебя съесть, убить. А ты? Зачем уезжаешь? Если меня победил, зачем казаков зовешь?

— Ты унизил меня перед народом. Поспешил радоваться. Царем всех тундр захотел стать… Поехали, шурин.

— Уедешь — я пущу себе кровь из живота…

Зрячий глаз Каки был растаращен, страшен, а смуглое лицо стало серым, бескровным. Куриль не мог упустить возможность взвинтить себе цену, но и опасно было переигрывать: возьмет этот умеющий сатанеть человек да и ширнет себя ножиком под кухлянку!..

— Ты на мои условия не согласишься, — тихо назначил общую цену Куриль.

— Соглашусь. Что скажешь, то будет… Эй! — повернулся Кака к людям. Он поймал взглядом прислужника. — Что ты стоишь, меркешкин! Распрягай оленей моих гостей!..

— Ты сейчас людям скажешь, которые там собрались, что испытывал меня как шаман, — потребовал первую плату Куриль. — Любовь мою к светлой вере испытывал.

Шаман бросился в дверь — и приехавшие услышали:

— Люди! Встречайте моего лучшего друга — голову юкагиров! Вы видели, вы слышали, как я испытывал его веру в бога? Мой друг ничего не боится, даже собак. И сын его — богатырь Косчэ-Ханидо — не шаман. Это я пустил ложный слух, чтобы Куриль приехал ко мне. Вот он — приехал! У меня с ним большой разговор. А богатыря Косчэ я жду в гости — давно не видел его…

Оставив людей в замешательстве, хозяин вернулся в тордох.

Сразу же выпугнув из-за полога младшую из трех своих жен, которая после обеда голенькой млела под меховым одеялом, а теперь успела одеться, Кака дождался, пока шаги ее стихли, и вдруг ощерился на Куриля, как волк на собаку или как собака на волка:

— А теперь я хочу знать, чем я еще должен тебе заплатить?

Было ясно, что шаман очнулся и овладел собой. Но он не овладел своими чувствами — не сумел прикрыть ненависти к Курилю. И вот тут случилось неожиданное. Пурама, не размахиваясь, ткнул кулаком в разрисованную наколкой скулу шамана. Удар или был чересчур сильный или чересчур неожиданный — только Кака передернулся, взмахнул рукой и грохнулся наземь. Падая, он успел схватиться за ремень сускарала, вся яранга вздрогнула, вода из чайника выплеснулась на притухший костер, и пар вместе с пеплом тучей шарахнулся вверх.

— Сирайкан, меркешкин, суолоча! — подскочил к Каке Пурама, ругаясь на трех языках. О, бывалый охотник хорошо знал, что даже зверь может притвориться убитым и сорвать когтями череп зеваке. Поэтому он занес ногу для удара в лицо: — Он еще собирается с нами тягаться! Кто два года ездил к Нявалу и грабил его? Кто брал песцов ни за что — за молчание? Ты! Кто душил арканом Косчэ? Ты! Кто ограбил Мельгайвача? Ты! Кто хотел забить до смерти сироту Пайпэткэ? Кто заманил вот в этот вонючий тордох жену Ниникая и пытался ее изнасиловать? Ты, ты, меркешкин, разбойник с бубном!

Если бы Пураму не оттолкнул Куриль — быть бы шаману с этого дня или совсем косым, или уродом с переломанным носом.

— Н-ну? — спросил Куриль. — Ты согласен дальше пакостить мне? Или нет? Если я сейчас разозлюсь, то тебя ждет не тюрьма, а пуля. Я еще могу рассказать, что ты клятвопреступник, что ставишь подножку людям, которые выполняют волю царя. Ты мутишь народ против бога и против веры, а значит, и против царя! Не выкрутиться тебе, Кака. Если даже всех оленей своих захочешь отдать, и то не спасешься: слышал, исправник сказал — олени царю не нужны… Я уеду сейчас — и конец тебе навсегда.

— Неужели убьешь меня? — приподнял Кака голову. Он сидел возле потухшего очага. Между ним и Курилем качался туда-сюда чайник. На разрисованной скуле шамана горел четкий след от кулака Пурамы.

— Убью? — громко переспросил Куриль. — Тебя? Значит, ты не шаман, если спрашиваешь. Если шаман, то выгони нас отсюда, усыпи, заставь делать по-твоему! Не сумеешь. А Токио бы сумел… Ты не шаман. За бубен взялся, чтобы спокойно грабить и подлости делать.

— Ты тоже прикрываешься именем бога, — огрызнулся Кака. — Табун выиграл именем бога, обещал отдать его на строительство церкви, а сам присвоил его…

— Я в хлопотах за бога Христа потерял больше, чем этот табун! — тоже огрызнулся Куриль. — И потом — я не присвоил, меня царь наградил им — бумага об этом есть у меня!

— Э, бумага… Скажи, Куриль, что такое тюрьма? Темный дом?

— Да. Из камня. Свет туда не впускают ни днем ни ночью. Есть дают муку, размешанную в воде. И так все время кормят. А еще в тюрьме мужчин превращают в женщин…

— Как это?

— Так. Мужик с мужиком живет.

— Кок-кай… — протянул чукча. — Это лучше сгнить в тундре.

— Тебе долго сидеть в тюрьме, думаю, не придется. Слышал — война? Пошлют на войну, заставят в германцев стрелять, а потом тебя все равно германцы убьют. Вот там и сгниешь.

Кака закряхтел, поднялся на ноги.

— Хватит пугать, — сказал он серьезно. — Что сделать я должен, чтобы мы помирились?

— Сперва объедешь улурские стойбища и чукотские, ближние к нам. Говорить будешь людям, что слух о Косчэ — глупый. Мол, ссорился ты со мной и потому болтал что не надо, что испытывал мою веру — как хочешь. Согласен? На Малое Улуро поедешь. Сегодня.

— Нам, может, чаю попить? — предложил Кака вместо ответа. Радости в его голосе не было, но он соглашался. — Оставайтесь тут ночевать. Если что — жен могу позвать на ночь…

— Ага, зови — которым лет по восемьдесят… Но ты не думай, что объедешь стойбища — и откупишься. Это не только мне, но и тебе нужно. Если люди узнают, что ты арканом, насилием принуждаешь брать в руки бубен, то ты пропал как шаман. Верно я говорю? Или нет?

— Не верно! — зло сказал вместо Каки Пурама. — Нечего ему думать, что он шаманом останется. Мы ему все равно спокойно спать не дадим.

— Кто пытался вмешиваться в мои дела — все сворачивали с дороги! — сказал с намеком на Ниникая Куриль. — Тридцать песцовых шкур привезешь мне, Кака. Тридцать. И самых лучших…

— О-ой, — скособочился, будто от страшной боли, шаман. Ладонью он закрыл щеку с красной отметиной, словно только сейчас почувствовал страшный удар.

— Не стони. Это — по-божески. Сколько взял песцов у Нявала? А? И молчи. А то скажу — сто, и отдашь сто…

— Куриль, пожалей!

— Ты Нявала жалел? Песцы пойдут на строительство церкви. И ты подтвердишь, что даешь добровольно.

— О-ой, Куриль. Ты же насильник больше, чем я. Шаман помогает церкви… Я бубен сожгу.

— Что тебе выгодней, то и делай. А песцов отдашь все равно. Иначе Нявал поедет в управу и разорит тебя.

— Ладно, отдам, — согласился Кака. — Но больше не сделаю ничего!

— Сделаешь. Тридцатью шкурками откупиться собрался? — опять выскочил Пурама.

— Мой шурин будет молчать, или он уедет отсюда, — жестко сказал Куриль, грозно повернувшись к нему. — Тут не колымская ярмарка… — Он стал ходить туда-сюда, успокаиваясь. — Кака. Еще одно дело. На попа будет учиться Сайрэ.

Но Синявину может понравиться Косчэ-Ханидо. Однако он бубен держал. Так ты скажешь Синявину, что это была шутка. Это ведь так и было — парень для обмана взял его в руки.

Шаман скривил губы в усмешке и уставился в глаза Курилю как будто одиноким на его лице и потому очень пронзительным глазом.

— Что, моему слову хочешь поверить? А если закричу: "Шаманил он"?

— Ну, что ж, Сайрэ будет попом. А Косчэ-Ханидо на писаря, на моего помощника будет учиться. А тебя люди растопчут ногами.

— Ладно. Кто будет попом — все равно. Только если тебе это важно, то давай сговоримся: пусть Косчэ станет попом, но ты мне за это Халерху в жены отдашь. У меня на нее живот чешется…

— Что-о? Халерху? — не пересилил наглости Пурама. — А ты не хочешь в тундре замерзнуть? Как старый шаман Сайрэ?

Кака растерялся: это угроза или намек на безрассудство, которое может кончится плохо? А пока он думал, Пурама приготовил ответ:

— За Халерхой следят молодые ребята. Они убьют тебя, если ты к ней подойдешь.

Шаман закрыл глаза, постоял молча, потом вкрадчиво заговорил, будто рассуждая сам с собой вслух:

— …Да, последним, кажется, не я заходил к Тачане… Ты заходил… Помню… Но ты еще раз хотел к ней зайти, а у нее отнялся язык…

— А что же ты духов не подослал? — прервал Куриль его воспоминания. -

Они же у тебя первые сплетники! Против меня затевал дело, а за мной не следил. Да дело-то какое — самое важное!.. Не шаман ты, Кака. И знать ты не мог и не можешь, что юкагирка сказала мне — голове юкагиров. А вот тебе мое последнее условие…

— Бей меня, Куриль, бей! Топчи, как хочешь, меня!

— Тебя при людях Косчэ будет бить — не я. Как раз такое условие. Он будет бить, а ты будешь молчать. Люди подумают, что Косчэ тебе мстит за сплетню. Вот тогда и совсем помиримся. Договорились? Ты стерпишь, если не хочешь попасть в темный дом и на войну…

— Я уеду сейчас, Апанаа…

— Поезжай. Может, Потончу встретишь? Тебе дать бумагу, чтобы он прочитал? Только обратно отдай!

— Не надо. Сожгу я ее. Или… Ну, гок — поехал!

— В дороге, Кака, подумай: может, бросишь шаманство? Сожжешь бубен — я тебе почет и славу выхлопочу.

— Шаман я. А бога нет. Да что же это был бы за бог, если бы он заставил людей меня почитать! Ты чепуху говоришь, Куриль. Ну, гок! Поехал. В тордохе напротив — прислужник мой. Он сделает все. Я скажу. А чай жены сейчас принесут.

Был уже вечер. Кака в свой тордох не вернулся — уехал.

…За шаманским пологом было тепло и уютно. Ветер стучался в ровдугу, но каркас шаманской яранги стоял очень крепко, так крепко, что даже жирник не вздрагивал. И все-таки здесь, за пологом, было не очень спокойно: легонько покачивались деревянные духи, подвешенные на нитках, и тени от них будто брали разгон, чтобы бежать куда-то — за своим хозяином, что ли?

Куриль и Пурама лежали под одеялом. Они наелись, напились и покурили.

Оба они сильно устали, но — удивительно — не засыпали. Мир сплошного вранья и угроз, хитросплетений угроз и вранья не выпускал Куриля на свободу. А

Пурама думал о боге: неужели и божий мир держится на вранье, неужели бог не умеет сам наказывать зло?

ГЛАВА 11

Слухи о скором крещении тундры взбудоражили всех — от смышленого малого до несмышленого старого. За время отсутствия Куриля эти слухи обросли нелепыми домысла ми, что уже и нельзя было понять: приезжает ли поп Кешка из Нижнего или вот-вот спустится с облаков на улурскую землю сам бог.

Перемешаться правде и чуду помогало и то, что с событием и впрямь оказалась связанной судьба богатыря и красавицы: Ханидо и Халерха были и придуманными, сказочными и в то же время живыми.

Как бы то ни было, но Халерха опять очутилась в центре внимания, только теперь уж прочно и неотступно. Внимание к ней обострилось не только по той причине, что по всем тундрам жили ею отвергнутые женихи. Тревожные вести поползли о ее судьбе. Очень хотелось людям — простым людям, конечно, чтобы в этот год шестая луна не была для нее коварной. С нетерпением ждали возвращения Куриля, который должен сказать, что шаман Кака всего-навсего зло пошутил или подурачился глупо, по пьянке. Но видно, тундру кто-то проклял на вечные времена. Пока неуверенно ожидали добрых вестей, случилась беда — беда определенная, неотвратимая. У Халерхи умирал отец.

В последние годы Хуларха стонал все чаще и чаще, особенно по ночам. И Халерха постепенно привыкла к стонам. Ей даже становилось не по себе, когда боль отпускала его — ей не хватало голоса единственного родного человека, отца, потому что если он стонет, то, значит, живет… Уже больше трех лет тордох Хулархи стоит на одном и том же месте: с больным, не ходячим отцом хозяйке-дочери не до кочевки. Голодное время было три года назад, и многие старики и старухи завидовали Хулархе: он мог уехать в тот мир легко — но сравнению с ними, здоровыми, но голодными. Хуларха, однако, не умер: болезнь не одолела его, а от голодной смерти спасли брат Хулур, Пурама и прочие люди, приносившие то бульон в кружке, то кроху мяса. Много ли еды надо больному! И Халерха, деля с отцом милостыню, исхудала, сделалась белой, как снег, но не опухла, не умерла… Потом Хуларха болел как-то попеременно: иногда, получив угощение — пару глотков горькой воды, он приободривался, даже вставал, но иногда по ночам он так громко стонал, что люди потихоньку просили бога впустить несчастного в мир его предков.

И вот, наконец, взбаламутилась тундра: Куриль уехал за женихом, а в Улуро началась суета — стали появляться не здешние люди: то купцы из дальних краев, то целые семьи чукчей, то какие-то богачи, которых раньше никто и не видел. И вот в это-то время Хулархе вдруг сделалось плохо, да так плохо, как никогда еще не было. Старик неожиданно стал разговаривать очень трезво, словно бы здоровее здорового, и глаза его помолодели. Но при этом он нехорошо, безостановочно-жадно дышал. Да что там, жадно дышал! Он начал часто метаться на своей вытертой шкуре, хвататься руками за горло. Стонал он теперь не жалобно и не громко, но зато с хрипом, с безнадежностью человека, который понял, что остался наедине со смертью.

Люди стойбища теперь и не знали, что делать. Что говорить старику, как и чем утешить его самого, чем утешить его дочь, о чем молить бога? С одной стороны, Хуларха мог и должен был вот-вот увидеть счастье своей Халерхи, испытать всеобщее почитание, и поэтому всем хотелось, чтобы он не умирал сейчас. С другой — всё могло обернуться плохо, так плохо, что лучше бы ему ничего этого и не узнать. Не легче было и с Халерхой, которую охраняли всякими способами от страшных шаманских слов. Ободрять ее, утешать близким счастьем? Но ведь неизвестно, будет ли это счастье. А вдруг Кака правду сказал, вдруг Косчэ уже не жених ее и не приемный сын Куриля? Оставшись круглой сиротой, Халера сразу после смерти отца почувствует над собой проклятие и, глядишь, умом тронется, как Пайпэткэ. Или, напротив, готовить ее ко второму удару, намекать, что будут другие беды?.. И так плохо, и этак.

И с отцом плохо, и с дочерью плохо…

Прошло уже целых семь дней, а никто из трех путников, уехавших за женихом, в стойбище не возвращался. И никаких новых слухов не привозили ни здешние люди, ни приезжающие издалека. Это казалось зловещим. А Хуларха был уже близок к полному успокоению. Вечером, когда боль от него отступила, он позвал людей и отдал предсмертные распоряжения — сказал, где его похоронить, какого оленя запрячь, что положить в могилу.

Порядок требовал вызвать шамана, который смягчил бы последние муки и рассказал бы о судьбе Хулархи в мире предков. Однако пойти на это было нельзя — боялись прогневить бога, теперь летающего, конечно, над самым Улуро, да и никто не осмелился бы вмешать любого шамана в сложное дело, которым заняты самые важные люди.

И тогда сказитель Ланга обошел с десяток тордохов. Он позвал на совет самых мудрых и самых почтенных людей.

Собрались они поздним вечером — знали, что чаще всего смерть забирает больных перед утром.

— Если род остался без вожака, то люди сами решают, что нужно делать.

Так говорится во многих сказках…

С этих слов мудреца Ланги начался разговор.

— Мужики, — продолжал он, — мне на старости лет показалось, что сказки придумывали для людей будущего, может, для внуков наших внуков… Но Куриля нет. Хуларха мучается так, что седые волосы на голове шевелятся, и в тот мир он может уехать без почестей и без всякого следа. Что будем делать?.. Кто знает, как провожают в тот мир при попах?

— Правильно говоришь, Ланга, — согласился дотошный старик Бахчэдэ. — Хуларха уезжает от нас перед крещением. Выходит, он богу нужен и с ним по-божьему надо. Я сам около русского умирающего не был, понятно. Однако, слышал, что русские стучат в железный звон. Не зря, видно, стучат. Может, они так просят бога облегчить муки? Может, просят скорей забрать? Может, передают ему скорбь живых?.. Не знаю, придумывать не хочу. Только они громко бьют в холохол. Вот слово мое.

— Ты верно сказал, Бахчэдэ, — согласился Ланга. — Я тоже слышал, только хотел, чтоб другой кто сказал. А то получится, что я вожак. А я — как вы. Я еще слышал от одного якута вот что: над домом царя висит холохол величиной с наш тордох. Крестился якут, что это правда. В него и бьют, как начнет умирать близкий к царю человек.

— Безбожник, однако, этот якут! — резко не согласился Хурул. — Врет.

Холохол такой оглушит царя. И если помирает близкий к царю, а значит и к богу, человек, то зачем так громко просить бога? Он сам должен все знать. О простом человеке надо громко просить.

Старики смущенно замолчали, и Ланга растерялся. Первым опомнился Бахчэдэ. Он сказал:

— Брехня не брехня, а в Среднем остроге в холохол бьют. Чайгуургин говорил — попал один раз к смерти русского. У нас тоже так будет — Куриль говорил.

— Ладно, пусть так, — пошел на уступку Хурул. — Однако, где у нас холохол?

— Железо есть, медь есть! — сказал Бахчэдэ. — Громче всего звук от железа, а поет лучше — медь. У кого что есть, в то и будем стучать. Кроме что можно сделать?! Еще поговорим с Хулархой — пусть нам тайны откроет. Шамана нет, попа нет — с нами пусть разговаривает.

— Хорошо, — согласился Ланга. — Но я еще скажу к этому: все, что говорил Кака, называть враньем. Может, до него какие слухи дошли… Зачем ему новые муки? И греха не будет на нас: мы ведь правды не знаем.

Все согласились.

— Давайте и об этом поговорим, что будем делать, если Кака ошаманил жениха Халерхи, — предложил Бахчэдэ.

— Куриль не послушает нас, — вздохнул сказитель Ланга.

Все опустили глаза — согласились. Но не согласился Хурул — брат умирающего Хулархи.

— Что это так: все Куриль да Куриль! — зло сказал он. — Куриль не дюже-то думал о больном и его дочери, когда голодное время было. Люди от себя отрывали — спасли. А теперь он хочет распоряжаться!.. На племянницу я тоже права имею.

Наступило молчание, тягостное и тревожное.

Наконец Ланга спокойно сказал:

— Если Косчэ-Ханидо взялся за бубен, то сделал он это не на радость Каке, а назло Курилю. Я думаю так. Тут может быть большая тайная ссора.

Это было слишком смелое подозрение: богатырь вступил в спор с самим головой. Но подозревал не кто-нибудь, а сказитель. И собравшиеся вдруг дали своим языкам волю.

— Если так, возьмем Ханидо под защиту. Он все поймет и сам бубен бросит.

— Свадьбу все равно устроим.

— Пусть Куриль на попа учит Сайрэ. А Ханидо пусть обучит книги читать и слова заносить на бумагу.

— Верно: зачем богатырю быть попом?

— И Ханидо сумеет тогда все родственные линии нарисовать на бумаге.

— На бумаге сможет жалобу написать…

— Царю написать сможет, что нету в тундре ни чаю, ни табаку, что красивые шкурки отдаем за иголки…

— Написать можно, сколько людей помирает. Этак, мол, и песцов ловить некому будет…

Наверное, не было бы конца этим мечтам и пожеланиям, если бы не трезвый голос Хурула:

— Брат мой помирает…

И закряхтели старики от стыда.

— К Каке надо ехать, — сказал Ланга. — Пусть второй раз скажет, что тогда говорил. Если пьяный обманывал, то Хуларху можно утешить хорошими новостями.

— А если не врал, то надо сказать, что в большой юкагирской беде он виноват больше всех, — прибавил старик Бахчэдэ. — И пусть он забудет Олерскую тундру.

— Может, не одному поехать? — спросил охотник, самый молодой из собравшихся. — А? — В его очень скуластом лице и очень раскосых глазах были не только решимость немедленно ехать, но и скрытая решимость совершить непредвиденное.

— Нет, — мудро сказал Ланга. — Поедет один. Лучше бы двое — муж и жена — к родственникам.

Понимал сказитель, чем могла обернуться поездка горячих людей…

— Ладно, один поеду, — согласился охотник, давая понять, что ничего не случится.

Поздно разошлись мудрецы по своим тордохам. Но разошлись очень довольными. Знали они, что приезжие богачи уже второй день не выходят из высоченной яранги — обговаривают свои дела. А теперь вот и они, простые люди, тоже обговорили свои дела…

К Хулархе решили идти сразу: в это время ему бывает немного лучше, да и говорят, что молитвы в такую пору бог лучше слышит. Попутно сказали людям, что надо делать.

А небольшой несчастный тордох уже не был пустым: кроме самой Халерхи и ее названой матери, а теперь самой близкой подруги, вдовы Пайпэткэ, тут уже засели мужчины и женщины, образовав круг, не замкнутый лишь у полога да у двери. Люди успели преподнести хозяину много предсмертных подарков и теперь сидели в ожидании самого главного — того, что задумал Ланга со стариками.

Угол полога был откинут, и мигающий жирник освещал Хуларху, полулежавшего на груде старой одежды. Щеки Хулархи совсем провалились, а скулы выпятились двумя белыми шишками. Руки он вытянул поверх потертого одеяла из шкур, а вдоль рук, по бокам его, лежали варежки, мягкая обувь, свертки, разные поделки из дерева и рога — подарки от людей, остающихся в этом мире.

Ланга вошел первым, за ним Хурул, Бахчэдэ, потом остальные. В тордохе стало так тесно, что поворачиваться, шевелиться было совсем нельзя. Никто не курил, и лица легко угадывались в полумраке. Нужды разглядывать людей у Ланги не было, но ему бросилась в глаза голова старого Амунтэгэ — то ли оттого, что была она с плешью и чуть блестела, то ли из-за подслеповатого, но очень напряженного взгляда, которым он встретил вошедших. Амунтэгэ был мужем давно умершей шаманки. "Неужели при людях решится просить Хуларху передать послание Тачане?" — насторожился Ланга. Набожный Хуларха открестился от сатаны, откажется встретиться с Тачаной на том свете, а пустоголовый Амунтэгэ, злой на его умершую жену Чирэмэдэ, на Халерху и Пайпэткэ, возьмет да и что-нибудь ляпнет… "Как же мы не догадались занять его чем-нибудь?" — поду мал Ланга, садясь у самых ног неподвижного Хулархи и спиной к Амунтэгэ.

— Ке, — начал он, — мы пришли поговорить с тобой и помочь тебе, как бог нас вразумил. Тебе сейчас вроде бы легче…

— Успокаиваюсь, друзья… успокаиваюсь понемногу, сказал Хуларха. — Передышки стали длинней — значит, скоро уеду от вас…

— Ты с богом разговаривай больше.

— Да я уж сколько раз просил его. Видно, плохо он слышит меня…

— Вот и мы так рассудили: хотим помочь тебе, чтобы услышал он.

— Это для меня радость… большая радость… Я вижу, улуро-чи заботятся обо мне… И подарки вот принесли… Я много раз вспоминал твой рассказ, ке, Ланга… как одна старушка… великой неряхой была… и умерла… а потом ожила. Сказала, что бог на ее подошве… чешую рыбью заметил… и не принял… Потом она — помнишь, ты говорил — чистоплотной стала… каких мир не видел… И через несколько лун померла… Но на мне даже такого греха нет… вы же знаете, люди… И на Чирэмэдэ греха не было, а про дочь и говорить нечего…

— Мы знаем…

— И это бог видел… — раздались голоса.

— Молитесь за меня с чистой совестью…

— Ты, Хуларха, знаешь: тундру скоро будут крестить, — продолжал разговор Ланга. — Людей уже много приехало. И мы рассудили так: бог, наверно, решил принять тебя особо — не как других… Но ты сильно уж мучаешься, и мы сговорились не только молить за тебя бога… Мы будем громко стучать, Хуларха…

— Стучать? Зачем же стучать?

— Нужно так, Хуларха, нужно, — сказал Бахчэдэ.

И Ланга начал пересказывать то, что они обговорили и обдумали с божьей помощью.

Рассказ этот сильно насторожил Хуларху. Ланга еще не закончил, а из глаз его уже выкатывались слезы, ручейками опоясавшими бугорки скул. Он долго молчал в тишине — и было похоже, что только сейчас до несчастного старика дошла правда истинная: жизнь его в среднем мире кончается.

Но потом Хуларха как-то сразу повеселел. Он заворочался, погладил рукой шерстку камусов, сшитых кем-то в подарок, и тихо проговорил:

— Я богу скажу, что люди моего рода добрые и хорошие. Попрошу его, чтобы он немного прибавил вам счастья и радости, чтобы немного жизнь облегчил…

Кто-то из женщин неожиданно и вроде бы без причины заплакал.

Хуларха напрягся, пытаясь улечься повыше, пошевелил плечами и сурово сказал:

— Плакать зачем же! Все хорошо-то как обернулось… А я… Я скоро вернусь к вам. Вот Халерха моя выйдет замуж и родит сына, а вы приглядывайтесь к нему, приглядывайтесь: это я буду…

— А за кого она выйдет? — вдруг раздался голос за спиною Ланги. — Ты бы сейчас и решил, за кого ей выходить. Старые люди детей устроить должны, и ты не откладывал бы, Хуларха… Амунтэгэ… Это он сказал.

Долго думать толпа не умеет. Зато толпа умеет быстро давать отпор.

— Что ты болтаешь!

— Из тайги, что ли, пришел?

Голоса были резкими, но сдержанными — все, кто осаживал злого и тупоумного старика, понимали, что нельзя слишком наваливаться — это раскроет тайну. И все-таки начался шум. А муж умершей шаманки или не понял, чего от него ждут люди, или не хотел понять.

— Что вы, мужики, женщины, я ведь дело спрашиваю! — стал оправдываться он. — Хуларха же не отдаст дочь за шамана.

Хуларха из последних сил привстал на локтях и замер.

— За какого шамана? — спросил он, расширяя глаза.

— Ну, Косчэ-то… как же, все знают…

— Хуларха, зачем ты хочешь сплетню услышать? — заглушил его голос Ланга. — Большой человек всегда опутан сплетнями, как русский нитками.

— Поддержи-ка меня, Бахчэдэ, — попросил Хуларха. — Под спину… Амунтэгэ, ты о Косчэ… говоришь?.. То-то я вижу, что его нет вместе с вами… И Куриля нет… И Ниникая… и Пурамы…

— Они завтра придут! — поспешил заверить его Ланга. — Нявал-то аж к Мерзлому морю уехал…

— Крестись… тогда поверю, что сплетня.

Несчастный сказитель сразу стал похож на мокрую сову, которая вдруг поняла, что дождь никогда не кончится. Он закрыл глаза и опустил голову.

— Так. Понимаю… Положи меня, Бахчэдэ, — тихо попросил Хуларха. — Кака ошаманил — некому больше…

Весь тордох будто провалился в могильную яму — так стало тихо в нем.

Люди лишь поворачивали глаза, посматривая то на больного, то на его дочь.

Халерха сидела у костра рядом с Пайпэткэ, и лицо ее многим было хорошо видно. Халерха окостенела. Она не только не шевелилась — она не дышала и не моргала. При первом слове "Косчэ" спина у нее выпрямилась, да так выпрямленной и осталась. Руки замерли на коленях, грудь не опускалась и не поднималась, а белое лицо и расширенные от ужаса, но все равно маленькие глаза не оживлял даже пляшущий свет костра. И удивительно похожей на нее была сейчас такая же белолицая, с такими же маленькими глазами уже постаревшая Пайпэткэ. Она тоже выпрямилась и напряглась. Но только она не замерла — даже напротив, грудь ее от глубокого дыхания так сильно ходила туда-сюда, что плечи то поднимались, то обваливались. Пайпэткэ в упор глядела в затылок Амунтэгэ, и, если бы все это происходило в иное время, она, наверное, закричала бы или бросилась на ненавистного старикашку, который был когда-то ее неродным жестоким отцом. Но она сдержала себя и негромко сказала:

— Кака его ошаманил. Они с теткой моей Тачаной договорились, когда меня бить хотели, а Куриль не дал. И Амунтэгэ все это знал, только молчал…

— Нет! — вскочил на колени Амунтэгэ. — Я не знал. Вот — крещусь: я не знал… Тачана, может, знала…

— Но если ты, изверг, знаешь не больше людей, то почему люди молчат, а ты говоришь? Потому, что люди слухам не верят. А ты веришь, выходит? Или больному хотел сделать больней?.. Хайче, если будет твоя воля отдать за шамана, за какого угодно шамана, я убегу из Улуро и Халерху увезу. Мне, сумасшедшей, бог все простит…

А у Хулархи глаза разошлись в стороны. Ему стало плохо. Но он, уже ни на кого не глядя, все-таки тихо проговорил:

— Ланга, голос твой хочу слышать…

И Ланга, царапая ногтями щеку, утыканную редкими белыми волосинками, начал говорить. Он говорил все, как оно было и как есть сейчас.

До конца не дослушав, Хуларха сказал хрипло и тихо:

— Понимаю… жалели меня… Воля моя такая… дочь не будет женой шамана…

— Тогда скажи, за кого она может выйти, — спросил Бахчэдэ.

— За честного… человека… За очень смелого человека… Она чайка свободная — пусть решает сама… — Хуларха вдруг дернулся, и голова его свалилась на плечо, набок, будто шея вдруг стала мягкой.

Халерха громко вскрикнула и бросилась через людей к отцу. За ней бросилась Пайпэткэ.

Сидячая толпа тихо, но страшно ахнула и, не двигаясь с места, вся подалась вперед.

Долго глядела Халерха в глаза отца, придерживая его голову, долго люди не шевелились, ожидая крика или плача сироты-невесты. Но произошло неожиданное: у старика вдруг шевельнулась, а потом согнулась в локте рука.

— Дышит… — крикнула Халерха и уронила на грудь отцу голову.

А народ не откликнулся вздохом облегчения, народ начал шептаться.

Это было только беспамятство. Не берет, все-таки не берет его бог к себе — вот что видели люди.

Тордох опустел. Но никто не расходился. Бахчэдэ и Ланга стали советоваться с людьми — что делать. И решили бесповоротно: надо сейчас обратиться к богу с мольбой — сейчас, потому что Хуларха и бог только что были рядом…

И растеклись люди по стойбищу, чтобы как можно скорее вернуться сюда же — на большое моление.

…Стояла холодная тихая ночь. Синий от лунного света морозный туман затопил озеро с берегами, сровнял низины, улегся над тундрой. Большая луна сверкала лишь над макушкой Соколиной горы — там, наверху, туман сильно редел, а на едоме, где прилепилось стойбище, было ни светло, ни темно, как в дыму, как в чаду. Но если с вершины только могло показаться, что на землю опустились отяжелевшие тучи, то на скате, внизу, люди всерьез сомневались — уж не вместе ли с богом снизилось небо?..

Приезжие люди давно спали в своих жилищах, когда улуро-чи обратились с первой серьезной просьбой к богу Христу — взять в верхний мир православного человека, великомученика Хуларху. Сами улуро-чи, однако, и не предполагали, каким внушительным будет это моление. Человек двадцать пять или тридцать стали колотить палками по чугунным, железным и медным посудинам. Большинство топталось вокруг тордоха, но самый сильный лязг прорывался изнутри, через ровдугу — там изо всей мочи били железным прутом по огромнейшей сковородке.

В морозном воздухе звуки четко троились, отскакивая от горы напротив, да их еще повторяло дальнее эхо — обрывистые берега озера. В этих повторах, доносившихся из тумана, было столько таинственного и неожиданного, что людей поначалу брала оторопь: казалось, что отзывается нижний мир, а не верхний, и некоторые начали было стучать потише. Но потом все наладилось: это ведь вместе с людьми к богу обращалась сама земля — берега, озера, озерное дно, тундра за берегами… Сначала молились негромко, но затем почуяли, что звуки железа и дружный хруст снега под ногами заглушают слова, и тогда люди возвысили голоса: кто выкрикивал одно жаркое слово — "Господи!", кто причитал навзрыд, кто пел, срываясь на отчаянную мольбу во все горло… И вскоре радетели Хулархи уже нисколько не сомневались, что будет успех, что лучшего им придумать было нельзя. Ничего подобного тундра не знала. И разве мог не услышать такого грома, такой мольбы властелин, парящий над тихой белой землей?! Что же еще, кроме этого, мог он услышать в морозную ночь?..

Уверенности еще больше прибавилось, когда сбежалась толпа народа, окружившая вторым кольцом небольшой кособокий тордох. Гости Улуро, прервавшие сон, тревожно шептались, сочувственно охали, и то здесь, то там раздавалась мольба: "Господи, помоги им!", "Господи, облегчи муки несчастного!", "Господи, погляди на этот тордох!.."

И не хотели, не могли знать люди, какие муки испытывал умирающий, да еще обессиленный дурной вестью старик. А муки были ужасными — ведь за годы болезни Хуларха привык к тишине, к такой тишине, в которой он слышал только свой стон да ласковый голос дочери. А сейчас дюжий парень с крутым плечом колотил железякой по огромнейшей сковородке. И даже дочь Халерха стучала по медной кружке.

Хуларха делал попытки подозвать хоть кого-нибудь. Он шевелил губами, морщил лицо, но всем казалось, что он убиенно и из последних страстей шепчется с богом…

Долго, бесконечно долго тянулся этот кошмар. Хуларха надеялся, что люди устанут, но люди ведь делали доброе дело, а оно требует и ума, и упрямства; менялись люди: одни отдыхали — стучали другие…

Разошлись далеко за полночь, перед утром, когда от тумана вообще ничего не было видно.

Хуларха весь обмяк и быстро заснул. А перед этим он еле слышно сказал Халерхе:

— Правду узнаю, тогда и помру…

ГЛАВА 12

Умер Хуларха через два дня, как раз перед тем, как в стойбище появились Куриль, Пурама и охотник, ездивший в Халарчу.

Так и не узнал он ни кривды правдивой, ни правды истинной.

Куриль и Пурама не сразу приехали в стойбище. Они научились оглядываться: доверять Каке было нельзя. Выждали и проверили…

Сейчас все трое подогнали упряжки к самому тордоху покойного.

Хуларха лежал возле потухшего очага на меховой подстилке. На пологе висела иконка, сильно блестевшая медным окладом, напротив нее горел на длинной бечевке жирник. Все честь по чести — как у христиан. У изголовья покойника сидела, будто завороженная сильным шаманом, совсем бледнолицая Халерха. Она не подала признаков жизни, когда появился Куриль. В тордохе были еще брат Хулархи Хурул, два мужика с ним и Пайпэткэ. Хурул с мужиками готовились к похоронам, а Пайпэткэ убирала тордох.

Куриль сорвал с головы шапку и грузно бухнулся на колени. Он стал размашисто, медленно креститься на икону, как будто вдавливая что-то пальцами в лоб, в грудь и в плечи. У охотника же вовсе подсеклись ноги — его словно дернули из глубины тордоха арканом: он упал и уперся лбом в землю. А Пурама успел только шапку снять — согнувшись, он замер у входа, как кривой столб. Увидев утихшего, наконец избавленного от мук Хуларху, он в тот же момент поймал на себе ужасный таинственно-внимательный взгляд бога Христа.

Иконку в полторы четверти высотой Пурама и узнавал, и не узнавал: он сам привез ее из острога для отца Халерхи, а сейчас мог бы даже верой в Христа поклясться, что с ней что-то произошло. Грязно-зеленый оклад блестел, как золотой, а отчистить его никто не сумел бы — тонкая медь хрустит и ломается, как яичная скорлупа. Но главное, глаза у Христа невозможно переменились — стали совсем живыми, прозрачными, и борода порыжела, и луна за его головой сделалась светлой… Не хочешь, да остолбенеешь: обновившийся бог, как живой, глядит прямо в душу, а внизу, под ним, лежит настоящий покойник, без сомнения — Хуларха, муки которого оборвались так неожиданно, перед крещением… А зять между тем не встает — молится, как в исступлении; не встает и охотник — вскинет голову, глянет на бога и опять уткнется лбом в землю, шепчет, бормочет…

У Пурамы подкосились ноги. Он боязно перекрестился, покланялся и, не смея больше глядеть на икону, перебрался поближе к покойнику.

"Зачем, отчего все в этом мире так происходит? — стал размышлять он, глядя на скрюченные пальцы знакомой руки Хулархи. — Ведь есть же какая-то сила — она упрямо тянет все в одну сторону, а путь туда непонятный — кривой. Одно уладишь — другое разладится. Это же вроде могучего бегуна — он добежит, добежит, конечно, но зачем-то сам себе без конца подставляет ножку…"

Пурама украдкой взглянул на Куриля и обомлел. Глаза у зятя были закрыты — он как будто дремал. И шевельнулось в памяти то, что происходило снегов двадцать пять назад. Куриль тогда тоже дремал на камланиях. Но ведь как раз так и начинались его сомнения — сомнения в прежней вере, в силе шаманов!..

Долго, однако, сидеть у покойника приезжие не могли. Куриль открыл глаза, притянул к себе взгляд Пайпэткэ и показал ей на выход. Он встал, надел шапку и, больше не помолившись, не поглядев на иконку, вышел. За ним потянулись и остальные. Неподвижной осталась одна Халерха.

"Да нет, все не так, — рассудил Пурама. — В Христе он всегда сомневался. А от Нявала должен приехать вовсе неверующим. Но что с ним случилось? В неверии сомневается? Или напоказ молился, чтобы другие верили? О чем он думал?"

Вытащив из сугроба свою новую суковатую палку, Куриль повел Пайпэткэ, а с нею и всех мужиков подальше от входа.

— Пайпэткэ, — сказал он, останавливаясь, — передай Халерхе, моей несчастной махлё [102], что мне и жене моей тяжело и тоже плохо. Но скажи, что мы ее не оставим и в обиду никому не дадим — вот, при мужиках говорю. А еще скажи, что слух о шаманстве Косчэ — это злая выдумка пьяного дурака. Косчэ скоро приедет — он при людях сведет с Какой счеты… С Халерхой я еще сам говорить буду.

— Что ж Ханидо с вами-то не приехал? — спросила запросто Пайпэткэ. — Ей облегчение было бы.

— На волка охотится он! На волка — понимаешь?

— К свадьбе готовится, значит?

— Мы же не знали. Сидим у Нявала, пируем… Потом насторожились — бог, наверно, насторожил… Пурама в тундру его отправил, а мы обратно…

Разговор оборвался: из стойбища шли мужики.

— Ну, ладно, Пайпэ, иди. Иди, у нас мужицкий разговор будет сейчас…

Шли не просто мужики, а как раз те, кто хотел как можно скорее увидеться с головой и кого голова тоже хотел увидеть. Впереди семенили ногами два старика, за ними шагал сказитель Ланга, важно переставлявший посох, а позади тесной кучкой еще человек шесть. Куриль крепко сжал губы и медленно, как матерый волк, отвернул голову в сторону.

Поздоровались.

— Я вижу, Ланга, ты, вроде меня, с палкой начал ходить! — сразу же с грубым намеком сказал Куриль.

Сказитель понял его и тоже, не задумываясь, ответил:

— Увидел сломанный кенкель [103] — поднял. Думал, что твой…

— Если я сломаю кенкель, то только об голову врага, — твердо сказал Куриль.

— Мы тебе не враги, — поймал его на злости сказитель.

Куриль обжегся.

— Я о голове Каки сказал, — поправился он. — Только на этот раз она у него была пьяная… Однако, и друзья большую беду могут накликать. Вы своим самовластием не одну беду, а гору бед натворили. Вот — Хуларха на больных оленях от нас уезжает. Душа его ложью поранена; вы не дали до правды ему дожить. Кто вас просил?

— Он помирал, мучился! — оправдался Ланга..

— А вы железом грохотать начали, умники?

Старик и пожилые мужики смутились, как дети, уличенные в глупости.

— …А свадьбу ждали? А на молодых-то всякие такие надежды имели? Об этом вы думали? А теперь что делать?.. Ты, Ланга, больше не поднимай кенкель, если я даже сломаю его. Найдутся — поднимут…

И опять наступило молчание, тяжкое, безысходное.

— Мне выкручиваться теперь? Или вам? — продолжал голова. — Хорошо, за вас выкручусь. А вот скажите: попа покойником будем встречать?

Все стояли в кругу, не зная, куда спрятать глаза. Куриль зашвырял мужиков словами, как грязью. Возражать, говорить поперек было бессмысленно: их голова все на свете видит иначе, а ум его признали даже царские власти. И уж не стал ли Куриль головой сразу всех тундр?.. Виноваты — значит, и виноваты.

Вместе со всеми молчал, не знал, куда спрятать глаза, и Пурама. Только переживал он вовсе не то, что переживали другие. Он один знал в точности, что сейчас происходит. Куриль прижимает людей, хочет их убедить, что они ни на что не способны, власть спою укрепляет. Перепугался! То, что он врет, — это ладно: без вранья он теперь просто не может. Но злится-то он несправедливо, коварно: даже смерть человека, очень близкого человека, оборачивает в свою пользу… Да и это еще ничего. Хуже, невыносимей совсем другое. В этой-то, новой, беде он опять виноват! На подачки жил больной Хуларха! А дочь крохами от подачек питалась! Но они ж ему не чужие! Да если бы Хуларха видел, что в тордохе много еды, — он только от этого встал бы на ноги. Бульон бы ему хороший, водки почаще. Шамана Токио бы прислал, заплатил бы ему побольше…

Нехорошо Пураме стало, совсем нехорошо. Он чувствовал, что не может стоять рядом с зятем, не может слушать его…

— Мне надо жене показаться, — сказал он негромко. — Я, однако, поеду.

И Пурама бочком вылез из круга.

"Стерпит, и это все стерпит наш новый бог, — безнадежно вздохнул он, садясь на нарту. — А Куриля теперь ничто не удержит: вывернулся, в свою сторону будет гнуть. Эхе-хе… Ниникай ничего не сделает, я не сделаю, люди не сделают. Но неужели все это стерпит высшая сила, которая выше Христа?.."

А мужики стояли, опустив головы.

— Ну, скажите: что будем делать?

— Что ж делать! — вздохнул Ланга. — Хоронить будем. Думаю так: человек он был простой, тихий. Тихо и похороним его…

— Тишиной и прощение будем просить, — поддержали его старики.

— Могилу роют? — спросил Куриль.

— К утру будет готова.

— Вот лодки-то у него не осталось, — пожаловался Хурул. — Жену схоронил в своей…

— Чего ж делать — ты брат, лодка есть у тебя. О чем разговор?.. Он что сказал перед смертью, когда вернется?

— Первый мальчик у Халерхи будет он…

Куриль не ожидал такого ответа и пожалел, что спросил. Со свадьбой теперь можно было спокойно повременить: не он виноват в смерти отца невесты, а сами люди — вот пусть люди и подождут. Он один теперь разберется, как поступить с женихом и невестой.

Но мужики ждали ответа, и он сказал:

— Понятно: Хуларха спешит правду узнать, даже у бога в счастливом мире не хочет долго пожить. Вот с какой тревогой он уехал от вас… Ладно. После похорон помогите Халерхе тордох переставить на новое место.

Но Хурулу не понравилось такое распоряжение: голова что-то крутит, петли какие-то делает.

— Ко мне она перейдет, — возразил он. — Сироте одной оставаться? Зачем?

— Как я сказал, так и будет! — пристукнул Куриль палкой. — Вдесятером ничего хорошего не придумали. А вдвоем? Вы уж мне, мужики, не мешайте. Живите своей жизнью — забот, что ль, у вас мало! И вот что сразу скажу: я не хочу, чтоб вы за моей спиной что-нибудь важное делали, чтоб на сговор без меня собирались. Будем жить так: нету меня — ждите или посыльного отправляйте, а здесь я — идите ко мне. Другого ничего быть не должно. — Он помолчал и спросил:

— Ниникай тут без меня не появлялся?

— Нет… Как с Пурамой уехал…

Куриль постоял, о чем-то подумал. Потом указал суковатой палкой на очень высокий каркас, вокруг которого вдалеке хлопотали люди:

— Как Ханидо появится, скажите, чтобы ко мне ехал сразу. Туда.

— А где… Ханидо? — спросил о самом главном Ланга.

— За духами Каки по тундре гоняется! — с величайшим достоинством ответил Куриль и шагнул через толпу. — Привезет шкуру — посмотрите, чтоб дыр не было… А сейчас идите к своим очагам.

И юкагирский голова один, пешком пошел между жилищ через стойбище. Он был одет очень богато и шагал медленно, важно, размеренно переставляя тяжелую палку и чуть волоча ее.

А люди давно ждали его возвращения от Хулархи и теперь стояли рядами, выскакивали из жилищ, громко здоровались, иные неумело, по-русски, кланялись, многие шли рядом с ним или опережали его, чтобы всполошить соседей. Юкагиры из стойбища, юкагиры приехавшие, чукчи, ламуты, якуты, люди, уже не знающие своего рода-племени, — все перемешались, все заглядывали ему в глаза… Так, в сопровождении толпы, Куриль и дошел до тордоха своего дяди Петрдэ. То, что он испытывал за это время, ему не удалось бы рассказать ни другу, ни побежденному врагу, который, между прочим, только что появился в стойбище и прятался в тордохе Амунтэгэ. Куриль то чувствовал, что мерзлая земля проминается под его властными ногами, то вообще ничего под собой не чувствовал. Разве об этом расскажешь?!

Похоронить Хуларху Куриль велел рано утром: в это время в каждой семье дела, от которых нельзя оторваться, приезжие спят, дети спят, богачи потягиваются за пологами.

Но похоронить потихоньку не удалось. Все стойбище вышло на улицу.

Видно, народ поверил Ланге, который в смерти отца Халерхи перед крещением видел важное, доброе предвестие. Вышли и богачи — купцы, вожаки родов, владельцы табунов, деловые люди и даже шаманы. Это была их не бесхитростная дань юкагирам, на земле которых затевалось важное дело, дань сородичу Куриля — хозяину дела… И получилось, что так многолюдно и пышно не хоронили ни одного бедняка во всех тундрах и во все времена. Правда, похоронщики поторапливались — они понимали все. Куриль попросил шамана Токио покамланить, и тот немного постучал в бубен — для порядка и, почти ничего не сказав людям, смешался с толпой. Лодку с покойником укрепили на нарте и повезли на олене, которого выбрал сам Хуларха. Перед могилой закололи оленя и хлестали его кнутами, пока он не сдох. Опустили лодку с покойным хозяином в яму. Забросали землей, поставили крест. И разошлись.

Потом были поминки. И тут уж Куриль не поскупился, а глядя на него, не поскупились и богачи. Были и водка, и чохон, и сладости — все то, что попадает бедняку в рот редко случайно.

Халерха возвращалась в стойбище вместе с Пайпэткэ и подругами. Самыми последними шли они. Не плакала Халерха. Перед ней двигалась огромная масса одетых в шубы людей, очень похожая на табун оленей, сбросивших перед весной рога; она смотрела им в спины — и душа ее до самых краев была наполнена благодарностью и к судьбе, и к Курилю, и к каждому, кто провожал отца — пусть даже только из любопытства. Могилы в тундре напомнили ей, как до ужаса просто хоронили в голодное время других, как хоронили мать, и она сейчас даже не думала о своем полном сиротстве. Правда, она невольно глотала комки, распиравшие горло, стирала пальцами слезы и даже порывалась бежать назад, к могиле отца, но все-таки не кричала, не билась.

На поминки она не пошла, велела подругам оставить ее и скрылась в своем кособоком тордохе.

Остановившись у полога и выпустив из рук варежку, она уперлась глазами в лицо Христа и горячо зашептала:

— Всесильный и добрый бог! Отец мой поехал к тебе. Ты помнишь, как бедно он жил и как голодал. Ты знаешь, как мучился он. Сделай так, чтоб отец у тебя был каждый день сытым и тепло одетым… Ты видишь: я осталась одна, светлолицый бог. Сделай, чтоб мне было легче — пошли поскорее мне сына. Ты ведь знаешь, что отец в сыне ко мне вернется. А я воспитаю сына таким же честным и верным тебе, как Ханидо — мой муж и твой служитель…

И вдруг, прервав молитву, она откинула полог. Там, за пологом, никого не было. Отца не было…

Ужас происшедшего вдруг пронизал ее будто стрелами, пущенными со всех сторон. Обезумев, Халерха метнулась к двери и выскочила наружу. Она не побежала, однако, она тут же остановилась, огляделась по сторонам в надежде увидеть людей, в которых можно было бы попытаться узнать отца. Но кругом никого не было, никто не шел к ее тордоху — ни из стойбища, ни с озера.

Соколиная едома, сплошь заставленная тордохами и ярангами, дымила и копошилась, будто чужая, незнакомая, — сновали упряжки, туда-сюда двигались люди, там и здесь собирали каркасы приезжие, бегали стайками ребятишки. И Халерха поняла, что с ней в действительности случилось: она теперь сирота, круглая сирота…

Она, шатаясь, вернулась в тордох, закрыла руками лицо, плечом отвела в сторону полог и упала на залежанную постель отца, закричав так, что заломило в висках.

Халерха потеряла рассудок — она давила пальцами горло, пыталась разорвать ворот шубы, грызла зубами ребра ладоней и кричала, кричала, извиваясь и крутя головой, как помешанная.

Она металась долго и докричалась до того, что во всей голове со звоном стучала кровь, глаза от напряжения распухли до страшной рези, а в горле саднило. Рассудок вернулся к ней.

— Вот и все, — сказала Халерха вслух. — Сирота. Как Пайпэткэ. И что захотят взрослые, то и сделают со мной…

Мысли ее в отчаянии метнулись к правде, к той правде, которую она скрывала от себя, которой боялась, о которой так долго старалась не думать, веря старшим, веря красивым надеждам, зависти Пайпэткэ и подруг.

…Ей же с детства завязали глаза, с ней никто никогда не считался!

Женитьба? Но это не она решила. Она подчинилась отцу, Курилю и всем людям. А к Ханидо не тянет ее. И его к ней не тянет. Его нет три года, сердце его глухое. А почему с ней, с будущей женой священника или ученого головы, Куриль ни разу не потолковал, не сказал, как она должна жить при муже, какое особое предназначение ей уготовано, что хорошее для людей она должна делать всю жизнь? Она — игрушка? А женитьба — игра? Но хорошая ли это игра? Может, и людям, и Курилю только кажется, что хорошая?..

Халерха привстала, сузила глаза, насторожилась, будто прислушалась к чему-то отдаленному.

…Да ведь и тогда, двадцать с лишним снегов назад, люди поверили самому мудрому старику Сайрэ и отдали Пайпэткэ шаманам — они не во вред себе сделали, они думали, что так будет лучше. Теперь люди верят самому умному — Курилю, опять старику, только теперь не шаманы, а бог и божьи дела требуют жертву. Но как люди, как Куриль узнали, что нужно богу? Ведь сейчас многие говорят, что Сайрэ тогда сам все придумал. Может, и Куриль тоже придумал, что так будет лучше, а люди стали верить ему?.. Но разве старый Куриль не знает, что бог не дает бедным по двадцать оленей, не дает много рыбы, не дает всем одежду и на каждый тордох не дает по новой ровдуге? Не может быть, чтоб не знал. И выходит, что никакого особого предназначения нет — ни ей, ни Ханидо. А ведь Ханидо уже втянут во что-то. В обман?.. А ей приманку поставили: красивая, но бедная — значит, к богатству потянется, а теперь сирота — значит, назад пятиться некуда?.. А простые люди — как глупые дети: захотелось им видеть ее сказочной юкагиркой…

И тут Халерха задрожала от холода, да так, что застучали зубы.

— Пусть проклянут меня все, — вслух сказала она, — хоть именем бога. За пастуха пойду, к добрым якутам уеду, на остров сбегу… Отец сказал, что я свободная.

Она повалилась на бок и снова заплакала. Но это была уже не истерика, а плач взрослой женщины, в сознании которой наступил перелом. Хриплый голос сделал ее не похожей на нежную Халерху.

Плачущей ее и застал Пурама.

Старый охотник откинул полог, сел рядом с ней, не спеша закурил.

— Махлё, — сказал он. — Мужикам от слез становится хуже, женщинам лучше. Луна пожелтела уже — ты с половины дня плачешь. Пора опомниться. Я мяса принес вареного. Может, поешь и поговорим заодно? А потом тордох переставим.

— Не хочу. И пить не хочу.

— Зря. Жить надо. Что делать-то… Ты послушай меня, послушай другого. Обдумай все — спешить тебе некуда.

— Слушать как раз и не буду. Пайпэткэ послушала: до сих пор сумасшедшей считают.

— Э, то было давно! Теперь я не тот, сказитель Ланга не тот, таких, как Ниникай, не было. Многое переменилось.

— Я бы второй женой к Ниникаю пошла.

— Хороший Ниникай человек. Лучшего нету. Ханидо будет лучше. Не сразу — потом.

— А! Это я так. Ни за кого пока не пойду. С Пайпэткэ буду жить. Она издалека беду чует.

— Я тоже не хочу, чтоб ты попала в беду. Я скажу, чего ты не ждешь. Не спеши выходить за Ханидо. Не спеши соглашаться…

— Да? — удивленно посмотрела на Пураму Халерха. — Ты так говоришь, будто что-то переменилось. Пайпэткэ мне сказала, что ты послал Ханидо за волчьей шкурой. И как же мне все это понять: Ханидо самый хороший, а выходить за него опасно? Вот уж и обман начинается.

— Если ты вспомнишь, что я с Курилем не в большой дружбе, то заберешь обратно свои слова. У Ханидо будет нескладная жизнь. И несладкая.

— Нескладная? При огромном наследстве? Он разве шаман? Может, пьяница или картежник?

Они вышли из-за полога. Халерха сразу сняла подвешенную иконку, Пурама начал отвязывать полог. Поворачивая подарок Пурамы перед светом жирника, Халерха разглядывала лицо бога Христа. Жирник горел весь день, и сейчас он трещал, как живой, будто хотел что-то сказать или уже говорил что-то резкое и отрывистое.

— Несладкая жизнь среди моря оленей? — еще спросила она.

— До наследства надо дожить, махлё. Он уедет в острог. А что будет потом — кто знает. Там, у русских, говорят, вода в речках мутная потекла. Я к тому поворачиваю, махлё, что и твоя жизнь будет нелегкой, если женой его станешь. Чайке с орлом — хорошо бы, конечно, вместе летать. Да ведь в небе — не на земле: там и гром и молния ближе, и буран оттуда, и ливень. А он — Ханидо — и сейчас уже в тучи кидается…

— Что? В какие он тучи кидается? Что было с ним? — Халерха уставилась на Пураму, быстро моргая распухшими, но все равно маленькими красивыми глазами.

— В мыслях, в мыслях, я говорю! — соврал Пурама. — Ты, однако, не сомневайся: не такой жизнь ваша будет, какую Куриль обещает. Ты с Ниникаем поговори, если мне веры нет. Он скажет, как я.

Пурама стал снимать полог. А Халерха, опустив руки, задумалась.

— Что же Куриль, его богатый второй отец, об этих мыслях не знает? — спросила она.

— Знает. Курилю — да не знать?

— Вот, я говорила… В такой день… И Куриль придет — будет путать.

Все меня будут путать.

— Ладно, я до конца скажу и замолчу. Куриль ум его и решительность ценит. Повернуть надеется в свою сторону… Не согласна на трудную, а может, опасную жизнь — не соглашайся, откажи Ханидо и живи как знаешь.

Халерха прижала иконку к груди и тихо сказала:

— Господи! Голова кругом идет. Понесет меня, завертит…

— Боишься — не надо. Выйдешь за богача, за богатого парня, сделаешь добрым его — и хорошо. Ты, Халерха, дай-ка иконку — я на нее погляжу.

Подойдя к жирнику, Пурама начал вертеть свой подарок.

— Ты что, обменяла ее на другую? Я вроде не такую привез… Нет, вроде она. Гляди-ка, она — вот тут я пальцем узор сломал, когда вез. Она что, обновилась? Сама?..

— Сама. Обновилась.

— Ну?.. А когда? Как это было?

— Я божий пот с нее собирала.

— Чем собирала?

— Водой. Водой ее поливала. Отца лечила. Пить давала ему.

— И она заблестела?

— Сперва ожили глаза. Потом узор стал золотым. Нет-нет, это не грязь была — я знаю. Чистой была вода…

— Угу, понимаю… Водой… — Пурама покосился на Халерху. Он зачем-то повернул иконку обратной стороной к свету, поскреб почерневшую доску ногтем.

— Думала, оставит мне бог отца. Он же, бог-то, начал глядеть на меня. Не оставил. А я верила и от радости не спала!.. — Она тихонько всхлипнула и замолчала. Но потом из груди ее вдруг вырвался хриплый, отчаянный крик. Она закрыла лицо руками, затряслась и опустилась наземь, обратившись в жалкий комочек.

Пурама еще раз поцарапал ногтем иконку и вдруг бросил ее на постель, как бросают шапку, нож или сбрую. Халерха вздрогнула, глянула на постель, потом на Пураму. Она все поняла, но ничего не сказала.

— Халерха, — заговорил он. — Пойдем ко мне. С моей женой вместе поплачете. И я там поплачу. В тепле побудешь, чаю попьешь… Послушай и рассуди: это Куриль велел тебе быть в одиночестве. Значит, надо сделать наоборот.

— Нет, дядя Пурама, нет. Останусь. Родное жилище страшно бросать… Совсем страшно кочевать кумаланкой по людям.

— Ну, гляди, ты не маленькая… Давай переставлять твой чум.

Тордох покойного был самый ветхий — он еле стоял. Жерди отжили свой век — подгнили, крошились, дряхлую ровдугу пришлось снимать осторожно, чтоб не порвать, не сломать. Невеселое дело — переносить такое жилище. Но утешались тем, что переносили поближе к стойбищу, к людям.

Была уже ночь, когда Пурама зажег костерок посреди чуть обновившегося жилья.

Положив у очага холодное мясо, старый охотник хотел молча уйти, но Халерха задержала его:

— А Куриль, дядя Пурама, хочет сделать людям добро?

— Зять-то мой? Хочет. Он давно хочет. Только не сможет: толстый живот мешает…

— А Ханидо?

— Ханидо? А вот приедет — у него и спроси.

И Пурама ушел.

Согрев у костерка ноги и пожевав мяса, Халерха вдруг заснула.

Прилегла — и тут же заснула. Сил больше не было: четыре ночи почти не спала.

Разбудил ее говор. Открыла глаза — люди в тордохе.

Куриль пришел не один. С ним были его дядя — старик богач Петрдэ и Пайпэткэ, пьяненькая после поминок. Богачи тоже не были трезвыми.

Сгорбленный старичок Петрдэ приплелся сюда из любопытства. Племянник Куриль сказал: "Пойдем обещание исполнять", — и это значило очень многое.

Шутка ли, детей бедняков производили в люди, да еще в какие люди! Богатство им отдают, а потом и власть. Такого в тундре еще не бывало…

— Халерха, эммуо [104], сядь, — приказал Куриль. — Не ко времени разговор, но тянуть не могу. Сам бог торопит меня. Завтра Косчэ, твой жених, приезжает. Я говорить буду громко, пусть все услышат. — Он кивнул в сторону: тордох облепили люди — ровдуга кругом промялась, хорошо был слышен скрип снега. — Тебе отец сказал, что твоя линия по родству тянется к эрбэчканам [105]?

— Да, говорил, — потупилась Халерха.

— Мы помолвку сделаем как можно скорей.

Халерха прикрыла рот толстой косой и посмотрела на Куриля исподлобья.

— Это не свадьба? — спросила она. — А свадьба когда?

— Махлё, когда свадьба — не знаю. Жених твой в город поедет учиться. А учиться ему два, а может, три снега. Посмотрим, как все пойдет…

Халерха закусила косу, а руки ее так и упали вниз, на колени.

— …Но хитрости тут нет никакой! — поспешил заверить ее Куриль. — Ты жить у его родителей будешь. Я вам поставлю новый, совсем новый тордох. Я буду хорошо тебя одевать, привезу украшений, каких не носила ни одна юкагирка…

Скупердяй Петрдэ заерзал от зависти и трясущимися руками стал вынимать кисет. Все было правдой! Совершаются чудеса… Он незаметно глянул в лицо Халерхи, представил ее в нарядах и униженно содрогнулся: ничего не изменишь — быть ей царицей тундры, красота ее обессиливает…

— Ты ее одаришь так, что она и родственников забудет, — сказал он угодливо.

— О, как я рад услышать такие слова! — воскликнул Куриль. — Первый раз ты родственников признал.

— А как же! Я не чужой. Я эрбэчкан, и ты. И Ханидо наш потомок. А Халерха невестка моя…

— Ну, если родственник, то и поступать надо по-родственному. Сто оленей в день помолвки пригонишь.

Петрдэ остолбенел.

— Как — пригонишь, как — сто? Что говоришь?

— Им нужно дать сто оленей, — повторил твердо Куриль. — Я не сказал двести — пусть они пока привыкают. А тебе зачем столько оленей: в тот мир с собой не возьмешь, Мэникан с таким наследством не справится. Сто, говорю.

— А ты?

— Я оленей буду на бревна менять и строителей буду кормить. Мои расходы один бог подсчитает.

Старик попался в капкан. Ох, как он пожалел, что сунулся в дело, которое и без него обошлось бы с лихвой. Но сироте отказать нельзя. Да тут еще у тордоха столько ушей!

— Конечно!.. Размахнулся ты шибко. Расходы… Без полога не останься… Два раза по пятьдесят пришлю. Гок?

— Нет. Сразу.

— Господи! — взмолилась Халерха. — Сто оленей? Зачем? Что с ними делать? На троих! Ама, энэ, у меня стадо оленей!.. Нет, нет! — пересела она от гостей. — Не надо. Не хочу! Раньше бы, раньше — три снега назад… И украшения не покупайте: не буду носить — юкагирка я, была и буду беднячкой. Нет у меня мужа еще, ни он, ни я, ни вместе мы ничего не решили.

— Апанаа, хайче, спать уходите, — начала подниматься на ноги Пайпэткэ. — Тут пошел не ваш разговор… Мой! — мутными, пьяными глазами она показала на выход, хотя сама никак не могла встать.

Люди шарахнулись от тордоха, когда из него выскочил богач старикашка.

Им можно было и расходиться: дела как будто налаживались.

ГЛАВА 13

Перед свадьбой жених должен уехать из стойбища и вернуться с добычей.

Добыча — волк. Почему именно волк? Почему не дикий олень необыкновенной масти, не медведь, не красавица черно-седая лисица, не снизка маленьких, но дорогих горностаев?..

Три дня гонял Косчэ-Ханидо оленью упряжку — и все забывал, зачем его отправили в тундру; забывал, спохватывался, но опять забывал. Правда, волки не попадались. Однако не попадались они под копыта оленей, а дальше этого он смотрел лишь урывками. Впрочем, первые два дня он вообще об охоте почти не думал. Какая охота, если жизнь кривлялась, как шаманская рожа! Мысль о том, что его новая жизнь начнется со свадьбы, не помогала. Невесту он выбрал не сам, радости от скорой женитьбы никакой не испытывал, о близости к женщине думал налетами, с нехорошей ухмылкой, каждый раз обрывая себя и оглядываясь по сторонам, точно в белой пустыне за ним кто-то мог незаметно следить. Лицо Халерхи перед ним не всплывало, а сам он и не пытался четко представить его.

Любви к Халерхе он никогда не испытывал, слухи о сватовстве к ней задевали не чувства, а мысли — горькие мысли молодого шамана и вора. Сейчас ему было проще думать о Халерхе как о женщине без лица и души, но это быстро уводило его совсем к другим мыслям…

Утром четвертого дня, проснувшись, Косчэ-Ханидо обнаружил в мешке только крошки вареного мерзлого мяса. Сжевал их и сразу почувствовал голод.

Еды он взял всего на два дня, да и выехал натощак, отказавшись есть мясо, оставленное Курилем, — пусть наедятся мать и отец. Косчэ-Ханидо привык к голодухе, но сейчас он почему-то стал не унылым, а злым. "А зачем это я буду волка душить? — рассудил он вдруг. — Мало я их переловил! Дедовский старый обычай… Возьму да и приеду так, на пустой нарте…"

Ослушаться Пураму, поступить по-своему было очень заманчиво. Вспомнился Ниникай, плюнувший на обычай и не только не проигравший, но даже, напротив, завоевавший уважение и чукчей, и юкагиров. Но тут Косчэ-Ханидо подумал о том, что его ждут не просто с добычей: в шкуре волка не должно быть дыр от ножа, на коже не должно быть кровавых затеков, на шерсти — крови. "Что за обычай? — подумал он. — Кровавая схватка ведь сильней о храбрости говорит! В ловкости дело, наверно. Но ловкость меньше, чем храбрость. Нет, видно, в том дело, что безоружный человек должен показать превосходство над хищником. Но тогда почему с оружием не идти на медведя? Предки разве не на самого сильного зверя равнялись?"

Косчэ-Ханидо привык в одиночестве находить на загадки жизни самый верный ответ — такой ответ, чтобу все сомнения отпадали. Он слышал не раз, что эрбэчканы, предки его, были мудрыми — в любой обычай они закладывали смысл большой и не такой, чтобы он просто угадывался. Они будто знали: если мысль легко залетит в человека, то так же легко и вылетит из него.

"Может, медведя мне привезти, и тоже без крови на шерсти? — подумал он. — Да… Но почему все-таки нужен волк? Хищник он, враг человека — через оленя враг человека? Наверно, в олене все дело. Жених должен сородичам доказать, что он сможет семью от голода и кумаланства спасти?.. Но почему нож нельзя вынимать?"

Отвязав от ноги аркан, который тянулся к оленям, Косчэ-Ханидо стал готовиться в путь. Он запрягал двух оленей — двух последних ездовых оленей, сбереженных отцом, несмотря ни на что. Запрягал не торопясь: разгадка обычая была слишком простой, к тому же неполной.

"А может, и не в оленях дело? Разве один волк несчастье приносит? А черная гибель оленей? Да ведь голод и кумаланство приходят с разных сторон, если даже олени здоровы и целы. Станет на дороге шаман — и останешься без тордоха и без упряжки, а найдется такой богач Тинальгин — и могилу своей жадностью выроет, детей не пожалеет… При чем же здесь волк?.."

Никак не разгадывалась загадка. А чутье подсказывало, что в ней есть точный ответ, мудрость какая-то. "А не богачи ли придумали этот обычай — для своей пользы? Волки-то рыщут возле больших табунов… Мол, защищайте, люди, наше богатство… Да нет: у предков не было богачей. Или все-таки были?"

Нервно перебирая вожжи, Косчэ-Ханидо постоял-постоял и вдруг сел на нарту и хлестнул оленей.

"Я со своим смыслом поймаю волка, — сказал он себе. — На черта, на злого духа, на сатану аркан не накинешь. А волк — вот он, бегает, с хвостом, с зубами и ненасытным брюхом. Пусть он будет мне помесью злого духа и черта".

И началась охота — шутливая и азартная.

За эти три дня Косчэ-Ханидо незаметно добрался до мест обжитых, объезженных: он уже знал, что Улуро недалеко. В зимней мартовской тундре не только стаю волков, но и одинокого волка увидеть легко, особенно если хочешь увидеть. Не жалей только оленей — взберись на холм, оглядись, потом езжай на другой, опять оглядись. Кругом бело, проталин нет, и даже неподвижное серое пятнышко от глаза не ускользнет. А заметишь кончики тальников — спускайся в ложбину: волки любят такие места… День был ясный и теплый, невысокое солнце совсем не слепило, никакой дымки не висело над тундрой. Косчэ-Ханидо спешил, но оленей жалел: кто знает, что может в жизни случиться… И ему повезло — как раз в середине дня с маленького холма он заметил тень, рывками летящую через равнину. И тотчас свистнули вожжи. Олени шарахнулись с места, спустились вниз, как на крыльях, и с разгона вынесли Ханидо на ту же равнину. Тем временем волк одолел огромное расстояние и скрылся за горизонтом. Но он оставил следы. "Голодный, — решил Косчэ-Ханидо. — Бежит слишком легко. Не загнать бы оленей". А гнать оленей нужно было отчаянно: теплый день разморил их, сделал ленивыми. Косчэ-Ханидо взялся за кенкель.

Началась охота-погоня.

Волк бежал с передышками, умно бежал. След его уже дважды взлетал на холмы, спускался вниз, а к середине равнины становился спокойным. Вот опять место, где волк сидел на поджатом хвосте, отдыхая и глядя назад. Он знал хорошо, что на подъеме олени устанут, а когда появятся наверху, он отмахнет остаток равнины, опять перелетит через холм, а там — передышка. Такую хитрость Косчэ-Ханидо разгадал быстро и на третий холм не стал подниматься — он объехал его. Волк шарахнулся и стрелой полетел в низину, к подножию холма. Он пошел на другую уловку — начал петлять, появляясь где-нибудь сбоку, в неожиданном месте. Но тут обмануть его было проще: упряжка круто сворачивала, срезала петлю, и не отдохнувший зверь бросался изо всей мочи дальше, насколько хватало сил. Он, однако, еще и еще пытался хитрить, изматывая оленей и человека и вырывая время для передышки. Но Косчэ-Ханидо сейчас не жалел своих безрогих оленей, он стегал их по чем попало вожжами, бил кенкелем и кричал: он знал, что дальше им будет легче, надо лишь сбить с хищника спесь, заставить его бежать без оглядки. У самого Косчэ-Ханидо из-под малахая, из-под ворота шубы вырывался горячий пар, нательной рубахи на нем не было, и оленья кожа сделалась мокрой и мягкой. Но он не устал — он переносил и не такое.

Только к закату солнца волк поубавил прыти. Бежал он быстрее прежнего, но бежал куда глядели глаза, и это давало преимущество человеку. Стоило чуть завернуть упряжку, закричать, засвистеть, как волк подавался в сторону, несся туда, куда в начале погони ни за что бы не побежал.

Все это, однако, не означало, что поединку приходит конец. Голодный хищник может бежать несколько дней, а олени должны отдыхать.

Когда село солнце, Косчэ-Ханидо остановился. На сегодня было достаточно. Он знал, что за ночь волк далеко не уйдет, если его не потревожить. Волк проверит, отстал человек или нет, потом поплетется в сторону, сядет, отдышится хорошенько, может заснуть, может даже завыть среди ночи. За ночь он отдохнет, но отдохнут и олени; олени, однако, насытятся ягелем, волк оголодает еще сильней.

На всю длину распустив аркан, Косчэ-Ханидо привязал оленей и улегся на нарту. Олени тоже лежали. После отчаянной гонки есть они не хотели и не могли. Луна быстро желтела, в синем высоком небе все гуще и гуще сверкали звезды.

"А волка все-таки жалко, — подумал Косчэ-Ханидо, глядя на звезды. — На нем всю свою злость человек вымещает. А он не во всем виноват… Да, я, кажется, понял обычай. Каждый жених должен гоняться за злом, как за волком.

Он должен догнать волка — зло — и удушить его. Мудрые предки были…" — Он закрыл глаза и сразу начал дремать.

Но заснуть он не смог. Мокрая от пота одежда стала холодной. Пришлось встать, походить, согреваясь и на себе высушивая одежду. Сильно морозило.

Кажется, завтра будет куда холодней, чем сегодня…

"Я — жених! — усмехнулся Косчэ-Ханидо. — К свадьбе волка ловлю. А все ждут…" Он сразу представил себе, с каким любопытством, с каким торжеством люди будут рассматривать шкуру волка: ведь он — Косчэ-Ханидо — богатырь, у него особенная судьба, от него многое ждут. "Чего они ждут от меня? — решительно сел он на нарту. — Что я могу?.. Постой, а как же так получилось, что за волком люди гоняются, душат его, а в жизни за настоящим злом никто… ну, почти никто и не гоняется, не душит настоящее зло? Смелые, ловкие, сильные мужчины станут семейными и забывают, к чему призывает обычай. Теперь вот глядят на меня. А сами? Я — бог? Да если я и стану священником, что я смогу? Всю жизнь, как Куриль, потихоньку бороться со злом? Под крышей божьего дома людей на жадных богачей натравливать? Но кому дело какое — жадный богач или добрый!"

Он снова улегся на нарту. Но взгляд его звезды уж не притягивали.

"Гы! Старый Куриль — голова рода и молодой поп жадного Петрдэ превращают в доброго богача… — продолжал рассуждать он. — Смешно. Разобраться — Куриль жаднее других: на оленей души людей выменивает… Э, нечего лезть мне в попы. Головой лучше стану: все наследство тогда получу. Получу и людям раздам… А сам охотиться буду!!."

С доброй, наивной мыслью справедливо распорядиться богатством, которого еще не было у него, Косчэ-Ханидо и заснул.

Олени поднялись среди ночи. Они сразу взялись разгребать копытами снег и жадно хватать мерзлый ягель.

Косчэ-Ханидо спал крепко, но все-таки вскочил он вовремя — перед рассветом. Нельзя было позволить оленям набить животы до отказа. Они отяжелеют, не смогут быстро бежать. Он укоротил аркан, снова прилег на нарту. Заснуть он больше не мог: было морозно, холодно, но, слава богу, не ветрено.

На рассвете он быстро запряг оленей и, чтобы не вспоминать о еде, тут же поехал по волчьему следу. Сначала он вел упряжку тихонько, разглядывая следы и стараясь подкрасться к волку поближе. Но вот на снегу появилась промятина: тут зверь отдыхал. И Косчэ-Ханидо стегнул вожжами оленей. Поджав губу, он пронзительно свистнул, потом закричал. Впереди, у подножия холма, ночной птицей метнулась тень. Отдохнувший зверь опять пулей помчался вдаль и быстро скрылся за увалом равнины. Но и олени вполне отдохнули; Косчэ-Ханидо хлестал их нещадно и, к своему удовлетворению, видел, что они бросаются то в одну сторону, то в другую — это значило, что они очень бодры. Охота на то и охота, чтоб пережить азарт и не думать о жалости к зверю. Но сейчас Косчэ-Ханидо не испытывал страсти, от которой колотится сердце, а глаза наливаются кровью. Напротив, он бешено гнался за волком с единственной целью — поскорее закончить все. Другое дело, если б он думал о долгожданной свадьбе да собирался бы жить как все. А тут просто обычай требовал да подгоняла шутливая выдумка: волк — это злой дух и черт, которого надо поймать и прикончить руками.

"К вечеру в стойбище должен приехать", — решил он твердо и принялся еще сильнее лупить оленей. Он бил их кенкелем и вожжами, то плавно, с оттяжкой, то отрывисто, резко. А сила в плече у него была страшной. Несчастные бедные олешки, высоко задрав безрогие головы, не просто неслись, подчиняясь воле хозяина, — они будто старались спастись, оторваться от жгучей нарты. День был безветренный, но крутой, морозный, с серым холодным небом. "Только бы снег не пошел, — думал Косчэ-Ханидо. — Следы потеряю, тогда упущу".

Он мчался с такой быстротой, что временами ему казалось, будто тундра сама летит под упряжку, а олени лишь без усилий перебирают ногами.

До самого полудня без остановки и передышки продолжалась погоня.

Снег не шел и не шел, а у волка стали кончаться силы. Он уже не исчезал из виду, расстояние между ним и упряжкой начало медленно сокращаться.

В неглубокой, но длинной низине Косчэ-Ханидо и настиг его. Проваливаясь в снегу, волк прыгал из стороны в сторону. Олени тоже метались, бросаясь то влево, то вправо — подальше от хищника, но твердая рука богатыря, жестокие удары заставляли их сближаться с врагом. Наконец волк оказался рядом.

Косчэ-Ханидо уже приподнял аркан, чтобы бросить, однако волк вдруг сам повернул к упряжке и с неожиданной силой прыгнул. Лишь моментальным рывком вожжей Косчэ-Ханидо спас оленей, а может, и спасся сам — рядом с полозом промелькнула красная пасть с клыками и обезумевшие, светящиеся глаза. В одно мгновение оба оленя лежали бы на снегу с располосованными глотками. А что было бы дальше?.. По горячей спине Косчэ-Ханидо пробежал мороз. Глухая низина с торчащими кое-где верхушками тальника вдруг показалась ему приметной, особенной, мрачной; он почему-то подумал, что она не просматривается ни с какой стороны. И его охватило дурное, тревожное чувство. Он видел волка, с трусливо прижатым к брюху хвостом, убегающего в противоположную сторону, а руки никак не подчинялись, не поворачивали оленей обратно. Давно забыл Косчэ-Ханидо тот день первой охоты, когда вот так же морозило спину, а руки дрожали; потом он совсем не боялся. Дней за десять до появления Куриля, Ниникая и Пурамы он нечаянно напоролся на большую стаю волков и не испытывал даже подобия страха — только раз оглянулся на всякий случай. А сейчас волк был один, да еще загнанный, обреченный…

Однако зверь уже выбрался из низины и скрылся из виду. Косчэ-Ханидо опомнился.

— О-ок! — закричал он, резко поворачивая упряжку.

Убежать далеко волк не успел — барахтаясь в снегу, он терял последние силы. Косчэ-Ханидо нагнал его на равнине, метнул аркан и промахнулся. А пока упряжка неслась вперед, зверь спохватился, взметнул снег и бросился к низине, назад. Чутье подсказывало ему, что там, на неровном месте, оленям будет труднее бежать наверх, спускаться и разворачиваться. Но уже переживший чувство тревоги, Косчэ-Ханидо тоже подумал об этом. Он не растерялся, немедленно повернул упряжку кругом, и теперь гнался с одной-единственной целью — не очутиться в проклятой низине. Суеверный страх мутил его душу. Как хищная птица на мышь, налетел он на волка. Бросил аркан — и мимо. А волк уже не повернул обратно. Косчэ-Ханидо торопливо собрал аркан, еще раз метнул — и опять промахнулся. А низина была уже рядом. Волчьей морды Косчэ-Ханидо не видел, но воображение так и подставляло к его глазам красную пасть с клыками — эту пасть, эти сверкающие глаза он непременно увидит там, в промятине тундры, в яме. "Ведь у каждого человека есть в жизни яма, — со страхом подумал он. — Неужели эта — моя?.. Почему промахиваюсь?" И теперь совсем не случайным казалось все — и то, что волк долго бежал именно к этому, скрытому месту, и то, что он обессилел здесь, а не на равнине. А может, он вовсе не обессилел? Мысль о шамане Каке сразу превратила белый снег в черный. Руки ослабли. Олени, словно поняв сомнения человека, перешли с бега на шаг. Косчэ-Ханидо не раз слышал, что человек может увидеть духов, но после этого ничего рассказать о них не сумеет, потому что умрет. Нет, он и сейчас не верил, что Кака способен напустить на него злого духа, а ум его не помрачился, чтобы вдруг приметить у волка копыта. Но существуют шаманы сильные, существует шаманство — а разве сейчас не удобный случай для мести?

О-о, как пришлась бы кстати всем шаманам и всей этой вере смерть Косчэ-Ханидо!.. "Может, на меня темная сила набросилась, а я и не знаю? — перебирал он в нерешительности вожжи. — Неужели она хочет мне постромки обрезать? И сатана радовался бы, наверно… Или сам бог против меня за то, что я не как все? — Он боязливо глянул на небо и совсем приуныл: тучи сгустились и потемнели. — Еще буран может начаться…"

Он сдвинул брови, оглянулся назад, туда, где никакой опасности не было.

И вдруг прищурился, прикусил нижнюю губу.

— А я поймаю его. В яме, — проговорил он вслух. — Черт, сатана, злой келе — кто угодно — поймаю… А ну-ка я разгляжу — есть черный мир или нету его?..

Раззадорив себя решимостью, Косчэ-Ханидо погнал упряжку в низину.

А в низине снова оторопел. Волк не убежал далеко. Он сидел. Сидел, скособочив лобастую голову. Такого случая никто из охотников не рассказывал, и сам Косчэ-Ханидо не мог бы припомнить: хищник всегда спасается бегством, до издыхания. Но волк не просто сидел — он выбрал местечко на возвышении, как раз там, куда не заскочит с разгона нарта и откуда удобней всего кинуться на упряжку. Передумывать было поздно: остановиться — значило струсить. И парень ожесточился, рассвирепел.

Человек умней и хитрей зверя. Косчэ-Ханидо, разогнав оленей, проскочил мимо волка на большом расстоянии, на таком расстоянии, что даже невероятный прыжок не достиг бы цели. Зато цели достиг аркан. Кажется, волк все-таки прыгнул. Но Косчэ-Ханидо даже не оглянулся — аркан, одним концом обвязанный вокруг живота, заструнил, дернулся, чуть не срывая с нарты его самого. Но оглянуться все же пришлось: аркан вдруг ослаб, точно порвался. Нет, это волк, кувыркаясь на привязи, перекусил его. Значит, петля затянулась как-то не так, наверное, на груди… Ременный жгут легко скользнул за упряжкой, как глупый ненужный хвост.

Тут кого угодно схватила бы оторопь: дьявольщина, сатанинство!.. Но Косчэ-Ханидо уже не считался ни с чем. Руки его поспешно собрали аркан, пальцы связали узел-петельку. Ярость не подчинялась рассудку. И хоть он бросил волку слова: "Второй раз откусишь — живи, проклятая тварь: другого поймаю!" — отступать он уж не мог. Он повернул упряжку налево, на небольшой подъем, по которому мчался большими прыжками волк. Было сумрачно, и глаза у волка посверкивали. А бежал он не в сторону — он пересекал путь упряжке.

Косчэ-Ханидо знал, что за этим может последовать, однако сворачивать не собирался. Напротив, он изо всех сил налегал на оленей, для которых "волк" означало "смерть", волей и жестокостью принуждал их сближаться со смертью.

Аркан, как черная молния, прянул вдогонку зверю, а в следующий миг Косчэ-Ханидо рванул оленей направо, потом круто назад.

Волки летают. Это Косчэ-Ханидо знал хорошо. И сейчас он громко захохотал, увидев мелькнувшего в воздухе зверя. Рывок под уклон был такой сильный, что заарканенный хищник чуть не опередил упряжку — он шмякнулся возле самой нарты, подпрыгнул и опять полетел вверх.

Но смеяться Косчэ-Ханидо поспешил. Проволочив волка и подтянув его близко к нарте, он наконец решил закончить дело. Выхватив нож, полоснул постромки. Олени, освободившись от тяжести, кувырком полетели в снег. А Косчэ-Ханидо схватил нарту и придавил ею волка, который успел подняться на ноги. Завязалась борьба. Придушить, или, как говорят юкагиры, усыпить волка — не такое простое дело. Не простое для всех — только не для сильного и ловкого Косчэ-Ханидо. И уж он постарался. Да только волк на этот раз попался проклятый. Человек может стать во много раз тяжелей самого себя.

Однако как ни кряхтел богатырь, как ни наливался кровью, а нарта и он сам вместе с ней тряслись и подпрыгивали, будто под ними был сам медведь. Волк грыз копылья нарты, изворачивался, стремясь сбоку или через планки ударить когтистой лапой по лицу и рукам.

Впервые случилось такое: у богатыря не хватило сил. Да тут еще олени мешали — они кружились на поводе, и повод задевал то за ноги, то за голову.

И когда Косчэ-Ханидо понял, что волк все-таки вырвется из-под нарты, он схватился за нож.

Шел мелкий снег. Усилился и мороз. Был ли сейчас послеполудник, было ли предвечерье, парень не знал. Он сидел на нарте спиной к побежденному зверю и ни о чем не думал. В душе была пустота. Он даже не размышлял, что предпринять дальше — ехать ли в Улуро с такой добычей и доказывать свою правоту, свое понимание смысла обычая или же без еды, голодным все начинать сначала.

Отдохнув, он вяло поднялся и стал запрягать оленей, связывая постромки.

Потом подошел к добыче.

— Вот и весь тут злой дух… — проговорил он. — И сатана внутри этой же шкуры лежит… Э, в среднем мире есть только то, что я вижу. А чего не вижу, того нет, то людьми все придумано — хитрецами и трусами…

Уложив окровавленную добычу на нарту, и привязав ее, он дал волю оленям, нетерпеливо рвавшимся даже от неживого врага.

На равнине к нему пришли невеселые мысли. Все у него не так. Свадебный подарок он везет негодный, женится не по любви, а по чужой прихоти и должен изображать сказочного счастливца. И перед людьми должен предстать как сама честность, непогрешимость, хотя в действительности он — и раскаявшийся шаман, и вор в обычном людском понятии. А что делать? Не сам себе он хозяин, да и ради любопытного будущего пятиться назад невозможно…

Вдали показалась упряжка. Кто-то ехал навстречу.

Пурама ехал на доброй паре оленей — воспитатель Косчэ-Ханидо.

Когда они сблизились, старый охотник, не вставая с нарты, сказал:

— А я думал, ты опять от людей убежал. С утра ищу тебя. Послезавтра поп приезжает… — Он замолчал, увидев окровавленного волка. — Это что ты наделал? Ке, ты шкуру испортил?

— Зло надо убивать чем угодно и как угодно, — спокойно сказал Косчэ-Ханидо.

— Ну, это я тебе своевольничать не позволю! Опозориться хочешь, меня опозорить задумал? Как покажем такого волка гостям?.. Вон как ты поиздевался над созданием природы — всего искромсал…

— У обычая должен быть смысл, — так же спокойно возразил Косчэ-Ханидо. — Не за созданием природы гоняются женихи перед свадьбой.

— Ты возьмешь мою упряжку и сейчас же поедешь в сторону Норенмола. Туда четыре якутских шагания [106]. Поедешь в ту сторону. Там позавчера волчья стая задрала штук двадцать оленей у старика Петрдэ.

— Так ему и надо, — бесстрастно заметил Косчэ-Ханидо. — Вот тех волков и не нужно ловить!

— Ханидо! Ты злым будь, да в меру.

— А он жадный в меру?

Узкое старое лицо Пурамы растерянно вытянулось. Ответить парню нечего было.

— Почему хищника надо усыпить тихо и быстро? — спросил Косчэ-Ханидо.

— Для того чтобы дух природы не разгневался. А гнев его страшный: уродом человека сделает. И на других месть его перекинется.

— А кто же природой-то управляет — дух или бог?

Чтобы не отвечать на такой чересчур уж смелый вопрос, Пурама поднялся с нарты и начал развязывать дорожную сумку.

— …Управлять природой должен кто-то один, — рассудил Косчэ-Ханидо. — Иначе давно бы они поскандалили. И порядка бы не было… Я страшно хочу спать. А есть не хочу: притерпелся уже.

— Ляг на мою нарту — постерегу, — сказал Пурама. — Но только на — сначала поешь. А то силы не будет. И другого волка порежешь.

— Значит, зло усыпить надо? Чтобы оно крови своей не видело и не мучилось? — стоял на своем Косчэ-Ханидо.

— Ты что, хочешь жестокость свою показать? — вспылил Пурама. — Ну, поезжай и показывай, богатырь! Люди поймут, кто ты такой. А лучше всех разгадает тебя Куриль: ты только растопырь волку передние лапы да покажи кровавые дырки… И другим богачам покажи. И не видать тебе ни обучения, ни наследства, пустая твоя голова!

Глаза Косчэ-Ханидо скосились и замерли в щелках. Воспитатель был намного мудрее воспитанника.

Чтобы совсем оборвать такой разговор и забыть начисто эту стычку, Пурама отдал парню сумку с едой и, помолчав, вдруг сообщил:

— У Халерхи отец умер. Вчера схоронили. Сирота теперь невеста твоя.

Глаза Косчэ-Ханидо так расширились, что он сразу сделался не похожим на юкагира.

— Да, Хуларха уехал от нас, — продолжал Пурама. — А дочь его сирота. Вот ты и думай, как будешь жить. Голову чаще студи на ветру…

Не было в небе звезд. Косчэ-Ханидо лежал на нарте и глядел в темноту.

Все кувырком полетело — так он думал сначала, когда Пурама уехал, — придется ему жить осторожной жизнью, быть скрытным и мудрым, жить, как Куриль. Жена — несчастная сирота… В душе его разлилось чувство жалости к Халерхе. Ему захотелось как можно скорее вернуться в Улуро, поговорить с Халерхой, утешить ее. Она ведь ровня ему, она молодая, красивая, чистая. И Косчэ-Ханидо сразу вспомнил ее лицо. Тут же поплыли в темную сторону все, с кем он резко столкнулся в жизни, — и богач Тинальгин, жрущий тухлятину, и грязный, подлый Кака, и Куриль со своими интригами и делами, в которых честное перемешалось с нечестным, а добро всегда подозрительно и ненадежно.

С такими хорошими мягкими мыслями он и отправился в путь. Будет только помолвка, свадьбы не будет? Нет, будет свадьба! Хватит Курилю распоряжаться им. Ему третий десяток пошел…

Ехал Косчэ-Ханидо на новой упряжке. Пурама уехал на его уставших оленях, а ему дал своих — лучших во всем стойбище бегунов.

…Только не знал богатырь, чем кончится эта вторая охота на волка. Не знал он, что нарвется на огромную стаю, осатаневшую от теплой оленьей крови.

Вот эти чужие каргины, которых выхолил и закалил сам Пурама, сейчас, темной ночью, бегут легко, плавно и весело. Но они даже опомниться не успеют, как будут лежать на снегу с разорванными глотками. Три тяжелые волчицы, обожравшиеся больше других, чуть приотстанут. И у одной из них шея хрястнет под полозом нарты, а две бросятся сперва на оленей, потом на юкагирского богатыря. С располосованными рукавами дохи, с ножом в руке поволочет Косчэ-Ханидо нарту с добычей под ленивый, усталый вой сытых по самое горло разбойников.

ГЛАВА 14

Шаман Кака не выходил из тордоха Амунтэгэ. Через хозяина он узнавал новости и, поскольку слухи были сплошь не в его пользу, все больше и больше пил горькую воду. Наконец ему стало известно, что Куриль собирает людей, — и не выдержал. Сообразил: от народа не спрячешься, без народа шаман — не шаман. Осунулся Кака, похудел. От водки, от плохих вестей и переживаний лицо его почернело, а глаз с бельмом покраснел. Не очень-то пьяным вышел он из тордоха. Но как только увидел толпу, тут же вернулся назад, опорожнил целую бутылку и лишь после этого зашагал на сход.

То, что происходило у тордоха головы юкагиров, ошарашило бы любого шамана — хоть настоящего, хоть самозванца. Кака не раз видел большую толпу — на ярмарках и во время громких камланий. Но такую большую он не видел ни разу. Для него, однако, дело было не только в этом. Поп-то не приехал, и ничего важного нынче не ожидалось. Значит, народ собрался по прихоти Куриля.

А с другой стороны, народ никто злыми собаками не сгонял — все они сами пришли, будто казаки на свист атамана. Юкагиры, чукчи восточные и чукчи западные, ламуты, якуты — кого здесь было больше, а кого меньше — не поймешь и не прикинешь глазом. Никто не бродил как попало, никто не шумел, даже детишки не бегали и не орали. Все стояли тесной толпой, молча ожидая выхода человека, которого ох как хорошо знал Кака…

Богач шаман давно решил, что ему делать, однако сейчас, подойдя к толпе, он понял, что сделать нужно больше, чем собирался. Кто-кто, а уж он-то знал точно, что происходит здесь. Обман совершался, нет, не великий, а величайший обман, и не только вот этих людей, а всей тундры, всего Крайнего Севера. Вечно пьяный шаман умел трезво судить. Дело Куриля, исправника Друскина и православной церкви он считал обманом не потому, что не верил в бога. Он понимал, что бог — как бы он ни назывался — мог существовать независимо от того — верит он или не верит. Кака давно рассудил: если Афанасий Куриль собирался бы осчастливить людей, сделать жизнь справедливой — божеской, он начал бы не с крещения тундры. Он сперва раздал бы своих оленей, а потом уж сказал: "Ты справедливый бог, я поступил справедливо — вот теперь я твой сын". Но он даже наследника чуть не сморил голодом. Значит, все будет по-прежнему, значит, новая вера нужна ему, а не людям, чтобы прикрыться ею, чтобы еще сильней богатеть; она нужна ему, чтобы не к шаманам, а к нему богатство текло — для того он и сует в попы своего наследника. Бог все это терпит. И если он есть, то никакой он не справедливый. Да его вовсе и нет. Духи есть. Есть люди-шаманы, не такие, как он, Кака, а такие, как Токио, — вот они могут творить чудеса. А бог ничего на глазах у всех и не сделал… К тому же Куриль начал с обмана самого бога: наследник его, будущий поп, черной вере служил…

А что можно сделать? Поздно. Ничего сделать нельзя. И впрямь люди растопчут — даже шамана. Глаза развязать мог бы, пожалуй, один Ниникай — он ни Куриля, ни самого Друскина не боится, и люди считаются с ним. Но Ниникай ничего такого не сделает, он злой на шаманов — пусть, мол, новая вера задавит их. Над большим обманом Каки верх взял величайший обман.

Позади толпы стояли самые робкие люди, те, кто приехал сюда из любопытства, кто еще не знает, примет ли новую веру или постарается не попасть под крещение. Тут больше всего было чукчей, и Кака, оказавшись среди своих, приободрился, засопел. Но он ошибся. Чукчи, вроде бы уступая ему дорогу, подавались в стороны, женщины прятались за мужчин. Чтобы не быть одному, он продвинулся дальше. А дальше стояли совсем незнакомые люди — эти не расступились, а шарахнулись вправо и влево. Поднялась суматоха. Кака рожи сейчас не строил, но был он и без того мерзок и страшен, и стоило ему пошатнуться, как дети визжали, женщины вскрикивали, а мужики пятились. В пьяных же глазах Каки люди вовсе метались, будто в толпе появился не он, а медведь. Идти дальше к тордоху было совсем опасно: перед ним теперь были сплошь юкагиры, которые могут и схватить за грудки, да с юкагирами вместе были еще богачи деляги, приехавшие к Курилю греть руки на строительстве церкви, — эти только и ждут, чтобы выслужиться. Кака не смел больше сделать ни шагу. Боясь скандала, который может кончиться осмеянием, он стоял посреди свободного места и раскачивался, будто дерево под круговым ветром, Что делать? Он пришел, чтобы доказать Курилю признание своего поражения и чтобы помириться с народом, но Куриль, видно, в таких доказательствах теперь не нуждался, а одно упоминание о Косчэ может вызвать смех или злобу, какие бы он слова ни сказал. В хмельной голове мысли мелькали коротко, жестко. Он подумал: "С попом исправник может приехать. А Куриль скажет: сходку хотел шаман разогнать…" И все-таки уходить было нельзя — после такого ухода останется бубен сжечь и косу отрезать.

— Ну-ну, люди… чего боитесь меня? — заговорил он, шатаясь, но не сходя с места; длинные руки его висели, как плети, — он не решался пошевелить ими, опасаясь нечаянно испугать женщин или детей. — Большое переживание у меня… и потому в-выпил… Каяться я пришел… Избить самого себя… Н-нет, я сначала скажу. Эй, кликните там Куриля…

Но вызывать Куриля не пришлось. Куриль уже знал, что происходит возле тордоха: разговаривая с Мамаханом, он стоял у потайной, хитро прикрытой щели и прислушивался к словам богачей и к мирскому шуму.

Быстро и почтительно расступилась перед Курилем толпа. Ни с кем решительно не обменявшись взглядом, он уверенно, бодро зашагал к нарте, заранее поставленной для него. Недоверчивый Мамахан остался в тордохе: он не хотел, чтобы богачи вспомнили и догадались, кто метит в главные компаньоны к юкагирскому голове.

Поднявшись на нарту, Куриль увидел Каку, который тут же рванулся к нему, цапнув самого себя за грудки.

— Эй, Куриль… я п-пришел!.. — на ходу крикнул шаман. — Беда со мной… Ты обижаешься на меня? З-знаю… А что могу? И себе, и тебе вред делаю. Н-не хочу — делаю… При всех говорю: н-не по своей воле. В меня… вот сюда, — он постучал кулаком в грудь, — дух вранья залез. В-вру, все вру… Не хочу — вру…

— Ты о чем говоришь, ке? — как ни в чем не бывало спросил Куриль.

— Э, тебе сказали, наверно, что я… раньше… людям болтал… Ты, мэй, плюнь на того, кто мои слова повторяет. Не был я у… этого… у Нявала… Косчэ невинный парнишка! Пп-р-р-авославный!.. Это меня… духи Мельгайвача путают, и з-зачем я их з-забрал! Не был Косчэ шаманом… н-не оша-манивал я его… Ланга, слышь — не было этого. Все. Ух-хожу.

— Ты не духов забрал, а оленей Мельгайвача! — насмешливо крикнул кто-то из молодых парней.

Кака отшатнулся назад, повернулся на голос, стал вроде бы бессмысленно пьяно моргать. Он соображал, уйти или ответить. А что ответить? Могло случиться, что и сам Мельгайвач стоял тут, поблизости. Но разговор о табунах был некстати и для Куриля. И чтобы замять его, Куриль поспешил шаману на выручку.

— Ке! Люди слова твои слышали. Иди, иди спать, — сказал он. — Ты на ногах не стоишь.

— Э, К-куриль… погоди!.. Я п-понял, что ты хочешь сказать… Я с-стою на ногах… и долго буду стоять… Только уж нет: божьему делу я не вредил и н-не буду вредить… Кто? Сосунок этот… м-меня в подлости обвиняет? Мне, значит, веры нет? А Мельгайвач жив? Жив. Кто его спас? А? Бог? Или я?.. Ладно, если мне веры нет никакой, то в-вот! — Кака нагнулся и выхватил из-за голенища нож. — Я при всех сейчас живот себе распорю… Распорю!.. Люди, глядите!..

И шаман стал задирать доху. Нож с белой костяной рукояткой он держал во рту, чтобы способней было оголять двумя руками живот. Но пока он возился, мужики подскочили сзади и заломили ему руки за спину.

Куриль сошел с нарты, чтобы Кака больше не видел его, не раздражался и в пьяной горячке не сболтнул чего-нибудь лишнего. Люди успокаивали Куриля:

— Он умом тронулся.

— Он и тогда приезжал пьяным. Никто не поверил ему…

Зря успокаивали: происшедшим Куриль был очень доволен. Распорядившись увести Каку и приглядеть за ним, он стал разговаривать с богачами и с простым людом, убеждая всех, что он никакого значения не придал слухам о шаманстве наследника, поскольку слухи такие застали его в тордохе Нявала, когда он счастливо пировал вместе с Косчэ-Ханидо…

С шаманом возиться долго не пришлось: он покуражился, покуражился да в сопровождении двух мужиков и отправился в стойбище.

Когда все уладилось, Куриль снова поднялся на нарту. Толпа тут же стихла и начала уменьшаться — люди дружно притискивались к середине.

Происшествие сильно взбодрило всех: исчезло последнее недоверие к Курилю, а саму попытку шамана ударить себя ножом истолковали определенно — вера в Христа всесильна. Правда, те, кто был поближе, заметили, что Кака слишком долго оголял свой живот. Но нож-то он все-таки выхватил!

— Люди! — громко сказал Куриль. — Выслушайте меня. Я велю вам сесть на снег. Все сядьте. Все!

Ребятишки первыми с радостью попадали наземь: теперь им все будет видно — они ждали чуда. Простой люд начал усаживаться. А богачи переглядывались: послушаться или нет? Ими никогда и никто не понукал.

— Мы все перед богом равны, — заметив их нерешительность, проговорил Куриль. — Я сел бы тоже, но меня видно не будет.

И богачи, закряхтев, тоже опустились на снег.

— Братья мои и сестры, — начал Куриль, сняв с головы малахай. — Выслушайте мои слова. Я сообщу вам важные вести. Вы знаете: не так давно я был приглашен в Средний острог — в Среднеколымск. Были там и другие знатные люди. Но я имел особый, большой разговор с его превосходительством исправником Колымской губернии господином Друскиным. По своей воле я посетил высокий дом бога и имел честь разговаривать с его светлостью божьим посредником, отцом — священником Леонидом Синявиным. Самые близкие к богу и царю люди передают вам пожелание вечного счастья, спокойствия в вашей жизни и спокойствия ваших умов.

Голова юкагиров поклонился в пояс, придерживая руками живот. Ему в ответ народ тоже стал кланяться: сидя, люди кивали головами, сгибали и разгибали спины. Для юкагиров, посвященных в божьи дела, поклоны уже были привычными, а вот чукчам приходилось приглядываться и подражать. Совсем свободный от сплетен и подозрений, Куриль торжествовал: душа его была переполнена радостью. Если бы он оказался здесь как посторонний, заезжий богач, он не сдержался бы — захохотал: северянину даже один человек, кивающий головой, кажется ненормальным, смешным, похожим на лошадь, а тут вразнобой головами кивала да еще изгибалась по-гусиному огромная масса людей. Однако Куриль сам перенес в тундру обычай кланяться, и сейчас он был не только доволен сородичами, но и испытывал чувства, не похожие ни на какие другие, — толпа подчинялась ему, она походила на сборище голодных, а потому безвольных детей, готовых делать все, что угодно. Это всеобщее подчинение его воле было более впечатляющим, чем казалось ему в мечтах. "Началось. Дожил. Слава богу", — шепотом благодарил он судьбу, захлебываясь от счастья.

Сквозь слезы радости оглядывал он с нарты людей, теперь признавших его силу и власть, какими не обладал ни один вожак рода, ни один шаман.

Люди наконец перестали кланяться и уже замерли, уставившись со всех сторон на Куриля, а Куриль в это время боролся с самим собой. Его прямо-таки распирало желание говорить, говорить, говорить. Он очень хотел выложить перед людьми все свои познания православной веры, он очень хотел рассказать, чем хороша эта вера и какой будет новая жизнь при ней. Однако язык не подчинялся такому желанию. Вообще-то ничего подобного Куриль объяснять толпе не собирался. Он созвал людей лишь для того, чтобы объявить, когда приедет священник и как надо встретить его. Соблазнять их на принятие христианства, на обязательное крещение нужды не было: все юкагиры к этому приготовились, а чукчей — тех, которые не решились еще, — должен был уговорить Ниникай, да он уже почти и уговорил их. Но сейчас Куриль чувствовал, что толпа ждет серьезного разговора, ждет обещаний. Он ясно представил себе, как нехорошо получится, если не обнадежить людей: расходясь, они могут подумать, что или Куриль сам ничего толком не знает, или в чем-то важном хитрит… Но совсем не одно и то же — за глаза рассуждать о судьбах людей и смотреть в их лица, говорить толпе открыто и прямо. Куриль всем существом своим ненавидел шаманство, не сомневался он, что крещение сделает жизнь более светлой. Но никакого чуда от бога он вовсе не ожидал. И если уж знал он, как может чудо произойти, то к крещению это никакого отношения не имело. Сказать, что простых бедных людей больше не будут грабить шаманы? Но они еще будут грабить, и борьба с ними еще впереди. А разве скажешь об этом народу! Тем более перед приездом посланцев власти и церкви — ведь власть и церковь запретили борьбу с шаманами, их устраивает двуверие. Да и знал Куриль, что церковь тоже не обойдется без податей и еще неизвестно, кто больше потянет — церковь или шаманы. Хуже того, тянуть будут пока что вдвойне и втройне — и шаманы, и особенно новая вера…

Безвыходность положения вдруг сделала Куриля черствым и жестким. Он рукой потянулся в карман и вынул оттуда бумагу — все ту же бумагу, перевязанную толстой ниткой.

— По воле его светлости отца Леонида к нам завтра приезжает сюда божий человек — поп, — сказал наконец Куриль. — Он в дороге сейчас. И воля моя такая. Все люди, кем бы человек ни был — простым или богачом, шаманом, язычником, православным, здешним или приезжим, стариком или ребенком, — все должны поклониться посланцу всевышнего бога. Я повелеваю всем вам принять веру в Христа и завтра опустить головы перед его всемогуществом. Мы построим для бога высокий дом — и бог будет спускаться к нам, мы призывать его будем не сковородками, а громкими колоколами, мы будем часто молиться ему и разговаривать с ним — и он нам поможет, потому что он всемогущ… Божью волю никто не знает, и я не знаю — простит ли он тех, кто не захочет быть окрещенным. Но кто готов, кто мое повеление принял — пусть тот сейчас подходит сюда и вот на этой царской бумаге оставит кровь своего сердца.

Совсем чуть-чуть пустите из пальца кровь и приложите палец к бумаге… Сам я вместе с другими знатными гостями исправника уже удостоверил свою преданность богу…

Сидящая толпа заворошилась. Неожиданным было все это. Но и слишком серьезным. Кровь — это кровь; все ощутили черту, которая нынче отделит прошлое от нового, неизвестного… К крещению многие были готовы, но бумагу взять никто пока не осмеливался. А тем временем прямо к нарте, на которой стоял Куриль, откуда-то с задов стал решительно пробираться впервые появившийся здесь Ниникай. Куриль сначала обрадовался, но потом растерялся, даже оторопел. Слишком поспешно приближался к нему многим известный чукча, шел он не от тордоха, а через толпу — конечно, затем, чтоб на него обратили внимание. И когда Ниникай вдруг смело поднялся на нарту, Куриль посторонился и чуть было не упал, ступив ногой на обмерзший катыш. Получилось неловко: новый человек будто столкнул юкагирского голову с возвышения. Ниникай, однако, не сгладил этой неловкости — не поддержал Куриля. Среди людей произошло движение, там и здесь заерзали, зашептались. Юкагиры и ближние чукчи знали, что большой дружбы у этих двух богачей не получилось, и сейчас любопытству их не было меры. А прибывшие издалека почуяли несогласие и как бы скандал. На ногах Куриль все-таки устоял, но ужас так и пронзил его с головы до пят: вот было бы дело, если бы он завалился у всех на виду!.. Лицо у него горело, сердце трепыхалось, как одинокая рыба в снасти. "О, бог Христос! Неужели вот так-то и ногу подставит?.. Какой тайный замысел приберег?.. Неужели смута?.. Чего хочет добиться?.." — метался в мыслях Куриль, не зная, что изобразить на лице — покровительственную усмешку или жесткость властителя, которому все нипочем. Наконец он повернулся спиной к богачам и стал глядеть поверх сидячей толпы, сохранив на лице великомудрую непроницаемость. Мол, что ж, посмотрим, зачем выскочил ты.

— Чукчи, сородичи мои! — говорил Ниникай возбужденно, стараясь выровнять дыхание: он впервые видел такое количество лиц, устремленных в одно место — как раз на него, и только на него. — Хозяева-юкагиры! Приезжие люди! Постойте… Погодите прокусывать пальцы, подождите давать клятву своей разной и одинаковой кровью. Дайте сказать. Стоял, слушал — не вытерпел. А как вы, богатые люди, стерпели? Ну, бедные люди… понятно. А вы? Я спросить сначала хочу: чтой-то вы съехались и сошлись в одно место? Ярмарка тут? Не ярмарка: товаров не вижу. Или большое камлание? Почему шаманы без бубнов? Да и всего два известных шамана приехали. Один настоящий и умный, Токио, — вот он сидит, притих и за девками не гоняется, потому что давно женат. А другой — бессильный самозванец, злой дурак, бабник и пьяница — блюет в тордохе Амунтэгэ…

У Ниникая сорвался голос: говорил он раздраженно, серьезно, сердито, а получалось смешно. Да и слова потянули его не в ту сторону — не о шаманах он говорить собирался… Покашляв в кулак, он продолжал:

— Значит, не ярмарка и не большое камлание. Но вы съехались и сошлись. Я даже с Гижиги встретил людей… Никогда в глухой тундре не собиралось столько народа. Сказать, почему вы здесь? Скажу! Вот сидят молодые якуты.

Они приехали издалека. Это деловые люди. Они хотят уговорить Куриля, чтобы он при строительстве божьего дома с ними имел дело, а не с Мамаханом.

Ничего, договорятся между собой… Купцы и богачи хороший обмен почуяли, потому и приехали. И шаманы тут. Шаманы глядят: можно им приспособиться к новой вере или нельзя? А чего глядеть? Думаю, можно им приспособиться. Пусть шаманские духи с чертями дерутся, а людям добро делают. Бог разве будет против? Э, не согласятся шаманы. Потому что из десяти один настоящий.

Остальные ни лечить, ни внушать не умеют. Злом запугивают, обманом живут и богатеют на зле и обмане. Верно я говорю, Афанасий Ильич?

Но богачи не одобряли слов Ниникая: не дело оголять тайны перед народом. Куриль все это чуял и в ответ лишь пробурчал что-то невнятное.

А Ниникай слишком увлекся и решительно забыл, к чему он говорит это все. И тут еще с непривычки рот пересох. Произошла заминка.

— …Шаманам, думаю, все равно будет конец, — продолжал он, цепляясь за начатое. — Уйдет язычество — и люди злых духов чертями будут считать. Вот на какое большое дело собрал вас голова юкагиров! Тордох твой, Куриль, пусть всегда будет высоким. Ты достоин великой чести…

— Спасибо, мой старый друг, спасибо за прославление. — Куриль в пояс поклонился людям. — Но ты все сказал? А то холодно и дела у каждого есть.

— Нет, нет, подожди! — переступил Ниникай на нарте, не давая подняться на нее Курилю. — Я живу среди юкагиров и стал болтливым, как юкагир, — пошутил он. — Не сказал я, почему пришли простые люди. Им надо лунки долбить на озерах и речках, рыбу ловить, за песцами охотиться надо, а они здесь…

Мне русский человек прошлым летом сказал: "Люди Севера половину жизни спят, а половину проводят в страхе. Потому счастье они могут увидеть только во сне". Это неправда, что мы так много спим. Однако правда, что жизнь заморозила нас. Мы, чукчи, смеемся над юкагирами — они плесенью, мол, покрылись. А мы сами-то ягелем обросли! Что, чукчи от голода и черной оспы не помирают? Все сыты? Яранги от запасов ломятся? А есть такие звери, которые родителей своих на тот свет отправляют? Мы, люди, делаем ото. Что говорить много! Старые чукчи рассказывают, что за их жизнь ничего не переменилось. А у юкагиров и эвенов хуже стало… Вот вы все потому и съехались, и сошлись, что перемену ждете. Так ведь я говорю? Ждете! А будет перемена и какая — об этом пусть Куриль расскажет. Он лучше всех знает… А я только скажу: спасибо ему и светлой вере за то, что они заставили Север зашевелиться. Что ж это мы свыклись со страхом, с темнотой и горем?!

— Спасибо тебе, мой старый друг! — опять покланялся в пояс и опять засуетился Куриль, ставя ногу на нарту.

— Эге, погоди, погоди Афанасий Ильич, — отстранил его разгорячившийся Ниникай. — У тебя, Куриль, будет много дней с людьми разговаривать. А я водку пить собираюсь. И дай мне сказать все.

— Может, мне вовсе уйти? — бросил угрозу Куриль. — Может, ты заменишь меня? В тордох мне уйти?

— Ладно, быстро закончу. Я никак главного не могу сказать. А вот скажу — и пойду водку пить.

Это тоже была угроза, но угроза неотвратимая. Куриль же не посмел повернуться кругом — побоялся, что его признают бессильным, и побоялся скандала.

— Вот я и хочу сказать, почему люди съехались и сошлись, — продолжал Ниникай. — Получается, Афанасий Ильич, что люди сошлись не потому, что ты позвал. Это ты зря так думаешь… Тойоны знатные здешние и нездешние люди. Я тоже богач. Что ж мы молчим? Вы разве не видите, что тут происходит? Голова юкагиров все делает как исправник! Он говорит: "Моя воля", "Я своей волей приказываю". И кровью клясться велит, как исправник в Среднеколымске.

Стариков на снег посадил. Старики сами не знают — стоять им или сидеть? И вас посадил…

— Исправник разрешил ему делать все, поп Синявин велел готовить людей к крещению, — раздался за его спиной голос.

— А-а… Это ты, Чайгуургин! — перекинулся Ниникай на голову восточных чукчей. — Что, и тебе понравилась полная власть? Или теперь вожаки родов, головы родов исправниками будут? А?.. Я видел в остроге, как казацкий голова казаков своих в ряд ставит. Вроде юкол на жердь вешает. Крикнет на них — они разом головы в одну сторону. А кто не расслышит — того кулаком по щеке. И тот ничего — молчит. Крикнет изо всех сил — они с одной ноги зашагают, да так прямо и пойдут — хоть лужа под ногами, хоть грязь. Одни говорят — для войны нужно так, другие говорят, что казаки должны людское происхождение забыть. Но мы — не казаки! У нас не должно так быть. Потому что люди тундры свободные люди…

Почувствовав, что такие слова нравятся богачам, завидующим голове юкагиров, что эти слова в их пользу сбивают с властителя спесь, Ниникай победно оглянулся. Оглянулся — и в лицо ему будто хлестнуло холодным снегом.

В щелках старческих глаз Куриля блестели слезы, а губы его были сжаты так сильно, что выдавали плач всей его души, плач ума и сердца. А кругом было неправдоподобно тихо. И богачи, и простые люди только дышали, выпуская над головами пар, и со всех сторон глядели на него, на Ниникая.

И дрогнул чукча, остепенился.

— Зачем тебе это все, Афанасий Ильич? — спросил он уже одного Куриля, сойдя с нарты. — Зачем? Ты уже сделал великое дело, тебя вспоминать будут правнуки наших правнуков. Да я бы на твоем месте полтабуна променял на горькую воду и поил всех подряд… У тебя и так непомерная радость и огромная слава, а ты дальше идешь… Люди, вы знаете, как крестят попы? — спросил он громко. — Ребенка после рождения опускают в воду по шею и вынимают, а взрослых брызгают этой божьей водой. И все. Светловолосому богу не нужна наша кровь… Зачем ты подражаешь исправнику, Афанасий Ильич? В Среднем остроге клятву давать причина была — как ты этого не понял!

Куриль стоял как деревянный языческий истукан — не шевелился, лицо было непроницаемо, и даже слезы не выкатывались из его глаз, хоть и блестели.

— Ладно, — сказал Ниникай, — я ухожу. Умом не сумеешь простить — сердцем можешь не прощать.

Он повернулся и пошел через толпу, петляя, стараясь не задеть сидящих людей.

Для Куриля не было тишины, для него был провал в тишине — долгий и бездонный. Нет, ум его не помрачился. Конечно, несмотря ни на что, будет крещение, будут тайные от других встречи с попом, с исправником, будет строительство церкви и колокольный звон, многое будет. Но при этом прежний Куриль останется завязшим в каком-то тумане, а теперешний, униженный перед народом, поплетется по жизни как посторонний, доделывающий чужие дела.

Тишина между тем отдалялась. Больные начали кашлять, слышались голоса детей, люди переговаривались. А богачи усиленно чмокали трубками и нетерпеливо покрякивали. И все это было хуже, чем провал в тишине.

Он поднялся на нарту. В глазах растекался водянистый туман, лица людей расплывались пятнами.

— Люди, — говорил он, снимая с лысой головы малахай, — тридцать снегов я приближал эти вот дни. Теперь вы видите, как мне было трудно. Враги нападали, как хищники, капканы ставили на дороге, сплетни впереди меня пускали самые черные. А сегодня, как медведь, навалился мой друг… Вы ждете, что я скажу? А я скажу совсем мало. В тундре должно быть спокойствие.

Спокойствие и согласие. И я перед великим событием, перед светлым крещением отвечу на вражду умиротворением. Меня не соблазнит дьявол мстить шаману Каке за жестокую сплетню. Я не буду обижать бога Христа ссорой с другом своим Ниникаем. Начнем с прощения новую, согласную жизнь и будем молиться…

Куриль замолчал. Он сошел с нарты и направился в гущу людей. Снова вынув все ту же бумагу и распластывая ее на груди, он продолжал:

— Братья и сестры — дети Христа, завтра будет крещение. Завтра. Но сегодня мне нужна вот эта бумага со следами вашей крови. Завтра ее увидит священник и поверит, что мы готовы принять новую веру… Я не хочу принуждать — только по доброй воле. Пусть один человек из каждой семьи оставит на этой бумаге след. По одному человеку от каждой семьи…

Он смолк и замер на месте, сдвинув чуть поседевшие брови, плотно сжав губы и прикрыв глаза.

Никто не знал, что после своих слов переживал голова юкагиров. Одним казалось, что этот опаленный житейскими ветрами полный старик с жидкой, поседевшей растительностью на смуглом лице слишком мудр, другим — что он слишком хитер, третьим — что он незаслуженно обижен и потому растерялся, четвертым, напротив, казалось, что и у святого дела есть что-то нечистое, скрытое, как бы приятно ни выглядел человек. А Куриль испытывал еще большее унижение: он видел себя со стороны маленьким, жалким, глупо стоящим посреди толпы с развернутой на груди бумагой. Он не приказывал, он просил. Власть — самая сильная из страстей…

Вот кто-то первым ткнул пальцем в бумагу. Сильно ткнул. И Куриль невольно приоткрыл глаза. И каково же было его удивление, когда он увидел Лангу! Этого он не мог ожидать. Ланга — первым?.. Радость охватила его: ведь за сказителем быстро и дружно пойдут почтенные люди, а значит — и все юкагиры… Так оно и случилось — почтенные люди стойбища, а вместе с ними их приезжие друзья — тоже старые люди сразу столпились и начали как попало тыкать в бумагу пальцами. Народ вставал со- снега, и вокруг Куриля, уже надевшего малахай, быстро образовалась толкучка.

Уже было ясно, что дело головы юкагиров — выигрышное, что на бумаге с лица и с изнанки не останется светлого пятнышка. Было-то, ясно, но ведь с какой стороны на дело глядеть. Куриль умел глядеть на дело с разных сторон.

А может, люди вовсе не ему доверие так дружно выказывают, может, и крещение и сама вера тут ни при чем? Ниникай-то затем и вскочил на нарту, чтобы просто взбудоражить людей! Не потому ли первым подскочил к бумаге сказитель Ланга?

— Осторожно… Не сильно тыкайте, — раздражался он, не столько боясь, что окровавленная бумага прорвется, сколько подозревая людей в недобрых мыслях.

Бумага была уже совсем красной с обеих сторон, когда Куриль опомнился.

Он поспешно и громко стал предупреждать:

— Не расходитесь!.. Постойте!.. Еще не все… Верните людей…

Бумагу поскорей унесли в тордох, и Куриль снова поднялся на нарту.

Ни о чем больше не думая и повинуясь лишь долгу, он громко, но уже без вдохновения заговорил:

— Люди, вы рано уходите! У меня еще есть два дела к вам… Не толпитесь, не садитесь на снег! Я скажу вам, как надо встретить священника.

Не все умеют правильно кланяться и не знают, что говорить… К нам завтра приедет из Нижнеколымска божий слуга. Послушайте, что надо делать. Как он приблизится к нам, все должны упасть на оба колена и потом кланяться, касаясь лбом снега… Давайте все сейчас упадем на колени… Все — и старые, и дети… Нет-нет, вы, знатные люди, сидите — вы все умеете… А вы, люди, выбросьте из ума, что я похож на голову казацкой сотни: я просто хочу научить вас… Упасть на колени надо всем сразу. Ну, падайте!..

И огромная толпа бухнулась на колени. Не вся толпа сразу — многие детишки опоздали, кое-кто из стариков не расслышал слов Куриля.

— Теперь спины сгибайте, — приказал Куриль, — сгибайте, сгибайте… кланяйтесь… Хорошо. Только при этом надо еще и креститься. Креститесь — потом сгибайтесь…

Это было такое зрелище, что у Куриля даже мороз по спине пробежал. Люди повиновались, люди стали совсем одинаковыми, люди забыли себя. И Куриль невольно подумал: "Вот так все будут сгибаться перед моим сыном Косчэ, и все будут при этом знать, что Косчэ под моей властью…" Ни с чем не сравнимое самочувствие повелителя опять омолодило юкагирского голову.

— Теперь хватит! — распорядился он. — Вставайте… А теперь хорошо меня слушайте. Снег отряхнете потом — слушайте… Слова священника буду переводить я. Когда я скажу, по-югакирски и по-чукотски, что поп желает людям тундры здоровья и счастья, вы должны все сразу ответить: "Спасибо".

По-русски: "Па-си-во". Ну, скажите слово такое все вместе… — Куриль поднял обе руки и стал опускать и поднимать их. — Па-си-во…

То, что произнесла толпа, было не только не похоже на "спасибо", но и от "пасиво" ничего не осталось. Чукчи кричали: "Па-ачи-ве", кто-то громче других орал: "По-отьи-а-а"…

— Нет, — сказал Куриль, — не выходит. Надо: "Па-си-во"… Ну, по частям скажем: "Па-а", — так, — "си-и", — так, — "во-о"… — так. "Па-си-во…

Па-си-во". Ладно, сойдет… А теперь другие слова… Поп скажет, что жизнь в тундре сильно изменится, что всем будет удача, радость и счастье, тогда вы должны обратиться к богу: "Дай бог!" По-русски: "Тай бог!.." Все скажем эти слова… — Куриль опять поднял руки.

— Лай, бог! — прокричала толпа.

— Еще раз…

— Лай, бог!

— Хорошо. Совсем хорошо и правильно получилось. А теперь еще запоминайте. Когда поп начнет прославлять бога Христа, возвеличивать его, называть всемогущим, вы должны сказать: "Слава богу". По-русски: "Слав бог".

Это тоже совсем просто: слав бог…

— Сла-аб бог… — протянула толпа.

— Еще!

— Слаб бог… Слаб бог…

— Все! — воскликнул очень довольный Куриль, совершенно не понимая, чему он научил людей Севера на долгие годы. И его не насторожил чей-то отчаянный смех — он лишь строго посмотрел в ту сторону, где хохотали трое или четверо якутов.

— И мое последнее дело, — объявил Куриль, снова снимая шапку. Цветастой тряпицей он вытер лысую голову, от которой лишь теперь пошел густой пар. — Сейчас мои пастухи пригонят две сотни оленей. Их надо забить. Пусть все женщины возьмут ножи и разделают туши. Перед крещением пировать начнем. Все!

Ешьте, люди. И пейте. Горькая вода — будет… А рога надо сложить в кучу — на память об этом дне. С миром и радостью в сердцах расходитесь, люди. И будьте здоровы. Завтра — крещение…

ГЛАВА 15

О, эта ночь перед долгожданным крещением была необыкновенной и удивительной. Такого пиршества, такого разгула не помнил ни один старик, и ни один сказитель не смог бы сравнить эту ночь с какой-либо ночью в далеком прошлом.

Все началось еще с середины дня, когда женщины взялись свежевать забитых оленей. В жилищах и возле них заполыхали костры, все кругом утонуло в запахах дыма и вареного мяса. И запахи эти не пропадали до самой глубокой ночи. Дело в том, что протрезвевший шаман Кака, узнав о щедрости юкагирского головы, тоже приказал пригнать из своего табуна два десятка оленей. Однако распорядился: мясо отдать собакам, которых было здесь великое множество.

Куриль взбеленился, услышав такую новость. А что он мог сделать: не его ведь олени! Но он все же нашелся. Его пастухи отобрали в табуне Куриля самых худых, старых и болезных оленей, пригнали их и забили. Это мясо отдали собакам, а жирные олени шамана попали потихоньку людям в котлы. Народ дорвался до вольного мяса — и все возбужденно метались, не успевая есть и пить, кромсать туши, таскать лед и хворост. Водку купцы сначала придерживали, надеясь на хороший барыш: народ, мол, начнет приставать, и во всеобщем азарте и беспорядке можно будет ловко сгрести пушнину. Куриль, однако, почуял беду — и вскоре стало известно, что купец Мамахан срочно пригнал две нарты с бутылками и чохоном и намеревается раздать водку без платы. Ничего не оставалось приезжим купцам, как пустить свой товар за полцены…

В разгар суматохи, когда день угасал, через все стойбище потянулись огромные табуны оленей. Это Куриль распорядился ошарашить, ошеломить богачей, особенно приезжих деляг: мол, знайте наших, имейте расчет, с кем вы собираетесь делать дела, мол, Улуро — центр всех тундр — богатством не удивишь. И тысячи его оленей заполонили все пространство между жилищами. А народ просто терял голову от обилия мяса, от щедрости богачей, ото всего, что творилось вокруг.

И пошло, и поехало…

Малые дети бедняков, наевшись до отвала, заснули, будто убитые, освободив счастливых родителей. А дети постарше стеклись к косогору кататься на санках, и так катались они, что гудела гора, а от криков и звонкого говора даже в стойбище дребезжало в ушах.

Был уже март, и в жилах молодых людей, успевших перезнакомиться или знакомых давно, бурлила горячая кровь. Парни и девушки, будто по давнему сговору, еще при солнечном свете покинули стойбище — они увязались за табунами оленей, которых медленно гнали пастухи Куриля. Все слегка пьяные, крикливые и подвижные, они быстро отстали от табунов, как только стемнело.

Ватаги распались. Там, в тундре, избавленные от родительских глаз и не боясь быть застигнутыми даже волками, парочки потеряли друг друга из виду. И было им хорошо и уютно на воле под звездами; прямо на снегу предавались они порывам любви и страсти.

А к тому времени, когда молодежь начала возвращаться, в стойбище шла гульба — повальная и безбожная, если, конечно, иметь в виду, что северяне тогда не знали, что бог Христос до своего воскрешения тоже любил хлебнуть и облапить женщину. Встречнева луна хоть и не была в этот раз голодной, но и жирной она не была, и простой люд быстро хмелел и быстро дурел, дорвавшись до дешевой горькой воды, крепкого табака и совсем дармового мяса.

Растревожились поначалу души — завязались жаркие, до хрипоты разговоры, споры и пересуды, зачались песни у очагов и на вольной воле. Нет, ни лед, ни вода озера никогда прежде не оглашались таким громким галдежом, такими разноязыкими песнями, а потом криками, визгом, воплями, бранью. Конечно, над шумом и гамом верх брали песни. Уж песен-то Соколиная едома наслушалась вдоволь. Но какими бы разными ни были песни, кто бы ни пел их, а было-то у них всего два мотива и два характера. Одни выплескивались будто со дна души, их пели с горечью зауныния, с тоской каюра, который не видит звезд и не знает, куда повернуть упряжку. Другие песни, напротив, казались нескладными, резкими и крикливыми, будто каюр опознал места, но едет, однако, по мерзлым кочкам, гикая, окая и боясь свалиться, выпустить вожжи. Поздним вечером появились гуляки, которым не сиделось у одного очага. И хоть были они людьми взрослыми и семейными, но резвились они, как мальчишки. Чукчи, всегда шаманившие больше других, привезли с собой бубны, и вот теперь там и здесь раздавался гул с дробным звоном: у костров на воле хороводили мужики, оступаясь и падая в грязном снегу. Путая юкагирок с чукчанками, а может, и не путая, гуляки ловили женщин, выскочивших из жилья, — и тогда раздавался визг, хохот и крики вдогонку. И все-таки далеко не всем в этот вечер и в эту ночь было радостно и хорошо. Немало людей страдало и мучилось: одуреть от водки, табака и жирного мяса было не трудно, но очень трудно было выйти из невыносимого положения. Одни валились наземь где-нибудь сзади жилья и остужали снегом горячее тело, стремясь сохранить в желудках не успевшую перевариться пищу. Другие, наоборот, старались избавиться от нее, чтобы снова и снова испытать счастье жевать и глотать. И разносились по стойбищу стоны, истошные вопли, рычание.

К самому разгулу веселья как раз и подоспели ребята, уходившие в тундру. И тут начались драки. У молодых свои счеты: не все были в тундре и не все происшедшее там оказалось по нраву другим. Конечно, драка парней-северян не такая страшная: шлепают по ушам, царапаются, ну, а тычки в плечо или грудь совсем безболезненны, потому что на каждом двойная одежда из шкур. Больше задора, криков и свирепых угроз, чем побоев. Драчливее всех — ламутские парни, высокие, хорошо одетые, в красивых шапках. Что перед ними приземистые юкагиры в своих истрепанных дошках! Но юкагиры верткие, ловкие, да и на своей земле очень дружные. Впрочем, ламуты больше дрались между собой. Чукчи кричат меньше всех, терпят, но сдачи дают крепко. Сохраняют степенность даже в потасовке якуты. И все-таки драка есть драка: трещит и летит клочьями шерсть, кровь от царапин, злобная ругань, крики и порывистая беготня. И, может быть, плохо бы кончилось это все, если бы не вмешался Куриль, провожавший гостей-якутов. Он оставил гостей и оказался в кругу драчунов.

— Что, деретесь? — оглядел он всех. — Ну деритесь, а я погляжу. Только деритесь по-настоящему, как русские, чтобы вокруг глаз синяки были, чтобы скулы пухли и зубы сыпались.

— Мы не русские, чтобы друг друга калечить, — буркнули за его спиной.

— Ничего. Попробуйте. А я погляжу. А завтра соберу покалеченных, узнаю, кто бил, и всех в Среднеколымск отправлю. Исправнику очень нужны драчуны — он их на войну посылает. Слышали про войну, сукины дети?

И гурьбу словно олень языком слизнул.

И очень быстро прекратились все драки. Никто не хотел идти на войну.

Конечно, так выглядела гульба перед крещением с внешней лишь стороны. Но была у нее и другая сторона — деловая, серьезная.

Простой люд спешил в этот вечер и в эту ночь завершить мену-торговлю.

До ужаса жалкими были сделки, которые начались вместе с приездом гостей.

Одному понравился нож с оловянной ручкой, другому позарез был нужен березовый кенкель, третий зарился на плоский стеклянный пузырь с пробкой, которая не вынималась, а свинчивалась; расшитые торбаса — на простые, однако с придачей, а в придачу — медная бляшка, ремень из коровьей кожи — на ремень из нерпичьей, но разной длины… Таким был этот незримый базар. Но что поделаешь — мир вещей бедного люда был тоже узеньким, жалким, и потому торги проходили с той же серьезностью, с какой купец менял ситец на шкурки или порох на серебро. Ну, а если кто-нибудь приглядел медный чайник, то, чтобы сказать о желании выменять его, нужна была смелость. Вот такая смелость у многих и появилась лишь после кружки горькой воды.

Но был и другой базар — невольный, со слезами, жестокий и коварный.

Правда, тут ничего не меняли. Тут отдавали и брали, расчет здесь был вынужденный или скрытно нечестный. Взрослые решали судьбу детей. И случай для этого представился самый благоприятный: когда это еще соберется вместе столько народа! Многодетные родители хорошо знали, что рано или поздно грянет беда — и семья уменьшится. Определенно кто-то умрет раньше срока.

Надо отдать хоть одного ребенка в другую семью. А бездетных семей немало: сколько женщин застудилось снегом, заменявшим им воду, и стало бесплодными!

Таким женам ребенка приходилось брать. Говорят, что у юкагиров вместо глаз плачет сердце. И именно поэтому в этот вечер и в эту ночь не было слышно плача. А между тем судьба не двух и не трех детей была решена: завтра или послезавтра их поцелуют матери в теплые лобики и проведут через кольцо из тальниковых прутьев… Судьбами детей распоряжались и по-другому. Но это были иные дети. Приехавшие успели приглядеться к семьям и к их потомству. И если родителям девочки приезжий ламут или юкагир сообщал, что у него есть сын, то это означало наречение, помолвку в детстве. Оставалось уточнить, не перекрестятся ли родственные связи. И вот начиналось распутывание родословных… Тут могли быть удачные сделки. Но чаще всего это были заведомо неудачные: умная, красивая девушка должна была выйти за глуповатого или испорченного болезнью. А что делать — это хоть давало уверенность, что дети не останутся на всю жизнь одинокими.

В общем, жизнь многолюдного и разноязыкого стойбища шла своим чередом, и все происходящее накануне крещения как будто могло произойти точно так же, как если бы люди съехались на большое камлание или ради иного дела. Все было так, но и не так. Если кто-то решался выменять медный чайник, то уж, конечно, думал о том, что, может быть, следует перебиться немного — до того времени, когда чаще начнут приезжать из острогов купцы. И судьбу детей решали с расчетом на будущее. Одни считали жизнь в центре Улуро предпочтительней жизни в глубине тундры. Другие — наоборот, полагая, что на бойком месте будет трудней из-за всяких соблазнов, из-за новых порядков и притеснений.

Впрочем, и прямых разговоров о новых порядках и новой вере было достаточно. Но тут все зависело от национальных и родовых обычаев, законов, привычек. Особенно в сложном положении оказались чукчи. Не все из них приехали по доброй воле. Многих Чайгуургин поднял на нарты угрозами и чуть ли не силой. И дело тут было не в духах-келе, в существование которых чукчи верили сильнее других, и не в шаманстве, которым они выделялись и славились.

Заверение Чайгуургина, что старая вера не отменяется, и отчаянные нападки Ниникая на шамана Каку расшатали народ с разных сторон. У простых чукчей не вызвал тревоги закон бога Христа об одноженстве: по две-три жены имели только большие шаманы да богачи… Замутил чукчей и чукчанок слух, который не опровергался никем, ни одним человеком. Если бы этот слух исходил от Каки, то его пропустили бы мимо ушей: прежним полным доверием шаман уже давно не пользовался. Но слух шел от юкагиров, и хоть им сначала не верили, потому что оправдывался юкагирский обычай и отвергался чукотский, однако с годами подтверждений было все больше и больше. Стал известен завет светловолосого бога Христа: не пожелай жены ближнего. Это означало, что муж должен жить только с женой, а жена — только с мужем. Иначе — грех. Грех? Но у чукчей всегда, во все времена было наоборот! И теперь так: не грех, а обыкновенное благодеяние, которое устраивает всех. Мужчины не понимали, как можно ограничивать гостеприимство. Разве еда, питье и другие заботы о госте могут прикрыть скупость хозяина, если он не предложит свою жену? Сам-то хозяин тоже когда-нибудь станет гостем. Какая же это дружба!.. Да дело не только в скупости. Трудно, стеснительно вести разговоры мужчинам, если женщина для одного из них близкая, а для другого — чужая, лишняя, посторонняя.

Женщины-чукчанки никогда не чувствовали себя рабынями, и не нужно было принуждать их становиться кратковременными наложницами: чукчанки всегда были свободны и ни с какими запретами вовсе не сталкивались. Это вполне соответствовало их извечной, врожденной доброте: чукчанка могла спокойно отдать последний кусок голодному, не думая о своем желудке… Словом, ни мужчины, ни женщины не видели здесь неприличия, и запрет бога Христа их не устраивал. Мужчины говорили: "Русский келе жестокий. Он всех нас хочет сделать чужими и жадными". А женщины горячо поддерживали их: "Если юкагирам нравится этот келе, то пусть они и молятся ему. Пусть, как дети, боятся чужого взгляда, пусть остерегаются чужих рук. Это одни куропатки смотрят на самцов и сохнут. А мы люди…"

Вот в таком настроении и приехало большинство чукчей и чукчанок на берег юкагирского озера. А тут, как нарочно, их ожидало новое и окончательное подтверждение слухов. Якуты, знавшие законы Христа не хуже русских и успевшие переспать с чукчанками, хитрили — уклонялись от разговоров о вере, обычаях и новых порядках. Зато иначе вели себя совсем новые в здешних местах мужчины — зашиверские ламуты [107]. Это были потомки первых на Севере христиан, приехавшие восстановить прерванную веру своих предков. Так вот эти мужчины не захотели, отказались ночевать в чукотских ярангах, и в спальные мешки к чукчанкам никто из них не полез. Они много молились и своей благочестивостью совершенно мутили чукчей. Но это был только один из обычаев. А вообще-то с христианскими не совпадали многие, и чукчи знали об этом.

И еще неизвестно, дождались бы чукчи попа или нет, если бы не все то, что происходило вокруг, и если бы среди них не было мудрых людей наподобие Ниникая. Вот ведь пришлось примораживать к верхушке каждой яранги крест, связанный из палочек или прутьев! Не отставать же им от других. Чукчи — люди не слова, а дела. Они умеют молчать, и молчаливость их кажется то загадочной, то подозрительной. На самом же деле чукчи очень просты, просты и задумчивы. И в ночь перед крещением они больше пели, больше думали, чем говорили. Им уже было известно, что протрезвевший Кака — самый влиятельный их шаман — обходит тордохи и больше не пьет, а упрашивает юкагиров забыть его сплетню. Это значило, что он и пьяный, и трезвый видит безвыходность Своего положения. Еще знали чукчи, что Ниникай, так отчаянно нападавший при людях на Куриля, уже к вечеру был совершенно пьян. Стало быть, и Ниникай отступил, признав всесилие Куриля. Да что юкагирский голова!

Их, чукотский, голова Чайгуургин во всем уподобляется Курилю и не сводит со своих сородичей глаз. Чайгуурин побывал во многих ярангах и все интересовался, не забыли ли чукчи русских слов, которыми надо встречать попа. Больше того, он потемну послал в сторону Нижнеколымска бывшего гонщика, постаревшего Кымыыргина, чтобы тот первым встретил попа.

Кымыыргин — чукча, значит, Чайгуургин хочет заверить посланца бога, что чукчи волнуются за него и ждут.

Куда было деваться самому упрямому чукче! Молчали, терпели, приглядывались и ждали.

Так было у ближайших соседей. Совсем иначе было у хозяев, у юкагиров.

Эти поболтать любят! В обыденной жизни они тоже умеют долго молчать. Но терпение их лопается — и тогда держись: зашвыряют словами… Перед крещением им было о чем посудачить. Новую веру-то они уж давно решили принять и теперь распутывали языками нити сложных событий в Улуро, стараясь предугадать, что же произойдет в ближайшие дни и что можно ожидать в будущем.

Смерть отца Халерхи опечалила юкагиров, пригасила сказочные надежды: красавица сирота — это не совсем то, что красавица невеста с бедным отцом, счастливым, богатым и здоровым на старости лет. Однако в обычной жизни люди стали свидетелями кое-каких событий и перемен, прямо касающихся их очень долгих надежд. Не такие уж узкие у северян глаза, чтобы видеть одни следы на снегу. Юкагиры сразу приметили, что крещение будет происходить не на берегу Большого Улуро, где живут богачи и где собирают ясак, а на Соколиной едоме, на берегу Малого озера, где кочует самая беднота. Из этого они делали вывод, что если и не само счастье поворачивается к ним лицом, то, во всяком случае, новый бог, обещающий добрые перемены. Правда, был слух, что выбор такого места крещения — это большая хитрость. Но у новой веры много злобных врагов.

Да и кто же пойдет на обман стольких людей!.. Впрочем, добрые перемены начали появляться. Сперва жаднейший богач Петрдэ почти без уговоров отдал Халерхе и семье Нявала сотню оленей. Сотню! Этого даже во сне нельзя было предвидеть. Конечно, тут дело особое. Но вот сам Куриль забил для простых людей двести оленей. Двести! И ни одной шкуры себе не взял. Да на такую доброту он не был способен даже тридцать лет назад, когда лишь утверждался как голова. Но этого мало. После сегодняшней сходки многим казалось, что Куриль больше не выйдет к народу — из-за обиды и занятости другими, более важными делами. Но произошло неожиданное: Куриль стал обходить тордохи. И обходил он не один, да и не с пустыми руками: человек возил на нарте мешки, набитые разным добром. Голова раздавал подарки — кому варежки, кому шапку, одному торбаса, другому сверток телячьих шкур, охотнику пачку пороха, девушке украшение. Удивительно это было. Теперь, на вечерней гулянке, судили: в чем дело? Задабривать юкагиров не было смысла — юкагиры и без этого все окрестятся. Можно было думать иначе: стыдно стало ему за своих обтрепанных, слишком уж бедных сородичей. Табуны-то свои он показал приезжим, а вот бедность народа так и лезет в глаза. Дошки на юкагирах истертые, обувка стоптанная. Многие женщины и девушки лишний раз боятся выйти из своего жилья — ждут темноты. А каково молодым перед молодыми приезжими? У приезжих, может быть, тоже не набиты мешки одеждой. Но у них есть что одеть на выезд. А у юкагиров потрепанное — это единственное.

Решится девушка-юкагирка надеть украшение — и выглядит смешно и жалко…

Только вот штука: прорехи и дыры такими подарками не прикроешь. Каждому видна бедность. Тордохи — кособокие или дырявые завалюшки, вокруг них из-под снега торчит рухлядь, которую надо не беречь, а бросить в огонь, — гнилые закопченные жерди, обломки нарт, старье… Неужели Куриль задумал усовестить других богачей юкагиров — мол, с новой верой надо и подобреть? Кто его знает. Но доброта есть доброта… К тому же расщедрился якут Мамахан, друг Куриля: горькую воду дает, а сам ничего не берет.

Вот так и получалось, что появились приметы кое-каких перемен. Верно, нельзя слишком надеяться — все-таки праздник, событие очень большое. Но никто же не помнит, чтобы праздники были такими жирными.

Совсем иначе встретили крещение знатные люди — владельцы табунов, купцы, главари родов, дельцы и деляги. Эти не объедались. И горькая вода для них не была редкостью. Сто бутылок для них — это — тьфу! Даже глаза не скосят. Да еще повернут дело так, что распитые сто бутылок народят еще столько же. Торговали мало-помалу, обменивались. Племенные олени, собаки хорошей породы, дорогие изделия из шкур, клыки мамонта, американские нужные вещи и безделушки — вот что было предметами мены-продажи. Но все это происходило так, между прочим, и сделки были скорее забавой, прихотью, чем серьезной торговлей. Главное же состояло в том, чтобы узнать намерения Куриля и Мамахана и приглянуться им. Строительство церкви — это только начало. Не пришлось бы рубить острог, дома ставить, лабазы, а к ним дорогу тянуть.

ГЛАВА 16

Перед рассветом тьма загустела, и звезды померкли. Хуораал давно перевернул свой ковш, да в предутренней дымке его и различить было трудно.

Впрочем, Косчэ-Ханидо уж и не глядел на звезды. Вытирая с лица иней, то и дело подтягивал штаны, он еле тащился, без конца проламывая ногами хрупкую корку снега. Сил у него оставалось мало, но нарту с привязанным к ней мешком он не бросал. Мыслей в голове никаких не было. Он знал, что не замерзнет — рассвет поможет ему оглядеться, потом передышка — и уж на чье-нибудь жилье он все равно набредет. А шел он как будто верно. Единственное, что он старался делать, не останавливаясь ни на миг, — это не только шагать и тащить нарту, но еще и дремать: горячий чай и еда силы вернут, а вот сонливость не одолеешь. Впереди у Косчэ-Ханидо был важный, самый важный день в его жизни.

Мужественные люди не считают мгновения и удерживают сердце от нетерпения. Косчэ-Ханидо не стонал: "Ох, скорее бы рассвело… Когда же тьма поредеет?.." Он месил ногами снег, порой увязая по пояс, и очень спокойно стал замечать, что терпение и действие сократили время — рассвет наступал.

Без особой радости он заметил чуть в стороне темную точку и, остановившись, сняв шапку, чтобы послушать, легко определил: оленья упряжка.

Глядя на эту точку, он зашагал на нее, стараясь понять, куда она движется и как ему идти наперерез.

А упряжка двигалась прямиком на него. Это значило, что ездок зорко глядит по сторонам и хочет ему помочь.

Опять Пурама ехал. Косчэ-Ханидо остановился раньше, чем разглядел лицо своего воспитателя. Он уже знал: Пурама.

Обтрепанный, донельзя уставший, он стоял с опущенной головой, и отдаленно не напоминая сказочного богатыря. Окоротив возле него оленей, Пурама не поднялся с нарты. Немного помедлив и шумно вздохнув, он сказал:

— Да… Теперь я вижу, что тебе действительно надо бубен держать… Учил, учил… старался… Как тебя, ке, волки не съели? Идэгэлгэ! [108] Неслыханно: у охотника волки отняли ездовых оленей… Да каких оленей! Моих самых лучших волчатников.

Не все эти слова Косчэ-Ханидо слышал. Он опустился на снег и мгновенно забылся. Пурама вскочил и быстро спрятал в карман трубку, которую собирался набить табаком. Косчэ-Ханидо спал. Сварливость старого Пурамы сразу сменилась беспокойно-жалостливым причитанием:

— О, бог хойл [109]… нет, бог Христос! Да ты из сил выбился, ке… Это я так, для порядка ругаюсь. Черт с ними, с этими каргинами, и черт с ними, с волками! Я бы мог и не посылать тебя. Да хотелось мне, чтобы ты еще злей был и злым пошел в новую жизнь…

Причитая, Пурама ловко выпряг одного оленя и так же ловко и быстро впряг его в нарту, которую приволок Косчэ-Ханидо.

— …Э, да ты и править не сможешь… Ладно: поднимись, ляг на нарту — поспи. А я покурю… Куда нам спешить! Это даже лучше, что мы после попа приедем. А то попу все внимание будет, и ты в толпе потеряешься. После попа все тебя ждать начнут…

Они тронулись в путь, когда поднялось солнце и когда Косчэ-Ханидо поспал и поел. До Малого Улуро было не так далеко, если иметь в виду огромные расстояния в тундре.

В обжитых местах Косчэ-Ханидо все удивляло — множество полосок от нарт, которые часто перекрещивались, какие-то не такие, слишком торопливые, что ли, следы зверей, огромные полосы истоптанного, исковыренного снега на месте прогона оленей, еле уловимые запахи, от которых он совершенно отвык, и настораживающая, не полная тишина. Потом показалось кочевье, вернее — один тордох. Когда подъехали, увидели на снегу темные круги от других, увезенных тордохов, мусор да пятна помета. И у Косчэ-Ханидо заколотилось сердце. Он догнал Пураму и спросил:

— Все стойбище туда, к нам, укочевало? Все стойбище?

— О, у нас там такое творится! — сказал Пурама. — Людей — табуны. Не Соколиная едома, а кочкарник жилищ… Этой ночью гуляли. Я-то ночевал здесь — вот в том тордохе, у больной женщины, так отсюда расслышал песни. Крепко, видно, гуляли.

— Разве поп уже там?

— Нет. Я ж тебе говорил. Поп только сегодня приедет. Но Куриль во всем подражает русским, а у русских гульба в ночь перед праздником.

— Значит, не одни юкагиры съехались к нам?

— Какой там одни юкагиры! Отовсюду народ, из таких мест, где никто сроду и не был. А окрестные тундры наверняка без людей остались.

— И старики, и дети?

— Все там. И молодого народа много.

Косчэ-Ханидо и Пурама поняли друг друга. Парень как раз и спрашивал о молодых ребятах и девушках, только не прямо. Пурама же ответил прямо, однако с намеком: смотри, мол, готовься показаться достойным!

Замолчав, Косчэ-Ханидо стал озабоченно размышлять. Он невольно начал разглядывать свою одежонку. Оба рукава дошки были порваны — один, обкрученный ремешком, будто ножом разрезан от плеча и до кисти, другой весь в мелких клочьях. Да вся доха-то только и могла годиться что на заплатки! И штаны не лучше.

— Ты как считаешь, ке: мне поехать вперед и привезти тебе новую одежду или ты вот так, как сейчас, в стойбище въедешь? — спросил Пурама вроде бы простосердечно.

— Не знаю, дядя. Надо подумать.

— А ты вслух рассуди.

— Можно и вслух. В новой дохе приеду, скажут: дурак — на охоту в новое наряжался. Или скажут: переоделся, чтобы покрасоваться… Но ведь, дядя, и в рванье тоже нельзя.

— Так. В рванье, значит, нельзя? Почему?

Косчэ-Ханидо немного подумал, а потом ответил с заминкой:

— Там… ребята-ламуты, наверное, вырядились!

Пурама придержал оленей.

— Ну, ты это брось так отвечать! — сказал он сердито. — Я тебе не мальчишка. Или ты в мыслях так высоко прыгнул, что всерьез и поговорить не хочешь со мной?

— Я ответил как надо, — спокойно сказал Косчэ-Ханидо.

— Нет, не как надо! Ни намека, ни иносказания в твоих словах не было.

— Значит, и хорошо. Я ответил так, как ты сам учил меня, дядя.

— Объясни. Может, мой ум так постарел, что я второго смысла не могу уловить?

— Второй смысл я для себя одного приберег.

— Да?.. Это уже разговор. Но ты скажи, чтобы я ехал спокойно. А ну, останови оленя.

— Может, хватит меня испытывать, дядя? — натянул вожжи Косчэ-Ханидо. — Я, кажется, еще ару носил, но уже умел все запоминать с первого раза…

— Вместо ответа — хвастаешь. Это плохо, — сказал Пурама. — Этак ты скоро думать начнешь, что ты — божий избранник. Вроде твоего второго отца.

— Я во всем сомневаюсь, поэтому считать себя божьим избранником не могу, — возразил совершенно спокойно Косчэ-Ханидо.

— Так. Смело ответил. Но тебе о сомнениях надо молчать. — Пурама повалился на бок, чтобы удобней было вынуть кисет с трубкой. — Ну-ну, я хочу слушать.

— А чего слушать! Мне посередине жить надо.

— Правильно, молодец! — обрадовался Пурама. — Стоило за тебя искалечить Каку или в темный дом его посадить! Вот тут на нарте у меня в мешке доха для тебя. И штаны, и торбаса. Так, среднее все, приношенное…

— Да? Все есть? — обрадовался и Косчэ-Ханидо. — Вот туда, в низинку, я заверну. Переоденусь. Кажется, совсем близко до нас?

— Не спеши. Покурим. Табак-то есть?

— Нету. И трубку потерял. Да я и курить отвык. Не хочу.

— Ты первым делом, как приедешь в острог, научись по-русски курить, — стал напутствовать Пурама. — Они, русские-то, из бумаги рожок на пальце скручивают и потом, как покурят, выкидывают его. Подражай им во всем — это они любят. Только не в этом дело… Ты сказал, что сомневаешься, есть ли Христос? И все-таки думаешь стать попом? Как это — хорошо?

— Плохо это. Хуже, чем плохо… А почему ты меня спрашиваешь об этом?

Что, Ниникай и с тобой поссорился? Ниникай мне сказал, что и у русских есть попы, которые сомневаются в боге. И еще он сказал, что это даже хорошо, что на мне столько грехов. Правильно он сказал. — Косчэ-Ханидо поднял голову, уставился прямо в глаза Пураме и заговорил горячо, по-мальчишески: — У них там все грязно, нечестно, все у них — обман и жестокость. Как я пойду к волкам без ножа, без аркана, честный и чистый?

— Так… — удивился Пурама. — Ниникай, значит, посоветовал тебе стать попом? Он говорил мне другое…

— Нет, он и мне говорил другое. Это я сам так решил.

— Ну-ка, ну-ка… Я слушать хочу.

— Решил — и все. У меня своя жизнь. Вон какую силу имеет шаман! Кругом подлец, а народ не отказывается от шаманства, и никто ему ничего сделать не может. А если священник будет совсем другим? Он все сделает, все за него будут.

— Ладно, говори дальше, — потягивал Пурама тонкую трубочку и щурил глаза.

— Дядя Пурама! Всю жизнь Куриль хочет, чтоб у него был свой поп. Из-за этого он идет на все — на любой обман, на дележ наследства, на усыновление вора. Я ведь вижу. Как мне не видеть! Да если бы у попа не было самой большой силы — стал бы он так?..

Пурама нахмурил брови, вынул изо рта трубочку и начал выбивать ее о копылок нарты.

— Все ты сказал — да? — спросил он. — А теперь меня послушай. Поп и шаман — это не одно и то же. Шаман сам себе хозяин. А за попом стоит старший поп. За тобой будет следить Синявин. А Синявин и исправник — вот это и есть одно и то же.

— Служитель бога подчинен богу, — не согласился Косчэ-Ханидо. — Мне Ниникай не говорил так, как ты говоришь.

— Молчи, если не знаешь. Не успел все тебе рассказать Ниникай. А мне говорил. Он знает все. В обоих острогах у него есть знакомые русские… Ты сказал — все пойдут за попом? Тинальгин не пойдет. А не угодишь Курилю и Синявину — с тебя сан снимут. И ты никто, на всю жизнь.

— Как это снимут, что снимут? — удивился Косчэ-Ханидо.

— Мальчишка ты, — сказал Пурама. — Крест отнимут и всем скажут, что ты богоотступник. Понял?

Косчэ-Ханидо опустил голову и стал медленно разгребать ногой снег.

— Дай трубку. Я дымом голову успокою, — попросил он.

— Потухла. На — сам набей. Покури… Что я сказал — это, однако, так, для разговора. Я тебе скажу такие слова, что ты совсем переменишься. У русских большая смута. Очень большая. Бедные люди хотят своего царя посадить. Имя забыл. Ниникай знает — спроси. Я-то смекаю, что потому исправник и собирал всех богачей. Никогда же не собирал!.. А тут как раз и война у них началась — невозможно страшная, с германцами какими-то. Вода как замутится, так уж не с одного берега. Ты вот что: эти слова от меня слышишь — и держи в голове, на язык не выпускай. А то в темный дом попадешь.

Для одичавшего парня все это было настолько ново и неожиданно, что сразу же потеряло остроту и серьезность. Косчэ-Ханидо поглядел на Пураму и, улыбаясь, спросил:

— И я попаду в такую мутную воду? Ха! Вот не знал…

— В какую воду ты попадешь — неизвестно. В мутную, в светлую, — зло осадил его Пурама. — Но попадешь. Я тебе только скажу: о попе брось думать, не дело это для богатыря. Притом все может случиться… И вот что: шибко-то Ниникая не слушай. Ему в острогах наговорят — он и прыгает, как мальчишка. Может ногой мимо кочки попасть. Я ей-то… Халерхе… так и сказал: ты такой же, а по молодости — и хуже… Вот и весь разговор. Слушать тебя больше не буду. Бери мешок. И поехали.

Упряжка Косчэ-Ханидо улетела влево, в низину. Пурама тронул прямо, пока что шагом.

Когда они съехались снова, уже на возвышенности, с которой была видна даль родных мест, с Пурамой вдруг случилось то, чего с ним никогда не случалось: он прослезился. Всего один раз, да и то мельком, он взглянул на переодетого парня — и не вынес душевного трепета. В новой пушистой дохе Косчэ-Ханидо стал вроде бы меньше ростом, но зато плечи его расширились, руки стали большими. Ремень, однако, был сильно затянут, и потому тело казалось вертким и гибким. Новая шапка не успела покрыться инеем, и скуластое лицо со вздернутыми вверх остриями бровей, длинными щелками глаз и опущенными уголками губ стало мужественным и, наверно, красивым — в мужской красоте Пурама не разбирался. Вот тут-то старый охотник, уже видевший озеро, и понял, что едет с настоящим богатырем. Он моментально представил себе, как их обоих встретит народ, и в крови зиграло мужество, ну, а глаза невесть почему защипало. И вопреки всем своим прежним словам и мыслям он вдруг отчаянно пожалел, что не выпросил у Куриля какой-нибудь необыкновенной, волчьей или медвежьей, дохи для богатыря, пожалел, что совсем не привез ему рукавицы, считая, что у мужчины рукавицы должны быть заношенными.

Он пропустил Косчэ-Ханидо вперед, но уже шагов через двести вынужден был поравняться с ним: парень остановил оленя.

— Ты куда смотришь, адо? — спросил он.

— Вон… Что это там? Через всю тундру жерди какие-то. А?

— Да я уж здорово не вижу… Ну да, жерди… Нет, это кресты из жердей…

— Правда кресты. И так много!

— С полтысячи, должно быть… Вот зачем Куриль жерди года четыре копил… Это он дорогу попу указывает. Какую страсть человек к своему делу имел. Все дочиста обдумал и рассчитал.

— Дядя. Я хочу, чтобы ты первым ехал, — сказал Косчэ-Ханидо.

— Не меня народ ждет. Тебя!

— Нет. Я ничего не сделал, чтобы въезжать…

— Адо, не обижай людей. Тебя ждут.

— Я поеду сзади. Или ночью приеду один.

Пурама подумал и благодарно вздохнул.

То, что увидел, услышал и почуял носом Косчэ-Ханидо, когда перед ним открылась родная едома, теперь вроде и незнакомая, могло поразить не только отвыкшего от людей парня, но и жителя любого острога. В абсолютнейшем беспорядке всюду торчали жилища. И было их так много, что могла закружиться голова. И наверху каждого жилища — крест. И из-за множества этих крестов в душе Косчэ-Ханидо стало холодно, неприятно: он как будто въезжал в бескрайнее кладбище… Впрочем, порядок в этом великом стойбище все-таки был — огромные тордохи и яранги богачей сгрудились в одном месте, все остальные, маленькие, были рассыпаны как попало вокруг. Снег был вытоптан до черноты, и всюду царил кавардак, как на якутском дворе, — нарты, клочья снега, навоз, вороха топлива, красные пятна крови. В одном месте — огромные кони, в другом — маленькие, там олени, здесь своры собак. Собаки брехали по-разному — одни тявкали, рычали, визжали, будто среди них шел отчаянный мелкий спор, другие — чукотские волкодавы — лаяли отрывисто, гулко, словно бухали из ружей невидимые, но грозные, уверенные в себе существа… Чем только не пахло здесь! Рыбой, вареным мясом, горьким дымом костров и сладким табачным дымом, конским навозом и русским мылом, псиной, дегтем, водкой, коровьим маслом… Была уже середина дня, народу пора бы сесть за еду, но люди будто забыли об этом. И хоть на окраине стойбища въезжавших никто не встретил, кроме юкагирских мальчишек, и Пурама, и Косчэ-Ханидо уже видели толпы людей, заполнивших большое пространство на выезде в тундру перед жилищами знати.

ГЛАВА 17

Поп до сих пор не приехал. Его ждали с утра. Утром должен был приехать и Косчэ-Ханидо, которого тоже многие ждали — одни с нетерпением, другие так, из любопытства. Но вот день дошел до середины, а не было ни того, ни другого. И люди начали волноваться. Больше, однако, тревожились за попа: как-никак, а Слепцов Кешка — поп русский, тундру он хорошо не знает, и хоть сопровождают его люди, конечно, испытанные, да ведь и они русские; какая была погода на их долгом пути, неизвестно, а встречающий Кымыыргин — человек ненадежный… С рассвета Куриль отправил навстречу попу еще пятерых мужиков на отборных оленях, и вот недавно один вернулся. Как отправленные в ночь вернулись к рассвету ни с чем, так и этот гонец нового не привез.

Ланга соблазнил ребятишек первыми встретить сказочного богатыря, но они заждались, заигрались на окраине стойбища и проглядели. А когда спохватились, Пурама и Косчэ-Ханидо уже ехали мимо пустых жилищ.

Если бы Косчэ-Ханидо был один, он бы не растерялся — в момент подлетел бы к тордоху, который узнать не составляло труда, и скрылся бы от людских глаз. Толпа ахнуть бы не успела. Но с ним был Пурама, который вовсе не собирался рассечь толпу, хорошенько огрев оленя. Напротив, Пурама ехал важно и медленно, не считаясь с тем, что переживал сейчас бедный парень.

Косчэ-Ханидо словно попал в буран, выскочив из ледяной воды. В висках у него что-то громко стучало, и стучало всего из-за одной мысли: куда глядеть и как глядеть? Если только вперед, скажут, важничает, если по сторонам, то подумают, что он ищет признания. Быть суровым, серьезным — плохо, улыбаться людям — еще хуже. С сердечной тоской он подумал о том, как было бы хорошо, если бы он подъехал к толпе простым человеком, до которого нет никому никакого дела… А в толпе между тем произошло самое страшное для него.

Сидевшие на нартах или на снегу вскакивали; расступаясь, люди грудились, образуя сплошную стену; со всех сторон, даже очень издалека, решительно сдвигался народ — бегом, толкаясь, подпрыгивая, чтобы увидеть его. Лица, лица и лица… И, несмотря на полную растерянность, Косчэ-Ханидо невольно улавливал выражения этих лиц и, больше того, различал слова, а если не слова, то тон разноязычных голосов. Все было разное — и лица и голоса. Одни вздыхали так облегченно и радостно, что-то говорили и даже выкрикивали, что парня бросало в жар. Лица у этих людей светились или немели от глубоких и добрых чувств. Другие, наоборот, узили и косили глаза, перебрасываясь словами, тон которых говорил о чем угодно, только не о восхищении богатырем.

Третьи — еще хуже: кривили губы или вдруг отворачивались, открыто насмехаясь над парнем. И от этого у Косчэ-Ханидо леденело сердце. Но такая резкая разница, пестрота людских чувств быстро уравновесила Косчэ-Ханидо. Тем более что он успел понять сложную истину: единого к нему отношения и быть не могло. По разным причинам ему завидовали, по разным ухмылялись и насмехались, и радовались его приезду, его судьбе тоже по разным причинам;

неодинаковым было восхищение пареньков-юкагиров и старцев ламутов… И стоило Косчэ-Ханидо вот так уравновеситься, как сразу к нему вернулось и самое необходимое — самообладание.

Он быстро смекнул, почему Пурама сворачивает не налево, к жилью Куриля, а направо — к тордохам родного юкагирского стойбища. Сейчас произойдет самое неприятное и самое опасное — встреча с шаманом Какой. Конечно, шаман не решился поставить ярангу рядом с жилищами Куриля и других богачей. Он остановился в стойбище юкагиров. Почему в стойбище юкагиров? Ловчит, двуногий волк…

Толпа имеет чутье. И хоть не всегда безошибочное чутье, но сейчас она догадалась, куда и зачем направились эти два юкагира, теперь известных в одном ряду с Курилем. Настоящей лавиной рванулась толпа вслед за упряжками.

Кака и Амунтэгэ нынче не были пьяными. И тому была неожиданная причина.

Старый дурак Амунтэгэ, прослышав, что людей будут брать на войну, утром засыпал себе глаза табаком. Муки он скрыл даже от друга Каки, который долго спал после пьянки, но потом сообщил ему, что ослеп. Он действительно плохо видел. И вот Кака остался тоже без глаз, потому что глаза приспешника были и его глазами. Шум толпы сильно насторожил Каку. Но он не знал и не увидел, выглянув из тордоха, кто именно приехал — поп ли, исправник ли, а может, чиновники русские. О Косчэ-Ханидо он не подумал: не может же быть, чтобы так встречали парнишку… Но толпа приближалась к тордоху — и тут сердце его оборвалось: не казаки ли едут за ним?

Кака отскочил от двери, когда увидел две однооленные упряжки и сидевших на нартах Пураму и ошаманенного сына Нявала. "Неужели и впрямь при народе бить будет? " — с ужасом подумал он, вдруг представив себе, чем это может кончиться. Он не выдержит унижения, что-то крикнет, и тогда толпа рассвирепеет…

Никакого уговора с Курилем насчет этой встречи с Какой у Пурамы не было. Но он не зря ощупал мешок, привязанный к нарте Косчэ-Ханидо, когда парень спал перед дорогой. Пурама понял все и знал, что надо делать.

Народ затих в ожидании, когда упряжки остановились возле самой двери тордоха. Было слышно только дыхание сотен людей да хруст снега под их ногами.

Не глядя ни на кого, Косчэ-Ханидо отвязал мешок, и они вдвоем с Пурамой тотчас скрылись в тордохе.

Шаман, напялив шапку до самых бровей и спрятав под нее уши, стоял за очагом, ухватившись рукой за сускарал: он уже получил оплеуху и знал, что надо за что-то держаться. Однако произошло вовсе не то, чего он ждал.

Косчэ-Ханидо даже не поднял на него глаза. Он развязал мешок и бросил под ноги шамана волка, исполосованного ножом.

— Это твой самый сильный и самый злой дух-келе, — сказал он и, не задерживаясь, быстро вышел наружу.

Немыми, ничего не понимающими взглядами встретила толпа Косчэ-Ханидо и Пураму. Что произошло? Что могло так быстро произойти — без разговоров, без малейшей задержки? Может, парень бубен ему вернул?.. И как только юкагиры сели на свои нарты, сверхлюбопытные храбрецы не выдержали и решительно отдернули дверь-занавеску.

Шаман стоял посреди тордоха, Амунтэгэ был за пологом. Возле ног шамана не было ничего, и ничего подозрительного вообще нигде не было. Но ведь Косчэ-Ханидо вошел с тяжелым мешком, а вышел с пустым!.. Что-то все-таки произошло: не случайно же Кака стоит посреди тордоха вроде деревянного идола, врытого в землю.

Белый тордох Куриля был не то что большим, а громадным, невиданным. Под его куполом можно было поставить четыре бедняцких тордоха и еще один сверху, над этими четырьмя. Да этого мало — сзади была прилажена пристройка, вроде большого крытого выхода. Косчэ-Ханидо только взглянул на это невиданное жилище и обомлел: он сразу определил, что каркас обтянут не меньше чем пятью слоями ровдуг, и, конечно, новых ровдуг. В уме моментально мелькнули числа: одной ровдуги хватит на три бедняцких ровдуги, а пять раз по три выйдет пятнадцать. Пятнадцать жилищ из одного! Это же целое стойбище!

Косчэ-Ханидо рывком выхватил из-за пазухи шкуру волка и, поспешно отдав ее старикам юкагирам, смело зашел в тордох. Сердце у него колотилось. В глазах стояли два несравнимых жилища — вот это, огромное, новое, богатое и красивое, и жилище родного отца. Болотная грязная кочка возле чистенького холма.

Шкуру старики юкагиры осмотрели со всех сторон. Обычай охотиться на волка перед свадьбой существовал не у одних юкагиров, и особой славой волчатников пользовались ламуты. Поэтому старики юкагиры поспешили передать шкуру гостям, чтобы не было никаких кривотолков. Придирчивые мужики-ламуты с видом больших знатоков немедленно вывернули ее и стали рассматривать белую кожу так, будто решалась судьба девушки — вышивальщицы бисером: не нарушен ли многоцветный узор хотя бы одной, плохо подобранной бисеринкой. О проколе и говорить нечего — это настоящий позор. Малейший кровоподтек, царапина, ссадина считались таким изъяном, который навсегда опорочит жениха, какими бы иными достоинствами он ни обладал. А изъян найти многим хотелось. У Косчэ-Ханидо были соперники — двенадцать отвергнутых Халерхой индигирских и алазейских красавцев. И были эти соперники не простыми парнями, а детьми богачей. К шкуре со всех сторон тянулись руки. И — о, боже, что бы произошло, если б Косчэ-Ханидо отдал шкуру того волка, которого он подбросил шаману! Смысл такого подарка богачи раскусили бы сразу, но для простого люда шум подняли бы иной: прикинувшись простаками, жениха опозорили бы как охотника и обвинили его в глумлении над живым существом. Этого бы хватило, чтоб расстроить свадьбу, не пустить юкагира в острог на учебу и сбить с Куриля спесь. Но, слава богу, на белой оскобленной коже никто не мог различить даже признака порчи. Тогда шкуру вывернули и стали пальцами разгребать шерсть — от шеи к хвосту.

— Я вижу, гости-ламуты вшей ищут, — раздался голос Ланги. Старик сказитель знал не один случай, когда пустяк, чепуха круто меняли судьбу людей.

И ламутам, чтобы не ссориться, пришлось отступить. Молодые богачи во главе с парнями-ламутами тихо подались назад, а пожилые передали шкуру Ланге, громко сказав:

— Пусть женится парень. Волк усыплен или нартой, или вовсе руками.

А Косчэ-Ханидо тем временем сидел на оленьих шкурах и был ни жив ни мертв. Куриль его не встретил приветствием: "Мэколдэк?" [110] — показал рукой, куда следует сесть, и продолжал возбужденно разговаривать с Ниникаем, который сидел против него с опущенной головой. В тордохе больше никого не было, но Косчэ-Ханидо не глядел на богачей и не слушал их разговора. Он был потрясен богатством своего второго отца. Очага в тордохе не сооружали, но и без него тут было так тепло и так тихо, что совершенно пропадало представление о тундре, морозе, о существовании стойбищ, опасных зверей, каких-то убогих жилищ, даже толпы людей, собравшейся будто не возле тордоха, а где-то вдали, в ином мире. Весь пол до самых дверей был застелен пестрыми оленьими шкурами.

Четыре огромных полога, один из которых был сшит только из белых шкур, оставляли еще очень много свободного места. Белый полог, предназначенный для попа, был приоткрыт, и Косчэ-Ханидо видел внутри его стол-короб, застеленный толстой материей с бахромой, на котором в серебряных подсвечниках горели толстые свечи. Сверху, с онидигила, спускался витой ремень, а к ремню был подвешен узорчатый круг тоже с горящими свечками. Между пологами и по сторонам тордоха стояли огромные сундуки, окованные железными полосами.

Лачидэдол был высоким, широким и длинным, а над ним на могучих крюках-сускаралах в два ряда висели медные, до блеска начищенные чайники и котлы. На самом же лачидэдоле тоже стояли подсвечники, только свечи в них сейчас не горели. Сам Куриль был одет в новую белую доху, перед которой украшал орнамент из разноцветного меха и рыбьей кожи, да еще был расшит сверкающим бисером… Косчэ-Ханидо переживал чувства полнейшей растерянности и отчаяния. Никогда в жизни, ни во сне после вечерних сказок, ни в мечтах о счастье, он даже не приближался к тому миру, в который попал наяву…

Одичавшего в одиночестве парня стало быстро душить желание выскочить из тордоха, из этого неправдоподобного мира и убедиться, действительно ли есть небо над головой и земля под ногами. Но он чувствовал, что стоит оказаться на воле, как родится нечеловеческая, неудержимая страсть вскочить на нарту — чья бы она ни была — и гнать, гнать оленей, гнать куда глаза глядят, лишь бы очутиться как можно дальше от Соколиной едомы. Там, в глухой тундре, в чужом или родном тордохе, он опомнится, обдумает все, что увидел, разглядит с новой стороны и уж тогда примет решение, как дальше жить… Но Косчэ-Ханидо сидел и не двигался. Потому что вместе с этим желанием в нем исподволь пробуждалось смелеющее любопытство. Ведь тордох Куриля настоящий, и сам Куриль разнарядился не во сне, а в жизни. Что, если все молчаливо вынести и стерпеть, сколько удастся, однако разглядеть этот мир поближе и поподробней?

А вырваться из него можно в любой момент…

От горящих свечей рябило в глазах, но Косчэ-Ханидо продолжал глядеть только на пляшущие вверху огоньки. Он глядел неотрывно и чувствовал, что старается не видеть пестрых шкур, которыми был внакат застелен весь пол тордоха. Он сидел на этих шкурах — и они, словно горящие угли, жгли ему зад, обтянутый штанами, чужими штанами, тому же Курилю принадлежащими. И все-таки он не вытерпел — произнес слова, которые давили горло и сами собой просились ему на язык, не вслух произнес, про себя: "Тинальгин… Куриль — это Тинальгин, только умный, не одуревший… Сколько шкур берег! А про нас не вспомнил. Нам ведь и двух хватило бы…"

Косчэ-Ханидо было не до разговора двух богачей — хозяина и Ниникая. К тому же он ничего не знал о скандале, происшедшем вчера на сходке, не знал, почему и как Ниникай появился в этом тордохе из сказки. Но чукча следил за Косчэ-Ханидо. И то ли он заметил бледность его лица и бешенство в щелках глаз, то ли чукотским чутьем уловил что-то неладное, только он приподнял голову и сказал сквозь зубы, прерывая речь Куриля:

— Сиди. Молчи и слушай. Мы о тебе разговариваем…

Они, однако, прямо не разговаривали о нем. Да и вообще они только сошлись.

До приезда Косчэ-Ханидо произошло вот что. Куриль в своем праздничном одеянии, на виду у всего народа сам направился к Ниникаю, вызвал его, не заходя, правда, в ярангу.

— Мне говорить с тобой нужно, — сказал он. — Ты должен знать, чего не знаешь. Пойдем ко мне. Сейчас.

При таких обстоятельствах и на таких условиях хорошо отоспавшийся Ниникай молча зашагал рядом с Курилем. Одет он был не по-праздничному, просто, но чувства веселого любопытства и большого удовлетворения светились в его лице, и он этого не скрывал перед толпой…

До появления Косчэ-Ханидо они только успели выяснить, что каждый из них ожидал от другого в самом начале дружбы. И это было сплошным враньем: каждый силился доказать — вот, мол, каким я был еще тогда, о чем думал. Ни о чем подобном они в те далекие времена просто не могли думать — они сошлись на неприязни к дикости и темноте, а размеров всеобщей беды юкагиров и чукчей не видели, в борьбу со злом только втягивались — особенно Ниникай — и решительно не представляли, куда эта борьба их заведет. Конечно, в торге о прошлом у Куриля "товар" был куда заметней. Однако и Ниникай не падал духом: если уж юкагирский король так унизился перед ним — при всем народе позвал к себе, то, значит, он тоже чего-то стоит.

— Ладно, Афанасий Ильич. Давай прежнее отсечем, — наконец предложил Ниникай перейти к делу. — Хорошо, ты окрестил тундру, победил шаманов, и тебе сказали: принимай полную власть…

— Кто мне сказал? — взъерошился Куриль, не дав договорить. — Сам я себе это сказал.

— Нет, давай так, как в жизни может произойти: исправник позвал тебя и сказал.

— Ты, Ниникай, слов моих не понимаешь, — опять прервал его разнаряженный хозяин. — Я сам себя позвал!

Ниникай убрал со лба челку волос и уставился на Куриля так, будто увидел его впервые.

— Это что-то новое в разговоре, — сказал он с настороженностью в голосе. — Или старое? Если старое, вчерашнее, то я ухожу.

— Правильно: новое. Только я знаю, где что говорить можно. Это ты выскакиваешь на народ и орешь так, что слышно не только в острогах, но и в самом Якутске… Да, называй меня кем хочешь: юкагирским исправником, здешним царем — не обижусь. Но я сделаю так, что со мной все будут считаться. Только считаться по-настоящему, а не как сейчас. Со мной будут советоваться, меня будут убеждать и просить. Но не распоряжаться мной и моим народом.

— Так… — протянул Ниникай, улыбаясь и поглядывая на Косчэ-Ханидо: мол, смекай, куда дело идет. — У тебя, значит, новая тайна. А скажи, Афанасий Ильич: если я такой глупый, болтливый, зачем же ты мне-то ее раскрываешь? Вот ему одному, приемному сыну, и сказал бы губами в ухо!

— Тебе говорю со смыслом. После вчерашней сходки, на которой ты топтал меня перед людьми, тебе осталось идти дальше — топтать меня вместе с исправником и, может, вместе с царем. А я не хочу, чтобы ты в тюрьме оказался. Смелые люди должны по тундре ездить, а не в каменном доме сидеть.

Влияние твое на чукчей и на юкагиров большое. Вот я и хочу, чтобы ты мне не вредил, а по возможности помогал.

Ниникай замер в ожидании новостей, хотя и не верил, что услышит что-то невероятное. Ну, а угроза его не пугала, да она и не была новой.

— …Двадцать снегов назад, Ниникай, я сидел на камланиях с закрытыми глазами. Люди думали, что я сплю. А я спал, спал, да и растоптал шаманство.

Последние годы я больше с богачами, купцами и русскими начальниками нюхался, и ты решил, что я забыл, из какого я рода… Правда, я проглядел вот этого умного дурака! — Сверкающий бисером Куриль кивнул лысой головой в сторону Косчэ-Ханидо. — Я из-за него даже хотел задушиться — так мне было досадно.

Он же мне обрезал обе постромки! Ты еще не понимаешь, какое дело погибло бы из-за тебя?

— Я? Я… постараюсь понять, — вскинул свои острые брови Косчэ-Ханидо. — Новостей слишком много — я думать не успеваю. Видно, я жил в слишком маленьком тордохе, чтобы большие мысли понимать с половины слова.

— Хватит вспоминать прошлое! — одернул его Куриль. — Не было этого прошлого… Ке! Слышишь меня? — позвал он жену. — Принеси-ка нам три миски с мясом и чаю.

— Сейчас принесу! — отозвался услужливый голос из пристройки к заднему выходу.

— Так вот, Ниникай, — продолжал Куриль. — Сегодня ночью ты полежишь с открытыми глазами, поставишь рядом свою смуту и мою смуту и от тайного разговора с Косчэ-Ханидо ты откажешься.

— Не знаю. Сначала тебя послушаю, — честно сознался чукча.

Они замолчали: колыхнулась тяжелая занавеска, незаметно прикрывавшая выход, и в тордохе появилась жена Куриля.

Еду готовили во втором, малом тордохе, поставленном сзади большого, туда и вел другой, огороженный и утепленный ход. Значит, хозяйственный угол — лачидэдол — здесь стоял так, для глаз.

Жена юкагирского головы была женщиной пожилой, но не знавшей никаких особенных тягот и потому расцветшей к старости, когда улеглись муки бесплодия. Большинство северянок уже на пятом десятке становятся некрасивыми — лица и шеи их покрываются сетью морщин, руки скрючиваются, будто злое чудовище незаметно, ночами, что ли, мнет их кожу, выкручивает суставы. Лицо Ярхаданы Куриловой испещрили тоже морщины, только хорошая пища, постоянная жизнь в тепле, а не на ветру не позволили им стать глубокими трещинами. Ни один зуб у нее не выпал, и щеки не провалились, скулы не выпирали. Она много лет уже умывалась с мылом, и лицо, наверное, поэтому было чистым, опрятным. И руки у нее не одряхлели. Спокойствие, доброта, уравновешенность светились в ее чуть великоватых глазах. Она была мягкой, какой-то уютной женщиной. Сегодня она разнарядилась под стать знаменитому мужу: домашняя пестрая шубка с орнаментом была оторочена горностаями с черными хвостиками, на шее — снизок в десять черных тяжелых бус, на запястьях — резные браслеты из мамонтовых клыков, а камусы сплошь усыпаны бисером. Косчэ-Ханидо от изумления даже рот раскрыл. Следя за тем, как Ярхадана ставит на пол доску с едой, он почему-то подумал: какое же это было бы счастье на всю жизнь, если бы вот такая женщина хоть один раз в детстве пришла к нему в полог и рассказала сказку! Но стоило жене Куриля выпрямиться, повернуться спиной, и Косчэ-Ханидо тут же увидел свою мать, любимую до безумия и до безумия жалкую.

Он не услышал приглашения пересесть к еде, но поднялся, быстро заметив жест Куриля. Глаза его словно залило горячим жиром: вдруг стало обидно за всю свою тяжкую, грустную жизнь.

Парящее мясо ели поспешно, как будто боялись, что поп захватит их за едой. Нет, просто еда была для двоих чужой, а для хозяина необязательной — он не хотел, чтобы гости смущались, и только изображал голодного.

Руки с браслетами опустили стеклянные граненые стаканы. Для Косчэ-Ханидо это были диковинные прозрачные кружки без ручек, но он даже не удивился этой невидали. Он снова чувствовал себя человеком, лишь случайно и на короткое время попавшим в чужой для него мир.

Хозяйка разлила чай. Отпив половину стакана, Куриль вытер лоб пестрой тряпицей и заговорил:

— Слушайте меня оба. Второй раз такого разговора не будет — я начну дело делать. На чьей тундре живет Чайгуургин и все чукчи? На своей, на чукотской живут. Я и все юкагиры — на юкагирской, ламуты — на ламутской земле. А кто здесь настоящий хозяин? Мы? Мы уже давно только кочуем по тундре. А настоящие здесь хозяева русские и якуты. Кто распоряжается нашей пушниной, кто сгребает ее, скрывая настоящую цену? Потонча, Мамахан, Третьяков, Березкин — все якуты. Вон еще Коновалов, тоже якут, из самого города руки тянет сюда. Нас грабят, а мы как будто не видим. А ты говоришь, Ниникай, что наши люди бедные только оттого, что наши богачи слишком богатые и слишком жадные. Американцы спрашивают у исправника разрешение на торговлю? Спрашивают. И исправник со своими советниками для царя долю берут. Якуты не спрашивают разрешения — хватают, и полный барыш — себе.

— Ты прав, — сказал Ниникай. — Якуты нам везут коровьи шкуры, водку, чай, нарты нам делают. Но торговля, конечно, не честная. Мы же не знаем, по какой цене пушнина идет в городах.

— Вот и ты со мной соглашаешься! — заметил Куриль. — А для бедного человека разве не важно, сколько взять за песца чаю, табаку или пороха? Это даже для меня и для тебя важно. Может, надо в пять раз больше брать… Вот наши люди и не будут заваривать кипяток брусникой и траву не будут курить.

— Но если мы купцов за горло возьмем, то простым якутам жить тяжелей будет, — возразил Ниникай. — Мы же их одеваем, оленину им шлем, помогаем далеко ездить.

— А товар отчего дорожает? От нехватки и еще от прижима. Простой товар не прижмешь — испортится, загниет. Его надо сбывать. И будет его не меньше, а больше. Потому он даже подешевеет. Да за ним скупщики и не гоняются. Пушнина — в ней нажива. Есть у нас и другой ценный товар — камусы, кость, лучшая рыба чир, шкуры морских зверей, языки и губы телячьи. Да мы только цены такому товару не знаем. Но товар этот наш! Вот мы и должны иметь от него главный барыш… Мы сами торговать будем. Чайгуургин согласен со мной, что нам своих купцов надо иметь. Я найду ловких мужиков, помогу развернуться им. А потом здесь, возле божьего дома, ярмарки буду устраивать. Товар сюда поплывет, а поплывет — тут и осядет.

— Мудрая у тебя голова, Афанасий Ильич! — сказал Ниникай, захваченный рассуждениями властного Куриля.

Однако этот властный Куриль тут же добавил, не обращая внимания на похвалу:

— Вот так я заставлю людей зашевелиться. От этого и нам будет выгода, и царю.

Ниникай даже выпрямился от растерянности. Он цокнул языком, будто в драгоценной шкурке обнаружил дыру.

— Ну, вот тут я уж не понимаю! — воскликнул он. — Сам сказал, что не согласен с русским владычеством, и сам собираешься им помогать. Может, ты и ясак закрепишь?

— Я хочу стать свободным соседом! Ни русским, ни якутам подручным не буду. А равноправным соседом буду. Потому и в рай не собираюсь скоро уехать, для того и веру общую принимаю, для того и хочу иметь своего попа и ученого помощника. Это я для тебя говорю, Косчэ-Ханидо. И у тебя в жизни будет эта цель. Запомни. Большой сосед не должен мучить маленького.

— Значит, ясак не отменишь?

— Нет!

— И царю помогать будешь?

— Буду!

— Так, — стукнул Ниникай граненым стаканом о доску и поднялся на ноги.

Но уходить он уже не собирался, начал шагать за спиной Куриля.

— Почему? — спросил он.

— Потому, что с русскими у нас одна земля, разделенная только реками и горами. А уйдут русские, ослабнет царь — к нам придут американцы. Эти совсем нам чужие. Они тут все подгребут, все увезут за море. И тогда нам конец. Знаешь, на каких они лодках плавают? На одну лодку могут загнать весь твой табун.

— Но и то, что царские люди делают, тоже не лучше. Они богачей-то терпят лишь потому, что с нас можно много содрать. А простой народ для них — скот двуногий. Поборы, поборы — конца этому нет. Без подарков, без взяток в остроге не появляйся. У нас голод, люди родственников закапывать не успевают, а ясак давай! Да они за этот ясак хоть бы табаку гнилого прислали, хоть бы пороху, чтобы для них же зверей настрелять. Ничего. Вот эту серебряную побрякушку тебе прислали. И все!

Куриль вздрогнул, чуть разжал плотно сомкнутые губы, но обмяк и насупился. Медаль у него висела на левой стороне груди, и, хоть она терялась на белой шубе, да еще среди бисера, он все-таки повернул голову вправо, бессмысленно уставившись на руки Косчэ-Ханидо.

— А под рождество помнишь, как угрожал нам Друскин? — не успокаивался Ниникай. — Шомпола, темный дом, пуля в лоб…

— Ладно. Помолчи, — сердито сказал Куриль. — Вижу не меньше тебя… А медаль за продвижение светлой веры дана. — Он хотел налить еще чаю из медного чайника, но раздумал, поставил чайник на место, отодвинул стакан. — Вот построю божий дом, укреплюсь немного и поеду к исправнику… с большим разговором…

Последние слова Куриль произнес тихо и примирительно. Ниникай же ничего не ответил, и Косчэ-Ханидо показалось, что больше и говорить не о чем. Ему было обидно, нехорошо оттого, что замолчал Ниникай. Резко настроенный против властного и неимоверно богатого старика, бедняцкий сын Косчэ-Ханидо очень хотел, чтобы верх остался за Ниникаем, чтобы ушел он из тордоха с поднятой головой. Тогда он почувствовал бы какую-то свободу и опору в этой свободе.

Но сейчас верх оказался за Курилем, и справедливо за ним, потому что мысли его были смелыми, размашистыми и направленными на добро для всех. Ниникай же ни разу по-настоящему не прижал Куриля и не сказал, что можно и нужно бы сделать лучше того, на что решился Куриль. И хоть Косчэ-Ханидо хорошо понял, что чужой отец его, а верней, его властелин вроде бы дело ведет к добру, на душе у него было нехорошо, как-то навыворот. Неужели придется изменить своим чувствам и убеждениям — вдруг забыть прошлое, признать это прошлое маленьким, даже ничтожным — и полюбить Куриля?.. От этой последней мысли Косчэ-Ханидо невольно передернул плечами.

Но это только казалось парню, попавшему в водоворот событий, что у двух богачей нет больше мыслей. Он ошибался. Ниникай долго разглядывал диковинный хозяйственный угол юкагирского головы, а потом вдруг проговорил:

— Стало быть, ты поедешь к исправнику. Ну что ж… Только придется тебе меня с собой брать.

— А как же. Возьму. Что я без Ниникая? — Куриль сидел неподвижно, положив на колени руки. Он смеялся над чукчей.

— Сорвет он с тебя, Афанасий Ильич, медаль, сорвет. И печать отнимет. И попадешь ты… Это ведь смута! — Ниникай быстро подошел к сидящему Курилю. — Ты что, Афанасий Ильич, не понимаешь, что это вызов царю?

— Если за такое дело возьмется глупый, то, конечно, получится смута. И даже если умный не рассчитает, когда свой нрав показать, тоже загубит дело. Я с божьей помощью все потихоньку улажу.

У Ниникая не было дружбы с врагами царя — со ссыльными. Но кое с кем из них он все же встречался. Правда, основательно поразговаривать с ними не удавалось, к тому же он слабовато знал русский язык. И все-таки главные намерения этих русских Ниникай хорошо понимал, ну, а остальное домысливал, как хотел. Сейчас, опять разглядывая богатый тордох Куриля, он напрягал все свое воображение, стремясь догадаться, какими словами разбил бы самонадеянность юкагирского головы любой из ссыльных. А такие слова были, и очень верные, он это чувствовал. Знал же он, например, что русские давно живут так, как будут жить северяне по расчетам размахнувшегося Куриля, однако именно из-за такой жизни у русских и случаются вечные смуты. Только это не убедит его: к такому разговору он давно готовился — зашвыряет словами.

— Все ты обдумал, Куриль, все, — сказал Ниникай. — Только совсем забыл, что исправник завертелся не зря. Слухи-то — помнишь, я говорил? А вдруг это правда? Вдруг дела обернутся так, что купцы-якуты без товара останутся, а Друскин твой вместе с Томпсоном в Америку уплывет? Что будет тогда?

Косчэ-Ханидо насторожился. А Куриль закряхтел и поднялся на ноги.

— Тогда ты вожаком станешь, а я — кумаланом, — сказал он, прикрывая спокойствием раздраженность. — И я погляжу… Ты первым делом оленей раздашь всем людям, а потом караваны погонишь в Якутск. Захочешь холмы ситца, чаю и табаку навозить в тундру. Но пока твои караваны туда доберутся, бунтари без тебя разграбят все дочиста. И начнется мор и людей, и оленей. А тогда уж придется тебя провожать пинками… Пойдет? Мальчишки! — резко остановился он. — Если нет бога, то чутье у народа есть? Или народ сам себе враг?

— А ты хоть с одним ссыльным в жизни своей разговаривал? — закипел Ниникай. — Дураками считаешь их?..

И вдруг он словно споткнулся, оборвал речь. Зашевелилась сэспэ, и в тордохе появился шаман Кака.

Черт в спину толкает этого наглеца! Какой разговор оборвал!..

Косчэ-Ханидо чуть не вскочил, чтобы выпихнуть шамана обратно. Сдержался — только заиграл желваками скул.

ГЛАВА 18

Кака пришел ответить на вызов Косчэ-Ханидо. Окровавленная туша волка лишила его покоя. Не испещренная татуировкой половина лица была бледно-желтой, глаз с бельмом закатился вверх — и это говорило о том, что шаман взбешен до предела.

— Что тебе надо в моем жилье? — грозно спросил Куриль, вымещая на нем гнев: тут Ниникай задел его за живое, а под ногами еще это чудовище путается.

— Апанаа, — сказал шаман очень трезво, — там люди… Они требуют, чтобы я вышел к ним вместе с известным богатырем, твоим достойным сыном… Чтобы я при нем повторил раскаяние.

— Опять что-то задумал? — еще более грозно сказал Куриль. — Сам небось и собрал народ. Смотри! На этот раз со мной не сторгуешься… Ладно, идите, объясняйтесь с народом.

Косчэ-Ханидо глянул на Ниникая, как бы стараясь проверить, стоит ли быть настороже. Чукча моргнул глазом, который слегка прикрывала длинная челка волос. И Косчэ-Ханидо напряг икру правой ноги, проверив, на месте ли нож.

Они вышли.

И только они вышли, как Куриль тут же подскочил к потайной щели и отодвинул кусок шкуры. Он не видел происходящего возле тордоха, зато все хорошо слышал.

Странный народ столпился возле самого входа — одни старики и хорошо одетые парни. Косчэ-Ханидо насторожился, сразу сообразив, что дело серьезное. Старики хмурились, незнакомые парни косились. Косчэ-Ханидо придал лицу ленивое выражение и ничуть не изменился, увидев разгоряченного Пураму, быстро ставшего между ним и шаманом.

Кака перекосил лицо: у него что-то срывалось.

К толпе между тем подходили местные парни — юкагиры и чукчи, а за ними самый разный любопытствующий народ.

И Кака опустил голову.

— Что? — спросил Пурама толпу. — Хотите поглядеть на юкагирского богатыря? Поглядите. А что ж не поглядеть! Можно бы и подраться. Только он злой и дерется, как русский. Кого покалечит, тот всю жизнь будет молча сказки рассказывать о богатыре… Зачем людей столько собрал, Кака?

— Совсем не для драки люди пришли, — завертелся шаман. — Старики захотели, чтоб я еще раз раскаялся.

— А молодых зачем за собой приволок? Чтоб они увидели, как тебя раскаиваться повезут в Среднеколымск? Я слышал — впереди попа едут казаки.

— Ты ум потерял, Пурама, — перепугался шаман. — Я раскаиваться хочу. Нынче я светлый, как лед. А то пьяному не поверили.

— Кайся. Я тоже не слышал. Это мудрее, чем драка. Только не думай, что он тебя сразу простит. Может, он захочет пожаловаться исправнику.

Толпа напряглась в ожидании, еще не зная, что может произойти. Старики были готовы услышать какое-то ужаснейшее разоблачение, а молодые собирались устроить такой злобный, злорадный шум, а может и драку, что в суматохе встречи попа юкагирскому идолу-выскочке ничего не оставалось бы, как потихоньку скрыться без следа и примет. Угроза Пурамы и замешательство шамана-чукчи ничего не изменили и еще ни о чем не говорили — просто начинался скандал. Но толпа решительно ничего не знала о подоплеке дела, не знала, что для Каки означает упоминание о казаках и исправнике.

— Нинхай! — свалил шаман голову набок и плаксиво перекосил лицо. — Глупый я, плохой человек. Пью на старости лет, говорю — не помню что. Пустил сплетню. Выкинь из сердца обиду.

Ожидавшие хлебнуть горячего ветра вдруг получили в лица брызги холодной грязи. Толпа зашипела, не понимая, что происходит, но чувствуя, что шаману уж невозможно противоречить самому себе.

— Тут что происходит? Ты зачем нас позвал? — набросились на Каку старики.

А Кака, воспользовавшись этим шумом, склонился над самым ухом Косчэ-Ханидо и быстро заговорил:

— Сволочь, меркешкин. Долго буду жалеть, что не задушил тебя в тот день… — Но тут толпа стихла, стараясь расслышать его Слова, и шаман громче продолжил: — Вырви мой болтливый язык, нинхай, топчи мое лицо — твоя воля. Если этого мало — пей мою кровь, сейчас пей!..

В толпе кто-то с омерзением плюнул, кто-то сказал:

— Он одурачил всех нас, он сговорился юкагира превозносить!

А Кака ничего не хотел слышать. Снова склонившись к уху Косчэ-Ханидо, он опять зашипел:

— Двуногая ты собака. Не верь моим словам — я их обратно возьму, когда время придет. Я буду пить твою кровь. Своими пальцами задушу. И передай это все Курилю, если он не подслушивает. Игра начинается только. Ваши грехи — для меня сало, на котором я буду дальше жиреть… Прости меня, нинхай, прости. Пусть меня покарают юкагирские келе, пусть русский келе мне выбьет глаза, а ламутские оторвут язык. Пусть якутские келе отнимут мой бубен, если я даже не в своем уме повторю сплетню… Пятью пальцами молю тебя о пощаде…

Пока он так изуверствовал, Косчэ-Ханидо наливался невыносимой ненавистью. Его большие и распухшие от мороза пальцы свернулись в огромный кулак. На эту вспышку вражды Косчэ-Ханидо сам вызвал шамана, подбросив ему волка с перерезанной глоткой. Но он считал, что Кака поймет силу его ненависти и испугается. А он не испугался. И сейчас было самое время ударить его: нет же иного способа образумить шамана-бандита. Тем более что на этот счет и договоренность была.

И он чуть не замахнулся. Однако пальцы его сами собой разжались.

Какой-то голос подсказал ему, что с этого нельзя начинать большую жизнь. Да тут кстати из тордоха выскочил Ниникай, а за ним спокойно вышел Куриль. Все, кто столпился возле самого входа в тордох, притихли.

— Что тут за шум? — спросил Куриль, обведя всех будто бы удивленным взглядом.

— Старые умные люди в игрушки играют! — зло ответил старый ламут. — Не достойно это, хозяин.

— Подождите, я ничего не знаю. Когда мне играть! Я вижу здесь почти всех женихов нашей красавицы! А вы-то чего пришли? Молодые, красивые, а бросились вот на эту тухлятину. Последнее дело — унижать соперника… Ты опять, Кака, хотел сплетню пустить, да испугался чего-то? Так я больше не потерплю. Собрал приезжих, которые не знают, что ты на обмане и злобе живешь. Говори о моем сыне что хочешь. Ну, говори!

— Э, чукчи! — смело пошел через толпу Ниникай. — Мы, может, прокатим его в тундру шаганий на пять и там бросим? Не бойтесь: он не шаман.

— Погоди, Ниникай, — громко сказал Пурама. — Я, однако, поеду встречать казаков, а если их нет — подамся к исправнику. Скажу, что Кака смуту начал.

И попятилась, поползла толпа в стороны, освобождая вход в высокий тордох.

Куриль повернулся и скрылся за дверью.

— Уезжай из стойбища, — задержался возле Каки Ниникай, направлявшийся за Курилем. — Или ночь для тебя будет очень холодной.

Круто повернувшись, Кака бросился в тордох Куриля.

А хозяин тордоха уже сидел у стола-доски и тянулся рукой к бутылке, которую успела поставить догадливая жена. Увидев Каку, он громко сказал:

— Э, сын, Ниникай, а ну дайте под зад этому человеку, которого нельзя назвать человеком.

— Куриль! — бросился к середине тордоха шаман и скорей упал на колени. — Это не я начал. Он, твой звереныш. Он заехал ко мне и бросил к ногам зарезанного, всего залитого кровью волка. Мы так не договаривались!

— Какого волка? — удивился Куриль, переводя взгляд на Косчэ-Ханидо, остановившегося у входа.

— Он обманывает, — ответил на его взгляд Косчэ-Ханидо. — Это не волк. Это его келе, его злой дух. Я убил его злого келе.

— Да вы что — черти! — стукнул Куриль дном бутылки о доску. — Откуда у него келе, и ты что говоришь, адо?

— Был у него келе, — серьезно стоял на своем парень. — Он его напустил на меня, когда я оказался в тундре один. Теперь его нет.

— Ха-ха-ха! — вдруг засмеялся Куриль, откидываясь назад. — Был и нету? А? Как же ты теперь-то будешь, Кака? — Он снова изменился в лице, потянулся к миске, взял из нее кость-мосол от бедра — и бросил ее шаману. — Держи. Это подарок мой.

— Зачем мне кость! Я не собака! — оскорбился Кака. Он бросил ее обратно на доску, повалив сразу стакан и бутылку.

— Возьми, я сказал! — сверкнул глазами Куриль. — Грызи ее. И думай. Я буду к тебе приезжать, а ты будешь показывать мне эту кость. Если она пропадет, я буду знать, что ты забыл мое последнее предупреждение. Я все слышал, что ты шептал моему сыну, сволочь! — Он так стукнул своей пухлой рукой по доске, что вся посуда подпрыгнула и загремела.

Кость опять оказалась возле шамана.

— Куриль, — вступил в разговор Ниникай. — Я вчера разговаривал с Мельгайвачом. Он ждет русских. Хочет, чтоб они ему жалобу написали. Решил забрать у Каки свой табун. Надо помочь ему. Сайрэ — его сын — должен жить побогаче…

— Олени мои! — рявкнул Кака.

— Врешь. Не твои. А тридцать шкурок привез? Или нет?.. Расплачивайся. А потом уходи с нашей дороги: мы раздавим тебя.

— Но сперва я убью вот этого выродка, — остервенел Кака, пальцем показывая на Косчэ-Ханидо.

— О-о ты какой! — отшатнулся Куриль. — Значит, не зря шептал — все-таки крови хочешь?

— Мы с тобой враги, Куриль. На всю жизнь. Но мы взаимно связаны. И ты тоже иди на уступки. Не трожь мой табун и поклянись новой верой, что позволишь мне шаманить по-прежнему, и тогда я не трону его и буду нем, как налим.

— Так. Не ошаманил и ставишь условия? Кровь или уступки? Хорошо: если ты так, то и я так. Ханидо! — крикнул Куриль. — Что стоишь — у него нож в руке!

— Какой нож? — вздрогнул Кака, не сообразив, что надо скорей оглянуться.

Ханидо прыгнул, повалил шамана спиной на шкуры, моментально придавил коленом одну его руку, а вторую руку начал крутить, вставляя в кулак шамана нож.

— Ниникай, Пурама, зовите народ, откройте дверь! Он хотел убить меня!

— Куриль, подожди. Останови. Что ты делаешь! — трепыхался Кака. — Я согласен на все. Останови…

— Нет. Хватит. Мне надоело. Я должен убрать тебя.

— Пожалей, Куриль… Ноги буду лизать… — И он зарыдал.

— Ладно, — смягчился Куриль. — Прекратим.

Приподнявшись, Кака закрыл руками лицо и спрятал голову между колен.

Наступило молчание. Шаман был сокрушен. Куриль между тем взял бутылку и стал наливать водку.

Под бульканье водки Кака тихо проговорил:

— Не думал я, что ты на такую подлость способен… Я подлый, но и мне далеко до тебя.

— Ты меня с детства помнишь, Кака. Это вот Ниникай дрался. А я за всю жизнь никого не толкнул. Но теперь вижу, что зло языком не перешибешь. Силой буду давить. Выпей, забирай кость и вон с моих глаз. Во второй раз я доведу до конца дело.

Кака ушел, даже не вытерев рта и не оглянувшись; кость он засунул в карман на ходу. Сразу вслед за ним ушел и Ниникай, узнавший от Куриля больше, чем думал узнать, и не захотевший продолжать прерванного разговора.

Исчез и Пурама.

Властелин тундры остался один на один с молодым богатырем, своим преемником.

— Ч-черт! Времена наступили… Говоришь, что не хотел говорить, делаешь, что не собирался делать. Ни голове, ни ногам отдыха нет, — пожаловался он. — Ты, Ханидо, согласен жить такой жизнью, какой живу я? А-а, не отвечай: согласен не согласен — придется. Я начал с сомнения в силе шаманов. А к чему пришел? Слышал, о чем спорил я с Ниникаем? Не забыл, что шаман говорил тебе в ухо? Ты начинаешь с ненависти ко всякому злу, сразу и действуешь. А чем кончишь? Подумай! Сто раз подумай. Боюсь я, что ты раньше времени шею сломаешь. Зла много, и зло разное. Разберись, с каким злом как надо бороться. Юкагирский род и так вымирает. Уполовинились наши стойбища. К погостам подходить страшно. Сделаешь шаг неверный — зло объединится и восторжествует. Но торжествующее зло мстительно и пощады не знает. Не всякий совет принимай, не всякому разговору верь. Нетерпеливых людей развелось нынче много. Почему не сказал мне, что собираешься волка подкинуть Каке? Послушал Ниникая и Пураму? И чуть за ножи не схватились?

Дверная занавеска заколебалась, и в тордох просунулась голова Пурамы.

Куриль, тяжело шагавший взад и вперед от хозяйственного угла до самого большого сундука, остановился.

— Мне у ихнего жилья стоять, как казаку? — спросил Пурама. — Помоложе есть люди. Я ушел.

Куриль не ответил, но помрачнел и задумался. Шурин открыто грубил, напоминая о своей свободе и силе.

— Да… Но где же поп? — вдруг спросил Куриль самого себя. — И посыльные не возвращаются… Адо, иди во второй тордох. Еды много — ешь, что хочешь. И ложись там спать. Вечером, может, к невесте своей зайдешь? Да, зайдешь. Так надо: народ этого ждет.

— Дядя Апанаа, — спросил Косчэ-Ханидо. — Нельзя ли… как это сказать… Ну, чтоб я сам решил, жениться мне или нет.

— Совсем отказываться ты не можешь. Сейчас не можешь. Время тяни. Я ей сказал, что будет только помолвка. Посмотрим… Но народ ждет, и ты сегодня должен встретиться с ней.

— Хорошо, — сказал Косчэ-Ханидо и вздохнул.

Он живо поднялся. Однако выходов из тордоха было два, и он спросил:

— А мне… через какую дверь сюда заходить? Можно я буду ходить через заднюю?

— Вот это мне нравится! — похвалил Куриль. — Мне нравится твоя скромность и твоя затаенность. Но ты можешь входить и выходить, в какую посчитаешь нужным. А когда можно, когда нельзя — об этом тоже сам будешь догадываться. Только постарайся всегда быть под рукой, чтоб не искать.

— А во втором тордохе есть полог, хоть маленький, где бы я мог оставаться один?

— Есть. Там все устроено. Да, постой. Вот еще что скажу. Мы тогда… волосы тебе как попало обрезали. Видно, что косы были. Я пришлю человека — пусть обровняет. Пураму придется просить. Но вы осторожно там, чтобы мерзлый комар не услышал, а то оживет и полетит… И потом… надо все вымыть — лицо, голову, шею, руки и ноги. Чтобы не потом пахло, а мылом. Кеша… ну, значит, поп Иннокентий, чтоб не сказал Синявину, что ты — дикарь.

Косчэ-Ханидо нахмурился, помрачнел. Богатырь, воспитанный по-старинному, должен мыться? Куриль понял его и продолжал:

— Теперь многие юкагиры моются. Времена переменились. Я похож на женщину? А я давно пеной моюсь. И Ниникай давно. Русские и американцы нас за глаза неумытыми называют. А это — презрение. И новая вера требует, чтобы каждое утро мочить лицо.

Шумно вздохнув еще раз, Косчэ-Ханидо закрыл глаза н покачнулся: стало быть, назад пути нет. Его, сына Нявала, значит, и в самом деле поворачивают к новой жизни, забирают из одного мира и переносят в другой? И он согласился? Мыться водой и пеной… К чему он только не привыкал! Он и ушел в глубокой задумчивости, но тут Куриль громко шлепнул себя ладонью по лбу.

— Господи! Я ум потерял. — Он расширил глаза и повернулся к белому приоткрытому пологу, за которым висела икона, только сейчас замеченная Косчэ-Ханидо, стоявшим как раз напротив. — Умывания не было. Обряд не соблюли. Господи! — Куриль перекрестился. — Забыл. Как же так? А? — Он пристально глядел в лицо приемному сыну, будто Косчэ-Ханидо был в это утро здесь и не напомнил ему. — Не успеваю… один. Ведь предусмотрел, что народ веселиться должен, костер и игры всякие… А про это забыл. Прости меня, бог Христос!

— Но дядя Апанаа только сейчас говорил, что юкагиры моются, — заметил Косчэ-Ханидо.

— Моются! Кто моется, кто забывает. А чукчи совсем не моются. Да разве в том дело! Надо было всем сказать. Чтоб обряд получился. Чтоб намочили даже грудным детям лица. Вот почему нет божьего человека. Я забыл, а бог не забыл. Как крестить тундру, если народ грехи перед ним не смыл? Вот же беда какая.

По телу Косчэ-Ханидо пробежала дрожь: неужели все это правда — бог ждет, пока тундра умоется?

Одна тревога оттеснила другую. Хоть голова юкагиров по-настоящему и не верил в нового светловолосого бога, он все-таки призадумался. И в самом деле: народ в честь него не умылся — и поп приближаться не хочет.

Но где Кымыыргин? Где другие посыльные?

Как только Косчэ-Ханидо ушел, появился Чайгуургин.

Голова восточных чукчей ярангу свою поставил рядом с тордохом юкагирского головы. Это, правда, была уже не яранга, а жилье, похожее на тордох. Чукча велел приподнять жерди, развести их пошире и связать по-юкагирски. Верх обтянул не двумя, а четырьмя ровдугами. И так же, как у головы юкагиров, пол весь застелил шкурами, а в чоттагине поставил стол, на котором зажег целый костер свечей. Пять больших пологов соорудил он. и один из них, самый богатый, в котором висела икона и для тепла горело два жирника, тоже вроде бы предназначался попу. Нет, голова чукчей вовсе не собирался перетягивать к себе попа. И чтоб в этом не было сомнений, он надел простую доху. Лишь рукавицы из белых камусов должны были отличать его от других богачей: в его руках власть. Богатый же полог он устроил с расчетом, что это станет известно попу. Понимал голова чукчей, что надо напоминать о себе, решительней прибиваться к тем, кто крупные и успешные дела разворачивает.

— На каких ты условиях послал Кымыыргина? — спросил его Куриль, как только он оказался в тордохе.

— Успокойся, мэй. Я обещал ему хороший подарок, если он первым встретит попа, — ответил Чайгуургин. — Больше ничего.

Он врал: в условии было еще кое-что. Кымыыргин должен был провезти попа через чукотскую тундру, а уж потом повернуть в Улуро. Знал Чайгуургин, что с крещением чукчей может произойти неприятность, а это ударило бы его. Кымыыргин и должен был нахваливать Чайгуургина, показывать тундру, говорить, что все стойбища по приказу головы снялись и перекочевали в Улуро. И тогда, если бы что случилось, виноват был бы народ, а не он, голова… Впрочем, этот крюк много бы времени не отнял — поп в середине дня все равно должен был оказаться в Улуро. Так что обман был не большим.

— А Кака к этому не причастен? — спросил Куриль.

Чайгуургин перекрестился:

— Я посылал. Кымыыргин постарел. Он теперь не срезает постромки… Ему только хочется немного разбогатеть. А я ему обещал двух оленей.

Долго разговаривать Курилю и Чайгуургину не о чем было. Но когда сходятся вожаки двух родов, да еще соседи, остальные богачи теряют свой вес и стараются не лезть им на глаза. Сейчас юкагир и чукча нарочно тянули время: чукча набивал себе цену — пусть другие знают, что Курилю есть о чем с ним так долго беседовать, Куриль же терпел пустую и вялую болтовню — одному тяжко было в пустом тордохе.

ГЛАВА 19

Так и не приехал поп в этот день.

А на следующее утро люди, проведшие в тревоге всю ночь, подумали, что Куриль рехнулся, что его околдовала какая-то неразумная сила, заставившая взяться за труд, который можно бы сделать когда угодно, только не в это время. Властелин рано поднялся. Одетый в простую неказистую дошку, он сходил к своим юкагирам и с двумя разбуженными мужиками направился на пустырь — туда, где был сложен огромный, высотою с тордох, костер, который должны были зажечь при появлении на дороге попа. Рядом с этим костром были свалены рога от двухсот оленей, рановато забитых два дня назад. Вот из этих рогов Куриль и начал сооружать холм — памятник в честь крещения северян, памятник самому себе.

Невыспавшийся люд стал появляться по одному, по два, а потом кучками; одни приходили, другие уходили. Это не было любопытством, это была тревога, тревога за Куриля, за его разум и за все его дело. Народ уже знал, что не только окрестности Улуро, но и вообще все тундры до тайги, до Алазеи и чуть ли не до моря объезжены и осмотрены и что нигде нет священного каравана. Всю ночь подъезжали упряжки с одним и тем же известием: "Нет никого" Якуты ночью ворожили на картах, а люди тундры, склоняясь у очагов, выжигали на костях — оленьих лопатках — узоры, гадая, где, в каком месте должен быть караван.

Гадальщики на костях отправили в тундру не одного посыльного, но вот уже рассветало, посыльные один за другим возвращались, а толку не было никакого.

Может, поп и все русские давно уж замерзли?.. С утра собрать бы совет богачей, старых мудрецов, а то и шаманов, и решать, что делать. Отправить бы лучших гонщиков по дороге в острог, авось встретился бы каюр и хоть стало бы известно, действительно ли священника нет в том остроге. В конце концов посадить всех мужиков на нарты — тундра большая, кто-нибудь да привез бы точные новости. Ничего такого Куриль не делал. Он сооружал памятник.

Памятник из Оленьих рогов — штука далеко не простая. Нужно так уложить эти коряги, чтобы не только было красиво, стройно, но чтобы сооружение это не поползло после таяния снега, не скособочилось и не рухнуло, обратившись в простую кучу. Куриль трудился старательно и серьезно, не обращая внимания на людей. Он стоял наверху, а мужики подтаскивали рога. Нижний ярус был весь перепутан ремнями; ремни-то потом сгниют, но рога будут сцеплены так, что устоят на трех точках и ничем их не растащишь, не свалишь, если, конечно, умело сложить. И Куриль старался. Случайные сцепления его не устраивали, он пригораживал каждую пару так, чтобы она сама держалась и держала другие пары. Он без конца шатал уложенные рога, стучал ногами по срезам черепов, вертелся, как огромная птица на сплошь дырявом гнезде.

Когда на вершине кучи Куриль укрепил последнюю пару самых больших, самых ветвистых рогов, на пустыре никого уже не было. Но это его не смутило.

С задранной головой он ходил вокруг памятника, отдалялся от него, потом опять приближался и, наконец, сказав мужикам, что, мол, здорово получилось, как-то вдруг решительно зашагал прочь. Он глядел себе под ноги и не заметил, как оказался несколько в стороне от своего жилья. Повернул, зашагал быстрее и скрылся в тордохе.

Никто не знал, что было на душе у него. Да он и сам не знал. Впрочем, и знать было нечего — душа его попала в какой-то провал, совсем опустела. В тордохе он не зашел в свой полог, не позвал жену. Он сел посередине, сгорбился и так, молча, не поднимая головы, сидел до тех пор, пока не появился сказитель Ланга.

Старик в голых руках принес штук десять костей — оленьих лопаток.

— Апанаа, — сказал он, — погляди… Может, ум твой соединит в одно разные предсказания и постигнет настоящую правду?

Он разложил перед Курилем кости.

Не пошевелив ни одним пальцем, упавший духом властелин повел ленивым взглядом слева направо и быстро спросил:

— А ты что об этом скажешь? Ты веришь гаданиям?

— Люди боятся, что от них отвернется светлая вера. Об этом говорит их ночная работа — линии на оленьих лопатках…

Куриль неожиданно двинул ногой, и разложенные кости полетели куда попало.

— Гадание и шаманство — одно и то же! — сказал он. — А люди наши разучились гадать на костях.

Ланга не поверил, однако, что Куриль не понял смысла его слов. А гнев не испугал его.

— Но если светлая вера отвернется от нас, — сказал он, — то и ты людям нужен не будешь.

И только теперь властелин опомнился.

— Вы опять собирались ночью? — спросил он.

— Да, — ответил Ланга. — Если ты для нас хорошее делаешь, то почему не считаешься с нами? Мы же хотим помочь тебе!

Поднявшись на ноги, Куриль зло прищурился, как-то поджал губы и, все-таки сдерживая себя, сказал:

— Если ты хочешь помочь мне, то иди к нашим и передай мое распоряжение: сегодня все должны совершить обряд умывания. Все — дети, взрослые, старые, убогие. Иди. Но прежде заверни к Чайгуургину и ламуту Косчэ Татаеву — пусть они сразу ко мне идут. А больше никакой помощи мне не надо.

— Хорошо, — ответил Ланга, тоже прищурившись. — Но я пойду только к своим, к юкагирам. А посыльным пусть у тебя бегает Косчэ-Ханидо. Я для этого стар.

И он ушел.

Не было никакого труда догадаться, что Косчэ-Ханидо вчера вечером не заходил к Халерхе. Вот и злится Ланга. Значит, недовольны и люди.

Куриль направился в малый тордох.

Еще не закрыв за собой сэспэ, он позвал:

— Адо, ты спишь или проснулся?

Косчэ-Ханидо сразу же вышел на голос.

— Ты вчера не сделал то, что я тебе приказал?

— Не сделал, дядя Апанаа. Я не мог.

— Так ничего не получится дальше. У тебя жизнь такая, что ты должен все делать — можешь или не можешь.

— Дядя Апанаа, я вчера ночью понял, что из меня не выйдет такой помощник, какой тебе нужен…

От этих слов у Куриля подломились ноги. Он сразу вспомнил скрюченный палец Нявала, которым он тыкал себя в грудину: "Вот тут что-то такое есть, чего и переломить нельзя…"

Чтобы не повторил Косчэ-Ханидо этих слов, Куриль просто сказал:

— Она мне то же самое говорила.

— В этом и дело. Она же глянет на меня как на бычка, а я на нее — как на важенку. Не могу.

— Но народ ждет вашей встречи. Пурама меня чуть за грудки не схватил, когда я не стал говорить о свадьбе.

— Глупый народ! — с жаром сказал Косчэ-Ханидо. — Что я им — сказочный богатырь? Я мужицкий сын. Но ведь и в сказках богатыри… чувства имели.

— В сказках! А в жизни как? Отдают — и все. Ладно. Народ, правильно, глупый. Но надо. Покажись и уйди.

Огромное стойбище умывалось.

О, это было событие перед крещением!

С самими юкагирами было не просто. Юкагиры не так давно стали мочить свои лица. Началось это с крещения новорожденных, которых смельчаки повезли в острог. Там детей окунали в лохань, и поп настаивал, чтобы взрослые тоже мыли руки и лица. Еще раньше Куриль стал на виду у всех обливать из медного чайника свою лысую голову, а жена его мылить и полоскать волосы в гремящем железном корыте. Но все это было не постоянно. Кому захочется полоскаться зимой, в морозы и вьюгу, при нехватке топлива, посуды и просто воды! Да и в теплые дни умывались больше для вида: плеснут из ладошки — вот и готово.

Впрочем, обряд умывания многими так прямо и понимался: мочить лицо, а не грязь смывать. Правда, в божьи праздники, особенно почему-то в егорьев день, весной, руки и лица пенили мылом. Малые дети, глубокие старики в счет не шли. И к бегающей ребятне не очень-то приставали. В острогах взрослые слышали, как русские женщины жалуются — их дети тоже неумытыми бегают…

Сегодня день был холодный, с сизым морозным ветром. И умываться надо было всем, по-настоящему умываться.

Юкагирская часть стойбища задымила сильней — начали растапливать лед и снег. Начали — и задумались. После крещения хитрить не придется. Значит, работы прибавится — лед таскать, топлива запасать больше. А чем вытираться?

Хорошо, если есть холст, рубаха, клок ситца. А если нет? Пыжиком? Но после вытирания пыжиком все лицо бывает в шерсти. Есть, правда, выход — сушиться возле огня. А мыло? Его выменивать надо. Но на год сколько нужно его? И дополнительная посуда нужна — чайник или котелок, а эти вещи не дешево стоят, да и где выменять их?

Все не просто на Севере. И в тягость, в большую тягость этот простой христианский обычай. И все-таки у юкагиров не так было сложно. Приноровились. Девушки моются теплой водой и не визжат. Ребятишки не ждут, когда матери вытрут их, — бросаются к очагам и сушат мордашки. А смельчаки ребята моются за тордохами, потом бегут с лошадиным гоготом и, как жеребята, подпрыгивают… И в грустной, и в веселой суматохе прошло нынешнее умывание.

Но куда хуже было соседям чукчам! Они умывались впервые.

В старину чукчи обязаны были даже от струй дождя защищать лица. Потом, однако, обычай смягчился: мочить лицо под дождем стало можно — это, мол, дух воды, келе, мочит. Но рука человека не смеет плескать воду в глаза и мыть кожу! А сегодня, холодным утром, и отныне в любую погоду надо собственными руками мочить лицо! И не только мочить, но еще натирать русской пеной, которая хоть и пахнет приятно, но зато — говорят — как ножом режет глаза. У чукчей и привычки нет никакой, и с водой труднее, и с обсыханием: костры в их ярангах горят очень редко.

Шагая от Куриля, голова халарчинских чукчей Чайгуургин озадаченно бормотал:

— Распорядиться легко… А попробуй — уговори!.. А где топливо брать? Лед надо колоть… А в чем мыться?.. Он предупредить забыл! Царь…

К Ниникаю направился Чайгуургин. Ниникай моется каждый день — один из всех чукчей. Но по дороге к нему Чайгуургину попадались яранги. И он стал зло стучать ладонью по отвесной ровдуге:

— Всем умываться приказываю! Грейте воду. Идите к юкагирам за мылом. Кто не достанет, ко мне идите. Умываться всем, даже грудных детей умывать. Грязных поп не будет крестить.

Ух, времена настали! Женщины, стискивая зубами курительные трубки, выглядывали из яранг, как звери. Мужчины притихли. И никто, конечно, не выливал чай в снег, не бросался добывать топливо, чтобы заново разжечь костры и растопить лед, который надо принести с озера. Чайгуургин чувствовал неприязнь и все больше наливался злостью и на Куриля и на своих чукчей. Он не оповещал людей, а грубо приказывал им. Но толку не было. Чукотская часть великого стойбища не зашевелилась.

У Ниникая он появился лишь после того, как обошел все яранги и побывал у Лелехая — своего племянника. С Лелехаем он и пришел к восточному чукче.

— Мужики, — растерянно заговорил он, обращаясь к племяннику и хозяину. — Никто не слушается меня. Никто. Надо дело спасать. Не будет нас поп крестить. Это же бунт против веры. Я пропаду. А вы были когда-то друзьями — помогите скорее мне.

— Надо сперва понять, почему не слушается народ. А уж потом и разговаривать с ним, — сказал Ниникай. — А чтобы исправнику подражать, для этого и ума не нужно.

— Ругай меня какими хочешь словами, но помоги, — взмолился Чайгуургин.

— Нет попа. И люди начали сомневаться — может, отменят крещение. — Ниникай был в меховых штанах и холщовой рубахе-косоворотке; он как раз собирался на умывание — в руках держал кусок мыла.

Чайгуургин беспомощно плюхнулся на пол.

— Как же мне быть? Поп все равно приедет — я знаю.

— Ты, мэй, уверен, что Кака через Кымыыргина ничего не подстроил?

— Уверен! — твердо ответил Чайгуургин. — Он ведь давно с Какой разошелся. Мне он служил и служит. Кормлю его я.

— Тогда ничего понять невозможно. — Ниникай только теперь протянул руку Лелехаю — молча поздоровался с ним по-русски. — Пошли все втроем умываться на двор. А там поглядим… Жена, выноси корыто. А сын пусть ящик несет.

Три богача — все в рубахах — отправились соблазнять народ. Лелехай радовался встрече с Ниникаем, но в то же время злился на дядю, который забрал у него половину жердей и половину ровдуги и заставил его с семьей ютиться в уродливом тесном жилье. И все-таки он пошел умыватья, но не из-за сочувствия к дяде, к беде его, а из-за восхищения перед Ниникаем, который так далеко ушел от него и стал таким заметным и смелым.

Первым на холодном ветру стал умываться хозяин. Он так сильно мял лицо, отфыркивался и крякал, что из соседних яранг стали высовываться головы. Его сменил толстенький Лелехай. Этот мылся впервые, и шумел он куда сильней своего старого друга: он и подражал Ниникаю, и вопил от железного холода, и пугался тому, что вода попадет за пазуху. Неуклюжий и старый Чайгуургин, уже дрожавший, как собачонка, посчитал неудобным орать и фыркать. И все-таки крякнул так, что в ответ ему забрехали собаки. Он не вытерпел — мыло попало в глаза; отскочив от корыта, он стал хватать грязный снег под ногами и стирать им проклятую пену; ничего не видя и чуть не падая, голова чукчей позорно бежал как-то боком, пока не налетел на ярангу.

К счастью, не много чукчей могло посмеяться над своим вожаком, который совсем недавно так грозно приказывал добывать это самое чертово мыло. Однако смех даже немногих людей был злорадным — и, конечно, никто из них не соблазнился, не стал подражать богачам.

И все осталось по-прежнему.

Спас от беды Чайгуургина, а всех халарчинских чукчей от всеобщего отчуждения враг новой веры шаман Кака.

Шаман появился как раз в тот момент, когда беспомощный голова чукчей надумал идти ссориться с Курилем, чтобы хоть таким образом показать свое рвение; к тому же он верил, что лишь Куриль способен наладить дело. Шаман в одной руке держал бубен, в другой колотушку. Чайгуургин чуть не попятился назад, когда увидел его.

— Что ты задумал? — со страхом в голосе спросил он. — Ух-ходи! Христом-богом тебя прошу.

— Мэй, ты напрасно серчаешь и напрасно боишься меня. — Шаман прикрыл бубном уродливую половину лица. — Я не совсем дурак. Иду новому келе послужить. Большую силу надо хоть раз уважить.

Чайгуургин бросился назад к Ниникаю.

А Ниникай успокоил:

— Он поможет тебе. Пусть привыкает делать хорошее дело. — И тут же насторожил: — А не знает ли он что-нибудь о попе? Не с радости ли взялся за бубен?

— Как будто нет… — теперь уже неуверенно ответил Чайгуургин.

А в соседней яранге уже грохотал бубен. Шаман призывал исполнить новый обряд — чукчи, мол, гости у юкагиров, а быть неуважительными гостями — значит поссориться.

И он сломил упрямство сородичей.

Умывались чукчи, однако, не на ветру, а в ярангах. Не в каждой яранге — в двух-трех, где появилась посуда, взятая у Ниникая, у юкагиров.

Умывание чукчей закончилось лишь к середине дня. Закончилось нехорошо, тревожно. Те, кто умылся раньше, звали к себе шамана Каку: мыло многим разъело глаза, дети плакали, девушки места не находили — глаза у них были красными, у стариков сами собой текли слезы. И Кака начал шаманить, несказанно радуясь этой будто с неба упавшей возможности.

Встревоженный грохотом бубна и сообщениями о беде, Куриль появился у чукчей вместе с целой толпой богачей и приближенных. Был вместе с ними и тихий якутский шаман Токио. Юкагиры знали, что если от мыла заболят, воспалятся глаза, то надо делать примочки — прикладывать мокрый холодный пыжик. Но Куриль не зря не прогонял Токио. Он верил в силу его внушения — и им вдвоем действительно легко удавалось уложить пострадавших за пологи с примочками на глазах.

Это неожиданное событие до конца расстроило и без того надорванного Куриля. Никаких слухов о попе до сих пор не было, а тут, как нарочно, скандал с умыванием, вмешательство шаманов. Его даже не утешала мысль, что сегодня — хотя и по воле случая — шаманы впервые служили ему, и служили именно так, как он об этом мечтал.

День угасал, попа так и не было.

Шел мелкий снег. Ветер носил его, поднимал над землей, тревожно вздымал над ярангами и тордохами. Было похоже, что начинается вьюга. И Куриль, шагая обратно к себе, чувствовал жар во всем теле: вьюга — это конец поискам, это конец надежды. Огромное разноязычное приунывшее стойбище как будто насупилось, затаилось. Оно может за этот вечер и эту ночь вспомнить свои надежды, свое любопытство, гульбу, нетерпение, обещания вожаков, а утром вдруг тихо, зловеще зашевелиться и оседать, уменьшаться в размерах и безудержно потечь в разные стороны…

Молча дошли Куриль с Чайгуургином до яранги Оммая. Каждый предчувствовал, как будет горько, тяжко и одиноко сидеть в огромных, неуютных жилищах-хоромах, но ни тот ни другой не хотел зазывать в гости. О чем говорить! Говорить надоело. И так бы молча они разошлись, если б не заметили одновременно упряжку, летевшую по дороге из тундры. Оба на миг остановились, а потом разом, рывком зашагали вперед. Снег был редким и мелким, и они видели белые тучки вокруг упряжки — снежную пыль и пар.

— Едут! — крикнул Куриль и побежал, чтобы скорей оказаться возле тордоха.

Почти лежа на нарте, головой рассекая ветер, как очумелый, несся на паре безрогих оленей сам Пурама, весь закиданный снегом. Дорога шла вниз, и он из-за пыли, снега и отчаянной скорости не все хорошо видел перед собой.

Далековато, шагах в тридцати от тордоха, он оттолкнулся от нарты и, пробежав шагов десять, все же упал. А каргины от неожиданного облегчения растерялись и чуть не налетели сначала на Куриля, а потом на Чайгуургйна.

Куриль, забыв о достоинстве, продолжал бежать к шурину.

— Ну, говори, что там такое случилось! — закричал он на бегу. — Пурама, говори.

Он никуда не посылал Пураму.

— Что! Синявин, сам Синявин к нам едет. Только след лежит на восток — обратно!

— Как — на восток?

— А так — на восток! Сам видел.

— Не его, может, след!

— Ну, я стар, чтоб меня поправлять! След от кибитки. А вместе с Синявиным едет Губаев Макарий, дьячок.

— От кого вести такие?

— Человек из Среднеколымска. Ждать его нечего — к ночи притащится.

— А почему… а как ты попал на эту дорогу?

— Так. По-своему мы рассудили.

— Гы! По-своему… Вместе с Лангой?

— Какая тут разница! Рассудили — и все. Не Кешке Слепцову к нам ехать… по таким-то делам!

— Это, пожалуй, верно, — согласился Куриль. — А следы Кымыыргина там были? Кибитка одна?

— Не одна. То рядом, то впереди кто-то ехал. Конечно, Кымыыргин…

— Не может быть, чтобы мой проводник заблудился! — с дрожью в голосе заметил Чайгуургин. — Может, Ляунит забыл что-нибудь в Среднеколымске?

— А, что ты бормочешь! — рассердился Куриль. — Отец Леонид не ребенок. Кымыыргин крутит. Я и предчувствовал это.

— Ляунит мог заболеть. Он первый раз в тундре.

— Нет, не похоже это на правду! — возразил Пурама. — На повороте я видел потухший костер и пустую бутылку. И дорога идет не совсем на восток, а немного на север. Что, Кымыыргин не знает, где Среднеколымск?

— Далеко туда? — спросил Куриль, не подозревая, как смутился и растерялся Чайгуургин, теперь уже не понимавший, зачем его посыльному понадобилось так долго и так бессмысленно возить по тундре служителей бога: пусть корыстным, однако не зловредным был их уговор.

— Да не близко отсюда, — ответил Пурама. — Я перед утром уехал. Ну, конечно, крутился…

— А снег там шел?

— Я привез его к вам: ветер оттуда.

— Тьфу! — сплюнул Куриль. — Ладно. Искать будем. Чайгуургин, снаряжай мужиков — десять упряжек. И пусть твои люди кликнут Татаева — ламуты тоже поедут. А с юкагирами — я. И ты, Чайгуургин, собирайся… Пурама останется здесь. Пурама за меня останется. Я велю быть все время в моем тордохе и распоряжаться от моего имени.

— Это как я буду распоряжаться? — оторопел Пурама.

— Так: полная власть.

— Ну, ладно. Можно и повластвовать! — усмехнулся старый охотник.

— А я серьезно, — сказал Куриль.

— Если серьезно, тогда я с Ниникаем буду совет держать.

— Да, я давно чую, что юкагиры могут и без меня обойтись, — со злым намеком заметил Куриль. — Только лед на Улуро не поломайте, а то рыба вся вымерзнет. А теперь я хочу знать поточней, где нужно искать святой караван.

Синявин едет! Это для Куриля было вроде зимней радуги и вроде зимнего грома. Конечно, поп Слепцов перед Синявиным — это все равно что Синявин перед самим богом. Честь для тундры неслыханная! Для тундры и Кешка Слепцов великий. А тут — сам священник Синявин… Можно ум потерять от счастья. Но с другой стороны — это очень тревожно. Пурама не просто прав, он страшно прав.

Знать, там, в Среднеколымске, есть подозрение, что в Улуро не безобидное дело задумано! Там все на весах вешают и всему цену определяют. И может, цену опасной считают? Недоверие? Или хотят упредить, все взять в свои руки?..

Очень радостно и очень тревожно стало на душе Куриля. Что ж, придется стелиться перед Синявиным и дьячком сплошной песцовой шкуркой, ублажить и одарить так, чтобы не осталось у них сомнения — тундра в ногах у Среднеколымска, Якутска и Петербурга. А там будет видно…

Уже темнело, когда из стойбища одновременно выехало ни много ни мало — тридцать упряжек. Куриль ехал на четырех оленях. Чайгуургин — тоже. Все должны были разъехаться по направлению растопыренных пальцев, немного охватив дорогу на Среднеколымск, но в основном — на север. Потом все делают заворот к дороге или поворачивают назад. Куриль с Чайгуургином и с Косчэ-Ханидо едут северней всех и дальше всех — в расчете на большой заворот и большую удачу.

С самого начала надо было уехать как можно дальше. Ночью караван будет стоять, и если его не найдут, то утром его увидят, догонят и перегонят, куда бы он ни направлялся… Куриль молил бога: лишь бы русские не замерзли. А Чайгуургин дрожал от страха: если беда — он пропал. С ужасом вспоминал Чайгуургин слова Ниникая и Куриля, подозревавших Кымыыргина в связи с Какой.

И ругал он себя с головы до пят — свой маленький ум, свои ноги, зашагавшие к старому гонщику; знал ведь он, что Кымыыргин в последнее время ждет подачек, намекает на несчастную жизнь. А если Кака пообещал не два оленя, а двадцать?

Ночь, как назло, была темной. Тучи висели низко, без синих просветов.

Шел мелкий снег. Бурана как будто не ожидалось, но все-таки было плохо, что падал снег: следы пропали, олени даже и не пытались найти их нюхом. Вот если б к утру расчистилось небо! Тогда бы плохое обернулось хорошим: на белом проще увидеть кибитку, а свежий след будет единственным.

Впереди ехал Косчэ-Ханидо. За полтора дня он так отдохнул, столько съел доброй пищи, даже сластей, что теперь чувствовал запас сил, пожалуй, на пол-луны.

Понравилась новая жизнь Косчэ-Ханидо. Голод — он делает злым человека.

А насытится — подобреет, и прошлые беды как-то сами собой, незаметно отстанут, теплый туман отделит пережитое от настоящего. Дня через два привезут отца с матерью, будут у них олени, будет новый тордох. После крещения он станет жить у Куриля, а родные — на Малом Улуро. Не один раз он приедет к матери и отцу. Правда, Куриль, Ниникай, Пурама не сняли с них тяжести, хоть и плакали они от счастья в ту ночь. Но поживут на людях,

убедятся, что все прощено даже богом, и, возможно, поймут истину нового, уже не ихнего времени: теперь иная цена поступкам, теперь перед злом нельзя быть трусливым.

Снял Куриль с сердца Косчэ-Ханидо и самую неудобную тяжесть. Не принуждает к женитьбе, даже как будто готов согласиться, что это не обязательно. И Халерху не принуждает. А это иное дело. Он сам поглядит на нее. И она пусть на него поглядит. Три снега прошло. Какая теперь она, какая сейчас? Ее сватало не меньше тридцати женихов. Разве такое бесследно проходит! Вместе с тем у нее так долго и так мучительно умирал отец; теперь он умер, и она круглая сирота. Ото всего этого может и порча произойти — будет она теперь то радостной и счастливой, то плаксивой и злой. Вины ее нет, но зачем такая ему? Жизнь его будет сложной, а по молодости и опасной — и начнет нелюбящая жена, как Пайпэткэ, волосы рвать… А может, все и не так, может, жизнь ее сделала самой умной и самой рассудительной женщиной, да он ей не подойдет — грубый и молчаливый, воспитанный по-старинному, дикарь в сравнении с нынешними парнями. Будет поглядывать на других, а это тоже не жизнь… А что касается людей, то мало ли какая блажь им пришла двадцать три снега назад, еще при полной власти шаманов. Теперь-то все по-другому, да и старых людей не много осталось.

Рассуждая так о своей жизни, Косчэ-Ханидо все-таки не испытывал грусти.

Даже зная, что Халерхе, конечно, было бы хорошо, если б он сразу увиделся с ней, зная, что сейчас ей немного обидно, он тем не менее чувствовал себя вполне хорошо. Вырвался он из черного мира, теперь сыт, одет, окружен вниманием — и все еще впереди. И с матерью и отцом все хорошо будет — что еще надо!.. Не было детства, пришлось долго испытывать боль? Ну и что? Зато теперь во всем теле сила, бодрость, уверенность…

Очень хотелось Косчэ-Ханидо в эту ночь отличиться — первым увидеть заблудившийся караван. Во всех жилищах спрашивать будут: "Кто отыскал?"

Конечно, ответ должен быть только один: "Богатырь Ханидо". Впрочем, он и не сомневался, что так все и случится. Не сравнить же его молодые глаза с глазами Куриля и Чайгуургина…

Не один Косчэ-Ханидо старался в эту ночь отличиться. Однако прославиться не было суждено никому: никаких признаков человека ни на глаз, ни на слух не попалось.

Лишь на рассвете, когда мороз высоко поднял тучи, а снег ко всеобщей радости перестал, каждый из ездоков пережил короткое, но обманчивое торжество, заметив справа или слева упряжку, которая — увы — оказывалась не кибиткой, а соседней упряжкой. Они прочесали тундру, едомы, холмики и тальники, как русская женщина костяным гребешком волосы. И без толку.

Неожиданно для всех показалось солнце. Оно уже стояло над горизонтом, когда у сплошных туч обнаружился край. Солнце было огромным. Оно осветило уставшие лица мужчин, зажгло огоньки в глазах оленей, которым теперь было легче бежать, видя перед собой и близь и даль.

— Теперь ты отстань, — приказал Куриль Косчэ-Ханидо. — Встретим священника — не лезь ему на глаза. Так надо.

Отстал Косчэ-Ханидо. Пригорюнился: вспомнил, что на нем не один грех.

Но всполошился, стегнул оленей вожжами.

— Там… глядите! Что-то чернеет там! — Он рукой показывал вправо, на край огромной равнины, где, кроме маленьких холмиков, ничего не было видно.

Упряжки остановились.

— А ниже крайнего слева — едома… Там. Вон что-то торчит. Ну ведь ясно, что это не куст и не яранга — верх какой-то прямой…

— Неужели кибитка?

— Я тоже не вижу, — сказал Чайгуургин.

— А-а, — болезненно сморщился Косчэ-Ханидо. — Может, я один туда съезжу?

Вместо ответа Куриль сильно стегнул оленей. Он так ничего и не видел, но уверенность Косчэ-Ханидо сейчас была высшей властью.

Он, как и Чайгуургин, долго еще не мог разглядеть что-либо определенное, однако уши его слышали все более уверенные крики Косчэ-Ханидо, а глаза уже видели слева четыре упряжки, летевших, будто на состязаниях, как раз туда, куда мчался и он.

Потом ниже холма что-то ярко, резко сверкнуло, будто осколок солнца ударился в снег и погас. Что может в зимней тундре блестеть?

— О, бог! — воскликнул Куриль.

— О, хойл! — по привычке, ошарашенно выкрикнул Чайгуургин, старавшийся обогнать юкагира.

— О, величественный, о, могучий, — лепетал Куриль, не помня себя от радости.

Заснеженная, необыкновенно большая по этим местам кибитка стояла на склоне едомы, а рядом с ней утонула в снегу нарта, на которой лежал человек, привязавший себя арканом к шестерке оленей. Все сразу замерзли? Или живые?..

Но сейчас даже те, кто летел по снегу, словно по воздуху, не могли бы сказать о себе — живые-то сами они или нет. Лаз в кибитку был закрыт шубой, а шубу вместе с крышей густо присыпал снег. Чайгуургин ткнул ногой Кымыыргина. Живой. Спал, зашевелился. Куриль тихо захохотал, как зарыдал: чуть не падая, но все же крестясь, он несся к кибитке.

Все остальные — поп, дьячок и каюр тоже спали себе преспокойно, забыв все на свете. Над ними сиял медный крест, прибитый к верху кибитки.

ГЛАВА 20

— Что такое? А?.. О, господи: я вижу Курилова… — Синявин спросонья таращил глаза, путаясь в шубах, под которыми грелись все трое — он, дьячок и каюр, свернувшийся кренделем в ногах возле лаза. — Афоня, друг мой бесценный, приехал, нашел!..

Каюр мигом выкатился на снег, а отец Синявин подался вперед, облапил юкагирского голову, не считаясь с тем, что был он в белой нижней рубахе, а шубу Куриля покрывал густой иней. Теплой мохнатой щекой он прижался к холодной щеке торжествующего, счастливейшего из северян человека.

— Прости, Христом прошу тебя: прости, отец Леонид! — бормотал Куриль, чувствуя слезы в глазах. — Виноват я, до смерти ругать буду себя, до смерти…

— Что ты, полноте, Афанасий Ильич! — Синявин тянул руку к плечу Чайгуургина, который теснил Куриля, пытаясь просунуть голову внутрь кибитки. — Здравствуй, друг мой большой Чайгуургин! Здравствуй. Приехал и ты?.. Как же нашли-то вы нас?

— Третий день ищем. Да глаза у нас узкие, и видим мы узко. Все дороги из Нижнего перекрыли, а ума не хватило глянуть на большую дорогу. Прости нас, темных, отец Леонид… Кто ж о чести такой мог подумать?..

— Да нет вашей вины! Нет. Скорей уж я виноват. А людей своих и себя зачем принижать? Я поехал к народу простому, но умному, смелому, по нашим понятиям — героическому, а если угодно — и непокорному.

Трудное слово "героическому" Куриль не понял, но слова "непокорный народ" были ему очень понятны. Однако к чему он это сказал? Намекает на пир у исправника? Или еще что-то имеет в виду?

— Правда твоя великая, отец Леонид, — ответил он и сразил священника мудростью, о которой тот уже знал, но которая превосходила все его прежние представления: — Ты к народу непокорному едешь. Народ мой не покорился черной, дьявольской вере. Но он упадет к ногам твоим, и ты скажешь, что у Христа нет детей, ласковых, как они…

— Спасибо тебе, Афанасий Ильич, — растроганным голосом ответил Синявин, — ты хорошими словами встретил меня. Но я слышу — там твои люди. Я хочу поздороваться с ними. Они непокорны такой суровой природе…

Он выбрался из кибитки в чем был — в черных штанах, заправленных в торбаса, и в двух белых рубахах. Темная рыжеватая борода с нитками проседи и кипа длинных таких же волос делали голову его очень большой и внушительной.

Мужики, а их уже было много, увидев попа, разом бросились на колени и уткнули головы в снег. Синявин от неожиданности даже вздрогнул, однако посерьезнел и привычно поднял белую руку, начертил в воздухе крест.

— Встаньте, дети мои, — сказал он по-юкагирски. — Встаньте, дети мои, — повторил он по-чукотски.

Мужики приподняли головы и, упираясь руками в снег, замерли, с величайшим удивлением разглядывая попа, знающего столько языков.

— Афанасий Ильич, прикажи им подняться, — сказал Синявин, чувствуя, что здешний властелин перестарался. — Спасибо вам, люди, спасибо за радение и труды. Я не забуду вас.

Инородцу не надо великим быть, надо знать хоть несколько местных слов — и произойдет чудо. Поп был своим. Мужики окружили его, смело разглядывали необыкновенную бороду, голубые глаза, белые руки, рубахи, пуговицы на них, курчавые волосы под бородой, на груди. И было начался разговор, но Чайгуургин быстро прервал его.

— Отец Ляунит должен одеться, — сказал он по-чукотски. — Мы должны беречь отца Ляунита.

А Куриль вышел вперед и стал распоряжаться.

Он приказал разломать нарту и запалить костер, двум мужикам велел ехать и завернуть всех тех, кто еще искал караван, а остальным мчаться в Улуро, в стойбище — к Пураме.

Вышел одетый дьячок, а Синявин скрылся в кибитке. Богачи метнулись к дьячку, вспомнив, что не оказали ему почестей и внимания. Но тихий дьячок все понимал: он обнял. Куриля и Чайгуургина, которые рассыпались перед ним мелким бисером.

Поп, одетый в медвежью шубу, высунулся из кибитки и замер. Он с удивлением глядел на широкоплечего невысокого парня, который невероятно легко ломал ручищами нарту. Он прищурился и подумал: "Ого, какими богатырями окружил себя мудрый Афоня! Шутки шутить не собирается…"

— На дорогу выпьем, пожалуй, — сказал он, показывая нераспечатанную бутылку.

Больше всех костер и водка были нужны Кымыыргину. Он спал под открытым небом, спрятав лицо в согнутые руки. Сейчас он одиноко сидел на своей нарте и дрожал всем телом, как родившийся на снег мокрый теленок, — от холода и сознания своей огромной вины. Поп Синявин заметил это и стал что-то искать возле кибитки. Он разгреб ногой снег — и все увидели мерзлые куски русских пышек и несколько граненых стаканов.

— Старик, надо выпить, — сказал по-чукотски Синявин Кымыыргину. — Почему ничем не накрылся, как не замерз?

— Отец Ляунит, проводник — мой, — вмешался Чайгуургин. — Не выпьет, пока не разрешу. А я не знаю, что с вами случилось, сколько дней вы блуждаете и почему попали в беду.

— Никакой вины его нет! — ответил Синявин. — Мы в дороге три дня, а блуждаем недавно. Я попросил его показать тундру, а потом потеряли дорогу.

— Чтобы он не терял голову, я свяжу его и отправлю к исправнику, — грозно сказал Куриль.

— Ну, Афанасий Ильич, зачем ты так круто? Я же сказал: вины его нет. Мы хорошо разговаривали — у него трудная жизнь… кажется, неудачная. Я поил его сам. Не нужно больше об этом. Душами людей, Афанасий Ильич, занимаемся мало. А любой человек — это душа. Вот беды откуда идут.

Чайгуургин поджал хвост. Он-то знал, что на душе у Кымыыргина. Обиделся к старости: не удалось разбогатеть. Но кто ж виноват, что на состязаниях выигрывает хозяин гонщика, а не гонщик. Других правил нет снегов уже тридцать… Но Чайгуургин успокоился: пронесло.

Кымыыргин молча выпил, обтер губы, ушел к оленям.

Загорелся костер. Появилась еда — мороженый чир, оленина, юкола и еще водка. Куриль не ездил пустым. И Чайгуургин тоже не ездил. Поп принес пирогов, пышек и сала. Дьячок вычистил снегом стаканы. Нарту поставил возле костра. Сели на снег, рядом с нартой-столом.

— Пусть в тундре начнется новая жизнь. С богом! — сказал Синявин и потянул полный стакан.

— С богом! — ответили остальные.

Ночь езды — это тяжелое дело. А стакан водки на голодный желудок — это дело веселое. Куриль и Чайгуургин не успели прожевать мясо, как захмелели. И на глазах подобрели. Куриль подозвал всех троих — Косчэ-Ханидо, каюра и Кымыыргина, которые осматривали кибитку перед дорогой.

— Откуда, ке? — спросил он каюра.

— Из Среднего. Там живу.

— Вот где ошибка. Надо было нашего брать, который знает здешнюю тундру.

— Я каюров не нанимаю, — ответил Синявин. — Пантелей Пантелеичу лучше известно, кого посылать. Человек этот надежный.

"Га! — удивился Куриль. — Исправник наушника приставил к попу. К другу. Вот это дела".

— Да, — сказал он вслух, — в тундре верный человек лучше знающего.

— Он очень надежный, — повторил Синявин. — Зря волновались.

Закусив, сразу двинулись в путь. Куриль не захотел сесть в кибитку и предложил Синявину ехать на нарте. Он сказал:

— Дом на полозьях, может, и хорошо. Однако наша езда совсем другая. Для памяти надо попробовать, отец Леонид.

В действительности он не хотел разговаривать при каюре, а узнать новости ему нужно было как можно скорей. Синявин, однако, уже ездил на нарте — с Кымыыргииом. Но он все понял и ответил:

— Что ж, посмотрим, как правит голова юкагиров.

И поп сел на нарту, обхватил Куриля сзади.

Караван тронулся в путь.

Они совсем немного отделились от Чайгуургина и от кибитки — и Синявин сразу заговорил:

— Важное дело меня потянуло сюда. Не крещение.

— Это я понял сразу, — ответил Куриль.

— Ты мудрый человек. Но ты не все знаешь, и потому поскользнуться можешь… беду накликать.

— Я? Накликать беду? — удивился Куриль. — А я ничего не собираюсь делать. Ты окрестишь тундру, я церковь построю. И все. Это смысл моей жизни. А что же еще?

Знал он, что Синявин ждет от него откровения, полной доверчивости.

Однако кто же с такой быстротой доверяется! Тем более в большой игре.

Но Синявин, немного подумав, сказал:

— Ничего. Познакомимся ближе — разговоримся. Свою особую власть хочешь в тундре установить?

Это было ужасно.

— Как — особую? — повернул Куриль голову. — Ты страшные слова говоришь. Я это не заслужил.

— Ты слишком стараешься. Больно широко размахнулся. Это насторожило. Надо было потише.

— Не понимаю. Наверно, стар стал.

— Понимаешь.

— Нет. На рождество-то? Пантелей Пантелеич и ты благословили меня? Я делаю — и виноват? Мне царь медаль прислал — как я могу плохо стараться?

— Ты слишком многое скрываешь, — продолжал поп свое, не приняв во внимание как будто убедительного ответа. — И многое покрываешь. А это разве не насторожит?

— Что я скрываю? Кого покрываю?

— Ну как же? Шаман плевал на Христа при людях? Он же смуту хотел устроить! Ты не донес.

— А еще?

— И еще скажу. Твоего умного парня — Константина-то ошаманили? Ошаманили. А ты не приехал. И сейчас молчишь. Простил шаману, чтобы чукчи за тебя были?

— Так-так… А еще?

— Друг твой — чукча, молодой чукотский богач, со ссыльными встречался!

— Так. Ладно. — Куриль стегнул оленей. — Много новостей для меня. А я думал, попы божьими делами занимаются.

— Попы тоже люди. Попы разные. Я волей бога при исправнике оказался, на отшибе, на Колыме, а тут особая жизнь. Никуда не денешься от мирских дел.

Осведомленность русских потрясла Куриля. Мысли его метались, как стая чаек, попавших в тордох с запутанным онидигилом. У русских были подкупленные люди, а он, северянин, доверчивый, как ребенок, даже подумать об этом не мог.

Русские опередили его. Обо всем, решительно обо всем догадались. А раз догадались, то и знают, что делать. Это ужасно… Но как поведет себя поп?

От него очень многое будет зависеть. Пока Синявин вроде бы хочет понять и помочь. Надо его одарить с головы до ног. Что ему дать? Песцов? А сколько?

Но, может, шкурки дарить оскорбительно для него: от живой твари, воняют, да что шкурки — для носки много ли надо, а менять он не будет… Серебро дать? Или золото? Серебро есть у Куриля, а золота очень мало. "У Потопчи выменять? У него золота много. Но он же ограбит…" И вдруг совсем обессилел Куриль: золота мало, а много вещей нельзя подарить — каюр расскажет исправнику, и Синявину веры не будет. Можно бы и каюру дать. Но тогда надо дать и дьячку.

Только все это тоже станет известно исправнику, раз у него в стойбище есть свои люди.

Долго думал Куриль. но наконец сказал:

— Придется ехать к исправнику. Окрестишь — и вместе поедем. Отдам печать. Ищите другого… тихого. Я устал. Кости просятся в лодку.

Он, конечно, кривлялся. И Синявин знал это.

— Сдать дела, отстраниться — это, любезный Куриль, просто. Однако я удивлен: что же ты не перечишь мне? Неужели не приготовился? Знал, что я еду не просто так. и ничего объяснить не хочешь.

— Что объяснять? Все неправда.

— Как же неправда?

— Так. Я придержу оленей, а ты оглянись назад. Кто едет последним? Кымыыргин должен ехать. А кто перед ним, за кибиткой?

— Кто?

— Ну, Костя мой. Константин…

— Не может быть… Это который нарту руками ломал?

— Который в бубен бьет и по утрам заплетает косы. Он первым твой караван увидел. А то бы мы мимо проехали. Нарту сломать — это что. У него свадьба скоро; три дня назад он на свадебную охоту ездил — обычай у нас такой, — так он двух волков задушил. Руками. Один волк — чуть меньше оленя…

— Волка — руками?

— Усыновил я Костю давно. А воспитывал его мой шурин, первый враг шаманов.

— Ты меня обрадовал, сильно обрадовал, Афанасий Ильич. Утешил. Ну, слава богу. Что ж ты меня не познакомил-то с ним?

— К скромности приучаю, чтоб не лез в глаза.

И Синявин примолк. Он оглянулся еще раз.

— Хм. Чудно…

— У меня есть враги. Они всякие сплетни пускают, — сказал Куриль. — А что шаман Кака на Христа плевал, то это было. Только он пьяница. Видит, что новая вера бьет его по рукам — вот, пьяный, и одурел. Но он уже два дня кается. При всем народе хотел себе живот распороть, только опять пьяный был — качался, все видели. И никакой смуты не было. Что, о пьяной болтовне исправнику доносить? Сгоряча исправник застрелил бы его — а на кого народ пальцем бы показал? На меня. Нет, так править я не хочу. Потом шаман не юкагир — чукча. А это — вражда. Чукчи креститься не стали бы… и так с ними плохо.

— Н-да-а, — пропел Синявин. — Не зря я поехал. Вблизи все по-другому. Ты меня успокоил. Очень боялся я…

— Чего боялся? Что шаманы смуту начнут? Га, они опоздали. И мало осталось их. За ними народ не пойдет. Тихо у нас.

— Нет, я другого боялся. Думал, что ты ради крещения тундры решил все претерпеть, а потом…

— А потом поднять голову? Рога выставить? — досказал Куриль. — Нет, какие у нас рога — солдат нет, врагов царя нет. Только оленьи рога… Но я не понимаю тебя: сам обвинил, что я прикрываю шаманство и на этом хочу выиграть во вред власти и церкви, а теперь сказал, что боялся за меня и потому сам поддерживать ехал?

— Афанасий Ильич… — со вздохом, как-то загадочно проговорил Синявин — и ничего не добавил.

А Куриль и не стал ждать пояснений. Он стегнул каргинов и тоже решил помолчать. Ему далеко не все было известно, но главное, как показалось ему, он теперь понимал. Очень плохо, что русские насторожились и хотят придержать, припугнуть северян. Но к плохому примешалось хорошее: священник Синявин определенно не соглашается с этим. Почему? Кто знает. Может, больно стало за несчастных людей, вымирающих год от года, может, решил предотвратить еще худшую жизнь, а может, хочет как-то прославиться — получить белую шапку, уехать в Якутск, а исправник ему мешает. Синявин об этом не скажет.

И перепугавшийся Куриль приободрился: большое дело уже началось, и у него есть поддержка.

Они очень долго ехали молча, пока Синявину стало невмоготу: ошметки снега, летящие из-под копыт, попадали ему в лицо, и он прятал голову, уткнувшись лбом Курилю в шею, от сидения боком спину его ломило.

— Как бы мне пересесть, — попросил он.

— Нельзя. Гнать левой рукой не могу. Немного поедем потише.

Так, потихоньку, они и выехали не то на гребень огромной заструги, не то на перелом тундры. С этого чуть заметного возвышения дорога пошла вроде бы вниз. Теперь надо бы ехать быстрей, но священник Синявин, заметив длиннейший, бесконечный ряд жердей с поперечными крестовинами, разжал руки, освободился от Куриля и сказал:

— Останови. Что это здесь такое? Сроду не видел.

— Путь богу Христу, — натянул вожжи Куриль. Он сразу снял рукавицы, и от его рук пошел пар.

— Да, постарался, — сказал Синявин, вставая. — Даже перестарался…

Догор, — обратился он по-якутски к каюру кибитки, в которой сидели дьячок с Чайгуургином, — поезжай потихоньку вперед. Ох, Курилов, Курилов! Православной церкви указал путь. В тебя просто влюбиться можно.

— Как дела в Среднеколымске? — спросил Куриль, пропустив мимо ушей похвалу.

— Что Среднеколымск! — вздохнул Синявин. Он проводил взглядом сурово замкнутого Косчэ-Ханидо, глядя при этом лишь на его руки в больших рукавицах. — Река Колыма только отражает небо. А небо мутное.

— Опять из Якутска пришла бумага? И опять с плохими вестями?

— С плохими. На войне-то все хорошо, говорят. А беспокойство у нас большое.

— Ты можешь рассказать мне всю правду?

— Рассказать можно. Тебе бы кстати-то знать. Да ведь ты человек непонятный. Скажи, Курилов, сколько раз ты собираешься жить?

— Я?.. Юкагиры верят, что можно два раза жить. Но у меня нет кровных детей, значит, и жизнь у меня одна.

— Одна! И у меня тоже… А не боишься ли ты и одной не дожить?

Губы Куриля сразу сжались так, что стали напоминать маленький лук. Он отвернулся от бородатого гостя и пошел поправлять на оленях сбрую. А когда вернулся, продолжил:

— Мои предки, говорят, пошли от медведя и женщины. Я эрбэчкан. Потому такой видом и нравом. Я только не сосу палец. Другие сосут и потом отмораживают. У меня все пальцы целы. За жизнь ухватился крепко.

— Нет. Ты просто в толк не можешь взять очень многого, — загорячился Синявин, нервно выдирая из бороды сосульки. — Ты со всех сторон под ударом.

Ты знаешь, сколько ссыльных у нас и еще на этапах сколько? А кто эти ссыльные — знаешь? Думаешь, это грабители, которые могут отобрать твой табун? Это ученые, ученые люди. Перед иным из них наш Друскин… пень, прости мою душу грешную. А вожди бунтарей пишут в книгах: богачи должны быть уничтожены. У-ни-чтожены! Приезжай — я тебе прочитаю. Думаешь, в ледяную пустыню их ни за что посылают? Здесь, в тундре, ты идешь вторым за исправником. Это — одно. А с другой стороны, вот что. Четвертого дня Друскин спросил меня: "А не заменить ли нам голову юкагиров?" Ты понимаешь? Я же не понимаю, как ты живешь, как ты не видишь опасностей!

Куриль уставился в голубые глаза попа и, словно в отчаянии, с надрывом сказал:

— А что делать, Синявин! Мы вымираем. Не я, так другой, третий начнет сопротивляться. Собака старая и та помирать не хочет. А если бунтари умные — как ты говоришь, — то почему они меня не поймут?

Синявин с такой силой вздохнул, что это было похоже не на вздох, а на хрипение мученика.

ГЛАВА 21

Пайпэткэ поседела. Поседела среди белого дня, от счастья.

Она шла к Халерхе, когда в стойбище ворвались первые вестовые. Крики "Едут! Едут!" заставили ее остановиться, но потом она побежала, чуть не падая: изо всех жилищ выскакивали люди, надевая на ходу варежки, подпоясываясь, что-то крича и устремляясь в одну сторону — к выезду в тундру возле жилищ богачей. Пайпэткэ влетела в тордох подруги, обняла ее, как мужчина, — сильно и горячо — и вдруг ослабла, плюхнулась на пол, на шкуру у очага.

— Ой, да какая же ты счастливая, Халерха! — запела она, откинувшись назад и блаженно раскачиваясь. — Какая ты счастливая! Ум потерять можно от счастья…

— А что там случилось? — Халерха по привычке теребила кончик косы, и руки у нее задрожали.

— Едут. Посланец бога, великий Куриль и твой Ханидо! Одевайся. Жених твой вместе с посланцем бога едет! Неужели это в жизни бывает? Ну что ты стоишь?! А я-то… а я-то какая была несчастная! Как я выходила замуж?

Господи! За урода, за грязного старика. Тайком от людей… Господи! — Пайпэткэ сжала руками голову и заголосила по-старушечьи — тоненько и негромко.

Эти причитания и плач не были новостью для Халерхи — она уже привыкла к ним. К тому же несчастная женщина лучше всех в стойбище знала, как неопределенно положение молодой красавицы сироты. И поэтому Халерха даже не попыталась утешить ее.

Она просто сказала:

— Иди одна. Я не пойду.

Слезы у Пайпэткэ сразу пропали. Она встала и уже как заговорщица-сваха негромко, но напористо заговорила:

— Не пойдешь, будешь жалеть. Сейчас сам народ толкнет вас друг к другу.

И тогда все кончится. И Куриль перестанет хитрить, и ты больше не будешь куклой-сироткой.

— Соединит нас народ? — прервала ее Халерха. — Как же это случится?

— Так. Не твое дело. Пурама где ночевал? У Куриля. Думаешь, мы не увидели в этом пользу. Он полночи разговаривал с Ярхаданой. За тебя Ярхадана. Она очень добрая и хочет на старости лет слово свое сказать.

— Пайпэ! Ты разве забыла, что и тебя народ соединил с Сайрэ? А что вышло из этого, а?

— Господи, что ж ты равняешь! Гадкий старик, у которого все отсохло, шаман кривой и сопливый — и Ханидо! Дура. Ты дура… Хотя нет: я не могла выбирать, а ты можешь. Ты вольная — можешь уехать. Но ты для меня, для меня стань счастливой! Ну, прошу тебя, одевайся. — Она обхватила ноги подруги и затряслась в почти беззвучном рыдании, — Ты только увидишь его — и полюбишь. Посмотри, какой он красивый и молодой. — Пайпэткэ жадно глядела снизу в ее глаза.

Но Халерха спокойно ответила:

— Он не пришел ко мне. Занимается большими делами — и пусть. Не хочу я, чтоб меня толкали к нему. Отпусти меня! А если вы что-нибудь сделаете, я обману всех вас… Вон сколько ребят мимо моего тордоха на озеро ездят…

Пайпэткэ стояла на коленях, опустив голову и плечи.

— Ладно, — сказала она безнадежно. — Как хочешь. Не видишь своего счастья.

— Не вижу, — согласилась Халерха. — И ты не видишь. Не обижайся: не одинаково мы понимаем счастье. А самое большое счастье, которое люди могли бы сделать, — это никому ничего не навязывать! Почему вы этого не понимаете? Оставьте меня! Какое счастье, если у меня умер отец!

И Пайпэткэ остыла.

— Пойдем просто так, — предложила она. — Все там… А? На глаза лезть не будем.

— В чем мне идти? — вдруг, вопреки своей твердости, сказала Халерха. — Шуба какая…

— А… а Куриль тебе не подарил? — удивилась Пайпэткэ.

— Конечно, нет.

— Тогда иди в старой. Пусть это глаза колет всем. И ему.

— Костер надо снегом присыпать.

И они пошли. Обе в сильно заношенных шубках, но обе такие красивые, такие похожие, что не здешние люди могли подумать, что это знатные, самоуверенные мать и дочь из-за высшей скромности не захотели выделяться в толпе.

Из жилищ продолжали выходить люди. Но это были теперь старики и старухи, которых поддерживали женщины, калеки, которых вели под руки, слепые, высоко поднимавшие ноги и боявшиеся потерять детишек-поводырей; двое безногих, отморозивших ноги, мужчин, тяжело дыша, ползли по снегу без всякой помощи.

Несколько якутов бежало назад, чтобы поскорей надавать пинков собакам, которые подняли невообразимый вой, словно предчувствуя беду.

А у дороги, на выезде в тундру, творилось что-то немыслимое. Смешно и страшно было смотреть на толкучку людей, давивших друг друга на совершенно открытом месте. Как будто на бескрайней пустой равнине существовал какой-то невидимый круг, в котором обязательно должны находиться все и не попавшие в который будто рисковали жизнью. День ушел за середину, вчерашний ветер почти совсем стих; светило солнце, было морозно. Борясь за место возле дороги, толпа горячо дышала, и ветерок относил чуть в сторону белый трепетный пар.

Властвовал здесь Пурама. В сущности, дел у него было немного — разъединить толпу пополам, чтобы дорога осталась свободной. Сперва он хотел вытянуть эти две половины как можно подальше, чтобы священник Синявин дольше ехал через народ и чтобы всем было видно его. Но толпа жила своей жизнью.

Разнаряженные богачи стали впереди всех и лишь усмехались, когда Пурама просил их пройти вперед, — им не хотелось издалека возвращаться назад, вслед за попом. Ну, а простой люд все прибывал и прибывал и не умещался между белым тордохом Куриля и знатью. Пурама с помощниками-парнями рассекали толпу, но толпа за их спинами тут же смыкалась. Все хотели быть поближе к дороге.

Постаревший охотник к знати больше не подходил, потому что уловил ухом одну как будто уместную и веселую шутку, но которая в самом деле была оскорбительной: мол, распоряжаться толпой — это вовсе не то, что распоряжаться стадом оленей. Курилю такую шутку никто бы не бросил. И Пурама толкался в гуще простых людей. Духом он, однако, не падал: он знал новость, которую еще знал только один человек, привезший ее и быстро уехавший отсыпаться, — Кымыыргин. Если было бы можно, старик здорово пустил бы ее в оборот, стегнув, как вожжами, всех богачей по самодовольным лицам. Но он молчал и лишь напряженно искал глазами одного парня или его мать, которым он должен был рассказать эту новость.

Пураме нужна была Пайпэткэ, и он увидел ее издалека. Бросив дело, к которому, впрочем, никто его не принуждал, он перехватил ее вместе с Халерхой на пустыре, возле памятника из оленьих рогов.

— Где твой сын? — налетел он на нее, как сокол на мышь. — Где Сайрэ? Я все глаза проглядел!

— А зачем он тебе, Пурама? — не особенно встревожилась Пайпэткэ, зная, что время сейчас хлопотное, и предполагая, что парня нужно куда-то послать.

— Его надо одеть в новую шубу. Его поп в острог, на обучение забирает. Вместе с Ханидо он поедет.

— Ладно тебе шутить. Уж ты-то не считай меня дурочкой. Он тут, в толпе, раньше всех убежал.

Но у Пурамы шапка была на макушке, узкое лицо его не обещало легкой улыбки.

— Мне шутить и смеяться некогда! Вон сколько дел у меня! — кивнул он на толпу. — Говорю: едет он в Среднеколымск. Кымыыргин сам от Синявина и Куриля слышал. Они стукнули по рукам, как купцы. Значит, все.

Пайпэткэ бледнела, все сильней и сильней прикусывая нижнюю губу.

— Ай! — крикнула она, отыскивая рукой опору.

Халерха подхватила ее.

— Да некогда мне истерику слушать! — почти закричал Пурама и этим образумил ее. — Найди его. Беги в мой тордох. Там, в верхнем мешке у полога, есть шуба — немного приношенная, но хорошая. Одень его — и сюда. Пусть будет у меня на глазах.

Даже в далеком детстве Пайпэткэ так не бегала, как сейчас. И только сумасшедшей она прыгала так, как прыгала позади толпы, высматривая своего сына.

Перестав наблюдать за ней, Пурама сказал Халерхе:

— А ты не слушай ее. Свой ум имей. Но сегодня весь вечер никуда не ходи. Поняла?

— Поняла, дядя.

Только вечером Пайпэткэ узнала, что волосы у нее поседели. От счастья люди тоже седеют.

А Халерха попала в самый водоворот. Не успела она приблизиться к шумящей толпе, как возле нее объявились парни, девушки, потом еще парни — хорошо знакомые, плохо знакомые и совсем неизвестные. Она так растерялась, что совершенно не могла управлять собой. Она лишь видела угодливые и горделивые лица красивых, стройных, разодетых парней да чувствовала, что помимо желания продвигается через толпу все дальше и дальше.

И она оказалась там — рядом со знатью.

Небольшой караван люди увидели издалека. Увидели сначала кибитку — очень высокую и широкую, и стоило кому-то сказать, что движется божий дом, как по толпе загуляла эта нелепая весть. Но весть была не совсем нелепой.

Над кибиткой вдруг что-то ярко сверкнуло, и не белым огнем, а золотым. Толпа ахнула от удивления и начала тесниться, предчувствуя чудо и боясь этого чуда. А когда стоящие впереди различили оленей, толпа зашевелилась и потекла. Люди бросились вправо и влево, выравниваясь по богачам.

Первой упряжкой правил Куриль. Но все глядели на бородатого человека, который стоял на коленях сзади него. За ними ехал Чайгуургин и второй человек, тоже возвышавшийся сзади. Потом шла упряжка с одним ездоком, наконец — кибитка с большим медным крестом наверху.

Шагах в ста караван остановился. Все ехавшие поднялись с нарт, собрались в кучку возле кибитки, что-то еще помедлили и потом важно двинулись на толпу.

Все, что происходило сейчас, было настолько удивительным, что народ растерялся. Все думали, что поп проедет через толпу и скроется в тордохе у Куриля. А тут оказалось, что все движутся прямо в толпу, и пешком!

Первым медленно шагал не сам поп, а его помощник. И хотя дьячок нес на груди икону в сверкающем ободе, никто понять не мог, почему главный священник идет сзади него. Это было тем более удивительно, что с иконы глядела женщина, а не Христос. На голове дьячка была шапка с высоким верхом, жидкие волосенки свисали вдоль щек, редкая борода пряталась под иконой, голубые глаза терялись в глубоких ямках. Был дьячок худым, угрюмым и как будто больным. Зато совсем по-другому выглядел поп. Толстый, в медвежьей шубе, он светился здоровьем и, казалось, совсем не устал. На его голове сидела круглая шапка-боярка, сшитая из дорогого, не здешнего меха; из-под шапки на плечи спускались волнистые волосы; на животе — ниже густой, огромной, просто чудовищной бороды — висел большой узорчатый крест, сияющий золотом. Однако главное было не это. Левой рукой поп нес дымящий сизым дымом очаг, держа его за золотые цепочки. Он нес его как-то неосторожно и, страшнее того, вдруг начал встряхивать его и раскачивать, будто собираясь со всего маха кинуть в толпу, а может, и в стойбище… За священником шли двое: справа — Куриль в белой богатой дохе и без шапки, слева — Чайгуургин, тоже без шапки. Последним шагал Косчэ-Ханидо, держа под мышкой две толстые книги, а в опущенной руке шапки — свою и Куриля.

Толпа стояла как завороженная.

И вдруг шагах в десяти от людей дьячок упал на колени, приподняв икону и спрятав за нее голову. И словно два невидимых существа быстро потянули ремень под ногами толпы, сбивая каждого с ног.

Тундра была на коленях, тундра кланялась новому богу.

— Господи Иисусе Христе, владыка небесный, да исполнилась воля твоя, да прими под десницу свою разноплеменных детей и рабов своих, жаждущих и любящих тебя… во веки веков!.. — Голос посланца бога был густым, как осенняя тьма, и сильным, как рев медведя.

Смысла чужих слов, произнесенных то скороговоркой, то нараспев, понять, конечно, никто не смог — и от этого страшный, неслыханный голос казался таинственным, неземным. Люди отчаянно кланялись и крестились. Чувство страха перед неведомым было в самой крови северян, и вдруг короткая, оборвавшаяся молитва напрягла всех до предела. Может, сейчас с неба послышится другой, еще более грозный голос? Нет, ответного голоса не раздалось — и люди удивлялись: зачем же так грозно разговаривать с богом?

Убедившись, что люди не встанут со снега, пока не будет знака, поп подошел к дьячку, велел подняться с колен и сразу заговорил. Теперь его голос был ласковым и земным, да и заговорил-то поп по-юкагирски!

Уже первые два слова всех подняли на ноги.

— Дети мои! На вашей земле, в вашей тундре, в ваших жилищах, в ваших семьях и в ваших душах наступил новый день…

— Сла-аб бо-ог! — раскатисто и протяжно, не дав попу передохнуть, прокричала толпа.

Синявин быстро моргал. Он не ожидал, что его перебьют, он не ожидал, что люди так хорошо подготовлены. Однако что эти люди кричат?! Дьячок, стоявший рядом, повернул к нему голову и открыл рот. Оба они отчетливо слышали: "Слаб бог". Синявин глянул на Куриля, но тот был непроницаем — он смотрел поверх толпы, куда-то за озеро, и думал бог весть о чем. Сан обязывал здешнего властелина духа быть мудрым. Учить или переучивать толпу, тем более возмущаться ее поведением, он не мог. К тому же — в отличие от исправника — Синявин не только не испытывал отвращения к северянам, но и глубоко жалел их. Три здешних языка знал он. И все это, вместе взятое, помогло ему понять, что никакого подвоха тут нет, что люди искренне прославляют Христа. Он прикрыл глаза, давая понять дьячку, что ничего особенного не случилось.

— Православная вера — всемогущая вера, — опять заговорил Синявин, но теперь по-чукотски.

Толпа вскрикнула от удивления. Люди медленно, но уверенно двинулись ближе к попу, охватывая приезжих со всех сторон. Лица их ожили, повеселели.

Поднялся одобрительный шум. Поп замолчал, ожидая, пока прекратится движение.

Опомнившись, Куриль стал махать руками, останавливая толпу. Когда воцарился порядок, поп продолжал:

— Новая эра сильно изменит всю вашу жизнь. Вы больше не будете жить в сплошном черном страхе. Вы будете бояться одного светлого бога, который наказывает только за грехи. Поэтому в промыслах ваших будет больше удачи. У очагов будет больше радости.

— Ла-ай, бог! — закричала толпа.

Дьячок опять вздрогнул и обернулся к Синявину. Он был бледен, как снег.

Но Синявин видел до уморы невинные лица, сопливые носы, искрящиеся надеждой и восхищением глаза — и сердито махнул рукой, приказывая дьячку успокоиться.

И еще несколько раз народ прокричал "Слаб бог!" и "Лай, бог!" в ответ на речи Синявина.

Куриль стоял в особенном напряжении. Он не только учился у попа разговору с народом, но еще и хотел понять, можно ли надеяться на Синявина, на его поддержку и на его защиту. Он знал, что Синявин не желает зла людям Севера, знал, что у него с исправником нет настоящей дружбы, что говорить он может только угодные царю и церкви слова, — и все-таки рассчитывал приметить никому не приметное. Перед Синявиным столько людей, все идет так живо, согласно и складно, но воспринять это можно по-разному. Можно обрадоваться и понять, можно перепугаться и замахать руками, открещиваясь. Куриль следил за словами попа, за его лицом, за его движениями. Однако слова Синявина были неожиданно сбивчивыми, неуверенными, мелкими. Да вот он уже и замолчал. Так быстро!.. Уходит…

Синявин, подняв крест на уровень глаз, будто пряча лицо, и со звоном встряхивая очаг, двинулся прямо в толпу.

"Что у него на уме и на сердце, что он понял, что скажет?" — переживал Куриль, шагая вслед за Синявиным. Его и Чайгуургина окружили знатные люди. У Куриля сильно замерзла лысина, он надел шапку — и тогда все богачи тоже надели.

А простой люд опять начал падать перед священником. При этом юкагиры вскликивали:

— О хойтэгэ!

— О хэвкинчэ! — говорили ламуты.

— Айыы тагара! [111] — привычно падали на колени якуты.

А чукчи лишь поражались всему, что видели, и не знали, какие слова сказать великому келе, которому они, однако, не очень хотели верить.

— Гоччемей! Какомэй! — повторяли они — и все-таки падали на колени.

От удивительного очага, которым махал священник, шел вовсе не дым, а видимый запах. Для северянина запах дыма многое значит и говорит о многом.

Сладкий же запах от священного очага хватал за душу, переносил в какой-то иной, не здешний мир…

Шагая среди богачей, Косчэ-Ханидо мало что видел. Мелькали руки молящихся, до блеска вытертые колени штанов, не то потерянные, не то брошенные на снег рукавицы; изредка он перехватывал взгляды, полные растерянности, удивления, беспомощности. И вдруг его словно обожгло кипятком. Халерха! Да, Халерха… Она промелькнула и скрылась, но он видел ее. Она в плохонькой дошке, края рукавов блестят, лицо бледное-бледное, глаза — как у ребенка перед страшной озерной волной, припухшие губы как будто вздрагивают — может, шепчут молитву. Она скрылась из вида, когда уперлась лбом в истоптанный снег. В одной ступне от ее головы промелькнули ноги шагающих богачей, и на спину ей полетел грязный снег. Как же так получилось, что он, Косчэ-Ханидо, друг ее детства, шагает в тесной толпе самых богатых людей, рядом с Петрдэ и самим Тинальгином, а она, круглая сирота, осталась там, в толпе бедняков и калек? У него защемило сердце. Куда понесла его жизнь? Зачем? Как он мог согласиться на это?

Продолжая шагать, Косчэ-Ханидо вдруг до отчаяния возненавидел всех и каждого в отдельности, кто важно шел впереди, по бокам, сзади. "Вот все они вместе, — жестоко рассуждал он. — Они говорят разные слова, ругаются, что-то доказывают, враждуют, но вот все они вместе, и с ними — поп, крест, новая, никому не понятная вера. Сила у них, вся сила у них. Куда от нее денешься, что против нее сделаешь?! И я среди них. Почему я среди них? В грехах — вот почему. Честного не примут к себе!"

Сильный треск костра, налеты жаркого воздуха, клубы дыма в безоблачном небе еще сильней распалили чувства и мысли Косчэ-Ханидо. Солнце заметно свалилось к закату, на лицах и на одежде людей плясали отсветы пламени — полыхал огромный костер в честь приезда попа.

"Они все вместе заговорят меня, одарят, обкрутят, — продолжал рассуждать он. — А не сладят — вытолкнут и растопчут. Да они и не дадут научиться читать… — И мысли его опять перекинулись к Халерхе, к подружке детства. — Сейчас уйдет в свой сиротский тордох. А дрова есть у нее? А пища?

Может, Куриль в суматохе забыл, что она сирота? Чай вскипятит? Или пойдет за тальником? Что она ест? Где берет? Ждет подачек или выпрашивает?.." А у Косчэ-Ханидо нынче будет все, что захочет, — любое мясо, от жира прозрачная рыба, сладости, водка. Будет пир, будут важные разговоры… Она головой уткнулась в снег, а он несет священные книги…

"Куриль оттолкнул ее. Она лишняя. Она не нужна. И она сегодня это поймет… — И Косчэ-Ханидо, приближаясь к стойбищу, вдруг вспомнил, что перед тем, как заметить ее, он видел красиво одетых парней — кажется, двух ламутов и одного из сыновей Тинальгина. — Уедет она из Улуро. Уедет…"

Перед самым тордохом Куриля толпа была такой плотной, что богачи перемешались с простым народом. Прикрывая глаза крестом, поп едва пробирался к входу в тордох.

Скрывшись за дверью, Косчэ-Ханидо опять увидел себя среди самых богатых людей, к которым не примешался ни один простой человек. Здесь были Куриль, Чайгуургин, Татаев, Петрдэ, Тинальгин, Оммай, Мевет, Омкат, Ранякургин, Лелехай, Веня, Чэндилуу, Уэдэкэй, и еще, и еще богачи. Сколько же их!..

Оглядевшись, Косчэ-Ханидо не увидел здесь Ниникая. А Пурамы не было даже там, у заднего выхода, где толпилась прислуга. Передав книги дьячку, Косчэ-Ханидо сел на сундук и стал озираться, как собачонка. Он уже знал, что сегодня — несмотря ни на что — он уйдет из тордоха.

"Пойти к Ниникаю? — раздумывал он. — Или сразу идти к Халерхе?"

Он не знал, на что решится. Только он не останется тут.

ГЛАВА 22

От маленького стола через весь тордох протянули холст. За стол посадили попа и дьячка, а остальные гости и сам хозяин устроились на шкурах. Полыхало много свечей, и в тордохе было светло, тепло и торжественно. Никто из богачей так чисто, опрятно не жил, никто никогда так не размахивался в гостеприимстве. Бутылок было совсем немного, еду подали в тарелках, на подносе и в блюдцах. И все вели себя тихо, строго и чинно, стремясь доказать священнику, что такая жизнь, такие пиры привычны для каждого.

Косчэ-Ханидо не удалось скрыться с глаз хозяина: обходя гостей, Куриль посадил его вдалеке от стола, напротив старого Тинальгина. Пришлось сесть и затаиться.

Положение парня было ужасным: ни одного человека, близкого ему по возрасту, здесь не было, кругом старики, а напротив сидят этот ненавистный Тинальгин да еще такой же жадюга Петрдэ. А на воле горел костер, ребята с девчатами, наверно, готовились к хороводу. А в тордох к Халерхе, может быть, влезли подвыпившие женихи; он тут сидит и важничает, а там смеются над ним…

Пир начался. Русский поп заговорил первым. Он сразу превознес Куриля до луны и пошел, пошел восхвалять его, богачей, дело, к которому так удивительно хорошо приготовилась тундра. Косчэ-Ханидо то слушал его с величайшим вниманием, то вдруг словно проваливался в пустоту, из которой и видел всех этих далеких от него и как будто не живых людей. Он глядел на холст, на еду, на свой стакан, до краев полный горькой воды. Его сильно тянуло к этому стакану — очень хотелось поднять его, выпить все до самого дна, потом зашататься, осмелеть, встать и шагнуть к выходу. Но он сдерживался. Стоило ему подумать, что вот такой, пьяный, он зайдет к Халерхе, а он уже непременно зайдет, если выпьет, становилось ясно, что очень быстро окажется совсем одиноким: Халерха прогонит его, а может, и лицо расцарапает…

Голос Куриля заставил его опомниться.

— Я очень счастлив, — услышал Косчэ-Ханидо. — Жизнь я прожил недаром.

Сделал, что мог. Но сил у меня осталось немного. И силы эти я отдам строительству церкви. Я постараюсь построить ее как можно быстрей. А потом — на покой. Зазвенит колокол с высоты, и я скажу богу Христу: "Твой сын служил тебе до конца, но постарел…"

Это было настолько неожиданно не только для Косчэ-Ханидо, но и для всех, что из тордоха как будто вылетел воздух — такая обрушилась в него тишина. Синявин даже поднялся в рост над столом. Он начал с жаром высказывать удивление, озабоченность, веру в могучие силы головы юкагиров.

Но Косчэ-Ханидо и не слушал его. Он вдруг понял, что произошло самое ужасное, чего он никак не ожидал. Куриль уходит, Куриль переломился. Всего несколько дней назад Косчэ-Ханидо слышал такие бодрые, такие горячие и молодые слова, полные решимости, самоуверенности, — и вдруг все это забыть… Догадка была простой и верной: там, в тундре, Синявин сказал Курилю что-то такое, отчего и произошел перелом. "Исправник… убирает его с дороги, — решил он. — Потому и приехал не поп из Нижнего, а он, Синявин…"

Косчэ-Ханидо был прав. Беспощадная истина перешибла вожака юкагиров, как палка сосульку. Конец дружбе с исправником. Пантелей Друскин бесконечно двуличен, жесток и неприступен. И что бы теперь ни говорил поп Синявин, как бы ни защищал его, а исправник — это исправник.

Плохо, совсем плохо стало на душе Косчэ-Ханидо. Огромный, богатый тордох как будто начал разваливаться…

И тут совсем некстати закряхтел Петрдэ:

— Да, видно, к тому оно и идет. Я говорил… Раз уж оно дело такое: божий дом, ярмарка, книжки, божьи и царские люди. Тут голова должен и писарем быть. Только больно он молод…

Это прямо касалось Косчэ-Ханидо, который как раз и должен ехать учиться на писаря: как сказал в дороге Синявин, на попа должен учиться человек помоложе. Все богачи уже знали, что приемный сын Куриля не будет попом.

— Так ведь старого писаря где найдешь! — ответил старику Петрдэ

Тинальгин. — А молодой — как раз хорошо. И парень он добрый. Я не забуду до смерти, как он осчастливил меня — сто, нет, кажется, полтораста оленей спас для меня. Сколько их было, нинхай?

Тинальгин явно заигрывал. Он как будто забыл, что оленей было около ста и что Косчэ-Ханидо обманул его. Не услышав ответа, он продолжал:

— Мы так и должны — помогать друг другу. Ляунит правильно это сказал.

И тут Косчэ-Ханидо сорвался.

— Кому я сделал добро? — высоко поднял он свои приметные брови.

— Мне. Неужели забыл? Год был какой, а ты меня пожалел. Мог бы мимо пройти.

— Я оленей спасал. От волков. А делать тебе добро, жалеть тебя я не собирался. Старик Тинальгин забыл, что в тот день он меня, моих мать и отца отправлял в могилу.

Он встал, схватил с сундука шапку и быстро исчез из виду, оставив двух стариков богачей и всех, кто слышал его, немыми, растерянными.

А что ему было терять! Что мог сделать ему Петрдэ — дядя вдруг ослабевшего Куриля: все равно учиться пошлют. Ну, а Тинальгин съел и может обтереться: не ему лезть с жалобой к Курилю. Остальные же ссору поймут как она есть и даже злорадствовать будут.

Нанюхавшись ладана и свечной гари, Косчэ-Ханидо прямо-таки ударился о свежий морозный воздух.

Ох, как хорошо было на воле! Солнце уже укатилось в дальние земли, а луна еще не взошла, однако было светло: огромный костер полыхал во всю силу.

Пламя прыгало, озаряя вверху белую тучу дыма, по красному снегу метались длинные тени — вокруг костра толпился народ. Там громыхали бубны, то стихая, то усиливаясь, оттуда неслись четкие, складные голоса — и все это значило, что народ начал хороводить.

Немного подумав, Косчэ-Ханидо зашагал к костру. Рассудил он отчаянно:

"Да завалился бы он, этот тордох! Кто я им — сосунок? В таком мире послушником не проживешь…"

И все-таки хороводить он не пошел. Ноги сами свернули вбок, в темноту, туда, где жили чукчи. К кому же с такими плохими вестями было идти, если не к Ниникаю!

Он не знал, где живет Ниникай, но ярангу богача всегда найти просто. И он сразу нашел ее. Однако яранга была пуста. Не раздумывая, Косчэ-Ханидо направился в противоположную сторону — ближе к берегу, к Пураме. А вот тордох Пурамы ничем не отличался от всех других. На том месте, где он раньше стоял, вообще ничего не было. Да ведь юкагирские жилища к хотонам [112] не привязаны, как якутские: за три года сколько было перекочевок!.. Заходить — спрашивать он не хотел, чтоб не нарваться на разговоры и не застрять.

И ушел Косчэ-Ханидо в тундру, на крутой берег озера. Там он встретил восход луны, там и обдумывал свое будущее.

Теперь у него была почти полная определенность: он не будет попом — и это. наверное, хорошо. Какой из него поп?! Надо скорее налаживать жизнь: привозить родителей, ставить тордох, получать от Петрдэ сто оленей — а он их пригонит, теперь, с перепугу, пригонит быстро. И потом собираться в дорогу, в новую жизнь. Что еще? Да, сватовство… Даже не сватовство — сперва просто встреча. Ох, как тяжело ему было идти к Халерхе! Но надо, и как раз надо сегодня идти. Иначе будет еще тяжелей.

К Халерхе он пошел поздно — все ждал, когда начнется самый разгар хороводных плясок у большого костра, когда всем будет не до него и не до Халерхи.

И он только поравнялся с крайним тордохом, как нарвался на неожиданность.

— Апанаа, праздник плохой: купцы горькую воду придерживают.

Шагах в десяти стояли два мужика и Куриль. Косчэ-Ханидо присел рядом с нартой, приставленной к жерди.

— Это я приказал, — ответил Куриль мужикам, — чтобы вы без штанов не остались.

Сказал и пошел. У него что-то под мышкой — не то большой сверток, не то неполный мешок. "Куда это он?" — удивился Косчэ-Ханидо и из любопытства быстро, но осторожно двинулся в ту же сторону, прячась за каждый тордох. Но долго прятаться не пришлось: Куриль свернул влево, туда, где жила Халерха.

Уж тордох Халерхи Косчэ-Ханидо знал. "Подарки понес. Надо же: вспомнил… Увидел ее в залинялой шубе — совесть проснулась? А может, другое — может… сватать пошел?"

Он нерешительно поплелся назад, отыскивая свой след на озерный берег.

Было похоже на то, что Куриль круто переменил решение. Если среднеколымские власти угадали его намерения и резко осадили его, то теперь надо, конечно, браться за простые дела. "Наверное, свадьбу затеет, чтобы опять как-то себя показать, чтобы люди от него не отвернулись", — рассуждал Косчэ-Ханидо.

Большой костер в тундре — большая редкость. Топлива мало, и заготовить его непросто. Вообще сама жизнь в тундре заставляет делать только необходимое. А большой костер — это лишь развлечение. Без огня на Севере не прожить. С обыкновенным костром связана вся история здешних народов.

Когда-то, в давние времена, предки улуро-чи все были равными и все зависели от охоты и рыболовства. Это были совсем уж печальные времена. Сойдутся охотники — оба голодные, и угостить нечем друг друга. Но разойтись, как звери, они не хотели и не могли. И тогда зажигали костер. Огонь согревал их, у огня можно было потолковать, посоветоваться. В те времена северяне и научились слушать костер и с огнем разговаривать. Огонь может возражать человеку или подтверждать его мысли; в костре что-то пищит, и пищит по-разному: писк бывает протяжный и жалобный, а бывает короткий, отрывистый — значит, согласный, вселяющий веру. Постепенно улуро-чи начали заниматься оленеводством. И жизнь как будто улучшилась. Но к добру всегда прилипает зло. Появились лень, жадность и зависть, один человек стал нанимать другого в работники. Появились богачи, шаманы и всякие проходимцы.

И огонь снова стал согревать голодных, помогать бороться за жизнь.

Но жизнь без радости разве жизнь? И люди опять обратились к огню.

Большие костры стали у северян ритуальными. Их зажигали дважды в году — в день пробуждения солнца, после круглых ночей, и весной, когда солнце и ночью уже не скрывалось за горизонт. В больших стойбищах устраивали кое-когда еще и костры дружбы и счастья, а вернее, надежды на счастье.

И все-таки большой костер — редкость. Ритуал не всегда исполнялся, а повод повеселиться, похороводить часто сжирала беда или несчастье.

Самоуверенный, размахнувшийся голова юкагиров не предвидел беды, свалившейся на его огромный тордох. Но что делать — не тушить же костер, не разгонять хоровод. Тем более что Синявин захочет посмотреть на танцы.

Сытые, подвыпившие богачи вышли из белого храма-тордоха и сразу остановились. Много людей, отойдя от костра подальше, глядело вверх, и они тоже стали глядеть. Зрелище было величественным и таинственно-страшноватым.

Дым от большого костра разделился: белый, тяжелый, клубился тучей, освещенный самим костром, а легкий, темный, курчавым столбом уходил в вышину и невесть где терялся. Да тут еще хмуро светила луна — красная, с черным ущербом. А по земле, по истоптанному снегу метались тени от каждого человека, а вокруг костра под грохот бубнов и выкрики колесом ходил хоровод… Все это так подействовало на Синявина и на дьячка, что оба они, глядя в небо, невольно перекрестились. Они перекрестились, не обратив внимания, что на них смотрит множество глаз. Люди вдруг начали падать на колени и тоже креститься. Даже несколько богачей опустилось на снег. И только теперь Синявин понял, в чем дело. Ведь это тундра через огонь и дым дотянулась до неба — и раз попы крестятся, значит, в этом огромный смысл.

Но последствия оказались еще более удивительными. Один из юкагиров бросился к своему тордоху, схватил нарту и, подняв ее над головой, понесся к костру. Он прорвал круг хоровода и бросил нарту в огонь. Туча искр шарахнулась кверху. И тут от костра в разные стороны побежали люди. И не успел Синявин опомниться, как народ уже тащил к огню все, что попало, — жерди, ровдуги, чурбаки, запасы тальника. Поднялась суматоха. Люди у костра визжали, кричали, прыгали.

— Что происходит? — испугался Синявин. — Что они делают? За нарту же целого оленя отдают на ярмарке! Останови их, Куриль.

— Не остановишь. Людей страсть охватила. Это дань богу… Христу.

— Но они все пожгут! А они очень бедны — я уже это увидел. У них все на счету. Останови.

— Ничего. Этим от нищенства не спасешь. Да ты не бойся: хлам пожгут — легче кочевать будет.

Нехорошо стало Синявину. И он решительно зашагал к костру, явно намереваясь образумить народ. И только теперь богачи и их люди побежали вперед.

Остановили, успокоили они охваченных истеричной страстью к большому огню северян.

Синявин хотел уйти. Но Куриль остановил его и тоже успокоил:

— Ничего. Все хорошо. Сейчас будем плясать.

А толпа уже плотным кольцом стояла вокруг костра.

Куриль толкнул Константина Татаева — ламутского голову, известного танцора и хороводника. И для него этого было достаточно. Он вышел вперед. А раз вышел Татаев, то, наверно, и у калек, усевшихся на снегу, зачесались давно отмороженные ноги. Ламуты, юкагиры и даже чукчи — мужчины и парни, женщины и девчата тут же бросились в круг, разорвали его и тоже схватили друг друга за локти. Громко, с многозначительными, дружными перерывами ударили бубны. Хоровод качнулся, закряхтел и завертелся по истоптанному снегу.

Это был старинный ритуальный танец с кряхтением, выкриками слов и фраз, которые произносил ведущий. У танца-хоровода история была длинной и сложной.

За много-много лет ничего в нем не изменилось, кроме слов, которые обновлялись из поколения в поколение. Слова в точности не повторялись, но смысл их всегда сводился к пересказу жизни простых людей, их надежд, пожеланий, радостей. А у кряхтения был свой, добавочный смысл: все в этой жизни дается с большим трудом. Танец-хоровод долгие годы был общим для юкагиров, ламутов и чукчей. Но вот уже лет шестьдесят чукчи не танцевали его, ламуты на Индигирке возродили свой старинный танец "хэгэ". Виноваты были шаманы, а больше всех юкагир Сайрэ. На людской вражде, на больших скандалах, на межродовых подозрениях жирели шаманы, на всем этом они верней всего обретали славу и власть. Еще молодым шаманом Сайрэ сказал юкагирам: "Не позволяйте чукчам плясать вместе с вами, гоните чукотских шаманов от юкагирских костров". И танец дружбы зачах. А вот теперь с божьей помощью он воскрес.

Как живое, прочное колесо, хоровод то убыстрял, то замедлял бег. Колесо это хоть и кряхтело, но вертелось оно весело и легко. Словно на сильном ветру раздымались подолы чукотских кухлянок, юкагирских дох и ламутских передников. В воздухе так и сверкали щеткари-подошвы. От напряжения, от жары лица быстро покрывались потом. За Татаевым трудно было угнаться: ламуты издавна были оленеводами, всю жизнь они бегали за оленями и кричали, оттого они неустанные, легкие, громкоголосые. Татаев не плясал, а летал, да еще успевал придумывать и выкрикивать изречения. Хоровод прославлял бога Христа, отца Леонида, мудрого Куриля, заверял светловолосого бога, что деревянный дом для него будет скоро построен…

Синявин рукой обнимал Куриля и беззвучно плакал. Слезы текли мимо большого носа и пропадали в густой бороде.

Промокнув глаза белым платком, он вдруг сказал, отдавая дьячку рукавицы:

— А что, разве мы уже хуже других? Плясать, хороводить — не грех.

Будто предвидя это свое желание, поп в тордохе успел переодеться. На нем была сейчас заячья шуба, на ногах — легкие торбаса. Вот только бороду он не сменил, а то бы его не узнать.

К этому времени многие обессилели. Женщины выходили из круга, хватаясь за сердце и вытирая пот рукавицами. А иные не пот вытирали, а слезы: танец напоминал им далекое детство.

Куриль и Синявин плясали рядом, держа друг друга за локти. Оба они кряхтели, оба повторяли слова прославления бога и великого божьего дела.

Синявин легко приспособился к танцу и уже не обращал внимания на слова Татаева, который кричал во всю мочь: "Теперь люди Севера будут счастливыми навсегда…"

И народ ликовал. Шутка ли, божий посланник вместе со всеми и в обнимку с их вожаком пляшет.

Поп и Куриль устали довольно быстро — слишком толстыми, жирными были они. Устал и Татаев. И все трое вышли из круга.

И снова напоказ людям Синявин обнимал и чуть ли не целовал Куриля.

Пока отдыхал Татаев, набираясь сил, чтобы плясать с одними ламутами, в круг вошел Ниникай. Он был тоже навеселе. Все знали, однако, что Ниникай хороводит почище Татаева, и толпа даже вскрикнула от удовольствия: опять предстояла горячая пляска.

Дробно застучали бубны, опять призывая людей смотреть и слушать.

Начался новый танец. Куриль и Синявин насторожились; Синявии даже стал мять и выкручивать рукавицы.

А Ниникай громко, с напевом заговорил:

— Люди холодной тундры, солнце не балует нас ни теплом, ни светом. Давайте соединим наши костры и согреем сердца… Один ледяной ветер сечет наши лица и души. Давайте в обнимку жить, как в этом танце, и ветер не одолеет нас!

— Это ведь Ниникай? — спросил поп.

— Да, отец Леонид. Он молодой, но мудрый. Для светлой веры очень многое сделал.

— Да, да, я припоминаю, как он крест целовал…

— Он людей к братству зовет.

— Это хорошо. Это угодно Христу. — Поп помолчал, потом спросил: — Ты, кажется, в дружбе с ним был? Почему в гости его не позвал?

— А… в гости?.. Только приехал он. В Булгунях я его посылал, — соврал он.

— Это туда, где храм будем строить?

— На примете три места. Он объезжал.

— Ну и отлично.

— Победа, победа, победа! — кричал Ниникай. — На Малом Улуро весна. Победа, победа, победа! В пути заблудился Апанаа…

Раздался хохот. Не громкий и не всеобщий, но все-таки он говорил о том, что народ понимает, куда метнул аркан Ниникай.

— О господи! — шутливо взмолился поп, поворачиваясь спиной к хороводу. — Я, однако, устал. Пошли, Афанасий Ильич. Ниникай твой лишнего выпил и тебя со мной путает: заблудился-то я!

ГЛАВА 23

Косчэ-Ханидо осторожно пошевелил ладонью истертую шкуру — сэспэ, нерешительно потоптался у входа.

— Пайпэ, это ты? — раздался голос — Заходи, я еще не ложилась.

— Халерха, — сказал Косчэ-Ханидо, не просовывая головы, — это я. Ты не могла бы выйти сюда?

— Кто "я"? — не узнала она грубоватого голоса.

— Ну, я: твой жених, твой дьявол, друг-враг, ну, не знаю, кем я тебе довожусь, — Ханидо.

Не последовало никакого ответа. Ни звука, ни шороха. Эта тишина тянулась так долго, что Косчэ-Ханидо почувствовал боль в пятке, как будто полдня простоял на одной ноге.

Наконец какой-то другой голос сказал:

— Заходи.

В тордохе тлела кучка углей, рядом, на чурбаке, горела свечка. Халерха сидела на шкуре и шила доху, протянув ноги к углям. У чурбака лежали обрезки меха — и это говорило о том, что она уже давно так сидит. Она глядела прямо в лицо Ханидо, который сделал два шага и опустился на пол, смущенно отыскивая предмет, на котором можно было бы остановить взгляд. Лучше всего было смотреть на пламя свечи.

— Малаак [113], - сказала Халерха, — значит, пришел, жених?

Косчэ-Ханидо болезненно пошевелил одной бровью и отвел глаза в сторону.

"Гы, чего она смотрит в лицо, как шаманка, — подумал он. — Женихи к смелости приучили?" Но тут же моментально смягчился: у нее ни матери, ни отца — смелость от беззащитности.

— Что ты шьешь? — спросил он.

— Шубу. Себе. Не хватало собачьего меха, а вот принесли.

— Та-ак. Передник, наверно, красивый. Покажешь?

— Как у всех. Шуба легкая — осенние оленята. Камешки вшила — подол будет казаться тяжелым. Завтра можно свадьбу справлять…

Косчэ-Ханидо поиграл желваками скул.

— Я знаю, что заслужил твои злые насмешки, — сказал он. — Только и ты должна понимать меня: все без моей воли делается.

— Богатырь не имеет воли, — сказала Халерха, брезгливо скривив пухлые губы. — Удивительно. Ты, значит, считаешь: у тебя нет воли, у меня нет воли — и мы сойдемся, и будем такими жить, и будут нами распоряжаться кому как захочется?

— Халерха! У меня есть воля. И посильней, чем ты думаешь. Я, наверно, последний раз с тобой разговариваю, вот так. Потом если и будут разговоры, то совсем другие. Я скоро уеду — надолго, ну, а ты — я вижу — уедешь раньше меня.

Маленькие глаза Халерхи округлились в раздавшихся щелках, рука как будто сама отложила в сторону шубу, а высокая грудь подобралась, словно из нее сразу вышел весь воздух. А Косчэ-Ханидо, напротив, подался вперед, растерянно сощурил глаза и сдвинул брови. Не зная причины ее неожиданного испуга, он о чем только не подумал в этот момент — и о том, что Халерха, может быть, с самого детства любит его, и о том, что он причинил ей ужасную боль, ей, сироте, еще не выплакавшей всех слез по отцу. Но он ошибался.

— Вот ты, значит, какой! — проговорила она, уже презрительно щуря глаза. — Вечером присылаешь свата, а к ночи являешься сам и говоришь, что даешь мне свободу? И это ты назвал большой силой воли.

— Какого свата я присылал! — отшатнулся Косчэ-Ханидо. — Ты… ты… что? — Он не находил слов, боясь обидеть ее и в то же время подозревая, что да, могла произойти пакостная история. И, чтобы заранее отвести от себя ненависть, он добавил: — Я не научился еще быть подлецом.

Но Халерха не отвечала ему. Она была уже на ногах — возле полога.

Косчэ-Ханидо ожидал, что она скроется от него и на этом все кончится. Но произошло другое. Халерха откинула полог, что-то взяла и повернулась к нему.

— Это чья рукавица? — спросила она, быстро приближаясь к нему. — Левая, от сердца…

Косчэ-Ханидо уже стоял на коленях.

— Моя… Да, моя… Ярхадана мне новые подарила. Ее Куриль тебе передал?

— Куриль. Что теперь скажешь?

— Я могу поклясться богом, матерью, отцом: это он сделал сам, без меня. Я как раз на коленях — хочешь, перекрещусь? Или давай побегу за ним…

Халерха оттаяла. Жалкие плечи ее облегченно обвисли. Но радости на лице не появилось.

Она положила рукавицу на чурбак возле свечи и опустилась на прежнее место.

— Дай мне ее, — потребовал Косчэ-Ханидо, на коленях перебираясь к свече. — Ты никому не сказала? Если нет, то никто и не будет знать.

— Сиди. Я верну ее, как обычай велит.

— А как он велит? А-а, понимаю… Ты должна отвергнуть меня, и чтобы люди об этом знали? Ну, что ж, я согласен. Мне все стараются побольней сделать.

Между ними был всего один шаг. И была между ними пропасть. Оба они чувствовали и то и другое. И оба только сейчас начали глядеть друг на друга то со смелостью друзей детства, то со страхом созревших людей, знающих, что может между ними случиться, то с любопытством сверстников, ищущих перемены один у другого.

А сердца-то у обоих стучали! И сильно стучали.

Косчэ-Ханидо вдруг увидел вокруг Халерхи много трепещущих огоньков, блеск серебряных и медных подсвечников, а позади всего этого — богатые, высокие пологи. Ее лицо было таким белым, таким нежным, чистым и аккуратным, что от него как будто исходил еле заметный свет, — и Косчэ-Ханидо поневоле вспомнил другое, не такое скуластое неживое лицо матери бога Христа, вокруг которого тоже был свет… И тут, забыв обо всем, он оглядел Халерху со смелостью мужчины, который должен поверить своим глазам. Косой пробор на голове и за спиной две толстые косы — значит, распушив волосы, она сваливает их набок, наклоняет голову и… смеется, зная, что любой человек от изумления вытаращит на нее глаза. Да нет, она теперь не умеет, наверно, смеяться. А если б умела? Ведь можно же вернуть ей радость! Только ни один красавец ламут, ни один муж-богач быстро не заставит ее радоваться. Брови у нее четкие, без пушка, нос прямой, по щекам не расползся, рот маленький, губы припухшие… Косчэ-Ханидо еще мальчишкой слышал от ребят, что русские прижимаются друг к другу губами, если хотят пожениться. Он смеялся над таким странным и, наверно, нехорошим обычаем. Сейчас он вспомнил обо всем этом лишь после того, как невольно ощутил дрожь во всем теле — никогда не испытанную, слишком приятную дрожь: ведь эти припухшие губы могут коснуться его щеки или лба… А грудь Халерхи опускалась и поднималась, и он, не успев погасить одну дрожь, уже чувствовал другую, более сильную… И совсем его смутила неожиданная перемена глаз Халерхи: ведь она встретила его неприятным, каким-то не юкагирским, чересчур смелым взглядом, а теперь глаза ее больше прятались от встречи с его глазами, и был в них диковатый испуг олененка, который боится поглаживания.

Не мог даже представить себе Косчэ-Ханидо, как сильно переживала сама Халерха эту перемену своего состояния. Она очень хотела сохранить ту же выдержку, которой вполне хватило на всех женихов и которая позволила ей с достоинством встретить суженого. И все дело-то было в его грубых больших руках да в острых бровях, которые взлетали концами на лоб. Ей было страшно представить, что эти руки обхватят ее. Она тогда пропадет, она потеряет все силы, она перестанет быть Халерхой. А эти брови, как два крыла падающей птицы, будут распахнуты над всей ее жизнью — над жизнью безвольной и не самостоятельной.

Угольки в очаге уже покрылись пеплом, а они все молчали. Косчэ-Ханидо нашел как отвлечься: он начал разглядывать верх жилья Халерхи. Ровдуга была двойной, старая оказалась внизу, и на ней было столько заплаток, что думалось уже не о самой Халерхе, а обо всей ее жизни.

Она заметила, что к нему вернулось самообладание, и сказала:

— После смерти отца я больше всего стала бояться, что моей жизнью будут распоряжаться другие. А как же так получилось, что даже тобой распоряжаются?

— Почему ты так думаешь?

— Ты сам сказал. Да и теперь — тебя начали сватать и даже не предупредили.

— Куриль? Он… как бы это сказать… В нем человечности мало. Для людей старается большие дела делать, а человека и забывает.

Халерха вздохнула.

— А бывает хуже, — продолжал Косчэ-Ханидо. — Не считается с человеком, согнуть его хочет. Мне Пурама сказал, что тебе надо говорить всю правду. Не обижайся на мои слова, но я не хотел… свататься. И Куриль отговаривал меня. А потом… ну, почуял он, что выгоднее сблизить тебя и меня, и схватил рукавицу.

— Я тебе сразу поверила, — ответила Халерха. — Со мной он так же.

Теперь вздохнул Косчэ-Ханидо.

— Но ты не думай, что Куриль всегда мной будет распоряжаться, — сказал он. — Я и пришел об этом поговорить.

— Постой. Иди, Ханидо, принеси тальника — холодно, — сказала она просто и ласково. — А я чаю согрею.

Косчэ-Ханидо не пошел, а прямо-таки сорвался с места. Ласковый голос, простота просьбы словно отсекли его жуткое прошлое, всю его жизнь в напряжении.

Оказавшись под звездами и луной, он почувствовал такую легкость в душе, что лишь опасность оказаться услышанным в соседних тордохах удержала его от нестерпимого желания засмеяться на все оледенелое озеро.

А Халерха в это время плакала. Чайник у нее был с водой, она быстро повесила его над очагом и тут же ушла за полог, прикрыла лицо ладонями и зарыдала.

Нехитрые хозяйские хлопоты позволили им прийти в себя.

Когда разгорелся костер, они сели так же, как и сидели до этого.

— Ты сказал, что дядя Пурама велел тебе говорить правду, — начала она. — Ты знаешь, мой отец умер плохо — с подозрением. Ему сказали, что ты шаманил.

Лицо Косчэ-Ханидо сразу стало холодным. Проклятие! Ну вот только что все было хорошо, ладно — и вдруг это напоминание… Сколько же раз он говорил себе — не надо ничему радоваться, ничему! Потому что в жизни все хорошее скоротечно и ненадежно, как запас пищи в голодный год.

— Не шаманил я! — сказал Косчэ-Ханидо, но сказал слишком резко. Руки его начали беспокойно оправлять костер. Своего раздражения он и не заметил бы, но на него смотрели упрямые и недоверчивые глаза Халерхи. И тогда он понял, что надо выкручиваться. — Ты же знаешь, что этим слухом Кака хотел навредить Курилю! Разве ты не понимаешь, что новая вера бьет по шаманам?

— Но он все-таки навредил, — заупрямилась Халерха. — На попа будет учиться Сайрэ, а не ты.

Косчэ-Ханидо впервые услышал такое истолкование новостей, но он не растерялся.

— Никому он не навредил — себе навредил! — сказал он, но опять сказал чересчур раздраженно.

— Да ты что это злишься? — прервала его Халерха, еще больше насторожившись.

— Народ ничего не знает, а рассуждает. — Косчэ-Ханидо поднял глаза на Халерху и смутился: в своей настороженности невеста его была так непосредственна, так глубоко озабочена и так красива, что резкий разговор мог непоправимо обидеть ее. — Я перерос, — смягчился он, — лет мне больше, чем нужно. А Сайрэ моложе. И еще ты должна знать… одну правду. Мне Куриль сказал, что я буду учиться не на попа, а на его помощника. Я к этому и готовлюсь. Тундре нужен умный человек.

— Люди все равно говорят, что бог Христос не хочет тебя в свой дом впускать, — стояла на своем Халерха.

— Ну и пусть говорят. Люди не знают, что им не поп нужен, а ученый человек с большой властью.

— Зло ученостью не побьешь, — вздохнула Халерха. — Но бога зло испугается.

— А я знаю, что зло никакого бога не боится, — сказал Косчэ-Ханидо. — Знаю. Даже бывает, что зло с хорошей верой объединяется.

— Ты опасные слова говоришь!

— А, опасные… На что я решился — там все опасно. Попы не только богу подчиняются, но и власти. Я целый день был с попом Синявиным и теперь знаю это. Тут дядя Пурама все правильно мне говорил.

— Значит, Сайрэ будет Курилю подчиняться? — быстро заморгала красивыми глазами Халерха. — Вот не думала.

— Мне он будет подчиняться, — сказал Косчэ-Ханидо. — Сегодня Куриль всем богачам — при Синявине и дьячке — сказал, что как построит церковь, так перестанет быть головой. А к этому времени и я выучусь. А чтобы не опоздать, я буду очень быстро учиться.

— Неужели Куриль уходит?

— Сказал так. Я, правда, еще не совсем верю в это. Он хитрый. Ты, Халерха, не говори никому, потому что в том мире все на тайнах держится.

— Господи, зачем же я буду тебе вредить! — быстро перекрестилась Халерха.

Она приподнялась и палкой сняла закипевший чайник.

— Подожди, я хочу слушать тебя, — сказала она, уходя за посудой. — Мне тут Куриль гостинцев принес. И сахар, и сладости мучные, и чохон, и даже какие-то сладкие ледышки в бумажках.

— Ох и старик, — многозначительно вздохнул Косчэ-Ханидо. — Задабривает! Он лучше бы в голодный день мяса прислал.

— Ты слишком злой, Ханидо. Это просто подарок при сватовстве.

— Нет, задабривает! Меня через тебя задабривает. Сказать почему? Без ученого помощника он ничего русским властям не докажет. Я ему очень нужен.

— Я вижу, ты любишь похвастаться.

— Я говорю что есть.

Халерха села совсем рядом с Косчэ-Ханидо — так, что, разливая чай, она стала касаться локтем его руки. Когда-то она была смелой девчонкой. Сейчас из-за этой ее смелости у Косчэ-Ханидо заколотилось сердце и застучало в висках.

— Скажи: а зачем ученость нужна? — спросила она. — Научишься ты выводить ниточки на бумаге — что из того?

— Из этого очень многое. Все из этого. — Близость Халерхи придала ему отчаянной храбрости. — Я все перепишу на бумагу. Все. Ум человека не удержит того, что удержит бумага. На ней можно счет записывать. Я буду каждый год записывать, сколько юкагиров рождается, а сколько умирает. Куриль говорит, что юкагирский род может совсем пропасть. Мы царю напишем об этом.

Изумленная этими рассуждениями, Халерха замерла, немо уставившись на друга детства.

— Какой ты умный, — прошептала она.

А у Косчэ-Ханидо от похвалы, от этого ее изумления вдруг стали мутнеть глаза. Все мысли исчезли, тордох зашатался. Он глядел ей в лицо и чувствовал, что плывет к Халерхе. Горячая чашка жгла ему руку, а он не отпускал ее и все плыл, плыл к испуганному покрасневшему лицу, к высокой груди, к маленьким ногам, хотя и плыть-то некуда было, потому что сидели они совсем рядом.

Халерха уронила чашку и, словно обварившись, вскочила на ноги. Она не вскрикнула и далеко не отбежала. Их разделила тучка пара. Но он видел, как Халерха тяжело дышит, приложив кулачки к горлу.

Он опустил голову, медленно поставил на доску чашку.

Молодые сердца, души, рассудки были сейчас напряжены так, что если бы ураган перевернул тордох, то ни она, ни он, наверное, не обратили бы на это внимания.

А было уже очень поздно. В тордох не доносились песни, крики и хохот, не слышно было и скрипа снега под ногами людей. Только на все голоса брехали собаки. Собачий лай и напомнил им, что стойбище угомонилось и спит.

Медленными шагами Халерха приблизилась к Косчэ-Ханидо. Он не поднял головы. Тогда она опустилась рядом с ним на колени и положила руку на его шею.

— Ну что с тобой, Ханидо? — ласково заговорила она. — Так хорошо рассказывал — и вдруг…

— Не знаю. Одичал я, наверно, совсем. Одиночество… Всю жизнь в одиночестве… Плохо мне. Я пойду.

— Ты никогда не обижай меня, а? Ведь я сирота. Тетя Пайпэ рассказывала, что Потонча обещал ей золото, обещал уплыть с ней через море на счастливую землю. А чем все кончилось? Ты занят большими мыслями и большими делами, ты будешь в остроге жить, станешь ученым и очень богатым. И сам не заметишь, как я не буду нужна тебе.

— Ты всегда мне будешь нужна. Всю жизнь! — сказал Косчэ-Ханидо и повернул к ней лицо, полное мужской муки и счастливого унижения.

— Но ты ведь не любил меня. Ты и свататься не хотел. А как доказывал только сейчас, что пришел проститься! Значит, просто ум потерял на время. Пройдет это, пройдет, милый.

— Знала бы ты, чем были заняты мои мысли, мог ли я о тебе много думать.

— Ты расскажи — может, я и пойму. Или тайна какая? Ты кругом в тайнах.

Рука Халерхи лежала на его шее — и он вдруг ужаснулся: не чувствует ли она этой рукой обрезанные волосы. Да тут еще и сказал, что не нужно, сам подтолкнул к подозрению. Снять ее руку было опасно, и он сидел смирно, пока не понял, как хорошо сделал, что не пошевелился, — ведь его просто подстриг Пурама, сильно зарос он там, в одиночестве. А пока он додумался до такого нехитрого оправдания, Халерха, не дождавшись ответа, вздохнула:

— Молчишь. Как же я могу тебе верить? — Она отняла руку. — Я взрослая, мне столько же лет, сколько тебе. И я могу рассудить жестоко и прямо. Не бывает так в жизни, чтобы настоящей любви что-нибудь помешало. Разве зря во всех сказках говорится, что чем трудней человеку, тем сильней его чувства. А уж если не так было все, то и расчет простой: или чувств не было, или случилось что-то ужасное. Почему ты за три года не приехал ни разу?

Косчэ-Ханидо молчал. Он знал, что Халерха тысячу раз права. Да, было много ужасного, и, может, поэтому оледенели все чувства. Но надо было ответить, а он правду сказать не мог.

— Страшного ничего со мной не случалось, — как можно спокойнее заговорил он. — Было совсем другое. И я, конечно, все бы тебе сказал… потом.

— А я должна знать не потом, а теперь, — настаивала Халерха.

Сохраняя все то же спокойствие, Косчэ-Ханидо взялся подбрасывать на угольки не сгоревшие кончики тальника. Согнувшись, он подул на угли, потом выпрямился.

— Халерха, — сказал он. — Неужели ты думаешь, что там, в безлюдной тундре, среди зверей, я стал плохим, подлым? Разве ты меня только сейчас узнала?.. Ты сильно переменилась. Я молчу о тебе, ты меня тоже настораживаешь…

— Да?

— Я не Мэникан, который не умеет переносить горе и без конца сватается к тебе. Плохо мне будет, когда откажешь, но я смирюсь. Только мне кажется, Халерха, что ты собираешься жить с расчетом. Пусть я мало о тебе думал, пусть одичал и вот так, глупо, потерял голову. А ты? У тебя самой не было ко мне ничего. Ты подчинялась чужой воле и отказывала этим самым… как их… целому стойбищу женихов. Теперь ты со мной разговариваешь так, будто прикидываешь: хуже я их или нет? Скажу одно — буду хорош, скажу другое — плох. А я думал в тебе человечность, сердце найти. И шел я к тебе, чтоб отвести душу.

Он взял над ней верх, и она приостыла.

Вдруг погрубевшим голосом она сказала:

— Если б у меня были отец и мать, я, может, больше о чувствах думала бы. Теперь я должна жить и чувствами, и умом. Как ты, такой умный, не можешь понять! Забыл судьбу Пайпэткэ?

— Но Потонча был заезжим жуликом. Тогда власть была у шаманов. А я хочу, чтоб у нас все как у людей было. И на людях. И я не похож на Потончу.

— Ханидо, — сказала, вздохнув, Халерха. — Все на твоей стороне. А я просто женщина. Нет, я должна жить умом. Каким ты стал — я не знаю.

— Ты, кажется, хочешь простой и спокойной жизни. Тогда, конечно, возвращай рукавицу.

Халерха встала. Она подошла к чурбаку и, размышляя, начала мять оплывший вокруг свечи воск. Свеча догорала, и она хотела продлить жизнь огоньку.

Косчэ-Ханидо смотрел на нее снизу вверх и снова слышал, как в висках все гулче и гулче стучит кровь. От свечи на лицо Халерхи падал свет, он оттенял и без того красивые, нежные черты: припухшие красные губы, аккуратный нос, четкие ободки вокруг глаз.

— Я пришлю завтра или через день рукавицу, — сказала она, сдвигая брови. — Свою рукавицу, с левой руки. Это будет согласие.

Он глядел на нее и не верил своим ушам. Как будто не она говорила, или она, но не ему.

Однако Косчэ-Ханидо не успел до конца осознать радость, как услышал слова:

— Но будет условие…

Халерха подошла к нему и села так, что колени ее оказались на его ноге. Она смотрела прямо ему в лицо.

— Скажи, Ханидо: тебе хоть немножко понравился мир, в котором ты живешь эти дни? — спросила она.

— Да.

— Чем?

— Тем, что только изнутри того мира можно делать большие дела. Что бедняк может?

— Какие дела?

— Со злом бороться. А ты какое условие ставишь?

— Вот ты и расскажи мне, какая жизнь у нас будет с тобой. Я знать хочу, что ты собираешься делать. Не будешь ведь ты всю жизнь писать одну бумагу царю.

— Вся неправда, вся беда оттуда идет — это я знаю. Даже доброе дело они так поворачивают, что оно злом становится.

— Охо-хо, — очень тяжело вздохнула Халерха и вдруг уткнулась лбом в грудь своему жениху. — Ты не справишься с ними. Нет. И я очень боюсь.

— Конечно, не справлюсь, если буду только на коленках стоять и лбом упираться в землю. Не знаю… Есть у меня с кем счеты сводить.

Халерха выпрямилась и устало, медленно повторила:

— Я очень боюсь. Очень.

— Можно и без боязни, — сказал Косчэ-Ханидо. — Можно получить от Куриля долю, никуда не ехать и жить. Станем добрыми богачами, как Ниникай.

Они молчали.

— Вот ты кое-что и сказал. За эти три года у тебя появились враги? — спросила она.

— Появились.

— Кто?

— Потом расскажу. Поздно уже.

— Хорошо. Иди. Нет, я тебе тоже тайну свою открою. Чтобы и ты мне все свои тайны открыл. Я хочу отдать тебе свое сердце.

— Сердце? Это как же ты сделаешь?

— Дай твою руку.

— Левую? На.

— Ой, что у тебя за рука! Железный капкан. — Она ощупывала и распрямляла его крепкие пальцы. — Прижми ладонь к моему сердцу. Вот так. Слышишь, там мое сердце бьется?

Как же он мог услышать! Тут было в пору свое-то сдержать, чтобы оно не вырвалось. Ни к одной девушке или женщине Косчэ-Ханидо и пальцем не прикасался.

— Там как будто муха жужжит, — сказал он, отнимая руку.

— Нет. Подожди. Это так через мех. — Она быстро расстегнула шубу почти до пояса, обнажив цветастую ситцевую рубашку. — Дай руку.

Грудь была твердой, трепетной и горячей, будто тело живой рыбы, но не с холодной, а с теплой кровью. Парень наверняка сгорел бы от новизны ощущения, от молодой страсти, если бы не такой неожиданный, очень сильный стук сердца, отдававший в грудь. И было уже ощущение более сильное, будто под рукой оказалась целиком вся жизнь этой красавицы сироты, подруги детства, почти жены, но еще не жены.

— Возьми, Ханидо, мое сердце. Мое сердце — твое.

— Но тогда и ты возьми мое сердце.

Он левой рукой расстегнул рубашку, и маленькая рука Халерхи сама, как мышка, скользнула ему за пазуху.

— Мое сердце — твое! — сказал Косчэ-Ханидо.

И они одновременно, словно из огня, вырвали руки в стали поспешно застегиваться.

Потухла свеча. В костре уже не было пламени, и угольки покрывались пеплом.

— Я сделала все, что могла, — проговорила в темноте Халерха. — Ты в моих чувствах теперь сомневаться не можешь. И ты поймешь, почему я уронила чашку. — Она встала и вдруг жестоко, как это могут лишь одни женщины, проговорила: — Но это еще ничего не значит. Сколько дней будешь молчать о себе, столько дней и я буду носить обе свои рукавицы. Иди. Ханидо.

ГЛАВА 24

Тордох Куриля в эти дни превратился в божий дом, в церковь — не хватало лишь колокольни с колоколами.

Многим, и в том числе самому Курилю, представлялось, что священники будут ходить из жилища в жилище, будут петь и всех подряд обрызгивать божьей водой или же для крещения соберут народ в одном месте, под открытым небом.

Но оказалось, что, напротив — народ должен идти к священникам, да не гурьбой, а поодиночке или семьями, причем каждого будут расспрашивать и записывать. Это меняло многое. Куриль немедленно приказал убрать из тордоха сундуки, мешки, начищенную посуду и прочее богатство. И началось превращение жилья в церковь. Свободное пространство стало совсем огромным, а высоченные пологи и круг свечей под онидигилом заставляли задирать головы, как в церкви. На столе водрузили икону в позлащенном окладе, выставили блестящие подсвечники, заменив на полу дорогие шкуры простенькими, разожгли посередине бездымные угли, бросив туда ладана. А поп нарядился в серебряную рясу, которая переливалась всеми цветами радуги. Вот и оставалось лишь зазвонить в колокола.

Первые желающие были встречены спокойными, ласковыми словами Синявина: "Встань с колен, сын мой" или "дочь моя", "подойди ко мне — не бойся меня".

Все это совершенно не походило на истошное камлание в темноте.

Однако, несмотря на все это, первый день крещения привел и Синявина, и дьячка, и богачей, и простых людей в замешательство, из которого не просто было найти выход.

Оказалось, что не только старики и старухи, но и не все взрослые знают, сколько им лет. Давно прошли времена, когда юкагиры каждый прожитый год отмечали раной на теле. Теперь календаря никто никакого не вел, и, чтобы выведать истину, приходилось звать родственников или знакомых. А как позовешь их, если они повымерли? Еще больше было неясностей, путаницы с именами. Дело в том, что юкагиры имели то языческие имена, то случайные клички, то христианские имена с отечествами и фамилиями самого разного происхождения. В путанице с именами были повинны еще и шаманы, нарекавшие людей по своему произволу. Словом, порядка тут не было никакого. Пурама всю жизнь был Пурамой, то есть "возвышающимся", хотя имел еще и христианское имя — Иван. А вот Халерха была только Чайкой. Косчэ-Ханидо носил и русское имя, и кличку — Костя-Орленок. У него была также фамилия: он принадлежал к эрбэчканам, а почти все эрбэчканы имели одну родовую фамилию, переделанную из языческого самоназвания, — Куриловы. Курили — это "духом земли отмеченные" люди, а Куриловы — это уже по-русски, вроде бы "дети куривших".

Был род сплошь Третьяковых, род Ягловских, род Татаевых. Голова юкагиров Куриль, или Курилов, сразу был назван по-христиански — Апанаа, стало быть, Афанасием. Но у отца его не было божьего имени, значит, сына не могли величать, не могли записывать на бумагу. И тогда Афанасий, едва разбогатев на оленьегонных состязаниях, объявил себя сыном пророка Ильи и стал Ильичом.

Ковырнул дьячок Губаев истину и в ужас пришел. Как записывать год рождения? Как отделить крещеных от некрещеных? И сверить не с чем — церковных книг он захватить, конечно, не мог.

Вот и зачесали затылки посланцы бога. И крещение было решено пока прекратить.

Тяжелое бремя свалилось на плечи дьячка. Но Макарий Губаев преотлично, лучше Синявина, знал языки — все, начиная с якутского. К тому же он оказался человеком мудрым и решительным. Он знал, что деяния отца Леонида никто не станет ни проверять, ни исправлять, ни оспаривать. Какая разница юкагиру, ламуту, чукче, в каком году он родился? Паспорта им не получать, в обучение и на службу не поступать, судебные тяжбы не заводить. И с именами все просто. Раз ты Андрей, то и ходи себе Андэрэем, а для порядка сбрызнем во второй раз. Синявину же будет сказано: некрещеный он — это нижнеколымский поп случайно обмочил его на пасху и, не расслышав имени, назвал так. Не мелочиться же в великом деле! И не беда, если фактически некрещеный таковым и останется: раз был слух, что человека ребенком возили в острог — значит, крещен.

Очень помогало дьячку принимать окончательные решения пристрастие к водочке. Нет, он честно начал ходить в стойбище, расспрашивать людей, записывать, кому нужно явиться к попу. Но уже в первый день, по темну, его на обратном пути сопровождали три мужика, поддерживая под руки и под спину.

Верные он принимал решения или неверные, того никто не мог знать. Синявин на Макария не сердился — замены ему нет ни здесь, ни в Среднеколымске.

И все-таки дьячок Губаев наладил дело. Уже на второй день был порядок, и крещение пошло без задержек.

Для большинства это выглядело так. Огромный бородатый посланец бога в сказочном одеянии стоит с непроницаемым лицом у иконы. Кругом огни свечей, блеск позолоты и серебра и удивительный запах дыхания бога. Поп властен, но ласков. Опустит на колени перед собой, положит на голову крест, скажет, что крестится раб божий, махнет метелочкой, брызнет божьей водицей и отпустит с миром. А перед этим дьячок запишет, что нужно, в книгу. И все. За спиной у дьячка, справа и слева, стоят два парня — Константин и Сайрэ. Они сгибаются, когда Макарий начинает царапать бумагу, — учатся грамоте. Разодетый Куриль сидит на чурбаке сбоку стола, широко расставив ноги и положив на колени руки. Он то походит на сказочного властелина, следящего, как исполняется его воля, то на хозяина, уставшего от забот и дремлющего среди дня.

Для иных же все это выглядело не так. Одни смело рассматривали диковинное одеяние русского служителя бога, прикидывая, земного ли оно происхождения или небесного. Другие, одним глазом глядя в живот попу, вторым следили за дьячком с сизым носом и еле сдерживали смех. Макарий и впрямь выглядел жалко и смешно. Одет он был в черный зипун, на голове черная засаленная шапочка; космы прямых волос свисают на стол, и из-за этих волос таращатся голубые глаза — ну, точь-в-точь сова с сизым клювом, выглядывающая днем из жухлой травы. В руке у него стрела с железным концом, ею он выводит мудрости на бумаге, обе руки измазаны черной краской — чернильница разболталась в дороге, а помыть руки некогда. И над этой совой с убийственно серьезными лицами склоняются два дюжих парня, которым надо не царапать бумагу, а пешнями лед бить на озере. А уж если такие веселые люди случайно увидят, как за пологом поп крестит младенца, — пропала вера: великое таинство омовения совершается в том самом железном корыте, в котором жена Куриля полощет свое лицо и волосы. Для многих людей и сам хозяин тордоха Куриль перестал быть великим, загадочным: отстраняют его от дел — есть отчего закрывать глаза.

Как бы то ни было, но дела потихоньку шли, время летело. Крестил поп лишь до обеда, а потом спал — отдыхал перед вечерним пиром.

Но вот однажды утром Синявин решил поглядеть, что же ему удалось совершить. Он забрал книгу и начал считать. Сосчитал и пришел в ужас. За три дня он не окрестил и сотни людей.

Они были втроем за белым пологом: он, Куриль и дьячок.

— Худо наши дела идут, — сказал отец Леонид. — Я верил, что будет лучше. Если еще окрестится столько, то все равно худо. А ведь столько еще не будет?

— Чукчей много, — ответил Куриль. — Но как они пойдут — разве узнаешь?..

— Чем объяснить сие можно? — спросил поп, закрывая книгу. — Что ты скажешь на это, Макарий?

— Так ведь какая-то оторопь наступила, — ответил дьячок. — Вроде веселости поубавилось.

— Тебе бы того — в кружки поменьше заглядывать! — выговорил ему поп. — Что, разве не угостят тебя господа, как обратно вернешься? Достойной серьезности люди не видят.

— Отче, прости: каюсь я. Но, ей-богу, ни с кем я не бражничаю. Спроси у людей — даже не ем.

— Это и худо. Закусывать надо. Э, да что говорить! Иди зажигай свечи.

Выпроводив дьячка, поп уставился на хозяина и сказал:

— Тебе бы надо к людям сходить, Афанасий Ильич. А ты все со мной да со мной…

Куриль хорошо понял Синявина. Умен бородатый — видит, в чем суть.

Куриль, конечно, предполагал, что крушение больших надежд, кровная обида на исправника и угроза уйти на покой отразятся на делах уже начатых.

За эти дни он хорошо все обдумал и почувствовал, что можно попытаться продолжить большую игру. Ведь если Синявин увидит, что без юкагирского головы дела эти заскрипят, как нарта по песку, то он непременно будет доказывать Друскину, что Куриль вовсе не зря старался, что он просто предвидел опасности. А раз Синявин приехал с добрыми намерениями, то неудачи его тоже заденут, и тогда можно будет рассчитывать на его помощь. Словом, это было коварством, а попросту — шантажом, и опасным, рискованным шантажом.

Но что делать, иначе же нет никакой надежды на будущее. Но вот все это случилось, и Куриль вдруг понял, что далеко зашел. Он-то играет крупно, он может остаться у власти, может уйти, а вот народ пострадает. "Так, наверно, нельзя", — подумал он, глядя в книгу и делая вид, что понимает написанное.

— Что-то у меня к Чайгуургину пропало доверие, — сказал он после раздумья. — Сегодня чукчей крестить, а он вчера ко мне не пришел.

Синявин взял у него книгу предварительных записей. Он увидел в ней сплошные языческие, чукотские имена.

— Иди к нему сам, Афанасий Ильич, — попросил поп. — Иди сейчас, пока еще утро. Боюсь, что твой отказ быть головой насторожил его. Афанасий Ильич, зачем ты об этом сказал? Ну ведь мог бы мне одному. Ах, какой ты неверный!

Куриль сидел рядом с ним на его постели — на ворохе шкур — и вертел в руке малахай.

— Обидел меня исправник, сильно обидел, — сказал он, подергивая чуть седыми бровями. — Так я старался!.. А в мои годы стараться не просто.

— Обида обидой, а дело делом.

— Сорок лет я думал о деле. Да, видно, бог на меня злится за что-то: старался — плохо, ударили за старание, теперь обвинение будет за плохое старание. Нет, мне придется печать возвратить поскорей.

Голубые глаза Синявина стали совсем ледяными.

— Ты недостойные речи ведешь, — сказал он. — Недостойные. Лукавишь, хитришь. Это нехорошо. Подозрительно это.

— Обижать меня можно? А мне обижаться нельзя? — упрямо стоял на своем Куриль. — Ладно. Я от подозрений уйду. Сделаю все, чтоб ты довольным остался. А уедешь — я за тобой. Отдам печать исправнику. Слова ни одного не скажу — и к себе, табуны буду пасти. Ну, а церковь и без меня построят. Вон сколько деловых людей и купцов приехало на оленях, на лошадях, на собаках.

От этих слов у Синявина сами собой закрылись глаза. Злость к Курилю смешалась с растерянностью.

— Теперь я и впрямь ничего не пойму, — сказал он. — Может, мы забыли, что ты не русский, и обидели, как своего, слишком жестоко. Может, напротив, ожесточился ты. Но уж давай выясним все. Ты разве не понимаешь, что если отдашь печать, то люди твои сразу скажут, что это я отнял у них вожака. Они и сейчас подозревают. Опомнись, Афанасий Ильич: люди отвернутся от веры, строить церковь не согласятся, на русских обиду затаят в душах.

— Ну, ты зря так говоришь. Юкагиры скорей от меня отвернутся, чем от Христа. Веру они называют светлой, а кто ж при темноте отворачивается от света? Я и бог… Ты меня слишком дорого оценил.

— Не надо, Афанасий Ильич, не надо. Словами все можно прикрыть. А на деле? Вред и ущерб уже есть. Не исправим — будет обида на Среднеколымск, на царскую власть, на меня.

Куриль перестал теребить малахай и поднял голову.

— Может, и так, — согласился он. — Но это плохо, однако. Тут правда твоя.

— Никому пользы от этого — ни тебе, ни мне, ни людям, ни делу. — Поп бросил книгу на шкуры. — Да и мне-то как являться в епархию? Сто душ окрестил.

— Нет, я так не хочу. Я людей к светлой вере вел сорок лет…

— Ну, вот ты и прозрел. Обида, она застит глаза… Давай все это оставим. Ты знаешь теперь, что мне не только божьими, но и мирскими делами приходится заниматься. И чего уж там: исправник все дела решает со мной. Ты есть голова, и головой останешься.

— Да-а, — закряхтел Куриль, закрывая ладонью глаза. — Нехорошо получилось. Да ведь обратно не повернешь.

— Все в божьей власти, — спокойно и с намеком сказал Синявин. Он встал и потянулся к серебряной рясе, висевшей у самого полога на жерди, давая понять, что разговор окончен.

Куриль надел малахай и вышел, вздыхая с притворной тяжестью. Зная, что Синявин смотрит ему в спину, он поплелся к выходу, сильно сгорбившись и волоча ноги. На самом же деле он торжествовал: вот и Синявин признал его ум и силу. А Синявин — это не Кешка Слепцов. "Может, вот так, понемногу, и приучим их. Сначала приучим не обижать, а потом — и считаться с нами".

Он шел к Чайгуургину, хорошо зная, как образумить его.

Голова чукчей жил рядом, шагах в тридцати. Яранга была огромной. Но этот срезанный холм вдруг расплылся перед глазами: Куриль увидел крест на другой, меньшей яранге, а на кресте — четырех шайтанов, подвешенных к перекладине. Он даже зажмурился, не веря глазам. Но когда посмотрел снова — остолбенел. Да, на кресте висели шайтаны.

Это была яранга Оммая, чукотского богача. Куриль ворвался в нее, как медведь.

Оммай стругал замороженного чира. Это был хитрый, но очень веселый, шутливый человек лет сорока пяти. Сейчас он, однако, лишь покосился на Куриля и дела не бросил. А Куриль стал быстро расстегивать на груди шубу. Он вытащил нательный золотой крест и, держа его за цепочку, подошел к нему.

— Ты это видел хоть раз? — спросил Куриль, еле сдерживая бешенство.

Оммай чуть приподнял голову, рука его замерла. Крест был с распятием: золотой человечек висел с опущенной головой, прибитый гвоздями. Ноздри у Оммая дрогнули и расширились.

— Так будет со мной? — спросил он.

— Хуже будет, если разозлишь бога, — ответил Куриль. — Бог очень добр к верным людям, а грешников не щадит. Слышал?

— Я бога не отрицаю. Но у нас есть келе. Их предавать нельзя: я человек честный.

— Широко живешь: две жены, две веры…

— Я не бедняк, чтобы жить узко. Ты хочешь, чтобы твои табуны охранял один бог, а я хочу, чтобы моих оленей охраняли еще и духи.

— Смотри, как бы защитники не отвернулись. Одна родная мать для ребенка лучше двух неродных: перессорятся, а ребенок в болоте утонет. И ни бог, ни келе слушать тебя не станут, призывай их, не призывай…

— Ладно, подумаю.

Ушел Куриль от Оммая с тяжелым чувством. Если колеблются богачи, простой люд не выманишь из яранг.

А богачи колебались. Куриля поджидала куда более тревожная весть.

Чайгуургина не оказалось в стойбище. Он еще вчера поехал к своим табунам. В яранге его не только не горели свечи, как в первый день, но свечей вообще не было, и везде царил такой беспорядок, будто семья готовилась к перекочевке.

Перепуганный Куриль вернулся к себе и без утайки все рассказал попу.

Но Синявин не стал злиться и доказывать свою правоту — мол, я говорил…

— Ничего, — вдруг успокоил он Куриля. — Собирай рсех богачей и купцов. Я буду службу служить.

Расстройство дел в главном тордохе унюхал и чукотский шаман Кака. Он встал пораньше, весело постучал в бубен, выпил вместе с Амунтэгэ, вышел и уселся на нарте. Он поглядывал на чукотскую часть стойбища и на большой белый тордох Куриля.

Вскоре он кликнул Амунтэгэ.

— Иди-ка узнай, что там такое, — распорядился он, — Куриль бегает, а вот теперь приспешник его побежал. Зашевелились, черти рогатые! Еще не так зашевелитесь!

Многое знал шаман. Знал он, как сильно не понравилось чукчам, что их переписывают на бумагу.

Неожиданное решение Куриля отойти в скором времени от борьбы поначалу Каку сильно насторожило. Он испугался, что после Куриля головой юкагиров непременно станет Косчэ-Ханидо — молодой богатырь-ученый, теперь люто ненавидящий шаманов, а в особенности его. Потом появится попик Сайрэ — получукча, сын Мельгайвача, который будет мстить за отца… Но вот вчера сам голова чукчей попятился в тундру, и это дико обрадовало Каку. Это говорило о том, что дела в большом тордохе вообще идут кувырком.

Вернулся Амунтэгэ быстро. Он сообщил, что всех богачей и купцов собирает русский священник. И Кака, щурясь после сильной затяжки дымом, рассудил про себя: "Уж не взялся ли за дела сам поп? Еще возьмет да и даст Курилю более страшную власть…"

И он решился: "Надо идти туда. Я тоже богач".

— А это кто там спешит? — спросил Кака.

— Ниникай вроде идет, — ответил Амунтэгэ.

— И он почуял неладное.

Ниникай действительно быстро шагал к большому тордоху и действительно был обеспокоен. Его на сходку еще не позвали, он ничего об этом не знал и шел потому, что надо было идти. Его тоже тянуло острое любопытство. Ниникай давно знал, что с Курилем случилась беда, но он все же не верил, что так вдруг кувырком полетели все великие намерения юкагирского головы. Однако день шел за днем, а новых слухов не появлялось. Встретиться с Курилем, даже глазами, он не хотел, боясь уподобиться злорадствующему мальчишке. И Косчэ-Ханидо почему-то нигде не появлялся. Пурама же при встрече лишь пожимал плечами. Вообще-то Ниникаю очень хотелось сказать Курилю хоть несколько слов: мол, вот так с нами считается среднеколымская власть. Но вчера вечером он тоже узнал, что накануне крещения чукчей сам Чайгуургин подался из стойбища. И в сердце зародилась тревога. Куриль все-таки всю жизнь действовал, делал, что мог. А как же теперь?.. Неужели его прижали всерьез, а из-за этого все поползло в болото?

Ниникай в тордохе увидел дьячка — церковного писаря, сидящего у горящих свечей за столом, и Косчэ-Ханидо, листавшего у очага толстую книгу.

Он перекрестился и подошел прямо к дьячку.

— Я хочу принять православную веру, — сказал Ниникай по-чукотски.

— Как зовут? Из богатого рода.

— Ниникаем зовут. Из богатого.

— А-а, припомнил. Сейчас батюшку позову… Ниникай — значит "парень". Это еще ничего. Я вчерась переписывал чукчей — не имена, срам один, прости господи, — Макарий хохотнул в кулак.

У Ниникая напряглись ноздри.

— Чукчи унижают себя, потому что боятся злых духов!

— Я о том слышал. Только не знал, что можно уж так-то себя унижать.

— Дикарям можно. Гадкие у нас имена. Есть даже вонючие. Смех тут, однако, плохой — примем русские имена, а злые духи всех нас сожрут.

Длинное, худое лицо дьячка вытянулось еще сильней и застыло, лишь голубые глаза удивленно бегали вверх-вниз, с одежды Ниникая на его лицо, с лица на одежду. Но Макарий был очень сообразительным. Он хорошо понимал намеки: церковная служба вся хитроумная.

Поднявшись из-за стола, Макарий Губаев подошел к Ниникаю и, глядя ему в глаза своими сквозными глазами, тихо сказал:

— Ваши духи свирепо-злые. Только тебе-то что! Откупишься, чай.

И он отвернулся, пошел к белому пологу.

— Отец Леонид, — сообщил он, — раб божий перед иконой.

Ниникай стоял в полной растерянности. Ответ дьячка был таким неожиданным, что он даже не мог рассудить: становиться на коленки или не становиться.

Появился Синявин. От полога до стола было не больше трех шагов, но поп, сверкая длинной одеждой и неся перед собой крест, шел так стремительно, будто хотел переступить через человека, пройти беспрепятственно сквозь тордох и исчезнуть в тундре. Ниникай, однако, не упал на колени — он был тоже настроен решительно, тем более что слова дьячка придали ему уверенности.

— Готов ли ты, сын мой, принять православную веру? — певучим голосом спросил среднеколымский бог, остановившись и чуть не касаясь крестом лица Ниникая.

— Готов. Я два раза клятву давал.

— Боголюб. Это похвально. И по церковным делам ездил — это тоже похвально… Если не ошибаюсь, Ниникаем зовут?

— Я громко назвал себя, как вошел. Да, Ниникаем.

— Я о тебе слышал давно. Ты, говорят, смело нарушил родовые обычаи. Это было сколько — лет двадцать тому? А вот узнал тебя в день приезда. Ты водил хоровод у большого костра.

— Наш разговор с моим крещением связан? — перебил его Ниникай.

— Да, конечно! — ответил поп. — Имя нужно новое дать. А какое? Ниникай похоже на Николая. Это бы просто. Но царя-батюшку так зовут. Имя большое. Может, мы не будем спешить и подумаем вместе?

Священник в открытую намекал на свою осведомленность и на неблагонадежность чукчи.

— Я пришел принять православную веру! — резко осек его Ниникай.

Раздался хлопок. Это Косчэ-Ханидо, листавший книгу, неумело закрыл ее, не рассчитав силы. И получилось, что разговор будто наткнулся на что-то твердое, неподатливое.

Поп медленно опустил крест. Он измерил Ниникая глазами, правда, осторожнее, чем дьячок.

Пошуршал белый полог, и к столу решительно подошел Куриль. Он, конечно, подслушивал, как всегда.

— Га, Ниникай здесь! — сказал он со сдержанной радостью и озабоченно. — А я сижу там — задумался. Вот он-то и нужен мне. Это брат известного богача Тинелькута, богач Ниникай. Я о нем говорил. Он Чайгуургина заменит нам. Только он и заменит. Отец Леонид, от чукчей у меня совсем нет помощника — сам видишь. Мамахан — якут. Благослови Ниникая.

Синявин сверкнул глазами, потом сощурился и в тяжелой озадаченности так наклонил голову, что бурая бородища переломилась на впалой груди и выпирающем животе.

— Ну-ну, — пропел он с потайным смыслом. — Возвращение старой дружбы? Не знаю, не знаю…

Лицо Куриля стало жестким и злым, губы плотно сомкнулись.

— Дозволь нам, отец, самим разобраться. Если я нужен Среднеколымску, доверься мне. Ниникай стоит между чукчами и юкагирами, в почете у бедных людей и у знатных…

— Ну-ну, — прервал его поп, и теперь, кажется, это означало согласие. — Разбирайтесь. Я ведь не власть, я священник. Власть — ты. Он, кстати, на пиру не был, а быстро понял, что ты споткнулся. Теперь пусть поможет. Да, какое же имя запишем в книгу?

— Фамилия будет Губаев, — сказал Ниникай.

— Да? — удивился Синявин. — Как у Макария?

— А имя хочу иметь такое же, как у Афанасия Куриля: Афанасием буду.

— Та-ак, — еще сильней удивился Синявин. — Я вижу, и впрямь к примирению дело идет? А по батюшке как? Тоже со смыслом?

— По отцу буду Иваном.

— В честь кого? Чего уж скрывать…

— У Куриля шурин Иван — Пурама.

— Ну вот его я не знаю, — сказал Синявин.

Он зашелестел одеждой, подошел к столу, оттесняя чукчу. Почему-то оглядевшись по сторонам, резко махнул рукой — скорее, мол, на колени.

— Отче наш, Иисусе Христе, крестится раб твой Губаев, по имени Афанасий сын Ивана. Да пребудет он в лоне церкви твоей православной, да вразуми, защити его и помилуй. Аминь.

Ниникай крестился и кланялся, и в момент, когда он приподнял голову, поп махнул травяным венчиком и обдал лицо его холодной водой.

Быстро, ни на кого не глядя, Синявин направился к пологу и скрылся там.

Ниникай встал, вытер ладонью лицо, глянул на Куриля, вздохнул, поклонился дьячку. Он хотел уходить, но Куриль остановил его:

— Здесь будь. Отец Леонид вызывает всех знатных людей.

Сказал и быстро ушел через заднюю дверь.

Придя в себя, Ниникай приблизился к очагу и сел рядом с Косчэ-Ханидо, который почему-то продолжал стоять на коленях.

— Что здесь случилось? — еле слышно спросил он, вынимая трубку.

— Длинная злая игра… Давят друг друга… Чукчи сегодня… разлад… — Косчэ-Ханидо шевелил книгу, чтоб приглушить разговор.

— Кто наверху?

Вместо ответа Косчэ: Ханидо кивнул на белый полог, но пояснил:

— До нынешнего утра.

— Перемены будут?

Косчэ-Ханидо снова кивнул:

— Уже. Вернул ему полную власть.

— С испугу. Понял твои слова. Хорошо.

— Да. Только не мне хорошо. К нему недоверие — значит, ко мне.

— Выйти нельзя? — спросил он.

Косчэ-Ханидо исказил лицо, давая понять, что это решительно невозможно.

И тогда Ниникай сообразил, что ему даже сидеть и шептаться с Косчэ-Ханидо опасно: Синявин может выглянуть, и ученик его попадет под подозрение.

Ниникай встал и снова пошел к столу.

— Афанасий Губаев хотел бы угостить Макария Губаева, — сказал он. — Жена будет ждать.

— Благодарствую, не могу, — ответил дьячок. — Только по службе.

— На сердце будет обида.

— Если обиду завернуть в шкурку, то обиды не станет, — тихо-спокойно ответил Макарий.

— Это просто. А честь дороже.

— Нет, никак не могу. Благодарствую.

Проходя мимо Косчэ-Ханидо, Ниникай подумал: "Трудно придется парню в остроге. Все на боязни, на подозрении. Хуже, чем при шаманах".

ГЛАВА 25

Неповоротливы богачи по утрам. Конечно, иное дело, если бы что-то случилось с их табунами, с их запасами, тут бы каждый из них штаны завязывал на бегу. Но сегодня их созывал священник, да еще по своим делам, и неужели им следовало бежать, не поев как следует или прервав еду! Тем более что тревога священника им была уже хорошо известна.

Синявин ждал-ждал богачей, рассердился и послал к ним Косчэ-Ханидо, приказав намекать, что речь на сходке пойдет о строительстве церкви. И это сильно подействовало. Правда, нашлись проницательные люди — молодые дельцы-якуты, которые пришли в тордох Куриля после первого вызова. Постепенно собрались все, кто был давно в силе и кто рвался к знатности изо всех жил. Даже оба шамана пришли — Токио и Кака. Шаман Токио ничем от других богачей не отличался: упитанный, хорошо одетый, он сел, где пришлось, и больше не двигался с места. А вот Кака сразу нарвался. Он не знал, зачем собралась знать. Сначала он сел поближе к столу, чтобы враги не забывали, что он — тоже сила. Однако богачи шушукались, и он уловил: говорить будут о строительстве церкви. Тогда Кака встал и пошел назад, беспокоя важных людей.

Устроился он возле крайнего полога — поближе к выходу невозможно было пробраться.

Отец Синявин вышел вместе с Курилем и дьячком. Они появились из второго, заднего входа.

— Доброе утро вам, господа! — сказал Синявин и перекрестил всех сразу медным крестом.

В ответ собравшиеся так замахали руками, крестясь, что пламя свечей заметалось будто от ветра.

— Господа, труды мои подходят к концу, — продолжал поп. — Я свершаю их по воле господа бога вездесущего и всесильного, по воле сына его государя-императора, царя России и всех окраин российских. Дела идут хорошо, я очень ими доволен, я благодарю вас за участие в них — и да помолимся нашему богу всевышнему.

И все опять стали креститься.

Потом поп сказал:

— Я должен сотворить службу сейчас. Однако перед тем хочу вам сказать о вразумлении, которое мне удалось с божьей помощью сделать мудрому вожаку юкагиров Курилову Афанасию Ильичу. Невозможно дать согласие на его отход от божьих дел и дел земных, но богоугодных. В эти дни я говорил ему, что высшее духовенство службу несет до глубокой старости, до преставления. Ну, а в земных делах не молодым же решать, что верно, а что суть ошибочно. Избавим его от мелочных дел — и силы в нем возродятся…

Врал поп, как безбожник: ничего подобного он не говорил Курилю в течение этих дней. Однако он врал смело, и богачи верили каждому его слову.

Да ведь верь или не верь, соображай быстро или медленно, а от правды никуда не уйдешь: Куриль взял верх, подгреб Синявина. В тордохе народ собрался разный, но и темному богачу скряге, и ушлому подрядчику было легко оправиться от растерянности и понять, что его теперь не объедешь, не обойдешь — за спиной у него все сразу: исправник, церковь, царь, бог — и перед простыми людьми он не в долгу. На него сейчас так и смотрели, как на человека необыкновенного, очень мудрого и упрямого, не похожего ни на кого.

И никто не хотел знать, какой сложной и ущербной была вся эта правда.

А Куриль стоял у стола, разглядывал скатерть, заделанную свечным воском и черной краской — чернилами, и хмурился, хмурился непритворно. Он уже до сходки пережил радость этой ущербной победы, а сейчас мысли его метались, как ветер, который никак не выберет направления. Все случилось в точности так, как говорил Ниникай: "На тебе власть. Что будешь делать?" А что же действительно делать после крещения? Он стар, десять лет выжидать не сможет.

Что сказать богачам, каким предстать перед ними? Напомнить о своем преемнике? Или завести речь о крещении, которое не закончилось, о строительстве церкви?

Но его опередил и выручил русский поп.

— …Я хочу, чтобы дело это при мне началось, — услышал он слова Синявина. — Здесь Тарабукин?

— Я здесь.

— Сбор пушнины можно начать сегодня, как разойдемся. Афанасий Губаев поможет тебе.

— Я такого не знаю, — сказал Мамахан.

— Вчера он был Ниникаем.

— А, Ниникай? Он Афанасий теперь? Два Афанасия? Подойдет. Честный он человек.

— Лучшего сборщика вы не найдете, чем я! — раздался от двери голос — Я соберу в два раза быстрей. Сказать, сколько у каждого шкурок в мешках?

Это был Потонча, приехавший только сегодня — и как раз к нужному времени.

Начался шум. Стрекочущий смех Потончи разжигал его, как порох, который подсыпают в костер. Все до единого знали, что косоплечий, сгорбленный человечек говорит о себе правду, но все были против — богачи вдруг испугались его, а купцы, те всегда ревновали и ненавидели. Потонча же на то и рассчитывал: Куриль с Мамаханом оценят весь этот шум, не сейчас оценят, потом… И расчет этот был серьезным вполне — разве Ниникай, сборщик пушнины, начнет вздыхать вместе с бабами! Одному Мамахану такой честный нужен, чтобы жульничать одному по следам честного. Потонча тоже сжульничает, только дело будет сделано веселей и быстрей.

Воспользовавшись заварушкой, Синявин направился к своему пологу, кивнул дьячку, который тут же пошел за ним.

А богачи стихли. Им показалось, что торги оскорбили попа. Но они ошибались. Очень скоро из-за полога донеслось пение, которое тут же сбилось на быстрый говор, а говор опять перешел в пение. И богачи поняли: началась служба.

Мысли Куриля в это время вертелись вокруг бревен, топоров, лошадей, запряженных в сани, и всего прочего, что было связано со строительством божьего дома. И он сильно растерялся, когда почувствовал тесноту в горле, а на глазах — слезы. Да ведь это же церковное пение, настоящее церковное пение! Там, за пологом, будто за ширмами клироса, поет сам Синявин, а дьячок, разжигая кадило, причитает ему. И это здесь, в тундре… И большая икона стоит, и свечей много — как в церкви… А богачи, купцы, деляжки забыли о спорах — они все молятся, и лица у них какие-то незнакомые, вроде бы одинаково мудрые. И шаман Кака молится. Да ведь молится он!

И Курилю вдруг стало не стыдно за свои слезы. Ноги его подломились, и он грузно упал на колени.

Наконец появился поп, а за ним — дьячок. Поп на ходу говорил и пел, помахивая кадилом, а дьячок смотрел в книгу, которую нес перед самым лицом.

Голос Синявина был густым, богатырским, а голос Макария, положившего книгу на стол и сказавшего что-то вдобавок, был тоненьким, бабьим. Но такая разница в голосах не могла удивить северян, привыкших к диким камланиям. Их удивляло другое: определенность происходящего, четкая согласованность и еще серьезность лиц красиво одетых служителей бога. И ото всего этого разные голоса будто разными путями проникали в самую душу, а таинство слов, навсегда записанных в книге, отрывало мысли от всего земного, привычного…

Вдруг оборвав пение, поп обычным голосом приказал:

— Открывайте дверь — пусть люди заходят. Потеснитесь немного. — И он как ни в чем не бывало продолжал пение — службу.

А за тордохом действительно было много людей. Первым вошел Пурама, за ним старики, ребятишки, женщины, молодые ребята. В тордохе стало невыносимо тесно. Теперь уж никто и креститься не мог. А поп пел, говорил, звенел кадилом, обдавая людей сладким дымом, и дьячок своевременно, в лад напоминал ему что-то, поддакивая тонким голосом, будто звонкое эхо.

Словами восхваления бога, просьбами к богу закончилась долгая служба.

Тордох молчал. Люди не верили, что все кончилось, что никаких новостей от бога поп не услышал. И как будто наступило всеобщее разочарование. Оно длилось долго, пока люди не поняли, что не будет никаких новостей и разгадок, не будет ни страхов, ни радостей, ни тревог, ни попреков. Вот так ровно, спокойно и пойдет жизнь без камланий. Хорошо.

Поднявшись с колен, Куриль негромко заговорил:

— У нас будет свой божий дом. У нас будет новая жизнь. Кто же теперь согласится назад идти? Кто пойдет на камлание? Вот еще какие слова я скажу. Люди и господа. Божий и царский посланник отец Леонид не хочет, чтоб я отошел от дел. И я повинуюсь. — Куриль перекрестился. — Но я оказался плохим хозяином. Лучше меня никто не знает, сколько сил нам отдает наш величайший друг отец Леонид Синявин. Он просто мог в тундре замерзнуть. А вот я его никак еще не отблагодарил. Войди к нам, отец Леонид, — позвал он.

Синявин, конечно, все слышал. Белый полог метнулся — Синявин откинул его за спину. Он не сделал ни шагу. Лицо его было настороженным, бледным и все-таки радостным.

— Константин, принеси, что я приготовил, — распорядился Куриль. — Золота нет у меня. Вот крест на груди да у жены серьги. Да ведь золото разъединяет людей. Я подарю тебе мех. Он теплый.

Косчэ-Ханидо вынес связку песцовых шкур. Их было двенадцать. Но это было на счет, а глаза видели белое облако. Даже круглый дурак понял бы, что одни боги могут владеть этим мехом. Белизна ослепительная, концов шерстинок не видно — они растворяются в воздухе.

— Прими, во имя Христа, наш отец…

— Спасибо, Ильич, — проговорил Синявин, не двигаясь с места. — Спасибо, родной. Только я не могу до такой красоты дотронуться. Нет, не могу.

Куриль уже стоял возле попа, и связка пуха легла на его плечо, затмив серебро одеяния.

— Хорошо, хорошо. Я беру, — сказал поп. — Но я прошу подойти Мамахана. Подойди, господин Тарабукин.

Мамахан, перешагивая через людей, стал пробираться к попу.

— Возьми, божий слуга: я отдаю этот дар вам, православные люди. Пусть это будет моей долей в строительство божьего дома.

Синявин передал мех, перекрестил его и обнял Куриля.

Что тут было! Все вскочили на ноги, началась толкотня, одни богачи ринулись к выходу, крича во все горло: "Сейчас и моя доля будет", другие искали, кого бы послать вместо себя, третьи вытаскивали кожаные кошели и отсчитывали серебряные монеты. Людей охватила страсть. Казалось, что все вдруг захотели завтра же увидеть готовый дом с колокольней…

Но это все были богатые люди, а простой народ только глазами хлопал — бежать в тордох за одной шкуркой было и соблазнительно, и стыдно.

В этой сутолоке и горячке лишь один человек казался спокойным. Он даже не поднялся на ноги, он сидел у крайнего полога и зачем-то царапал ногтем растатуированное лицо. Все, что сегодня видел и слышал Кака, истрепало, измяло, искалечило его тело, ум, сердце и душу. Это был не старый шаман, а старый, дырявый, пустой, никому не нужный мешок. Кака сам не знал, почему он решил все вынести, остаться здесь, хотя уже с первых слов бородатого человека ему стало ясно: конец, надежды нет никакой. Чайгуургин будет волосы рвать на себе и всех чукчей палкой погонит креститься. Куриль разорит, запрячет в каменный дом, а сказитель Ланга придумает сказку о страшном шамане и мудром богатыре, одетом в белую шубу. Все эти мысли вдруг накрыла одна небольшая, но очень близкая мысль. Песцовые шкурки! Куриль вспомнит свое условие, и придется садиться на нарту. Тридцать шкурок! Легче аркан на шею надеть. Это же серебро, золото, которое не трепется, не гниет…

Надо было немедленно уходить отсюда. Стоит сейчас Курилю только увидеть его — и тридцати шкурок как не бывало! Вон уже кто-то несет над головой белое золото…

Но Кака не уходил. В его голове пробивалась мысль, которая, может, поправит хоть что-нибудь. Не тридцать бы шкурок, а десять… Если первым принять крещение? А? Пойдет тогда Куриль на уступки? Нет, не пойдет. Но если рискнуть? Что для него значит крещение? Ничего. Тьфу на это крещение. А двадцать шкурок может остаться в мешке.

И надо же было случиться такому, что как раз в этот момент колебаний к Каке подошел Сайрэ.

— К столу велено подойти, — сказал он, зло играя косыми глазами.

И Кака пошел.

Иконы на столе уже не было. А за столом сидел Косчэ-Ханидо. Он держал в руке граненую палочку с острым черным концом, а перед ним на столе лежала бумага. За эти дни он научился писать цифры и сейчас пытался делать пометки — сколько сдают песцов. Возле него столпились дьячок, Куриль, Мамахан, Ниникай и еще несколько богачей. Но попа не было здесь.

— Что скажешь, Кака? — спросил Куриль. — Мне показалось, что ты крестился.

— Ваш бог, может, и сильней, — ответил шаман, — но вы его почитаете плохо.

— Как это плохо?

— Столько задниц я никогда не видел. Попа встречали, а забыли, что бог на небе. Головы в ноги попу, а что богу показывали?

— Тебе показывали, а не богу! — сказал Куриль. — Ты ведь сзади стоял?

Дьячок прыснул в кулак, богачи захохотали, и первый раз за многие годы захохотал Косчэ-Ханидо.

— Доля твоя! — грозно сказал Куриль, обрывая смех. — Или забыл?

— Пусть разойдутся немного люди. Я вашу веру нынче приму.

— Куриль, — сказал Ниникай, — Подожди, прервем разговор. Я чую, он предлагает дело.

— Ты думаешь? Ага, понимаю… Ну ладно. Иди, Кака, посиди.

Было уже за середину дня, когда шаман Кака принимал православную веру.

К этому времени в стойбище возвратился Чайгуургин.

Голова чукчей узнал обо всем от Кымыыргина, который помчался сообщить ему новости. Чайгуургин прямо с нарты влетел в тордох. Влетел — и замер.

Кака стоял против попа, дьячок чесал волосы за ухом, сидя на том же месте — за столом, возле иконы. Куриль озадаченно потирал свою лысину.

Три жены у Каки, а записать законной можно одну. Но это еще полбеды. Старшая жена бездетная, зато дети есть у средней и младшей. Как быть с детьми?

А ведь все шло хорошо. Куриль и Ниникай сошлись с Какой на пятнадцати шкурках. Потеря была огромной, но выгода казалась просто великой. Одно дело — покончить с шаманом, с крупным шаманом. Только эта победа не имела цены. Однако еще важней было другое. Стоит окреститься шаману — и все чукчи сегодня-завтра окажутся на коленях перед попом. Но сухой берег близко, а из болота не вылезешь. Кака уже согласился считать законной одну жену. Какую — он еще не решил, но сдвиг все-таки есть. А вот дети? Тут все растерялись и не знали, что делать.

Чтобы хоть как-то исправить ошибку, из-за которой дрожали ноги, Чайгуургин решил смело вмешаться и проявить суровость вожака рода. Он подошел к иконе, размашисто перекрестился и, словно был совершенно невинен и чист, грубо сказал:

— Говоришь, у тебя дети? У твоей младшей жены все дети на Потончу похожи. Ты сам болтаешь об этом.

— Пьяный я еще не то болтаю. Сам знаешь, что я наговорил вот на него, на сына Курилова. Умные люди не верят мне. Все дети мои.

— Брось старшую — она все равно скоро в тот мир попросится.

— Я привык к ней, как к матери!

— Ты ко многому привык… А средней с детьми отдели часть табуна. У нее дети взрослые.

— Жить с младшей, с этой собачьей важенкой? Да она только о том и думает, чтобы с гостями поспать!

— О господи! Это ли не грехи тяжкие? — Синявин перекрестился, махнул рукой и быстро ушел к себе.

— Ну, что будем делать? — спросил Куриль.

— Не знаю, — ответил Кака. — Не по моей воле. Я хочу — вы не можете.

— Ты за старую жизнь цепляешься, — сказал Ниникай. — Три жены — и все вы жирно живете. А жир на обмане да на крови замешен. Молчи, на крови! Ладно, иди, думай. И мы подумаем. Костер раздуй — холодно.

Куриль ушел за свой полог. Чайгуургин метнулся за ним.

— Что ты к нему пристал? — заговорил чукча. — И без него обойдемся. А почему Ниникай вмешивается?

— Нет, друг мой, теперь не обойдемся без них, — с ненавистью посмотрел на него Куриль. — Если б ты не бросил народ свой в такое время, все хорошо было бы. А ты бросил!

— Но первым попятился ты, — возразил Чайгуургин.

Вместо ответа Куриль постучал кулаком себя по лбу и указал на перегородку, за которой сидел Синявин: мол, думай, что говоришь. И для Синявина он сказал:

— Я не пятился. Мой народ весь окрещен. Ладно, дело нужно спасать. Ниникай утром еще окрестился, а после этого веру принял один Тинальгин.

Ниникай не повлиял! Никто не пришел больше, а все знают, что поп их ждет. На Каку только надежда.

— Я пойду выгонять! — встрепенулся Чайгуургин. — Только не посылай Ниникая.

— Ниникай вместо тебя!

— Как вместо меня? — испугался Чайгуургин.

— Так. Отец Синявин и я приказали. А еще оплошаешь раз — и уже исправник прикажет. Понял мои слова?

Их разговор оборвал злой шепот в тордохе, какая-то тихая ссора.

Чайгуургин задрал полог и увидел всех трех жен Каки, которых выпроваживал муж, но которые уходить не хотели.

Тихая перебранка сразу перешла в громкую, как только вышли Чайгуургин и хозяин тордоха.

— Вот приехали, вот они! — таращил бельмо Кака. — Кто их звал? Это ты, сучка, подговорила их. Мужиков много здесь — я буду пить, а ты с гостями валяться!

Он схватил младшую жену за воротник и потащил ее к выходу. Пинком ударил ее в бок; та вылетела из тордоха, упала, но упал и сам Кака, только назад.

— Мы к русскому келе пришли, мы кресты носить будем, — спешила объяснить происшедшее старшая из трех жен — старушка, одетая в новенький керкер.

— Я, я вас так сейчас окрещу палкой, дуры пустоголовые! — Кака уже был на ногах и глазами искал, что бы такое схватить.

— Кака, перестань — здесь божий дом, а не ваша яранга! — вмешался Куриль. — Идите наружу и объясняйтесь.

Выпроваживать семейство Каки было опасно — узнают правду, перегрызутся, и никто к попу не придет больше. Но что делать? То же самое произойдет и здесь, только в скандале сам поп будет замешан.

В общем, надежда на Каку пропадала.

Подгоняя стадо своих жен в направлении каравана, только что прибывшего из Халарчи, Кака быстро объяснил женщинам, что от него требует поп и почему он один решил окреститься — крещение он будто бы принимает только затем, чтобы не попасть на войну. И мудрость хозяина уже была признана, как вдруг навстречу им — сам Мельгайвач с женой.

— Куда? — спросил Кака, поглядев на своего пастуха зверем.

Но Мельгайвач сам был страшен в этот момент — он шел к попу, чтобы принять крещение и заодно сделать попытку рассчитаться с Какой. Ничего Мельгайвач не ответил. А Кака все понял и поплелся за женами теперь не просто смирный, а безразличный ко всему в среднем мире. Все страсти, пережитые им, не шли ни в какое сравнение с тем, что на него сейчас надвигалось. Мельгайвач отнимет полтабуна, а может, и больше. А это будет и концом шаманства его, потому что все от него отвернутся. Потом ненависть, месть — и все пропало. Но может быть хуже: назовут страшными русскими словами — антихристом, изувером, припомнят все, свяжут и отвезут в Среднеколымск. Оленей и добро отдадут царю…

Надо спасаться. А как?

Начали разгружать караван, ставить ярангу.

А тем временем Мельгайвач сидел вместе с попом и головой юкагиров и рассказывал другу исправника, посланцу бога, жуткую, дикую историю своей жизни. Синявин знал эту историю, но с тех пор лет прошло много, не все он помнил, да и совсем иной, более страшной предстала она на живой исповеди самого пострадавшего. Погоня за богатством, обман и подлости, вражда между шаманами, коварство шамана Сайрэ, старика, захватившего в жены сиротку-красавицу, зависть к славе его, потом безумие — распоротый живот и чудовищная подлость Каки-выродка, проходимца-шамана, отнявшего половину богатства и взявшего богача в пастухи… Теперь Мельгайвач хочет стать христианином и просит восстановить справедливость — заставить Каку возвратить подло захваченное богатство.

Долго думал Синявин. Однако ничего определенного не сказал. Сказал, что он не власть, а священник, что он тем не менее подумает, посоветуется как быть.

Ушел от попа Мельгайвач православным — Иваном Ивановичем Мельгайвачом; единственная жена его стала Анной.

За это время шаман Кака ничего хорошего не придумал. Но все же решил: надо идти к Курилю, унизиться перед ним и попросить пощады.

Куриль уже знал, что так оно и случится, — он ждал его.

Они встретились в малом тордохе.

— Решать будет исправник, — сказал Куриль. — Но я кое в чем помогу.

Они перешли в большой тордох. Куриль поговорил с Синявиным, и окончательный суд был таким: старшую жену Каки записать его матерью, младшую — сестрой, а законной женой — среднюю, причем все дети считаются родными законной жены. Кака знал, что все это будет лишь на бумаге, и согласился. Но у него была и другая, более важная причина дать такое согласие.

Ушел он очень довольным.

А Куриль с Синявиным и Губаевым поскорей принялись за еду. Они спешили, поскольку вот-вот должны были появиться чукчи. Впрочем, крещения уже ждали две чукчанки, гостьи Ярхаданы — жена Ниникая с подругой. Потом ожидались жены Каки, которых шаман обещал соответственно подготовить.

Дело шло уж к вечеру, когда в тордох влетел, будто спасаясь от стаи голодных волков, Иван — Пурама. Старик закричал:

— Отец Синявин, Куриль, чукчи бегут!

— Куда бегут? — высунул Куриль из-за полога свою лысую голову.

— В Халарчу. Куда им кроме бежать!

— Как это — в Халарчу?

— Разбирают яранги. Вот, рядом с вами, Оммай снял ровдугу, а там две семьи укочевали уже, и многие оленей пригнали из тундры.

Синявин откинул полог.

— Все-таки уезжают? — спросил он. — А в чем дело?

— Каку не надо было крестить! — Пурама погрозил Курилю пальцем. — Я им говорил, что со мной нужно совет держать, с мужиками нашими. Не все дела за богатыми пологами сделаешь.

— Я прошу не кричать здесь! — обозлился Куриль. Но Пурама властелина совсем не боялся.

— И Халерху надо было давно окрестить! — продолжал он. — И с почестями окрестить. Народ недоволен и этим.

Нырнув за полог, Куриль схватил малахай и с шумом выскочил из тордоха.

— Неужели такой двуличный шаман? — спросил Пураму Синявин. — Он же сам настаивал на крещении. Как он мог это повернуть против веры, которую только что принял?

— Да он и не скрывает, что у него два лица. Даром, что ли, одна половина морды чистая, а другая в наколке? Только нынче он сделал так, что его обвинить нельзя. Не отлучишь от церкви его: не он, а жены сказали, что русский бог ребятишек у матерей отнимает.

Синявин перекрестился, пробормотал что-то, а вслух сказал:

— Да, вот это серьезно. Тебя, старик, зовут Пурамой? Спасибо тебе за радение. Константин! — позвал он Косчэ-Ханидо, который сидел за столом вместе с Макарием. — Налей нам водки.

Когда Пурама с батюшкой выпили, Косчэ-Ханидо, взявший у них опустевшие кружки, остановился на полпути к пологу. Он словно хотел что-то спросить, но не решался. Пурама это заметил и по-отцовски сурово сказал:

— А ты вот что, богатырь домашний: царапать бумагу учись, но и на свет почаще выскакивай. Чтоб сегодня был у невесты. А то я из двери аркан накину и выволоку.

…То, что увидел Куриль, сделав всего десяток шагов от тордоха, было ужасным. Вместо яранги Оммая стоял голый каркас. Да это еще бы и ничего. Но таких каркасов-скелетов виднелось вдалеке много — не меньше десятка. Вся чукотская часть стойбища суетилась — везде стояли упряжки, люди бегали, сворачивали на снегу ровдуги, тащили к упряжкам вещи.

Сам не свой, будто в мокрой оледеневшей одежде, Куриль поплелся туда, к чукчам. Он не заговорил с Оммаем, который увязывал на нарте поклажу, не заговорил и с Меветом, только начавшим снимать ровдугу. Он вообще не собирался ни с кем говорить, потому что все слова давно были сказаны.

Ниникай и Чайгуургин ходили отдельно по этому исчезавшему стойбищу. Они были похожи на бессильных хозяев, уставших бороться с огнем и понявших, что обгоревшие жерди в дело уже не годятся.

Много здесь было ламутов и юкагиров. Юкагиры не знали что делать: им, хозяевам, надо бы помогать отъезжающим — таков был обычай, но помогать они не могли.

Куриль остановился возле одной из упряжек, совсем готовой к отъезду.

— Не обижайся на нас, Апанаа, — сказал чукча, закуривая на дорогу. — Мы люди свободные и жить будем по-своему.

Ничего ему не ответил Куриль. И ничего на дорогу не пожелал.

Вернулся он опустошенным. Очаг не горел, свечи стали огарками, а иные потухли совсем. Шкуры-подстилки вокруг очага были истоптанными, грязными, задранными, будто через тордох прогнали стадо голодных оленей. Как нарочно, за столом одиноко сидел не кто-нибудь, а каюр Синявина, словно ожидающий приказа собираться в дорогу. При появлении хозяина каюр — до крайности молчаливый и незаметный человек неизвестного рода — встал и ушел через задний выход. В другое время Куриль легко смекнул бы, что человек этот не случайно появился в решительный момент, что сейчас он выслушивает и вынюхивает. Но Курилю не до этого было. Он подошел к столу, постоял, поглядел на каракули, нацарапанные карандашом на листе бумаги, и опустился на пол.

Из-за полога появился Синявин, одетый в заячью шубу.

— Ну что, — спросил он, — удержать невозможно?

В ответ Куриль покачал головой.

— Да-а, тут есть над чем крепко задуматься.

Поп начал шагать туда-сюда вдоль пологов.

Вошел Косчэ-Ханидо с охапкой топлива.

Поп задержал его и спросил, указывая на задний выход:

— Там… никого? Никто меня там не ждет?

— Слуга переобувался. Ушел. Мне тоже уйти?

— Нет, нет! Как раз нам тепло нужно. И богачи уехали? — спросил Синявин у Куриля.

— Почти все. Скажи, отец Леонид Синявин, почему бог не остановит их?

— Почему? О, об этом не спрашивают — пути господни неисповедимы. — Поп глубоко вздохнул и повторил врастяжку: — Неисповедимы. Человек, значит, не может постичь мысли и дела божьи. Не сиди, Афанасий Ильич, под столом — это нехорошо.

— А сам ты как думаешь?

— Ошибок мы с тобой наделали много. Ты крупно играешь — и ошибки твои крупные. Но у тебя хоть утешение есть. А вот я не играл, однако ошибки мои покрупнее твоих. И утешения никакого. Да вылазь ты из-под стола! Это у русских считается неприличным.

— Э, какая теперь разница, где сидеть! — Куриль закряхтел, но все-таки начал вставать. — Как на глаза покажусь людям — не знаю.

— Вот уж тебе-то, право слово, нечего падать духом. — Поп сел за стол, поднял лист бумаги с каракулями Косчэ-Ханидо. — Ты разве в ответе за чукчей? Нет. У них свой голова. А юкагиры твои почти все окрестились. Церковь будет, поп будет, ученый помощник — тоже. Вот глянь — за четыре дня Константин счет научился изображать на бумаге. Ты можешь не сокрушаться.

— Но чукчи отвергли христову веру! А мы с ними соседи. Это большой удар.

— Конечно, большой, — согласился Синявин. — Однако и в нем у тебя есть утешение.

— Это какое?

— А такое. Не понимаешь? Теперь ведь ясно, что ты старался не зря, что чутье тебя не обманывало. Усердие было по разуму. И ты всегда можешь сказать, что дело испортил сам Среднеколымск.

— Я порядочный человек! — встрепенулся, как птица, Куриль. — Я умею тайну беречь.

— Да, я сожалею о том разговоре. Тут я ошибся, и крепко ошибся. Но и ты в толк возьми: тревожно у нас, очень тревожно. И еще возьми в толк: я ехал с мыслью взять тебя под защиту.

— Да? — удивился Куриль. — Это мне непонятно. И угрожать ехал и защищать.

— Тут просто все. Вот ты сам себе памятник из рогов поставил. А знаешь ли ты, что тебе памятник возвести нужно из камня? Чтобы вовеки не сгнил?

— Как? После такого провала? Каменный памятник? Не смеешься ли ты, отец Леонид? Может… задабриваешь?

— Я говорю правду, как есть. И не задабриваю. А вот в Среднеколымске скажу, чтобы тебя не только оправдывали и задабривали, но и возвеличивали.

— Не понимаю, за что, — развел руки Куриль. — За провал?

— Ну, провала полного нет, — не согласился Синявин. — Есть и успех. Церковь вперед продвинулась. С твоей помощью. А знаешь ли ты, что православная вера и не должна была победить?

— Как так — не должна?

— Обыкновенно. Шаманство — это не просто дьявольщина, а шаманы не просто служители сатаны. Шаманство — это часть язычества, многовековой веры. Вот дело в чем.

— Конечно, они едины, — согласился Куриль. — Но какая тут новость?

— Язычество — это дикость, это вся ваша жизнь. Ты боролся против шаманов, а получилось, что боролся с дикостью, со всей вашей жизнью. Вот за что тебе надо памятник ставить.

— И ты так скажешь исправнику? — насторожился Куриль.

Поп не ответил. Он встал и пошел к костру, который успел раздуть Косчэ-Ханидо. Куриль пошел следом за ним.

— Нет, я так не скажу, — вздохнул Синявин, грея над костром руки, — онидигил был долго открыт, тордох сильно выстудился. — Я многое понял здесь, Афанасий Ильич, очень многое понял.

— Скажи. Мне интересно. Или тайна большая? Может, ему, Константину, уйти?

— Нет, зачем же ему уходить! — запротестовал Синявин. — Как раз ему-то и нужно знать правду. Да я уже все и сказал. Поражение потерпела православная церковь. Хоть и не полное, но поражение. Не подходит вам христианство. Шаманство подходит вам. Вот о чем я раньше не думал!

— А ламуты? А юкагиры? Мы все теперь носим кресты. И ты сам говорил…

— Эх, Афанасий Ильич… Какое же христианство, если никто не знает канонов его. Никто ведь не знает законов божьих! Ламуты восстанавливали христианство, но, к сожалению, опять христианство слепое. А юкагиры… У юкагиров лучше пошло потому, что случилось это не вдруг, а весьма постепенно, да и обычаи ваши ближе к христовой вере. Нет, что ты ни говори, а христианство не победило. И мы с тобой не виноваты ни в чем.

Куриль бросился от костра.

— Какие я слышу слова! — зашумел он, отмахиваясь руками, будто от злых комаров. — Какие слышу слова! Зачем же я жизнь прожил? А?

Он вдруг подскочил к Синявину и, смело, даже с ненавистью глядя ему в лицо, зачастил:

— Может, тундре темнота подходит? Может, правильно, что мы нищие? А? Может, нам о добре, о свете и думать не нужно?

— Да бог с тобой, Афанасий Ильич! Опомнись, — бормотал поп, пятясь назад. Он еще потому испугался, что поднялся в рост Косчэ-Ханидо, в глазах которого тоже сверкала обида и злость.

— А ты видел наши жилища? — продолжал натиск Куриль. — Пошли Макария, пусть он пересчитает заплаты на всех тордохах. У него счета не хватит. Рвутся ровдуги — кочевать люди не могут. А у нас холодно, и на одном месте не проживешь…

И тут, наконец, обозлился Синявин.

— Перестань, Афанасий Ильич, перестань! — грозным басом окоротил он его. — Гнев на мне вымещаешь? Очнись и опомнись!

В широко открытых глазах Синявина было что-то такое, отчего Куриль в одно мгновение обессилел. Он гораздо тише сказал:

— Прости, отец Леонид. Это я так… Выхода нету. Мысли мечутся в голове… — Он повертел пальцами перед своим лбом, сник и со вздохом опустился на грязный пол.

Сел и Косчэ-Ханидо.

— И ты с такими мыслями хочешь к исправнику ехать? — спросил Синявин.

— Да уж теперь молчать не придется, — ответил Куриль. — И тебе прославлять меня не придется. К моему приезду расскажи всю правду о тундре. Ты ее видел и знаешь. Пусть исправник эту правду поймет.

— Афанасий Ильич. Не при отроке твоем пусть будет сказано это, только я за пять дней научился не верить тебе. — Синявин сделал шаг от костра, но тут же остановился и с неожиданным гневом вдруг почти закричал: — Иди, распорядись забить половину своего табуна! Раздай мясо и шкуры! И не будет заплат на ровдугах. Поезжай к исправнику — он тебе это же скажет. И ты быстро найдешь с ним общий язык. И тут вся цена радения за несчастных. Я не люблю несерьезной игры. И притворных слез не люблю. Бог Христос не сбросит с неба по ста оленей на каждого юкагира. Тяжело — что поделаешь! Русскому мужику не легче, но он терпит, однако. — Синявин хотел уйти за свой полог, но остановился и для примирения, что ли, добавил: — А в тундре все хорошо и спокойно. Никто ничего не ждет. А на сходках никто крамольных речей не произносит [114]…

ГЛАВА 26

На третий день ожиданий Халерха больше не сомневалась: семья Нявала, Куриль, Пурама, Ниникай, а может, и еще какие-то люди связаны круговой порукой и скрывают что-то более важное, чем она думала раньше. Косчэ-Ханидо не приходил, даже в стойбище не показывался, и это подталкивало к догадке, что он боится раскрытия какой-то тайны, и так боится, что с помощью своих попечителей хочет запутать ее, поставить в безвыходное положение.

Но Халерха не была старухой, живущей одной своей правотой. Она не могла забыть того дня, когда жених ее, суженый от рождения, шагал сквозь толпу вместе с самой высокой знатью, да еще позади служителей бога. Она не затыкала уши, когда Пайпэткэ и ее сын рассказывали о Косчэ-Ханидо, с утра до ночи занятого делами, к которым не допускают даже князей. И уж, конечно, не прошел для нее бесследно тот поздний вечер, вдруг кончившийся ее выдумкой — обменом сердцами.

Это противоречие чувств и рассудка невесть почему вспыхнуло в ночь перед несостоявшимся крещением чукчей.

Бурные, суматошные дни, полные новостей, облегчили ее страдания — ее отпустила боль потери отца. Она уже не рассчитывала, как в первые послепохоронные дни, долго быть разборчивой или совсем одинокой; ей снова стали понятны жадные взгляды парней и мужчин — уже знакомых и незнакомых, спешивших понравиться ей перед отъездом.

В эту ночь вопреки всем дурным подозрениям Халерха почувствовала, что Косчэ-Ханидо непременно сейчас должен быть с ней. Она стала ждать его с вечера, она прислушивалась к шагам и замирала, когда шаги приближались. Но

Косчэ-Ханидо так и не появился. И ей бы приуныть, но в полной тьме, едва согревшись под одеялом, она ощутила вокруг себя теплый туман, который все резче и резче просекали солнечные лучи. Сдавив скрещенными руками груди, она увидела над собой лицо Косчэ-Ханидо — то одичавшее лицо, которое она видела, когда уронила чашку. Он был первым, кто дотронулся до нее, кто вот так, в безрассудстве, забыл все на свете и чуть не лишил рассудка ее. Это была тяжелая ночь зрелой девушки, готовой стать женщиной и испытать материнство.

Опьяневшей от страсти, ей долго казалось, что сейчас в жизни все было бы проще, что она, конечно, забыла бы о своих нелепых условиях, если бы он так глупо не одолел свою страсть. Она не знала, сколько все это тянулось — четверть ночи или полночи. Только в конце концов она откинула одеяло и, босая, в одной ситцевой рубашонке, выбралась из-за полога. В потемках нащупав палку треноги, остановилась, задумалась. И в самом деле: какие условия она может выставить — она, хоть и красавица, окруженная женихами, но круглая сирота-юкагирка, выращенная подаяниями и заботой сородичей! Зачем, ради чего она будет искать какую-то правду, докапываться до мужских тайн, если за парня готова пойти любая девушка из любой тундры, из любой богатой семьи, если у жениха какая угодно поддержка, если ей, наконец, будет хорошо с ним? Ну, узнает она что-то плохое о Косчэ-Ханидо, откажет ему, выйдет замуж за незнакомого человека. А тот человек, конечно, не поймет ее так, как свой парень, с ним все может пойти вразлад, и тогда любовь к Косчэ-Ханидо изломает всю ее жизнь…

Халерха начала рассуждать. Начала — и сладкий, теплый туман быстро превратился в холодный мрак.

Дрожь заставила ее скрыться под одеялом. Она никак не могла согреться, а сон не подступал.

Хорошо, значит, свадьба, долгая жизнь вдали друг от друга и редкие встречи. Пусть. Дело не в этом. Его будут учить, воспитывать, направлять русские, царские люди. Вот где опасность! О людях царя, о русских людях Халерха слышала разное. Хорошие русские люди живут особо, сами собой, иные из них вызывают в народе то удивление, то восхищение, многие северяне дружат с ними, гостят у них. Но на жизнь стойбища влияют плохие русские люди. От них без конца приходят угрозы, они все берут, берут и берут, но ничего не дают, богачи везут им большие подарки, а сами становятся более хитрыми и более жадными. Но Халерхе известно еще и более страшное. Эти злые русские люди прячут других людей в темные каменные дома, бьют непослушных и даже убивают из ружей. Северян они, правда, не мучают, не убивают, но это, может быть, потому, что северяне сильно боятся их и угодничают, унижаются… А Косчэ-Ханидо попадет именно к этим плохим русским людям. А если у Косчэ-Ханидо на душе грех, а не просто связь с шаманом Какой? Если он натворил что-то такое, из-за чего вся семья сбежала от людских глаз? А ведь он наверняка нарушил законы рода! Плохие, но хитрые русские люди все узнают, до всего докопаются, и, если он там будет нужен, они возьмут его в услужение, он перестанет быть юкагиром.

Обо всем этом Халерха думала не впервые. Но сейчас она была более жестокой к себе и к Косчэ-Ханидо, который, в сущности, прятался от нее. Она потому не щадила сейчас ни его, ни себя, что хорошо представляла, как бьется у нее в животе человечек и как молодой ее муж там, в остроге, за чужой бутылкой горькой воды хвастается своим умом, силой и победами над врагами.

Это ведь он сейчас распускает перья, особенно перед ней, а там, в Среднеколымске, где есть и темный дом, и казаки с длинными, как палка, ножами и с ружьями, там он забудет, что собирался писать царю бумагу о бедных, вымирающих юкагирах.

Нет, может быть, Халерхе и в самом деле лучше приглядеться к ребятам попроще, хотя бы к высоким, красивым, неунывающим ламутам? Вернуть Косчэ-Ханидо рукавицу, и пусть он больше не прячется от нее, пусть занимается большими делами. А людям она может сказать, что не согласна жить в разлуке, не по-человечески. Нет, она все равно попытается ждать еще несколько дней, однако не только свадьба, но и помолвка сейчас ни к чему.

Вот так и метнулась Халерха от своих чувств. Осознав это, она испугалась. "Что это я о нем плохо думаю? — опомнилась она. — К другим не придиралась…" Не так давно, отказывая женихам, она бралась починить им одежду, подпоровшуюся в дороге, угощала, чтобы смягчить обиду, ходя еды и чая у нее с отцом всегда было немного. И не спрашивала, что они собираются делать в жизни.

"А зачем ему идти в услужение к не нашим людям? — спохватилась она. — Он вернется сюда! Если что — я ему все волосы повыдергиваю…" Халерха знала, что Косчэ-Ханидо приглянулся русским священникам. Пайпэткэ и Сайрэ рассказывали ей, что он уже сидит над бумагой и даже пытается разговаривать с книгой. И она задумалась, вытащила из кармана одеяла босые ноги, приподнялась и под грудью рукой придавила сердце, которое усиленно колотилось… Ведь царю можно написать о жадных богачах, о купцах-обманщиках, о жестоких шаманах. И о том, что в голодный год не нужно собирать ясак, и о русском лекаре, которого надо прислать в Улуро и Халарчу, и о том, что в тундре мало чаю, а его пьют все, мало табаку, а его курят и женщины, и мужчины, и молодые, и старые. Можно написать даже о его нехороших жестоких людях в Среднеколымске. И все это — на одной бумаге! Посидеть целый день, все написать — и царь будет знать, как плохо живут юкагиры и почему они вымирают. Царь получит бумагу, ужаснется, заступится за бедных людей и накажет нечестных, несправедливых, жестоких и злых.

И вот в ее мыслях Косчэ-Ханидо уже становился признанным вожаком. Но тут она опять насторожилась: не для всех он будет хорошим. Вдруг те, на кого он пожалуется, со всех сторон набросятся на него и сообщат царю, что все это — ложь? А если сам царь заступится за своих людей, а те заступятся за неправых — богатых и хитрых? Тогда Косчэ-Ханидо пропал — его просто убьют.

Ведь даже Куриль, заиндевевший от мудрости, награжденный царем и поднявший на нарты окрестные тундры во имя бога, даже Куриль хочет бросить дела и стать простым оленеводом. А ведь он совсем немного не угодил русским властям, так немного, что вины его никто и не знает.

Но тут Халерха вздохнула и улеглась. Разве Косчэ-Ханидо глупый, чтобы написать такое письмо? Уж если она видит опасности, то он вместе с Курилем видит их в тысячу раз лучше. Они будут хитрыми, осторожными, терпеливыми.

Без врагов он не обойдется. Но как же его одолеешь, если он один способен писать царю, если и церковь будет в его руках! Ему даже не страшно самому написать на нехорошего, несправедливого человека, поругаться с властью, отдать печать и не называться головой рода — все равно главным останется он.

И молодые ребята к нему потянутся — к ученому и богатырю, и старые люди, и обиженные, и обидчики, и здешние, и приезжие. И любой голова юкагиров будет считаться с ним. Он все перепишет на бумагу; он будет знать то, что не знает никто; он сможет доказать, убедить, рассудить по справедливости, подсказать, где искать правду; к нему поедут люди из всех стойбищ. Когда он вернется из Среднеколымска, Куриль уже церковь построит, а где церковь, там и ярмарка, и дома не из шкур, а из дерева — может, он захочет построить юкагирский острог?

Но это уже были мечты о совместной жизни. С ними Халерха и заснула.

Спала она мало и рано проснулась. Но проснулась совсем не уставшей, словно никаких мук ночью и не было.

В тордохе было холодно, неуютно и вроде бы тесно. По ровдуге дробно, налетами шелестел жесткий снег. Онидигил она заткнула неплотно, и из светлых дырочек просеивались снежинки. Подойдя к очагу, Халерха сняла с чайника крышку, увидела замерзшую воду, махнула рукой и обернулась к иконе, привешенной к пологу. Она привыкла разговаривать с богом Христом, и, хоть сейчас лица его не было видно, она знала, что он глядит на нее.

— Я ухожу в новую жизнь, бог Христос, — заговорила она. — Ухожу… Я не поеду в сторону Индигирки, ни в Халарчу не поеду, ни к якутам в тайгу. Я не хочу быть просто женщиной для мужчины… Да ты и обидишься: ты спустился к нам, а я — от тебя. Нет, я хочу быть еще ближе к тебе. Я хочу тебе помогать. А помогать я буду тебе через Косчэ-Ханидо. Я знаю — ты Косчэ-Ханидо заметил, ты не против, чтоб он делал твои дела. Помоги ему. Пусть он никогда не делает зло. Пусть побеждает зло справедливостью и добром. Правда ведь, что зло нельзя злом победить? Потому что если злом ответить на зло, то родится еще одно зло, а может быть не одно. Ты ведь не хочешь, чтобы все осталось как при шаманах? Пусть очень большую силу свою Ханидо никогда не применит к человеку, пусть его ловкость, хитрость и ум не обернутся жестокостью. А мне ты, великий бог, помоги хоть немножко. Научи и меня разговаривать через бумагу. Я хорошо вышивать умею, и я буду стараться. Тогда мы вдвоем твою волю исполним быстрей и лучше.

Халерха помолилась. Взяв палку, она вытащила из онидигила старую шкуру, впустила свет и оглядела свое жилье так, будто оно стало уже чужим, будто очень скоро, прямо сейчас, навсегда покинет его. Нет, надо еще умыться, поесть, чаю попить, а сперва надо очаг растопить.

За хозяйскими хлопотами ее и застал Пурама. Это было как раз то время, когда в тордохе у Куриля поднялась тревожная суматоха. Пурама предвидел, что день для Куриля будет тяжелым, он чуял, что большое дело может кончиться плохо, и он знал, почему могучий родственник его опять нарывается на беду.

Куриль ни с кем не держит совета, все предусмотреть не успевает, погостить у простых чукчей времени не нашел, а в юкагирское стойбище и дорогу, наверно, забыл. Самого Пураму он ни к каким делам не пристроил, а разве Пурама не выручал его, не помогал в беде? И не дай бог чукчам показать нрав — он уж тогда не промолчит. И самое время, ни на что несмотря, все-таки отпраздновать свадьбу. Уж давно, самой первой, надо бы окрестить Халерху — при народе, с шумом и почестями, надо было распорядиться свадьбу готовить, взбудоражить людей еще одной радостью. Нет! Забежал потемну, как вор к родственникам, бросил гостинцев и скрылся. А что Халерхе с этой варежкой делать? Разве не видит она, что он опять крутит и тянет!

— Махлё, — сказал Пурама, разжигая очаг. — Косчэ ждет ответа. И люди не понимают тебя. Сегодня четвертый день.

— Он должен прийти ко мне. Такой у нас договор, — ответила Халерха.

Пурама решительно запротестовал:

— Нет. Так не положено. Жених свое слово сказал. Разве ему еще упрашивать нужно? Нет так уж нет.

— Ему упрашивать не придется. Я согласилась. Но я сирота, и нет ничего страшного, если он придет еще один раз.

Крыть Пураме было нечем. Он знал все. Он пришел не выяснять и не удивляться. Но все же надеялся, что Халерха смирится и отступится от условий. Не получилось.

— Значит, все от него зависит? — спросил он, не выдавая ни себя, ни жениха. — Ну, тогда я пойду узнавать. А то народ не понимает. Правда, дел у него очень много. С утра до ночи, с утра до ночи… Я сейчас же его сюда приведу.

— Не надо его приводить. Пусть он сам придет ко мне вечером. И пусть ничего не боится — так ты ему и скажи. А то, что я хотела узнать, я спрошу у тебя. Если он придет вечером, утром Пайпэткэ или еще кто-нибудь принесет ему мой ответный подарок.

— О чем же ты хочешь спросить?

— О его врагах. Кто они? Он сказал, что нажил врагов.

— Враги? У Косчэ-Ханидо? — удивился старик, не боясь греха. — Он сказал, а ты испугалась? Первый враг у него — Куриль, потом — я… Да как же ты не поймешь, что он перед тобой хотел взрослым себя показать! Мол, у него есть враги.

— Они от людей убежали. Так делают люди, чтоб наказать себя.

— Правильно, они наказали себя — ты верно сказала! — умело повернул разговор Пурама. — Нявал-то… он думал, что на новых местах сын его сядет на нарту и будет песцов давить. А мы приехали на беду: обтрепались, как кумаланы. Первый снег-то после голодного года был везде неудачный, а в тех местах песец совсем убежал. Они кочевать. А на другом месте песец вовсе и не водился. Что, возвращаться в Улуро пустыми? Позор. На третье место укочевали. И опять без толку. У них сейчас шкурок десять — остальные проели. Э-э, бедному так-то не разбогатеть.

Халерха и верила и не верила Пураме. Кромсая ножом юколу, она то замирала, то со злостью перерезала рыбий хребет.

— Я другое хотела сказать, — не удовлетворилась она.

— Ты подозреваешь Нявала в грехах? Старого человека? — накинулся на нее Пурама. — Или Косчэ-Ханидо, которого я воспитал по-старинному? От кого ты слышала, чтобы бедные люди грешили? Врагами бедных не могут быть честные люди. Это запомни один раз на всю жизнь. А то начнешь защищать Потончу, Петрдэ, Тинальгина, Каку, Мэникана. Но ты даже и так не подумала.

Эти слова Пурамы заставили Халерху беспомощно раскрыть рот. Сколько мук ей причинила неверная мысль, сколько сомнений она родила! Ведь если Пурама что-то соврал, защищая воспитанника своего, тс в одном он все равно прав: не мог Косчэ-Ханидо совершить больший грех, чем совершают они, злые люди без жалости и без сердца. Халерха облегченно вздохнула, теперь уж ничто не смутит ее.

А Пурама, догадавшись, что выстрелил точно, решил поскорее спрятать добычу в мешок.

— Я не с плохими словами, не с упреком к тебе пришел. Тебя искалечило прошлое зло и беспомощность перед злом, — сказал он. — И в женихе, в муже своем ищи не страх, а опору — он мыслит правильно. А сегодня встречай гостей. Люди придут тебя поздравлять. Иди в мой тордох. Там три бутылки, мясо — все жена приготовила.

Счастливый день поздравления Халерхи, придуманный мужиками, был не очень-то радостным. Никто из именитых людей не пришел. Обижаться, правда, нечего было — сперва русский поп службу пел, потом собирали дары на постройку церкви, а дальше все пошло кувырком — чукчи отказались креститься.

И все-таки было скучно, нескладно, как будто решительно разъединились именитые, богатые люди и простые, бедные. До Куриля даже слух не дошел. Если бы интересовался, то все бы, конечно, знал.

Уже смеркалось, когда Косчэ-Ханидо сказал Курилю, что идет к Халерхе.

— Иди, — решил безразлично Куриль, занятый тяжкими мыслями: он ковырялся в душе отца Леонида и все больше склонялся к разгадке — русский священник точно так же мечется, как и он сам, не зная, кого поддерживать, на кого злиться.

В тордохе у Халерхи было тихо, как-то задумчиво, словно собрались добрые родственники и, сумерничая, размышляют о жизни. Людей было много для маленького тордоха: сказитель Ланга, Пурама, Хурул, Пайпэткэ, старушка и две подруги хозяйки — девушки-юкагирки. Другие гости в течение дня приходили и уходили, а эти остались, зная, что должен появиться жених. Халерха ворошила прутиком тальничок в ярко горевшем костре. Лицо у нее раскраснелось. Молодые слушали стариков, вспоминавших прошлое и наставлявших своими суждениями невесту и подружек ее. Все это были разговоры не прямые и не назойливые.

Как только вошел Косчэ-Ханидо, Ланга замолчал, но никто не зашевелился, не выразил бурной радости. Парня это смутило, но он быстро сообразил, что таким приемом его сразу хотят поставить на место: он их сородич, он такой же юкагир, как и они, он ничего особенного не сделал еще. Может, тут было и недовольство им, засевшим в богатом тордохе.

— Пришел? — тихо поприветствовала его Халерха.

— Э, пришел, — развел руки Косчэ-Ханидо, давая понять, что подарка он не принес.

— Ну, садись, — сказала она, указывая место в двух шагах от себя. — Скоро чай закипит. Чаю попьешь? Или голодный?

— Попью.

Он боялся смотреть на нее. Короткого первого взгляда было достаточно, чтобы смутиться. С таким пылающим лицом Косчэ-Ханидо Халерху ни разу не видел: это лицо, согретое у очага, к тому же необыкновенно, по-новому красивое, сразу воспламенило и чувства, и мысли: "Жена. Свой тордох. Никого.

Прижаться щекой к этой горячей щеке…"

— А я скажу о цветах, — продолжала прерванный разговор Пайпэткэ. — Кто как, а я перед смертью буду видеть цветы. Это сейчас бог меня осчастливил, и я седине рада — стало как будто светлей. А то одна чернота. Закрою глаза — чернота, и ничего хорошего не вспоминается. Только цветы… Чернота — и цветы. Слышь, Халерха! Ты не помнишь, как мы с тобой на берегу Улуро лежали — в траве и цветах? Ты вот такой была маленькой. Тогда цветов я тоже не видела, а потом, слышь, закрою глаза — и желтые, белые пятна… Только скажу я о жизни: как человек к цветку относится, такой он и есть сам. Якут увидит первый цветок — хвать его сразу и давай нюхать, кряхтеть от счастья.

А потом изомнет пальцами, выкинет. И меня, бывало, Потонча схватит, целует, будто я малый ребенок, да еще губу сосет и вроде язык мой кусать собирается.

И зачем? Бросил меня, жизнь поломал. А чукча, муж мой настоящий, Мельгайвач, ходил по подснежникам. Ни за что ногу не обнесет, раздавит цветок. В красоте чукчи ничего не понимают. Женщину знаю, ламутку, с детства. Засохла она в семье. А была-то какая! Смелая, умелая. Что плясать, что вышивать. Ламуты — они красоту понимают. Вон наряженные какие. Как ни полезет она в карман к мужу, а там цветок, то вялый, то вовсе сухой. Рвет. А зачем? Ну пусть бы себе рос! Чудней всех — русские люди. Эти жадные к красоте и от жадности к ней глупости делают. Увидят цветы — и давай рвать. Хап, хап, в одну руку, в другую, охапку к груди прижимают. А дома засунут охапку эту в котел с водой и ждут, пока цветы приживутся. Ни у кого корней цветы не пускали, а они все равно рвут и, в воду суют…

— А юкагиры? — негромким голосом прервал рассказ Косчэ-Ханидо. Он давно уже чувствовал, что рассказ этот касается одного его да еще Халерхи.

— Юкагиры? — скосила глаза на него Пайпэткэ. — Ну, про них ты лучше меня знаешь. — Она встала, вздохнула и начала надевать шапку, собираясь уйти. — Рвать уже научились, и тоже охапками, засушить могут. Осталось попробовать в воду совать и ждать, пока корни пустят. Зато юкагиры делают то, чего никто не делает — жуют цветы. Как олени. И тебя, Ланга, видела, и тебя, Пурама. Даже видела, как Куриль жует. Глаза закатите, о больших делах думаете и жуете цветки. Я ведь незамужняя — за мужиками все замечаю.

Подружки Халерхи сдержанно засмеялись, прикрыв ладошками рты.

— Все смеетесь, а Халерха не смеется, — заметила Пайпэткэ.

Она шагнула к выходу, а ей навстречу, легкий на помине, не кто-нибудь, а сам Потонча.

— Э-э, все знакомые тут! Я пришел! — Купчик-пройдоха был навеселе. Он вытягивал вперед правую руку, на которой висела тяжелая связка бус — красных, белых и еще каких-то мелких и крупных. — Девки со стариками тут… Ке-ке-ке… А я подарки принес.

Косчэ-Ханидо встал. Он потеснил Пайпэткэ и вдруг рванул книзу бусы. Он Потончу не ударил. Он обошел его, откинул сэпсэ и швырнул бусы во двор с такой силой, что было слышно, как они просвистели в воздухе.

Опешивший Потонча замер с открытым ртом. А Косчэ-Ханидо сказал:

— Если доживешь до тех дней, когда я головой стану, ты будешь по берегу Мерзлого моря объезжать Алерскую тундру. Иди, собирай свою приманку.

Выгнать вошедшего гостя, да еще гостя-купца, отнять у него подарок и выбросить — это само по себе было страшным, невиданным в тундре скандалом.

Гостя вообще нельзя не впустить. Но это тем более было скандалом, что после бегства чукчей именно Потонча — вместо Ниникая — мог рассчитывать на сбор пушнины для строительства церкви. Потонча хоть и был выпивши, однако сообразил, что это вовсе не скандал по пьяному делу и даже не выходка чересчур ревнивого жениха, — тут произошло что-то более важное.

— Я, кажется, не к юкагирам попал и, кажется, не в Улуро, — сказал он серьезно. — К разбойникам, однако, попал… на Колымском тракте. Пойду спрошу Куриля.

Это была угроза, и не шуточная.

Чтобы не вскакивать, не задерживать опасного купчика силой, Пурама громко окликнул его:

— Попов, погоди! Перед тем как пойдешь жаловаться Курилю, послушай меня. У нас в Среднеколымске теперь будут свои люди: Ханидо и Сайрэ. Я слышал, исправник не очень любит тебя…

— А если пожалуешься Курилю, — добавил Ланга, — то сюда больше не приезжай. Мы сами привезем из острога, что будет нужно. Вот Хурул будет ездить на его оленях. — Он указал на Косчэ-Ханидо. — У него будет много оленей.

Уже сидевший на своем прежнем месте и спокойно ковырявший прутиком угольки в костре, Косчэ-Ханидо удивился осторожности стариков. Он сказал:

— Куриль не разрешил Попову собирать песца. Ни для церкви, ни на вывоз. Только сейчас так решили. Отпустите его.

— Как не разрешил? — в момент отрезвел Потонча.

Косчэ-Ханидо повернул к нему голову. Все затихли.

— Попов, у тебя, говорят, есть золото. Часть этого золота ты должен принести сюда. Ты задолжал его вот этой женщине. — Косчэ-Ханидо кивнул на Пайпэткэ. — А ты принес стеклянные бусы. Это нечестно. Или ты другие имел намерения?

Кажется, Потонча только сейчас догадался, что седая женщина, стоявшая перед ним, это и есть Пайпэткэ. Словно волк, напоровшийся на охотников и свирепых собак, он сверкнул глазами, присел и задом попятился к выходу.

Некоторое время в тордохе была тишина. Косчэ-Ханидо знал, что случай дал ему возможность скомкать и отбросить все подозрения, загустевшие вокруг него в родном стойбище. Происшедшее было уж слишком наглядным, и он весь горел огнем неловкости, полнейшего смущения. Да тут еще обе девушки, забывшие о чести подружек невесты, настолько уж откровенно, угодливо любовались им, что только от этих взглядов можно было провалиться в подземный мир.

Пайпэткэ попала в глупое положение. Она суетилась за спиной жениха, шумно дышала, не зная, какие сказать слова.

Встал Пурама. Он подошел к Косчэ-Ханидо и дал ему ласковый подзатыльник.

— Ну-ну, — сказал он удовлетворенно и ушел из тордоха.

За ним поднялся Ланга.

— Богатырь вырвал из рук подлого богача подарок. Он размахнулся и бросил бусы в самое небо. И они стали черными звездами… Я, наверно, буду рассказывать так. — Ланга поднял свою палку. — Счастья вам, молодые. Пусть над вами сверкают звезды из чистого золота.

Хурул, брат отца Халерхи, растрогался, стал быстро развязывать мешочек, который все время держал при себе.

— Халерха, — сказал он. — Я тут двух песчишек тебе принес. Одного отдай Курилю — для божьего дома, другой будет подарком на свадьбу.

— Ой, дядя, родненький мой! — прижала руки к груди Халерха, не дотрагиваясь до шкурок, лежавших уже на коленях. — Ну вот я сейчас и заплачу.

Все время молчавшая бабка, которая терпеливо сидела здесь из ей одной известного любопытства, полезла за пазуху.

— Махлё, — сказала она, — как уж станешь царицей, так надень вот эту шапку. — Старуха вытащила какое-то чудо: мелкий мех горностаев и грубый крашеный нерпичий мех шапки был усеян бисером, бусами и подвесками. — Это я в девичестве сшила. Ждала, как бы надеть, да вот и состарилась. Ни в одну голодовку не променяла. Узор немного ламутский, но ведь ламуты нам ближе всех.

Халерха мигом ссутулилась возле старушки и лицом уткнулась в ее колени.

Плечи ее задрожали.

О, как жалели подружки невесты, что еще днем вручили свои подарки!

А Пайпэткэ, так и не найдя, что сказать, вдруг громко заголосила, круто повернулась к выходу и ушла.

Потом ушли все остальные.

Жених и невеста долго сидели молча. Из носика чайника давно извергался пар, но даже и сейчас ни он, ни она не обращали на это внимания.

Когда Халерха совсем успокоилась, Косчэ-Ханидо взглянул на нее, потом на диковинную шапку, утонувшую в белом меху, опустил голову и сказал:

— Я, однако, пойду.

Она сказала:

— Ну подари что-нибудь. Трубку, кисет — там в кармане…

— Ничего нет у меня, — ответил Косчэ-Ханидо.

— Ну, что-нибудь.

Косчэ-Ханидо в это время был очень и очень злой. Он хорошо представлял себе, что увидят его глаза, что случится с его сердцем, если Халерха наденет вот эту сверкающую шапку, а на плечи положит песцов. Да разве ему с такими ручищами, с такими злыми губами быть ее женихом!

— Я завтра уезжаю туда… на север, — сообщил он почему-то угрюмо. — Привезу мать и отца.

Халерха отрывисто, сильно вздохнула:

— Я такая счастливая. Всю ночь буду молиться.

— А мне будет плохо.

— Тебе? Почему?

— Так. Грудь что-то давит. Наверное, душа почувствовала разницу — какая ты, какой я.

— Какой ты — это я знаю. Потому что я других ребят видела… самых лучших. Ты лучше всех, и мне никого больше не надо. Мои уши ни о ком не хотят слышать, а глаза никого не хотят видеть. Ты.

— Все равно я думаю по-другому. Но я хочу, чтобы ты знала: тебя одну я буду любить, и до самой смерти. Халерха! Я неправду сказал — у меня есть подарок. С ним я пришел.

— Правда? Какой?

— Только его нельзя в руки взять, нельзя спрятать и нельзя другим показать. Но самое плохое — ты можешь и не увидеть его.

— Как так? — Халерха заерзала, придвигаясь к Косчэ-Ханидо.

— Ты увидишь его. Для этого ты должна сильно любить. И должна понять силу моей любви, потому что у меня нет ничего дороже… Я дарю тебе радугу. Большую, яркую.

— Радугу? — обомлела Халерха. — Ты радугу мне принес? Мне — радугу? — Лицо ее смеялось, а из глаз вдруг выкатились слезинки. Начав быстро моргать, беззвучно смеясь и плача одновременно, она сдерживала себя, чтобы не броситься к своему суженому, который вовсе не ожидал, что выдумка его произведет такое впечатление. — Мне — радугу? — повторяла она. — Да ты бы, как только приехал, прибежал бы и крикнул, что привез радугу!.. — Она вдруг смутилась и, вздохнув, продолжала: — Никто из других женихов не догадался…

Всё табуны, всё меха, всё мешки с добром… даже золото предлагали… А ты догадался… Да никакое богатство мне не нужно! Мне радость нужна!

— Смотри, Халерха, вверх, долго смотри, — прервал ее Ханидо. — Радуга очень яркая. Как останешься одна — смотри вверх… Сам я видел ее только один раз. Но она есть! Это правда — есть радуга! И она всегда будет гореть над тобой всеми цветами северного сияния…

— Ты стал говорить так, будто нас что-то разъединит. Я ведь скоро… женой тебе стану.

— Халерха, ты неправильно меня поняла. Это совсем не важно — станешь ты моей или не станешь. Даже если ты станешь женой другого, над тобой все равно будет радуга. Она будет светиться от огня моего сердца.

— Милый ты мой Ханидо! — Халерха обхватила его шею рукой, очень легко наклонила к себе и сильно прижала к груди его голову. — Я тебя никому не отдам и ни о ком даже думать не буду. Немножко пугает меня твоя резкость. Но со мной ты будешь спокойней. А давай так: пусть радуга одним концом упирается в твою грудь, а другим — в мою. Знаешь, получится что? Чем дальше мы окажемся друг от друга, тем больше и выше радуга будет…

На следующий день, поздним утром, Халерха в сопровождении Пайпэткэ шла к попу принимать новую веру и новое имя. Было солнечно и морозно. Халерха часто приостанавливалась, вертела головой или задирала голову вверх.

Пайпэткэ подталкивала ее, но ничего не понимала; ей лишь казалось, что счастье слишком уж распирает красавицу сироту, ее молоденькую подружку. А Халерха действительно была счастлива, однако головой вертела потому, что следила за облачками пара, вырывавшимися из ее рта. Она знала: радуга живет в пару и в водяных брызгах. Правда, вчера ночью она видела радугу и в дыму, возле самого онидигила. Отец Синявин в это утро был в неплохом настроении.

Во время завтрака Макарий сообщил ему, что собрано уже сто с лишним шкурок, а это означало, что можно искать подрядчиков для заготовки леса. Немного расстраивала Синявина предстоящая встреча с невестой его будущего ученика — после крещения ей придется сказать не очень приятную новость. Но что делать — сказать придется. Это расстройство, однако, неожиданно стало серьезным — в тордох начал собираться народ. Ламуты и юкагиры, будто сговорившись, подходили и подходили.

— В чем дело? — спросил Синявин хозяина.

— Любопытство простое, — ответил Куриль. — Невеста будущего моего помощника, первого ученого человека. Красавица, кроме того…

Халерха вошла в тордох и не очень-то растерялась. Она даже не подумала о том, что люди собрались из-за нее, а об убранстве богатого тордоха она много слышала и сейчас только сравнивала, таким ли он представлялся ей.

Синявин и Куриль вышли без промедления, как только народ притих. И вот тут Халерха все поняла и растерялась.

— Подойди ко мне, дочь моя! — приказал огромный человек в необыкновенной одежде, которую вообразить Халерха просто была не в состоянии.

Она пробралась между людьми, сняв на ходу шапку, и остановилась против Синявина. Она глядела снизу вверх в бородатое лицо огромного человека, боясь перевести куда-нибудь взгляд. Сердца у нее сейчас не было — колотящимся сердцем стала вся грудь. Да еще хорошо, что глаза ее не заметили Косчэ-Ханидо, а то бы она села наземь и никакими уговорами ее никто бы не смог поднять. Косчэ-Ханидо между тем сидел за пологом Куриля, а полог был рядом. За пазухой, как раз возле сердца, Косчэ-Ханидо прятал маленькую рукавичку, принесенную ранним утром старушкой, той самой старушкой, которая подарила вчера Халерхе драгоценную шапку.

Рука Синявина поднялась к бороде и начала теребить ее. Голубые глаза расширились и долго оставались похожими на нарисованные глаза бога Христа.

— О, господи! Прелесть какая, — сказал поп по-русски, но тут же перешел на юкагирскую речь: — Апанаа, я вижу чудо. Откуда же она здесь такая? Ведь это цветок! В плоской холодной тундре — и такие цветы? Да где же они прячутся тут?!

Жар волнами гулял по лицу Халерхи. Она ничего не могла понять, она совершенно растерялась, она перестала чувствовать свое тело. Сзади столько притихших людей, трепещут горящие свечи, справа, со стола, с иконы куда-то вбок, словно тоже стесняясь, смотрит мать бога, голова дьячка замерла — подрагивают лишь космы его волос. И огромному человеку в сверкающей одежде, человеку, не похожему ни на кого, нужна какая-то неземная смелость, уверенность, власть, чтобы так свободно себя вести, улыбаться, говорить, поворачиваться…

Халерха хотела встать на колени, но поп тут же, очень осторожно, придержал ее обеими руками.

Что было дальше, она толком ничего не запомнила, врезалось в память слово "Мария" да красные губы священника, говорившего ей как будто самые ласковые слова.

Халерху назвали Марией — по имени святой девы Марии.

Очень быстро все кончилось. Она опомнилась только на воле. Пайпэткэ заглядывала ей в лицо и удивлялась: всех брызгали водой, а ее не брызгали, вместо этого поп помазал ей чем-то лоб.

А за пологом отца Леонида в это время происходил разговор, который затмил бы тучей солнечный день Халерхи и ее жениха.

— Афанасий Ильич, — сказал Синявин, решивший до конца довести дело. — Сейчас я понимаю многое, очень многое… Я хочу твоим людям добра, только добра. Ты в этом не сомневайся. Но много добра я не могу сделать. Я в таком же положении, как и ты. Как быть с этой красавицей и с твоим богатырем Константином? Нельзя им пока жениться. Нельзя.

— Как так? Почему нельзя? — перепугался Куриль. — Она предназначена только ему. Народ двадцать три снега ждет! Э, так нельзя. Она тридцати женихам отказала.

— Тогда Константин не сможет поехать учиться. Школа-то церковноприходская. Не реальная, а церковная.

— Но он же не будет попом!

— Это ничего не значит. Все, кто там учится, не могут быть близкими к женщине. Телесная чистота — это закон.

— Отец Леонид! — взмолился Куриль. — Помоги. Христом прошу: помоги. Одарю, чем хочешь.

— Я хорошего тебе сделаю много. Но на это пойти не могу, — отрезал Синявин. — Не позволяет сан.

Ох как хотелось в этот момент голове юкагиров намекнуть о своей неуверенности в существовании бога Христа и узнать до конца, не появилась ли в душе у Синявина такая же неуверенность! Но он смолчал — не решился.

Они долго и грустно молчали. А потом Куриль тихо спросил:

— Ехать парням надо теперь?

— Нет, к весне. С последней нартой отправишь.

— Вот. Время есть, а свадьбы не будет. Ой как нужна эта свадьба.

— Да что ты так убиваешься? Двадцать три года ждали, а два не сумеют? Совсем молодые еще.

— Ну, хорошо… Я только прошу тебя, отец Леонид: поговори там с якутами, с моим другом Учуу Слепцовым и с моим дальним родственником по якутской крови Ботто Иваном. Пусть они возьмут по одному из моих парней. Где же им жить в Среднеколымске? А Учуу Слепцов очень грамотный человек. И если парням нужен еще грамотный человек, то можно попросить помочь Арбая Тарасова из Сылгы-Ытара.

— Учуу Слепцов и Арбай Тарасов — на подозрении у властей! — резко ответил Синявин. — Замешаны в политических делах. Под наблюдением у полиции.

— Что ты такое говоришь, Синявин! — побледнел Куриль. — Это мои друзья. Это хорошие люди. Это ты ошибаешься, спутал, наверно.

— Я хорошо знаю людей, — твердо ответил Синявин. — Не ошибаюсь я. И Слепцова, и Тарасова перетянули к себе доктор Мицкевич и ученый Гуковский. Все они против царя и против бога.

— Да это что же такое делается на свете! — перекрестился Куриль. — Под носом у исправника? А? Мои друзья, ученые люди…

— Бурлит Россия, Афанасий Ильич, бурлит… Парни твои будут жить у меня. Так верней… А вместо свадьбы можно устроить помолвку.

ГЛАВА 27

Огромный караван богачей оставил озерный берег, Соколиную едому, и после долгого путешествия остановился у Чукочьей реки. Вместе с караваном двигалась и крытая кибитка, в которой ехали Куриль и отец Синявин. Много мест было осмотрено. Но Синявину больше всего понравился мыс на левом берегу Чукочьей реки, где в эту реку впадала узенькая, никогда не высыхающая виска с якутским названием — Туустаах, то есть Соленая виска. Когда-то, переходя эту виску, русский человек уронил в воду мешочек с солью, но не сумел вынуть его и умер потом "сонной смертью", оставшись без соли. Несмотря на печальную славу этой речушки, отец Синявин все же решил именно здесь, на мыску, начать строительство церкви. Со всех сторон этот мысок ограждали холмы и пригорки, заросшие хоть не густым, но все-таки леском. Синявин смотрел далеко вперед: он хотел, чтобы якутские семьи, вразброд живущие по Булгуняху, Балаганнаху, по Сумарину и Дулбе, съехались в одно место и обосновали новый очаг жизни на Севере. Куриль был в восторге от такого решения — это всем хорошо: и юкагирам, и чукчам, и ламутам.

Два влиятельных мудреца, не уверенных в завтрашнем дне, пытались вершить новые большие дела. Их окружавшие богачи и дельцы, пока не чуявшие тревоги, прикидывали и примеряли, какая им ото всего этого будет выгода, что, где, как и в каком количестве можно будет хватать и загребать, что можно выхитрить сейчас и выманывать в будущем.

Народ с нетерпением ждал вестей, ждал возвращения каравана. Народ видел, что тундра и впрямь понемногу зашевелилась; он надеялся на добрые перемены.

А в это время бедняцкий сын, молодой богатырь, вступивший в большую жизнь и в большую борьбу, Костя-Орленок прокладывал по огромной тундре узенький след — он пытался навести порядок в своих личных делах, чтобы они не связывали ему руки, не бередили душу. Он ехал на север, к проклятому месту своей беды, чтобы увезти оттуда отца и мать, вернуть к человеческой жизни, осчастливить своими успехами.

Стойбище на Соколиной едоме готовилось и к его встрече: шумным празднеством должны завершиться события, о которых начали думать и говорить больше двадцати лет назад.

Косчэ-Ханидо собирался в дорогу в большом возбуждении. Ведь не прошло, в сущности, и десяти дней, как он вернулся из страшного самоизгнания, а в жизни его произошли невероятные перемены. Перемены эти будут происходить и дальше, и никто их не остановит, ничто не удержит… Он покидал стойбище, когда богачи, священники и дельцы были еще на месте, когда все они готовились к новым делам, он покидал стойбище сразу после крещения Халерхи, и все это напрягло его, придало уверенности.

Однако он уезжал не в соседнее стойбище.

Как только Косчэ-Ханидо оказался на белой равнине и, оглянувшись, понял, что он один, сердце его сразу стало стучать по-иному. И чем дальше он углублялся на север, тем все сильней и сильней его мучили недобрые мысли.

Отец и мать Косчэ-Ханидо должны будут держать ответ перед сородичами.

Любопытство пощады не знает, оно угомонится только тогда, когда ощиплет загадку, как птицу. Мать же Косчэ-Ханидо больная, припадочная. А он оставит родных надолго. "Каку разорить надо, — подумал Косчэ-Ханидо. — И поскорей".

Эта мысль не только успокоила его, но и раззадорила. Он обрадовался этой мысли. Действительно, все складывается так, что было вполне возможно свести счеты с шаманом, совсем обезвредить его. Каку теперь ненавидит не только исправник, но и поп Синявин, и все русские духовники. Но это не все. Сам Мельгайвач взялся сводить с ним счеты. И как раз Сайрэ — побочный сын Мельгайвача — окажется в Среднеколымске, рядом с Синявиным. Чего же еще желать! Косчэ-Ханидо останется умно и ловко направлять это дело.

Вот так и приближался Косчэ-Ханидо к знакомым местам, то забывая стегать оленей и промерзая до самых костей, то вдруг крякая, обжигая оленьи бока вожжами.

Хорошо, что ничего не знал он о тайном разговоре Синявина с Курилем.

Мысли о расстроенной на целых два года свадьбе сильно придавили бы парня.

Пурга началась поздно вечером, когда Косчэ-Ханидо попал на дорогу, по которой ездил сюда шаман. Самой дороги, правда, и не было — все занесло снегом, был путь, направление. Но он не ошибался и очень обрадовался — путь шел по берегу речки как раз до тордоха; он не раз добирался сюда, проверяя следы шамана. Так что и буран теперь бы его не испугал.

К ночи северный ветер, дующий с моря, будто остервенел. Ледяной, резкий он гнал тучи снега, а порывы его были такими жестокими, что даже закаленный-перезакаленный Косчэ-Ханидо временами чуть не вскрикивал от отчаяния: так ведь дьявол может и душу выхватить. Оленей подстегивать не приходилось — на них была вся надежда: оступится хоть один, вывернет ногу — и все, конец, отпрячь не успеешь, замерзнешь. Никакой непогоды Косчэ-Ханидо не боялся, а тут начал робеть и тревожиться: не проехал ли он заворот-лощинку. И уж, конечно, в голове была одна упрямая мысль: поставить оленей в затишье и скрыться за дверью тордоха.

Лишь глухой ночью он, наконец, добрался до знакомого заворота. С колотящимся сердцем проехал лощинку и в нерешительности потянул вожжи. Кроме высоких сугробов, заструг, ничего тут вроде и не было. Проехал чуть дальше и радостно подстегнул оленей. Сквозь тьму и летящий снег он заметил верхушку тордоха, который словно бы провалился под снег. Ночью никто не топит, однако ожидая увидеть искры, вылетающие из онидигила, и не увидев их, он почему-то спрыгнул с нарты, бросил оленей и побежал, ничего не соображая, через заструги. Подбежал и растерялся — тордох был завален снегом чуть ли не до самого дымохода. В отчаянии он упал в том месте, где раньше был вход, и тычком, обеими руками, как заступом, ударил в снег. Пальцы прошли тонкий свежий налет и ударились, будто о дерево. Сугроб зазвенел. И в ушах зазвенело от страшной догадки — снег, значит, смерзся кругом, и, значит, давно никто из тордоха не выходил… Он бросился на противоположную сторону, сделал круг. Нет никаких следов, все вылизано ветром. "Уехали. Куда? Где искать?.." Но рука выхватила нож — и ровдуга свистнула, разрезанная сверху до самого снега. Он не удержался на ногах и упал в дыру, будто в страшный погреб якутского богача. Внутри был такой мрак, какой и не снился обитателям нижнего мира. Косчэ-Ханидо спрятал нож, вытащил серники, подаренные дьячком, чиркнул-зажег палочку с красной головкой. Кругом снег, рядом замерзшая собачонка, полог не шевелится. "Откуда здесь собачонка?" Он тронул ее и отдернул руку: она была твердой, как камень. Второй серник зажег. Начал искать топливо, будто других забот не было. Присвечивая спичкой и разгребая снег, он облазил на четвереньках весь пол. Но ни прутика, ни остатков плавника не нашел. А на полог не смотрит — боится. "Жердь, жердь изломать", — решил он и бросился выдергивать стойку, державшую полог.

Вырвал, упал. Придавленный снегом, ветхий тордох затрещал и осел. В темноте Косчэ-Ханидо ударил жердь о колено — куда там: толстый тальник крепче лиственницы. Его колотила дрожь: он знал, что полог раскрылся, повиснув на одном уголке. Но, боясь зажечь спичку, оттягивая время, он вынул нож и начал стругать деревяшку, на которой даже на ощупь знал каждый сучок, каждую трещину. И уже настругал немного, однако не вытерпел, отбросил жердь, спрятал нож и чиркнул спичкой.

Они лежали рядом — мать и отец. Нявал перед этим как будто рассматривал на ровдуге заплаты, вспоминая по каждой из них прошлые годы, и так заснул навсегда со сдвинутыми бровями. Жена его словно и мертвой металась — пальцы рук были скрючены, голова запрокинута, шея сильно выпячена вперед, вместо зрачков — белки в щелках. Что происходило здесь, Косчэ-Ханидо понял в одно мгновение, как только догадался, что грудь отца обсыпана не снегом и не мукой, а серым порошком, отравой. Спичка уже догорела, когда он заметил блестящую жестяную банку, лежавшую у ног, на скомканном одеяле. Этой банки никогда не было дома, но он точно знал, что в ней яд: некоторые богачи, спасая от волков табуны, достают у американского купца точно такие банки, отдавая за штуку по два-три песца да еще по нескольку волчьих шкур. Значит, американский купец приезжал сюда; он и оставил здесь собачонку. Как он попал сюда — случайно ли, через Каку, — об этом Косчэ-Ханидо не хотел думать. Его первым желанием было схватить банку и быстро, заедая снегом, наглотаться отравы. Но его удержала мысль: "Вся семья отравилась…" Без размышлений он понял, что это плохо, что это хуже любых его будущих мук, хуже прижизненной славы вора и обманщика бога. Если б родители его ушли из жизни дней десять-двенадцать назад, когда он не ждал возвращения в стойбище, он ушел бы за ними немедленно. Однако сейчас он сказал себе: "Нет, надо как-то не так умереть…"

Потом его охватил ужас положения, в котором он очутился. Прорезанная ровдуга стучала от ветра, как бубен, холод был такой же, как под открытым небом, ледяная пустыня, два дня самой быстрой езды до Улуро, мертвых двое, а нарта одна, он голодный, уставший, а там, за тордохом, пурга и ледяной ветер… Что делать?

Он долго ходил в полной тьме, потом сел и погрузился в мысли, в которых был сплошнейший мятущийся мрак. Потом вставал, снова ходил.

Не все дети хоронят родных — иные умирают раньше. Но юкагиры не помнили случая, чтобы кто-нибудь из детей оказался вот в таком положении.

Косчэ-Ханидо долго плакал, метался, орал до хрипоты, не боясь быть услышанным. Несколько раз он вскакивал и начинал проклинать свою жизнь, проклинать и духов и обоих богов, и верховную силу, которой не придумал названия. Он проклинал их за упрямство в жестокости, которое они проявляют к одним и тем же людям, не зная в том меры; он спрашивал их: чем лучше его другие, те, кто не знает ни голода, ни нужды и кто не попадает в беду, как он, как Пайпэткэ, Халерха, как Хуларха, Нявал и их жены?

К концу ночи Косчэ-Ханидо взял себя в руки, сел и так молча сидел до тех пор, пока не почувствовал безразличие ко всему, даже какую-то легкость.

И он бы заснул, а заснув, замерз бы наверняка, потому что к утру морской ветер, пригнавший снежные тучи, уже не морозил с предупреждением, а сразу превращал все живое в камень. Слава умному Пураме — это он вколотил ему в голову: чуешь холод — значит, живешь. Он стал кусать нижнюю губу, но губа ничего не чувствовала. Однако и этого усилия оказалось достаточно, чтобы встать, загрести рукой снег, а потом тереть им лицо. Стал ходить, приседать, бить локтями по жердям каркаса. Наконец зажег спичку, поглядел на отца и мать. Варежкой смел с груди отца порошок, забрал банку с отравой. Решил выбираться наверх через дыру. Когда выбирался, разогнал кровь и совсем ожил.

Бросил банку и втоптал ее в снег.

Уже занималась заря, когда он отыскал оленей, сытых и улегшихся за застругой.

Он возвращался в стойбище, не сомневаясь, что теперь многое в жизни пойдет не так, как предрешили судьба и люди и как задумал он сам.

Приехал Косчэ-Ханидо ночью, пробыв в дороге почти четверо суток. За это время на Соколиной едоме многое изменилось. Ламуты укочевали, уехали оба священника, жилищ стало в три раза меньше. Но большой тордох Куриля и большая яранга Чайгуургина стояли на месте. Не разъехались дельцы, напротив, для них сейчас было самое время.

Здесь стояла звездная ночь. По дыму из большого тордоха Косчэ-Ханидо определил, что у Куриля засиделись гости.

Так оно и было. Когда он чуть приоткрыл сэспэ, там шел еще пир.

Пировали по-свойски, не напоказ: горел очаг, на сускарале висел котел, пол не был застелен холстом; все курили и пили горькую воду — кому сколько захочется. Делили будущие барыши, прикидывали, кто за счет чего и кого обогатится.

Он не стал вызывать Куриля, а пошел к Ярхадане в малый тордох.

Весть, привезенная им, чуть не свела с ума спавшее стойбище. Очень скоро из дымоходов полетели искры — юкагиры раздували костры, бросали в них жир: это было последним угощением ушедших из среднего мира людей.

Первым прибежал Ниникай, за ним Пурама, но Пурама не прибежал, а приехал, собираясь тут же отправиться в путь. Ниникай назад — тоже готовить упряжку. Стал собираться народ.

— Что с ними случилось? — спросил на ухо Пурама.

— Думаю, заболели, — ответил Косчэ-Ханидо.

— Сразу обои? Ладно, потом расскажешь. Крепись. Сердце сожми рукой и ум не теряй.

Халерха прибежала, откинула полог, встретилась взглядом с женихом-сиротой и бросилась на мешки с добром Куриля, спрятав лицо, чтобы не было слышно рыданий.

Явился Куриль. Он был трезв от страшной вести и грозно выгнал всех из тордоха, даже жену. Одна Халерха осталась — он ее, кажется, среди мешков не заметил.

Насколько гневен он был к посторонним, настолько растерянным и унизительно мягким оказался перед приемным сыном. Глаза у Косчэ-Ханидо были воспалены, веки набухли, под нижней губой синела рана. Это уже был не парень, а мужчина, хлебнувший лиха.

Куриль стоял, опустив голову. Что мог он сказать?

— Уйдешь от меня? — Он нашел в себе мужество не оправдываться, даже как будто брал всю вину на себя. Не услышав ответа, тяжко вздохнул и опустился на постель Косчэ-Ханидо. — Неужели это могло случиться? Нет бога. Нет.

Отчего умерли-то? Как думаешь?

— От болезни. Сперва мать — у нее снег был на лице… — Он упрямствовал, скрывая правду. — Зачем же мы не послали за ними? А? На второй бы день? Люди, разве мы люди? — Он закрыл рот ладонью, сдерживая хрипение, и стал кататься из стороны в сторону.

— Да… — вздохнул Куриль. — Сразу отца и мать… Это беда… Что упрекать друг друга, что рассуждать… Я скажу так: ты волен, можешь уйти от меня. Их не вернешь. Но если сумеешь задавить в сердце обиду, останься.

Уйдешь — беда перекинется на других, на наше дело. Я бы на твоем месте остался, ну, чтобы мстить. — Он неожиданно засуетился и раздраженно, громко добавил: — Да, чтобы мне, мне мстить!

— Не надо, дядя Апанаа, не надо! — схватился за сердце Косчэ-Ханидо.

За покойниками уехали трое — Пурама, Ниникай и Хурул.

Для всех это были сложные дни. Куриль прервал все переговоры с дельцами. Сказал, что, кто потребуется, того он найдет. Поскольку Косчэ-Ханидо ничего подозрительного не делал, продолжая жить у Куриля, люди верили, что Нявал и жена умерли от болезни. Сильно насторожил всех приезд шамана Каки. Но Кака не пытался встретиться с Курилем, он даже сказал, что заехал случайно и первый раз слышит о такой страшной беде. Умел хитрить дьявол: он ждал поддержки Куриля в своей тяжбе с Мельгайвачом.

Тяжелей всех переживала беду Халерха. Вообще-то ей, сироте, только что схоронившей отца, было бы не так уж и тяжело. Но к ней не приходил Косчэ-Ханидо, и она думала, что ему настолько плохо, что он не вспоминает о ней. А она любила, и сильно любила его и потому страдала из-за его боли. За все эти дни он так и не встретился с ней.

Покойников привезли утром на пятый день. Они были с головой укутаны одеялами из оленьих шкур и привязаны к нартам ремнями. Перенесли их в тордох Ланги. Для сказителя это было неожиданной честью, так как Куриль поссорился с ним. Теперь голова, видно, пошел на попятную. Ко времени оказалась нерасторопность Куриля, который так и не поставил новый тордох Нявалу, а то бы пришлось обживать его мертвецам.

Несмотря на столь шумное принятие христианства, хоронить решено было по-старому. Покойники не были окрещенными. Впрочем, никто толком не знал, как хоронят при новой вере. Да и русские священники уехали.

Юкагирские похороны, если они не спешные, длятся семь дней. Три из них покойников не беспокоили. В это время шла подготовка к похоронному ритуалу, а он не так прост. Оказалось, что для покойницы трудно найти лодку — в стойбище их оказалось всего пять: одна принадлежала Нявалу, а вторую надо было у кого-то взять. У кого? И как жить с тремя оставшимися? С берега чира не наловишь. Лодка из лиственницы — ветка стоит очень дорого, да за ней нужно очень далеко ехать — к якутам, в тайгу. Потонча, заискивая перед Косчэ-Ханидо и Курилем, предложил похоронить в гробах. Он готов был уехать к якутам. Однако Ланга напомнил ему, что если случится великий потоп, то покойники останутся под водой и не смогут всплыть. Расчувствованный своими словами, Ланга и отдал свою ветку. А раз хозяин отдал, перечить нельзя — жалеть для покойников грех. Иначе было с одеждой. Тут расщедрился Куриль. И была в этой щедрости злая ирония судьбы бедняков. Всю жизнь Нявал с женой проходили в линье и рванье, а нарядились по-настоящему лишь после смерти.

Нявала положили в лодку в белой шубе из шкурок летних телят, а жену — в мягкой, серой, с блестящим ворсом и в рукавицах из осенних камусов. Всю эту одежду старательно, как живым, шили в эти дни женщины. Две могилы для родственников в тундре не роют — земля мерзлая даже летом, рыть тяжело. Но тут опять вызвался Потонча — он взялся выкопать одну из двух ям. Мужчины выстругивали из дерева нож, курительные трубки, лук со стрелами, сооружали два чума.

Стойбище опять оживилось — стали съезжаться чукчи-соседи. Беда бедняков — беда общая.

За эти три дня Косчэ-Ханидо сильно разочаровал сородичей. Он так плакал, так убивался, не стесняясь людей, что Пурама не выдержал и на второй день сказал:

— Я думал, что воспитал богатыря, а вышло, что из парня воспитал женщину.

Это не помогло. Тогда Куриль прислал Халерху. Он хотел устыдить жениха перед невестой. Халерха ласкала его при людях, терлась щеками о его лоб, однако все получилось наоборот: Косчэ-Ханидо плакал еще сильней, будто и с ней прощался.

Самый важный день на похоронах — четвертый. Именно в этот день покойники на оленях "уезжают" в тот мир, а люди прощаются с их душами. В этот день произошло два события, сильно настороживших и народ, и знаменитую невесту.

В середине дня покойников заворачивали в куски ровдуги, чтобы затем отвезти к тому месту у двух чумов, где произойдет прощание с душами. Халерху попросили приподнять старуху — оледенелую свекровь — со стороны головы. Она привычно подсунула руки под плечи, напряглась, покраснела — и не приподняла.

У нее не хватило сил. Хорошо зная, что это дурная примета, Халерха испугалась.

— Отца я одна поднимала, — сказала она оправдываясь. — Что со мной? Свекровь недовольна мной, обижается на меня…

Люди недоуменно переглядывались, но поспешили утешить ее: мол, беда чересчур большая, все силы потерять можно. А сами стали шептаться: недовольна свекровь невесткой — наверно, считает, что слишком красивая, красавицы ведь чаще, чем простенькие, попадают в беду, мучаются и других мучают.

Повезли покойников на высокогрудых, настоящих ламутских оленях. И запрягли не по одному, как обычно, а по два. Сам Куриль взялся заколоть оленей Нявала. Подъехали к чумам, остановились. Перекрестившись, Куриль вынул нож. Люди с разных сторон держали оленей — они могут шарахнуться и перевернуть нарту. Брызнула кровь. Жертвенные животные свалились и стали биться. Но люди продолжали поддерживать их, чтобы они не вскочили. Потом началось самое главное: оленей стали стегать вожжами, и первым за это взялся Куриль. Предсмертные судороги означают бег оленей в том мире, и колют их с тем расчетом, чтобы агония продолжалась как можно дольше. А если олень при этом сдвинет нарту с покойником, торжеству провожающих не бывает предела.

Сейчас, после жестоких ударов, сразу оба оленя вывернулись — один встал на колени передних ног, другой попытался подняться на задние. В радостном исступлении народ закричал:

— Нявал! Крепче держи вожжи!

— Видишь, какие бодрые у тебя олени!

— Ох, какие у тебя олени, Нявал!

Вожжи перехватил Пурама. А он был лучшим гонщиком. Под его ударами едва не случилось чудо: оба оленя снова метнулись, чуть не вскочили на ноги, а нарта рывком сдвинулась с места.

— Ок! Ок! Эк! Эк! — кричал Пурама, со свистом замахиваясь вожжами.

Народ ликовал.

А Пурама подскочил к Косчэ-Ханидо.

— Иди, направь сам оленей отца, — сказал он.

— Оставь меня, дядя, — зло огрызнулся воспитанник.

Разгоряченный Пурама сразу сник и притих.

А тем временем другие люди так же подгоняли оленей, на которых неслась в лучший мир мать Косчэ-Ханидо. Но возле этой упряжки в большинстве были женщины: так полагалось — в жизни уезжавшую женщину тоже провожали женщины.

Вот тут-то, во время отъезда старухи в тот мир, и случилась вторая беда.

Невестке тоже предложили погнать оленей. Халерха была суеверной и не отказалась. Она схватила вожжи, начала стегать, но олени, к всеобщему удивлению женщин, даже не замечали ее ударов. Она стегала, а у животных уже остановились глаза. Хурул выхватил у нее вожжи. Напрасно — все уже было кончено.

Теперь люди были убеждены: свекровь недовольна невесткой. Прячась от косых взглядов, Халерха затерялась в толпе. Назло женщинам она подошла к Косчэ-Ханидо и взяла его за руку.

А дальше оставались поминки и похороны. Покойников положат в чумы, перед их входами разожгут костры, которые будут гореть и днем и ночью до погребения. От жертвенных оленей ничего не останется — их съедят у костров, кости, рога, копыта сожгут. Съеденное мясо будет считаться съеденным покойниками. Люди непрестанно, сменяя друг друга, будут кормить огонь. Сын покойников будет обязан каждый день посидеть у костров и улыбаться — его улыбка станет улыбкой покойных. Потом тела положат в лодки и захоронят. На могилах начнется веселье — люди будут пировать, прыгать, шутить, бороться, петь песни умерших и как можно громче смеяться. Ведь их сородичи уехали в лучший мир, а они не должны скорбеть — жизнь и без того скорбная. И еще будут ругать покойных: они и бесстыжие, и плохие, они такие-сякие. Не глумление это, а смягчение той же скорби.

…К вечеру Косчэ-Ханидо успокоился. Он долго сидел у одного костра, потом у другого и все думал, думал и думал. Халерха не отходила от него ни на шаг. Он изредка бросал на нее вопросительные взгляды и отворачивался. Эти его взгляды Халерха поняла по-своему. Вздохнув и опустив голову, она сказала:

— Сироты мы с тобой. Вот правда.

Он пристально посмотрел ей в лицо и вдруг встал и пошел. Она настороженно следила, куда он идет. А когда поняла, что идет он куда попало, кажется, в сторону от стойбища, побежала за ним. Обняв его за спину, легко повернула и повела в свой тордох. Им нечего было бояться, стыдиться — они почти муж и жена.

В тордохе Халерхи никого не было. Косчэ-Ханидо сел на привычное место у очага, который сегодня ни разу еще не горел. Она села рядом, заглянула в чайник — есть ли вода. Но его какой-то страшный, отчаянный взгляд заставил ее забыть обо всем. А Косчэ-Ханидо вдруг стащил с головы шапку, прикрыл ею лицо и грубо, негромко, по-мужски зарыдал. Халерха тут же притянула его к себе, прижала к груди голову и стала тереться щекой о его макушку.

— Ну, не плачь. И-и! И-и! — успокаивала она его. — Не плачь. Как маленький. Я так долго не плакала.

— Да ничего ты не знаешь! — попытался высвободиться Косчэ-Ханидо. — Если бы ты знала… — И снова закатился рыданиями.

— Я знаю, все знаю, — не придала Халерха значения этим словам. — Успокойся. Мне, что ли, заплакать?

— Я виноват в их смерти. Я!

— Да, да. Но как ты мог знать, что они заболеют!

— Не болели они — отравились, — Он решительно выпрямился. — Они отравились ядом. Из-за меня.

— Что ты такое сказал? — испуганно подобрала под себя ноги Халерха. — Ты ум теряешь.

— Нет, не теряю. Врал я тебе, все врал. Я почти три года шаманил. Да, шаманил. Это знают Куриль, Пурама, Ниникай. Кака меня ошаманил. Я не хочу больше молчать. Я должен облегчить душу. Не могу я тебя в обмане держать. Нам не судьба быть вместе. Обман вот чем кончился для меня, для матери и отца. Пусть счастья не будет мне, но на обмане какое счастье!

Халерха напряженно моргала, разглядывая его лицо, в котором было так много незнакомого ей: ожесточенности к себе самому и к своим врагам, отчаяния и мальчишеской беспомощности.

— Говори до конца, — потребовала она. — Из-за того, что ты стал шаманом, а потом срезал косы, они не могли отравиться.

— Они считали меня вором! И я не мог убедить их, что я не вор. Клянусь тебе своей жизнью, не воровал я. Нет! Я только…

— Что только? Ты все, все слова говори.

— Я трех оленей Тинальгина убил. Но я мстил ему. А не воровал. А мясо мать не хотела бросить. В то голодное лето… Из-за шкур все началось — мы обтрепались. А Куриль не догадался приехать и узнать, что нам нужно. А, зачем все говорить! Я их из лука, ни разу не промахнулся… в горло… Кака не знал этого. Но почему люди сбежали, разве не ясно: грех, преступление, и очень тяжкое. Куриль все простил. И Пурама. А Ниникай даже сказал, что я правильно сделал.

Косчэ-Ханидо больше не плакал, даже носом не дергал. Губы и веки у него были распухшими, но глаза светились. Очистил душу, и ему стало легче.

Он встал.

— Что же ты дальше собираешься делать? — Халерха смотрела ему в глаза снизу вверх.

— На что решился, то делать и буду. Я ненавижу всех их, всех этих довольных и жирных, жадных и бесчеловечных. От рождения до самой смерти у них полны животы мясом. Тинальгина, Петрдэ, Каку, Чайгуургина — всех ненавижу. И Куриля. Мстить буду им.

— И Куриля? — уже с легкой насмешкой переспросила она.

— Наполовину его ненавижу. Он хоть что-то делает. Он уже многое сделал. Но у него задние ноги бегут к людям, а передние — к богачам. По-всякому буду мстить. Как придется. И никаких писем не буду царю писать. В остроге есть люди — ученые. Они тоже… Я их спрошу… А теперь я уйду.

Он поглядел ей в глаза, надел шапку, заморгал и отвернулся, ушел.

Она не остановила его.

Прошло много дней. Стойбище на Соколиной едоме давно стало таким же, каким оно и было всегда. Ничего не изменилось. От прежних событий и следов на снегу не осталось — пургой замело. Но приближалась весна. Прошел праздник Егорьев день, появились проталины, и кто-то даже видел летящих гусей.

В один из таких солнечных дней в стойбище приехал Косчэ-Ханидо — он жил в Булгуняхе у Куриля. Приехал к Сайрэ — увезти его в далекий и неведомый для обоих Среднеколымск.

Знал Косчэ-Ханидо, что Халерха никуда ни с кем не уехала, что живет она в том же тордохе, одна.

Сборы Сайрэ были недолгими — он уже знал, что за ним приедут. Ханидо не выходил из тордоха, молча наблюдая, как хлопочет седая, счастливая Пайпэткэ.

А когда стали привьючивать к нарте мешок, Ханидо вдруг оставил людей, собирающихся провожать их в далекий путь, и пошел к Халерхе.

Он застал ее неожиданно — Халерха заплетала косу, свалив набок густые и длинные черные волосы.

— Пришел, — поздоровался он. — Сейчас уеду. Не увидимся, может. Пришел сказать: нет без тебя жизни.

— Поезжай, Ханидо, — сказала она. — Поезжай. Попытай счастья.

— И ты будь счастлива. Если добром хоть раз вспомнишь меня, постарайся увидеть радугу над собой.

Семен Николаевич Курилов

ХАНИДО И ХАЛЕРХА

Перевод с юкагирирского Р.Палехова.

Художник В.М.Аладьев

Библиотека советского романа

Издательство "Советская Россия"

Москва, 1988

* * *

Р2 К93 (юкагир)

Курилов С.Н. Ханидо и Халерха: Роман /Пер. с юкагир. Р.Палехова; Худ.

В.М.Аладьев. — М.: Сов. Россия, 1988.- 624 с.- (Б-ка советского романа).-

ISBN 5-268-00609-6.- 200000 экз.; 2 р. 60 к.

* * *

Редактор В.И.Самохин.

Художественный редактор А.С.Кулемин.

Технический редактор И.И.Павлова.

Корректор Т.Б.Лысенко.

ИБ № 7035

Сдано и набор 22.07.87. Подп. в печать 29.01.88. Формат 84x108 1/32.

Бумага книжно-журнальная. Печать высокая. Гарнитура обыкновенная новая.

Усл.п.л. 32,76. Усл. кр. — отт. 33, 18. Уч. — изд.л. 37,56. Тираж 200000 экз.

Заказ № 1755. Цена 2 р. 60 к. Изд. инд. ЛИ-36.

Ордена Знак Почета издательство "Советская Россия" Государственного

комитета РСФСР по делам издательств, полиграфин и книжной торговли. 103012,

Москва, проезд Сапунова, 13/15.

Калининский ордена Трудового Красного Знамени полиграфкомбинат детской

литературы им. 50-летия СССР Росглавполиграфпрома Госкомиздата РСФСР.

170040, Калинин, проспект 50-летия Октября, 46.

* * *

(f) OCR by TorfNN, 2005/05/24

(f) Spellcheck by

(f) FB2 created by NGr, 2013/07/11

Примечания

1

Чи — люди.

2

Виска — маленькая речка с болотистыми берегами (местное русское название).

3

Тордох — жилье юкагиров.

4

Едома — обрывистый высокий берег (местное русское слово).

5

Известного русского исследователя Черского народы Дальнего Севера считали шаманом.

6

Мужское имя — Орленок.

7

Женское имя — Чайка.

8

1892 год.

9

Ветка — лодка.

10

Сэспэ — дверь.

11

Порода низкорослых чукотских оленей.

12

Хайче — дедушка.

13

Сирайкан — сволочь.

14

Ровдуга — внутреннее покрытие каркаса тордоха.

15

Косчэ — от русского имени Костя.

16

Ламуты — старое русское и якутское название народности эвенов.

17

Кумалан — нищий.

18

Чукчи зимой обычно не топят — спят под пологами.

19

Одун-чи — самоназвание юкагиров.

20

Приехал?

21

Керетовая — приток Колымы.

22

То есть Аляски.

23

Камусы — наиболее крепкая часть оленьей шкуры (с ног), употребляется для пошивки обуви и других вещей.

24

Брат — в значении "друг".

25

Забуль — правда.

26

Мэй — друг (чукот.).

27

У халарчинских чукчей не было принято стряхивать или стирать пот; пот — это "жар сердца", и сердце без него может остыть — тогда человек умрет.

28

Ке — друг.

29

Меркешкин — сволочь (чукот.).

30

Литэмэч — игра, в которой выходит победителем тот, кто первым и большее число раз набросит аркан на оленьи рога; череп оленя с коротко опиленными рогами лежит в центре круга.

31

Дорообо — здравствуй.

32

Ясачная — приток Колымы.

33

Охоноо — измененное "Афанасий".

34

Пуор — хозяйственный, "женский" угол в тордохе; кухня.

35

друг (якут.).

36

Нимэдайл — треножная основа тордоха.

37

Онидигил — дымоход, отверстие в верхушке тордоха.

38

У юкагиров было поверье: выдавая дочь замуж, родители высказывали пожелание, чтобы у нее в волосах "черви" водились. Это означало, что они желают дочери быть сытой и здоровой, ибо вши будто бы не водятся у голодных и хилых людей.

39

Малаак — ну-ка.

40

Рапыныл? — Как живешь? (чукот.)

41

Меченкин — хорошо (чукот.).

42

Плек — укороченная камусовая обувь.

43

Ави — одеяло из оленьей шкуры с мешком для ног.

44

Юкагиры в те времена имели очень смутное представление о Христе и о христианских легендах.

45

Четвертая луна — декабрь — месяц, когда солнце совсем не покалывается над горизонтом: счет ведется с сентября до мая.

46

Сускарал — крюк из железного прута или оленьего рога для подвешивания котла или чайника над огнем. Обычно вешают две-три посудины.

47

В отличие от тордоха чукотская яранга не сферическая; передняя "стена" у нее прямая.

48

Чохон, или хаяк — коровье масло, очень дорогой продукт в тундре тех времен (якут.).

49

Иводер — крюк из рога молодого оленя, приспособленный для добывания топлива.

50

кухлянка — глухо сшитая доха; верхняя, более удобная; чем юкагирская, одежда; впоследствии была признана и юкагирами (чукот.).

51

Саскэри — обувь со щеточной подошвой.

52

Примерно 15 км.

53

Кенкель — длинная палка.

54

Правый олень является главным в упряжке.

55

Ара — съемный клапан из мягкой шкурки, нечто вроде подгузника.

56

Халагайуо! — "Ой!" — междометие (от юкагир, "халиго" — "боязно").

57

Мэру — ритуальное название огня.

58

Энэ — мама.

59

Иде — тетка.

60

Хуораал — Большая Медведица.

61

Вальбэ — друг, товарищ.

62

Удаганка — шаманка (якут.).

63

Саха — самоназвание якутов.

64

Свенсон Олаф — купец, промышлявший по побережью океана до устья Колымы вплоть до 1921 года.

65

Чум — кусок ровдуги, одежда или ткань, в которую завертывается путник, ночуя в тундре.

66

Лачидэдол — буквально: "огонь горит", очаг огня.

67

Тамбака — комбинезон, детская одежда.

68

То есть муку.

69

Прэрэм — чукотское лакомство. Вареное мясо жуют, смешивают с топленым костным жиром и замораживают.

70

Каурелянами западные чукчи называли восточных чукчей, живших на восточном берегу Колымы.

71

Песцы-мышечники — то есть песцы голодающие, питающиеся мышами.

72

Сергей Иванович Мицкевич — политический ссыльный, врач, друг В.И.Ленина; жил в Среднеколымске в 1899–1903 гг.

73

Ниникай — парень (чукот.).

74

Апай — дедушка (чукот.).

75

Птица по-юкагирски — сайрэ.

76

Хагимэ — мифическая птица.

77

Огонь далеких людей — северное сияние.

78

По поверью, люди после смерти рождаются снова.

79

Плавник — все деревянное, что плывет по воде.

80

Деревянный чертик, по поверью, спасает жилище от злых духов.

81

Тачана — от русского имени Татьяна.

82

Какомэй — возглас удивления.

83

Тат монтаёк — ну и скажешь!

84

Сёп-сёп — возглас одобрения.

85

О-он игил — ну и ну.

86

Черский.

87

Келе — дух (чукот.).

88

Юкагиры покойника везут на оленьей упряжке, оленя закалывают — считается, что это путь покойного к богу.

89

Талое море — Охотское море.

90

Ветка — лодка.

91

Арга-Тас — горный кряж в верховье Колымы.

92

Хагимэ — ворон, зимующий на Севере. Юкагиры, однако, считали, что это мифическая птица, обернувшаяся вороном. По поверью, крик хагимэ предвещает беду.

93

Тойоны — якутские господа.

94

Ниникай — парень (чукот.)

95

Эпэхэй — бабушка (чукот.).

96

Ама — отец.

97

Кулубэ — меховые штаны.

98

Адо — сын.

99

Нимэдайл — центральная тренога основы тордоха.

100

Каргины — порода наиболее сильных оленей.

101

Чоттагин — общая часть яранги (чукот.)

102

Махлё — дочь.

103

Кенкель — длинная погонялка оленей.

104

Эммуо — ласкательное обращение.

105

Эрбэчканы — один из родов юкагиров.

106

Примерно 40 км.

107

Зашиверск — исчезнувший острог на Индигирке.

108

Возмущение.

109

Бог хойл — языческий бог.

110

Мэколдэк? — юкагирское приветствие: "Приехал?".

111

О великий бог! — на разных языках.

112

Хотон — хлев, коровник (якут.).

113

Малаак — "ну" или "ну давай".

114

Синявин Леонид Григорьевич — среднеколымский священник. Отрекся от сана, перешел на сторону Советской власти и в 1922 году за помощь большевикам был расстрелян белобандитами в устье р. Индигирки вместе с известным революционером В.Д.Котенко.

Content

Семен Николаевич Курилов
ХАНИДО И ХАЛЕРХА
(Перевод с юкагирского Р.Палехова)

ПРОЛОГ

КНИГА ПЕРВАЯ. ЛЮДИ "СРЕДНЕГО МИРА"

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

КНИГА ВТОРАЯ. НОВЫЕ ЛЮДИ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

Примечания