Яковлев Николай Николаевич

Неизвестный Рузвельт. Нужен новый курс!

Николай Николаевич Яковлев

Неизвестный Рузвельт. Нужен новый курс!

Нужен новый курс!

От редактора

Имя этого президента США – Франклина Делано Рузвельта (1882–1945) – сегодня вспоминают все чаще. Целых четыре раза подряд он избирался главой американского государства, несмотря на то, что президентство в США ограничено двумя сроками. И это неудивительно, ведь именно Рузвельт вытащил не только США, но и весь капиталистический мир из ямы Великой депрессии, самого масштабного в истории человечества экономического кризиса.

Идея «Нового курса» пришла к Ф.Д. Рузвельту в период национальной катастрофы, из которой, казалось, нет выхода.

В 1929 году в Америке начался тяжелейший кризис, который потряс страну и привел американское общество к новому пониманию механизмов развития экономики. Причина кризиса была банальной: жадность воротил финансово-экономической сферы. Механизмом нарастания кризиса была биржевая игра с ценными бумагами, которые росли в цене до тех пор, пока около десятка крупных игроков снимали сливки с их купли-продажи. Фактически это была большая финансовая пирамида, заранее обреченная на провал, но некоторое время она давала прекрасные доходы.

Скажем больше: диагноз Великой депрессии как результата победы капитала и богатства над обществом обозначил болезнь, которая вновь вспыхнула в США в 2008 году и распространилась по всему миру, накрыв своим черным крылом и Россию.

В один момент пирамида рухнула. Тысячами закрывались банки и промышленные предприятия, миллионы людей выбрасывались на улицы из своих домов. Толпы безработных днями бродили по городам Америки в поисках работы и пропитания. Все было тщетно. Хотя еще недавно – в 1929 году – экономика США в шесть раз превышала объемы производства начала века, именно этот год стал годом тяжелого кризиса. До того момента президент Герберт Кларк Гувер был весьма удовлетворен индустриальными успехами, сохраняя это чувство и в конце 1920-х годов, в годы начинавшегося нарастающего кризиса. В октябре 1929 года появились серьезные признаки финансового неблагополучия, на которые Гувер ответил налогами на прибыль, пытаясь поддержкой частного капитала предотвратить первые признаки кризиса. Но 29 октября 1929 года разразился «черный вторник», обвал американской финансовой системы, аккумулировавший все ошибки экономической политики Гувера и его окружения. В течение нескольких часов Фондовая биржа потеряла на падении курса акций более десяти миллиардов долларов. Кризис затронул всю капиталистическую систему, в том числе промышленность и сельское хозяйство. Страна была деморализована. Большинство людей лишились работы и жилья, медицинской помощи, веры в будущее. Участившиеся массовые забастовки явно указывали на кризис власти, не способной найти ответ на происходящее в обществе.

В то же время некоторые люди наживались на кризисе, скупая заброшенные шахты, дома и предприятия. Верхушка власти и бизнесмены считали кризис временным явлением. Г.К. Гувер не слишком сочувствовал народу, находившемуся на грани социального взрыва. Президент не видел или не хотел замечать социальных и моральных проблем экономики, его не тревожило даже то, что в Нью-Йорке четверть населения уже были безработными. Гувер не справлялся с ситуацией, следуя догмам старого курса. Хаос продолжался в Америке три года, в 1932 году президентом США был избран Франклин Делано Рузвельт. Народ избрал Рузвельта потому, что этот политик твердо обещал сделать все необходимое за счет государства, чтобы поддержать простых граждан. И не только обещал, но и сдержал свои обещания. Когда Рузвельт был избран новым президентом США, Гувер умолял его патриотично следовать предшествующему курсу. Тем не менее, в свои последние часы в Белом доме на посту президента Гувер произнес: «Дальше идти некуда. Мы больше ничего не можем сделать». Неудивительно, что патриотизм Рузвельта состоял не в том, чтобы следовать в новых трагических условиях старым принципам, а в том, чтобы обратить все силы на поиск новых путей спасения страны.

Курс президента был, по сути, экспериментальным проектом выхода из экономической депрессии, стремлением цивилизовать капитализм.

В антологии о «новом курсе», выпущенной в США в 1975 году, дается оценка того, что «мозговому тресту» представлялось будущим и что ныне является прошлым. Там говорится: «Основное событие в недавней американской истории – рост бюрократического индустриализма, а не развитие либеральной демократии. Основной толчок реформам дали организованные элиты, стремившиеся к стабильности и порядку, но не либеральные демократы в интересах равенства и социальной справедливости. Новый курс был в большей степени продуктом корпоративного капитализма, чем создателем его. По сути, он дал элите, оказавшейся под угрозой, менеджеров, политические орудия, необходимые для поддержания социальной стабильности, упорядочения рынка, решения проблем спроса и капитала. Результаты, указывает группа молодых и более радикальных исследователей, оказались трагичными. Из-за неудачи «реформ», утверждают они, возник либерализм – ублюдок «корпоративной» разновидности, который во имя «прогресса» создал антилиберальные и противодемократические институты, они на деле увековечили социальную несправедливость и экономическую тиранию, что потребовало бесконечных вмешательств за рубежом и превратило то, что должно было быть, – свободный народ, в общество безмозглых бюрократов и алчных потребителей». Как видим, оценки ныне звучат разноплановые. Тем не менее большинство граждан и ныне признает реформы, проведенные президентом Рузвельтом, своевременными и правильными.

«Реформатора» Ф.Д. Рузвельта в годы его президентства обвиняли в США в большевизме, разрушающем капитализм, многие методы реформы критиковались как недопустимые для США. Антикризисные меры Рузвельта глава советского государства И.В. Сталин называл «элементами социализма».

Заступая на высокий пост, Рузвельт сказал, что готов поставить социальные ценности выше доходов, и пообещал дать людям работу. Победа над безработицей представлялась ему как победа над Великой депрессией. Новый президент на сложившуюся ситуацию ответил проектом «Сто дней», представлявшим собой набор мер и программ, которых прежде никогда не знала Америка.

Итогом его правления было преодоление кризиса, выход США из изоляционизма и возвышение роли страны на мировой арене, придание капитализму как экономической системе социального и морального формата, государству – социального характера.

Думаем, что многим будут интересны антикризисные меры Рузвельта. Интересны еще и потому, что это положительный опыт, который вывел Америку из кризиса и при определенных условиях, эти меры могли бы помочь в преодолении кризиса у нас. Что было главным в антикризисном пакете Рузвельта?

Новый президент располагал поддержкой Конгресса и немедленно после инаугурации приступил к реформам. Впервые 100 дней президентства Конгресс по инициативе Рузвельта принял более 60 антикризисных законов.

Чтобы восстановить банковскую систему, Рузвельт добился единовременного выпуска 2 млрд. долл. Дальнейший выпуск денег мог привести к неуправляемой инфляции, поэтому Д.Ф. Рузвельт провел девальвацию доллара, которая ослабила финансовый капитал. Производственный капитал и фермеры, производители конкретной продукции выиграли. Была введена государственная монополия на золото.

Банкам, сохранившим доверие государства, выдавались из казны займы под низкие проценты – для кредитования предприятий, создающих новые рабочие места. 12 марта 1933 года, в первом из своих радиовыступлений, известных как «Беседы у камина», президент призвал граждан нести деньги в банки: «Уверяю вас, что безопаснее хранить деньги во вновь открытом банке, чем под матрасом». Граждане вняли призыву, доверяя свои сбережения банкам, а, по сути, подпитывая набирающую новые обороты экономику.

Финансовая система будет эффективной, только если заработает производство. Поэтому создавались государственные организации, управляющие сферами, в которые раньше государство почти не вмешивалось. 16 июня 1933 года по инициативе Рузвельта принят Национальный акт восстановления промышленности. Основная идея: введение государственного регулирования производства и сбыта продукции.

Чтобы справиться с безработицей, было организовано строительство дорог и других сооружений силами безработных. Был создан гражданский корпус сохранения ресурсов для безработных ветеранов и молодежи. Корпус занялся обустройством инфраструктуры США, лесопосадками, развитием системы национальных парков и заповедников. Действовала также адресная помощь, которая оказывала прямую поддержку безработным и бездомным, создавая для них рабочие места, организуя бесплатное питание и медицинскую помощь.

Одной из антикризисных мер в сфере увеличения экспорта стало установление дипломатических отношений с СССР 16 ноября 1933 года.

Но это были далеко не все «революционные» проекты Ф.Д. Рузвельта.

В книге известного ученого, профессора, много лет работавшего в Институте США и Канады Николая Николаевича Яковлева читатель может найти не только описание драматических событий «по две стороны океана», но и познакомиться с личной жизнью выдающегося американского политика, предложившего оригинальные, действенные пути выхода из глобального кризиса. H.H. Яковлев – автор большого количества политических бестселлеров, среди которых «ЦРУ против СССР», «Вашингтон», «Преступившие грань», «Загадка Перл-Харбора», «19 ноября 1942», «1 августа 1914» и, конечно же, биографии Ф.Д. Рузвельта. В предлагаемой читателю книге автором раскрыты незаурядные качества Рузвельта, показана насыщенная событиями жизнь этого выдающегося политика XX века. Книга изобилует полнотой и достоверностью фактического материала, позволяющего представить глубокий психологический анализ внутреннего мира президента и атмосферы в его окружении.

Отмечая историческую значимость реформ Франклина Делано Рузвельта, исследователи вместе с тем отмечают: к сожалению, личностей такого масштаба, как Рузвельт, в наше время не видно ни на Западе, ни в России. Так что, возможно, нынешние лидеры повторяют ошибки рузвельтовских предшественников, понадеявшихся, что «рынок сам все исправит», что «капитаны бизнеса» найдут верное решение и выведут свои предприятия и страну из кризиса. Увы, кризис только разрастается, и социальное недовольство во всем мире нарастает. И если элита от политики и капитала не выдвинет из своих рядов нового Рузвельта, то человечество ждет повторение большевистского Октября 1917 года. И где именно полыхнет – большой вопрос.

В чем основные секреты Нового курса Рузвельта, удержавшего страну от падения на дно экономической бездны и от ужасов гражданской войны? Ответы на этот глобальный вопрос содержатся в книге.

Реформаторская деятельность Рузвельта, разработанный им Новый курс дают исторический пример решения сложнейших проблем, подобных тем, которые ныне встали перед Россией.

От автора

Когда в середине 30-х годов Эмиль Людвиг начал работать над биографией Франклина Д. Рузвельта, он встретился с президентом. Писатель сказал ему: «Для меня это новая и трудная задача. Мне было легче написать биографии Наполеона, Бисмарка, Гете и Боливара. Вас труднее оценить – вы живете». Рузвельт горячо схватил руку Людвига и рассмеялся. «В таком случае, – заметил он, – я предлагаю: подождите сто лет!» В США от книг о ФДР ломятся библиотечные полки. Поток литературы не ослабевает, в подстрочных примечаниях указаны только некоторые, по-видимому, самые важные. Предлагаются различные интерпретации жизни и деятельности Франклина Д. Рузвельта, по-разному пытаются адаптировать его духовное наследие к нуждам сегодняшнего дня, что уже само по себе – повод для большого исследования.

...

«Нет, сэр, с меня довольно. Она похожа на все остальные. Биографии обычно написаны так, что они не только вводят в заблуждение, но просто лживы. Автор книги «Жизнь Берке» превращает его в удивительнейшего героя. Он преувеличивает его достоинства и умалчивает о недостатках. Автор столь усерден, расточает такие похвалы каждому его поступку, что почти приходится поверить: Берке не совершил ни одной ошибки, не потерпел ни одной неудачи в жизни. Билли, меня удивляет, почему издатели и книготорговцы еще не догадались завести биографии-бланки, которые в случае необходимости будут под рукой. Тогда по смерти того или иного человека его наследники или друзья, желающие увековечить память покойного, купят уже написанную биографию-бланк. Они заполнят по своему усмотрению оставленные заранее места высокопарными, хвалебными фразами. И это будет уместно, ибо в большинстве случаев биографии увековечивают ложь, не давая возможности потомкам узнать правду».

А Линкольн – У. Херндону

Кто они, Рузвельты?

I

Президент обычно известен американскому народу. Он – конституционное олицетворение страны. Франклин Делано Рузвельт, четыре раза принимавший присягу президента, уже по одной этой причине вызывал жгучий интерес соотечественников. Они хотели знать все: почему он пришел в Белый дом, что он знал, умел и, конечно, откуда родом. О многом газеты и радио рассказали уже в его первую избирательную кампанию в 1932 году, но интерес не ослабевал. По мере роста популярности президента отдельные группы в Соединенных Штатах, связанные деловыми, религиозными или национальными узами, объявляли, что ФДР, как по принятой в Америке манере сокращали его имя и фамилию, – «наш».

В 1935 году взволновалась американская еврейская община – разнесся слух, что президент из евреев. Редактор еврейского органа «Джуиш кроникл», что в Детройте, Ф. Сломович направил запрос Ф. Рузвельту. Президент не замедлил с ответом; письмо редактора датировано 4 марта 1935 г., ответ Рузвельтом написан 7 марта.

Он сообщил Сломовичу: «Благодарю вас за интересное письмо от 4 марта. Я не имею ни малейшего представления об источнике сведений, которые, как вы сообщаете, исходят от моего старого друга Чейза Осборна. Мои познания о происхождении семьи Рузвельтов в Соединенных Штатах ограничиваются тем, что все ее ветви, очевидно, восходят к Клаусу Мартенсену ван Рузвельту, который приехал из Голландии незадолго до 1643 года – я даже не знаю точно года. Я не имею ни малейшего понятия, где он жил в Голландии и кто его родители.

Всего тридцать – сорок лет назад на одном из островов у берегов Голландии проживала семья, носившая эту фамилию, а несколько таких семей обитало в самой Голландии. Однако, откровенно говоря, у меня никогда не было ни времени, ни желания проследить генеалогию нашей семьи по ту сторону Атлантики до ее отъезда сюда, то есть примерно триста лет назад.

Пусть в отдаленном прошлом Рузвельты были евреями или католиками, или протестантами, меня больше интересует не это, а были ли они хорошими гражданами и верили ли в бога. Надеюсь, что это так»1.

Тем и исчерпывались познания Ф.Рузвельта о своей родословной, по крайней мере высказанные публично. Впрочем, американский президент – символ единства нации, а Соединенные Штаты – тигель национальностей. Носил же Рузвельт титул «почетного индейца» и появлялся в бытность президентом на людях в пышном головном уборе из орлиных перьев.

Американские историки, в том числе биографы Ф. Рузвельта, следуют его примеру и рассказывают о предках президента только с того момента, когда первый ван Рузвельт ступил на берег Америки в Новом Амстердаме в 40-х годах XVII столетия. Клаус и его сын Николас мало известны, за исключением того, что доподлинно установлено их существование и что они являлись общими предками двух ветвей рода Рузвельтов, одна из которых дала в XX веке президента Теодора Рузвельта, а другая – Франклина Рузвельта. Старший сын Николаса – Иоанн был родоначальником первой, младший – Иаков (1692–1776 гг.) – второй. От сына Иакова, Исаака, родившегося в 1726 году, пошла династия предприимчивых дельцов и в общем посредственных людей. В некрологах каждый мужской представитель семьи последовательно именовался «джентльменом старой школы», имена старших сыновей на протяжении нескольких поколений выбирались с вызывающим консерватизмом – Исаак (1726–1796 гг.), Джеймс, Исаак, Джеймс, и, наконец, только в конце XIX века традиция была сломлена – на свет появился не Исаак, а Франклин.

«Мой сын Франклин – из рода Делано, а совсем не из рода Рузвельтов», – говаривала его мать Сара Делано. Быть может, в какой-то мере ее увлечение генеалогией семьи – Делано любили прослеживать свое происхождение от Вильгельма Завоевателя! – сказалось на отказе от традиционного чередования имен в семье. Каковы бы ни были претензии Делано на знатность происхождения, путь этого рода в Америке немногим отличался от пути Рузвельтов. И те и другие любили говорить о врожденном аристократизме. Пусть так, если иметь в виду аристократизм денежного мешка.

Первый Исаак Рузвельт основал сахарный завод, находившийся в районе нынешней Уолл-стрит в Нью-Йорке. Чтобы вести прибыльно дело в тогдашней колониальной Америке, нужно было обходить различные ограничения, установленные английскими властями. Значительный капитал, нажитый Исааком, положивший начало состоянию Рузвельтов, – критерий соблюдения им законов метрополии и его революционности, каковой они гордились Франклин Рузвельт отлично понимал мотивы, по которым Исаак оказался среди пламенных революционеров, поднявшихся на войну за независимость в конце XVIII века. Когда в 1939 году американские газеты указали на историческую связь семьи Рузвельтов с Англией и Францией, Ф. Рузвельт счел необходимым исправить создавшееся впечатление. Он заметил по поводу статьи Э. Линдли, в которой проводилась эта точка зрения: «Если бы автор более основательно изучил вопрос о «семейных узах», он бы понял, что семья Рузвельтов, торгуя сахаром с Вест-Индией, была вынуждена на протяжении многих лет бороться с английскими и французскими интересами на этих островах и из-за этого они в большей степени стали революционерами в 1776 году, а не по причине недовольства тори»2. Современный маститый биограф Ф.Рузвельта Ф. Фрейдль уместно замечает: «ФДР добавил французов просто ради красного словца; нет сомнений, что Исаак извлек наибольшие барыши из контрабандной торговли с ними». Как бы то ни было, революционность Исаака принесла немалые дивиденды: он был избран в состав первого сената штата Нью-Йорк и голосовал за ратификацию конституции. Исаак-«патриот» закончил свой жизненный путь президентом первого банка Нью-Йорка3.

Джеймс Рузвельт (1760–1847 гг.), его сын, продолжил дело отца уже с дипломом Принстона. Иссак был непримиримым лишь в денежных вопросах; принадлежность его друга Абрама Уолтона к тори не помешала Джеймсу жениться на дочери этого закоснелого роялиста. Джеймс, пробыв один срок членом легислатуры штата Нью-Йорк, разочаровался в политике и посвятил свою жизнь наследственному делу сахарозаводчика, а также занялся коневодством и спекуляциями земельными участками. Второй Исаак Рузвельт (1790–1863 гг.) был доволен собой, браком с богатой женщиной, был поглощен ботаникой и разведением лошадей.

Отец Франклина – Джеймс Рузвельт родился в 1828 году. Большая часть его жизни прошла в доме семьи в Гайд-парке, на реке Гудзон, на полпути между Нью-Йорком и Олбани. Он был известен в местном кругу как спокойный джентльмен, озабоченный главным образом поддержанием уютного и теплого домашнего очага. Отдавая дань буржуазной респектабельности в Гайд-парке, Джеймс Рузвельт был совершенно иным в деловом мире Нью-Йорка, где он был не из последних если не по капиталу, то по предприимчивости. От матери он унаследовал прочные доходы в ряде угольных и транспортных компаний, где он был президентом или вице-президентом.

Джеймс Рузвельт – среди тех, кто стоял у колыбели американского монополистического капитала. Тогда где же сказочное состояние? Американские историки, указав – в конце жизни он имел 300 тыс. долл., с редким единодушием говорят: Джеймс был эксцентричным человеком. Его интересовали не конечные результаты – деньги, а процесс их приобретения. Материальные стремления Джеймса будто бы не шли дальше обеспечения безбедного существования обитателей дорогого дома в Гайд-парке. Если так, то хлопоты Джеймса просто необъяснимы.

Всю жизнь он носился с обширными проектами. Вскоре после гражданской войны Джеймс вместе с несколькими дельцами создал крупнейшую в США монополию по добыче битуминозного угля «Консолидейтед коул компани», а в 1868 году он стал ее президентом. Кризис 1873 года подорвал дела компании, и разгневанные держатели акций в 1875 году вывели Джеймса из состава правления. Новые руководители концерна вскоре обеспечили обещанные высокие прибыли. Неудача не обескуражила Джеймса: с 1872 года он – президент Компании железных дорог Юга. С друзьями он решил монополизировать железнодорожную сеть юго-востока страны. Они были почти у цели, все линии находились в руках компании, но очередной кризис уничтожил даже проблески надежды на прибыли. Компания обанкротилась.

В 80-х годах Дж Рузвельт со своими неутомимыми друзьями затевает еще более грандиозное предприятие. Лессепс тогда руководил прорытием канала между Атлантическим и Тихим океанами. Джеймс Рузвельт выступает его соперником. В 1887 году возникает Компания морского канала Никарагуа, которая получает концессию у правительства крошечной республики. В 1889 году Дж Рузвельт становится ее президентом и добивается принятия конгрессом закона об инкорпорации компании. Его друг президент Кливленд охотно подписал закон. С капиталом в 6 млн. долл. компания приступила к предварительным работам. Зная предшествующие предприятия, связанные с именем Джеймса, итог ясен – кризис 1893 года уничтожил все.

В Соединенных Штатах поговаривали, что неудачи отца создали стойкое предубеждение у Франклина Рузвельта против биржевых и иных спекуляций. Судить об этом трудно, ничто в жизни и деятельности Франклина Д. Рузвельта не подтверждает этого: он уживается с мультимиллионерами. Но он люто ненавидел экономические кризисы, которые приносили столько бедствий и навсегда закрыли перед отцом дверь в общество избранных принцев экономики.

Опыт по материнской линии не мог не подтвердить в глазах Франклина правильности этого. Отец его матери, – Уоррен Делано многие годы занимался торговлей с Китаем. Уже на склоне лет, в 40-х годах, Ф. Рузвельт как-то рассказывал: «Мы друзья с Китаем мно-о-о-гие годы. Часть этих добрых чувств я отношу за счет миссионеров. Я лично связан с Китаем, мой дед бывал там – в Сватоу и Кантоне в 1829 году и даже заезжал в Ханькоу. Он сделал то, о чем мечтал тогда каждый американец, – миллион долларов, а когда вернулся на родину, то вложил его в железные дороги Запада. За восемь последующих лет он потерял все, вплоть до последнего доллара. Ха-ха-ха! В 1856 году он опять отправился в Китай, оставался там на протяжении всей войны (гражданской войны в США. – Н.Я.) и заработал еще миллион. На этот раз он вложил его в угольные копи, и первые дивиденды были выплачены через два года после его смерти. Ха-ха-ха!..»4 Это правда: У. Делано в Гонконге занимался опиумной торговлей. В Соединенных Штатах тогда шла гражданская война и госпитали остро нуждались в опиуме. Достойное оправдание недостойной практики!

Слов нет: Уоррен Делано был дельцом крутой закваски, хозяином дела и собственной семьи, насчитывавшей одиннадцать детей. Сара Делано выросла в изысканной роскоши, но под строгим надзором отца. В 1880 году в доме Теодора Рузвельта в Нью-Йорке она встретила Джеймса Рузвельта. Ей было 26, Джеймсу – 52. Она хорошо знала светскую жизнь людей своего круга, он отвечал ее представлениям о джентльмене.

Отец Сары уважал Джеймса Рузвельта, был партнером в делах и соседом – его дом был недалеко от Гайд-парка и реки Гудзон. Уоррен Делано был республиканцем, он говорил: «Я не настаиваю, что все демократы – конокрады, но, по-видимому, все конокрады – демократы». Совместные деловые предприятия с демократом Джеймсом притупили партийную предубежденность Уоррена, но предрассудки не могли не ожить, когда было замечено, что Джеймс бывает в доме, собственно говоря, ради Сары.

Не только партийная приверженность, но и здравый смысл говорил: Джеймсу 52 года, он вдовец, от покойной первой жены Ревекки Хоуленд у него был сын, родившийся в 1854 году, в тот год, когда увидела свет Сара. «Нет и еще раз нет», – попробовал сказать Уоррен. Сара была послушна, как всегда, но кротко напомнила, что отец много раз отказывал тем, кто предлагал ей руку и сердце, а 26 лет – уже возраст для женщины. В октябре 1880 года Джеймс и Сара вступили в брак. В приданное она принесла около миллиона долларов.

30 января 1882 г. в жизни семьи свершилось великое событие – родился мальчик, названный Франклином, именем, которое носил скончавшийся незадолго перед этим сын брата Сары.

II

Франклин Делано Рузвельт родился в то время, когда хозяевам Америки прогресс представлялся синонимом капитализма и ему не предвиделось конца. В очаровательной долине Гудзона лучшие земли у реки занимали тринадцать имений, каждое в среднем по двести гектаров, среди них Гайд-парк Рузвельтов. Их хозяева вели размеренную жизнь, напоминавшую быт английских помещиков средней руки. Занимались сельским хозяйством, и не ради забавы – с полей снимался обильный урожай, а скот был отличной породы. Но интересы мужской половины поглощали не эти в конечном счете пустяки – в ста с небольшим километрах к востоку кипел громадный Нью-Йорк, на Уолл-стрит вершились судьбы Америки. Все вращалось в замкнутом кругу: когда отец Франклина отправлялся на работу, он ехал на Уолл-стрит, когда возвращался домой, он приезжал в Гайд-парк, где соседями были все те же люди; недалеко от Рузвельтов жили Вандербильды и Асторы, Роджерсы и Огдены – цвет делового мира, неслыханные богачи.

С первых шагов в большом мире мать и отец не уставали твердить сыну, что он принадлежит к избранным, элите американского общества. Особых наставлений не требовалось: вещи и окружавшие люди самим своим существованием каждодневно напоминали маленькому Франклину об этом: хорошо обжитой просторный дом в Гайд-парке, тогда к нему еще не были пристроены оба крыла с узкой верандой, вокруг громадные, отлично сформированные деревья – вязы, клены, каштаны, буки. На всю жизнь в память Франклина запали эти деревья – неотъемлемая принадлежность Гайд-парка. Дальше, за лужайками, простирались обработанные поля, аккуратные пастбища для скота. Почти все, что можно было увидеть из окна детской на втором этаже дома по эту сторону реки, принадлежало Рузвельтам.

Отец очень рано объяснил сыну, что красота – не дикие заросли, а исправленный руками человека пейзаж Человек живет плодами земли, но и имеет обязанности перед ней. Закопченный город не укладывался в педагогическую схему. Скорее это напоминало повторение постулатов джефферсоновской демократии. Аграрная идиллия… Т. Джефферсон, однако, был рабовладельцем.

Уже маленький мальчик без труда установил, что в мире существует социальная иерархия. Он, отец, мать незримыми, но четко осязаемыми границами отделялись от гувернанток, те, в свою очередь, отличались положением от поваров и слуг в доме, а последние не желали иметь ничего общего с кучерами и сельскохозяйственными рабочими. Когда чета Рузвельтов скользила зимой по заснеженным дорогам в щегольских русских санях (сделанных первоначально для Наполеона III и вывезенных Джеймсом из Парижа в 1862 г.), сомнений быть не могло: они принадлежали к высшему свету.

В Америке все трудились, но вознаграждались по-разному. Во всяком случае, Франклин привык не видеть ничего необычного в том, что труды отца давали возможность содержать Гайд-парк. Если семья ехала куда-нибудь, то покупались не билеты, а брался салон-вагон, независимо от того, шла ли речь об отдыхе или деловой поездке. Джеймс Рузвельт, выезжая по делам, иногда брал с собой мальчика. Мягкий перестук колес, слабое покачивание салон-вагона, объясняющий все и вся старик отец оставили неизгладимое впечатление у Франклина. Езда в поезде со скоростью, редко превышавшей 50 км в час, станет одним из любимых видов отдыха президента Соединенных Штатов.

В детстве Франклин мало бывал со сверстниками, его жизнь в основном проходила среди взрослых. Брат был старше на 28 лет и питал к нему отцовские чувства, престарелый отец не чаял души в сыне и с болезненной ревностью следил, чтобы Франклин не делил свои привязанности с кем-нибудь еще. Джеймс Рузвельт мог служить образцом джентльмена в понимании своего класса. С изысканными манерами, приветливым взглядом глубоких голубых глаз и всегда имеющий под рукой пятьсот золотых долларов, Джеймс не мог не привлекать к себе мальчика. Деловые занятия отца, естественно, лежали вне круга семейных интересов. Франклин знал отца дома. Джеймс со значительным уважением к личности маленького собеседника объяснил ему, что приличествует джентльмену: тактичное поведение в обществе и обязательно спорт (летом – верховая езда, велосипед; зимой – коньки и буер на льду Гудзона).

Мать боготворила мальчика. Она завела дневник и на протяжении двадцати лет записывала мельчайшие подробности о каждом его поступке, чуть ли не о каждом шаге и жесте.

Велик соблазн уже тогда найти в крошечном мальчике, одетом по тогдашней моде в юбочку, черты гениальности или по крайней мере объявить, что родители чуть ли не с пеленок готовили сына к выдающейся политической деятельности. Все это, конечно, вздор. Франклин рос обыкновенным мальчиком, а политика в глазах дельцов была малопочтенным занятием. Как-то отец привез пятилетнего сына в Белый дом и представил президенту Г. Кливленду. Президент выглядел усталым и измученным. Положив руку на голову мальчика, он сказал: «Мой маленький мужчина. Я выскажу тебе странное пожелание. Пусть ты никогда не будешь президентом Соединенных Штатов».

После выборов 1932 года Сару Делано Рузвельт спросили, думали ли когда-либо в семье, что Франклин станет президентом. Она с горячностью воскликнула: «Никогда, никогда! Последнее, о чем я могла когда-либо подумать, – это то, что мой сын будет занят политикой!» Наверное, она была искренна. Профессия государственных деятелей и все, что связано с государством, не выглядели привлекательно в глазах буржуа. Подростком Франклин объявил отцу, что станет военным моряком и поедет в военно-морскую академию в Аннаполисе. Джеймс Рузвельт сначала пришел в ужас, а затем яркими красками нарисовал бедность жизни офицера в блестящем мундире по сравнению с достатком бизнесмена в скромном сюртуке. Нетрудно сделать выбор.

Когда Франклину было около семи лет, мать энергично взялась за его обучение. До четырнадцати лет он получал домашнее образование. В его жизни царил строгий режим, установленный родителями: подъем в семь, завтрак в восемь, до полудня два-три часа уроков. Отдых с двенадцати до второго завтрака в час и вновь занятия до четырех часов дня. Руководящим принципом воспитания была не мелочная опека, а культивирование чувства ответственности и уверенности в себе.

Маленький Франклин безумно любил животных. Хорошо. Он получил от родителей в подарок шотландского пони и породистого сеттера. Радость мальчика была безграничной, но ему ласково сообщили, что оба животных отныне полностью вверены его попечению, на нем лежит и уход за пони. «Безумно трудная работа», – признался взрослый Франклин Д. Рузвельт.

Джеймс и Сара тщательно охраняли маленький мирок сына от треволнений большого мира, которые дети в Америке знают чуть ли не с пеленок. Кто-то язвительно заметил, что знакомство Франклина с Гекльберри Финном не пошло дальше рукопожатия с Марком Твеном. О жизни и быте простого люда он знал только понаслышке. Однако усвоил – им нужно повелевать, что распространил на детей, игравших с ним. Мать упрекнула: «Зачем приказывать!» «Но если я не буду приказывать, ничего не сделают», – возразил сын.

Рейнхардт, первая гувернантка Франклина, довольно успешно обучила Франклина немецкому языку и дала начальные школьные знания. Занятия с Рейнхардт прервались, она отправилась в психиатрическую больницу. Ее место заняла мадемуазель Сандоц, приехавшая из Швейцарии учить юных американцев из состоятельных семей. У нее были смутные представления о социальной справедливости и твердое знание родного французского языка, которому она изрядно научила своего питомца.

Несмотря на все усилия матери, Франклин оказал успешное сопротивление ее попыткам идеального воспитания в стиле маленького лорда Фаунтлероя. Его так и не смогли научить играть на пианино и рисовать. Мальчик проявил незаурядную изобретательность, изыскивая предлоги, чтобы избежать ненавистных уроков музыки. Эксплуатация родительских чувств зашла далеко: перспектива посещения церкви, особенно в холодные зимние дни, вызывала у него недомогание, и правдивый сын сообщал об этом маме еще с вечера. К двенадцати годам приступы болезни стали столь регулярными, что Сара поставила диагноз – «воскресная головная боль». Маленьким американцам по сей день ставят в пример хрестоматийную религиозность Рузвельта еще с детства.

Когда наступало лето, семья обязательно отправлялась в Европу. Они были космополитами, Рузвельты. В три года сын познакомился с Европой. Очень скоро Париж, Лондон, Германия, на курортах которой отец постоянно лечил сердце, стали не менее знакомы Франклину, чем Нью-Йорк. Быть может, даже больше. Во время одной из поездок в Германию, когда Франклину было десять лет, родители для усовершенствования в немецком языке отдали Франклина на шесть недель в народную школу Он был на год старше одноклассников. Мать нашла саму мысль поучиться в немецкой школе забавной, хотя и сомневалась, выучится ли он там чему-нибудь. Франклину необычайно понравилось ходить в школу с толпой, как он выразился, «обезьянок», учить там все по-немецки.

В Гайд-парке была школа, но у Джеймса и Сары никогда даже не возникало мысли о том, что их сын может учиться в ней вместе с детьми простого люда. Четырнадцати лет вместе со своим учителем он совершил поездку на велосипедах вдоль Рейна. В 1939 году Франклин Рузвельт говорил: «Мальчиком я знал Германию значительно лучше, чем Францию и Англию. Во всяком случае, я относился с большей теплотой к более известной мне Германии, чем к Англии и Франции».

Не нужно упускать: он знал только высший свет европейских столиц, где Рузвельты чувствовали себя среди равных. Пытливый мальчик вплотную рассмотрел министров и герцогов, адмиралов и титулованную знать. Не в деле, конечно, а на светских раутах, охоте, курортах. Говорили там чаще по-французски, Франклин бойко отвечал, когда спрашивали. Даже в 1944 году Рузвельт произнес речь по-французски на церемонии передачи эсминца Франции. Было отмечено хорошее произношение.

Основательное знание двух иностранных языков отличало Рузвельта от американских политиков.

Он много читал. Ему не было еще и десяти лет, когда четко определились интересы: в первую очередь Франклин читал и перечитывал все, что относилось к морю. Мать с недоумением следила за тем, как сын брался за серьезные книги. С девяти лет всем журналам Франклин предпочитал «Сайнтифик америкэн», едва ли увлекательный для подавляющего большинства его сверстников. Как-то в дождливый день Сара застала его за чтением словаря. Способность Франклина запоминать прочитанное была поразительна. Однажды мать читала сыну вслух книгу, в то время как он разбирал свою коллекцию марок – с десяти лет он стал самозабвенным коллекционером. Видимое невнимание Франклина вызвало у нее резкое замечание. Сын немедленно повторил последние фразы, добавив с очевидным оттенком высокомерия: «Мне было бы стыдно, если бы я не мог делать двух дел одновременно». Близкие всегда не переставали удивляться тому, как Ф. Рузвельт буквально проглатывал книги.

Не только удовлетворение ненасытного книжного голода питало любовь к морю. Вскоре после рождения Франклина родители купили небольшой участок земли (около двух гектаров) на полюбившемся им канадском островке Кампобелло в заливе Фанди, вблизи Ист-порта, штат Мэн. Здесь, на берегу холодного бурного океана, они построили летний домик. Девятилетний Франклин был вне себя от радости, когда отец купил семнадцатиметровую яхту «Хаф мун», первую в серии яхт, носивших это название. Его нельзя было никакими силами заставить покинуть суденышко. Когда голова Франклина начала возвышаться над штурвалом, он многие часы проводил на борту яхты, а мать была единственным пассажиром.

Шестнадцати лет Франклин стал владельцем собственного судна – семиметровой яхты «Нью мун». На ней, иногда один, иногда с друзьями, Франклин многие годы детально исследовал бесчисленные бухточки, узнал капризные течения, приливы и отливы опасных вод залива Фанди. Море осталось его страстью до смерти.

Гротон, Гарвард, Элеонора и юриспруденция

I

Эндикот Пибоди принадлежал к одной из богатейших семей Новой Англии, компаньонов дома Морганов. Его отец представлял интересы концерна в Англии. Эндикот Пибоди получил образование в этой стране, завершив его в Кембридже. Там на него произвели глубокое впечатление английская система образования избранных для служения избранным, реформистская деятельность тори и каноны англиканской церкви. По возвращении в Соединенные Штаты молодой Пибоди объявил семье, что решил не переступать порога контор менял, а предпочитает кафедру. Он стал священником, но, проведя полгода в городке горняков в штате Аризона, понял, что его поймут только избранные.

В 1883 году в маленьком городке Гротон, в шестидесяти километрах от Бостона, он основал школу, дабы готовить в ней молодых людей «в основном христианского склада». Земельный участок для школьных зданий предоставил богач Дж Лоуренс, за что был включен в наблюдательный совет вместе с Дж П. Морганом и другими представителями денежных интересов. Очень скоро о Гротоне разнеслась слава как о наиболее привилегированной школе Соединенных Штатов. Срок обучения был установлен шесть лет. Принимались двенадцатилетние мальчики и выпускались восемнадцатилетние юноши.

Четырнадцатилетний Франклин переступил порог школы и был принят сразу в третий класс. В 1934 году Франклин Рузвельт говорил: «Пока я жив, влияние доктора и миссис Пибоди означает и будет означать для меня больше, чем влияние любых других людей, за исключением отца и матери». Президент был далек от того, чтобы отдать простой долг вежливости. Он старался, чтобы все торжественные религиозные церемонии в Белом доме отправлялись Эндикотом Пибоди. В чем секрет успеха ректора у ученика Франклина?

Превыше всего Пибоди ставил служение стране, понимая его в духе либеральствующего тори конца XIX века. В бесчисленных горячих простых проповедях, хорошо гармонировавших с его наружностью сильного человека из народа, он настаивал на том, что политика в Америке должна быть очищена от скверны, а гротонцы в жизни никогда не должны идти на компромисс со Злом. То было провозглашение абстрактно прекрасных истин христианства, но ректор, хотя ежедневно и пожимал перед сном руку каждому из 110 воспитанников, как-то забывал сообщить им поодиночке или всем вместе, как претворить в жизнь заманчивые принципы.

Слабая связь школы с жизнью привела к тому, что к 1936 году из тысячи выпускников Гротона лишь десять нашли себя в политике (среди них Ф. Рузвельт, С. Уэллес, Дж Грю, А. Гарриман, Д. Ачесон). Успеху на политическом поприще мало способствовала привычка, по словам одного гротонца, приобретенная в школе, «во время разговора с малознакомым человеком пристально смотреть на два дюйма выше головы собеседника». С большим трудом Франклин избавился от манеры гротонца, определенно излишней для политика.

Жизнь ученика в школе напоминала ту, которую Пибоди видел в колледжах Кембриджа и Оксфорда. Каждый воспитанник получал небольшую клетушку в два на три метра, в которой стояли койка, стол, стул, а вместо шкафа – крючки на стене. Подчеркнуто простой быт, частично спартанский – холодный душ по утрам и умывание ледяной водой, дополнялся правилом: к ужину являться в вечернем костюме, в рубашке с крахмальным воротничком и в лакированных туфлях.

Пибоди чистосердечно полагал, что введение системы старшинства среди учеников, принятой в английских колледжах, создаст в Гротоне подобие большой семьи. Система принесла неизбежные результаты: безмерную тиранию старших над младшими. Отпрыски приличных семей проявили незаурядную изобретательность: новичков «дисциплинировали», заставляя гнуться в три погибели, и в таком виде запирали в тумбочках для обуви. Это был обычный метод воздействия. Если же старшие ученики находили, что тот или иной мальчик не подходит к «тону» школы, он подвергался «накачиванию»: несчастного тащили в ближайший туалет, запрокидывали голову над раковиной и наливали в рот воду до тех пор, пока жертва не начинала захлебываться.

К Франклину эти воспитательные меры никогда не применялись. Напротив, очень скоро он стал относиться к неудачникам с плохо скрытым презрением. В письме домой он сообщает: «Сын Биддлов просто сумасшедший, новичок и глупец. Его уже несколько раз запирали в тумбочку и неоднократно грозили накачать».

С первых шагов в школе Франклин инстинктивно взял правильный тон с товарищами, что как раз для него было нелегкой задачей. Он пришел в класс шестнадцатым на третий год обучения, когда отстоялись симпатии и антипатии. Однако он быстро схватил основное в школьной жизни – не выделяться – и счел разумным во всех случаях быть на стороне большинства, не примыкая к считанным бунтовщикам.

В первые месяцы Франклин горячо взялся за дело и стал одним из лучших учеников. Вскоре он обнаружил, что это вернейший путь пасть в глазах товарищей. В конце года, получив наконец первую двойку, он торжествовал. Расчетливый мальчишка отписал домой: «Сегодня заслужил первый неуд и очень рад этому, так как до сих пор считалось, что у меня нет чувства школьной корпорации. Старая психопатка Барбаросса влепила мне двойку за болтовню в классе». Отныне табель Франклина украшали тщательно дозированные неуды, но не в таком количестве, чтобы открыть перед ним двери кабинета ректора для назидательной беседы – для этого требовалось шесть двоек. Он учился, имея средний балл Б (соответствует четверке).

Система педагогических воззрений Пибоди не отличалась большой сложностью (перечисляются в порядке важности): религия, формирование характера, спорт и науки. Франклин приложил большие усилия к тому, чтобы стать футболистом. Поздно развившийся юноша оказался слабым и не достиг сколь-нибудь заметных успехов. Он остался вне коллектива – славу приносил только спорт.

Программа Гротона была не только своеобразна, но и архаична. Пибоди мечтал о том, чтобы готовить пополнение для правящей Америкой элиты. На его взгляд, было необходимо ввести в круг консервных и цинковых королей, магнатов железа и маргарина отлично образованных людей. Поэтому гротонцев усердно учили латинскому и древнегреческому, французскому и немецкому языкам. В наши дни идеологи американской буржуазии настаивают на том, что их страна прошла незаурядный путь; в конце XIX века Пибоди был куда более трезвым – ученики получали основательные знания истории почти исключительно европейских стран.

Пибоди стремился насаждать конформизм, выпускники должны были быть связанными единством взглядов. Он повторял: «Мне не нравятся юноши, которые думают слишком много. Множество людей думают о множестве вещей, без которых мы можем обойтись»1. Следовательно, прежде всего и превыше всего – церковь, посещением ее начинался и заканчивался каждый день. Франклин с годами приобретал все больший интерес к религии. По-видимому, сама обстановка школы – все четыре года, несмотря на кажущуюся общительность, он был, в сущности, одинок – толкала его на это. Плюс влияние Пибоди. Едва ли Франклин поддержал бы суждение Аверелла Гарримана, который как-то заметил отцу о Пибоди: «Знаешь, ректор был бы просто очарователен, если бы не был таким ужасным христианином». Франклин без особых настояний ректора принимал участие в церковной работе в окрестных деревушках и посвящал часть своих каникул занятиям с детьми бедняков. Пибоди организовал для них лагерь вблизи Гротона.

В Гротоне Франклин приобрел некоторое умение вести полемику. В последний год его пребывания в школе учебные диспуты были далеки от академизма. С начала 1897 года в Соединенных Штатах поднялась волна шовинизма – готовилась война против Испании. Успех предстоящих сражений должен был решить флот. Франклин к этому времени основательно изучил работы адмирала А. Мэхэна, теоретика примата морской мощи, что-де и обеспечивает статус мировой державы.

Франклин оказался необычайно активным в школьных диспутах: «Решено, что США должны увеличить военно-морской флот», «Решено, что США должны немедленно аннексировать Гавайские острова» и на другие ура-империалистические темы.

Героем Франклина был Теодор Рузвельт. Весной 1897 года он пишет родителям: «Кузен Теодор прочитал нам отличную лекцию о своих приключениях, когда он был в полицейском управлении. Больше часа он держал весь зал в напряжении, рассказывая, как полиция убивает, о ее свершениях в Нью-Йорке». Быстрый на расправу Теодор восхитил юношу, а коль скоро Франклин почитал его за пример, вероятно, уже тогда у него начало складываться убеждение: государство немыслимо без сильных карательных органов.

В июне 1899 года семнадцатилетний Франклин окончил Гротон. Рассудительный юноша вступал в жизнь. Незадолго перед выпуском он надел пенсне, найдя, что оно идет ему больше, чем очки, а мужественность подчеркивала сигарета. Памятный подарок – сорокатомное собрание сочинений Шекспира. Расставаясь с Франклином, Пибоди записал в его аттестате: «Он был честным учеником и весьма удовлетворительным членом коллектива на протяжении всей учебы».

Когда в 1932 году, сразу же после избрания президентом, Ф. Рузвельт оказался в лучах прожектора прессы, неукротимый ректор публично заявил: «Сейчас порядочно написано о том, что за мальчик был Франклин Рузвельт в Гротоне. Я считаю, что написано больше, чем стоило бы, учитывая впечатление, которое он оставил в школе. Он был тихим, обыкновенным мальчиком, несколько способнее своих товарищей, был заметен в своем классе, но отнюдь не был блестящим учеником. Физически он был слаб и поэтому не мог достичь успеха в спорте. Нам всем он нравился».

II

Гарвардский университет находится в Кембридже, недалеко от Бостона, по ту сторону Чарлз-ривер. Хотя университет гордится своими традициями, он неотделим от жизни и истории Бостона, «Афин Америки», или «пупа земли», как зовут свой город бостонцы. В стенах Гарварда встречались выпускники привилегированных школ со всех концов страны. Среди принятых осенью 1900 года были и гротонцы, в том числе Франклин Рузвельт.

Университет бурлил кипучей жизнью, но в ней не растворялся кружок тех, кто пришел из закрытых, частных школ. Они были связаны больше с наиболее респектабельными семьями Бостона, чем с пестрым по социальному происхождению студенчеством. Недаром недовольные именовали Бостон «социальной пиявкой» Гарварда. Строгая дифференциация поддерживалась системой студенческих клубов для избранных, через которые юноши вступали в высший свет города.

Франклин поселился с приятелем-гротонцем Л. Брауном в трехкомнатной квартире, расположенной в Уэстморли-корт, районе дорогих пансионов и фешенебельных клубов, прозванном «золотым берегом». Нарочитая простота быта Гротона позади – мать позаботилась о том, чтобы изысканно обставить квартиру.

Сара Делано могла уделять все свое время сыну – 7 декабря 1900 г. скончался 72-летний отец. Сара переехала в Бостон. Разумная женщина, она только искала духовной близости, а жила в нескольких кварталах от квартиры Франклина. С годами в ее характере развилась властность, а убеждение Сары, что на ее долю выпало осуществить волю Джеймса – воспитать сына для той же жизни и карьеры, что проделал отец, поставило перед Франклином трудную проблему. Он с честью решил ее: без ущерба для материнских чувств юноша закрыл свою душу перед Сарой. Он принимал в доме матери вереницы гостей и бывал в других домах, танцевал, обедал, ужинал, веселился на пикниках, но учтиво менял разговор, стоило Саре обратиться к излюбленной теме – месте Рузвельтов в жизни. Мать, естественно, не испытывала удовлетворения, приходилось радоваться хотя бы тому, что путь борьбы за душу сына не закрывался. Она упорно вела ее до глубокой старости, даже в бытность Франклина президентом.

Университет принес новые заботы – Гарвард не Гротон – и усугубил знакомые юноше трудности: как жить и быть с товарищами, можно ли достичь успехов в спорте. Ему не удалось занять сколько-нибудь видного положения в спортивной элите, хотя он честно зарабатывал синяки в жарких футбольных схватках. Самый респектабельный клуб Гарварда «Порцеллиан» по неизвестным причинам закрыл двери перед ним, пришлось довольствоваться менее известным – «Флай клаб». Неудача не просто обескуражила Франклина, а оставила кровоточащую рану.

Франклин записался на множество курсов, в первую очередь в области гуманитарных наук: английская и французская литература, латинский язык и геология, палеонтология и ораторское искусство, прослушал около дюжины курсов по истории. Немало усилий затратил юноша, вникая в государственное право и экономику.

В 30-х годах Ф. Рузвельт заметил по поводу курса госправа: «Он был похож на электрическую лампу, только без шнура». Что касается экономики, то Рузвельт имел обыкновение говорить: «Четыре года я зубрил экономику в университете, и все, чему меня научили, оказалось неверным». Рузвельт заслужил славу мыслящего политического деятеля, быть может, потому, что студентом перестал посещать лекции по философии через три недели.

Сохранившиеся курсовые работы Рузвельта пронизаны здраво консервативными взглядами. Он сокрушался, когда Теодор Рузвельт в 1902 году вмешался в забастовку горняков, ибо это означало, писал студент, «усиление исполнительной власти в ущерб конгрессу, что прискорбно». Озорной поступок, когда Франклин вместе со всей группой сбежал из аудитории по пожарной лестнице во время лекции близорукого профессора-историка, был исключением, а не правилом его поведения, отмеченного конформизмом.

Он в поте лица заслужил свой средний балл успеваемости «чуть лучше посредственного». Преподаватели единодушно считали, что студент никак не тянул на четверку с минусом. Когда ему пришлось распроститься с мечтой о лаврах спортсмена, Франклин решил отличиться на второстепенном по университетским представлениям, но все же достойном поприще – в журналистике.

В Гарварде издавалась студенческая газета «Кримсон». С осени 1900 года он стал сотрудничать в ней и очень быстро выделился из шестидесяти восьми студентов, пробовавших отдаться древнейшему ремеслу. Стал почти профессионалом. Неписаная этика «Кримсона» строжайшим образом запрещала обращение к ректору университета за интервью. Перед президентскими выборами 1900 года Франклин добился невозможного. В 1913 году Ф.Рузвельт подробно рассказал репортеру, как это произошло:

– Кто вы? – спросил ректор.

Я ответил и без проволочек задал вопрос.

– Я пришел спросить вас, господин ректор, за кого вы собираетесь голосовать: за Маккинли или Брайана?

Только тогда я понял, в какое положение попал, и вознес пламенную молитву, чтобы дверь открылась сама собой и укрыла меня в спасительной темноте. Но я пришел за ответом и остался в кабинете, а г-н Элиот снова и снова пристально разглядывал меня.

– Зачем вам это нужно? – наконец промолвил он.

– Мне нужно ваше сообщение для «Кримсона», – ответил я.

Элиот сдался, сообщив сенсационную новость: он собирается голосовать за республиканцев – У. Маккинли в президенты и Т. Рузвельта в вице-президенты. «Нью-Йорк телеграф» напечатала интервью ФДР 30 ноября 1913 г. Шли годы. Когда в 1945 году увидело свет популярное прекрасно иллюстрированное издание «Истинный ФДР», то этот эпизод нашел место в разделе «Редактор-крестоносец», где было сказано: «Еще первокурсником он пробился к ректору Гарварда Элиоту и спросил его, как же он будет голосовать за Маккинли и империализм»2.

Однако в 1931 году в частном письме Ф.Рузвельт писал: «Каким-то образом случилось так, что мне в течение ряда лет приписывают честь получения интервью у ректора Элиота, как он будет голосовать осенью 1900 года. В действительности интервью добился Альберт У. Деруд, ныне юрист, работающий в Нью-Йорке, и по праву честь должна принадлежать ему, а не мне»3. Поразительные курьезы памяти. В 1931 году Ф.Рузвельт лучше помнил события 1900 года, чем в 1913 году! Но наверняка он всегда помнил – в те годы Франклин жил в тени Теодора Рузвельта, гордился этим и неизменно приглашал других разделить радость по поводу того, что сам происходит из прославленной в США семьи.

Начало журналистской известности Франклина положило именно его умение обращаться с вице-президентом, а затем президентом Теодором Рузвельтом. Весной 1901 года, вспоминал как-то Ф. Рузвельт, «я позвонил дяде, чтобы узнать, когда я могу повидать его. «Не приезжай, – ответил он. – Я встречусь с тобой, когда буду у вас с лекцией по курсу государственного права профессора Лоуэлла». Дядя по-родственному сообщил племяннику точный день и час лекции. Об этом Франклин первым в университете оповестил со страниц «Кримсона». Летом 1901 года он был избран одним из пяти редакторов газеты.

Весной 1902 года в Гарварде побывали двое буров – Англия тогда вела войну в Южной Африке. Они рассказали о страданиях женщин и детей своего народа. Франклин с двумя товарищами поспешили на помощь далеким борцам. Они учредили «Фонд помощи бурам» и в мае 1902 года отослали в Кейптаун 336 долл. Бостонские газеты с большой теплотой описали отзывчивое сердце одного из редакторов «Кримсона».

В 1903 году Франклин на круглые тройки окончил университет и торжественно прошествовал в шапочке и мантии вместе с другими выпускниками в Сандерс-театр, где состоялась церемония вручения дипломов. Итак, бакалавр. Куда идти учиться дальше? Аспирантура или юридическая школа? Франклин предпочел первую, хотя всерьез никогда не рассчитывал получить ученую степень магистра искусств. Выбор решили привходящие обстоятельства: летом 1903 года его избрали главным редактором «Кримсона» и он остался еще на год при университете.

Из-под пера главного редактора вышли все передовицы. ФДР объяснял первокурсникам: нужно серьезно относиться «к обязанностям, университету, своей группе и самому себе. Чтобы быть на высоте, нужно быть всегда активным. Возможности почти не ограничены: спорт – дюжина видов его – и руководство спортом, литературная работа в газете университета и прессе вообще, филантропическая и религиозная деятельность и многое, многое другое». Об учебе в пространном перечне ни слова.

Возможно, близость Л. Брауна, теперь капитана футбольной команды Гарварда, а быть может, точный учет интересов известной Франклину группы студентов придали газете сезонно-спортивный характер с футбольным уклоном. После одного из матчей «Кримсон» сокрушался – болельщики из университета «не поддерживали надлежащими криками свою команду». На следующем состязании главный редактор сам подавал пример, отметив в письме матери: «Я чувствовал себя круглым идиотом, размахивал руками и ногами на глазах тысяч хохочущих зрителей».

Франклин знал, чего добиваться. По доброй воле он проходил школу конформизма. Дядя Тедди подавал пример. Став президентом после убийства Маккинли, Теодор Рузвельт в 1903 году наставлял выпускников Гротона: «Мы даем вам много и поэтому имеем право многого требовать от вас». Эти мысли были созвучны настроениям молодого Франклина. Размышляя об истории своей семьи, он открыл в курсовой работе: «Основная причина жизнеспособности Рузвельтов – их демократический дух. Они никогда не думали, что, родившись в состоятельной семье, могут засунуть руки в карманы и наслаждаться жизнью. Напротив, они считали, что, появившись на свет в обеспеченной семье, они не имели никаких оправданий не выполнить свой долг перед обществом. Эта мысль внушалась им с раннего детства, и Рузвельты оказывались хорошими гражданами». Хотя нельзя не признать своеобразной трактовку понятия «демократия», идеи Франклина ясны: он не собирался сидеть сложа руки, а был полон решимости добиться места под солнцем. Какого?

Рексфорд Тагвелл многие годы работал под руководством президента Ф. Рузвельта, его имя для Тагвелла свято. В обстоятельной биографии ФДР, увидевшей свет в 1957 году, Тагвелл отмечает: «Нельзя не заключить о Франклине уже во время пребывания в Гарварде, что еще более верно в отношении президента Рузвельта: он никому не позволял проникать в свою внутреннюю жизнь. Это относилось к его матери – Саре Делано, Элеоноре, равно как и к другим – Латроггу Брауну, приятелю еще с Гротона, жившему вместе с ним в Гарварде и оставшемуся другом в Вашингтоне. Часто говорят, что скрытность – характерная черта скромного англичанина. Обучение Франклина в детские и юношеские годы, в котором принимали участие отец, наставники, Пибоди и его друзья, вело именно к этому. Нельзя проявлять эмоции, могущие выдать душевное волнение. Он выносил боль, трудности и неудачи с завидным стоицизмом, рано научился не преисполняться энтузиазмом, но и не впадать в отчаяние. Однако его скрытность далеко превосходила ту, которая является результатом воспитания… К моменту окончания Гарварда его скрытность стала поистине безграничной»4.

Давно замечено, что наиболее искусно маскируют свои истинные устремления те, кто внешне безгранично откровенен, покладист. Американский исследователь внешней политики президента Ф. Рузвельта поражался его ловкости, качествам изощренного дипломата не в похвальном смысле. Доискиваясь причин, как и почему сложились такие черты у ФДР, он дошел до лет ученичества – Гарварда, о которых написал: «Ясно, что за маской доброжелательности и конформизма, которые проявлялись на важнейших этапах его карьеры, крылся импульс несогласного, стремящегося порвать с принятыми нормами, что проявилось в экспериментах нового курса»5.

Стране это еще предстояло познать, а первой испытала качества Франклина мать. Хотя Франклин как-то избегал следовать советам матери в отношении учебы и она это заметила, Сара Делано безгранично верила, что знает душу нежного и любящего мальчика и заранее будет знать имя его избранницы. Властная мать полагала, что будет не только присутствовать, но и принимать участие в выборе сына. Она серьезно заблуждалась.

III

Франклин давно знал Элеонору. Двухлетняя Элеонора получала неизъяснимое удовольствие, разъезжая на спине пятилетнего Франклина по детской в Гайд-парке. По-видимому, то был момент наибольшей близости за все годы, предшествовавшие брачному союзу двух отдаленных родственников рода Рузвельтов – она приходилась ему кузиной в пятом колене. Детство Элеоноры, дочери Эллиота, младшего брата Теодора Рузвельта, было прямой противоположностью безмятежным юным годам Франклина. Мальчик царствовал в семье, девочка была парией.

Отец без памяти любил дочь, но когда Элеоноре было всего шесть лет, он перестал жить с семьей. Очень красивый мужчина, спортсмен, Эллиот был горьким пьяницей. Люди, знавшие семью, полагали, что догадывались о причине, по которой Эллиот погряз в отвратительном пороке, – характер жены. Анна Холл, внешне прелестная женщина, была нелегким человеком. Она на свой лад воспитывала дочь. Элеонора в раннем детстве была отправлена в школу при монастыре. Там она как-то невинно солгала и была с позором изгнана. В глазах матери крошечная девочка была закоренелой преступницей.

Мать изощрялась в выдумывании прозвищ Элеоноре, наконец, закрепилось «бабуся». «Какой смешной ребенок, – показывала мать гостям на дочь, – она так старообразна». Анна сурово наказывала Элеонору за малейший проступок, внушая девочке, что она постоянно позорит мать. Это подрывало уверенность в себе и без того застенчивого ребенка. Элеонора твердо была убеждена, что она, как и каждая нехорошая девочка, дурнушка.

В этой обстановке образ существующего, но незримого отца вырос до гигантских размеров. При редчайших встречах с дочерью, своей «маленькой, златокудрой Нелл», он весь светился радостью и счастьем. Девочка страстно, болезненно тянулась к отцу. Он властвовал над всеми ее помыслами. «Когда бы я ни мечтала, – говорила на склоне лет Элеонора, – случалось как-то так, что мы были вместе. Я жаждала остаться в мире грез, в котором я была героиней, а он героем».

В восемь лет Элеонора потеряла мать, умершую от дифтерии. Но она не очень скорбела: «Все затмевало одно – вернется отец, и очень скоро я буду с ним». Анна предусмотрела такую возможность: перед смертью она распорядилась, чтобы дочь и сын были отданы на попечение бабушки. Спустя два года Элеонора узнала, что отец умер. Она осталась сиротой в жизни, но в мечтах отец был по-прежнему рядом. Только взрослой перед ней открылась истина – отец был разнузданным кутилой. Открылась и роль Т. Рузвельта, который в хлопотах о будущем Элеоноры пригрозил по суду признать его невменяемость и заставил перевести состояние на ее имя. Понятно, что мать не слишком любила дочь такого человека…

Пятнадцати лет ее отправили учиться в Англию в школу под руководством француженки мадемуазель Сувестр. Три года пролетели, как один день, диковатая американка превратилась в веселую европейскую девушку. По возвращении в Соединенные Штаты Милая Элеонора попала в дом родственников своей матери. Имение семьи Холлов Тиволи было расположено, как и подобает, в бассейне Гудзона, чуть выше по реке от Гайд-парка. Обитавшая в нем семейка вызывала, несомненно, патологический интерес, но жизнь в ней была невероятно тяжела для молодой девушки.

Развеселый дядюшка Вэли был пьян до изумления днем и ночью, проявляя склонность к буйству во хмелю. Другой дядя – Эдди был немногим лучше. В нью-йоркском доме Холлов жила тетушка Пусси, дама зрелого возраста, все еще имевшая бесчисленных любовников. Она не замедлила заверить Элеонору, что девушка – первая дурнушка среди женщин в роде Холлов – несомненно останется старой девой, и бурно переживала при племяннице удачи и неудачи своих многочисленных любовных связей. Холлы были блестящими светскими людьми, жившими далеко не по средствам, все поведение которых вызывало у Элеоноры жгучий страх перед будущим.

Обстановка в доме, призналась много лет спустя Элеонора, «закалила меня, как закаливают сталь». Она определила младшего брата в Гротон, а сама зачастила в филантропические общества, коими изобиловал Нью-Йорк.

Весной 1902 года Франклин встретил ее в поезде. Они ехали в свои загородные дома. Франклин нашел, что Элеонора прекрасная собеседница, а люди, знавшие ее в юности, считали, что ни одна фотография не дает настоящего представления о прелестной девушке. Они начали регулярно встречаться.

Франклин влюбился в Элеонору, она ответила взаимностью. В нем и его семье, объясняла Элеонора, «я обрела такое чувство уверенности, какого никогда у меня не было раньше». Он предложил ей руку, она с благодарностью приняла. Осенью 1903 года Франклин рассказал матери все.

Она была потрясена. Впрочем, сопоставив факты, Сара поняла, что все произошло на ее глазах. Оставалось лишь поражаться коварству двадцатидвухлетнего Франклина и девятнадцатилетней Элеоноры. Мать все же пыталась расстроить брак Она напомнила сыну, что его отец женился первый раз тридцати трех лет, когда он «стал человеком, сделавшим имя и добившимся положения, и мог кое-что предложить женщине».

Письмо сына матери проливает свет на некоторые особенности его характера: «Любимая мамочка, – писал он, – я понимаю, какую боль я причинил тебе, и ты знаешь, что я никогда бы не сделал этого, если бы мог поступить иначе!.. Я знаю себя, знаю давно, и я знаю, что не могу иначе думать. Результат: сейчас я самый счастливый и удачливый человек в мире. Дорогая мамочка, знай, что ничто и никогда не может изменить то, чем мы всегда были друг для друга. Только теперь у тебя двое любимых и любящих детей»6. Мать сначала не поддалась рассчитанному красноречию сына, однако «по этому важнейшему вопросу ее послушный сын, который в течение многих лет делал все, чтобы удовлетворить ее желания, выставил свой подбородок из рода Делано и проявил больше упорства, чем она»7. После длительной борьбы Сара признала себя побежденной.

Растущая привязанность к Элеоноре, в дополнение ко многим другим обязанностям, подвела черту под занятиями в Гарварде. Франклин не получил степени магистра искусств и осенью 1904 года, распрощавшись с Гарвардом, поступил в юридическую школу Колумбийского университета в Нью-Йорке. Повторилась знакомая история. В среднем тройки, пара провалов на экзаменах на первом году обучения. Он не испытывал ни малейшего увлечения правовыми науками. Куда интереснее было слушать дядю Тедди, теперь президента США, в Белом доме. Франклин при каждом удобном случае наносил родственные визиты, почтительно набираясь мудрости у говорливого президента.

17 марта 1905 г. Теодор Рузвельт приехал в Нью-Йорк, чтобы принять парад в день св. Патрика и выдать замуж племянницу Элеонору. Влюбленная пара выбрала для бракосочетания удобный для президента день. Величественный Теодор доминировал на церемонии, хотя невеста была на голову выше своего дяди. Семьдесят пять полицейских, охранявших президента, внушительно дополняли толпу приглашенных.

Глядя на Теодора Рузвельта, торжественно шествовавшего под руку с Элеонорой, один из родственников не мог не съязвить: «Когда он идет на свадьбу, то он хочет быть невестой, а когда он присутствует на похоронах, то он хочет быть трупом». Да, казалось, что гости собрались для встречи с президентом, а не на бракосочетание, мастерски проведенное Э. Пибоди, приехавшим из Гротона. Приданое невесты составило 100 тыс. долл.8.

Отблеск величия президента лег на молодую пару, и во время трехмесячной поездки по Европе они буквально купались в отраженных лучах его славы. В явном расчете, что его слова дойдут до ушей дяди, Франклин пишет матери: «Все только и говорят о дяде Теодоре как о самом выдающемся деятеле современной истории, в результате относятся к США очень уважительно и почти с любовью».

В Англии их познакомили с Сиднеем и Беатрисой Уэббами; Франклин обсуждал с Сиднеем методы обучения в Гарварде, а Элеонора рассмотрела с Беатрисой проблему слуг. Молодоженов поразила Венеция. Она нашла, что юбки дамских купальников коротковаты. Он телеграфировал матери: «Между прочим, можно купить примерно за 60 тыс. долл. обстановку, деревянную отделку и мозаичные полы старого дворца. Если хочешь приобрести, телеграфируй». Он надеялся найти применение мозаике и старому дереву при перестройке дома в Гайд-парке. Сара высмеяла идею.

Осенью они вернулись в Нью-Йорк. Через два года, когда Сара закончила постройку двух домов, стоявших рядом на 65-й улице, молодые супруги въехали в свой дом. Пошли дети: первой родилась Анна в мае 1906 года, в последующие десять лет пять сыновей, один из них умер грудным. Семейную традицию восстановили – первенца назвали Джеймсом. Наверное, вздохнули, что имя отца Франклин, а не Исаак. Сара занялась домом сына, рассматривая детей как своих, а потом уже Элеоноры. Попытки молодой матери поднять бунт против свекрови-самодержицы успеха не имели. Франклин, проводивший мало времени дома, не видел в этом ничего странного.

Элеонора пыталась, как умела, быть ближе к мужу. Она взялась учиться управлять маленьким «фордом» и разбила машину о столб. Не лучше пошли дела и с верховой ездой. Много времени молодая женщина употребила на обучение игре в гольф. Наконец она решилась выйти на зеленую лужайку с мужем. Франклин, понаблюдав за ней несколько минут, тепло посоветовал навсегда бросить праздное занятие. Она послушалась.

Элеонора была образцом тогдашнего воспитания дочерей богатых родителей. Ей никогда не пришлось нянчить своих детей или готовить пищу. Она не представляла дома по крайней мере без пяти слуг, не умела одеться без горничной, а без повара молодые супруги, наверное, умерли бы с голоду. При всем том она была ужасающе невежественна. Даже через сорок лет Элеонора испытывала чувство неловкости, припоминая, как во время медового месяца она не смогла объяснить любознательному англичанину разницу между федеральными и местными властями в США.

Однажды Элеонора сидела перед туалетом, выбранным для нее Сарой, и горько рыдала. «Мой пораженный молодой муж спросил, что же случилось со мной. Я ответила, что мне не нравится жить в доме, который не был частью меня, для которого я ничего не сделала и который не такой, как я себе его представляла»9. Франклин пожал плечами. Он просто не понимал. Дома он оказался душевно близоруким и не проявил острой наблюдательности, какую показал в политике. Франклин просто разграничил семейную жизнь и игру в покер в клубе, где обычно пропадал до глубокой ночи. Всему свое время.

IV

В 1907 году Ф. Рузвельт завершил учебу в юридической школе. Он так и не получил диплома юриста – просто решил не держать экзаменов, ограничившись испытаниями в нью-йоркской коллегии юристов. Он поступил младшим клерком-практикантом в почтенную юридическую фирму «Картер, Ледиард и Мелбурн», помещавшуюся в Нью-Йорке, Уолл-стрит, 54. Условия были обычными: в первый год практикант не получал жалованья, со второго года ему положили очень скромное содержание. Франклин спокойно относился к тому, что не получил диплома юриста. Ректор Колумбийского университета много лет спустя взялся дразнить Рузвельта: «Вы никогда не сможете назвать себя интеллигентом, если не вернетесь в Колумбийский университет и не сдадите экзаменов по праву». На это Рузвельт ответил со смехом: «Мой пример показывает, что юриспруденция, в сущности, не имеет значения»10.

Гражданское право при ближайшем знакомстве оказалось крайне скучным делом, имевшим мало общего с великими юридическими принципами, о которых Франклин наслышался в университете. Абстрактные схемы не будили мысль. ФДР положительно возненавидел работу за письменным столом в конторе, но очень охотно вел дела в суде, встречался с истцами, ответчиками, свидетелями. Хотя юридическая фирма «Картер, Ледиард и Мелбурн» обслуживала крупнейшие корпорации, младшему клерку Рузвельту давались дела по силам. Он сталкивался с людьми, которых просто не могло быть ни в Гайд-парке, ни в Гротоне, ни в Гарварде, вплотную увидел нужду и бедность.

Ему часто приходилось вести дела по искам отдельных лиц к крупным корпорациям. Однажды в зале суда его противником оказался коллега по юридической школе. Он взялся вести дело женщины, вчинившей иск о возмещении ущерба на 300 долл. крупной корпорации. Иск был плохо обоснован, действительный ущерб едва ли превышал 18 долл., но адвокат вел дело из расчета того, что 50 процентов выигранной суммы будет передано ему в качестве гонорара. В связи с ведением дела Рузвельт отправился на квартиру адвоката. Его не было дома, бедность смотрела из углов, а жена адвоката высказала Франклину все, что думала о нем. Он ушел, оставив предложение поладить на 35 долл. и чек на 150 долл. в долг. Юридические познания Ф. Рузвельта не увеличивались, но он глубже познавал собственную страну.

Хотя адвокат Ф. Рузвельт и не снискал особых лавров, некоторые дела он выиграл остроумно. Дело было так. Противник Франклина, необычайно опытный адвокат, славился редким умением убеждать присяжных заседателей. Рузвельт, слушавший его речь, увидел, что собственные шансы на успех равны нулю. Но он заметил тактическую ошибку противника – речь затянулась более чем на час. Присяжные поглядывали на часы. Ведь им предстояло еще выслушать речь Рузвельта. Он встал и произнес: «Господа! Вы знаете материалы дела. Вы также выслушали моего коллегу, выдающегося адвоката. Если вы верите ему и не верите материалам дела, тогда вы должны решить в его пользу. Больше мне нечего сказать». Присяжные удалились и через пять минут вынесли вердикт в пользу клиента Рузвельта. Франклин выиграл, сосредоточив внимание на форме и полностью игнорируя существо. Прием небесполезный в политике.

Он жил, как в тумане, скорее автоматически выполнял работу, постоянно думая о другом. О чем? Как-то он открылся клеркам в конторе – уйду в политику: сначала член легислатуры штата, затем заместитель морского министра, оттуда в губернаторы штата Нью-Йорк. «Любой, кто занимает этот пост, – наставительно произнес Франклин, – если ему повезет, имеет хорошие шансы стать президентом». Эта крутая дорога в свое время привела Теодора Рузвельта в Белый дом. Тогда ФДР подражал ему во всем.

В политических ползунках

I

В начале 1910 года Дж Мак, прокурор округа Датчес, штат Нью-Йорк, заехал в контору «Картер, Ледиард и Мелбурн» подписать бумаги. Между ним и Франклином завязалась беседа. Горячий приверженец демократической партии, Мак предложил юному юристу выставить свою кандидатуру на выборах в легислатуру штата Нью-Йорк. Ф. Рузвельт, не раздумывая, согласился. Через несколько дней он съездил в город Пугкипси, где был представлен местным лидерам демократов. ФДР в общем понравился: политические дельцы учли обаяние фамилии Рузвельтов, а также сообразили, что у Франклина можно выудить в партийный фонд изрядную по масштабам провинциальной организации сумму.

Партийная принадлежность для Франклина в то время была, в сущности, безразличной. В 1898 году, когда республиканец Т. Рузвельт был избран губернатором штата Нью-Йорк, Франклин писал из Гротона домой: «Мы дико обрадовались, узнав об избрании Тедди». В 1900 году Франклин – член гарвардского клуба республиканцев, активный участник факельного шествия в поддержку кандидатур республиканской партии на президентских выборах – Маккинли и Рузвельта. В 1904 году, первый раз принимая участие в выборах, Франклин отдал голос за дядю Тедди. Не высокие мотивы, а порядок поступления предложений – первой оказалась демократическая партия – определил партийное лицо Ф. Рузвельта. Он стал демократом.

Приготовления к кампании не были сложными, разве что пришлось сначала умиротворить дядюшку Тедди. Отныне безработный государственный деятель Т. Рузвельт мог одной неуместной фразой уничтожить политическое будущее Франклина. Теодор обещал промолчать о племяннике в политических выступлениях, хотя и не одобрил выбора им партии. Когда в округе стала известна кандидатура демократов, местная газета «Пугкипси игл» 11 октября 1910 г. заметила: «Демократы сделали новое и ценное открытие – они сыскали Франклина Д. Рузвельта… Мистер Рузвельт окончил Гарвардский университет и делает первый шаг в политике. Полагают, что его вклад в избирательную кампанию значительно превышает четырехзначную цифру, отсюда ценность открытия… Мы уверены, что сенатор Шлоссер не будет обеспокоен выдвижением мистера Рузвельта». Ф. Рузвельт передал в избирательный фонд 2500 долл.

Он всегда ассоциировал себя с силами прогресса. В кампании 1910 года прогресс олицетворял единственный в округе ядовито-красный автомобиль фирмы «Максвелл» без ветрового стекла, с исполинскими медными фарами. Франклин взял его напрокат. Ретрограды, лишь взглянув на машину, уверенно предсказали жалкий конец всего предприятия: автомобиль перепугает лошадей, и фермеры, а они составляли большинство избирателей, в отместку провалят Рузвельта на выборах. Франклин, однако, верил в прогресс.

Он украсил автомобиль флагами, сел в него и отважно двинулся навстречу судьбе. С какой скоростью? Биографы расходятся в показаниях по этому важному для потомства пункту. А. Шлезингер консервативно считает, что автомобиль «передвигался со скоростью двадцать миль в час». Ф. Фрейдль, как и надлежит глубокому знатоку жизни ФДР, придерживается золотой середины: «Они могли покрывать двадцать две мили в час». А Барнс в своей книге, признанной в США лучшей политической биографией Рузвельта, утверждает: машина «ехала со скоростью двадцать пять миль в час и привлекала большое внимание»1.

Биографы точно установили одно обстоятельство: когда поблизости оказывалась группа фермеров с лошадьми, «максвелл» уместно отказывал. Приходилось запрягать лошадей, чтобы вызволить кандидата в сенат из беды. Дело не обходилось без шуток. Избиратели воочию убеждались, что будущий сенатор в их руках, и до конца использовали возможность указать непрактичному горожанину на преимущество лошади перед автомобилем. Рузвельт неизменно оказывался внимательным и вежливым слушателем.

То была деревенская идиллия, сельская пастораль. Стояло нежаркое бабье лето, окрасившее в яркие цвета рощи по обочинам дорог. Выезжали из Гайд-парка рано поутру и весь день проводили среди избирателей. Короткие речи на перекрестках, в ригах и просто перед зеваками. Рузвельт быстро приобретал навыки американского политика: автоматическая улыбка до ушей, крепкое рукопожатие. «Зови меня запросто – Франклин, а я тебя буду звать…» Том, Джон, Билл и т. д. Или: «Я не оратор, конечно, но мои друзья…» На одном из собраний, будучи представленным, Франклин начал: «Я не Тедди…» Естественно, смех. «Вчера плутоватый мальчишка сказал мне: он знает, я не Тедди. Я спросил его: почему? Он ответил: «Потому, что вы не показываете зубов». Всеобщее ликование толпы. При всем этом Франклин действительно оказался из рук вон плохим оратором. Элеонора под конец кампании решилась послушать политическую речь мужа. Он говорил с громадными паузами, и любящая женщина с ужасом думала о том, что раз прерванная речь больше не возобновится.

Содержание выступлений Рузвельта не отличалось большой глубиной. Он обрушился на «боссизм» (захват власти кучкой продажных политиканов) в органах управления штата. Один из них, Л. Пэн, в округе Чатэм вписывал имена умерших в избирательные списки. Когда обман раскрылся, он объяснил, что не видит в этом ничего худого: ведь он знал, как бы они проголосовали, будучи живыми. Рузвельт не подчеркивал партийных граней, настаивая, что в борьбе за «чистые» нравы в политике он ищет поддержки «хороших» республиканцев.

Город Пугкипси проблемы не представлял – в нем всегда побеждали демократы; камнем преткновения были сельские округа площадью 25 тыс. кв. миль. Фермерам, обычно голосовавшим за республиканцев, и уделил основное внимание Рузвельт, затеяв свое автомобильное турне. Республиканцы, сначала сбросившие со счетов молодого кандидата, спохватились поздно. Лишь в конце кампании они выдвинули против Франклина обвинение в том, что он служит в юридической фирме на Уолл-стрит, обслуживающей гигантские корпорации. «Ну и что, – рассудила консервативная часть избирателей-республиканцев, – тогда этот молодой демократ не испорчен идеями Брайана и ближе к нам, чем к своей партии».

Хотя злые языки утверждали, что Рузвельт победил только потому, что в день выборов шел дождь и многие избиратели-фермеры поленились съездить на участки, его успех отражал наступление демократической партии по всей стране. Теперь ей принадлежало почти три пятых мандатов в палате представителей, большинство в обеих палатах легислатуры штата Нью-Йорк, а В. Вильсон был избран губернатором штата Нью-Джерси. Рузвельт победил Шлоссера 15 708 голосами против 14 568 (в 1908 г. Шлоссер имел большинство в 2070 голосов).

Друзья Рузвельта высоко оценили его успех: лишь второй раз со времен гражданской войны в округе избирался кандидат от демократической партии. Коллеги Франклина на Уоллстрите с понимающей улыбкой слушали о том, что двадцативосьмилетний политик собирается схватиться со столетним драконом коррупции властей штата. Один из них лукаво написал ФДР: «Если поздравление от «биржевой клики» не ранит ваши нежные политические чувства, тогда я шлю вам мои сердечные поздравления», на что Франклин ответил: «Уоллстрит в целом вовсе не так плох, как я выяснил за четыре года пребывания там».

II

Легислатура штата Нью-Йорк работала в крошечном городке – Олбани, столице штата. Депутаты – сенаторы и члены палаты представителей штата – получали скромное вознаграждение – 1500 долл. в год. По этой и другим причинам законодатели не жили в Олбани, а съезжались лишь на время сессии, снимая недорогие комнаты. Жены и дети оставались дома. В январе 1911 года Рузвельты всей семьей переехали в Олбани, Франклин за 400 долл. в месяц арендовал трехэтажный дом. ФДР был доволен новым жильем. С характерным для него в те годы снобизмом он заметил: «Приятно жить в трехэтажном, а не шестиэтажном доме».

Случая отличиться на политическом поприще долго искать не пришлось. В те годы сенаторы от штата Нью-Йорк выбирались не населением, а членами легислатуры. Партийная машина организации демократической партии в городе Нью-Йорке – Таммани – предложила кандидатуру У. Шихана. Этот делец с довольно темным прошлым сам напросился в кандидаты, щедро оплатив будущие услуги Таммани. Честолюбивый Шихан считал, что пребывание в «клубе миллионеров», как еще называли в те годы сенат, очистит его от скверны сомнительных сделок и превратит в респектабельного престарелого джентльмена.

Кандидатура Шихана по разным мотивам вызвала оппозицию среди группы депутатов-демократов легислатуры от сельских округов. Франклин оказался среди них; он прекрасно понимал, что выступление против Таммани придется по сердцу избирателям его округа, в большинстве своем республиканцам. Франклин обрушился с горячими филиппиками на Шихана и партийного босса Таммани Ч. Мэрфи. Отважный, но отнюдь не опрометчивый шаг – Таммани не контролировала избирательный округ Ф. Рузвельта.

Оппозиционеры нашли дом Рузвельтов удобным для совещаний, и хозяин очень быстро вышел в лидеры группы. Репутация дома Рузвельтов как гнезда заговорщиков закрепила за ним это положение, да и газетчикам было удобно брать интервью – адрес был известен. Правда, сигарный дым из библиотеки – там-то и дислоцировалась штаб-квартира борцов за правду в рядах демократической партии – заставил перевести детские со второго этажа на третий. Но домашние неудобства были ничто по сравнению с политическим опытом, который стремительно набирал Франклин. Элеонора досыта наслушалась политических споров: гости засиживались далеко за полночь, и хозяйке, естественно, приходилось подкреплять их силы.

Титаническая битва вылилась в яростную брань. Юный сенатор оказался на высоте; что до существа спора, начатого на словах как «чистая политика» против «боссизма», то «вместо великого сражения противоположных сил борьба стала напоминать войну в изображении Льва Толстого – запутанные схватки людей и отдельных групп»2. Исход десятинедельного сражения оказался плачевным: оппозиционеры сошлись на кандидатуре судьи Дж О’Тормана, куда более тесно связанного с Таммани, чем Шихан. Обе стороны торжествовали победу.

Подводя итоги, Ф. Рузвельт сообщил избирателям: «Есть только одно средство. Ч. Мэрфи и ему подобных нужно выкорчевать с корнем, как вредные сорняки… Тем из вас, кто любит охоту, больше не надо ездить в скалистые горы Канады или джунгли Африки, в штате Нью-Йорк охота получше… И она идет, хищники уже начинают падать. Американский гражданин вновь сражается за свою свободу». Таммани не замедлила с ответом. Доверенный агент Мэрфи поставил в известность газеты, что речь идет о «глупеньком хвастовстве ограниченного и самодовольного парня… который столь же равен политику, как равна цирку зеленая горошина». Кое-кто из членов оппозиционной группы, имевших денежные интересы в пределах досягаемости Таммани – в городе Нью-Йорке, порядком поплатился за свободомыслие. Ф. Рузвельт записал в актив известность далеко за пределами штата.

Черту под борьбой против Шихана подвел президент Франклин Д. Рузвельт, который, рассказав о ней министру труда Фрэнсис Перкинс, закончил: «Теперь и вы знаете, каким отвратительно низким парнем я был, когда впервые вступил в мир политики»3.

Современники не рассмотрели неприглядных качеств в сенаторе Ф. Рузвельте, они находили его разве что ужасающе аристократичным для поборника прогресса. Франклина считали высокомерным, в газетах обычно помещалась единственная фотография ФДР – в цилиндре, пенсне, с кислой, презрительной миной. На самом деле облик сверхуверенного политикана скрывал очень честолюбивого, легкоранимого и застенчивого молодого человека. Он искренне иной раз отклонял приглашения выступить с речью, ссылаясь на свое неумение складно говорить на людях.

Как обычно случается с такими людьми, он был излишне настойчив по пустякам в словесных дуэлях в сенате. Председательствующий, выслушав его какой-то очередной горячий призыв к чему-то, свирепо закричал: «Ладно, сенатор Рузвельт добился своего. Ему нужен всего-навсего заголовок в газетах, а теперь займемся делом».

Политический облик Ф. Рузвельта во время двухлетнего пребывания в сенате остался неопределенным. После некоторых колебаний он высказался за предоставление права голоса женщинам, боролся за качество молока для детей в бедных семьях и лучшее обслуживание иностранных моряков в порту Нью-Йорка, решительно выступил против профессионального бокса и состязаний по бейсболу по воскресеньям. Он был даже против ограничения рабочей недели для юношей от 16 до 21 года 54 часами. Франклин настаивал, что профсоюзы не должны прибегать к бойкоту в трудовых конфликтах, и считал закономерным подавление стачек силой. В то время стал ощущаться недостаток в людях для национальной гвардии. Она использовалась для разгрома стачек, и оказалось очень трудным пополнить ее ряды. Желающих служить в организации, запятнавшей себя карательными функциями, было немного. Франклин оказался среди тех, кто поддержал в легислатуре предложение в стиле дяди Тедди об учреждении специальных подразделений полиции штата для борьбы с рабочим движением.

Каким образом такой послужной список мог закрепить за Ф. Рузвельтом репутацию прогрессивного сенатора? Все зависит от места и времени, а главное – он быстро изменял свои взгляды в соответствии с обстановкой. То было время стремительного роста левых настроений в Соединенных Штатах, подъема борьбы против засилья монополий. Что правящие классы должны были считаться с этим, вне всякого сомнения, доказывает принятие антитрестовского законодательства. По крайней мере на словах конгресс был против отвратительных злоупотреблений баронов-разбойников монополистического капитала. Иначе поступить было нельзя – Америка бурлила. Происходившее в США не было изолированным феноменом, а отражало кризис капитализма во всем мире. В те годы по всей планете распространялось убеждение – нельзя больше терпеть наглую капиталистическую эксплуатацию.

Джек Лондон, создавший в 1907 году «Железную пяту», а в 1910 году – «Революцию», воспевал классовую борьбу и единство пролетариата. Бунтарские идеи будоражили духовный мир Америки, сметая старый консерватизм и наивный провинциализм. Дело явно шло к поляризации сил на политической арене Соединенных Штатов, и, хотя марксизм был очевидно слаб в Новом Свете, бурное возрождение хотя бы джэксонианства и деятельность «разгребателей грязи» от Л. Стеффенса до Т. Драйзера прогремели очищающей бурей в психологическом климате американского общества. На подступах к избирательной кампании 1912 года социалисты набирали силу. На всю страну звучали пламенные речи лидера американских социалистов Ю. Дебса, влияние боевых элементов в рабочем движении США стремительно нарастало. Имена Уильяма Д. Хейвуда, Чарлза Е. Рутенберга, Уильяма 3. Фостера и др. стали хорошо известными. Владимир Ильич Ленин в статье «Успехи американских рабочих», написанной в 1912 году, отметил такой факт: тираж американской социалистической газеты «Призыв к разуму» достиг миллиона экземпляров. «Эта цифра, – подчеркнул В. И. Ленин, – миллион экземпляров социалистической газеты, которую бесстыдно травят и преследуют американские суды и которая растет и крепнет под огнем преследований, – показывает нагляднее, чем длинные рассуждения, какой переворот близится в Америке»4.

Руководители как демократической, так и республиканской партий чувствовали знамение времени. В.Вильсон летом 1912 года говорил: «Существует громадное скрытое недовольство, которое способно найти выход. Республиканцы выставят Тафта, и, если демократы не выставят кандидата, который сможет быть принят народом как выразитель его протеста, возникнет радикальная третья партия, и в результате выборов мы будем недалеки от революции»5. Дядюшка Тедди не мог тягаться в тонком политическом анализе с В. Вильсоном, совсем недавно сменившим кафедру истории в Принстонском университете на губернаторское кресло, но он давно понял, что рано ушел с политического поприща. Т. Рузвельт открыл кампанию по выборам себя в президенты. «Мы за свободу, – кричал он на митингах, – но мы за свободу угнетенных…» Выстрел фанатика, взбудораженного решимостью Т. Рузвельта сломать традицию – никогда еще президент не выбирался на третий срок, – не остановил его. С пулей в груди он прохрипел: «Я произнесу эту речь или умру». Тедди произнес эту речь, но, появившись в качестве кандидата в кампании 1912 года, фатально расколол республиканскую партию – теперь от нее выступали два кандидата.

Спор политических исполинов по американской мерке, разумеется, был близок Франклину – он уже присмотрелся к В. Вильсону. Сильнейшее брожение умов также не обошло его стороной, звон идейного оружия раздавался по стране. Хотя оружие было совсем некачественным, гром стоял от океана до океана. Франклин внес свою лепту. 1912 год отмечен его первым выступлением политико-философского характера, в котором он пытался объяснить причины широкого недовольства и расцвета, хотя и позднего, радикальных идей в Америке.

Выступая 3 марта 1912 г. в Трое, штат Нью-Йорк, он отметил, что «конкуренция полезна лишь до определенного момента, ныне мы должны добиваться сотрудничества, которое начинается там, где кончается конкуренция». ФДР, тщательно избегая социалистических терминов, предпочел назвать сотрудничество скорее «борьбой за свободу общества, чем за свободу индивидуума». В этой элегантной терминологии Ф. Рузвельт и представил глубокий конфликт между монополиями и народом, что марксистам известно как противоречие между общественным характером производства и частным характером присвоения продуктов Труда.

Опасаясь возможных упреков в радикализме, он тут же объяснил, что «сотрудничество» применительно к монополистической практике выглядит следующим образом: «Если мы назовем этот метод регулированием, люди возденут руки в ужасе и закричат: «антиамериканизм» или «опасно», но если мы назовем тот же процесс сотрудничеством, те же мудрецы заявят: «прекрасно сделано». Сотрудничество в этом виде делает монополию несовременной. Теперь мы понимаем, что не размеры треста сами по себе являются злом. Трест – зло, поскольку он монополизирует в интересах немногих и до тех пор, пока это продолжается; общество должно изменить эту практику». Подобную философию радушно встретила бы Национальная ассоциация промышленников.

Теория Рузвельта подкреплялась практикой. Важнейшей частью «сотрудничества» в интересах общества он считал сохранение естественных ресурсов. В речи в Трое он указал: «Если мы можем предсказать сегодня, что государство (иными словами, народ в целом) скоро будет диктовать данному человеку, сколько деревьев он может вырубить, тогда почему мы не можем, не став радикалами, заявить, что настанет время, когда государство будет заставлять фермера возделывать посевы, выращивать скот или лошадей? Ведь если я, допустим, имею ферму в сто акров и она у меня не используется и зарастает травой, разве я не уничтожаю свободу общества (под которой мы имеем в виду счастье и благосостояние) в такой же мере, как это делает сильный мужчина, болтающийся без дела и отказывающийся работать»6.

Под знаком сохранения естественных ресурсов в доступных ему масштабах штата Нью-Йорк прошла деятельность сенатора Рузвельта в 1912 году. Он пригласил главного лесничего США Г. Пинчо, который прочитал лекцию легислатуре о необходимости сохранения лесов. Пинчо показал старую китайскую картину, относившуюся к 1500 году. Очаровательная зеленая долина, к которой только прикоснулся топор лесоруба, и современный фотоснимок той же долины. Раскаленные солнцем камни, безжизненные холмы и песок, гонимый ветром.

Настояния Рузвельта провести широкие меры по сохранению естественных ресурсов, в первую очередь лесов, в штате Нью-Йорк в общем оказались не слишком успешными: могущественные лесные и деревообделочные компании выступили против. «Я не могу понять, – огорчался Франклин, – почему люди, которые имеют денежные интересы в том или ином деле, никогда не видят дальше шести дюймов под собственным носом».

Людские ресурсы входят в понятие естественных ресурсов, и поворот Рузвельта в сторону поддержки социального законодательства объясняется именно этим, хотя толчком к нему явилось широкое недовольство трудящихся. В конце двухлетнего пребывания в сенате он поддержал многие законопроекты, улучшавшие условия труда. Теперь Ф. Рузвельт был за 54-часовую неделю для юношей. На заключительной стадии обсуждения перед голосованием не хватало кворума: сенатор – сторонник этого билля – спокойно спал дома. За ним послали, а чтобы предотвратить закрытие заседания, что означало бы провал законопроекта, Франклин взял слово.

Он прибег к типичной обструкции: начал читать подробную лекцию по орнитологии. Жизнь птиц ФДР изучил с детства и знал предмет превосходно. Раздраженное замечание одного из присутствующих, что это не имеет отношения к биллю, Франклин отвел, заявив: «Я пытаюсь доказать, что сама природа требует меньшего рабочего дня». Тем временем заспанный сенатор появился в зале заседания, и законопроект был принят.

В эти годы, преодолев упорное сопротивление Сары, желавшей видеть Гайд-парк таким же, как при жизни мужа, Франклин прикупил земли и начал ежегодно засаживать склоны от дома к реке деревьями – от тысячи до четырех тысяч ежегодно. В основном тополь и сосна. Друзья не связывали это с его теоретическими воззрениями, а рассматривали увлечение посадками как проявление заботы о земле, обычной в аристократических семьях.

III

В 1910 году Вудро Вильсона избрали губернатором штата Нью-Джерси усилиями полковника Дж Харви, близкого к дому Морганов. Мультимиллионеры возвели консервативного профессора истории на первую ступень лестницы в Белый дом. Считается, однако, что к 1912 году монополисты разочаровались в ершистом политике и двигали в президенты более покладистого деятеля. Ф. Рузвельт душой и сердцем был с В. Вильсоном, получившим славу самого прогрессивного губернатора в Соединенных Штатах. Осенью 1911 года он совершил паломничество к Вильсону и обещал сделать все, чтобы обеспечить ему поддержку в штате Нью-Йорк. Если учесть отношения Франклина со всемогущей Таммани, то обещание было самонадеянным.

В конце июня 1912 года демократы наводнили Балтимор, там собрался их конвент, чтобы «назначить будущего президента». Франклин сколотил небольшую, но очень шумную фракцию в делегации штата Нью-Йорк. Мэрфи, контролировавший большинство представителей штата, игнорировал ее. Несколько дней в громадном зале, арендованном для конвента, бушевали страсти. Первоначально в качестве кандидата лидировал Ч. Кларк из штата Миссури. Но сторонники Вильсона вели громадную работу, выбросив лозунг: «Выдвинуть Вильсона, и все тут!» Голосование сменялось голосованием без решающего результата. Агенты Кларка наняли около двух с половиной тысяч человек, которые заполнили галереи зала. Их усилия – вопли и свист в пользу Кларка в течение часа – были оплачены. Привратники, стоявшие у дверей, были подкуплены: в зал не допускались лица, не носившие значка сторонников Кларка.

Ф. Рузвельт проявил прекрасное знание тонкостей американской политической борьбы и распорядительность. В решающий день – проводилось уже 46-е голосование, оказавшееся последним, – он провел своих людей в зал. У каждого красовался на груди жетон с именем Кларка. Не успели еще произнести с трибуны имя В. Вильсона, как дико завывавшая толпа ринулась вперед, призывая голосовать за него. Впереди шествовал приплясывающий Франклин, размахивая громадным плакатом «Штат Нью-Йорк!» Мэрфи и его единомышленники остались на местах, они-то знали, что демонстранты не представляют партийной машины штата. В колонне неизвестных лиц, заполнивших проходы, были видны рассыльные в ливреях из отелей, поспешно завербованные самозванцами. Вильсон был выдвинут на пост президента от демократической партии.

Теперь предстояло подумать о собственных делах. Избрание В. Вильсона президентом было все же преблематичным – за право занять кресло в Белом доме боролись Тафт, добивавшийся переизбрания, Теодор Рузвельт и Юджин Дебс. Нужно было застраховать себя на случай неудачи В. Вильсона. Франклин начал кампанию за переизбрание в сенат штата Нью-Йорк. Она оказалась полной противоположностью прошлой, Франклин заболел брюшным тифом и мог воздействовать на избирателей лишь пламенными обращениями с ложа страданий.

Отсутствие кандидата на митингах, однако, с лихвой компенсировала кипучая деятельность его нового друга и горячего обожателя. В жизнь Ф.Рузвельта в 1911 году прочно вошел 40-летний Луи Хоу, сохранивший до самой смерти (1936 г.) горячую привязанность Франклина.

Л. Хоу в те годы был корреспондентом газеты «Нью-Йорк геральд» в Олбани. Низкорослый, на редкость уродливый, он был неудачником, хотя мечтал о большой политике. Он свято верил в миссию великого человека в истории. Обладающий незаурядным, едким умом, Л. Хоу давно понял, что он сам не достигнет успеха на политическом поприще, и на том утешился. Он стал вызывающе подчеркивать свое уродство: «Я один из четырех самых безобразных людей в штате Нью-Йорк, если можно назвать человеком то, что осталось от меня. Я высох и скрючен, как герои Диккенса. Мои глаза выпучены, ибо я много видел. Когда дети встречают меня на улице, они в страхе убегают». Нет ничего удивительного в том, что, когда Хоу, как злой тролль из сказки, с вечной сигаретой, торчавшей из cap-кастически сжатого рта, появился в доме Рузвельтов, Элеонора была шокирована. Она возненавидела его неопрятный костюм, маслянистый блеск глаз, отвратительные манеры и не могла понять, что может быть общего у мужа с ним.

Франклин, однако, быстро разглядел драгоценные качества Луи: гибкий ум, проницательность, дьявольскую работоспособность и полную неприспособленность к жизни. Рузвельт доверил ему ведение своей избирательной кампании. Хоу был в восторге: наконец нашелся великий человек, ради которого стоило жить и трудиться. В обожании Хоу, однако, проскальзывал сарказм.

Хоу с блеском провел избирательную кампанию Рузвельта, серьезно считая, что отныне ему предстоит лепить президента. Каждый фермер – избиратель Рузвельта получил от него личное письмо, они были отпечатаны на ротаторе, но так, что выглядели написанными на пишущей машинке. Сенатор спрашивал мнение фермера, какой именно закон следует провести в легислатуре в целях охраны интересов производителей. Рыбаки на реке Гудзон также получили личные послания кандидата. Хоу наводнил избирательный округ различными обещаниями, посылая соответствующие объявления Рузвельту с припиской: «Поскольку вы дали эти обещания, я думаю, что вам следует, хотя бы от случая к случаю, знать, в какие дела я вас втянул», а именно введение стандартной бочки в качестве меры для яблок и слив и т. д.

5 ноября 1912 г. на выборах победил В. Вильсон, а в штате Нью-Йорк прошел сенатор Ф. Рузвельт. Президент взял его заместителем морского министра. Его сторонники в штате Нью-Йорк недоумевали: не проведя обещанного закона о стандартной бочке для яблок, прогрессивный сенатор променял Олбани на Вашингтон. «Это – козни врагов ваших прогрессивных идей. Прошу вас, останьтесь в старом штате Нью-Йорк. Вы нам нужны», – заклинал избиратель-фермер.

Вновь назначенный министр морского флота Дж Дэниелс решил навести справки о своем заместителе у сенаторов от штата Нью-Йорк. Сенатор Э.Рут поджал губы: «Вы что, не знаете Рузвельтов? Где бы один из них ни правил, он желает быть первым».

Морское министерство

I

В 20-х годах подавляющее большинство американских историков, писавших книги об администрации Вильсона, вообще не упоминали о заместителе морского министра. Курсы истории США совершенно не пострадали от этого пропуска. В наши дни картина, естественно, иная: профессиональные историки склонны заново переоценить события, и Ф. Рузвельт своими позднейшими заслугами отвоевал весьма заметное место среди деятелей администрации В.Вильсона, оттеснив даже тех, кто в 1913–1920 годах занимал более высокие посты.

Итак, в марте 1913 года Франклин, которому едва минуло тридцать лет, занял пост заместителя морского министра. Он уселся за тот же стол, за которым пятнадцать лет назад другой Рузвельт – воинственный Теодор планировал начальные кампании испано-американской войны. Параллель между жизненным путем дяди и племянника напрашивалась сама собой, и Франклин был не из тех, кто упустил бы возможность подчеркнуть это. Через пару дней после вступления в должность, воспользовавшись отсутствием в Вашингтоне министра, он созвал в кабинет журналистов. Сияющий государственный деятель бросил: «Теперь делом занялся один из Рузвельтов. Вы помните, что случилось в прошлый раз, когда один из них был на этом посту?» Рузвельты сняли в Вашингтоне «маленький Белый дом», то самое здание, в котором жил Теодор, дожидаясь, пока семья убитого президента Маккинли освободит Белый дом.

На первый взгляд, Рузвельты были очень богаты – годовой доход Франклина и Элеоноры достигал 27 тыс. долл. Из них 5 тыс. долл. – жалованье заместителя морского министра и 7,5 тыс. долл. – доход от выгодно размещенного приданого Элеоноры. Для большого дома – они жили на широкую ногу – 27 тыс. едва хватало. Приходилось поддерживать реноме семьи в светском обществе Вашингтона и держать иногда до десяти слуг. Франклин знал, где и что тратить, к этому времени Сара научила сына бережливости, и он экономил на себе. Он предпочитал обедать дома, так выходило дешевле, по нескольку лет носил один и тот же костюм, ездил на трамваях – расходы на такси представлялись ему излишними. Семья приобретала только подержанные автомобили. И это была не показная скромность – Рузвельты действительно едва сводили концы с концами.

Многие в Вашингтоне, знавшие Франклина, предрекали, что его карьера в морском министерстве долго не продлится. Дж Дэниелс был человеком совершенно иного склада: ровно на двадцать лет старше Франклина, он был его полной противоположностью. За плечами Дэниелса было трудное восхождение по политической лестнице. Он начал с редактора газеты в маленьком провинциальном городке. Внешне бесхитростный, старомодно одетый, Дэниелс имел славу пацифиста, сторонника «сухого закона» и горячего поклонника аграрного радикала Дж Брайана, ставшего в правительстве Вильсона государственным секретарем. Адмиралы с первого взгляда невзлюбили унылого пуританина-министра.

Франклин нашел его «самым забавным деревенским парнем» и на первых порах обращался к Дэниелсу с изумительно бестактными записками. Дэниелс прекрасно видел все, что проделывал заместитель. Но Франклин был его любовью с первого взгляда, и старый политик, отлично знавший людей, смотрел в будущее: Дэниелс умел ладить с конгрессом, ФДР понимал флот. Что до честолюбивых надежд заместителя, то министр всегда сумеет направить их в нужную сторону. И хотя Франклин бывал иной раз чрезмерно инициативен, они отлично сработались с Дэниелсом, На протяжении семи с половиной лет совместной работы в морском министерстве между ними не было серьезных конфликтов.

Дэниелс мягко подшучивал над честолюбием заместителя, а Франклин с годами привязался к старику. Как-то раз они сфотографировались вместе на балконе здания морского министерства, выходившего фасадом к Белому дому. Когда принесли карточки, Дэниелс спросил:

– Франклин, почему вы улыбаетесь от уха до уха, выглядите столь удовлетворенным, как будто весь мир принадлежит вам, в то время как я стою спокойный и счастливый, но на моем лице нет такой улыбки?

Франклин ответил, что он не видит особой причины, ему хотелось пристойно выглядеть перед объективом.

– Тогда я скажу, – лукаво закончил Дэниелс. – Мы оба смотрим на Белый дом, и вы, происходя из Нью-Йорка, говорите себе: «Когда-нибудь и я буду жить в этом доме», а мне, южанину, приходится довольствоваться тем, что есть1.

Расхохотались и разошлись. С годами их отношения стали напоминать те, которые существуют между отцом и сыном. До смерти Ф. Рузвельта (Дж Дэниелс пережил его на три года) они оставались друзьями, часто встречались и вели оживленную переписку.

Оказавшись в морском министерстве, ФДР был безмерно счастлив. С детства он любил море и флот, вся его предшествующая жизнь оказалась подготовкой к теперешней работе. В свое время он с головой окунулся в политические дела в сенате штата Нью-Йорк, однако штат не располагал флотом. Теперь под его началом практически оказались военно-морские силы США, а тогда флот и морская пехота доминировали над небольшой армией. Ф. Рузвельт выступал за еще больший флот. Он был воспитан на теории морской мощи Мэхэна и в практической деятельности призывал пойти дальше, чем рекомендовал сам теоретик.

В январе 1914 года Ф. Рузвельт поучал соотечественников: «Наша национальная оборона должна охватывать все Западное полушарие, ее зона должна выходить на тысячу миль в открытое море, включать Филиппины и все моря, где только бывают американские торговые суда. Для удержания Панамского канала, Аляски, американского Самоа, Гуама, Пуэрто-Рико, морской базы Гуантанамо и Филиппинских островов мы должны располагать линкорами. Флот нам нужен не только для защиты собственных берегов и владений, но для охраны наших торговых судов в случае войны, где бы они ни находились»2. Между тем в США ужасались размерами флота и морской пехоты. Они насчитывали 65 тыс. личного состава и обходились налогоплательщикам в 144 млн. долл. в год. Даже Дэниелс, не говоря уже о Брайане, считал, что флот чудовищно раздут.

Наиболее влиятельная организация, ратовавшая за большой флот, – Морская лига США – горячо приветствовала молодого заместителя морского министра. Лига, собственно, представляла интересы магнатов стали и судостроительной промышленности, королей финансов, ибо флот был тогда крупнейшей кормушкой государственных заказов. С ними у Рузвельта наладились сердечные отношения. Его пригласили председательствовать на ежегодном собрании лиги, а ее планы обсуждались в кабинете заместителя морского министра.

В 1914 году Соединенные Штаты напали на Мексику, американские войска высадились в Веракрусе. Ф. Рузвельт счел возможным публично заявить: «Я не хочу войны, но я не знаю, как избежать ее. Рано или поздно Соединенным Штатам придется вмешаться и разобраться в политической неразберихе в Мексике. Я считаю, что нужно сделать это немедленно». Такие заявления могли бы звучать в устах главнокомандующего, каковым по конституции является президент. Тем не менее ни В. Вильсон, ни Дж Дэниелс не сочли необходимым одернуть заместителя морского министра, предлагавшего пойти столь далеко. Почему?

Р. Тагвелл объясняет: «Трудно сказать – то ли этого буйного Рузвельта, использовавшего любую возможность для письменных и устных выступлений в целях всестороннего развития полной империалистической доктрины, для осуществления которой был необходим «флот, не имеющий равных», просто выслушивала небольшая аудитория, разделявшая его взгляды (а в этом случае он едва ли создавал серьезные затруднения для вышестоящих), или ему сознательно давалась воля, ибо Вильсон не возражал, чтобы и эта точка зрения выражалась свободно наряду с более пацифистскими взглядами Дэниелса. Президенты часто прибегают к таким приемам. Сам заместитель морского министра, когда он стал президентом, вне всякого сомнения, не имел соперников в искусстве запускать чужими руками пробные шары»3. Если так, а Р. Тагвеллу нельзя отказать ни в любви к Ф. Рузвельту, ни в знании его, тогда оппозиция заместителя морского министра к ведению дел администрацией Вильсона предстает в ином свете. Скорее, он был не только дисциплинированным, но и понятливым служакой.

Ф. Рузвельт столкнулся с проблемой, которой не знал раньше, – организованным рабочим движением. Он вел дела военной судостроительной и судоремонтной промышленности, насчитывавшей перед первой мировой войной 50 тыс. рабочих, многие из которых входили в цеховые профсоюзы АФТ. Рузвельт очень быстро научился ладить с лидерами профсоюзов и добился того, что за время его пребывания в министерстве на верфях не случилось ни одной серьезной забастовки.

Споры с поставщиками не могли не укрепить репутацию Ф. Рузвельта как прогрессивного деятеля, причем она возрастала прямо пропорционально его усилиям в пользу большого флота. Он хотел больше кораблей, но рамки расходов определялись ассигнованиями конгресса. Необходимость получить наибольшую отдачу с каждого доллара приводила к тому, что заместитель морского министра яростно сопротивлялся монополистической практике взвинчивания цен. Политически это было нетрудно объяснить иными мотивами – якобы врожденной неприязнью ФДР к трестам. Добытую славу не приходилось делить ни с кем: в отличие от других министерств, в морском был только один заместитель министра.

В Вашингтоне вплоть до Второй мировой войны вспоминали, что, используя свой пост, Рузвельт заставил флот покупать очень плохой уголь из шахт, в которых имели денежные интересы его родственники. Он объяснял расширение круга поставщиков, которое действительно имело место, необходимостью сбить абсурдные монопольные цены на уголь. Биографы Рузвельта с негодованием отрицают эти инсинуации, ссылаясь на то, что, как только Рузвельту доложили о плохом качестве угля, он немедленно приостановил действие соответствующих контрактов.

Рузвельт назначил Хоу помощником и все семь с половиной лет получал от него квалифицированную помощь и здравые советы, в первую очередь в вопросах труда. Он оказался просто неоценимым в политическом лабиринте Вашингтона. Хоу учил способного администратора искусству возможного, а главное – умению выжидать и не связывать себя участием в непопулярных мероприятиях.

Пуританин Дж Дэниелс усердно служил богу своему и посему, а также в интересах укрепления воинской дисциплины запретил употреблять спиртные напитки даже в офицерских кают-компаниях на кораблях. Моряки расценивали это как неслыханное покушение на святые традиции флота, иные даже утверждали, что выбита сама основа морского боевого духа. Когда был отдан приказ, Рузвельт оказался в уместной командировке. Язвительный Хоу сообщал ему из Вашингтона: «Я знаю, как вы сожалеете о том, что не находитесь на месте и не можете разделить славу (приказа). Конечно, я сообщу корреспондентам только следующее: вы не в Вашингтоне и, естественно, ничего не знаете».

Адмиралы предпочитали иметь дело с заместителем, а не с самим министром. Рузвельт тешил себя иллюзией, что он с большей легкостью нашел с ними общий язык, чем Дэниелс, лукавые царедворцы поддерживали его в счастливом заблуждении – обычно они задерживали представление различного рода раздутых требований, пока Дэниелс был в Вашингтоне. Стоило ему уехать, как толпа просителей осаждала исполняющего обязанности министра – ф. Рузвельта. Он же серьезно считал себя флотоводцем. Когда выяснилось, что заместитель морского министра не имел флага (президент и министр имели), Ф. Рузвельт немедленно приказал по собственному рисунку изготовить таковой. Отныне, стоило ему ступить на палубу военного корабля, гремел салют из 17 орудийных залпов, а на мачте взвивался личный флаг. И все же заместитель морского министра не был всесилен, ему так и не удалось заставить моряков принимать приказы от Хоу.

«Знаете, что случится, если Хоу появится на корабле? – заявил Рузвельту какой-то капитан, которому он сообщил о намерении послать Хоу с инспекционной поездкой. – Как только он ступит на борт, его схватят, разденут и отмоют с песком и мылом». Хоу был равнодушен к оценке моряков: военные не имели голоса на выборах, между тем организованное рабочее движение – сила в политике. С его лидерами Хоу считался.

Рузвельт вызывал профессиональное уважение. Он неоднократно брал командование военными кораблями и показал умение проводить быстроходные эсминцы в тяжелых водах. Молодой ФДР хорошо узнал на флоте молодых офицеров – Уильяма Д. Леги, Уильяма Ф. Хэлси, Гарольда Р. Старка и Хасбенда Э. Киммеля; все они (за исключением Киммеля, опозорившего свои седины в Перл-Харборе) вели в бой американский флот в годы Второй мировой войны.

Наконец, Рузвельт хорошо понял значение флота во внутренней политике как средства рекламы. С 1913 года в день национального праздника 4 июля военный корабль ежегодно бросал якорь на Гудзоне, около Гайд-парка и города Пугкипси. В том же 1913 году новый линкор «Норе Дакота» получил приказ отметить день 4 июля у города Истпорт, штат Мэн. Офицеры корабля проклинали мудрецов, оторвавших их от семей в праздник, – они обычно оставались в этот день на базе. Однако поблизости от Истпорта на островке Кампобелло находился заместитель морского министра.

В палящий летний зной офицер с линкора в парадном мундире с эполетами, придерживая палаш, шел по улице Истпорта. Он должен был доложить ФДР о прибытии линкора. Навстречу бежал парень в открытой рубашке и широких фланелевых брюках. Искренне позавидовав ему, офицер закричал: «Эй, ты, как найти этого типа Рузвельта?» Парень оказался ФДР. Он просил передать капитану, что поднимется на борт и произведет смотр экипажа. И хотя он не одет должным образом, следует произвести салют в честь заместителя морского министра. Обывателей порадует грохот орудий.

Когда на корабле вспыхнули молнии холостых орудийных выстрелов, они убедились в мощи флота США и всемогуществе заместителя морского министра.

II

Среди благ, которые несет с собой в Соединенных Штатах занятие крупного поста в системе федерального правительства, участие в руководстве «разделом добычи» дает возможность вознаградить за верность старых единомышленников и приобрести новых друзей. Победившая партия проводит раздачу постов в системе федеральных властей.

Просителей из родного штата оказалось великое множество, и их обуревал такой завистливый голод власти, что Рузвельту пришлось использовать хорошие отношения и с министром почт А. Бюрлсоном, и с министром финансов У. Мак-Аду. Боссы Таммани очень быстро разглядели за готовностью Рузвельта хлопотать по таким делам отнюдь не наивное желание прослыть благодетелем, а хорошо рассчитанный план – выдвигать своих людей, готовить почву для себя. Таммани заподозрила недоброе – возникновение соперничающей политической организации под контролем Рузвельта.

Тут в штате разразился скандал, весьма заурядный для американской политической жизни. «Простачок Билли» – У. Сульцер, проведенный Таммани в губернаторы, взбунтовался. Еще недавно послушное орудие в борьбе против сенатора Рузвельта, «простачок Билли», переименовав здание ратуши в «народный дом», обрушился на Ч. Мэрфи и его присных. Рузвельт из-за кулис поощрял свободомыслящего губернатора, но Сульцер переоценил силы. Таммани без большого труда доказала, что губернатор пустил средства из избирательного фонда в спекуляции на бирже. Дело обернулось худо для Сульцера, и он бросился за защитой к Рузвельту, прося, чтобы тот ходатайствовал перед Вильсоном о заступничестве. Хоу стоял на страже интересов ФДР, и «простачок Билли» получил от заместителя морского министра изящный и бессодержательный ответ (a nice pussy-footed answer). Сульцер был отстранен от должности и привлечен к уголовной ответственности.

Конечный результат скандала оказался неожиданным. Добрые граждане штата преисполнились отвращения к грязным махинациям не только Таммани, но и демократов вообще. Падение Мэрфи и торжество республиканцев представлялись неизбежными.

Рузвельт решил, что пробил его час, и попросил Вильсона поручить ему восстановить пошатнувшийся престиж демократической партии в штате. Вильсону было нетрудно понять, куда метил не по годам бойкий ФДР – стать губернатором ключевого штата.

Ободренный кажущейся поддержкой президента, ФДР инспирировал слухи о том, что он будет выдвинут губернатором штата Нью-Йорк Скоро об этом заговорили газеты. Рузвельт надеялся достичь губернаторского кресла на волне негодования по поводу продажности клики Мэрфи. Таммани, однако, собрала силы. 23 июля 1914 г. председатель важнейшего комитета по ассигнованиям палаты представителей Дж Фицджеральд, выступая по поручению двадцати конгрессменов, представлявших город Нью-Йорк, негодовал: «Клеветники, заявляющие, что они говорят от имени администрации, изображают нас как наймитов жуликов, грабителей и авантюристов». Вильсон, давно простивший Таммани Балтимор, отчетливо усмотрел дилемму – двадцать голосов в палате представителей или один честолюбивый заместитель морского министра.

На следующий день американцы прочли в «Нью-Йорк таймс» заявление Вильсона: «Я питаю самые добрые чувства к мистеру Фицджеральду и никогда не одобрял характеристики конгрессменов от Таммани как наймитов жуликов, грабителей и авантюристов». С надеждами на пост губернатора пришлось расстаться. ФДР сделал мину при плохой игре, опубликовав негодующее опровержение распространившихся слухов о том, что собирался когда-либо баллотироваться на эту должность.

Несмотря на уроки Хоу, Ф. Рузвельт все еще был зеленым политиком. Воспользовавшись отъездом в отпуск своего наставника, Франклин по горячим следам за опровержением выступил с заявлением, что намеревается выставить свою кандидатуру в качестве сенатора от штата Нью-Йорк. Луи он послал телеграмму. Извиняясь, Франклин сослался на то, что «еще не научился владеть собой», а также сообщил, что этого требуют «важные политические соображения». Под ними он вновь имел в виду поддержку Вильсона, который пообещал исправиться и на этот раз быть за Рузвельта.

Хотя Хоу томили тяжкие предчувствия, ФДР удержу не знал: он открыл энергичную кампанию в демократической организации штата. Боссы Таммани сохранили каменное спокойствие и, поразмыслив, выдвинули свою кандидатуру – посла США в Германии Дж Герарда. Защита им интересов американских граждан в Европе в связи с начавшейся Первой мировой войной получила самую широкую известность в Соединенных Штатах. Герард, естественно, не мог покинуть Берлин и через государственный департамент справился у президента, стоит ли ему соглашаться. Из Вашингтона ответили утвердительно.

Франклин так и не разобрался в создавшемся положении. Он с азартом задавал своему сопернику риторические вопросы: если Герарда изберут, будет ли он подчиняться Мэрфи, или, если война затянется, где сенатор сочтет необходимым исполнять свои обязанности – в Вашингтоне или в Берлине. Посольство США в Германии отмалчивалось. «Трудно вести кампанию против кротов», – жаловался Франклин на митингах. По совету Мэрфи его кандидаты «отказываются вылезти из нор и изложить свои принципы в соответствии с духом открытой избирательной кампании». ФДР пытался изобразить себя кандидатом, одобренным администрацией. Он прибегал к бесстыдной лести в адрес правительства. «Между мэрфизированным Олбани и вильсонизированным Вашингтоном разница столь же велика, как между долиной и горными пиками»4, – сообщал он. Все напрасно.

Он проиграл. Герард получил на первичных выборах в октябре 210 765 голосов, Рузвельт – 76 888 голосов. Все идет своей чередой, на выборах в сенат в ноябре республиканец нанес поражение Герарду.

Руководство партии проучило Ф. Рузвельта, ему указали на его место. Урок пошел впрок. Он понял, что без Таммани далеко не уйти, боссы Таммани, в свою очередь, пригляделись к ФДР в действии. Ставка на него не сулила крупного проигрыша. В кампании против Герарда, проведенной в одиночку, он выглядел совсем неплохо.

III

В канун той мировой войны правители Соединенных Штатов не уставали напоминать Старому Свету, что заокеанская республика достигла статуса великой державы.

Теодор Рузвельт в бытность президентом постарался пробудить мир к пониманию вновь обретенной мощи США. В 1907–1909 годах американский флот по его приказу совершил кругосветное плавание. Шестнадцать линкоров в громе орудийных салютов показали звездное знамя на всех океанах земного шара. Демонстрацией «белого флота» – линкоры сияли белой эмалевой краской – Т. Рузвельт гордился до конца своих дней. Администрация Вильсона, хотя и в меньших масштабах, продолжала его дело.

25 октября 1913 г. Ф. Рузвельт напутствовал участников очередной воинственной вылазки американцев – девять линкоров отправлялись в шестинедельное плавание по Средиземному морю: «Посылая вас представителями нынешнего флота США, мы надеемся показать Старому Свету, что достижения и традиции прошлого сохраняются и развиваются в интересах блестящего будущего». Отправка эскадры сопровождалась оглушительной риторикой самолюбования. Лишь немногие газеты высмеивали самодовольных организаторов плавания. Как заметила газета «Ньюс» (город Галвстон), «если эти линкоры и символизируют что-нибудь мыслящему человеку, то ему ясно одно: мы, как и большинство других наций, придерживаемся средневековых убеждений – необходимыми средствами решения международных споров являются все еще убийство и разрушение. На наш взгляд, просто издевательство демонстрировать линкоры перед другими народами как доказательство нашей доброй воли». Столичный житель Франклин Д. Рузвельт не мог разделять мнение редактора провинциальной газеты.

День начала войны в Европе – 1 августа 1914 г. – застиг ФДР за обычным занятием – пропагандой большого флота, хотя и в несколько необычных обстоятельствах. Конгрессмен Дж Ротермел раздобыл для своего городка Ридинга старый якорь с линкора «Мэн». Местные патриоты водрузили якорь на площади как символ мощи американского флота. Тут подоспели выборы, и его противник нагло заявил, что якорь вовсе не с линкора, а привезен бог знает откуда. Оскорбленный в лучших чувствах (переизбрание повисло на волоске) конгрессмен вызвал на помощь Ф. Рузвельта. Заместитель морского министра откликнулся на зов и в горячей речи заверил жителей городка в подлинности якоря: «Как вы могли подумать, что правительство славных Соединенных Штатов способно передать вам поддельный якорь», – и подчеркнул необходимость крепить морскую мощь США.

Исполнив свой патриотический долг (правда, конгрессмена так и не переизбрали), ФДР отправился в обратный путь в Вашингтон. В поезде он и узнал о гигантском пожаре в Европе. Горя желанием действовать, он прибыл в морское министерство, погруженное в сонную дремоту, – было время летних отпусков. Он с отвращением пишет Элеоноре: «Эти добряки, подобные У. Дж Б. (Брайану. – Н. Я.) и Д. Д. (Дэниелсу. – Н.Я), понимают столько же, что означает всеобщая война в Европе, сколько Эллиот (сын Рузвельта четырех лет. – Н. Я.) разбирается в высшей математике». И далее: «Мистер Дэниелс опечален главным образом потому, что его вере в человеческую натуру, цивилизацию и прочему идеалистическому вздору нанесен ужасающий удар. Поэтому мне приходится в одиночку браться за дело и готовить планы, что надлежит делать флоту»5.

По мнению американских историков, с первых дней войны в Европе Ф. Рузвельт творил просто чудеса в Вашингтоне, в то время как Дэниелс и другие пребывали в прострации. Два дела способному человеку не помеха: с середины августа до самого конца сентября он был занят известной нам кампанией по выборам себя в сенат США и неотлучно находился в штате Нью-Йорк. Биографы, однако, так и не объяснили, почему он был готов пожертвовать любимым флотом ради места в сенате.

Лишь Р. Тагвелл, на правах старого соратника, берет на себя смелость предположить: «Он витал в облаках и просто не мог отказаться от борьбы за место в сенате. Даже его любовь к флоту не была помехой. Он оставил бы его без сожаления ради того, что считал политическим повышением – шагом вверх»6. Поражение в штате Нью-Йорк побудило ФДР глубокой осенью 1914 года заняться своими прямыми обязанностями в министерстве.

Симпатии Рузвельта всецело были на стороне держав Антанты. В самом начале войны он сообщил Дэниелсу свой прогноз: «Вместо длительной борьбы, я надеюсь, Англия примет в ней участие и вместе с Францией и Россией продиктует мир в Берлине!» Ошибся не один Рузвельт, конца войне не было видно. Хотя Соединенные Штаты объявили о своем нейтралитете, он рано стал ратовать за усиленную военную подготовку страны. Между тем Вильсон требовал от соотечественников быть нейтральными не только в действиях, но и в мыслях. Публично было трудно отстаивать дело Антанты – американская плутократия была преисполнена решимости пока набивать карманы, ожидая истощения сторон; что же касается вступления США в войну – будущее покажет.

Возможности Рузвельта не шли далее его функций заместителя морского министра. Он мог вносить предложения Вильсону – создать совет национальной обороны, ввести всеобщую воинскую повинность, Дэниелсу – немедленно приступить к строительству большого флота. Его не слушали. Вначале 1915 года Франклин жаловался жене: «Я точно знаю, что совершу ужасно антинейтральный поступок». Он стал афишировать связи с английским послом Спринг-Рисом и атташе французского посольства Ла Буле. Заместитель морского министра пошел на рискованный шаг: злоупотребляя служебным положением, передал секретную информацию о состоянии американского флота сенатору Г. Лоджу и другим республиканцам, яростным критикам администрации Вильсона. Так он надеялся продвинуть морскую программу.

Германская подводная лодка 7 мая 1915 г. потопила «Лузитанию». Погибли 1200 человек, в том числе 124 американца. Инцидент решительно укрепил позиции Рузвельта. Государственный секретарь Брайан ушел в отставку. Шовинистическая пропаганда в США набрала силу. Предложение об увеличении флота и создании совета национальной обороны стало теперь исходить от Белого дома. Когда этот орган в августе 1916 года был учрежден, Рузвельт имел основание считать, что он внес свою лепту.

В рамках морского министерства Рузвельт не смог сделать много – его усилиями летом 1916 года был создан морской резерв в 50 тыс. человек, а группа резервистов приняла участие в маневрах флота. Рузвельт с трудом убедил командование флота взять на борт этих лиц, и, имея в виду преодоление препятствия, он любил говорить об организованном им учебном плавании, что повысило боевую готовность военно-морских сил. Газеты, приведя поименные списки – группа была невелика, доказали: на военных кораблях проветрились богатые друзья Ф. Рузвельта, его коллеги по яхт-клубам.

Фигура Ф. Рузвельта вырастала главным образом благодаря его речам и статьям, посвященным подготовке флота. Он стыдил американцев – на жевательную резинку они тратят в год больше, чем на армию, а автомобильные покрышки ежегодно обходятся дороже флота. Воинственный заместитель морского министра, впрочем, шел в ногу с политикой администрации: 14 июня 1916 г. по улицам Вашингтона среди участников «парада подготовки» промаршировал сам В. Вильсон. В связи с событиями в Мексике – Панчо Вилья одержал новые успехи – президент приказал частям национальной гвардии занять позиции вдоль мексиканской границы.

Рузвельт, выступая на обеде морских резервистов в Нью-Йорке, заявил, что и они могут потребоваться на границе, хотя обедавшим так и осталось непонятно, что будут делать моряки на суше. Они покрыли одобрительным ревом тост организатора банкета, обращенный к Ф. Рузвельту: «Я надеюсь, что присутствующие не обидятся, если слово «заместитель»… будет вычеркнуто перед титулом этого человека». Газеты серьезно писали, что из Рузвельта получится лучший морской министр, чем Дэниелс.

Конфликт между министром и его заместителем был в значительной степени создан газетчиками. «Мы должны вступить в войну», – часто возглашал Франклин, переступив порог кабинета Дэниелса для доклада. «Надеюсь, что этого не случится», – спокойно отвечал министр из-за стола. Обменявшись этими приветствиями, оба погружались в текущую работу.

Война в Европе не отменила календаря американской политики – в 1916 году происходили очередные президентские выборы. Демократическая партия вела их под лозунгом: «Он (Вильсон. – Н. Я.) удержал нас от вступления в войну». Соответственно говорил Рузвельт, искренне призывая к военной подготовке и неискренне превознося необходимость нейтралитета. Внутренняя коллизия во взглядах между администрацией и им определила необычайный интерес Рузвельта к истории. В одной из речей, обосновывая невступление в войну, он прочитал яркий отрывок из исторического сочинения, в котором содержались яростные нападки на В… Он объяснил, что цитата взята из памфлета Томаса Пейна, критиковавшего Джорджа Вашингтона за нейтралитет во время войны Англии и Франции в конце XVIII века.

Ф. Рузвельт раздобыл где-то рукопись меморандума Дж Монро, написанного в 1814 году, в котором доказывалась необходимость участия США в европейских войнах. Заместитель морского министра направил рукопись президенту. Дорожа местом, он не осмеливался иначе выразить свои взгляды.

Оживление страстей в связи с избирательной кампанией помогло личной политической судьбе Ф. Рузвельта. Еще в 1915 году, поняв, что его борьба с Таммани была донкихотством, Франклин прилагает усилия к примирению. Началось с пустяков. Сыновья тщеславного конгрессмена Дж Фицджеральда получили почетные места среди зрителей при закладке линкора «Калифорния» на Бруклинской верфи в Нью-Йорке. Ф. Рузвельт стал поддерживать проведение на различные посты в штате кандидатов Таммани. Во время кампании 1916 года Франклин уже открыто выступил заодно с лидерами Таммани.

Победил В. Вильсон: он был переизбран, получив 9 129 606 голосов против 8 538 221, отданного кандидату республиканцев Ч. Юзу. Успех сплотил демократическую партию: 4 июля 1917 г. Рузвельт – основной оратор на собрании, созванном Таммани в Нью-Йорке по поводу 141-й годовщины независимости Соединенных Штатов. Сара была встревожена, она заклинала сына не иметь ничего общего с грязными политиканами. Разве не он поносил их много лет? «Не беспокойся по поводу речи 4 июля, – ответил сын матери, – ведь каждый в штате Нью-Йорк знает мою позицию». А чтобы не было сомнений, Франклин сфотографировался с боссами Таммани – Ч. Мэрфи и Дж Вурисом. Пенсне и галстук бабочкой заместителя морского министра отлично гармонировали с шутовскими регалиями, надевавшимися вожаками Таммани по торжественным случаям.

IV

Морское министерство в те годы помимо своих прямых обязанностей отвечало за администрацию в заморских владениях США, а также везде, где высаживалась американская морская пехота. Возникали различные проблемы, которые офицеры разрешали с военной прямотой. Губернатор командор Т. Мур, например, посланный на Самоа, в 1907 году издал распоряжение № 6, отменившее «языческий и варварский обычай» лишения невест девственности их отцами. Эти и иные проблемы унаследовал Ф. Рузвельт.

Когда в 1915 году возникли новые трудности на Самоа, заместитель морского министра со свойственной ему проницательностью объяснил: флот должен следить за тем, чтобы «губернатором всегда назначался скромный и здравомыслящий человек». Он указал, что основная цель американских аннексий – оборона Соединенных Штатов, которые, в свою очередь, должны вооружаться, чтобы защищать свои заморские владения, дабы агрессор не мог помешать «великому гуманному делу, почти завершенному в Панаме на наши деньги в интересах всего человечества». Это в равной степени верно в отношении «Гавайских островов, Пуэрто-Рико и стран Центральной и Южной Америки, которые мы рассматриваем как придерживающихся тех же идеалов свободы, что и США».

Ф. Рузвельт стоял за расширение американских владений в этом районе. Поскольку Гуантанамо на Кубе было трудно оборонять с суши, он настаивал на захвате новых островов. Именно в эти годы США купили у Голландии острова, переименованные в Виргинские. Рузвельт был необычайно доволен и собрался быть первым американским государственным деятелем, посетившим новое владение США, чтобы поднять там американский флаг. ФДР настаивал на все новых захватах7.

Летом 1915 года американская морская пехота высадилась на Гаити. Хотя в стране сохранились президент и правительство, она была низведена до уровня протектората США. Всем правило из Вашингтона морское министерство, на заседаниях кабинета Дэниелса шутливо-серьезно приветствовали: «Слава королю Гаити!» Оккупация породила массу проблем, которые было трудно решить из Вашингтона, и в январе 1917 года Рузвельт выехал туда с инспекционной поездкой.

По пути он остановился на Кубе, где в Гаване встретился с президентом М. Менокалом. Местный руководитель произвел на проезжего американца глубокое впечатление. «Он, очевидно, джентльмен, бизнесмен прогрессивного типа, и не один противник не поставит под сомнение его честность… Кубе, на мой взгляд, необходимо продолжение «упорядоченного прогресса», а не радикализм». Удовлетворенный, Рузвельт продолжил свой путь, а на Кубе через несколько дней разразилась революция. Обвинив германских агентов и в интересах спасения «упорядоченного прогресса», США направили на Кубу морскую пехоту, которая оккупировала остров до 1922 года.

На Гаити Рузвельт завоевал популярность правящей верхушки острова. Он упорно именовал свое посещение «визитом вежливости», хотя в заливе Порт-о-Пренс стояло около 50 американских военных кораблей, и старательно поддерживал фикцию «суверенитета» президента Дартиженава. Американские военные власти на острове получили урок от молодого заместителя морского министра. Президент и он должны были сесть в автомобиль для поездки по острову. Дартиженав первый ступил на подножку. Командующий американскими войсками на острове генерал-майор С. Батлер схватил его за шиворот и оттащил, чтобы дать дорогу Рузвельту. Он, однако, остановил старательного вояку, освободил дрожавшего президента и пропустил его вперед.

На острове Рузвельт интересовался главным образом «прогрессом», достигнутым под водительством морской пехоты. Он, как должное, выслушал сообщения о кровавых расправах американской солдатни над местным населением, принял петиции об освобождении, но не освободил заключенных, а по возвращении в Вашингтон принял активное участие в составлении конституции для Гаити. Ее основной чертой было разрешение иностранцам владеть землей. Впоследствии поразительный документ прозвали «конституцией Рузвельта». Правда, ФДР всегда отрицал, что это положение было внесено по настоянию «Нэшнл сити бэнк».

Морская пехота успешно провела «плебисцит» на Гаити: в пользу конституции – 69 377, против – 355.

V

1 февраля 1917 г. Германия объявила неограниченную подводную войну. Искомый повод для вступления Соединенных Штатов в войну был под рукой. Ф. Рузвельт полагал, что время выжидания прошло. В 1939 году он рассказывал: «Была первая неделя марта… Я явился к президенту и сказал: «Президент Вильсон, разрешите вернуть флот из Гуантанамо, направить корабли в доки Нью-Йорка, с тем чтобы подготовить их к участию в войне после нашего вступления в нее». Президент ответил: «Мне очень жаль, мистер Рузвельт, но я не могу разрешить этого». Я продолжал настаивать, он без объяснения причин отказал, заявив: «Нет, я не хочу, чтобы флот переводился на Север». Я служил во флоте, поэтому отчеканил: «Так точно, сэр» – и направился к двери. В дверях он вернул меня, заявив: «Я хочу объяснить вам то, что не желаю говорить публично. Я не хочу чего-либо… в области военной подготовки, что было бы определенно истолковано будущими историками как недружественный акт в отношении центральных держав»8.

Впоследствии Рузвельт неоднократно подчеркивал, что в последние месяцы перед объявлением войны Германии (с 3 февраля 1917 г., когда США разорвали дипломатические отношения с ней) он готовил американский флот только на свой страх и риск. Однако он не делал ничего без санкций президента и морского министра. Битва с администрацией была выдумана самим Рузвельтом много лет спустя. Заявления Рузвельта такого типа: «С 6 февраля по 4 марта мы на флоте совершили такие поступки, за которые нас можно было и все еще можно заключить на 999 лет в тюрьму» – нельзя принимать всерьез. Серьезно другое – ФДР совещался в то время с критиками правительства Дж П. Морганом, Т. Рузвельтом и др., обсуждая, как бы подтолкнуть его к решительным действиям, а эти люди могли многое.

18 марта 1917 г. пришли сообщения о потоплении германскими подводными лодками еще трех американских судов. 20 марта кабинет решил вступить в войну с Германией. 6 апреля конгресс объявил о том, что Соединенные Штаты находятся в состоянии войны с Германией.

Объем работы морского министерства решительно возрос – личный состав флота во много раз увеличился, достигнув к концу войны 497 тыс. человек. ФДР оказался среди военных руководителей громадного ведомства, что позволило ему неизмеримо пополнить опыт администратора. Хотя он и не избегал ответственности, а был только рад расширению функций министерства, Франклин попытался заговорить о вступлении в действующую армию. Вильсон и Дэниелс наотрез отказали: частично потому, что он был нужен на своем посту, а главным образом не желая способствовать дальнейшему росту популярности ФДР. С его речами, рассчитанными на завоевание национальной известности, администрация уже примирилась, в конечном счете, афишируя себя, он поднимал и престиж демократической партии. Но допустить повторения карьеры Теодора Рузвельта, который во время американо-испанской войны был в действующей армии, они не хотели. Военная слава в свое время прямо вывела Теодора Рузвельта в президенты.

У Франклина хватило здравого смысла отклонить предложение Морской лиги – открыть кампанию за смещение Дэниелса и назначение его морским министром. В то же время Рузвельт подстрекнул близкого к Вильсону журналиста У. Черчилля довести до сведения Белого дома о бюрократизме морского министерства. У. Черчилль выполнил поручение, присовокупив: если дела в министерстве не будут делаться быстрее, им займутся газеты и республиканцы. Это возымело действие: Вильсон приказал Дэниелсу быть энергичнее.

Своим величайшим достижением в годы Первой мировой войны Рузвельт считал установку минного заграждения через Северное море – от Англии до Норвегии, преграждавшего выход германским подводным лодкам в Атлантику. Полмиллиона мин, стоимость – 500 млн. долл. Рузвельту пришлось преодолеть многочисленные препятствия не только специалистов-моряков. Английский министр иностранных дел Бальфур указал, что вторжение в норвежские территориальные воды поднимет деликатные вопросы, регулируемые международным правом. Рузвельт возразил: «Если Норвегия не может выполнять свои обязанности по предотвращению прохода германских лодок через узкую полосу вдоль своего побережья, тогда представляется совершенно справедливым выполнить этот долг за нее». Несомненно, очень вольная трактовка международного права.

Работа началась лишь в августе 1918 года; до конца войны было установлено 70 тыс. мин, что обошлось в 80 млн. долл. Заграждение не успело сыграть сколько-нибудь значительной роли; скорее, введение системы конвоирования, улучшение приборов обнаружения подводных лодок и конструкций глубинных бомб имели куда большее значение, чем экстравагантный план заместителя морского министра. ФДР придерживался иной точки зрения. Много лет спустя с высоты трехэтажного Белого дома он считал, что «недовольство в германском подводном флоте стало возникать в начале октября 1918 года, оно перешло на крейсеры и линкоры и оказало громадное воздействие на мятеж всего германского флота. Не будет преувеличением поэтому заявить, что заграждение в Северном море, начатое установкой мин американским флотом и буквально навязанное британскому флоту, внесло определенный вклад в мятеж германского флота, затем в восстание в германский армии и, наконец, в окончание мировой войны»9. Историки иначе объясняют эти события.

В военные годы Рузвельту пришлось много заниматься трудовыми конфликтами. Он был в составе правительственного комитета, решившего не повышать заработную плату более чем на 10 процентов. АФТ приняла обязательство придерживаться «открытого цеха» на время войны. Но профсоюз плотников, работавших на предприятиях, выполнявших заказы флота, выступил за «закрытый цех». Рузвельт пригрозил, что в таком случае он обратится к лицам, занятым на гражданской службе. Рузвельт вообще считал, что на время войны следует принять чрезвычайные меры. «Всеобщая повинность должна применяться ко всем мужчинам и женщинам, а не только к мобилизованным в армию и флот. Чем скорее поймут этот принцип, тем лучше», – писал он в 1917 году. Сам Рузвельт, как видно, не понимал, что означало бы претворение в жизнь указанного «принципа».

В апреле 1917 года журнал «Эра» писал, имея в виду его многочисленные выступления на этот счет: «Когда я читаю глупые и претенциозные суждения мистера Такого-то, который с гипертрофированным патриотическим пылом требует обязательной воинской службы для всех американских юношей, я вижу вдохновляющую наивность! Какой прекрасной проверкой тезиса было бы, если бы мистер Такой-то со своими пятью сыновьями вскарабкались по грязным ступенькам вербовочного пункта… и завербовались в армию. После года службы пусть они придут и скажут, что за преимущества они приобрели». ФДР немедленно направил статью помощнику генерального прокурора с пожеланием «запереть писаку и всю его банду в тюрьму в Атланте до конца их дней». Министерство юстиции официально ответило: нет закона, по которому можно привлечь к ответственности за подобного рода статьи.

В 1916 году Рузвельт, в пику Дэниелсу, сообщил комитету по военно-морским делам палаты представителей: «Я не думаю, что правительственные предприятия должны производить все для флота, исключив частные фирмы». В январе 1917 года министр и заместитель заняли противоположные позиции, давая показания в том же комитете по вопросу о чрезмерных прибылях судостроительных фирм. Рузвельт вовсе не считал прибыли из ряда вон выходящими. Хотя Дэниелс с цифрами в руках доказывал выгодность государственного строительства, Франклин сделал все, чтобы воспрепятствовать расширению производственных мощностей на государственных заводах и верфях, выдавая заказы монополиям.

Он настаивал: функция государственных предприятий в войну – дополнять частную промышленность, а в мирное время – служить сверх прямого назначения своего рода лабораторией, в которой определяются издержки производства, с тем чтобы не переплачивать. Если так, тогда следующим логическим шагом было бы выступление против гигантских трестов в пользу свободной конкуренции среди поставщиков. Практика ФДР была противоположной. Морское министерство щедро раздавало заказы тем корпорациям, руководители которых знали Рузвельта. Возникавшие скандалы не были слишком заметными в оргии военной наживы, захлестнувшей Вашингтон. Один из знавших систему распределения контрактов морским министерством заметил: Рузвельт – «находка для любого, кто учился с ним раньше. Богатство или высокое социальное положение давали вес человеку».

Конечно, он был занят до предела. Но Рузвельт был молод, а война бешено ускорила темп жизни. Хотелось успеть все, и в лихорадочной атмосфере «войны за окончание всех войн» расцвел роман Франклина с Люси Мерсер. В 1913 году Элеонора пригласила 2 2-летнюю Люси работать своим секретарем. Женщина редкой красоты и такта быстро вошла в семью заместителя морского министра. К ужасу матери и глубокой скорби жены было замечено, что Франклин и Люси полюбили друг друга отнюдь не платонически. Семейная жизнь вошла в полосу суровых штормов. Летом 1917 года Элеонора, забрав детей, уехала в Кампобелло.

Она прислала письмо Франклину, жалуясь, что больше не нужна. «Глупая девочка, – ответил муж, – как ты можешь думать или у тебя возникает даже тень мысли о том, что я не хочу, чтобы ты была здесь, ведь ты знаешь, что я хочу этого! Но честно говоря, сейчас тебе нужно провести безвыездно шесть недель в Кампобелло». Тем летом Франклин, вероятно, был готов порвать с Элеонорой. Но возникли многочисленные препятствия: соображения карьеры, сильнейшее вмешательство матери. Она категорически заявила сыну: «Я стою за старые традиции и в семейной жизни», – добавив самое убедительное: если Франклин не порвет с Люси, она прекратит денежные дотации ему. Наконец, сама Люси. Для нее, убежденной католички, было немыслимым связать себя в лоне церкви с разведенным мужчиной, отцом пяти детей.

Семейная пропасть была как-то ликвидирована. Франклин, казалось, навсегда порвал с Люси. В 1920 году она сочеталась браком с У. Рутерфердом, на тридцать лет старше ее, принадлежавшим к избранным семьям Нью-Йорка. Но дружба Франклина и Люси не прервалась. Обо всем этом знали немногие. Элеонора до последних дней жизни ФДР питала крайнее озлобление к Люси10. Не простила она и Франклина. Собственно, с того момента, когда Элеонора обнаружила доказательство – любовные письма в почте мужа, она начинает искать самостоятельный путь в жизни, помимо семьи11.

VI

Все же война доминировала над всем, хотя и была далеко от Вашингтона. Самые пылкие американские юноши уже были на пути к кровавым траншеям Франции; ФДР носил револьвер, выданный ему в 1917 году секретной службой. Пронесся слух, что германские агенты готовят покушения на руководящих американских деятелей. Если так, тогда жизнь заместителя морского министра была под угрозой.

ФДР доказывал свое мужество. Отправив летом в Кампобелло Элеонору с детьми, он, по собственным словам, конечно, в глухом одиночестве коротал ночи в опустевшем доме. И вот как-то ночью на первом этаже послышался подозрительный шум… На следующий день ФДР отчитывался в письме жене: «Мне показалось, что в дом забрались. Я с полчаса сидел в ожидании на верху лестницы с револьвером в руке. Виновником оказался код»12.

Франклин Д. Рузвельт всей душой рвался принять участие в настоящих боях и сражениях. Ради этого он пожертвовал почти бесспорной возможностью теперь быть избранным губернатором штата Нью-Йорк. Отношения с Таммани наладились. Вильсон считал, что Рузвельту не следует отклонять предложение выставить свою кандидатуру на выборах губернатора. Франклин не хотел и слышать об этом. «Он остро чувствовал, что в его политической карьере недоставало чрезвычайно важного элемента. В то время как сотни тысяч американцев были в форме, он был в штатском. Он даже не побывал за океаном»13. Летом 1918 года ФДР настоял на выезде со специальной миссией в Европу – инспектировать американский флот в европейских водах, обсудить с правительствами держав Антанты различные вопросы.

Хотя можно было отправиться на комфортабельном транспорте, война требовала жертв. 9 июля 1918 г. ФДР поднялся на борт нового эсминца «Даер». Капитан уступил свою каюту высокопоставленному гостю, на мачте взвился флаг заместителя морского министра, и двадцать первое путешествие Франклина через Атлантику началось. Шли в составе конвоя, периодически меняя курс; очень часто объявлялась тревога: подводные лодки. Если сигнал тревоги звучал ночью, на мостике эсминца неизменно появлялся ФДР в пижаме, готовый лично вести корабль в бой. Днем он разгуливал по кораблю в форме собственного изобретения – защитного цвета бриджах и кожаной куртке. Плавание в конвое не принесло особых тревог, кроме ложных. Правда, как-то на эсминце случайно выстрелили из четырехдюймового орудия и снаряд просвистел над самыми головами стоявших на мостике.

Ужасы войны ожидали «Даер» у Азорских островов, куда эсминец, отделившись от конвоя, зашел за топливом. Вблизи островов испортилась машина, и около часа, пока ее чинили, эсминец дрейфовал. По прибытии в порт капитану сообщили, что получена радиограмма с судна в 50 милях, преследуемого подводной лодкой. Рузвельт сослался на этот факт в докладе Дэниелсу как на доказательство необходимости прислать на базу на Азорских островах «охотников» за подводными лодками. И все. Элеоноре он написал, что «подводная лодка была поблизости от порта, но не решилась атаковать!»

Чем дальше уходил памятный день, тем ближе, по словам ФДР, оказывалась к «Даеру» зловещая субмарина. Уже осенью 1918 года он утверждал, что с лодки видели «Даер», но не напали, побоявшись связываться с эсминцем. В 1920 году со слов ФДР история описывалась в газетах так: «Даер» превратился в линкор, «германская подводная лодка появилась у одного его борта, затем исчезла. Потом ее увидели с другого борта, и она окончательно скрылась из виду». Газеты были склонны усматривать в этом эпизоде боевое крещение заместителя морского министра. Дабы запечатлеть навек исторический день, ФДР нанял художника, написавшего картину «Американский эсминец «Даер», флагман заместителя морского министра, в гавани Понта-дель-Гада, Азорские о-ва, июль 1918 года». Картину повесили на видном месте в доме в Гайд-парке.

В конце июля Рузвельт прибыл в Англию, где провел переговоры в адмиралтействе о координации действий флотов США и Англии. 29 июля его принял король, и в тот же день он впервые встретился на обеде с У. Черчиллем, тогда морским министром Англии. Расставшись, оба начисто забыли о встрече, и лишь в годы Второй мировой войны им напомнили, что они лично знакомы. Ллойд Джордж в беседе с ФДР пожаловался на то, что стачки затрудняют военное производство. Рузвельт заверил собеседника, что «английские профсоюзы не возбудят симпатий у нашей АФТ, а твердая политика английского правительства встретит самое горячее одобрение со стороны США».

Он «обозрел» заботу о раненых, в том числе американцах, в Англии. С большой похвалой отозвался о семье Асторов, устроивших у себя госпиталь на 1100 коек, который «сейчас заполнен едва на четверть, но, конечно, пополнится с прибытием новой партии… Они превратили свой итальянский садик в прекрасное маленькое кладбище для американцев, умирающих в госпитале». Заметки вскользь визитера из-за океана с завидными нервами и абсолютным присутствием духа. Что поделать, война!

31 июля ФДР оказался наконец у фронта во Франции. 4 августа он побывал на позициях американской 155-миллиметровой батареи. Оглушительный взрыв заставил некоторых из группы броситься на землю, но то был только выстрел хорошо замаскированного орудия рядом.

Боевой день запал в память ФДР на всю жизнь. 11 декабря 1944 г. он продиктовал воспоминания о нем: «Посмеявшись вместе с расчетом, мы подошли к орудию. Офицер-артиллерист нацелил его на французскую железнодорожную станцию в 12 милях. Я дергал шнур: самолет-корректировщик сообщил, что в первый раз был недолет, а другой снаряд угодил прямо на станцию, вызвав большое смятение. Я никогда не узнал, сколько убил гуннов!» Поездка по следам недавних боев – изрытые поля, расщепленные деревья, разрушенные деревни – очень взволновала ФДР. Он хотел видеть все, и сопровождавшим офицерам пришлось приложить немалые усилия, чтобы он не попал под вражеский огонь. Адъютант, пытавшийся водить его по спокойным местам, впал в немилость у ФДР и едва не был уволен с флота.

Из Франции ФДР отправился в Италию, где необычайно расхвалил успехи англичан в борьбе с немецкими подводными лодками в Атлантике. Он предложил перенять их методы, а главное – взять английского адмирала командовать на Средиземном море. Получился дипломатический конфликт, дошедший до Вашингтона. 10 сентября Вильсон приказал Дэниелсу впредь заранее сообщать имена лиц, отбывших в Европу, ибо «ездит их без счета и они берут на себя смелость говорить от имени правительства».

Перед возвращением на родину Ф. Рузвельт побывал в Сен-Назере, где инспектировал американскую сверхтяжелую батарею: 14-дюймовые морские орудия устанавливались на железнодорожные платформы. Батарея захватила воображение Франклина: ее обслуживали моряки, она должна была принять участие в боях – орудия стреляли на 40  км. ФДР договорился с командиром, что он сможет рассчитывать на зачисление в батарею в чине капитан-лейтенанта. Намерение, по-видимому, было серьезным.

Вмешалась болезнь. На обратном пути Франклин свалился в инфлюэнце, осложненной воспалением легких. 19 сентября его на носилках снесли с корабля в Нью-Йорке и поместили в госпиталь. Только в середине октября он смог вернуться к работе. Первым делом ФДР бросился к Вильсону просить о зачислении в действующую армию. Президент лаконично объяснил: он опоздал – уже получено обращение Макса Баденского о заключении перемирия. 11 ноября 1918 г. Первая мировая война окончилась.

В июне 1921 года, прослышав, что в Гротоне составляется список выпускников школы – участников войны, который будет выбит на специальной доске в здании школы, Рузвельт писал ответственным за это дело: «Хотя я и не носил форму, мое имя следует поместить в первом разделе среди тех, кто «служил», в первую очередь потому, что я служил по ту сторону Атлантики, меня пощадили торпеды и снаряды и я, по существу, руководил боевыми делами флота в Европе, пока находился там». Он также подал заявление о вступлении в «американский легион».

VII

ФДР не пропустил грандиозного спектакля – Парижской мирной конференции. Он буквально вырвал у Дэниелса согласие на новую поездку в Европу, на этот раз с Элеонорой, формально для наблюдения за демобилизацией и отправкой в США личного состава флота и морской пехоты. Отдав дань Парижу, увидев или познакомившись с руководителями конференции, ФДР объездил Францию и побывал на Рейне, где стояли американские части. С полей сражения он увез груды трофеев – каски, корпуса снарядов и т. д. Ликвидация американского имущества во Франции повлекла за собой отчаянный торг с французами. Хотя они не взыскивали плату за землю под могилами американских солдат, как сплетничали в Вашингтоне, ФДР пришлось немало потрудиться, улаживая имущественные споры.

О больших политических вопросах, обсуждавшихся в Париже, ФДР знал только как наблюдатель со стороны. Его просто не пустили бы в высшие советы конференции, даже если бы он и захотел. Проницательный ФДР понял, что пугало до синевы миротворцев в Париже: революционный подъем во всем мире, Октябрьская революция и Советская власть в России. О происходившем в действительности в нашей стране ФДР, несомненно, имел самое предвзятое и смутное представление. Он охотно выслушивал басни о «зверствах» большевиков; российских контрреволюционеров тогда было множество в Париже. В письме ФДР Элеонора сокрушалась: нужно было бы назначить друга Т. Рузвельта генерала Л. Вуда «командовать в Сибири» вместо генерала У. Грэвса14.

По возвращении в США (вместе с Вильсоном в конце февраля 1919 г.) ФДР счел возможным в речи 1 марта даже заявить, что в Советской России проводится «национализация женщин в аморальных целях». Некто Э.Франк писала Ф.Рузвельту после его леденящего кровь выступления: «На завтраке в честь Лиги Наций в прошлую субботу вы с презрением отозвались о тех, кто не верит, что русские солдаты национализировали женщин. Если это правда, давайте говорить об этом с прискорбием, а не акцентируя внимание, – примерно так, как мы бы говорили об обычном случае линчевания у нас»15.

1 февраля 1919 г. миллионер Э. Догени рассказал журналистам, что величайшая опасность грозит Америке – социализм, коммунизм и большевизм. «Большинство профессоров в США, – указал он, – учат социализму и большевизму… Уильям Бойс Томпсон учит большевизму, и он еще может обратить Ламонта из дома Дж П. Моргана. Вандерлип – большевик, Г. Кран – также… Генри Форд – еще один большевик (речь идет о крупнейших монополистах. – Н. Я.), они же составляют большинство среди сотни профессоров-историков, которых Вильсон брал с собой за границу». Догени был просто глуп, но революционный подъем в Соединенных Штатах, порожденный внутренними причинами, был налицо.

В войну американцев призывали жертвовать во имя великой миссии «спасения демократии», но по ее завершении народ воочию увидел, что защищалось, в сущности, право богачей наживаться и бедняков – влачить жалкое существование. В 1914–1918 годах в стране появилось несколько десятков тысяч новых миллионеров, в то время как 90 процентов трудящихся не имели прожиточного минимума. Между тем волнующие вести приходили из других стран: в России власть взял трудовой народ; Европа бурлила; в Азии поднималось национально-освободительное движение. Народы, прошедшие войну, требовали лучшей жизни.

Соединенные Штаты не остались в стороне от этого процесса – в 1919 году волна стачечного движения охватила страну. Бастовал каждый пятый рабочий. 31 августа – 1 сентября 1919 г. была основана Коммунистическая партия США. Усилились протесты против политики Вильсона, принявшего участие в вооруженной интервенции в Советской России.

В те дни перехода от войны к миру, как никогда раньше, социалисты страстно говорили и яростно боролись за лучшее будущее. Победоносная Советская Россия олицетворяла весну человечества. Иные нетерпеливые в Соединенных Штатах были уже готовы, засучив рукава, приняться без промедления за строительство советской Америки. Монополистический капитализм не замедлил с ответом: искусно раздуваемый великий «красный страх» заползал в дома обывателей. Бюро расследований министерства юстиции, военная контрразведка, полиция, толпы «добровольцев» обрушились на инакомыслящих. Заподозренных в прогрессивных взглядах хватали повсюду, заточали в тюрьмы, депортировали, «В Америке, – говорил В. И. Ленин, – в этой стране, что раньше называлась самой свободной страной, – социалистами переполнены тюрьмы»16. Выступая с речью в ноябре 1918 года, В.И.Ленин подчеркивал: «Не забывайте, что в Америке мы имеем самую свободную республику, самую демократическую, но это нисколько не мешает тому, что империализм там действует так же зверски, что там не только линчуют интернационалистов, но что толпа вытаскивает их на улицу, раздевает донага, обливает смолой и зажигает»17. Эти преступления были не выходками отдельных озверевших громил, а государственной политикой правительства США, стремившегося в корне уничтожить «большевистскую заразу». Они вошли в американскую историю как «пальмеровские облавы» – по имени тогдашнего министра юстиции США М. Пальмера.

Хорошим тоном в буржуазной Америке были признаны бешеные нападки на коммунизм. ФДР был отменно воспитан и всегда считался со взглядами своего круга. Он не шел, да и не хотел идти наперекор течению, однако его не захлестнула волна истерии. Рузвельт полагал, что борьбу с левыми идеями не следует вести методами кавалерийской атаки, а ответом на них должно служить укрепление государства сверху донизу в рамках американского образа правления.

Выступая перед членами реакционнейшей организации «Рыцари Колумба» в августе 1919 года, ФДР сказал: «Ныне во всем мире существует беспокойство, в других странах куда больше, чем в нашей. В этом беспокойстве есть элемент стремления получить что-то за ничто». Что делать? ФДР указал, что необходимо приучать людей делать сбережения или приобретать акции, тогда все беды капитализма исчезнут сами по себе. Или, говоря его словами, «если бы каждая семья имела хотя бы стодолларовую облигацию США или акцию на эту сумму в любой законной корпорации, тогда разговоры о большевизме тотчас же прекратились и мы походя более демократически решили бы все наши проблемы». Оратор, однако, не объяснил, на что американец приобретет указанные облигации или акции.

Методы борьбы с радикализмом, широко применявшиеся тогда в США, не пришлись по сердцу ФДР. В декабре 1919 года, в то время, когда легислатура штата Нью-Йорк незаконно исключила из состава депутатов пять социалистов, директор государственного судостроительного завода в Бостоне обратился к Рузвельту с просьбой санкционировать увольнение четырех механиков «по соображениям безопасности». Заместитель морского министра, ознакомившись с делом, ответил в отношении трех из них: «Ни вы, ни я не можем выгнать человека с работы только за то, что он является социалистом. Случилось так, что социалистическая партия находится в официальном списке партий, допущенных к выборам почти во всех штатах». Что касается четвертого, то «утверждают, что он распространял революционную литературу на заводе, в которой пропагандировалась советская форма правления, что, по моему мнению, является ударом по нашей системе правления. Это совсем другое дело»18. Механик был выброшен за ворота завода.

Дабы навести порядок, ФДР неустанно требовал коренных изменений в системе правления США.

Изумленному комитету конгресса ФДР сообщил: хотя правительство и является крупнейшим бизнесменом в стране, «конгресс ведет свои дела так, что, по критериям частного предпринимательства, он бы обанкротился в одну неделю… Эта система по сравнению с нынешними условиями в Америке устарела по крайней мере на сто лет». Он призывал немедленно реорганизовать и органы исполнительной власти, а именно иметь меньше чиновников, но платить им больше, что с лихвой окупит себя. Из 10 тысяч служащих в системе морского министерства «2 тысячам следовало бы быть либо в госпитале, либо в могиле, а я законом вынужден использовать их», – сокрушался Рузвельт.

Неотъемлемой частью реорганизованных по рузвельтовскому рецепту Соединенных Штатов должна была стать всеобщая воинская повинность. «Она нужна нам, – восклицал ФДР, – против анархии и большевизма, против классовой ненависти, против снобизма; она создает дисциплину, хорошее товарищество, порядок и более широкий американизм». Используя свое положение заместителя морского министра, Рузвельт стремился, устраивая бесконечные парады, довести до сознания американцев обаяние военной службы. Это нанесло порядочный урон его политической репутации, но ФДР просто ничего не мог поделать с собой – ему милы были медь военных оркестров и колонны марширующих солдат, даже когда в апреле 1919 года у Белого дома он принимал парад, проходивший без привычного грохота сапог, – демонстрировал свою готовность женский вспомогательный батальон флота. «Я твердо стою на том, – говорил Рузвельт 26 февраля 1920 г., – что, если мы не наведем порядка в нашем собственном доме и американскими конституционными средствами не сделаем собственное правительство столь же эффективным, как наши частные компании…. распространятся доктрины, с помощью которых стремятся добиться изменений неконституционными методами».

ФДР не только говорил, но и действовал в рамках своих прерогатив заместителя морского министра. В конце Первой мировой войны в США еще не было коммерческого радиовещания, флот контролировал 85 процентов всех имевшихся радиостанций. ФДР вместе с Дэниелсом попытался провести через конгресс закон о том, что все радиовещание должно находиться в руках государства. Это не удалось, станции были проданы частной компании. Безуспешными оказались усилия ФДР подчинить новый вид вооруженных сил – авиацию – флоту. В апреле 1919 года Рузвельт представил государственному департаменту пространный план организации управления совместного планирования из представителей военного, морского министерств и госдепартамента для разработки национальной политики США. Орган, сходный по функциям с предлагавшимся Рузвельтом, был учрежден в США в 1947 году (Национальный совет безопасности). В 1919 году его письмо по ошибке заслали в отдел латиноамериканских стран госдепартамента и непрочитанным сдали в архив.

В 1917 году Дэниелс улучшил содержание заключенных в военно-морской тюрьме в Портсмуте. В 1919 году Рузвельт назначил комиссию для устранения аморальных явлений – гомосексуализма в центре военно-морских сил в Ньюпорте. Обе реформы, начатые с благими намерениями, вылились в грандиозный скандал: ФДР был прямо обвинен в конгрессе, что тюрьма больше не исправляет, нераскаявшиеся преступники идут служить на флот, а члены назначенной им комиссии в ходе работы предоставляют себя, в провокационных целях или нет, в распоряжение лиц с указанными аморальными склонностями, о чем знает заместитель морского министра.

По завершении всестороннего расследования сенатским подкомитетом, где в большинстве были республиканцы, 20 июля 1920 г. «Нью-Йорк таймс» вышла с аршинным заголовком: «Вина за скандал во флоте возложена на Ф. Рузвельта. Подробности не годятся для печати». Негодующий ФДР отверг возводимые на него поклепы. Он объявил монументальное творение подкомитета плодом межпартийной борьбы, а друзьям в совершенно необычном для него тоне сообщил: «Тем, кто позорит меня, полностью воздастся по заслугам за грязные дела, когда после смерти они перейдут в другой мир». Большего он не мог сделать в американских политических джунглях.

Подоспели другие осложнения – конгресс перевоевывал выигранную войну. Морское министерство обвиняли во многих промахах. Внимание расследователей, впрочем, привлекало не прошлое, а будущее – наживался политический капитал для выборов. Как бы то ни было, Дэниелс пометил в своем дневнике: «ФДР больше не persona grata у Вильсона». Президент, однако, теперь не имел большого веса.

Политический триумф по возможности

I

В 1919–1920 годах демократическая партия находилась в разброде. Ее кумир – Вудро Вильсон, еще недавно национальный лидер не только по должности, но и в духовной жизни, – был низвергнут с пьедестала и разбит параличом. В спальне Белого дома доживал последние месяцы тяжело больной старик, общавшийся с внешним миром через жену и врача – адмирала Грейсона. На его совести были непростительные деяния, и хотя в них были повинны правители США в целом, тем не менее они связывались с именем В. Вильсона.

Выступая с широковещательными декларациями о том, что в войне США ищут укрепления демократии, Вильсон оказался соучастником удушения прогрессивных движений во всем мире. Он послал американских солдат в нашу страну воевать против советских людей, и народный комиссар иностранных дел РСФСР Г. В. Чичерин с полным основанием в то время писал в ноте на имя В. Вильсона: «Мы имели дело с президентом архангельского набега и сибирского вторжения»1.

В самих Соединенных Штатах администрация Вильсона запятнала себя гнусными «пальмеровскими облавами». В первый день нового, 1920 года в США было схвачено полицией 6 тыс. человек Подобного полицейского произвола страна еще не знала. Хотя стопроцентные патриоты кричали, что только так можно спастись от «большевизма», а М. Пальмер даже полагал, что сыскная работа обеспечит ему президентское кресло в Белом доме, американский народ с нараставшим отвращением относился к запятнавшей себя демократической партии.

Люди искали выхода, который, в соответствии с традициями двухпартийной системы, им с готовностью указала республиканская партия. Правящие круги США считали, что на Парижской мирной конференции державы Антанты обделили Соединенные Штаты, а Вильсон якобы по своей профессорской близорукости, ослепленный мечтой об «американском веке», способствовал этому.

В конце 1919 года сенат отверг ратификацию Версальского мирного договора. Вильсон объявил, что президентские выборы 1920 года явятся «торжественным референдумом» по поводу ратификации. Он по-прежнему настаивал на вступлении США в Лигу Наций. Республиканцы – против. Разгорелась словесная дуэль. ФДР, внимательно следивший за развитием событий, не тешил себя надеждами, что его партия преуспеет. Тем не менее он был верен ей.

Выступая в 1919 году на банкете национального комитета демократической партии в Чикаго, он произнес, по существу, свою первую большую политическую речь. Рузвельт попытался внести в межпартийную борьбу дух, созвучный времени. Он не стал тратить время на экскурс в область международных дел, а объявил, что республиканцы – «любимчики крошечной группы предпринимателей» и пекутся только о том, чтобы «облегчить участь тех несчастных, кто получает в год свыше миллиона долларов». Между тем «в условиях нынешнего кризиса демократическая партия остается партией… либерализма, идеализма, здравого смысла, созидания, прогресса и всего остального».

Усилия ФДР не пропали даром, о нем заговорили как о восходящей звезде, но он не мог изменить крен избирательной платформы демократов в сторону внешней политики. ФДР попытался выправить дело, взяв кандидатом в президенты от демократической партии Г. Гувера, который публично выступил за то, чтобы не делать Версальский договор предметом партийной борьбы, ратифицировав его с оговорками. К этому времени Гувер был широко известен в США как организатор американской помощи Европе. «Он просто чудо, и мне бы хотелось, чтобы его сделали президентом США. Лучшего президента не сыскать», – отзывался ФДР о Гувере. Гувер, однако, наотрез отказался.

Теперь Рузвельт очень мрачно смотрел на исход выборов и в начале 1920 года не собирался принимать сколько-нибудь заметного участия в них. Он писал одному из своих обожателей: «Откровенно говоря, грядущей осенью я не хочу превращаться в раннего христианского мученика в год, который несет успех республиканской партии». Решение оказалось преждевременным.

В конце июня 1920 года конвент демократической партии собрался в Сан-Франциско. В числе делегатов был Рузвельт. С первого же дня он оказался в центре внимания. Во время хорошо подготовленной стихийной демонстрации в зале в честь Вильсона делегация штата Нью-Йорк осталась на месте. Демонстранты, заполнившие проходы, стыдили ньюйоркцев, но, послушные воле Таммани, те оставались на местах.

ФДР бросился к судье Дж. Махони, державшему знамя штата, и схватился за древко. Судья крепко держал знамя, но где пожилому толстяку было совладать с мускулистым ФДР. В начавшейся потасовке обоим бойцам подоспело подкрепление; судья и заместитель морского министра обменялись крепкими тумаками. ФДР, изрядно помятый, выбрался с трофеем и торжественно понес знамя штата. С тех пор историческая реликвия с надлежащей надписью красуется в кабинете дома в Гайд-парке. Эпизод этот не повредил отношениям с Ч. Мэрфи, ФДР на конвенте сидел рядом с ним, ведя дружеские беседы.

Только на 44-м туре голосования был избран кандидат в президенты – губернатор штата Огайо Дж Кокс. Делегаты устали, и им, собственно, было безразлично, кто будет предложен на пост вице-президента. Коксу назвали несколько фамилий, среди них Ф. Рузвельта. Хотя Кокс лично не знал ФДР, он остановил выбор на нем, исходя главным образом из того, что кандидат был из штата Нью-Йорк. Перед тем как представить кандидатуру конвенту, Кокс все же посоветовался с Ч. Мэрфи. Последний отлично понимал, что шансы на успех демократов невелики, и заявил посланцу Кокса: «Я не люблю Рузвельта. Его не слишком хорошо знают в стране, однако в первый раз кандидат в президенты от демократической партии оказался вежливым в отношении меня. Поэтому я готов поддержать и дьявола, если этого хочет Кокс. Скажите Коксу, что мы проведем Рузвельта при первом же голосовании»2.

Перед закрытием конвента ФДР был утвержден кандидатом в вице-президенты. Он был выдвинут в значительной степени случайно и, возвратившись в Гайд-парк, сказал правду: «Я лично не имел никакого представления о том, что буду выдвинут, за тридцать секунд до этого».

Оставалось завершить дела в морском министерстве. Это отняло около месяца, а затем короткий отдых в Кампобелло. ФДР отправился туда из Бостона на эсминце «Хатфилд» и сам провел его через опасные воды. ФДР гордился рекордно коротким рейсом, запамятовав, что предвыборная кампания уже началась. Херстовская газета «Нью-Йорк джорнэл» оповестила, что кандидат в вице-президенты использовал военный корабль как собственную яхту и, чтобы доставить 165 фунтов своего живого веса в Кампобелло, сжег столько угля, сколько нужно для отопления домов 50 семей в течение целой зимы. ФДР не мог не вспомнить в этой связи Дэниелса: старик неоднократно порицал его за использование служебного положения. Члены семьи Рузвельта привыкли быть бесплатными пассажирами на военных кораблях.

8 начале августа 1920 года перед входом в морское министерство собралось свыше 2 тыс. служащих. Они были свидетелями трогательного прощания ФДР с Дэниелсом. Работники министерства преподнесли уходившему в отставку Рузвельту памятную серебряную чашу. ФДР сердечно поблагодарил Дэниелса за то, что тот «мудро учил его ходить по земле, в то время как он стремился взлететь к небесам».

9 августа речью со ступенек дома в Гайд-парке перед толпой соседей ФДР открыл свою избирательную кампанию. Он требовал, чтобы Соединенные Штаты не отгораживались стеной от остального мира, в области политики внутренней – «золотое правило для государственного служащего – работать с той же или даже большей заинтересованностью и эффективностью, чем он занимается своими личными делами. Нет никаких оснований для того, чтобы эффективность федерального правительства по крайней мере не соответствовала эффективности хорошо организованной частной корпорации».

Основным лозунгом республиканской партии на выборах 1920 года, выдвинувшей кандидатом в президенты сенатора от штата Огайо У. Гардинга, был призыв вернуться к «нормальным временам». На это ФДР сказал: «Некоторые люди теперь говорят: «Мы устали от прогресса, мы хотим вернуться назад, заниматься только собственными делами, восстановить нормальные времена». Они ошибаются. Америка не хочет этого. Мы не можем вернуться назад». После речи – в дорогу, в трехмесячную поездку по Соединенным Штатам.

Он дважды пересек страну от океана до океана, иногда выступая больше десяти раз в день. Всего – около тысячи речей. ФДР лично познакомился со всеми руководителями демократической партии на местах. Поездка проходила с большим комфортом: Ф. Рузвельт путешествовал в основном в салон-вагоне. С ним неотлучно были С. Эрли и М. Макинтайр, профессиональные журналисты, помогавшие в подготовке речей, Л. Хоу остался в Вашингтоне – ему пришлось задержаться в морском министерстве. Хотя Франклин много и энергично выступал, Макинтайр считал, что кандидат в вице-президенты относился к делу не слишком серьезно, скорее как спортсмен, а не как политик. ФДР иногда отдавал предпочтение партии в покер очередному выступлению.

Одним из основных аргументов республиканцев против вступления США в Лигу Наций было то, что Соединенные Штаты, выступая в одиночестве, будут просто «заголосованы» в ней. Англия вместе со своими доминионами имела шесть мандатов в Лиге против одного американского. Рузвельт взял быка за рога. В речи 18 августа он заявил: «США имеют значительно больше, чем шесть английских голосов, которые будут с нами в любом споре. Можно ли, например, вообразить, чтобы Куба, Гаити, Сан-Доминго, Панама, Никарагуа и другие государства Центральной Америки голосовали по-другому, чем Соединенные Штаты?» Он оторвался от подготовленного текста и заверил потрясенных слушателей: «Вы знаете, что мне пришлось иметь дело с руководством двух маленьких республик Дело в том, что я сам написал конституцию для Гаити, и если я признаюсь в этом, то, на мой взгляд, она прекрасная конституция».

Гардинг немедленно использовал промах ФДР. Он заявил, что после избрания президентом он не будет «уполномочивать заместителя морского министра составлять конституцию для беспомощных соседей в Вест-Индии и пропихивать ее в их глотку острием штыков американской морской пехоты».

Запахло скандалом. ФДР не осознал еще ущерба, нанесенного не только своей партии, но и Соединенным Штатам.

23 августа в Сан-Франциско он повторил: «Ну и что, я правил Гаити или Сан-Доминго все прошлые семь лет». Поразительные признания совпали с кампанией либерального журнала «Нэйшн», который вот уже несколько месяцев публиковал статьи, разоблачавшие бесчинства, в том числе бессмысленные убийства мирных жителей американской солдатней на Гаити. Дэниелс попытался помочь Рузвельту, поручив провести расследование основательности обвинений «Нэйшн». Генерал морской пехоты, занявшийся расследованием, подтвердил правоту журнала. Рузвельт был вынужден выступить с опровержением, заявив, что его речь о Гаити была не так понята. На том он и стоял в дальнейшем3.

Чем дальше Рузвельт отъезжал от Новой Англии, тем больше в выборе тем для выступлений он полагался на местных политиков. Это завело его далеко. Примерно за год до того, как салон-вагон Рузвельта вкатился на вокзал города Сентрейлия, штат Вашингтон, он был потрясен кровавым преступлением. Громилы из «американского легиона» напали на клуб профсоюза рабочих лесной промышленности. В стычке были убитые с обеих сторон; бывший фронтовик У. Эверест был схвачен полицией и посажен в тюрьму.

Ночью толпа линчевателей вытащила Эвереста из тюрьмы, кастрировала его и повесила на мосту. Еще живой Эверест пытался схватиться за край моста, ему каблуками раздробили пальцы, а затем он был освещен прожекторами и расстрелян. Суд, естественно, нашел виновными в кровопролитии профсоюзных руководителей в Сентрейлии. Они были осуждены на различные сроки тюремного заключения – от 25 до 40 лет каждый. Бесчинства легионеров в маленьком городке вызвали гневную реакцию. Ряд профсоюзов, включая крупнейший объединенный профсоюз горняков, в знак протеста исключили легионеров из своих рядов.

В конце августа 1920 года, выступая в Сентрейлии, ФДР указал, что рассматривает приезд в этот город как «паломничество к могилам героев-мучеников «американского легиона», отдавших свои жизни за святое дело американизма». С большим пафосом ФДР заявил: «Их жертва приковала внимание нации к ужасающей внутренней угрозе американским институтам. Их смерть не напрасна, ибо она подняла патриотов великой нации на борьбу за то, чтобы очистить страну от чужеземных анархистов, преступных синдикалистов и тому подобных антиамериканцев. Здесь, в присутствии покойных, почитаемых вами, я клянусь перед нацией, что мы преисполнены решимости продолжить эту патриотическую работу, чтобы от края до края наша земля горела под ногами тех, кто пытается силой уничтожить конституцию и американские институты».

Как бы не реагировали местные убийцы, сентенции ФДР вызывали, мягко говоря, недоумение.

Вновь и вновь на протяжении своего турне ФДР обращался к Лиге Наций. Он объяснял, просвещал и прямо требовал голосовать за демократов, дабы США могли вступить в Лигу. Лига, говорил ФДР, необходима для того, чтобы обеспечить Соединенным Штатам руководство миром. Без США Лига может превратиться в «священный союз», направленный против Соединенных Штатов. С США она будет служить «бастионом против распространения революционных идей из России», она даст возможность избегнуть «красного флага». Пытаясь довести до сознания обывателей значение создания Лиги Наций, ФДР сравнивал ее с пожарной командой. «Но команде нужен начальник, и США будут им».

Усилия Ф. Рузвельта в кампании 1920 года пропали даром для партии. Избиратели охотно приветствовали его лично, он определенно нравился, особенно женщинам, впервые в истории США получившим право голоса и принявшим участие в выборах. Но 6 ноября 1920 г. Гардинг получил 16 152 220 голосов против 9 147 533, отданных Коксу.

ФДР не впал в отчаяние, сообщив С. Эрли: «Благодарение богу, мы еще сравнительно молоды!» Одному из своих друзей, Л. Велу, Ф. Рузвельт писал после выборов: «Я боюсь лишь одного: старая реакционная клика так поведет дело, что многие либералы станут радикалами и это громадное большинство приведет к крайнему смятению в стране. Мы можем лишь надеяться, что этого не случится»4. ФДР оказался более проницательным, чем толпы республиканских лидеров, заполнивших Вашингтон. Другому своему стороннику, Т. Лингу, ФДР загадочно заметил: «Том, нашим годом будет 1932 год». Вероятнее всего, то были слова утешения в дополнение к золотым запонкам со своими инициалами, которые ФДР преподнес каждому из ближайших соратников в память о минувшей избирательной кампании. Больше он ничем не мог вознаградить их. ФДР стал частным лицом.

II

Отечество из рук Дэниелса вознаградило Рузвельта серебряной чашей. Благодарность Уолл-стрит была более ощутимой: коллега по яхт-клубу бостонский миллионер Ван-Лир Блэк предложил ФДР занять место вице-президента и директора нью-йоркского отделения «Фиделити энд депозит компани оф Мэриленд», Бродвей, 120. Эта третья по величине в США финансовая корпорация занималась обеспечением поручительств при выпуске акций: она проверяла платежеспособность клиентов, их надежность и т. д. Последующие восемь лет, вплоть до избрания губернатором штата Нью-Йорк, Рузвельт занимал этот пост с окладом 25 тыс. долл. в год, что ровно в пять раз превышало его содержание в бытность заместителем морского министра.

Одновременно вместе с Т. Эмметом и Л. Марвином ФДР учредил юридическую фирму, разместившуюся в доме № 52 по Уолл-стрит. «Я рад вновь вернуться к настоящей работе, – пишет он Ф. Франкфуртеру. – Оба вида деятельности, по-видимому, прекрасно дополняют друг друга». Уже в конце ноября 1920 года служащие морского министерства изумленно поднимали брови, встретив в коридоре Рузвельта. Он явился в министерство по делам нефтяной компании «Ингланд ойл корпорейшн». Всего за год перед этим заместитель морского министра Франклин Д. Рузвельт добился подписания крупных контрактов на поставку нефти флоту этой компанией, обещавшей более низкие цены. В действительности нефть стала продаваться флоту даже дороже, чем другими поставщиками. Дэниелс послал Франклина объясниться с новым заместителем морского министра Вудбери, который куда как нелюбезно обошелся со своим предшественником. В министерстве знали, что, домогаясь контракта для «Ингланд ойл корпорейшн», ФДР хлопотал за своих друзей, да и сам, хотя точные данные на этот счет отсутствуют, был материально заинтересован в ее преуспевании. Беседа с Вудбери не удовлетворила ФДР. Он коротко выругался после нее в адрес преемника: «Мошенник и тупица!»

7 января 1921 г. Ф.Рузвельта удостоили высшей чести на Уолл-стрит. Был дан приветственный банкет, отмечавший вступление «молодого капиталиста», как теперь именовал себя ФДР, в круг избранных финансовых тузов. Основную речь держал президент федеральной резервной системы У. Гардинг. На обеде были издатель «Нью-Йорк таймс» А. Огс, один из руководителей «Юнайтед Стейтс стил» Э. Стеттиниус, президент «Дженерал электрик» О. Юнг, В. Виллард из «Пенсилвания рейлроуд» и прочие некоронованные короли Америки.

В новом качестве Ф. Рузвельт укрепил свое положение в различных организациях и получил приглашение занять новые посты. Он был членом наблюдательного совета Гарвардского университета, президентом морского клуба, председателем клуба бойскаутов Большого Нью-Йорка, находился среди основателей Фонда Вудро Вильсона, вошел в комитет помощи странам Ближнего Востока, был избран членом совета Американского географического общества и т. д.

Не была забыта и политика – он уже давно утратил славу «бунтаря» в партийной организации демократов в штате Нью-Йорк. Теперь он проповедовал: в единстве – сила, разумеется, под руководством Ч. Мэрфи. Ф. Рузвельт определенно готовился выставить на выборах 1922 года свою кандидатуру в сенат от штата Нью-Йорк.

III

В начале августа 1921 года Блэк предложил Рузвельтам отвезти их на своей яхте в Кампобелло. В густом тумане Франклин мастерски привел яхту к цели, но был крайне истощен трудным плаванием. На следующий день ловили рыбу с яхты.

Франклин потерял равновесие и упал в воду Хотя он пробыл в воде несколько мгновений, страшный парализующий холод сковал тело. Его быстро вытащили, но он долго не мог прийти в себя, сотрясаясь от непроизвольной дрожи.

С утра 10 августа Франклин со старшими сыновьями катался по заливу в своей маленькой яхте «Вирео». Они заметили лесной пожар на одном из островков и сошли на берег, чтобы потушить его. Несколько часов в дыму, задыхаясь и кашляя, Франклин с сыновьями боролись с огнем. Наконец он был погашен. Пошатываясь от усталости, почерневшие от дыма, с ожогами и ссадинами, они стояли на пожарище. ФДР тут же заявил, что лучший способ восстановить силы – купание в холодной воде. Сказано – сделано, а затем в мокрых купальных костюмах – домой. Там ждала свежая почта. Франклин настолько устал, что не захотел переодеться, а уселся за газеты. Он чувствовал сильное недомогание и после раннего ужина отправился спать. На другой день состояние ухудшилось. Франклин с трудом встал, волоча левую ногу. Поднялась температура. Встревоженная Элеонора вызвала доктора, тот поставил диагноз – сильная простуда – и уложил в постель.

12 августа Франклин уже не мог встать. Болело все тело, к вечеру отказались служить ноги. Он был парализован по грудь и даже не мог взять в руку карандаш. Срочно приехал Хоу, он нашел Франклина в тяжелой депрессии. Едва сдерживая слезы, Луи сидел на кровати больного, массируя его ноги и спину, а Франклин механически повторял все одну и ту же фразу: «Я не знаю, что со мной случилось, Луи, просто не знаю». Элеонора и Хоу стали искать опытного врача, оказалось, что поблизости отдыхал знаменитый диагност д-р У. Кин из Филадельфии.

Почтенный седовласый врач осмотрел больного и нашел тромбоз сосудов нижней части туловища. Он порекомендовал усиленный массаж, а через два дня прислал счет за визит – 600 долларов! Массаж причинял Франклину невыносимые страдания и лишь ухудшил течение болезни. Много лет спустя ФДР признался своим близким, что в первые дни болезни он был на грани отчаяния: бог покинул его. Наконец он утешился мыслью о том, что провидение нанесло удар, но оставило его в живых для неизвестной цели. 25 августа другой врач поставил диагноз – детский паралич, полиомиелит.

Сара приехала из Европы и 1 сентября навестила сына. На другой день она писала брату: «Я немедленно прошла к мужественному, улыбающемуся, прекрасному сыну. Он сказал: «Я рад видеть тебя, мамочка, и подготовился к встрече». Он сам побрился и, кажется, полон интереса к жизни. Ниже пояса вообще не может двигаться. Его ноги нужно все время передвигать, так как они болят, если находятся долго в одном положении. Он и Элеонора решили сохранять бодрость, в доме царит атмосфера довольства, я последовала их достойному примеру…»

Луи Хоу в первую очередь думал о том, как бы заболевание ФДР не отразилось на его политической карьере. Франклин разделял тревогу Хоу и даже в самые тяжелые недели болезни продолжал политическую переписку, как будто ничего не произошло. Но больного нужно было перевезти в Нью-Йорк. Хоу сумел так погрузить носилки с Франклином в поезд через окно, что толпа, собравшаяся проводить ФДР, смогла найти его, когда он уже удобно устроился у окна. Зеваки собственными глазами убедились, что больной вовсе не плох. В Нью-Йорке ФДР поместили в больницу, а Хоу передал в печать сообщение, что легкий паралич лишил подвижности ноги Франклина до колен. Между тем как раз в это время врачи серьезно опасались, что ФДР никогда не сможет даже сидеть.

Упрямец Хоу делал это не потому, что хотел поддержать больного, читавшего газеты. Хоу ни за что не хотел расстаться со своей мечтой – видеть ФДР президентом США. Он отклонил предложение занять высокооплачиваемый пост в частной фирме и посвятил себя целиком заботе об инвалиде. «Будь я проклят, но Франклин будет президентом, с ногами или без ног», – твердил он.

Мать, потрясенная болезнью сына, предприняла решительную попытку овладеть своим сокровищем. Беспомощность Франклина влила в энергичную женщину новые силы. Сначала мягкими уговорами, а затем хитроумнейшими маневрами она пыталась вырвать Франклина из опостылевшего ей политического Нью-Йорка и запрятать в тихом Гайд-парке. Она знала, что сын любит родной дом. Сара не уставала повторять, что уже сделала уступки: еще в 1915 году перестроила дом в Гайд-парке по желанию сына.

Тогда Франклин очень гордился тем, что сам был архитектором. Дом почти удвоился в размерах, к его южной части была пристроена библиотека, наполненная любимыми вещами Франклина. В числе реликвий стоял стол, за которым В. Вильсон составлял различные проекты Лиги Наций. Все, что собрал и чем дорожил Франклин – книги, старые рукописи, касавшиеся флота, картины маринистов и коллекция марок, – находилось в Гайд-парке. Сара постоянно напоминала об этом. Наконец, она пыталась уверить Франклина, что пора кончать с «демократизмом» – водиться с политиканами без роду и племени, а нужно вернуться в круг, где достойно прожил и спокойно закончил жизнь незабвенный отец.

Бороться с Сарой было трудно, и едва ли Хоу один справился бы с ней, если бы не Элеонора. Они противопоставили Саре единый фронт, считая, что с уходом от дел Франклин уйдет из жизни. Хоу и Элеонора трепетно верили, что работа – лучшее лекарство против недуга. Усилия Сары выжить Хоу из дома ФДР успеха не имели. А она сделала все, даже убедила 15-летнюю Анну, что несправедливо ей, девушке, занимать небольшую комнату на четвертом этаже, в то время как отвратительный Хоу обосновался в отличном помещении на третьем с ванной, которая ему вовсе ни к чему. Попытка Анны объясниться с матерью кончилась только слезами дочери. Несчастье с Франклином сблизило Хоу и Элеонору. Теперь и она разглядела его драгоценные качества, в первую очередь беспредельную преданность Ф. Рузвельту.

Хотя Хоу и были присущи лучшие человеческие качества, он все же рассматривал семью Рузвельтов под углом зрения своей основной цели – сделать ФДР президентом. Если временно возможности Франклина как политика ограничены, тогда почему не попробовать на этом поприще Элеонору, чтобы имя Рузвельтов никогда не исчезало с политического горизонта, размышлял Хоу. Ион взялся делать политика из Элеоноры. Под руководством Хоу с ней произошла удивительная метаморфоза, хотя ученичество под его порой деспотической рукой было вовсе не легким.

Еще в 1917 году она впервые вышла за рамки семейных дел, занявшись организацией столовых для солдат. Зимой 1920/21 года Элеонора начала изучать стенографию, училась печатать на машинке и водить автомобиль, а также компенсировала недостатки прошлого воспитания – она стала готовить. Хоу приучал ее появляться на людях, в президиумах различных собраний организаций демократической партии штата Нью-Йорк и, наконец, публично выступать. Хоу обычно садился за спиной Элеоноры. После первых выступлений Хоу говорил ей в своей дружески грубоватой манере: «Вы были ужасны. Ведь не было ничего смешного, тогда почему вы хихикали? Говорите ровнее, и, ради бога, прекратите глупое хихиканье!»

Элеонора поначалу плохо владела собой на трибуне, иной раз заливалась истерическим смехом перед аудиторией. К 1924 году, однако, ее обучение вчерне завершилось: она заняла видное место в кругах женщин-избирательниц, поддерживавших демократическую партию. Стратегически маневр Хоу был блестящим: через Элеонору Франклин стал известен половине избирателей – женщинам; как подступиться к ним – политические будды Америки точно не знали, ведь женщины только-только получили право голоса.

В эти годы вокруг ФДР сложился кружок доверенных помощников, в котором верховодил, разумеется, Хоу. Элеонора постепенно становилась глазами и ушами ФДР, рассматривая это как служение делу, но никак не проявление супружеских чувств. С 1918 года супруги спали в разных комнатах. Она не могла простить. С. Эрли и М. Макинтайр, сопровождавшие Рузвельта в предвыборной кампании 1920 года, были по-прежнему привязаны к нему. Хоу, чтобы подбодрить больного, организовал «Клуб золотых запонок» в память о подарке, преподнесенном ФДР своим сотрудникам в 1920 году. Они ежегодно собирались в Доме Рузвельтов в день его рождения. И совершенно незаменимой оказалась Мисси, Марджери Лихэнд, привлекательная женщина, ставшая личным секретарем Ф. Рузвельта. Она была на двадцать лет моложе ФДР.

IV

Франклин очень скоро осознал, что его поразил тяжкий недуг, справиться с ним можно, только мобилизовав всю волю. Доктор Р. Макинтайр, впоследствии врач в Белом доме, говорил: «Никто никогда не видел, чтобы он распускался». В феврале 1922 года ФДР наложили на ноги от бедра до ступни стальные ортопедические приборы весом примерно по два с половиной килограмма каждый. С ними, опираясь на костыли, он пытался заново научиться ходить. Жалкое, душераздирающее зрелище: он мог стоять только с посторонней помощью.

Во дворе около дома были сделаны поручни, и Франклин часами тренировался. Опираясь на руки и волоча ноги, он кое-как передвигался. Нетерпение сжигало его, усиленные упражнения грозили причинить больным ногам больше вреда, чем пользы. Правда, бесконечные физические тренировки необычайно развили грудь и руки. ФДР стал выглядеть выше пояса настоящим атлетом.

Врачи настоятельно рекомендовали для восстановления подвижности плавание. И он многие часы проводил в воде, повторяя: «Вода вовлекла меня в это дело, вода выведет меня из него». В Гайд-парке был сооружен бассейн. ФДР каждодневно обследовал ноги, пытаясь найти в них хоть искру жизни. Теперь он превосходно изучил анатомию, мог часами объяснять роль каждого мускула и испытывал громадную радость, когда, как ему казалось, он ощущал легкую дрожь в кончиках пальцев. Хотя он теперь не мог играть в гольф, своим друзьям каждый год ФДР обещал и, наверное, верил, что «на следующий год» обыграет их. О некогда любимом Кампобелло ФДР больше не упоминал и побывал там вновь лишь в середине 30-х годов.

При каждом удобном случае он пытался показать, что справился с болезнью. Но то, что наполняло законной гордостью сердце больного, а ФДР был таковым, вызывало уважение, смешанное с очевидным ужасом, здоровых людей. Жена одного из знакомых Рузвельтов оставила правдивое описание успехов ФДР в борьбе с болезнью: «По два-три часа он передвигался, опираясь на поручни, установленные во дворе. Он налегал на поручень, рука на руку, говорил, смеялся, волоча за собой ноги… Как-то вечером Франклин и Элеонора навестили нас. Двое мужчин внесли его в кресле и подвинули к столу. Он попросил их не возвращаться раньше 9.30. Мы решили, что он проведет вечер, сидя в столовой. Когда обед окончился, Франклин отодвинулся с креслом и сказал: «Смотрите, как я переберусь в другую комнату». Он опустился на пол и на четвереньках стал передвигаться, опираясь на руки и колени. Он сам забрался в другое кресло».

Целебным свойствам солнца ФДР верил больше, чем бесконечным патентованным средствам, которыми пичкали его врачи и которые рекомендовали доброжелатели. В 1923 году из Англии ФДР прислали еще один «чудодейственный эликсир». Франклин нашел, что с него достаточно. Он пишет одному из своих врачей: «Быть может, эликсир сделан из гланд обезьяны или высушенных глаз вымершего трехпалого носорога. Вы, доктора, несомненно, имеете воображение! Но почему вы еще не догадались дистиллировать останки фараона Тутанхамона? Такая сыворотка поможет некоторым нашим общим друзьям восстановить свои силы! А я еду во Флориду, и пусть мною займется природа, старая мать-природа!» Сначала на своей яхте, а затем на большой яхте «Ларуко», купленной на паях с Дж Лоуренсом, также страдавшим болезнью ног, ФДР предпринимает длительные летние путешествия по Мексиканскому заливу.

Три года подряд, с 1924 по 1926, «Ларуко» летом бороздила теплые воды у берегов Флориды. На борту яхты был установлен морской ритуал, «адмирал» Ф. Рузвельт вел судовой журнал и т. д. Он обычно избегал курортов, особенно Майами, предпочитая приставать в безлюдных местах. На яхте неделями проводили время гости, среди них бывали и колоритные фигуры. Президент АФТ У. Грин, «очаровательная пара», как назвал их ФДР, – сэр Освальд и леди Мосли из Англии. В те годы Мосли еще не был лидером британских фашистов. Франклин поддерживал веселье на борту, но ему стоило громадных трудов казаться беспечным и счастливым. По словам Мисси, бывали дни, когда Франклин только к полудню, преодолев приступ депрессии, выползал на палубу с широкой вынужденной улыбкой.

Толпа гостей на борту яхты – вежливая тогда уловка друзей, а позднее биографов ФДР. По большей части они были на борту вдвоем – Франклин и Мисси. В 1925–1928 годах ФДР из 208 недель 116 не жил дома. Из последних – 4 недели он был с Элеонорой, 2 – с матерью, а 110 – в обществе Мисси. В них входит плавание на яхте. Более двух лет, тяжелых, когда он размышлял, как быть, мучительно старался стать на ноги. Она была больше чем только любовница – добрый друг5.

«Ларуко» требовала денег, и ФДР понял, что содержать яхту ему не по средствам. Продать ее не удавалось. Проблему разрешил свирепый ураган в сентябре 1926 года – яхта была сорвана с якоря и обрела вечную стоянку в сосновом лесу в нескольких милях от берега.

Сочетание воды, солнца и Мисси принесло пользу. Уже летом 1924 года Франклин мог стоять без посторонней помощи по плечи в воде. Осенью 1924 года Дж Пибоди обратил его внимание на заброшенный курорт – Уорм-Спрингс (Горячие Ключи) на юге США, в штате Джорджия, принадлежавший семье Пибоди. Там, на склоне холма поблизости от Сосновой Горы, били горячие минеральные источники, наполнявшие небольшой бассейн. Франклин приехал в Уорм-Спрингс. Местечко оказалось запущенным: полуразвалившаяся гостиница, несколько домишек. Ни одного медика в округе. Вода действительно оказалась чудесной. Насыщенная минеральными солями, она легко поддерживала тело, придавала необычайную бодрость. Уже через месяц лечения по собственной системе – многочасовые купания и солнечные ванны – ФДР заметно поздоровел, впервые с августа 1921 года он почувствовал ступни ног.

Досужие газетчики, прослышав об исцелении, роем слетелись в Уорм-Спрингс и опубликовали подробные статьи, в которых со значительными преувеличениями рассказывалось, как Рузвельт «выплавывает себе здоровье» в теплом бассейне. Ранней весной 1925 года ФДР вновь приехал в Уорм-Спрингс. Безлюдного местечка как не бывало – десятки парализованных людей, мужчин и женщин, заполняли естественный бассейн. ФДР, по существу первый исследователь целебных вод, принял живейшее участие в их устройстве и лечении. Он охотно показывал больным упражнения в воде, разработанные им самим, и больные послушно следовали его указаниям. Уорм-Спрингс ожил. В 1926 году по инициативе ФДР группа врачей-специалистов тщательно изучила пригодность Уорм-Спрингса как курорта для больных, перенесших полиомиелит, и вынесла положительное заключение.

В Уорм-Спрингсе закипела работа. ФДР не только взял на себя функции «главного врача», под его руководством местечко быстро преображалось. «Я даю бесплатные советы, – писал он, – архитектору и инженеру-планировщику по поводу переноса строений, сооружения дорог, посадки деревьев и модернизации отеля. Мы (т. е. компания плюс ФДР. – Н. Я.) разрабатываем новую систему водоснабжения, планы посадок, устройство пруда для рыбной ловли, а завтра проводим организационное собрание клуба Сосновой Горы, который объединит танцевальный зал, зал для чаепития, местечки для пикников и гольфа и различных видов спорта как в помещении, так и на свежем воздухе».

ФДР переполнял энтузиазм по поводу возможностей Уорм-Спрингса, и он начал переговоры о приобретении источников с прилегавшим участком земли. Требовалось около 200 тыс. долл. Хотя в 1927 году ФДР унаследовал от двоюродного брата 100 тыс. долл., покупка требовала большей части его личного состояния. В первый и единственный раз в жизни Элеонора заговорила с Франклином о деньгах. Она боялась, что на этой покупке он может потерять все и они не сумеют дать сыновьям образование. Франклин заверил жену, что Уорм-Спрингс – перспективное дело, а если их и постигнет банкротство, «то мамочка наверняка позаботится о детях». 1 февраля 1927 г. Уорм-Спрингс перешел в руки «Джорджия Уорм-Спрингс фаундейшн», организованной ФДР. Был подобран медицинский персонал курорта, устроена лечебница, и уже до конца года там прошли курс 150 больных.

Уорм-Спрингс стал вторым домом Ф. Рузвельта. Он прикупил ферму в районе Сосновой Горы, имевшую около 600 гектаров. Там ФДР занялся разведением скота и любимым делом – лесопосадками. В 1932 году был закончен новый дом семьи Рузвельтов, потом получивший название «маленького Белого дома». ФДР горячо полюбил Уорм-Спрингс и в последующие годы провел в нем много времени. Он находил здесь отдых и обретал душевное равновесие, однако его заветная мечта – научиться вновь ходить – так и не осуществилась. Лечебные свойства источников оказались не безграничными.

Болезнь произвела глубокие изменения в психическом складе Ф. Рузвельта. Нельзя сказать, чтобы он стал другим человеком, но как сильно развившиеся руки в какой-то степени компенсировали немощь ног, так и физическая неподвижность дала могучий толчок интеллекту. Один из ранних биографов ФДР, Э. Линдли, по-видимому, схватил суть проблемы. Еще в 1931 году Э. Линдли писал: «Он вскоре обнаружил, что неспособность передвигаться таит в себе и выгоды, которые со временем стали необычайно ценными. Он раньше всегда беспокойно работал – часто вскакивал с места, метался туда и сюда просто из-за избытка физической энергии. Он всегда любил энергичные физические движения и, наделенный необыкновенными жизненными силами, редко уставал. Теперь, когда он был прикован к месту, вся энергия по необходимости сосредоточилась на работе, которой он занимался. Частично освобожденный от суеты, он полностью избавился от многих мелких раздражителей и нервного напряжения, что больше всего изматывает в городской жизни. Он имел отличный предлог не делать того, чего ему не хотелось, и в то же время не мог прибегнуть к обычной человеческой уловке – бежать от трудной проблемы. Приходили к нему, он не тратил сил на посещение различных совещаний»6.

В эти годы ФДР много читал, особенно книги по истории Америки. Элеонора взяла на себя труд подбирать необходимую литературу. Результаты оказались поразительными. Если книга по-настоящему заинтересовывала мужа, она отыскивала автора и приглашала домой. Беседы с авторами проясняли их идеи, и, по-видимому, ФДР черпал у них многое. По поводу этого сложилась легенда – ФДР-де много размышлял и в эти годы стал чуть ли не политическим философом. Большое упрощение. Прав американский историк Р. Хофштадтер, высмеявший миф о ФДР-философе, сострадавшем униженным и оскорбленным. Хофштадтер заключил: «Для любого с происхождением и характером Рузвельта обращение к серьезным занятиям социальными науками или неортодоксальным взглядам было бы невероятно… Он мыслил эмпирически, жил эмоциями и был прагматиком». Это подтвердило неудачное знакомство ФДР с богиней истории Клио.

В середине 20-х годов он решил написать обширный трактат – историю Соединенных Штатов. Франклин находил, что все прочитанные им исторические сочинения страдали главным недостатком – в них не было центральной идеи, не освещалась эволюция американской нации, которая двигалась в определенном, пока неясном для него направлении.

ФДР начал писать. Времени ушло масса. Он не продвинулся дальше первых исследователей Американского континента. К своему разочарованию, он обнаружил, что совершенно не имеет писательского дара, и разумно остановился на четырнадцатой странице. Сохранившийся отрывок, испещренный бесчисленными исправлениями, – доказательство большой работоспособности и прискорбное свидетельство неспособности к связному рассказу.

V

Хотя ФДР стал инвалидом, Ван-Лир Блэк и не помышлял о том, чтобы он ушел с поста директора нью-йоркского отделения «Фиделити энд депозит компани оф Мэриленд». В первые месяцы болезни Рузвельт, естественно, вообще не работал, затем постепенно стал уделять все большее и большее внимание своим прямым обязанностям, дававшим ему 25 тыс. долл. в год. Сначала он регулярно появлялся в конторе фирмы два раза в неделю, затем три и, наконец, четыре. Существуют значительные разногласия в оценке степени пользы ФДР для фирмы и в том, оправдал ли он доверие Блэка, но несомненно одно – Рузвельт успешно использовал свои многочисленные знакомства для расширения ее клиентуры.

Он сумел привлечь в число клиентов компании У. Мак-Аду. «Фиделити энд депозит» в результате усилий ФДР и Л. Хоу стала держателем значительной части ценных бумаг штата Нью-Йорк. Используя свое давнее знакомство с лидерами АФТ, Рузвельт добился для своей компании ведения части дел этой организации. ФДР проявил поразительную гибкость. Ему удалось сделать клиентом компании Э. Догени – магната нефтяной промышленности. В деловой переписке Ф. Рузвельт отзывался о нем «как о хорошем друге». Вскоре после этого лестного отзыва Догени получил редкую «национальную известность» как изобличенный в даче взятки министру внутренних дел, участник многих афер при администрации Гардинга.

В 1928 году ФДР не без гордости сообщал, что за предшествующие пять лет годовой оборот нью-йоркского отделения увеличился с двух до четырех миллионов долларов. Трудно сказать, было ли это следствием общей спекулятивной конъюнктуры или личных успехов ФДР. Не были забыты и некоторые специальные интересы: сыновья руководителей Таммани получили выгодные должности в компании.

С 1920 года ФДР сотрудничал в юридической фирме с Т. Эмметом и Л. Марвином. Работа в ней – оформление всякого рода документов – не удовлетворяла Франклина. Он находил ее скучной, не дававшей простора для захватывающих дух операций и вообще «надоевшей до смерти», а Л. Марвин находил, что «большую часть времени Франклин отдавал политическим делам, написанию различных писем, связанных с ними. Я не помню, чтобы он активно занимался юриспруденцией». В 1924 году ФДР решил выйти из фирмы. Большинству знакомых и друзей он объяснил, что ему надоело возиться с бумагами. Он жаловался также, что не мог попасть в служебное помещение фирмы на Уолл-стрит, 52, куда вели крутые ступени, а ФДР не желал, чтобы кто-нибудь видел, как его вносят на руках. В письме к Блэку ФДР помимо указанных аргументов привел еще один: «Я не извлекаю ни одного цента от сотрудничества с ними».

В декабре 1924 года ФДР основал юридическую фирму, название которой «Ф. Рузвельт и О’Коннор» «начиналось с моего имени, а не кончалось им», как прежнее. Его контора разместилась в том же здании, что и «Фиделити энд депозит», Бродвей, 120. О’Коннор гарантировал ФДР доход не менее 10 тыс. долл. в год.

В 20-х годах Соединенные Штаты охватила лихорадка спекуляций. В погоне за наживой возникали, молниеносно вырастали и так же стремительно терпели банкротство самые разнообразные компании, акционерные общества и т. д., и т. п. Ловкачи набивали карманы, мелкие вкладчики-простаки разорялись. Хотя ФДР уже занимал два солидных поста, дававших ему 35 тыс. долл. в год, он с наследственной страстью дельца бросился в спекулятивные операции.

В связи с американскими займами Германии денежный рынок США наводнили германские ценные бумаги. Марку лихорадило, чудовищная инфляция, казалось, открыла безграничные возможности умелым дельцам для наживы. В это время возникла канадская корпорация «Юнайтед эуропиан инвесторе», скупившая акции 19 германских предприятий – энергетики, взрывчатых веществ, машиностроительных заводов и т. д. Президентом ее с окладом 10 тыс. долл. в год стал Рузвельт. Корпорация действовала два года в период самой острой инфляции в Германии. Когда курс марки стабилизировался, ФДР продал свою долю – свыше тысячи акций – по 10 тыс. марок7.

В 1927 году Ф. Рузвельт вошел в состав правления «Интернэшнл германик траст компани», созданной для объединения американского и немецкого капиталов. Основная цель компании формулировалась так: «Обслуживать интересы лиц, поощряющих промышленное развитие Германии». Первое заседание правления состоялось в служебном кабинете ФДР. Далеко дело не пошло. Через полгода Ф. Рузвельт вовремя зышел из правления, честолюбивое предприятие вскоре обанкротилось.

Рузвельт вступал в многочисленные финансовые объединения – «Компо Бонд корпорейшн», «Ассошиэйтед банкерс корпорейшн», и промышленные компании – «Монтокал ойл компани», неудачно искавшую нефть, «Хадсон навигейшн корпорейшн» – эта компания поставила цель организовать транспортировку грузов от Нью-Йорка до Чикаго через систему каналов и Великие озера. Вместе с О. Юнгом и бывшим заместителем военного министра Б.Кроувеллом ФДР в 1923 году основал серьезное предприятие «Дженерал эр сервис». Они надеялись наладить сообщение на дирижаблях между Нью-Йорком и Чикаго. Результаты оказались самыми плачевными – дирижабли не выдержали конкуренцию самолетов. Обанкротилась блестящая, на первый взгляд, идея – продавать место для объявлений в такси, автобусах и трамваях. Рухнули планы создать сеть курортов в США, объединенных одной компанией. Хотя большая часть предприятий ФДР, не успев расцвести, терпела крах, некоторые из них приносили прибыль, не превышавшую несколько тысяч долларов в каждом случае, что, однако, не охлаждало его пыла дельца.

Лихое вторжение Франклина Д. Рузвельта в бизнес вызывало некоторую тревогу в респектабельных кругах финансистов. В конечном счете его главным вкладом было звонкое имя, которое использовали спекулянты, а их в США в те годы развелось великое множество. Эта тенденция ФДР подрывала самую базу ведения операций, основанных на доверии. Когда летом 1923 года ФДР связал себя с особенно сомнительным предприятием, генеральный секретарь Общества по распространению финансовой информации Ф. Андре писал Ф. Рузвельту: «Я заметил с большим огорчением, что Ваше имя используется при продаже новых выпусков акций, что хотя и преследует честные намерения, тем не менее является необычно рискованным с деловой точки зрения. Я не знаю, обращено ли Ваше внимание на то обстоятельство, что эти акции предлагаются публике по подписке как очень «надежные»… Чрезвычайно прискорбно, что Ваше славное и почитаемое имя стало использоваться для коммерческих сделок подобного рода». Рузвельт ответил: «Вы должны знать, как трудно для человека, занимавшегося той или иной общественной деятельностью, избежать, чтобы его имя не использовалось без его ведома в различных предприятиях, однако попытаюсь быть бдительным в этих делах»8. То были пустые обещания.

В Нью-Йорке богачи лакомились омарами, о чем знал Франклин по личному опыту. Он решил стать монополистом по поставке омаров. Расчет был, на первый взгляд, безупречен – монопольная компания ловит омаров, придерживает их на складе, а затем, когда цены подскочат, загребает барыши. Первая часть плана удалась, омары были изловлены и отправлены на склад. Труднее оказалось претворить в жизнь вторую часть блестящего плана. Недостаток омаров в меню не привел к повышению спроса на них и к соответствующему увеличению цен. Посетители фешенебельных ресторанов прекрасно обходились без блюд из омаров. Итог – 26 тыс. долл. чистого убытка для Рузвельта, самая большая потеря за все годы его занятия бизнесом. Он был изрядно наказан, а зловредный Хоу был не из тех, кто легко забывал. Отныне стоило ФДР заикнуться об участии в очередном сомнительном деле, как Луи немедленно серьезно советовал поддержать благое начинание, инвестировав акции обанкротившейся компании по ловле и продаже омаров.

Омары изрядно подъели оборотный капитал ФДР, в другом предприятии он расточил толику своего политического капитала. В 1928 году Ф. Рузвельт с Г. Моргентау-старшим создали компанию магазинов-автоматов «Камко», а с Г. Моргентау-младшим – компанию «Фотоматон», установившую фотоавтоматы в магазинах, на железнодорожных станциях и в иных людных местах. Они искренне верили, что идут в ногу с технической революцией, что подтверждал неплохой доход от автоматов С наступлением кризиса в 1929 году обе компании оказались на грани банкротства. И хотя Ф. Рузвельт с избранием губернатором штата Нью-Йорк ушел из директоров «Камко» и «Фотоматон», обвинение в том, что автоматы заменили людей и усугубили безработицу, не миновало его.

Больше того, президент Ф. Рузвельт в 1934 году обрушился «на эти несчастливые десять лет, характеризующиеся сумасшедшей гонкой за незаработанными сокровищами». Газета «Чикаго трибюн» злорадно осветила текущие дела «Камко»: «В свое время, чтобы привлечь неискушенных вкладчиков, компания обещала громадные прибыли. Ее акции котировались по 18 долл. Ныне можно купить пару ее акций за 25 центов, и компания просит о реорганизации за счет своих кредиторов… В 1928 году в числе ее директоров был Франклин Д. Рузвельт». Заслуженный упрек тому, кто не первый среди равных в деловом мире. Капитализм не терпит неудачников.

ФДР испытал все прелести равенства возможностей в стране «бога и моей», как именуют Соединенные Штаты те, кому там жить хорошо. О размерах извлеченного опыта судить невозможно. В январе 1925 года бизнесмен Ф. Рузвельт распродал с аукциона часть любимых картин художников-маринистов. Выручка – меньше 1 тыс. долл. «Я, – говорила Элеонора, – не имела никакого представления о его личном доходе». Франклин, в свою очередь, не знал ничего о денежных делах своей матери и не интересовался финансовыми возможностями жены, имевшей личное состояние. Придерживался этики дельцов и в семейных отношениях.

VI

Успешный делец или нет, ФДР оставался прежде всего политиком. И хотя в 1921–1928 годах он не добивался и не занимал какого-либо политического поста, имя Франклина Д. Рузвельта никогда не забывалось, напротив, с годами оно приобретало все больший вес и известность. Он охотно давал возможность использовать свое имя в различных кампаниях, местных и национальных, по самым разнообразным поводам – от председателя комитета по сбору средств для издания фотографий старинных домов в штате Нью-Йорк до председателя фонда «американского легиона». Все это сопровождалось тем, что в США называют «паблисити», – упоминанием о ФДР на первых страницах газет, публикацией его различных высказываний, даже самых банальных.

Так, Ф. Рузвельт, несмотря на болезнь, остался руководителем организации бойскаутов штата Нью-Йорк. Он призывал ветеранов войны идти работать со скаутами, требуя, чтобы организация штата насчитывала по крайней мере 100 тыс. членов. Пребывание в рядах скаутов, объяснял ФДР, учит быть лучшими гражданами и готовит к защите родины. Стопроцентные патриоты развили тезис дальше, предложив принимать в скауты только выходцев из «коренных» американских семей, на что ФДР возразил: «Тысячи и тысячи скаутов – американцы во втором поколении». Из них-то и нужно отштамповать стопроцентных американцев.

Президентство в американском строительном совете принесло ФДР два титула – «царя» и «диктатора» строительной промышленности. То было громадное преувеличение. Ф. Рузвельт, естественно, не мог оказывать сколько-нибудь значительного влияния на дела строительства, его функции сводились к даче советов, имевших больше политическое, чем деловое значение. Он был президентом совета с 1922 года и в последующие шесть лет пребывания на этом посту пытался выполнить одну задачу: ввести зачатки планирования в хаос строительного бума 20-х годов. Его усилия заручиться поддержкой правительства натолкнулись на ледяной прием министра торговли Г. Гувера.

Республиканская администрация свято блюла традицию «меньше правительства в бизнесе и больше бизнеса в правительстве». Кое-кто заговорил даже о «социалистических идеях» ФДР, грозящих поставить частную инициативу под контроль вашингтонских бюрократов. Это было слишком. Рузвельт объяснил, что он выступает за частную инициативу, но упорядоченную, что создаст равномерную занятость в строительной промышленности, а с ней связаны в той или иной степени 11 млн. человек, работающих по найму. Нельзя, говорил он, действовать по принципу «каждый заботится о себе, а дьявол позаботится об остальных». ФДР стремился доказать, что реальный труд – а не банковские и биржевые махинации – создал благополучие Соединенных Штатов.

Несколько заявлений: «Наша великая республика была буквально создана руками предков. Если бы пуритане, отцы-основатели, расселились на плимутском берегу и открыли бы конторы по купле-продаже недвижимой собственности, бюро по планированию застройки городов и иные теоретические учреждения, вместо того чтобы рубить лес и носить воду, я убежден, что наш прогресс как нации значительно замедлился бы». Или: «Я считаю, что мы должны сделать все для того, чтобы возродить (я назову так за неимением лучшего термина) дух гильдий. Несомненно, что удивительное мастерство в период расцвета гильдий объяснялось всеобщим признанием высокого места в обществе мастера. Как же мы можем ожидать ныне, что способные юноши станут заниматься производительным трудом, если мы сами считаем, что клерк, зарабатывающий в неделю 10 долл., стоит выше на социальной лестнице, чем квалифицированный рабочий, получающий 60 долл.?.. Надеюсь, что нам удастся убедить колледжи привить юношам понимание: нужно больше ума, чтобы управлять двухтонным механическим молотом, чем механически складывать колонки цифр в конторских книгах».

Результаты подобного рода увещеваний были близки к нулю для бизнеса, но политически они являлись неоценимым вкладом для укрепления репутации ФДР как человека, озабоченного национальными судьбами. Он делал политику на бизнесе.

В 20-х годах Ф. Рузвельт выступает в поддержку известного в демократической партии Альфреда Смита. Католик по вероисповеданию и «мокрый» по убеждению (т. е. сторонник отмены «сухого закона»), он стремительно восходил на политическом горизонте США. ФДР прочно приковал себя к его колеснице и уже в 1922 году был среди тех, кто горячо ратовал за переизбрание Смита губернатором штата Нью-Йорк, что и было достигнуто беспрецедентным большинством голосов. ФДР много говорил о том, что «дорогой Ал» – его друг чуть ли не со времен битвы против Шихана, да и в 1918 году он приложил руку, чтобы Смит в первый раз прошел губернатором штата Нью-Йорк. В действительности в 1918 году ФДР вместе с Хоу заняли крайне уклончивую позицию. Однако в начале 20-х годов Смит, шедший от успеха к успеху, охотно верил «дорогому Франку».

С приближением выборов 1924 года ФДР стал крайне необходим Смиту. В этот год в США возникла сильная третья партия Лафоллета, сенатора от штата Висконсин. Партия называла себя прогрессистской и вела несколько миллионов недовольных. Хотя это движение окончательно подорвало слабые шансы на успех демократов, ФДР с готовностью взял на себя функции руководителя кампании по выдвижению Смита кандидатом в президенты. ФДР домогался еще большей известности, состязание с Лафоллетом давало возможность потрясать нацию самыми прогрессивными речами. Помимо того, ФДР становился незаменимым партийным организатором, по крайней мере в штате Нью-Йорк. Ч. Мэрфи умер незадолго до выборов 1924 года, и Таммани остро нуждалась в вожаке.

Таким образом ФДР оказался в авангарде избирательной кампании демократов. Современники усматривали в его неустанной работе на пользу А. Смита самопожертвование «дорогого Франка дорогому Алу», ибо болезнь лишала ФДР надежд на собственную политическую карьеру Замечание ФДР в частных беседах: «Если бы не эти костыли, я бы сам принял участие в деле» – приводилось как доказательство вышеупомянутого верного служения. А если кто еще сомневался, тогда приводились отказы ФДР баллотироваться в сенат или даже в вице-президенты. Ответил же ФДР Л. Стивенсону: «Не хочу быть вице-президентом. Председательствовать четыре года при нынешнем составе сената – неблагодарная и совершенно бесполезная работа». Биографы ФДР судят о нем несколько по-иному. Взвесивший все «за» и «против», Ф. Фрейдель замечает: «Эта кампания была повторением его маневра 1922 года. Тогда он поддерживал Смита в собственных целях – восстановить себя в качестве ведущего политического деятеля штата. В 1924 году Смит дал ему возможность сделать это в масштабах страны»9.

Появление мужественного Франклина Д. Рузвельта на костылях на трибуне конвента демократической партии вызвало неистовый восторг. Несколько минут бушевала овация. Когда она стихла, ФДР сильным, звучным голосом рассказал о достоинствах А. Смита, этого «счастливого воителя» политических битв (термин заимствован у американского поэта У. Уордсворта), которого любят за прогрессивные убеждения «все и вся в нашей стране». ФДР убедил конвент в том, что он прекрасный оратор, но Смит так и не был одобрен кандидатом. После почти ста туров голосования он поручил ФДР снять его кандидатуру.

Демократы выдвинули другого кандидата. На выборах в ноябре 1924 года переизбрали республиканца К. Кулиджа, президента с 1923 года после смерти У. Гардинга.

Хотя выборы 1924 года воссоздали ФДР как активного политика – выступление на конвенте было первой его большой речью после болезни, – он был далеко не удовлетворен только личным триумфом. Его успехи лишь подчеркивали плачевное положение демократической партии. В 1924–1928 годах он упорно доискивается причин, по которым она не могла завоевать большинство.

В декабре 1924 года ФДР писал: «В 1920 году, когда нас прокатили на выборах, я сказал друзьям, что, на мой взгляд, нация не изберет демократа до тех пор, пока республиканцы не ввергнут нас в серьезную депрессию с большой безработицей. Я думаю, что этот анализ верен и сейчас». В 1926 году ФДР говорил в одной из своих речей: «Наше так называемое процветание со времен мировой войны случилось вопреки, а не в результате усилий политиков. Мы держим большую часть мирового золотого запаса, что обеспечило нам легкий, слишком легкий кредит. Строительство, улучшение транспорта, увеличение всех видов производства стали настоятельно необходимыми из-за износа в военные годы. Добавьте к этому новые потребности: дешевые автомобили, радио, различные электроприборы, рост производства электроэнерии, распространение хороших дорог и последнее по счету, но не по значению – увеличение покупательной способности расширением кредита, и тогда станет ясно, что республиканская партия, стоящая у власти, повинна в том, что она пытается присвоить под лживыми предлогами достояние, принадлежащее другим, в данном случае – американскому народу».

Экономического кризиса руководству партии не следует ожидать сложа руки. ФДР носился с планами ее решительной реорганизации. Разномыслие павших духом лидеров партии пугало ФДР. Он полагал, что она воспрянет, апеллируя к теням ее основателей – Т. Джефферсона и Э. Джексона.

ФДР считал, что восстановление принципов Т. Джефферсона внесет спасительные улучшения в американскую жизнь. В декабре 1925 года Ф. Рузвельт писал: «Нам будет трудно внести раскол в ряды республиканцев, пока продолжается период материального процветания. Они поставили все на экономический бум, который, однако, является не следствием их усилий, а объясняется экономической обстановкой послевоенного мира. Мы приближаемся к временам, аналогичным периоду 1790–1800 годов, когда Александр Гамильтон вел дела федерального правительства прежде всего в интересах торговых палат, спекулянтов и узкого кружка внутри национального правительства. Он свято верил в аристократию богатства и власти – Джефферсон вернул власть в руки рядового избирателя, настаивая на основных принципах и просвещении массы избирателей. Нам сейчас нужна такая же кампания просвещения, и, возможно, мы найдем другого Джефферсона».

Если ФДР думал так, а приведенные и многие другие его суждения не оставляют сомнения в том, что его убеждение в призрачности «процветания» было искренним, тогда он был суровым реалистом. Именно в эти годы американская компартия указывала, что «процветание» строится на песке. «Небо было безоблачно, – писал У. Фостер, – и лишь немногочисленные недовольные и потерявшие доверие коммунисты заявили, что «процветание» – это карточный домик, построенный на развалинах, оставленных Первой мировой войной»10.

Рузвельт не читал изданий компартии. Он взывал к принципам Т. Джефферсона и настаивал на том, чтобы подготовить демократическую партию к тем критическим временам, когда «процветание» рухнет. Вся риторика ФДР, уместно умалчивавшего о том, что Т. Джефферсон был рабовладельцем, отражала его глубокую тревогу, как бы в грядущее черное море краха «просперити» не рухнула генеральная американская политическая традиция – святость частной собственности, на чем и зиждется там государственность.

Когда после неудачи движения Лафоллета на выборах 1924 года к Ф. Рузвельту обратились с просьбой продумать, не следует ли сторонникам Лафоллета вступить в блок с демократической партией, он категорически отклонил идею. ФДР писал: «Демократическая партия – единственная прогрессивная партия страны, но она не является и, надеюсь, никогда не будет радикальной партией в США, что совсем иное дело». И далее: «Мы, конечно, не можем развиваться, если каждый новый шаг не делается по твердой и испытанной почве. Слепо ринуться по пути, который некоторые наши радикальные друзья называют большой дорогой к Утопии, означало бы, что мы безнадежно погрузимся в зыбучие пески неразумных политических теорий и непрактичных доктрин правления. Это вовсе не будет прогрессом, а повлечет за собой лишь деморализацию. В результате мы добьемся только одного – столь же громадных страданий и несчастий для собственной страны, какие мы видели в некоторых других государствах, где были применены чисто теоретические концепции правления, прежде чем были проверены их разумность и возможность претворения в жизнь»11.

В этих воззрениях, и только в них, следует искать разгадку так называемого либерализма и прогрессивных убеждений Франклина Д. Рузвельта. Он горой стоял за незыблемость института частной собственности как основы американской государственности. Его преимущество перед толпой заурядных буржуазных политиков было в том, что он чутко реагировал на происходившее вокруг и своевременно приходил к четким выводам в интересах своего класса в целом. Что до прогрессивных взглядов, то как могло быть иначе?12 XX век стал тем временем, когда кондовые истины капитализма подверглись сокрушительным ударам со всех сторон.

ФДР прекрасно понимал, что противиться наступлению сил прогресса не только трудно, но просто невозможно. Он видел свою задачу в другом – попытаться оседлать гребень волны вместе с демократической партией, а чтобы удержаться там – реорганизовать ее.

Ф. Рузвельт писал: «Следует крепко запомнить, что без какой-то формы политической организации нельзя многого достигнуть»13. Во второй половине 20-х годов весь платный штат национального комитета демократической партии состоял из двух приятных дам, работавших в одной комнате. Рузвельт стремился разъяснить руководству демократической партии, что это нетерпимо.

С помощью Хоу ФДР подготовил и разослал циркулярное письмо активным работникам партии. Он предлагал: национальный комитет должен работать постоянно, а не от одной избирательной кампании до другой, установить тесную связь комитета с местными организациями, проводить частые встречи активистов партии и, наконец, добиться ее прочного финансового положения. Когда стали поступать положительные отклики на письмо, ФДР попытался двинуть дело дальше – созвать в 1925 году национальную конференцию демократической партии. Ввиду острого соперничества между отдельными лидерами идея не материализовалась.

ФДР заслужил репутацию политика политиков. Водители партийной машины демократов, пропустив его проекты мимо ушей как нереальные, взамен составили, как им казалось, реальный проект – провести ФДР в сенат, соблазняя его перспективой отстаивать дело партии на национальном форуме. ФДР отказался, частично боясь, что избрание в сенат не даст ему возможности долечиться, а главным образом не желая ввязываться в межпартийные распри в хорошо видном всем Капитолии. Хоу горячо одобрил поведение Франклина. В 1926 году, накануне конференции демократической организации штата Нью-Йорк, он пишет Франклину: «Я разузнал, что составлен план. Вас попросят произнести речь, а затем потребуют согласиться на выдвижение кандидатом в сенат единодушным воплем «Хотим Франклина!» Это, конечно, лишь возможность, но я надеюсь, что вы сумеете убедить их, что еще два года вы будете стоять на пороге смерти. Постарайтесь выглядеть бледным, усталым и издерганным, выступая на конференции, с тем чтобы не составило труда отделаться от них заявлением: по состоянию здоровья вы по крайней мере еще два года не сможете участвовать в выборах». Так ФДР и поступил.

Лето 1928 года. Конвент демократической партии. Вновь ФДР предложил кандидатуру А. Смита, которая на этот раз была одобрена. Появление Ф. Рузвельта на конвенте резко отличалось от прошлого, в 1924 году. Тогда он едва передвигался на костылях, теперь относительно легко шел, опираясь на трость и руку сына. После конвента ФДР уехал в Уорм-Спрингс, а партийные боссы стали готовить его выдвижение в губернаторы штата Нью-Йорк. В сентябре ФДР получил первые тревожные телеграммы от Хоу, который требовал не соглашаться. Элеонора разделяла мнение Хоу. Франклин признал, что они правы. Изворотливые партийные деятели подключили к делу дочь Анну. Она телеграфировала: «Вперед – и соглашайся». ФДР отвечает: «Тебя следует выпороть. Любящий отец». Смит бомбардирует Уорм-Спрингс телеграммами. Хоу комментирует: «Бойся данайцев, дары приносящих». И в другой телеграмме: «Если они ищут козла отпущения, то пусть сенатор Вагнер принесет себя в жертву». Франклин прибег к испытанному аргументу – здоровье не позволяет. Смит вызвал ФДР к телефону, в разговоре выяснилось, что Рузвельт обеспокоен и финансовыми делами – он по уши погряз в «Уорм-Спрингс фаундейшн», а избрание губернатором сократит его личные доходы. Если паралич ног был неизлечим, то финансовые затруднения поддавались исцелению. Смит переговорил с Дж Раскобом, одним из богатейших людей США, близким к Дюпонам, руководителем концерна «Дженерал моторз». Раскоб в 1923 году щедро финансировал избирательную кампанию демократов. Что произошло дальше, описывает Э. Линдли14. 1 октября Раскоб позвонил Рузвельту в Уорм-Спрингс. «Мягкий голос Раскоба звучал в трубке отчетливо, как колокольчик. Он просил его согласиться на выдвижение, чтобы помочь партии в национальном масштабе. Рузвельт: «Нужно заботиться об «Уорм-Спрингс фаундейшн». – «К черту «Фаундейшн», – бросил Раскоб. – Мы берем ее на себя. Сколько?» Рузвельт назвал цифру – 250 тыс. долл. Трубку взял Смит, просивший ФДР оказать ему «личную услугу» – баллотироваться. Рузвельт нехотя согласился. На следующий день случились два события: он получил чек от Раскоба на 250 тыс. долл.15, а в Нью-Йорке конференция демократической партии выдвинула его в губернаторы штата. «Я не знаю человека, который принес бы большую жертву партии, придя ей на помощь», – написал Раскоб Рузвельту.

Узнав о внезапном решении своего подшефного, Хоу ничего не оставалось делать, как воздеть руки к небу и отправить ФДР телеграмму: «В качестве поздравления раскопайте телеграмму, посланную мною, когда вы участвовали в первичных выборах на место сенатора» от штата Нью-Йорк в 1914 году. Слухи о выдвижении Рузвельта распространились с быстротой молнии.

Республиканские газеты указали, что Смит в ненасытной жажде власти, которой ему, впрочем, не видать, как своих ушей, бросает в огонь политической борьбы последний резерв – несчастного инвалида Рузвельта. Корреспонденты со ссылкой на друзей ФДР сообщали, что все, кто любит его, будут голосовать против, ибо не хотят, чтобы достойный человек нашел смерть под бременем губернаторства. Заботясь о «просвещении» избирателей, республиканцы распространили слух, что ФДР не может передвигаться и страдает вовсе не из-за полиомиелита, а от последствий сифилиса16.

Смит парировал: «Губернатору не нужно быть акробатом. Мы выбираем его не за умение делать двойное сальто назад или ходить на руках».

«Полупроцентный» губернатор имперского штата

I

В первом штате страны – Нью-Йорке – все грандиозно, включая название «имперский штат». Здесь подлинная столица Соединенных Штатов, финансово-промышленный мозг республики. Губернатор штата – весьма вероятный претендент на президентское кресло. Из шестнадцати президентов после гражданской войны 1861–1865 годов девять были губернаторами Нью-Йорка. За этот пост и вступил в борьбу ФДР в середине октября, хотя отчетливо понимал, что 1928 год сулит новую победу республиканцам в национальном масштабе.

Г. Гувер, кандидат в президенты от республиканской партии, ссылался на беспрецедентное процветание в минувшие годы, сулил американцу цыпленка в супе каждый день, а в гараже – пару автомобилей. С помощью бога и на путях традиционной политики республиканцев Гувер обещал «скоро изгнать бедность из страны».

В первые три дня 1300-мильной поездки по штату Ф. Рузвельт выступал с общими заявлениями, нападая на республиканцев и превознося достоинства А. Смита. ФДР считал особенно важным подчеркнуть, что религиозные вопросы – Смит был католиком – не должны подменять партийную борьбу. К вечеру третьего дня руководство партии спустило Рузвельта с небес федеральной политики на землю штата Нью-Йорк. Помощники ФДР получили телеграмму национального комитета партии: «Скажите кандидату – он баллотируется не в президенты, а в губернаторы. Пусть он ограничит свои выступления делами штата».

Рузвельт обратил оружие против своего прямого противника А. Оттингера, опытного политика, выдвинутого республиканской партией. Оттингер умело вел кампанию, не забывая, что Нью-Йорк – тигель национальностей с сильным еврейским электоратом. ФДР было нетрудно доказать, что в национальном вопросе обе партии одинаково беспристрастны – на пост заместителя губернатора демократы проводили еврея Г. Лимена, банкира, оказавшего значительную материальную поддержку А. Смиту.

Значит, «ограничить свои выступления делами штата». В подготовке тематически нацеленных речей Ф. Рузвельт нашел неоценимого помощника в лице 32-летнего Самуила Розенмана, рекомендованного Смитом. Юрист и необычайно пунктуальный человек, Розенман подобрал объемистые досье по всем вопросам, касавшимся штата: трудовому законодательству, сельскому хозяйству, финансам и т. д. Начало их сотрудничества было тривиальным. «Сэм, – сказал Ф. Рузвельт, – я сейчас бегу, мне нужно повидать кое-кого из местных политических братцев. Боюсь, что буду занят весь вечер. Сделаем так: вы набросаете, что, по вашему мнению, я должен сказать завтра вечером, и утром дадите мне. Затем мы просмотрим проект вместе». Увидав изумление на лице Розенмана, Рузвельт подбодрил его улыбкой и кликнул слугу, который мигом увез кандидата в кресле.

Розенман скрупулезно выполнил задание, написал речь. Подсунув рукопись под дверь спальни Рузвельта, Розенман отправился спать, далеко не убежденнный в успехе. Наутро ФДР нашел материал превосходным, хотя и суховатым. Он «оживил» речь. Вечером произнес. Аплодисменты. «Прекрасно, Сэм, хорошо сделано», – заметил после митинга ФДР. Так и пошло.

Они ездили по штату: впереди легковая машина кандидата, следом два автобуса. В одном корреспонденты, в другом помощники ФДР. Розенман неустанно трудился, подготавливая проекты речей, Рузвельт бегло читал их, подправлял и произносил. Избиратели тепло встречали Ф. Рузвельта. Почему? О чем он говорил?

«Вы знаете, – сказал ФДР задумчиво, – обстановка сегодня не слишком отличается от тех дней, когда я был в сенате в 1911 и 1912 годах. Альфред Смит, Боб Вагнер, Джим Фоли и я боролись за социальное и рабочее законодательство. Я помню, что нас именовали социалистами и радикалами в то время. Я помню, как была взбешена моя бедная мамочка, решив, что ее сын стал социалистом». Эти рассуждения стали его излюбленной темой, как бы его позднейшие программы ни именовались: социалистическими или коммунистическими. Что было «социализмом» в 1911 году, стало неоспоримым американизмом в 1928 году. Равным образом большая часть коммунистического и радикального нового курса 1933 года стала частью республиканской платформы 1944 года»1, – писал С. Розенман.

Ссылаясь на прошлую деятельность губернатора А. Смита, Рузвельт говорил: «Если его программа сокращения рабочей недели женщин и детей является социалистической, тогда мы все социалисты; если его программа улучшения больниц и тюрем штата является социалистической, тогда мы все социалисты. И если его программа заботы о здравоохранении, его громадная помощь народному образованию являются социалистическими, тогда мы все социалисты и с гордостью говорим об этом… Любого человека в общественной жизни, кто идет вперед и отстаивает улучшения, зовут радикалом. Демократическая партия в этом штате шла вперед и отстаивала улучшения, и она заслужила название радикальной здесь и в других штатах».

ФДР теперь стал отличным оратором. Его выступления были удачными не только по содержанию, но и по форме. Заканчивая, он неизменно просил обратить внимание на то, как он выглядит. Пуще всего он боялся, чтобы его приняли за инвалида. Водном городке зал, арендованный для митинга, не имел входа на сцену – чтобы попасть на нее, нужно было пройти через центральный проход между рядами кресел. ФДР не хотел вызывать сочувствия, он взобрался по пожарной лестнице снаружи здания и так проник на сцену. Карабкаться по лестнице было мучительно трудно. Франклин мог использовать только руки. Никто в зале ни о чем не догадался.

Успешная кампания ФДР в штате не могла спасти положение партии в национальном масштабе. Г. Гувер уверенно вел за собой страну. А. Смит, избравший в качестве основного лозунга кампании еще большее процветание, мог давать только обещания, республиканцы опирались на факты. При аналогичном подходе партий к материальным вопросам можно было бы провести различие в духовной сфере, акцентируя внимание на «прогрессе», как поступил Рузвельт. Смит не сделал этого. В результате кампания, не развившись, деградировала, и споры велись вокруг религии (республиканцы со всей серьезностью заявили, что, если католик Смит будет президентом, все браки протестантов США окажутся недействительными, дети от них будут признаны незаконными, а папа римский станет верховным арбитром страны) и «сухого закона» (республиканцы кричали, что демократы положат конец «благородному эксперименту» – запрещению употребления спиртных напитков в США, введенному 18-й поправкой к конституции в 1920 г., и тем самым погрузят морально чистых американцев в пьяное болото остального мира).

Предвыборная кампания демократов заходила в тупик Оставалось только шутить. ФДР в письме к другу: «Благодарю тебя за присланное ужасное фото моей лучшей половины. Она, очевидно, рассматривает муху на потолке, стараясь выяснить, можно ли одновременно быть «мокрой и сухой». Элеонора со вновь выработанным ригоризмом была «сухой» и начисто изгнала спиртные напитки из своего дома, что изрядно досаждало Франклину, умеренному любителю коктейлей.

Он со значительной тревогой наблюдал и за действиями Раскоба, теперь председателя национального комитета демократической партии. Появление миллионера на этом посту было трудно совместить с утверждениями, что демократы – партия «прогресса». Раскоб говорил слишком много, чтобы исправить складывавшееся неблагоприятное впечатление. ФДР обратился к другому миллионеру – Б. Баруху. Раскоб и Барух внесли самые крупные взносы в кассу демократической партии. В отличие от Раскоба, Барух, еврей из штата Южная Каролина, лучше понимал значение идей. Именно он отчеканил накануне кампании фразу: «Миру нужно выбрать между конструктивным радикализмом Вудро Вильсона и разрушительным радикализмом Ленина»2. Усилия ФДР и Баруха не привели к заметным результатам.

6 ноября состоялись выборы. Хотя демократы затратили на кампанию 7 млн. долл., всего на 2 млн. меньше, чем республиканцы, деньги были выброшены на ветер. Уже к середине дня выяснилось, что демократы проигрывают по всей стране. Что касается выборов губернатора штата Нью-Йорк, то стало запаздывать поступление данных от ряда округов. ФДР и его советники хорошо знали американскую политическую жизнь и недолго гадали о причинах задержки: на местах ожидали окончательного национального вердикта, чтобы «подправить» собственные результаты. Тогда Рузвельт пошел на крайнюю меру, по существу, блеф. Он связался по телефону с шерифами округов, откуда не поступали сообщения об итогах голосования.

«У телефона Франклин Рузвельт, – говорил он. – Я слежу за голосованием из отеля «Билтмор» в Нью-Йорке. Данные из вашего округа запаздывают, и мне это не нравится. Если это будет продолжаться, я займусь вами, вы лично отвечаете за то, чтобы не было мошенничества при подсчетах. Если вам нужно поддержать порядок или обеспечить правильный подсчет, сообщите мне сюда, и я попрошу санкции губернатора штата на использование частей национальной гвардии, чтобы помочь вам». Дополнительно шерифам было сообщено, что «сто юристов» выедут в округа для проверки правильности выборов (что потом и было сделано, злоупотребления оказались незначительными). Помогло!

Ф. Рузвельт был избран губернатором штата Нью-Йорк, получив 2 130 193 голоса против 2 104 629 голосов, отданных Оттингеру. Смит в том же штате получил на 100 тыс. голосов меньше Гувера, по всей стране преобладание республиканцев было громадным. Успех Ф. Рузвельта был исключением на выборах 1928 года, личной, а не партийной победой. Большинство в 25 тыс. голосов было ничтожным.

ФДР имел разумные основания в последующие два года шутливо именовать себя «полупроцентным» губернатором.

II

«Он не проживет и года», – заметил А. Смит о ФДР. Смит, четыре раза избиравшийся на этот пост, знал, что говорил. Исполнение обязанностей в Олбани, где находилась резиденция губернатора, требовало не только интеллектуального, но и большого физического напряжения. Население имперского штата уже тогда превышало 12 млн., а административная машина была крайне неуклюжей и требовала каждодневного присмотра. Легислатура находилась многие годы в руках республиканцев, не говоря уже о Таммани, проводившей собственную политику в Нью-Йорк-Сити.

Смит снял номер в одном из отелей Олбани, дабы руководить новым губернатором, и порекомендовал ему не производить никаких перемещений среди руководителей штата.

ФДР согласился с ним, а затем уволил двоих, на которых опирался Смит, – секретаря губернатора Б.Московиц и секретаря штата Р. Мозеса. Первая третировала ФДР в кампанию 1928 года, второй имел с ним столкновения. Взбешенный Смит расценил поступки Рузвельта как черную неблагодарность, но так и не понял, что неверно оценил личность своего преемника. Раскоб пригласил Смита занять место управляющего «Эмпайр стейт билдинг» в Нью-Йорке. ФДР остался в Олбани один.

В губернаторский дворец вселился новый хозяин, сорокашестилетний Ф. Рузвельт. К этому времени он давно сформировался как политик, приобрел те черты, которые отличали его и в бытность президентом. Окружающие по-прежнему были склонны видеть главным образом его чрезмерный оптимизм, бьющую через край жизнерадостность, он порой походил на бойскаута-переростка. Тяжкие испытания болезни, казалось, не подорвали его бодрости, хотя до конца жизни он не смог самостоятельно передвигаться.

Рузвельт не мог без посторонней помощи встать. Хоу ввел железное правило: ФДР никогда не переносили на людях, но, когда не было посторонних, его всегда носили, как ребенка. С мучительным трудом опираясь на чью-либо руку и на тяжелую трость, он мог в редчайших случаях сделать несколько шагов.

Родственник Рузвельта рассказывал: однажды в Гайд-парке «его мать и я стояли на веранде, смотря, как сын Эллиот и телохранитель Гас Генерин снесли его по ступенькам и посадили в автомобиль. Стоило им повернуться и отойти, он потерял равновесие – могучий торс был тяжелее парализованных ног – и упал с сиденья машины. Сомневаюсь, чтобы хоть один из тысячи таких же инвалидов, зависящих от других, не сделал бы упрека, пусть мягкого, тем, кто по небрежности бросил его. Но Франклин, лежа на спине и размахивая в воздухе сильными руками, только смеялся».

Ничто не могло вывести Рузвельта из себя, даже слабый намек на сочувствие к нему как инвалиду. «Без соплей!» – почти свирепо обрывал он сердобольного. «Чепуха, – говорил он, – взрослый человек может справиться с детской болезнью». Близкие находили, что после болезни ФДР как бы вторично родился, утратив свои прошлые неприятные качества – зазнайство и плохо скрытое высокомерие. Он стал человечнее. Раньше ФДР разбрасывался, теперь научился сосредоточиваться. Встречавшиеся с ним поражались обширным познаниям Франклина в самых различных областях. Он объяснял: «Вы, ходящие на двух ногах, проводите свободное время, играя в гольф, стреляете уток и т. д., в то время как все мои упражнения ограничиваются книгами».

Победа на выборах в глазах ФДР была победой и над болезнью. Он твердо считал, хотя обычно и избегал разговоров на эту тему, что судьба готовила его к некоей миссии. Глубоко верующий ФДР был убежден, что действует по предначертанию провидения. Надо думать, что ему, калеке, доставляло громадное внутреннее удовлетворение одерживать победы над пышущими здоровьем людьми. Избранник судьбы?

«Под внешней оболочкой, – пишет А. Шлезингер, – скрывался другой человек: более сильный, более твердый, более честолюбивый, более мелкий, более злой, более злопамятный, более глубокий, более сложный, более интересный. Лишь самые близкие друзья видели эти стороны характера Рузвельта и то усматривали лишь их отдельные, иногда устрашающие проявления. Его глаза дружественные, но непроницаемые, улыбка приветливая, но ни к чему не обязывающая, манеры открытые, которые, однако, нельзя было разгадать, – все это говорило о его недоступности. Он любил людей, но очень редко открывался перед ними. Душевное равнодушие даровало ему мастерство в политике и расчетах, иногда даже в жестокости в отношении к людям. Тех, кто любил его больше всех, он терзал особенно безжалостно. Почти каждым он мог пожертвовать. Поскольку он мог быть беззаботным и неглубоким интеллектуально, он мог быть коварным и скользким морально. Внешне он казался мягким и услужливым, однако в действительности был ужасающе тверд»3.

В окружавших его людях ФДР ценил только верность. По этому принципу, а затем уже по деловым качествам он подобрал себе помощников в Олбани. С. Розенман, знавший ФДР всего несколько месяцев, был очень удивлен, получив назначение советником губернатора. Рузвельт откровенно сказал ему: «Я быстро распознаю людей и довольно хорошо понимаю их. Иногда инстинкт оказывается полезнее, чем длительное и всестороннее изучение». Г.Моргентау-младший был назначен председателем совещательного комитета по вопросам сельского хозяйства. Семья Моргентау всегда щедро финансировала политические предприятия ФДР. Секретарем штата стал Э. Флинн, профессиональный политик из Бронкса, воспитанный в традициях Таммани. Тем самым ФДР отдал должное и этой организации. Комиссаром по вопросам промышленности была назначена Фрэнсис Перкинс. Впервые в истории штата женщина заняла ответственный пост. Выдвижение ее, в глазах ФДР, было необходимо, дабы показать избирательницам равноправие женщин.

Ф. Рузвельт не оставил ни малейших сомнений у своих сотрудников, что ключевые решения будут приниматься только им, а помощники имеют право совещательного голоса. «Я должен быть губернатором штата Нью-Йорк, и я буду им сам», – напутствовал он Ф. Перкинс, приступившую к исполнению своих обязанностей. Очень скоро выявилась и другая черта ФДР – нетерпимость к критике. «Франклин, – пишет Р. Тагвелл, – уже тогда имел тенденцию, хотя публично и сохранял хорошую мину, рассматривать критику в лучшем случае как недружественный акт, а в худшем – вредительство. Он решительно не терпел даже попытки поставить под сомнение его намерения или выяснить его мотивы… Он считал, что обладает привилегией иммунитета от критики. Те, кто не признавал этого и не предоставлял ему необходимого иммунитета, запечатлевались в его памяти. У него была поистине способность слона запоминать тех, кто причинил ему вред. В один прекрасный день виновный удивлялся, что не получил тех или иных благ. В конце концов таких лиц оказалось много. Никакие мольбы не могли изменить их положение и допустить их в кружок доверенных сотрудников. Что касается Франклина, он на веки вечные подверг их остракизму»4.

Даже зная или догадываясь об этих качествах ФДР, все равно работать с ним было необычайно трудно. Кроме того, лаконично замечает Дж Бирнс, «Франклин Рузвельт никогда не был одинаков с двумя любыми людьми»5. О его намерениях даже близкие могли только догадываться.

III

В Олбани Ф. Рузвельт взял старт, намереваясь финишировать в Белом доме, в Вашингтоне. В связи со вступлением в должность 1 января 1929 г. Рузвельт обратился с посланием к легислатуре, в котором сформулировал свою программу: сбалансированный бюджет штата, помощь фермерам, улучшение парков, упорядочение работы судов и т. д. В обстановке «просперити» в стране, по-видимому, большего предложить было нельзя. С первых дней в Олбани ФДР почувствовал тяжесть работы, выпавшей на плечи губернатора, не желавшего передоверять ведение дел своим подчиненным. Он получал в день по 250 писем, на 50 из них приходилось отвечать лично. Стоимость недвижимого имущества, принадлежавшего штату, оценивалась в 1929 году примерно в 1 млрд. долл., а ежегодные ассигнования по бюджету штата на новое строительство превышали 80 млн. долл. ФДР стремился уследить за всем. Стены кабинета губернатора украсили схемы, на которых еженедельно отмечался ход строительства каждого из 150 возводившихся объектов. Если плановые сроки по любому из них нарушались, следовало личное вмешательство губернатора.

ФДР имел перед собой враждебную легислатуру, в которой большинство принадлежало республиканцам. Сердца ее членов, понаторевших в профессиональной политике, было просто невозможно растопить самыми убедительными речами, хотя все публичные выступления ФДР теперь готовились штатом квалифицированных сотрудников во главе с Розенманом. Легислатура была преисполнена решимости блокировать любые «прогрессивные» меры, квалифицируя их не как заботу о благе штата, а как попытку обеспечить партийные интересы. Укрепление аппарата демократической партии имело вдвойне важное значение – так можно было установить связь с рядовыми избирателями через головы законодателей. Главное – довести до сведения всех в штате титаническую борьбу губернатора с легислатурой, если когда-либо она разразится. «Наш моральный долг – распространять евангелие демократической партии», – поучал ФДР, поставивший на службу высокой цели все средства современной массовой информации.

Уже в январе 1929 года в Олбани было учреждено пресс-бюро, демократическая организация отпустила для него на первый случай 100 тыс. долл. Все газеты штата затопил поток бесплатных материалов о трудах губернатора. ФДР указал: «Если пять лет назад девяносто пять процентов избирателей черпали свои сведения из газет, то теперь по крайней мере половина избирателей, сидя у камина, слушают выступления политических деятелей обеих партий и выносят свои суждения не из того, что прочитали, а из того, что услышали». Для начала демократическая партия купила час вещания в месяц у всех станций штата. С 3 апреля 1929 г. Ф. Рузвельт стал сам выступать со своими «беседами у камелька», тщательно подготовленными речами перед микрофоном. Возможности осветить предстоящую схватку с легислатурой были созданы, а она не заставила себя ждать.

Бюджет штата издавна служил для удовлетворения партийных потребностей. Не случайно он обсуждался на закрытых заседаниях комиссий легислатуры. При господстве республиканцев в комиссиях целевое назначение расходов было очевидно. ФДР предпринял решительную попытку сломать этот порядок. Во-первых, он наложил вето на бюджет; во-вторых, высказался за полную гласность обсуждения финансов штата. Последовала сложная борьба, в том числе в судах, спорной оказалась интерпретация прерогатив исполнительной и законодательной власти. ФДР стоял на том, что легислатура не имеет права вмешиваться в исполнение бюджета и что это всецело входит в круг обязанностей губернатора.

Спорили до хрипоты. В разгар разногласий с легислатурой Рузвельт в одном из писем родственникам извинялся за то, что пишет от руки, а не на машинке. Это, однако, невозможно «до тех пор, пока глупая старая республиканская легислатура не возьмет в толк, что пора разъехаться по домам и оставить меня в покое, чтобы я мог заниматься делами штата». В конечном счете суды высказались за ФДР. Противники были посрамлены – юридическая власть поддержала незыблемость функций власти исполнительной.

ФДР обнаружил, что губернатор мог использовать небольшую речную яхту «Инспектор». Летом 1929 года вместе с семьей и многочисленными помощниками он отправился по каналам в поездку по штату. Зрелище было презабавным: толпа людей на палубе, яблоку негде упасть, среди них выделялась внушительная фигура губернатора, а по ближайшей дороге параллельно каналу с черепашьей скоростью передвигался торжественный кортеж – машина губернатора, многочисленные полицейские на мотоциклах. ФДР инспектировал школы, больницы, тюрьмы, приюты и т. д. Элеонору посылали на разведку. В первые дни ее ответы на вопросы Франклина были анекдотичны. Например, она делала вывод о достаточном питании, ознакомившись с меню, или думала, что помещения не переполнены, так как кроватей было немного. «Глупышка! – восклицал Франклин. – Нужно было посмотреть, не сложены ли кровати в кладовках или не спрятаны ли за дверью, и заглянуть в кастрюли». К чести Элеоноры, она очень быстро научилась устанавливать истинное положение вещей.

Губернатор очаровал многих. После обстоятельных бесед с ним местные профессиональные политики возвращались преисполненными сознания своей важности. ФДР умел вести разговор так, что собеседник невольно понимал: перед ним хозяин штата. Несомненно льстило, как рачительный ФДР обсуждал с ними на равной ноге местные дела: состояние посевов, дороги, лесонасаждения, положение в школах и благотворительных учреждениях.

Его энергичные усилия, очевидно, направленные на достижение выдающейся национальной известности, не на шутку встревожили республиканскую партию. Хотя Рузвельт неоднократно публично заверял, что не имеет в виду президентство, ни один здравомыслящий политик не верил этому. Недоброжелатели ФДР не щадили усилий, чтобы безнадежно подорвать его репутацию. Они решили нанести удар по самому уязвимому – отношениям губернатора с Таммани.

Республиканским стратегам нельзя было отказать в дьявольской изобретательности. Коррупция Таммани вошла в пословицу, даже «Нью-Йорк таймс» отзывалась о ней так «Первая в войне, первая в мире и первая в карманах сограждан». Поэтому, когда осенью 1929 года республиканцы внезапно потребовали положить конец злодействам Таммани в Нью-Йорке, они не сделали открытия. Новым было, однако, то, что республиканцы истерически настаивали, чтобы губернатор Рузвельт назначил расследование. Это с головой выдавало подлинные цели борцов за чистоту нравов.

Их замысел был прост и в то же время сложен. Дальнейшее политическое продвижение ФДР зависело от его деятельности в Олбани. Он просто не смог бы вынести провал на выборах 1930 года. Однако успех на них мог быть обеспечен только поддержкой Таммани. Любое глубокое расследование дел организации неизбежно сводило шансы на выборах 1930 года к нулю. Отказ заняться расследованием преступной деятельности Таммани давал веские основания представить губернатора Рузвельта соучастником грязных дел боссов Нью-Йорка.

Обстановка сложилась серьезная. В конце 1929 года происходили выборы мэра Нью-Йорка. Тогдашний мэр Дж Уокер, пьяница и развратник, пользовался скандальной известностью. Один его соперник на выборах, Ф. Ла Гардиа, прямо обвинял мэра в том, что полиция не расследовала должным образом убийство известного гангстера Ротштейна. Другой соперник, социалист Н. Томас, указал, что судья в Бронксе получил от Ротштейна взятку в 20 тыс. долл. Как Ла Гардиа, так и Томас громко обвиняли Рузвельта в бездеятельности. Но ему нужен был еще по крайней мере год. ФДР официально заявил, что может начать расследование лишь в том случае, если ему будут представлены точные факты. Как можно добыть их, не проведя расследования, он не объяснил. Своим ближайшим помощникам ФДР сказал: в случае необходимости он вызовет Ла Гардиа и иных обвинителей и «в присутствии стенографа заявит, чтобы они подкрепили свои требования фактами, если их нет – они будут выглядеть идиотами».

Естественно, что к этой процедуре прибегнуть не пришлось. Уокера переизбрали мэром, но 175 тыс. голосов, собранных Н. Томасом, показали степень недовольства ньюйоркцев. Роль ФДР была явно неблаговидной и вызвала серьезную тревогу честных людей. Не говоря о статьях, пронизанных духом партийных распрей, общественное мнение все же склонялось к тому, что банде Таммани вольготно живется в штате Нью-Йорк. Тогда ФДР избрал поразительный путь: он стал всячески пропагандировать себя как ревностного защитника американской демократии!

Одному из своих друзей, на которого не произвела впечатления эта аргументация, ФДР писал: речь идет вовсе не об отношениях между Таммани и губернатором, «все сводится к разнице между сохранением конституционного правления и политической кампанией. Более того, речь идет об охране конституционного правления»6. Применение крупнокалиберной артиллерии из политического арсенала по мелкой, на первый взгляд, цели – критерий важности, которую придавал ФДР кампании против коррупции Таммани.

Рузвельт всегда учил своих единомышленников не принимать боя на позициях, предложенных противником. Если недруги били по чувствительным местам, лучше умолчать об этих ударах, как бы болезненны они ни были, а проявлять инициативу в других вопросах. Требования расследования – коррупции Таммани, отравлявшие жизнь ФДР все годы пребывания в Олбани, были дополнительным аргументом в его глазах в пользу смелого проведения прогрессивной программы в делах штата. Только так можно было укрепить плацдарм для штурма Белого дома и. парализовать вполне обоснованные обвинения в потворстве преступникам Таммани. Короче говоря, цель оправдывала средства. Так думал он.

IV

Не личные усилия Ф. Рузвельта, а обстановка в Соединенных Штатах в 1929–1932 годах определила громкое звучание его дел в штате. Он начал работать под безмятежным небом «просперити», выдвинув обычные либеральные пожелания – улучшить там-то, обратить внимание на то-то и т. д. Единственным обширным проектом было предложение об использовании энергетических ресурсов реки Святого Лаврентия, по которой проходит граница штата. Хотя проблема, на первый взгляд, была чисто техническая, ФДР рассматривал ее как необычайно важную социально. На последнее обстоятельство, по-видимому, впервые обратил его внимание профессор Гарвардского университета Ф. Франкфуртер, впоследствии один из наиболее влиятельных советников Рузвельта. Монополии, снабжавшие страну электроэнергией, жесточайшим образом грабили потребителей, установив абсурдные тарифы.

Рузвельт предложил использовать энергетические ресурсы реки Святого Лаврентия так: гидростанция принадлежит государству, а передачу и отпуск электроэнергии производят частные компании. «Одним из наиболее веских аргументов в пользу развития ресурсов федеральными властями или штатом, – говорил он, – является то, что в этом случае всегда будет критерий для определения стоимости производства электроэнергии». Рузвельт напомнил, что государству принадлежали всего три крупных источника, где можно было вырабатывать гидроэнергию, – река Святого Лаврентия, Маскл-Шоалз и Болдер Дэм. «Если мы в Соединенных Штатах утратим полностью контроль над энергией, тогда последует наступление на другие свободы».

Предвидя неизбежные обвинения в «неамериканском» образе мыслей, ФДР счел необходимым подчеркнуть: тех, кто выступает за развитие энергетики государством, «не следует поносить как большевиков или опасных радикалов, в конце концов они стремятся лишь вернуться к древнейшим принципам и защитить разумные потребности обычного человека». Усилия ФДР не увенчались успехом – монополии горой встали против его проекта. Трудности нарастали с каждым днем. Ни губернатор, ни президент Рузвельт так и не смог сдвинуть дело с мертвой точки. Лишь в 1954 году началось практическое использование гидроэнергии реки Святого Лаврентия, разумеется, совершенно по-иному, чем планировал Рузвельт.

Борьба ФДР по этому специальному вопросу полностью соответствовала его давним взглядам на необходимость всемерного сохранения естественных ресурсов страны. «В широком плане, – говорил Ф.Рузвельт в 1931 году, – задача сохранения и защиты наших подлинных богатств – будь то материальные ценности, здоровье людей или их счастье – настолько обширна, что целиком и полностью должна поглощать функции правительства». В Олбани Рузвельт пытался быть губернатором-строителем. Он сумел провести через легислатуру очень ограниченный закон, дававший возможность штату за небольшую плату продавать участки земли городским беднякам. Цель этой утопической меры, давшей ничтожные результаты, заключалась в том, чтобы выселить бедноту из города.

В 1931 году он добился поправки к конституции штата – ассигновывалось 19 млн. долл. на приобретение властями штата истощенных и заброшенных земель для лесопосадок. Разумные начинания не могли не укрепить репутацию ФДР как рачительного хозяина вверенной ему собственности штата. Тем не менее ему на каждом шагу приходилось отводить обвинения в «опасном радикализме».

За несколько дней до вступления в должность губернатора, в конце декабря 1928 года, Рузвельт внушал на пресс-конференции: «Я считаю, что в будущем государство – а когда я говорю «государство», я не имею в виду только штат Нью-Йорк, – будет играть значительно большую роль в жизни граждан. Здравоохранение, на мой взгляд, является заботой государства, и я думаю, что его деятельность будет расширяться в интересах обеспечения всеобщего блага. Государство несет ответственность за обучение детей своих граждан. Тогда почему не делать это хорошо? Некоторые заявят, что это социализм. Мой ответ им – это социальные, но не социалистические меры».

Обычно не принято говорить о философских воззрениях Ф. Рузвельта, он, естественно, не был философом в академическом смысле, но совокупность его взглядов, высказанных к концу 20-х годов, говорит о довольно стройной концепции, центральное место в которой занимало соотношение эволюции и революции. Еще в 1926 году в лекции в академии Милтона он настаивал, что изменения неизбежны в любом обществе, беспокойство в нем – «признак здоровья», а социальные беспорядки вызываются в равной степени «теми, кто боится изменений, и теми, кто стремится к революции». Опасность для США заключалась не в радикализме, а в «слишком длительном периоде бездействия или в господстве реакции».

Речь по случаю национального праздника 4 июля 1929 г. Ф. Рузвельт посвятил тогдашнему состоянию Соединенных Штатов. Республиканцы, не предвидя близкого исхода «просперити», на все лады превозносили благодеяния большого бизнеса. ФДР был настроен не только скептически. «Есть все основания спросить, – говорил он, – не находимся ли мы перед лицом опасности возвращения к временам троглодитов, возникновения новой феодальной системы, создания такого высокоцентрализованного контроля со стороны промышленников, что нам потребуется принять новую декларацию независимости?» Если американцы, подобно их предкам в период войны за независимость, не поднимутся против «нового экономического феодализма», то в конечном счете собственность сосредоточится в руках немногих, а «преобладающее большинство народа окажется рабами». К счастью, добавил ФДР, народ США имеет возможность отстаивать свои права «скорее избирательными бюллетенями, чем мушкетами». Речь получила очень большой резонанс в стране, на нее неоднократно ссылались ораторы-демократы если не как на евангелие партии, то, во всяком случае, как на символ веры ФДР.

Когда в середине 1930 года один конгрессмен в публичном выступлении вновь обратился к этой речи, ФДР в письме к нему разъяснил: «Нет никакого сомнения… что коммунистические идеи наберут силу по всей стране, если мы не сумеем поддержать старые идеалы и первоначальные цели демократии. Я знаю, что вы согласитесь со мной в том, что в США перед нами стоит не только опасность коммунизма, но равная опасность концентрации всей экономической и политической власти в руках тех, кого древние греки называли олигархией»7.

Пока продолжались «нормальные времена» – беспрецедентный рост американской экономики 20-х годов, ФДР мог только взывать к совести монополистов. Но то был глас вопиющего в пустыне.

V

Несмотря на многочисленные предсказания Ф. Рузвельта о неизбежности краха спекулятивного бума, он, как и другие, был захвачен врасплох, когда разразился кризис 1929–1933 годов. Слова политика ФДР в адрес ростовщиков и менял всегда были жесткими, но дела губернатора Рузвельта далеко не соответствовали им. Из Олбани никогда не выходило официальных предостережений против бесчестных махинаций Уолл-стрит, власти штата не сделали ничего, чтобы обуздать разгул спекуляции на нью-йоркской бирже, хотя регулирование дел денежного рынка прямо входило в компетенцию штата.

В середине октября 1929 года резко упал курс акций на нью-йоркской бирже. 24 октября, в «черный четверг», было продано за день 12,9 млн. акций, крах был отсрочен на несколько дней поспешно созданным пулом крупнейших финансистов во главе с Морганом, но во вторник, 29 октября, на бирже было продано 16 млн. акций. За месяц стоимость акций уменьшилась почти на 1 6 млрд. долл., что повлекло разорение многих тысяч мелких и средних вкладчиков, втянутых в спекуляции.

Вместе с другими американскими лидерами Ф. Рузвельт далеко не сразу понял размах катастрофы. Он, как и Г. Гувер, полагал, что происходит временный спад, вызванный безрассудными спекуляциями. На следующий день после «черного четверга» ФДР телеграфировал нью-йоркской газете из Уорм-Спрингса: «Я не знаю подробностей, но твердо убежден, что промышленность и торговля в основном здоровы». Кризис все же нарастал, по всей стране закрывались предприятия, увеличивалось число безработных. ФДР, однако, не усматривал в этом чрезвычайного положения. В ответ на призыв Г. Гувера в конце ноября к губернаторам расширить общественные работы он сообщал, что в штате Нью-Йорк осуществляется программа строительства больниц и тюрем, «размеры ее ограничиваются только возможными поступлениями без увеличения налогов». И все.

Принимая бразды правления, Г. Гувер обещал покончить с бедностью в стране. Зимой 1929/30 года наступил второй год «ликвидации бедности» – свыше 4 млн. американцев оказались без работы.

В то время в Соединенных Штатах не было никакого социального законодательства. Безработный мог рассчитывать только на себя. Тысячи и тысячи обездоленных людей безуспешно искали работу, а занятые зачастую неполную неделю с ужасом думали о будущем. Ежедневно новые отряды пополняли ряды безработных. Частная благотворительность, подачки богачей были каплей в море, они скорее раздражали, приводили в бешенство.

Правительство пока шло по самому легкому, как представлялось в Вашингтоне, пути: не понимая причин кризиса и не видя возможностей преодолеть его, министры чуть ли не каждую неделю коллективно или индивидуально выступали с успокаивающими заявлениями. Они уподоблялись средневековым астрологам, точность предсказаний которых опровергалась жизнью.

Весной 1930 года появились первые грозные признаки всеобщего недовольства. 6 марта с лозунгами компартии на улицы городов вышло почти 1,5 млн. демонстрантов, требовавших работы и хлеба. Полиция жесточайшим образом расправилась с ними. Нью-Йорк, штат прогрессивного губернатора Ф. Рузвельта, не был исключением. Здесь 35 тыс. демонстрантов выслушали речи ораторов-коммунистов на Юнион-сквер. У. Фостер призвал их пойти к городской ратуше. Демонстрация двинулась, и в этот момент полиция обрушилась на нее. Корреспондент «Нью-Йорк таймс» писала: полицейские действовали дубинками и кистенями, «раздавались вопли мужчин и женщин с окровавленными лицами и головами. Полицейские избивали десятки людей, сбитых с ног».

Полиция очистила улицы от демонстрантов, но причины недовольства нельзя было устранить дубинками и кистенями. Белый дом оценивал падение занятости к весне 1930 года в 9 процентов, в Олбани твердо знали, что это фальсификация. Данные, собранные Ф. Перкинс по поручению ФДР, показали – 15 процентов. Количество лиц, обращавшихся за помощью, возросло в два раза, тысячи бездомных переполняли ночлежные дома, громадные очереди выстраивались за бесплатной тарелкой супа в благотворительных учреждениях. Власти города разрешили бездомным ночевать на баржах, швартовавшихся в нью-йоркском порту. Росла нищета, а вместе с ней отчаяние. Через полгода после начала кризиса ФДР был настроен по-иному, чем осенью 1929 года. «Обстановка серьезная, – признал он в конце марта 1930 года, – для нас пришло время хладнокровно и конструктивно подойти к ней, подобно ученому, разглядывающему пробирку со смертоносными бактериями, стремящемуся понять, во-первых, их характер, соотношение причин и следствий и, наконец, пути победы над ними и технику предотвращения приносимых ими несчастий».

Губернатор Рузвельт был все еще склонен рассматривать несчастье, обрушившееся на страну, как сезонное колебание. Он отдал указание властям штата всеми мерами способствовать повышению занятости, упорядочить помощь, а также создал первую в США комиссию в целях изучения методов ликвидации сезонных колебаний в занятости. Через легислатуру был проведен закон, ограничивающий вмешательство судов в трудовые конфликты, и одобрены некоторые меры, смягчавшие эксплуатацию. Он публично выступил за введение пособий по безработице. В совокупности все это было очень скромно, но губернатор Рузвельт действовал, в то время как подавляющее большинство лидеров пребывало в прострации. Штат Нью-Йорк становился примером для страны.

Политические комментаторы подчеркивали, что перед демократами открылись блистательные возможности. Но, как писал трезвый публицист Уильям Аллен Уайт, считавшийся совестью либералов, «для вас, демократы, наступили великие дни, однако не будьте слишком уверены. Если старый бриг выровняется на следующий год либо в результате искусного управления, либо из-за изменения ветров и волн, народ забудет, что он когда-то лежал на боку. Но я боюсь одного: если корабль не выпрямится, экипаж выскочит и выбросит за борт всю офицерскую толпу в расшитых мундирах – демократов, республиканцев, решительно всех». ФДР целиком и полностью был согласен с этим анализом.

Одному ортодоксальному экономисту, который дал губернатору Рузвельту академически бесстрастный совет: единственная надежда побудить страну к изменениям – подождать, пока государственный корабль прочно сядет на мель, – ФДР холодно ответил: «Люди не скоты, вы должны это знать!» В личной переписке в конце 1930 года он откровенно признал: «У меня нет никаких сомнений в том, что для страны пришло время на целое поколение стать радикальной. История показывает, что там, где это случается, нации избавлены от революции».

Радикализм губернатора имперского штата возрастал прямо пропорционально развитию кризиса. Все чаще и чаще он обрушивается публично на недостатки американской экономической системы, к пониманию которых пробудил кризис. Его выступления были созвучны настроениям масс, а политически были просто необходимы. ФДР отвоевывал себе не иллюзорную славу трибуна, а преследовал реальную цель – переизбрание его губернатором. Обращение к общим экономическим проблемам было чрезвычайно важно также и потому, что на выборах 1930 года республиканцы сосредоточили все внимание на коррупции в Нью-Йорк-Сити.

Их кандидат в губернаторы – прокурор южного района города Ч. Таттл, собственно, и прославил себя борьбой со взяточниками и казнокрадами. По мере развертывания кампании Таттл делал все новые открытия. Оказалось, что Таммани открыто торговала должностями судей. Один из нью-йоркских судей получил из неизвестного источника 190 тыс. долл., другой получил взятку в 30 тыс. долл. от гангстера, третий, когда занялись им, таинственно исчез и никогда не был найден и т. д. и т. п. Таттл гневно вопрошал: «Почему бездействует губернатор, почему он вооружает расследователей только деревянным мечом?»

Рузвельт сначала вел кампанию так, как будто коррупции не существовало. По мере того как нарастали всецело обоснованные обвинения, ФДР сообщил: «Я дам мистеру Таттлу время рассказать ньюйоркцам все, что он знает о Таммани. Я сам либерал. Возможно, для рассказа ему потребуется два часа. Я даю ему две недели. К тому времени, я уверен, штат будет готов выслушать, что действительно стоит в центре кампании».

Тем временем ФДР умело пропагандировал свои достижения как губернатора. Одной из первых звуковых кинокартин, выпущенных в США, был фильм «Что сделал Рузвельт», где с кинематографическими преувеличениями рассказывалось о его трудах на благо штата Нью-Йорк. Летом 1930 года фильм вышел на экраны. ФДР все чаще выступал по радио. В начале октября представители 22 страховых компаний присутствовали на обследовании врачами физического состояния ФДР. В 48 лет Рузвельт был здоров, как 30-летний мужчина, страховые компании выдали ему полисы на 560 тыс. долл., а если бы он захотел – были готовы увеличить сумму до 1 млн. долл. Обычно страховые полисы одному лицу не превышали 50 тыс. долл. В Вашингтоне по достоинству оценили его силы. В штат Нью-Йорк отправились государственный секретарь Г. Стимсон, заместитель министра финансов О. Миллс и военный министр П. Харли. Президент поручил им сокрушить губернатора. Пилигримы из Вашингтона поддержали кампанию Таттла по обвинению ФДР в потворстве коррупции Таммани.

1 ноября ФДР в речи в Карнеги-холл нанес решительный удар. Момент был чрезвычайно уместным – в президиуме собрания находилось все руководство Таммани, что не могло не подогревать пыла ФДР на трибуне. Он начал с того, что обвинил правительство в попытке скрыть неудачи собственной внутренней политики, представив в извращенном свете обстановку в Нью-Йорке. Больше того, Вашингтон стремился уверить жителей города, что нельзя доверять большей части из 220 судей. «Если есть нечестные судьи в наших судах, – заверил ФДР, – они будут уволены. Они будут уволены… не судом печати, а судом закона».

Рузвельт издевательски отозвался о вашингтонском трио, явившемся в Нью-Йорк, не зная проблем штата. «Однако они и их партия, нынешняя национальная администрация, два года назад просили голоса жителей штата, давая различные обещания. Они изображали себя создателями благополучия в стране… При них благосостояние всегда было и будет. Бедность – на пути к уничтожению. Мне нет необходимости говорить вам, насколько лживыми оказались их обещания и предсказания. Нет необходимости указывать вам на то, что, к сожалению, испытали каждый мужчина, каждая женщина и каждый ребенок в стране. Я говорю этим джентльменам: мы будем благодарны вам, если вы вернетесь к своим делам в Вашингтоне и посвятите свои усилия разрешению проблем, терзающих всю страну при вашей администрации. Будьте уверены, мы-то в имперском штате сумеем сами позаботиться о себе»8.

Гром аплодисментов. Особенно неистовствовали лидеры Таммани. ФДР оправдал их самые смелые надежды.

Выборы 1930 года явились крупной вехой в политической истории штата – Ф. Рузвельт был переизбран большинством в 725 тыс. голосов. Хотя республиканцы понесли серьезное поражение по всей стране, их поражение в имперском штате было катастрофой.

«Новый курс» – кратчайшая дорога в Белый дом

I

Холодной кризисной зимой 1930/31 года положение становилось отчаянным: безработных до десяти миллионов, а за каждым – семья. В эти времена прилагательное «безработный» обрело плоть и превратилось в существительное. Десятки миллионов обездоленных людей. Нет слов, чтобы описать их бедствия. Послушаем сверхреспектабельного в США историка А. Шлезингера, который едва ли заинтересован в сгущении красок: «И вот поиски работы – сначала энергичные и с надеждой, затем мрачные, потом отчаянные. Длинные очереди перед конторами по найму, глаза, напряженно ищущие слов надежды на меловых досках, бесконечный обход предприятий, ожидание целыми ночами, чтобы первому получить работу, если она будет утром. И неумолимые слова, короткие, безликие, скрывающие страх: «Рабочие не нужны…», «Нам не нужен никто…», «Проходи, Мак, проходи…»

Поиски продолжаются, одежда превращается в лохмотья, обувь расползается. Газета под рубашкой спасает от мороза, картон утепляет стельку, рогожа, намотанная на ступни, облегчает долгие часы стояния у фабричных ворот. А тем временем сбережения семьи тают. Отец растерял свою бодрость, он многие часы проводит дома, раздраженный, виноватый… Мясо исчезает со стола, лярд заменяет масло, отец выходит на улицу все реже, он ужасно тих… Тени сгущаются в темных, холодных комнатах, отец зол, беспомощен и полон стыда, исхудавшие дети все чаще болеют, а мать, бодрящаяся днем, тихо льет слезы в подушку по ночам»1.

На окраинах городов вырастали ужасающие поселки – «гувервилли». В жалких лачугах, построенных из ящиков и всякого хлама, в кузовах старых автомашин ютились безработные с семьями. Их согревали «одеяла Гувера» – кипы старых газет, они носили за плечами котомки – «сумки Гувера», вывернутые пустые карманы – «флаги Гувера». Изможденные люди рылись на свалках и в мусорных ящиках, с затаенным гневом или безучастно просили подаяние. Пойманные на краже продовольствия, цедили сквозь зубы: «Мы – свиньи Гувера». Иной раз бездомные толпились у ворот тюрем, умоляя о ночлеге. Дети падали в обморок на уроках от недоедания, отчаявшиеся кончали жизнь самоубийством. Для усопших по собственной воле тогда был изобретен термин «самоубийство из альтруизма», они не хотели быть бременем для общества.

И бок о бок с голодающей Америкой жило другое общество – по-прежнему по улицам проносились сверкающие машины, магазины ломились от товаров. Бизнес, конечно, не процветал, газеты были полны сообщениями о банкротствах, но имущие классы не несли сокрушительных тягот. Они не испытывали материальных лишений, хотя страх заползал и в дома правящей элиты. Страна погрузилась в мрачное ожидание. Правительство бездействовало, «великий инженер» Г. Гувер явно потерпел банкротство.

Губернатор Ф. Рузвельт в первый день вторичного вступления в должность начал действовать. Он отказался от обычной помпы, сопровождавшей избрание, – иллюминации, плакатов и т. д. Церемония обошлась в 3500 долл. вместо 21 тыс. долл. Сэкономленные деньги были переданы на общественные работы. Все органы штата получили строжайшее указание ФДР – экономить. Но то была только капля в море.

2 марта 1931 г. колонна безработных, участников «голодного похода», вступила в Олбани. Это были не законопослушные, абстрактные американцы, поклоняющиеся великим теням отцов-основателей республики. В столицу штата пришел народ. Оборванные, голодные люди не просили, а требовали. Они прорвались в здание легислатуры и заявили: немедленно работы и хлеба. Впервые под сводами старинного зала звучали голоса простого люда. Оторопевшие сначала власти штата быстро опомнились – полиция набросилась на демонстрантов, избивая людей направо и налево. Многие были задержаны, 18 раненых отправлены в больницу.

Поход на Олбани был одним из многих. Столицы штатов и сам Вашингтон становились ареной «голодных походов». Массы, очевидно, теряли терпение. Уильям Аллен Уайт несомненно был прав с классовой позиции буржуа, когда в 1931 году писал: «Эффективная помощь властей безработным – единственный способ избежать баррикад и применения силы будущей зимой, что озлобит рабочих Америки и сделает их революционными на целое поколение». ФДР, несомненно, разделял такую точку зрения. Он часто повторял известное изречение Маколея: «Если вы хотите уцелеть – проводите реформы». Движение безработных, приобретавшее постепенно организованный характер и выходившее за рамки буржуазной законности, подсказывало, где должны быть проведены реформы.

В конце марта 1931 года ФДР рекомендовал легислатуре создать комиссию по изучению вопроса о введении страхования по безработице. Вновь на Рузвельта посыпались обвинения в социализме.

28 августа 1931 г. легислатура собралась на чрезвычайную сессию. ФДР огласил на ней послание, тщательно подготовлявшееся несколько месяцев. В нем излагались основы его социальной философии, практически вся аргументация, которой пользовался президент Ф. Рузвельт, обосновывая необходимость реформ. «Что представляет собой государство? – говорил ФДР. – Это должным образом учрежденный орган, представляющий организованное общество человеческих существ, созданное ими для взаимной защиты и благосостояния. «Государство» или «правительство» – это только аппарат, посредством которого достигается такая взаимная помощь и защита. Пещерный человек боролся за существование в таких условиях, когда другие люди не только не помогали ему, но даже выступали против него. Однако теперь самый скромный гражданин нашего государства находится под защитой всей мощи и силы своего правительства… Долг государства по отношению к гражданам является долгом слуги по отношению к своему хозяину…

Одна из обязанностей государства заключается в заботе о гражданах, оказавшихся жертвами неблагоприятных обстоятельств, лишивших их возможности получить даже самое необходимое для существования без помощи других. Эта обязанность признается в каждой цивилизованной стране…

Помощь этим несчастным гражданам должна быть предоставлена правительством не в форме милостыни, а в порядке выполнения общественного долга»2.

Ф. Рузвельт предложил создать временную чрезвычайную администрацию помощи в штате Нью-Йорк, ассигновав на нее 20 млн. долл. Средства изыскивались повышением на 50 процентов подоходного налога в штате. Предложения ФДР были приняты, и возникла TERA (сокращенно от английского Temporary Emergency Relief Administration). Первым председателем TERA был назначен Дж Страус, а когда он вскоре ушел в отставку, организацию возглавил Г. Гопкинс, его заместитель. Гопкинс проявил громадную инициативу, TERA работала гладко, а главное – Гопкинс быстро разглядел основные черты руководства ФДР: подчиненный получал задачу, но при выполнении ее ему предоставлялась почти неограниченная самостоятельность.

Название TERA замелькало на страницах газет. Скоро почти 10 процентов населения штата Нью-Йорк получали от нее помощь. Конечно, она была мизерной – в среднем по 23 долл. на семью в месяц, но эти деньги спасали от голодной смерти. И все познается в сравнении – благотворительные организации в других штатах выделяли на семью 2–3 долл. в месяц. Ньюйоркцы могли почитать себя богачами среди нищих. В последующие шесть лет TERA оказала помощь 5 млн. жителей штата, истратив 1155 млн. долл.

Широкая, по кризисной мерке, помощь в штате Нью-Йорк, оглушительная реклама, которую постарался создать ей ФДР, властно действовали на умы Америки. Рядовой человек не мог не противопоставить распорядительность губернатора бездействию федеральных властей. Рузвельт тем временем повторял, что помощь нужна в масштабах всей страны. Он выступал на совещаниях губернаторов штатов, перед корреспондентами и просто беседовал с приезжавшими в Олбани. Если штат Нью-Йорк не стал Меккой социального законодательства, то по крайней мере приобрел репутацию исследовательской лаборатории.

II

Ф. Рузвельт сохранял загадочность сфинкса, стоило завести речь о выдвижении его кандидатом в президенты. Но с января 1931 года во всю силу и по всей стране развернулась кампания в его пользу. Внешне дело представлялось так, что об этом хлопочут почитатели и обожатели ФДР, в действительности он сам из-за кулис руководил стихийной волной энтузиазма, цепко держа в руках рычаги добровольной кампании. Чтобы не встревожить преждевременно политических завистников и конкурентов, ФДР указывал, что остается в силе его заявление в конце 1930 года: «Я ни о чем не думаю, кроме исполнения обязанностей губернатора. Я повторяю это, с тем чтобы не было никаких недоразумений. Это относится к выдвижению меня любым кандидатом – национальным или иным на выборах 1932 года». Поверили почти все, даже искушенные редакторы «Нью-Йорк таймс».

Тем временем по всей стране, как по мановению волшебного жезла, стали возникать совершенно новые в американской политической жизни организации – «Друзья Рузвельта».

Их члены страстно пропагандировали деяния губернатора штата Нью-Йорк, требуя выбрать его президентом. Штаб-квартира бескорыстных добровольцев поместилась на седьмом этаже дома № 331 по Мэдисон-авеню в Нью-Йорке. Помещение снял Л. Хоу, который организовал здесь центр по агитации за любимого ФДР. Нанятые служащие, в основном женщины, трепетали при виде Хоу. Он рвал и метал, установив в конторе потогонную систему работы: страну должен наводнить поток материалов о ФДР. По мнению Хоу, даже сам ФДР был недостаточно активен, он позволял себе иногда отдыхать. Потрясенные сотрудницы слышали, как Луи орал по телефону губернатору, собиравшемуся ехать купаться: «Езжай, проклятый! И молю бога, чтобы ты утонул!»

Энтузиазм, как известно, требует резкого напряжения сил и без вознаграждения быстро спадает. «Друзья Рузвельта» требовали денег и денег. Помощники ФДР не видели в этом ничего необычного, политическое рвение в Соединенных Штатах обычно хорошо оплачено, а тот, кто платит, не филантроп, а инвестор, ожидающий сорвать жирный куш с вложенной суммы. Многие представители большого бизнеса щедро финансировали «Друзей Рузвельта». Среди тех, кто дал свыше 2 тыс. долл., были Дж Герард, Дж Кеннеди, Г. Лимен, Г. Моргентау-старший, Л. Штейнгардт, Ф. Уокер, У. Вудин. Эти имена неразрывно связаны с администрацией Ф. Рузвельта…

Помимо Хоу организационные функции взяли на себя Дж Фарли и Э. Флинн. Они добились поддержки Рузвельта бывшими членами правительства В. Вильсона. Престарелый полковник Хауз был очарован губернатором штата Нью-Йорк и употребил свое значительное влияние для вербовки новых сторонников. К марту 1931 года от штата Массачусетс до штата Вашингтон насчитывалось около 50 клубов «Друзей Рузвельта». Летом 1931 года Фарли объездил почти всю страну, выясняя, что нужно еще сделать для дальнейшей популяризации магического имени Рузвельта. Он нашел, что буквально повсюду политический климат благоприятен. Народ недоволен Гувером, местные демократические организации, уставшие проигрывать национальные выборы, трепетно надеются, что Рузвельт принесет победу, а с ней и выгоды правящей партии. Завершая поездку, Фарли конфиденциально сообщил ФДР: по возвращении в Нью-Йорк он готов сделать столь восторженное заявление, что «те, кто прочитает его, решат, что я кандидат в сумасшедший дом». Заявление по понятным причинам не появилось – без того хлопот хватало.

Взбунтовался А. Смит. Он давно с завистью следил за ростом своего преемника в Олбани. В 1931 году, когда попытались прозондировать его отношение к ФДР, Смит взорвался. Он вскочил и, топая ногами, закричал: «Черт возьми, с тех пор как он стал губернатором, он не консультировался со мной! Он следовал дурным советам из враждебных мне источников. Он игнорировал меня!..» Кульминационным пунктом враждебности Смита было его заявление, что он собирается выдвинуть свою кандидатуру в президенты. Хотя после провала в 1928 году он не имел шансов на успех, тем не менее раскол голосов на конвенте партии был бы возможен. Сторонники Смита, а их оставалось немало, открыли злобную кампанию под лозунгом «Остановить Рузвельта!».

На рубеже 1931 и 1932 годов могущественный газетный король У. Херст высказался за избрание президентом того, кто во главу угла поставит: «Америка прежде всего!» Херстовские газеты напомнили, что Ф.Рузвельт в 1919–1920 годах ратовал за вступление в Лигу Наций и поэтому не подходит как кандидат в президенты. Если Смитом двигали главным образом личные мотивы и его все же можно было победить на конвенте, то бороться с Херстом было значительно труднее. Он считался принадлежащим к демократической партии. Его газеты читали миллионы американцев: в бесчисленных статьях херстовская печать доказывала, что тяжесть кризиса объясняется тем, что должники США – державы Антанты периода Первой мировой войны – не платят долгов Соединенным Штатам. ФДР не мог больше молчать, нужно было высказаться. В случае промедления вся подготовительная работа пойдет прахом.

22 января 1932 г. Ф. Рузвельт официально заявил, что он выставляет свою кандидатуру на пост президента. И сразу стали нагромождаться трудности.

III

В конце января 1932 года Ф. Рузвельт через посредника попытался убедить У. Херста поддержать его. Он доверительно сообщил газетному магнату, что теперь стоит против любой связи Соединенных Штатов с Лигой Наций. 31 января херстовская «Нью-Йорк америкэн» опубликовала ответ: «Если мистер Рузвельт хочет сделать заявление, что и он не интернационалист, то должен сказать это всем публично, а не частным образом только мне… Он должен публично заявить, что изменил свое мнение и теперь стоит за сохранение нашей национальной независимости, завоеванной нашими предками, что теперь он против вступления в Лигу Наций или Международный Суд… Если он не хочет публично высказать свое мнение, потому что боится нанести вред своей кандидатуре, тогда, конечно, он не имеет мужества, в то же время если частным порядком он хочет быть хорошим – и нашим и вашим, точнее, хорошим для одних и Иудой для других, – тогда, конечно, он недостоин ни общественного, ни личного доверия»3. Херст указал, что в президенты годится Дж Гарнер, уроженец Юга, лидер демократов в палате представителей.

Примерно в это время за ФДР взялся и У. Липпман. Он напечатал в «Нью-Йорк геральд трибюн» серию статей, выразив настроения либералов. По мнению видного публициста, ФДР достаточно доказал умение уклоняться от точных заявлений, ибо он «принадлежит к новой, послевоенной школе политиков, которые не считают необходимым формулировать свои взгляды, если только их к этому не вынудят». Куда склонялся ФДР – влево или вправо, честно сознался Липпман, он определить не мог. «Дело в том, – извинялся публицист, – что Франклин Д. Рузвельт в высшей степени импульсивный деятель, без твердой хватки в государственных делах и без глубоких убеждений… Он приятный человек, со склонностью к филантропии, однако вовсе не опасный враг чего-либо. Он слишком любит быть приятным… Франклин Д. Рузвельт вовсе не крестоносец. Он не народный трибун. Он не враг людей богатства. Он просто приятный человек, который, не имея на то данных, очень хотел бы стать президентом»4.

Выступления партийного коллеги Херста и собрата либерала Липпмана были очень неприятны. ФДР не мог ничего придумать. Газетам вольно писать все, что вздумается! Фарли дал конструктивный совет: не читать гадких статей Липпмана по утрам, чтобы не портить настроения на весь день, а оставлять их на вечер. Рузвельт сознался, что он своим умом уже дошел до этого, «в результате сегодня утром я встал разбитым, всю ночь не смог сомкнуть глаз». Для прессы Херста домашние средства не подходили. Впервые с 1920 года ФДР пришлось обратиться к внешней политике.

2 февраля, выступая в Нью-Йорке, Рузвельт ответил Херсту. Он со всех точек зрения проанализировал деятельность Лиги, которая «стала местом для политического обсуждения исключительно европейских национальных трудностей. В этих обсуждениях США не должны принимать участие… Я против вступления Америки в Лигу Наций». Коснувшись проблемы союзнических долгов (в связи с кризисом европейские должники прекратили выплату долгов США), ФДР строго заметил: «Европа должна нам. Мы ей не должны. Поэтому мы должны созвать конференцию должников у нас, а не в Европе и потребовать соглашения». В заключение своей речи он сказал: «Высший идеал Америки требует, чтобы в строгом соответствии с принципами Вашингтона мы сохранили нашу свободу на международной арене и в то же время предложили руководство бедствующему человечеству»5.

Перемена фронта вызвала небольшую бурю среди интернационалистов и уже немногочисленных почитателей В. Вильсона. Они не были очень опасны. Куда более важным было то, что Херст отныне поддерживал его кандидатуру. Внимание избирателей всецело занимало собственное бедственное положение, и Ф. Рузвельт решил вообще не касаться проблем внешней политики, если не считать общих фраз и обсуждения тарифов. Республиканцы также тщательно избегали затрагивать внешнюю политику. Лидеры обеих партий молчаливо соглашались, что заниматься внешними делами, когда налицо кризис, – непозволительная роскошь.

IV

Аналитическое мышление юриста Розенмана было бесконечно ценно для Рузвельта. Розенман тщательно взвесил все. Получалось неважно. Советники ФДР, работавшие в Олбани, неплохо разбирались в делах штата. Но предстояло завоевывать всю страну. Нужен был иной подход, если не качественный, то количественный, более широкий взгляд на национальные проблемы, а не со специфической точки зрения ньюйоркцев. Кандидату требовались обширные познания. Розенман не переоценивал ни себя, ни своих коллег. Конечно, они были опытными юристами-крючкотворами, владели софистикой, но что аргументировать, в чем суть? Собственное бессилие подсказало выход.

Как-то вечером он затеял необычный разговор с Рузвельтом. «Пришло вемя, – сказал Розенман, – собрать последние данные о бедах нашей экономики и выяснить, что делать с ней. Если бы вас выдвинули кандидатом завтра, а через десяток дней вам предстояло отправиться в предвыборное турне, положение оказалось бы необычайно трудным. У вас не было бы хорошо выработанной и продуманной положительной программы». ФДР не мог не согласиться, но кто может помочь советом?

Розенман решительно отверг промышленников, финансистов и политиков. «Все они, – убеждал он ФДР, – не смогли придумать ничего конструктивного, чтобы разобраться в нынешнем бедственном положении. Я думаю так почему бы нам не обратиться в университеты? Вы уже получили немало полезного от профессоров. Я думаю, что они не испугаются наметить новые пути только потому, что эти пути новы. Они не связаны рутинным образом мышления, а это, на мой взгляд, самое важное»6. Итак, нужна наука в лице ее конкретных носителей – ученых.

Рузвельт горячо ухватился за идею. Они договорились о том, что профессоров предупредят о строжайшем соблюдении секретности; гласность на этом этапе может только повредить. Кроме того, им предстояло работать безвозмездно, единственный побудительный мотив – быть свидетелем того, как любимые воздушные замки оденутся в гранит, если ФДР будет избран. Для истинного интеллектуала и не нужно иного вознаграждения. Что касается выбора университета, то ближе всего был Колумбийский университет, куда и обратился Розенман, уже знавший там многих профессоров.

Организационную сторону работы группы взяли на себя Розенман и партнер ФДР по юридическим делам в 20-х годах О’Коннор. Интеллектуальным руководителем стал профессор уголовного права и процесса Р. Моли, консервативный реалист по своим взглядам, не упускавший ни одного случая, чтобы посмеяться над сторонниками реформ – идеалистами. Моли никогда не был способен оценить реализм идеалистов. Он подобрал и остальных членов группы. По проблемам сельского хозяйства советы давал профессор Р. Тагвелл; экспертом по денежному обращению и кредиту выступал профессор А. Берли. Эти пять человек, хотя они постоянно привлекали и других специалистов, составили группу интеллектуальных наставников кандидата. Сначала они шутливо именовали себя «тайным советом», затем за ними укрепилось название «мозгового треста», вошедшее в историю. Термин первоначально носил издевательский оттенок. Его бросил Л. Хоу, крайне неодобрительно относившийся к вторжению ученых в жизнь дорогого подопечного.

Профессора Р. Тагвелл и А. Берли пришли в «мозговой трест» с относительно четкими идеями о причинах кризиса и способах их устранения. Тагвелл, которому в 1932 году шел сорок второй год, прошел обычную эволюцию либерала. В молодости он верил в радикальные идеи, в 20-х годах, оставив заблуждения юности, стал присматриваться с позиций ученого к функционированию американской промышленности и сельского хозяйства. Его возмущали хаос и бесплановость в экономике, единственным светлым пятном в истории ее был «социализм в Америке периода войны», когда в 1917–1918 годах работало управление военного производства. В 1927 году Тагвелл вместе с несколькими учеными-экономистами посетил Советский Союз. На него произвела громадное впечатление советская плановая экономика. Сравнивая положение в СССР и США, он заключил: «Россия скорее осуществит цель – необходимое для всех, а не роскошь для немногих, чем наша собственная конкурентная система».

Он считал, что кризис в США – закономерный результат развития американской экономики, его нельзя смягчить, не внеся крутых изменений в методы правления в США. Будущее, писал он в 1932 году, за плановым хозяйством. «В России мы уже видим будущее, наше настоящее находится в жесточайшем контрасте с ним: американские политики, теоретики и богачи, кажется, нарочно сговорились спровоцировать бунт сверхтерпеливого народа». Он настаивал: «Мы можем приступить к экспериментам, и мы должны пойти на них, пока еще не поздно. В противном случае у нас наверняка разразится революция». Тагвелл был ее противником, подчеркивая: «Либералы хотят перестроить станции, не прекращая движения поездов. Радикалы хотят взорвать станции, остановив все движение, пока не будет сооружена новая транспортная система».

Если бы выбор стоял только так – коммунизм или свободное предпринимательство, писал он, «тогда экспериментатору решительно нечего было бы делать. К счастью, дело так не обстоит». Основным звеном в цепи реформ профессор считал восстановление покупательной способности, прежде всего фермеров, давно страдавших от «ножниц» цен между сельскохозяйственными и промышленными товарами. Все его рассуждения не выходили за рамки капиталистической системы, все его помыслы были направлены на то, чтобы укрепить ее. Иначе, понимал Тагвелл, капитализму не выстоять в соревновании с социализмом.

Тридцатишестилетний А. Берли усматривал главную беду Америки в чрезвычайно высокой концентрации в промышленности. По его подсчетам, 6 тыс. директоров различных компаний практически контролировали все производство в США. Это вело к застою: «система корпораций» немногим лучше феодализма, сковывавшего производительные силы общества. Берли сосредоточил внимание на социальных последствиях монополизации. По его мнению, крупные монополисты давно перестали заботиться только о выплате дивидендов и ведении хозяйства, они рвутся к власти, они «больше похожи на принцев и министров, чем на предпринимателей и торговцев». Их мотивы легче понять, изучая царствование Александра Македонского, чем экономические теории Адама Смита. Берли вовсе не был против крупного бизнеса как такового, но он считал, что князей экономики нужно поставить под контроль государства, ибо бесконечная война в их среде, всех против всех, убийственная конкуренция ввергли страну в пучину кризиса.

Если не будут проведены эти реформы, писал Берли, «в течение сравнительно короткого времени, скажем, двадцати лет, американская и русская системы будут очень похожими друг на друга. Нет большой разницы, руководится ли вся экономика комитетом комиссаров или небольшой группой директоров». Он видел будущее для США. в том, чтобы создать «чисто нейтральную технократию», ведущую экономику на основе «коллективизма без коммунизма». Только на этих путях капитализм может выжить в мире, где Советский Союз давал блистательный пример социалистических идей в действии.

С таким идейным багажом ученые явились в Олбани и разложили его перед ФДР. По нескольку раз в неделю в кабинете губернатора собирались члены «мозгового треста». Почти всегда засиживались до последнего поезда в Нью-Йорк, иногда за спорами пропускали поезд и оставались ночевать в Олбани. Процедура совещаний установилась как-то сама собой. Тагвелл и Берли выдвигали все новые и новые идеи. О’Коннор обрушивался на них с позиций здравого смысла. Розенман действовал в качестве адвоката дьявола, а Моли умело направлял дискуссию. Когда возникал какой-либо специальный вопрос, из Нью-Йорка привозили к обеду очередную жертву, и вот что происходило, по словам Р. Моли: «Беседа за столом была приятной, обычной и, как правило, бессодержательной. Но стоило нам перейти в кабинет рядом со столовой, как пустой болтовне приходил конец. Рузвельт, Сэм или я задавали вопрос приглашенному, и он подвергался тщательной (идейной) стрижке. Губернатор одновременно был учеником, прокурором и судьей. Он слушал гостя несколько минут с напряженным вниманием, а затем прерывал его вопросом, острота которого характерно маскировалась поистине анекдотичным согласием с точкой зрения говорившего.

Конечно, спустя короткое время и мы все наседали на гостя. Однако точные вопросы Рузвельта были ударами вечернего метронома. Интервалы между ними все сокращались. Сами вопросы становились все более глубокими – верный показатель того, сколько он уже изучил на протяжении вечера. К полуночи, когда приходило время бежать на нью-йоркский поезд, Сэм, Док (О’Коннор) и я были в изнеможении, гость (который в большинстве случаев не понимал, что его выжали, как лимон) обычно выглядел порядочно измотанным, а губернатор, презрев дальнейшие вопросы, энергично высказывался по существу обсужденных проблем, резкими взмахами мундштука подчеркивал важнейшие положения»7.

Члены «мозгового треста» были удовлетворены работой с Рузвельтом. Он оказался очень способным учеником, схватывал новые идеи на лету. Одно это уже достаточно вознаграждало профессоров за их самоотверженный труд. Им представлялось, что ФДР в целом разделяет высказанные ему мысли. Он быстро понял объяснения о разрыве между покупательной способностью масс и производительными способностями страны. Моли призывал положить конец «анархии концентрированной экономической власти, которая, подобно орудию, сорвавшемуся на фрегате во время бури, носится по палубе, сокрушая все на пути». ФДР согласился и с этим, как и с тем, что нельзя и думать о разукрупнении концернов. Однако, признает Тагвелл, «ткань политики, которую он разрабатывал, создавалась в соответствии с замыслом мастера, о котором мы не имели ни малейшего представления». «Мозговой трест» давал строительные материалы, архитектором оставался Ф. Рузвельт8.

Боевое крещение идеи «мозгового треста», воспринятые Рузвельтом, получили в его речи по национальной радиосети 7 апреля 1932 г. Повод был малозначительным. Передачу организовала табачная фирма, рекламировавшая сигареты «Лаки страйк», но с годами эта десятиминутная речь стала знаменитой и вошла в хрестоматии: «Говорят, что Наполеон проиграл битву при Ватерлоо, ибо он забыл о своей пехоте – поставил все на более заметную, но менее важную кавалерию. Нынешняя администрация в Вашингтоне очень похожа на него. Она либо забыла, либо не хочет вспомнить о «пехоте» нашей экономической «армии». В переживаемые нами тяжелые времена нужны планы, базирующиеся на забытых, неорганизованных, но необходимых элементах экономической мощи, нужны планы, в которых возлагается надежда на забытого человека, находящегося в основе социальной пирамиды».

ФДР с громадной серьезностью предупредил: «Ни одна нация не может существовать, наполовину обанкротившись. Мейн-стрит, Бродвей, фабрики, рудники закроются, если половина покупателей не сможет покупать». Необходимо увеличить покупательную способность половины населения, особенно живущего в сельскохозяйственных районах; пресечь дальнейшее разорение и продажу с молотка ферм; расширить кредит фермам и мелким предпринимателям; снизить тарифы, чтобы сбывать излишки товаров в других странах. «Пришло время мужественно признать, что мы находимся в чрезвычайном положении, по крайней мере равном войне. Мобилизуемся, чтобы справиться с ним»9.

Введение в американский политический лексикон термина «забытый человек» и апелляция к нему ФДР оказались мастерским ударом. Пришел долгожданный национальный руководитель. Политические слепцы негодовали. «Я готов, – декларировал Смит, – бороться до последнего вздоха против кандидата, который демагогически призывает трудящиеся массы страны уничтожить ее, бросив класс против класса, богатых против бедных». Смит промахнулся, лишь немногие дубогрызы солидаризировались с ним.

Член национального комитета демократической партии А. Маллен писал ФДР 16 апреля: «Наши друзья, которые жалуются по поводу противопоставления класса классу, должны понять, что ныне настроение в стране таково, что против одного класса стоит вся масса народа. Те, кто думает, что южная часть Манхэттена (Уолл-стрит. – Н.Я.) может направлять политику Соединенных Штатов, превратно представляют настроение умов в наши дни. Простой человек в США считает, что так называемые капитаны промышленности несут главную ответственность за разразившуюся беду»10.

V

Идейное обогащение кандидата шло в ногу с отлично поставленной организационной работой. О его поддержке на конвенте заявляли самые различные деятели партии – от крайне правых до либеральных. 60-летний К. Хэлл, сенатор от штата Теннесси, внес вклад, объединяя представителей южных штатов. Сенатор от штата Луизиана X. Лонг, поклонявшийся идолу тоталитаризма, и отец Ч. Кофлин – священник-демагог из Детройта – превозносили появление сильного духом человека, в котором отчаянно нуждалась Америка.

Как и следовало ожидать, Таммани колебалась, а ее босс Кэри поддерживал Смита. Но ФДР мог полагаться на голоса делегатов северной части города, контролировавшиеся Флинном. На стороне Рузвельта твердо стояли те, кто считался «левым» в конгрессе, – сенатор Б. Уиллер от штата Монтана, сенатор Дж Норрис от штата Небраска, сенатор Р. Лафоллет от штата Висконсин, сенатор Э. Костиган и многие другие.

Деньги собирались из всех возможных источников, даже Сара Делано изъяла из основного капитала 5 тыс. долл. Она откровенно писала сыну: «Если тебя не выдвинут, я не заплачу, но деньги будут истрачены зря!» Она не могла понять, что деньги нужны именно для того, чтобы добиться выдвижения на конвенте. Фарли и Хоу сильно издержались, первый рассылал бесчисленные письма, второй направлял каждому делегату конвента подписанную Рузвельтом фотографию и пластинку «с обращением губернатора специально к вам». В Чикаго, где предстояло работать конвенту, Хоу и Фарли сняли помещение и начали там обработку делегатов. Фарли вывесил на стене большую карту США, на которой отмечал, кто и где стоит за ФДР; ее немедленно прозвали «картой фельдмаршала Фарли».

Делегаты поодиночке и группами приглашались Фарли на совещания. В комнате, где они происходили, были установлены микрофон и громкоговоритель; желающие могли связаться с ФДР. Он незримо был с ними. Рузвельт помнил многих по именам, справлялся об их здоровье и здоровье членов семьи и т. д., а также объяснял свою позицию по политическим проблемам. Неслыханное живое общение производило глубокое впечатление, особенно на приехавших из медвежьих углов.

27 июня конвент открылся. Была принята платформа демократической партии, написанная небезызвестным М. Пальмером при участии К. Хэлла и в соответствии со взглядами ФДР. В ней давались различные обещания, но делегаты не обсуждали ее долго, за исключением неистового одобрения той части, в которой предлагалось отменить «сухой закон». Они с нетерпением ждали 30 июня, на конвенте были выставлены кандидатуры 11 человек, в том числе Рузвельта, Смита, Гарнера, Бейкера. В 5 утра 1 июля начался первый тур голосования. ФДР получил 666 голосов, не добрав до двух третей немногим более 100 голосов. Последовали еще два тура, картина не изменилась. Хотя ближайший к нему кандидат – Смит имел всего 200 голосов, конвент оказался в тупике.

В 9 утра заседание закрылось. Фарли и Хоу в Чикаго, Розенман в Олбани были в отчаянии, ибо в таких случаях в США обычно появляется «темная лошадка» – компромиссный, бесцветный проходной кандидат. Казалось, что все погибло.

В Олбани Розенман был наполовину убежден, что время на составление речи, с которой ФДР намеревался выступить на конвенте, потрачено зря. Он провел ночь в губернаторском дворце. В маленькой комнате ни на минуту не выключалось радио, ФДР сидел рядом с телефоном/ разговор с Чикаго почти не прерывался. Сара Делано и Элеонора также бодрствовали, в кресле крепко спал сын Эллиот Рузвельт, на диване дремали секретарши Мисси и Грейс Талли. В перерывах между телефонными звонками Рузвельт пытался написать концовку речи, ему это никак не удавалось. Да и сама речь была велика – она выходила за 30 минут, а ФДР к этому времени уже придерживался правила, которое до конца жизни почти не нарушал, не затруднять слушателей более получаса.

Измученный бессонной ночью Розенман ушел в другую комнату дописывать речь. В утомленном мозгу всплыли слова «новый курс»; Розенман написал последнюю фразу: «Я клянусь проводить новый курс для американского народа». Усталый ФДР, просмотрев заключительный абзац, одобрил его. «Я не имел ни малейшего представления, – пишет Розенман, – что эти слова получат такое распространение, как и губернатор, когда он прочитал и подправил написанное мной. Больше того, он не придал ни малейшего значения этим двум словам».

Американские историки провели тщательное исследование генезиса термина «новый курс». С большим разочарованием они констатировали, что он, скорее всего, заимствован из книги Марка Твена «Янки при дворе короля Артура», которую хорошо знал и любил сам ФДР.

Утром 1 июля бледные и унылые ФДР и его близкие разошлись по спальням. Поспав несколько часов, они собрались у обеденного стола. Рузвельт попросил, чтобы стол отодвинули, иначе он не дотянется до телефона, не сменив свое обычное место. Внешне он ничем не выдавал волнения, спокойно объяснив, что не хочет «терять счастья, сев на другое место». Никто не поддержал шутки – семья и близкие хорошо знали: ФДР суеверен, придает значение многим приметам. Он, например, не любил, когда трое прикуривали сигареты от одной спички, положительно терялся, если видел тринадцать человек за столом, никогда не отправлялся в путь тринадцатого и т. д.

Зазвонил телефон. ФДР взял трубку, его лицо просветлело. «Прекрасно», – ответил он. Когда он повернулся к сидевшим за столом, перед ними был знакомый ФДР – веселый, бодрый. Мисси лукаво заметила: «ФД, вы похожи на кота, съевшего канарейку». Рузвельт улыбнулся и промолчал.

Фарли и Хоу в Чикаго выиграли отчаянный торг. Они добились от Херста, чтобы тот убедил Гарнера снять свою кандидатуру в пользу ФДР, взамен Гарнеру предложили пост вице-президента. Старый техасец Гарнер особенно и не рвался к власти, он любил председательствовать, с нетерпением ожидал отмены «сухого закона» и вовсе не стремился работать. Едва ли он когда-либо всерьез метил в президенты. Гарнер согласился, а ФДР просил передать: «Скажите губернатору, что босс – он, а мы все в случае необходимости пойдем за ним в ад, однако если он зайдет слишком далеко в осуществлении своих диких радикальных идей, из нас выпустят кишки».

Вечером 1 июля при четвертом голосовании Рузвельта одобрили в президенты от демократической партии 845 голосами, не единогласно только потому, что Смит так и не разрешил подчинявшимся ему делегатам штата Нью-Йорк пойти в ногу с конвентом.

По давним американским политическим традициям кандидат в президенты еще 60 дней после конвента не должен был проявлять никакой инициативы. Лишь по истечении этого срока к нему являлась депутация от конвента, сообщавшая новость, которую он якобы не знал: его выдвинули в президенты. Рузвельт заранее решил сломать этот порядок. В 7.25 утра 2 июля трехмоторный самолет стартовал из Олбани в Чикаго. На борту – ФДР с женой, сыновьями Эллиотом и Джеймсом, Розенман, секретари и охрана. Впервые в истории США кандидат в президенты пользовался самолетом.

Встречный ветер задержал самолет на несколько часов, в Чикаго руководители конвента с трудом удерживали делегатов: в зале, не умолкая, гремели оркестры, выступали певцы. Наконец самолет прибыл в Чикаго. Восторженный прием, у ФДР в дружеских объятиях сбили шляпу и пенсне. Вот он на трибуне конвента. Речь была порядочно сокращена во время полета, когда выяснилось, что они запаздывают. Розенман сокрушался: «Многие жемчужные зерна были выброшены на пол самолета», – но все равно она прозвучала весьма неплохо.

«По всей стране мужчины и женщины, забытые в последние годы в политической философии правительства, ждут от нас руководства и более справедливого распределения национального богатства. На фермах, в больших городах, в городках и деревушках миллионы наших сограждан трепетно надеются, что их прежний уровень жизни и мышления не канул в прошлое. Эти миллионы не могут и не будут ждать напрасно.

Я клянусь вам, я клянусь себе проводить новый курс для американского народа. Пусть мы, собравшиеся здесь, станем пророками нового порядка, знания и мужества. Перед нами больше чем политическая кампания, это призыв к оружию. Помогите не только получить голоса, но и победить в крестовом походе – вернуть Америку собственному народу».

На другой день в одной из газет появилась карикатура: изможденный фермер, опирающийся на мотыгу, с надеждой смотрит на пролетающий самолет Рузвельта. На его крыле написано: «Новый курс». Звонкий лозунг в полете!

Рузвельт вместо Дж Раскоба назначил Дж Фарли председателем национального комитета партии. Ответственность между ним и Р. Моли была строго разграничена. Фарли заметил Моли: «Мое дело заполучить для него голоса, и все. Вы и он (Рузвельт. – Н. Я.) решите, что говорить, это меня не касается». В Нью-Йорке была развернута штаб-квартира, в созданной в мгновение ока системе работало свыше 600 человек. ФДР и Фарли решили обойти инертные, как показал опыт, комитеты партии в штатах и округах и установить прямую, чуть ли не личную связь со 140 тыс. ее активистов, выявленных в предшествующие месяцы.

«Мозговой трест» засел за подготовку речей. Он пополнился 50-летним генералом X. Джонсоном, рекомендованным Барухом. Джонсон, обладавший зычным голосом, прошел военную службу в вашингтонских канцеляриях, в войну представлял армию в управлении военного производства. Он разорился в годы кризиса и поэтому имел личные счеты с администрацией Гувера. Когда он впервые появился в губернаторском дворце, ФДР и его советников пленил лихой тон Джонсона, изобличавшего республиканцев. Один Моли, уже слышавший все это от него раньше, попытался отдохнуть, но и на втором этаже, спасения не было: голос генерала гремел на весь дом. Джонсон энергично отстаивал тезис, близкий сердцу Тагвелла и Берли: «Основная предпосылка процветания – потребление, а это требует покупательной способности». Они нашли общий язык.

До открытия кампании ФДР нужно было закрыть застаревшую язву – заняться коррупцией Таммани. Республиканцы требовали этого по политическим мотивам, честные люди по всей стране видели в том, как губернатор справится с делом, пробный камень его нравственной пригодности к государственной деятельности.

Еще в середине 1931 года ФДР санкционировал расследование комиссией легислатуры судебных властей Нью-Йорка. Он надеялся, что расследование, проводившееся легислатурой, где большинство составляли республиканцы, отведет гнев Таммани от него. Надежды не оправдались, ему пришлось осенью 1931 года по представлению советника комиссии С. Сибери освободить от должности одного шерифа – было доказано, что за семь лет шериф получил жалованье 87 тыс. долл., а внес в банк на свое имя 396 тыс. долл. К маю 1932 года неутомимый Сибери добрался до мэра Нью-Йорка Уокера. Отцу города было предложено объяснить, как бухгалтер юридической фирмы Уокера, получавший 60 долл. в неделю, сумел положить в банк 961 тыс. долл., из которых оплачивал расходы мэра. Почему компания такси дала мэру 26 тыс. долл.? Почему один книгоиздатель выплатил ему 246 тыс. долл., хотя мэр не вложил в дело ни цента? Уокер невразумительно говорил о «щедрости» друзей.

Сибери переслал губернатору без всяких рекомендаций обвинительные материалы, собранные против мэра. ФДР морально оказался в чрезвычайно трудном положении: дело Уокера дамокловым мечом висело над ним. Бунт Смита, а следовательно, и Таммани на конвенте упростил проблему. 5 августа губернатор сообщил, что на 11 августа Уокер вызывается в Олбани для дачи показаний. Этот день республиканцы наметили для первой речи своего кандидата в президенты Г. Гувера.

В разгар предвыборной борьбы Рузвельт три недели провел в душной комнате в Олбани, лично допрашивая Уокера. Он вел дело с большим достоинством, с каждым днем процедура становилась все свирепее. Информация о расследовании в Олбани не сходила с первых страниц газет, комментаторы гадали о степени наказания для Уокера – увольнение или просто суровый выговор губернатора. ФДР не мог решиться. Внезапно пришла телеграмма. Уокер сам подал в отставку. ФДР вышел из трудной переделки с минимальными политическими издержками. Правдолюбие губернатора превозносилось печатью, не было объяснено только одно: как случилось, что член «мозгового треста» юрист О’Коннор представлял интересы Уокера во время расследования. Все без исключения американские биографы ФДР либо умалчивают об этом, либо только мимоходом упоминают этот факт…

Босс Таммани Кэри все же решил отомстить. Не осмелившись больше замахнуться на ФДР, он сорвал назначение Розенмана членом Верховного суда штата Нью-Йорк, что было давней мечтой Сэма. Рузвельт успокоил Розенмана: «Запомни, что у меня крепкая память и длинная рука для друзей». Менее чем через год Розенман занял желанное место, где оставался до 1943 года, а Кэри выбросили из руководства Таммани.

VI

Политические погоды в США в 1932 году определяли не закулисные интриги, а настроения масс, левевших с каждым месяцем кризиса. Миллионы стояли перед не проблемной, а совершенно реальной угрозой голодной смерти, в то время как по всей стране бездействовали заводы и фабрики, а фермеры задыхались от кризиса перепроизводства. Даже «Нью-Йорк таймс» писала: «Вызывающие беспокойство экономические явления не только превосходят эпизоды подобного рода, но и угрожают гибелью капиталистической системы».

В стране быстро росло движение безработных, а их тогда насчитывалось до 17 млн. человек – почти половина рабочего класса. Хотя стачечное движение было невелико, ибо занятые в основном находились под цепким контролем проф-бюрократов, на предприятиях усиливались левые настроения. Обстановка в целом если еще не была революционной, то стремительно приближалась к таковой. На повестку дня ставилось само существование капиталистической системы. Американская компартия насчитывала тогда немногим больше 10 тыс. человек, коммунистическая лига профсоюзного единства, работавшая в профсоюзах, не могла тягаться по влиянию с АФТ, но страна представляла собой гигантский пороховой погреб.

Национальный совет безработных, созданный в 1930 году, все чаще и чаще выводил на улицы демонстрации, иногда до 500 тыс. человек. Их встречали полиция и войска, в возникавших стычках в 1929–1933 годах были убиты 23 безработных.

7 марта 1932 г. была расстреляна из пулемета трехтысячная демонстрация у ворот завода Форда в Дирборне. Похороны четверых убитых были грозными: они лежали под громадным флагом с портретом В.И. Ленина, оркестр играл русские революционные марши. Тысячи провожавших товарищей в последний путь, однако, молчали. Они знали – около сотни раненых, свезенных в больницы, были прикованы к постели. Власти были начеку.

Летом 1932 года со всей страны в Вашингтон собрались 25 тыс. ветеранов Первой мировой войны. Они пришли требовать выплаты пособий. Поход бывших солдат в столицу был организован отнюдь не левыми. Руководители его установили жесткую дисциплину, двое ветеранов, заподозренных в «коммунизме», были зверски убиты. Самочинные судьи приговаривали левых агитаторов к порке – 15 ударов солдатским ремнем по спине. Бюллетень участников похода, предостерегая против «коммунизма», выдвинул лозунг: «Смотреть прямо, не налево!» Ветераны свято верили, что, прокламируя «стопроцентный американизм», они сумеют добиться уступок. Около двух месяцев ветераны ждали в столице, устраивая время от времени с разрешения полиции законопослушные демонстрации. Правительство никак не могло найти предлог для разгона ветеранов, построивших из всякого хлама в болотистом предместье Вашингтона Анакостия-Флэтс жалкий поселок.

28 июля пришел долгожданный день: полицейские хладнокровно застрелили двух ветеранов и ранили еще нескольких. Немедленно правительство решило ввести в действие федеральные войска. Начальник штаба американской армии генерал Д. Макартур кликнул своего адъютанта майора Д. Эйзенхауэра, сел на боевую лошадь и лично повел войска. Танки, кавалерия, солдаты в стальных касках с примкнутыми штыками изгнали из столицы ветеранов. Когда спустилась ночь, войска изготовились для решительного штурма цитадели врага – хижин и палаток в Анакостия-Флэтсе. При свете прожекторов войска бросились на «неприятеля». Они действовали мужественно и решительно, забрасывая бомбами со слезоточивым газом обитателей лачуг, действуя штыком и прикладом против тех, кто медлил отступать. Семилетний мальчик, искавший в суматохе игрушку, получил штыковую рану, два младенца умерли от газа. Победа была полной – ветераны изгнаны, поселок сожжен.

Генерал Макартур торжествовал победу при Анакостия-Флэтсе, задним числом он утверждал, что «толпа» вдохновлялась «революционными идеями». Правительство выпустило заявление о том, что борьба идет против «преступников и коммунистов». Было назначено большое жюри, чтобы доказать обвинение. Оно провалилось, в Вашингтон пришли только бывшие содаты, каждый пятый из них был ранен на войне. На всю Америку прозвучал рассказ ветерана Д. Анджело, который узнал в офицере, ведшем кавалерию в атаку, Д. Паттона. В 1918 году Анджело спас ему жизнь и получил за это медаль. «Несомненно, этот человек спас мою жизнь», – подтвердил Паттон.

На Среднем Западе летом 1932 года со скоростью степного пожара распространилось забастовочное движение фермеров. Они требовали повысить цены на сельскохозяйственные продукты, урезав баснословные прибыли посреднических фирм, выдачи пособий нуждающимся, прекращения продаж имущества разорившихся. Центром борьбы стал кукурузный пояс, прежде всего штат Айова. Фермеры прекратили поставку продовольствия в города, их пикеты возвращали машины, останавливали поезда. В стачку включались фермеры штатов Небраска, Миннесота, Висконсин, Иллинойс, Северная и Южная Дакота. Безработные городов стали объединять свои усилия с фермерами, начали возникать комитеты действия. Террор властей не дал ощутимых результатов. Как рассказывал очевидец комитету конгресса, фермер заявил ему: «Мы должны провести революцию, как в России». Движение удалось остановить заверениями провести реформы после президентских выборов. Фермеры поверили на слово, но твердо заявили: если их обманут, весной 1933 года разразится национальная забастовка.

Два миллиона бездомных искали лучшей доли в других городах. Штат за штатом принимали меры, чтобы не допустить «бродяг». В Калифорнии создаются концентрационные лагеря, на дорогах заслоны. Дети кризиса – голодные школьники, «сонные на уроках». «Ты бы пошла домой поела», – говорит учитель школьнице. «Не могу, сегодня очередь есть моей сестры». Голодные учителя, отрывающие от себя центы, чтобы накормить школьников. Волнения в самых различных частях страны, зачастую безысходные и стихийные, накладывали отпечаток на духовную жизнь.

В водовороте идей интеллигенции все более явственно проступало течение – не только симпатии, но и прямое одобрение коммунизма в теории и на практике. С. Олсоп, учившийся в те годы в Йельском университете, вспоминал: «Высшая логика марксизма делала все ясным в современной истории». Известный писатель и критику. Фрэнк писал в 1932 году: «Мир на пороге кризиса, и нельзя терять времени. Революционное завтра должно готовиться сегодня. В противном случае оно может прийти слишком поздно, чтобы спасти человечество от гибели в капиталистической войне и, что еще хуже, от морального сифилиса капиталистического мира». Э. Нильсон настаивал: «Советский Союз является моральной вершиной мира, где никогда не меркнет свет». Уильям Аллен Уайт признал, что Россия – «самое интересное место на земле». Еще бы, подтверждал У. Роджерс, «у них великолепные идеи. Подумайте, в их стране каждый имеет работу!» Так говорили и писали американские интеллигенты, за которыми прежде не замечалось пристрастия к коммунизму Теперь они были согласны со старым другом Советского Союза Л. Стеффенсом, заявившим на пятнадцатитысячном митинге в Сан-Франциско: «В наши дни все дороги ведут в Москву».

В октябре 1932 года группа выдающихся деятелей культуры и науки заявила о поддержке коммунистической партии. Они выпустили идейный манифест, названный «Культура и кризис». В нем говорилось: «Как ответственные интеллектуальные работники мы заявляем о том, что стоим на стороне откровенно революционной коммунистической партии, партии рабочих». Если все буржуазные партии бессильны справиться с кризисом, писали они, то коммунисты предлагают единственное реальное решение – «свергнуть систему, несущую ответственность за все кризисы». Это и есть идеал, «практический и реализуемый, что доказано в Советском Союзе». «Капитализм, – заключал манифест, – разрушитель культуры, а коммунизм стремится спасти цивилизацию и ее культурное наследие от бездны, в которую низвергает ее мировой кризис». Манифест подписали Т. Драйзер, Ш. Андерсон, Дж Дос Пассос, Э. Колдуэлл, У. Фрэнк, критики Э. Вильсон, Н. Арвин, М. Коули, Г. Хикс, профессора С. Хук, Ф. Шуман, журналисты Л. Стеффене, М. Джозепсон, Э. Винтер (упомянуты только наиболее известные из числа поставивших свою подпись).

Реакция собирала силы. В конце 1931 года «американский легион» принял резолюцию: кризис не может быть «быстро и эффективно разрешен имеющимися политическими методами». Куда метило командование легиона, не составляло секрета. Консервативный экономист В. Джордан суммировал настроения делового мира после очередного съезда Торговой палаты в конце 1931 года: «Всего через несколько месяцев экономический Муссолини может заставить их маршировать в красно-бело-синих рубашках, приветствуя какой-либо новый символ». Сенатор Д. Рид: «Я не часто завидую другим странам и их образу правления, но я говорю: если наша страна когда-либо нуждалась в Муссолини, то час пришел». Эти люди, очевидно, завидовали итальянскому фашизму.

Однако богатая буржуазная республика могла обойтись собственной, а не импортной идеологией. Ссылка на Муссолини лишь показывала, куда были устремлены помыслы многих имущих. Они были готовы в случае необходимости установить в стране тоталитарные порядки. Откуда взялись бы вожди? Переговорив в августе 1932 года с сенатором X. Лонгом по телефону и выслушав поток брани по поводу связей с крупным бизнесом, ФДР повесил трубку и серьезно сказал сидевшим в его кабинете: «Смешно, но Хью один из двух самых опасных людей в Соединенных Штатах сегодня. Нам придется заняться им». «А кто другой?» – спросил Тагвелл. «Дуглас Макартур», – ответил ФДР. X. Лонг вел разнузданную демагогическую пропаганду, заявляя, что он объединит радикалов обеих партий – демократической и республиканской – и заставит богачей расстаться со своими сокровищами. Д. Макартур носил лавровый венок победителя при Анакостия-Флэтсе, имущие видели в нем человека дела.

VII

Опасность для традиционного образа правления в Соединенных Штатах, как видели ее ФДР и лица, разделявшие его взгляды, таилась и слева, и справа. Где выход? В июле 1932 года губернатор штата Северная Каролина М. Герднер, отнюдь не радикал, писал Рузвельту: ни в коем случае не отвергать необходимость изменений, ибо если не признавать, что время созрело для них, тогда на повестке дня встанет «яростная социальная и политическая революция. Американский народ против нынешнего порядка вещей. Мы окажемся более чем слепыми, если решим, что народ держится за статус-кво… Если бы я был Рузвельтом, я бы стал еще большим либералом. Я бы шел с массами, ибо они находятся в движении, и если нам суждено спасти страну, то средство для этого – либеральная интерпретация идей, властвующих над умами людей». Душой и сердцем ФДР был согласен с этой точкой зрения. Другие губернаторы шли дальше. Т. Билбо (штат Миссисипи): «Я сам стал розовым». Ф. Олсон (Миннесота) сказал некоему вашингтонцу: «Скажите им там, в столице, что Олсон больше не берет в национальную гвардию никого, кто не красный! Миннесота – левый штат».

Все предвыборные выступления ФДР пронизывала мысль: необходимы изменения, однако для того, чтобы сделать Америку еще более американской, поддержать пошатнувшиеся устои капитализма. Как обычно, Рузвельт обращался к «прогрессистам», не проводя партийных различий, ибо все они, по его словам, были за изменения. Он подчеркивал, что борется не против республиканской партии, а открыл огонь по ее руководству, ответственному за кризис. Отклик среди республиканцев вознаградил Рузвельта: в сентябре возникла национальная прогрессивная лига под руководством сенатора Норриса. В ней активно работали Г. Икес, Дж. Ричберг и Г. Уоллес. «Прогрессивные республиканцы» оказали ФДР неоценимую услугу, ведя кампанию для него в западных штатах. Государственный секретарь Г. Стимсон, памятуя о событиях 1930 года, твердо отклонил предложение Гувера выступить против Рузвельта, сохранив дружественный нейтралитет.

В ходе кампании Рузвельт произнес шестнадцать больших речей, подготовленных «мозговым трестом». Наиболее выпукло его политическая философия (точнее, Берли, написавшего речь) была изложена 23 сентября в Сан-Франциско. Он начал речь на высотах риторики: «Америка нова. Она находится в процессе изменения и развития. У нее громадный потенциал юности». Вызвав в памяти слушателей приятные воспоминания о громадном росте страны в прошлом, ФДР обратился к тогдашнему ее положению. «Даже при беглом взгляде видно, что равенства возможностей, как мы знали его, больше не существует. Наша промышленность построена, проблема теперь заключается в том, не слишком ли мы настроили много заводов. Наша последняя граница давным-давно достигнута, и мы не имеем больше свободных земель. Более половины нашего населения больше не живет на фермах и не может существовать за счет возделывания собственной земли. Больше нет предохранительного клапана в виде прерий на Западе, где могли начать новую жизнь выброшенные экономической машиной Востока. Наш народ теперь живет плохо… Независимый предприниматель исчезает… Если этот процесс будет идти в том же темпе, к концу столетия дюжина корпораций будет контролировать всю американскую экономику, а, пожалуй, сейчас всего сотня людей руководит ею. Просто-напросто мы неуклонно идем к экономической олигархии, если она не существует уже сегодня».

После столь душераздирающего описания положения вещей в США можно было бы ожидать угроз и проклятий в адрес монополий. Их не было; в профессорско-менторском тоне ФДР продолжил: «Наша задача ныне – не открытие и использование новых ресурсов или производство все большего количества товаров. Речь идет о будничной, отнюдь не драматической работе по обеспечению использования имеющихся ресурсов и предприятий, восстановлению внешних рынков для наших избыточных продуктов, решению проблемы недопотребления, приведению производства в соответствие с потреблением, более справедливому распределению богатств и товаров, приспособлению существующей экономической организации к нуждам народа».

Как конкретно будет претворяться замечательная философия в жизнь? ФДР давал различные и уклончивые ответы. В речи в Портленде он сообщил, что отныне будет введено федеральное регулирование финансовых операций банков и компаний (в годы кризиса тысячи мелких вкладчиков потеряли все в результате банкротства финансовых учреждений, которым они доверяли свои сбережения). В Солт-Лейк-Сити он обещал улучшить ведение дел железнодорожными компаниями. В Топеке он говорил, что фермеры получат облегчение планированием посевных площадей и финансовой помощью. В Детройте ФДР призвал к ликвидации бедности, однако, поскольку речь произносилась в воскресенье, оратор не сообщил, как именно это будет достигнуто, ибо по воскресеньям он не любил углубляться в политику.

Коротко говоря, желающий мог вложить в выступления ФДР тот смысл, который был ему ближе.

Как заметил «доброжелатель» Э. Дэвис, «ни одно из его общих положений нельзя было оспорить. Но что они означали, если в них вообще был смысл, было ведомо только Франклину Д. Рузвельту и Богу». «Хамелеон на полосатом пледе», – злобно и горестно комментировал выступления своего противника Г. Гувер.

Промахов в избирательных обещаниях демократов было сколько угодно. Так, например, представители объединенного профсоюза горняков обратили внимание ФДР на то, что в платформе демократической партии не упоминалось о коллективных договорах, в то время как республиканцы подчеркивали, что они стоят за этот принцип. Ф.Рузвельт сообщил им, что он, конечно, поддерживает коллективные договоры и скажет об этом. Он начисто забыл об обещании, единственный раз коснувшись трудового законодательства: в одной из речей кандидат высказался за сокращение рабочей недели.

Первоклассной ошибкой оказалась речь в Питтсбурге 19 октября. На ней настоял X. Джонсон, прочитавший проект речи Рузвельту с таким ораторским пылом, что ФДР, по-видимому, потрясенный формой, не понял, что влекло за собой ее содержание: 25 процентов сокращения расходов федерального правительства, сбалансированный бюджет. В Питтсбурге ФДР драматически восклицал: «Нам не нужно искать козлов отпущения за границей. Мы сами рванулись в экономическую стратосферу, поднялись высоко на крыльях новых неортодоксальных теорий президента Гувера 1928 года, полный провал которых принес кризис в 1931 году». ФДР обещал покончить с дефицитным бюджетом раз и навсегда11.

Специальный поезд из шести вагонов колесил по США. На каждой станции и полустанке поезд останавливался на минуту-другую. Собравшиеся устремлялись к последнему вагону. На площадку выходил Рузвельт под руку с сыном Джеймсом. Сцена была хорошо отрепетирована и повторялась сотни раз без малейших изменений. Он улыбался и говорил: «Как приятно приехать в… (следует название города. – Н.Я.). – Я приехал к вам смотреть, учиться и слушать».

Он представлял также двух приятных блондинок – невестку Бетси Кашинг и дочь Анну. Затем поворачивался к Джеймсу: «А это мой маленький сыночек Джеймс, у меня больше волос, чем у него», – и заразительно смеялся. (Джеймс преждевременно облысел; Р. Моли заметил, что с каждой милей пути он мрачнел.) ФДР произносил несколько фраз из очередной речи, машинист давал свисток, и поезд трогался. С площадки все улыбался и улыбался Рузвельт.

Он и агитировал за себя. «Я видел лица тысяч американцев, – говорил Рузвельт другу, – на них выражение отчаяния, какое бывает у заблудившихся детей». ФДР серьезно считал, что отеческое внушение и улыбки помогут нации. По-иному был настроен Гувер. Издерганный, усталый, он сухим, трескучим голосом предрекал беды, если страна пойдет за Рузвельтом. Демократическая партия, гремел он, руководствуется «той же философией правления, что отравила всю Европу… Пламя этого дьявольского котла бушует в России». Это «партия толпы, черни», но, закатывал глаза Гувер, «благодарение богу, еще имеется правительство в Вашингтоне, которое умеет справляться с чернью».

Вовсе нет, парировал ФДР, вопрос не в этом. В речи перед республиканцами – его сторонниками в самый канун выборов Рузвельт процитировал К. Кулиджа, президента США в 1923–1928 годах. Кулидж говорил: «По тем или иным причинам даже партия, имеющая мудрое руководство, в случае длительного пребывания у власти в конце концов перестает выражать волю народа, а если она больше не выражает волю народа, она уже не является эффективным инструментом правления. Значительно лучше для такой политической партии и, конечно, лучше для государства, чтобы ей была предоставлена роль критика, а оппозиционная политическая партия взяла бразды правления». ФДР добавил: «Я согласен с каждым его словом». Итак, он считал необходимым выступить апостолом двухпартийной системы в 1932 году.

Позднее, оказавшись президентом, ФДР думал совершенно по-иному. Выпуская в свет первый том официального издания своих речей в 1938 году, ФДР исключил указанную цитату Кулиджа, заменив ее отточием12. Партия в лоне власти предпочитает забыть о своих еретических заблуждениях в оппозиции.

Рузвельт и руководство демократической партии были абсолютно уверены в исходе выборов. В Детройте Гувера «приветствовали» десятки тысяч человек, скандируя: «Гувера вздернуть!» Американцы наверняка проголосуют против Гувера, следовательно, за Рузвельта. ФДР обещал, машина демократической партии проделала громадную работу. Дж, Фарли разослал свыше 1,7 млн. экземпляров различных циркуляров, агитационные материалы вышли тиражом свыше 42 млн. экземпляров. Демократы распространили в стране более 10 млн. памятных жетонов и булавок с инициалами или портретом ФДР. Они истратили на избирательную кампанию 2,5 млн. долл. (республиканцы – 2,9 млн. долл.). Хотя демократическая партия настаивала, что она представляет «забытого человека», львиную долю средств дал крупный бизнес. Самые большие взносы сделали Б.Барух, У. Вудин, В. Астор, Дж Раскоб, У. Херст, П.Дюпон, Дж Герард, Дж Кеннеди. Они не скупились, только Кеннеди дал 65 тыс. долл. «и, возможно, вложил косвенно еще многие тысячи»13.

Спустя тридцать лет Дж Кеннеди просто объяснил свою щедрость в 1932 году: «Задолго до краха на бирже, в разгар бума, когда Джону (будущему президенту США. – Н. Я.) было девять или десять лет, я положил на имя каждого из моих детей по миллиону долларов. После начала кризиса я стал задумываться, будет ли миллион стоить полушку. Я был глубоко обеспокоен. Я знал, что в нашу экономическую систему нужно внести большие, крутые изменения, и считал, что только Рузвельт был способен провести их. Я хотел, чтобы он попал в Белый дом ради моей безопасности, ради моих детей, и был готов сделать все, чтобы помочь его избранию». Мультимиллионер Дж Кеннеди был готов на многое. Как он заметил, «в те дни я считал и говорил об этом: готов расстаться с половиной моего состояния, чтобы в условиях закона и порядка удержать вторую половину». Из этих высоких соображений иные представители крупного капитала встали за ФДР.

Выборы 8 ноября 1932 г. принесли блистательный триумф Ф. Рузвельту. Он получил 22,8 млн. голосов, Г. Гувер – 15,7 млн. Остальные партии, вместе взятые, собрали 1 млн. 160 тыс. голосов. В штаб-квартиру в Нью-Йорке, где ФДР ожидал результатов голосования, бросились поздравляющие. ФДР радостно встречал их, рядом стояли агенты секретной службы – отныне его неизменные спутники до самой смерти. Он представил двоих, кто больше, чем кто-либо другой в Соединенных Штатах, ответствен за великую победу, – Л. Хоу и Дж. Фарли. Луи Хоу принес бутылку вина, он оставил ее на хранение двадцать лет назад, поклявшись не открывать до избрания Франклина президентом. Поздно ночью ФДР вернулся в свой дом в Нью-Йорке. На пороге ждала мать. Он обнял ее. «Пришел величайший день моей жизни», – признался Рузвельт.

VIII

Тогда в США президент, избранный в ноябре, вступал в должность 4 марта следующего года. Еще четыре месяца ФДР предстояло оставаться частным гражданином. Между тем положение ухудшалось с каждой неделей. Американский журнал «Сатердей ивнинг пост» задал вопрос виднейшему английскому экономисту М. Кейнсу: было ли что-нибудь подобное в истории человечества. «Да, – ответил он. – То были темные века, и они длились четыреста лет». ФДР пообещал выход, но пока…

Г. Гувер был склонен усматривать во всем кризис доверия народа к правительству. Он несколько раз пытался побудить ФДР выступить с совместными заявлениями. Рузвельт отказался.

Его осмотрительность была полностью оправдана. Гувер настаивал, например, чтобы ФДР дал заверения, что не будет инфляции и бюджет останется сбалансированным, правительство не возьмет на себя финансирование просроченных закладных фермеров, не будет давать займов муниципалитетам на общественные работы. Прочитав очередное послание Гувера, ФДР выругался: «Нахальство!» Он был прав. Гувер признался в частном письме: «Если вновь избранный президент сделает эти заявления, он ратифицирует основную программу республиканской администрации и 90 процентов так называемого нового курса будет отброшено».

ФДР вел обширную переписку, принимал множество людей. Он счел возможным выслушать делегацию коммунистической партии. Но когда один из ее членов заметил: «Мы хотим, чтобы вы сказали президенту Гуверу, что федеральное правительство должно…», – Рузвельт прервал говорившего: «Я не могу просить президента сделать что-либо. В отношении федерального правительства я всего-навсего частное лицо». X. Лонг, осаждавший Рузвельта в эти месяцы различными проектами, жаловался: «Когда я говорю с ним, он отвечает: «Отлично! отлично! отлично!», но какой-нибудь Джо Робинсон является к нему на следующий день и также слышит: «Отлично! отлично! отлично!» Наверное, он говорит «отлично» каждому». Действительно, Рузвельт избегал конкретного обсуждения дел.

«Давайте сосредоточим наши усилия на одном – спасти страну и народ, и если для этого нам придется дважды в день менять свои взгляды, пойдем и на это», – говорил он своим советникам. Когда Тагвелл заметил, что экономическое положение катастрофично, ФДР с готовностью согласился: «Да, я знаю, но нам не остается ничего другого, как каждый день пытаться справляться с проблемами, существующими в данное время. Какие мучительно трудные решения нам придется принимать! И иногда мы будем ошибаться!» Корреспонденты все же старались допытаться, как ФДР собирается разрешить тяжкие проблемы кризиса. Он отшучивался: «Это не мой ребенок».

Обездоленным было не до шуток. 5 декабря 1932 г. около 2,5 тыс. человек собрались у Капитолия, где открывалась сессия конгресса. Они кричали: «Голодных накормить, налог на богатых!» Полиция окружила их, выгнала в чистое поле на снег и продержала двое суток без пищи и воды. Когда их отпустили, они разошлись, полные гнева и решимости. В Линкольне, штат Небраска, 4 тыс. человек заняли здание легислатуры, 5 тыс. учителей в Чикаго штурмовали банки, в Оклахома-Сити, Миннеаполисе и других городах захватывались продовольственные магазины. Полки мигом очищались. Декан факультета бизнеса Гарвардского университета заявил: «Капитализм перед судом, и от исхода суда зависит вся западная цивилизация»14.

В середине 1932 года ФДР планировал по завершении выборов посетить Европу. По зрелом размышлении он не покинул страну. Он провел несколько недель в Уорм-Спрингсе, отдыхал на яхте В. Астора и побывал в бассейне реки Теннесси, где предполагалось построить гидростанции.

15 февраля 1933 г. ФДР посетил Майами, штат Флорида. Он произнес речь, сидя на спинке заднего сиденья автомобиля. Когда Рузвельт кончил, его окружили журналисты, поблизости был мэр Чикаго Чермак. Внезапно раздались выстрелы. Стоя на ящике метрах в двадцати от Рузвельта, небольшой смуглый человек стрелял в него из револьвера. Чермак был смертельно ранен, еще четыре человека получили ранения. Рузвельт остался невредим. В панике, охватившей толпу, слышался его звонкий голос: «Я цел, я цел!» Люди, близко знавшие Рузвельта, поразились его спокойствию в момент смертельной опасности. Он заботился только об умирающем Чермаке. Камердинер ФДР Макдаффи говорил: «Он был фаталистом. Он считал: чему быть, того не миновать. Он никогда серьезно не беспокоился по поводу того, что кануло в прошлое. Все прошло, и ладно».

Покушавшимся оказался Джузеппе Зангара – безработный каменщик, итальянец по происхождению. Он купил револьвер за 8 долл. в магазине в Майами. Зангара объяснил, что страдает язвой желудка и ненавидит «богачей и правителей… Я надеялся, что на этот раз мне повезет больше, чем десять лет назад в Италии, когда я купил пистолет, чтобы убить короля Эммануила. Я не питаю ненависти лично к Рузвельту, но я ненавижу всех президентов, где бы они ни правили, ненавижу всех чиновников и вообще богачей». Зангара признался, что первоначально собирался убить Гувера и только опасение вредного воздействия «холодного климата» севера страны на его язву желудка остановило выполнение плана. Он решил поджидать жертву в Майами.

Что это, случай или первый выстрел в вооруженной борьбе за власть? – вопрос не праздный в тогдашней до предела наэлектризованной атмосфере. «США не Россия, – возгласил сенатор Дж Робинсон, – ни один фанатик, мошенник, революционер или любое их число не могут помешать законной передаче власти». Дикие слухи, однако, распространялись. Р. Моли, опытный криминалист, вызвался принять участие в допросах Зангары. Узнав поближе потенциального убийцу президента, он передал в печать заявление: «У него нет политических убеждений, он не социалист»15.

Чудесное избавление Рузвельта от смерти укрепило уверенность религиозных людей и, вероятно, потенциальной жертвы в том, что он отмечен провидением, щадящим его для выполнения предначертанного свыше. 20 марта 1933 г. Зангара был казнен на электрическом стуле.

Тем временем в стране разразилась неслыханная финансовая катастрофа: американцы, с отчаянием наблюдавшие за банкротством банков – к 1933 году закрылось свыше 5 тыс. банков, – бросились в оставшиеся, изымая свои сбережения. Потеряв веру в незыблемость этих твердынь капитала, они предпочитали держать деньги на руках или переводить за границу. Банки не могли удовлетворить всех, требовавших звонкой монеты, в первую очередь золотых долларов. Вклады составляли 41 млрд. долл., а денежная наличность – 6 млрд. долл. 14 февраля губернатор Мичигана закрыл банки штата, положив начало цепной реакции. К концу февраля большинство банков в США закрыли свои двери. 27 февраля Морган информировал Рузвельта, что «возникло чрезвычайное положение». Уолл-стрит требовал, чтобы правительство немедленно оказало финансовую помощь банкам. Сложилась забавная ситуация: банкиры, яростно возражавшие против помощи безработным и фермерам, просили помощи себе!

Финансовый кризис, приведший к тому, что в начале марта все без исключения банки оказались закрытыми окончательно, поверг в панику финансово-промышленных магнатов США. Представляемая ими система частного предпринимательства была скомпрометирована. Дж Кеннеди, сам составивший громадное состояние на биржевых спекуляциях, признавал: «Вера в то, что контролирующие корпорации в Америке руководствуются честными мотивами и высокими идеалами, потрясена до основания». Ему вторил У. Липпман: «В минувшие пять лет промышленные и финансовые лидеры Америки были низвергнуты с высочайших позиций влияния и власти в глубокую пропасть». Они были вынуждены признать свое банкротство, ни один из магнатов монополистического капитала не мог предложить мер выхода из кризиса.

1 марта 1933 г. властитель дум поколения американской интеллигенции профессор Р. Нибур публикует статью «После капитализма – что?». Он взялся за перо, убежденный, что «капитализм умирает и должен умереть». Но, значительно подчеркнул профессор, «ничто в истории не подтверждает, что правящий класс когда-либо уступает свои позиции и привилегии в обществе только потому, что его правление отмечено неспособностью и несправедливостью». Р. Нибур адресовал свои проникновенные слова читающей и думающей публике; другие в США были более откровенными. Они прямо говорили: страна стоит на пороге революции. Новый мэр Нью-Йорка, вступая в должность, заверил имущих: «У вас решительный мэр, я спасу город от Красной Армии».

В комитете сената У. Грин, профбюрократ, имевший за плечами десятки лет предательства интересов рабочего класса, пригрозил «всеобщей забастовкой», если не будет улучшено положение трудящихся. «Это будет означать классовую войну?» – осведомился сенатор Г. Блэк. «Как бы вы ее ни назвали, она будет… – ответил У. Грин. – Единственный язык, который понимает большинство предпринимателей, – язык силы». В сенате сенатор Т. Коннели спросил военного министра П. Харли, почему войска сосредоточиваются вокруг крупных городов. «Военный министр с выражением страха в глазах, – вспоминал Т. Коннели, – сослался на красных и возможных коммунистов, действующих в стране». «Да, революция будет, – заявил банкир из Лос-Анджелеса, – если, конечно, Рузвельт не сделает чего-нибудь»16. Надежды растерявшейся властвующей элиты сосредоточились на Франклине Д. Рузвельте. Культ личности в стране, кичащейся перед неосведомленными иностранцами вековым неуважением к властям – сверху донизу?

Думать так – глубочайшее заблуждение. Р. Шервуд с мастерством профессионального удачливого драматурга осветил проблему: «Мы, американцы, преклоняемся перед героями в гораздо большей степени, чем англичане или французы. Мы любим персонифицировать наши идеалы и цели…В нашем сознании глубоко укоренилось убеждение, что великий президент появится в «любое время, когда мы будем в нем нуждаться». В 1929–1933 годах постоянно и с опаской задавался вопрос: «Где он теперь?»

Вероятно, никакой драматург не мог бы лучше подготовить сцену для появления нового президента – или нового диктатора, или нового мессии, – чем та, какая была подготовлена для Франклина Рузвельта. Ирония заключается в том, что сцена была столь хорошо подготовлена для него не его друзьями или сторонниками, которые были тогда сравнительно незаметными людьми, но теми, кто впоследствии стал его злейшими врагами. Выражаясь языком актеров, Герберта Гувера можно было бы назвать плохим актером, после которого любой следующий актер показался бы превосходным. Рузвельт появился не на белом коне, а в кресле на колесах. Однако барабанный бой и раскаты грома, встретившие его, были определенно вагнеровскими, и это служило не только эмоциональным стимулом, но также предостережением о том, что может случиться с американской демократией, если окажется, что новый президент обладает какими-либо качествами Гитлера или хотя бы Хью Лонга»17.

Понимал ли это Франклин Д. Рузвельт? По-видимому, да. Говорят, что в марте 1933 года он заметил: «Если я окажусь плохим президентом, вероятно, я буду последним президентом…»18

«Сто дней»

I

День 4 марта 1933 г. выдался ветреным и холодным. Сильный северо-восточный ветер, низкие давящие тучи, дождь. Вашингтон выглядел мрачным. К полудню, к началу церемонии вступления в должность нового президента, около 100 тыс. человек собрались у Капитолия. Люди усеяли площадь, взобрались на крыши домов, некоторые вскарабкались на голые деревья, гнувшиеся от ветра. На всем лежала печать уныния. В толпе почти не разговаривали. Подняв воротники пальто, люди зябко ежились от холода. Молчаливыми квадратами стояли войска, выстроенные для парада. Командующий парадом генерал Д. Макартур приказал скрытно установить пулеметы в «стратегических пунктах» столицы.

Около полудня у выхода из Капитолия толпа оживилась, через нее, энергично работая локтями, пробирались новый вице-президент Гарнер, члены семьи Рузвельта, министры. В черном цилиндре вышел председатель Верховного суда Ч. Юз. Ему предстояло принять присягу президента. Он взобрался на трибуну, ветер нещадно трепал белую бороду и черную мантию старика. Проход от Капитолия к трибуне очистили. Ровно в двенадцать появился Ф. Рузвельт. Бледный, чрезвычайно серьезный, он медленно шел под руку с Джеймсом к трибуне. Раздались жидкие аплодисменты, редкие возгласы приветствия. Грохот встречного марша оркестра морской пехоты заглушил все. «Обстановку, сопровождавшую смену правительства в Соединенных Штатах, – писал А. Крок, – можно сравнить с атмосферой, царившей в осажденной столице во время войны».

Оркестр смолк. Юз громко и внятно прочитал присягу. Вместо обычного короткого «клянусь» ФДР повторил ее целиком слово в слово. Перед ним лежала старинная семейная Библия, привезенная из Гайд-парка. Она открыта на 13-й главе первого послания апостола Павла к коринфянам: «Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я – медь звенящая или кимвал звучащий. Если имею дар пророчества и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру так, что могу и горы переставлять, а не имею любви, то я – ничто». Библия и пулеметы…

Присяга принята, и президент Соединенных Штатов Франклин Д. Рузвельт обратился с речью к народу. Громкоговорители разносили его размеренный и твердый голос по площади, а десятки миллионов американцев собрались у радиоприемников. «Сегодня день национального посвящения, – торжественно и сурово произнес Рузвельт. – Пришло время сказать правду, и всю правду… Единственное, чего нам следует бояться, – самого страха, безрассудного, безликого, неоправданного ужаса, который парализует необходимые усилия по превращению отступления в наступление». В энергичных выражениях президент обрушился на виновников кризиса – руководителей обмена товарами. Они «провалились из-за собственного упрямства, своей неспособности, признали свой провал и бежали… Они не имеют воображения, а когда его нет, народ погибает. Ростовщики бежали со своих высоких постов в храме нашей цивилизации». Первые аплодисменты.

Президент призвал действовать, и действовать быстро. «Мы должны идти вперед, как обученная и верная армия, готовые нести жертвы ради общей дисциплины, ибо без дисциплины невозможен прогресс, а никакое руководство не может быть эффективным». Он предупредил: если конгресс не примет необходимого законодательства, а кризис будет продолжаться, «я обращусь к конгрессу за единственным орудием для борьбы с кризисом – широкими полномочиями, столь же большими, какие бы потребовались нам в случае настоящей войны с вторгшимся врагом». Рузвельт драматически закончил свою речь: «Народ просил меня ввести дисциплину и указать путь под моим руководством. Народ сделал меня инструментом своей воли. Как дар я принимаю его… Мы смиренно просим благословения бога. Пусть он защитит каждого и всякого среди нас. И пусть он ведет меня в грядущие дни».

А. Крок написал: выражение лица ФДР было «столь мрачным, что казалось незнакомым даже давно знавшим его». Г. Стимсон пометил в дневнике: «Я был перепуган». Не зафиксирована реакция Люси Рутерферд, занимавшей почетное место на церемонии.

Рев кавалерийских труб, возвестивший о начале парада, последовал за речью президента. В радиоприемниках сигнал к прохождению войск прозвучал, как трубный глас. Американцы услышали голос вождя. По возвращении с церемонии в Белый дом газетчики окружили Элеонору Рузвельт, прося первую даму республики поделиться впечатлениями. «Было очень, очень торжественно и немножко страшно, – сказала она. – Собралась громадная толпа, и было ясно, что она готова сделать все, если только кто-нибудь подскажет ей, что делать». Фашистская печать Германии и Италии усмотрела в первой речи президента США новое доказательство бесполезности парламентаризма и демократии. Критиканствующий «Нью рипаблик» подчеркнул, что из сказанного Рузвельтом «наиболее ярко вырисовывается одно – преддверие диктатуры».

В день вступления в должность Ф. Рузвельт собрал членов назначенного им кабинета. Утро они посвятили молитве в церкви поблизости от Белого дома. Служил Э. Пибоди, приехавший из Гротона. В Овальном кабинете Белого дома их скопом привели к присяге. Рухнула еще одна традиция. Никогда раньше министры не присягали в Белом доме, да еще хором.

Кабинет Рузвельта был весьма разнородным, при подборе его ФДР жаждал, как объяснил он Херсту, сформировать «радикальное» правительство, «в нем не будет ни одного, кто бы знал дорогу на Уолл-стрит, 23 (резиденцию Моргана. – Н.Я.). Не будет ни одного, кто был бы связан каким-либо образом с магнатами США или с международными банкирами». Слова звучали громко и не очень искренне. Руководящим принципом подбора кабинета был FRBC – «за Рузвельта до конвента в Чикаго» (for Roosevelt before Chicago), то есть вознаграждались верные. Ни один из колебавшихся на конвенте не получил заметного поста.

Государственный секретарь – К. Хэлл. Изысканные манеры, приятный голос, постоянно опущенные глаза и внешняя мягкость старика скрывали за собой закаленного политического бойца. Хэлл был сторонником снижения тарифов и специалистом в области внешней торговли. Он мог послужить прекрасным связующим звеном с консервативными сенаторами. Хэлл провел многие годы в Капитолии, представляя в сенате штат Теннесси. Министр финансов – У. Вудин, глава крупной промышленной компании. Он долгие годы крупно финансировал демократическую партию, теперь расходы окупились сторицей. Вудин отлично подходил под категорию тех, кого ФДР бичевал как «ростовщиков» и «менял». И, конечно, он никогда не был радикалом. Д. Ропер, личный друг Рузвельта, получил портфель министра торговли. Эксцентричный Г. Уоллес, сын министра сельского хозяйства в республиканской администрации, сел в кресло отца. Несмотря на протесты руководства АФТ, Рузвельт впервые в американской истории назначил женщину в состав кабинета – Ф. Перкинс стала министром труда. ФДР просил Г. Икеса стать министром внутренних дел. Престарелый либерал из Чикаго удивился, Рузвельт заверил его: мы «говорим на одном языке вот уже двадцать лет». Дж Фарли стал министром почт.

Члены «мозгового треста» получили правительственные назначения: Р. Моли – заместителем государственного секретаря, Р. Тагвелл – заместителем министра сельского хозяйства, А. Берли сначала работал в финансовой корпорации реконструкции, а позднее стал заместителем государственного секретаря. Розенман, да и другие члены «мозгового треста» считали, что назначение их на административные посты – ошибка. Успех «мозгового треста» и был достигнут тем, что профессора работали вместе, свободные в мире идей и не связанные определенными должностями. Рузвельт превратил их в чиновников, не говоря уже о том, что непосредственные начальники Моли, Тагвелла и Берли с плохо скрытым раздражением смотрели на то, что их подчиненные имели свободный доступ к президенту.

Понятие «мозговой трест» объединяло всех, кто в то или иное время был близок к президенту: Г. Гопкинс, Д. Ачесон, Т. Коркоран, У. Вудин, Дж Кеннеди, Ф. Франкфуртер и др. Л. Хоу был назначен секретарем президента, его помощниками – С. Эрли и М. Макинтайр.

II

Президент – личность историческая и ведет личный дневник, решил ФДР. Первые два дня президентства он заполнял дневник. На третий день бросил навсегда. Поэтому то, что делал Рузвельт 4–5 марта, известно из первоисточника.

Утром 5 марта Франклин проснулся раньше обычного в еще незнакомой спальне в Белом доме. В постели он позавтракал, оделся, и камердинер отвез его в кабинет. Он остался один. Гувер выехал накануне, пустой кабинет, голые стены – картины вешались по вкусу президента. На блестевшем лаком столе чисто: ни клочка бумаги, ни карандаша. Он выдвинул ящики – один, другой – пусты. Поискал кнопку звонка, не нашел. Гувер распорядился снять и забрать все, даже телефоны. Несколько минут он сидел в оцепенении, в душу невольно закрадывался страх. Калека на вершине власти громадного государства.

Он часто много лет спустя с содроганием вспоминал (на ум пришла аналогия): пораженный полиомиелитом президент во главе парализованной нации. На мгновение встало видение: президент не может двинуть ни рукой, ни ногой, страна без руководства из центра распадается. Возникают необычные движения, другие люди берут власть. Дурной сон.

Рузвельт откинулся на спинку кресла и отчаянно закричал. Звук собственного голоса и появление секретарей – Мисси Лихэнд и М. Макинтайра – вернули в реальный мир. Начинались трудовые будни.

Все банки закрыты. Нигде, даже в Вашингтоне, невозможно получить по чеку. Катастрофа. Политический художник Рузвельт изобразил меры, принятые до него директорами банков, как увертюру «нового курса». Президент издал прокламацию о закрытии банков до 9 марта. На этот день была созвана чрезвычайная сессия конгресса. По стране разнеслась волнующая весть – президент повелел закрыть банки.

9 марта конгрессмены и сенаторы, готовые вотировать любой закон, собрались в Капитолии. Сенаторы Лафоллет и Костиган посетили накануне вечером президента, пытаясь внушить ему, что необходимо национализировать банковскую систему. «Не надо, – ответил ФДР, – банкиры заявили о своей готовности сотрудничать». Конгрессу был предложен «чрезвычайный закон О банках»: федеральная резервная система предоставляла займы банкам, министр финансов мог предотвращать массовое изъятие вкладов, банки будут открыты только тогда, когда их состояние будет признано «здоровым». Экспорт золота запрещался.

Обсуждение в палате представителей не продолжалось и сорока минут. Крики: «Голосовать! Голосовать!» Единогласно; через несколько часов сенат 73 голосами против 7 одобрил его. Оппозиции не существовало, лидер республиканцев в сенате Бирнс заявил: «Дом горит, президент Соединенных Штатов говорит, что так мы потушим огонь». В Капитолии не цеплялись даже за положение закона – конгресс одобряет все будущие меры президента в этой области.

Вечером 9 марта Рузвельт подписал закон. «Ростовщики» и «менялы» вздохнули с облегчением – грозу пронесло. Рузвельт, несмотря на досадные, с их точки зрения, левые речи, на деле оказался здравомыслящим человеком: укрепил банки государственными субсидиями. Министерство финансов стало их родным домом. Отделались испугом, хотя и значительным.

По закону лица, прячущие деньги в кубышку, наказывались тюрьмой; а как быть с теми, кто успел изъять свои вклады? Было объявлено, что имена тех, кто взял золото в банках после 1 февраля, пропечатают в газетах. Подействовало! Они понесли деньги обратно. Кредит покоится на доверии. Решительный закон успокоил страну. Через несколько дней банки стали открываться. Вкладчики больше не штурмовали обитые бронзовыми листами двери. Свыше 2 тыс. банков не получили разрешения продолжить свою деятельность – они не были признаны «здоровыми». Обанкротившихся никто не жалел, если не считать вкладчиков, потерявших сбережения. В мире капитала выживает сильный и чрезвычайно изворотливый. Затем последовало распоряжение президента, отменявшее свободное хождение золотой валюты. Под страхом тюремного заключения на 10 лет и штрафа в 100 тыс. долл. было предложено обменять золото на бумажные банкноты.

Чрезвычайное мартовское законодательство расширил и закрепил закон Гласса – Стигала о банках, вступивший в силу 16 июня 1933 г. Инвестиционные и коммерческие банки разъединялись, что положило конец наглым спекуляциям типа практиковавшихся в 20-х годах – банкиры пускали в рискованные предприятия доверенные им деньги. Была создана федеральная корпорация, страховавшая вклады в банках до 5 тыс. долл. Предполагалось, что это даст возможность навсегда избегнуть острой паники, подобной возникшей в конце февраля 1933 года.

Рузвельт собирался распустить конгресс сразу же после принятия закона о банках. Первый успех окрылил его, и он начал бомбардировать конгресс законопроектами. 10 марта президент рекомендовал резкое снижение заработной платы федеральным служащим, членам конгресса и пенсий ветеранам. «Священная корова конгрессменов-политиканов – управление ветеранов – получила тяжелый удар»1. Всего предполагалось экономить 750 млн. долл. ежегодно, из них 300 млн. долл. на ветеранах. Билль почти вызвал бунт и прошел в палате представителей 206 голосами против 138, а также встретил резкое сопротивление в сенате. Однако 20 марта закон все же был принят.

Свободомыслие конгресса пришлось не по душе ФДР. Он полагался на то, что при значительном большинстве в обеих палатах сумеет без проволочек проводить все. В сенате было 65 демократов против 30 республиканцев, в палате представителей – соответственно 310 и 117. Закон был одобрен только потому, что 69 конгрессменов-республиканцев голосовали «за», но 90 демократов подали свои голоса «против».

Рузвельт, не откладывая дела в долгий ящик, дисциплинировал депутатов-демократов. Был учрежден неслыханный в истории конгресса комитет. Страна разбивалась на 15 округов; конгрессмены-демократы каждого округа выбирали представителя в комитет, а последний зорко наблюдал за тем, кто как голосует. Чтобы никто не сомневался, что и президент не дремлет, демократическую фракцию информировали: «Когда экземпляр «Конгрешнл рекорд» (стенографического отчета о заседаниях. – Н. Я.) поступает на стол президента Рузвельта утром, он просматривает итоги нашего голосования и вновь избранные среди вас предупреждаются: поберегитесь, если вы окажетесь не там, где надо»2. В ответ раздались горестные вздохи, но урок пошел впрок. Посты «американского легиона», славшие телеграммы с проклятиями, были далеко, а президент рядом.

Рузвельт разрядил тягостную обстановку. Окончив ужин во второе воскресенье своего президентства, ФДР заметил: «Пришло время для пивка». Луи извлек избирательную платформу демократов, написали короткое – семьдесят два слова – горячее послание о разрешении продажи пива и 13 марта отправили в конгресс. В обстановке всеобщего ликования законодателей и мужской половины страны в Соединенных Штатах к концу года было разрешено употребление спиртных напитков, а одновременно введен порядочный налог на их продажу. Гангстеры, наладившие незаконное производство и ввоз спиртных напитков в страну, переключились в другие сферы – кривая ограблений, похищений детей и т. п. пошла вверх.

Управление по борьбе с нарушителями «сухого закона», ныне излишнее, вошло в Бюро расследований Э. Гувера, которое с 1935 года стало именоваться Федеральным бюро расследований (ФБР). Это отразило резко возросшие функции внутреннего сыска. Уже с 1933 года стремительно создается культ ФБР. В прессе, по радио, в кино пропагандируются дела «джименов» – агентов ФБР, по официальной мифологии, защитников слабых и грозы гангстеров. Для создания их экранизированного эпоса ФБР открыло с 1934 года архивы сценаристам. В считанные годы происходит поразительная метаморфоза: нация, почитавшая себя демократической, буквально молится на ФБР. Расцвет внутреннего сыска (о нем пока говорили как о борце с уголовным миром!) полностью отвечал воззрениям Рузвельта на роль карательных органов в современном государстве. Президент прямо поощрял неслыханную рекламу и саморекламу ФБР.

Пожалуй, наиболее личной из всех реформ «нового курса» было учреждение Гражданского корпуса сохранения ресурсов – ССС (Civil Conservation Corps). ФДР очень давно вынашивал эту идею, и она была особенно близка его сердцу. 21 марта 1933 г. он предложил конгрессу направить безработных городских юношей на работу в лесные районы. Тем самым, считал президент, удастся улучшить естественные ресурсы страны, укрепить здоровье молодежи, а главное, о чем ФДР, естественно, умалчивал, убрать из городов горючий материал. Внутри кабинета знали истинную цель ССС. Как писала Ф. Перкинс, «речь шла о том, чтобы привлечь в него безработных, нежелательных лиц из больших городов».

В мае 1933 года ветераны устроили второй поход на Вашингтон. Их ожидал совершенно иной прием, чем при Гувере. Рузвельт предоставил в их распоряжение военный лагерь, распорядился кормить трижды в день, не ограничивать в потреблении кофе, а для совещаний руководителей похода отвели громадную палату, где они наговорились вдоволь. Военный оркестр развлекал ветеранов, военные врачи бесплатно лечили больных. Наконец Э. Рузвельт вместе с Луи Хоу явились к ним в лагерь. Скептик Луи остался дремать в машине, энергичная Элеонора месила грязь по щиколотку в лагере, а затем дирижировала хоровым пением участников похода. Контраст был очевиден: Гувер выслал против них армию, ФДР прислал жену. Президент тепло принимал делегации ветеранов, сердечно беседовал с ними, и не прошло двух недель, как подавляющее большинство участников похода записалось в ССС. Белый дом ликовал. Хоу в несколько необычном для него романтическом духе рисовал картину массового исхода безработных (разумеется, с оркестрами и знаменами) в дремучие леса. Идея, однако, получила чисто практическое воплощение в жизнь.

Уже в начале лета были созданы лагеря на 250 тыс. молодых людей в возрасте от 18 до 25 лет из семей, получающих помощь, а также безработных ветеранов. Там они имели бесплатное питание, кров, форму и доллар в день. Работы проводились под наблюдением инженерно-технического персонала, во всем остальном юноши подчинялись офицерам, мобилизованным из резерва американских вооруженных сил. В лагерях вводилась почти воинская дисциплина, включая строевые занятия. ССС дал допризывную подготовку миллионам юношей. В ССС отличился полковник Дж Маршалл, руководивший организацией 17 лагерей.

Профсоюзы резко осудили ССС, заявляя, что идет милитаризация труда и сбивается заработная плата. У. Грин сообщил объединенному комитету конгресса: «От идеи попахивает фашизмом, гитлеризмом». Масла в огонь подлило заявление заместителя военного министра Г. Вудрина, который в 1934 году указал: «Лагеря ССС – предвестники великих грандиозных армий труда будущего. Я считаю, что их следует расширять, полностью поставить под контроль армии» и превратить ССС вместе с ветеранами войны и безработными в «экономических штурмовиков». Белый дом был вынужден опровергнуть заявление Вудрина.

ССС превзошел ожидания Рузвельта и оказался очень популярным. К 1935 году лагеря были расширены вдвое – до 500 тыс. человек, а всего до Второй мировой войны, когда Гражданский корпус сохранения ресурсов был распущен, в них побывало около 3 млн. человек. ССС проделал основательную работу: лесонасаждения, чистка лесов, мелиорация, рытье прудов, улучшение парков, мостов, дорог и многое другое.

ФДР постоянно следил за ССС, был поразительно осведомлен о мельчайших деталях его деятельности. ФДР в середине 30-х годов предложил устроить лесозащитную полосу по 100-му меридиану от границы Канады до города Абилена, штат Техас. Консерваторы протестовали, указывая, в частности, что если бог не захотел выращивать деревья на великих равнинах, то и «новый курс» окажется бессильным. ССС доказал обратное, высадив свыше 200 млн. деревьев.

III

Весной 1933 года никогда не прекращавшееся движение фермеров пробудилось с новой силой. Мелкий собственник вставал горой на защиту своего заложенного и перезаложенного имущества – фермерская задолженность оценивалась почти в 12 млрд. долл. Он стоял перед реальной угрозой потери достояния семьи, накопленного своим трудом, сокрушающей силы работой отца и деда. Над миллионами ферм вот-вот должен был опуститься беспощадный молоток аукционера.

Консервативные фермерские организации видели выход в подъеме цен на сельскохозяйственные продукты. Отсюда требование «дешевых денег» как средства разрешения кризиса деревни. Они указывали, что в 1932 году доход от сельского хозяйства составил около трети от 1929 года, а соотношение цен промышленных товаров и продовольствия упало до 55 против 89 в 1929 году (1910–1914 гг. = 100).

Часть фермеров, в первую очередь объединенных в фермерскую стачечную ассоциацию во главе с М. Рено, громко призывали к насильственным действиям. Они взывали к старой американской доктрине святости частной собственности и были готовы, если понадобится, отстаивать ее с оружием в руках – свои фермы, во всяком случае. Вековая борьба банкиров Новой Англии и фермерского Запада возродилась. Ничего нового для знающих американскую историю. Но совершенно необычным был высокий накал страстей. Среди фермеров все громче раздавались голоса, чтобы правительство рефинансировало с низким процентом фермерскую задолженность, провело инфляцию и тем самым подняло цены.

Рузвельт 16 марта предложил конгрессу компромиссный план. В целях восстановления покупательной способности фермеров и поддержания цен на сельскохозяйственные продукты посевные площади сокращаются, правительство гарантирует выплату процентов с фермерской задолженности на сумму не свыше 2 млрд. долл. На компании, перерабатывающие сельскохозяйственные продукты, устанавливается налог для выплаты компенсации фермерам за сокращение посевных площадей. План вызвал распри в конгрессе. В палате представителей Ф. Бриттен восклицал: «Законопроект, находящийся на рассмотрении конгресса, является более большевистским, чем любой закон, существующий в Советской России». Да, подтвердил другой конгрессмен, Дж Мартин: «Мы находимся на дороге в Москву». Обсуждение затянулось.

Пока законодатели взвешивали все «за» и «против», вмешалась жизнь. Фермеры перешли от слов к делу, события лета 1932 года повторились в куда более угрожающей форме. 27 апреля в маленьком городе Ле-Марс, штат Айова, более пятисот фермеров ворвались в здание суда, где ретивый судья охотно выносил решения об отчуждении собственности за долги. Судья обратил внимание толпы на то, что в здании суда не носят шляп и не курят. В ответ ему разъяснили, что «здание суда не его. Мы, фермеры, оплатили его налогами». Судью вытащили на улицу. Принесли веревку, поставили его на колени и предложили помолиться перед смертью. В конце концов фермеры смилостивились и ушли, оставив в дорожной грязи избитого до полусмерти блюстителя закона.

Когда в другом округе в штате Айова толпа фермеров разогнала агентов, явившихся продавать за долги ферму соседа, губернатор ввел военное положение в дюжине округов. Солдаты национальной гвардии наводнили округ, около полутораста человек арестовали. Во многих штатах попытки продать ферму с молотка проваливались: вооруженные фермеры являлись на аукцион и назначали смехотворную цену за имущество. Когда вокруг стояли мрачные, решительные люди, язык покупателя прилипал к гортани, он прекрасно видел веревочную петлю, небрежно свисавшую где-либо поблизости. Выкупленное за гроши имущество тут же возвращалось владельцу. Аукционы повсеместно прекратились. Фермерская стачечная ассоциация, первоначально наметившая национальную забастовку на 3 мая, установила крайним сроком 13 мая.

Бунт фермеров следовал традициям буржуазной республики: они восставали в защиту частной собственности. За день до начала всеобщей фермерской забастовки конгресс принял закон о регулировании сельского хозяйства – ААА (Agricultural Adjustment Act). В его первой части подробно излагались меры по сокращению посевных площадей и поголовья скота в интересах восстановления цен. Во второй – предусматривались чрезвычайные меры по рефинансированию государством фермерской задолженности, и в третьей объявлялось о том, что доллар больше не привязан к золоту.

Президент Рузвельт встал на путь инфляции.

Если подход к делу президента полностью отвечал концепциям Уолл-стрит, когда имелось в виду ортодоксальными мерами восстановить финансовую стабильность в США, то ААА и в первую очередь его положения, предусматривавшие инфляцию, вызвали почти панику. Директор бюджетного бюро Л. Дуглас, назначенный ФДР, восхищавшийся новым президентом, теперь воскликнул: «Конец западной цивилизации!»3 Рузвельт сверг с пьедестала идола Дугласа и финансистов старой школы – золотой доллар.

Проведением ААА занялось министерство сельского хозяйства. Вновь созданная фермерская кредитная ассоциация во главе с Г. Моргентау-младшим уже до конца года открыла фермерам кредиты на 100 млн. долл. Продажа с аукционов почти прекратилась, закладные продлевались. Банкиры негодовали: вторжение правительства привело к тому, что вместо 16 процентов и больше с суммы займа они могли получать 5 процентов.

IV

Рузвельт-кандидат обещал американцам работу. Весной 1933 года мало что изменилось в стране, безработные нуждались в срочной помощи. 21 марта президент энергично потребовал создания Чрезвычайной федеральной администрации помощи – FERA (Federal Emergency Relief Administration), на которую следовало ассигновать 500 млн. долл. на прямые дотации штатам. Они распределят средства среди нуждающихся, на доллар федеральной дотации штат добавит три своих.

Предложения Рузвельта вызвали обычный прием у староверов в Капитолии. Сенатор Р. Люс заявил: «Это социализм, хотя я затрудняюсь сказать, не коммунизм ли это». Другой сенатор, Ч. Биди: «Господи! Спаси американский народ»4. То было мнение твердолобого меньшинства, конгресс вотировал закон. FERA строилась по принципу TERA штата Нью-Йорк. Рузвельт вызвал в Вашингтон Г. Гопкинса, который 22 мая стал администратором FERA и, не дожидаясь, пока его стол передвинут из коридора в кабинет, приступил к работе. Он понимал, что нельзя терять и дня, от голода продолжали умирать. Умник принес ему некий план, который окажется полезным «в конечном счете». Гопкинс отрезал: «Люди не едят в конечном счете, они едят каждый день»5.

Раздача пособий облегчала положение прозябавших в нищете, но не подвигала ни на шаг к решению проблемы занятости. ФДР и его советники понимали временный характер FERA. Проблема, как вновь пустить в ход колеса американской промышленности, оставалась нерешенной. Они соглашались в одном: во всем повинен хаос, вызванный конкуренцией, – но не могли прийти к единым выводам относительно путей его преодоления. Получили большое распространение различные планы «распределения работы» – сенат даже принял 6 апреля закон об ограничении рабочей недели 30 часами, чтобы повысить занятость. ФДР нашел его непрактичным: а «как быть, если приходится устанавливать рабочий день в соответствии с циклом дойки коров?» – поинтересовался он. Инициатива сената внесла еще большую сумятицу.

Крупный капитал давно добивался укрепления промышленных ассоциаций, разделения рынков между ними и прекращения действия антитрестовского законодательства. Эти идеи пропагандировались Национальной ассоциацией промышленников и Торговой палатой, за них и ухватился Рузвельт. Он высказался за совместное «планирование» правительства и предпринимателей, иными словами, отстаивал укрепление государственно-монополистического капитализма. Р. Моли осторожно указал президенту, что это идет вразрез с главными догматами свободного предпринимательства и основной философией американского капитализма, на что ФДР резонно возразил: «Если бы эта философия не потерпела банкротства, сегодня здесь сидел бы Герберт Гувер».

Закон о восстановлении национальной промышленности – NIRA (National Industrial Recovery Act), вступивший в силу 16 июня 1933 г., как в зеркале отразил смятение умов администрации по поводу путей оживления экономической деятельности. В первой части закона, названной «Восстановление промышленности», заявлялось, что в стране – чрезвычайное положение, справиться с которым необходимо путем сотрудничества правительства и промышленников. Во всех отраслях промышленности предлагалось ввести «кодексы честной конкуренции», то есть обязательные правила относительно объема производства, применения равных технологических процессов, техники безопасности и т. д. Кодексы запрещали детский труд, устанавливали минимальную заработную плату и максимальную рабочую неделю. Каждый кодекс подлежал утверждению президентом. В разделе 7А провозглашалось право рабочих на коллективный договор и организацию профсоюзов. Раздел 7А несомненно являлся уступкой трудящимся.

Вторая часть закона – «Общественные работы и строительные объекты» – предусматривала ассигнование невероятной по тем временам суммы – 3,3 млрд. долл. – на государственные работы, от постройки новых военных кораблей до расчистки трущоб и ремонта дорог. Ни одно строительство, однако, не должно было начинаться без утверждения его военным ведомством. ФДР смотрел очень далеко. В то же время предполагалось, что ассигнованные миллиарды долларов решат непосредственные проблемы: повысится занятость, и взлетят вверх индексы экономической жизни.

NIRA вводился на два года; все меры, проводимые в соответствии с ним, изымались из действия антитрестовского законодательства. Крупный капитал, собственно и настоявший на NIRA, был удовлетворен: «кодексы честной конкуренции» – применение равных правил к неравным по своему оснащению предприятиям – дали возможность подавить слабейших конкурентов, а отмена антитрестовского законодательства сулила ускорение процесса монополизации. Иные крупные бизнесмены теперь уверенно смотрели в будущее, полагая, что NIRA, необычайно похожий на систему корпоративного государства Муссолини, сотворит на американской почве те же «чудеса», что и в Италии. Аналогия между NIRA и организацией хозяйства по типу фашистской Италии в кризисные годы не пугала руководителей Америки.

Американский историк Д. Фримен в 1939 году попросил секретаря Рузвельта М. Макинтайра конфиденциально выяснить у президента, каких взглядов на фашизм он придерживался до 1933 года. ФДР ответил: «Следует помнить, что в то время Муссолини еще сохранял видимость парламентарного правления и многие, включая меня, надеялись, что, восстановив порядок и мораль в Италии, он по доброй воле пойдет к восстановлению» демократических институтов». Коротко говоря, суммировал Рузвельт, фашизм до 1933 года «был еще в стадии эксперимента»6. Рузвельт был прирожденным экспериментатором.

Организованное рабочее движение сказало спасибо президенту за раздел 7 А NIRA, однако не питало необоснованных надежд на то, что теперь все пойдет на лад. Право на коллективный договор и профсоюз можно было осуществить только борьбой: закон устанавливал лишь принцип. Суть NIRA коротко охарактеризовал совет безработных Нью-Йорка – «святой союз предпринимателей, правительства и чиновников АФТ».

Рузвельт оптимистически указал: «История отметит закон о восстановлении национальной промышленности как наиболее важный и далеко идущий, когда-либо принятый американским конгрессом». Генерал Джонсон, душа подготовки NIRA, не сомневался, что ему поручат проводить закон в жизнь. Президент, однако, поближе познакомился с генералом, чья самоуверенность не всегда равнялась деловым качествам. Хотя ФДР уже заверил Джонсона: «Хью, тебе придется сделать эту работу», – он сделал генерала только руководителем Национальной администрации восстановления (NIRA), а тратил 3,3 млрд. долл. Г. Икес. Администрация общественных работ – PWA (Public Work Administration) подчинялась министру внутренних дел.

Негодованию Джонсона не было пределов. Он предрекал, что экономика с одним легким – NIRA – задохнется. Генерал так и не уразумел, что ФДР хотел держать все нити в своих руках.

V

В горячке первых месяцев президентства ФДР действовал под влиянием событий. Законы, принятые по его инициативе, имели в виду оборону – укрепить американский капитализм и предотвратить социальные последствия кризиса. Чрезвычайное законодательство, порожденное чрезвычайными обстоятельствами.

Единственное исключение – создание Управления долины реки Теннесси – TVA (Tennessee Valley Authority), в котором воплотились мечты Рузвельта-строителя о лучшей Америке. TVA было предметом его особой гордости до самой смерти.

Бассейн реки Теннесси охватывает семь южных штатов страны. В первой половине прошлого столетия то были земли процветающего хлопководства. Беспощадная эксплуатация земли истощила почвы, хищническая вырубка лесов после гражданской войны усилила начавшуюся эрозию. Грязевые потоки, вызывавшиеся частыми дождями, стали бичом земледельцев. В начале века долина реки Теннесси являла пример того, к чему приводит бездушное расточительство естественных ресурсов. В 20-х годах доход семьи здесь не достигал и половины среднего дохода в США.

Во время Первой мировой войны в южных штатах было намечено развернуть производство нитритов для взрывчатых веществ. У маленького городка Маскл-Шоалз в штате Алабама приступили к постройке крупной плотины, получившей имя Вильсона. Война окончилась. Недостроенные плотина Вильсона, еще четыре плотины и заводы остались памятниками военных усилий США. Гидростанций у этих плотин так и не успели соорудить.

В 20-х годах вопрос об использовании гидроресурсов Теннесси отнял больше всего времени в конгрессе. Монополии были не прочь взять на себя «развитие» ресурсов реки, планируя на основе дешевой электроэнергии наладить производство химических удобрений. Сенатор Д. Норрис, сплотивший вокруг себя либералов, блокировал их попытки: в 1928 и в 1931 годах ему удалось провести через конгресс закон об использовании ресурсов Теннесси федеральными властями. Президенты Кулидж и Гувер последовательно наложили вето на закон как на вводящий «социализм» в благословенной стране частного предпринимательства. Закон Норриса, заявил Гувер, «отрицает самые основы нашей цивилизации».

Хотя неотложные дела выматывали силы президента, он 10 апреля направил конгрессу специальное послание, предлагая создать в бассейне реки Теннесси «правительственную корпорацию, обладающую гибкостью и инициативой частного предприятия». Послание президента, романтически взволнованное, звало сенаторов и конгрессменов «возродить дух и чаяния первых пионеров». ФДР обещал, что вслед за учреждением TVA последуют «аналогичные проекты для развития других наших районов». По мысли Рузвельта, TVA предстояло наладить производство электроэнергии, бороться против эрозии, сделать лесопосадки, контролировать промышленность, получающую электроэнергию Теннесси, и помочь бедствующим фермерам.

Раздались исступленные вопли рыцарей наживы, в их авангарде шел У. Уилки, президент «Коммонуэлс энд Саузерн» – компании, контролировавшей энергетику Юга. На выборах 1932 года У. Уилки голосовал за ФДР, теперь он напал на президента. «Забрать наш рынок (сбыта электроэнергии. – Н. Я.) – значит лишить нас собственности», – утверждал Уилки. Пусть правительство, если желает, производит электроэнергию на Теннесси, но передачу и отпуск ее должны производить частные компании. Печать вне всякой меры распропагандировала Уилки, что подбодрило его, и он понес явную несуразицу: электроэнергия просто не найдет потребителя, деньги налогоплательщиков истратят зря, а производство удобрений – чистейшая химера. В палате представителей конгрессмен Дж Мартин заявлял: TVA «точно строится по образу и подобию советских планов». Конгрессмен Ч. Итон вторил: «Этот закон и аналогичные ему являются попыткой внедрить в американскую систему русские идеи». Оппозиция проиграла, в палате представителей учреждение TVA было одобрено 306 голосами против 91, в сенате – 63 против 20.18 мая 1933 г. Ф. Рузвельт подписал закон.

В океане свободного предпринимательства возникло TVA, деятельность которого затронула в той или иной степени 640 тыс. кв. миль. В последующие годы TVA преобразило лицо этого еще недавно забытого и запущенного района. К пяти плотинам на Теннесси было добавлено двадцать – река стала судоходной. Значительно улучшено земледелие, остановлена эрозия, поднялись молодые леса. Показателем успеха был резкий рост доходов населения бассейна Теннесси. Соревнование между TVA и частными компаниями кончилось их поражением. «Без TVA, еще одного озарения ста дней, две атомные бомбы, завершившие Вторую мировую войну, никогда не могли быть созданы»7.

Опыт TVA – комплексного развития экономического района – больше не был повторен нигде в Соединенных Штатах. Рузвельту часто бросали обвинение в том, что TVA – «социализм», и упорно допытывались, какими соображениями, собственно, он руководствовался, настояв на учреждении этой организации. Он отвечал: «Называйте TVA хоть рыбой, хоть мясом, но оно удивительно вкусно для жителей долины Теннесси». Так ФДР говорил публично. Философия все же существовала. В 1934 году его восхитил рассказ американца, приехавшего из Австрии, о том, что социалисты, владеющие клочком земли, не поддерживают своих воинственных городских партийных товарищей. «Эта флегматичность, – заметил ФДР, – объясняется тем, что они землевладельцы». Его идея заключалась в том, чтобы «предотвратить возникновение пролетарской психологии в Америке, дав заводскому рабочему землю», что и практиковало TVA. «Могут называть новый курс социализмом, – добавил он, – но цель нового курса – увеличить число держателей акций. Разве это социализм?»8 – и первый разразился смехом.

Теперь, когда песок десятилетий засыпал пропасти разногласий, возникших в 30-х годах между сторонниками «свободного» и государственно-монополистического капитализма, в Соединенных Штатах больше не ставятся под сомнение мотивы ФДР. Как писал к исходу 50-х годов историк профессор Дж Вудс, «Рузвельт, хотя на него и нападали капиталисты, был спасителем капитализма. Ему никогда не приходило в голову подорвать основную структуру американской системы, которая при нем не потерпела ущерба, а поздоровела. Он сопротивлялся соблазну ввести принцип общественной собственности в уже сложившиеся секторы экономики. Он не думал о национализации банков, когда их двери были закрыты, или железных дорог, в большинстве своем обанкротившихся. Однако он учредил Управление долины реки Теннесси с целью разрешить проблемы, которые были не под силу частному предпринимательству»9.

VI

16 июня 1933 г. конгресс разъехался на каникулы. «Сто дней» Франклина Д. Рузвельта подошли к концу. Можно было подвести итоги.

Экономика страны заметно оживилась, хотя подъем был вызван не столько реальными факторами, сколько следствием оптимистических надежд, возникших с приходом ФДР. Официальный индекс промышленного производства вырос с 56 в марте до 101 в июле, цены на сельскохозяйственные продукты поднялись с 55 до 83 пунктов, розничные цены на продовольствие подскочили на 10 пунктов. Каждая хозяйка, отправлявшаяся в магазин, живо ощущала цену «восстановления». Однако занятость в июле на 4 млн. человек превысила мартовский уровень, 300 тыс. юношей выехали в лагеря ССС, а стремительное расширение системы федеральной помощи явилось проблеском надежды для безработных.

Хотя в Вашингтоне знали, что хозяйственная конъюнктура взвинчена чрезвычайными мерами, обстановка разрядилась. «Не будет преувеличением сказать, – писал Р. Тагвелл, – что 4 марта мы стояли перед выбором: либо упорядоченная революция – мирный и быстрый отход от прошлых концепций, либо насильственное свержение всего капиталистического строя». Никто не может сказать, заметил X. Джонсон, «насколько близко мы были к краху и революции. Диктатору у нас было появиться легче, чем в Германии». Популярный журнал «Коллиерз» написал о «ста днях» в редакционной статье: «У нас произошла наша революция, и она нам понравилась».

Говоря о конце начала – итогах «ста дней» ФДР, Ф. Фрейдель суммировал: «Великий спор, продолжавшийся в Америке до конца пребывания Рузвельта в Белом доме и еще почти десять лет, касался не того, зашел ли он слишком далеко, а достаточно ли далеко он пошел»10.

Деловой мир, за небольшими пока исключениями, благословлял Франклина Д. Рузвельта, иные даже считали, что он сделал больше, чем Христос. Сам ФДР, по-видимому, не претендовал на заоблачные выси, гиперболизм сравнения разве что позволяет измерить глубины отчаяния и страха имущих в канун прихода к власти новой администрации.

В 1936 году на закрытой пресс-конференции он провел аналогию между Францией Народного фронта и Соединенными Штатами: «Вообразите на мгновение, что братец Гувер остался бы президентом до апреля 1936 года, продолжая свою политику четырех предшествовавших лет, не сделал бы никаких шагов в направлении социального обеспечения или помощи фермерам, или ликвидации детского труда и сокращения рабочего дня, введения пенсий по старости. Если бы это случилось, в апреле нынешнего года положение в нашей стране весьма напоминало бы обстановку, которую нашел Блюм, придя к власти. Французы двадцать пять или тридцать лет ничего не делали в области социального законодательства. Блюм взялся за него, ибо получил всеобщую забастовку уже в первую неделю пребывания у власти. Забастовщики потребовали 48-часовой рабочей недели… Блюм провел закон, сокращавший рабочий день. Они потребовали оплачиваемого выходного дня в неделю, затем они потребовали немедленно создать комиссию для подготовки плана обеспечения пенсиями престарелых. Блюм сделал все это, но разве это не было слишком поздно?»11

Попытки приклеить ярлыки к его программе ФДР просто-напросто высмеивал. Выступая в июне 1934 года с речью по радио, он сказал: «Некоторые робкие люди, боящиеся прогресса, попытаются дать новые и незнакомые названия тому, что мы делаем. Иногда они назовут это «фашизмом», иногда «коммунизмом», иногда «регламентацией», иногда «социализмом». Поступая так, они пытаются запутать все и превратить в теоретическое нечто самые простые и практические дела. Я верю в практические объяснения и практическую политику. Я считаю, что то, что мы делаем теперь, является необходимым выполнением неизменной миссии американцев – претворения в жизнь старых и проверенных идей американизма»12.

В 1944 году, выставив свою кандидатуру на пост президента в четвертый раз, Ф. Рузвельт был еще откровеннее. На массовом митинге в Бостоне ФДР с удовлетворением оглянулся на пройденный путь: «Если когда-нибудь было время, когда духовные силы нашего народа были подвергнуты испытанию, то это было во время Великой депрессии, как именовали американский кризис 1929–1933 годов. Тогда могло случиться, что наш народ обратится к чужеземным идеологиям – вроде коммунизма или фашизма. Однако наша демократическая вера была достаточно прочной. В 1933 году американский народ требовал не урезывания демократии, а ее расширения. Именно этого он добился»13.

Разумеется, «демократии» в понимании класса, к которому принадлежал президент. Не одними словами, но и делами Рузвельт сумел мобилизовать веру и гордость за свою страну у американцев, умело пробудив хрестоматийные воспоминания о тех временах, когда юные Соединенные Штаты с азартом бросали вызов тиранам Старого Света. Он предложил очистить американское наследие от наслоений монополий. Ему поверили.

Взлет и падение «синего орла»

I

Рузвельты заполнили Белый дом, как будто вернулись в родной очаг. Франклин и Элеонора знали резиденцию президента с дней юности, для детей просторный дом не был непривычным – они выросли в громадных комнатах Гайд-парка. Со времен Теодора Рузвельта Белый дом не видел такого оживления, с тех пор в нем никогда не резвились дети. Гнетущая атмосфера царила при Гувере, который страдал на торжественных обедах, уставал на приемах и ненавидел концерты. Теперь все преобразилось: мрачный склеп, где говорили вполголоса, превратился в жилище большой семьи.

Белый дом наводнили шумные и энергичные Рузвельты – сыновья Франк и Джеймс проводили здесь каникулы, младшие Джимми и Эллиот не могли усидеть на месте. К родителям после развода вернулась Анна с двумя детьми. Всюду толклись родственники, двоюродные и троюродные братья и сестры. Летом, когда вваливались приглашенные на каникулы студенты из Гарварда, спален не хватало. Официальные лица в недоумении пожимали плечами: везде громкие голоса, топот ног по лестницам и даже – о ужас! – лай собак! Потом привыкли.

На всех, кто встречался с ним, а президент принимал людей в среднем каждые пятнадцать минут, ФДР производил впечатление демократического лидера, готового рассмеяться удачной шутке и шутившего при каждом удобном случае. Его хобби были широко известны: игра в покер, чтение детективных романов, коктейли и коллекционирование марок (в середине 30-х годов 25 тыс. в 40 альбомах). Выяснилось, что президент начисто лишен сколько-нибудь глубокого понимания искусства и вкуса к нему. Он не мог отличить хорошей картины от дурной, художественной скульптуры от безвкусной подделки, а музыку просто не понимал. Критики нового хозяина Белого дома злорадно подметили и это, не замедлив оповестить со страниц газет о заурядном человеке – президенте. Кое-кто посмеивался над страстью ФДР к сентиментальным историям.

Вашингтонские ханжи никогда не могли простить вторжение Рузвельтов в Белый дом. Антипатия к ним росла с годами по мере развертывания «нового курса», а открытый быт семьи служил пищей для бесконечных сплетен и пересудов высшего света столицы. Хотя Рузвельты не могли изменить обстановку на первом этаже жилища президента – здесь все находилось под наблюдением государственной комиссии изящных искусств, второй и третий этажи преобразились, в первую очередь. кабинет президента и его спальня.

Сплетники лицемерно ужасались, передавая из уст в уста: чиновник явился к президенту с делом необычайной важности. ФДР, не задумываясь, отдал указание, а затем стал советоваться: где повесить хвост любимого рысака его отца – в спальне или в кабинете? Неизвестно, что ответил чиновник. Хвост украсил угол спальни президента. Она была больше, чем кабинет, и трудно сказать, какое из помещений выглядело более рабочим, – обе комнаты наводняли книги и бумаги. На стенах – любимые картины президента, везде сувениры.

Рузвельты были очень гостеприимны. Это имело свои последствия – гости уносили из дома мелкие вещи в качестве сувениров. Чтобы пресечь разграбление, ФДР распорядился написать на спичечных коробках: «Украдено у Рузвельтов». Элеонора имела свои представления об уюте. Друзья Рузвельтов привыкли к хаосу и беспорядку в доме. Не только чопорных гостей, но и близких шокировало многое. Комнаты для гостей в Белом доме были поразительно неуютны, а кровати, замечает С. Розенман, – «конечно, это неблагодарность, но я должен сказать – все кровати были одинаково неудобны». Только в 1939 году в связи с посещением США королем Георгом и королевой Елизаветой была сделана безуспешная попытка привести Белый дом в порядок.

Элеонора в соответствии с провозглашенной правительством экономией готовила мужу завтрак стоимостью 19 центов. ФДР с суровой решимостью съедал его. Это было в конце концов личным делом президента, но обеды! Миссис Несбит, повар, приглашенная из Гайд-парка, считала простую пищу и по-простому приготовленную самой здоровой, но гости не были склонны разделять ее вкуса. Дурные обеды в Белом доме стали притчей во языцех. Тагвелл находил пищу «ужасающей», Икес, отнюдь не гурман, отплевываясь после званого обеда у президента, возгласил: «Второй случай в моей жизни, когда я пил такое дрянное шампанское». ФДР, знавший толк в еде, молча мучился, он знал возможности Элеоноры как хозяйки. Насмешливые рассказы, циркулировавшие по Вашингтону, о том, что самый могущественный человек не может получить приличный обед, не были преувеличением. Не показная скромность, а заурядная бесхозяйственность.

Президент получал в год 100 тыс. долл., а тратил 175 тыс. долл. Много уходило на представительство, по обычаю Рузвельты кормили за свой счет штат Белого дома – 90 человек. Нужно было содержать Гайд-парк, Кампобелло и Уорм-Спрингс. Приходилось поэтому экономить, в доме президента в Уорм-Спрингсе так и не был установлен электрический холодильник.

Образ жизни президента в 1933–1945 годах был излюбленной мишенью для нападок. Снобы смеялись и удивлялись, а простому люду западала в душу мысль, что президент – «свой парень». Как объясняет Тагвелл, высший свет «с необычайной легкостью пришел к убеждению: стоит привлечь внимание к тому, что ни он, ни его семья не подходят Белому дому, как будет что-то сделано. Их негодование должны разделить все. Эти слухи, распространявшиеся на званых обедах в Вашингтоне или на ужинах в темных, чопорных комнатах старых домов, лишь укрепляли положение Рузвельтов, чего реакционеры не могли никогда понять. Франклину очень помогло то, что печать, обозреватели и радиокомментаторы по большой части злобно обрушивались на него. Его счастьем было и то, что собственный «класс» рассматривал Рузвельта предателем. Избирателям хотелось лишь одного, чтобы газеты Маккормика – Скриппса – Говарда – Херста говорили о ком-то как о враге делового мира. И простые люди чувствовали себя в родстве с Рузвельтами, которых «общество» подвергало остракизму, а к последнему истинные демократы всегда относились с подозрением и презрением»1.

ФДР был очень прост. Однажды Икеса пригласили рано утром к президенту. Он нашел ФДР в ванной, по соседству со спальней. Президента брили. Заметив, что старику министру неудобно докладывать стоя, он радушно предложил сесть на туалетный стульчик. И они продолжили обсуждение дел большой государственной важности. «Меня вновь потрясли, – записывал Икес в дневнике, – неподдельная простота и большое обаяние этого человека».

В середине 30-х годов на Бродвее пользовалась большой популярностью музыкальная комедия «Мне хотелось бы быть правым», где в юмористических красках изображался ФДР «ста дней». Актер, изображавший Рузвельта, внушительно диктовал стенографу законы, вместо того чтобы посылать законопроекты в конгресс. Рузвельт сам не видел спектакля, но услышал о нем от друзей, высоко оценил остроумие драматурга.

Особенно полюбилась ему фраза, с которой актер, игравший ФДР, обращался к стенографу: «Мак (имелся в виду Макинтайр. – Н. Я.), запиши закон!» Отныне на деловых заседаниях ФДР часто обращался к Грейс Талли: «Грейс, запиши закон!» – и диктовал различные распоряжения:

Иллюзорная доступность ФДР являлась непреодолимым препятствием для тех, кто пытался разгадать, что таилось за маской демократа-весельчака. Быть может, неупорядоченный быт семьи давал ключ: Рузвельт жил политикой, ничто, помимо нее, глубоко не затрагивало его. Он неизменно был ровен и спокоен, никогда не выходил из себя и почти не показывал раздражения. Утомление не лишало его собранности, лишь резче обозначались синяки под глазами и начинали дрожать руки. «Это наша фамильная черта, – говаривал ФДР, – у моих мальчишек точно так дрожат руки». Врачи отмечали поразительное физическое здоровье президента. «Он весь сила, – сказал д-р С. Юнг, осмотрев Рузвельта в 1936 году, – он человек высшего, однако непроницаемого ума, совершенно беспощадный, чрезвычайно гибкий интеллект, решения его нельзя предвидеть».

Он всегда был готов действовать, как актер на сцене. Никому и никогда не удавалось застать ФДР врасплох, входившего встречал «невинный взор дьявольски умных глаз… великого актера», как заметил один из близких президента. «Я никогда не знал, что у него на душе», – жаловался Р. Шервуд, а он провел многие годы бок о бок с Рузвельтом. Могли ли знать те, кто открывал душу перед благожелательным слушателем в Белом доме, наставительно напишет Р. Никсон спустя почти полвека, что «первым президентом, записывавшим свои беседы, был Франклин Рузвельт. Микрофон был вмонтирован в настольную лампу в Овальном кабинете»2.

Рузвельт иной раз гордился своим актерским дарованием. Просмотрев киножурнал о себе, он удовлетворенно заметил: «Во мне есть что-то от Гарбо». Вероятно, он нашел себя столь же обаятельным, как прославленная красотой кинозвезда.

Икес, Моргентау, Ричберг, Джонсон и многие другие сходились в одном: Рузвельт недоступен, никогда нельзя понять его внутренних мотивов. А как Элеонора? ФДР всегда отзывался о жене с величайшим уважением. Члены кабинета часто слышали от него, писала Грейс Талли, «длиннейшие рассуждения, основывавшиеся на том, что моя жена сказала мне то-то и то-то». При всем том Элеонора оставаясь в неведении о мотивах важнейших решений ФДР.

Она, например, узнала, что муж выставляет свою кандидатуру в президенты, не от него, а от Луи Хоу. «Франклин, – писала она, – очень немного говорил о своей работе за столом и в кругу семьи»3. Тагвелл с большой симпатией отзывался об Элеоноре: «Она разделяла с Франклином то, что ей разрешалось разделять, и полностью раскрыла свое верное сердце, удовлетворяя его желания и нужды. Однако Франклин сам не имел ключа к своей подсознательной сдержанности и далеко не отвечал взаимностью… Когда он стал президентом, она знала о помыслах мужа немногим больше, чем остальные окружавшие его»4.

Он был безразличен к собственной безопасности. Охрана президента намучилась со своим подопечным. Он любил разъезжать в открытом автомобиле или медленно идущем поезде. «Ничто так не веселило моего мужа в Гайд-парке или Уорм-Спрингсе, – говорила Элеонора, – как удрать от автомобиля с агентами секретной службы. Когда начальник охраны предложил отменить одну из поездок в 1934 году (ходили слухи, что готовится покушение), ФДР назвал меру предосторожности абсурдом». «Каждое появление главы правительства на людях таит в себе элемент риска, – печально заключил он, – и если кто-либо хочет убить меня, нет решительно никакой возможности помешать этому, разве только предотвратить второй выстрел».

В первый год президентства Хоу, поселившись в Белом доме, оставался доверенным советником Рузвельта. Он быстро дряхлел, напряженная кампания 1932 года добила его. Он буквально таял на глазах, хотя был по-прежнему неукротим духом. Как-то камердинер ФДР Макдаффи принес Луи записку президента. Луи бешено заорал на посланца: «Скажи президенту, пусть убирается ко всем чертям». Макдаффи ужаснулся и не осмелился передать послание. Его жена, горничная в Белом доме, взяла на себя деликатную миссию: «Господин президент, – сказала она, – господин Хоу говорит, что придется чертовски много поработать». Рузвельт понимающе рассмеялся: «Хоу не то сказал, Лиззи. Он посоветовал мне убраться ко всем чертям». ФДР по-прежнему был привязан к Луи и ценил его мнение, особенно при назначении людей.

В конце 1934 года Хоу тяжело заболел, но он ни за что не хотел покидать Белый дом. Каждый день президента привозили в его комнату. Пластом лежавший высохший Хоу походил на ребенка. Он продолжал давать советы и ругаться слабеющим голосом. Когда Луи стал совсем плох, его перевезли в военный госпиталь. Была устроена прямая телефонная линия из палаты больного в кабинет президента, ФДР каждую неделю навещал его.

Жизнь течет быстро у здоровых, и советы смертельно больного Хоу, видевшего лишь стены палаты, становились все менее уместными. Рузвельт не дал ему почувствовать этого. 18 апреля 1936 г. Хоу не стало. За несколько дней до смерти он пробормотал: «Теперь Франклин будет делать все по-своему». Из жизни президента США ушел единственный человек, который мог противоречить и яростно отстаивать свою точку зрения. Никто не мог занять его место в сердце Франклина. После смерти Луи, свидетельствует Элеонора, «по тем или иным причинам никто не мог заполнить пустоту, которую он инстинктивно пытался заполнить, и каждый из вновь приходивших поочередно исчезал, иногда с озлоблением, которое я понимала».

Все новые и новые лица мелькали в окружении президента. Их рекрутировал из голодных демократов, нахлынувших в Вашингтон после победы на выборах, профессор Ф. Франк-фуртер, назначенный Рузвельтом заместителем министра юстиции. Иммигрант, еврей из Вены, Франкфуртер был любимцем либеральной интеллигенции, и из ее среды «мозговой трест» получил солидное подкрепление, хотя выделиться кое-кому помог случай.

Однажды вечер в Белом доме выдался скучным, президент и собравшиеся у него не знали, куда себя девать. Мисси Лихэнд предложила позвать протеже Франкфуртера некоего Тома Коркорана, прекрасно игравшего на аккордеоне. Через полчаса Том приехал с инструментом, он не только играл, но был в ударе и развеселил общество. ФДР пришел в восторг, Коркоран стал частым гостем. «Скоро Рузвельт с радостью обнаружил, что новый «шут» – талантливый юрист. Столь веселый человек, как Томми, да еще мыслящий, казалось, был ниспослан богом, и Рузвельт приблизил его. Так пришли «нью-дилеры» (от английского New Deal. – Н. Я.) в дополнение к «мозговому тресту». Томми был их авангардом»5.

«Ньюдилеры», кружок думающих и озорных молодых людей, сняли дом в Вашингтоне, назвали его «маленьким красным домом», поселились вместе и решили, что Рузвельт – подходящее орудие для переделки мира. Они занимали ответственные посты и служили неиссякаемым источником идей для президента.

Проведение «нового курса» потребовало создания различных ведомств, их руководители иной раз имели больше обязанностей, чем члены кабинета. Президенту пришлось иметь дело с громадным количеством людей, и он вовсю проявил недюжинный талант администратора. Работа новых ведомств лишь укрепила старый американский конституционный принцип – ответственность за конечные решения несет единолично президент. Чтобы контролировать все и вся, в июле 1933 года ФДР создал Исполнительный совет, куда входили министры и главы ведомств «нового курса». В ноябре 1933 года был учрежден Национальный чрезвычайный совет, который вскоре поглотил Исполнительный совет. Рузвельт надеялся, что Национальный чрезвычайный совет упростит управление страной. Главой его был назначен Д. Ричберг.

Орган оказался очень громоздким, его состав расширился до 33 человек. Газеты много писали о Национальном чрезвычайном совете и о Ричберге, характеризуя его как заместителя президента. ФДР болезненно реагировал на то, что расценивал как попытку подорвать прерогативы президента. Когда «Нью-Йорк таймс» заявила, что Ричберг стоит над кабинетом, ФДР решил, что с него достаточно. «Свяжитесь с Кроком, – сказал он С. Эрли, – и скажите ему, что их утверждения не простая ложь, а сознательный обман. Продолжается прежнее вранье: уже появились заголовки, твердившие, что Моли руководит правительством, затем – что Барух и. о. президента, потом говорили, что Джонсон держит власть, после этого – Франкфуртер стоит над кабинетом и теперь – что Ричберг выше кабинета… Все это ерунда и показывает, почему народ все меньше и меньше верит так называемым новостям, сообщаемым газетами». Раздосадованным членам кабинета Рузвельт объяснил, что Ричберг – «экзальтированный мальчишка на побегушках».

По-видимому, по этим причинам Рузвельт положил конец экспериментированию с высшими органами исполнительной власти. С отставкой в конце 1935 года Ричберга Национальный чрезвычайный совет сошел на нет. Рузвельт ни с кем не хотел делить власть, даже в наивном представлении газетчиков.

Он любил, чтобы его называли папой, не в римско-католическом смысле, разумеется. Часто после пресс-конференции или выступления ФДР обращался с вопросом: «Ну, каков был сегодня папа?» Или подчиненным: «Если будут трудности, приходите к папе». С Рузвельтом можно было спорить, конечно, в рамках, по деловым вопросам. Но он был способен переговорить любого. Опытный собеседник У. Херст пожаловался после встречи с президентом: «Он не дал мне вставить слова, все время говорил сам». ФДР шутливо-серьезно заметил одному посетителю: «Слова – прекрасное препятствие, нужно только уметь использовать их».

Но если предстояло вынести решение, ФДР холодно обрывал любого. Вице-президент Гарнер попытался как-то побудить Рузвельта поступить иначе, чем хотел президент. ФДР резко ответил: «Занимайтесь вашими делами, а я займусь своими». Иногда он снисходил до объяснения. Своему помощнику Дж Роу Рузвельт сказал: «Я не сделаю так, как вы предлагаете, и вот почему. Дело в том, что, хотя американский народ, возможно, сделал ошибку, он выбрал президентом меня, а не вас».

Споры на высших совещаниях в Вашингтоне прекращались в тот самый момент, когда ФДР вместо привычного «я думаю» или «я полагаю» менял тон. Громадный веснушчатый кулак опускался на стол, и он произносил: «Президент считает…» Это полностью соответствовало манере сильного президента в американской истории. Известно, что А. Линкольн находил заседания правительства бесполезными, избегал их и как-то заявил кабинету: «Семеро «против», один «за», решение принято».

Члены правительства надолго запомнили день летом 1933 года, когда разгневанный Рузвельт собрал кабинет и, не стесняясь в выражениях, объяснил: капитан – он. Кому не угодно, может в любой момент сойти с корабля. Президент выпытывал, кто виновен в утечке информации. «Самое смешное, – вспоминал очевидец, – каждый думал, что президент имеет в виду его. Поэтому все сидели, как провинившиеся школьники». ФДР ничего не стоило в. случае необходимости вызвать главу какого-либо ведомства, положить перед ним решение, относившееся к его компетенции и совершенно неизвестное вызванному, и коротко приказать: «Подписать!» Редких смельчаков, пытавшихся спорить, ждала незавидная участь.

Рузвельт работал очень четко. «Я научился одной штуке у Вильсона, – говорил ФДР, – он сказал мне в назидание: «Если вы хотите, чтобы вашу докладную прочитали, напишите ее на одной странице». Поэтому, как только я вступил в должность, я издал такой декрет, если можно именовать его так. Однако люди, работающие рядом со мной, утверждают, что даже при соблюдении декрета мне приходится пропускать через себя в сотни раз больше бумаг, чем моим предшественникам». Действительно, «новый курс» необычайно расширил круг обязанностей президента. Плюс личные особенности: более ста человек имели право прямой телефонной связи с президентом. Почта Белого дома составляла 5–8 тыс. писем в день. ФДР требовал, чтобы ему систематически давали сводку содержания писем.

Как все же принимались важнейшие государственные решения при Рузвельте? Знавшие его говорят в один голос: о коллегиальности не могло быть и речи. «Подавляющее большинство людей, работавших с ним, были мальчиками на побегушках», – говорил Э. Флинн. «Неоспоримым является то, – писал Г. Икес, – что по важнейшим вопросам редко спрашивают нашего совета. Мы никогда всесторонне не обсуждаем политику правительства или политическую стратегию. Президент сам принимает все свои решения. Я даже никогда и не помышлял вынести серьезные дела моего министерства на заседание кабинета». Придя к прискорбному выводу, Икес обычно дремал на заседаниях, не очень заботясь о том, видит ли это президент.

ФДР поощрял разногласия между министерствами и ведомствами и даже находил полезным дублирование в их работе. «Знаете – ликовал он, – небольшие конфликты оказывают стимулирующее действие. Каждый старается доказать, что он лучше других. Это заставляет также быть честным. Мы тратим громадные деньги. И тот факт, что в данной области есть другой, который знает, чем вы занимаетесь, заставляет быть скрупулезно честным».

Иногда делались попытки объяснить политику Франклина Д. Рузвельта некими научными теориями, которых он будто бы придерживался. Соблазн особенно велик при интерпретации «нового курса» – манипуляций с бюджетом, инфляцией и т. д. Особенно часто указывали, что ФДР следовал советам английского экономиста Дж Кейнса. Аналогия между тем, что писал Кейнс (правительство должно предотвращать депрессию, увеличивая ассигнования в моменты спада), и тем, что делал ФДР, напрашивается, но Рузвельт все же не руководствовался его экономическими теориями. «Рузвельт совершенно не знал экономических трудов Кейнса»6, – свидетельствует Ф. Перкинс. В этом Кейнс убедился лично.

В 1934 году он приехал в США и прочитал в Белом доме президенту основательную лекцию. ФДР вежливо выслушал, затем съязвил Перкинсу: «Видел вашего дружка Кейнса. Он засыпал меня цифрами. Ему бы быть математиком, а не политэкономом». Кейнс, в свою очередь, изъявил недовольство: «Я думал, что президент экономически должен быть более грамотным»7. В глубине души президент-практик понимал блага просвещения, но все же считал, что если на 100 процентов следовать советам ученых – добра не жди.

Он писал в 1940 году Дж Дэниелсу в юмористическом духе, припоминая свои отношения с профессорами: «Лет пятнадцать назад я побывал на одном из прославленных завтраков в капище «Нью-Йорк таймс» – том зале, отделанном красным деревом во французском стиле. В царившей изысканной атмосфере помазанников учености я чувствовал себя непросвещенным червем под микроскопом. Но Америка сытых и довольных собой профессоров не выживет, а ваша и моя Америка будет жить»8. Но вновь возникает сомнение, насколько он был искренен даже перед Дэниелсом.

«Никогда не допускайте, чтобы ваша левая рука знала, что делает правая», – поучал ФДР своего любимца Г. Моргентау-младшего. «Какая я ваша рука?» – спросил Моргентау. «Правая, но левую я держу под столом», – невозмутимо отозвался президент. Моргентау именно так и чувствовал себя на ответственном посту. В 1934 году Вудин заболел, и он стал министром финансов.

В другой раз президент разучивал вслух речь, один абзац он прочитал в стиле Теодора Рузвельта. Коркоран, сидевший в комнате, льстиво произнес: «Господин президент, различие между вами и ТР в том, что вы никогда не плутуете». ФДР насмешливо взглянул на него: «Что ты, Том! Иногда я плут, и изрядный!»

– Вы чудесный человек, но самый трудный из тех, с кем мне приходилось работать, – бросил после очередной стычки в лицо Рузвельту разгневанный Икес.

– Потому что я слишком суров? – осведомился президент.

– Вовсе нет, – ответил министр, – вы никогда не бываете чрезмерно суровы, но вы никогда не говорите откровенно с людьми, верными вам и в верности которых вы сами убеждены. Вы крепко прижимаете свои карты к животу и никогда не выкладываете их на стол.

Двоедушие, возмущавшее прямого Икеса, представлялось закономерным изощренным умам «ньюдилеров». «Просто не хватает времени, – находил Т. Коркоран, – объяснять все каждому, обхаживать каждого, уговаривать каждого, разъяснять каждому, почему нужно поступать так, а не иначе. Если бы президент попытался действовать так, у него ни на что не осталось бы времени. Поэтому он должен обманывать, говорить неискренне, оставлять ложное впечатление и иногда даже лгать, компенсируя все это личным обаянием и верой в него… Великий человек не может быть хорошим человеком!»

II

Как консервативное, так и. либеральное крыло сторонников Рузвельта с почти религиозным трепетом разделяло концепцию национализма. Моли считал, что «новый курс» предполагает «значительную изоляцию нашей национальной экономики от остального мира». Ричберг заявлял: «Мы проводим прежде всего политику национального самообеспечения». Аналогичные мысли высказывал Джонсон.

Барух пустил в обиход обтекаемый лозунг: «Я за то, чтобы каждая нация сделала сначала все для себя, а затем пусть посмотрят, что они могут сделать друг для друга». Пророки национализма заходили далеко. Липпман сам верил и учил других: «Если нам суждено организовать, планировать и руководить нашей экономической системой, отсюда неизбежно следует, что ее нужно защищать от внешних сил, не поддающихся контролю. Это означает экономический национализм». Соединенные Штаты поэтому «отвергают свободу международной торговли, ибо они сосредоточили свои усилия на создании значительно более разумно управляемого экономического общества»9.

Ранний «новый курс» дал могучий толчок «изоляционизму» именно тогда, когда на международной арене начало складываться опасное для судеб человечества положение. На Дальнем Востоке Япония, захватив в 1931 году Маньчжурию, вела агрессивную политику, поставив целью захват Китая и стран Южных морей. 30 января 1933 г. к власти в Германии пришли нацисты. Гитлеровское руководство не скрывало, что оно стремится к установлению «нового порядка» во всем мире. Агрессоры делали ставку на разобщенность народов, их тактика сводилась к старому принципу «разделяй и властвуй».

Соединенные Штаты действовали именно так, как ожидали в Берлине, Риме и Токио. Рузвельт подчеркнул нежелание США связывать себя какими-либо обязательствами с другими державами. 10 мая 1933 г. президент указал: «Мы никоим образом не связываем руки Соединенных Штатов… Мы вовсе – подчеркиваю: вовсе! – не ограничиваем своего права определять наши действия». Когда стало ясно, что Германия уходит с конференции по разоружению, Рузвельт 16 мая выступил с платоническим призывом к миру между народами. Одновременно американский представитель на конференции Н. Дэвис и государственный секретарь К. Хэлл уточнили, что их страна не будет принимать участие в каких-либо коллективных санкциях. «В историю вошло, – пишет Ч. Бирд, – что президент Рузвельт не одобрял любого плана, обязывавшего Соединенные Штаты присоединиться к другим странам в определении агрессора и принятии надлежащих мер, в случае необходимости вооруженных, против него»10.

12 июня 1933 г. в Лондоне собрались представители 66 стран, чтобы попытаться упорядочить проблемы международных экономических связей и финансовых расчетов, совершенно расстроенных кризисом. Все надежды возлагались на Соединенные Штаты. Делегации руководящих держав на конференции, в первую очередь Англии и Франции, ожидали, что Соединенные Штаты пойдут на стабилизацию валют и откажутся от политики инфляции. К. Хэлл и представители США в Лондоне глубоко увязли в этих переговорах.

В Вашингтоне Моли с возраставшей тревогой следил за развитием событий на конференции. Ему не терпелось, чтобы 65 стран узрели спасительный свет идей «нового курса». Однако это можно было сделать только с разрешения ФДР. Президент, окончив труды «ста дней», отправился отдыхать на пятнадцатиметровой яхте «Амберджак». Рузвельт у штурвала пристально всматривался вперед, командуя экипажем – сыновьями. Казалось, вернулись счастливые, полузабытые дни. Яхта бороздила знакомые воды, впервые с 1921 года зашли в Кампобелло. Все выглядело безмятежным, однако взгляд за корму – и иллюзия исчезла. За крошечной яхтой на почтительном расстоянии неотступно следовал президентский эскорт – два военных корабля, на палубах поблескивали линзы сильных биноклей: журналисты жадно ловили каждое движение ФДР.

Жизнь напомнила о себе. На борт карабкается Моли, сжимая тонкие губы, в руках – неизменный портфель. На военном самолете он прилетел на ближайший к месту плавания «Амберджака» аэродром, пересел на эсминец, доставивший его к яхте президента. «Если можно утверждать, что у Франклина Рузвельта была какая-нибудь философия вообще, – писал Моли, – то она сводилась к тому, что успех совместных международных действий в пользу восстановления предполагает начало их в стране. Он не верил, что наша депрессия может быть побеждена международными мерами. Он, конечно, не считал, что сокращение долгов или даже частичное открытие каналов международной торговли может исцелить нас»11. Сидя на залитой солнцем палубе, Моли и ФДР договорились в общих чертах о том, что профессор выедет в Лондон, где попытается направить конференцию на истинный путь. Президент неожиданно, по-видимому, согласился со стабилизацией доллара, хотя подчеркивал необходимость повышения цен как верного пути к восстановлению. Выслушав туманные рассуждения ФДР, Моли отправился в Англию, а президент продолжил свой отдых.

Конференция в Лондоне приостановила работу в ожидании Моли. Считалось, что он везет сверхважные инструкции президента. Хэлл был в бешенстве, его до глубины души уязвило значение, придававшееся бойкому профессору. В Вашингтоне о Моли отзывались: «О Моли, Моли, Моли, всемогущий боже!» – а когда он прибыл в Лондон, к негодованию государственного секретаря, профессору оказали почести повыше королевских. Моли быстро достиг кое-какой договоренности, в первую очередь с англичанами. Он искренне считал, что выполняет желание президента.

Но 3 июля была получена телеграмма президента, адресованная конференции. Рузвельт поучающе заметил, что конференция занялась не своим делом – фиксацией курса валют, в то время как было необходимо исцелить «основные экономические язвы». Коротко говоря, «когда в мире будут проводиться согласованные в большинстве стран меры, направленные на сбалансирование бюджетов, и эти государства будут жить по средствам», тогда можно заняться второстепенным – курсами валют. Послание президента было единодушно расценено как «взрыв» конференции.

Моли не сразу разобрался в причинах провала и послал ФДР телеграмму, упрекая во всем Хэлла. «Доброжелатели» профессора показали ее копию государственному секретарю. С Хэлла как ветром сдуло респектабельность. Он носился по номеру в отеле, изрыгая проклятия: «Этот з… Моли терся у моих ног, как собака, я гладил его по голове, а он укусил меня в зад!» Хэлл категорически потребовал от ФДР убрать Моли из госдепартамента, что и было сделано. Журналист подвел итоги: «Изможденный вид Хэлла и опущенные вниз глаза могут тронуть до слез, если не помнить о стилете, торчащем из-за спины Моли».

Позднее ФДР часто высказывал сожаление, что сорвал конференцию, считая это одной из своих крупных ошибок. Впрочем, он утешился, заверив Моргентау: в любом случае европейские лидеры – «кучка ублюдков». Как пишет Хэлл, «провал Международной экономической конференции в Лондоне имел трагические результаты двоякого характера. Во-первых, значительно замедлилось экономическое восстановление всех стран. Во-вторых, он был на руку таким диктаторским странам, как Германия, Италия и Япония… В Лондоне самая ожесточенная борьба развернулась между США, Англией и Францией. Диктаторские нации занимали места в первом ряду, наблюдая за великолепной потасовкой. С этого времени они могли действовать уверенно: в военной сфере – вооружаться в относительной безопасности, в экономической – сооружать стены самообеспеченности в интересах подготовки к войне. Конференция была первой и, по существу, последней возможностью приостановить сползание к конфликту»12. Не последней, конечно. США официально уходили на задний план, а кто же будет противодействовать явственно обозначившейся тенденции международного разбоя?

III

Вашингтон отклонял международное сотрудничество, ссылаясь на занятость внутренними делами. Однако там не могли не понимать, что обстановка в мире ухудшается усилиями Японии и Германии.

Уже на втором заседании правительства Рузвельта обсуждались перспективы схватки с Японией. Зная о громадной зависимости Японии от торговли с США, сидевшие в Овальном кабинете согласились: «Мы можем нанести ей поражение голодной смертью»13. Никаких шагов, однако, Рузвельт не предпринял. Хотя новая администрация солидаризировалась с «доктриной Стимсона» 1932 года – доктриной непризнания японских захватов, Соединенные Штаты внешне сохраняли нормальные отношения с Токио. Рузвельт не был сторонником лобового натиска.

На протяжении всей истории Соединенные Штаты обеспечивали свое благополучие умелым использованием противоречий между другими державами, извлекая баснословные барыши из конфликтов в Старом Свете. Собственно, к проведению такой политики и звал Дж Вашингтон, первый президент США. Теоретики международных отношений называют этот образ действий политикой «баланса сил»: двое дерутся – третий радуется. Необходимость проведения «нового курса» давала новейшие аргументы в пользу поседевшей политики. Значит, нужно найти противовес Японии и Германии, защитить американские интересы руками других.

Взоры Рузвельта обращаются к Советскому Союзу. Москва была неизменно идеологическим центром борьбы против сил реакции и фашизма, а военная мощь Советского Союза подкрепляла моральное осуждение агрессоров и их союзников. В 1933 году только СССР был искренним противником международного разбоя, в то время как правящие круги Англии и Франции были готовы пойти на сговор с фашистами, надеясь толкнуть их против Советской страны и тем самым отвести беду от себя.

Принципиальная позиция Советского государства как нельзя лучше соответствовала видам Рузвельта-моралиста, в глубине души возмущенного международным беззаконием, которое нес с собой фашизм. Как сообщал неофициальный представитель СССР в США 17 октября 1933 г. в Москву, «действия японцев и немцев подгоняют американцев к установлению отношений с нами»14. Рузвельт решил признать Советский Союз, покончив с политикой предшествовавших 16 лет. Хэлл поддержал ФДР, заметив: «Россия и мы были традиционными друзьями до конца мировой войны. В целом Россия – миролюбивая страна. Мир вступает в опасный период как в Европе, так и в Азии. Россия со временем может оказать значительную помощь в стабилизации обстановки, по мере того как мир все больше будет под угрозой». Президент, ни минуты не колеблясь, ответил: «Я полностью согласен», – а затем добавил: «Два великих народа – Америка и Россия – должны поддерживать нормальные отношения. Восстановление дипломатических отношений выгодно для обеих стран»15. На заседании кабинета ФДР привел еще аргументы: признание «очень понравится американскому народу… в результате мы сможем получить 150 млн. долл. долга (царского и Временного правительств. – Н.Я .)»16.

В признании США отказывали Советскому Союзу на том основании, что в нашей стране существует советский строй. ФДР признал банкротство надежд добиться таким образом изменения нашего строя. Он полагал, что, наоборот, признание – лучший путь достижения этого. Как именно, ФДР не уточнял, разве только носился с планами соорудить на возвышенности, о которой он слышал, над Москвой здание американского посольства в стиле дома Т. Джефферсона в Монтичелло. «Мне нравится идея пересадить Томаса Джефферсона в Москву»17.

Хотя в избирательной кампании 1932 года лидеры обеих партий не уделяли никакого внимания признанию Советского Союза, общественное мнение было за нормализацию американо-советских отношений. Если для ФДР главными были политические соображения – попытаться противопоставить Советский Союз Германии и Японии в высоких целях защиты демократии и конкретных интересов американского империализма, то для народа США, исстрадавшегося в годы кризиса, основными были насущные потребности: ожидалось, что вслед за признанием оживится торговля между двумя странами, а пользу от этого получат и трудящиеся, и монополии.

Отсюда широкий фронт борцов за признание – от руководителей «Дженерал моторз», «Дюпон де Немур», «Стандард ойл К°», «Генри Форд» и других монополий, Торговой палаты США до истинного выразителя коренных интересов американских трудящихся – славной Коммунистической партии США. М.М. Литвинов, представитель СССР на Международной экономической конференции в Лондоне, заявил, что Советское правительство готово разместить в других странах, в том числе в США, заказов на 1 млрд. долл. Цифра произвела впечатление.

Когда, как заметил известный в те годы публицист У. Роджерс, «Соединенные Штаты, вероятно, признали бы самого дьявола, если бы только могли продавать ему вилы», тогда оппозиция Рузвельту не могла бы выдвинуть сколько-нибудь веских возражений. Противники признания СССР, естественно, были и в самом непосредственном окружении президента. Мать Сара Делано старалась всячески отговорить сына. Тагвелл с некоторым замешательством рассказывает, как старуха, загнав его в угол в Гайд-парке, зловещим шепотом пыталась убедить повлиять на сына18.

Назойливым до омерзения оказался министр сельского хозяйства Уоллес. Глубоко верующий человек, он создал религиозно-мистическую картину мира и доказывал, что с коммунистами нельзя иметь никаких дел, ибо они не верят в бога. Было бы полбеды, если бы религия оставалась его личным делом. Но Уоллес со свойственным религиозным фанатикам упрямством мучил Рузвельта и Хэлла малопонятными рассуждениями и записками, настаивая на том, что признать СССР означает накликать неслыханные беды на богопослушные Соединенные Штаты. Кликуша связался с белоэмигрантами и содействовал сомнительным предприятиям, от которых отдавало антисоветским душком. Он затеял вместе с белогвардейцами подготовку к экспедиции в пустыню Гоби за устойчивыми против засухи травами и в поисках признаков второго пришествия, а на деле – вести антисоветскую работу.

«Пылающий», как именовал ФДР Уоллес в своих религиозно-экзальтированных письмах к нему, был порядком раздосадован. Вторжение Уоллеса в область внешней политики положительно возмущало его, а почему признание СССР – несчастье, ФДР никак не мог постичь. То, что Уоллес именовал Советский Союз «тигром», – ладно, но президент затруднялся вникнуть в смысл его официальных записок, где министр сельского хозяйства, например, твердил: «Г-н президент, следует предотвратить беду (признание СССР. – Н. Я.), о которой я говорил с вами в минувший вторник, прежде чем мы вступим в эру торжества чистого духа».

Реалист Рузвельт квалифицировал эти упражнения в словесности как «своего рода мистицизм» и строго ограничил темы бесед с Уоллесом вопросами сельского хозяйства. Тем Рузвельт и спасся. О сроках посевов, сборе урожая и пр. Уоллес всегда давал здравые советы19.

В совокупности аргументы и действия противников признания Советского Союза были не только абсурдными, но и смехотворными. ФДР любил рассказывать: «В 1933 году моя жена посетила одну из школ у нас в стране. В одной из классных комнат она увидела карту с большим белым пятном. Она спросила, что это за белое пятно, и ей ответили, что это место называть не разрешается. То был Советский Союз. Этот инцидент послужил одной из причин, побудивших меня обратиться с просьбой к президенту Калинину прислать представителя в Вашингтон для обсуждения вопроса об установлении дипломатических отношений».

10 октября 1933 г. Ф. Рузвельт направил Председателю ЦИК СССР М. И. Калинину официальное предложение об открытии переговоров об установлении дипломатических отношений между США и СССР. Переговоры в Вашингтоне с Ф. Рузвельтом вел М.М. Литвинов. Они оказались трудными. Рузвельт настаивал на том, чтобы в обмен на признание СССР отказался от известной политики в отношении религии. Литвинов сообщал в Москву: «…Президент предлагает мне взять на себя обязательства, которые изменяют и дополняют наше законодательство о религии. Это превышает мою компетенцию и наши возможности. Капитуляции даже в восточных странах отходят в область предания, тем менее я мог ожидать от президента попытки навязать нашей стране что-либо подобное. Наша страна крепнет, и мы не видим оснований принимать теперь то, что отвергали даже десять лет назад»20. Что и было растолковано Рузвельту, посему он, между прочим, не счел нужным информировать госдепартамент о существе переговоров. Авторитет должен быть сохранен в чиновном мире Вашингтона!

Для сведения членов правительства Рузвельт сочинил колоритную версию беседы с Литвиновым. Он-де наставлял собеседника так: «Знаешь, каждый в глубине сердца убежден – бог есть. Помнишь, Макс, твои добрые папа и мама, набожные евреи, всегда молились. Я знаю, они научили тебя молиться… К этому времени Макс покраснел как свекла, а я продолжал: ты думаешь, что ты атеист, но, Макс, когда тебе придет время умирать, ты вспомнишь, чему научили тебя отец и мать. Макс краснел и отдувался, но я прижал его. Я убежден: по выражению его лица и его движениям он знал, что я имел в виду, и он знал, что я прав». Надо думать, присутствовашие с угодливыми минами выслушали откровения хозяина. Тогда, вероятно, они еще не поняли того, что узнали позднее: Рузвельт сообщал членам правительства только то, что им надлежало знать. Никак не больше21.

Пришлось дать отпор и домогательствам Рузвельта заставить СССР заплатить долги Временного правительства России. Требование было беспримерным: эти миллионы ушли на финансирование белогвардейцев. Тем не менее советская сторона согласилась во имя развития отношений с США рассмотреть этот вопрос. Но при одном непременном условии – предоставлении Советскому Союзу займа. Рузвельт согласился. Больше того, чтобы облегчить предстоявшие сложные переговоры, СССР отказался от претензий за участие США в антисоветской интервенции 1918–1920 годов.

16 ноября 1933 г. дипломатические отношения между СССР и США были установлены. В тот же день М.М. Литвинов обменялся нотами с Ф. Рузвельтом: СССР и США взаимно обязались «воздерживаться от вмешательства каким-либо образом во внутренние дела…от какой-либо агитации или пропаганды, имеющих целью… насильственное изменение политического или общественного строя» друг друга; не разрешать создания или пребывания на своих территориях организаций или групп, преследующих эти цели, равно как не субсидировать их. Особо выделялось – не допускать организаций или групп, имеющих своей целью вооруженную борьбу Эти обязательства, под которыми стоит подпись Франклина Д. Рузвельта, сохраняют свою силу по сей день. Он заявил: «Отношения, ныне установленные между нашими народами, смогут навсегда оставаться нормальными и дружественными, и наши народы смогут впредь сотрудничать ради своей взаимной пользы и ради сохранения мира во всем мире».

Рузвельт подкрепил это, помимо прочего, символической церемонией в Белом доме. В самом начале своего президентства ФДР помиловал богатого бизнесмена, отбывавшего тюремное заключение за уклонение от уплаты налогов. В тюрьме узника охранял некий Ч. Уорд, сидевший за убийство. ФДР помиловал и его. Бизнесмен вскоре умер, оставив большое наследство Уорду. Тот решил отблагодарить благодетеля памятным подарком, каковой обнаружил в коллекции большого друга СССР А. Хаммера. В 20-х годах Хаммер в числе прочего купил в Москве модель волжского парохода 60 сантиметров длиной, изготовленную в свое время ювелиром К. Фаберже для цесаревича Алексея. Уорд купил модель, сделанную из золота, платины и серебра, за 25 тыс. долл., что составляло, заверил продавец, четверть стоимости. Эту модель он и вручил ФДР в присутствии Литвинова, что, разъясняет биограф Хаммера, «помимо горькой и очевидной связи между президентским прощением и изделием Фаберже, отражало счастливую мысль об укреплении нового согласия с Советским Союзом»22.

Послом в Советский Союз поехал У. Буллит, побывавший в 1918 году по поручению В. Вильсона у В.И. Ленина. Буллит считался либералом вильсоновского толка, одно время был женат на вдове Дж Рида. В Вашингтоне считали, что он – фигура весьма подходящая для проведения личной политики президента. Буллит был давним другом Рузвельтов, часто бывал у них, хотя Элеонора и находила его лукавым. Во всяком случае, он знал, почему ФДР признал Советский Союз. В секретных донесениях из Москвы в государственный департамент он выражал надежду, что СССР «станет объектом нападения из Европы и Дальнего Востока» и поэтому не сумеет вырасти в «величайшую силу в мире». «Если между Японией и СССР вспыхнет война, – рекомендовал он, – мы не должны вмешиваться, а использовать свое влияние и силу к концу ее, чтобы она закончилась без победы и равновесие между Японией и СССР не было нарушено»23.

В письме к автору специального исследования о генезисе американо-советских отношений Буллит в начале 50-х годов писал: «Основная причина (решения Рузвельта признать СССР. – Н. Я.) – предотвратить развязывание войны Гитлером»24. Если так, тогда почему правительство Соединенных Штатов вплоть до Второй мировой войны упорно отклоняло все без исключения предложения Советского Союза об организации системы коллективной безопасности? Почетная задача «предотвращения» указанной войны возлагалась на плечи только СССР. Несомненно, это свидетельствует о высокой оценке ФДР мощи Советской страны и ее решимости защищать демократию во всем мире. Но где тогда различие между политикой США и умиротворением фашистских агрессоров, что было целью мюнхенцев в Англии и Франции: «канализировать» гитлеровскую агрессию на Восток, против Советского Союза. Моральный парадокс, однако легко разъясняемый с точки зрения политики «баланса сил».

Признание Советского Союза возбудило надежды на расширение экономических связей с нашей страной. Был учрежден специальный Экспортно-импортный банк для кредитования американо-советской торговли. Но в 1934 году был принят закон Джонсона, запрещавший предоставление кредитов странам, не платящим США долгов Первой мировой войны. Вопрос о кредитах отпал. Вплоть до второй мировой войны ежегодный товарооборот между СССР и США не намного превысил половину уровня 1930 года, хотя резко увеличился по сравнению с минимумом – 1933 годом.

Полпред СССР в США А.А. Трояновский в письме в Наркоминдел от 7 февраля 1935 т. подвел итог беседам с ФДР: «…Президент дал нам твердое обещание о займе и теперь старается это забыть и замазать, распространяя… слухи о том, что все это – вранье, что никакого займа он не обещал, он должен изобретать теперь способы потопить вопрос в разных трюках и резких действиях против нас». Но почему? Трояновский объяснял 6 июня 1935 г.: «Позиция Буллита все время была позицией против всяких уступок. Он с самого начала хотел показать, что он все может сделать в Москве, что наше положение очень тяжелое и мы ждем войны с Японией с минуты на минуту, что мы готовы на все и стоит на нас нажать, постучать, может быть, кулаком по столу, и мы подпишем самые выгодные для американцев условия. Он соответствующим образом информировал президента…»25. Не только его одного и через призму распространенных в США предрассудков.

Когда планы Белого дома «нажать» на СССР рухнули, Буллит нашел «объяснение» в антисемитизме26. Буллит был не одинок в рассуждениях такого рода. Макартур, объехав примерно в это время Европу, сделал доклад в Вашингтоне, напичканный антисемитскими выпадами в адрес высшего командного состава Красной Арии27. Антисемитизм влиятельных сил США порождал эти дикие суждения, что отнюдь не помогало развитию отношений между нашими странами. Вероятно, и эта точка зрения принималась в расчет Рузвельтом в отношениях с нашей страной.

Отношения между США и СССР не получили большого развития, и посему замысел ФДР построить посольство в Москве в стиле дома Джсфферсона не материализовался.

IV

Если в отношении Европы и Азии приход новой администрации ничего не изменил, то в Западном полушарии ФДР показал, что на деле означает политика «доброго соседа», прокламированная им в речи 4 марта 1933 г. в отношении всего мира. Он видел рост возмущения южных соседей Соединенными Штатами и понимал, что необходимы драматические меры, чтобы обеспечить тыл США. Уже 7 августа 1933 г. было подписано соглашение между США и Гаити о том, что к октябрю 1934 года американские войска будут выведены с острова. Многолетней американской оккупации был положен конец.

На Кубе в 1933 году революционное движение достигло большого размаха. 12 августа диктатор Мачадо бежал из страны. Посол США на Кубе С. Уэллес потребовал присылки американских военных кораблей, что и было сделано. Но народный гнев смел и другого ставленника США. 5 сентября на Кубе было сформировано буржуазно-либеральное правительство Грау Сан Мартина. Уэллес квалифицировал его как «ультрарадикальное» и рекомендовал Вашингтону вооруженную интервенцию. Рузвельт и Хэлл отказались, ограничившись посылкой новых кораблей в кубинские воды. Но Рузвельт не признал правительства Грау Сан Мартина. В течение четырех месяцев его пребывания у власти американская дипломатия плела интриги против Грау Сан Мартина. Еще бы! Он пытался затронуть интересы могущественных американских монополий на острове. США сделали ставку на Батисту, и 18 января 1934 г. под их давлением Грау Сан Мартин был вынужден уйти. «Отказ правительства США признать его был определенным фактором в этом исходе»28, – подчеркивается в американской публикации.

Рузвельт немедленно признал новый режим, американские корабли были по большей части отозваны от острова. 29 мая 1934 г. США подписали с Кубой соглашение, отменявшее «поправку Платта» к американо-кубинскому договору 1903 года, в соответствии с которой за США закреплялось право вооруженной интервенции против Кубы. Однако они сохранили за собой военную базу Гуантанамо и все права, вытекавшие из прежних соглашений. Вслед за этим было заключено торговое соглашение с Кубой, увеличившее квоту кубинского сахара на американском рынке, на его ввоз снижались тарифы. Пропагандисты «нового курса» указывали на соглашение как на яркое доказательство выгодности политики «доброго соседа» для Кубы.

О том, кто действительно выиграл, сказал конгрессмен Дирксен в июне 1934 года в палате представителей. Его разоблачения были вызваны желанием защитить интересы американских фермеров. «Большей частью кубинской экономики, – говорил Дирксен, – владеют «Чейз нэшнл» и «Нэшнл сити бэнк», в которых имеют большие вложения Чадборн, Астор, Рокфеллер, Вудин и многие другие, поэтому большая часть сахара и мелассы, приобретаемых нами на Кубе, дает прибыль таким гражданам, как Астор, Чадборн, Рокфеллер, Морган, и другим, прямо или косвенно связанным с ними… Теперь становится ясно, почему воплями о «мозговом тресте», «радикализме» и «социализме» запугивают народ. На мой взгляд, это просто дымовая завеса, чтобы скрыть действия монополистов сахара, мелассы и алкоголя. По мне, Тагвелл такой же радикал, как старая шляпа Эзекиля (М. Эзекиль – один из руководителей AAA. – Н. Я?), такой же радикал и Дж П. Морган, Берли такой же «левый», как П. Рокфеллер. Если эти джентльмены – радикалы «мозгового треста», тогда Дж Д. Рокфеллер – родной брат Муссолини. Боюсь, что эти люди надувают как американский народ, так и президента Рузвельта»29. Для рядового конгрессмена президент находился высоко, но ФДР руководил политикой.

Политика «доброго соседа» выдержала первое крещение огнем. Она стала основой подхода администрации Рузвельта к странам Латинской Америки – упорядочение эксплуатации южных соседей без драматических военных эксцессов.

V

Когда был принят ААА, на юге страны уже посеяли хлопок – 40 млн. акров. «Новый курс» продолжил весенние работы: в июне – июле было перепахано 10 млн. акров засеянных полей. Противниками политики Рузвельта оказались мулы: никакие понукания не могли заставить упрямых животных топтать посевы. Выручила техника – тракторы. Уничтожение четверти посевов поддержало цены, а правительство компенсировало фермеров. В ознаменование первого успеха «нового курса» Рузвельт в Белом доме торжественно вручил медаль фермеру-негру: энтузиаст перепахал свое поле выше установленной квоты.

В сентябре последовал второй шаг – забой 6 млн. свиней, чтобы сократить поголовье, мясо в основном переработано на удобрения. С точки зрения здравого смысла – безумие. ФДР, по-видимому, испытывал неловкость. На заседании Исполнительного совета он пытался шутить: «Ну, как идет массовое убийство свиней?» – спросил он руководителя программы ААА Дж Пика. Тот заверил, что все в порядке. «Не лучше ли установить контроль над рождаемостью?» – осведомился президент. «Нет», – последовал ответ. Воцарилось тягостное молчание.

Запасы пшеницы покрывали потребности на три с половиной года, и снова ожидался хороший урожай. Министерство сельского хозяйства в панике подписало множество контрактов, предусматривающих резкое сокращение посевных площадей. И в то же время миллионы людей голодали.

Правительство изыскивало все новые и новые пути разрешения проблемы «излишков». Дж Пик попытался пойти по пути расширения продажи сельскохозяйственных продуктов за рубежом по демпинговым ценам, что повлекло за собой субсидирование экспорта. Тагвелл пресек его эксперимент, решительно указав, что сбыт продуктов за границей по ценам ниже внутренних подорвет всю внешнюю торговлю США и вызовет ответные меры. По настоянию Тагвелла и Уоллеса ФДР дал Пику отставку. Пик заявил: «Основная политика в области сельского хозяйства и внешней торговли находится в руках людей, которые никогда не зарабатывали себе на жизнь в промышленности, финансах или в сельском хозяйстве». Уоллес ответил: «Сельское хозяйство в капиталистическом обществе не может выжить как филантропическое предприятие».

К осени 1933 года ААА не сотворил чуда, если не считать уничтожения продовольствия. Выгоды от мер ААА получили крупные и средние фермеры, им было что сокращать. Мелкие фермеры были недовольны. Неутомимый М. Рено пытался вновь поднять их на борьбу, потребовав большей помощи. Уоллес стал предметом насмешек среди фермеров. К нему пристала издевательская характеристика: «Генри такой парень, что не поймешь, собирается ли он произнести проповедь или помочиться в постель». Рено, перефразируя слова президента, провозглашал: «Мы забыли о господине Уоллесе. И мы забудем о человеке в Белом доме, если он забудет нас». ФДР заметил Г. Моргентау о Рено: «Я не люблю, когда мне приставляют пистолет к голове и требуют, чтобы я сделал то-то». Дело было, однако, не в одном Рено.

Поток писем фермеров обрушился на Белый дом. Вот одно из типичных тогдашних обращений к президенту: «Я фермер, всю жизнь работал ради своей фермы в 200 акров.

У меня 1200 долл. долга, но я могу продержаться дольше, чем 90 процентов фермеров. Минувшей весной я верил, что вы действительно собирались кое-что сделать для страны. Теперь я отчаялся. Отныне я навеки проклинаю финансовых баронов и сделаю все, что могу, чтобы установился коммунизм». Это уже не был вопль отчаяния. Он ответил фермеру: «Единственно, о чем я прошу вас, – верить, что мы честно делаем все, чтобы улучшить положение». А чтобы у фермера не осталось сомнений, что и президенту трудно, ФДР сослался на плачевное состояние собственной животноводческой фермы в штате Джорджия.

Глубокой осенью 1933 года Уоллес отправился в поездку по сельскохозяйственным районам. Он не только обещал, представители его министерства буквально умоляли фермеров подписать контракты на 1934 год, предоставляя без задержки денежную компенсацию за сокращение посевов и поголовья скота в будущем году. Девальвация доллара способствовала повышению цен. Займы фермерской кредитной ассоциации также помогли фермерам. Неизвестно, как бы обернулось дело в 1934 году, если бы администрация Рузвельта не получила неожиданного «союзника» – погоду.

Весной 1934 года Соединенные Штаты поразила самая жесточайшая засуха за всю их историю. В штатах Среднего Запада в мае начались страшные песчаные бури. Пришло возмездие за многие десятилетия эксплуатации земли в нарушение элементарных правил агротехники: были распаханы громадные массивы, не проводилось никаких мер по защите почв. Теперь, когда темные облака пыли повисли над центральной частью страны и даже в Новой Англии небо выглядело угрожающе серым, фермеры могли винить только свой способ ведения хозяйства.

Если на фермах царило отчаяние: песок проникал везде и всюду, во все щели домов, остановилось движение на дорогах, закрылись школы, – то в Вашингтоне чуть ли не ликовали. Нуждающимся быстро подбросили семена и продовольствие с государственных складов, а статистики подсчитали: средний урожай пшеницы в 1929–1932 годах составил 864 млн. бушелей в год, ав 1933–1935 годах – 567 млн. бушелей. Примерно на 20 млн. бушелей производство сократила система ААА, остальное доделала природа.

Стихийное бедствие улучшило положение. К 1936 году средние доходы фермеров увеличились на 50 процентов, соотношение цен на промышленные и продовольственные товары достигло 90 против 55 в 1932 году. Задолженность фермеров была рефинансирована правительством более чем на миллиард долларов. Товарное фермерское хозяйство встало на ноги. На займы ААА крупные и средние фермеры приобретали машины, что сократило потребность в сезонных рабочих. Рузвельта превозносили спасителем.

Шестьсот тысяч фермеров, или 10 процентов всех фермеров, знали лучше. Они потеряли свои фермы за время действия ААА, то есть примерно за три года, а США с 1936 года стали импортировать пшеницу. Снова в выигрыше остались монополии.

VI

Закон о восстановлении национальной промышленности стремительно претворялся в жизнь. Во многом это было следствием личных методов руководства генерала Джонсона. На военном самолете он летал из города в город, произносил речи, призывал, запугивал. ФДР очень скоро потерял надежду разобраться в хаосе лихорадочной деятельности генерала. Джонсон десятками и сотнями подготовлял кодексы «честной конкуренции». Однажды он ворвался в пальто в кабинет президента и бросил ему на стол три кодекса. Когда Рузвельт подписывал последний, Джонсон взглянул на часы, заявил, что у него осталось всего пять минут, чтобы поспеть на самолет, сунул кодексы в карман и исчез. «С тех пор его не видели», – говорил Рузвельт правительству. Но президент определенно был доволен оперативностью руководителя NIRA.

Джонсон был и автором эмблемы N’IRA – «синего орла». Изображение птицы могли ставить на своих товарах только предприниматели, принимавшие участие в осуществлении закона, а потребителям разъяснили: не покупать товаров, не облагороженных эмблемой. Их выпускают саботажники дела восстановления Америки. Рузвельт восторгался простой идеей Джонсона, хотя в ней был несомненный привкус саморекламы. «Во время войны, – говорил президент, – при ночных атаках солдаты носят белый значок на плече, чтобы не перестрелять друг друга. По этому принципу участвующие в программе NIRA должны узнавать своих с первого взгляда». «Синий орел» летел над страной, смотрел из витрин магазинов, с обложек журналов и с костюмов – вернее с того, что оставалось от них, – девиц в мюзик-холлах.

Реклама «синего орла», а точнее, NIRA была поставлена с размахом. Митинги, парады, радиопрограммы. В начале сентября 1933 года Нью-Йорк увидел парад в честь «синего орла» – самую большую демонстрацию в истории города. По Пятой авеню с утра до поздней ночи топали демонстранты, свыше 250 тыс. С тротуаров их приветствовало более полутора миллионов ньюйоркцев. На трибуне стояли X. Джонсон, губернатор и А. Гарриман, руководители NIRA в штате. Генерал махал рукой, безуспешно стараясь, чтобы его жесты не походили на фашистское приветствие Муссолини.

В первые месяцы существования NIRA крупный капитал с подчеркнутым энтузиазмом участвовал в программе. А. Гарриман благочестиво объяснял: «Предприниматель, который удерживается в конкурентной системе только эксплуатацией женщин и детей, установив им длинный день и выплачивая мизерную заработную плату, не имеет права на существование. NIRA дает ясный мандат – положить конец конкуренции за счет рабочих». Действительно, прекратилось соревнование между капиталистами, дабы выяснить, какой предельно нищенский уровень может выдержать рабочий. ФДР очень высоко ценил положения NIRA, отменявшие детский труд. «Это принесло мне лично больше удовлетворения из всего, что я сделал после прихода в Вашингтон», – говорил он.

Очень скоро выяснилось, что монополии отлично использовали кодексы «честной конкуренции» и отмену антитрестовского законодательства. Получился не крутой подъем производства, а раздел рынков между ними и высокие цены на промышленные товары. Между тем ФДР надеялся на то, что NIRA приведет к увеличению производства и, следовательно, занятости. Собственно, ради этого он пошел на сделку с крупным капиталом: отменил антитрестовское законодательство в обмен на ожидавшееся расширение производства и увеличение занятости.

ФДР несколько раз выступил с достаточно жесткими предостережениями в адрес предпринимателей. В ответ руководители крупного бизнеса взвалили вину на правительство. Даже У. Липпман резко заметил: «Чрезмерная централизация и диктаторский дух вызывают отвращение к бюрократическому контролю над американской экономикой». У. Херст предложил расшифровать NIRA как «не разрешено восстановление» (No Recovery Mowed). Многие представители монополий теперь предлагали вообще ликвидировать всю систему NIRA.

Юные «ньюдилеры» в это время, в 1934 году, оказали ФДР медвежью услугу: в их кружок затесался некто Вирт, забавный старик, инспектор школ из штата Индиана. Вирт посидел несколько вечеров у «ньюдилеров», которые среди своих распускали языки, что было особенно приятно с отменой «сухого закона». По-видимому, чтобы подразнить старика, они серьезно сообщили ему, что на Рузвельта возложена роль Керенского, еще продолжается переходный период, а настоящая революция – впереди.

Перепуганный насмерть Вирт обратился к американскому народу с торжественным предупреждением: в Вашингтоне заговорщики во главе с президентом осуществляют дьявольские замыслы. Его пригласили для дачи показаний в комитет конгресса, где вызванные «ньюдилеры» высмеяли Вирта, объявив, что они рассказывали ему о Рузвельте-Керенском, чтобы посмеяться. Подавляющее большинство газет, однако, не пожелало увидеть смешную сторону во всем эпизоде, а очень серьезно писало о кознях «красных».

Крупный капитал был недоволен и применением раздела 7 A NIRA. Профсоюзы, ссылаясь на него, начали массовую кампанию вовлечения неорганизованных рабочих в свои ряды. Кампания обычно проходила под лозунгом: «Президент хочет, чтобы ты вступил в союз. Отказ вступить непатриотичен. Вот наш союз! Вступай!» Но претворение в жизнь туманных пожеланий раздела 7А NIRA наталкивалось на отчаянное сопротивление предпринимателей. В результате вспыхивали забастовки, даже всеобщие, а их не видели в США с 1919 года. В 1934–1935 годах состоялись четыре всеобщие забастовки: в Сан-Франциско и на Тихоокеанском побережье, в текстильной промышленности, в Терри-Хот и в угольной промышленности. Монополии люто расправлялись с забастовщиками. В 1933–1934 годах были убиты 88 бастовавших. В 1934 году губернаторы 19 штатов вызывали национальную гвардию для разгона стачечников. Рузвельт, писал Перкинс, неустанно пытался разъяснить предпринимателям: профсоюзы «вовсе не хотят руководить бизнесом. Вы, по-видимому, лучше наладите производство и будете значительно более спокойны, если у вас будут хорошие профсоюзы и хорошие коллективные договоры». «Хорошими» профсоюзами ФДР, разумеется, считал шедших под испытанным руководством профбюрократии. Между лидерами АФТ и президентом наметилось глубокое взаимопонимание. Когда, например, владельцы шахт в штате Алабама отказались подписать кодекс, руководитель объединенного профсоюза горняков Дж Льюис заявил: «Если так, тогда наш профсоюз готов в течение пятнадцати дней предоставить в распоряжение президента двадцать армейских, дивизий, чтобы заставить их выполнить закон» Сотрудничество президента и верхушки профбюрократии было направлено на то, чтобы «дисциплинировать» рабочих.

На протяжении всей своей политической деятельности ФДР гордился тем, что никогда не отдавал приказов об использовании национальной гвардии в трудовых конфликтах. Так было во время его губернаторства в штате Нью-Йорк, равно как во время пребывания на посту президента. Это верно, но вооруженную силу применяли другие во исполнение его политики.

К концу 1934 года хозяйственная конъюнктура в Соединенных Штатах несколько улучшилась, и предприниматели стали определенно тяготиться чрезмерным вмешательством NIRA и ААА в свои дела. В суды поступали бесконечные жалобы на бюрократов в этих организациях. В сентябре 1934 года ФДР был вынужден уволить Джонсона, ставшего центром обвинений. Генерал ушел и постепенно превратился в ожесточенного критика «нового курса». 20 февраля 1935 г. Рузвельт обратился к конгрессу – продлить NIRA еще на два года. Президент предупредил, что регулирование промышленности будет направлено на то, чтобы не допустить под флагом ликвидации несправедливой конкуренции «установления монополистических цен в различных отраслях промышленности». Крупный капитал понял, что его предали. Ему обещали «партнерство», а теперь Вашингтон собирался диктовать.

В мае 1935 года Верховный суд признал неконституционность NIRA. Суд указал, что установление минимальной заработной платы и максимальной рабочей недели противоречит конституции, ибо связывается один из элементов стоимости производства, следующий шаг – введение полного правительственного контроля. В январе 1936 года Верховный суд ликвидировал и ААА, ссылаясь на то, что налог на фирмы, перерабатывающие сельскохозяйственные продукты, противоречит конституции.

Американский капитализм признал нетерпимым прямое вмешательство государства в дела экономики. Первый этап «нового курса» пришел к концу.

VII

Рузвельт оказался на распутье. Он подвергался значительному давлению слева и справа. Выборы 1934 года в конгресс, когда демократы увеличили свое представительство, показывали, что народ ратифицировал его политику.

В послании новому конгрессу ФДР писал: «Наше население страдает от старых несправедливостей, которые лишь немного изменены прошлыми спорадическими мерами. Несмотря на все наши усилия и все наши разговоры, мы не выпололи пользующихся чрезмерными привилегиями и эффективно не помогли тем, у кого нет привилегий… Однако мы получили ясный мандат… Американцы должны навсегда покончить с той концепцией приобретения богатств, которая в результате чрезмерных прибылей устанавливает несоразмерно полную власть над собственными делами и, к нашему несчастью, над делами общества. Выполняя эту задачу, мы вовсе не стремимся уничтожить честолюбие или разделить наши богатства на равные доли. Мы продолжаем признавать способность одних зарабатывать больше, чем другие. Однако мы утверждаем, что желание индивидуума иметь должное обеспечение, достойный досуг, приличный уровень жизни следует поставить выше, чем страсть к большему богатству и большей власти»30.

Как отмечал один из лидеров Компартии США Г. Грин, «важно и несомненно то, что Рузвельт не только произносил боевые речи, но и действительно двигался влево. Эти шаги Рузвельта делают ему честь. Он стоял перед альтернативой: или уступить давлению «большого бизнеса» и возглавить антирабочее правительство крайней реакции, или пойти навстречу требованиям масс о более эффективных мерах для борьбы с депрессией. Он избрал второе»31. Впрочем, у ФДР не было большой свободы выбора: массы властно требовали коренных улучшений.

Американская экономика находилась в депрессии, многие миллионы людей по-прежнему оставались без работы. Гопкинс, руководитель FERA, видел, что принятые им меры помощи, очевидно, недостаточны. Кроме того, как он, так и ФДР считали, что выдача пособий подрывает моральный дух отчаявшихся людей. Им нужны не подачки, а работа.

Зимой 1933/34 года Гопкинс предложил Рузвельту создать Администрацию гражданских работ – CWA (Civil Work Administration). Это была чрезвычайная организация, занявшая свыше 4 млн. безработных. В отличие от программы FERA, деятельность CWA прямо контролировалась правительством.

За небольшой период своего существования – три с половиной месяца – CWA построила или улучшила 500 тыс. миль дорог второго класса, 50 тыс. школьных зданий, построила около 500 аэродромов и т. д. Расходы на нее достигли 1,5 млрд. долл. Гопкинс постоянно подчеркивал, что важна срочность. Когда ему указывали, что необходимо подумать над выбором того или иного объекта, он нетерпеливо прерывал: «Голод – не тема для обсуждений >х Цель CWA – дать работу изголодавшимся людям.

За счет фондов CWA оплачивались свыше 50 тыс. учителей и многие тысячи других работников умственного труда. Критикам Гопкинс отвечал: «Черт возьми! Они тоже должны есть, как и другие!» Нарекания на то, что кормят «бесполезных» интеллигентов, которые и рук-то не хотят запачкать физическим трудом, продолжались. На пресс-конференции Гопкинс высказался подробнее: «Я слышу, как кто-то с усмешкой говорит: «Отремонтируйте все улицы». Это все, о чем они думают: деньги на ремонт улиц. Мне кажется, что в жизни есть не только это. У нас есть проекты составления еврейского словаря. Есть раввины, которым не на что жить, и они значатся в списках получающих помощь. 150 программ касаются чистой науки. Ну и что? Это нужно в жизни. Это важно в жизни. Мы не отступимся ни от одной из этих программ. Пусть смеются, если хотят, над этими работниками умственного труда и специалистами. Я не собираюсь этого делать. Могут сказать: пусть они возьмут лом и лопату и займутся ремонтом улиц, если это нужно городу. Каждая из этих программ исследовательских работ – хорошая программа. Не нам извиняться».

Программы помощи, в основном CWA, зимой 1934 года поддерживали жизнь 20 млн. американцев (считая с семьями). Ф. Уоркер, старый друг ФДР, которого президент послал проверить справедливость обвинений в коррупции в CWA, убедился, что они обоснованны. Но, несмотря на это, он докладывал президенту: «У вас есть все основания гордиться CWA и ее руководителями. Я убежден в том, что она предотвратила один из самых серьезных кризисов в нашей истории. Неприятно говорить о революции, однако я думаю, что над нами по меньшей мере нависла угроза революции».

Против CWA единым фронтом выступили предприниматели, заявившие, что почасовой минимум заработной платы на ее работах – 30 центов – подрывает их дела, а конкуренция CWA становится невыносимой. Многое в этих утверждениях было надуманным, однако давление на Рузвельта оказалось очень сильным. Ближайшие сотрудники президента, в первую очередь Л. Дуглас, указывали, что CWA гарантирует работу. Как вернуть привыкших к «государственной службе» на частные предприятия с улучшением хозяйственной конъюнктуры?

С этими доводами ФДР согласился и в начале весны 1934 года приказал Гопкинсу немедленно ликвидировать CWA. В отличие от других администраторов «нового курса», которые в таких случаях возражали или даже уходили в отставку, Гопкинс безропотно согласился. Свертывание CWA вызвало массовые протесты: в одну неделю Белый дом получил 60 тыс. телеграмм и писем с требованиями продолжить программу. Состоялись многочисленные демонстрации и забастовки. Президент и Гопкинс были непреклонны.

Друзья Гопкинса положительно недоумевали: ведь он сам считал работу в области социального обеспечения чуть ли не делом жизни! Это так, но, по характеристике Дж Дэвиса, Гопкинс «обладал чистотой Франциска Ассизского и хитростью маклера на скачках». Он сделал верную ставку: президент превыше всего ставил послушание и дисциплину. Отныне Гопкинс стал стремительно расти в окружении президента.

ФДР, по-видимому, какое-то время полагал, что операции под руководством Икеса полностью компенсируют прекращение деятельности CWA. Но он очень скоро увидел, что ошибся. Миллионы безработных, перебившиеся в голодную зиму благодаря CWA, с мая вновь оказались без дела и средств к существованию. Нарастало недовольство. Отражением его явился 54-й ежегодный съезд АФТ, который высказался за восстановление общественных работ типа CWA. Это было значительным шагом вперед в развитии американского организованного рабочего движения: раньше оно неизменно было против такого рода государственных программ, чтобы не ухудшать общих условий занятости.

Популярнейший лозунг 1934–1935 годов – принятие федерального закона о социальном страховании. Другое важное требование, имевшее массовую поддержку, – признание «закрытого цеха» и запрещение компанейских союзов. Издевательски используя раздел 7 А NIRA, предприниматели насаждали компанейские союзы. К середине 30-х годов в них состояло до 2,5 млн. человек, что представляло серьезную угрозу профсоюзам. На рассмотрение конгресса поступил законопроект сенатора Вагнера, предусматривающий «закрытый цех». В апреле 1935 года состоялась чрезвычайная конференция, созванная АФТ, в поддержку билля Вагнера. Отмена NIRA Верховным судом сделала принятие его совершенно неотложным.

В напряженной атмосфере громко зазвучали голоса демагогов, рвавшихся к власти и веривших, что вернейший путь к ней – расточать обещания. Самым крупным и влиятельным среди них был X. Лонг. Не преувеличение: тогда Лонг – второй по популярности деятель в США после Рузвельта. Хотя он оказывал помощь ФДР в кампании 1932 года, президент ничем не отплатил ему, напротив, Лонг чувствовал неприязнь Белого дома. Лонг с 1934 года открыл бешеную кампанию против администрации. С трибуны сената он клеймил ФДР как «принца Франклина, рыцаря Нурмахала» (название яхты Асторов, на которой президент иногда отдыхал), презрительно говорил о «лорде Уоллесе-кукурузнике» или «чикагском лесном клопе» Икесе. Лонг выдвинул программу «разделения богатств». Его требования: минимальный доход 2 тыс. долл. на семью, дешевая еда, бесплатное обучение – звучали. Обездоленные жадно внимали. Еще бы! Лонг провозгласил, что каждый человек – «сам себе король».

Союзником Лонга выступил отец Кофлин, который также сожалел о том, что в прошлом поддерживал Рузвельта. В проповедях по радио Кофлин призывал к национализации банков, естественных ресурсов, обеспечению всем приличного жизненного уровня. Что касается Рузвельта, то Кофлин терпеливо разъяснял миллионам своих слушателей: президент в одном ряду с «безбожными капиталистами, евреями, коммунистами, международными банкирами и плутократами». Влияние Кофлина нельзя было недооценивать – в неделю он получал до 80 тыс. писем. Радиослушатели слали и деньги – сыше 500 тыс. долл. в год.

В Калифорнии не покладал рук благожелательный идеалист Ф. Таунсенд. Врач по профессии, он начал с того, что как-то утром выглянул в окно. Три старухи рылись на помойке в поисках еды. Врач стал непристойно ругаться, жена попыталась пристыдить его – соседи услышат. «Пусть! – заорал Таунсенд. – Пусть Всемогущий услышит меня! Я буду кричать, пока не услышит вся страна!» Таунсенд основал движение, которое в считанные недели собрало сотни тысяч сторонников32. Он выдвинул поразительный по простоте проект: каждый гражданин США по достижении 60 лет имеет право на пенсию в 200 долл., но должен истратить ее в течение тридцати дней. Люди получат обеспеченную старость, а страна – платежеспособный спрос. В самом деле, почему нет? К началу 1935 года в США существовало более 2 тыс. «клубов Таунсенда».

Еще в 1932 году Гувер санкционировал расследование комиссией конгресса методов ведения дел на бирже. Он полагал, что отсутствие деловой этики в сделках – одна из причин кризиса. Расследование продолжалось при Рузвельте. Вскрылись потрясающие по цинизму и наглости проделки финансовых королей страны. Выяснилось, например, что в 20-х годах банк Моргана покупал оптом и в розницу лиц, занимавших видное положение. Были названы фамилии К. Кулиджа, Дж Дэвиса, Б. Баруха, У. Мак-Аду, Дж Раскоба, национальных героев генерала Першинга и летчика Ч. Линдберга и, наконец, министра финансов в кабинете Рузвельта У. Вудина. ФДР отнесся философски к разоблачениям, заметив: «Многие из нас до 1929 года совершали поступки, о которых ныне мы не можем и помыслить, наши этические нормы изменились».

Деловой мир по-иному взглянул на расследование. Как отозвался один крупный банкир о Рузвельте, «он коммунист наихудшего сорта… Кто, за исключением коммунистов, может осмелиться подвергнуть расследованию дела г-д Моргана и Меллона?» Слепые реакционеры не видели, что расследования при Рузвельте имели в виду в первую очередь укрепить биржу и американский денежный рынок вообще. Крайне правые заговорили о необходимости остановить Рузвельта. Лидеры республиканцев, деморализованные выборами 1932 и 1934 годов, не могли противопоставить «новому курсу» какие-либо идеи. Бессилие национального комитета партии показывали его пропагандистские публикации. Один из шедевров носил название «Тори, жулики, дохлые коты, шарлатаны, разрушители банков, предатели». Таким оружием не поразить «новый курс».

Оппозиция Рузвельту свила гнездо в руководстве самой демократической партии. В 1934 году была основана Лига американской свободы. Под этим претенциозным названием сплотились старые ненавистники ФДР и новые враги президента. В нее вошли А. Смит, Дж Дэвис, Дж Раскоб, Б. Колби, семья Дюпонов, А. Слоан, У. Надсен (руководитель «Дженерал моторз») и многие другие представители крупнейших монополий. Лига свободы разъясняла, что Рузвельт предал джефферсоновскую демократию, суть которой, в интерпретации лиги, сводилась к защите прав штатов и пресечении чрезмерного расширения прерогатив федерального правительства. Объявленная цель лиги заключалась в том, чтобы научить уважать индивидуальную свободу, собственность, а правительство заставить уважать право частного предпринимательства.

Д. Лоуренс, издатель журнала «Юнайтед Стейтс ньюс», заявил, что основание лиги – «призыв к оружию». А. Смит объявил: «Я стою за возвращение к условиям, которые сделают возможным деловое руководство… Кто такой Икес? Кто такой Уоллес? Кто такой Гопкинс и, во имя всех святых, кто такой Тагвелл и откуда он вылез? Разве Ла Гардиа демократ? Если это так, тогда я – наголо остриженный китаец». Архиреакционеры в демократической партии протянули руку себе подобным в республиканской. Они солидаризировались с заявлением лидера республиканцев в палате представителей Б. Снелла, который открыл: «Цель администрации Рузвельта – не исцеление наших экономических ран, а уничтожение нашей экономической системы… в интересах введения русифицированной формы правления».

Ф. Рузвельт сохранял внешнюю пассивность и спокойствие. Он верил, что преодолеет трудности, включая бунт в собственной партии. «Нет никакого сомнения, что обстановка серьезна, – писал ФДР полковнику Хаузу, – но, когда дойдет до драки, эти парни не смогут спать вместе и, вне всякого сомнения, передерутся между собой». Но пока еще дело дойдет до этого, а Кофлин и Лонг уже вступили в союз. Они определенно договаривались о совместных действиях. В речи 4 марта 1935 г. генерал X. Джонсон просветил национальную аудиторию – «великий демагог из Луизианы и политиканствующий падре» ведут дело к тому, чтобы «американский Гитлер въехал в Вашингтон во главе войск». Он воззвал сплотиться вокруг Рузвельта, ибо «в нем наша единственная надежда».

ФДР, конечно, не дремал: за Лонгом и Кофлином было установлено негласное наблюдение.

Что касается Лиги американской свободы, то далеко не все сильные делового мира разделяли ее ненависть к Рузвельту. «Одна из моих главных задач, – писал Рузвельт в ноябре 1934 года, – не допустить, чтобы банкиры и бизнесмены пошли на самоубийство»33. Здесь было достаточно терпеливой разъяснительной работы. Она дала плоды. Как понял это М. Перкинс, предприниматель из штата Техас, поспешивший сообщить в журнале «Нэйшн», «капиталистическую систему можно более эффективно уничтожить, поручив ее защиту богачам, чем импортом миллиона «красных» из Москвы для штурма ее… Вся система частной собственности терпит крах как система, неспособная удовлетворить насущные нужды нашего народа».

Рузвельт не уставал просвещать не только словом, но и делом. Некоторые мультимиллионеры имели решающее влияние в ведомствах, проводивших «новый курс». Дж Кеннеди, например, в 1933–1934 годах возглавлял комиссию по ценным бумагам и бирже. Он поставил дело и ушел в отставку. ФДР, однако, не оставил его в покое, предложив возглавить комиссию по делам торгового флота. Кеннеди запротестовал: «Г-н президент! Я только что разделался с председательством в комиссии по ценным бумагам и бирже, делом, обходившимся мне лично в 100 тыс. долл. в год, ибо, будучи в этой должности, я не мог совершать сделки на бирже. Если вам все равно, пусть лямку потянет другой патриот, я же сыт по горло. Ради смены впечатлений мне бы хотелось побыть в обществе жены и девяти детей. Кроме того, на бирже можно заработать кучу денег, я хочу снять свою долю прибыли». Не помогло. ФДР разъяснил биржевику благо службы государству даже ценой личного финансового ущерба. Кеннеди принял новый пост34.

О левых критиках ФДР хладнокровно говорил единомышленникам: «Мы должны приручить этих парней и сделать их полезными для нас»35. Помянутую левизну определяли только и исключительно по ватерпасу Белого дома.

VIII

Но как быть с генералом Д. Макартуром и сенатором X. Лонгом, которых крепко опасался Ф. Рузвельт? На то были основательные причины, особенно на подступах к выборам 1936 года. Начальник штаба армии США Макартур не подавал никаких поводов, чтобы заподозрить его в политических амбициях. Он поставил ССС, гордость «нового курса», скрупулезно выполнил предначертания президента. Но служака, импозантный генерал выглядел в глазах тех политиков, кто тосковал по «порядку», человеком, способным ввести его. Он по праву аристократии крови мог быть на равных с Ф. Рузвельтом – они происходили от общей прабабки американки Сары Белчер. К ней восходила родословная и У. Черчилля.

Итак, Макартур воплощал респектабельность. Но весной 1934 года ему вдруг пришлось защищать репутацию судебным порядком. Публицисты Д. Пирсон и А. Уайт в книге «Вашингтонская карусель» напомнили о том, как Макартур расправился с ветеранами, собравшимися в Вашингтоне в 1932 году. Генерал, писали они, действовал «необоснованно, без какой-либо необходимости, произвольно, зверски», и вообще он человек «с диктаторскими замашками, недисциплинированный, неверный, мятежный». Генерал оценил ущерб своей репутации в 1750 тыс. долл., на каковую сумму вчинил иск писакам. Они как-то сумели разыскать любовницу генерала, с которой он пребывал в ссоре, и уведомили – она выступит свидетельницей на процессе. Макартур отрядил верного адъютанта Д. Эйзенхауэра разыскать озлобленную даму. Эйзенхауэр либо не проявил должной расторопности, либо ее хорошо спрятали. Макартур отказался от иска, но пришлось все же откупиться от несостоявшейся свидетельницы.

Надо думать, в Белом доме немало посмеялись над огненными страстями генерала, давно разменявшего шестой десяток. При этом наверняка отметили, что бравый военный теряет голову от крошечных волевых женщин. Тут Макартур вступил в резкий конфликт с Рузвельтом по поводу строительства армии. Начальник штаба находил, что США далеко не делают нужного. Тосковавшие по милитаризму горой стояли за Макартура. Во время одного из объяснений в Белом доме генерал вспылил и бросил в лицо президенту: «Когда мы проиграем следующую войну и американский юноша с вражеским штыком в животе и ногой врага на хрипящей глотке выплюнет последнее проклятие, я хочу, чтобы он назвал Рузвельта, но не Макартура!» Побагровевший Рузвельт крикнул: «Не сметь так говорить с президентом!» Макартур понял, что его служба окончена, и на месте предложил свою отставку.

Не так рассудил ФДР. К концу 1934 года истекал четырехлетний срок пребывания Макартура в должности начальника штаба армии. Он уходил в отставку, а там генерала уже поджидали крайне правые и очень богатые противники Рузвельта. Они могли без труда выдвинуть обиженного военачальника в президенты или подтолкнуть его на какие-нибудь действия. ФДР по-доброму решил не отрывать генерала от любимого дела. С уходом в отставку он получил назначение на Филиппины – начальником американской военной миссии, строить по своему разумению местную армию. Перед отъездом Рузвельт вручил ему медаль за отличную службу и с большим чувством просил: «Дуглас, если грянет война, не жди приказа вернуться на родину! Добирайся до США на чем угодно! Я хочу, чтобы ты командовал моими армиями!»36

В середине 1935 года обласканный и бормочущий проклятия Макартур отбыл на Филиппины. Там, вдали от Вашингтона, он утешился, главная забота – ублажать женщину примерно на тридцать лет моложе. С ней, американкой, он познакомился удивительно своевременно – на пароходе, увозившем расстроенного генерала к новому месту службы. Она была богата, во вкусе Макартура – доходила ему чуть выше пояса, обладала стальными нервами. На ней он не замедлил жениться.

Устроилось, хотя и неприятным образом, опасное дело с X. Лонгом. К середине 1935 года сенатор от Луизианы осатанел. Его нападки на администрацию приобрели безобразный характер, но иные речи безудержно говорливого сенатора собирали миллионов по двадцать пять радиослушателей. Наверняка немало из них уже прикидывали, сколько получат на душу при «разделении богатств». Страна покрывалась сетью клубов под этим прельстительным названием, а от них до основания национальной политической организации – рукой подать.

В Луизиане Лонг затеял сомнительные по критериям Рузвельта эксперименты, пуская федеральные средства на социально-демагогические проекты. Он определенно примеривался приспособить «новый курс» в масштабах штата к собственным целям. В основательном американском исследовании Т. Вильямса о Лонге сказано: «Рузвельт никогда не отзывался с похвалой о политическом искусстве Лонга. Но президент видел ловкость своего соперника и в избранном кружке признавал, что боится его. Как-то весной 1935 года, обсуждая с самыми ближайшими советниками расширение влияния Лонга, Рузвельт потряс их сообщением: возможно, ему придется выдать за свои некоторые идеи Лонга, чтобы, как он выразился, «похитить громы и молнии Лонга». Правда, президент еще не был настолько напуган, чтобы пойти на это, и никогда бы этого не сделал, если бы смог изыскать какой-нибудь способ уничтожить Лонга. Весной и летом он все больше раздумывал над тем, к каким методам обратиться».

По наущению ФДР федеральные ведомства как могли досаждали Лонгу в собственном штате, парализуя его начинания. Открытая травля сенатора шла псами с федеральной псарни под улюлюканье загонщиков – расторопных газетчиков. Лонг не замедлил объясниться никак не меньше, чем с трибуны Капитолия. 5 августа 1935 г. в речи в сенате он огласил стенограмму сборища его противников, сговорившихся не допустить его переизбрания в 1936 году. Некоторые участники были названы по имени. Заговорщики сошлись во мнении, что против Лонга нужно использовать отнюдь не политические средства, а попросту прикончить его. Некто сказал: «Я не сомневаюсь, что Рузвельт простит любого, кто убьет Лонга». Договорились, что кинут жребий, кому убивать, что нужно сделать на месте – в штате Луизиана. Сенаторы выслушали речь Лонга без комментариев.

Лонг метил куда выше, чем в сенат. К выборам 1936 года он готовил новую партию «разделения богатств». Сам Лонг или назначенный им кандидат будет претендовать на избрание президентом. Он не верил в успех, но раскол голосов на выборах приведет к победе республиканцев. Те не смогут маневрировать, как ФДР, и в 1940 году победа Лонга обеспечена! Дж Фарли провел секретное исследование возможностей Лонга. Результат оказался страшным – Лонг или его кандидат на выборах 1936 года соберет до 6 млн. голосов. А если больше? Сам Лонг, сокрушавшийся по поводу предстоявших затрат, изумился – к нему тайком явились ходоки от ряда крупных банков и монополий. Они предложили 2 млн. долл., а если нужно, то и больше, чтобы свалить ФДР. Лонг напомнил, что он «радикальнее» Рузвельта; а «мы и не за тебя», – отрезали тайные посетители. Он согласился взять деньги.

Вечером 8 сентября 1935 г. Лонг приехал в резиденцию губернатора Луизианы в город Батон-Руж В коридоре к нему стремительно подошел молодой человек, выхватил крошечный пистолет и выстрелил. Только одна пуля и поразила Лонга, на покушавшегося набросились охранники, он сделал еще выстрел – и дрянной пистолет заклинило. Его же изрешетили на месте – на трупе насчитали свыше 60 ранений. Сенатора, не перестававшего причитать: «Почему он стрелял в меня, кто он», – доставили в больницу. Неопытный хирург не смог сделать операцию. Смерть.

Установили личность убийцы – 29-летний, очень интеллигентный местный врач К. Вайс. О мотивах убийства можно только гадать, никто, включая близких, ничего не знал. Несколько спустя появилась версия, что Вайс не стрелял, а Лонга прикончил охранник Кто знает! Расследование не проводилось.

За несколько дней до смерти Лонг закончил книгу «Мои первые дни в Белом доме», в которой описывал, как будет править. Она вышла сразу после его убийства. Он, оказывается, намеревался учредить «федеральную корпорацию разделения наших богатств», ввести уравниловку и пр., а правительство составить по принципу «кабинет талантов». Место морского министра Лонг резервировал за знатоком флота – Франклином Рузвельтом37.

Известие об убийстве Лонга пришло к президенту во время завтрака в Белом доме. Он сидел за столом с «отцом» Кофлином и Дж Кеннеди, через которого пытался воздействовать на исступленного радиопопа. Президент выразил ужас, большой ужас по поводу насильственной смерти. Кофлин остекленевшими глазами уставился на президента, со скорбной миной пережевывавшего бекон с яйцами.

Как остались зелены гроздья гнева

I

«Новый курс, – сообщил ФДР на митинге в штате Висконсин летом 1934 года, – стремится сцементировать наше общество, богатых и бедных, работников физического и умственного труда в добровольное братство свободных людей, строящих вместе, работающих вместе на благо всех». Через несколько месяцев на собрании банкиров Ф. Рузвельт объяснил: правительство – «выразитель единства и руководитель всех групп в стране», а обязанность президента – «найти среди многих противоречивых элементов единство цели, наилучшим образом устраивающей всю нацию». Подняв этот идеологический штандарт, ФДР выступил в поход в знаменательном 1935 году.

В январе он доверился конгрессу: «федеральное правительство должно покончить со всем этим делом предоставления помощи» нуждающимся, – предложив заменить ее планом обеспечения работой, на что пойдет 4,9 млрд. долл. Астрономическая сумма не достигала и половины минимальных потребностей. Сославшись на то, что в списках получавших помощь значилось до 5 млн. человек, ФДР заявил: «Я не хочу допустить, чтобы жизненные силы нашего народа еще больше подрывались выдачей пособий наличными деньгами, продовольственными пакетами или предоставлением на несколько часов в неделю работы по уходу за газонами, сгребанию листьев или уборке мусора в общественных парках. Мы должны спасти рабочих не только физически, мы должны также сохранить их уважение к себе, мужество и решимость». Смысл плана: не подачки, а обеспечение работой.

Обычные вопли в конгрессе, и Администрация по обеспечению работой – WPA (Work Progress Administration) учреждена сенатом 67 голосами против 13 и палатой представителей – 317 против 70. По настоянию сенатора Бора была внесена поправка: «Ассигнования… не используются на боеприпасы, военные корабли или военные и военно-морские материалы». По указанию Рузвельта PWA уже истратила миллионы долларов на военные цели, в том числе на достройку авианосцев «Энтерпрайз» и «Йорктаун». Спустя семь лет этим боевым кораблям было суждено повернуть течение войны на Тихом океане… Поправка Бора была выстрелом в пустоту; как PWA, так и WPA служили дополнительным источником для обеспечения нужд вооруженных сил.

Руководителем WPA Рузвельт назначил Гопкинса, свернувшего FERA. Икес был взбешен, вновь две параллельные организации – теперь WPA и PWA. Разницу между ними было невозможно установить, если не считать различных подходов обоих руководителей. Икес стоял на позициях либерального буржуа: повысить покупательную способность населения, оказав помощь частным предприятиям, чем и занималась PWA. Гопкинс, отнюдь не ортодокс, считал, что его задача – побыстрее занять побольше людей. ФДР солидаризировался с Гопкинсом. Самостоятельное существование PWA в конце концов объяснялось нежеланием Рузвельта обидеть Икеса.

ФДР не хотел мешать самоуслаждению министра внутренних дел, руководителя PWA. Как замечает Р. Шервуд, если бы PWA влилась в WPA, что вообще было бы логично, «Икес, несомненно, ушел бы в отставку, подняв большой шум, а Рузвельт был всегда готов сделать все, чтобы предотвратить отставку кого-либо из близких к нему по службе людей… Он был очень мягок по отношению к тем членам правительства, которые были бездеятельны или даже непокорны, или безнадежно неспособны, но все-таки лояльны».

WPA в разгар своей деятельности заняла свыше 3 млн. человек. Ей были подчинены вновь созданная Администрация по переселению, которая делала попытки создать коллективные фермы для обанкротившихся фермеров, а также Администрация по электрификации сельских районов. Если успех первой был незначителен (переселенный на коллективную ферму в штате Арканзас фермер, например, признал, что ему живется хорошо, но, заявил он, «здесь стоит поработать пять-шесть лет, скопить денег и купить в другом месте собственную ферму»), то вторая много сделала для электрификации сельского хозяйства. В 1930 году менее 10 процентов ферм имели электричество, к 1945 году в США было электрифицировано свыше половины всех ферм.

Гопкинсу пришлось ставить дело WPA с большими трудностями, он подвергался ожесточенным нападкам справа. Большой гласности было предано заявление, приписанное Гопкинсу: «Правительство будет тратить, тратить и избираться, избираться». «Чикаго трибюн» в хлесткой статье под заголовком «Изгнать мошенников» писала: «Гопкинс – упрямый человек, завоевавший высокое положение в период нового курса своей способностью тратить больше денег в более короткий срок и на более абсурдные дела, чем мог придумать какой-нибудь другой злой шутник в Вашингтоне». Частично эти нападки объяснялись межпартийными распрями: республиканцы видели в WPA мощное орудие для поднятия престижа ФДР. Так оно и было. Гопкинс любил цитировать слова некой женщины, с гордостью заявившей: «Мы больше не получаем пособия. Мой муж работает на правительство».

В мае 1935 года, когда Верховный суд ликвидировал NIRA, надеждам ФДР добиться улучшения экономической конъюнктуры прямым вмешательством в бизнес был нанесен тяжкий удар. Монополии торжествовали, рабочий класс лишился ограниченных прав, обещанных ему разделом 7 A NIRA. Но движение трудящихся находилось на подъеме, отмена NIRA совпала с угрозой национальной забастовки шахтеров, которую собирались поддержать рабочие других отраслей промышленности. ФДР не примкнул к ликующим монополистам, а употребил свое влияние в поддержку законопроекта Вагнера, который проходил заключительную стадию обсуждения в конгрессе. 16 мая сенат принял его 63 голосами против 12.

Еще недавно, в лучезарную эпоху успехов NIRA, Рузвельт не придавал большого значения кардинальной проблеме организованного рабочего движения – праву на коллективный договор и ведение переговоров с предпринимателями подлинными представителями рабочих. В мае 1934 года на пресс-конференции президент, не скрывая раздражения, бросил, что рабочим вольно выбирать в качестве своих представителей кого угодно: «короля Ахнуда Сватского или Королевское географическое общество, или профсоюз, или кронпринца Таиланда». Прошел год, и ФДР был вынужден серьезно подойти к требованиям рабочего движения.

31 мая 1935 г. приглашенные на очередную пресс-конференцию заполнили Овальный кабинет. За столом восседал торжественно собранный Рузвельт. Перед ним с одной стороны лежало решение Верховного суда об отмене NIRA, с другой – гора телеграмм протеста. В стороне сидела Элеонора, она вязала синий носок. Президент, как обычно, осведомился у газетчиков, какие новости. Те – контрвопрос: как президент оценивает отмену NIRA четыре дня назад? Рузвельт закурил и произнес полуторачасовой монолог.

Он говорил как человек, оскорбленный в лучших помыслах: то были отнюдь не слова разгневанного либерала, а государственные суждения президента, не преуспевшего в налаживании сотрудничества бизнеса и труда. Одну за одной с надлежащими внушительными паузами президент читал телеграммы протеста, «трогательные призывы», как он назвал их, от владельцев аптек в штате Индиана, торговца кондитерскими изделиями в штате Массачусетс, бизнесмена из штата Джорджия и т. д. Отнюдь не от рабочих.

Выводы президента клонились к тому, что решение Верховного суда делает невозможной национальную политику помощи всем, в том числе бизнесу. Открылось, что водораздел между ФДР и стариками-судьями проходил по старой американской границе – прерогативы федерального правительства против прав штатов. Точнее, к интерпретации понятия «межштатная торговля»: имеет ли право Вашингтон регулировать дела в штатах. Генезис этого конституционного конфликта восходил к отцам-основателям.

С известным оттенком пренебрежения квалифицировав правовые концепции Верховного суда как относящиеся ко временам «лошади и коляски», Рузвельт задал вопрос: «Суждено ли Соединенным Штатам принимать решения, суждено ли народу нашей страны считать, что его федеральное правительство в будущем не будет иметь юридической власти решать национальные экономические проблемы, а их должны разрешать только штаты?» ФДР указал, что невозможно добиться улучшения положения страны, если передоверить это дело сорока восьми легислатурам. ФДР серьезно предупредил: «Не называйте нашу политику правой или левой, это достойно мышления первокурсника. Она не правая и не левая…»

Начались вторые «сто дней» (точнее, 177 дней) Франклина Д. Рузвельта – поток законопроектов обрушился на конгресс. Разница между первым и вторым периодами «ста дней» заключалась в том, что если в 1933 году ФДР был инициатором и архитектором, то в 1935 году он работал на основе уже имевшихся материалов, был просто строителем.

Рузвельт теперь не просил, а требовал. Все средства нажима, которыми может воспользоваться президент, были пущены в ход: он действовал через лидеров конгресса, вызывал к себе сенаторов и конгрессменов, убеждал и прямо грозил. Законопроект Вагнера прошел палату представителей без голосования. 5 июля 1935 г. ФДР подписал его. Этот закон явился вершиной завоеваний организованного рабочего движения в годы «нового курса». Философия его составителей отчетливо видна из преамбулы: «Отказ предпринимателей признать право рабочих на организацию профсоюза и согласиться с коллективными договорами ведет к стачкам и другим формам борьбы и смуте в промышленности… что усугубляет повторяющиеся экономические кризисы». Президент и конгресс отступили.

Закон Вагнера не открыл каких-либо новых возможностей профсоюзам, он лишь подтвердил их права в усиленной формулировке прежнего раздела 7 A NIRA, завоеванные десятилетиями тяжелой борьбы. Предпринимателям, правда, запрещалось создавать компанейские профсоюзы, ставить препятствия при возникновении рабочих профсоюзов, отказываться заключать коллективные договоры. Однако в случае возникновения трудовых конфликтов они должны были рассматриваться сначала в созданном по закону национальном управлении трудовых отношений, а затем – в судах. Как и прежде, завоевания профсоюзов зависели в каждом отдельном случае от конкретного соотношения классовых сил.

У. Липпман был недалек от истины, когда заметил: «Закон говорит рабочим: отправляйтесь в суд и посмотрите, что вам дадут. Мы благословляем вас. Но будьте любезны избавить нас от неприятного дела определять конкретно права и обязанности капитала и труда. Хотя мы – законодатели, мы предпочитаем не составлять законы, мы приглашаем вас сутяжничать, но если вы не получите от судов всего, что мы, как кажется, обещаем вам, тогда вините суды, а не конгресс Соединенных Штатов». Важнейшим орудием классовой борьбы американского пролетариата остались стачки, а не закон Вагнера.

19 июня президент потребовал от конгресса снизить ставки налогов на небольшие доходы и увеличить их для крупных. Он объяснил, что «богатство ныне не является результатом индивидуальных усилий». Денежная элита реагировала очень болезненно: президент замахнулся на святая святых – их карман. На деле изменения оказались незначительными для крупного капитала: для лиц с доходом 50 тыс. долл. налог увеличивался на 1 процент, имеющих 100 тыс. долл. – на 6 процентов и с 3,5 млн. долл. – на 7 процентов. Налог на наследство максимально увеличивался на 7 процентов.

Президент с большим чувством юмора рекомендовал обратить собранные средства на погашение государственного долга. Финансовая община чуть не задохнулась от бешенства: президента постоянно поносили за громадный рост государственного долга. Монополистам, держателям государственных бумаг и самым ожесточенным критикам дефицитного бюджета предоставлялась возможность за свой счет сократить долг, к чему они давно призывали!

Пришел черед и социального обеспечения. С ним нельзя было больше медлить. ФДР понимал, что голос против прозвучал бы резким диссонансом в национальном хоре. По этой причине, а также потому, что Рузвельт считал себя сердобольным, он заявил: «Не вижу причин, по которым каждый ребенок со дня своего рождения не должен быть членом системы социального обеспечения. Когда он подрастет, он должен знать, что будет иметь обеспечение в старости от системы, к которой принадлежал всю свою жизнь. Если он не работает, он должен получать пособие. Если он болен или стал инвалидом, он также должен иметь пособие». Человек должен быть обеспечен «от колыбели до могилы». Это противоречило прежним американским стандартам: каждый заботится о себе, а об остальных печется дьявол. Во время обсуждения законопроекта в комитете конгресса из зала выскочила женщина и, прервав Перкинс, дававшую показания, закричала: закон слово в слово списан «со страницы 18-й «Коммунистического манифеста», который я держу в руке». Но сокрушительное большинство «за» в конгрессе – в сенате и палате представителей (соответственно 76 против 6 и 372 против 33) – было знамением времени.

Закон о социальном обеспечении вступил в силу 14 августа 1935 г. Система пенсий и пособий оказалась очень сложной, и в различных штатах они выплачивались по-разному, но принцип – забота, хотя и ограниченная, государства о гражданах – был установлен. Реакционерам всех мастей и оттенков представлялось, что попраны священные основы американизма. Они так и высказывались, горестно оплакивая конец «свободного предпринимательства». Федеральное правительство, по их словам, вторгалось даже в семейные очаги.

Рузвельт ответил в речи 24 августа 1935 г. перед молодыми демократами. Президент честно признался, что тридцать лет назад никто в США не думал, что когда-нибудь «мрачный призрак необеспеченности» будет бродить по стране, и он сам крепко верил в это. «Тогда я не знал об отсутствии возможностей, недостатке образования и отсутствии многих важнейших благ цивилизации для миллионов американцев». Кризис 1929–1933 годов научил Соединенные Штаты, что они не пользуются «иммунитетом». Отсюда потребность в новых способах в экономической, социальной и политической жизни для обеспечения народа. При всем том ФДР подчеркнул: «Я не верю в то, что необходимо отказаться от системы частного предпринимательства».

Развитие ФДР шло гигантскими шагами. Он объективно признал невыносимо тяжелое положение народных масс и сделал практические выводы, что выразилось в рабочем и социальном законодательстве 1935 года. Свой курс в это время он именовал «немного левее центра», однако то были действия руководителя капиталистического государства в целях укрепления капиталистических порядков. Г. Грин глубоко прав, предложив емкую формулу: «Говоря о сдвиге политического курса Рузвельта «влево», мы пользуемся этим термином не в абсолютном смысле, а лишь по отношению к расстановке политических сил в Соединенных Штатах. Сдвиг «влево» в данном случае не означал превращения президента в противника капитализма и сторонника социализма»1. Тем не менее иные монополисты и их идеологи считали, что ФДР подрывает основы капитализма.

В сентябре 1935 года Р. Говард, глава газетного концерна Скриппс – Говард, обратился к ФДР с письмом, в котором утверждал, что предприниматели рассматривают все законодательство вторых «ста дней» как крайне враждебное им. Говард от имени бизнеса заклинал президента прекратить «эксперименты» и дать «передышку». ФДР воспользовался письмом Говарда, чтобы еще раз объяснить свою политику. Он указал, что новые законы исчерпывают все цели правительства на этом этапе. «Программа налогообложения, о которой вы пишете, имеет в виду широкие и справедливые социальные задачи. Нет необходимости говорить, что речь идет не об уничтожении богатых, а о создании более широких возможностей, ограничении нездорового и бесцельного накопления и о более рациональном распределении финансового бремени правительства». По существу, объяснял ФДР, администрация отказалась от прямого вторжения в бизнес, что практиковалось NIRA или ААА и другими мерами первых «ста дней», и выступала в роли мощного резерва бизнеса. Ее усилия направлены к тому, чтобы оздоровить конкуренцию, но не ликвидировать ее.

В своем письме ФДР заверял: «Если вы хотите передышки, то она действительно уже наступила». Комментируя этот документ, Тагвелл замечает: «Программа полностью соответствовала теориям laissez faire, за что бились бизнесмены. Им предлагалось, конечно, согласиться на уменьшение их доходов, необходимое для поддержания покупательной способности (и, между прочим, благосостояния народа), и принять регулирование, необходимое для успеха конкуренции. Однако незачем было волноваться: программа отнюдь не была революционной. С позиций самого сурового реализма она была реакционной. Это был шаг назад. Им бы следовало поддержать ее, а не выступать против»2. Уровень просвещения и понимания экономических проблем в деловом мире, однако, был куда ниже, чем у профессора Тагвелла. Борьба против ФДР продолжалась, хотя он сам протянул руку примирения и говорил о «передышке».

Наконец, основное соображение, без учета которого невозможно удовлетворительное понимание политики Рузвельта. Объем и серьезность уступок администрации объяснялись не только и не столько накалом классовой борьбы в США. К середине 30-х годов воочию стали видны исполинские силы социализма. Успехи Советского Союза представлялись еще более разительными на фоне застоя, царившего в Соединенных Штатах после «великой депрессии» 1929–1933 годов. Прогрессивные силы устанавливали прямую зависимость между постоянными триумфами СССР и социальным законодательством США в 1935 году. Американский писатель Теодор Драйзер по поводу появления социального законодательства в США в 30-х годах говорил: «За это я благодарю Маркса и красную Россию».

II

Ведение дел Ф. Рузвельтом вызывало широкий резонанс во всем мире. Он был президентом первого по экономической мощи капиталистического государства. В 30-х годах, когда лагерь капитала стоял на перепутье, сотрясаемый классовыми боями, демагогией фашистов, а гроздья гнева зрели в самих Соединенных Штатах, направление политики ФДР внимательно изучалось.

В 1933 году Гитлер вынес вердикт: «Мне нравится президент Рузвельт, ибо он прямо идет к своей цели, не считаясь с конгрессом, лобби и упрямыми бюрократами». В Риме ФДР ходил в героях. «Рузвельт со сдержанным восхищением относился к Муссолини, и диктатор отвечал добрыми словами в адрес президента и нового курса»3, – свидетельствует Дж Барнс. Исходя не только из принципа: «скажи, кто твои друзья, и я скажу, кто ты» (ни Гитлер, ни Муссолини никогда не были друзьями Рузвельта!), на основе поверхностного анализа и соблазнительных аналогий иные были склонны видеть в ФДР человека с замашками диктаторского толка.

Даже в Соединенных Штатах, в том числе некоторые руководители Американской компартии, в 1933–1934 годах не раз клеймили ФДР сторонником тоталитаризма или фашизма. Доказательства усматривались в ССС, NIRA и рузвельтовских методах руководства вообще. Потребовался разбор этих концепций на форуме международного коммунистического движения – VII конгрессе Коминтерна, чтобы положить им конец.

В докладе на конгрессе Г. Димитров указал: «Но и сейчас еще имеются остатки схематического подхода к фашизму. Разве не проявлением такого подхода является утверждение отдельных товарищей, что «новый порядок» Рузвельта представляет собой еще более ясную, острую форму развития буржуазии в сторону фашизма… Нужна значительная доля схематизма, чтобы не видеть, что самые реакционные круги американского финансового капитала, атакующие Рузвельта, как раз прежде всего представляют ту силу, которая стимулирует и организует фашистское движение в Соединенных Штатах. Не видеть за лицемерными фразами о «защите демократических прав американских граждан» таких кругов зарождающегося в Соединенных Штатах действительного фашизма – это значит дезориентировать рабочий класс в борьбе против его заклятого врага»4.

Анализ Г. Димитрова уточнил политическое место ФДР. Были даны и соответствующие оценки его деятельности. «Хозяин, – обратился к ФДР его старый друг во время вторых «стадией», – вы читали сегодняшнюю «Таймс»? Не о чем больше беспокоиться. Коммунистическая партия решила поддержать вас». Рузвельт рассмеялся. Он не ждал и не искал поддержки ни от Компартии США, ни от социалистов. Реакционное крыло демократической партии тем не менее старательно ассоциировало ФДР с социализмом. Выступая в Нью-Йорке, А. Смит сообщил о великом открытии. «Ньюдилеры» застигли социалистов в момент, когда они купались. Они «стащили их платья, оделись в них и проповедуют классовую борьбу». Очень несерьезно.

ФДР как огня боялся ярлыков, и в то время, когда вокруг него ломались копья в идеологических схватках, а его действия интерпретировались в рамках той или иной концепции, он подчеркивал сугубо прагматические цели своей политики. Он не теоретизировал, а просто говорил: «Дело создания программы для нации в некоторых отношениях напоминает постройку корабля. В различных портах нашего побережья, где мне приходилось бывать, стоят большие океанские суда. Когда такой корабль стоит на верфи и установлены стальные конструкции на киле, для человека, не знающего судостроения, трудно сказать, какой вид приобретет корабль, когда со стапеля он выйдет в открытое море».

Друзья и единомышленники Рузвельта были положительно в отчаянии: почему президент упускает возможность внести свою лепту в теоретическое обсуждение, в конечном счете его политика интерпретировалась и справа, и слева. Отвечая на письмо профессора Р. Бейкера, биографа В. Вильсона, ФДР в середине 1935 года высказался на этот счет с исчерпывающей полнотой. «Психология масс такова, – утверждал он, – что из-за обычной человеческой слабости они не могут выдержать в течение длительного периода постоянное повторение высоких идеалов… Люди устают каждый день видеть одно и то же имя в заголовках газет и ежедневно слышать все тот же голос по радио. Пусть выговорятся другие, а я буду готов к новому стимулированию американского действия в надлежащий момент». ФДР имел в виду избирательную кампанию 1936 года.

Завершив дела вторых «ста дней», Рузвельт в сентябре 1935 года отправился в месячное плавание на крейсере «Хьюстон», оставив конгресс, по словам одного сенатора, «усталым, больным и в смятении». С собой ФДР взял двух соперников – Икеса и Гопкинса. На борту корабля царила непринужденная атмосфера. Мало сожалели о Ф. Перкинс, ее отсутствие позволило энергично выражаться (на заседаниях кабинета министры иной раз придерживали язык, памятуя, что среди них женщина, выбрасывавшая слова со скоростью авиационного пулемета). На корабле издавалась газета «Синяя шляпа», и, сочетая шутку с серьезным, ФДР пытался примирить Икеса и Гопкинса. Он писал в заметке, опубликованной в газете, под названием «Похоронена в море»: «Сегодня были устроены торжественные похороны ссоры между Гопкинсом и Икесом. Флаги были приспущены… Президент присутствовал на торжественной церемонии, которая, как мы надеемся, навсегда устранит имена этих двух парней с первых страниц газет. Гопкинс, как всегда, был одет в синие, коричневые и белые тона, и его красивая фигура выглядела великолепно на фоне залитого луной моря. Икес, как всегда, был в сером, улыбался улыбкой Джоконды, и при нем была его коллекция марок… Гопкинс выразил сожаление по поводу неприятных вещей, которые Икес говорил о нем, а Икес, со своей стороны, обещал выражаться еще крепче, как только он сможет получить стенографа, который тут же будет записывать его слова. Президент дружески похлопал их по спине, толкая обоих в море. «Полный вперед!» – приказал президент».

Шуткам на борту не было конца, ФДР весь искрился весельем, заражая ворчливого Икеса и сумрачного Гопкинса. Франклин не оставлял в покое никого из своего окружения. Игра в покер до полуночи, рыбная ловля, обставленная шутливо-торжественным церемониалом, бесконечные анекдоты и сплетни и т. д., и т. п. Прослышав, что его адъютант «папаша» Уотсон и адмирал Грейсон услаждают друг друга охотничьими рассказами, безбожно хвастаясь количеством убитых фазанов, ФДР серьезно напомнил, что он не только президент, но и главнокомандующий вооруженными силами США. Оба подчинены ему и он решит их спор.

ФДР торжественно составил правила проверки достоверности охотничьих рассказов: привязать обоих к деревьям на расстоянии ста метров, «вооружить каждого луком и стрелами, завязать глаза, потребовать, чтобы они кудахтали, как фазаны, тогда пусть стреляют». В безмятежном плавании на «Хьюстоне» ФДР проявлял лучшие качества невинного профессионального шутника, мало соответствовавшие мрачному понятию «диктатор».

Дела, однако, звали президента. Если внутренние проблемы, зависевшие от ФДР, были хоть на время разрешены, он не был властен над международными событиями. На борт «Хьюстона» поступили известия о нападении Италии на Эфиопию. Из Вашингтона сообщили, что государственный департамент задерживает издание прокламации президента о нейтралитете Соединенных Штатов в ожидании решения Лиги Наций. Президент был крайне раздосадован и, не вставая из-за обеденного стола, набросал указание Хэллу немедленно опубликовать прокламацию. «Они сбрасывают бомбы на Эфиопию, а это война. Зачем ждать, пока Муссолини объявит об этом?» – заявил ФДР. Что за прокламация и почему торопился президент?

III

В первое президентство Ф. Рузвельт «почти полностью доверил ведение внешних дел»5 К. Хэллу и профессиональному дипломатическому аппарату Соединенных Штатов. На то были основательные причины. Он не хотел растрачивать нажитый с таким трудом политический капитал в бесконечных спорах по вопросам внешней политики. Обращение к иностранным делам могло легко подорвать репутацию ФДР как политика, озабоченного прежде всего судьбами собственной страны. Помимо того, международная обстановка была очень сложной. В частном письме в 1934 году ФДР признался: «При нынешнем положении дел в Европе я чувствую себя человеком, пытающимся найти дверь в глухой стене. Обстановка может проясниться, и тогда мы сможем осуществить хоть какое-то руководство».

Единственной крупной инициативой правительства в области внешней политики явилось принятие закона о торговле. Хэлл считал, что в кризисе повинна в известной степени внешнеторговая политика США, отгородившихся от остального мира абсурдно высокими тарифами. Рузвельт разделял его мнение и 2 марта 1934 г. предложил конгрессу принять закон, предусматривавший при подписании торговых договоров взаимное снижение тарифов на 50 процентов по усмотрению президента «в интересах американской промышленности и сельского хозяйства». Его противники в конгрессе, несомненно, видели преимущества расширения экспорта США для целей «нового курса», однако они ожесточенно атаковали ФДР за то, что он стремился сузить возможности конгресса во внешних делах. «Это предложение, – заявил сенатор А. Ванденберг, – является фашистским по своей философии и фашистским по своим целям, в Америку пришла экономическая диктатура».

Однако подавляющее большинство законодателей уразумело цель президента – увеличить экспорт, открыть для США иностранные рынки – и вотировало закон, вступивший в силу 12 июня 1934 г. Закон был революционной мерой в самой протекционистской стране и дал через несколько лет ощутимые выгоды для США. К концу 1935 года соответствующие торговые соглашения были подписаны с 14 странами, а к 1945 году – с 29 странами. С 1934 по 1939 год ежегодный американский экспорт вырос почти на миллиард долларов, а импорт – только на 700 млн. долл. Превышение экспорта товаров над импортом, составлявшее 477 млн. долл. в 1934 году, достигло в среднем миллиарда долларов в год в 1938–1939 годах. Тенденция превращения США в международного кредитора, ясно обозначившаяся уже в 20-х годах, продолжала развиваться. В этом смысле закон имел противоположный результат, чем тот, о котором говорили его инициаторы, – выравнивание условий внешней торговли. В канун Второй мировой войны программа взаимного снижения тарифов приобрела политический оттенок и использовалась ФДР в экономической борьбе с блоком фашистских держав.

В 1934–1935 годах в Соединенных Штатах окреп «изоляционизм», набравший силы еще в кризисные годы. Сторонники его утверждали, что Соединенные Штаты претерпели неслыханные беды в 1929–1933 годах из-за бывших союзников по Первой мировой войне. «Эти европейцы» по собственному недомыслию затеяли войну, не смогли выпутаться из нее, заняли у американцев деньги, а потом пригласили США принять в ней участие. Простодушные янки миллионами повалили через океан. Они воевали, победили, но прожженные циники Старого Света не только забыли о благодеяниях Америки, но даже не платят долгов. «Поскольку козлы отпущения всегда полезны в нашем мире, – заключил историк Д. Перкинс, – было легко поверить, как тому верил президент Гувер, что Америка легче вышла бы из экономического кризиса 1931 года, если бы враждующие нации Старого Света не усугубили собственных экономических трудностей политическими распрями, если бы они не увеличили собственные несчастья глупостью и политикой силы. Все это венчало убеждение, существовавшее тогда и существующее поныне: политическая и экономическая структура Соединенных Штатов уникальна, и только вредоносное заражение может последовать от тесных связей с испорченным миром, лежащим за пределами американских границ»6.

Бессмысленная империалистическая бойня – Первая мировая война оставила глубокий след в памяти народной. Отвращение к войне вообще охватило самые широкие круги американского общества. Уже в 20-х годах прозвучали гневные слова мастеров культуры в адрес тех, кто бросил человечество в кровавую трясину войны. «Прощай, оружие!» Э. Хемингуэя, увидевшая свет в 1929 году, была лучшей, но отнюдь не единственной книгой, в которой клеймилась война. «Изоляционисты» умело использовали направление умов, возникшее в результате войны 1914–1918 годов. Исподволь стал разрабатываться тезис, что США совершили ошибку, вступив в Первую мировую войну, ибо конфликт в Европе якобы не затрагивал их интересов. Способные историки профессора С. Фей и Г. Барнс в красноречивых книгах показали, что не вся ответственность за войну лежит на кайзеровской Германии. Дальше – больше. К 1934 году «ревизионистское» направление в американской исторической науке с достаточной для обывателя степенью вероятности доказало, что целомудренные Соединенные Штаты были «втянуты» в войну.

В марте 1934 года журнал «Форчун» в сенсационной статье «Люди и оружие» рассказал о торговцах оружием, главным образом в Европе, а в книге «Фабриканты смерти» вопрос ставился ребром – только правительство может поставить их под контроль. Виновники были названы. «Изоляционисты» добились создания специального сенатского комитета для выяснения ответственности промышленников оружия за вступление США в войну.

Нетрудную задачу – подтвердить правильность подозрений – взял на себя суровый молодой карьерист сенатор Дж Най. Представление поставили в отделанном белоснежным мрамором зале Капитолия. Морально чистые члены комитета, преисполненные негодования, восседали за длинным столом, а перед ними дефилировала вереница нечистых – фабрикантов смерти. Руководители концернов вооружений, припертые к стене фактами, каялись в смертных грехах: подкуп политиков, уклонение от налогов, а главное – всемерное развитие военной экономики страны в интересах пошлой наживы. Вздохи и ропот негодования на скамье зрителей. Расследование велось публично.

Свирепые слова Дж Ная, членов комитета, столпов «изоляционизма» сенаторов А. Ванденберга, Б. Кларка, X. Бона усиливались рупором печати и радио и звучали на всю Америку, вызывая могучее эхо: «Это не должно повториться!» Возникали общества защиты мира, студенческая молодежь шла в необычные организации «ветеранов будущих войн». Юноши считали, что правительство должно выплатить им пособия немедленно, еще до того, как они падут героями на полях сражений. Поскольку, вне всяких сомнений, было доказано, что «торговцы смертью» заинтересованы в войне, поднялось сильное движение за запрет экспорта вооружения и военных материалов нечестивым, осмелившимся на войну.

Народ выступал за это, исходя из простых соображений: война – зло, а «изоляционисты» – по более сложным причинам: обеспечить Соединенным Штатам свободу рук на международной арене. В середине 30-х годов в мире сильно пахло порохом. Фашисты в Германии и Италии, милитаристы в Японии наглели. Они не скрывали своих намерений – пойти войной во имя установления «нового порядка», расправившись в первую очередь с Советским Союзом. Эту цель – вооруженное нашествие на первое в мире государство рабочих и крестьян – всецело одобряла международная реакция. Лондон и Париж лишь заботились о том, чтобы не возникло препятствий на пути «крестового похода» против коммунизма. Отсюда известная политика «невмешательства» западных держав Европы.

Курс американских «изоляционистов» объективно не расходился с политикой Англии и Франции и был на руку агрессорам. Единственное различие состояло в том, что «изоляционисты» стремились обеспечить полную самостоятельность американской внешней политики даже от своих английских и французских единомышленников.

Где был Рузвельт? Он не мог не считаться с подъемом «изоляционистских» настроений в Соединенных Штатах. Президент шел за «изоляционистами», не забывая в частных беседах отмежеваться от их образа действий. А на деле? Дж Пай никогда бы не смог сделать свои сенсационные разоблачения, если бы правительство любезно не открыло перед его комитетом двери самых секретных архивов. Известно, что ФДР с первых месяцев своего президентства стоял за укрепление вооруженных сил США, в основном флота. Но когда в 1934 году поступили предложения провести неделю национальной обороны в стране, ФДР отверг их без объяснений. В ежегодном послании конгрессу 4 января 1935 г. ФДР высказался без обиняков: «Среди наших целей я ставлю на первое место безопасность мужчин, женщин и детей нашей страны».

Летом 1935 года стало очевидным, что фашистская Италия готовится проглотить Эфиопию. По инициативе «изоляционистов» конгресс почти единодушно принял объединенную резолюцию, предусматривавшую, что в случае возникновения войны между двумя другими государствами президент, объявив об этом прокламацией, запрещает экспорт вооружения и боеприпасов из США в эти страны. Американским судам запрещается доставлять вооружение и военные материалы в их порты, а гражданам США – использовать суда воюющих сторон. Объединенная резолюция не делала различий между агрессором и его жертвой. Цель объединенной резолюции, заметил ФДР, – «уменьшить возможные поводы для конфликта с воюющими странами» и тем самым свести на нет риск вовлечения в войну США.

31 августа 1935 г. Рузвельт подписал объединенную резолюцию сроком на полгода. Поговаривали, что ФДР сделал это довольно неохотно. Послу США в Италии Б. Лонгу он пишет 19 сентября 1935 г. в связи с планами Муссолини напасть на Эфиопию: «Какой свет все это бросает на то, что мы считаем нашей современной и прекрасной цивилизацией? Вы и Додд (посол США в Германии. – Н.Я.) были значительно более правы в своих пессимистических оценках, чем все мои другие друзья в Европе. В любом случае я думаю, что наша американская позиция неуязвима, и поэтому считаю возможным, даже если начнутся военные действия, отправиться в плавание» (на «Хьюстоне»). Додд, принявший было горестные причитания Рузвельта за искренние чувства, сообщил ему, что объединенная резолюция – «явное зло». Президент ответил, что он не согласен и стоит за расширение законодательства о «нейтралитете», включив в эмбарго и военные материалы.

Рузвельт подтвердил в речи в Сан-Диего 2 октября 1935 г.: «Американский народ имеет лишь одну заботу, выражает лишь одно чувство: что бы ни случилось на континентах за морем, Соединенные Штаты Америки будут и должны, как о том давным-давно молились отцы-основатели страны, оставаться не связанными ни с кем и сохранять свободу рук… Мы не только искренне стремимся к миру, нами движет твердая решимость избежать тех опасностей, которые могут поставить под угрозу наши мирные отношения с остальными странами». Остальное известно. 3 октября 1935 г. итальянские войска вторглись в Эфиопию. 5 октября была опубликована прокламация президента США о «нейтралитете». Ни Англия, ни Франция не приняли никаких мер по оказанию помощи жертве агрессии, а американский «нейтралитет» оказался выгодным Италии. Она не нуждалась в вооружении и боеприпасах, но объем ее закупок в США стратегических материалов, в первую очередь нефти, резко возрос. Правительство США не ограничило ее импорт.

Франклин Д. Рузвельт полагал, что эта политика наилучшим образом отвечала национальным интересам и его собственным политическим видам: «изоляционистские» настроения-де особенно сильны на Западе и Среднем Западе США, а с этими штатами нужно считаться в предстоявшей избирательной кампании. Личная крупная цель удобно рационализировала неизбежный результат взятого курса – воцарение на международной арене нравов джунглей, наглого разбоя агрессоров.

Между тем был другой путь, встать на который Советский Союз неустанно звал мир. В Соединенных Штатах ответом на осложнение международной обстановки был взрыв «изоляционистских» настроений, в Советском Союзе ЦК ВКП(б) еще 12 декабря 1933 г. принял решение о развертывании борьбы за коллективную безопасность. Правительство Рузвельта видело выход в том, чтобы вывести из-под огня только собственную страну, объективно разжигая аппетиты агрессоров. Советское правительство сформулировало доктрину – «мир неделим», предлагая остановить сползание к войне коллективными действиями против агрессоров. Как говорил М. М. Литвинов в 1934 году, все пограничные столбы на всех границах «являются опорами мира и удаление хотя бы одного такого столба повлечет за собой падение всего здания мира». Соединенные Штаты отнюдь не стремились вступить на путь, на котором настаивал Советский Союз. Больше того. Как подчеркивал советский полпред в США А.А. Трояновский, «Я, разумеется, следую строго данным мне указаниям и указываю только в разговорах и речах, что американская политика нейтралитета и изоляционизма в настоящее время возможна только благодаря мощи Красной Армии, которая противостоит агрессивным намерениям фашистских государств»7. ФДР не мог не понимать этого и наверняка прикидывал, как пустить в ход механизм «баланса сил», но гласно не желал ничем связывать себя.

В ежегодном послании конгрессу 3 января 1936 г. президент указал: «Остальной мир, увы! Вот где зарыта собака. Если бы мне пришлось сегодня обращаться к американскому народу с посланием по случаю вступления на пост президента, я не мог бы ограничиться одним абзацем, посвященным международным делам. С большим сожалением я был бы вынужден посвятить большую часть послания международным отношениям. Начиная с лета 1933 года события развернулись так, что создалось положение, когда народы Америки должны принять во внимание рост недобрых чувств, явную тенденцию к агрессии, увеличение вооружений, нетерпимость. В этой обстановке уже присутствуют многие элементы, которые ведут к трагедии всеобщей войны». Выводы? Никаких.

IV

Пришел 1936 год, и снова выборы. Позади три года «нового курса». В актив записано немало, но в стране 9 млн. безработных. Многие представители крупного капитала поносили президента, 85 процентов газет выступало против ФДР. Реакционеры кричали на всех перекрестках, что коммунисты двигают «новый курс» Эти утверждения, как выяснилось позднее, отражали взгляды близоруких, привилегированного меньшинства.

Народ в целом одобрял сделанное президентом. Девять миллиардов долларов, истраченных через PWA, WPA и другие федеральные и местные органы помощи, оставили ощутимый след. Закон о социальном обеспечении и закон Вагнера сбили волну недовольства.

В 1935 году ряд профсоюзов во главе с объединенным профсоюзом горняков Дж. Льюиса резко порвал с АФТ. Их руководители звали к организации производственных профсоюзов, объединяющих рабочих не по «цехам» (профессиям), как было в узкокастовой системе АФТ, а в масштабах предприятий и целых отраслей промышленности. Это предвещало большую сплоченность американского рабочего движения. Комитет по организации производственных профсоюзов (КПП) начал активную кампанию, связывая ее успех с переизбранием ФДР. КПП основал рабочую беспартийную лигу, призывавшую голосовать за Рузвельта.

То, что самой логикой борьбы труда и капитала американское рабочее движение пошло по дороге производственных профсоюзов, подтвердило правоту коммунистов. Со дней основания коммунистической партии они боролись за это, указывая, что гигантским трестам необходимо противопоставить единые, сильные профсоюзы в монополизированных отраслях промышленности. Компартия сыграла выдающуюся роль в трансформации американского организованного рабочего движения, начавшейся в 1935 году. Рост производственных профсоюзов был бы невозможен без деятельности коммунистов, в свою очередь коммунисты возглавили мощное левое крыло КПП. Коммунистическое движение в США стремительно развивалось, к 1938 году партия достигла максимума своей численности – около 80 тыс. членов, и еще 20 тыс. человек объединял комсомол.

Компартия США добилась известных успехов в проведении тактики «народного фронта» в американских условиях. Даже в высшей степени консервативный историк Э. Робинсон нашел: «Естественно, что многие, думавшие о новой Утопии, в которой американцы смогут опять достигнуть равенства, видели возможных союзников в коммунистах, а в государственной форме – в России. Главный аргумент тех, кто чувствовал, если прямо не думал о необходимости открытой революции, заключался в том, что никто не был уверен в завтрашнем дне. Безусловно, следует отыскать новую дорогу в будущее. Некоторые доктрины коммунизма в этих условиях легко одобрялись и принимались, а тактика «народного фронта» сделала возможным для американских радикалов утверждение, что коммунизм является естественным развитием демократии»8. Деятельность КПП считалась в США коммунистической, хотя это было основательным преувеличением.

Рузвельт очень серьезно относился к этим тенденциям. В кампании 1936 года он приложил большие усилия, чтобы доказать, что не имеет ничего общего с коммунистическими целями, как обвиняли президента правые критики. Дж Льюис никогда не был коммунистом, но печать уже создала соответствующую репутацию возглавлявшемуся им КПП. В начале избирательной кампании он явился в Белый дом с чеком на 250 тыс. долл. в фонд демократической партии и с фотографом, дабы запечатлеть исторический момент: посланец рабочего движения передает трудовые доллары на избирательные нужды ФДР.

Рузвельт сиял, благодарил, жал руку, шутил, улыбался, а чек не взял. «Нет, Джон, – убедил он Льюиса, – оставь деньги у себя, я обращусь к тебе, если понадобится покрыть кое-какие мелкие траты «Льюис ушел ни с чем, бормоча, что его обвели вокруг пальца. Так и случилось. В кампанию 1936 года помощники ФДР выудили 500 тыс. долл. из касс профсоюзов КПП. Льюис безуспешно пытался получить письменную просьбу президента. Рузвельт ограничился телефонными разговорами, по большей части шутливыми.

В августе – сентябре 1936 года Рузвельт провел три сверхсекретных совещания с К. Хэллом и директором Федерального бюро расследований Э. Гувером. Помимо внимательного наблюдения за фашистскими организациями президент приказал установить слежку за коммунистической партией. Э. Гувер, не видя ничего удивительного в этом, попросил только письменного распоряжения ФДР. Президент отказался. Он предложил иную процедуру: документ, написанный лично им, будет храниться в сейфе Белого дома. В нем будет указано, что в соответствии со старым законом, по которому ФБР подчиняется государственному департаменту, он отдал указание К. Хэллу распорядиться об установлении слежки за крмпартией. Старик Хэлл вызвался написать такой приказ Гуверу. Рузвельт, однако, запретил, настаивая, что об этом должны знать лишь они трое. В директиве Федерального бюро расследований, вменявшей своим агентам в обязанность следить за коммунистами, указывалось: «По понятным причинам вести работу самым незаметным образом и в строжайшей тайне». Политический сыск в США расправлял крылья!

Об административных восторгах президента страна, естественно, не знала, но в первой же речи во время президентской кампании в Сиракузах в конце сентября 1936 года ФДР заявил: «Я не искал, я не ищу, я отвергаю поддержку любого сторонника коммунизма или любого чужого «изма», стремящегося честными путями или обманом изменить нашу американскую демократию. На том я стою. На том я стоял. На том я буду стоять». Президент также сообщил, что «новый курс» спас страну от «угрозы коммунизма», созданной социальным и экономическим крушением 1932 года. Однако ФДР отверг советы некоторых из своих помощников обрушиться в речи на центр международного коммунистического движения – Советский Союз9. Он мыслил по-государственному.

Еще в 1932 году, сразу после избрания президентом, Ф. Рузвельт заверил единомышленников либерального толка: «Нам предстоит пробыть в Вашингтоне восемь лет. К концу их демократической партии может уже не быть, а будет существовать какая-то прогрессивная партия». По глубокому убеждению ФДР, президентство не было только административной должностью. «Это прежде всего место, откуда исходит моральное руководство. Все наши великие президенты были лидерами в духовной области». Выборы 1936 года явились прелюдией к давним планам ФДР (которые так и не осуществились) реорганизовать политическую жизнь США, создав новую, крепкую партию. Он-де выступил как кандидат всего народа. «В этой кампании лишь один вопрос, – заявил ФДР Р. Моли, – народ должен быть либо за меня, либо против меня»10. Противники президента самой логикой ФДР зачислялись в разряд врагов народа.

Старый прием Рузвельта – обращаться к народу, а не только к сторонникам демократической партии – определил стратегию его избирательной кампании. Да иначе и поступить было нельзя. Лига американской свободы просто неистовствовала. В нее к середине 1936 года входили представители корпораций с совокупными активами в 37 млрд. долл. О единстве демократической партии не приходилось и говорить.

На этих выборах Рузвельт создал очень широкую коалицию. Он как-то заметил на пресс-конференции: «Я пытаюсь пробить идею: когда нам попадаются подходящие люди, их партийная принадлежность не имеет большого значения». В 1936 году в поддержку ФДР выступил вновь созданный прогрессивный национальный комитет под руководством Лафоллета, сенатора Дж Норриса, Ф. Ла Гардиа, избранного мэром Нью-Йорка в 1933 году, Дж. Льюиса, С. Хилмеиа и др. Они боролись за переизбрание Рузвельта, а не за демократическую партию.

Во время предвыборной поездки по стране ФДР в штате Небраска поддержал кандидатуру в сенат Дж Норриса против кандидата, выставленного организацией демократической партии. Республиканец сенатор Норрис, заявил ФДР, – «один из наших лучших сторонников». В Нью-Йорке Рузвельт помог созданию американской рабочей партии, поддерживавшей его. Дж Фарли, руководитель национальной партийной машины демократов, по уши погрязший в политических интригах, не понимал, куда клонил президент. Фарли заботился только об укреплении партии, полагая, что в 1936 году основная задача – «сделать» президентом ФДР, а на выборах 1940 года опять провести президентом демократа, но отнюдь не Рузвельта, ибо никто никогда в США не выбирался на третий срок. Профессионал-политик Фарли не видел, что в 1936 году ФДР выступал как представитель «сил прогресса», а не как кандидат демократической партии.

ФДР поручил подготовить свою речь на конвенте двум группам помощников; каждая из них сначала не догадывалась, что кто-то еще работает над речью. Первая (С. Розенман, С. Хай и У. Буллит) составила свой проект, вторая (по существу, Р. Моли единолично) – свой. ФДР собрал обе группы в Гайд-парке. Началось сравнение проектов речей. Моли стоял за умеренность. ФДР резко возразил и язвительно осведомился у профессора о его вновь приобретенном консерватизме и влиянии «новых, богатых друзей» на направление журнала, основанного Моли («Тудей», финансировавшийся Асторами, предшественник еженедельника «Ньюсуик»). Журнал выступал против «нового курса».

Моли взял под защиту свое детище, бесцеремонно напомнив Рузвельту, что «неспособность выносить критику влечет его по ложному пути». По мнению Моли, президент «вставил в речь положения, рассчитанные на возбуждение классовой борьбы и резких антагонизмов». Рузвельт вспылил, и, по словам Розенмана, «единственный раз в моей жизни я видел, как президент забыл о том, что он джентльмен». Не считаясь с тем, что Моли был гостем, Рузвельт осыпал его площадной бранью, профессор не остался в долгу.

Тягостной сценой завершилось сотрудничество ФДР с Моли, последний скоро оказался в авангарде злейших противников Рузвельта. Со временем к ним присоединились и некоторые другие советники ФДР. Моли и иные обнаруживали отвратительные качества президента после разрыва с ним.

Вечером 27 июня 1936 г. на стадионе в Филадельфии по завершении конвента демократической партии, вновь выдвинувшего Рузвельта в президенты, состоялось грандиозное театрализованное представление: более 100 тыс. человек собрались, чтобы выслушать речь кандидата. К приезду президента дождь прекратился, вызвездило. Когда большой черный лимузин въехал на стадион, шум стих. Ждали появления оратора на освещенной прожекторами трибуне. Там за кулисами Франклин, опираясь на руку сына, начал мучительно трудное для него восхождение по довольно крутым ступеням трапа.

Он увидел знакомого среди толпившихся людей, потянулся пожать ему руку, потерял равновесие и упал. Небольшое замешательство – и охрана поставила президента на ноги. Злой, бледный и потрясенный, он приказал: «Отряхните меня». Спустя несколько секунд, когда он появился на трибуне, зрители увидели знакомого ФДР – улыбающегося и бодрого, хотя он больно ударился при падении.

Уверенным тоном и твердым голосом Рузвельт перечислил успехи администрации, достигнутые не партийной политикой, а «всеми нами». В Филадельфии 4 июля 1977 г. была уничтожена политическая тирания, теперь пришло время покончить с экономической тиранией. Президент огласил суровое обвинительное заключение в адрес «экономических роялистов» (термин предложил С. Хай). «Эти привилегированные принцы новых экономических династий, – гремел голос президента в репродукторах, – жаждущие власти, стремятся поставить под контроль само правительство. Они создали новый деспотизм, освятив его законом… Экономические роялисты жалуются, что мы хотим опрокинуть американские институты. В действительности они жалуются на то, что мы стремимся взять у них власть».

Президент отлично играл своим голосом, то громко и отчетливо произносил фразы, то доверительно, вполголоса сообщал: «Жизнь людей следует таинственному циклу. Некоторым поколениям многое дано, от других многое требуется. Нынешнее поколение американцев встретилось со своей судьбой» (фразу предложил Т. Коркоран. – Н. Я.). Рузвельт торжествующе закончил речь: «Я принимаю ваше посвящение. Я с вами. Я призван на всю войну».

Президент, как популярный актер, приветствующий зрителей, поднял над головой сжатые руки, обнял кандидата в вицепрезиденты Дж. Гарнера. Под неистовые вопли дважды в автомобиле объехал стадион. Избирательная борьба началась.

Республиканская партия выдвинула своим кандидатом в президенты бесцветного губернатора штата Канзас А. Ландона. Республиканцы слепо обрушились на все меры «нового курса» только потому, что их провел Рузвельт. Они даже высказались против социального обеспечения. Раз надев идеологические шоры, они ничего не видели и не слышали, даже предостережений из собственной среды. Сенатор Бора пытался внушить лидерам своей партии: «Движущая сила в политике в нашей стране в грядущие годы – рабочие, мелкий бизнесмен и миллионы тех, кто без вины лишился своих накоплений и возможностей в жизни. Им предлагают конституцию, но народ не ест конституцию»11. Безуспешно!

Именно это отлично понимал ФДР.

Он распорядился подготовить и напечатать большим тиражом книгу «Жизнеописание губернатора Ландона», в которой подчеркивалось, как губернатор умолял федеральное правительство о помощи нуждающимся в его штате. Следуя своей обычной манере, ФДР не называл во время кампании имени противника, чтобы не создавать ему излишней популярности. Когда Дж Фарли в одной из речей отозвался о Ландоне как о губернаторе «типичного степного штата», президент одернул его, указав: нужно говорить «одного из этих прекрасных степных штатов», слово «типичный» в устах ньюйоркца послужит пищей для противников.

«Отец» Кофлин, Таунсенд и преемник Лонга Смит сплотили силы, образовав партию «Союз» с кандидатом-конгрессменом У. Лемке. На их истерику ФДР почти не обращал внимания. Ими занимались органы юстиции. Таунсенда посадили «за оскорбление» – отказ дать показание в комитете конгресса. ФДР простил его. Смит угодил в тюрьму за убийство и сквернословие в Новом Орлеане. Все уместно случилось в разгар выборов.

Рузвельт едко высмеивал своих главных противников: «Летом 1933 года приятный старый джентльмен в шелковой шляпе, – говорил он в Сиракузах, – упал в воду с мола. Он не умел плавать. Друг прыгнул с мола и вытащил его, но волна унесла шелковую шляпу. Когда старого джентльмена привели в чувство, он просто рассыпался в благодарностях. Сегодня, спустя три года, старый джентльмен бранит друга за то, что его шелковая шляпа была потеряна». В речи в Чикаго: «Некоторые из этих людей забыли о своей тяжелой болезни. Но я знаю, насколько больны они были. Я держал их температурные листы. Я знаю, как годами дрожали колени у всех наших грубых индивидуалистов и как екали их сердца. Они громадными толпами сбежались в Вашингтон. Тогда Вашингтон не представлялся им опасной бюрократией. О, нет! Он выглядел скорее как пункт скорой помощи. Все эти достойные пациенты хотели двух вещей – немедленного укола, чтобы снять боль, и курса лечения, чтобы исцелиться. Они просили сделать и то и другое, мы сделали. А теперь большинство пациентов очень здоровы. Некоторые из них уже настолько поправились, что швыряют костыли в доктора».

Он обрушил могучие словесные удары на традиционную цель американских «прогрессистов» – большой бизнес и монополии, – которую в свое время разили Брайан и Вильсон, Теодор Рузвельт и Лафоллет. На митингах горячо аплодировали ФДР, который, как Георгий Победоносец, схватился с драконом денежного мешка. В экстазе как-то забывалось, что все прошлые «крестовые походы» указанных лиц против названных злодеев заканчивались тем, что монополии набирали силы и вновь полнокровными ожидали очередного «крестоносца».

В заключительной речи кампании 29 октября 1936 г. Рузвельт сказал: «Никогда на протяжении всей нашей истории эти силы не были так объединены, как сегодня. Они единодушны в своей ненависти ко мне, и я приветствую их ненависть. Мне бы хотелось указать, что во время моей первой администрации силы эгоизма и жаждущие власти встретили равного по силе противника. Мне хочется сказать о моей второй администрации, что во время ее они встретят своего хозяина» (курсив мой. – Н. Я.). ФДР брал на себя ни много ни мало, как задачу обуздать монополистический капитал! «Тем, кто, умалчивая о собственных планах, спрашивает, каковы наши цели, мы отвечаем. Конечно, мы будем стремиться улучшить условия труда рабочих Америки – сократим рабочий день, повысим заработную плату, ныне обрекающую на голодную смерть, – положим конец детскому труду, уничтожим потогонную систему. Конечно, мы будем всеми силами бороться с монополиями в бизнесе, поддерживать коллективные договоры, прекратим несправедливую конкуренцию, покончим с постыдными приемами в торговле. За все это мы только начинаем бороться (курсив мой. – Н.Я.)».

Предвыборная кампания Ф. Рузвельта превратилась в триумф. Он зажег сердца верой в светлое будущее, и миллионы людей стекались на пути следования президента, чтобы бросить хоть мимолетный взгляд на пророка грядущих славных дней, рыцаря борьбы с несправедливостью, исцелителя униженных и задавленных нуждой. В Нью-Йорке на пятидесятикилометровом пути по улицам города не было ни одного квартала, где бы тротуары не были забиты народом. В Бостоне встретить его собрались 150 тыс. человек. Растроганный Рузвельт рассказывал Икесу, что слышал возгласы: «Он дал мне работу», «Он спас мой дом» и подобные.

Лидер американских социалистов Н. Томас, наблюдавший кампанию ФДР, с нескрываемой завистью заметил: «Его лозунг не был социалистическим – «Рабочие мира, соединяйтесь!», он кричал: «Рабочие и мелкие вкладчики, соединяйтесь, чтобы очистить Уолл-стрит!» Этот лозунг восходил по крайней мере к Эндрю Джексону. Что мистер Рузвельт, его «мозговой трест» и политические советники проделали со списанными ими ближайшими социалистическими требованиями, просто-напросто показывает: если вы хотите правильно воспитать ребенка, оставьте его у родителей, а не вверяйте незнакомым людям». Ну что могли поделать, даже если и хотели, республиканцы перед таким проворством. Председатель национального комитета их партии Дж Гамильтон говорил по радио: в случае победы ФДР каждому американцу повесят на шею собачью бирку с номером. «Вот такую я держу в руках!» Иначе, заверили ораторы-республиканцы, как же различить людей, только по номерам в списках социального обеспечения. Итак, вместо имен и фамилий каждому номер!

20 октября на воротах многих предприятий вывесили плакаты: «Вас приговаривают к пожизненным вычетам из зарплаты. Вам придется отбывать это наказание, если вы не поможете отменить его 3 ноября. Рузвельт прикажет снять у всех отпечатки пальцев». И т. д.

В начале ноября 1936 года ФДР вернулся в Гайд-парк ожидать исхода выборов. В старом доме собрались его семья, ближайшие друзья и помощники, сопровождавшие президента в поездке по стране. Все они были уверены в победе и спорили лишь о размерах большинства при переизбрании ФДР. Розенман, Хай, Коркоран, Коген, готовившие речи президента в эту кампанию, с удовлетворением подводили итоги; ничего не забыто, не допущено грубых промахов. Вспоминали трудные и веселые эпизоды кампании. Даже на близких производило громадное впечатление, когда во время поездки по стране Франклин Д. Рузвельт возвращался с митингов в свой поезд. Вид инвалида, карабкающегося по специальному трапу в вагон, заставлял замолкать толпу провожающих. Недруги не могли не отдать должного выносливости президента.

ФДР был в отличном расположении духа. «Знаете, мальчики, – сказал он своим помощникам, – прошлым вечером мне пришла в голову веселая мысль. Я подумал: вот было бы смешно, если бы мне пришлось баллотироваться против Франклина Д. Рузвельта. Не знаю, побил бы я его, но уверен, что ему пришлось бы значительно труднее, чем с Ландоном. Во-первых, я отмежевался бы от Херста! Затем я бы отмежевался от Дюпонов и всего, за что они стоят. Потом я бы сказал: «Я за социальное обеспечение, помощь работой и т. д. и т. п. Но демократам нельзя доверить претворение в жизнь этих отличных идей». Я бы цитировал положения закона о WPA и разглагольствовал о ее неэффективности. Знаете, там масса ошибок, которые неизбежны в такой громадной, чрезвычайной программе». Немного подумав, Рузвельт добавил почти серьезно: «Чем больше я размышляю, тем больше убеждаюсь, что смог бы победить себя»12.

Едва ли. В кампании 1936 года он полагался не только на лозунги, но и на политический сыск, доставлявший ему сведения о замыслах противников. Дж Гамильтон рассказал в 70-х годах: в помещении национального комитета республиканской партии ФБР установило подслушивающую аппаратуру. Специалисты обнаружили ее, но «мы не подняли шума, а использовали ее, чтобы пичкать демократов ложной информацией» Видимо, аппаратуры было много больше, чем предполагал Гамильтон, ибо Рузвельт знал о каждом шаге соперников. Остается добавить: приказ о подслушивании отдал Г. Икес, питавший пристрастие к тайным делам13.

Ноябрьские выборы 1936 года дали неслыханное большинство Ф. Рузвельту. За него было подано 27 752 309 голосов. Ландон собрал 16 6 82 524 голоса. Партия «Союз» получила около 1 млн., социалисты – 200 тыс. и коммунисты – 80 тыс. голосов. С 1820 года, когда в США существовала «эра доброго согласия» – практически однопартийная система, ни один президент не имел такого большинства – 60,8 процента. ФДР победил в 46 штатах, получил 523 выборщика, и только 8 выборщиков были против.

Стратегия Ф. Рузвельта, объявившего себя избранником народа, тем, кто приведет его к желанным целям, оправдала себя. В речи по радио накануне выборов ФДР сказал: «Кто бы ни был избран, завтра он будет президентом всего народа». Итоги выборов давали основание верить, что избиратели в подавляющем большинстве ратифицировали программу, как она была изложена ФДР14.

Вечером в день выборов несколько сот человек, соседи ФДР, с духовым оркестром и факелами пришли к дому в Гайд-парке поздравить президента. Услышав треск барабана и нестройные звуки труб музыкантов-любителей, ФДР застегнул на ногах ортопедические приборы и появился на крыльце поблагодарить собравшихся перед домом.

Красноватый, неверный свет факелов, лица внуков, поднятых с постели шумом и прильнувших к стеклам окон, одетый по-домашнему в старый мятый костюм президент придавали сцене, повторявшейся в 1940 и 1944 годах, какой-то провинциальный характер. Соседи поздравляли соседа в округе, который только в 1930 году голосовал за демократов. Позднее президенту никогда не удавалось повести округ за своей партией. Том Коркоран, примостившись на ступеньках крыльца, играл на аккордеоне.

V

«Я похож на кота, – говаривал Ф. Рузвельт, – молниеносный прыжок – и притаюсь». Борясь за голоса в 1936 году, он ни на минуту не забывал о Верховном суде, хотя публично не сказал о нем ни слова. 20 января 1937 г. Рузвельт под проливным дождем принимал присягу президента. Промокший и продрогший до костей председатель Верховного суда Юз читал присягу. Когда он дошел до слов «и обязуюсь поддерживать конституцию Соединенных Штатов», дрожавшему от холода Рузвельту, по собственному признанию, хотелось закричать во весь голос: «Да, но конституцию, как я понимаю, достаточно гибкую, чтобы разрешать новые и любые проблемы демократии, а не конституцию, которую ваш суд использует в качестве барьера для прогресса и демократии».

Он не крикнул, а внушительно прочитал послание в связи со вторым вступлением в должность. Ни один другой документ за время своей государственной деятельности ФДР не готовил столь тщательно. Президент нарисовал тяжелую картину повседневной жизни в Соединенных Штатах.

«Я вижу десятки миллионов людей, значительную часть всего населения, лишенную в наши дни того, что даже по самым низким современным требованиям, именуется первостепенными жизненными потребностями.

Я вижу миллионы семей, живущих на столь скудные доходы, что семейная катастрофа каждодневно висит над ними.

Я вижу миллионы, чья каждодневная жизнь в городе и на фермах была бы названа неприличной так называемым приличным обществом пятьдесят лет назад.

Я вижу миллионы лишенных образования, отдыха и возможности улучшить свою судьбу и участь своих детей.

Я вижу миллионы не имеющих средств, чтобы купить промышленные товары или продовольствие, и бедность которых не дает возможности заработать на жизнь еще многим миллионам.

Я вижу треть нации, живущую в плохих домах, плохо одетую и плохо питающуюся.

Принимая вновь присягу президента, я торжественно клянусь вести американский народ по избранной им дороге».

За драматическим посланием наступила пауза. Президент заперся в Белом доме. Он в тайне готовил новую программу. Чего ожидать? Полпред СССР в США А.А. Трояновский писал в Наркоминдел 1 декабря 1936 г.: «Рузвельт был поддержан всеми прогрессивными элементами, включая рабочие организации. Казалось бы, что эта победа Рузвельта смогла бы заставить его непременно пойти по прогрессивной линии в сторону социальных реформ. Но в настоящее время он чувствует себя довольно свободно и независимо, так как ни одна группа населения не поможет сказать, что только благодаря ее помощи он был переизбран. Его собственная психология либерала также не развивает левых тенденций в его политике. Так что скорее всего надо ожидать его колебаний между правыми и левыми элементами»15.

Доброжелатели ФДР в США не считали себя смелыми, сопоставляя размах грядущих предложений с мандатом, выданным на выборах. Даже для самых доверенных советников тайное стало явным лишь в самом конце января, всего за несколько дней до того, как новая программа стала достоянием страны. 30 января С. Розенмана пригласили в Белый дом на день рождения ФДР. Там его впервые ввели в «Клуб золотых запонок». Обычные развлечения, доминировал именинник с полным собранием своих древних анекдотов и смешных, на его взгляд, историй. Рузвельт с большим вкусом рассказывал их, нисколько не заботясь о том, что некоторые из присутствовавших слышали их по двадцать раз и более.

Еще в бытность ФДР губернатором штата Нью-Йорк в Бостоне случилось убийство. Заподозренных двух китайцев арестовали в Нью-Йорке. Губернатор штата Массачусетс потребовал их выдачи бостонской полиции. Единственный свидетель опознал в задержанных обоих убийц, которых он мельком видел на месте преступления. Тогда защитник попросил свидетеля удалиться и пригласил в комнату еще двадцать китайцев. Свидетелю предложили вновь указать на убийц в толпе, чего он не смог сделать. В свое время Розенман сам разбирал это дело и рассказал о нем Рузвельту. Теперь Розенман с удивлением узнал, что расследование проводил не он, а лично Рузвельт, причем президент приукрасил историю явно вымышленными деталями. Розенман перемигнулся с Мисси и Грейс. Он только диву давался фантазии ФДР. Впрочем, всем им предстояло выслушать эту историю еще много-много раз.

Любимое развлечение президента – игра в покер, затягивавшаяся в те годы до четырех часов утра. К его величайшему сожалению, врачи сократили сроки игры сначала до двух часов, а затем до двенадцати часов ночи. Он жаловался и просил еще «чуть-чуть» поиграть, но под тяжелым взглядом врача партнеры вставали и откланивались, оставляя вконец расстроенного президента наедине с картами. Так по-обычному прошел праздничный вечер, за исключением одного – президент открылся друзьям, что замышляет реформу Верховного суда. Пришло время расправиться с девятью упрямыми стариками, срывавшими «новый курс».

Вот ведь как обстоят дела, с большим воодушевлением говорил Рузвельт. Упрямейший старец член Верховного суда Дж Макрейнольдс в свое время, в 1913 году, отлично понимал: засилье в судах людей в больших годах – зло. Тогда он сам был министром юстиции и подготовил законопроект: назначать нового судью на место судьи со стажем не менее десяти лет, достигшего семидесяти лет и отказывающегося уйти в отставку. Теперь Макрейнольдс смотрит на все по-иному, намертво вцепившись в свое кресло.

Президент прочитал уже подготовленный проект послания конгрессу: во всех федеральных судах сверху донизу вводился описанный принцип. Основной целью, конечно, был Верховный суд. Предусматривалось еще расширить его состав до пятнадцати членов.

Реформа обосновывалась тем, что суды завалены делами и из-за преклонного возраста судей не справляются с работой. Указав, что за минувший год Верховный суд отказался рассмотреть 717 дел из 867, представленных ему, ФДР заключил: «Современная сложная жизнь требует постоянного притока свежей крови в суды, равно как в правительственные ведомства и частные организации. Сниженные умственные или физические возможности заставляют людей избегать углубляться в сложные дела. Постепенно старые очки искажают новые факты, ибо очки подбирались для нужд другого поколения. Старики, считающие, что все обстоит по-прежнему, перестают изучать и ставить под сомнение настоящее и будущее». Аргументация могла убедить лишь поверхностные умы.

Советники президента испытывали серьезные опасения по поводу исхода его затеи и рекомендовали, если ФДР горит желанием «прижать» Верховный суд, избрать путь поправки к конституции. Он отмахнулся: «Дайте мне десять миллионов долларов, и я провалю любую поправку». Рузвельт, несомненно, отлично понимал соотношение власти денег и государственных институтов в США. 5 февраля конгресс получил послание президента. Обнародование предложений ФДР произвело впечатление взрыва бомбы. Противники ФДР тут же объяснили, что истинный мотив президента не забота о «свежей крови», а удовлетворение ненасытного голода власти. Диктаторские замашки президента не вызывают сомнений.

ФДР понял, что допустил ошибку. В ряде речей он попытался подправить аргументацию. Выступая в начале марта, ФДР сказал: «Если в плуг впряжены три лошади, то поле можно вспахать только при их дружной работе. Стоит одной из лошадей лечь или потянуть в другую сторону – и работа сорвана». Он добавил: «В ноябре прошлого года мы предупредили, что только начинаем сражаться. Некоторые люди считают, что мы в действительности не собирались делать этого. Но мы намерены сражаться». Самые злорадные газеты подхватили эти слова и с заметным удовлетворением припомнили: они были правы, в канун выборов 1936 года печатая предостережения: «Осталось только 25 дней (или 10, или 5) для спасения американского образа жизни».

Против Рузвельта выступило большинство сенаторов и конгрессменов от демократической партии. Даже горячие приверженцы ФДР – Г. Лимен, Ф. Франкфуртер и Дж Норрис – оказались в лагере оппозиции. В сенате борьбу возглавили два выдающихся «прогрессиста», еще недавно азартно поддерживавших «новый курс», – сенаторы Б. Уиллер и X. Джонсон. Сенатор-демократ К. Гласе заметил, что «конгресс может совершить самоубийство, если желает президент», однако никак не может пойти на реформу Верховного суда. Республиканцы получили редкую возможность оставаться зрителями яростного конфликта среди демократов.

Рузвельт был разъярен: непонимание даже среди ближайших соратников. Журналисты настигли его в Гайд-парке и саркастически спросили, что он думает о высказываниях Лимена. Он нахмурился и цыкнул: «Не цитировать!» И с нескрываемой злобой бросил: «Что можно еще ожидать от еврея!»16

Масла в огонь подлило опубликование доклада комиссии, назначенной президентом еще в марте 1936 года для изучения работы правительства и рекомендации улучшений методов управления. Ее предложения: расширить штат Белого дома, укрепить более 100 существовавших к тому времени управлений, созданных приказами президента главным образом в интересах проведения «нового курса», образовать два новых министерства – социального обеспечения и общественных работ, непосредственно подчинить многие управления президенту и т. д. Эти предложения не шли дальше давно выдвигавшихся пожеланий упростить громоздкую государственную машину.

Однако в сочетании с реформой Верховного суда они производили впечатление, будто Ф. Рузвельт исполнен решимости получить безраздельную власть. Действительно, ФДР, уставший от сопротивления Верховного суда, стремился устранить препятствия с пути дальнейших реформ. Если он собирался расширить «новый курс», тогда следовало бы обратиться прямо к народу. Он не сделал этого и застрял в тенетах системы балансов и противовесов американского государственного устройства, в свое время созданной творцами американской конституции.

Пока политики спорили, старики судьи зашевелились. С 1933 года по 1936 год Верховный суд 12 раз аннулировал принятые законы (за всю предшествовавшую историю США было 60 таких решений). С марта 1937 года в течение нескольких месяцев важнейшие законы вторых «ста дней» были признаны конституционными: закон о минимальной заработной плате в штате Вашингтон, закон Вагнера, закон о социальном обеспечении. Изменение позиции суда выбило почву из-под ног споривших сторон. Судьи, по-видимому, поняли, что «новый курс» – отнюдь не посягательство на основы основ капиталистической системы. Они отметили и различный подход ФДР во время первых и вторых «ста дней».

В своем решении о поддержке закона о минимальной заработной плате в штате Вашингтон Верховный суд записал: «Эксплуатация рабочих, находящихся в неравном положении при договоре об условиях труда и, следовательно, относительно беззащитных, когда их лишают прожиточного минимума… возлагает прямое бремя на общество содержать их. Налогоплательщик вынужден доплачивать недополученную ими заработную плату». Цель закона, указал суд, сократить расходы на помощь, которая «продолжает возрастать в устрашающих размерах».

С этим не могли не согласиться и заклятые враги «нового курса».

Так у значительной части буржуазии – а Верховный суд был зеркалом ее интересов – наметилось понимание смысла политики Рузвельта. Было отброшено то, что не подходило, – NIRA и ААА с прямым вмешательством государства в дела экономики, но одобрены методы вторых «стадией». Однако стремление Рузвельта подчинить юридическую власть исполнительной, исходившее из той же философии управления, которая выражалась в NIRA и ААА, было пресечено. 22 июня 1937 г. конгресс принял закон, вводивший незначительные изменения в судебную систему Соединенных Штатов. О реформе Верховного суда в нем не было ни слова, предусматривалось только, что любой судья, прослуживший свыше десяти лет по достижении 70-летнего возраста, «может сохранить свой пост, но уходит от активных дел» с сохранением оклада17.

Рузвельт потерпел крупнейшее поражение в своей государственной деятельности. Тем не менее ФДР любил говорить в последующие годы, что он, проиграв сражение, выиграл войну.

До 1945 года Верховный суд лишь в одном случае, и то по второстепенному делу, бросил вызов правительству. К 1945 году из девяти судей семеро были назначены ФДР, средний возраст членов суда снизился с 72 лет в 1937 году до 57 лет в 1945 году. Об отныне послушных судьях ФДР с плохо скрытой насмешкой выразился: «довольно наивно» отрицать связь между его предложениями об увеличении состава суда и одобрением им законодательства «нового курса».

Публицист У. Манчестер заметил с позиций 70-х годов: «Долговременные последствия провала реформы суда трудно оценить. Президент достиг своих непосредственных целей. Интерпретация понятия межштатной торговли была резко расширена, а коль скоро девять стариков были действительно стары, смерть и отставка вскоре позволили Рузвельту выбирать Верховного судью и восемь членов по своему усмотрению. Цена же оказалась непомерной, и на это правильно указал молодой конгрессмен Линдон Джонсон, избранный в том году. Промах ФДР, рассудил Джонсон, привел к образованию коалиции демократов-южан и республиканцев – крест, который впоследствии несли все президенты-демократы, включая Джонсона»18.

Да, во время битвы с Верховным судом ФДР растерял многих друзей и приобрел только Джонсона. В 1937 году на место умершего конгрессмена от штата Техас среди десяти кандидатов баллотировался 29-летний демократ Линдон Джонсон. К этому времени Л. Джонсон был неплохо известен в штате как активный организатор администрации молодежи, созданной в рамках «нового курса» и давшей работу 33 тыс. юношей. Элеонора Рузвельт, посетив штат Техас, с большой похвалой отозвалась об энергичном работнике. В кампании 1936 года его заметил ФДР: Л. Джонсон выстроил у Далласа юношей, работавших в организации администрации молодежи. Они приветствовали кандидата в президенты по-военному, держа лопаты на караул. ФДР рассмеялся.

Выдвинув свою кандидатуру в 1937 году, Л. Джонсон безоговорочно поддерживал «новый курс», включая реформу Верховного суда. Более опытные деятели сочли бы этот шаг политическим самоубийством. Взгляды Джонсона находились в резком противоречии со взглядами другого техасца – вице-президента Гарнера, нападавшего на предложения ФДР. Хотя бы по этой причине Рузвельт с симпатией следил за молодым политиком.

После успеха Л. Джонсона на выборах Рузвельт пригласил его к себе на яхту. Конгрессмен произвел самое благоприятное впечатление на президента и, несмотря на большую разницу в летах между ними, стал другом ФДР. Рузвельт привез его в Вашингтон в президентском поезде. К удивлению Джонсона, ФДР дал ему личный телефон могущественного Т. Коркорана, а по прибытии в столицу молодой конгрессмен обнаружил, что он уже включен в комитет по морским делам палаты представителей. Джонсон в меру своих возможностей внес лепту в «новый курс».

VI

Идя к своему второму президентству, Ф. Рузвельт в речи 29 сентября 1936 г. настаивал, что между обеими партиями нет различий в отношении к коммунистической системе, однако между ними громадная разница в политических методах перед лицом коммунизма. «Республиканцы, пустив «дела на самотек», в 20-х годах допустили такое ухудшение экономических условий, когда радикализм стал угрозой. В начале кампании 1932 года я сказал: «Встречать реакцией опасность радикализма означает собственными руками подготовить катастрофу Реакция не служит препятствием для радикала, она вызов, провокация. Эту опасность нужно встречать реальной программой реконструкции… Мы встретили чрезвычайное положение чрезвычайными мерами. Значительно более важным было то, что мы добрались до корней проблемы и занялись причинами кризиса. Мы против революции. Поэтому мы объявили войну тем условиям, из которых вырастают революции».

Во время сражения с Верховным судом дискутировались административно-юридические концепции, но, предостерег раздраженный сопротивлением Рузвельт в речи 4 марта 1937 г., речь шла совершенно о другом: «Если у нас не хватит мужества вести американский народ по дороге, по которой он хочет идти, его поведут другие». Хотя Верховный суд, напуганный президентом, склонил голову, а у Рузвельта остались глубокие политические шрамы от ран, полученных в схватке, борьба в верхах в общем оказалась вне основного потока американской жизни во второй половине 30-х годов.

Свирепое единоборство Рузвельта с девятью стариками не разрешало насущных проблем. Действия исполнительной власти в отношении юридической объективно были бездействием в разрешении социальных проблем. Рузвельт, обещавший в 1936 году «встречу с судьбой», уклонился от выполнения своих посулов. И народ, недавно вернувший ФДР громадным большинством в Белый дом, стал добиваться улучшения своей жизни помимо администрации. В результате главным образом этого, а не поражения ФДР в борьбе с Верховным судом случился обвал его престижа с середины 1937 года.

Натиск народных масс – но не политика Рузвельта – обеспечил дальнейшие успехи американских трудящихся. Поражение ФДР имело те последствия для демократических сил, что они получили большую самостоятельность в своих действиях. Исторический парадокс. Реакция, связавшая свободу маневра чрезвычайно подвижного ФДР, развязала энергию народных масс!

1937 год. Новые победы организованного рабочего движения. Комитет по организации производственных профсоюзов, закончив подготовку, вторгся в высокомонополизированные отрасли промышленности – автомобильную, сталелитейную, химическую и др., где тогда практически не существовало профсоюзов. Впервые в истории страны в ответ на террор предпринимателей рабочие широко прибегли к «итальянским забастовкам», водружая на воротах предприятий плакаты «Они не пройдут!» Стачечная борьба была упорной и изобиловала острыми схватками. 30 мая в Чикаго полиция расстреляла мирную демонстрацию, убив 10 рабочих и ранив 160. Удалось снять документальные кадры расправы – избиение забастовщиков, расползающиеся люди, выплевывающие кровь, а по их спинам молотят полицейские дубинки. Демонстрировать эти кадры запретили, дабы-де не подстрекать к бесчинствам. Как будто мало проливается крови на экранах США в гангстерских лентах!

Монополии были вынуждены признать возникавшие мощные производственные профсоюзы с сильным левым крылом, возглавлявшимся коммунистами. Без них громадные успехи рабочего движения были бы невозможными. Комитет по организации производственных профсоюзов, переименованный в 1938 году в Конгресс производственных профсоюзов, объединял в своих рядах до 4 млн. членов профсоюзов. Примерно такой же численности к этому времени достигла и АФТ. К началу Второй мировой войны американские профсоюзы почти утроили свою численность по сравнению с 1933 годом и насчитывали около 9 млн. членов.

В то время, когда рабочие, ослепляемые слезоточивым газом, под пулями полиции и охранников компаний бились за осуществление элементарного права – права на союз и коллективный договор, ФДР занял нейтральную позицию. Монополии требовали, чтобы против забастовщиков были брошены федеральные войска. ФДР отказал. Председатель КПП Дж Льюис страстно изобличал Рузвельта как предателя интересов рабочих, бессовестного растратчика собранных по грошам и врученных президенту в 1936 году профсоюзных средств. КПП выдвинул серьезное обвинение: Рузвельт и Гопкинс срывают попытки вовлечь в профсоюзы рабочих, занятых WPA и PWA. Президент наконец отреагировал на обращения справа и слева броской фразой: «Чума на оба ваших дома!» Льюис образно ответил: «Мало приличествует тому, кто ел у стола рабочих, кому давали приют в рабочем доме, проклинать с равной горячностью и прекрасной беспристрастностью рабочих и их противников, сошедшихся в смертельной схватке». ФДР внес поправку – он имел в виду экстремистов с обеих сторон. Как не любил он брать свои слова обратно, тут пришлось! Объективно Рузвельт выступал против того, чтобы рабочее движение заняло подобающее ему по силе место в демократической коалиции, на которую опирался и чья поддержка обеспечила его переизбрание в 1936 году Именно этим, а не тем, что Джона Льюиса считали за неукротимый нрав «Хью Лонгом рабочего движения», объяснялись нараставшие трения между президентом и КПП. Ни один представитель трудящихся не занял поста ни в кабинете, ни в ведомствах «нового курса».

ФДР оказался далеким от нейтралитета, когда конфликт труда и капитала стал решаться на путях «итальянских забастовок». В разгар борьбы рабочих автомобильной промышленности в 1937 году он с нескрываемым высокомерием бросил: уровень их сознания «детский», а «итальянские забастовки, вне всякого сомнения, являются незаконными». Президент взял на себя смелость говорить от имени всей страны: «Итальянские забастовки чертовски непопулярны, и в конечном счете лидеры рабочего движения поймут, что рабочие не смогут достигнуть многого, если они сейчас станут непопулярными в глазах громадного большинства населения страны. Для этого, возможно, потребуется года два». В 1939 году Верховный суд запретил «итальянские забастовки» как противоречащие американской конституции.

Ожесточенные сражения на фронте труда и капитала совпали с новым экономическим кризисом осенью 1937 года. К лету 1938 года производство сократилось на треть, количество безработных увеличилось с 4,9 млн. в 1937 году до 9,6 млн. к лету 1938 года. Упал доход фермеров, подскочило число заявок о предоставлении пособий. Кризис опрокинул надежды «нью-дилеров», что они на верном пути. Еще в 1935 году, выступая в Чарлстоне, Рузвельт заверял: «Да, мы стоим на правильной дороге, не случайно избранной, мои друзья, не в результате поворота цикла, а мы сознательно избрали это направление. И пусть никто не говорит вам иного». Теперь республиканцы издевались над пророчествами ФДР. Внешне он был невозмутим. Когда на очередной пресс-конференции осторожно напомнили эти слова, президент спокойно ответил: «Меры, принятые нами тогда и сводившиеся главным образом к фискальной политике и заправке насоса (росту государственных расходов. – НЯ.), совершенно очевидно принесли ожидавшиеся результаты».

В узком правительственном кругу ФДР не смог скрыть крайнюю растерянность. Почва уходила из-под ног. Вице-президент Гарнер бестактно напомнил Рузвельту, что в кампании 1936 года он обещал сбалансировать бюджет в ближайшие годы. «Я пятьдесят раз говорил, – почти истерически закричал ФДР, – что в 1938 финансовом году бюджет будет сбалансирован. Если вы хотите, чтобы я повторил это, я могу сказать то же самое еще раз или пятьдесят раз!» Конгресс был настроен враждебно. Все главное, что предложил Рузвельт в 1937 году, было отвергнуто: помощь сельскому хозяйству, введение максимальной рабочей недели и минимальной заработной платы в промышленности. Пустили под откос грандиозный план ФДР – создать семь новых региональных управлений для развития и использования естественных ресурсов по типу TVA.

Нанеся поражение президенту, довольные сенаторы и конгрессмены летом 1937 года разъехались на каникулы. Взбешенный ФДР в речи 17 сентября указал: правительство руководствуется идеалом, который «делает понятными требования рабочих о сокращении рабочего дня и повышении заработной платы, требования фермеров получать стабильные доходы, требования громадного большинства бизнесменов избавить их от разрушительной конкуренции, требования всех покончить с таким порядком, часто ошибочно именуемым «свободой», который дает возможность горстке населения извлекать более чем терпимую долю у остального населения». Ранней осенью он совершил поездку по стране, обращаясь непосредственно к избирателям.

Рузвельт сообщил, что на 12 ноября он созывает чрезвычайную сессию конгресса, чтобы преодолеть тупик.

Он верил, что народ сумеет за оставшееся время оказать воздействие на конгресс. «Я, как Антей, собираюсь с силами, встречаясь с народом», – изрекал ФДР. В частном письме он писал в это время: «Как вы знаете, газеты жирных котов (так в США зовут монополистов. – НЯ.), то есть 85 процентов всей печати, ожесточенно выступали против всех мер администрации. Обстановку уместнее всего характеризовать так: кампания весны, лета и осени 1936 года активно продолжается весь 1937 год. Однако избиратели и сегодня с нами, как были прошлой осенью». 12 октября, ровно за месяц до начала чрезвычайной сессии конгресса, Рузвельт выступил с очередной «беседой у камелька» – речью по радио. Он указал, что собирается просить конгресс принять отвергнутое им законодательство. Речь ФДР тепло встретили радиослушатели, но она не произвела ни малейшего впечатления на законодателей.

Чрезвычайная сессия конгресса отклонила без исключения все предложенное Ф. Рузвельтом.

VII

На рубеже 1937 и 1938 годов Вашингтон лихорадило. Бесчисленные совещания в правительственных ведомствах, конференции представителей крупного и мелкого бизнеса. В январе 1938 года по приглашению правительства в столице проводилось совещание мелких бизнесменов. Они никак не могли договориться о том, что надлежит сделать для выхода из кризиса. Пришлось вызвать полицию, чтобы умерить страсти.

Прозаседались и первосвященники «нового курса». Среди них теперь первое место занимал Гопкинс, который стал самым близким к Рузвельту человеком, постоянным гостем Белого дома. Весной 1938 года Гопкинс серьезно считал, а ФДР поддерживал его в счастливом убеждении, что он будет преемником ФДР на посту президента. Система взглядов Гопкинса на способы преодоления кризиса была проста: усилить «заправку насоса» – расширить общественные работы. По-видимому, с Гопкинсом солидаризировались как старые деятели «нового курса» – Икес, Уоллес, Перкинс, Коркоран, так и новые звезды в избранном кружке – руководитель федеральной резервной системы М. Экклз, М. Эзекиль, Л. Гендерсон, У. Дуглас. Среди них получала все большее распространение идея, что необходимо обуздать эксцессы монополий. Крупные капиталисты со своей слепой жаждой наживы – виновники кризиса. Икес горячо говорил, что зло свило гнездо в «шестидесяти семьях», контролирующих американскую экономику.

Рузвельт смотрел на вещи со специфической точки зрения. Членам правительства он просто сказал: «Если мы не добьемся экономического восстановления, в 1940 году никто из нас не будет переизбран». Кое-кто пытался подсказать президенту научные методы выхода из кризиса. Выяснилось, однако, что заставить президента выслушать научные доводы практически невозможно.

Экклз добился обещания президента отвести час во время завтрака для беседы с ним на экономические темы. Редкая привилегия, ее домогались месяцами! Он вступил в кабинет президента, перегруженный идеями. Там, оказывается, уже сидел сенатор от штата Калифорния старик Мак-Аду. Рузвельт вежливо намекнул, что собирается позавтракать с Экклзом. Сенатор радостно согласился: «Вы, ребята, кушайте на здоровье, а я тем временем закончу». Начался мучительный завтрак под аккомпанемент поучений сенатора: президенту при назначении федеральных судей в штате нужно считаться не с таким-то «сукиным сыном», а с ним, Мак-Аду, и т. д. Наконец сенатор ушел, официант выкатил столик с посудой.

Можно было бы приступить к беседе, но, когда официант открыл дверь, в кабинет с радостным лаем ворвалась собака президента Фала. Рузвельт достал из стола мячик и поиграл с Фалой – пес исправно приносил в зубах мячик, заброшенный в самый дальний угол кабинета. Экклз выдавил из себя похвалу смышленому животному. «Хватит, Фала, – сказал наконец Рузвельт, – нам нужно работать». Экклз, собравшись с мыслями, заговорил. Вскоре он заметил, что его слова не доходят до собеседника. «Будь я проклят, – закричал Рузвельт. – Экклз, посмотрите, что я вижу!» Фала напачкала на ковер. Вызвали охранника, ткнули пса носом в место «преступления», отчитали и с позором изгнали. Но и время Экклза истекло. По возвращении в свое ведомство он мог сообщить подчиненным только о делах в штате Калифорния и невоспитанности собаки.

Из Англии в Белый дом пришло длинное послание, датированное 1 февраля 1938 г. Дж Кейнс, давая обстоятельный анализ политики администрации Рузвельта, видел выход из кризиса в новых ассигнованиях на общественные работы. ФДР пробежал послание и поручил Моргентау подготовить формальный ответ, который подписал, не читая. На Рузвельта не произвел впечатления экскурсе область «чистой» теории.

В конце 1937 – начале 1938 года открылась малоизвестная страница государственной деятельности Ф. Рузвельта – он бесконечно и негласно советовался с представителями крупнейших монополий.

Спустя более чем десять лет, в 1950 году, «Вашингтон тайме геральд» писала: «В 1937 году, когда новый курс оказался перед лицом депрессии, президент Рузвельт стал приглашать дельцов с Уолл-стрит на секретные совещания. Именно в это время Томас Ламонт, сменивший Моргана в качестве главы «Дж П. Морган и К°», стал посещать Белый дом. Как-то раз Моргана случайно встретили при выходе из Белого дома вместе с Мироном Тейлором, тогда возглавлявшим «Юнайтед Стейтс стил», контролировавшийся Морганом. Оба с улыбкой признали, что имели сорокапятиминутную беседу с президентом, о которой Белый дом не объявлял. Когда их спросили о целях посещения, они ответили, что речь шла о светском визите. «Поэтому вы понимаете, что я не могу рассказать о том, что говорилось в доме президента»19, – сказал Морган.

Об итогах этих совещаний почти ничего не известно: на заседании правительства Рузвельт пожаловался членам кабинета: «Организованное богатство, которое до сих пор контролировало правительство (выделено мной. – НЯ.), пользуется случаем, чтобы решить, следует ли продолжить контроль над правительством или устраниться». В это время влиятельный юрист, обслуживавший корпорации, открыл на Уолл-стрит кампанию по сбору крупного фонда, который, будет передан ФДР при условии, что он в течение пяти месяцев подаст в отставку. По-видимому, то была крайняя точка зрения представителей крупного бизнеса; их основная часть, сообщил Рузвельт кабинету, не хочет «неограниченного сельскохозяйственного производства, стоит за закон об установлении максимальной рабочей недели и минимальной заработной платы, считает необходимой какую-то форму социального законодательства. Однако все это они говорят в частном порядке, и никто из них не поддержит такие предложения публично»20. Единомыслие президента и крупного капитала, достигнутое за кулисами, и определило успех последней вспышки законодательства «нового курса» в 1938 году.

Если не принять этого объяснения, тогда совершенно невозможно понять крутой поворот конгресса от его непримиримой позиции 1937 года.

Первопричина этих изменений «в верхах» – массовое движение трудящихся, развернувшееся зимой 1937/38 года. Новый кризис вызвал новый подъем демократических сил. И на этот раз они были значительно более сплоченными, чем в 1929–1933 годах. Профсоюзы КПП только что сломили сопротивление монополий в ведущих отраслях экономики. Коммунистическая партия превратилась во внушительную силу. Соединенные Штаты стояли на пороге острых классовых битв.

16 февраля 1938 г. конгресс вотировал закон о сельском хозяйстве. Отныне правительством ежегодно устанавливались квоты производства для основных сельскохозяйственных продуктов. Затем проводился референдум среди фермеров. Если две трети их соглашались, тогда квоты становились обязательными. Соответственно проводились выплаты фермерам за сокращение посевов. Для поддержания цен излишки фермерской продукции скупались правительством. В отличие от ААА, регулирование было менее мелочным. Закон 1938 года определил подход правительства США к проблемам сельского хозяйства в грядущие годы.

25 июня 1938 г. Рузвельт подписал закон о справедливой регламентации труда, установивший минимальную заработную плату в 25 центов в час с повышением в последующие семь лет до 40 центов и максимальную рабочую неделю в 44 часа с сокращением в следующие три года до 40 часов. Закон касался только рабочих, занятых на предприятиях «межплатной торговли», то есть национального значения.

Наконец 14 апреля 1938 г. Рузвельт направил конгрессу предложения о «стимулировании дальнейшего восстановления» – истратить 3 млрд. долл. по каналам WPA, ССС и т. д. Чтобы лидеры конгресса не сомневались в его намерениях, он шутливо-серьезно предостерег их: в случае сокращения сенатом и палатой представителей просимых ассигнований президент распорядится поставить перед Белым домом большой плакат с надписью «По вопросам WPA обращаться не сюда». Большая стрела будет указывать куда – в сторону конгресса. Массовая безработица и требования расширить ассигнования на общественные работы вынудили законодателей проголосовать «за». В 1938 году президент не изобрел пороха: он дал стране большую дозу лекарства, выписанного по рецепту 1933 года. Но если тогда Рузвельт был уверен в исцелении, то теперь знал – возможно лишь временное улучшение.

Накопленный опыт доказывал, что исцеление на уже испытанных путях «нового курса» невозможно. Как быть? 14 ноября 1937 г. в речи по радио ФДР сказал: «Безработица – одна из тяжелых и страшных проблем, стоящих перед человечеством… Эта проблема существует в каждой цивилизованной стране, не только в нашей. В некоторых странах ее разрешили, приступив к выполнению чудовищных программ вооружений, однако мы, американцы, не хотим решать ее таким путем». Спустя семь месяцев ФДР в публичном выступлении вновь вернулся к этой теме: «Ни одна страна не разрешила удовлетворительным образом проблему, как дать народу работу во время депрессии. Единственный метод, разработанный до сих пор, который, по-видимому, обеспечивает сто процентов восстановления или около этого, заключается в переходе на военную экономику». На этот раз президент не оговорил, что указанный путь заказан для Америки. Но чтобы следовать по нему, требовалось ослабить подлинных борцов за демократию, в первую очередь тех, кто шел с коммунистами или за ними. Фактов против не было, значит, нужно вести кампанию травли, выдвигая фантастические и необоснованные объяснения. Но как создать иммунитет для клеветников? Иски по американским законам нельзя вчинять тем, кто выступает в конгрессе или его комитетах. Там можно говорить все, что угодно, не утруждая себя доказательствами. Остальное доделает пресса – безответственные заявления украсят первые страницы газет, войдут в общественное сознание. А опровержения? Их просто не напечатают.

В 1938 году в палате представителей был создан комитет по расследованию антиамериканской деятельности под председательством М. Дайса. Он забил тревогу по поводу «коммунистической» угрозы, будто бы нависшей над США. Побочный продукт – собравшиеся в комитете ненавистники «нового курса» обливали грязью правительство, особенно обвиняя Икеса, Гопкинса и Перкинс в «коммунистической деятельности». В феврале 1939 года Икес с отвращением записывал в дневнике: «Я считаю, что сложилась в высшей степени опасная обстановка. Я не могу забыть, как Муссолини пришел к власти в Италии в результате травли «коммунистов», то же самое проделал Гитлер в Германии; Япония вторглась в Китай для разгрома «коммунизма»; Англия ползает на брюхе перед Гитлером, боясь «коммунизма». Дайс может действовать таким же образом. Вовсе не невероятно, что в результате его усилий в нашей стране будет раздута антикоммунистическая истерия, за этим появится некий человек на коне, дабы «защитить» нас от выдуманной угрозы. И тогда в Соединенных Штатах воцарится фашизм»21.

Икес попытался обратить внимание на растущую угрозу, подготовил большую речь против Дайса и его комитета. Видимо, он не понимал тактики президента… ФДР категорически заявил: «Ради бога! Не делайте этого!» А комитет в разрекламированных слушаниях шельмовал «антиамериканцами» сотни людей. Публично, за исключением одного случая, ФДР не осуждал комитет, как-то раз квалифицировал обвинения Дайса в том, что Белый дом не сотрудничает с ним, как «чепуху»22. Очень темная история, имевшая одну светлую сторону для ФДР – на фоне истериков из комитета было легко выглядеть великим «прогрессистом».

Постепенно отстоялись критерии «антиамериканизма» в представлении комитета Дайса: «вера в полное социальное и расовое равенство», «замена общественной собственности частной», «забота правительства о народе» и т. д.23

VIII

Рузвельт крайне болезненно ощущал падение своего престижа. Нападки на президента множились со всех сторон, принявшие обещания ФДР на веру в кампании 1936 года были глубоко разочарованы. Печать, как обычно, обвиняла лично президента в неблаговидных делах. Громадное распространение получила сплетня: некий филателист принес в Белый дом свои лучшие марки и показал их Рузвельту, а когда восторженный коллекционер на мгновение отвернулся, президент Соединенных Штатов стащил несколько марок из альбома. Элеонора расплатилась с филателистом за мужа.

Сплетни, распространявшиеся о ФДР, – отражение морали сытых того общества. «Конечно, – значительно говорили они друг другу, – каждый в Вашингтоне знает: этот Тип подцепил гонорею от «Эл-а-нор» (ее заразил негр). Франклин Д. помирает от венерической болезни, поэтому «Эл-а-нор» курицей скачет по стране, после его смерти она передаст США русским… Тот Тип пытается уничтожить американский образ жизни… Улыбка того Типа – результат пластической операции, он и гроша не заработал за жизнь, живет на деньги мамаши, конечно, он еврей, происходит от голландских менял, всего-навсего нью-йоркский жид»24.

Рузвельт обычно не реагировал. Редкое исключение – пресс-конференция в 1937 году. В «семейном кругу», как выразился президент среди журналистов, он горько пожаловался на информационное агентство Макклюра, рассылавшее бюллетени для 270 газет. ФДР зачитал два таких бюллетеня. 1) «В конце прошлого месяца м-р Рузвельт был найден без сознания за своим рабочим столом. Врачи обнаружили у него на шее сыпь, что является симптомом тяжелого заболевания. Немедленно началось в строжайшей тайне лечение силами лучших специалистов с отстранением от работы. Этим объясняется поездка на юг без журналистов под усиленным эскортом военных кораблей». 2) «Недавно на частном банкете в Нью-Йорке представитель компании «Америкэн синамид» в крайней форме выразил озлобление к администрации, что типично для личного отношения многих правых лидеров промышленного и финансового мира. Упомянутый человек многословно развивал тезис о том, что «параноидный тип» в Белом доме ведет страну к гибели, наилучшее средство лечения – две меткие пули, и, если это случится, он первый купит бутылку шампанского, чтобы отпраздновать радостное событие»…

Вопрос: Вы занялись агентством?

Президент: Конечно, нет.

Вопрос: Разве за второй бюллетень нельзя привлечь к суду?

Президент: Как вы знаете, это бессмысленно. Президент США не вчиняет исков за клевету, а министерство юстиции не ведет таких дел.

Тем дело и кончилось, ФДР излил душу и успокоился. Судиться пришлось бы со многими. Владелец книжного магазина в Бостоне ответил на предложение продавать сборник речей президента: только в том случае, «если книга будет в переплете из его кожи». Таковы давние политические традиции в США. Некий американский острослов заметил, что в его стране строят триумфальные арки из кирпича, чтобы иметь под рукой необходимые метательные предметы, когда покажется герой.

Семья Рузвельтов жила под стеклянным колпаком. Многочисленные браки и разводы их детей смаковались на первых полосах газет. Джеймс, назначенный Рузвельтом в штат Белого дома, был партнером страховой компании. Не мытьем, так катаньем он побуждал фирмы, желавшие получить что-то у правительства, страховаться в его компании. По данным «Сатердей ивнинг пост», только на этих операциях Джеймс нажил до миллиона долларов. Эллиот пытался пробиться в деловом мире, широко используя имя отца. ФДР, например, коротко разъяснил владельцу «Атлантик энд пасифик компани» Дж Хартфорду, что заем 200 тыс. долл. Эллиоту «будет оценен». Хартфорд дал просимую сумму и «был снят с крючка» – дело шло к увеличению налогов с его фирмы. В обеспечение ему дали акции радиокорпорации. Затем акции пришлось вернуть Эллиоту, их стоимость Хартфорд вычел из своего подоходного налога, стоимость акций радиокомпании поднялась до миллиона долларов. Президент передал их второй жене Эллиота при разводе. Все это и многое другое служило пищей для бесконечных толков и пересудов.

Обозрев барометр общественного мнения, Рузвельт в 1938 году пошел на необычные шаги, чтобы поднять свое реноме. За кулисами он плодотворно совещался с представителями монополий, на авансцене под лучами прожекторов печати Рузвельт выступал в ослепительных доспехах борца против крупного капитала. В апреле 1938 года он создал временную национальную экономическую комиссию для расследования монополизации в американской промышленности. Президент требовал, чтобы комиссия приняла рекомендации по обузданию злоупотреблений крупного капитала.

Указав, что доходы 1,5 процента населения США равны доходам 47 процентов, Рузвельт привел слова американского деятеля XIX столетия Д. Вебстера: «Самое свободное государство на свете не может долго просуществовать, если законы имеют тенденцию создавать быстрое накопление богатств в немногих руках, оставляя большую часть населения в нищете». Рузвельт, как всегда, стремился показать преемственность своей политики в рамках духовного наследия Америки. Но дальше Вебстер говорил: «В таком случае народ должен ударить по привилегиям богатства; иначе влияние богатства ограничит и поставит под контроль изъявление народной воли». Этих слов Д. Вебстера ФДР не привел, хотя первый был деятелем буржуазной партии вигов, а второй именовал себя «прогрессистом».

Комиссия с большой помпой приступила к работе. Почти одновременно в том же 1938 году по злосчастному совпадению Франклин Рузвельт-младший женился на Этель Дюпон. Свадьба была отпразднована с королевской роскошью. В громадном особняке отца Этель – «совином гнезде» собрался весь клан Дюпонов. ФДР и Элеонора сидели рядом с теми, кого клеймил президент. Как водилось в семье ФДР, браки его сыновей не были долговечными, недолгим оказался семейный союз Франклина-младшего и Этель Дюпон, но еще долго появление президента на их бракосочетании приводилось как критерий его искренности.

Печать была не очень далека от истины. ФДР никогда не порывал со своим классом. Конечно, он был снобом, поддерживал тесные отношения с Асторами и Вандербильдами. Назначал на ответственные посты мультимиллионеров – припомним М. Тейлора, Э. Стеттиниуса, Н. Рокфеллера, А. Гарримана. Он любил отдыхать на борту роскошной яхты Асторов, доказывая, что отнюдь не является «предателем своего класса», как утверждали правые.

Труды временной национальной экономической комиссии продолжались до апреля 1941 года. Были исписаны горы бумаги, но принятые рекомендации не оправдывали своего названия. Комиссия высказала благие пожелания – уменьшить злоупотребления монополистов, ограничивающих свободную конкуренцию, а якорь спасения – помощь правительства бизнесу.

К 1938 году Рузвельт обнаружил, что поставлен конгрессом в жесткие рамки. Его чары рассеялись. Он предпринял отчаянную попытку вернуть свободу действий. Если он не убедил противников, – тогда убрать их! Необходимо провести «чистку». В марте 1938 года ФДР эффективно уладил разногласил с руководителем TVA А. Морганом, уволив его в отставку. «Это увольнение усилило патологический страх перед президентской диктатурой»25. В конгрессе продолжалось затянувшееся обсуждение предложений Рузвельта о реформе органов исполнительной власти, печать окрестила их «диктаторским законопроектом». Конгресс отверг его. Рузвельт рвал и метал.

На пресс-конференции в Белом доме журналисты обратили внимание на ятаган, лежавший на столе президента. ФДР гордо сообщил, что он может метнуть его на тридцать шагов так, что острие ятагана вонзится в стену. Ядовитый вопрос: «А как далеко вы можете забросить его по Пенсильвания-авеню (в конце ее находится Капитолий. – Н. Я .)?» Президент рассмеялся. Он не собирался никому мстить. Вскоре в Уорм-Спрингсе новая пресс-конференция. Рузвельт огласил следующее заявление.

«А. Я не имею никаких наклонностей стать диктатором.

B. У меня нет качеств, необходимых для хорошего диктатора.

C. Я слишком хорошо знаю историю и нынешние диктатуры, чтобы испытывать какое-либо желание заменить любой формой диктатуры существующую демократию в Соединенных Штатах».

Рузвельт с большой насмешкой отнесся к новой партии – национальных прогрессистов Америки, – возглавленной Ф. Лафоллетом. Они взяли себе эмблему – крест в круге. ФДР предложил добавить приветствие, «ибо только этого одного недостает партии. Я предлагаю: воздеть обе руки к небесам и поклониться. По крайней мере, это хорошо скажется на комплекции ее членов!»

Нет, ФДР не метил в диктаторы, он просто решил лично изгнать неугодных ему депутатов из конгресса – благо в 1938 году проводились очередные выборы.

Рузвельт занялся беспрецедентным делом: поехал по Соединенным Штатам, агитируя против тех, кого, по его мнению, не нужно было избирать. Рузвельт обрушился на «медянок», применив термин, которым именовали в 1861–1865 годах противников А. Линкольна. Турне Рузвельта озадачило избирателей.

Накануне выборов Рузвельт подчеркнул: «Сегодня фашизм, коммунизм и старый республиканизм тори не угрожают продолжению существования нашей формы правления. Однако я рискну сделать смелое сравнение: если американская демократия перестанет развиваться… тогда фашизм и коммунизм при поддержке, возможно неосознанной, со стороны старого республиканизма тори усилятся в нашей стране». Разъяснения ФДР оказались излишними: за исключением одного случая, всех кандидатов, против которых агитировал Рузвельт, избрали в конгресс. Представительство республиканцев в палате представителей удвоилось, они отвоевали и семь мест в сенате. «Новый курс», очевидно, утрачивал ценность в глазах избирателей. Итоги выборов глубоко потрясли Рузвельта: унизительно чувство бессилия.

На людях он сохранял бодрость духа. В декабре 1938 года, выступая перед студентами, он не знал меры шуткам: «Вы, видящие меня в первый раз, читали в газетах и слышали по радио, что я по меньшей мере людоед – сговариваюсь с коммунистами, уничтожаю богачей, разрушаю древние традиции. Иные из вас, быть может, думают, что я изобрел экономических роялистов, зловредные компании, ростовщиков. Шесть лет вы слышите, что я только и хлопочу, чтобы сбросить страну в войну, послать вас и ваших младших братьев на кровавые поля сражений в Европу, веду страну к банкротству и завтракаю каждый день жареным миллионером на блюде. На деле я умерен во всем – стою за мир в стране и за рубежом, верю в капиталистическую систему, а на завтрак ем яйца всмятку».

Но когда он снимал политический грим, а такого ФДР видели считанные, перед ними представал глубоко разочарованный и усталый человек.

Свою популярность, по крайней мере в кругах читающей публики, ФДР сумел точно измерить в 1937–1938 годах. С Розенманом он затеял многотомное издание своих речей и государственных документов. Они уже договорились – прибыль поровну! Издатель Б. Серф был полон скептицизма. Он напомнил, что способный заплатить 15 долл. за первые пять томов собрания сочинений ФДР, скорее всего, в лагере противников президента. Кроме того, литература такого рода не очень популярна. Удалось продать, например, только 1700 экземпляров аналогичного издания Г. Гувера. «Ну, если Гувер продал 1700 экземпляров, я продам миллион», – воскликнул Рузвельт. Доводы издателя о том, что в Вашингтоне собрали всего 334 заказа, а в ряде штатов книг вообще не покупают, на ФДР не подействовали. Он распорядился отпечатать собрание своих сочинений тиражом 25 тыс. экземпляров, разошлось – менее 4 тыс. Подождав довольно долго, издатель уценил их. Президент разъярился и отомстил: Серфу запретили показываться на глаза ФДР. Мелкий укол по самолюбию президента. В эти годы их было множество.

По-видимому, им овладело уныние. В декабре 1938 года ФДР назначил Гопкинса министром торговли. Гопкинс и другие считали, что президент заблаговременно поднимает популярность будущего кандидата от демократической партии на выборах 1940 года. Рузвельт не отрицал. Наверное, он с внутренней усмешкой следил за разговорами о будущем президенте – Г. Гопкинсе. Он давным-давно приказал ФБР установить подслушивающую аппаратуру даже на домашних телефонах Г. Гопкинса, Т. Коркорана и других высших советников. ФБР докладывало записи, представлявшие интерес для президента26. Наверное, так он чувствовал себя увереннее.

IX

«Президент, – писал С. Розенман, – испытал длинную серию неудач во внутренней политике за истекшие полтора года. Его престиж в стране и за рубежом серьезно пострадал. Я не знаю, какую дорогу он избрал бы в 1938 году, если бы события не приковали его внимание к международным делам. Я знаю, что он был разочарован в проведении дальнейших реформ. Я знаю, что коренным решением вопроса он считал не создание третьей либеральной партии, а объединение либеральных сил обеих партий. Могло бы случиться, что, если бы международные дела не отвлекли его внимание, он бы провел реорганизацию обеих партий до истечения своего второго президентства»27.

Тагвелл высказывает аналогичное суждение: «В 1939 году правительство не могло добиться никаких успехов. Нельзя было даже предложить новые законопроекты… Впереди лежало открытое море до того дня, когда в Польшу вторгся Гитлер, туман мог развеять только могучий ветер войны, любые иные меры во власти Рузвельта не принесли бы никаких результатов». Выход во внутренней политике, по мнению Тагвелл а, лежал в реорганизации партий в США. «Если бы Рузвельт дожил до того времени, когда он выставил свою кандидатуру на президентских выборах в пятый раз, он выступил бы не демократом, а «прогрессистом». Если бы не война, это случилось бы уже в 1940 году»28.

Очень возможно. Но нужно считаться с тем, что произошло. Перестройка партий так и осталась возможностью, суровой действительностью было то, что только война позволила Рузвельту продолжить успешную политическую деятельность. В Соединенных Штатах не прекращаются споры вокруг ФДР, оценки достижений великого президента противоречивы, его сторонники и противники проявляют редкое согласие только в этом пункте.

Несмотря на все усилия ФДР, «новый курс» не принес коренных улучшений. В стране насчитывалось около 10 млн. безработных. «Заправка насоса» создала для них искусственную занятость. За это пришлось расплатиться чудовищным ростом государственного долга, достигшим 34,7 млрд. долл. в 1938 году против 18,7 млрд. долл. в 1932 году. В 1939 году Соединенные Штаты занимали 17-е место среди 18 основных капиталистических государств по восстановлению уровня производства 1929 года. А ведь только в США претворялся в жизнь «новый курс».

В Вашингтоне больше не тешили себя надеждой, что удалось ввести экономическую жизнь в нормальную колею чрезвычайными мерами. Когда несколько влиятельных деятелей-демократов предложили ФДР в декабре 1938 года в интересах сплочения партии отказаться от WPA и PWA, президент холодно ответил: «В этом случае придется обратиться к федеральным войскам для поддержания порядка. Это даже может привести к революции или к попытке совершить революцию»29. Не ново. За шесть лет до этого, в 1932 году, мэр Чикаго А. Чермак на предложение легислатуры прекратить помощь 600 тыс. безработных ответил: «Вызывайте солдат, перед тем как закрыть пункты по выдаче пособий». Так что же изменилось в США?

На путях внутренней политики было невозможно вывести страну из кризиса, а продолжение его, вопреки всем усилиям Рузвельта, ставило под сомнение жизнеспособность капиталистической системы.

ФДР неизбежно платил цену за то, что «новый курс» не изменил основную структуру США. К 1938 году с 1933 года дивиденды возросли на 40 процентов, стоимость акций увеличилась в два – четыре раза, налогообложение богачей и сверхбогачей оставалось умеренным. Они реально ничего не потеряли при ФДР, если не считать надежд на более высокие прибыли. Это недополученное, помимо прочего, и было причиной ненависти многих в верхушке высшего класса к ФДР. Очень неглупый публицист М. Чалдс в серии статей в 1936–1938 годах пытался дойти до истоков ненависти этих, как он называл, 2 процентов американцев, но отказался вынести вердикт. Он сказал только: «Будущий историк будет не только озадачен, но станет в тупик». В одном он был твердо уверен: «Только одно может изменить позицию класса-ненависгника, и это, естественно, война… Не случайно те, кто с особой яростью накидывается на внутреннюю политику Рузвельта, снисходительно одобряют внешнюю политику президента». Острым классовым чутьем они понимали – ФДР ведет дело к войне.

Однако исследование его деятельности в сфере внешних дел куда более сложная задача, чем даже рассмотрение «нового курса» внутри страны, по многим причинам. Громадная фигура главнокомандующего американскими вооруженными силами в 1941–1945 годах оставляет в глубокой тени президента США кануна Второй мировой войны. Во главе воевавших Соединенных Штатов он преодолел многие трудности в схватке с державами «оси», но иные из этих трудностей – дело рук самого президента США в 1936–1939 годах.

У. Лангер и С. Глисон, авторы почитающегося в США классическим официального исследования американской внешней политики в 1937–1941 годах, открывают его ясным заявлением: «Бывшие члены кабинета, близкие к г-ну Рузвельту, как, например, мисс Перкинс и г-н Моргентау, характеризовали его как необычайно сложного человека, находившегося во власти ошеломляюще противоречивых мотивов. Если так, то тогда будущие биографы покойного президента найдут свою задачу не поддающейся решению, в то время как для нас обоих, не знавших лично г-на Рузвельта, было бы опрометчивым попытаться сделать больше, чем коротко охарактеризовать этого сложного человека. Достаточно заметить, поскольку это важно для внешней политики, что президент, несмотря на кажущуюся общительность, веселый и даже фривольный нрав, был очень сдержанным и замкнутым человеком… Покойный президент оставил относительно немного записок, дневников или воспоминаний, а ближайшие советники признают, что они были в неведении о его сокровенных замыслах, поэтому, по всей вероятности, никогда не будет получено надежных и подробных сведений о мотивах его внешней политики»30.

Сообщив об указанных прискорбных обстоятельствах, У. Лангер и С. Глисон – а их мнение разделяет вся академическая община американской исторической науки – написали два тома о четырех критических годах, предшествовавших вступлению США в войну. Более 1700 страниц убористой печати!

Подлинные мотивы ФДР в области внешней политики, натурально, установить необычайно трудно. После смерти Луи Хоу Рузвельт никого не посвящал в свои мысли, не исключая самого близкого к нему человека в последние годы жизни – Гопкинса. На совещаниях кабинета внешние дела не подвергались серьезному коллективному обсуждению, хотя бы из опасения утечки информации, не говоря уже о том, что ФДР запретил вести протоколы. Рузвельт часто предпочитал действовать в обход государственного департамента и через голову Хэлла. Зачастую он в большей степени полагался на суждения заместителя государственного секретаря – «великого молчальника» гротонца С. Уэллеса. Частные совещания с различными лицами по вопросам внешних дел затрагивали не существо политики, а ее тактику. В конце 1935 года Рузвельт написал Баруху: «Международные проблемы волнуют меня куда больше, чем внутренние, включая выборы». Редчайшее признание, проливающее свет на сокровенные мысли президента. Есть, однако, объективный критерий – то, что делал или не делал Вашингтон, достаточно вскрывает мотивы действий президента.

В июле 1936 года в Испании вспыхнул фашистский мятеж На стороне Франко открыто выступили Германия и Италия, законное правительство поддерживали демократические силы мира, в первую очередь Советский Союз. Англия и Франция, проводя политику невмешательства, пособничали агрессорам. Американский народ осудил вылазку фашизма на Пиренейском полуострове.

Правительство оказалось в затруднительном положении – объединенная резолюция конгресса о «нейтралитете» не предусматривала случая гражданской войны. Юридически Вашингтон не мог воспрепятствовать оказанию материальной помощи республике. Испанское правительство произвело небольшие закупки вооружения и военных материалов и в США. Государственный департамент объявил о введении «морального эмбарго» на торговлю с республиканской Испанией. Но именно моральные соображения двигали чистыми идеалистами, отправившимися из США воевать за испанскую и международную демократию в конце 1936 года. Они пробирались в Испанию, где составили прославленную интернациональную бригаду имени А. Линкольна. Из ее 3 тыс. человек 1800 героев сложили головы на испанской земле.

Эти и другие благородные люди олицетворяли рассвет мировой борьбы против фашизма, который, однако, не состоялся. ФДР был среди тех, кто жестко локализовал борьбу демократии против фашизма пределами Пиренейского полуострова. «Стремясь не допустить превращения конфликта в широкую войну, – замечает Р. Даллек, – Рузвельт был готов игнорировать международную практику, позволявшую торговать и посылать оружие республиканскому правительству Испании. Он не был заинтересован в то время в спасении Испании. Он только хотел, чтобы конфликт не вылился в общую войну в Европе»31.

Первым актом вновь открывшейся сессии конгресса 6 января 1937 г. было распространение объединенной резолюции о «нейтралитете» на гражданскую войну в Испании, причем ей была придана обратная сила! ФДР подписал резолюцию 8 января. Франко комментировал: «Президент Рузвельт поступил, как настоящий джентльмен. Его закон о нейтралитете, приостанавливающий экспорт военного снаряжения обеим сторонам, быстрота, с которой он принят и проводится в жизнь, являются жестом, который мы, националисты, никогда не забудем».

В июле 1937 года Япония напала на Китай. Боевые действия развернулись на громадных пространствах. Но президент «не нашел» состояния войны, и закон о «нейтралитете» не был применен к японской агрессии на Дальнем Востоке. Япония в громадной степени зависела от импорта из США, эмбарго на поставку стратегических материалов привело бы к прекращению японской агрессии (а она рассматривалась на Западе как прелюдия к войне против СССР) и одновременно обострило бы ее отношения с Соединенными Штатами. Чего и стремился избежать ФДР, надеявшийся отвести японскую угрозу от США и защитить американские интересы на Дальнем Востоке и Тихом океане руками других.

Позиция Вашингтона оказалась на руку японским милитаристам. Министр иностранных дел Японии Хирота заявил: «Отношение Америки к китайскому инциденту справедливо и правильно».

Напряженность в мире нарастала с каждым месяцем. В 1936–1937 годах агрессоры объединили свои силы, заключив «антикоминтерновский пакт». Советский Союз неустанно звал правительства и народы встать на путь коллективной безопасности, ибо только единый фронт мог остановить сползание к войне. Советское правительство считало, что особенно важны совместные действия СССР и США в рамках системы коллективной безопасности. Еще в декабре 1933 года СССР предложил заключить пакт о ненападении между Советским Союзом, США, Китаем и Японией. ФДР ответил, что США готовы оказать СССР «моральную поддержку». Американские деятели с неописуемой наивностью верили, как писал Буллит Рузвельту, что «Советское правительство бесконечно оценит моральную поддержку США в деле предотвращения войны с Японией и мы практически сможем потребовать и получить все, что хотим»32. Они там, в дипломатическом ведомстве США, напрочь рехнулись!

После начала японской агрессии в Китае советская дипломатия вновь поставила перед Рузвельтом вопрос о Тихоокеанском пакте. На что ФДР ответил советскому полпреду Трояновскому: «Пакты не дают никакой гарантии, им нет веры… Главная гарантия – сильный флот… Посмотрим, как выдержат японцы морское соревнование»33. Он не желал брать на себя какие-либо обязательства.

В частных беседах ФДР уже с 1935 года крепко высказывался в адрес фашистских заговорщиков. Допущенные в Белый дом выслушивали рассуждения ФДР: «Этому должен быть положен, конец. Почему миролюбивые народы не могут объединиться и послать агрессоров в сумасшедший дом? Должен быть найден способ запереть их так, чтобы они не причиняли вреда. Нужен санитарный кордон, такой же карантин, какой устанавливается против эпидемии заразной болезни»34.

Однако ни политика США, ни публичные высказывания самого ФДР в канун второй мировой войны не отражали этой точки зрения, за исключением речи Рузвельта в Чикаго 5 октября 1937 г. Он избрал этот город специально – здесь находился оплот «изоляционистов». Рузвельт в сильных выражениях охарактеризовал «нынешнее царство террора и международного беззакония», когда «мир, свобода и безопасность 90 процентов человечества находятся под угрозой со стороны остальных 10 процентов». ФДР указал, что ни один народ не может считать себя изолированным от остального мира. «К сожалению, эпидемия беззакония распространяется. Когда вспыхивает эпидемия заразной болезни, общество объединяется и устанавливает карантин больных, с тем чтобы предохранить себя от болезни… Война – зараза, независимо от того, является ли она объявленной или нет».

Речь Рузвельта в Чикаго, получившая название «карантинной речи» (ФДР использовал излюбленное выражение Икеса), вызвала самые оживленные отклики. На следующий день на пресс-конференции под градом точных вопросов ФДР показал свои незаурядные дипломатические способности.

«Вопрос: В своей речи вы, по-видимому, имели в виду нечто большее, чем моральное негодование. Что это, подготовка к сотрудничеству?

Президент: К чему?

Вопрос: Что-то предполагается? Вы изменили свою позицию?

Президент: Нет, всего-навсего произнесена речь.

Вопрос: Хорошо, но как же примирить все это? Согласны ли вы, что речь идет об отказе от нейтралитета?

Президент: Ни в коем случае, нейтралитет может быть расширен».

Экономические санкции? ФДР категорически отрицал. «Быть может, речь идет о совместных действиях миролюбивых народов? «ФДР: «Мы изыскиваем пути к миру».

Новый вопрос: «Не будет ли созвана конференция?»

Ответ: «Нет. Конференции бесполезны».

«Вопрос: Не будет ли почти неизбежным, если выработают любую программу, что наш нынешний закон о нейтралитете будет изменен?

Президент: Не обязательно. Это интересно.

Вопрос: Да, действительно интересно! Вы говорите, что нет противоречия между вашей речью и законом о нейтралитете. На мой взгляд, речь и закон противоречат друг другу, а ваши объяснения не удовлетворяют меня.

Президент: Подумайте, Эрнст (Линдли).

Вопрос: Я думаю уже несколько лет и уверен, что речь идет о совершенно противоречивых вещах. Как можно быть нейтральным, если вы стоите на стороне одной группы стран?

Президент: Что вы имеете в виду «стоять на стороне»? Вы говорите о договоре?

Вопрос: Вовсе нет. Я имею в виду действия миролюбивых народов.

Президент: Есть еще множество методов, которые никогда не были испробованы.

Вопрос: Но по крайней мере выражения «карантин агрессоров» и «другие народы мира» вовсе не показывают нейтральной позиции.

Президент: Я не могу дать вам ключ к этому. Вы должны думать сами. У меня есть одна мысль»35.

Большего ни журналисты, ни страна не добились от своего президента, он остался единоличным владельцем сокровища – некоей сверхценной «мысли».

Хэлл был поражен личным творчеством президента: в тексте речи, предварительно просмотренном в госдепартаменте, упоминания о «карантине» не было. «Президент лично несет ответственность за эту вставку», – вспоминал Хэлл в 1948 году.

Рузвельт считал, что его речь встретила враждебный прием. «Ужасно, – заметил он Розенману, – оглянуться назад, когда вы пытаетесь вести вперед, и обнаружить, что за вами никто не следует». То было явное преувеличение: несмотря на исступленную кампанию «изоляционистов», заявивших, что, выступая в Чикаго, ФДР хотел отвлечь внимание народа от провала «нового курса», страна в целом весьма положительно оценила «карантинную речь». Если бы ФДР пошел дальше, отстаивая коллективную безопасность, он, несомненно, имел бы национальную поддержку.

Упражнения в ораторском искусстве в Чикаго были предназначены не для внутреннего потребления – мобилизовать общественное мнение в США, а чтобы подбодрить тех, на других континентах, кто наиболее активно выступал против агрессии. Через несколько дней после «карантинной речи» ФДР объявил, что США примут участие в конференции в Брюсселе, созванной Лигой Наций для обсуждения нарушения договоров Японией. На конференции, проходившей в ноябре 1937 года, Советский Союз настаивал на применении коллективных мер против агрессора в соответствии с уставом Лиги Наций. Представители западных держав, отклонив их, назойливо внушали советской делегации: почему бы СССР единолично не взяться за борьбу с Японией, не послать, например, эскадрильи на Токио, чтобы образумить японцев. Эти домогательства остались безрезультатными.

Анализируя американо-советские отношения, полпред СССР в США А.А. Трояновский 14 декабря 1937 г. отметил «прохладное отношение к нам». Что до перспектив, то, «даже если бы нам пришлось кооперировать в области международной политики, это будет брак по расчету, а не по любви, т. е. все будет делаться постольку поскольку… Я даже думаю, что если бы мы одни втянулись в военный конфликт с Японией, то сначала бы нас в этом отношении поддерживали, а в случае решительного разгрома японской армии симпатии быстро повернулись бы в сторону японцев, против нас, начались бы крики о красной опасности и выражение сочувствия бедным японцам»36.

В Лондоне, Париже и Вашингтоне никак не хотели расстаться с надеждой толкнуть державы «оси» против СССР. Западные политики с огромным рвением и неистощимой изобретательностью упорствовали в достижении этой цели. Они шли на унизительные уступки державам «оси», надеясь откупиться от них за счет других народов.

В марте 1938 года Германия захватила Австрию. Советский Союз выступил за коллективные меры. Вашингтон не ответил, ибо, замечает Хэлл, «отрицательный ответ был предрешен». Следующей жертвой Гитлер наметил Чехословакию. Советский Союз был готов прийти ей на помощь, даже если бы от Чехословакии отступилась ее союзница – Франция. Стоило правительству Бенеша оказать вооруженное сопротивление – и в начавшейся войне Германия при ее тогдашнем военном потенциале была бы быстро разгромлена; против нее выступили бы СССР, Франция и Англия, правительства которых едва ли могли игнорировать волю своих народов.

Этого исхода, как огня, боялись правители Запада. Британский премьер Н. Чемберлен взял инициативу сговора с Гитлером. ФДР? В конце лета и в начале осени 1938 года он был занят «чисткой» конгресса, однако нашел время для участия в подготовке позорной сделки в Мюнхене. 26 сентября в посланиях Гитлеру, Бенешу, Даладье и Чемберлену ФДР выразил «горячее желание», чтобы они не прерывали переговоров.

27 сентября ФДР обратился с посланием к Муссолини, предлагая ему взять инициативу созыва конференции Германии, Италии, Англии и Франции для разрешения кризиса. Когда в Вашингтоне узнали, что Чемберлен принял приглашение Гитлера, ФДР направил ему лаконичное послание: «Молодец!» С этим напутствием из Вашингтона Чемберлен отправился в Мюнхен, где 29–30 сентября была решена судьба Чехословакии.

Мюнхенцы предотвратили войну и неизбежный крах гитлеровского режима. 5 октября Рузвельт пишет Чемберлену: «Я полностью разделяю вашу надежду, что ныне впервые за многие годы существует величайшая возможность установить новый порядок, основанный на справедливости и законе. Официально правительство США одобрило результаты Мюнхена. В начале октября 1938 года ФДР шутливо пишет другу: «Я провел две трудные недели, но морское путешествие (еще летом.-Я. Я) дало мне возможность пережить их, если не считать затянувшегося глупейшего насморка. Несколько дней назад я хотел убить Гитлера и отрезать собственный нос. Сегодня я дружески настроен к носу и не испытываю больше желания умертвить фюрера».

Так-то оно так. Только кризис, завершившийся мюнхенским сговором, в США умышленно использовали для пробуждения в народе понимания военной опасности. С 12 по 30 сентября девятая студия радиокомпании Си-би-эс провела 85 передач, по большей части прямых из Европы. Миллионы и миллионы у приемников ужасались истерическим речам Гитлера, рыку нацистских сборищ. Они остро ощущали свою беспомощность, и чувство страха поползло по американским домам. Выводы: опрос журнала «Форчун» показал, что только 11,6 процента сочли мюнхенское соглашение похвальным, 76,2 процента уверовали – США примут участие в войне в Европе (полтора года перед этим – только 22 процента). Си-би-эс удовлетворенно подтвердила итог: радио «теперь не только распространяет новости, но и выступает как социальная сила».

Группе артистов пришла в голову идея – проверить, как отреагирует радиоаудитория на тревожные сообщения. В конце октября они вышли в эфир с передачей «Война миров» по Г. Уэллсу, расписав вторжение марсиан в США. Передачу с места «вторжения» вел Орсон Уэллес. Голосом ФДР читалась прокламация о введении чрезвычайного положения, репортаж о «наступлении» марсиан на Нью-Йорк на разные голоса и пр. Дикая паника охватила США, миллионы людей снялись с мест. С трудом удалось убедить, что это только инсценировка романа. О. Уэллеса с приятелями едва не линчевали. Через несколько дней Рузвельт зазвал его в Белый дом и проникновенно произнес: «Знаете, Орсон, вы и я – два лучших актера в Америке». Как понять?

Хотя публично Ф. Рузвельт продолжал сохранять спокойствие, он не мог не понимать, что не за горами война в Европе. Естественно, как и другие политики Запада, он ожидал, что новый военный конфликт начнется с похода Германии на Восток – против Советского Союза. Это направление агрессии никоим образом не беспокоило Вашингтон, напротив, американские политики приветствовали бы германо-советскую войну. Отсюда равнодушие ФДР к отношениям с СССР, как отмечал Временный Поверенный в делах СССР в США Уманский 11 ноября 1938 г. в письме наркому иностранных дел СССР Литвинову: «Никаких признаков того, что сколько-нибудь существенное оживление отношений с нами входит в расчеты Рузвельта, за последнее время не было». 14 ноября нарком отвечает: «Пятилетие установления отношений мы отметим в печати весьма скромно. Трудно говорить о значении этого события, умалчивая о причинах отсутствия надлежащего политического эффекта»37.

Но после Мюнхена ФДР был серьезно озабочен возможностью дальнейших уступок западных держав Гитлеру, которые могли серьезно затронуть интересе Соединенных Штатов. 9 октября ФДР в беседе с Икесом сказал, что не исключены и такие события: «В интересах удовлетворения колониальных аппетитов Германии Англия может предложить ей Тринидад и уговорить Францию уступить немцам остров Мартинику. Германия получит сильные опорные пункты у нашего восточного побережья, равно как у побережья Центральной и Южной Америки.

Затем Соединенным Штатам будет предложено согласиться на передачу этих островов «в интересах международного мира». Президент решил, что, если это случится, к островам будет немедленно направлен американский флот, чтобы занять их»38. Тринидад не Чехословакия!

После Мюнхена Рузвельт исподволь готовит руководителей страны к мысли, что Англия и Франция – естественные союзники Соединенных Штатов. Р. Небергеру, влиятельному издателю, а впоследствии сенатору, ФДР разъясняет: истинная граница обороны Соединенных Штатов лежит «в трех-четырех тысячах миль» от их побережья, то есть в Европе. Британские острова – американский бастион, а страны Западной Европы – буфер между США и Германией.

31 января 1939 г. Рузвельт провел секретное совещание с членами сенатского комитета по военным делам. Поводом для него послужила катастрофа нового бомбардировщика, среди погибших оказался французский офицер. «Изоляционисты» подняли большой шум. На совещании ФДР подробно изложил свои взгляды на международную обстановку с точки зрения американских интересов. Как бы ни началась война в Европе, заявил ФДР, с похода на Восток или на Запад, точно предсказать нельзя, ибо Гитлер – «безумец», ее исход без материальной помощи США, Англии и Франции, в первую очередь самолетами, приведет к торжеству держав «оси» в Европе. Далее: «Африка падет автоматически. Это очевидно, ибо Африка на 95 процентов колония». «Но мы, – саркастически заметил Рузвельт, – мирные люди, и нас это не касается». Какие же последствия будет иметь победа держав «оси» в Старом Свете для Америки?

«Следующая совершенно несомненная цель, предложенная братцем Гитлером во вчерашней речи (30 января 1930 г. – Н.Я.), – Центральная и Южная Америка. Гитлер будет господствовать в Европе и заявит Аргентине: «Приношу тысячу извинений, но мы не будем покупать вашу пшеницу, мясо или кукурузу, если вы не подпишете эту бумагу». А в бумаге будет сказано: «Во-первых, мы приобретаем вашу кукурузу в обмен на наши товары, мы приобретаем ваш скот в обмен на наши товары, мы оплатим вашу пшеницу нашими товарами и сами выберем, какие товары давать вам. Во-вторых, вы должны вверить нашим офицерам вашу оборону и военную подготовку. Ах, да, чуть не забыл, вы можете сохранить свой флаг».

Так вот, если бы мы были аргентинцами, мы подписали бы эту бумагу, ибо запрет экспорта нашего скота, пшеницы и кукурузы в Европу приведет к банкротству страны. Затем настанет черед Бразилии, где уже живут 250 тыс. немцев…

Центральная Америка? При соответствующей подготовке и умении сыскать нужных людей революция в любой из стран Центральной Америки стоит от 1 млн. до 4 млн. долл. Иными словами, это только финансовый вопрос.

Все это вы должны помнить. Сколько от Юкатана до Нью-Орлеана и Хьюстона? Сколько от Тампико до Сент-Луиса или Канзас-Сити? Сколько?

Не говорите, что это химера, не говорите, что это выдумка. Мог ли кто-нибудь из вас шесть лет назад помыслить, когда этот Гитлер пришел к власти, а Германия была полнейшим банкротом, страна, задолжавшая всем, дезорганизованная, которую вообще нельзя было рассматривать как силу в мире, мог ли кто-нибудь вообразить, что через шесть лет она будет безраздельно доминировать в Европе? Именно поэтому мы не можем позволить себе роскошь рассиживаться здесь, воображая, что перед нами всего-навсего химера… Идет постепенное окружение Соединенных Штатов, уничтожается наша первая линия обороны. А она проходит в Европе и по Средиземному морю…

Кажется, Артур Крок заявил: «Разве это не против нейтралитета?» (в «Нью-Йорк таймс» в связи с катастрофой самолета. – Н. Я.). Можно сказать и так. Но я сделаю все возможное как главнокомандующий вооруженными силами и как глава правительства, чтобы не допустить отправки военных материалов в Германию, Италию или Японию. Почему? Потому что самозащита – часть американской политики. И я сделаю все, что в моих силах, чтобы сохранить независимость других стран, представляя им все за наличный расчет, то есть примерно сорока или пятидесяти государствам. В этом и состоит внешняя политика Соединенных Штатов»39.

Содержание речи покрытой дружными аплодисментами, сохранялось в тайне, в газеты проникла извращенная версия: президент якобы заявил, что «американская граница проходит по Рейну». Белый дом дал разгневанное опровержение.

Перед представителями печати Рузвельт выразился энергичнее: «Так мог сказать только болван».

X

Распри «изоляционистов» с администрацией касались методов достижения целей США, конфликт лежал главным образом в сфере идей. Поход к военной подготовке носил двухпартийный характер. ФДР, всегда выступавшему за укрепление вооруженных сил США, в первую очередь флота, не приходилось тратить сверхчеловеческие усилия для доказательства этого. Конгресс понимал президента и поддерживал его в военных делах.

Хотя после Второй мировой войны в Соединенных Штатах «изоляционистов» задним числом поносили за то, что они якобы подорвали военные возможности страны, упреки такого рода при ближайшем рассмотрении несостоятельны. В конечном счете Соединенные Штаты были посредственно подготовлены к войне. Это установлено вне всяких сомнений. Однако к какой войне? Никто в США, как, впрочем, и другие, не предвидел размаха вооруженной борьбы в 1939–1945 годах. Просчитались как «изоляционисты», так и правительство. Но в 30-х годах между ними не было разногласий о военных ассигнованиях, что в конечном счете определяло строительство вооруженных сил. Их размеры планировались, исходя из большой стратегии Вашингтона: США выжидают на первом этапе большой войны за океанами, если и когда она разразится.

С первого года своего президентства Ф. Рузвельт непосредственно занимался проблемами вооруженных сил. Ассигнования на строительство флота уже в 1934 году (238 млн. долл.) открыли новый тур гонки вооружений: ни одна другая страна в мире, включая агрессоров, не могла за год истратить такие средства. В январе 1938 года ФДР потребовал и в мае получил у конгресса 1 млрд. долл. для флота «двух океанов».

Не остались обделенными и наземные силы: при вступлении ФДР в должность в 1933 году они насчитывали 118 тыс. человек, а уже в 1935 году армия увеличилась до 165 тыс. человек. Численность сухопутных вооруженных сил отнюдь не являлась показателем размаха военных усилий страны. ФДР понимал, что будущая война – война моторов, состязание экономической мощи противников. Президент вплотную занялся вопросами военной экономики по крайней мере уже с 1937 года. Вначале этого года по секретному указанию ФДР началось накопление стратегических материалов. Хаос капиталистической экономики известен, однако в 1938 году правительство приступило к распределению «учебных и экспериментальных» военных заказов на частных заводах.

В октябре 1938 года, сразу после Мюнхена, ФДР добился ассигнования 349 млн. долл. для материального обеспечения 4-миллионной армии. Ускорилось военно-морское строительство. В интервью 16 октября 1938 г. ФДР подчеркнул оборонительный характер этих мер: «Все знаки указывают – для нужд обороны родины». На секретном совещании с командованием вооруженных сил 14 ноября ФДР говорил другим языком: для обороны Западного полушария «от Северного до Южного полюсов» Соединенные Штаты должны иметь в строю 20 тыс. самолетов и строить ежегодно 24 тыс. самолетов. Германия, объяснял президент, производит в год 12 тыс. самолетов против 4,8 тыс. в Англии и 3,6 тыс. во Франции. Американская помощь компенсирует слабость англичан и французов в воздухе. Советское полпредство в Вашингтоне в эти дни лаконично информировало Москву: «Сейчас альфа и омега его (Рузвельта. – Н.Я.) политики – форсирование военного, морского и авиационного строительства, на которое он возлагает также преувеличенные надежды экономического оживления»40.

В ежегодном послании конгрессу 4 января 1939 г. прозвучали непривычные для американцев нотки. Впервые, если не считать чикагской эскапады 1937 года, ФДР достаточно ясно изложил свое отношение к международным делам. Он с большой гордостью отозвался о «новом курсе», создавшем в социальной и экономической областях оборону, «столь же необходимую, как сами вооружения», ибо «мы ныне куда более мудрая и крепкая нация, чем были в 1929 или в 1932 году». Обозревая мир из Вашингтона, Рузвельт утверждал: «Вокруг нас везде бушуют необъявленные войны – настоящие и экономические. Везде вокруг нас существует угроза новых агрессий – военных и экономических… Приходят такие времена в жизни людей, когда они должны быть готовы защищать не только свои очаги, но самые основы веры и человечества, на которых стоят их храмы, их правительства и сама их цивилизация». За смелым вступлением прозвучали очень несмелые слова: «Есть много методов, за исключением войны, но значительно более сильных и эффективных, чем простые слова, донести до сознания правительств-агрессоров единую волю нашего народа». Какие? Президент походя указал: «Мы поняли на опыте, что, когда мы сознательно стремимся быть нейтральными, наши законы о нейтралитете могут быть несправедливыми – в действительности они могут оказывать помощь агрессору и лишать этой помощи жертву агрессии».

Президент недвусмысленно высказался против «диктатур» в мире. ФДР имел в виду и определенные круги в собственной стране. Своим ФДР объяснил фразеологию послания так: некоторые промышленники считают, что «мы можем иметь дело с Гитлером». Неверно. «Да, мы можем иметь дело с ним, но при этом мы утратим все, за что стоит Америка». 2 февраля 1939 г. ФДР рекомендовал сыну Джеймсу изучить коллективный труд либеральных экономистов. Там, между прочим, говорилось: «Существует опасность, что бизнесмены, разделяющие дьявольскую теорию правления, попытаются использовать свою экономическую власть для подавления демократии и установят вместо нее диктатуру в своих интересах… Такая диктатура поднимет экономическую активность, однако она будет во все возрастающей степени посвящать свои усилия производству орудий уничтожения, что рано или поздно погрузит страну в кровавую баню войны»41.

В книге, в то время евангелии «ньюдилеров», развивались теории, близкие сердцу Рузвельта. Хотя бег времени ускорялся с каждым днем и контуры Армагеддона (по тогдашним масштабам!) были отчетливо видны, он по-прежнему считал, что путь тоталитаризма заказан для Соединенных Штатов. Вот на что надеялся президент: «Диктатура может использовать все силы регламентированной нации. Объединенную мощь демократической нации можно использовать только тогда, когда народ знает, по современным образовательным критериям, что происходит и куда он идет, когда он убежден, что получает достаточную, принадлежащую ему по праву долю в материальной и духовной областях». В этом ФДР усматривал различие между буржуазной демократией и фашизмом.

Его призыв «Нельзя выжить, если начать готовиться к войне после нападения!» отвечал тогдашней обстановке. Биографы ФДР своеобразно обращаются с его духовным наследием. Розенман, выпуская биографию Рузвельта в разгар американской агрессии в Корее, привел указанные извлечения из послания президента и заключил: «Эти заявления – аксиома в 1952 году, однако в начале 1939 года они были новы и их следовало постоянно повторять»42. И ныне в США постоянно повторяют этот прием Розенмана.

XI

Рузвельт говорил, опираясь на точное знание намерений гитлеровского руководства. По крайней мере с середины 30-х годов он был в курсе многих секретных решений Гитлера. Уже через месяц после сверхсекретного выступления Гитлера в рейхсканцелярии 5 ноября 1937 г., в котором фюрер изложил свою программу захватов, его текст был у ФДР. Президент распорядился после этого перевести из Праги в Берлин на ту же должность скромнейшего торгового атташе С. Вуда. Этот ас разведки докладывал непосредственно Рузвельту. Инженер по образованию, Вуд давал компетентные оценки военных возможностей Германии43.

В США Рузвельт использовал для выполнения самых деликатных поручений давнего приятеля юриста с Уолл-стрит У. Донована. Он колесил по Европе – встречался с Гитлером (о чем говорил – неизвестно), с Муссолини (версии опубликованных бесед банальны). Донован был в штабах итальянской армии во время захвата Эфиопии, его радушно принимали франкисты в Испании, поднявшие мятеж против законного правительства. В его биографии туманно сказано: «Он разъезжал как частное лицо, но президент Рузвельт заранее знал о его выездах»44.

Для ФДР политика кабинетов в Западной Европе была открытой книгой. Он был в курсе усилий мюнхенцев толкнуть агрессоров на Советский Союз. ФДР отличало от малодальновидных, правивших в Лондоне и Париже, понимание, что события могут пойти далеко не так, как считали ослепленные антикоммунизмом. Уравнение, которое пытался тогда решить Запад, имело много неизвестных, в первую очередь непредсказуемость намерений гитлеровского руководства. Куда будет нанесен первый удар – на Восток или на Запад? Мюнхенцы делали все, чтобы направить агрессию против СССР, но Гитлер и Кº определенно не приручались, хотя и разглагольствовали о своей ненависти к коммунизму на каждом шагу.

Отсюда забота ФДР о всемерном расширении американской разведки. Вероятно, в это время он присмотрелся к У. Черчиллю, требовавшему в любом случае держать порох сухим в высших интересах Запада. Примерно на тех же ролях, на каких находился У. Донован при Рузвельте, в Англии был У. Стефенсон при находившемся не у власти Черчилле. Канадец-мультимиллионер Стефенсон постоянно посещал Германию, был принят высшими руководителями рейха. В назидание они подробно рассказывали ему, как именно расправятся с Советским Союзом. Это устраивало, но что случится, если мощь держав «оси» будет обращена против Запада? Эти проблемы негласно обсуждались Стефенсоном с Донованом, ФДР был в курсе происходившего. Он одобрил и оказал всяческую поддержку складывавшемуся совместному предприятию Стефенсона – Донована – работе по раскрытию секрета новинки – шифровальных машин потенциальных противников.

Едва ли Рузвельт по большому счету доверял правительству Чемберлена. Но Британские острова нельзя было никак упустить. ФДР находился в очень щекотливом положении, он никак не мог, да и не хотел преждевременно раскрывать свои карты, тем более впутываться в политические дрязги в Англии. Однако потенциал Интеллидженс Сервис – что за приз! ФДР нашел выход. Летом 1939 года США посетила английская королевская чета. Рузвельт знал: как это ни отдавало средневековьем, английские спецслужбы формально подчинялись королю в интересах преемственности правления. Президент откровенно поделился с Георгом VI «идеями на случай войны». Он рассказал об усилиях США по наращиванию военной мощи, развертыванию флота в Атлантике и прочем в том же роде. Все неофициально и без обязательств. В том же духе по возвращении короля в Англию командование английских спецслужб было уведомлено: Рузвельт – «свой» – и санкционировало негласное сотрудничество с американскими спецслужбами.

Эти серьезнейшие проблемы решались Рузвельтом под аккомпанемент шумной кампании в США. Конгрессмен Г. Фиш предрекал: Соединенные Штаты-де возвращаются на положение английской колонии. Другой умник из Капитолия – Г. Тинкхэм – утверждал: «Ныне зловещая тайная дипломатия руководит американской внешней политикой». А сенатор Бора предлагал президенту осведомиться у королевской четы, когда их величествам будет угодно вернуть долг США – 21 385 млн. долл. американских займов с процентами, взятых в Первую мировую войну. Рузвельт посмеивался.

Он несомненно, даже подчеркнуто, выступал за укрепление американских вооруженных сил, чтобы отбиться на худой конец от агрессоров. Так, на том этапе военная подготовка Рузвельта, однако, имела и ближайшие цели. Английский разведчик Ф. Винтерботтом провел 30-е годы в Германии, был принят высшими чинами рейха. Они, зная о его профессии, назойливо раскрывали перед ним для передачи в Лондон планы нападения на СССР и пр. В выпущенных спустя сорок лет мемуарах он написал о позиции Запада перед лицом фашистской Германии, решившейся на войну: «Так чего же мы в действительности хотели? Конечно, уничтожения двух самых разрушительных тоталитарных сил XX столетия – нацизма и коммунизма. Могли бы мы отвлечь «завоевательное безумие» Гитлера от Европы, если бы мы быстро расширили нашу истребительную авиацию, танковые войска, противотанковую оборону с орудиями типа немецкого 88 мм, с тем чтобы сорвать любой «блицкриг»? Могли бы мы и французы намекнуть, что сохраним нейтралитет, если Гитлер оставит Западную Европу в покое и пойдет на Восток? Французы были бы с нами в этом. Вопрос в том, взял бы Гитлер приманку и был бы достаточно удовлетворен, чтобы выполнять условия сделки. Я, знавший Гитлера лично, видевший его патологическую ненависть к коммунизму и фанатическую решимость уничтожить его, считаю, что это было бы возможно»45. Слова не дилетанта, автор – «выдающийся офицер разведки, его свершения монументальны», скажет о книге бывший директор ЦРУ Р. Хелмс.

Все сорвалось, сетует Винтерботтом, ибо правительство Чемберлена не удалось уговорить резко усилить военную мощь, с тем чтобы отвадить Гитлера от похода на Запад. «Умиротворение», не подкрепленное силой, навлекло беду на Англию и Францию. ФДР, вне всяких сомнений, уже тогда видел в этом слабость политики Лондона и Парижа. Он, как мог, попытался подкрепить ее в доступной сфере – военном строительстве США.

Миллиард шестьсот миллионов долларов, испрошенных и полученных Рузвельтом у конгресса на военные цели в 1939 году, яснее слов говорили о том, что он действовал соразмерно ухудшению обстановки в мире. (Военные расходы: в 1938 г. – 1,1 млрд. долл., в 1937 – 986 млн., в 1936 – 942 млн., в 1935 – 820 млн., в 1934 г.– 550 млн. долл.) Военные ассигнования Рузвельта укрепили мощь страны – армия увеличивалась до 220 тыс. человек, авиации надлежало иметь 8500 самолетов, – но не международный мир. Руководители «оси» не приняли их в расчет – до Америки далеко.

XII

Фашистские агрессоры, окрыленные Мюнхеном, весной 1939 года открыли карты. 15 марта Германия захватила оставшуюся часть Чехословакии. 7 апреля Италия оккупировала Албанию. Политика «умиротворения» Запада терпела банкротство. Однако Вашингтон все еще не расстался с иллюзиями. А. Берли 17 марта записывал в дневнике: «Президента не очень тревожит это (ликвидация независимости Чехословакии. – Н. Я.), возможно, подобно многим англичанам, он считает, что германское продвижение на Восток принесет по крайней мере облегчение европейским демократиям». Американский народ негодовал, правительство бездействовало.

Президенту после захвата Албании советовали по крайней мере заморозить итальянские активы в США. Моргентау развил идею: следует создать лигу «неагрессивных держав», которые ограничат экспорт стратегических материалов в страны фашистской «оси». ФДР 10 апреля отверг эти предложения, ибо в случае их принятия потребовалось бы сотрудничать с Советским Союзом. Моргентау оказался невнимательным, не рассмотрел последовательности американской политики. Признавая 1 апреля режим Франко де-юре, Соединенные Штаты делали это, по словам заведующего европейским отделом госдепартамента Моффе, «частично потому, что к этому времени только мы и Советская Россия не признали неизбежное, что создавало крайне неудобное для нас содружество».

Итак, никаких действий, могущих создать впечатление единой позиции Соединенных Штатов и СССР.

Понимал ли Рузвельт последствия всего этого? Конечно, да! Еще в 1933 году ФДР согласился с Литвиновым о мировом значении сотрудничества с СССР, присовокупив, что «сознает важность вопроса, могущего означать разницу между войной и миром в 50 лет». Только выводы из этого никак не устраивали Вашингтон. Буллит как-то обмолвился в беседе с Председателем Совета Народных Комиссаров: «Да, конечно, для вас самое главное – это мир. 15 лет мира, и вы будете держать весь мир в руках»46. Итак, не дать социализму, оплотом которого был СССР, мира, в условиях которого могли быть продемонстрированы его преимущества.

Исторически американские деятели морализируют по любому поводу. Случившееся в Европе давало возможность прочитать европейцам отличную проповедь, не уступавшую даже Нагорной проповеди. Уоллес рванулся принять участие в словесной пробе сил. ФДР написал министру: «Оба сумасшедших (Гитлер и Муссолини. – Н.Я.) уважают силу, и только силу. Они попытаются третировать ваше заявление. Существует опасность, что народы других стран и некоторые люди в США будут рассматривать ваши усилия как обращение с проповедью к бешеной собаке. Престиж вашего имени настолько важен в мире, что, на мой взгляд, им нельзя сейчас рисковать. В настоящее время целесообразно использовать такие методы, которые дадут возможность вбить клин между двумя безумцами».

Президент проявил удивительную ясность ума: справедливо указал на значение «силы» для фашистских диктаторов, едко высмеял тех, кто обращается к ним со словами, тонко польстил самолюбивому министру, оберегая чистоту его имени. Отправив 14 апреля ответ Уоллесу, ФДР на следующий день сделал то, что признал совершенно бесполезным в письме министру накануне: сам обратился с личным посланием к Гитлеру и Муссолини. ФДР просил их дать заверения, что в течение десяти лет они не нападут ни на одну из перечисленных стран Европы и Ближнего Востока. Если такие заверения будут даны, тогда Соединенные Штаты «с удовольствием» примут участие в переговорах о разоружении и расширении международной торговли, снижении тарифов.

ФДР перечислил упомянутые страны – получилось 31 государство. Лангер и Глисон, правда, замечают: «Психологи могут вывести некоторые заключения из того факта, что президент в черновике послания случайно пропустил Советский Союз, который в окончательном тексте послания фигурирует как «Россия»«47. Фашистские разбойники не вникли в тонкости психологии.

16 апреля, когда в Риме получили послание Рузвельта, там находился Геринг. Он прочитал документ вместе с Муссолини. Немецкий гость заметил: послание свидетельствует о неизлечимой душевной болезни, дуче уточнил диагноз: прогрессирующий паралич. Муссолини объявил, что на него не производят впечатления «абсурдные» предложения и «мессианские послания».

Гитлер поначалу решил не отвечать «этому презренному», однако, поразмыслив, счел полезным принять участие в словесном состязании. В большой речи 28 апреля фюрер воскликнул: «Господин Рузвельт! Я целиком и полностью отдаю себе отчет в том, что громадные размеры и богатство вашей страны позволяют вам чувствовать себя ответственным за все человечество… однако я, сэр, нахожусь в значительно более скромном положении». Гитлер обещал дать любой из перечисленных ФДР стран соответствующие заверения при условии, что эти страны сами обратятся с просьбой о них к Германии, а также заверил, что Германия никогда не нападет на США и государства Американского континента. Он сообщил также, что Германия уже опросила правительства всех стран, перечисленных ФДР, и ни одно из них не заявило Берлину, что нуждается в гарантиях, рекомендованных Рузвельтом. Что касается международной торговли, то, заметил фюрер, США могут первыми начать ее оживление, снизив собственные тарифы.

Американская печать по-спортивному признала, что Гитлер оказался более ловким словесным бойцом, чем Рузвельт. Сенатор Най сухо заметил: ФДР «сам напросился на это». Обиженный и высмеянный Рузвельт замолк. Старый гротонец выяснил, что Гитлер и Муссолини – дурно воспитанные люди со скверными манерами. «Впоследствии, – замечает Тагвелл, – мне казалось глупым, что я не почувствовал в то время глубину его антагонизма к Гитлеру». Личные симпатии и антипатии занимают заметное место и в жизни политиков.

Случившаяся трагикомическая история в который раз напомнила президенту о том, что его возможности небезграничны. ФДР по ногам и рукам связывал закон о «нейтралитете», унизительное фиаско с посланием усилило уже возникшее у него ранее побуждение атаковать закон в интересах миролюбивых народов и большей свободы действий для президента. Ведение внешних дел – конституционная прерогатива президента, и в ближайшем окружении ФДР получила хождение теория, что закон, нарушающий конституцию, не обязателен для президента. Юридически аргументация не была безупречной, однако она произвела впечатление на ФДР, и он счел возможным осведомиться у генерального прокурора: «Насколько я могу игнорировать существующий закон о нейтралитете, хотя я и подписал его?» Генеральный прокурор предпочел не отвечать на антиюридический запрос.

С апреля 1939 года Рузвельт и Хэлл приложили значительные усилия, добиваясь отмены закона о «нейтралитете». ФДР считал, что теперь это безопасно – Франко победил в Испании. 19 мая ФДР созвал лидеров палаты представителей, которым объяснил мотивы администрации. Отмена эмбарго «сделает менее вероятной победу в войне держав, недружественно относящихся к США». Если закон останется в силе, тогда «шансы победы Германии и Италии 50 на 50». В результате их успехов «через очень небольшой промежуток времени мы окажемся в окружении враждебных государств. Затем Япония, любящая «играть с большими парнями», вероятно, войдет с ними в тесный союз. Объединенные флоты Германии и Италии равны нашему, а японский флот составляет 80 процентов нашего. Поэтому у них всех всегда будет соблазн попытаться провести молниеносную войну против нас».

29 мая проект объединенной резолюции, вводившей принцип «плати и вези», был внесен в конгресс. «Изоляционисты», естественно, восстали, избрав объектом критики предложение делегировать большие полномочия президенту во внешних делах. Хотя комитет палаты представителей по иностранным делам высказался «за», республиканский «доклад меньшинства» звучал зловеще: «Резолюция под предлогом предотвращения провокационных актов со стороны американских граждан дает президенту дополнительные права не быть нейтральным… Ни один президент никогда раньше не имел таких прав».

30 июня 200 голосами против 188 палата представителей отвергла поправку. Сенатский комитет по иностранным делам 12 голосами против 11 отказался внести вопрос на рассмотрение сената. 18 июля Рузвельт и Хэлл созвали лидеров сената в Белый дом. Президент с постной миной возвел глаза к потолку кабинета, пригласив к молитве, ибо «от нашего решения зависит судьба не только американского народа, но и всего мира». Затем ФДР и Хэлл рассказали, что отмена эмбарго наполовину снизит риск возникновения войны в Европе. Престарелый сенатор Бора парировал: Германия к войне не готова, и нарисованная ими картина неверна. Хэлл рекомендовал Бора заглянуть в госдепартамент, почитать донесения американских дипломатов из Европы. «У меня собственные источники информации, – высокомерно бросил Бора, – и в ряде случаев они оказались более надежными, чем источники госдепартамента».

Хэлл онемел от бешенства. Витавший, как обычно, в алкогольных парах, вице-президент Гарнер взял ведение совещания в свои руки и опросил присутствовавших. Почти радостно он повернулся к президенту: «Ну, капитан, глянем фактам в лицо. У тебя не хватает голосов. Тут и делу конец». ФДР согласился, заявив на прощание, что ответственность будет нести сенат. «Что совсем нетрудно», – отозвался с порога Бора.

Коль скоро среди самых упорных противников ФДР были сенаторы, которых он безуспешно пытался «вычистить» осенью 1938 года, а спорили по большей части вокруг прерогатив президента, тогда ясно, что ФДР сам неловким ходом умышленно или нет погубил дело. Форма, живо напоминавшая «диктаторские замашки» президента в 1937 году, отодвинула на задний план существо вопроса. Голосование как в палате представителей, так и в сенатском комитете по иностранным делам обнаружило: «изоляционисты» ходили по очень тонкому льду Президент мог бы проломить его. У ФДР, если бы он хотел властно высказаться против угрозы фашистской агрессии, были громадные возможности помимо странствований в лабиринте конгресса.

С весны 1939 года шли англо-франко-советские переговоры. Советский Союз добивался заключения равноправного тройственного договора, который мог бы предотвратить возникновение войны. Партнеры СССР за столом переговоров вынашивали иные планы – добиться такого соглашения, которое дало бы возможность толкнуть СССР на войну с Германией, а самим остаться в стороне. Американская дипломатия была полностью в курсе интриг Лондона и Парижа. Как Буллит в Париже, так и Кеннеди в Лондоне непрерывно советовали Кэ д’Орсе и Форин Оффис не вступать в равноправный союз с нашей страной.

Другое направление – Рузвельт лично взялся за то, чтобы побудить СССР таскать каштаны из огня в интересах Запада. Он вознамерился добиться того, чего не могли достигнуть английские и французские дипломаты. 30 июня он «пространно» внушал советскому полпреду для передачи в Москву, что заинтересован в благоприятном завершении московских переговоров. Разумеется, на условиях, надо понимать, выставленных Лондоном и Парижем. А чего ожидать от США? «Он делает все, что возможно при нынешнем составе конгресса, чтобы содействовать созданию демократического фронта, и готовит помощь жертвам агрессии»48. Слова и еще раз слова, к тому же весьма конфиденциально!

В критические месяцы Рузвельт не озаботился иметь посла в Москве! После отъезда Дж Дэвиса в первой половине 1938 года Вашингтон больше года тянул с назначением нового посла. Только в десятых числах августа 1939 года преемник Дж Дэвиса Л. Штейнгардт прибыл в Москву.

В Вашингтоне превосходно знали о том, что международная обстановка в высшей степени серьезна. Как пишут У. Лангер и С. Глисон, «едва ли какое-либо правительство в новейшее время имело больше разведывательной информации о положении дел за рубежом, чем американское правительство в этот критический период. Г-на Рузвельта и г-на Хэлла своевременно и полностью информировали. Едва ли будет преувеличением считать, что они находились в лучшем положении по сравнению с государственными деятелями других стран, зная все аспекты обстановки, и, если бы они сочли необходимым, они могли оказывать громадное влияние».

Так что же они делали? «К сожалению, – сетуют У. Лангер и С. Глисон, – нет достаточных сведений для реконструкции реакции и отношения президента и государственного департамента к этой важнейшей информации. Ввиду почти полного отсутствия записей совещаний в Белом доме или в государственном департаменте невероятно, чтобы когда-либо было найдено вполне удовлетворительное объяснение проблемы. Что было сказано работниками государственного департамента, или между Хэллом и Уэллесом, или президентом, или послам Кеннеди и Буллиту во время частных телефонных разговоров, вероятно, по большей части останется загадкой»49.

Как трудно писать историю! В 1952 году Лангер и Глисон не смогли даже опросить живых Уэллеса, Буллита, Кеннеди и «работников государственного департамента»!

Дж Дэвис, в 1939 году американский посол в Бельгии, по-видимому, не постиг тактику Вашингтона. Он был человеком, которого хорошо знали в Москве. Подводя итоги своей деятельности на посту посла США в СССР, Дэвис в июне 1938 года докладывал правительству: «Нет никаких сомнений в искренности и дружественности Советского Союза в отношении правительства США, и в значительно большей степени, чем к любой другой стране. Мой опыт пребывания здесь указывает, что, когда вопросы обсуждались между двумя странами в духе терпимости, взаимопонимания и дружбы, всегда был быстрый и великодушный ответ Советского правительства, если нужно было прийти к разумному соглашению»50.

Дэвис счел, что все дело в личностях, и в апреле 1939 года предложил свои услуги: выехать в Москву, чтобы двинуть англо-франко-советские переговоры. «Ни Франция, ни Англия, – писал он Хэллу, – не могут установить личные контакты с самыми авторитетными советскими политическими деятелями. Я убежден, что мне удастся не только повидаться с ними, но они поверят в мою искренность и справедливость». Дэвис предупреждал: «Медлить нельзя». Президент отклонил инициативу Дэвиса.

Он не затруднился объяснением, ибо объяснять пришлось бы слишком многое. Уже в канун войны ФДР проводит внешнюю политику двояко: личные, неизменно тайные, акции президента и через государственный департамент – для всеобщего сведения. Рузвельт пристально следил за переговорами в Москве, получая информацию из первых рук – от работавшего на американцев ответственного сотрудника посольства Германии в СССР. К середине августа ФДР узнал, что Гитлер намеревается предложить СССР заключить пакт о ненападении. Вне всяких сомнений, это повергло ФДР в смятение, на глазах рвалась многослойная ткань интриг Запада. Он посчитал себя в силах круто повернуть развитие событий, поощрить СССР к немедленной схватке с Германией.

ФДР со специальным курьером направляет послание в Москву. Из записи беседы народного комиссара иностранных дел с послом США в СССР 16 августа 1939 г. отчетливо видны методы ФДР, почитавшего себя тонким дипломатом: «Штейнгардт просит т. Молотова держать в секрете то, что будет им сегодня сказано. Рузвельт, начинает Штейнгардт, желал, чтобы все сказанное им Уманскому было бы достаточно ясно понято. То, что он хочет сообщить т. Молотову, представляет собой изложение личных объективных мыслей Рузвельта о современном международном положении. Штейнгардт подчеркивает, что изложение этих мыслей не является официальным заявлением Рузвельта, и еще раз напоминает о конфиденциальности беседы. Штейнгардт говорит, что эти взгляды Рузвельта не являются попыткой дать совет и они независимы от политики любой другой страны. Рузвельт не в состоянии принять на себя ответственность или дать уверения относительно шагов, которые намерены предпринять Англия и Франция в связи с переговорами с СССР. После этого введения Штейнгардт переходит к изложению взглядов Рузвельта. В случае войны в Европе и на Дальнем Востоке и возможной победы держав «оси» положение СССР и США безусловно и немедленно изменилось бы. В случае победы стран «оси» положение СССР, вследствие его географической близости к Германии, изменилось бы быстрее, чем положение США. По этой причине Рузвельт чувствует, что если бы было достигнуто удовлетворительное соглашение против агрессии между любыми другими державами Европы, то оно оказало бы стабилизирующее действие в интересах всеобщего мира».

На это Штейнгардту для передачи Рузвельту было сказано: «Нас не интересуют декларативные заявления в переговорах, нас интересуют решения, которые имеют конкретный характер взаимных обязательств по противодействию возможной агрессии». Посла заверили, что Советское правительство проявит живейший интерес к заявлению Рузвельта. В заключение посол просил «не разглашать никаких посланий Рузвельта», которые он будет передавать в Москве51. Что ему и было обещано. Только посланий от ФДР больше не последовало.

Двойная игра Запада, стремившегося связать Советский Союз неравноправными обязательствами и втравить его в войну с Германией, была разгадана Советским правительством.

23 августа 1939 г. подписан договор о ненападении между Германией и СССР. ФДР получил телеграмму об этом на борту крейсера «Тускалусы» – президент ловил рыбу. Прочитав сообщение, Рузвельт нахмурился, но рыбачившие с ним не дождались комментариев от президента.

Пакт вывел Советский Союз из-под удара. Западная дипломатия потерпела провал, но правительства Чемберлена и Даладье попытались в последний момент договориться с Гитлером – организовать новый Мюнхен, на этот раз за счет Польши. Они обратились в Вашингтон за поддержкой: побудить Варшаву сдать позиции. Ну, конечно, горько усмехнулся Берли в кругу советников ФДР, американское обращение к полякам должно бы начинаться так: «Ввиду того что требуется ваше самоубийство, не откажите и т. д.» ФДР и не помышлял о таком ходе, но счел необходимым с прицелом на будущее (нельзя запятнать репутацию США!) направить 24 августа платонические призывы к Гитлеру и президенту Польши Мосцицкому воздержаться от применения силы. Лондону и Парижу одновременно было очень серьезно сказано, что США не считают больше необходимым способствовать умиротворению. Больше того, если Англия и Франция не объявят войну Германии в случае ее агрессии против Польши, они, в свою очередь, не смогут рассчитывать на американскую помощь. Как сказал после войны Кеннеди, «ни французы, ни англичане никогда бы не сделали Польшу причиной войны, если бы не постоянное подстрекательство Вашингтона… В телефонных разговорах летом 1939 года президент непрерывно предлагал (Кеннеди. – Н. Я .) подложить горячих углей под зад Чемберлену»52.

Дневник Икеса в этот период пестрит записями такого рода: члены правительства собрались вечером за картами и коктейлями в Овальном кабинете Белого дома. Принесли телеграммы. Прочитав одну из них, ФДР «поднял глаза и произнес: «Война будет объявлена в полдень завтра». Все были рады, этой перспективе не потому, что хотели войны как таковой, а потому, что, считая ее неизбежной в конечном счете, мы полагали, что для Англии и Франции будет лучше вступить в войну по возможности скорее»53 (запись 9 августа 1939 г.). И все же откуда такая кровожадность? Соотечественникам лучше знать друг друга. Послушаем профессора Ч. Тензила. Его вердикт: «По-видимому, есть только одно логическое объяснение стремлению Рузвельта к миру во время Мюнхена и его давлению, чтобы Англия, Франция и Польша выступили против Германии в 1939 году, что, как ему было известно, означало войну Это объяснение заключается в следующем: президент вовсе не хотел, чтобы в Европе началась война, которая могла бы закончиться так быстро, что Соединенные Штаты не успели бы вмешаться. В сентябре 1938 года против Гитлера могли бы выступить французская, английская, русская и чешская армии, которые разгромили бы его довольно быстро. К лету 1939 года обстановка коренным образом изменилась: Россия заключила договор с Германией, а чешская армия исчезла. Война, начавшаяся в 1939 году, могла бы бесконечно затянуться»54.

Тензил принадлежал к «ревизионистскому» направлению, сложившемуся в исторической науке США в конце 40-х годов. Сторонники его иной раз страдали праздномыслием. Р. Моли никогда не был историком этого направления, но и он писал: «Поощрив англичан и французов отказаться от умиротворения в расчете на нашу активную поддержку, мы способствовали развязыванию войны… И независимо от того, хотели мы или нет, мы тем самым игнорировали наши нерешенные внутренние проблемы»55. Антипатия автора к ФДР оказала ему дурную услугу: он правильно рассказал, как действовало правительство, но не сообразил, почему. Именно в интересах разрешения внутренних трудностей Вашингтон вел дело к развязыванию войны в Европе.

Прерванная партия. Мир – не шахматная доска

I

Вскоре после двух часов ночи 1 сентября 1939 г. настойчивый звонок телефона на столике у постели разбудил Рузвельта. Полусонный, он взял трубку. По закрытому каналу связи А-3 докладывал из Парижа американский посол Буллит.

– Слушаю, Билл.

– Тони Биддл только что дозвонился до меня из Варшавы. Немецкие дивизии глубоко вторглись в Польшу. Идут тяжелые бои. Тони сообщает, что над Варшавой германские самолеты. Затем связь прервалась…

– Прекрасно, Билл. Наконец свершилось. Да поможет нам бог.

Новый камердинер – негр Артур Преттимен, сменивший Макдаффи, застыл у постели. Он помог президенту надеть свитер и отправился за Хассеттом – секретарем Белого дома по связи с печатью. Тот прибежал босиком, в пижаме.

– Немедленно оповестите прессу, – распорядился президент. Он испытывал «странное знакомое чувство», как будто «возобновилась прерванная рутина». На память пришло морское министерство в 1917 году.

Телефонные разговоры с Хэллом, Уэллесом, морским и военным министрами. Ввести в действие планы, подготовленные на случай войны в Европе. В пять утра Франклин позвонил Элеоноре в Гайд-парк. Она ахнула в трубку: молнией пронеслась мысль – сыновья были маленькими в 1917 году, теперь их ждет мундир.

Ранним утром Буллит и Кеннеди сообщили, что Франция и Англия объявят войну Германии, если она не прекратит военных действий против Польши. Пошли сообщения: люфтваффе свирепо бомбят мирные польские города, гибнут женщины, дети, старики. Взволнованный ФДР направляет Англии, Франции, Италии, Германии и Польше послание: «Беспощадные бомбардировки с воздуха мирных жителей… глубоко потрясли совесть человечества… Я обращаюсь к каждому правительству, которое может принять участие в боевых действиях, публично подтвердить, что его вооруженные силы никогда и ни при каких обстоятельствах не подвергнут бомбардировке с воздуха мирное население… Требую немедленного ответа. Президент США Франклин Делано Рузвельт».

3 сентября Кеннеди прокаркал в трубку из Лондона: через два часа Англия объявит войну Германии, «конец миру, конец всему». Когда состояние войны между Англией, Францией и Германией стало фактом, ФДР флегматично высказался по радио. Он оповестил о намерениях правительства: «Пусть никто неумышленно или лживо не говорит о том, что Америка когда-нибудь пошлет свои армии в Европу… Мы стремимся не допустить войны до наших очагов, не позволить ей прийти в Америку. В этом мы имеем исторический прецедент, восходящий к дням администрации Джорджа Вашингтона… Наша страна останется нейтральной, но я не могу требовать, чтобы каждый американец был нейтральным в своих мыслях…Я надеюсь, что США будут в стороне от этой войны. Я уверен, что так будет. И я заверяю вас, что все усилия вашего правительства будут направлены к этому».

5 сентября президент подписал прокламацию о нейтралитете Соединенных Штатов. Вывоз вооружения и военных материалов в воюющие страны запрещался. 7 сентября ФДР ввел в стране «ограниченное чрезвычайное положение». Даже юристы не понимали, что это значит, ключ, возможно, давало увеличение армии на 17 тыс. человек, национальной гвардии – на 35 тыс. человек и флота – на 60 тыс. человек.

ФДР пригласил лидеров конгресса в Белый дом, где сообщил им о своих планах: просить законодателей отменить закон о «нейтралитете». Предложение большого сопротивления не вызвало. Но руководители обеих партий в конгрессе настояли на компромиссе: эмбарго отменяется, однако вводится принцип «плати и вези» (т. е. покупатель платит наличными и доставляет вооружение и военные материалы на своих судах) и подтверждается запрет открывать кредиты воюющим сторонам.

21 сентября Рузвельт обратился к объединенному заседанию конгресса. Он признался: «Я сожалею, что конгресс принял этот закон. Я сожалею, что подписал его». Рузвельт рассказал о пагубных последствиях американского «нейтралитета»: в результате «сухопутная держава, грозившая войной, могла заранее быть уверенной в том, что любой потенциальный противник из числа морских держав будет ослаблен, так как он лишен древнего права приобретать что-либо где-либо. Так, четыре года назад мы стали предоставлять явные преимущества одной воюющей стороне над другой, что случилось не из-за собственной мощи или географического положения данной стороны, а в результате позитивных действий Соединенных Штатов… Предлагаемые мною меры (отмена эмбарго. – Н.Я.) вернут Соединенные Штаты на прочное основание истинного и традиционного нейтралитета».

Теперь, когда поощрение агрессоров выровняло соотношение сил между воюющими сторонами, ФДР мимоходом признал ‘ ответственность правительства США за возникновение войны. В американской мифологии стремятся переложить вину на «изоляционистов» – они-де не ведали, что творили. Но вот что писал (правда, в 1949 г.) сенатор А. Ванденберг, входивший в 1939 году в тройку руководителей-«изоляционистов»: «Я считаю, что г-н Гитлер никогда бы не начал Вторую мировую войну, если бы имел сколько-нибудь серьезные основания полагать, что столкнется с Соединенными Штатами. Его уверенность в том, «то этого не произойдет, основывалась на нашем тогдашнем законе о нейтралитете»1.

Короче говоря, закон о «нейтралитете» сделал свое дело и с началом войны в Европе он больше не был нужен. Сенатору К. Питтмену, внесшему предложение об изменении закона, нельзя отказать в купеческой логике: «Положение с промышленным производством и занятостью в нашей стране ныне столь плачевно, что дальнейшие препятствия на пути экспорта приведут к банкротству значительные промышленные районы США». Введение принципа «плати и вези», заключил он, даст нам возможность «без риска расширить бизнес». В речи Питтмена было сформулировано главное, остальные дебаты вылились в парламентское словоблудие с различной степенью лицемерия. На непостижимо неприступные высоты забрался сенатор Т. Коннели, который изрек: «Господин президент, наша цель, наша единственная цель – быть в стороне от этой ужасной войны. Мы не несем ответственности за нее. Бог тому свидетель – если бы американский народ мог оказать какое-либо влияние, она никогда бы не разразилась»2.

3 ноября 1939 г. 55 голосами против 24 в сенате и 243 против 172 в палате представителей был введен принцип «плати и вези». Американским судам запрещалось плавать в зонах военных действий, каковыми были объявлены моря, омывающие Европу. Журналисты шутили: это было равносильно тому, как если бы весь торговый флот Соединенных Штатов был пущен ко дну.

Всю осень ФДР был озабочен, как направить ожидавшийся колоссальный поток заказов в правильное русло, чтобы не внести расстройства в экономическую жизнь страны. В октябре 1939 года он объяснил Г. Моргентау: «Мы должны разработать такую финансовую политику, которая укрепляет, а не ослабляет основные институты нашей страны. Одна из опасностей для них – фискальная политика, игнорирующая интересы бедных слоев населения и в то же время позволяющая богатым достичь новых выгод. Мы должны помочь поддержать единство громадного большинства народа, ограничив чрезмерные страдания и чрезмерные прибыли»3. Испытанный принцип «заправки насоса», причем вместо правительства США деньги поступают от Англии и Франции.

Если в Первую мировую войну заказчики имели дело непосредственно с монополиями, то правительство «нового курса» не допустило повторения этой практики. Под нажимом США Англия и Франция создали объединенную закупочную комиссию, которой надлежало действовать через вашингтонские власти. Комиссии вменялось представить США точные сведения, как Англия и Франция намеревались покрыть расходы. ФДР предложил англичанам и французам ради получения долларов продать Соединенным Штатам два лучших океанских лайнера – «Нормандию» и «Куин Мэри». Он был очень озадачен, получив отказ; еще более удивляло Вашингтон, подготовивший сейфы для приема золота, промедление с военными заказами из-за океана.

На 1 января 1940 г. Франция заказала 2095, Англия – 1450 самолетов. За первые пять месяцев войны экспорт из США увеличился на 30 процентов, а в Англию – лишь на 10 процентов. Ожидавшийся золотой дождь пока не пролился, напротив, продолжалась засуха. Это вызвало известное озлобление в Соединенных Штатах. Союзники определенно не воздали должное доброй воле американцев – еще в октябре 1939 года Институт общественного мнения Гэллапа сообщил, что 62 процента опрошенных высказываются за оказание помощи Англии и Франции «всеми средствами, кроме участия в войне».

С точки зрения Вашингтона, «странная война» в Европе выглядела забастовкой Англии и Франции. На Западном фронте определенно не хотели работать. Хотя основной мотив этого – желание Лондона и Парижа переключить войну на Советский Союз – не мог не радовать, факт оставался фактом – в Европе не полыхала большая война.

Как это ни было огорчительно, президент не терял надежды на конечную схватку с силами Зла. Он исподволь готовился к ней, принимая меры, ставшие известными – и, конечно, далеко не полностью – спустя многие годы. Обстоятельства тогда властно повелевали Рузвельту окружить глубокой тайной свои подлинные намерения. Немало в правящей элите Англии, да и США по классовым соображениям были готовы перекраситься в коричневые тона, а как первый шаг – не только рукоплескать, но и сотрудничать с «силами порядка», которые в их глазах олицетворяла гитлеровская Германия. ФДР был убежден, что такие не видели дальше своего носа. Но что толку в констатации! Они занимали немаловажные позиции во всех сферах жизни Запада.

Рассуждая в суровых терминах воителя тайной войны, У. Стефенсон спустя десятилетия напишет: «Президент Рузвельт боялся, что Чемберлен пойдет на мировую. Президент не мог сделать много для поддержки тех, кто оказывал сопротивление как Гитлеру, так и Чемберлену. Американское общественное мнение было целью нацистских пропагандистских орудий не в меньшей степени, чем Варшава была целью нацистских бомб. Оно было против нас». В Англии естественными союзниками ФДР были тогда только Черчилль и его немногочисленные сторонники. Ему, ставшему с началом войны морским министром Англии, втайне протянул руку Рузвельт.

11 сентября 1939 г. президент США предложил морскому министру Англии вступить в секретную переписку. Беспримерно и беспрецедентно! Глава невоевавших США стал договариваться с тем, кто держал в руках флот воевавшей Англии. Корреспонденты приняли величайшие меры предосторожности для сохранения в тайне своей связи. Рузвельт подписывался «Потус» (с некоторой долей воображения можно было предположить – президент США), Черчилль – просто «бывший военный моряк». Чемберлен и помыслить не мог, что член его правительства негласно обсуждает важнейшие дела с руководителем нейтральной державы. Надо думать, что быстро установившееся единомыслие с ФДР немало укрепило Черчилля в своих силах и расширило его возможности. Незримая и могучая поддержка из-за океана в конечном счете подняла Черчилля к вершине власти на Британских островах. С окончанием «странной войны».

А пока они, экспериментируя, ошибаясь и снова нащупывая путь, пытались выковать американо-английскую стратегию в войне. Оба не могли довольствоваться меньшим, чем победа, и оба были согласны, что к ней нужно прийти с наименьшими издержками. Следовательно, развить до отказа потенциал тайной войны. Отправная точка для ведения ее – знание планов и намерений общего врага. Оберегая тайну от собственного правительства, Черчилль патронирует работу по раскрытию принципов кодирования немецкими шифровальными машинами «Энигма». Успех в этом деле открывал захватывавшие дух перспективы – возможность читать все радиосообщения не только вермахта, но и политических и карательных ведомств нацистского рейха. «По приказу Черчилля в неприметном местечке Блэчли были негласно собраны лингвисты, криптографы, математики, профессура по многим специальностям. Они бились над секретом «Энигмы», образец которой раздобыла разведка.

Аналогичная работа шла в США, где специалисты пытались постичь принципы действия японских шифровальных машин. Очень скоро была налажена координация усилий между спецслужбами США и Англии, очень многое было договорено между Рузвельтом и Черчиллем в томительные месяцы «странной войны» по самым деликатным аспектам тайной войны. Черчилль подталкивал своих единомышленников – вступать в контакт с теми в США, кому доверяет Рузвельт, просить их помощи. «Мы вручили судьбу Англии в руки Рузвельта, когда приняли это решение»4, – лаконично сообщает Стефенсон. Он тогда держал в руках тайные контакты Черчилля с США.

В окружении Черчилля серьезно относились к возможности создания в гитлеровской Германии атомного оружия. Уже ранней осенью 1939 года Черчилль официально запрашивал министра авиации: «Умоляю сообщить, какова вероятность того, что атомные бомбы посыплются на Лондон!» Дело шло не об удовлетворении праздного любопытства, а о практических мерах парирования эвентуальной атомной угрозы – срыве методами тайной войны возможных усилий нацистских ученых и одновременно обеспечении приоритета за Англией в разработке атомной бомбы5. Но она, естественно, не обладала нужными ресурсами для этого. Без США никак не обойтись. Стефенсон сумел пробудить тревогу у ФДР, использовав своего старого друга нью-йоркского банкира Сакса.

Обращение Сакса к президенту, который принял его 11 октября 1939 г., было отлично подготовлено. Логика тайной войны и данные науки сошлись в одной точке. Сакс объяснил, что знаком с некоторыми физиками, в том числе бежавшими от фашизма А. Эйнштейном и Э. Ферми. Они были серьезно озабочены возможностью того, что гитлеровская Германия может создать атомное оружие. Как предотвратить смертельную угрозу?

Он напомнил, что первые контакты физиков с правительственными ведомствами США весной 1939 года оказались обескураживающими. Вашингтонские деятели, пораженные бюрократическим склерозом, нашли фантастической саму идею использования энергии не видимого глазу атома в военных целях. Да, за просителями тогда не было Черчилля. ФДР сначала слушал Сакса невнимательно и недоверчиво. Посетитель заметил, что приехал в Вашингтон за свой счет и не может отнести расходы по поездке на счет правительства. Поэтому пусть президент будет внимательнее.

Рузвельт выслушал научные доводы, подкрепленные вручением письма Эйнштейна на его имя. Сакс рассказал и о работе гитлеровских физиков. Президент понял.

– Алекс, ты не хочешь, чтобы нацисты взорвали нас?

– Именно этого, – подтвердил Сакс.

– Тогда нужно действовать.

Рузвельт тут же вызвал доверенного адъютанта Уотсона и поручил ему связать Сакса с нужными людьми в правительственных ведомствах. Был создан Совещательный комитет по урану, начавший предварительные исследования возможности создания атомного оружия. О чем ФДР уведомил Черчилля. Скептики, а их было немало, протестовали – президент заставляет заниматься чепухой. На это неизменно следовало твердое возражение Уотсона: «Так хочет Хозяин, работайте!»

Закладывалось начало «Манхэттенскому проекту» – созданию атомного оружия. ФДР определенно рисковал, истратив на свой страх 2 млрд. долл.: было трудно предсказать конечные итоги работы.

Перспективы овладения сверхоружием были отдаленными, а пока, осенью 1939 года, Ф. Рузвельт выслушивал эмиссаров воюющих сторон, которые то мягко, то настойчиво приглашали президента США взять на себя посредничество в установлении мира. ФДР отказывал всем. Иногда не сразу, но от этого отказ не был менее категоричен. Мультимиллионер У. Дэвис, тесно связанный с гитлеровцами, отправился в середине сентября в Берлин прямо по поручению ФДР. Рузвельт в ходе полуторачасовой беседы с ним сказал, на каких условиях США будут содействовать восстановлению мира в Европе. Хотя то была явная дезинформация, собеседник Дэвиса в Берлине Геринг, наверное, поверил и просил передать Рузвельту немецкие условия. Рузвельт больше не принял Дэвиса, но принял к сведению его информацию, как и то, что из Берлина Дэвис вернулся агентом немецкой разведки С-806. Когда и Кеннеди ранней осенью высказался в пользу мира, Хэлл по указанию Рузвельта счел необходимым разъяснить, как-никак обращался посол: «По поручению президента только для вас и с условием, что вы будете руководствоваться этим, не разглашая никому, передаю: пока сохранится нынешняя обстановка в Европе, наше правительство не видит ни возможности, ни повода для проявления президентом мирной инициативы».

На том стоял Франклин Д. Рузвельт до зимы. А когда на землю упал снег, президент внезапно затосковал по прелестям мира. Огни рождественских елок смягчили его ожесточившееся сердце, думали верующие.

II

«Крупный мужчина в измятом костюме исписывает большие листы бумаги. В тишине Овального кабинета два флага повисли на древках из красного дерева, синий дымок сигареты поднимается с серебряной пепельницы. На его столе заголовки газет кричат о бомбардировках и битвах. Библия открыта на книге пророка Исайи: «Земля ваша опустошена; города ваши сожжены огнем; поля ваши на ваших глазах съедают чужие…»

Крупный мужчина продолжает писать. Через высокое, до потолка, окно, выходящее на луг с жухлой травой, доносится слабый шум автомобилей – разъезжаются по домам с рождественскими подарками. А в тысячах миль солдаты в стальных касках щурятся в прицелы, бездомные семьи в отчаянии бредут по снегу.

«Тогда придите, и рассудим, – говорит Господь. – Если будут грехи ваши, как багряное, – как снег убелю».

Лицо крупного мужчины каменеет, когда он преисполнен решимости, рот печальный с опущенными уголками губ, когда он не улыбается. Он, не отрываясь, пишет, страницы заполняются словами, написанными его резким почерком. Он нажимает звонок, который буквально взрывается, как маленькая бомба, под столом Стива Эрли. Вдоль колоннады, которую называют «тропой президента», мимо плавательного бассейна, вверх в лифте – там ждут его бокал вина, рождественская елка, сверкающая шариками и мишурой, два пахнущих мылом внука – тепло и отдых от сокрушающей ответственности, от священного одиночества, удела американского президента при принятии знаменательного решения».

Так еженедельник «Тайм» 1 января 1940 г. описывал некий день в декабре 1939 года, когда ФДР принял «знаменательное решение». Президент США обратился с торжественно-прочувствованным посланием в пользу мира к религиозным лидерам. Строки послания звучали так, как, по-видимому, ФДР представлял себе откровения ранних христиан:

«Мое сердце возрадовалось, когда я вспомнил, что в такие же времена Исайя пророчествовал – Христос родился. Тогда, за несколько столетий до Его прихода, обстановка в мире была похожа на нынешнюю. Тогда, как и сейчас, полыхал всеобщий пожар, народы шли опасной дорогой, освещаемой пламенем пожаров, зажженных ими.

Однако уже тогда предсказывали духовное возрождение – приход дня, который освободит узников и погубит завоевателей в раздутом ими пламени, и поднявшие меч от меча и погибнут…

Я пользуюсь редкой привилегией читать письма, в которых тысячи простых людей, живущих в десятках стран, поверяют мне свои сокровенные замыслы… Я знаю, что они и бесчисленное множество других в каждой стране ищут спасительного света. Мы знаем, что задолго до того, как об этом узнали лидеры, пастухи в горах увидели Рождественскую Звезду…

Я верю, что, в то время как государственные деятели рассматривают создание нового порядка в мире, он, очень может быть, уже у порога. Я верю, что его строят уже сейчас, молчаливо, но непреодолимо в сердцах масс, голоса которых не слышны, однако чья общая воля напишет в конце концов историю нашего времени. Они знают, что без веры в некий руководящий принцип и предначертание бога народы пребывают в темноте и люди гибнут…

Сейчас ни один духовный лидер, ни один гражданский лидер пока не могут выдвинуть конкретный план, как положить конец разрушениям и как приступить к новому строительству. Однако время для этого несомненно придет…»7.

23 декабря 1939 г. ФДР направил свое несравненное сочинение папе Пию XII в Ватикан, президенту Федерального совета христианских церквей Америки д-ру А. Баттерику и президенту Еврейской теологической семинарии в США раввину К. Адлеру. Рузвельт испытывал такую радость от своего творчества, что серьезно вознамерился пригласить разделить ее патриарха православной церкви в Стамбуле и других патриархов, а также лидеров ислама. Экстравагантные планы президента взорвали чиновников госдепартамента. Они с профессиональной беспардонностью осведомились, к кому именно в мусульманском мире собирается обратиться президент: если к суннитам, тогда останутся недовольными Иран и Ирак, если к королю Ибн-Сауду, тогда посыплются протесты из Египта. ФДР неохотно согласился, но не успокоился.

В конце декабря Белый дом объявил, что президент назначил бывшего председателя «Юнайтед Стейтс стил» М. Тейлора своим личным представителем в Ватикане. С тех пор как в 1868 году сенат отказался оплачивать пост американского представителя при Ватикане, Соединенные Штаты не имели официальных связей с главой католической церкви. Демократизм государственного устройства США, гласил американский политический фольклор, и в том, что Вашингтон держится в стороне от «темных» сил католицизма. Узнав о решении президента, организации протестантской церкви по всей стране разгневанно потребовали Белый дом к ответу: на каком основании ФДР собирается тратить деньги налогоплательщиков для поддержания дипломатических отношений в неизвестных целях с Ватиканом? Пришлось разъяснить, что, хотя М. Тейлор поедет в ранге посла, он не будет получать жалованье и сам покроет расходы по своей миссии. Протесты не стихали, пришлось завести для них специальные досье, которые скоро распухли. А. Баттерик обратил внимание президента на «опасения среди протестантов». ФДР прошел мимо них: он полагал, что высокая цель оправдывала моральные издержки.

Так что же побудило президента вооружиться оливковой ветвью? В конце ноября 1939 года советско-финская война подняла на ноги всю международную реакцию, стремившуюся использовать ее как повод для замирения на Западе, а затем поднять знамена «крестового похода» против Советского Союза. Франция, Англия, Швеция и Италия оказали значительную помощь Финляндии, не остались в стороне и США.

ФДР 1 декабря 1939 г. срочно вернулся из Уорм-Спрингса в Вашингтон «в разгар», как он сказал, «ужасающего насилия над Финляндией». 2 декабря ФДР публично предложил ввести «моральное эмбарго» на продажу авиационного оборудования Советскому Союзу. 4 декабря на заседании кабинета ФДР приказал Моргентау прекратить продажу молибдена и алюминия СССР. На замечание министра финансов, что эти сделки абсолютно законны, ФДР раздраженно бросил: «В прошлом ты проделывал куда худшие вещи». Финский посланник в Вашингтоне повел переговоры о получении американского займа. Уэллес предложил максимум 4 млн. долл. Президент лично распорядился дать 10 млн. долл. В начале 1940 года был открыт кредит еще на 20 млн. долл. Соединенные Штаты передали Финляндии 250 орудий и другое вооружение. ФДР намеревался предоставить Финляндии по крайней мере 60 млн. долл. Не получилось, ибо, замечает биограф ФДР, «требование открыть большой кредит для приобретения вооружения оживило бы обвинения, что он намеревался вовлечь страну в войну, подорвало бы его возможности оказывать ограниченную помощь Англии и Франции и ослабило бы шансы на переизбрание в 1940 году»8.

С конца 1939 года функции между Англией, Францией и Соединенными Штатами разделились: первые стали поспешно готовить экспедиционный корпус для отправки в Финляндию, вторые – действовать в пользу мира на Западе. Тогда и прозвучали пламенные речи ФДР о прелестях мира, хотя в Вашингтоне отлично знали, что не за горами расширение масштабов войны. Правительства Чемберлена и Даладье планировали вести военные действия против Советского Союза не только на севере, но собирались начать операции и на Черном море, нанести удар с юга. Вашингтон объявил, что выезд американских «добровольцев» в Финляндию не противоречит закону о «нейтралитете».

После внушительных выступлений в «пользу мира» в Европе США с начала 1940 года предприняли конкретные шаги в этом направлении. Белый дом подстегивали некоторые специальные соображения. Кеннеди, приехавший в США, 15 декабря в закрытом докладе перед командованием вооруженных сил США так оценил последствия бездействия союзников на фронте против Германии: «К концу этого года, если не раньше, народы Англии, Франции и всей Европы будут готовы к коммунизму».

8 января 1940 г. Хэлл объявил, что в США создан совещательный комитет по проблемам внешней политики для подготовки проектов мирного урегулирования. 27 января ФДР указал руководству госдепартамента: «Ныне (в конце января. – Н. Я.), возможно, наступит поворотный пункт… для неофициального рассмотрения возможности установления мира». 9 февраля президент заявил, что направляет заместителя государственного секретаря С. Уэллеса в Европу. Он объедет Рим, Берлин, Париж и Лондон, где встретится с руководителями соответствующих правительств. А как с посещением Москвы? Рузвельт заметил: «Визит в Москву не принесет пользы».

Цель миссии Уэллеса, как он сам писал, заключалась в том, чтобы выяснить «взгляды четырех правительств относительно существующих возможностей заключения справедливого и длительного мира»9. В середине февраля 1940 года С. Уэллес вместе с М. Тэйлором выехал в Европу. Говоря о посылке обоих эмиссаров президента, Р. Тагвелл отмечал: «Франклин провел две весьма двусмысленные меры. Историки будут всегда гадать, почему он пошел на это. И никто не сможет высказать ничего, кроме предположений, ибо он ни с кем не советовался и никогда не давалось объяснений, за исключением очень неубедительных и совершенно недостаточных». Тагвелл считал, что ФДР намеревался пригласить на нейтральную почву Гитлера, Муссолини, Чемберлена и провести с ними конференцию10.

Каковы бы ни были точные планы Рузвельта, поступки его и Хэлла в тот период наводят на печальные размышления. В конце января по распоряжению ФДР практически была прекращена торговля с СССР, советские органы не могли больше фрахтовать американские суда. Хэлл отказался объяснить причины этого советскому полпреду Уманскому, заявив, что у него нет времени заниматься «мелкими жалобами». По словам Уэллеса, советско-американские отношения к весне 1940 года «были только номинальными»11.

В значительной степени то была личная политика президента, не отражавшая настроений в стране. 11 февраля он выступил у стен Белого дома, куда пришли участники конгресса американской молодежи, только что принявшего резолюцию протеста против помощи Финляндии. ФДР признал, что раньше «питал большую симпатию к русскому народу» и «в первые дни коммунизма» полагал, что он даст лучшее будущее России. Но ныне, заявил ФДР, в Советском Союзе существует диктатура. «Утверждают, – сказал он, – что некоторые из вас являются коммунистами. В наши дни это очень непопулярное слово». Речь президента не дошла до сердец слушателей, напротив, аудитория освистала президента. «Первый и, я думаю, единственный случай, – писал Ч. Болен, – когда [Рузвельта] освистали на посту президента США»12.

Икес 17 февраля записал в дневнике: «Совершенно очевидно, что нынешнее правительство в Финляндии не является демократическим. Аристократия и богачи в Англии и Франции используют Финляндию для нанесения максимального ущерба Советской России»13. ФДР не мог не знать точки зрения своего министра. Однако стоило Маннергейму обратиться 1 марта к Рузвельту с просьбой срочно прислать 150 истребителей и 36 бомбардировщиков с экипажами из «добровольцев», как ФДР отдал приказ выполнить просьбу. С величайшим сожалением он убедился, что ВВС США не имели лишних самолетов, и был вынужден оставить обращение без последствий.

Какие бы планы на будущее ни вынашивались, у Англии была на руках война с Германией, хотя практически без выстрелов. Этого нельзя было забывать. Весной 1940 года Стефенсон в абсолютной тайне приехал в США посланцем Черчилля и встретился с ФДР. Результат бесед: между президентом США и Черчиллем был установлен канал связи через Интеллидженс Сервис и ФБР. Было договорено об обмене информацией не только о военных делах, но и о кознях пронацистских кругов в Англии и США. Рузвельт принял как должное, что английская контрразведка установила слежку за американским послом в Англии Кеннеди, не скрывавшим своего восхищения нацистами.

Тем временем Уэллес странствовал по правительственным ведомствам Италии, Германии, Франции и Англии. В Берлине к рассуждениям американского «ангела мира» отнеслись так, жалуется официальная американская публикация, подготовленная по указанию ФДР, как «встретили бы в публичном доме продажу Библии»14. Но в Лондоне и Париже Уэллес нашел, что правительства Англии и Франции готовы пойти на мировую, а в Риме восторженно приветствовали возможность не только мира между четырьмя державами, но и их союза, что, как сказал фашистский министр иностранных дел Чиано Уэллесу, было бы «прекрасным оплотом против большевизма». Обо всем Уэллес аккуратно докладывал в Вашингтон.

Внезапно ФДР свернул миротворческую деятельность. 16 марта президент оповестил: «Сегодня мы ищем моральную основу для мира. Мир не может быть истинным без признания братства… Не может быть справедливого мира, если запрещено молиться богу», и т. д. ФДР, а вслед за ним Хэлл ясно дали понять, что Соединенные Штаты утратили интерес к восстановлению мира в Европе. Уэллес был отозван. Почему? 12 марта 1940 г. был подписан мир между СССР и Финляндией.

III

Наступила весна. События в Европе завертелись с головокружительной быстротой. В апреле Германия захватила Данию, вторглась в Норвегию. Англо-французские войска, подготовленные для отправки в Финляндию, были переброшены в Норвегию, где сразу же попали в тяжелое положение. 10 мая открылось гитлеровское наступление на континенте. Бронированные орды варваров XX века под оглушительный вой сирен пикирующих бомбардировщиков устремились на Запад.

Была оккупирована Голландия, захвачена Бельгия. На французской земле союзные войска бежали куда глаза глядят.

Английский посол в Вашингтоне Ф. Лотиан в середине мая сообщал в Лондон: «Соединенные Штаты наконец глубоко потрясены и страшно перепуганы. Они надеялись остаться в стороне, считая, что союзники одни сдержат тигра»15. Успехи вермахта опровергли оценки американских штабов, совсем недавно докладывавших, что Германия не может победить, а они лежали в основе оптимизма Вашингтона. Ужасающий страх охватил Соединенные Штаты. Американцы почувствовали себя беззащитными: какая польза в экономическом потенциале страны, если падет французская «линия Мажино» и пойдет ко дну британский флот? Военная подготовка США представлялась совершенно недостаточной – в марте 1940 года военные расходы достигли только 142 млн. долл. против 114 млн. долл. в августе 1939 года.

15 мая заместитель военного министра Джонсон, горячий поборник воздушной мощи, потребовал удвоить авиацию, строить 19 тыс. самолетов в год. Он считал, что выдвинул максимальные требования, умоляя президента «отнестись к проблеме воздушной мощи смело и бесстрашно». Рузвельт не нуждался в поучениях.

На следующий день он выступил на объединенном заседании конгресса. Чрезвычайно серьезный президент потребовал ассигновать более миллиарда долларов на авиацию. Соединенные Штаты должны иметь в строю 50 тыс. самолетов, американская промышленность должна производить в год 50 тыс. самолетов и 100 тыс. моторов. Притихший зал ознакомился с ужасающей статистикой. Воздушное нападение на Соединенные Штаты возможно: от Гренландии до Новой Англии пять часов полета, от Бермудских островов – три часа, от островов в бассейне Карибского моря до Флориды – двадцать минут, от западного побережья Африки до Бразилии – семь часов, от Аляски до Ванкувера, Сиэтла и Портленда – четыре-пять часов. ФДР было совершенно безразлично, что исходные пункты этих зловещих маршрутов не были в руках держав «оси», а расчеты полетного времени были отнюдь не точными. Он преследовал цель – поднять американский народ на ноги, припугнуть его. Цель была достигнута.

Лидер республиканцев в палате представителей, недавний враг администрации Дж Мартин сказал после речи президента просто: «Мы за программу». Конгресс ассигновал больше, чем просил ФДР. Военные получили деньги на программу, которую ФДР не обсудил с ними. Несложный подсчет показал, что для ее осуществления потребуется около 3 млрд. долл. Проблема, однако, была не в финансах.

Жуткие вести с полей сражений во Франции. Танковые клинья гитлеровцев еще более заострялись в газетных сообщениях. 31 мая новое послание ФДР конгрессу: «Почти невероятные события двух последних недель войны в Европе, особенно в результате применения авиации и мотомеханизированных частей с учетом их дальнейшего совершенствования, требуют нового расширения нашей военной программы». В июне конгресс вотировал увеличение армии до 375 тыс. человек, ассигновав на военные цели еще 1,7 млрд. долл.

Из Парижа Буллит сообщал о гнетущей растерянности перед механизированным варварством, катившим по дорогам Франции. Премьер П. Рейно внушал американскому послу: Соединенные Штаты должны ради спасения самих себя немедленно объявить войну Германии либо заявить, что они не потерпят поражения Англии и Франции. «Единственная гарантия для Соединенных Штатов, что Гитлер не воцарится в Белом доме, – говорил 22 мая Рейно Буллиту, – объединение американского, английского и французского флотов». Буллит сообщил об этом президенту. Вслед от него же загадочная телеграмма: «Тезка Берли намеревается быть там, где вы находитесь сейчас, к рождеству». ФДР невольно улыбнулся – Берли звали Адольф.

26 мая президент предостерег Париж «если наступит худшее», недопустимо, чтобы французский флот «закупорили в Средиземном море». Президент предлагал на этот случай: «Корабли в восточном Средиземноморье должны уйти через Суэцкий канал. Корабли в Тулоне, портах Алжира и Туниса – через Гибралтар». Флот немцам не сдавать. Даладье заметил Буллиту: «Будет печально, если мировая цивилизация падет потому, что великая страна с великим президентом ограничится только словами».

О настроениях в США в эти дни можно судить по опросу общественного мнения журналом «Форчун». Тридцать процентов еще верили в победу союзников, а 63 процента ждали, что Гитлер вслед за победой в Европе приступит к захватам в Западном полушарии.

Германское наступление на Западе наконец катапультировало У. Черчилля в кресло премьера. 15 мая 1940 г. «бывший военный моряк» просит Рузвельта, чтобы Соединенные Штаты объявили себя невоюющей стороной, предоставили Англии взаймы 40–50 эсминцев, передали несколько сот самолетов, направили в Ирландию и Сингапур американские эскадры. В противном случае «вы можете оказаться перед лицом полностью покоренной и фашизированной Европы». Рузвельт душевно заверил, что Соединенные Штаты будут помогать союзникам, и пожелал им «самой большой удачи».

28 мая американский поверенный в делах в Берлине Кирк посоветовал правительству выступить с предложением о заключении мира, при котором Германия останется «сильной и удовлетворенной в разумных пределах». Дело в том, рассуждал Кирк, что, «если и удастся нанести поражение Германии, для этого потребуется столь длительная и тяжелая война, что справедливый мир окажется невозможным и даже американская социальная и политическая система может быть сметена мировой революцией»16. Если Гитлер отвергнет мирные предложения США, тогда они должны немедленно объявить войну Германии.

У Рузвельта был готов ответ: «С учетом ограничений, налагаемых положением страны, вся производительная мощь США находится в распоряжении союзников». Дальше он не шел.

Июнь принес развязку. Английская экспедиционная армия, согнанная к Дюнкерку, эвакуировалась на родные острова. 4 июня Черчилль в громовой речи по радио поклялся, что Англия будет сражаться до конца и что, даже если сами острова будут покорены, «наша заморская империя вооруженная и охраняемая английским флотом, продолжит борьбу до тех пор, пока, по воле бога, Новый Свет со всей своей силой и мощью выступит для освобождения и спасения Старого Света». В секретной переписке Черчилль не уповал на бога, а дал указание Лотиану по-деловому объяснить ФДР: падение Англии приведет к кошмарным последствиям для США. «Президент должен ясно осознать это, – писал Черчилль. – Вы должны говорить с ним в этом духе и таким образом рассеять беззаботное предположение Соединенных Штатов, что они сумеют в результате проводимой ими политики подобрать обломки Британской империи. Наоборот, они подвергаются страшному риску».

В шарлотвиллском выступлении 10 июня Рузвельт в сильных словах поддержал моральный дух союзников и впервые четко сформулировал программу США: «Сплотившись воедино, мы, американцы, будем проводить открыто и одновременно два курса: противникам силы мы предоставим материальную помощь из ресурсов нашей страны, в то же самое время мы так спланируем и ускорим использование этих ресурсов, дабы мы сами здесь, у себя в Америке, располагали достаточным количеством вооружения и обученных кадров, чтобы быть готовыми к любым случайностям и оборонительным действиям». ФДР официально связал Соединенные Штаты публичным обязательством оказывать помощь «противникам силы».

Робким душам, цепеневшим при мысли о последствиях, он сказал: «Некоторые все еще во власти теперь очевидного заблуждения, что мы в США можем позволить своей стране остаться одиноким островом в мире, где господствует философия силы. Такой остров, быть может, надежда тех, кто еще рассуждает и голосует, как «изоляционисты». Но этот остров представляется мне и большинству американцев страшным кошмаром, где голодные люди брошены в тюрьму со скованными руками и ногами и их кормят через прутья решетки презирающие их безжалостные господа других континентов. Естественно, что мы должны спросить себя, как не допустить сооружения этой тюрьмы и как избежать заточения в ней».

Выступление Рузвельта состоялось через несколько часов после нападения Италии на Францию. Экспромтом ФДР произнес в своей речи громкую фразу: «Рука, державшая кинжал, вонзила его в спину соседа». Таких слов в адрес агрессоров публично он никогда еще не произносил.

На следующий день, 11 июня, около десятка английских судов вошли в залив у Раритана, штат Нью-Джерси, для погрузки с лихтеров вооружения и снаряжения, купленного за 41 млн. долл.: 615 тыс. винтовок, 86 тыс. пулеметов, 895 орудий, 212 танков и т. д. Большая часть этого вооружения хранилась в арсеналах со времен Первой мировой войны и не подходила американской армии, а некоторая часть была английского производства. В тогдашних условиях – Англия потеряла на континенте почти все тяжелое вооружение – это было подспорьем. Противники администрации яростно доказывали, что США сами беззащитны и вооружение попадет в руки немцев, которые используют его против американцев. Если при мобилизации выяснится, что орудий не хватает, заметил работник штаба армии, «все участники этой передачи могут быть уверены, что их повесят на фонарных столбах».

Президент хладнокровно отнесся к печальной перспективе, едва ли он верил в нее. Но когда союзники, ободренные его речью и первой практической помощью, возобновили мольбы о вступлении США в войну (Рейно по телефону даже осведомился, «не могли бы вы, господин президент, протянуть руку через океан, чтобы спасти цивилизацию»), Рузвельт уверил их в своем «глубочайшем сочувствии», а также сообщил, что в США «молятся» за успех союзников. Черчиллю, просившему опубликовать одно из посланий президента с заверениями в твердой поддержке США, ФДР ответил, что в Лондоне неверно поняли его: конституция запрещает президенту брать на себя какие-либо обязательства, помимо уже объявленной материальной помощи. Он от души посоветовал английскому правительству в случае вражеского вторжения отвести флот на базы в Ньюфаундленд, Аден, Кейптаун и Сингапур.

IV

В последние недели сражения на Европейском континенте ФДР посчитал, что обрел магическую формулу обеспечения американских интересов. Горячему стороннику решительных действий Л. Дугласу президент написал в начале июня: «Я пришел к мнению, что чем больше вооружения мы перебросим через океан, тем больше будет уничтожено германского вооружения, тем самым в конечном счете это поможет американской обороне. Как видите, я делаю все возможное, хотя много об этом не говорю».

В Лондоне и особенно в Париже не могли взять в толк, что отныне ничто не могло отвратить ФДР от обдуманного избранного пути. Рейно все еще пытался повернуть сердца в Вашингтоне. В ночь на 14 июня в речи по радио он вызывал «тучи самолетов», чтобы спасти Францию. В послании Рузвельту от 14 июня он умолял: «Если Вы в ближайшие часы не дадите Франции уверенности, что Соединенные Штаты в самое ближайшее время вступят в войну, судьбы мира изменятся. Вы станете свидетелями, как Франция пойдет ко дну, подобно утопающему человеку, и исчезнет под водой, бросив взгляд в сторону страны свободы, от которой она ждала спасения».

На следующий день Черчилль, который, по-видимому, тешил себя надеждой, что знает нравы американских политиков, воззвал к их здравому смыслу и чувству самосохранения. Он пишет Рузвельту: «Заявление, что США в случае необходимости вступят в войну, может спасти Францию. Без этого французское сопротивление в считанные дни рухнет и мы останемся одни. Если нас разобьют, нынешнее правительство и я отошлем флот через океан, но борьба может достичь такой точки, когда теперешние министры не смогут контролировать события. В обмен на превращение Британских островов в вассала империи Гитлера могут быть получены очень легкие условия. Возникнет, конечно, прогерманское правительство, которое выставит потрясенной и оголодавшей нации почти неопровержимые аргументы в пользу полного подчинения воле нацистов». Точно описав, что будет означать включение Англии в фашистскую орбиту, Черчилль заметил почти в угрожающем тоне: «Если мы падем, Вы получите Соединенные Штаты Европы под нацистским руководством, имеющие больше населения, куда более сильные и несравненно лучше вооруженные, чем Новый Свет»17. Черчилль совершенно напрасно отрывал время от неотложных военных дел. Приведенные и даже более красноречивые его послания, писанные в эти дни, ФДР попросту игнорировал.

А Рейно 15 июня ФДР ответил: «Я хочу еще раз подчеркнуть все возрастающее восхищение, с которым американский народ и его правительство следят за несравненным мужеством, проявляемым французскими армиями в борьбе с захватчиками на родной земле… Я знаю, что Вы поймете, – эти заявления не означают, что мы берем на себя какие-либо военные обязательства. Лишь конгресс может сделать это».

Вашингтон занимали проблемы, касавшиеся только интересов США. Вслед за теплым ответом. Рейно сухо предупредили: если французский флот попадет к гитлеровцам, «французское правительство навсегда потеряет дружбу и доброе расположение Соединенных Штатов»18.15 июня Рузвельт, убежденный предварительными исследованиями, отдал приказ о начале работы над атомным оружием. 17 июня правительство США заявило, что оно не признает перехода владений европейских держав в Западном полушарии в другие руки.

Франция капитулировала, Англия осталась в одиночестве. Это не поколебало убеждения американского правительства и высших штабов в необходимости продолжить оказание ей помощи. 24 июня начальник штаба армии докладывал президенту: «Если англичане покажут способность противостоять немцам и наша небольшая помощь позволит им продержаться до 1 января, тогда оказание ее желательно в интересах нашей обороны». Американские штабы рассчитали, что гитлеровцам потребуется шесть месяцев для овладения Англией и еще шесть месяцев для консолидации своих позиций. США выиграют год на подготовку.

Черчилль все же пытался побудить Вашингтон к активным действиям. Поняв, что Рузвельт избегает полемики лично с ним, он подключает посла. 28 июня он инструктирует Лотиана: «Не прекращайте попыток доказать президенту и другим, что, если вторжение в Англию окажется успешным и часть ее будет оккупирована после тяжелых боев, будет создано какое-то квислингское правительство, которое заключит мир на основе превращения Англии в германский протекторат… Действительное значение имеет лишь вопрос о том, станет ли Гитлер хозяином Англии через три месяца или нет. Я думаю, что нет. Однако это такое дело, о котором нельзя спорить заранее. Вы должны проявлять вежливость и хладнокровие. Здесь у нас никто не падает духом».

Рузвельт также не пал духом и не видел необходимости менять свой курс – оказание только материальной помощи. Такова была официальная позиция ФДР, но совсем иным он был в сфере дел тайных.

Президент США в эти критические для Англии месяцы негласно распоряжался на Британских островах как главнокомандующий, руководящий издалека гарнизоном своей осажденной крепости. Он укреплял ее бастионы и не забывал о мерах продолжения сопротивления врагу на случай ее сдачи. Посему заблаговременно вывозилось в США все то, что могло бы укрепить мощь Германии. Англия добилась значительных по тем временам успехов в области атомных исследований, радиолокации, реактивных двигателей, химического оружия, средств противолодочной обороны и многого другого. Документация в оригинале или дубликатах, образцы, описание технологии и пр. летом 1940 года были доставлены в США, где могло быть налажено массовое производство надлежащей боевой техники. «Самый ценный груз, когда-либо прибывавший на наши берега», – заключило американское управление исследований и разработок, а газеты по обе стороны Атлантики умилялись великодушию США, принявших 32 тыс. детей из Англии, эвакуированных из-под германских бомб.

Под контролем президента оставалась работа над немецкими шифровальными машинами в Блэчли. Он распорядился направить английским и американским криптографам в Блэчли первые американские компьютеры. К осени 1940 года оказалось возможным дешифровать некоторые немецкие телеграммы, в США наметились сдвиги в овладении тайной японских шифров. Рузвельт и Черчилль постепенно узнавали из этих источников самые сокровенные тайны держав фашистской «оси». Дешифрованные немецкие материалы под грифом «ультра» докладывались практически только английскому премьер-министру и американскому президенту. Это усугубляло личный характер политики, проводившейся главами США и Англии. О принятии решений правительствами по коренным проблемам войны, а тем более «демократическом» правлении не могло быть и речи.

26 мая Рузвельт публично предупредил: «Мы знаем новые методы нападения. Троянский конь… Техника проста. Сначала сеются раздоры. Некая небольшая группа, может быть местная, расовая или политическая, поощряется использовать предрассудки фальшивыми лозунгами и эмоциональными призывами. Цель делающих ставку на такие группы – создать сумятицу, общественную нерешительность, политический паралич и в конечном счете панику. Здравую национальную политику начинают рассматривать с новым и необоснованным скептицизмом… Государственное единство может быть настолько подорвано, что страна утратит свою мощь». Как парировать эту угрозу?

Еще 6 сентября 1939 г. Рузвельт приказал, чтобы любая информация о «шпионаже, контршпионаже, саботаже, подрывной работе» передавалась ФБР. То было «единственное публичное признание в военные годы, что ФБР уполномочено вести сыскную работу». Эта директива вплоть до 1973 года служила основанием для ведения ФБР политического сыска19.

В мае 1940 года Рузвельт распорядился, вопреки решениям Верховного суда, широко практиковать подслушивание разговоров по телефону и в помещениях, вскрывать письма тех, кто считался подозрительным. Сотни лиц, поддержавших Ч. Линдберга, становятся объектами расследования ФБР. Все в интересах борьбы с агентурой держав фашистской «оси». Правильно. Только в поле зрения политического сыска попадали все, кто не был в восторге от американской системы правления. Даже консервативный биограф Рузвельта заметил в 1979 году: «Сомнительно, что он должным образом сдерживал себя, санкционируя нарушение ФБР гражданских и политических прав»20. В июне 1940 года вошел в силу закон о регистрации иностранцев (закон Смита). Диспозиция статей, определявших состав преступления – устная или письменная агитация «за свержение правительства силой», – такова, что можно без труда привлечь к ответственности даже за деяния, не содержавшие умысла, который не нужно доказывать. Санкции по закону Смита устанавливались суровые – до 10 лет тюрьмы и 10 тыс. долл. штрафа. Введенный в ответ на фашистскую угрозу закон Смита применялся в послевоенные годы только против коммунистов. Внесенными в уголовный кодекс США положениями закона Смита по сей день устрашаются инакомыслящие в этой стране.

V

Итак, Франклин Д. Рузвельт энергично взялся крепить фронт – Британские острова и тыл – Соединенные Штаты. Хотя он допускал худшее – вторжение вермахта через Ла-Манш, стратегический замысел ФДР сводился к тому, чтобы повернуть гитлеровское нашествие в другую сторону. Он верил, что, если в Берлине взвесят трудности вторжения на Британские острова, Германия откажется от него и, следовательно, обратится к выполнению главной декларированной цели гитлеровского руководства – походу на Восток, против Советского Союза.

Порукой тому, что так и случится, был в глазах ФДР животный антикоммунизм германского фашизма. Однако он не переоценивал идеологического фактора, а учитывал его в контексте перспектив вооруженной борьбы. Идеология для гитлеровцев, конечно, в то время не была самодовлеющей, а рационализировала дальнейшие действия, когда им стало ясно: можно потерять немало зубов при штурме Британских островов, крепость которых и размеры американской помощи им западная пропаганда основательно преувеличивала. В конечном счете, несомненно, рассудил Рузвельт, по канонам геополитики удар Гитлера на Запад – всего-навсего объезд на магистральном маршруте агрессии «Дранг нах Остен». Эти соображения, представлявшиеся умозрительными, стали на почву фактов по мере сдвигов в дешифровке вражеского радиообмена по стратегическим вопросам?

Успехи в этой области подтверждались самыми драматическими обстоятельствами. Через «ультра» узнали: 14 ноября люфтваффе совершат террористический налет на английский город Ковентри. Черчилль решил не предупреждать городские власти в интересах сохранения тайны источника сведений. В назначенный день город был так разбит, что в словарь войны вошел термин «ковентрировать». Рузвельт был в курсе мучительной дилеммы, перед которой стоял Черчилль. Он прокомментировал налет: «Война заставляет нас все чаще поступать, как боги. Я не знаю, что бы в таком случае сделал сам…» В этом случае наверное не знал, но в больших политических выводах, извлекаемых из данных «ультра», ФДР был предельно последователен.

Как глухо сказано в истории Британской службы координации безопасности (БСКБ), «перехваченные немецкие военные приказы подтверждали, что если бы (Британские. – Н. Я.) острова сопротивлялись и вторжение было бы либо отражено, либо отложено, Гитлер напал бы на Россию»21. Эти приказы немедленно докладывались ФДР, и он строил соответственно американскую политику. Гласно – призывая к помощи Англии и громко осуждая тех, кто противился ей. Отсюда все больший накал в словесной битве с «изоляционистами», на которых ФДР неизменно ссылался, когда, скажем, Черчилль на основании собственных заявлений ФДР просил президента ускорить участие США в борьбе с Германией. Нельзя и все тут – смысл ответов ФДР на эти обращения. Страна-де не поддержит, «изоляционисты» – тому свидетельство.

Опросы общественного мнения, однако, показывали: со второй половины лета 1940 года примерно 20 процентов американцев стояли за немедленное вступление США в войну. Так сказать, самостоятельно. Но тот самый «коэффициент фатализма» – США неизбежно будут воевать – фантастически возрос: 50 процентов в мае 1940 года, 59 процентов в декабре 1940, 82 процента в апреле 1941 года22. Иными словами, обращение к народу с призывом поднять оружие и вступить в войну получило бы массовую поддержку. ФДР и не помышлял об этом, демонстрируя противоположное – страна-де не пойдет за ним. Что он особо продемонстрировал на выборах 1940 года.

VI

Подходило к концу второе пребывание Рузвельта в Белом доме, а в Соединенных Штатах существовал исторический прецедент – ни один человек никогда не добивался выдвижения своей кандидатуры в президенты на третий срок подряд. По мере приближения срока истечения его полномочий в демократической партии началась грызня, усиливались закулисные махинации – подыскивали нового кандидата.

Рузвельт несколько раз категорически отрицал намерение баллотироваться третий раз. Еще летом 1939 года он объявил об этом председателю национального комитета демократической партии Дж Фарли. Фарли, хотя и прожженный политикан, понял Рузвельта буквально. Он счел себя потенциальным президентом и повел соответствующую работу. Не теряли времени даром и другие, метившие в преемники Рузвельта. Вырисовывались фигуры соперников – Фарли, Гарнер, Хэлл.

На рубеже 1939 и 1940 годов Рузвельт часто поговаривал о том, что устал и жаждет вернуться к спокойной жизни. В начале 1940 года в Гайд-парке завершилась постройка библиотеки. Ф. Перкинс вспоминала, как Рузвельт убедительно объяснял профсоюзному лидеру Табину, почему он не может баллотироваться в 1940 году: «Нет и еще раз нет, Дан. Мне необходимо избавиться от свищей (что было следствием болезни. – Н.Я.). Я должен отдохнуть. Я хочу вернуться в Гайд-парк. Я хочу заняться своими деревьями. У меня там большие посадки, Дан. Я хочу сделать ферму рентабельной. Я хочу закончить постройку маленького дома на холме. Я хочу заняться историей. Нет, просто не могу». Было договорено, что Г. Гопкинс поселится в Гайд-парке и поможет с мемуарами.

27 января 1940 г. Рузвельт подписал контракт с журналом «Коллиерз» – с января 1941 года он станет одним из редакторов с окладом 75 тыс. долл. в год и обязательством писать не менее 26 статей ежегодно. Срок действия контракта три года. ФДР представил главного редактора журнала У. Ченери в Белом доме как своего «будущего босса».

Решение Рузвельта развязало руки его соперникам в партии. Они откровенно заговорили о своих планах. ФДР смотрел со стороны. Впрочем, внимательные заключили весной 1940 года, что Рузвельт все же похож на сфинкса. Он сказал, что не будет выдвигать свою кандидатуру, но не останавливал тех, кто считал, что Рузвельт должен остаться в Белом доме на третий срок. А среди них самым неутомимым был Г. Икес, считавший, что во время международного кризиса руль государственного корабля должен быть в надежных рузвельтовских руках.

Окончательное решение было принято лишь тогда, когда развернулся во всю силу гитлеровский «блицкриг». «Тем не менее, – пишет Розенман, – если бы Франция выстояла перед наступлением Гитлера в мае 1940 года и если бы война превратилась в борьбу на истощение по типу Первой мировой войны в 1915–1917 годах, я убежден, что Рузвельт не согласился бы на выдвижение своей кандидатуры в июне 1940 года»23. Хотя ФДР пока не открыл карт, он начал действовать.

Чрезвычайные обстоятельства резко отличали избирательную кампанию 1940 года от предшествовавших. Рузвельт уже после Мюнхена стал подумывать о создании коалиционного правительства. Сначала он намеревался пригласить в кабинет республиканских кандидатов в президенты и вице-президенты на выборах 1936 года А. Ландона и Ф. Нокса. Первый отпал, Нокс после длительных увещеваний ФДР согласился.

20 июня 1940 г. два видных республиканца, Г. Стимсон и Ф. Нокс, были назначены военным и морским министрами. Как раз в канун конвента республиканской партии.

Это вызвало шок у политических противников администрации – ФДР взял заложников из их среды! Стимсона и Нокса республиканцы сочли предателями, однако то был первый шаг Рузвельта, чтобы показать: подлинный противник в кампании 1940 года – Гитлер, которому нужно противопоставить национальное единство.

Делегаты республиканского конвента гневались по поводу создания двухпартийного кабинета: «Грязная политика!» Рузвельт отмалчивался. Не разглядев его тактики, руководство республиканской партии решило вести кампанию в традиционных тонах бешеных нападок на Рузвельта. Своим кандидатом республиканцы избрали У. Уилки, закоренелого врага «нового курса», многие годы сражавшегося с Администрацией долины Теннесси. Он был юристом, связанным с домом Моргана. Было нетрудно проследить связь Уилки с крупнейшими корпорациями, что не замедлили сделать демократы.

В начале июля Дж Фарли явился в Гайд-парк. Он был в отличном настроении, ожидая услышать от ФДР об отказе баллотироваться. Тогда почти автоматически Фарли надеялся на успех на конвенте. Хотя его мало знали в стране, Фарли многие годы крепко держал в руках партийный аппарат и был уверен, что сумеет побить других кандидатов в демократической партии.

– Джим, – начал Рузвельт, – я не хочу баллотироваться и собираюсь сказать об этом конвенту.

– Если вы так скажете, конвент не выдвинет вас, – отрезал Фарли и высмеял саму идею третьего срока.

– А что бы вы сделали на моем месте? – осведомился президент.

– Именно то, что сделал много лет назад Шерман, – выступил бы с заверением, что я отказываюсь баллотироваться, если меня выдвинут, и не буду исполнять свои обязанности, если меня изберут.

– Но, Джим, если меня все же выдвинут и изберут, я не могу в наши дни отказаться принести присягу, если бы даже я знал, что умру через месяц.

Оба разошлись, прекрасно поняв друг друга. Рузвельт теперь знал, что Фарли выставит свою кандидатуру, а Фарли понял, что ФДР не только собирается остаться в Белом доме, но и надеется, что будет выдвинут конвентом единодушно, без голосования. Фарли догадался обо всем этом слишком поздно, всего за неделю до начала конвента, назначенного на 15 июля в Чикаго. У него не оказалось времени составить политические комбинации.

В первый день работы конвента оказалось, что есть две штаб-квартиры: одна – Фарли, а другая – Гопкинса, представлявшего интересы Рузвельта. Сторонники ФДР пытались выяснить у него, как и когда следует выдвинуть его кандидатуру. Он ответил, что решит конвент, а «кандидата назовет бог». По поручению ФДР на конвенте огласили его короткое послание: «У меня нет сейчас и не было раньше никакого желания или намерения сохранить за собой после января следующего года пост президента или какую-нибудь другую государственную должность. Вы и все мои друзья знаете, что это простая и чистосердечная истина». Рузвельт, по-видимому, надеялся, что ответом на послание будет единодушный порыв делегатов: «Рузвельта в президенты!»

Голосование все же состоялось – сказалась опытная рука Фарли. За Рузвельта было отдано 946 голосов, за Фарли – 72, за Гарнера – 61. Бунт Фарли против ФДР явился его политической смертью. Он вскоре потерял свое место председателя национального комитета партии. Им стал Э. Флинн.

Когда дошла очередь до выдвижения в вице-президенты, конвент превратился в крикливый восточный базар. Словесная перепалка приобрела неприличный характер. Кандидатура Уоллеса, предложенная ФДР, вызвала неистовое сопротивление. Делегаты кричали, что Уоллес – мистик, республиканец-ренегат, политический невежда. Рузвельт, слушавший в Гайд-парке брань, несущуюся из радиоприемника, потерял выдержку. Он составил обращение к конвенту, отклоняя выдвижение своей кандидатуры, ибо «нельзя потворствовать политическим нравам, подрывающим народы изнутри еще до удара врага извне». Г. Уоллес был в конце концов избран незначительным большинством, а Гопкинс, также явившийся объектом бесстыдных нападок, получил стойкое отвращение к конвентам.

Соглашаясь с выдвижением, Рузвельт заявил: «Я провел много ночей без сна и, лежа с открытыми глазами, спрашивал себя, имею ли право как главнокомандующий армией и флотом требовать службы стране от граждан или военной подготовки и в то же время самому отказываться служить стране в той должности, на которую призовет меня народ… Только народ может мобилизовать в президенты, и если я буду призван, тогда с величайшей простотой говорю вам: я буду с помощью бога служить, отдав все способности и силы». Мобилизованный таким образом, ФДР тут же объявил, что у него нет ни времени, ни желания вести избирательную кампанию, разве что он обратит внимание на «фальсификацию фактов» политическими противниками. У. Уилки получил пока полную свободу действий и до конца использовал ее.

Неглупый человек, он неплохо рассчитал. Перед страной Уилки предстал как невинная жертва вашингтонской бюрократии, побившей его в бизнесе, начиная от сражений с Администрацией долины реки Теннесси. Знакомая фигура предпринимателя-неудачника в стране свободного предпринимательства, падший ангел американской «демократии». Друзья Уилки – газетные магнаты Р. Говард и Г. Люс – сумели трогательно рассказать о его злоключениях под пятой «нового курса».

Уилки не был «изоляционистом». В июне 1940 года, накануне республиканского конвента, он заявил: «Тот, кто думает, что происходящее в Европе не касается его, – слеп и глуп». Эта позиция, собственно, и обеспечила выдвижение его кандидатуры. Стратегия Уилки в кампании заключалась в том, что он в основном поддерживал внутреннюю и внешнюю политику администрации. Его критика шла по трем линиям: ФДР ищет диктаторской власти, не обеспечил возвращения полного процветания, в военном отношении не подготовил страну.

Он объезжал страну, выступая с бесчисленными речами, и часто к концу их терял голос – тогда в репродукторах раздавался хриплый рык. Он обращал внимание на известные грехи ФДР – в первую очередь на его самонадеянность, забывая, что страна привыкла к ним, но пребывала в неведении относительно будущих добродетелей самого Уилки. Досталось и сыну ФДР Эллиоту, получившему чин капитана в военно-воздушных силах. Республиканцы распространяли жетоны чудовищных размеров с надписью «Папочка, хочу быть капитаном!» Заверения Уилки о будущей политике звучали примерно так: «Я буду делать то же самое, но лучше». Ему немедленно наклеили ярлык: кандидат «я тоже». Потуги Уилки представить себя демократом большого успеха не имели, сторонники ФДР не уставали напоминать о его связях с крупнейшими корпорациями. Издевательский отзыв Г. Икеса об Уилки – «босоногий юрист с Уолл-стрит» – положительно преследовал его.

Пока Уилки произносил речи, Рузвельт работал, спокойно демонстрируя, что его главная забота – Гитлер, а не республиканский кандидат. Он вводил кампанию в русло, намеченное в речи в связи с выдвижением кандидатом: «Если правление в нашей стране в январе следующего года перейдет в другие руки – неопытные, неиспытанные руки, нам останется только надеяться и молиться, чтобы это правительство не пошло на «умиротворение и компромисс с теми, кто стремится уничтожить везде демократию». Старый политик – кампания ФДР была девятой по счету, – конечно, не игнорировал избирательной борьбы, хотя прибег к непривычным методам.

Он предпринял многочисленные «неполитические» поездки, инспектируя военные лагеря, заводы, присутствовал на закладке и спуске кораблей на верфях. Пресса свободно допускалась на маневры, где был главнокомандующий. Маршруты поездок выбирались так, чтобы максимальное число людей могло увидеть озабоченного президента, спешившего по военным делам.

На пресс-конференции в Гайд-парке 20 августа президента спросили: «Когда вы начнете спор с Уэнделлом Уилки?» ФДР ответил: «Я советую вам напечатать этот вопрос и давать листок с ним каждое утро Билу (Хассетту. – Н.Я?)… Вы не хуже меня знаете обстановку. Я сказал народу, сказал конвенту… что, нравится мне это или нет, я – президент стотридцатимиллионного народа Соединенных Штатов и их владений… а обстановка в мире нынче такова, что совершенно очевидно – я не могу вести какие-либо политические кампании»24.

В стране дискутировался старый вопрос о помощи Англии. Президент решал его, как мы видели, практически и в строжайшей тайне. В середине июля в Англию прибыл личный представитель ФДР Донован. Были приняты величайшие предосторожности, чтобы никто не знал о его миссии, особенно американский посол в Лондоне Кеннеди. Донован обсуждал самые важные вопросы в англо-американских отношениях, он сносился с Вашингтоном через каналы Интеллидженс Сервис и ФБР. Он убедился на месте, что германские войска могут успешно вторгнуться на Британские острова.

Донован настоятельно рекомендовал Рузвельту усилить и ускорить помощь Англии: «Здесь проходит первая линия нашей обороны. Если англичане дойдут до того, что будут вести только партизанские действия против нацистских оккупантов, то американцам потребуется поколение, чтобы хотя бы создать плацдарм в Европе. А из того, что я узнал здесь о нацистских методах использования пятой колонны, нам в Америке к тому времени уже будет поздно спасаться». Рузвельт очень серьезно относился к нацистской угрозе в США, координируя свои усилия в борьбе против нее с английскими спецслужбами.

С лета 1940 года представители Интеллидженс Сервис и других спецслужб постепенно перебираются через океан и размещаются в Рокфеллер-сентр в Нью-Йорке. Во главе их, объединенных конспиративным названием «Британская служба координации безопасности», становится Стефенсон. «Я ваш главный тайный агент»25, – заверил Рузвельт Стефенсона. БСКБ ретиво взялась обучать американских коллег: под руководством Донована и за спиной официальных органов американской разведки и контрразведки – ФБР, Джи-2 и пр. – становилась на ноги личная секретная служба президента. Пока функции ее не определились, но цели, которых добивался ФДР, очевидны: не только и не столько разведка, сколько тайный инструмент политики. Не связанный никакими ограничениями, не дублирующий, а втайне стоящий выше государственного департамента и иных конституционных органов. Одна из основных задач – побуждать врага к действиям, в правильности которых он убежден, на деле несущих ему конечное поражение.

По сей день об этой стороне деятельности ФДР известно мало. Маскировка была многослойной, в том числе преданием гласности, казалось бы, очень деликатных аспектов американо-английских отношений. На них вслед за современниками сосредоточивали внимание историки. Как, например, на обмене американских эсминцев на базы в английских владениях.

15 июля правительство США дало первый ответ Лондону на обращение 15 мая о передаче 50 эсминцев, согласившись в принципе удовлетворить просьбу. Последовал негласный неприличный торг. ФДР понимал, что помощь Англии оказывать надо. «Если мы хотим держаться в стороне от этой войны, – заметил он Моргентау, – то чем больше мы будем поддерживать англичан, тем дольше мы не вступим в нее». Икес 2 августа сообщил президенту свое мнение: «Мы, американцы, похожи на домовладельца, отказывающегося дать взаймы или продать огнетушитель соседу, у которого дом охвачен пламенем, а ветер дует в нашу сторону». Икес упрощал проблему – в Вашингтоне уже сложилось мнение, что англичанам помочь необходимо, однако за приличное вознаграждение.

13 августа ФДР познакомил Черчилля с американскими условиями: 1) новое заверение Англии, что, «если английский флот не сможет удержаться в отечественных водах, корабли не будут переданы немцам или потоплены, а уйдут в другие части империи для продолжения ее обороны»; 2) сдача США в аренду на 99 лет баз в английских владениях в Западном полушарии: на Ньюфаундленде, Бермудских и Багамских островах, на островах Ямайка, Сент-Люсия, Тринидад и в Британской Гвиане. Черчилль попытался убедить ФДР не связывать передачу эсминцев с арендой баз. «Мы друзья, – аргументировал он, – а обмен эсминцев на базы внесет в сделку коммерческий душок». На это ФДР ответил, что конституция делает для него «совершенно невозможным» подарить эсминцы. 2 сентября сделка была оформлена на американских условиях. По-видимому, чтобы пристыдить Вашингтон, Черчилль отдал еще одну базу – на острове Антигуа.

В Соединенных Штатах, ставших после 2 сентября с точки зрения международного права «невоюющей стороной», соглашение не вызвало принципиальных возражений. Рузвельт в письме сенатору Уэлшу от 22 августа сообщил, что эсминцы постройки периода Первой мировой войны «находятся при последнем издыхании» и предназначались для продажи на слом по 4–5 тыс. долл. за штуку. За 250 тыс. долл. США получили восемь баз в Западном полушарии. «Я надеюсь, – заключил президент, – что вы не выступите против сделки, которая, с точки зрения США, является самой выгодной за всю вашу или мою жизнь». Голосов против не прозвучало, даже Уилки не превратил соглашение в объект предвыборной борьбы.

Летом 1940 года было намечено иметь к январю 1942 года армию в 2 млн. человек. Конгресс ассигновал около 5 млрд. долл. на эти цели. ФДР указал, что «мы должны иметь тотальную оборону», но «мы не пошлем наших солдат воевать в европейских войнах». Выполнение программы было невозможно без введения воинской повинности. Рузвельт на протяжении всей своей государственной деятельности рассматривал ее как величайшее благо для страны. Летом 1940 года в беседе с Розенманом он вернулся к излюбленной теме. «Сама по себе военная подготовка, – говорил он, – принесет ребятам очень много хорошего, даже если им никогда не придется использовать ее. При нынешней международной обстановке мы должны обеспечить каждому американцу военную подготовку в мирное время. Когда-нибудь, если мы не добьемся постоянного мира, я выступлю за это»26. Но публично помалкивал. Законопроект о введении выборочной воинской повинности внесли в конгресс сенатор – противник «нового курса» и конгрессмен-республиканец, а Уилки одобрил его; ФДР остался сторонним наблюдателем последовавших словесных битв в конгрессе.

«Изоляционисты» произнесли немало страшных слов, сенатор Уиллер даже заявил: «Введите воинскую повинность, и у нас больше не будет свободной страны – испуганный шепот заменит свободу речи, гражданин не сможет выразить свое несогласие с правительством. Тайные сборища в темных углах заменят свободу собраний, и все граждане будут закованы в цепи собственного изготовления. Принятие закона заткнет рот последней великой демократии и явится самой большой и дешевой победой Гитлера. На надгробном камне американской демократии он напишет: «Здесь покоится главная жертва войны нервов»«. Закон тем не менее был принят. В конце октября 1940 года состоялась первая жеребьевка – предстояло определить 800 тыс. рекрутов. В Нью-Йорке церемонию открыл ФДР будничной и подчеркнуто деловой речью. Президент употребил слово «сбор», а не «вербовка» или «воинская повинность». Он взывал к патриотическим чувствам, заложенным еще со школьной скамьи: к войне за независимость, к Лексингтону и к Конкорду. Тогда фермеры с мушкетами спешили на «сбор», теперь, напоминал ФДР, «вы будете в армии, впервые созданной для завоевания независимости и некоторых основных прав для всех».

Страна в последние полгода перед выборами была свидетельницей разгрома Франции и «битвы за Англию». Сомнений в том, что военная подготовка необходима, не возникло; спор, подогреваемый избирательной кампанией, касался другого – куда пойдут вооруженные Соединенные Штаты. Широко распространенную точку зрения выразил генерал X. Джонсон, к этому времени популярный радиокомментатор. Он уподоблял страну «беспомощному, беззубому, ревматическому льву, не имеющему когтей». Нечего и помышлять о войне, а необходимо вооружаться. В то же время «мы не должны снова оказаться дураками и послать хотя бы одного сына американской матери в жуликоватую Европу. Речь идет не об этом. Речь идет о том, как обжулить Европу, угрожающую нам. При наших силах и ресурсах мы можем создать такую оборону, которой никто не осмелится бросить вызов».

Поляризацию политических сил ознаменовало появление через два дня после американо-английского соглашения об обмене эсминцев на базы комитета «Америка прежде всего», объединившего «изоляционистов». В противовес ему был учрежден комитет «Защитим Америку оказанием помощи союзникам» под руководством Уильяма Аллена Уайта. Симпатии ФДР были на стороне комитета Уайта, которому он оказывал негласную поддержку. Удары, обрушенные на этот комитет, метили и в Белый дом. Ч. Кофлин, по-прежнему люто ненавидевший ФДР, не стеснялся в выражениях, отзываясь о комитете: «Эти люди, скрываясь подло и не по-американски за ханжой и бюрократом по имени Уильям Аллен Уайт, образуют самую опасную пятую колонну, какая когда-либо существовала на нейтральной земле. Они – квислинги Америки. Они – иуды среди апостольской общины нашей нации. Они – змеи в траве, защищенные влиянием золота, правительства и иностранцев». Уайт и его сторонники не оставались в долгу.

«Изоляционисты», сплотившиеся вокруг комитета «Америка прежде всего», доказывали, что помощь Англии подорвет обороноспособность США. Известный американский летчик Ч. Линдберг, первейший оратор комитета, всячески раздувал возможности люфтваффе. Он назвал речь ФДР, в которой была поставлена задача иметь 50 тыс. самолетов, «истерической болтовней». Комитет никогда не испытывал недостатка в средствах для массированной пропагандистской кампании. Г. Форд, Р. Янг, С. Мортон и ряд других мультимиллионеров финансировали его, а такие люди, как Дж Кеннеди и Дж Даллес, обеспечивали комитету респектабельность.

«Наиболее резким доводом изоляционистов, – писал Шервуд, – было глухо высказывавшееся обвинение в том, что страна находится перед лицом еврейского заговора, участники которого стремятся вовлечь нас в войну. В частности, Линдберг открыто заявлял об этом, указывая, что единственными лицами, благоприятно относящимися к американскому вмешательству в войну, являются члены семьи Рузвельтов, англичане и евреи. Совершенно очевидно, что еврейская община имела достаточно побудительных причин для антинацистских настроений, но в ее среде отнюдь не было единодушия в оппозиции по отношению к изоляционизму. Имелись евреи, главным образом в высших экономических слоях общества, поддерживавшие комитет «Америка прежде всего», потому, что их боязнь антисемитизма в Америке намного превосходила их отвращение к нацистскому варварству в Европе. Кроме того, имелись также евреи, готовые, как и любые другие, «делать дела с победоносным Гитлером»27.

Уилки не шел с «изоляционистами». Он стремился доказать лишь один тезис: переизбрание Рузвельта вовлечет страну в войну – и даже указывал сроки, чаще всего по каким-то ораторским соображениям, – апрель 1941 года. Он предъявил ФДР и обвинения касательно его предвоенной политики. «Ведь именно он был крестным отцом этой несчастной конференции в Мюнхене», – кричал он на митингах. Уилки предупреждал, что, если ФДР будет переизбран, «вы будете иметь американское тоталитарное правительство задолго до истечения третьего срока». Голоса, отданные за Рузвельта, настаивал он, обернутся деревянными крестами для отцов, мужей, братьев и женихов. Республиканцы напрашивались на ответ – нельзя было идти на выборы «поджигателем войны» и «диктатором».

18 октября «великий белый отец» (так иногда зовут в США президента) сообщил, что в пяти речах перед выборами Он ответит на «злонамеренную фальсификацию фактов» республиканцами. Рузвельт предупредил, что не будет удаляться от столицы далее чем на 12 часов пути. Не очень далеко – секретная служба воспротивилась полетам. ФДР заявил, что вынужден принять участие в кампании, ибо его противники заявляют, «например, что президент Соединенных Штатов телефонировал Гитлеру и Муссолини и продал Чехословакию, что несчастные безработные в нашей стране будут загнаны в концентрационные лагеря, что правительство США не будет иметь страховых фондов к тому времени, когда рабочие состарятся и получат право на получение пенсий, или что переизбрание нынешней администрации принесет конец американской демократии в четыре года. Я думаю, что они знают, и я знаю, что все эти утверждения – ложь».

Вступление президента в кампанию было встречено с громадным энтузиазмом. Когда его поезд прибывал на ту или иную станцию, ему везде бывал обеспечен горячий прием. Шервуд отмечал, что «наибольшее воодушевление всегда проявляли рабочие и их семьи. Они выходили на железнодорожное полотно и бежали за поездом, восклицая: «Да благословит вас господь!»«. Уилки, напротив, в рабочих кварталах встречал град гнилых яблок, тухлых яиц, иногда камней. Не без участия активистов демократической партии широко распространилось мнение, что он происходил из немцев, а в его родном городе якобы развешаны плакаты «Нет, никогда солнце не будет светить негру».

Уилки пытался повернуть симпатии масс, понося ФДР за то, что он баллотируется в третий раз. Рузвельт только раз намеком коснулся этой проблемы, заявив в Кливленде, что через четыре года в стране «будет другой президент». Толпа начала скандировать: «Нет! Нет!» Речь транслировалась по радио, и ФДР сразу понял, что крики толпы будут истолкованы его противниками как намерение стать постоянным президентом. Он продолжил речь, приникнув губами к микрофону, чтобы заглушить вопли.

Рузвельт действительно только в пяти речах сумел дать отповедь многомесячной кампании республиканцев, использовал даже мельчайшие промахи своих противников. Внимание президента обратили на статью в «Нью-Йорк таймс», в которой А. Крок доброжелательно рекомендовал республиканской партии унять некоторых ее ревностных сторонников. Крок привел высказывание некоего судьи из Филадельфии: «Президента поддерживают лишь нищие, те, кто зарабатывает меньше 1200 долл. в год, хотя они и того не стоят, а также члены семьи Рузвельта». В 1940 году такой доход имела примерно половина населения страны.

Выступление филадельфийского судьи дало повод Рузвельту разразиться громовой речью в Бруклине. Рассказав о социальных завоеваниях «нового курса», он заключил: «Нищие», недостойные даже потребляемой ими соли, – вот в чем выражаются подлинные чувства республиканского руководства в нынешнем благословенном году!.. Это прямой, порочный, антипатриотический призыв к классовой ненависти, к классовому презрению! Друзья мои, это как раз и есть то, против чего я борюсь со всей энергией. Я борюсь за свободную Америку, за страну, где все мужчины и женщины пользуются равными правами на свободу и справедливость». Избиратели не могли не согласиться с президентом – быстро рассасывающаяся в связи с мобилизацией экономики безработица, увеличение заработной платы служили доказательством того, что политика правительства несет благосостояние многим миллионам семей. Горячность ФДР в восхвалении социальных достижений «нового курса» подогревалась соображениями весьма прагматическими. Военные врачи отвергали по состоянию здоровья почти половину молодых людей, призывавшихся даже по выборочной воинской повинности. США расплачивались за голодные годы кризиса и жизнь впроголодь вплоть до начала войны.

Уилки поддержали крайне правые и крайне левые элементы, хотя руководствовались различными и даже противоположными мотивами. Среди них был и руководитель КПП Дж Льюис, который никак не мог простить президенту неблагодарности после выборов 1936 года. Он поклялся, что покинет свой пост (и действительно покинул) в случае переизбрания Рузвельта. ФДР позабавило странное сочетание политических сил, стоявших за спиной Уилки. Он отплатил республиканцам их же монетой – разве не они много лет обвиняли Рузвельта в «социалистических» и «коммунистических» симпатиях? В бруклинской речи он окрестил аморфную коалицию «нечестивым союзом», разъяснив: «Мы знаем, что нет общей почвы, на которой они могли бы объединиться, если не считать их одинаковых стремлений к власти и их недовольства нормальными демократическими порядками, не позволяющими добиться сразу диктаторских целей, к чему стремится каждая группировка… Их задача заключается в том, чтобы помешать демократии стать сильной и целеустремленной. Но теперь у нас есть сила и целеустремленность, и мы намерены сохранить их»28.

Да, он располагал «силой» весьма значительной и далекой от евангелия «демократии», которое тогда страстно проповедовал. На протяжении всей кампании 1940 года маячила угроза со стороны Дж Кеннеди, который, хотя и находился в Англии, мог в любой момент бросить свой вес на политическую арену. О его намерениях ФДР отлично знал: посол был под неусыпным наблюдением английских спецслужб. На Кеннеди составили обширное досье, которое к исходу избирательной кампании представили Рузвельту. Посол похвалялся «бросить 25 млн. голосов католиков в пользу Уилки и вышвырнуть Рузвельта». За пять дней до выборов он намеревался опубликовать статью с обвинениями в адрес администрации Рузвельта и т. д. Помимо того, в досье была масса высказываний Кеннеди пронацистского толка.

Стефенсон рассказывал, как ФДР знакомился с досье: «Я сидел и смотрел на ФДР через его стол, заваленный бумагами. У него была манера, читая документ, покачивать лист из стороны в сторону. По мелким признакам вы могли заключить, что он сердится. Он все резче раскачивал бумагу, затем спокойно сложил ее, очень медленно порвал на мелкие клочки и бросил в корзину. Он продиктовал телеграмму Кеннеди: «Торговля спиртным в Бостоне отлична, девочки в Голливуде как нельзя привлекательны. Прибыть к субботе»«. Кеннеди, как известно, нажил состояние на торговле алкоголем и в Голливуде.

27 октября Кеннеди прилетел в США и позвонил Рузвельту из Нью-Йорка. Присутствовавший при разговоре в кабинете ФДР Л. Джонсон рассказывал, что президент необычайно любезно поговорил с послом, повесил трубку и провел пальцем по шее, как бы перерезав глотку. Кеннеди встретился с президентом, а через два дня знавшие его с величайшим удивлением прочитали заявление посла в газетах. Оказывается, он всегда стоял горой за Рузвельта и никогда не поносил Англию! Чудо из чудес! К нему – сухой комментарий Стефенсона: «Если бы Кеннеди был отозван раньше, он бы вел кампанию против ФДР со значительными шансами на успех. Мы задержали его в Лондоне, с тем чтобы он не смог нанести вреда в США»29. На этом не только дипломатическая, но и политическая карьера Кеннеди закончилась.

В заключение кампании Рузвельт еще раз вернулся к достижениям «нового курса», который является «вашим творением, американский народ». Он твердо заверил: никогда американцы не будут воевать в европейской войне. «Я даю вам, отцы и матери, еще одно заверение, – сказал он в Бостоне 30 октября, – я уже говорил это раньше и буду повторять вновь и вновь: ваши сыновья никогда не будут посланы для участия в иностранных войнах». Аналогичные посулы расточал и Уилки.

Вечером накануне выборов ФДР выступил с кратким обращением к народу. Он завершил его простой молитвой, которую запомнил с Гротона: «Осчастливь нашу страну достойным рвением, здравыми понятиями и хорошим поведением. Спаси нас от насилия разногласий и смуты, от гордости и высокомерия и от всего дурного». Республиканская партия передала по радио зловещее обращение к матерям Америки: «Если ваш сын будет умирать где-то на поле боя в Европе… и взывать в свой последний час: «Мама! Мама!» – не осуждайте Франклина Рузвельта за то, что он послал вашего сына на войну. Осуждайте себя, потому что вы возвратили Франклина Рузвельта в Белый дом!»

5 ноября 50 млн. американцев пошли на избирательные участки. С раннего утра Рузвельт уселся за обеденным столом в Гайд-парке. Перед ним лежали большие листы бумаги и остро отточенные карандаши – он сам подсчитывал результаты голосования, передававшиеся по радио. Сначала итоги были благоприятными, к полудню картина изменилась – кое-где лидировал Уилки. Охранник Рузвельта Майкл Рейли увидел, как крупный пот выступил на лбу президента. Внезапно Рузвельт резко бросил:

– Майкл, я не хочу никого здесь видеть.

– Включая вашу семью, господин президент?

– Я сказал – никого!

Рейли вышел из столовой, плотно притворив за собой двери. Он шепнул толпившимся в соседней комнате: президент утратил спокойствие. Дом притих. Но вскоре стал нарастать шум – приходили сообщения, что штат за штатом были за Рузвельта. Двери столовой распахнулись. Президент, без пиджака, в расстегнутой рубашке, солнечно улыбался: «Я всегда буду тем же Франклином Рузвельтом, которого вы всегда знали!».

Он получил 27 243 466 голосов, Уилки – 22 304 755.

VII

В 1940 году Франклину Д. Рузвельту минуло 58 лет. Он вступил в третье президентство, накопив громадный политический опыт. Война оттеснила на задний план внутренние проблемы, требовала быстрых решений и не терпела словопрений. Политические разногласия могли явиться лишь досадной помехой. Чрезвычайные обстоятельства, а быть может, и уверенность в будущем – еще срок в Белом доме – заметно изменили методы работы ФДР. Он не стал «диктатором», но много реже объяснял мотивы своих действий.

Некоторые сентенции президента, которые раньше отдавали мелким тщеславием, теперь стали выражать сущность человека. Вероятно, он сжился с мыслью, что является избранником судьбы. Корреспонденту лондонской «Таймс» Рузвельт спокойно признался: «В течение двадцати лет у меня было совершенно естественное и похвальное намерение стать президентом, и я был вынужден вести себя так, чтобы быть избранным». В разговоре с другом: «Разве бы ты не стал президентом, если бы мог?» Подумав, добавил: «Разве любому этого не хочется?» Он вплотную подошел к тому, чтобы уверовать в собственную непогрешимость: «Когда я сосредоточиваюсь на каком-либо вопросе в течение трех часов и прихожу к выводу, что я прав, я не изменю своего мнения, даже если мне придется заниматься им три года. Я знаю, что прав».

ФДР, победив в третий раз на выборах, по-видимому, верил, что отныне он знает больше и лучше других. Поэтому он не взял с собой в третье президентство тех, кто жил воспоминаниями о старых днях, о колебаниях президента. Советники, хотя и редко позволявшие себе оспаривать его суждения, становились излишними. Война призывала людей дела – промышленников, военных, практических экономистов, а не теоретиков, все еще оттачивавших философию «нового курса».

На рубеже второго и третьего президентства Рузвельта происходит значительная и последняя смена лиц в непосредственном окружении Ф.Рузвельта. Вначале 1941 года ФДР предложил уйти двум оставшимся «ньюдилерам» – Т. Коркорану и Б. Когену Они олицетворяли собой минувшее – словесные битвы с чудовищами монополистического капитала, осуждения «привилегий богатства» и т. д. «Первые «ньюдилеры» были с самого начала успешно изображены враждебной прессой как «красные», – замечает Тагвелл, – и эта клевета оказалась настолько убедительной, что Рузвельт был вынужден считаться с ней, уволив большинство из них»30. Коркоран и Коген одним своим присутствием раздражали представителей крупного бизнеса, наводнявших Вашингтон по мере развертывания военной экономики.

Деловая печать без меры одобряла мудрого президента, приблизившего к себе вместо «теоретиков» «практиков». Заговорили о «мозговом тресте бизнеса» в Белом доме. В кабинет президента зачастил У. Кнудсен, назначенный генеральным директором управления промышленного производства. Имена всех пятерых его непосредственных подчиненных вселяли уверенность в круги лидеров американского монополистического капитала: Биггерс («Либи-Оуэнс – Форд глас компани»), Бант (концерн СКФ), Гарриман («Юнион пасифик рейлроуд»), Гаррисон («Америкен телефон энд телеграф компани»), Джонсон («Дженерал моторз»). Та самая капиталистическая печать, которая еще недавно поносила ФДР, теперь единодушно благословляла его выбор.

Рядом с президентом стали более заметными профессиональные политики, а не личные советники. Партийные машины Нью-Йорка и Чикаго в конечном счете обеспечили успех ФДР на выборах. Он помнил об этом, отблагодарил верных.

Единственным влиятельным советником Рузвельта остался Г. Гопкинс. В 1940 году он внешне занял вакантное место Л. Хоу. Гопкинс зарекомендовал себя как человек, беспредельно преданный президенту, обладавший редким качеством – он угадывал, и обычно правильно, намерения Рузвельта.

10 мая 1940 г. Гопкинс вечером пришел по делам в Белый дом. Он чувствовал себя очень плохо. Рузвельт предложил ему переночевать. Гопкинс остался и прожил в отведенном ему помещении – бывшем кабинете Линкольна в юго-восточном крыле здания – три с половиной года.

Отныне Гопкинса можно было всегда видеть в Белом доме. В августе 1940 года он ушел в отставку с поста министра торговли и состоял постоянно при президенте. Он стоял на страже ФДР, не допуская к нему чиновников с маловажными делами. Обычно Гопкинс говорил: «Президент не станет заниматься всей этой чепухой и пустяками, если я могу решить этот вопрос». Он не добавлял, однако, что всегда действовал на основании указаний президента. Когда Гопкинс в старом халате шел к президенту, казалось, что он идет к старому приятелю. На деле Гопкинс никогда не забывал, что ФДР – «босс». Люди, пытавшиеся сравнить Гопкинса с Хоу, забывали: Хоу возражал, а Гопкинс беспрекословно выполнял.

Помимо этого, Гопкинс умел льстить. Вот ведь какая атмосфера дарила вблизи ФДР. Слагая обязанности министра торговли, Гопкинс (уже постоянный жилец Белого дома!) в письменной форме изъяснялся в любви президенту, припоминая: «Я думаю о том, что годы, проведенные с Вами, – самые счастливые в моей жизни… Только, ради всего святого, забудьте об этих сигаретах в моем кармане. [В 1935 г. Гопкинс по ошибке взял пачку сигарет со стола ФДР.] Вспомните тот день, когда мы заехали в тупик в горах в Неваде и Мак [секретарь ФДР Макинтайр] был готов пожертвовать своей жизнью? [Макинтайр на крутом повороте выскочил из машины и, напрягшись, держался за нее на случай, если автомобиль начнет сползать со склона.] И шампанское на Новый год, ведь только на праздновании его в Вашем доме подают шампанское. Или я ошибаюсь?… А пикники!»31 И так далее.

По мере того как неотложные дела превращали президента прежде всего в администратора, возрастала репутация Элеоноры Рузвельт – политика. Она разъезжала по стране, выступала на различных церемониях и митингах, вызывая своими либеральными взглядами большую ненависть правых, чем сам ФДР. Ее ежедневные статьи «Мой день» на злобу дня публиковало все большее число газет. Даже антирузвельтовские газеты помещали их – редакторы шли навстречу своим читателям. В 1940 году она подписала контракт на пять лет на публикацию этих статей, независимо от того, будет ли переизбран ФДР или нет.

С годами Рузвельт перестал скрывать свою склонность флиртовать с женщинами, а у Элеоноры вошло в привычку с иронией отзываться о «прекрасных дамах, молящихся у его алтаря». Президент часто подшучивал над женой: стоило появиться на приеме в Белом доме красивой женщине – он с деланым ужасом бормотал: «Не оставляйте меня наедине с ней». Иногда это относилось к просительницам, известным своей настойчивостью. Но, вспоминала дочь ФДР, «стоило отцу подружиться с женщиной – будь она принцессой или секретаршей, он всегда умел изловчиться и с дьявольским смехом дать ей шлепок пониже спины, одновременно рассказывая какую-нибудь веселую историю. Для матери же это было ужасно». Упорная привязанность ФДР к Люси Рутерферд отравляла жизнь Элеоноре. Супруги Рутерферды бывали гостями в Белом доме, Люси навещала Рузвельта в Уорм-Спрингсе. Она оставалась его тенью. Очень ограниченный круг лиц знал, что поезд президента во время поездок по стране останавливался на небольшом полустанке в штате Южная Каролина. Поезд долгими часами ожидал президента – он находился с визитом в Эйкене, зимней резиденции семьи Рутерфердов. Охрана слегка подшучивала над президентом – он, совершая автомобильные прогулки в окрестностях столицы, нередко требовал остановить машину, чтобы подвезти «одну даму». В условленном месте Рузвельта поджидала, конечно, Люси. Час-другой она сидела в машине, безропотно выслушивая монолог ФДР обо всем и ни о чем.

Обе беспредельно преданные секретарши Мисси Лихэнд и Г. Талли по-прежнему скрашивали окружение президента. Роль мягкой и деловой Лихэнд трудно переоценить. Она вела себя как домоправительница президента, вмешивалась в его быт даже по мелочам, убеждала ФДР вести себя «прилично» в надлежащих случаях, определяла, кого следует пригласить на обед или прием в Белый дом, и т. д. Завоевание доброго расположения Лихэнд было кратчайшим путем к ФДР. Она выполняла значительную часть функций, которые в противном случае выпали бы на долю первой леди США – Элеоноры.

С подобающей вышколенному слуге сдержанностью бывший привратник Белого дома Дж Вест заметил в своих мемуарах: «Мы никогда не видели Элеонору и Франклина Рузвельта с глазу на глаз в одной комнате. Я в жизни не видел такого раздельного быта супругов»32.

Мисси следила за неукоснительным выполнением ФДР обязанностей президента. Например, за своевременной подготовкой ежегодного послания конгрессу о положении страны. Этот обычно объемистый документ президент направляет конгрессу в начале января. Примерно за месяц Мисси или по ее наущению Талли напоминали ФДР: пора за работу. В ответ неизменно раздавался вопль: «Как? Уже?» Бесстрастные лица секретарши гасили надежду на то, что удастся потянуть с началом тяжелой и малоинтересной работы. Горестно вздыхая, ФДР отдавал распоряжения о подготовке материалов и созывал советников.

С уходом «ньюдилеров» подготовка речей президента перешла в руки Г. Гопкинса и С. Розенмана. К ним летом 1940 года присоединился популярный драматург Р. Шервуд. Они втроем писали все речи Рузвельта до его смерти. Отныне в выступлениях президента теория оскудела, но красноречия и соли стало больше. Шервуд обладал изысканным стилем. «Битва за Англию» дала возможность Черчиллю произнести ряд звучных речей. Когда Гопкинс вернулся после первой поездки в Англию, ФДР встретил его вопросом: «Кто пишет речи Уинстону?» «Мне было чертовски неприятно, – сознался Гопкинс, – ответить: Уинстон пишет их сам». Иной раз Рузвельт сожалел, что не обладает даром слова Черчилля.

Впрочем, с 1941 года президент стал уделять меньше внимания публичным выступлениям. Гопкинс отмечал: «Рузвельт произнес много замечательных речей. Впрочем, некоторые из них были отнюдь не столь хороши. Он не всегда тщательно работал над ними, потому что это ему порой надоедало. Президенту Соединенных Штатов часто приходится говорить на темы, которые его вовсе не интересуют. В таких случаях он предпочел бы читать книгу или пойти спать». Р. Шервуд, приведя эти слова Гопкинса, заключает: «Это было особенно верно в последние годы жизни Рузвельта, когда он стремился говорить как можно реже и еще реже, по-видимому, интересовался тем, что говорил. Дни борьбы, когда слова служили единственным оружием, наконец прошли, великие и страшные события говорили теперь сами за себя»33.

Во время встреч в Белом доме президент был говорлив, как и раньше. Остановить поток речи ФДР было почти невозможно. Опытные люди прибегали к различным уловкам. Л. Гендерсон несколько раз преуспел: он добивался встречи с президентом во время ленча, говорил, пока рот Рузвельта был занят. Президент быстро разгадал маневр. Стоило Гендерсону начать говорить, как президент прерывал его: «Что с тобой, Леон, почему ты не ешь?» Словесный кордон, как всегда, охранял мысли ФДР.

Распорядок жизни в Белом доме не изменился. Как и прежде, день Рузвельта начинался первым завтраком в постели. В старом синем свитере или в голубой пелерине с вышитыми красными буквами Ф.Д.Р. он проглатывал невкусный завтрак и пробегал газеты. В спальню входили сотрудники его личного штата: Г. Гопкинс, С. Розенман, С. Эрли, М. Макинтайр, Б. Хассетт и др. Проводилось совещание, и они получали распоряжения на день. Личный врач Р. Макинтайр осматривал президента.

Вслед за этим следовал выезд президента на работу. Камердинер А. Преттимен вез его в кресле в кабинет. Рядом шли агенты секретной службы, один из них нес проволочную корзину с документами. «Этот выход на работу инвалида, – писал Шервуд, – представлял собой зрелище, какое могло бы зажечь самое вялое воображение. Здесь мы видели Рузвельта, которого знал народ: с высоко поднятой головой, с небрежно торчащим в углу рта мундштуком с сигаретой, с видом непоколебимой уверенности в том, что какие бы проблемы ни поставил день, он сумеет справиться с ними. И если эта уверенность не всегда была оправдана, она не становилась qt этого менее величественной и внушительной».

Напряженный трудовой день в кабинете, куда подавался второй завтрак, заканчивался часам к шести. Затем лечебные Процедуры – у ФДР не проходили свищи.

В 7.15 вечера в Овальном кабинете собирались на традиционный коктейль. Рузвельт не пил ни коньяка, ни виски, никаких крепких напитков. Но он очень любил готовить коктейли, которые присутствующие почтительно получали из рук президента. О качестве мнения расходились. Обед подавался в кабинет в 7.45. Обычная невкусная еда. Вечер проходил заведенным порядком – беседы с друзьями, игра в покер. Президент пересказывал в который раз истории, которые находил смешными.

Никто не слышал от Рузвельта жалоб на дурное обслуживание. Но он с трудом мирился с теми сложностями, которые вносила в жизнь секретная служба. Как-то он печально сказал: «Я страшно люблю жареные фисташки. Но если бы кто-либо прислал мне пакет с фисташками, моя тайная полиция считала бы своей обязанностью просветить их рентгеновскими лучами, а министерство сельского хозяйства – очистить все орехи и произвести исследование, нет ли в них яда или взрывчатых веществ. А чтобы не возиться, они попросту выбросили бы пакет и никогда не сообщили бы мне об этом». Выслушав жалобу президента, Шервуд и Розенман купили большой пакет с фисташками и вручили его Рузвельту. Безмерно благодарный президент: тайком съел содержимое.

Хотя Рузвельт приближался к своему шестидесятилетию, тирания матери не ослабевала. Если Сара бывала в доме, за обедом во главе стола сидела она, а не президент. Она достаточно громко отзывалась о гостях президента: «Они похожи на гангстеров!» Или за обедом спрашивала: «Кто этот ужасный человек, сидящий рядом с моим сыном?» У нее было преувеличенное представление о возможностях президента. Она смертельно обиделась на сына, отказавшегося послать линкор за ее сестрой, застигнутой в 1939 году войной в Европе. Ей было 82 года, а Рузвельту – 56, когда она заметила журналисту: «Завтра я не пущу Франклина в церковь, у него скопилась куча писем, на которые нужно ответить». Сара постоянно беспокоилась по поводу того, что президент с семьей живут не по средствам, стремясь внушить им необходимость экономии. Скуповатая старуха иногда, на радость газетчиков, конфузила сына.

Посетившие США в канун войны король и королева Англии останавливались и в Гайд-парке, подремонтированном по случаю высокого визита. Когда августейшая чета уехала, подрядчик предъявил счет за ремонт. Сара нашла его завышенным и отказалась платить. Подрядчик забрал новое оборудование санузла. Несколько недель в витрине его конторы красовался стульчак, снятый в Гайд-парке, с надписью «Король и Королева сидели здесь».

VIII

Победив на выборах, Рузвельт пребывал в отличном настроении. 2 декабря на крейсере «Тускалуса» он отправился в плавание по Карибскому морю. Информированный журнал «Юнайтед Стейтс ньюс» описывал его отъезд:

«Возраст: 58 лет 10 месяцев. Вес: 188 фунтов. Пульс: нормальный. Дыхание: нормальное. Цвет лица: бледный…Президент сохранил в строжайшей тайне детали своей поездки. Усмехаясь, наслаждаясь секретностью, которой окружен его вояж, он объявил: «Мы отправляемся на острова Рождества купить рождественские открытки и на остров Пасхи купить пасхальных яиц».

Он ступил на палубу «Тускалусы» в полдень во вторник в Майами со всей флотской помпой и церемониями в сопровождении только своих ближайших адъютантов и советников: близкого друга Гарри Гопкинса, секретаря и военного адъютанта майора Эдвина Уотсона [ «папаши»], морского адъютанта капитана Дэниэла Д. Калгана, доктора Макинтайра и последнего прибавления к любимчикам Рузвельта – черного шотландского пса Фалы».

Хотя Белый дом официально сообщил, что президент собирается инспектировать новые американские базы в Карибском море, друзья ФДР отлично понимали, что президент отправился отдыхать. В заливе Гуантанамо пополнили запас кубинских сигар. Пришла телеграмма от Эрнеста Хемингуэя, указавшего лучшее место для рыбной ловли – пролив Мона между Доминиканской Республикой и Пуэрто-Рико. Крейсер устремился в указанную точку, и президент попытался поймать рыбу способом, предписанным Э. Хемингуэем, – оперенным крючком с куском свиного сала. Ловля оказалась неудачной.

9 декабря у «Тускалусы» сел гидросамолет – из Вашингтона доставили очередную почту, среди прочих бумаг ФДР получил послание Черчилля, написанное с учетом рекомендаций Стефенсона, объяснившего премьеру психологический склад адресата. Черчилль готовил это обращение почти месяц и считал его одним из самых важных документов, когда-либо написанных им. В драматических тонах описав положение Англии, он просил президента помочь в широких масштабах вооружением, судами, дать приказ американскому флоту конвоировать суда, шедшие через Атлантику, а для этого добиться у Ирландии разрешения на создание американских баз на ее западном побережье.

Черчилль ставил вопрос: каким образом Англия сумеет расплатиться с США? К этому времени английское правительство уже истратило на закупки в США 4,5 млрд. долл., золотые и валютные резервы страны составляли всего 2 млрд. долл. «Близится момент, – сообщал Черчилль, – когда мы не сможем больше платить наличными за суда и другие поставки. Хотя мы будем прилагать все усилия и пойдем на всяческие жертвы, чтобы произвести платежи, я полагаю, что вы согласитесь, что было бы в принципе неверно и фактически взаимно невыгодно, если бы в разгар этой борьбы Великобритания лишилась всех своих активов и оказалась раздетой до нитки после того, как победа будет завоевана нашей кровью, цивилизация спасена и США выиграют время, для того чтобы вооружиться и подготовиться ко всяким случайностям».

Черчилль оставлял на усмотрение Вашингтона изыскать средства, которые «встретят одобрение и восхищение будущих поколений по обе стороны Атлантики».

ФДР размышлял несколько дней, не делясь ни с кем своими мыслями. Гопкинс, единственный человек на борту «Тускалусы», с которым президент мог бы посоветоваться, тактично молчал. Казалось, ФДР отдыхает, но Гопкинс, знавший своего шефа, безошибочно определил – президент «заправлялся горючим». А неунывающие «поджигатели войны», как окрестил Гопкинс Шервуда и иных, работавших в контакте с БСКБ, отчеканили: Черчилль предлагает США вступить с Англией в «гражданский брак». Конечно, рассмеялся Шервуд, не признанный конгрессом.

17 декабря, по возвращении в столицу, Рузвельт выступил на пресс-конференции и сообщил план, обдуманный на залитой солнцем палубе «Тускалусы». Он повторил уже известный тезис: «Наилучшая оборона Соединенных Штатов – успехи Англии в ее самообороне». Но как помочь англичанам? Президент сказал, что некоторые предлагают одолжить Англии деньги, а другие – передать вооружение и снаряжение в виде дара. Последнее утверждение было серьезным преувеличением – таких в США почти не было.

ФДР, однако, был заинтересован не в выяснении расстановки сил, а в новой демонстрации своих известных качеств – сторонника среднего курса. «Я пытаюсь теперь ликвидировать символ доллара… Освободиться от этого глупого старого символа доллара, – сказал Рузвельт и объяснил: – Представьте себе, что загорелся дом моего соседа, а у меня на расстоянии 400–500 футов от него есть садовый шланг. Если он сможет взять мой шланг и присоединить к своему насосу, то я смогу помочь ему потушить пожар. Что же я делаю? Я не говорю ему перед этой операцией: «Сосед, этот шланг стоил мне 15 долларов, тебе нужно заплатить за него 15 долларов». Нет! Какая же сделка совершается? Мне не нужны 15 долларов, мне нужно, чтобы он возвратил мой шланг после того, как закончится пожар».

Пресс-конференция побудила «изоляционистов» усилить протесты против» вовлечения страны в «империалистическую войну». «Они громко обвиняли Рузвельта в «англофильстве», капитуляции перед «английским империализмом». Однако теперь, имея перспективу пребывания в Белом доме по крайней мере еще четыре года, ФДР счел возможным назвать вещи своими именами.

29 декабря президент на «беседе у камелька» резко высказался против того, что с нацистами можно жить в мире. «Мы не можем избежать опасности или страха перед опасностью, укрывшись в постели и натянув одеяло на голову». В этой речи ФДР впервые употребил выражение «мы должны стать великим арсеналом демократии», имея в виду, что США в собственных интересах окажут материальную помощь противникам держав «оси».

Фраза эта – «арсенал демократии» – была впервые использована французским представителем в Вашингтоне Ж. Монне. Услышав ее, Ф. Франкфуртер оценил звучную формулировку. Он убедил вашингтонских политиков не использовать ее в своих выступлениях, ибо она лучше всего прозвучит в устах президента США. Так и было сделано, Гопкинс включил ее в проект речи.

Как же понимал ФДР роль «арсенала демократии»? «Если падет Великобритания, – поучал президент, – державы оси поставят под свой контроль континенты Европы, Азии, Африки, Австралии и моря, и они смогут обратить громадные военные и морские силы против нашего полушария… Думая о сегодняшнем и завтрашнем дне… для США значительно меньше шансов оказаться в войне, если мы сделаем все, чтобы поддержать страны, защищающиеся против держав оси, чем если мы смиримся с их поражением, покоримся победам оси и будем ожидать своей очереди стать объектом нападения в следующей войне»34.

Советники Рузвельта просили его сделать какое-нибудь оптимистическое заявление, чтобы поддержать «воюющих – англичан, греков, китайцев». ФДР пошел навстречу. «Вскидывая голову и надувая щеки, как он обычно делал, – пишет Шервуд, – президент декларировал: «Я убежден, что державы оси не выиграют эту войну. Мое убеждение основывается на самых последних и надежных данных»«. Советники ФДР считали, что такими «данными» он не располагал. Они не знали, что к исходу 1940 года Рузвельту доложили о предстоящем нападении Германии на СССР. К этому времени была решена загадка «Энигмы», ФДР мог ежедневно следить за развертыванием вермахта к походу на Восток.

Январь 1941 года ознаменовался решительными действиями Рузвельта. Он тщательно подготовил ежегодное послание стране, которое прочитал конгрессу 6 января. В нем ФДР высмеял представление о том, что США могут «укрыться за китайской стеной» от происходящих событий. Президент предложил идею «закона о помощи демократиям», известного в истории как. ленд-лиз. Юристы разыскали в архивах подходящий закон, принятый в 1892 году, по которому военный министр мог передавать в аренду вооружение, если он считал это «в интересах государства». Законопроект о ленд-лизе, составленный на его основе, получил номер 1776. Президент напоминал о знаменательной дате в истории США – начале американской революции.

В «беседе у камелька» 29 декабря ФДР бесхитростно заявил, что ленд-лиз нужен, так как вооружение будет более полезно для обороны США «в руках Англии, чем на складах здесь». В послание от 6 января он включил куда более возвышенные мысли: США стремятся обеспечить во всем мире четыре «основные свободы для человека»: свободу слова, свободу вероисповедания, свободу от нужды, свободу от страха.

Экскурс в мессианском духе был предложен самим президентом. Когда он в своей обычной манере произнес, обращаясь к стенографистке: «Дороти, запиши закон!» – и продиктовал яркий абзац, постоянное повторение «во всем мире» резало слух.

– Но это затрагивает порядочную территорию, господин президент, – заметил Гопкинс. – Я не знаю, насколько американцы озабочены положением населения Явы.

– Боюсь, Гарри, что в один прекрасный день они будут вынуждены сделать это. Мир становится таким крошечным, что жители Явы становятся нашими соседями, – невозмутимо ответил президент.

Прослышав о ленд-лизе, руководители «изоляционистов» пришли в крайнее бешенство. Особенно отличился сенатор Б. Уиллер. Назвав предложение Рузвельта «идиотским», он в речи по радио утверждал, что президент требует от конгресса «нарушить международное право», а «программа ленд-лиза – ААА «нового курса» в области внешней политики – перепахать (plow under) каждого четвертого американского юношу».

Рузвельт на пресс-конференции 14 января объявил выступление Уиллера «самым лживым, самым подлым, самым антипатриотичным. Можете процитировать мои слова – это самое подлое публичное заявление за всю жизнь моего поколения»35. Такая словесная увертюра открыла трудное прохождение законопроекта через конгресс.

В начале января Рузвельт направил в Англию Гопкинса, а по наущению Стефенсона попросил и У. Уилки посетить Лондон. Он согласился. Накануне отъезда Уилки зашел в Белый дом. Президент постарался принять его должным образом. «Окинув взглядом свой кабинет, – пишет Шервуд, – он заметил, что на его столе не было бумаг. Повернувшись к нам, он попросил нас дать ему кипу бумаг из корзины, стоявшей в другом конце той же комнаты. Мы спросили: «Какие именно бумаги вам нужны, господин президент?»

«Да это неважно, – ответил Рузвельт, – мне просто нужны бумаги на письменном столе, чтобы у меня был очень деловой вид, когда войдет Уилки»36.

Рузвельт вручил Уилки послание Черчиллю – набросал на листке из именного президентского блокнота строки Лонгфелло:

Плыви вперед, корабль державный!

Плыви, союз могучий, славный!

Связав навек с твоей судьбой И страх и веру, род людской Следит с надеждой за тобой!

Черчилль 9 февраля огласил при большом стечении народа «послание» Рузвельта и воскликнул: «Нам не нужны доблестные армии, которые ныне формируются в США… Я отвечаю… этому великому человеку… дайте нам инструменты – и мы покончим с делом».

Вскоре в Соединенные Штаты был направлен английский посол Галифакс, преемник умершего Лотиана. Посол прибыл на новейшем английском линкоре. Рузвельт вышел в море встретить его также на линкоре новейшей постройки. То было внушительное зрелище. В штате Белого дома посмеивались – за высокой целью близко знавшие Рузвельта рассмотрели его желание человека, по-мальчишески влюбленного в море, получше ознакомиться с кораблем.

Тем временем билль о ленд-лизе подвергался скрупулезному изучению и мучительным испытаниям в комитетах и палатах конгресса, а за стенами Капитолия неистовствовала газетная буря. Противники Рузвельта указывали, что принятие и применение закона вовлечет Соединенные Штаты в войну, обернется дальнейшим ростом президентской власти внутри страны. Схема ленд-лиза – поддерживать других, оставаясь в стороне, – атаковывалась и по моральным соображениям. В комитете палаты представителей состоялся примечательный диалог между конгрессменом и военным министром Г. Стимсоном.

«Вопрос. Спрашиваю в лоб: если Англия – наша первая линия обороны, вы стоите за вступление в войну?

Стимсон. Я за помощь Англии, чтобы поддержать ее флот. В настоящее время она ведет войну и тем самым способствует защите Северной Атлантики, в чем мы жизненно заинтересованы.

Вопрос. Разве мы не ведем себя довольно трусливо – Англия воюет за нас, а мы не хотим участвовать в войне?

Ответ. Я не собираюсь вступать в спор такого рода. Закон не предусматривает это…»37

Нет, именно предусматривал! И выступления сторонников закона в конгрессе показали, что они отлично понимали его цели. Сенатор К. Пеппер: «Спрашивают, почему мы не объявляем войну Гитлеру? Отвечаем: «Потому что мы не идем на это, а если пойдем, то в момент, который мы сами изберем»«. Конгрессмен В. Поаг: нужно принять закон, «чтобы потом не говорили, что мы не хотели использовать американские деньги и военные материалы сейчас, чтобы спасти жизни американцев позднее». Конгрессмен С. Янг: «Промышленная мощь Америки, которая придет на помощь английским людским ресурсам, позволит Англии избежать поражения без. пот ери хоть одного американского солдата… а тогда придет черед Америки выступить лидером и указать путь».

Ленд-лиз провозглашал принцип: оказание помощи любой стране, оборона которой «важна» для безопасности США. Отсюда следовало, что в случае вступления в войну СССР ему также может быть оказана американская помощь. Сама мысль о возможности такого сотрудничества была ненавистна дубогрызам в Капитолии. Были внесены поправки к закону, имевшие цель заранее исключить Советский Союз из числа получателей помощи по ленд-лизу. Они не прошли. Как заметил конгрессмен Джонсон, «мудро ли это, политично ли это, осторожно ли это – дать пощечину» Советскому Союзу? Другой, Мэгньюсон, сказал: «Будем практичны: Россия является нашим единственным буфером на Востоке против японской агрессии»38.

11 марта 1941 г. Рузвельт подписал «Закон в интересах укрепления обороны Соединенных Штатов», или ленд-лиз, принятый после двухмесячных дебатов в конгрессе 60 голосами против 31 в сенате и 260 голосами против 165 в палате представителей. «Это решение, – сказал ФДР, – кладет конец всем попыткам умиротворения в нашей стране, всем призывам поладить с диктаторами, конец компромиссу с тиранией и силами угнетения». На первый раз конгресс нанес удар державам «оси» – ассигновал 7 млрд. долл., львиная доля которых пошла Англии. За счет ленд-лиза страны Британской империи в 1941 году покрыли 2,4 процента своих потребностей в вооружении, еще 9,1 процента было удовлетворено закупками в Соединенных Штатах.

29 марта на банкете по случаю дня Джексона ФДР еще раз подтвердил решимость противостоять фашистским агрессорам. С ними никто не может иметь дела, настаивал президент. «Мы видели, – воскликнул Рузвельт, – что случилось с крупными промышленниками Германии, поддержавшими нацистское движение и получившими вознаграждение в нацистских концентрационных лагерях».

Программой ленд-лиза руководил Гопкинс. Теперь он стал администратором большого размаха, напоминания о «новом курсе» вызывали у него раздражение. Его было не узнать, он грубо обрывал тех, кто пытался говорить о социальных проблемах, – шла война! Как-то Гопкинс вспылил: «Мне надоело выслушивать жалобы этих деятелей нового курса, черт бы их побрал!»

Гопкинс работал бок о бок с теми, кто раньше считал его своим врагом, – монополистами. Они легко нашли общий язык. Председатель правления «Стюарт Уормер корпорейшн» впоследствии писал: «Я разговаривал с Гопкинсом и не могу не прийти к убеждению, что из всех, кого я здесь (в Вашингтоне. – Н. Я.) встречал, у него самый ясный и здравый ум. Он излагает сложные проблемы в простых выражениях, и он дал направление моим мыслям. Я ничего не знаю о социальных планах или других идеях Гопкинса, но я только сожалею, что не встречался с ним чаще в Вашингтоне».

Времена «нового курса» канули в прошлое; в Вашингтоне набирала ход чудовищная машина крепко сколоченного государства…

Американская помощь Англии укрепляла ее в борьбе против европейских держав «оси». Формально США оставались невоюющей страной. Закон о ленд-лизе категорически запрещал плавание американских судов в зонах военных действий. Возможность инцидентов с фашистскими державами, а следовательно, вовлечения в войну была сведена к минимуму.

IX

Дебаты о ленд-лизе в Соединенных Штатах стали достоянием всего мира. Заявления Рузвельта о поддержке противников агрессоров вызвали злобную реакцию в Берлине и Риме. Фашистская пропаганда клеймила ФДР «поджигателем войны». Крайние «изоляционисты», по существу, разделяли этот тезис. Президент Чикагского университета Р. Хатчинс заявил о ленд-лизе: «Американский народ собирается покончить самоубийством».

Ч. Линдберг лез из кожи вон, воюя с президентом. 23 апреля на тридцатитысячном митинге в Нью-Йорке он заявил: «Английское правительство имеет последний отчаянный план… – убедить нас послать в Европу новую экспедиционную армию, дабы разделить с Англией военное и финансовое фиаско в войне». 25 апреля Рузвельт заклеймил речь Ливдберга как «пораженческую». Тогда Линдберг отказался от своего звания полковника резерва американских военно-воздушных сил, чтобы не быть ничем связанным в своей деятельности.

«Изоляционисты» обстреливали лишь видимую часть айсберга. Они о многом не догадывались. 29 января 1941 г. в Вашингтоне в глубокой тайне начались американо-английские штабные переговоры. Английские представители, приехавшие для участия в них, были засекречены, никто, за исключением посвященных, не знал, что высокопоставленные представители британского имперского генерального штаба ведут переговоры с американцами. Английские делегаты наседали на Стимсона, прося разъяснить, почему США медлят с вступлением в войну. Военный министр огрызнулся: «Спросите там, – кивнул он в сторону Белого дома, – там засел главный изоляционист». Термин допускал самые различные семантические толкования.

В то самое время, когда печать США затопляли обвинения «изоляционистов» в том, что Рузвельт тащился на поводу у Черчилля, американская делегация руководствовалась на переговорах следующими инструкциями, утвержденными президентом: «Мы не можем позволить себе вручить судьбу нашего государства английскому руководству, да и не нуждаемся в этом… Англичане никогда не упускают из виду свои послевоенные интересы – коммерческие и военные. И мы также должны в конечном счете заботиться о своих собственных интересах»39.

Рузвельт просмотрел документ, в котором излагались основы американской стратегии в случае вступления США в войну. Он везде вычеркнул слово «союзные» державы, когда шла речь о совместных действиях с Англией, заменив его термином «соединившиеся» государства. Никаких союзнических обязательств!

Конечные выводы совещания, зафиксированные 27 марта в плане АВС-1: враг номер один – Германия, ей следует нанести поражение в первую очередь. На Дальнем Востоке до завершения кампаний в Европе придется придерживаться стратегической обороны. Доводы англичан, настаивавших на том, чтобы Соединенные Штаты сосредоточили значительные силы на Тихом океане и помогли в случае необходимости удержать Сингапур, были отвергнуты. План АВС-1 определил глобальную стратегию США и Англии на всем протяжении войны.

Президент внимательно изучил как план АВС-1, так и составленный на его основе план «Рейнбоу-5» для американских вооруженных сил, но не утвердил их. Но планы не были отвергнуты, и подготовка пошла в соответствии с ними, с англичанами был налажен тесный контакт по военной линии. В Англии началась подготовка к строительству американских баз. Рузвельт оставил развязанными руки для выпесения решений о стратегии США, если и когда это потребуется.

Американские военные не вдавались в тонкости политики, а судили по фактам, которые весной 1941 года представлялись зловещими. Германия господствовала в Западной Европе, вероятно, готовя вторжение на Британские острова. Фашистские подводные лодки бесчинствовали в Атлантике, а Англия зависела от снабжения морем. Английский флот мог обеспечить защиту конвоев только на четверти маршрута – не хватало кораблей и баз. Немецкие подводные лодки, найдя непосредственные подступы к Британским островам опасными, перенесли свои операции к западу, собирая обильную жатву.

Командование американского флота, буквально поняв план АВС-1, один из разделов которого предусматривал эскортирование судов, начало усиленно готовиться для выполнения этой задачи. 20 марта Ф. Нокс информировал Рузвельта, что нужно наладить проводку английских судов на всем протяжении пути от Америки до Англии. Для этого флот наметил перебазирование на Британские острова кораблей и самолетов40. Президент не счел это своевременным.

Адмиралы не могли знать, что президент в это время думал о том, как бы связать Германию на Востоке, отвлечь ее внимание и силы от Атлантики. По весне 1941 года Рузвельт и Черчилль проводят серьезную тайную акцию. Донован объезжает Балканы – сначала он инспектирует английский фронт в Греции, затем появляется в Софии, где ведет переговоры с царем Борисом, и, наконец, прибывает в Белград. Посланец Рузвельта изрекает сентенции о необходимости отпора державам «оси», дает возможность фашистским агентам обыскать его и обозреть некие документы, сочиненные американо-английскими спецслужбами. Из них следовало, что США-де поддерживают идею Лондона открыть на Балканах фронт против Германии. Донован сносится с Рузвельтом шифром, заведомо известным гитлеровской разведке.

В Югославии Донован заявляет о поддержке США патриотических сил, которые отвергали диктат Берлина. По возвращении в США Донован совещается с Рузвельтом и 25 марта произносит речь, которой была придана самая широкая гласность. Речь была написана американскими экспертами «психологической войны». Цель миссии Донована заключалась в том, чтобы подтолкнуть Германию на агрессию против Югославии, погрузить ее в трясину неизбежной партизанской войны на Балканах и тем ослабить фашистский рейх. Действия Донована, замечает У. Стивенсон, «как и было рассчитано, вызвали у Гитлера припадок опасного и безрассудного гнева. Неделю спустя, 6 апреля, германские бомбардировщики обрушились на Белград, объявленный открытым городом. Война началась без объявления. Бомбежкой были уничтожены королевский дворец, университет, больницы, церкви, школы и большая часть жилых домов. После четырех дней, по германской терминологии, операции «наказание» из-под руин извлекли 24 тыс. трупов, а несчетное количество убитых так и не было найдено.

Эти разрушения явились результатом операции спецслужб, в которой непосредственные потери соизмерялись с долгосрочными выгодами. После войны Белград, хотя и отделенный железным занавесом между коммунистическим и капиталистическим миром, стал «побратимом» Ковентри. Официально заявлялось, что граждане этих пострадавших городов должны работать в мире, несмотря на политические различия, дабы избежать повторения таких бедствий в будущем. Истинное объяснение никогда не предавалось огласке – оба города претерпели бедствия, ибо нельзя было найти альтернатив тайной войне без человеческих жертв». Когда нападение Германии на Югославию и последующая кампания вермахта на Балканах стали явью, Черчилль с удовлетворением пишет Рузвельту: «Стефенсон и Донован выполнили величайшую тайную операцию Второй мировой войны»41. На то время, разумеется.

Гитлеровский «блиц» на Балканах и успешные действия Роммеля против англичан в Северной Африке предвещали непосвященным новые ужасы: захват Ближнего и Среднего Востока с нефтяными источниками, удар в жизненно важный центр Британской империи. Английские войска терпели поражения. Командование американских вооруженных сил, которое не было в курсе, назовем ее, «восточной стратегии» Рузвельта, крайне серьезно оценило создавшееся положение. Адмирал Р. Тэрнер, выражая взгляды морского министерства, доложил президенту: к июню англичан изгонят из Средиземного моря, «германская армия направится по морю в Сирию, и тогда конец недалек». Что делать?

16 апреля генерал Маршалл созвал совещание, чтобы выработать единое мнение штаба армии и «разъяснить президенту истинную стратегическую обстановку». Штаб армии, хотя и признал, что страна еще не готова к войне, заключил: «Основываясь на разумном выводе, что рано или поздно Соединенные Штаты вступят в нынешнюю войну, оперативному управлению кажется весьма желательным, чтобы мы вступили достаточно быстро с целью не допустить потери Британских островов или такого существенного изменения в положении английского правительства, которое будет толкать его на умиротворение».

Один из участников совещания, полковник Макнерни, заявил: «Все, что способствует падению Британских островов, ведет к перекладыванию всей тяжести войны на Соединенные Штаты. Нам важно снижать способность Германии вести войну. У нас есть флот, и мы можем кое-что делать. Если мы будем выжидать, дело кончится тем, что мы останемся в одиночестве, и внутренние беспорядки могут привести к появлению коммунизма. Меня могут назвать задирой, но что-то надо делать»42. За исключением одного, все участники совещания высказались за раннее открытие боевых действий. Генерал Маршалл доложил мнение командования армии президенту.

Военные, как подобает, рвались в бой. ФДР не утратил хладнокровия. Правительство США ограничилось установлением 18 апреля демаркационной линии между Западным и Восточным полушариями по 26° з. д., примерно на полпути в Европу. Американский флот отныне патрулировал воды западнее этой линии. 21 апреля Рузвельт приказал, чтобы американские корабли, заметив немецкие или итальянские корабли или подводные лодки в пределах этой зоны, следовали за ними, передавая каждые четыре часа в эфир открытым текстом об их местонахождении. Легко представить дальнейшую судьбу любого фашистского пирата, сопровождавшегося таким образом. Атлантику бороздили английские поисковые группы.

В Лондоне ждали большего. В один и тот же день, 4 мая, Гитлер, опьяненный победами на Балканах, выступил с речью в рейхстаге, а Черчилль обратился с посланием к Рузвельту. Фюрер посвятил свою речь почти исключительно нападкам на английского премьера. Объявив его «самым кровожадным стратегом в истории», Гитлер признал за Черчиллем только одно качество – «лгать с благочестивым выражением лица». Фашистский диктатор высказал мнение, что за поражения «в другой стране Черчилля предали бы полевому суду», и заключил: «Ненормальное состояние его рассудка можно объяснить только либо симптомами паралича, либо галлюцинациями алкоголика»43.

Обращение Черчилля к Рузвельту 4 мая было если не мольбой, то криком души. «Единственное, – внушал он, – что может спасти положение, – немедленное присоединение к нам Соединенных Штатов в качестве воюющей державы… Я заклинаю вас, господин президент, не недооценивать серьезности последствий, к которым мог бы привести крах на Среднем Востоке. В этой войне каждый пост может сыграть роль в обеспечении победы, а сколько таких постов мы еще потеряем?…Буду с глубоким волнением ждать вашего нового выступления по радио. Оно может явиться важнейшим поворотным пунктом».

Президент не высказался. Рузвельт бездействовал не потому, что не видел опасности, а потому, что знал больше других.

X

Для Черчилля война против Германии была вопросом жизни или смерти Англии, для Рузвельта – только важным эпизодом Второй мировой войны, в которой пока не принимали участия три великие державы – США, Япония и СССР. Командование собственных вооруженных сил и Черчилль просили ФДР ускорить вступление Соединенных Штатов в войну. С точки зрения ФДР, было бы непростительным удовлетворить эти мольбы, безвозвратно связав свободу действий США.

Он ожидал нападения Германии на СССР. Сведения «ультра» позволяли уяснить развертывание вермахта, выходившего на исходные позиции. Но не только «ультра».

«Тихий американец» в Берлине С. Вуд сумел оправдать надежды президента. Уже в августе 1940 года он доложил ФДР: гитлеровское руководство на пороге войны против Советского Союза. Действительно, в конце июля 1940 года Гитлер на совещании в Бергхофе познакомил высшее командование германских вооруженных сил со своими планами. «Надежда Англии, – говорил он, – Россия и Америка. Если Россия будет уничтожена, тогда будет устранена со сцены и Америка, ибо уничтожение России чрезвычайно усилит мощь Японии на Дальнем Востоке… Решение: учитывая эти соображения, Россия должна быть ликвидирована. Срок – весна 1941 года. Чем раньше Россия будет разгромлена, тем лучше»44. В начале января 1941 года Вуд переслал в Вашингтон документ, который рассеял все сомнения, – директиву № 21 Гитлера от 18 декабря 1940 г. – «план Барбаросса». Госдепартамент и ФБР доложили Рузвельту, что считают его аутентичным45.

Отныне правительство США могло спокойно взирать на Атлантику – гитлеровское руководство, привыкшее бить противников поодиночке, в канун нападения на Советский Союз не ввяжется в конфликт с Соединенными Штатами. Здесь истоки оптимизма Франклина Д. Рузвельта в отношении как безопасности Соединенных Штатов, так и перспектив Второй мировой войны в целом. Несомненное в ближайшем будущем нападение гитлеровской Германии на Советский Союз делало вдвойне несвоевременным в глазах Рузвельта вступление США в войну в Европе, как на том настаивали командование американских вооруженных сил и Черчилль.

К весне 1941 года Рузвельт занял моральную позицию противника держав «оси». Он стремился подкрепить ее вооруженной силой, но не Соединенных Штатов, а Советского Союза. Сразу же после того, как Рузвельт узнал о «плане Барбаросса», он предпринимает шаги к некоторой нормализации американо-советских отношений. 21 января 1941 г. Соединенные Штаты отменили «моральное эмбарго» на торговлю с Советским Союзом. Многозначительный признак, хотя практические последствия невелики.

Во время обсуждения ленд-лиза в конгрессе Рузвельт был против поправки о том, чтобы не оказывать помощь Советскому Союзу. «Некоторые из более робких друзей Рузвельта призывали его согласиться на компромиссное решение, которое исключало бы Советский Союз. Однако он был тверд в этом пункте, поскольку уже тогда представлялось если не вероятным, то возможным, что и Россия подвергнется нападению Германии или Японии, а может быть и обеих вместе»46.

Гитлеровская Германия весной 1941 года представлялась непобедимой, ее удары неизменно оказывались смертельными. В интересах Соединенных Штатов было ослабить и подорвать мощь Германии, следовательно, создать благоприятные условия для тех, кто сражался против вермахта. Эти соображения и побудили правительство США в марте 1941 года предупредить Советское правительство о готовившемся нападении Германии. Это решительно ничего не стоило Вашингтону, а моральное осуждение Рузвельтом нацистской агрессии, рассудил он, сольется с вооруженной борьбой советского народа против фашистского нашествия.

Этого мало. Вашингтон заботился о том, чтобы поход Гитлера на Восток не сорвался. С. Уэллес благочестиво предупреждал советского полпреда о предстоящем нападении Германии, а американские спецслужбы тем временем снабжали германское посольство в Вашингтоне «стратегической» дезинформацией: «Из очень надежного источника стало известно, что СССР намеревается пойти на новую военную агрессию, как только Германия будет связана крупными военными операциями на Западе»47. Эта провокация не могла быть совершена без санкции правительства США.

Имея в перспективе германо-советскую войну, Рузвельт и предпринял известные нам действия в Атлантике. Он правильно рассчитал – со стороны Германии не последовало ответных действий. Гитлер, занятый подготовкой похода на восток, пока оставил Соединенные Штаты в покое и запретил нападать на американские суда. 10 апреля произошло первое столкновение: американский эсминец безрезультатно сбросил глубинные бомбы на немецкую подводную лодку. Командование германского флота неоднократно просило Гитлера разрешить принять ответные меры. Гитлер ответил, что считает «позицию президента США все еще неопределенной. Нельзя допустить никаких инцидентов, которые могут повлечь за собой вступление США в войну».

С весны Рузвельт повел себя чрезвычайно загадочно. Он бросил немало резких слов в адрес держав фашистской «оси». Было бы разумным предположить, что за ними последуют дела. Однако Рузвельт не только замолчал, но никак не реагировал на внушения своих советников, что времена, когда было достаточно «любой помощи, за исключением войны», канули в прошлое.

На 14 мая падало традиционное выступление президента по случаю «панамериканского дня». Его напряженно ждали. Распространялись самые разнообразные слухи о том, что может сказать ФДР, – он молчал уже около двух месяцев. Накануне «панамериканского дня» С. Эрли от имени Рузвельта сообщил журналистам, что не следует придавать особого значения речи – предстоит рутинное выступление. Неожиданно Рузвельт отменил и его, сказавшись больным. Позволительно высказать догадку – нападение на Советский Союз по первоначальному варианту «плана Барбаросса» было назначено на 15 мая 1941 г…

«В эти дни середины мая, – вспоминал Р. Шервуд, – Рузвельт проводил много времени в постели и редко заглядывал в свой рабочий кабинет. Он сказал, что это одно из самых упорных простудных заболеваний, какие он когда-либо переносил. Однажды после долгой беседы с ним у него в спальне я вышел и сказал Мисси Лихэнд: «Мне кажется, что у президента хороший вид. Он не кашлял, не чихал и даже не сморкался ни разу, пока я был там, и выглядел прекрасно. Что с ним на самом деле?» Мисси улыбнулась и сказала: «Больше всего он страдает от своей раздражительности…»

Мало кому разрешалось видеть президента в эти дни. В Вашингтоне многие высокопоставленные лица проявляли нервозность, недоумевая о причинах такой недоступности и задаваясь вопросом, какой курс возьмет президент, когда покончит со своим затворничеством. Те из нас, кто в это время находился в Белом доме, испытывали на себе чрезвычайно лестное внимание должностных лиц, надеявшихся на то, что мы можем что-нибудь передать ему либо только обратить внимание на какой-нибудь меморандум, уже, видимо, лежавший в его корзине для входящих бумаг. Я докладывал Гопкинсу о просьбах, казавшихся мне наиболее важными, с которыми обращались даже ко мне. Каждый раз он говорил мне: «Забудьте об этом!»48

Рузвельт ждал. А обстановка продолжала оставаться неопределенной. В Англию прилетел Гесс, английское правительство вело с ним какие-то переговоры. Немецкие парашютисты высадились на Крите, возможно пробиваясь на Ближний Восток. 24 мая пришли известия, что германский линкор «Бисмарк», считавшийся самым мощным кораблем в мире, вырвался на просторы Атлантики. О целях его рейда строились самые сенсационные предположения. Не исключали появления линкора в Карибском море.

Президент мучительно обдумывал, что можно сделать. Он сидел в Овальном кабинете, размышляя вслух: если приказать американскому флоту потопить «Бисмарк», то последует ли импичмент? В Белом доме со дня на день ожидали, что Ч. Линдберг потребует открытого мятежа против правительства. 26 мая английские корабли обнаружили и отправили на дно «Бисмарк». Рузвельту немедленно сообщили радостное известие. Он сказал об этом сидевшим в кабинете, и» в его голосе не могло быть больше удовлетворения, как если бы он сам выпустил торпеду», заметил Розенман. Примерно через сорок лет стало известно, почему так радовался президент: «Бисмарк» обнаружил и навел на него английские корабли патрульный самолет, пилотируемый американским экипажем.

Вечером 27 мая Рузвельт наконец произнес отложенную речь. Он занял место за маленьким столом, на котором стояли микрофоны, в восточном зале Белого дома. На неудобных позолоченных стульях устроились дипломаты с супругами – они явились на прием, а угощают длинной речью! Стояла удушающая жара, гости ерзали и не выражали заметного восторга – президент обращался не к ним, а к народам мира. Вокруг Белого дома в полумраке бродили мрачные фигуры – «изоляционисты» пикетировали резиденцию президента, вооруженные плакатами с призывами не допустить вступления в войну.

Речь 27 мая была примечательной во многих отношениях – ФДР не упомянул ни о Советском Союзе, ни о Японии. Раньше он широко пользовался словом «диктатура», теперь ограничился ссылками на «ось». Наконец из числа стран, упомянутых в проекте речи, над которыми, по словам президента, «опустилась ночь», была исключена в окончательном тексте Финляндия.

Президент заверил, что Соединенные Штаты окажут помощь всем, кто «силой оружия сопротивляется гитлеризму или его эквиваленту». Того требует национальная безопасность США. «Теперь, – говорил он, – мы знаем достаточно и понимаем, что было бы самоубийством ожидать появления нацистов на нашем парадном дворе. Если враг нападет на вас в танке или самолете, а вы не открываете огонь до тех пор, пока не различите цвета его глаз, вы не узнаете, кем убиты. Наш Банкер-Хилл (место под Бостоном, где в 1775 г. произошло сражение. – Н. Я.) завтра может оказаться в нескольких тысячах миль от Бостона».

Президент объявил о введении в США «неограниченного чрезвычайного положения».

Выслушав выступление президента, гости ринулись в сад. Рузвельт остался лицом к лицу с толпой кинооператоров. Вспыхнул ослепительный свет, вновь зазвучал его голос – он повторял наиболее внушительные фразы для кинохроники. Затем президент уединился с родственниками и немногими гостями. Популярный композитор И. Берлин развлекал их игрой на рояле и пел.

На следующий день на пресс-конференции ФДР небрежно отмахнулся от вопросов о том, собирается ли он изменить закон о «нейтралитете» и отдать приказ о конвоировании судов в Атлантике. Казалось, мелодии Берлина полностью изменили настроение президента. Он был легкомыслен и благодушен. Впечатление от сурового выступления начисто рассеялось. Гопкинс и другие не могли понять президента. Рузвельт знал, что страна горячо откликнулась на его речь 27 мая. Общественное мнение далеко обогнало президента. Никто не мог взять в толк, почему Рузвельт не подкрепляет слова делами.

В наши дни причины ясны. Как писал Р. Даллек в 1979 году, «хотя Рузвельт был готов бросать риторические вызовы Берлину – «мы не уступим и не собираемся уступать», он не желал делать ничего, что могло бы заставить поставить вопрос о войне внутри страны или изменить планы Гитлера напасть на Советский Союз»49. За непроницаемым фасадом Белого дома шла напряженная работа; уточнялась и согласовывалась политика США после нападения Германии на Советский Союз, шел обмен шифрованными телеграммами с Лондоном. Государственный департамент сформулировал политику США в этом случае так «А. Мы не предпримем никаких шагов к сближению с Советским Союзом. В. Если Советское правительство предпримет такие шаги, мы отнесемся к этому сдержанно… С. Наша политика заключается в том, чтобы не идти на уступки Советской России, которые она может предложить с целью улучшения американо-советских отношений. Если же мы пойдем на них, то потребуем компенсаций в полном объеме»50. 14 июня точка зрения госдепартамента была сообщена Лондону.

15 июня Черчилль пишет Рузвельту, что «в ближайшее время немцы совершат, по-видимому, сильнейшее нападение на Россию». Черчилль указывал, что Англия окажет «русским всемерное поощрение и помощь, исходя из того принципа, что враг, которого нужно разбить, – Гитлер. Я не ожидаю какой-либо классовой политической реакции здесь и надеюсь, что германо-советский конфликт не создаст для вас никаких затруднений». 21 июня госдепартамент доложил правительству: «Тот факт, что Советский Союз сражается с Германией, не означает защиту им борьбы за или согласие с принципами международных отношений, которых придерживаемся мы»51. Руководители американской дипломатии крайне сдержанно отнеслись к возможности оказать материальную помощь СССР.

Однако голос профессиональной дипломатии не всегда учитывался ФДР. Президент вел дела в обход госдепартамента; Гопкинса стали называть «личным министерством иностранных дел Рузвельта». Переписка между Рузвельтом и Черчиллем шла через Гопкинса. Хэллу зачастую приходилось довольствоваться, хотя он никак не мог привыкнуть к этому, копиями документов с лаконичной пометкой Гопкинса «направляется для Вашего сведения». Внешняя политика стала в значительной степени личным делом президента.

Рузвельт не доверил телеграфу свой ответ Черчиллю, а вызвал американского посла в Англии Вайнанта, находившегося тогда в США, и приказал ему немедленно вылететь в Лондон. Рузвельт поручил послу передать Черчиллю, что немедленно публично поддержит «любое заявление, которое может сделать премьер-министр, приветствуя Россию как союзника». Вайнант 20 июня вылетел в Лондон на бомбардировщике. Он считал поручение настолько срочным, что, когда в начале полета над Атлантическим океаном сдал один из моторов, приказал не поворачивать назад.

В этот же день Рузвельт направил послание конгрессу по поводу потопления немцами первого американского торгового судна «Робин Мур» (ФДР не хотел выступать с речью). Он декларировал решимость США. К чему? Он вновь отклонил предложение нескольких членов правительства приступить к эскортированию судов в Атлантике.

21 июня адмирал Редер взывал к Гитлеру: «Твердые меры более эффективны, чем уступчивость». Гитлер в принципе согласился, однако указал: «До тех пор, пока успешно не развернутся операции по «плану Барбаросса», нужно избегать любых», инцидентов с США. Обстановка прояснится через несколько недель». Германскому флоту и авиации подтвердили приказ не нападать на американские корабли.

XI

22 июня 1941 г. гитлеровская Германия напала на нас. Первая мысль Гопкинса: «Политика поддержки Великобритании президента окупила себя. Гитлер повернул налево». Так вот оно что! Вот и прояснился скрытый смысл заявлений Вашингтона, что Англия – первая линия обороны Соединенных Штатов!

Черчилль в тот же день выступил по радио с заявлением, что Англия поможет СССР, исходя из принципа, объясненного им накануне вечером доверенным: «Если бы Гитлер вторгся в ад, я по меньшей мере благожелательно отозвался бы о сатане в палате общин». Рузвельт также объяснил в письме бывшему послу в Москве Дж Дэвису: «Ни я, ни вы не приемлем коммунизм, но чтобы перейти мост, я протяну руку дьяволу»52.

В Вашингтоне 23 июня и. о. государственного секретаря С. Уэллес огласил правительственное заявление: «Для Соединенных Штатов принципы и доктрины коммунистической диктатуры столь же нетерпимы и чужды, как принципы и доктрины нацистской диктатуры…»

По мнению правительства США, «любая борьба против гитлеризма, любое сплочение сил, выступающих против гитлеризма, независимо от их происхождения, ускоряет конец нынешних германских руководителей и тем самым способствует нашей собственной обороне и безопасности». Рузвельт, утвердивший заявление, приписал заключительную фразу: «Гитлеровские армии – сегодня главная опасность для Американского континента».

В тот же день, сообщает биограф Гопкинса, правовед О. Кокс, привлекавшийся Гопкинсом для дачи рекомендаций по самым сложным юридическим вопросам, представил ему «пространный меморандум, подчеркивая, что помощь России по ленд-лизу соответствует закону, указывающему – помощь предоставляется «любой стране, оборону которой президент сочтет важной для обороны США». Помощь, следовательно, могла предоставляться России. Но оставался вопрос – будет ли это сделано»53. Пока не было сделано.

24 июня Франклин Д. Рузвельт на пресс-конференции сообщил, что Соединенные Штаты окажут помощь СССР, однако приоритет в получении ее останется за Англией. Он отказался ответить на вопросы, является ли оборона СССР «важной» для США и будет ли распространен на него ленд-лиз.

Вооруженная схватка Германии с Советским Союзом вызвала всеобщее облегчение в США, хотя разные группировки извлекли из нее различные выводы.

«Изоляционисты» громогласно требовали, чтобы США остались целиком и полностью в стороне от германо-советской войны. Сенатор Кларк сообщил: «Речь идет всего-навсего о грызне собак… нам нужно заниматься своими делами». У. Буллит предложил американцам рассматривать конфликт как битву «между Сатаной и Люцифером». «Бог мой! – восклицал сенатор X. Джонсон с трибуны сената, – неужели мы падем так низко, что будем выбирать между двумя разбойниками?» В основе этой позиции лежал антикоммунизм. Сенатор Тафт откровенно заявил: «Победа коммунизма в мире более опасна для США, чем победа нацизма». 25 июня вашингтонская «Таймс геральд» цинично писала, что в случае победы Советского Союза «рухнет вся структура контролируемой Гитлером Европы и не останется ничего, что может сдержать коммунизм в пределах России».

Однако ведущие органы печати не разделяли эту точку зрения. 25 июня «Нью-Йорк таймс» указывала: «Нет никаких сомнений в том, что быстрая и полная победа Германии в России явится громадной катастрофой для Англии и Америки… США окажутся под угрозой с двух океанов». «Нью-Йорк геральд трибюн» 10 июля: «Если США останутся в стороне от германо-советской войны, то это будет выгодно только Гитлеру, ибо, провозглашая, что он руководствуется только антикоммунизмом, фашистский диктатор стремится вызвать «паралич воли» в США».

В капитальной работе «Слава и мечта» У. Манчестер в наши дни обратился к исследованию именно этого аспекта, заметив: Гитлер «полагал, что новое вторжение не будет непопулярным в США». Оно не было. Журнал «Тайм», вероятно, выразил отсутствие привязанностей у среднего американца, указав: «Подобно двум гигантским доисторическим чудовищам, выползшим из болота, подслеповатые и хищные, две великие тоталитарные державы вцепились в глотку друг другу». Едва ли рядовой американец не испытывал «привязанностей», как на том настаивает У.Манчестер54. Опрос общественного мнения показал: 72 процента высказались за победу СССР, 4 процента – за победу Германии, 17 процентов не видели разницы, остальные промолчали. Мужественные защитники демократии – американские коммунисты 29 июня обратились к стране с заявлением: «Давайте защитим Америку оказанием всесторонней помощи Советскому Союзу, Великобритании и всем народам, сражающимся против Гитлера».

Но как же с практической политикой? В «Нью-Йорк таймс» 24 июня появилось заявление сенатора Г. Трумэна: «Если мы увидим, что выигрывает Германия, то нам следует помогать России, а если будет выигрывать Россия, то нам следует помогать Германии, и, таким образом, пусть они убивают как можно больше, хотя я не хочу победы Гитлера ни при каких обстоятельствах». Отражало ли заявление эксцентричные взгляды сенатора или виды Вашингтона?

Ответ на этот вопрос дает анализ большой стратегии США. Только на этих путях можно понять мотивы политики Рузвельта в отношении Советского Союза с началом Великой Отечественной войны.

После 22 июня 1941 г. в войне оказались все великие державы мира, за исключением Соединенных Штатов и Японии. Официально сохранявшие нейтралитет США связывали свою судьбу с антигитлеровской коалицией, а Япония – с державами «оси». Сроки их вступления в войну прямо зависели от развития гигантского военного конфликта на востоке Европы. В Вашингтоне не питали ни малейших иллюзий относительно позиции Японии, руководители американского правительства знали и о том, что милитаристские группы в Токио торопили с открытием боевых действий, хотя так и не могли решить, какому направлению агрессии отдать предпочтение: против СССР или в сторону стран Южных морей. Конечное решение японских милитаристов зависело – и в этом ясно отдавал себе отчет Рузвельт – от результатов гитлеровского «блицкрига» против Советского Союза.

Американское правительство стремилось избегнуть вовлечения в боевые действия в Европе, чтобы иметь руки свободными. Ясное осознание этого в Токио должно было отбить охоту у японских милитаристов посягать на интересы США на Дальнем Востоке и Тихом океане. Агрессия Японии была бы направлена против других государств. В конечном счете все крупнейшие державы мира оказались бы ввергнутыми в войну, а Соединенные Штаты остались бы вне военного пожара, оказывая помощь противникам держав «оси», но формально – нейтральной страной. Такой исход дал бы возможность продиктовать впоследствии лежащему в развалинах миру свою волю. Оставалось претворить заманчивые планы в жизнь, а для этого – четко определить политику в отношении войны в Европе и оценить ее вероятные последствия для Японии. Летом и осенью 1941 года в Вашингтоне разгорелся яростный спор.

Командование американских вооруженных сил, ожидавшее скорого поражения СССР, считало, что Соединенные Штаты не должны упускать драгоценное время, пока силы вермахта отвлечены на Восток, и без промедления вступить в войну. Не прошло и двух суток после нападения Германии на СССР, как к президенту явился главнокомандующий ВМС США адмирал Старк и потребовал санкции на эскортирование американскими кораблями судов, следующих в английские порты. Это, предупредил Старк, «наверняка вовлечет нас в войну, но я считаю каждый день проволочки с вступлением в нее опасным». Старка поддержал морской министр Нокс, который писал 24 июня президенту: «Гитлер нарушил собственное решение не воевать одновременно на двух фронтах. Наиболее компетентные люди считают, что Гитлеру понадобится от шести недель до двух месяцев, чтобы расправиться с Россией. На мой взгляд, мы не можем упустить этих трех месяцев, не нанеся сильнейшего удара, и чем быстрее, тем лучше». Не менее энергично высказался военный министр Стимсон, настаивавший: «Нам нужно действовать быстро и преодолеть первоначальные трудности, прежде чем Германия высвободит ноги из русской трясины». Министр внутренних дел Икес предложил Рузвельту без промедления ввести эмбарго на вывоз нефти в Японию, что «даст возможность не только эффективно, но и легко вступить в эту войну… Если мы не сделаем этого сейчас, то, когда придет наш черед, мы не будем иметь в мире ни одного союзника». Все эти рекомендации были отвергнуты Белым домом.

С началом войны Германии против Советского Союза Рузвельт реализовал иные уже подготовленные планы. Калека, прикованный к креслу, гордился превосходством интеллекта над грубой силой. Глубокая вера в бога ФДР ставила суетную гордость на прочное библейское основание: вечен чистый разум и преходяща плоть. Пусть дерутся многомиллионные армии и реками течет кровь, врученная ему всевышним страна «бога и моя» не может и не должна пасть до их уровня. Американская стратегия в представлении ФДР состоит в том, чтобы формировать развитие событий в мире, а не следовать за ними, толкая противников и поощряя союзников на действия в высших интересах Вашингтона. Речь шла куда о большем, чем о выигрыше войны чужими руками. То был первый этап, конечная цель заключалась в том, чтобы этими руками добыть для США первое и исключительное место в мире.

Гласность убила бы описанный образ действий. Тут проявилась вторая сторона натуры ФДР, удачно схваченная в заголовке книги Дж Барнса: «Рузвельт: лев и лисица». Коротко говоря, сразу после нападения Германии на СССР ФДР оформил уже накопленный значительный потенциал для тайных операций, учредив 11 июля 1941 г. Управление координатора информации. Так возникла исполинская сверхтайная организация. Переименованная вскоре в Управление стратегических служб (УСС), она насчитывала в годы войны до 30 тыс. сотрудников. Он помнил о «мозговом тресте», интеллектуальном двигателе «нового курса». Тогда ученые внесли неоценимый вклад в политику. УСС и строилось как гигантская, если угодно, академия тайной войны. Лучшие умы в академическом мире США были привлечены в него. В результате «мозг» УСС занимал половину ее «туловища»: из 30 тыс. сотрудников 15 тыс. – ученые. Ни госдепартамент, ни Пентагон никогда не имели такого интеллектуального потенциала.

По приказу Рузвельта УСС, формально подчиненное комитету начальников штабов, должно было «собирать и анализировать стратегическую информацию, планировать и проводить тайные операции». Последние определялись так: «Любые меры… предпринимаемые для того, чтобы навязать врагу нашу волю иными, не военными средствами». УСС было личным инструментом Ф. Рузвельта для достижения его целей методами, ведомыми только ему55. Как именно это делалось, по большей части неизвестно, вплоть до сегодняшнего дня, есть только случайные факты.

Война Германии против Советского Союза развязала руки американским спецслужбам в отношении нацистской агентуры. Период ограничения их деятельности пришел к концу. Длительное наблюдение дало доказательства, что американский нефтяной магнат У. Дэвис создал разветвленную сеть в Западном полушарии с целью снабжения немецких подводных лодок и даже подготовки баз для них и люфтваффе. Он получил из Германии значительные суммы на пропаганду, чтобы удержать США вне войны. Итог: «В расцвете сил, в возрасте 52 лет Уильям Роде Дэвис неожиданно скончался. Причина смерти – «внезапный сердечный приступ». ФБР пресекло расследование причин смерти»56. С рядовыми нацистскими агентами поступали проще – их уничтожали без следствия и суда. Стандартное объяснение – «отбыл в Канаду». Рузвельт был хорошо осведомлен об этой практике.

9 июля 1941 г. Рузвельт отдал директиву изучить «немедленно общие производственные потребности, которые необходимы для нанесения поражения нашим потенциальным врагам». С июля по сентябрь высшие военные и гражданские ведомства в Вашингтоне занимались разработкой «Программы победы». Генералы доказывали, что Соединенным Штатам необходимо скорее поднять оружие против европейских держав «оси». В тщательно разработанных документах американские штабы указали, что силы Германии будут убывать в войне с СССР примерно до середины 1942 года, а затем СССР «станет практически бессильным». Тогда Германия, консолидировав свои захваты, усилится и к середине 1943 года будет непобедимой, возникнет смертельная угроза для Западного полушария. Американский генералитет считал, что без участия США в войне европейские противники Германии не смогут нанести ей поражение.

Формулируя окончательные выводы, генерал Маршалл и адмирал Старк 11 сентября доложили президенту: «Мы должны быть готовы воевать с Германией, вступив в боевое соприкосновение с ее силами, и решительным образом сломить ее волю к борьбе… Авиация и флот внесут свой важный вклад, однако для того, чтобы сблизиться с врагом и уничтожить его в собственной цитадели, нужны эффективные и достаточные вооруженные силы». Штабы предложили создать для этой цели восьмимиллионную армию, 215 дивизий, включая 61 танковую.

Предложения военных шли вразрез с планами Рузвельта, он не разделял пессимистических оценок относительно способности СССР выстоять перед лицом фашистского нашествия. «Ультра» вводили его в курс дела с позиций Берлина. Чтобы бросить на войну взгляд из Москвы, Рузвельт в конце июля 1941 года направил в СССР Гопкинса, который 30–31 июля вел переговоры с Советским правительством. Посланец Рузвельта убедился в громадных силах СССР. Во время переговоров решили провести в Москве трехстороннюю конференцию для уточнения вопросов взаимной помощи.

Гопкинс подтвердил то, во что уже верил президент, – Советский Союз удержит фронт. Поэтому ФДР вдвойне не видел необходимости бросаться в войну. Он, разумеется, не мог не разделять мнения Маршалла и Старка, изложенного 11 сентября: «Половинчатый мир между Германией и ее нынешними активными противниками, очевидно, дал бы Германии возможность реорганизовать континентальную Европу и пополнить свои силы.

Даже в том случае, если Британское содружество наций и Россия потерпели бы полное поражение, у Соединенных Штатов имелись бы серьезные основания продолжать войну против Германии, несмотря на значительно возрастающую трудность достижения полной победы». Однако конечные цели войны, предложенные, генералитетом, не подходили. Маршалл и Старк считали, что США должны вести войну в интересах «создания в конечном счете в Европе и Азии баланса сил, который вернее всего обеспечит; политическую стабильность в этих районах и будущую безопасность США».

С точки зрения Рузвельта, военные не могли выйти за жесткие рамки профессионального мышления. Они рассуждали в пределах привычных категорий. Рузвельт смотрел дальше и никак не мог согласиться с тем, что после войны мир, в сущности, останется прежним. Он мечтал о полном и неоспоримом торжестве Соединенных Штатов. Поэтому ни цели, ни методы, предложенные штабами, не устраивали президента. ФДР по очень понятным причинам не формулировал точно, к чему он стремился, однако избранный им образ действий – политика «арсенал демократии» – достаточно ясно указывает, куда были устремлены его помыслы в критический 1941 год.

Президент считал, что основная задача Соединенных Штатов – помощь вооружением и снаряжением противникам держав «оси», а не участие в войне. Поскольку на Советском Союзе лежало основное бремя военных усилий в коалиционной войне, постольку советско-германскому фронту следовало оказать поддержку. 30 августа Рузвельт отдал директиву военному министру. «Я считаю делом первостепенной важности для безопасности Америки, чтобы вся возможная в разумных размерах помощь была оказана России». И далее: «Ресурсы военной экономики США и их союзников в достаточной степени превосходят имеющиеся у держав оси, что само по себе обеспечивает поражение последних».

Директива Рузвельта вызвала значительное замешательство среди американских военных: исходя из «Программы победы», они уже рассчитали, что 80 процентов военного производства США пойдет на собственные нужды, а 20 процентов – на помощь другим государствам. Стало ясно, что американская армия не может быть развернута в предложенных размерах. Начальник оперативного управления штаба армии генерал Джероу не мог не излить своего раздражения. Он заметил по поводу директивы ФДР: «Было бы глупо предполагать, что мы можем побить Германию простым превышением продукции». Но не Джероу, а Рузвельт был главнокомандующим. 22 сентября на заседании в Белом доме было решено начиная с марта 1942 года передавать большую часть вооружения, производимого в США, противникам гитлеровской Германии. Политика Рузвельта «арсенал демократии» восторжествовала. Он выполнил первую часть своего замысла – собирался воевать чужими руками.

Недовольный Стимсон поставил под сомнение тезис президента, что роль США в войне должна ограничиться «предоставлением вооружения, транспортных средств и помощи флотом». 23 сентября в меморандуме президенту он сослался на мнение командующих и вновь подчеркнул: «Если США не примут участия в войне, Англия и ее союзники не смогут нанести поражение Германии, а сопротивление Англии не будет бесконечным, какие бы усилия в области промышленного производства мы ни приложили»57. Новое обращение военного министра осталось без внимания.

Рузвельт, уже наметивший, как ему казалось, верный путь остаться в стороне от войны в Европе, полагал, что это решит и другую задачу – предотвратит вооруженное столкновение США с Японией.

XII

Отношения с Японией приобрели первостепенное значение в глазах Рузвельта не потому, что Империя Восходящего Солнца могла поставить под угрозу существование Соединенных Штатов, а потому, что японо-американская война неизбежно сорвала бы его замысел – остаться пока вообще в стороне от вооруженной борьбы. Короче говоря, речь шла не о предотвращении войны на Тихом океане, а о том, чтобы Соединенные Штаты получили возможность выждать во Второй мировой войне.

То была необычайно трудная задача. Однако Рузвельт, по-видимому, не считал ее невыполнимой. В самом деле, победы держав «оси» в Европе привели к тому, что колониальные владения Франции и Голландии в Юго-Восточной Азии и на Тихом океане остались без «хозяев». Англия не могла выделить сколько-нибудь значительных сил для защиты своих колоний. Японские милитаристы не встретили бы особых затруднений в своей агрессии против стран Южных морей. «Изоляционисты» настаивали, что это очень далеко от США. Сенатор Тафт выразил уверенность, что ни одна мать в Америке не хочет, чтобы ее сын умер «за какое-нибудь место с непроизносимым названием в Индокитае».

Пока силы СССР не были скованы на Западе, японские милитаристы проявляли осмотрительность. Токийские политики весной 1941 года не вняли увещеваниям гитлеровского руководства, предлагавшего им в общих интересах держав «оси» нанести удар на юге, связав Соединенные Штаты и Англию на Тихом океане. Германо-советская война решительным образом изменила положение Японии, и в Токио началась отнюдь не академическая дискуссия о том, где, когда и против кого открыть военные действия.

Тройственный пакт, подписанный Германией, Италией и Японией в сентябре 1940 года, окончательно определил ее место – в лагере держав «оси». Однако японские милитаристы преследовали в агрессивном союзе собственные цели: они хотели добиться большего с наименьшим риском. В конце июня 1941 года японское правительство, рассмотрев обстановку в мире, пришло к выводу, что следует захватить страны Южных морей, то есть пойти на войну с США и Англией. Что касается давно подготавливавшегося похода на север, против Советского Союза, то в Токио отложили его до того момента, когда военные поражения на Западе ослабят СССР. Таково было принципиальное решение; правящей верхушки страны. Пока в соответствии с ним завершалась военная подготовка, правительство Коноэ продолжало переговоры с Соединенными Штатами.

Все эти обстоятельства были отлично известны Ф. Рузвельту. Американские криптографы с августа 1940 года читали телеграммы из Токио дипломатическим представителям, аккредитованным в других странах. «К 1941 году, – отмечается в специальном исследовании, – материалы «чуда» (т. е. дешифрованные; документы) требовали на самом высшем уровне. Этот источник стал постоянным и важным фактором в разработке американской политики. Хэлл рассматривал «чудо» как «свидетеля, дающего показания против себя»58. В интересах сохранения! тайны был строго ограничен круг получателей сверхсекретной информации от «чуда»: президент, государственный секретарь, командование вооруженных сил. Остальные члены кабинета не имели ни малейшего представления о «чуде».

Зная планы японцев, Рузвельт мог с большей уверенностью рассчитывать свои шаги. С намерением японского правительства вступить в войну ничего нельзя было поделать. Для Токио это был вопрос решенный. Однако Рузвельт не считал невозможным повернуть развитие событий так, чтобы Япония не подняла оружие против Соединенных Штатов, а либо ввязалась в войну с Англией, либо, что предпочтительнее с точки зрения классовых интересов, напала на Советский Союз. Или скажем по-другому: США бились за то, чтобы занять последнее место в очереди великих держав на войну. К этому и сводились маневры американской внешней политики, а поскольку она находилась в руках президента, то была личная дипломатия Франклина Д. Рузвельта.

После нападения Германии на СССР он попытался добыть для США искомое последнее место, действуя и через Москву. С изданием в 1984 году двухтомной публикации МИД СССР о советско-американских отношениях в 1941–1945 годах прояснились усилия ФДР в этом направлении. Уже 3 июля 1941 г. советский посол К.А. Уманский пришел к Уэллесу по «срочному вызову». США на основании «достоверной информации» предупреждали о скором нападении Японии на СССР. 8 июля Москва поручает послу: «Недавнее заявление Уэллеса о желательности избегания новых конфликтов в Тихом океане не обязательно будет понято Японией как предупреждение против конфликта в прилегающих к нам водах и на материке. Спросите Рузвельта, не считает ли он, что более явным и решительным заявлением, высказанным публично или в дипломатическом порядке непосредственно японскому правительству, Рузвельт мог бы значительно уменьшить шансы выступления против Японии».

10 июля посол спросил. «Рузвельт, – доложил он в Москву, – избежал ответа по вопросу об американском предупреждении Японии». Но с большим воодушевлением ФДР нарисовал картину: «Я надеюсь, что ваша авиация выберет хороший, ветреный день и засыплет картонные города Японии доброй порцией зажигательных бомб… Не сомневаюсь в вашем воздушном превосходстве над японцами». Еще президент сообщил о своем «преклонении перед героизмом наших бойцов», заверил, что США будут оказывать СССР помощь. Подвинуть Москву в описанном направлении ни тогда, ни позднее, естественно, не удалось, посему ФДР сосредоточил усилия на Токио.

Еще с конца 1940 года шли секретные японо-американские переговоры. Правительство Коноэ домогалось, чтобы Соединенные Штаты признали японское господство на Дальнем Востоке и в западной части Тихого океана. Непомерные требования Токио с самого начала обрекали переговоры на неудачу. Тем не менее Рузвельт продолжал их. Американская сторона приглашала Японию присоединиться к абстрактно прекрасным принципам международных отношений: уважать суверенитет всех стран, не вмешиваться в их внутренние дела, признать равенство экономических возможностей, не изменять статус-кво на Тихом океане иначе как мирными средствами. И это тогда, когда Япония уже четвертый год вела войну в Китае и постепенно заглатывала Индокитай!

Рузвельт имел под рукой очень сильное средство давления – экономические санкции. Япония располагала крайне ограниченной сырьевой базой, прекращение импорта стратегических материалов и нефти из США могло довольно быстро сорвать ее военные приготовления. Разумность снабжения Японии материалами для войны ставилась под сомнение еще с конца 30-х годов. Когда же разразилась Вторая мировая война, продолжение этой политики представлялось абсурдным. Во всяком случае, так рассудил Икес.

В начале 1941 года министр получил еще один пост – главы управления по распределению горючего для целей национальной обороны. Икес, узнав, что в Японию отправляется нефть и бензин, возмутился. Во второй половине июня он своей властью ввел эмбарго на вывоз горючего в Японию из портов Атлантического побережья и Мексиканского залива. Рузвельт, отменив приказ, осведомился: будет ли он за эмбарго, если «введение его нарушит непрочное равновесие на чашах весов и побудит Японию выбирать между нападением на Россию и Голландскую Индию?» Министр не знал о «чуде» и не постиг логики президента. Верный своей обычной тактике в спорах с президентом, Икес послал ФДР прошение освободить его от забот по распределению горючего.

ФДР не принял отставки, туманно объяснив Икесу: «Речь идет не об экономии горючего, а о внешней политике, которой занимается президент и под его руководством – государственный секретарь. Соображения в этой области сейчас крайне деликатны и совершенно секретны. Они неизвестны и не могут быть полностью известны вам или кому-нибудь другому, за исключением двух указанных лиц. Они оба – президент и государственный секретарь – полностью согласны в отношении экспорта нефти и других стратегических материалов, зная, что в настоящих условиях, как они им известны, данная политика наиболее выгодна Соединенным Штатам». Икес все еще ничего не понимал, тогда в новом письме ему от 1 июля ФДР приоткрыл, только немного, покров тайны.

«Мне кажется, – писал Рузвельт Икесу, – что вам будет интересно знать: последнюю неделю япошки дерутся между собой насмерть, пытаясь решить, на кого прыгнуть: на Россию, в сторону Южных морей (тем самым окончательно связав свою судьбу с Германией), или они будут продолжать «сидеть на заборе» и более дружественно относиться к нам. Никто не знает, какое решение будет принято в конечном счете, но, как вы понимаете, для контроля над Атлантикой нам крайне необходимо сохранить мир на Тихом океане. У меня просто не хватает флота, и каждый небольшой инцидент на Тихом океане означает сокращение числа кораблей в Атлантике»59.

Уступчивая позиция США в экономических вопросах поощряла японских милитаристов. Они становились все более дерзкими, расценивая политику США как трусость перед державами «оси». В двадцатых числах июля 1941 года японские войска полностью оккупировали Французский Индокитай. Это вызвало крайнее раздражение Рузвельта – японская агрессия развивалась не в том направлении, в котором ожидали в Вашингтоне. От Южного Индокитая рукой подать до американских владений.

25 июля ФДР объявил об эмбарго на торговлю с Японией и о замораживании ее активов в США. Внешне очень впечатляющий жест, однако речь шла не о полном прекращении торговли, а о сведении ее до уровня 1935–1936 годов. «Итак, – комментировал Икес в своем дневнике, – мы снова дурачим страну». Коноэ, однако, оробел и попытался вырвать у США уступки дипломатическим шантажом. Он предложил Рузвельту провести личную встречу.

Рузвельт спланировал совершенно другую встречу. К концу июля в вашингтонских кругах стали распространяться слухи о том, что президент страшно устал от дел. Он отдыхал, и корреспонденты своевременно информировали: проводил субботу и воскресенье в Гайд-парке. Там ничто не напоминало о войне, за исключением пары часовых у входа в усадьбу. В Гайд-парке президент днем проводил время с семьей и друзьями, вечерами читал детективы, играл с Фалой. 2 августа Белый дом сообщил, что Рузвельт отправился ловить рыбу на яхте «Потомак» на десять дней, а чтобы ему не надоедали, маршрут яхты сохраняется в тайне. Иные были склонны считать, что Рузвельт встретится с Коноэ.

3 августа яхта с ФДР на борту вышла из Нью-Лондона, штат Коннектикут, и исчезла в Атлантике. В газетах печатались полушутливые коммюнике о времяпрепровождении ФДР. Согласно им, он и экипаж яхты отдыхали, загорали, ловили рыбу, наслаждались морским воздухом. Чтобы окончательно сбить с толку любопытных, секретная служба устроила так, что яхта президента прошла через канал Кейп-Код. Целый день судно следовало по каналу, на палубе на видном месте сидел человек, похожий на ФДР и одетый, как он. В действительности же 4 августа в открытом море Рузвельт пересел на крейсер «Огаста», где к нему присоединились начальники штабов и С. Уэллес.

Утром 9 августа необычайное оживление царило в обычно тихом заливе Арджентия на Ньюфаундленде. Несколько крупных военных кораблей, среди них «Огаста», над головой рев моторов – американские самолеты патрулировали воздух. На носу «Огасты» группа лиц. Впереди в кресле Рузвельт, за ним стояли военные, в том числе его сыновья Эллиот и Франклин, единственный в штатском – Уэллес. Ждали Черчилля. Британский премьер прибывал на новейшем линкоре «Принс оф Уэльс».

Вот в залив вошли один за другим шесть эсминцев под американскими и канадскими флагами – почетный эскорт.

За ними закамуфлированная громада линкора. В бинокль Рузвельт рассмотрел на мостике характерную фигуру Черчилля. Президенту помогли подняться. Когда «Принс оф Уэльс» приблизился, на «Огасте» оркестр грянул «Боже, храни короля», с английского линкора донеслись звуки «Звездного знамени». Соблюдались все морские церемонии, столь дорогие Рузвельту и Черчиллю.

В 11 утра адмиральский катер отплыл от «Принс оф Уэльс» и подошел к борту «Огасты». На палубе у трапа Рузвельт. Под звуки марша и звон оружия почетного караула Черчилль карабкался по длинному трапу – крейсер велик. «Можно подумать, что Уинстон возносится на небо для встречи с богом», – съязвил Гопкинс, прибывший вместе с Черчиллем на пути из Советского Союза. Историческое рукопожатие лидеров англосаксонского мира, подарок каждому из 1500 моряков «Принс оф Уэльс» от президента – апельсин, два яблока, 500 г сыра, 200 сигарет, и атлантическая конференция началась.

Обсуждение военных вопросов было производным от положения на советско-германском фронте. Гопкинс поделился московскими впечатлениями. Президент и премьер, зная, что на востоке лежит основной действующий фронт в коалиционной войне против держав «оси», подтвердили свое решение оказывать материальную помощь СССР, о чем сообщили в Москву совместной телеграммой. Попытки Черчилля завязать дискуссию об англо-американской стратегии никуда не привели. Американцы никак не торопились, участие Советского Союза в войне в их глазах оправдало разумность предшествовавшей политической линии США – выжидать, пока пламя войны пожирало Старый Свет.

Черчилль заикнулся было о том, что он «предпочитает – пусть США объявят войну сейчас и не оказывают помощи Англии полгода, чем удвоят поставки, но не объявят войну». ФДР, надо думать, с внутренней усмешкой разъяснил: он будет воевать, не объявляя войны, и будет вести себя все более провокационно… Будет сделано все, чтобы создать «инцидент»… Он ищет «инцидента», который оправдает начало боевых действий60. Очень неопределенно. Не менее туманно – в отношении Японии.

Британский премьер предложил направить в Токио суровое предостережение против дальнейших актов агрессии. ФДР отказался. Англичане пытались побудить Соединенные Штаты провести хотя бы штабное совещание в Сингапуре и обсудить меры защиты Юго-Восточной Азии. Американцы отказались, напомнив своим собеседникам, что вовсе не желают играть роль «добрых дядюшек» в защите Британской империи. «Черчилль видит события не так, как вы и я, – говорил Рузвельт соратникам. – Он удивительно закоснел. Он хочет, чтобы эта война закончилась, как другие, – новым расширением империи. И он хочет, чтобы мы поддержали его. Сейчас он очень обеспокоен Востоком – Гонконгом, Малайей, Индией и Бирмой. Я был вынужден вновь и вновь отказывать в его настояниях припугнуть Японию, ибо я стараюсь сделать все, чтобы не дать японцам повода напасть на нас». Англичанам Рузвельт пообещал, что он «поводит за нос» японцев еще месяца три.

Рузвельт и Черчилль, хотя и по различным мотивам, постарались придать атлантической конференции характер грандиозной политической демонстрации. Уже сама секретность встречи в Арджентии (о конференции стало известно спустя два дня после ее окончания) разожгла любопытство. Как результат трехдневного совещания Рузвельта и Черчилля человечеству была преподнесена «Атлантическая хартия» – документ, в котором президент США и премьер-министр Англии взялись определить «лучшее будущее для мира».

США и Англия заявляли, что добиваются окончательного уничтожения нацистской тирании, не стремятся к территориальным и иным приобретениям, уважают право народов избирать форму правления по собственному выбору и т. д. Рузвельт и Черчилль заявляли, что они заботятся о том, чтобы обеспечить «для всех» более высокий уровень жизни и социальное обеспечение, дать «всем людям во всех странах» жизнь без страха и нужды. Это словечко «все» пестрело с начала до конца хартии, меньшими категориями президент и премьер не мыслили.

Документ был вызван к жизни в первую очередь тем, что Советский Союз с вступлением в войну сформулировал ее освободительные, антифашистские цели. Ни английское правительство, ни правительство США пока не озаботились сказать о целях войны. В «Атлантической хартии» Рузвельт и Черчилль исправили промах. Рузвельт отвел предложения Черчилля упомянуть о том, что после войны будет создана международная организация. ФДР на это заявил, что он «против создания новой ассамблеи Лиги Наций, по крайней мере до тех пор, пока не пройдет определенное время, в течение которого международные полицейские силы, состоящие из войск США и Англии, не проделают соответствующую работу». О Советском Союзе – ни слова. Хотя Рузвельт и Гопкинс верили в способность СССР оказать сопротивление вермахту, они скидывали со счетов нашу страну в послевоенном мире. Они, несомненно, считали, что изнурительная война подорвет силы Советского Союза, откроет путь к преобладанию в мире Соединенных Штатов.

США не намеревались делить скипетр власти и с Англией. Об этом убедительно говорили пп. 4 и 7 хартии, в которых говорилось о «равном доступе» к торговле и мировым ресурсам и «свободе морей». Под этими лозунгами всегда развивалась экспансия Соединенных Штатов. Черчилль, естественно, с крайней неохотой согласился на них, внеся ограничительную формулировку «с учетом существующих обязательств». Впрочем, англичан не слишком заботила словесная оболочка. Представлялось куда важнее заполучить совместное заявление с Соединенными Штатами. В этом и заключалась ценность хартии для Черчилля.

Громкие слова были произнесены, однако Рузвельт не упустил из виду решающего обстоятельства – хартия связывала США морально, но не юридически. Документ не был подписан. Он не прошел обычной процедуры оформления международных соглашений – «Атлантическую хартию» просто отпечатали на ротаторе и передали прессе. Следовательно, хартию не нужно было представлять для ратификации сенату. Рузвельт и Черчилль высказали обуревавшие их мысли – и все тут.

Шервуд, вне всякого сомнения, прав, заметив по поводу конференции в Арджентии: «Стало своего рода священной традицией, что, когда встречаются американский и английский государственные деятели, первый должен быть простым, откровенным, практичным и даже абсолютно бесхитростным, а второй должен быть хитрым, ловким, уклончивым и должен в конце концов восторжествовать. В отношении Рузвельта и Черчилля эта формула несколько перепуталась. Если кого-нибудь из них можно было назвать последователем Макиавелли, то скорее всего Рузвельта; если кто-нибудь из них был «слоном в посудной лавке», то это Черчилль. Премьер-министр быстро понял, что в лице президента он имеет дело с чрезвычайно тонким и скрытным человеком, умевшим искусно уклоняться, человеком, которого нельзя поймать на определенных формулировках и нельзя было уговорить или подтолкнуть на определенные обещания, противоречащие его суждению, воле или инстинкту»61.

Юридически «Атлантическая хартия» решительно ни к чему не обязывала Соединенные Штаты. Однако как ее формулировки, так и режиссерские находки Рузвельта во время встречи с Черчиллем не могли не произвести громадного впечатления. В Арджентию не были допущены корреспонденты, но кинооператоров и фотографов привезли с избытком. Их напряженная работа дала свои плоды.

Американцы от штата Мэн до Калифорнии просмотрели волнующий фильм, коронными кадрами которого было богослужение на палубе «Принс оф Уэльс» под сенью 14-дюймовых орудий. Кафедра украшена американскими и английскими флагами. Читается первая глава из книги Иисуса Навина: «Никто не устоит перед тобой во все дни жизни твоей; и как Я был с Моисеем, так и буду с тобою; не отступлю от тебя и не оставлю тебя. Будь тверд и мужествен». Этим словам благочестиво внимают 1500 моряков «Принс оф Уэльс» и несколько сот американцев. Стройный тысячный хор молодых голосов возносит псалом «Вперед, воины Христа» к безоблачному небу. «Аминь», – произносит президент. Ему вторит хорошо поставленным голосом Черчилль. Крупным планом: Рузвельт едва сдерживает слезы, Черчилль украдкой вытирает глаза.

Да, они, несомненно, чувствовали себя «воинами Христа», ибо, когда пелся этот псалом, признался Черчилль, «мы имели право считать себя служащими делу, к которому нас призвал трубный глас с небес». Даже самый неисправимый скептик не мог не заключить: Франклин Д. Рузвельт отправлялся на войну. Порукой тому были мелькавшие на экране его сыновья Эллиот и Франклин в офицерских мундирах с иголочки. А «Атлантическая хартия» святыня – смертные не подписали ее!

Так началось военное сотрудничество Рузвельта с Черчиллем. По подсчетам английского премьера, за время войны они провели 120 дней вместе на различных совещаниях. Едва они. расстались на атлантической конференции, как стали одолевать своих окружающих вопросом: «Что он подумал обо мне?» Оба, в душе актеры, терзались: хорошо ли сыграна роль? ФДР довольно говорил друзьям: «Во время конференции у меня было тринадцать военных кораблей, а у Уинстона только два или три. Один из них сломался, и я одолжил ему эсминец!» Черчилль чуть не с первой встречи стал именовать себя скромно «первым лейтенантом» президента и взял за правило обращаться к нему «г-н президент», на что в ответ неизменно слышал фамильярное «Уинстон».

14 августа, когда яхта «Потомак» бросила якорь у побережья США, толпы корреспондентов атаковали президента. Они изголодались по новостям за его двенадцатидневную отлучку. ФДР держался загадочно, сообщив, что с Черчиллем достигнуты соглашения на любой случай, на любом континенте. Его спросили: «Не думаете ли вы, что мы ближе к войне?» Рузвельт ответил, что он так не считает62.

17 августа в Вашингтоне ФДР пригласил японского посла Номуру и предупредил его, что, если Япония попытается установить свое господство над другими странами с помощью силы, США примут меры для защиты своих «законных прав и интересов». Он согласился встретиться в середине октября с Коноэ на Аляске, однако в качестве предварительного условия президент просил японское правительство «любезно сообщить более ясно, чем до сих пор, о своей нынешней позиции и интересах».

XIII

Пока Рузвельт занимался возвышенной риторикой на борту военных кораблей в Арджентии, конгресс продемонстрировал свои возможности. Закон о воинской повинности был продлен палатой представителей 12 августа большинством всего в один голос: 203 против 202. Логика противников продления закона была ясна. С началом германо-советской войны, замечает профессор Д. Перкинс, «опасность Соединенным Штатам была устранена. Почему бы двум тоталитарным колоссам не уничтожить друг друга? Разве не самый выигрышный исход – ослабленная Германия и ослабленный Кремль? То, что эта аргументация разделялась значительным количеством людей, показали действия конгресса при продлении срока службы»63. Английский министр Бивербрук заметил сенатору Ванденбергу: «Гитлер не пугал нас больше, чем ваша палата представителей, когда в ней было собрано 203 голоса против 202 за продление закона о воинской повинности».

Дабы пресечь эти настроения, ФДР поторопился показать – опасность на пороге. Еще 7 июля американские войска высадились в Исландии, и с тех пор военные корабли США постоянно курсировали в северо-западной Атлантике. 4 сентября германская подводная лодка выпустила пару торпед по американскому эсминцу «Гриер», а эсминец сбросил на нее глубинные бомбы. Обстоятельства инцидента были неясны.

Командование флота доложило – нет доказательств, что на подводной лодке знали национальную принадлежность эсминца. Рузвельт поручил подготовить по поводу стычки горячую речь, которую наметил на 8 сентября.

7 сентября в Гайд-парке скончалась мать Ф. Рузвельта. Советники предложили ему передоверить речь Хэллу. Рузвельт счел достаточным трехдневный траур и уже 11 сентября был перед микрофоном.

Президент со всем своим авторитетом настаивал: немецкие подводники «безусловно» знали, что атакуют американский корабль. Речь идет не об изолированном инциденте, убеждал он, а о части гитлеровского плана установить контроль на море: «Когда вы видите гремучую змею, вы не ожидаете укуса, а убиваете ее. Нацистские подводные лодки и рейдеры – гремучие змеи в Атлантике… Отныне, если германские и итальянские военные суда входят в воды, которые необходимы для американской обороны, они делают это на свой страх и риск». Американские корабли стали официально конвоировать английские суда западнее 26° з. д., получив приказ атаковать без предупреждения64.

Нацистская печать разразилась истерической бранью в адрес Рузвельта. Отныне его имя в германских газетах обычно упоминалось с эпитетом «поджигатель войны номер один». Однако нацисты не вышли за рамки пропаганды. 17 сентября адмирал Редер обратился к Гитлеру с просьбой разрешить ответные меры, фюрер запретил, разъяснив: «Поскольку, по-видимому, в конце сентября обозначится решительный поворот в русской кампании, следует избегать инцидентов с торговыми судами до середины октября». Героическая борьба советского народа испепелила надежды гитлеровского руководства. «Поворота» не последовало ни в сентябре, ни позднее. Запрещение германским подводным лодкам нападать на американские суда осталось в силе.

Инциденты все же продолжались. 17 октября американский эсминец «Керни», атаковавший германскую подводную лодку, был торпедирован. Погибло 11 моряков. 31 октября потоплен эсминец «Рубен Джеймс», с ним пошли ко дну 115 человек экипажа из 145 человек. «На Америку напали, – внушительно сказал президент 27 октября, в День флота. – Мы хотели избежать стрельбы, но она началась. И история зафиксировала, кто первым выстрелил». Крепко отчитав нацистов за их захватнические планы в Западном полушарии, Рузвельт сообщил: «Наши торговые суда должны быть вооружены, чтобы защищаться против гремучих змей в Атлантике. Они должны иметь право доставлять американские товары в порты наших друзей. Наш флот должен защищать наши торговые суда».

Тем, кто считал, что США следует остаться в стороне от войны между Германией и СССР, Рузвельт напомнил: «Позавчера один сенатор попросил государственного секретаря США обосновать, почему мы должны оказывать помощь России. Ему ответили: «Это зависит от того, насколько данный человек желает остановить и обратить вспять поход Гитлера к мировому господству. Если он хочет сокрушить Гитлера, ему безразлично, кто помогает ему в этом».

Речи Рузвельта, действия американского флота, вне всяких сомнений, говорили о том, что между США и Германией идет необъявленная война. 3 ноября на пресс-конференции Рузвельта спросили: «Многие люди, которые думают о военных вопросах, как и вы, считают, что продолжать поддерживать дипломатические отношения с Германией бесчестно. Что вы скажете?» Рузвельт ответил: «Нет… Мы не хотим объявленной войны с Германией, потому что каждый наш шаг – оборона, самооборона. Разрыв дипломатических отношений не принесет никакой пользы. Я искренне считаю, что в этом нет ничего хорошего. Будет значительно полезнее сохранять их в нынешнем состоянии»65.

14 ноября 50 голосами против 37 в сенате и 212 голосами против 194 в палате представителей закон о «нейтралитете» по настоянию Рузвельта был изменен. Вооруженные американские торговые суда могли отныне плавать в зонах военных действий. Риск вовлечения в войну с Германией оставался незначительным – гитлеровские армии глубоко увязли в войне с Советским Союзом. Берлин ограничивался бранью.

XIV

Единственным фронтом активной борьбы против держав «оси» осенью 1941 года был советско-германский. Здесь перемалывались силы гитлеровской Германии. В Вашингтоне не раз заверяли, что окажут помощь, однако не торопились с ней. Стимсон очень откровенно объяснил 29 июля 1941 г. советскому послу: «Мы должны знать точно и видеть собственными глазами, как используется наше вооружение. Вы же нам завязываете глаза: наш военный атташе не допущен на театр военных действий – это беспрецедентно в военной истории.

Пока вы не снимете повязки с моих глаз и не позволите нам посмотреть события на месте американскими глазами, колеблюсь принять решение по некоторым частям находящейся у меня на рассмотрении советской заявки».

Стимсон пустился в воспоминания о том, как «прекрасно была принята американская военная миссия» – при Временном правительстве в 1917 году. Посол «на эту тираду Стимсона, высокомерную, враждебную по существу», ответил должным образом. Словесные препирательства, однако, мало помогали делу. Только когда в Вашингтоне убедились, что все сроки сокрушения СССР Германией прошли, а Красная Армия продолжала мужественную борьбу, дело материальной помощи советскому народу было наконец поставлено на практическую почву.

В конце сентября 1941 года в Москве состоялась тройственная конференция, определившая размеры взаимных поставок. Советский Союз расплачивался наличными за то небольшое количество военных материалов, которое поступало из Соединенных Штатов.

Рузвельт никак не мог отойти от формулы, согласованной летом. Тогда на заседании кабинета, записывал в дневнике Икес, «зашел разговор о золотых запасах, которые могут иметь русские. Мы, по-видимому, стремимся к тому, чтобы они передали нам все свое золото в погашение за поставки товаров, пока оно не будет исчерпано. С этого момента мы применим к России закон о ленд-лизе»66. Проводить бесконечно эту политику было опасно с точки зрения тех же американских интересов. Английский представитель на конференции в Москве Бивербрук предупреждал Гопкинса: «Если мы не поможем русским сейчас, они могут потерпеть поражение. Тогда Гитлер, освобожденный наконец от беспокойства относительно Востока, сосредоточит против нас все силы на Западе».

На повестку дня вставало распространение ленд-лиза на Советский Союз. В октябре поднялась шумиха вокруг этого вопроса в палате представителей. Очередная поправка к закону о ленд-лизе, запрещавшая предоставлять его Советскому Союзу, не прошла, ее отвергли 162 голосами против 21. Голосовавшие против были похвально откровенными. Конгрессмен Спенс: «Куда лучше пустить воевать американские доллары, чем американскую молодежь». Конгрессмен Госсет: «Разве не лучше дать денег России, чем отдавать кровь Гитлеру?»

7 ноября Рузвельт объявил: «Сегодня я выяснил, что оборона Советского Союза важна для обороны Соединенных Штатов». Шел 140-й день Великой Отечественной войны. До конца года Соединенные Штаты поддержали вооруженную борьбу советского народа поставками по ленд-лизу на сумму 545 тыс. долл. СССР в 1941 году получил ОД процента всех поставок по ленд-лизу. Кроме того, с июня 1941 года Соединенные Штаты продали СССР товаров на 41 млн. долл.

Президент вынашивал обширные планы помощи СССР. К величайшему изумлению своих советников, в конце 1941 года он огласил план: скупить всю шерсть в нейтральных странах. «Он мыслил так: а) возможно, русские все же удержат немцев; Ь) если так, неизбежна зимняя кампания; с) зима всегда тяжела для армии, вторгшейся в Россию; d) немцам потребуется много шерсти для зимней формы одежды; е) не дать им возможности получить ее»67. Ничего не известно о реализации хитроумно-великодушного плана.

XV

Военные заботы поглощали все больше и больше времени, а то немногое, что оставалось на личную жизнь, у ФДР заметно обесценилось. В конце июня после вечеринки, устроенной Рузвельтом для штата Белого дома, Мисси Лихэнд упала в обморок. Инсульт в 41 год! Левая половина тела парализована, язык не повиновался. Мисси с трудом произносила несколько односложных слов. Недуг приковал ее к постели.

Рузвельт, веривший в целебные свойства Уорм-Спрингса, поторопился отправить ее туда. Единственный результат – неудачная попытка к самоубийству Мисси. Президент вернул ее в Белый дом, где она заняла свое прежнее помещение на третьем этаже. К Мисси прикомандировали трех медсестер. Каждый вечер президент, собравшись с духом, вкатывался в кресле в комнату Мисси с широчайшей улыбкой. Инвалид пытался приободрить инвалида, произнося длинный монолог о текущих делах. Единственная реакция – пристальный взгляд страдающих глаз. «Ну, до завтра!» – самым бодрым тоном восклицал Рузвельт, когда запас новостей иссякал.

Мисси неадекватно воспринимала происходившее. С трудом она начала писать письма, в которых фигурировал некто, любивший ее, фантазия о жизни, которую она не могла вести. Пришлось отправить Мисси к родным в Нью-Йорк. Оттуда Рузвельту приходили письма от Мисси, малопонятные, но преданные. Ее лечили. Рузвельт знал, чего это стоит, и изменил свое завещание: по его смерти Элеонора унаследует половину состояния ФДР, другая половина – на лечение Мисси.

После смерти матери Рузвельта Элеонора попыталась было изменить обстановку в Гайд-парке, сделав ее уютной на свой вкус. Он запретил, пусть дом будет музеем. Элеонора не без вызова жила в Гайд-парке в маленьком коттедже. В Белом доме помощники президента избегали обедов с ним, когда за столом вместо скупой на слова и мягкой Мисси говорила Элеонора. Она не была наделена большим чувством юмора и долбила об обнаруженных несправедливостях с большой серьезностью и очень многословно. Даже дочь Анна как-то заметила: «Мама, ты что, не видишь, что портишь папе аппетит». ФДР нашел выход – на третьем этаже Белого дома ему устроили персональную кухню, откуда и подавали еду. Тем самым он избегал кулинарных шедевров несравненной Несбитт, а она была в фаворе у Элеоноры. После этой реформы президент без труда зазывал к своему столу собеседников.

И личная жизнь не терпит пустоты. Заметно участились встречи Рузвельта с Люси Рутерферд. Компетентный исследователь жизни ФДР рассуждал в 70-х годах: «Секретность этих встреч, обусловленная супругой и войной, родила домыслы, великое любопытство. Для Анны большинство посещений Люси не было секретом. Теперь, спустя много лет, она говорит о них с готовностью, заинтересованностью дочери, выросшей в атмосфере истории, с уважением к истине и истории, с осознанием, что несколько искаженная правда нанесла бы ущерб ее отцу. Она знала, тогда, вероятно, только она одна, что жизнеспособность отца угасала, он был одинок и в последние дни жизни возвращался к милым друзьям и дорогим воспоминаниям».

Анна немало беседовала в те времена с Люси, которая объясняла привязанность Рузвельта к ней главным образом тем, что он мог выговориться в ее обществе. Люси всегда была отменной слушательницей. «Все это было слишком поздно в его жизни»68, – рассуждала Анна спустя десятилетия…

Да, бесцветной стала личная жизнь постаревшего Рузвельта. Нехватку эмоций, однако, с лихвой компенсировали грозные события в мире. Он пытался властвовать над ними.

XVI

На исходе осени 1941 года положение на советско-германском фронте серьезно осложнилось: гитлеровцы продвигались на ближних подступах к Москве, осаждали Ленинград, все еще наступали на юге. Рузвельт торопил с оказанием помощи Советскому Союзу Он предложил ускорить отправку истребителей в СССР, послав авианосец в Персидский залив. Очень «значительная» помощь, умещавшаяся на авианосце! Морское министерство запротестовало, настаивая на перевозке истребителей на торговых судах. ФДР налагает резолюцию: «Гопкинсу. Хорошо. Но скажите им от меня: поскорее, поскорее, поскорее!»

Критическое, как представлялось в Вашингтоне, положение СССР в войне с Германией, несомненно, тревожило Рузвельта, но в то же время оно вселяло в него уверенность, что Соединенным Штатам удастся избежать вооруженного столкновения с Японией. Как сказал Рузвельт английскому послу Галифаксу, развитие нацистско-советского конфликта, а не «позиция США» довлеют над направлением японской политики. Смешно утверждать, что президент строил политику США только на основе «чуда» – японских дешифрованных телеграммах. Однако в совокупности с другими источниками, прежде всего профессиональными заключениями командования американских вооруженных сил, материалы «чуда», по-видимому, считал ФДР, давали возможность Вашингтону предвидеть будущее.

Ход мысли Рузвельта, по всей вероятности, сводился к следующему. Японские милитаристы все еще колебались, в каком направлении нанести удар. Они приняли решение о том, что поход против СССР следует отложить до тех пор, когда Германия добьется внушительных успехов в войне против СССР. Глубокой осенью 1941 года положение Советского Союза представлялось очень трудным. Если так, тогда нападение Японии на Советский Союз неизбежно. В Вашингтоне знали и о том, что Германия торопила своих японских союзников встать под знамена «крестового похода» против коммунизма. Оставалось найти ту соломинку, которая сломает спину верблюда – окончательно убедит японских милитаристов в преимуществах похода на север. Те же рассуждения годом-полутора ранее определили помощь США Англии.

Тут случился неуместный набег военных на деликатную область политики. В разведывательном управлении штаба армий США располагали примерно той же информацией по стратегическим вопросам, что и в Белом доме. Руководители управления с глубокой тревогой следили за положением на основном театре боевых действий второй мировой войны – советско-германском фронте. Разумеется, их мало заботила судьба СССР сама по себе, но они не могли не видеть, что Красная Армия защищает и США. Все, что могло осложнить положение сражавшегося Советского Союза, неизбежно представляло угрозу и для Соединенных Штатов.

Исходя из этих не бог весть каких сложных соображений, руководители разведывательного управления сочли, что следует предостеречь Японию против нападения на СССР. 2 октября они доложили президенту: «Управление считает, что ни встреча лидеров (Рузвельта с Коноэ. – Н. Я.), ни экономические уступки в настоящее время не принесут ощутимой выгоды США, если Япония до этой встречи не даст твердого обязательства порвать с державами оси. Непосредственная цель США – любым путем ослабить Гитлера. Японская гарантия не нападать на Сибирь освободит Россию психологически и в военном отношении даст ей возможность оказывать более сильное сопротивление Гитлеру. Имея в виду указанное, обязательным предварительным условием предлагаемого совещания должен быть окончательный разрыв Японии с осью и гарантия, искренность которой должна быть бесспорной, не нападать на Россию в Сибири»69.

Для ФДР совершенно неуместный совет! Линия президента была противоположной: демонстрируя твердость, отвадить японских милитаристов от намерения напасть на американские владения. Разве не так он только что вынудил Германию повернуть «налево» – напасть на СССР? Рекомендации разведывательного управления, разумеется, не были приняты в расчет. В день их поступления ФДР сообщил Токио без объяснений, что отклоняет предложение о встрече с Коноэ. Он выжидал развития событий в Японии.

В середине октября 1941 года из Токио поступили, на первый взгляд, обнадеживающие известия. Правительство Коноэ пало. К власти пришел крайне агрессивный кабинет Тодзио. В Вашингтоне ошибочно расценили намерения нового правительства. Исходя из того что Тодзио был известен как сторонник северного направления агрессии, Рузвельт заключил: нападение Японии на СССР несомненно.

21 октября Белый дом получил новую докладную руководства разведывательного управления армии США. Рассмотрев последствия занятия Тодзио поста премьер-министра, разведчики настаивали: «В тот самый момент, когда Квантунская армия сочтет, что превосходит Сибирскую армию по силам 2:1, весьма вероятно, что она начнет наступление независимо от политики и намерений правительства в Токио. А если это соотношение станет 3:1, то вероятность превратится в неизбежность… В наших лучших интересах принять все возможные меры, чтобы сохранить нынешнее равновесие в силах русских и Квантунской армии»70. Как? Ответ давал меморандум военного министра Стимсона, поступивший в Белый дом в тот же день и составленный, вне всякого сомнения, по наущению настырных разведчиков.

Стимсон требовал сосредоточить мощные силы американской авиации на Филиппинах и Аляске. «Еще одна возможность, – писал он далее, – открывается в северо-западной части Тихого океана. Гавань и порт Владивостока – одно из трех ворот в Россию. Пропускная способность ворот через Персидский залив недостаточна. Близость Аляски к Сибири и Камчатке, возможности, которые там есть (хотя мы еще не удостоверились в них), открывают перспективу использовать эти бомбардировщики в дополнение к указанным действиям с юга. Этот район может послужить базой для северной клешни американского влияния и мощи, на этот раз не только для защиты против японской агрессии, но и для сохранения оборонительной мощи России в Европе… Контроль над западной частью Тихого океана, который будет таким образом установлен, едва ли не явится серьезнейшим предостережением Японии, равно как гарантией России»71.

Рассуждения Стимсона о размещении американской авиации на территории не воевавшего на Дальнем Востоке Советского Союза были нереальными. Важно отметить другое – военный министр, убежденный в неизбежности войны США с Японией, предлагал пойти очень далеко, чтобы не допустить японской агрессии против СССР. Рузвельт, которому надоели рекомендации в этом духе, одернул и дисциплинировал военных. В отношении СССР на Дальнем Востоке они стали мыслить в унисон с Белым домом.

Последующие события в Вашингтоне до начала войны между Японией и США никогда не были удовлетворительно объяснены в американской историографии. По сей день остается открытым вопрос: почему оказалось внезапным японское нападение, если Рузвельт и Хэлл читали шифрованную переписку Токио? Загадочные обстоятельства начала войны на Тихом океане дали повод американским историкам Ч. Тэнзиллу, Ф. Санборну, А. Барнсу и др. утверждать, что Рузвельт якобы подставил под удар американский тихоокеанский флот в Перл-Харборе на Гавайских островах, чтобы спровоцировать «инцидент» и поднять на войну миролюбивые Соединенные Штаты.

Обвинения эти были выдвинуты во многих книгах, а основой для них послужили материалы нескольких комиссий, расследовавших в 1942–1946 годах японское нападение на Перл-Харбор. Ч. Тэнзилл, например, указал: «Трибунал по делу главных военных японских преступников, вполне возможно, судил не тех, кого следовало. Быть может, было бы лучше провести процесс в Вашингтоне»72. По всей вероятности, спор в США будет продолжаться еще многие годы, если вообще возможно прийти к каким-либо определенным выводам. Однако версия о злонамеренном заговорщике – Рузвельте, вне всяких сомнений, надуманна. Для ФДР Перл-Харбор явился такой же неожиданностью, как и для всей страны. Японский удар оказался внезапным для Соединенных Штатов не потому, что его злодейски подготовил ФДР, а потому, что президент промахнулся в затеянной им политической игре.

К середине ноября 1941 года Рузвельт отлично знал, что Япония вот-вот начнет войну, хотя, естественно, оперативные планы японского командования не могли быть ему известны. «Чудо» ввело в курс обмена телеграммами между Токио, Берлином и Римом. Гитлеровское руководство, видевшее, что его «блицкриг» на Востоке заходит в тупик, подчеркнуто заверило японское правительство, что, стоит Японии выступить на Тихом океане и Дальнем Востоке, оно выполнит свои обязательства по Тройственному пакту.

Против кого, собственно? Германия уже воевала с СССР и Англией, следовательно, – против Соединенных Штатов. Рузвельт ставит на ноги спецслужбы, чтобы немедленно «просветить» Берлин о своих намерениях. В сотрудничестве с БСКБ уже была подготовлена ложная версия «Программы победы» на 350 страницах. Англо-американские эксперты «психологической войны» составили ее из обрывков подлинной информации, которая, как известно, достигла врага, добавив подробные «планы» вступления США в войну с Германией. Давались фантастические расчеты сил и средств для операций в Европе и Африке. Датой массированного вторжения американо-английских армий в Европу называлось 1 июля 1943 г. Политика США в Атлантике на исходе 1941 года придавала высокую правдоподобность фальшивке. Канал передачи ее гитлеровцам должен был рассеять последние сомнения в подлинности документа в Берлине.

Во второй половине ноября к сенатору Уиллеру явился молодой офицер, представившийся американским патриотом, горевшим желанием ради благополучия страны сорвать зловещий план президента и высшего командования ввергнуть США в войну Как доказательство он передал сенатору описанную «Программу победы». Сенатор возблагодарил бога и офицера за своевременное вмешательство, подкинул часть материала антирузвельтовской и «изоляционистской» газете «Чикаго трибюн», которая истерически прокричала: «Рузвельт готов на «тотальную войну»«. Фальшивка быстро достигла адресата – германского посольства в США. Верховное командование вермахта, получив эти данные по радио из посольства в Вашингтоне, оценило добычу фальшивки как «фантастический подвиг разведки». Высший генералитет Германии вздохнул с облегчением: когда еще придет 1 июля 1943 г. До тех пор реальной угрозы от США не предвидится, есть время завершить поход на Восток. Они мыслили параллельно. ФДР стремился внушить Берлину – пока Германии нечего опасаться США. Ни Рузвельт, ни германский генералитет, однако, не могли предугадать поступки Гитлера.

Тем временем американо-японские переговоры вступили в критическую фазу.

Самообольщение в Белом доме достигло гигантских размеров. Все сообщения о военных мерах Японии истолковывались как выдвижение орудий против Советского Союза. По-видимому, так думали и английские разведчики, засекреченная связь с которыми шла через сына ФДР – Джеймса. Неразбериха в военном и военно-морском ведомствах усугубила неверную оценку намерений Японии. Впрочем, командующие не могли не быть загипнотизированными каменным спокойствием президента, да и мыслимо ли возражать главнокомандующему?

Все были согласны, что Япония стоит на пороге войны. Но против кого?

Рузвельт не был бы Рузвельтом, если бы бездействовал в грозный час. Он возрождает старое предложение вашингтонских канцеляристов – личное обращение президента миролюбивых Соединенных Штатов к императору милитаристской Японии. Мастера политической прозы были тут же засажены за дело и сочинили возвышенный документ, долженствующий украсить правительственные публикации. Послание Рузвельта Хирохито было очень и очень внушительным. «События, совершающиеся на Тихом океане, грозят лишить наши народы и все человечество благ длительного мира между нашими народами», – проницательно замечал президент. Указав на подготовку Японии к войне, ФДР печально констатировал: «Совершенно понятно, что народы Филиппин, сотен островов Голландской Индии, Малайи и Таиланда задаются вопросом: не собираются ли японские войска нанести удар» по ним. Поскольку Токио оправдывал свои военные приготовления ссылками на безопасность Индокитая, Рузвельт давал заверение от имени США, что они не нападут на Индокитай, и брался получить аналогичные заверения от властей Голландской Индии, Малайи, правительств Таиланда и Китая. Перечисленные народы Азии, заключал ФДР, не могут «бесконечно сидеть на бочке с динамитом», и взывал к императору помочь «рассеять тучи войны».

Решительно обо всем позаботился президент США, даже об интересах Таиланда. Только перерабатывая сухой служебный документ разведки для употребления на людях, ФДР выкинул из него основное – указание на возможность японской агрессии против СССР. Рузвельт остался Рузвельтом. Послание президента в этот же день открытым текстом передали в Токио.

6 декабря Белый дом вынес еще одно решение. Ученые, занимавшиеся атомными исследованиями, доложили: пора строить заводы по переработке урана в плутоний. Закончив хлопоты, связанные с отправкой послания императору Японии, Рузвельт утвердил выделение крупных средств и ресурсов на создание атомной бомбы.

С острым любопытством ФДР ожидал реакции Токио на свое послание. Ожидание не затянулось. 7 декабря 1941 г. внезапно, без объявления войны японские вооруженные силы напали на американские и английские владения на Дальнем Востоке и Тихом океане. Японское оперативное соединение нанесло удар по Перл-Харбору. Американский Тихоокеанский флот был разгромлен. Война на Тихом океане началась.

XVII

Во второй половине дня 7 декабря 1941 г. негодующие члены правительства и командующие вооруженными силами собрались в Белом доме. Они пришли обсудить неотложные меры, отражения вероломного нападения. Некоторые, в первую очередь Стимсон, требовали объявить войну и Германии. ФДР счел это пока излишним.

Впоследствии участники совещания вспоминали, что все они испытывали облегчение. «Совещание собралось отнюдь не в напряженной атмосфере, – писал Гопкинс. – Все мы считали, что в конечном счете главным врагом был Гитлер и его можно было сокрушить только силой оружия. Рано или поздно мы должны вступить в войну, теперь Япония предоставила нам эту возможность»73.

8 декабря Рузвельт выступил на объединенном заседании конгресса. Он взволнованно рассказал о вероломстве японцев и о том, какие благородные усилия прилагало правительство США, чтобы сохранить мир. Назвав 7 декабря «Днем позора», Франклин Д. Рузвельт попросил конгресс объявить войну Японии, что и было сделано.

В этот же день Рузвельт принял по случаю вручения верительных грамот нового советского посла М.М. Литвинова. «Рузвельт, – докладывал посол в Москву, – спросил, кто наш военный атташе в Вашингтоне, и, как бы рассуждая про себя, сказал, что нужно будет с ним обсудить вопрос, не могут ли американские бомбардировщики из Манилы сбросить бомбы над Японией, повернуть в сторону Владивостока, очевидно, чтобы там брать с собой новый запас бомб. Хотя, сказал он, американские бомбардировщики могут брать достаточное количество бомб из Манилы и вернуться туда, но в случае захода во Владивосток можно было бы брать больший груз»74. Поразительное предложение Рузвельта не могло получить развития.

В речи по радио 9 декабря президент США закрепил вину за японскими милитаристами. После выступления – никакого обмена мнениями в кабинете президента, он остался один. Дымя сигаретой, Рузвельт углубился в альбомы с марками. Открылась дверь – на пороге Розенман. Со щемящим чувством он отметил: «Совсем одинок. Если бы Мисси была здорова, она была бы с ним в этот вечер. Она была всегда рядом в трудные минуты».

Президент с печальной и усталой улыбкой промолвил: «Садись, хочешь – выпей». И замолчал.

Главнокомандующий вооруженными силами США

I

Рузвельт, несомненно, тяжело переживал случившееся – Япония сорвала его великий и великолепный замысел. Вероятно, он думал, что по крайней мере будет пока избавлен от войны с Германией. ФДР снова ошибся, ускорив неизбежное, подбросив Гитлеру всего за две недели до этого монументальное творение спецслужб – подложную «Программу победы». Фюрер не проник в рузвельтовскую логику, наложившую отпечаток на документ, – США только к середине 1943 года будут готовы, а сделал противоположный вывод: коль скоро они в любом случае обрушатся на Германию, адать незачем. Лучше вступить с ними в войну, пока они далеки от завершения подготовки, на первый случай пресечь снабжение морем Англии и в будущем СССР из Америки. Верность Тройственному пакту придаст рвения и Японии в войне против США.

Намерение фюрера прибавить к длинному списку врагов еще США привело в отчаяние правящую верхушку рейха. Фашистские главари, за исключением Риббентропа, пытались отговорить Гитлера от рокового шага. Он не уступил, ибо, замечает У. Манчестер, «стал сдавать под давлением кампании в России. Он во все возрастающей степени поддавался безудержному гневу и интуитивным решениям»1. Самое парадоксальное: «Сенатор Уиллер, крайний изоляционист, стал орудием справедливости. Разгласив якобы секретный военный план, он взорвал минное поле в уме Гитлера»2. Удовлетворение английского автора У. Стивенсона, написавшего эти строки, понятно. Англия Черчилля давно сгорала от нетерпения увидеть США союзником. Но Рузвельт-то определенно перехитрил самого себя, добился прямо противоположного результата. Ему ничего не оставалось делать, как надуть щеки и сохранять величественный вид всевидящего и всезнающего государственного деятеля, каким и войти в американскую историографию, трактующую об этом годе.

11 декабря 1941 г. рептильный германский рейхстаг собрался в Берлине выслушать речь «фюрера германского народа» – Гитлера. Хотя немецкие армии в эти дни терпели тяжкие поражения под Москвой, Гитлер посвятил два дня подготовке речи. Он объявил войну не на жизнь, а на смерть Рузвельту.

Фюрер, задавая тон нацистской пропаганде на годы вперед, сообщил: «только этот человек», Франклин Д. Рузвельт, виноват во Второй мировой войне. «Разрешите мне, – внушал Гитлер, – определить мое отношение к этому другому миру, представленному этим человеком, который в то время, когда наши солдаты сражаются в снегах и льдах, очень уместно предпочитает произносить речи у теплого камелька… То, что он именует меня гангстером, интереса не представляет. В конце концов термин этот рожден в Америке, ибо, без сомнения, в Европе названных гангстеров нет. Рузвельт не может оскорбить меня, я считаю его таким же сумасшедшим, как и Вильсона… Сначала он разжигает войну, затем фальсифицирует ее причины, потом гнусно кутается в тогу христианского лицемерия и медленно, но верно ведет человечество к войне, не уставая призывать бога в свидетели чистоты помыслов его нападения».

Творцы тоталитарной философии обычно «знают» ответы на все. Гитлер не составлял исключения. Причина войны, открыл он рейхстагу, в провале внутренней политики Рузвельта: «Все рузвельтовское законодательство нового курса было ошибочным. Нет никакого сомнения в том, что продолжение этой экономической политики в мирное время привело бы к краху президента, несмотря на его дьявольское искусство». В любом другом государстве ФДР уже отдали бы под суд за «расточение национальных богатств. Он сообразил, что единственное спасение – отвлечь внимание народа от внутренней политики к внешней».

С прицелом на возбуждение ложной классовой ненависти фюрер разглагольствовал о жизни Рузвельта и своей. Он говорил: «Рузвельт происходит из богатой семьи и принадлежит к классу, чей путь гладок в демократических странах. Я, сын из маленькой бедной семьи, пробился в жизни собственным трудом и прилежанием. Когда разразилась Великая война, Рузвельт на своем посту мог ощутить лишь ее приятные последствия – он был среди процветавших, в то время как другие истекали кровью. Я же разделил судьбу простых солдат, выполнявших приказы, и, естественно, вернулся с войны таким же бедняком, каким был осенью 1914 года. Моя судьба была судьбой миллионов, а Франклин Рузвельт был среди так называемых высших десяти тысяч семей. После войны Рузвельт занимался финансовыми спекуляциями. Он обогащался на инфляции, на несчастьях других, а я валялся по госпиталям»3.

В таких красках фюрер изобразил причины войны между Германией и Соединенными Штатами, представляя ее как личный конфликт с Рузвельтом. Официальное объявление войны, состряпанное в германском министерстве иностранных дел, формулировалось в аналогичных терминах, чтобы немцы поняли: они вступают в вооруженную борьбу не с американцами, а с Франклином Д. Рузвельтом. Нацистов давно отмечало стремление лгать по-крупному.

В ответ на объявление войны Соединенным Штатам Германией и Италией 11 декабря Рузвельт попросил конгресс признать состояние войны с этими странами, подчеркнув: «Давно известное и долго ожидавшееся случилось. Силы, стремящиеся поработить мир, ныне двинулись на наше полушарие». Конгресс удовлетворил просьбу президента. Хотя сателлиты Гитлера, 12 декабря – Румыния, а 13 декабря Венгрия и Болгария, объявили войну США, ФДР отнесся к этому с известным чувством юмора. Только через полтора месяца, 31 января 1942 г., президент рекомендует Хэллу передать декларации этих стран в комитеты конгресса по иностранным делам «для информации». К деловому письму государственному секретарю президент присовокупил шутливую приписку: «Мой внучек Джонни добавил бы: «Ну и что из этого?»4

Он знал – от Вашингтона до Европы далеко. Но в тучах фашистской саранчи, опустившейся на западные области СССР, были румынские, венгерские и финские солдаты. Вместе с вермахтом они сражались против СССР. Лишь 5 июня 1942 г. США объявили войну Румынии, Венгрии и Болгарии, а с Финляндией так и не разорвали дипломатических отношений.

Вступление Соединенных Штатов в войну не вызвало подъема, сходного хотя бы с тем, что было в 1917 году. «Изоляционисты» в своем большинстве немедленно сплотились вокруг правительства, о 1935–1941 годах теперь отзывались как о «лебединой песне изоляционизма»5. Но в стране не без их участия получил хождение тезис: Рузвельт «вогнал нас в войну, ибо не имел политической смелости вести нас». Парадов почти не устраивали, патриотических манифестаций было мало, да и флагами особенно не размахивали. Народ, естественно, негодовал по поводу Перл-Харбора, требовал отомстить военным лордам, Токио, но имел относительно смутное представление о целях вооруженной борьбы. Ф. Рузвельт предложил звучный лозунг: «Война за то, чтобы выжить». Заклятые враги президента в пику ему заявили, что уместнее назвать ее «моя (Рузвельта. – Н. Я.) война».

Один из ярких деятелей эпохи Рузвельта, Д. Ачесон, годы и годы спустя разъяснил: Гитлер совершил «неслыханную глупость», ибо «наконец враги с беспрецедентной глупостью разрешили наши дилеммы, рассеяли наши сомнения и объединили наш народ на долгой и трудной дороге, избрать которую требовал национальный интерес»6. Если бы Рузвельт действительно именно тогда имел в виду вступить в войну с Германией, для помянутого «объединения» не потребовались бы «враги», а оно было бы достигнуто к началу войны. Разброд в умах отразил зигзагообразный курс, по которому ФДР в конечном счете ввел Соединенные Штаты в войну.

Опрос общественного мнения в самом начале 1942 года продемонстрировал смятение умов. 26 процентов опрошенных дали ответ – война за освобождение мира, 14 – война за освобождение, 13 – война за свободу, 11 – война против диктаторов, 9 – война за человечество, 7 – солидаризировались с ФДР: «война за то, чтобы выжить», 6 – народная война, 5 – антифашистская война, 5 – тотальная война и 4 процента – освободительная война7. Преобладали все же мессианские лозунги, большой части американцев страсть как хотелось видеть себя спасителями мира.

Враги в форме были пока далеки, под рукой были те, кого средний американец считал союзником микадо, – японцы, проживавшие в США. Они жили в штатах, прилегавших к западному побережью, главным образом в Калифорнии, – всего 112 тыс. человек, из них 71 тыс. имела американское гражданство. Уже в первые дни войны было арестовано 1266 японцев как «подозрительные». Тысяч восемь японцев попытались было избежать печальной участи и рассеялись по стране. Везде, где бы они ни появлялись, их преследовали. Губернаторы штатов призывали к лютой ненависти к ним. Губернатор Айдахо Ч. Кларк учил: «Япошки живут, как крысы, размножаются, как крысы, ведут себя, как крысы». В дверях ресторанов выставили объявления: «Здесь травят крыс и япошек», в парикмахерских: «Япошек бреют, за смерть не отвечают». Им отказывали в магазинах, о работе говорить не приходилось. Бдительным патриотам этого казалось мало – они шумно требовали репрессировать всех без исключения японцев.

В военном министерстве составили подробные планы заключения их поголовно, включая женщин и детей, в концентрационные лагеря. Дело оставалось за санкцией президента. Рузвельт, занятый по горло текущими военными делами, не имел времени рассматривать объемистое досье. Он решил дело просто и оперативно: 11 февраля президент по телефону отдал соответствующий приказ военному министру Стимсону. Судьба более 100 тыс. человек, из них свыше 60 тыс. женщин и детей, была решена в ходе одного телефонного разговора! В отдаленных местностях США были сооружены концентрационные лагеря, куда за колючую проволоку американские солдаты загнали несчастных людей. Включая тех, у кого была шестнадцатая часть японской крови8. 18 марта ФДР создал военную переселенческую администрацию для управления ими во главе с М. Эйзенхауэром. Патриоты вздохнули полной грудью: Америка спасена от внутренней угрозы.

Президент, однако, заботился о безопасности и аванпостов. Он выдвинул план – согнать более чем стотысячное японское население Гавайских островов на один островок или выслать его в США. Ближайшее ознакомление с проблемой показало, что план Рузвельта нереален: не было необходимого тоннажа, а на Гавайских островах требовались рабочие руки. Рузвельт неохотно отступил, только 2 тыс. «подозрительных» были высланы в США.

Эти технические трудности оказались непреодолимыми и в других случаях. Министр юстиции Ф. Биддл принес проект прокламации об интернировании немцев. «Сколько их?» – осведомился Рузвельт. Министр назвал цифру около 600 тыс. человек. Обсудив проблему, собеседники сошлись, что это физически невозможно. Об интернировании итальянцев ФДР не заботился. Он отмахнулся: «А, эти! Всего-навсего оперные певцы».

В начале мая 1942 года министерство юстиции представило президенту подробный доклад о результатах расследований в связи с депортацией японцев в концентрационные лагеря: конфисковано 2600 револьверов, 1500 радиоприемников, 3000 фотоаппаратов. Однако, указывалось в докладе, «мы не обнаружили в ходе операции каких-либо опасных лиц, о которых мы не, могли узнать другими путями. Мы не считаем, что конфискованный динамит или порох предназначались для каких-либо диверсий. Мы не нашли ни одного пулемета или револьвера в таких обстоятельствах, которые заставили бы предположить, что данный револьвер будет использован на пользу врагу. Мы не обнаружили ни одного фотоаппарата, в отношении которого можно было бы заподозрить, что он предназначен для шпионских целей»9.

Рузвельт ознакомился с докладом. Это не изменило судьбу заключенных. Всю войну они пытались жаловаться на свою печальную участь. Когда одна из жалоб достигла Верховного суда, его большинство в решении от 18 декабря 1944 г. записало: «Мы считаем несправедливым называть переселенческие центры концентрационными лагерями в мрачном смысле этого термина». Судья О. Роберте, оставшийся в меньшинстве, все же отметил: «Так называемые переселенческие центры – эвфемизм для концентрационных лагерей». Франклин Д. Рузвельт считал расправу с японцами справедливой; «великая демократия» защищалась методами, соразмерными своей силе и величине вражеской угрозы, точнее ее представлению обо всем этом.

По-иному думали невинно репрессированные люди. В начале 1945 года 5766 американцев японского происхождения, доведенные до отчаяния издевательствами в одном из лагерей, демонстративно отказались от гражданства США. Об их бедах и вообще о том, как именно в действительности страна готовилась к войне, стало известно много спустя – одним из первых действий президента после Перл-Харбора было создание 19 декабря 1941 г. управления цензуры. Печать и радио попали под жесткий контроль. Вспыхнувшее не слишком сильное недовольство только позабавило президента.

В начале января 1942 года у Рузвельта собрались привлеченные для подготовки ежегодного послания конгрессу. Адъютант сообщил, что министр юстиции Биддл явился с каким-то докладом. Рузвельт улыбнулся и обратился к присутствующим: «Фрэнсис ужасно обеспокоен гражданскими правами, особенно теперь. Он буквально оседлал меня, требуя не ограничивать их. Не смейтесь, не выдавайте меня, а я проучу его».

Вошел Биддл. Президент серьезно, почти торжественно произнес:

– Фрэнсис, вы кстати. Мы как раз обсуждали вопрос о гражданских правах во время войны, и я решил издать прокламацию, текст которой надлежит подготовить вам, отменяющую в значительной степени свободу слова и печати в военное время. Жаль, конечно, но я убежден, что это абсолютно необходимо, и хочу объявить об этом в своем послании.

Биддл широко раскрытыми глазами оглядел присутствовавших. Все промолчали. Он вскочил и произнес горячую речь в защиту демократических свобод. Рузвельт дал ему выговориться и только затем сказал – шутка.

ФДР счел, что начавшаяся война – дело серьезное и игра в демократию в это время неуместна. Да, подтверждает его биограф Дж Барнс, «в войну Белый дом отнюдь не был сильным и стабильным оплотом гражданских прав»10. Адмирал У. Леги, назначенный председателем комитета начальников штабов, доверительно довел до сведения американских командующих: президенту нравится титул «главнокомандующий вооруженными силами» и он не хочет, чтобы его именовали по-иному11. Правда, армейскому командованию стоило труда отучить ФДР говорить о флоте «мы», а об армии «они». Работавшие с Рузвельтом отлично разгадали его желание быть военным руководителем. Гопкинс и другие, не имевшие воинских званий, сочли возможным обращаться к ФДР «г-н президент», но по имени – никогда.

II

Определение американской стратегии потребовало консультаций с Лондоном. Черчилль начисто ликвидировал мучительную процедуру обмена телеграммами. Во главе внушительной делегации 22 декабря он явился в Вашингтон. Премьер был радостно взволнован: наконец исполнилась его давняя мечта – Англия и США стояли плечом к плечу, как товарищи по оружию. Рузвельт оказал Черчиллю радушный прием, премьеру отвели комнату в Белом доме, дверь в дверь с помещением Гопкинса. Ветераны-англичане были преисполнены решимости наставлять американцев.

Честолюбивые намерения гостей хозяин походя разрушил. ФДР прочитал Черчиллю небольшую лекцию об отношении в США к Англии: «Американская традиция – недоверие, нелюбовь и даже ненависть к Британии, знаете, тут воспоминания о революции, войне 1812 года, Индии, войне с бурами и т. д. Конечно, американцы разные, но как страна, как народ мы против империализма, мы просто не выносим его»12. ФДР поставил гостей на место, а засим – переговоры.

Хотя война против европейских держав «оси» считалась коалиционной, только Советский Союз вел широкие боевые действия против гитлеровской Германии. Рузвельт и Черчилль договорились, что стратегия плана АВС-1 – Германия враг номер один – верна и основные усилия США и Англии сосредоточиваются на европейском театре войны. Каким же образом, по крайней мере, в ближайшем будущем?

ФДР согласился с оценкой Черчилля: гитлеровский «режим держался до сих пор благодаря своим успехам, достававшимся ему без труда, дешевой ценой. Теперь же вместо предполагавшейся легкой и быстрой победы (над СССР. – Н. Я.) ему предстоит в течение всей зимы выдерживать кровопролитные бои, которые потребуют огромного количества вооружения и горки чего. Ни Великобритании, ни Соединенным Штатам не придется играть какую-либо роль в этом деле, за исключением того, что мы должны обеспечить точную и своевременную отправку обещанных нами материалов». Итак, в обозримом будущем план ABC-1 предстояло выполнять Советскому Союзу.

28 декабря Рузвельт распорядился возобновить приостановленные 7 декабря после Перл-Харбора поставки по ленд-лизу Советскому Союзу. Чтобы не возникло кривотолков, он разъяснил Стимсону: «Вся русская программа жизненно важна для наших интересов».

Руководящие принципы стратегии США и Англии были зафиксированы так «В 1942 году основные методы преодоления сопротивления Германии будут заключаться в следующем: а) во все усиливающихся бомбардировках английских и американских воздушных сил, Ь) в помощи наступлению русских всеми имеющимися в распоряжении средствами, с) в блокаде, d) в поддержании повстанческого духа в оккупированных странах и организации подрывных действий».

Рузвельт и Черчилль согласились, что Тихоокеанский театр являлся второстепенным по сравнению с Европой. Начальник оперативного управления штаба армии генерал Д. Эйзенхауэр докладывал: несмотря на то что «общая боевая мощь» Германии и ее сателлитов в Европе выше, чем мощь Японии, последняя все же «относительно сильнее их», ибо не ведет боевых действий против Советского Союза. Исходя из стратегической аксиомы о том, что необходимо сосредоточить все силы против ослабленного врага, США должны заняться в первую очередь Германией. Правительство и командование США не хотели вступать в решающую схватку с Японией, пока она не была обессилена другими.

Поползновения Рузвельта побудить СССР совершить такие действия, которые вовлекли бы его в вооруженный конфликт с Японией, были пресечены Советским правительством. В Москве разглядели, что крылось за настойчивыми предложениями Вашингтона послать на советский Дальний Восток «помощь» – соединения американской бомбардировочной авиации. Эти предложения повторялись и в дальнейшем, однако Вашингтону не удалось добиться своего. Безрезультатную переписку по этому вопросу завершило послание И.В. Сталина Ф. Рузвельту 13 января 1943 г.: «Нам нужны не авиачасти, а самолеты без летчиков, так как своих собственных летчиков у нас более чем достаточно. Это во-первых. А во-вторых, нам нужна Ваша помощь самолетами не на Дальнем Востоке, где СССР не находится в состоянии войны, а на советско-германском фронте, где нужда в авиационной помощи особенно остра».

Война против держав фашистской «оси» развернулась так, что не все их противники вели борьбу одновременно против Германии, Италии и Японии. По этой причине, а также чтобы Подчеркнуть, что США ни перед кем не имеют союзнических обязательств, Рузвельт отчеканил термин «Объединенные Нации». ФДР очень гордился своей находкой: его осенило после вечера бесплодных споров с У. Черчиллем! Едва встав на следующий день, он горел желанием поделиться своим открытием. Камердинер Преттимен наскоро одел президента и покатил в кресле в комнату Черчилля. Он постучал. Никакого ответа. Тогда ФДР нагнулся в кресле и забарабанил обеими руками в дверь. Раздался приглушенный голос:

– Кто там?

– Я, Франклин.

– Входите.

Преттимен вкатил кресло с президентом в пустую комнату.

– Где ты, Уинстон?

– В ванне.

– Мне нужно поговорить с тобой.

– Хорошо, входите.

Черчилль щурился под маской мыльной пены.

– Уинстон, – закричал ФДР, – «Объединенные Нации» подойдет?

Лицо Черчилля расплылось в улыбке, искаженной хлопьями мыльной пены.

– Отлично!

Термин был найден, а непринужденная беседа в ванной, вероятно, дала повод для анекдота тех лет: Рузвельта ввезли в комнату Черчилля, когда тот расхаживал голый, окутанный только сигарным дымом. Смущенный президент хотел было удалиться. Черчилль остановил его: «Премьер-министру Великобритании нечего скрывать от президента США». Когда Шервуд спросил самого Черчилля, было ли так, тот энергично опроверг слухи – он никогда не беседовал, с президентом, не завернувшись хотя бы в купальное полотенце. «Я не мог бы сделать такого заявления. Президент прекрасно бы понял, что это неправда», – добавил Черчилль. Они знали друг друга – премьер и президент!

1 января 1942 г. в Вашингтоне состоялось торжественное подписание Декларации Объединенных Наций. Ф. Рузвельт, поставивший первым свою подпись под документом, определил порядок церемонии, вслед за ним расписались У. Черчилль, затем – посол СССР в США М.М. Литвинов, потом – представитель Китая. Представители других государств были приглашены на следующий день в госдепартамент, где в алфавитном порядке начальных букв названия своих стран присоединились к декларации. 26 государств и составили Объединенные Нации.

Каждое правительство, говорилось в декларации, «обязуется употребить все свои ресурсы, военные или экономические, против тех членов Тройственного пакта и присоединившихся к нему, с которыми это Правительство находится в войне». Участники Объединенных Наций заявляли о том, что они будут сотрудничать друг с другом и не заключат сепаратного мира с врагом.

12 января 1942 г. Рузвельт растолковал советскому послу, как США намереваются взаимодействовать с СССР. ФДР, сообщил посол в Москву, предложил «дать нам незамерзающий порт на севере, где-нибудь в Норвегии, вроде Нарвика» и коридор к этому порту, это «было бы весьма справедливо». Что до советско-германского фронта, то «он говорил даже о замене наших войск на Кавказе американскими войсками, дабы наши могли действовать и на других фронтах. Американцы могли бы оттуда послать на Украину свои летные силы. То же самое, мол, можно было бы сделать в Мурманске, который американцы защищали бы против немцев и финнов, и освободить там наши войска».

В тогдашней суровой и страшной обстановке на фронтах рассуждения ФДР выглядели сущим ребячеством. Но коль скоро он хотел знать мнение Советского правительства, послу поручили передать: у СССР нет никаких претензий к Норвегии, и поэтому предложение «о занятии Нарвика советскими войсками» не может быть принято. «Предложение Рузвельта о том, чтобы советские войска были уведены с Кавказа и из Мурманска и заменены американскими войсками, не имеет сейчас практического значения»13.

Ход вооруженной борьбы в мире определялся Красной Армией, ибо сокрушающую тяжесть войны нес только Советский Союз. Рузвельт писал Макартуру в мае 1942 года: «С точки зрения большой стратегии в наступающую весну и лето ясен простой факт: русские армии убивают больше нацистов и уничтожают больше вражеского снаряжения, чем все остальные 25 Объединенных Наций, вместе взятые».

Соединенные Штаты также участвовали в бойне. Белый дом, у входа в который встали часовые, подавал пример. С 7 декабря 1941 г. на протяжении трех с половиной последующих лет резиденция президента была затемнена, а ворота закрыты. Члены конгресса при распределении дефицитных зенитных орудий «Эрликон» подняли скандал – они требовали, чтобы орудия были установлены для защиты Капитолия. Батарея уже была поставлена на дежурство – на крыше здания, примыкающего к Белому дому.

Охрана президента была доведена до абсурда. Он пользовался бронированным автомобилем, весившим без малого 4 т. Объезжал страну в железнодорожном вагоне «Фердинанд Магеллан», вес – 120 т, трехдюймовая стальная броня. Организована тщательная защита всех резиденций ФДР, начиная с Белого дома и кончая Уорм-Спрингсом. Подземный ход соединял Белый дом с обширным бомбоубежищем. В случае нападения президента надлежало вывезти в одно из десяти тайных укрытий в Вашингтоне, а если возникнет крайняя опасность, его ждал на аэродроме бомбардировщик, постоянно находившийся в готовности. Чтобы избежать диверсий, все пакеты, поступавшие в Белый дом, просвечивались рентгеновской установкой, а счетчиком Гейгера измерялась их радиоактивность. Поступавшее на стол президента тщательно проверялось, а когда ФДР выезжал, с собой брали запас воды и молока.

От мирной жизни остались лишь поездки на пять – десять дней каждые два-три месяца в Гайд-парк. ФДР резко отказал Элеоноре превратить родной дом в госпиталь и при каждом посещении старался жить местными интересами. Сплетни о соседях, преувеличенное внимание к своему хозяйству, заботы о сохранении инвентаря и пр. Небольшой штат – Г. Гопкинс, но чаще секретарь Б. Хассетт представляли на подпись государственные документы. Никаких формальностей, иногда Хассетт восседал на стульчаке в ванной, пока президент, плескавшийся в воде, совещался с ним. ФДР, разумеется, не упускал возможности серьезно напомнить Хассетту, садившемуся на стульчак, что он одет. Элеоноры в доме не было, иногда ездили к ней обедать в ее коттедж поблизости. После обеда Рузвельт отправлялся к себе, в «большой дом». Разумеется, цензура не пропускала сообщений о поездках ФДР в Гайд-парк. Предполагалось, что он в Белом доме.

III

С Тихого океана и Дальнего Востока приходили удручающие вести. Японцы били американские войска, захватывали аванпосты США, и было неизвестно, где и когда будет поставлен предел их продвижению. Поражения Соединенных Штатов вызывави гнев в стране, усиливались требования бросить все на Тихий океан. Опрос общественного мнения в феврале показал: 62 процента – за сосредоточение сил против Японии, 25 процентов – за нанесение поражения Гитлеру. Это ставило Ф. Рузвельта перед трудной задачей – разъяснить, кто главный враг.

6 января 1942 г. Рузвельт приехал в Капитолий, чтобы прочитать конгрессу ежегодное послание о положении страны. Его появление на трибуне вызвало неслыханную овацию: аплодисменты не стихали несколько минут. Хотя ФДР не сослался на решения, принятые в беседе с Черчиллем, он изложил их суть. Рузвельт рассказал, как он понимает распределение ролей между участниками фашистского блока. Охарактеризовав его как «заговор», ФДР указал, что роль Японии в блоке – «не допустить наших поставок вооружения Англии, России и Китаю, того вооружения, которое ускоряет день падения Гитлера. Нападение Японии на Перл-Харбор преследовало цель ошеломить и запугать нас до такой степени, чтобы отвлечь наши экономические и военные ресурсы на Тихий океан или даже для обороны Американского континента».

Пока Рузвельт мог занести в свой актив только поражения, поэтому он предпочел сосредоточить внимание не на настоящем, а на будущем. ФДР огласил ошеломляющую программу военного производства США на 1942–1943 годы. Сообщенные им данные потрясли слушателей, особенно тех, кто знал истинное положение вещей, – президент взял многие цифры с потолка. Он заверил, что в 1942–1943 годах США произведут соответственно: самолетов – 60 тыс. и 125 тыс., танков – 25 тыс. и 75 тыс., зенитных орудий – 20 тыс. и 35 тыс., спустят на воду суда общим тоннажем 6 млн. г и 10 млн. г.

В послании было множество удачных словесных находок, одна из фраз – «мир слишком мал, чтобы предоставить жизненное пространство Гитлеру и Богу» – стала крылатым лозунгом американо-английской пропаганды. Рузвельт выразил уверенность в конечном торжестве над врагом, указал, что война будет вестись наступательно, и закончил: «Никакой компромисс не завершит этот конфликт. Никогда нельзя достигнуть удовлетворительного компромисса между Добром и Злом. Только тотальная победа может вознаградить сторонников терпимости и приличия, свободы и веры».

Послание Рузвельта произвело значительное впечатление на американский народ. Тот, кому оно было прямо адресовано, счел возможным скинуть со счетов Америку. 7 января 1942 г. Гитлер подробно рассказал своим лизоблюдам, почему он не верит в силу США: «У американцев нет будущего. На мой взгляд, эта страна находится в упадке. У них расовая проблема и проблема неравенства… Как можно ожидать, чтобы эта страна устояла, – 80 процентов ее доходов поступает из кармана народа, ведь в ней все построено на долларе!» Германской пропаганде Гитлер отдал указание – «по всем станциям возможно чаще говорить о пьянице Черчилле и преступнике Рузвельте»14. По Гитлеру, «преступление» ФДР заключалось в том, что США взяли сторону СССР.

Проходили недели, а волна японского наступления поднималась все выше, размывая, как замки из песка, американские и английские бастионы на Тихом океане. Тихоокеанский флот США был нейтрализован еще в Перл-Харборе, остатки азиатского флота вели отчаянные арьергардные бои в морях, омывающих Индонезию. На Филиппинах американские войска сдавали свои позиции. Острие японского наступления было направлено на Австралию. 15 февраля пал оплот английского могущества на Дальнем Востоке – Сингапур.

В Соединенных Штатах нарастало смятение. Тогда Рузвельт объявил, что в «беседе у камелька» он объяснит соотечественникам военную обстановку. Ее наметили на день рождения Дж Вашингтона. Поскольку в 1942 году он падал на воскресенье, а ФДР давно отказался от выступлений по воскресным дням, чтобы не отвлекать верующих из храмов, – «беседа у камелька» была назначена на 23 февраля. Ударная бригада – Гопкинс, Шервуд и Розенман – села за подготовку речи.

Гопкинс сообщил основную идею: «Президент не хочет убаюкивать американский народ. Он хочет, чтобы люди поняли – идет война с отчаянными сукиными сынами, самыми жестокими ублюдками в мире. Он хочет, чтобы народ понял, с кем имеет дело». Трое составителей провели несколько бессонных ночей и сочинили нужную речь. Кухня Белого дома не жалела бутербродов, кока-колы, кофе и коньяка, а составители щедро оснастили речь разными эпитетами.

Вечером 23 февраля американцы услышали голос главнокомандующего. Он предложил им развернуть карту мира и взглянуть на нее (газеты получили указание напечатать карту в этот день). ФДР очень внимательно и спокойно подсчитывал расстояния, которые оказались виновными в том, что американцы не могли оказать должного сопротивления на Тихом океане, – до их баз было далеко.

Рузвельт напомнил, что во время войны за независимость в XVIII веке «восемь лет генерал Вашингтон и его армия стояли перед лицом значительно превосходившего их врага и несли непрерывные поражения». Он предложил черпать из прошлого уверенность в будущем. «В Берлине, Риме и Токио о нас говорят как о нации слабаков, «плейбоев», которые нанимают английских, русских и китайских солдат сражаться за нас.

Пусть повторят они это теперь!

Пусть скажут они это генералу Макартуру и его людям!

Пусть скажут они это ребятам в «летающих крепостях»!»

Но, предупредил ФДР в заключение, «тиранию, так же как ад, победить нелегко». Слова, написанные Томасом Пейном на барабане вместо письменного стола в 1776 году, а точнее, фольклорные сказания о войне за независимость, уместно прозвучали в суровый 1942 год15.

Пока президент беседовал перед микрофоном «у камелька» в затемненном Белом доме, у побережья Калифорнии, вблизи Санта-Барбары, всплыла японская подводная лодка. Японские адмиралы приказали ознаменовать речь Рузвельта артиллерийским обстрелом побережья. Несколько снарядов попали в скотоводческую ферму. Жертв не было. Следующей ночью в Лос-Анджелесе была объявлена воздушная тревога. Стрельба в чистое небо шла всю ночь. Истерия перебросилась и на столицу: на третью ночь в Вашингтоне дважды звучали сигналы воздушной тревоги, оказавшейся ложной. ФДР потребовал расследования. «С этого момента угроза с воздуха для континентальной части Соединенных Штатов уменьшилась», – съязвил Шервуд.

ФДР проявил необычайный интерес и вкус к делам, которые почти не вошли в официальную историю войны. Он очень много занимался постановкой пропаганды, в том числе «черной» – дезинформацией противников, что входило в компетенцию УСС. В ряде речей, еще до вступления США в войну, он опирался на материалы, добытые американской и английской разведками. Однако в них далеко не все удовлетворяло ФДР. В конце 1941 года ему доставили сборник «Черная история» – яростные антигерманские речи лорда Р. Ванситтарта. ФДР передал его Доновану для возможного использования, предупредив: «Я полагаю, что, пытаясь изобразить немцев варварами на протяжении тысячи лет, хватают через край. Следует подчеркивать несколько иное – вину германского народа за то, что он разрешает существование крайне разрушительного руководства, и вину самого руководства».

Когда в речи 23 февраля ФДР обрушился на «шептунов и злостных сплетников в нашей среде», он пересказал секретные сводки спецслужб. За речью президента последовала сосредоточенная инспирированная кампания печати и радио против «пятой колонны». Общественное мнение было создано. Рядом приказов пересылка по почте пропагандистских материалов недавних «изоляционистов» и лиц, симпатизировавших державам «оси», была запрещена. Он ничего не забывал. Те, кто в канун войны был против его политики, подверглись остракизму. Как ни домогались, например, Дж Кеннеди и Ч. Линдберг с вновь обретенной страстью получить военные назначения.

Рузвельт безоговорочно отказал. Были закрыты некоторые печатные органы, 33 их наиболее активных издателя сели на скамью подсудимых, осуждены и угодили за решетку. Пощадили только «отца» Ч. Кофлина: Рузвельт полагал, что судебное преследование его может вызвать неблагоприятную для правительства реакцию среди католиков в стране.

Поток специально подготовленных передач и статей обрушился на американцев. Они готовились в централизованном порядке Управлением военной информации, созданным в июне 1942 года под руководством Э. Дэвиса. Сам ФДР включал в свои выступления героические эпизоды:, как «летающая крепость» отбилась от 18 японских истребителей, о подвигах экипажа подводной лодки «Сквалус». Он успешно использовал старый прием – множество рассказов об индивидуальном героизме создают нужное настроение. О достоверности их не заботились. Японский линкор «Харуна» не был потоплен американским летчиком, морские пехотинцы на Уэйке не радировали – «дайте нам еще японцев», а сдались, сражение в море у Борнео не было выиграно американцами и т. д. Правда или ложь не имели значения – опросы общественного мнения показали, что Рузвельт стоит на верном пути. Если 11 марта 1942 г. лишь 49 процентов опрошенных считали, что Англия делает все для ведения войны, то 23 апреля так ответили уже 65 процентов. Побед у западных союзников за шесть недель – ноль, лишь нарастала пропагандистская кампания, направлявшаяся президентом.

Наконец 18 апреля 1942 г. в интересах пропаганды ФДР нанес мастерский удар. По его приказу авианосец «Хорнет» скрытно подошел примерно на 1 тыс. км к Японским островам. 16 бомбардировщиков, стартовавших с авианосца, сбросили бомбы на Токио. Назад вернуться они не могли – авианосец не мог принять тяжелые машины. Экипажи получили туманные инструкции приземлиться где-нибудь в Китае, на территории, контролировавшейся гоминдановцами. Самолеты кое-как приземлились. Трое летчиков попали в плен к японцам и были казнены. Рузвельт был весьма удовлетворен набегом. На пресс-конференции у президента попытались выяснить, откуда вылетели бомбардировщики.

Он загадочно ответил: «Из Шангра-Ла»16. Больше от ФДВ ничего не добились. Налет породил крайне преувеличенные слухи о возможностях Соединенных Штатов, чего, собственно, и добивался Рузвельт.

«Я всей душой готов вводить в заблуждение и говорите неправду, – доверился Рузвельт Моргентау весной 1942 года, – если это поможет выиграть войну».

IV

Рузвельт поднимал боевой дух американцев искусственными средствами. Однако все его усилия пропали бы даром, если бы Красная Армия не только не остановила врага под Москвой, но и погнала его. Вести о победах советского народа были единственным светлым пятном на фоне бесконечных поражений США и Англии в войне с Японией.

В речи 2 3 февраля ФДР говорил о тяжких испытаниях на Тихом океане. И в этот же день с этого театра военных действий пришла в Москву телеграмма генерала Д. Макартура по случаю Дня Красной Армии. Генерал, загнанный японцами на крошечный островок Коррехидор в Манильском заливе, писал: «Мир возлагает свои надежды на доблестные знамена русской армии. За мою жизнь я принимал участие в ряде войн, был свидетелем других и подробно изучал кампании великих полководцев прошлого. Ни в одной из них я не видел такого прекрасного сопротивления тяжким ударам доселе непобедимого противника, за которым последовало сокрушительное контрнаступление, отбрасывающее врага к его собственной стране. Размах и величие этих усилий являются высочайшим военным достижением во всей истории».

Генерал Д. Макартур, испытавший горечь унизительных поражений, истово уверовал в то, что Красной Армии, сокрушившей вермахт у ворот Москвы, под силу вызволить его и американский гарнизон на Коррехидоре! Как пишет его биограф У. Манчестер, «именно в это время Макартур решил, что он должен умереть. Казалось, не было иного выхода. На один безумный миг он решил, что Сталин может спасти его. Он написал это цветистое послание (в Москву. – Н. Я.) … и ждал. Он ждал, но транспорты с войсками Красной Армии так и не появились у берегов Лусона». И не могли появиться, Советский Союз сражался один на один с Германией и ее европейскими сателлитами.

В Вашингтоне уже в конце 1941 года списали войска Макартура и его самого со счетов. «Знаете, – сказал Стимсон Черчиллю тогда, – бывают времена, когда нужно умереть». Рузвельт, конечно, не сообщал Макартуру об уготованной ему участи, а, напротив, слал послание за посланием с уверениями в скорой выручке. Тем и поддерживал боевой дух Макартура и его войска. Вероятно, он уже подсчитывал пропагандистские дивиденды, которые США извлекут из борьбы до последнего солдата на Филиппинах.

Прекрасный план осуществить не удалось. В США республиканская партия, «Нью-Йорк таймс», многие влиятельные лица требовали вывезти полководца с Филиппин. В конгресс внесли билль о назначении Макартура командующим всеми американскими вооруженными силами. Правительство Австралии считало, что без Макартура не сумеет отбить врага. ФДР смирился, в начале марта 1942 года Макартур покинул войска и выехал с великими трудностями в Австралию. Он запомнил. Он скажет по поводу смерти ФДР: «Итак, Рузвельт мертв, человек, никогда не говоривший правды, если ложь могла служить его целям»17.

В зиму 1941/42 года добрые вести приходили в США только с востока, где под Москвой загорались первые лучи солнца победы. Американцы заново изучали географию по названиям до тех пор им не известных населенных пунктов, освобождавшихся советскими войсками в мучительно трудном продвижении на запад. Солдат Красной Армии вырастал в исполинскую фигуру освободителя мира от нацистской чумы.

Уважение к подвигам советских людей быстро дополнялось чувствами симпатии. ФДР чутко следил за барометром общественного мнения. В большой речи 27 апреля он воздал должное «сокрушительному контрнаступлению великих русских армий против могучей германской армии. Русские войска уничтожили и уничтожают больше вооруженных сил наших врагов – солдат, самолетов, танков и орудий, чем все остальные Объединенные Нации, вместе взятые»18.

Победы Советского Союза уже ранней весной 1942 года остро поставили вопрос о том, какую помощь и когда смогут оказать западные союзники советскому народу. Страна в целом, хотя и нехотя, согласилась с президентом в том, что основной враг – Германия, а Тихий океан – второстепенный театр военных действий. Следовательно, не туда отправится основная масса войск, обучавшихся в бесчисленных лагерях. Настоятельным требованием стало – янки не должны бездействовать, пока доблестный союзник схватился в единоборстве с силами, которые представляют – и это неоднократно подчеркивал сам ФДР – смертельную угрозу Америке.

Бездействие правительства побудило популярнейшего публициста Д. Пирсона выступить с едкой речью по радио, а его слушали по воскресным дням 15 млн. человек. Он не стал бросать упреков президенту, но заявил, что Хэлл стремится, чтобы СССР «истек кровью». Публичное обвинение Пирсона больно уязвило президента – публицист нанес удар по его официальной, семье. ФДР сурово предупредил, что такие высказывания легко истолковать как оскорбление союзника. Но Пирсона, квакера по убеждению и правдоискателя по собственному мнению, нельзя было остановить.

Он дополнительно сообщил, что русские знают «о последовательных антирусских убеждениях Хэлла», и разъяснил: «Поэтому мне нет необходимости говорить им об этом. Однако, если президенту нужен козел отпущения, я охотно им стану, и пусть сказанное мною поможет правительству доказать словами то, что не доказывают его дела». Пирсон заказал множество плакатов, где он был изображен в профиль, с надписью: «Человек, которого президент назвал лжецом». В конечном счете Пирсон добивался популярности, но если даже он, гангстер пера, счел подходящим для этого поводом упреки правительству в бездействии, тогда нетрудно измерить силу широких требований протянуть руку помощи СССР.

3 апреля 1942 г. Рузвельт предостерегает Черчилля: «Ваш и мой народы требуют создания второго фронта, чтобы снять бремя с русских. Наши народы не могут не видеть, что русские убивают больше немцев и уничтожают больше вражеского снаряжения, чем США и Великобритания, вместе взятые»19. Это одна сторона дела, другая – руководители США все еще опасались конечного поражения СССР в войне с Германией. Они считали, что успехи Красной Армии в значительной степени были подготовлены «генералом Зима», и испытывали опасения по поводу исхода неизбежного летнего наступления гитлеровцев на советско-германском фронте.

Весной 1942 года американские штабы подготовили план вторжения на Европейский континент с запада, через Францию. 25 марта Рузвельт рассмотрел его. Он предложил было передать план Объединенному комитету начальников штабов. Но, по словам Стимсона, «Гопкинс принял мяч и убедительно доказал, что предмет этот (план вторжения. – Н. Я.) не должен попасть в руки этой организации, там его просто-напросто раздерут в клочья и кастрируют»20. ФДР согласился.

1 апреля план рассматривался на новом заседании в Белом доме. На 1 апреля 1943 г. предусматривалась высадка во Франции 48 дивизий при поддержке 5800 самолетов. На случай, если советско-германский фронт окажется на грани «развала» или резко ухудшится положение Германии, на сентябрь – октябрь 1942 года была запланирована чрезвычайная высадка на континент силами пяти дивизий. Рузвельт одобрил план и даже перенес срок чрезвычайной высадки на август. В какой мере он был искренним – решить невозможно, но американские командующие поверили в серьезность намерений президента. Поскольку эти операции должны были проводиться совместно с Англией, а базой войск вторжения были Британские острова, в Лондон отправились для переговоров Гопкинс, генерал Маршалл и адмирал Кинг.

8– 14 апреля они объяснили английскому правительству план. Черчилль и его окружение впервые увидели Гопкинса в деле. Вероятно, именно тогда они окрестили его «лорд – корень вопроса». Как бы то ни было, английское правительство согласилось с планом. Однако то было неискреннее согласие, а Вашингтон, в свою очередь, превратил второй фронт в объект недостойной дипломатической игры в отношениях с СССР.

Еще в конце 1941 года Советское правительство поставило вопрос перед западными союзниками о признании ими границ СССР 1940 года. В Лондоне остро понимали необходимость укрепления союзнических отношений с СССР и решили пойти навстречу. Вашингтон резко выступил против.

Но как объяснить это Советскому правительству? Рузвельт решил, что обещание второго фронта даст возможность избежать признания советских границ. Рузвельт пригласил в Вашингтон советскую делегацию.

11 апреля ФДР пишет в Москву: «Я имею в виду весьма важное военное предложение, связанное с таким использованием наших вооруженных сил, которое облегчит критическое положение на вашем Западном фронте. Я придаю этому громадное значение». Официальный американский историк Г. Файс комментирует: «Здесь ключ к поспешному, преждевременному приглашению» советской делегации в Вашингтон. «Нужно было отвлечь Советское правительство от одного блага к более заманчивому и привлекательностью скорой военной помощи отвлечь его внимание от границ»21.

В результате американского нажима на Лондон в советско-английском союзном договоре, подписанном 26 мая 1942 г., вопрос о западных границах СССР был опущен. Рузвельт добился своего. Оставалось сманеврировать так, чтобы отказаться от открытия второго фронта. Как? К. Люс как-то заметила о ФДР военных лет: «Каждый крупный руководитель имеет свой типичный жест – Гитлер выкидывает руку, Черчилль показывает пальцами V (победа), Рузвельт?» Она смочила указательный палец слюной и подняла его.

Итак, куда ветер дует…

В конце мая – начале июня 1942 года Рузвельт вел переговоры с советской делегацией. Он категорически заверил, что второй фронт будет открыт в 1942 году. Чтобы подчеркнуть деловой подход США к проблеме, ФДР указал, что США не смогут обеспечить обещанный объем поставок по ленд-лизу в СССР – суда нужны для переброски войск и грузов на Британские острова для последующего вторжения на континент. Если за год, начиная с 1 июля 1942 г., первоначально намечалось отправить в СССР 8 млн. т грузов, то подготовка второго фронта заставила сократить это количество до 2,5 млн. т. Советское правительство согласилось.

11 июня в Вашингтоне было подписано американо-советское соглашение «о принципах, применимых к взаимной помощи в ведении войны против агрессии», регулировавшее расчеты по ленд-лизу. Соглашение это было аналогичным всем другим соглашениям, заключавшимся США со странами – получателями ленд-лиза. 12 июня из коммюнике, опубликованном в Москве и Вашингтоне, мир узнал: между США и СССР «достигнута полная договоренность в отношении неотложных задач создания второго фронта в Европе в 1942 году».

А на южном крыле советско-германского фронта шли тяжелые бои, враг рвался к Волге и Кавказу. Рузвельт, внимательно следивший за ходом вооруженной борьбы, пришел к выводу, что «спасать» СССР, по всей вероятности, не придется. Тут высказался Черчилль, заявивший, что, пока вермахт не будет деморализован в войне с СССР, западные союзники не должны открывать крупных военных операций в Европе. Последовали сложные американо-английские переговоры. 24 июля ФДР согласился с Черчиллем. Они договорились осенью 1942 года провести высадку в Северной Африке.

Операцию задумали в недрах УСС. Донован еще до вступления США в войну в октябре 1941 года, докладывая ФДР первые наметки ее плана, подчеркивал: «То будет конкретная иллюстрация наших возможностей»22. УСС до отказа использовало сохранение дипломатических отношений США с режимом Виши. Французские владения в Северной Африке были наводнены агентурой УСС. Возглавлявший ее личный представитель Р. Мэрфи указывал: «Политика правительства США в отношении французской Северной Африки была личной политикой президента»23.

Американское командование негодовало, не выходя за рамки военной дисциплины. Штаб армии докладывал президенту: «Если немцы схватят за горло русскую армию, то никакие булавочные уколы не отвлекут их от поставленной цели. И чем дальше от нацистской цитадели будут проводиться такого рода операции, тем меньшие результаты они дадут». Штаб подчеркивал, что успех вторжения будет зависеть от «готовности пойти на риск и жертвы, связанные с захватом плацдарма». Если эта аргументация была способна убедить ФДР, то только в том, что со вторым фронтом торопиться не нужно. Он делал ставку на то, чтобы США сохранили свои силы, а генералы, по его мнению, рвались расточать их. Едва ли они осмелились бы досаждать главнокомандующему своими меморандумами, если бы знали не только об усилиях УСС, но хотя бы о популярной лекции по стратегии, которую президент прочитал своему сыну Эллиоту в начале 1942 года. «Ты представь себе, – говорил ФДР сыну, – что это футбольный матч. А мы, скажем, резервные игроки, сидящие на скамье. В данный момент основные игроки – это русские, китайцы и в меньшей степени англичане. Нам предназначена роль игроков, которые вступят в игру в решающий момент. Еще до того, как наши форварды выдохнутся, мы вступим в игру, чтобы забить решающий гол. Мы придем со свежими силами. Если мы правильно выберем момент… Я думаю, что момент будет выбран правильно»24.

То была не семейная беседа отца с сыном. Строя американскую систему разведки, ФДР полагался только на абсолютно надежных людей. США наладили авиафоторазведку с больших высот вражеской или оккупированной территории. «Эллиот Рузвельт был назначен начальником ее в Европе. Сомнительно, чтобы остался хоть угол в Западной Европе и Северной Африке, который не был бы снят с воздуха. Со временем эти операции были распространены на Тихий океан и Юго-Восточную Азию»25.

Что касается тогдашних военных действий, то ФДР с добродушной улыбкой объяснил своим командующим: обещания открыть второй фронт «имели целью лишь обнадежить Советское правительство». Стимсон и Маршалл не могли поверить своим ушам. Терзаемые мрачными предчувствиями по поводу исхода немецкого наступления в СССР, они уже видели победоносную Германию, перебрасывающую силы на запад. Они нашли подход ФДР ко второму фронту в Европе в 1942 году «безответственным», а его объяснения – «фривольными, он вел себя как ребенок». Генералы терялись в догадках, ибо с военной точки зрения переключение усилий США в Северную Африку представлялось абсурдом.

По всей вероятности, после некоторого замешательства они сообразили, что в дело замешана высокая политика. Они попытались получить подтверждение у ФДР, хотя бы уяснить положение для себя. Начальники штабов обратились к Рузвельту с докладной, высказав предположение: «Итак, советские победы, а не неминуемое поражение Советов, становятся решающей предпосылкой вторжения в 1943 году». ФДР никак не реагировал.

12 августа в Москву приехал Черчилль. Он сообщил, что второй, фронт не будет открыт в 1942 году. Прибывший с ним представитель Рузвельта А. Гарриман подтвердил – так и будет. Это поставило Советский Союз, сражавшийся один на один с Германией и ее европейскими сателлитами, в тяжелое положение – советское командование, планируя осеннюю и зимнюю кампании в 1942 году, рассчитывало, что на западе развернутся активные операции.

В Вашингтоне понимали, в какое неловкое положение поставили себя США и Англия, вероломно нарушив торжественные обязательства. 19 августа Ф. Рузвельт пишет И.В. Сталину: «Я весьма сожалею, что не смог принять участия с Вами и г-ном Черчиллем в совещаниях, которые недавно происходили в Москве… Соединенные Штаты хорошо понимают тот факт, что Советский Союз несет основную тяжесть борьбы и самые большие потери на протяжении 1942 года, и я могу сообщить, что мы весьма восхищены великолепным сопротивлением, которое продемонстрировала Ваша страна. Мы придем Вам на помощь по возможности скорее и по возможности большими силами, как только сможем это сделать, и я надеюсь, что Вы верите мне, когда я сообщаю Вам об этом». Советское правительство приняло это послание к сведению.

Осенью 1942 года, когда на советско-германском фронте шли особенно тяжелые и кровопролитные сражения, ФДР поддержал советский народ теплыми посланиями на имя И.В. Сталина.

5 октября: «Я посылаю Вам мои самые сердечные поздравления с великолепными победами советских армий и мои наилучшие пожелания Вам дальнейшего благополучия. Верьте мне, искренне Ваш Франклин Д. Рузвельт».

9 октября: «Доблестная оборона Сталинграда глубоко взволновала в Америке всех, и мы уверены в ее успехе».

19 ноября: «Мне не приходится говорить Вам о том, чтобы Вы продолжали хорошую работу. Вы делаете это, и я искренне считаю, что дела везде выглядят в более благоприятном свете. С горячим приветом Рузвельт».

Советские люди нуждались прежде всего в военной помощи. ФДР заверял, что делается все, чтобы ускорить отправку вооружения и снаряжения. На деле, замечают американские военные историки Р. Лейтон и Р. Коакли, «когда решалась судьба великого сражения под Сталинградом, поставки из Соединенных Штатов далеко не достигли обещанного по второму протоколу. К концу ноября 1942 года было отправлено 840 тыс. т грузов против 1 608 тыс. т, намеченных по плану». Осенью 1942 года, ссылаясь на трудности, Англия и США прекратили проводку конвоев и северные порты Советского Союза. Все это, естественно, наложило отпечаток на американо-советские отношения.

ФДР тем не менее стал в позу. 28 октября он пишет Черчиллю: «Меня не особенно тревожат полученные нами ответы или отсутствие ответов из Москвы. Я решил, что они не пользуются даром речи для тех же целей, как мы… (он не заметил убийственной иронии в собственный адрес в этих словах. – Н. Я.). Я вполне убежден, что русские продержатся эту зиму и что нам следует решительно осуществлять наши планы как в смысле снабжения их, так и отправки военно-воздушных сил для участия в боевых действиях на их фронтах. Я хочу, чтобы мы имели возможность сказать г-ну Сталину, что мы выполнили наши обязательства на 100 процентов».

Логика президента имела мало общего с действительностью. Как можно совместить это заявление с тем, что действительно делали США летом и осенью 1942 года! Впрочем, стоит ли морализировать, послушаем компетентных людей. Д. Эйзенхауэр назвал день, когда было принято решение об отказе от вторжения в Европу, «самым мрачным в истории». Гопкинс никак не разделял предостережения Черчилля о том, что Ла-Манш станет «рекой крови».

Когда кончилась война, генерал Маршалл высказался прямо: «Нынешнее поколение американцев надолго запомнит мрачные дни 1942 года, когда японцы захватили Малайю, оккупировали Бирму, создали угрозу Индии, в то время как германские войска подошли к Волге и Суэцу. В то время Германия и Япония оказались настолько близки к завоеванию господства над миром, что мы до сих пор по-настоящему не осознали, насколько тонкой была нить, на которой держалась судьба Объединенных Наций. Ради справедливости следует сказать, что наша роль в предотвращении катастрофы в те дни не делает нам чести»26.

Катастрофу отвратили русские солдаты, выдержавшие натиск врага в Сталинграде и предгорьях Кавказа с безграничным мужеством и тяжкими потерями.

V

Война потребовала крутой перестройки жизни в США. Развертывание вооруженных сил, мобилизация ресурсов необычайно расширили и усложнили работу правительства. ФДР не стал возлагать новые функции на старые ведомства, а приступил к организации дополнительных управлений, бюро и т. д. Вашингтон стал средоточием громадного количества органов, специально созданных для обеспечения вооруженной борьбы. Перечень только некоторых из них, учрежденных в 1942 году, показывает, насколько удлинилась рука правительства и утолщился слой бюрократии.

12 января создано национальное управление по трудовым отношениям; 16 января – управление военного производства; 26 января – объединенное управление по сырью, управление по распределению заказов на боеприпасы, управление по контролю над судоходством; 7 февраля – военная администрация судоходства; 24 февраля – национальное агентство по жилью; 11 марта – управление держателя собственности чужеземцев; 7 апреля – управление рационирования ресурсов; 18 апреля – военная комиссия по людским ресурсам; 15 мая – вспомогательный женский корпус; 9 июня – объединенные управления по производству, ресурсам и продовольствию; 25 июля – военное управление помощи; 6 августа – управление по производству синтетического каучука; 3 октября – управление экономической стабилизации.

Хотя несколько лет назад эти меры ФДР были бы заклеймены имущими классами как «федеральный экстремизм» или как-нибудь еще в этом роде, теперь особых протестов не заявлялось. Рузвельт на деле доказал: страхи крупного капитала по поводу того, что он использует войну, чтобы двинуть дальше реформы, начатые «новым курсом», совершенно необоснованны. А опасения эти были широко распространены – их испытывали, согласно опросу журнала «Форчун» в ноябре 1941 года, три четверти американских бизнесменов. Они быстро убедились: вашингтонские бюрократы – их верные союзники и первый из них – ФДР. Почти все ведомства, созданные для ведения войны, возглавляли представители крупного капитала. Они толпами нахлынули в Вашингтон, предлагая направо и налево свои услуги. Монополии и их друзья в конгрессе вызвали к жизни феномен, невиданный в американской истории, – «людей за доллар в год» (dollar-a-year men), получавших символическое вознаграждение – доллар в год.

С вступлением США в войну обнаружились различные недостатки в области мобилизации промышленности. Выяснилось, что до 7 декабря 1941 г., в сущности, было проделано очень немного. Автомобильная промышленность, несмотря на все увещевания правительства, продолжала выпускать главным образом легковые машины, не торопилась перейти на военные рельсы. Компетентность «людей за доллар в год» была поставлена под сомнение. Даже комитет сената под руководством сенатора Р. Трумэна, больше года расследовавший положение в военной промышленности, на рубеже 1941 и 1942 годов пришел к выводу, что система руководства при помощи «людей за доллар в год» должна быть безусловно ликвидирована. Рекомендации комитета были представлены Рузвельту.

Президент ответил назначением в январе 1942 года на пост руководителя ключевого управления военного производства крупного монополиста Д. Нельсона. Он был наделен практически неограниченными правами. Трумэн, делавший карьеру под сенью Белого дома, почувствовал, куда дует ветер. Он сделал поворот на 180° и заявил, что сенатский комитет больше не возражает против системы «людей за доллар в год». К 1943 году свыше 800 ключевых постов были заняты ими.

Попытки организованного рабочего движения создать совместные советы (из представителей рабочих, промышленников и правительства) для управления военным хозяйством ФДР игнорировал. Почему? Исследователь вопроса Б. Каттон, в годы войны возглавлявший бюро информации управления военного производства, откровенно пишет: «Альтернативой системе «людей за доллар в год» были бы совершенно иные военные усилия. Почти неизбежно они оказались бы глубоко и постоянно революционными. Что-нибудь вроде плана Мэррея – создание во всей промышленности сверху донизу советов, ответственность в которых непосредственно несли бы рабочие, инженеры и управляющие. Конечно, контроль оказался бы более жестким, однако другого рода, который привел бы к утверждению права и обязанности федерального правительства игнорировать интересы крупного капитала во время кризиса. Принять решение против системы «людей за доллар в год» означало бы создать совершенно новую систему. Эту систему, возникшую в испепеляющем пламени войны, было бы трудно ликвидировать с ее окончанием»27.

Рузвельт не вынес такого решения, а подтвердил авторитетом правительства право крупных монополий вести экономику. В засилье монополистов он не видел ничего из ряда вон выходящего. Когда Нудсен представил ему список руководителей управления военного производства, ФДР утвердил его, заметив: «В нем ошибка, Билл. Один из них демократ». На что Нудсен в тон президенту ответил: «Нет, г-н президент. Я проверил прошлое этого человека, в минувшем году он голосовал за Уилки».

Одновременно ФДР нажимал на рычаги государственного регулирования, чтобы упорядочить хозяйственную жизнь. В очень длинном послании конгрессу 27 апреля 1942 г. он потребовал в интересах борьбы с инфляцией «замораживания» заработной платы, квартплаты, а также ограничения чистой прибыли отдельных лиц на время войны 25 тыс. долл. в год. Частично эти меры были проведены, но конгресс никак не прореагировал на предложения президента ограничить прибыли и цены на сельскохозяйственные продукты. В высших правительственных советах Вашингтона споры приобрели скандальный характер. В конце лета 1942 года ФДР пишет записку С. Розенману по поводу очередной схватки Г. Моргентау и руководителя бюро бюджета Г. Смита. «Запри Гарольда Смита, известного как «боевой Смит», в комнату с министром финансов, именуемым «моряком Моргентау», и выпусти того, кто останется в живых. ФДР». Шутка, очевидно, была горькой.

Советники Рузвельта пытались побудить его ввести нужные ограничения исполнительным приказом – на время войны президент получил все полномочия для этого. ФДР все же решил заставить действовать конгресс. 7 сентября 1942 г. он направил довольно резкое послание конгрессу, предупредив, что, если до 1 октября конгресс не вынесет решения, президент собственной властью проведет необходимые меры. Вечером 7 сентября ФДР в «беседе у камелька» разъяснил суть своих предложений.

Он рассказал печальный эпизод. Американский летчик, отправлявшийся бомбить японские авианосцы, сказал своим товарищам по эскадрилье: «Помните, наши соотечественники на родине рассчитывают на нас. Я попаду, даже если придется вместе с самолетом врезаться в полетную палубу вражеского авианосца». Летчик не вернулся на базу. «Он сказал, – продолжал ФДР, – что мы можем рассчитывать на него и его товарищей. Мы рассчитывали не напрасно. Однако имеют ли право эти ребята рассчитывать на нас? Что мы делаем здесь для победы? Ответ – мы не делаем достаточно… Войны не выигрываются солдатами, которые в первую очередь заботятся о собственной безопасности. И войны не выигрываются людьми, думающими прежде всего о своих удобствах и чековых книжках».

Конгресс вотировал меры по некоторому ограничению прибылей и цен на продукты сельского хозяйства. 3 октября Рузвельт назначил члена Верховного суда Дж Бирнса руководителем управления экономической стабилизации. Его ведомство расположилось в восточном крыле Белого дома. Фактически он стал правой рукой президента по внутренним делам. Работы у Гопкинса поубавилось. ФДР считал назначение Бирнса удачей – он был связан с демократами южных штатов и обеспечивал президенту их поддержку.

Снова и снова ФДР подчеркивал – война не время для реформ. Когда ему предложили ограничить расовую сегрегацию, ФДР счел это «преждевременным», разъяснив: «Мы должны сначала начать выигрывать войну… прежде чем заниматься широким планированием на будущее… Нужно не уходить от реальностей войны. Я не убежден, что мы можем одновременно быть реалистами в войне и планировщиками на будущее». Ф. Перкинс, готовившую речь о внесении изменений в социальное, обеспечение, Рузвельт просил помнить и выделить: «Это отнюдь не меры нового курса, как сочтут некоторые»28. Он не хотел дать даже повода помыслить, что правительство пойдет на какие-нибудь реформы, имеющие социальное звучание.

Хотя побед в войне не было, ФДР в предвидении очередных выборов в конгресс в речи 12 октября укреплял веру в военное командование. Он пытался доказать, что отказ от открытия второго фронта был разумным. «Я хочу сказать только одно о наших планах: они принимаются не чернильными стратегами, выражающими свои взгляды в печати и по радио. Один из величайших американских полководцев, Роберт Э. Ли, как-то заметил, что в войне в его дни все лучшие генералы, по-видимому, работали в газетах, а не в армии. Сказанное им, вероятно, верно для всех войн». Советники побудили ФДР исключить из речи следующее заявление: «Один кабинетный стратег или комментатор опаснее для дела победы демократической страны, чем десять „медных касок»«(так в США называют военщину). Они сочли, что осенью 1942 года это суждение принесет больше вреда, чем пользы.

Рузвельт делал все, чтобы не подорвать национальное «единство», всячески подавляя межпартийную борьбу. ФДР подал пример – в 1942 году происходили промежуточные выборы в конгресс. Он подчеркнуто не выступал с политическими речами. В сентябре президент выехал в двухнедельную поездку по стране, по условиям военного времени ее маршрут сохранялся в тайне. Он проехал почти 15 тыс. км, инспектировал военные объекты и ни разу не открыл рот по политическим вопросам! За неделю до выборов ФДР пишет американскому послу в Лондоне Вайнанту: «Когда придет время в следующий вторник, надеюсь, что страна забудет о политике на два года. То было бы, однако, почти невероятное чудо». Чуда, разумеется, не случилось. Республиканцы истосковались по власти и привилегиям.

3 ноября 1942 г. на выборах в конгресс демократов потеснили. ФДР отныне имел в конгрессе самое маленькое большинство за все время пребывания в Белом доме.

Война, хотя и носившая антифашистский характер, не ликвидировала социальных проблем США. Монополии наживались на войне, трудящиеся, разумеется, не несли тягот, сопоставимых с теми, которые выпали на долю народов Европы и Азии (в 1939–1945 гг. в США доход рабочих удвоился, фермеров – утроился), тем не менее они считали, что им не идет должная доля. Отсюда стачки. В 1940–1945 годах – более 23 тыс. с участием 11 млн. В разгар забастовки горняков 1 мая 1943 г. Рузвельт приказал войскам занять шахты. Конгресс принял закон Смита – Коннели, ограничивший право на забастовку во время войны. ФДР наложил на него вето, однако повторным голосованием 25 июня закон был принят. Влияние ФДР на внутренние дела было на ущербе. В каком смысле?

В войну Соединенные Штаты, как ни парадоксально, вернулись к «нормальным временам». Безработица рассосалась – с 10 млн. в 1940 году до 800 тыс. безработных в 1943 году. Те, кто материально связывал себя с «новым курсом», получили, с их точки зрения, сами работу.

Скорбные странники, описанные Дж Стейнбеком в «Гроздьях гнева», обрели спокойствие где-нибудь на заводах, переведенных на военные рельсы, с полуторной оплатой сверхурочных работ. WPA изжила себя, конгресс, избранный в 1942 году, ликвидировав ее, констатировал лишь случившееся – ее смерть. В быстрой последовательности были аннулированы ССС и сходные чрезвычайные ведомства, оказывавшие прямую государственную помощь и раздававшие пособия. Конгрессмен Д. Табер Торжествующе воскликнул: агентства «нового курса» должны быть «уничтожены не на время войны, а навсегда!» ФДР наверняка не считал это ересью. На пресс-конференции в декабре 1943 года Ф. Рузвельт признал то, что, вероятно, уже замечалось за ним: он больше не считал нужным продолжать политику, сформулированную в «новом курсе»…

«Вопрос. Г-н президент… стало известно, что вам больше не нравится термин «новый курс». Не расскажете ли вы нам, в чем дело?

Президент. Да, я ожидал, что кто-нибудь все же спросит об этом… Как родился новый курс? Он возник, потому что некий больной по имени США страдал от серьезного внутреннего расстройства… Послали за доктором. Потребовалось много времени, несколько лет… прежде чем болезнь была излечена… Два года назад с тем же пациентом произошел несчастный случай, не внутреннее расстройство. Два года назад, 7 декабря, он попал в тяжелую переделку… И он стал предметом забот нового доктора. Старый доктор – Новый курс – не умеет лечить руки и ноги. Он хорошо знает терапию, но не знает хирургии. Поэтому он обратился к своему коллеге – доктору Выиграть войну, который и занялся лечением последствий несчастного случая…

Вопрос. …Собираетесь ли вы отложить новый курс до окончания войны и вновь обратиться к социальным проблемам или вы полагаете, что пациент выздоровел?

Президент. Программа 1933 года… была программой для разрешения проблем 1933 года. Со временем будет новая программа, независимо от того, кто окажется у власти. Мы больше не говорим в терминах программы 1933 года. Мы почти выполнили ее»29. Ежегодное послание о положении страны в январе 1944 года: «В то время как большинство продолжает свою работу без жалоб, шумное меньшинство требует особых привилегий для особых групп. Тунеядцы гнездятся в кулуарах конгресса и барах Вашингтона, представляя эти специальные группы, в отличие от основных интересов нации в целом. Они стали рассматривать войну прежде всего как средство обогащения за счет своих соседей – обогащения деньгами, политическими или социальными привилегиями»30.

Где выход? Рузвельт указал: «Индивидуальная свобода не может существовать без экономической обеспеченности и независимости. «Люди в нужде – не свободны». Голодные, безработные – вот материал, из которого возникают диктатуры. В наше время эти истины признаны самоочевидными. Мы приняли, так сказать, второй билль о правах, который устанавливает новую основу безопасности и процветания для всех, независимо от расы и вероисповедания». Он перечислил, что имелось в виду: право на работу, право на достаточную зарплату, право бизнесменов вести дела без господства монополий, право на образование и т. д. Дж Барнс назвал это послание «самой радикальной речью за всю его жизнь… Никогда раньше он не связывал столь явно старый политический билль о правах, принятый против правительства, с новым биллем экономических прав, которые нужно осуществить усилиями правительства»31.

Частично сказанное Рузвельтом нужно, безусловно, оценить как энергичное упражнение в политической риторике, настоятельно необходимое для здравия капитализма. ФДР, помнивший об уроках революционного подъема после первой мировой войны, ожидал, что вслед за антифашистской, освободительной войной последуют куда более серьезные потрясения в мире капитала. Он готовился к ним, стремясь ввести Соединенные Штаты в послевоенные годы сытыми и в той мере, в какой это возможно, довольными существующей системой правления. Пусть риторика, но заверения исходили с самого пика власти – от президента.;

Как все это обернется в будущем, тогда, естественно, точно «не представляли, но уже на исходе военных лет крупный капитал открыто возблагодарил ФДР за прозорливость в годы войны.

Председатель Торговой палаты США Э. Джонсон в нашумевшей книге «Америка безгранична» в 1944 году утверждал: «Война доказала нам то, что было всегда, но что не всегда было видно, – сфера согласия превосходит сферы конфликтов». Джонсон обругал «доктринерскую теорию свободного предпринимательства» и воспел Америку Рузвельта: «Слава за самые великие свершения в производстве в основном принадлежит американскому капитализму, инициативе, изобретательности и способности частного бизнеса»32. В годы войны не кто другой, как ФДР, поддержав всей мощью государства монополии, создавал им эту славу в США.

В мировой исторической перспективе последствия проделанного Рузвельтом были куда как серьезны. В США монополии становились «забытым врагом».

VI

Хотя война была очень далеко от берегов США, секретная служба тщательно охраняла президента. Редкие поездки Рузвельта по стране в интересах безопасности хранились в тайне, его выступления во время их не освещались ни печатью, ни радио. Вокруг ФДР теснилась многочисленная сверхбдительная охрана.

Во время посещения, например, верфи Кайзера осенью 1942 года Рузвельт выступил на двадцатитысячном митинге рабочих. «Знаете, – шепнул он в микрофон, – знаете, предполагается, что меня здесь нет». Всеобщее оживление. Переждав несколько мгновений, ФДР продолжил: «Вы обладаете тайной, которую не знают даже газеты Соединенных Штатов».

С лета 1942 года и все последующие годы Ф. Рузвельт часто ускользал из столицы, обычно в конце недели, не только в Гайд-парк, но и в «неизвестном направлении». В ста с небольшим километрах к северу от Вашингтона находился в прошлом юношеский летний лагерь. В войну он стал использоваться как центр для подготовки солдат морской пехоты. Эти бревенчатые домики ФДР и избрал в качестве своей резиденции, окрестив убежище от столичной суеты «Шангра-Ла».

До Шангра-Ла было всего два часа езды автомобилем от Вашингтона, с резиденцией ФДР был установлен прямой канал связи с Белым домом. Местонахождение Шангра-Ла хранилось в строжайшей тайне. Туда выезжали на обычных автомобилях, номера которых периодически менялись. Большую часть времени в Шангра-Ла ФДР отдыхал, а если приходилось решать дела, то из Вашингтона вызывались нужные люди. Рузвельта обслуживали моряки с президентской яхты «Потомак», поставленной на прикол в целях экономии. Все побывавшие в Шангра-Ла соглашались, что, хотя обстановка домика была очень скромной33, кормили президента куда лучше, чем в Белом доме.

Каждый отъезд в Шангра-Ла Рузвельт шутливо именовал «плаванием» И вел там «бортовой журнал», записывая имена спутников, отправившихся вместе с президентом. Хотя в жизни Рузвельта не было дня, чтобы он хоть несколько минут не посвятил своей коллекции марок, в Шангра-Ла он часами просиживал над альбомами. Президент занимался эскизами марок, присылавшимися ему министерством почт. Почти все новые выпуски марок в США в те годы так или иначе прошли через руки ФДР. К концу его жизни коллекция марок выросла до внушительных размеров: более 1250 тыс. Самые дорогие хранились в 150 альбомах, на каждой странице которых были пометки рукой ФДР. В 1946 году коллекция президента была продана с аукциона за 250 тыс. долл.

Другое развлечение, тайная страсть президента. Он лично надзирал за резко ужесточившимся в годы войны политическим сыском в стране, объектом которого были в первую очередь коммунисты и вообще «левые». Директор ФБР Э. Гувер умел скрашивать монотонность дней не только скучными сводками, но и колоритными доносами, изрядно веселя президента. Как-то он пожаловался Рузвельту, что агент ФБР был задержан в момент, когда он устанавливал подслушивающее устройство на телефоне левого профсоюзного лидера Г. Бриджеса. Рузвельт расцвел. Он покровительственно похлопал Гувера по спине и воскликнул: «Клянусь богом, Эдгар, тебя впервые застали со спущенными штанами!» Они очень подружились, президент США и директор ФБР.

Но все же Рузвельт не всегда поощрял рвение ФБР. Шпики выяснили, что С. Уэллес был, по-видимому, гомосексуалистом. По многим и этой причине Хэлл захотел избавиться от заместителя. Он взывал к ФДР сам, его поддержал министр юстиции Биддл. Рузвельт сначала отмалчивался, а затем спросил Биддла: «Разве он занимается этим в служебное время?» Естественно, отрицательный ответ. Уэллес остался на своем посту34. Терпимость президента, солидарность гротонца, а может быть, он знал, что глава бесподобного ФБР также страдал этим пороком? Тогда изобличение Уэллеса взял на себя его соперник в дипломатическом мире США У. Буллит. В сентябре 1943 года скомпрометированный Уэллес ушел в отставку.

Торжествующий Буллит явился к ФДР. Чего он ожидал – неизвестно; знали, что он неустанно сплетничал об Уэллесе. Рузвельт мрачно взглянул на него и, чеканя слова, произнес: «Уильям Буллит, стой, где стоишь. У врат рая апостол Петр. Подходит Самнер Уэллес, сознающийся в своей человеческой слабости. Апостол Петр впускает его в рай. Появляется Уильям Буллит. Апостол Петр говорит: «Уильям Буллит, ты предал человека. Отправляйся в ад». Рузвельт помолчал и добавил, что не хочет больше никогда видеть Буллита.

В военные годы, какие бы неприятные и тяжелые вести ни шли с фронтов, президент сохранял спокойствие. Ничто не могло поколебать душевного равновесия Рузвельта, за исключением одного – нападок на его детей. В ноябре 1943 года Л. Джонсон в речи в палате представителей сообщил: «Чем больше мы узнаем о жизни и работе Рузвельта, тем большим уважением мы преисполнимся не только к его посту, но и к нему как к человеку»35. Л. Джонсон попросил включить в протоколы конгресса статью из журнала «Тайм» от 29 ноября 1943 г. В ней, между прочим, говорилось: «Рузвельт стал почти неуязвим для политической критики. Он редко, если вообще сердится, и это случается лишь тогда, когда кто-нибудь пытается уколоть президента, нападая на его детей. Тот факт, что четверо сыновей Рузвельта носят военные мундиры, помогает понять его крайнюю чувствительность к спискам потерь – о них он прежде всего спрашивает; когда приходит сообщение о сражении».

Журналист У. Уинчелл видел, как ФДР расплакался. Некий конгрессмен Ламбертсон со своими друзьями публично твердил, что сыновья ФДР избегают фронта. Уинчелл оказался в кабинете президента в то время, когда тот читал письмо одного из своих сыновей. «Папочка, – писал он, – иногда я мечтаю о том, чтобы кого-нибудь из нас убили, и тогда они, может быть, перестанут терзать остальную семью!» Президент отложил письмо, губы его задрожали, на глазах показались слезы.

Уинчелл случайно выяснил, что сын Ламбертсона только что отказался служить в армии, ссылаясь на свои убеждения. Журналист немедленно сообщил газетам об этом открытии, соответствующие заголовки запестрели на первых страницах. ФДР вызвал Уинчелла. На столе перед президентом лежали газеты со статьями о сыне Ламбертсона. Рузвельт постучал по ним мундштуком и произнес только одно слово: «Благодарю!»

VII

В ночь на 8 ноября 1942 г. американо-английские войска под командованием Д. Эйзенхауэра высадились в Северной Африке, находившейся под контролем правительства Виши. Операция носила претенциозное название «Факел». Высадка прошла без больших боев. Представитель Рузвельта в Северной Африке Р. Мэрфи с удовлетворением вспоминал: «С военной точки зрения операция «Факел» частично была блефом. Союзные штабы считали, что для нее нужно, по крайней мере, полмиллиона человек»36. Высадилось 110 тыс., нехватку остальных компенсировали усилия УСС, сумевшего подготовить благоприятные условия для союзников. Французские войска через несколько дней прекратили сопротивление. Рассказывают, что, когда Стимсон позвонил Рузвельту доложить о результатах высадки, рука президента, державшая трубку, заметно дрожала. Он ответил: «Слава богу, слава богу. Поздравляю. Потери незначительны. Много ниже, чем вы предсказывали. Слава богу». Благодарить надо было УСС.

Рузвельт, которому прямо докладывал Мэрфи, санкционировал соглашение с адмиралом Дарланом, одним из активных деятелей режима Виши, оказавшимся тогда в Северной Африке.

Сделка вызвала очень бурную реакцию. Рузвельта обвиняли в том, что он способен делать дела с фашистскими режимами. Двое представителей де Голля явились к Рузвельту негодовать. Он раскричался: «Я имею дело с Дарланом, ибо он дал мне Алжир! Завтра я буду иметь дело с Лавалем, если он предложит мне Париж!» Да, политическое решение – сделка с Дарланом – позволило американским войскам избежать кампании в Алжире и Марокко. В то время, когда обвинения сыпались на ФДР со всех сторон, а Хэлл объявил их «идеологической», то есть «коммунистической», пропагандой, И.В. Сталин писал Черчиллю: «Мне кажется, что американцы умело использовали Дарлана для обеспечения дела оккупации Северной и Западной Африки. Военная дипломатия должна уметь использовать для военных целей не только Дарланов, но и черта с его бабушкой».

Дарлан понимал, что он нужен американцам только на время. Его опасения подтвердило публичное заявление ФДР: соглашение «является только временной целесообразностью, оправдываемой лишь военной необходимостью». Узнав о заявлении Рузвельта, Дарлан пишет американским командующим: «Я только лимон, который американцы выбросят, когда выжмут до конца». Таинственное убийство Дарлана в конце декабря избавило Вашингтон от дальнейших хлопот.

Гитлеровцы быстро оправились. Они перебросили в Тунис несколько дивизий, которые не только остановили, но и отбросили американские войска. Предсказание генерала Маршалла на совещании у президента в начале ноября о том, что Тунис будет занят «в две-три недели», не оправдалось. После поражения на Кассерингском перевале генерал Б. Смит из штаба Эйзенхауэра заметил: «Нужно было расквасить нам нос, чтобы выбить из нас некоторое зазнайство». Стремительного наступления в Тунисе не получилось, предстояла затяжная кампания в дождливую африканскую зиму.

В начале 1943 года, когда американские войска не могли справиться с полудюжиной вражеских дивизий, Красная Армия, окружив крупную группировку врага под Сталинградом, продолжала победоносное наступление на запад, сражаясь с сотнями вражеских дивизий. В ежегодном послании о положении страны, прочитанном конгрессу 7 января 1943 г., Рузвельт был вынужден указать, что «доблестная защита Сталинграда и… наступление русских армий… являлись самыми большими, самыми важными событиями во всей стратегической обстановке в мире в 1943 году». Что до американских успехов, то, если отбросить пропагандистские рассказы, президент реалистически указал: вторжение в Северную Африку заставило Германию «отвлечь часть своих людских и материальных ресурсов на другой театр»; в войне против Японии «в прошлом году мы остановили японцев. В нынешнем году мы намереваемся наступать».

Победа на Волге положила начало коренному перелому в ходе войны. Это поставило Ф. Рузвельта и У. Черчилля перед необходимостью как-то объясниться с великим союзником. ФДР задумал провести встречу с И.В. Сталиным. Вероятно, он рассчитывал вместе с Черчиллем утопить в потоке риторики очевидное – СССР по-прежнему один нес тяжкое бремя войны, а иного для нас в будущем Вашингтон и Лондон не планировали. Рузвельт наверняка понимал, что позиция западных союзников шаткая, он несколько загадочно писал Черчиллю: «Предпочитаю для встречи спокойный оазис, а не плот в Тильзите»37.

Занятость Сталина военными делами «избавила, – замечает Гарриман, – от затруднительных объяснений лицом к лицу»38. Итак, состоялась очередная встреча Рузвельта и Черчилля, теперь в Касабланке, в Северной Африке. ФДР отправлялся туда, по-видимому, просто потому, что ему захотелось посмотреть на театр военных действий.

Обычные меры предосторожности. Поезд президента 9 января с закрашенными надписями покинул Вашингтон в северном направлении, как будто направлялся в Гайд-парк. Но в Балтиморе он повернул на юг и прибыл на крошечную станцию в штате Флорида, где был расформирован и спрятан. ФДР вылетел на самолете в Африку из Майами. В охрану президента включили исключительно сильного пловца на случай вынужденной посадки в океане. На время перелета ФДР через Атлантику были запрещены все другие полеты. Рузвельт необычайно радовался перелету – он не летал с 1932 года, от Олбани до Чикаго. В Касабланке ФДР вызвал к себе подполковника Эллиота Рузвельта и лейтенанта флота Франклина Рузвельта. Американская печать, разумеется, злорадно отметила это. ФДР не обратил внимания и в дальнейшем при выезде из США на театры военных действий виделся со своими сыновьями.

Восьмидневная конференция была посвящена почти исключительно военным делам. Рузвельт согласился с доводами Черчилля о расширении операций в бассейне Средиземного моря. Было решено по завершении боев в Северной Африке овладеть островом Сицилия. Дальше президент заглядывать пока не захотел. Американские начальники штабов очень неохотно шли за президентом, следовавшим «черчиллиализму». Они указали, что сосредоточие усилий на Средиземном море сорвет вторжение в Европу в 1943 году. ФДР понимал, что второй фронт в Европе в этом году опять открыт не будет, Советскому Союзу снова придется вынести всю тяжесть борьбы с европейскими державами «оси».

Красная Армия возложила на алтарь победы Объединенных Наций десятки разбитых вражеских дивизий, президент США на пресс-конференции в предместье африканского городка Касабланки 24 января 1943 г. заявил: «Некоторые из вас, англичан, знают старую историю: у нас был генерал США Грант, его звали Юлиус Стимпсон (по-английски Ю. С. – США. – Н.Я.) Грант. В дни моей и премьер-министра молодости его прозвали «Безоговорочная капитуляция». Уничтожение военной мощи Германии, Италии и Японии означает их безоговорочную капитуляцию».

Рузвельт впоследствии говорил, что формула была найдена чисто случайно: «Вдруг эта пресс-конференция, – рассказывал он. – Уинстон и я не имели времени подготовиться к ней, и я вспомнил, что Гранта прозвали «Безоговорочной капитуляцией», и в следующий момент я сам произнес эту фразу». Президент был очень далек от искренности, в действительности формула была согласована в госдепартаменте еще в мае 1942 года и предложена вниманию президента. ФДР держал ее про запас, победы Красной Армии в зимней кампании побудили его сделать эффектный жест. Президент поддержал наступление Красной Армии декларацией о решимости США вести войну до победного конца39.

Что до истинной стратегии США, то заявление адмиралу Э. Кинга на штабном совещании в Касабланке отражало взгляды Рузвельта на том этапе: «На европейском театре Россия, учитывая ее географическое положение и людские ресурсы, наиболее благоприятно расположена для борьбы с Германией, на Тихом океане Китай занимает аналогичное положение в отношении Японии. Наша основная политика должна заключаться в том, чтобы обеспечить людские ресурсы России и Китая соответствующим снаряжением, чтобы дать им возможность сражаться». Тем, кто за столом конференции возражал против помощи СССР, Кинг бросил: речь идет не о том, чтобы «ублаготворять Сталина», а о том, чтобы «использовать русских в наших собственных интересах».

Военные решения в Касабланке отражали политику США и Англии истощать СССР и Германию, а самим постепенно занимать исходные позиции для удара, когда гитлеровская военная машина будет разбита Красной Армией. Черчилль считал, что операции в Средиземном море должны иметь конечной целью выход в Восточную и Юго-Восточную Европу, с тем чтобы воспретить продвижение Красной Армии на запад и не допустить освобождения ею европейских народов. ФДР не вынес окончательного решения относительно того, как войска западных союзников придут в Европу – с юга или через Францию. Будущее покажет.

Политика США и Англии вела к кризису в отношениях с СССР. ФДР и Черчилль взялись перебросить мост через возникшую брешь перепиской с И.В. Сталиным. После Касабланки переписка приобрела характер, неслыханный в отношениях между союзниками. Ф. Рузвельт и У. Черчилль очень внимательно готовили свои послания, пытаясь в потоке слов утопить основное – новое вероломное нарушение своих обязательств. По завершении совещания в Касабланке Рузвельт и Черчилль направили в Москву совместное послание, в котором яркими красками описали размах военных усилий их стран и выразили уверенность, что Объединенные Нации «могут наверное заставить Германию встать на колени в 1943 году».

30 января 1943 г. И.В. Сталин отвечает обоим: «Понимая принятые вами решения в отношении Германии как задачу ее разгрома путем открытия второго фронта в 1943 году, я был бы вам признателен за сообщение о конкретно намеченных операциях». 5 февраля Ф. Рузвельт поздравил СССР с «блестящей победой» у Сталинграда, отметив, что эта победа, которую «празднуют все американцы», явится «одной из самых прекрасных глав в этой войне народов, объединившихся против фашизма и его подражателей». Черчилль 9 февраля ответил, что форсирование Ла-Манша намечено на август или сентябрь 1943 года. 14 февраля в послании в Москву он признается: «Цепь необыкновенных побед (Красной Армии. – Н. Я.) лишает меня возможности слова, чтобы выразить Вам восхищение и признательность, которую мы чувствуем по отношению к русскому оружию. Моим наиболее искренним желанием является сделать как можно больше, чтобы помочь вам».

В ответ Советское правительство 16 февраля указало, что ввиду приостановки операций США и Англии в Тунисе на советско-германский фронт переброшено 27 вражеских дивизий. 22 февраля Ф. Рузвельт объяснил, что сильные дожди в Тунисе сделали «поля и горы непроходимыми», и пожелал «героической Красной Армии дальнейших успехов, которые вдохновляют всех нас». На следующий день, 23 февраля, ФДР в очень красноречивом послании от имени американского народа выразил «глубокое восхищение ее (Красной Армии. – Н.Я.) великолепными, непревзойденными в истории победами… Красная Армия и русский народ наверняка заставили вооруженные силы Гитлера идти по пути окончательного поражения и завоевали на долгие времена восхищение народа Соединенных Штатов». А 25 февраля У. Черчилль присовокупил: «То, что вы делаете, просто не поддается описанию».

Фарисейски восторженные послания в Москву, а в Вашингтоне непрерывные заседания. В марте 1943 года ФДР две недели совещался с министром иностранных дел Англии А. Иденом, приехавшим в Вашингтон. Он по-прежнему не соглашался с советскими границами 1940 года, однако, заметил президент, «к моменту падения Германии в прибалтийских государствах будут находиться русские армии, и никто из нас не сможет заставить их уйти оттуда… Нам придется согласиться на это, но если мы и согласимся, то мы должны использовать наше согласие как козырь, чтобы вынудить Россию на другие уступки».

В центре внимания во время этих переговоров оказался вопрос, как предотвратить революционный подъем в Европе. Гопкинс записывал о заседании 17 марта: «Я сказал, что, если только мы не будем действовать быстро и наверняка, может произойти одно из двух: либо Германия станет коммунистической, либо там наступит полная анархия, что фактически то же самое может произойти в любом европейском государстве, а также в Италии. Я сказал, что, по моему мнению, требуется какое-то официальное соглашение, что государственный департамент должен разработать с англичанами план и что этот план, согласованный между нами, должен затем быть обсужден с русскими. Президент согласился, что надо действовать таким образом. Дело, конечно, будет обстоять гораздо проще, если в момент краха Германии серьезные силы английских и американских войск будут находиться во Франции или в Германии, но мы должны разработать план на тот случай, если Германия падет до того, как мы окажемся во Франции»40.

Они обратились к послевоенным отношениям с СССР. Оба соглашались, что это будет «частично зависеть» от того, как Москва оценит «намерения и возможности» США и Англии. ФДР выдвигал различные проекты, не давая конечных ответов. «Просто волшебник, искусно жонглирующий кубиками динамита» – таким запомнил Иден ФДР в эти дни. Во всяком случае, подчеркивать союзническое единство.

После Идена ФДР пригласил на неделю в Белый дом журналиста Ф. Дэвиса, который вскоре напечатал статью «Великий Замысел Старика». ФДР одобрил ее. Дэвис подчеркивал, что Рузвельта заботят «не чаяния на лучший мир… а какие средства – точные, реалистические – употребить для достижения этого… Речь идет о силе среди победителей…Россия будет единственной первоклассной военной державой на континенте (Европы)». Выводы? Делайте сами41.

А тем временем весной 1943 года США и Англия снова прекратили отправку конвоев в СССР северным путем. В мае 1943 года Ф. Рузвельт предложил И.В. Сталину провести «встречу умов» где-нибудь в районе Берингова пролива. Ввиду подготовки к отражению летнего наступления немцев на советско-германском фронте встреча не состоялась. Вместо нее новое совещание Рузвельта и Черчилля в Вашингтоне. Теперь они договорились, что нужно провести вторжение во Францию, скорее всего, в мае 1944 года. Но как сообщить об этом в Москву? Оба знали, что предстоит сильнейшее наступление гитлеровцев на советско-германском фронте.

Вот что написал биограф ФДР Дж Барнс, который, конечно, не заинтересован в подрыве реноме своего героя: «Мрачно они засели за составление письма своему товарищу по оружию. Многие часы они писали и переписывали, отдавая испещренные поправками страницы на машинку, снова правили, пока черновики нельзя было прочитать. Двое самых одаренных логиков в мире превратились в занимающихся школьников, которым нужно признаться. В два ночи Черчилль к облегчению Рузвельта предложил взять с собой последний вариант, «почистить его» и вернуть. Черчилль и Маршалл выехали на совещание с Эйзенхауэром в Алжир, Рузвельт согласился, чтобы начальник штаба летел с премьер-министром и поработал над посланием.

На следующий день над Атлантикой Маршалл взял исчерканные страницы и за два часа написал послание, – вызвавшее восхищение Черчилля. Он и Рузвельт одобрили его без изменений. Президент придержал его еще неделю и отправил. То было подробное изложение глобальной англо-американской стратегии, в предпоследнем абзаце таилась роковая фраза – «второго фронта в 1943 году не будет»42.

Послание Рузвельта получили в Москве 4 июня; 11 июня – ответ И.В. Сталина, он перечислил обещания западных союзников об открытии второго фронта и заключил: «Это Ваше решение создает исключительные трудности для Советского Союза, уже два года ведущего войну с главными силами Германии и ее сателлитов с крайним напряжением всех своих сил, и предоставляет Красную Армию, сражающуюся не только за свою страну, но и за своих союзников, своим силам почти в единоборстве с еще очень сильным и опасным врагом». И.В. Сталин указал, что отказ от второго фронта произведет «тяжелое и отрицательное впечатление» в СССР. Советское правительство «не находит возможным присоединиться к такому решению».

5 июля 1943 г. началось немецкое наступление под Курском. В тяжелых боях советские войска отбили удар 50 отборных гитлеровских дивизий и перешли в наступление, неудержимо продвигаясь на запад. Победы Красной Армии выглядели особенно внушительно на фоне более чем скромных действий американо-английских войск, которые, высадившись на Сицилии, никак не могли сломить сопротивление двух немецких дивизий.

Пропагандистская машина, созданная ФДР, пока работала без сбоев. В результате американцы в массе превратно представляли вклад каждого из союзников в войну. Опрос общественного мнения летом 1943 года в США дал понятные результаты. На вопрос, кто больше делает для победы, 55 процентов ответили – США, 32 – Россия, 9 – Англия и 4 процента – Китай. (Соответственные данные опроса в Англии: 50 процентов – Россия, 42 – Англия, 5 – Китай и 3 процента – США.)43 Это, конечно, обеспечивало значительную свободу рук администрации Рузвельта, но так бесконечно продолжаться не могло.

Американские штабы в конце июля – начале августа 1943 года доложили президенту, что тянуть с открытием второго фронта больше нельзя. Попытки развить операции на Балканах приведут лишь к тому, что войска западных союзников завязнут там, а Красная Армия тем временем, пройдя Европу, освободит не только Германию, но и Францию. 10 августа 1943 г. Стимсон обратил внимание ФДР на последствия тогдашней политики США: «В свете послевоенных проблем, перед которыми мы встанем, наша позиция… представляется крайне опасной. Мы, как и Великобритания, дали ясное обязательство открыть второй фронт. Не следует думать, что хоть одна из наших операций, являющихся булавочными уколами, может обмануть Сталина и заставить его поверить, что мы верны своим обязательствам». Рузвельт ответил Стимсону, что он «выразил выводы», к которым пришел сам президент44.

В августе 1943 года в Квебеке срочно встретились Рузвельт и Черчилль. УСС сунулось было с прожектом, «как обратить против Советского Союза мощь еще сильной Германии». По всей вероятности имелась в виду Германия без Гитлера, о заговоре против которого знали в УСС. Реакция ФДР неизвестна, скорее всего, он не ловил журавля в небе, а ходил по земле. На совещании 23 августа ФДР подчеркнул: «Войска Объединенных Наций… должны быть готовы вступить в Берлин не позднее русских». Следовательно, подтверждалось решение о вторжении во Францию к лету 1944 года.

В это время Италия шла к капитуляции. Оба лидера подробно обсудили последствия ее выхода из войны. Рузвельт, хотя и не соглашался с «балканским вариантом» Черчилля во всем объеме, заметил: «Операции на Балканах зависят от обстоятельств… воспользоваться ими мы должны быть готовы». Вот если немцы «отступят к Дунаю», размечтался ФДР, «я очень хотел бы, чтобы созданные нами дивизии, особенно греческие и югославские, действовали в своих странах». До этого, как известно, дело не дошло.

Собеседники снова и снова возвращались к отношениям с Советским Союзом. В Квебеке Рузвельт и Черчилль серьезно обсуждали перспективы, которые откроет перед США и Англией создание атомного оружия. Черчилль, в свое время приказавший передать США результаты английских исследований в области атомной энергии, теперь пытался договориться о равных правах США и Англии в разработке атомного оружия. «Россия сможет победить в атомной гонке, – шантажировал он ФДР, – если мы не будем работать вместе». Тщетно! Рузвельт не желал нарушить американскую монополию. По-видимому, ради утешения английского премьера ФДР подписал с ним 19 августа секретное соглашение: США и Англия не будут применять атомное оружие друг против друга, а против третьих стран – без взаимного согласия. «Хотя Рузвельт заключил это соглашение частично для сохранения военного единства с Англией, он также имел в виду, что это сможет сдержать мощь России после войны»45. Итак, еще эвентуальная атомная бомба – уже средство политики!

Это в будущем, а пока американская делегация огласила на конференции документ, исходивший от «весьма высокопоставленного военного стратега США», озаглавленный «Позиция России». Документ гласил: «По окончании войны Россия будет занимать господствующее положение в Европе. После разгрома Германии в Европе не останется ни одной державы, которая могла бы противостоять огромным военным силам России. Правда, Великобритания укрепляет свои позиции на Средиземном море против России, что может оказаться полезным для создания равновесия сил в Европе. Однако и здесь она не будет в состоянии противостоять России, если не получит соответствующей поддержки.

Выводы из вышеизложенного ясны. Поскольку Россия является решающим фактором в войне, ей надо оказывать всяческую помощь и надо прилагать все усилия к тому, чтобы добиться ее дружбы. Поскольку она, безусловно, будет занимать господствующее положение в Европе после поражения держав оси, еще более важно поддерживать и развивать самые дружественные отношения с Россией.

Наконец, наиболее важным фактором, с которым должны считаться США в своих отношениях с Россией, является война на Тихом океане. Если Россия будет союзником в войне против Японии, война может быть закончена значительно быстрее и с меньшими людскими и материальными потерями. Если же войну на Тихом океане придется вести при недружественной или отрицательной позиции России, трудности неимоверно возрастут и операции могут оказаться бесплодными»46. Под «стратегом» имелся в виду американский комитет начальников штабов.

Ранней осенью 1943 года в Вашингтоне осознали крайне неприятный для себя факт: американские политические возможности были производными от военных возможностей. Если в квебекском документе эта мысль была выражена не слишком отчетливо, то в процессе подготовки к Московской конференции министров иностранных дел СССР, США и Англии она была уточнена. 18 сентября 1943 г. комитет начальников штабов утвердил инструкции генералу Дину, главе военной миссии при делегации США, отправлявшейся в Москву. Основная функция генерала Дина, указывалось в инструкциях, – подчеркивать главе делегации Хэллу «неразрывную связь между политическими предложениями и политическими возможностями».

Командованию американских вооруженных сил роль Советского Союза в ходе и исходе коалиционной войны представлялась следующим образом: «…После разгрома Германии могучая советская военная машина будет господствовать к востоку от Рейна и Адриатического моря, и Советский Союз сможет осуществить любые желательные ему территориальные изменения в Центральной Европе и на Балканах. В то же время продолжение полного сотрудничества СССР в войне против Германии было кардинально важно для достижения основных стратегических целей США – скорейшего разгрома Германии. Если бы Советский Союз вышел из войны, а германская военная машина осталась в основном в сохранности, англо-американские операции на континенте оказались бы неосуществимыми и усилия в войне против Германии должны были бы ограничиться лишь воздушным наступлением. В равной степени полное участие СССР в войне против Японии после поражения Германии имело величайшее значение, чтобы добиться быстрого и решительного сокрушения Японии меньшей ценой для США и Англии»47.

Отсюда – согласованные решения на Московской конференции министров иностранных дел СССР, США и Англии в октябре 1943 года. Рузвельт, политический реалист до мозга костей, понимал, что иного, кроме как сотрудничества с СССР, для Соединенных Штатов не дано.

Как именно будет осуществляться сотрудничество со стороны США? Хэлл немало говорил в Москве на эту тему. Его переводчик Ч. Болен после одной из речей усомнился, правильно ли он передал смысл. «Она была рассчитана на то, чтобы быть столь же прозрачной, как грязь»48, – ответил Хэлл.

В довершение всего УСС проводит в это время одну из самых загадочных тайных операций войны, зашифрованную Донованом как «операция М». 5 октября 1943 г. к немецкому послу в Турции фон Папену, в прошлом крупному государственному деятелю Германии, явился американский эмиссар Т. Морде. Он вручил Папену условия мирного урегулирования с Германией, дав ясно понять – они исходят от президента США. В документе говорилось:

«1. Признается принцип, что Германия будет доминировать в политике, экономических и аграрных делах Центральной Европы со всеми вытекающими последствиями. Союзники благожелательно относятся к тому, что Берлин станет местопребыванием парламента, представляющего федеральные штаты Европы. Союзники благожелательно относятся к предложению, чтобы границы Германии были пересмотрены с включением немецких меньшинств в Польше, Судетах, Австрии и т. д.

2. Германия, Великобритания и США будут «тремя великими державами». Германия – в континентальной Европе, США – на Американском континенте, Великобритания – в своей империи и Африке (континентальная Европа включает Польшу, Прибалтику и Украину)…

4. Помощь по ленд-лизу и прямая помощь России прекращается…

5. США и Великобритания гарантируют, что Россия никогда не вторгнется на германскую территорию, и окажут помощь Германии, включая в случае необходимости вооруженную, против экономического или политического вмешательства России в дела новой, послевоенной Европы».

Таковы были эти предложения, тайно переданные из Вашингтона, являвшиеся, по словам историка А. Брауна, впервые сказавшего о них в книге в 1982 году, «невиданным предательством и циничным игнорированием соглашений западных союзников с Советским Союзом». В обмен Т. Морде требовал от Папена организовать убийство Гитлера или захват фюрера и доставку его самолетом на территорию, контролируемую США и Англией. Папен согласился. Последовали еще встречи Папена и Морде. Американский эмиссар вернулся в Вашингтон, представил отчет о переговорах с Папеном Рузвельту. В сопроводительной записке к отчету Донован писал ФДР: «Прошу вас прочесть документ внимательно. В нем изложена идея, которой вы с вашим искусством и воображением можете воспользоваться. Если план удастся, если виновники (Гитлер и его сообщники. – Н.Я.) будут доставлены должным образом, судимы и казнены, если последует безоговорочная капитуляция, тогда укрепятся ваши моральные позиции за столом переговоров».

Всю эту документацию А. Браун нашел в секретных архивах в Гайд-парке – спустя десятилетия после миссии Т. Морде и его доклада Ф. Рузвельту. Браун не взялся объяснить полностью мотивы контакта с Папеном в октябре 1943 года, а высказал «предположение». Дело, должно быть, состояло в том, что «среди ультраправых американцев росла тревога по мере новых поражений Германии и еще большая по поводу наступления на Запад Красной Армии. Разгром немцев под Сталинградом в феврале 1943 года и еще большее немецкое поражение под Курском в 1943 году продемонстрировали мощь Красной Армии, предвещая вступление русских в Восточную и Центральную Европу. Этого, несомненно, было достаточно, чтобы перепутать некоторых западных геополитиков. Больше того, такая группа могла бы облегчить миссию Морде»49.

Все это не больше чем «предположения», факты состоят в том, что Морде ездил как представитель УСС, отчитывавшийся перед президентом и Донованом. Цели миссии унесли в могилу ее организаторы и исполнители. На констатации этого и приходится закончить рассказ об этом эпизоде тайной войны.

VIII

13 ноября 1943 г. на линкоре «Айова» Ф. Рузвельт покинул США. Он отправился на конференцию с И.В. Сталиным и У. Черчиллем, созывавшуюся в Тегеране. На длительном пути, отнявшем почти три недели, президент совещался с начальниками штабов и своими советниками. На этих встречах под впечатлением побед Красной Армии были высказаны некоторые довольно трезвые мысли. Американский посол в Англии Вайнант 22 ноября 1943 г. указал, что, по мнению Черчилля и Идена, «интерес СССР к открытию второго фронта не столь велик, как раньше». Генерал Дин 24 ноября подчеркнул: «Советы ныне рассматривают второй фронт скорее как желательную страховку, а не как непосредственную необходимость».

19 ноября под председательством Ф. Рузвельта на борту «Айовы» состоялось очередное совещание. Американские военные уже отвергли доводы Черчилля о расширении операций на Балканах. Рузвельт согласился с ними, объяснив: «Советы ныне только в 60 милях от польской границы и в 40 милях от Бессарабии. Если они форсируют Буг, что они могут проделать в ближайшие две недели, Красная Армия окажется на пороге Румынии».

Вновь и вновь Рузвельт обращается к своей излюбленной теме – США должны употребить все усилия, чтобы вместе с Англией занять большую часть Европы. «США, – говорил он, – должны взять Северо-Западную Германию. Мы должны доставить наши войска в такие порты, как Бремен и Гамбург, а также в Норвегию и Данию. Мы должны дойти до Берлина. Тогда пусть Советы берут территорию к востоку от него. Но Берлин должны взять Соединенные Штаты». На чем основывались эти планы Ф. Рузвельта? Ведь они были в кричащем противоречии с профессиональными оценками генералитета относительно перспектив в войне с Германией: их войска отнюдь не отличала воинская доблесть.

Рузвельт, по всей вероятности, надеялся на внезапную капитуляцию Германии в результате краха гитлеровского руководства. Откуда сие? Вероятно, информация УСС, погрязшего в психологической войне против Германии. Оптимизм президента, судя по протокольной записи, побудил американских руководителей совершить приятную прогулку в Утопию:

«Президент сказал, что он ожидает вторжения в Германию по железным дорогам с небольшими боями или вообще без них.

Генерал Маршалл заметил, что железнодорожных вагонов не будет хватать и поэтому придется использовать главным образом автомобильный транспорт.

Г-н Гопкинс предложил, чтобы мы были готовы высадить авиадесантную дивизию в Берлине через несколько часов после капитуляции Германии.

Адмирал Леги: во Франции, вероятно, развернется гражданская война. Пусть с ней справляются англичане. Для США будет значительно проще заняться осуществлением контроля в Германии. С немцами легче иметь дело, чем с французами, в той хаотической обстановке, которую следует ожидать во Франции.

Президент сказал, что мы, вне всяких сомнений, должны оставить несколько дивизий во Франции. Он считал, что Голландия не представляла собой проблемы: вернется королева – и все тут. Другое дело – Бельгия, население которой говорит на двух языках»50.

Планы были составлены, дело оставалось за малым – добиться разгрома гитлеровской Германии, что зависело, однако, не столько от США и Англии, сколько от Советского Союза.

Рузвельт наслаждался плаванием, а капитан, чтобы потешить президента, устраивал учения. ФДР, сидя в кресле на палубе корабля, наблюдал. Не обошлось без инцидента: один из эскортирующих эсминцев случайно выпустил торпеду по «Айове». Линкор сманеврировал, чтобы уклониться от нее. Командир эсминца не знал, что за пассажиры были на «Айове». Не знал об этом и матрос, ошибочно выстреливший из торпедного аппарата. На всякий случай его предали военному суду.

В Оране Рузвельта перенесли в личный самолет президента «Священная корова», и на нем он проследовал дальше. По пути ФДР осмотрел места боев в Тунисе, поинтересовался, где стоял Карфаген, и высказал некоторые соображения о стратегии Пунических войн. Одновременно ФДР присмотрелся к генералу Д. Эйзенхауэру, дававшему пояснения. В Каире Рузвельт побывал у пирамид и обсудил проблемы помощи Китаю.

28 ноября – 1 декабря в Тегеране состоялась конференция И.В. Сталина, Ф. Рузвельта и У. Черчилля. В целях безопасности президент разместился в особняке на территории советского посольства. За столом конференции ФДР, сославшись на то, что он – «самый молодой из присутствующих здесь глав правительств», попросил разрешения высказаться первым. «Мы, – продолжал Рузвельт, – очень хотели бы помочь Советскому Союзу и оттянуть часть сил с германского фронта. Мы хотели бы получить от наших советских друзей совет о том, каким образом мы могли бы лучше всего облегчить их положение».

Советская делегация разъяснила, что наилучший путь – вторжение во Францию. Участники конференции договорились о том, что западные союзники в мае – июне 1944 года произведут вторжение в северо-западной Франции, а Красная Армия приурочит к нему новое наступление.

На конференции ФДР стоял за расчленение Германии после войны на пять государств. Советская делегация не поддержала это предложение. Рузвельт развил план создания после войны международной организации и собственноручно начертил ее схему, возложив особую ответственность за поддержание мира на четыре великие державы, или «четырех полицейских», как он называл их. Рузвельт с глубокой признательностью встретил сообщение И.В. Сталина о том, что СССР по завершении боевых действий в Европе вступит в войну с Японией.

В Тегеране Рузвельт вел переговоры с главами правительств СССР и Англии с позиций политического реализма, что привело к принятию согласованных решений. Когда Черчилль пытался оживить свою балканскую стратегию, ФДР выступил против. Своим советникам Рузвельт раздраженно заметил: «У Уинстона выработалась привычка произносить длинные речи, являющиеся повторением длинных речей, с которыми он уже выступал раньше».

Соглашения, достигнутые в Тегеране, зафиксировали единство СССР, США и Англии. В Декларации трех держав, опубликованной по завершении конференции, они заявили: «Мы уверены, что существующее между нами соглашение обеспечит прочный мир… Мы приехали сюда с надеждой и решимостью. Мы уезжаем отсюда действительными друзьями по духу и цели».

На Тегеранской конференции ФДР в значительной степени проводил личную дипломатию. Президент мягко, но упорно отстранял Хэлла от решения важнейших вопросов внешней политики. В привычку у президента вошло не брать Хэлла на основные международные конференции.

Рузвельт вернулся в США 17 декабря. В выступлениях по. радио он высоко оценил достигнутое согласие. Водном из них, в канун Нового года, ФДР сказал: «Мы собирались говорить друг с другом через стол в Каире и Тегеране, однако мы быстро выяснили, что сидим по одну сторону стола. Мы приехали на конференцию с верой друг в друга. Но нам был нужен личный контакт. И мы дополнили веру твердым знанием».

Поездка Рузвельта в Тегеран подорвала его силы. Он выглядел больным. Гопкинса поездка уложила в постель, он приступил к работе только летом 1944 года. ФДР сначала остро ощущал его отсутствие, потом привык. В это время у ФДР появился новый помощник – дочь Анна. Она стала принимать участие в написании речей.

IX

В коалиционной войне против держав «оси» основное бремя сухопутных операций нес Советский Союз, американская армия была развернута в сравнительно небольших размерах – 89 дивизий. До 40 процентов американского военного производства шло на авиацию. Однако только со второй половины 1943 года ВВС США стали принимать участие в налетах на Германию. Бомбардировочное наступление в конечном счете не оправдало возлагавшихся на него надежд. Военное производство в Германии продолжало возрастать.

Исход войны мог быть решен только наземными действиями. Англо-американские армии, сосредоточенные на Средиземном море, не добились сколько-нибудь заметных успехов. Хотя в сентябре 1943 года Италия капитулировала, операции на Апеннинском полуострове развивались очень вяло, а немцы имели в Италии меньше 20 дивизий. Лишь летом 1944 года союзным войскам удалось овладеть Римом. Основные силы Германии к маю 1944 года – 228 дивизий и 23 бригады – находились на советско-германском фронте, в Западной Европе дислоцировалось только 59 гитлеровских дивизий, в большинстве своем ослабленных, находившихся на переформировании или восстановлении. Красная Армия, сломавшая хребет вермахту, создала 1 исключительно благоприятные условия для вторжения во Францию.

Предстоявшая кампания в Западной Европе в этих условиях, по всей вероятности, создала преувеличенное представление в Вашингтоне относительно американских возможностей. Поэтому комитет начальников штабов 16 мая 1944 г. в рекомендациях Хэллу счел необходимым подчеркнуть жизненную важность для США сотрудничества с СССР. В рекомендациях констатировались «революционные изменения в соответственной военной силе государств», вызванные «феноменальным ростом» мощи Советского Союза. Комитет предупреждал, что конфликтовать с СССР нельзя, ибо после войны в мире останутся только три великие державы – США, Англия и СССР. В случае, если первые две доведут дело до вооруженного столкновения с Советским Союзом, «мы сможем успешно защитить Великобританию, однако мы не сможем нанести поражений России. Другими словами, мы окажемся в войне, которую нельзя выиграть»51. Эту точку зрения не мог не разделять Рузвельт.

С начала 1944 года противники ФДР в США подняли голову. Военный кризис миновал, победа была не за горами, и обычная политическая жизнь возобновилась. В частном письме в это время ФДР, вспомнив о поездке в Тегеран, вздохнул: «Проезжая по тем странам, я осознал: они ужасающе нецивилизованны, но теперь, по возвращении, я не убежден, в какой мере цивилизована Terra Americana».

Идет война, а в политике все те же дрязги. Возник довольно резкий конфликт ФДР и конгресса. Зимнюю сессию конгресса в 1944 году можно сравнить только с сессией 1937 года. ФДР предварил свои предложения на 1944 год, посланные на Капитолийский холм, реалистическим предостережением: «Один великий американский промышленник, – писал он в ежегодном послании о положении страны в январе, – человек, оказавший громадные услуги стране во время этого кризиса, недавно подчеркнул серьезную опасность «правящей реакции» в США. Все трезво мыслящие бизнесмены разделяют его озабоченность. В самом деле, если эта реакция разовьется, если истории суждено повториться и мы вернемся к так называемым «нормальным временам» 20-х годов, тогда очевидно, что, даже сокрушив врагов на поле брани, мы отступим перед духом фашизма в стране».

Он напоминал – США в войне. Безуспешно. Попытка ФДР ввести трудовую повинность на время войны провалилась. В свою очередь, ФДР наложил вето на законы, принятые конгрессом, которые неизбежно привели бы к росту стоимости жизни. Накладывая 22 февраля вето на закон о налогах, ФДР подчеркнул: «Это не закон о налогах, а закон о предоставлении помощи не нуждающимся, а алчным»52. Повторным голосованием конгресс обошел вето президента. Рузвельт сказал Икесу: «Для нас было бы прекрасно, если бы немцы сбросили несколько бомб на США». Напомнили бы о том, что идет война.

Развернувшаяся борьба, как и до войны, происходила в традиционных рамках системы правления. ФДР бдительно стоял на страже двухпартийной политики. С начала 1943 года резко усилилась антикоммунистическая кампания. Если ФБР, контрразведка, комитет по расследованию антиамериканской деятельности действовали по долгу службы, то ФДР предпочитал оставаться в тени. На авансцену выступила Э. Рузвельт.

В речи 16 февраля 1943 г. она воздала должное советскому народу и обрушилась с ожесточенными нападками на Компартию США. «Коммунисты пытаются заставить нас делать то, чего мы не хотим делать», – открыто призналась жена президента. В мае 1943 года Э. Рузвельт обратилась к национальной конференции студенческого союза, собравшейся в Нью-Йорке. Она призывала студентов всеми силами бороться против «коммунистического влияния». Одновременно в Компартии США возник правооппортунистический уклон, генеральный секретарь партии Э. Браудер занялся ревизией коренных положений марксистско-ленинского учения. В годы войны ФДР поддерживал контакт с Э. Браудером. Президент и главнокомандующий вооруженными силами США находил время для того, чтобы около 40 раз в 1942–1945 годах принимать тайно некую Д. Адамс, являвшуюся посредницей между ФДР и Браудером. Адамс сообщала ФДР взгляды Браудера по политическим вопросам53.

Свои ревизионистские взгляды Браудер изложил в ряде работ. Водной из них, увидевшей свет в конце 1943 года, он писал: «Если Джон П. Морган поддерживает англо-советскую коалицию и готов с ней солидаризироваться, я, как коммунист, готов в этом пункте протянуть ему руку и бороться совместно с ним». Браудер практически сказал то, что проповедовал Рузвельт. «Одно из главных устремлений Рузвельта, – отмечал У. Фостер, – заключалось в том, чтобы предотвратить самостоятельные политические действия рабочего класса, и в войну, с благословения Браудера, он весьма преуспел в этом»54. Хотя профсоюзы выросли – к 1945 году в АФТ и КПП насчитывалось около 14 млн. человек, усилиями ревизионистов была ликвидирована компартия как самостоятельная организация.

Браудеристы в «интересах национального единства» в мае 1944 года распустили Компартию США, превратив ее в политико-образовательную ассоциацию. Между тем в этот момент численность партии достигла 90 тыс. членов, и были все основания ожидать, что она вышла бы из войны «крепкой организацией, насчитывающей, по крайней мере, 150 тыс. членов»55.

В разгар антифашистской войны монополистическая буржуазия и ее агентура обезглавили рабочее движение в США. Лозунги классовой борьбы усилиями браудеристов подменялись призывами к «национальному единству». Так велась своего рода морально-политическая подготовка в США накануне вступления американских войск во Францию.

На рассвете 6 июня 1944 г. американские солдаты высадились на побережье Нормандии и наконец вступили в бой с фашизмом. Вероятно, многие из них верили, что вооруженный народ сражается с диктаторами, отстаивает демократию – то дело, за которое вот уже три года боролись советские люди.

В тот час, когда солдаты головного эшелона десанта зацепились за побережье, Франклин Д. Рузвельт выступил по национальной радиосети. Он произнес не речь, а прочитал молитву, написанную вместе с дочерью Анной. «О, всемогущий Боже, – читал президент, – наши сыновья, гордость Нации, сегодня совершают великий подвиг за сохранение нашей Республики, нашей религии, нашей цивилизации. Им нужно Твое благословение… Некоторые из них никогда не вернутся. Обними тех, Отец, и прими их, твоих героических слуг, в твое царство… О, Боже, дай нам веру, дай нам веру в Тебя, веру в наших сыновей, веру друг в друга, веру в наш единый крестовый поход… С Твоим благословением мы возобладаем над нечестивыми силами врага… Аминь».

Антифашистскую войну Рузвельт в соответствии со своими убеждениями квалифицировал крестовым походом. Командующий союзными войсками Д. Эйзенхауэр, выпуская после войны свои мемуары, так и озаглавил их: «Крестовый поход в Европу».

Главнокомандующий вооруженными силами США Рузвельт верил, что американские солдаты в Европе выполняют великую миссию. В том же 1944 году он говорил: «Мы не вступим в сделку с нацистскими заговорщиками, не оставим им и тени контроля, тайного или открытого, над властью. Мы не оставим им никакой военной мощи или потенциальной военной мощи… Германский народ не будет порабощен. Объединенные Нации не занимаются такими делами. Но немцам придется заслужить место среди миролюбивых и законопослушных наций. И при их восхождении по крутой дороге мы позаботимся, чтобы им не помешал вес оружия. Мы надеемся, что они навсегда будут освобождены от этого бремени».

Для выполнения хотя бы части этой программы требовалось время, а третье президентство ФДР истекало в январе 1945 года.

11 июля 1944 г. Ф. Рузвельт сообщил, что, хотя он хотел бы вернуться к частной жизни, он готов, «как хороший солдат», остаться на своем посту, если «так прикажет главнокомандующий всеми нами – суверенный народ Соединенных Штатов». Гитлер, понукая своих командующих отбить вторжение во Францию, видел в этом, помимо прочего, средство не допустить переизбрания ФДР, который «при удаче кончит где-нибудь в тюрьме».

X

С зимы здоровье Рузвельта медленно, но неуклонно ухудшалось. Он таял на глазах, исхудал, все чаще и чаще на лице появлялось выражение отрешенности. Поток дел не приносил ему прежней радости. О беспощадном времени напоминали близкие люди. В декабре 1943 года умер С. Макинтайр. Мисси Лихэнд боролась с недугом в Нью-Йорке. Гопкинс, вышедший из госпиталя, очень ослабел и мог работать лишь два-три часа в день. Брешь в кружке советников в какой-то мере заполнил С. Розенман, с 1943 года он оставил свою должность в суде в Нью-Йорке и неотлучно находился при ФДР. Дочь Анна также постоянно работала с отцом.

Но здоровье! Никто, включая президента, не понимал, что сокрушающие обязанности, которые он выполнял с величайшим прилежанием, подтачивали его силы. В преддверии избирательной кампании личный врач Рузвельта Макинтайр передал в печать заявление. «Его вес – на восемь-девять фунтов меньше оптимального. Откровенно говоря, я бы хотел, чтобы он набрал несколько фунтов. Со времени Квебека он не бывал в бассейне, но теперь возобновит плавание. Он великолепный пловец, и вода придаст ему бодрости. В результате он сможет ходить, а в воде – делать нужные упражнения.

У него нет никакого органического заболевания. Он в отличной форме, выполняет за день гигантский объем работы. Слухи о его скверном здоровье понятны во времена выборов, однако они неверны».

Кто мог оспаривать мнение личного врача, тем более возведенного во время войны в ранг вице-адмирала. Но все же… Иной раз Рузвельт засыпал во время разговора, как-то задремал, подписывая документ, перо покатилось по бумаге. Порой терял нить разговора. Макинтайр был всего-навсего отоларинголог. В конце марта на семейном совете постановили запереть ФДР в госпиталь, где он сроду не бывал, и провести обследование специалистами. Он кротко повиновался. Кардиолог Г. Брюн был потрясен – сердце увеличено, высокое давление. Сердечно-сосудистая система в угрожающем состоянии. Сократить курение – с двух пачек сигарет он уже дошел до полутора, теперь лимит – не более пяти-шести сигарет в день. Коктейль только за обедом и никак не вечером. И отдых. На что Рузвельт охотно согласился, не без задней мысли.

С 8 апреля по 7 мая Ф. Рузвельт отдыхал в великолепном имении Б. Баруха в Южной Каролине. Там, полностью отрезанный от мира – в доме, где жил ФДР, не было даже телефона, – он немного восстановил свои силы. Люси была неподалеку и навещала президента, отрывая время от находившегося при смерти престарелого мужа (он скончался в середине 1944 г.). Элеонора, как обычно, пребывала в неведении о визитах Люси. Она на день заехала к Рузвельту, нашла, что «Франклин выбрал самое лучшее место для отдыха», и стремглав – в Вашингтон. За гостеприимство Баруха пришлось пострадать – он почти весь месяц был в имении, досаждая президенту разговорами. Правда, финансовый магнат обладал житейской сметкой и сделал все, чтобы принимать должным образом Люси.

Пока президент находился в отпуске, вашингтонская печать распространяла дикие слухи о состоянии его здоровья. Одни газеты утверждали, что президент перенес инсульт, другие – что он впал в слабоумие. Из «надежных» источников сообщали: среди врачей, пользовавших президента, два психиатра. Республиканцы заявляли. «62-летнему инвалиду нельзя вверять функции президента». От себя они выставили энергичного 42-летнего губернатора штата Нью-Йорк Т. Дьюи.

Летом 1944 года ФДР втайне завязал сношения с У. Уилки. Розенману, действовавшему в качестве посредника между ними, президент сказал: «Я думаю, что пришло время для демократической партии избавиться от реакционных элементов с Юга и привлечь к себе либералов из республиканской партии, а Уилки – лидер этих либералов». Рузвельт предполагал завершить реорганизацию партии к 1948 году. Ибо, заключил он, «нет никакого сомнения, что реакционеры в нашей партии охотятся за моим скальпом». Уилки согласился56. Оба решили вернуться к вопросу после выборов. Уилки до них не дожил.

ФДР не собирался продолжать после войны «новый курс», поэтому предлагать переизбрать Г. Уоллеса представлялось ему неуместным. Рузвельт остановил свой выбор на сенаторе Г. Трумэне, известном своим «практицизмом» и консервативными взглядами. Его Рузвельт негласно одобрил кандидатом в вице-президенты.

Боссы партийной машины горячо одобрили выбор ФДР по причинам, о которых он не мог догадаться. Они сошлись во мнении, что ФДР не доживет до конца четвертого срока, вице-президент, избранный в 1944 году, неизбежно будет президентом57. На Трумэна в предвидении ожидавшегося после войны демократического подъема можно было положиться. Тем временем на конвенте в Чикаго Трумэн, пребывавший в блаженном неведении о планах президента, поддержал в вице-президенты Дж Бирнса. Не бездействовал и Уоллес, получив 430 голосов при первом же туре голосования. Конвент в Чикаго был первым, за которым ФДР не наблюдал вплотную. В Чикаго шумел конвент, а главнокомандующий был занят делом: с высокой скалы в Калифорнии наблюдал за маневрами – высаживался десятитысячный десант. Когда ему доложили о поведении Трумэна, ФДР велел передать: «Если он хочет взорвать демократическую партию, пусть продолжает, но он, как и я, знает, в сколь опасном положении находится мир». Трумэн, «самый упрямый миссурийский мул»58, как иной раз именовали его в партии, повиновался. Остается открытым вопрос – понял или ему уже успели растолковать – речь идет о президентстве. 20 июля конвент выдвинул кандидатуру Трумэна в вице-президенты.

На следующий день из Сан-Диего вышел тяжелый крейсер «Балтимора», эскортируемый шестью эсминцами. Президент отправился на Гавайские острова совещаться с командующим на Тихом океане. Неслыханно! А причина – выборы и все тот же Макартур. В 1942 году, отплывая на торпедном катере с Филиппин, он обещал вернуться. Теперь он требовал овладеть островами. Адмирал Нимиц считал, что это неразумно, лучше ударить по Формозе, а не ввязываться в кровопролитные бои на обширном архипелаге. Споры эти, естественно, шли в глубокой тайне, а вот политическое кредо Макартура не составляло решительно никакого секрета.

В апреле 1944 года доброжелатель Макартура конгрессмен А. Миллер передал в печать свою переписку с генералом. В ответ на суждения Миллера о том, что еще четыре года «этой монархии» – и все пропало, а посему генерал нужен, «дабы уничтожить этот ужас» и «остановить новый курс», Макартур учтиво поблагодарил за «ученое письмо» и заявил: «Характеристика вами положения в США весьма трезва и возбуждает озабоченность каждого истинного патриота». Доброхоты Макартура сунулись было выставить его кандидатом в президенты на конвенте республиканской партии. Результат: 1056 голосов за Дьюи, 1 – за Макартура. Он усмотрел в этом руку Рузвельта и пришел в крайнее бешенство. Хотя появления Макартура кандидатом на выборах можно было не опасаться, все равно нужно было укоротить его язык, использовав славу победоносного военачальника себе на пользу С этой целью ФДР и прибыл на Гавайи.

Макартур как мог подчеркнул свою независимость. Хотя он прилетел раньше президента, генерал не встречал главнокомандующего, а явился позднее, надутый и небрежно одетый. Взглянув на ФДР, он утешился, объяснив своим приближенным: «На нем печать смерти! Через полгода он будет в могиле!» Макартур категорически стоял за свой план – высадка на Филиппинах. Если ее не последует, мрачно предрек он президенту» «американский народ будет так возбужден, что полностью выскажет недовольство вами на выборах». После тяжелых разговоров с Макартуром президент вечером попросил у врача таблетку аспирина, помолчал и добавил почти растерянно: «И еще одну, на утро. За всю жизнь никто не говорил со мной так, как сегодня Макартур». ФДР попытался взять реванш – когда участники совещания торжественно расселись, дабы фотографы запечатлели историческую встречу, он заметил, что у генерала не застегнуты брюки. «Смотрите, что я вижу, – радостно шепнул ФДР фотографу, – немедленно снимайте!» Но генерал следил за каждым движением президента. Не успел фотограф взять в фокус Макартура, как он скрестил ноги и окатил взором, полным презрения, главу государства. В ослеплении ненавистью Макартур иного и не ждал от «этого Розенфельда», как он именовал иной раз ФДР. Впрочем, он находил, что и у Трумэна «еврейская физиономия»59.

Трехдневное напряженное совещание президента с командующими на Тихом океане оказалось тягостным и потому, что ФДР известили – в Нью-Йорке скончалась Мисси. Оно закончилось тем, что ФДР, вопреки военной логике, поддержал Д. Макартура. Но он, по-видимому, вырвал у Макартура обещание прекратить политиканство и объяснять в будущем успехи в войне на Тихом океане вниманием к этому театру президента. Американским войскам пришлось вскоре провести трудную кампанию на Филиппинах. Генерал смог сказать: «Я вернулся!» – а тысячи матерей в США получили извещения о гибели их сыновей на Филиппинах.

Посетив на обратном пути Аляску, ФДР в конце августа вернулся в США. Предвыборная кампания в полном разгаре. Ф. Рузвельт негодовал на «мелкого типа» Т. Дьюи и заявил друзьям, что «идет самая грязная кампания в истории». Республиканцы кричали, что правительство состарилось, и обещали при Дьюи энергично, по-молодому вести государственные дела. В личных нападках на президента они хватили через край. Рузвельт, «усталый старик», как отзывался о нем Дьюи, показал, на что он способен. Он извлек из шкафа старую «счастливую» фетровую шляпу, которую носил в 1932, 1936 и 1940 годах, а из политического арсенала – словесное вооружение.

Рузвельт чувствовал себя отвратительно. Уже три года он почти не пытался ходить. Взбешенный инсинуациями республиканцев, Рузвельт возобновил физические упражнения. Ортопедические приборы плохо держались на исхудалых ногах, причиняли мучительную боль. Когда Розенман увидел Рузвельта, поддерживаемого врачом; с трудом передвигавшегося по спальне, он посоветовал президенту выступать только сидя. Так и было сделано: ФДР говорил, сидя в кресле, а к большой аудитории обращался с заднего сиденья открытого автомобиля. Впрочем, никто не заметил этого – президент произнес несколько зажигательных речей.

Для открытия своей избирательной кампании ФДР припас сюрприз. Малоизвестный республиканский оратор обвинил ФДР в том, что он послал на Алеутские острова эсминец за забытой собакой Фалой. Рузвельт запретил опровергать сплетню – он счел, что нелепая выдумка очень уместна. Высмеяв ее, президент тем самым покажет смехотворность инсинуаций республиканцев о том, что он «устал», потерял вкус к жизни и т. д. ФДР рассудил, что шутку лучше всех примут рабочие, с обращения к которым он решил открыть предвыборную борьбу. Первая речь президента была намечена на банкете профсоюза водителей грузовых машин в Вашингтоне. Руководителю отдела пропаганды национального комитета демократической партии П. Портеру ФДР так объяснил выбор именно этой аудитории: «Знаешь, Поль, у меня сентиментальная привязанность к шоферам грузовиков, а еще (сделав жест, как будто аплодирует) у них такие большие руки».

23 сентября Рузвельт произнес эту речь, имевшую неслыханный успех. Он похвалил рабочее движение, отвел несправедливые упреки в том, что было слишком много стачек. Нет, сказал президент, «с Перл-Харбора в результате забастовок была потеряна только одна десятая процента рабочего времени». Рузвельт до конца использовал то обстоятельство, что республиканская партия теперь горой стояла за законы, принятые в период «нового курса». Заклеймив республиканцев как лицемеров, ФДР перешел к нападкам на самого себя.

«Эти республиканские лидеры, – саркастически сказал президент, – не удовлетворяются нападками на меня, жену и сыновей. Теперь они обрушились на мою собачку Фалу. Ни меня, ни мою семью нападки не трогают, но Фалу трогают!.. Фантазеры-республиканцы в конгрессе сочинили историю о том, что я забыл Фалу на Алеутских островах и послал за ней эсминец, что обошлось налогоплательщикам в два, три или двадцать миллионов долларов. Когда Фала узнала об этом – а она шотландского происхождения, – собачка взбунтовалась… И я думаю, что имею право возражать против клеветнических измышлений по поводу моего пса».

В октябре 1944 года, когда Объединенные Нации успешно наступали на всех фронтах, Рузвельт очень умело пустил в оборот вести о победах. 27 октября он выступил с автомобиля на громадном митинге в Филадельфии. Указав на размах военных усилий США, ФДР отметил: «Это невероятное достижение того правительства, о котором говорят как о «старом, усталом и сварливом». Сославшись на то, что американские войска 20 октября высадились на Филиппинах, торжествующий Рузвельт спросил: «Так как теперь с предположениями, высказанными несколько недель назад, о том, что я по политическим причинам не послал достаточно войск и припасов генералу Макартуру?»

Он пожинал плоды негласной договоренности с Макартуром на Гавайях летом 1944 года. Основанием для оптимизма ФДР были хвастливые коммюнике Макартура. На Филиппинах пока была проведена высадка на острове Лейте. Еще предстояли многомесячные бои, а штаб Макартура уже оповестил – сражение-де заканчивается! Недоумевающим журналистам офицеры на Лейте объяснили: «Через несколько дней выборы и Филиппины должны быть на первых страницах газет». Как отмечает американский исследователь вопроса Д. Джеймс, «неофициальная сделка» на Гавайях предусматривала: «коммюнике Макартура будет говорить о великих победах в результате увеличения помощи Вашингтона, а президент будет оказывать давление на комитет начальников штабов в пользу операций на Филиппинах. Как Рузвельт, так и Макартур были хитрейшими интриганами первой величины»60.

ФДР резко отвел обвинение республиканцев в том, что правительство якобы является «прокоммунистическим». В речи 5 октября он сказал: «Я никогда не искал и не приветствую поддержку любого лица или группы преданных коммунизму или фашизму, или любой другой иностранной идеологии, которая подорвет американскую систему правления». В 1944 году Рузвельта поддержал комитет политического действия, созданный КПП и находившийся под руководством С. Хилмэна. Республиканцы обрушились на эту организацию и лично на Хилмэна.

На грандиозном митинге в Бостоне, где собралось 125 тыс. человек, Рузвельт призвал к религиозной и национальной терпимости. И далее: «Выступая здесь, в Бостоне, республиканский кандидат сказал (я точно цитирую по моей старой привычке): «Коммунисты захватили контроль над новым курсом, и таким образом они намереваются установить контроль над правительством США». Однако в тот же день кандидат говорил в Уорчестере, что с победой республиканцев в ноябре «мы покончим с правлением одного человека и навсегда устраним угрозу монархии в США». Так кто я – коммунист или монарх?.. Когда любой политический кандидат торжественно заявляет, что правительство США, ваше правительство, может быть надуто коммунистами, тогда я скажу, что такой человек обнаруживает постыдное неверие в Америку».

Так он говорил публично, а в конфиденциальных беседах шел много дальше. В это время ФДР принял эрцгерцога австрийского Отто, которому заявил: «Наша основная забота – не допустить коммунизм в Венгрию и Австрию». Эрцгерцог с удовлетворением записывал после встречи: «Совершенно очевидно, что отношения между Рузвельтом и русскими напряжены… Здесь все заинтересованы в том, чтобы удержать русских подальше… Из всего сказанного Рузвельтом ясно: он боится коммунизма и хочет сделать все, чтобы сдержать русскую мощь, но не доводя дела до войны»61.

Начав кампанию с реверансов в сторону рабочего класса, ФДР усиленно развивал тему значения рабочих для победы над державами «оси». Он хвалил железнодорожников, судостроителей, рабочих военной промышленности и трудящихся вообще. В выступлении в Уилмингтоне 27 октября президент подчеркнул: «Когда я произношу слово «рабочие», пусть меня правильно поймут – я имею в виду все виды работы. Например, есть рабочие в белых воротничках, занятия которых не бросаются в глаза, но являются чрезвычайно важными для наших военных усилий и всей жизни Америки». Вот оно что! Итак, все «рабочие» – от монополистов до сталелитейщиков.

Вернувшись к своему предложению в январе 1944 года об «экономическом билле о правах», ФДР объяснил в речи в Чикаго 28 октября: «Экономический билль о правах – признание простого факта, что в Америке будущее рабочего, будущее фермера коренится в процветании системы частного предпринимательства, а будущее этой системы коренится в процветании рабочего и фермера». Просто, как апельсин. А чтобы не было никаких сомнений, на чем он стоит, Рузвельт патетически заключил:

«Я верю в частное предпринимательство – и всегда верил.

Я верю в систему прибыли – и всегда верил.

Я верю, что частное предпринимательство может обеспечить полную занятость для нашего народа».

Вот и основы философии умудренного опытом Франклина Д. Рузвельта на закате жизни.

На будущее, после войны, он обещал все блага – занятость для 60 млн. человек (цифра взята с потолка), новые дома, душевые автомобили и т. д. В общем, «плодами победы на этот раз не будут яблоки, продаваемые на перекрестках улиц», – сказал ФДР. Чтобы продемонстрировать свою выносливость, в дождливый и ветреный день он проехал в открытом автомобиле, легко одетый, 80 км по улицам Нью-Йорка, запруженным народом.

Едва ли многим из видевших его тогда приходило в голову, что ФДР не переживет нового срока, на который он просил переизбрать его.

Победа на выборах в ноябре не была внушительной – ФДР собрал 25,6 млн., Т. Дьюи – 22 млн. голосов. И трудно определить, сколько избирателей отдало голоса главнокомандующему, а не президенту. Даже при этом только 51,7 процента поддержали ФДР. Так мало он никогда не собирал.

XI

«У нас не будет зимней паузы в Европе, – чеканил слова Рузвельт в речи по радио 2 ноября. – Мы будем наносить удары, гнать врага, бить его еще и еще, не давая ему передышки, и прорвемся к нашей конечной цели – Берлину». Он говорил о громадных американских армиях, наступающих в Европе, указал, что быстрая победа – вернейший путь сократить потери. В ней он был абсолютно уверен. Но…

Глубокой осенью и ранней зимой 1944 года Соединенные Штаты и Англия внезапно столкнулись с очень трудным положением на фронтах. В Италии союзные войска завязли на германских оборонительных линиях, на Западном фронте гитлеровцы 16 декабря нанесли внезапный удар в Арденнах, приведя в серьезное расстройство союзные армии. На Дальнем Востоке японцы, хотя и потерпевшие сокрушительные поражения на море, в конце года открыли самое большое наступление в Китае, стремясь создать предпосылки для затяжной войны.

Это поразило Америку. Опросы общественного мнения на исходе 1944 года показали, что американцы в массе своей стоят за самые решительные меры для нанесения поражения врагам. 43 процента опрошенных требовали применить отравляющие вещества против населения японских городов. Как заявила некая домохозяйка в Далласе, «уничтожим всех японцев до последнего, включая женщин и детей». 35 процентов опрошенных требовали «перестрелять и перевешать» руководителей Германии, а немало высказались за истребление всех немцев62. Но как добраться до ненавистного врага, с которым сражалась разгневанная «демократия»?

США и Англия, сосредоточившие свои усилия на создании воздушной мощи, стали ощущать острую нехватку сухопутных войск. США уже ввели в дело 87 дивизий из имевшихся 89 и остались без резервов. Оптимизм, который охватил Вашингтон ранней осенью, рассеялся, еще предстояли тяжелые бои.

Для Рузвельта кризис на фронтах не был полной неожиданностью. Уже несколько недель он с тревогой сопоставлял оптимистические прогнозы с реальной обстановкой. 1 декабря президент циркулярным письмом запретил главам правительственных ведомств и учреждений выступать с заявлениями о близкой победе. Немецкое наступление в Арденнах определенно лишило Рузвельта душевного равновесия. Пока лихорадочно изыскивали резервы – добрались даже до частей на Аляске, – ФДР внес свою лепту в отпор врагу. Исполнительным приказом президента № 9508 военный министр от имени правительства взял управление компанией «Монтгомери уорд».

Решение это, объявленное 27 декабря, привело Стимсона в большое недоумение. Оно было уникальным в военной практике правительства, все же избегавшего грубого вмешательства в бизнес. Министр никак не мог взять в толк, почему угроза забастовки 12 тыс. рабочих и служащих компании, обслуживавшей розничную торговлю, может подорвать военные усилия страны и потребовала личного вмешательства президента. ФДР, однако, давал предметный урок. В исполнительном приказе было сказано. «Сегодня мы переживаем критическую точку войны… Правительство США не может терпеть и не потерпит в этот критический час никакого вмешательства в военное производство… Компания под руководством м-ра Эвери вела ожесточенную борьбу против профсоюзов своих рабочих и служащих на всем протяжении войны, дерзко игнорируя усилия правительства сохранить гармонию между предпринимателями и трудом… Существует явная угроза, что рабочие некоторых наших важнейших военных заводов могут объявить забастовку в поддержку рабочих «Монтгомери уорд», если правительство будет бездействовать. Мы этого не допустим».

30 декабря Стимсона снова вызвали в Белый дом, на этот раз в сопровождении генерала Л. Гровса. Президент потребовал доложить, когда будет готово атомное оружие. Под впечатлением Арденн, вспоминал через два десятилетия Гровс, «Рузвельт заявил о готовности использовать атомную бомбу против нацистов, чтобы принудить Германию к капитуляции». Гровс браво отрапортовал: «Мы можем сделать это и сделаем!» Надо думать, президент знал – страна поддержит его. В этом он не ошибался – после Хиросимы и Нагасаки 85 процентов опрошенных американцев были за «использование атомных бомб против японских городов».

Рузвельт в интересах победоносного завершения войны использовал до конца ресурсы президентской власти, в том числе будущие. Эйзенхауэру в Европе приходилось считаться только с наличными. Подсчитав: на Западном фронте союзники имели 87 дивизий против 39 немецких, 10 тыс. самолетов против 1 тыс., 6500 танков против 600, – Эйзенхауэр заключил, что справиться с гитлеровцами нельзя. Полководец обратился к Рузвельту с просьбой выяснить перспективы нового советского наступления. «Это имеет величайшее значение, на нем я буду строить собственные планы», – разъяснял он. Подчеркнув «крайнюю срочность дела», ФДР обратился в Москву, прося принять офицеров из штаба Эйзенхауэра для «обсуждения положения дел у Эйзенхауэра на Западном фронте и вопроса о взаимодействии с Восточным фронтом». Просьбу президента США поддержал Черчилль.

Советское правительство сообщило, что начало широкого наступления советских войск будет ускорено. 12 января 1945 г., раньше намеченного срока, советские войска взломали оборону противника и вновь двинулись на Запад. На Восточном фронте Германии разразилась катастрофа. Гитлеровское руководство прекратило активные операции на западе, стремительно перебрасывая войска своей ударной группировки на восток. 18 января Рузвельт писал Сталину: «Подвиги, совершенные вашими героическими воинами раньше, и эффективность, которую они уже продемонстрировали в этом наступлении, дают все основания надеяться на скорые успехи наших войск на обоих фронтах».

Арденны еще раз подтвердили: без тесного сотрудничества с СССР победа невозможна. Что до войны с Японией, то Д. Макартур сообщил Вашингтону: для ее разгрома нужна помощь 60 советских дивизий. Назрела необходимость новой конференции И.В. Сталина, Ф. Рузвельта и У. Черчилля, местом проведения которой была избрана Ялта.

Суровые ноты прозвучали в ежегодном послании конгрессу о положении страны 6 января 1945 г. «Стоит вопрос не о конечной победе, а о потерях. Наши потери будут велики», – предупредил ФДР. Президент потребовал решительного увеличения военной продукции, запуска в производство новых видов вооружений, введения всеобщей трудовой повинности в военных Целях, а до принятия соответствующего закона – немедленно направить в военную экономику 4 млн. человек63. «Мне совершенно очевидно, что существенным фактором поддержания мира в будущем явится введение всеобщей воинской повинности после войны. Я направлю конгрессу специальное послание по этому вопросу».

Принимая присягу президента, 20 января ФДР в короткой Речи вспомнил своего школьного наставника Э. Пибоди, который учил: «Дела в жизни не всегда идут гладко». В будущем американцы должны помнить, что «мы одни не можем жить в мире, наше благополучие зависит от благополучия других… Как сказал Эмерсон, единственный способ иметь друга – быть самому другом». 22 января ФДР втайне покинул США. Он направился в Ялту.

Правительственные ведомства подготовили для ФДР и американской делегации в Ялте «Памятку», в которой указывалось: «Мы должны иметь поддержку Советского Союза для разгрома Германии. Мы отчаянно нуждаемся в Советском Союзе для войны с Японией по завершении войны в Европе». Оценивая политическую обстановку в европейских странах, составители «Памятки» подчеркивали: «Все народы Европы охвачены левыми настроениями и весьма сильно выступают за далеко идущие экономические и социальные реформы».

Накануне Ялтинской конференции были подтверждены рекомендации комитета начальников штабов от 3 августа 1944 г. Комитет призывал к величайшей осмотрительности в отношениях с СССР. «После успешного завершения войны против наших нынешних врагов в мире произойдут изменения в соответственной военной мощи, которые можно сопоставить за последние 1500 лет только с падением Рима. Это – решающий фактор для будущих политических решений и всех обсуждений политических вопросов… После разгрома Японии только СССР и США останутся первоклассными военными державами, что объясняется сочетанием географического положения с огромным военным потенциалом. Хотя США могут перебросить свои военные силы во многие районы мира, тем не менее очевидно, что сила и географическое положение этих двух держав исключают возможность военного поражения одной от другой, даже если к данной стороне присоединится Британская империя»64.

А чем был комитет начальников штабов в военные годы? Некий авторитетный американский военный деятель лаконично сказал: «Комитет начальников штабов означает Белый дом». Время от времени ФДР бросал замечания: «Во всех наших делах со Сталиным мы должны быть себе на уме». Или: «Сталин? Я справлюсь с этой старой птицей». Своим советникам, выражавшим традиционно лицемерный американский взгляд на то, что президенту США «трудно» с искушенными европейцами, Рузвельт насмешливо возразил: «Все жалеют меня за то, что мне приходится иметь дело с Черчиллем и Сталиным, но пожалейте хоть на мгновение Черчилля и Сталина, им приходится иметь дело со мной».

Ф. Рузвельт и У. Черчилль отчетливо представляли соотношение сил в антигитлеровской коалиции. Черчилль предложил зашифровать конференцию в Ялте кодовым названием «Аргонавт». По преданию, древнегреческие герои отправились в Колхиду за мифическим золотым руном. ФДР понял скрытый смысл. «Вы и я – прямые потомки аргонавтов», – сообщил он Черчиллю. Вот это и побудило ФДР отправиться в далекую Ялту, хотя, писал Гарриман, «все ближайшие советники были против поездки Рузвельта в Россию». Он подсчитал – ФДР для этого покрыл 4883 мили морем и еще 1375 миль воздухом65. Сталин встретил ФДР не на аэродроме, а в самой Ялте.

4– 11 февраля состоялась историческая конференция. Главы правительств со своими военными советниками согласовали планы окончательного наступления в Европе.

В Ялте были приняты решения о созыве 25 апреля 1945 г. конференции для создания Организации Объединенных Наций и о включении УССР и БССР в число учредителей ООН. Только в Ялте Рузвельт наконец согласился, что западная граница СССР будет проходить по так называемой «линии Керзона». Главы правительств утвердили будущие зоны оккупации Германии.

В заявлении об итогах работы конференции указывалось: «Нашей непреклонной целью является уничтожение германского милитаризма и фашизма и создание гарантии в том, что Германия никогда больше не будет в состоянии нарушить мир всего мира».

Наконец, на конференции 11 февраля было подписано соглашение о том, что СССР через два-три месяца по завершении боевых действий в Европе вступит в войну с Японией на условиях восстановления принадлежавших России прав, нарушенных вероломным нападением Японии в 1904 году.

После смерти Рузвельта ялтинские соглашения были объявлены «архипредательством» интересов США. ФДР шел на согласованные решения с СССР, ибо понимал, что это – единственный путь обеспечения интересов США. Как заметил американский профессор Р. Зонтаг, изучавший архивы госдепартамента, «во время конференции в Ялте казалось, что перед русскими армиями открыта дорога через всю Европу, в то время как западные армии еще не форсировали Рейн. В этих условиях было возможно, что русские к концу войны займут большую часть Германии».

В 1945 году секрета не составляло, кто недоволен решениями Ялтинской конференции. Геббельсовский орган «Дас рейх» 23 февраля запугивал немцев: «Если германский народ сложит оружие, соглашение между Рузвельтом, Черчиллем и Сталиным позволит Советам оккупировать всю Восточную и Юго-Восточную Европу, а также большую часть рейха. На эти территории немедленно опустится железный занавес». ФДР знал, как бороться с теми, кто распространял такого рода клевету, – он отдал приказ арестовать немецких военных преступников. «Теперь давайте быстро проведем процессы и подготовим всю процедуру заранее. Нужно сделать неотложным делом наказание виновных», – указал он.

Из Ялты Рузвельт отправился самолетом на Ближний Восток, где принял последовательно королей Египта и Саудовской Аравии, императора Эфиопии. 15 февраля на крейсере «Куинси» он тронулся в обратный путь, на родину. Рузвельт был измотан, больной Гопкинс страшился девятидневного перехода через океан. В Алжире, куда зашел крейсер, Гопкинс сбежал с корабля – он хотел лететь самолетом. Рузвельт очень холодно попрощался с ним. Больше Гопкинс так и не увидел ФДР.

«Куинси» нельзя было назвать счастливым кораблем. Рузвельт проводил много времени в постели, он читал детективные романы, разговаривал мало и не интересовался делами. Он часами сидел на палубе, курил и молча, отрешенно смотрел на горизонт. Окружающие оставляли президента наедине со своими мыслями. Адъютант «папаша» Уотсон перенес удар на борту корабля и умер, когда «Куинси» был в открытом океане. Раньше ФДР никогда ни с кем не делился своим горем, теперь вдруг старчески болтливо заговорил об Уотсоне.

1 марта Рузвельт выступил на объединенном заседании конгресса с отчетом о Ялте. Впервые за всю свою политическую деятельность он публично упомянул о недуге – начиная речь, ФДР извинился за то, что он сидит: «Мне легче, когда я не надеваю на голени десять фунтов стали». Он трудно говорил, часто оговаривался, его душил мучительный кашель. Изможденный вид президента плохо гармонировал с бодрой речью.

ФДР рассказал о первом посещении Советского Союза. Он увидел только крошечный уголок громадной страны – Ялту, Севастополь и окрестности. «Я стал свидетелем, – говорил Рузвельт, – исступленной, бессмысленной ярости и ужасающих разрушений, являющихся следствием германского милитаризма. Город Ялта на Черном море не имеет никакого военного значения, в нем нет укреплений. До Первой мировой войны здесь был курорт царей, князей и русской аристократии, их прихвостней. Но после Красной Революции и до нападения Гитлера на Советский Союз дворцы и виллы Ялты использовались для отдыха русским народом.

Когда примерно год назад Красная Армия выгнала нацистов из Крыма, все эти виллы были разграблены, а в подавляющей части и уничтожены заложенными в здания бомбами. Не пощадили даже самые бедные дома в Ялте. Не осталось почти ничего, за исключением голых стен, – руины, разрушение, опустошение.

В Севастополе, а это был укрепленный порт примерно в 40–50 милях далее, все разрушено. В этом большом городе с укреплениями и верфями, по-моему, уцелело не более дюжины домов.

Я читал о Варшаве, Лидице, Роттердаме и Ковентри, но я видел Севастополь и Ялту! И я знаю, что на земле не могут существовать одновременно германский милитаризм и христианское приличие».

ФДР убеждал, что в Ялте заложены прочные основы послевоенного мира: «С Тегеранской конференции год назад между всеми нами возникла – как бы мне назвать это? – большая легкость в переговорах, которая является добрым предзнаменованием для международного мира, мы лучше знаем друг друга… Никогда в истории не было еще случая, чтобы главные союзники были столь едины не только в целях войны, но и во взглядах на мир»66.

Иначе он не мог сказать, имея перед глазами сокрушительное наступление Красной Армии, добивавшей фашистский рейх. Он безоговорочно требовал, чтобы в Вашингтоне в этом отношении мыслили, как он. Когда бывший американский посол в Польше А. Лейн заикнулся было о том, чтобы потребовать от СССР согласия на воссоздание «санитарного кордона» в Восточной Европе, Рузвельт пресек его рассуждения вопросом в лоб: «Ты что, хочешь чтобы я пошел войной на Россию?» Только в единстве с СССР, внушал Рузвельт, можно довести до успешного завершения войну в Европе и Азии.

Он был беспощаден к тем, кто пытался открыто подорвать это единство. Весной 1945 года в США вернулся некий Дж Эрли, специальный представитель президента в Турции. Эрли, в прошлом губернатор штата Пенсильвания, почитал себя другом президента и поэтому вознамерился открыть ему глаза: «если в течение недели» Рузвельт не запретит, он выступит с публичным заявлением о том, что «Россия представляет большую угрозу, чем Германия». Отправив наглое письмо, Эрли все же счел за благо скрыться из Вашингтона. Секретной службе с трудом удалось найти его и вручить письмо вконец разгневанного президента.

«Джордж! Я прочитал твое письмо от 21 марта, адресованное моей дочери Анне, и с тревогой отметил намерение предать гласности твое неблагоприятное мнение об одном из наших союзников в то самое время, когда подобное заявление, исходящее от моего бывшего представителя, может нанести непоправимый ущерб нашим военным усилиям… Ты пишешь, что сделаешь это, если до 28 марта не узнаешь, что я этого не хочу. Я не только не хочу, а категорически запрещаю тебе предавать гласности любую информацию о любом союзнике, которую ты мог получить на государственной службе. Поскольку ты все же хочешь служить, настоящим я лишаю тебя функций представителя президента. Я отдам указание морскому министерству использовать тебя там, где сочтут полезным».

В министерстве отлично знали характер президента и по достоинству оценили редкий по глубине приступ гнева Рузвельта. Там сочли «полезным» для дальнейшего прохождения службы без проволочек отправить Эрли на Самоа.

Франклин Д. Рузвельт верил в то, что США и СССР могут сотрудничать не только в войну, но и в дни мира. Его философия международных отношений включала понимание «громадных различий в языке, религии, политике, идеологии и истории» между Западом и Востоком. «Он не верил, что различия в идеологии или экономических системах не дадут народам возможности сотрудничать. Он знал, что марксизм учит неустанной борьбе против капитализма, однако он не считал, что доктрина определяет поведение людей. Война идеологий, думал он, явится главным образом книжной войной». Так сообщил С. Уэллес о мотивах внешней политики ФДР автору специального исследования о Ф. Рузвельте в конце 50-х годов67.

XII

Все это так. Только как вписать в «книжную войну» заботы ФДР о монополии на атомное оружие, если и когда оно будет создано. В середине 1944 года физик Нильс Бор, вывезенный союзными спецслужбами из оккупированной Дании, умоляет ФДР и Черчилля немедленно ввести Советский Союз в курс подготовки нового оружия, только так, доказывал Бор, можно достичь взаимного доверия. Рузвельт не принял Бора, приехавшего в Вашингтон, а отправил его в Лондон беседовать с Черчиллем. Английский премьер попросту выгнал великого физика. Обескураженный Бор вернулся в Вашингтон. ФДР теперь с готовностью принял ученого.

«Президент, – пишет Дж Барнс, – тепло поздоровался с ним, усадил у своего стола, заваленного бумагами, рассказал анекдоты о Черчилле и Сталине в Тегеране, выслушал его соображения, заявил, что в целом согласен с ним, поахал по поводу того, как Черчилль встретил Бора, добавив, что Черчилль часто ведет себя так, когда ему излагают новую идею. Я уверен, продолжал президент, что атомная энергия создает великие возможности как для добра, так и для зла, она поможет международному сотрудничеству и даже откроет новую эру в истории. Он, по-видимому, считал, что со Сталиным нужно вступить в контакт по этому вопросу. Заверения Рузвельта привели Бора в экстаз, особенно когда президент заверил, что поднимет этот вопрос на предстоящей встрече с Черчиллем».

О чем они говорили на очередной встрече – неизвестно, но подписанное в ходе нее 19 сентября 1944 г. соглашение более чем красноречиво:

«1. Предложение о том, чтобы информировать мир о «тьюб аллойз» (так именовались работы по созданию атомного оружия. – Н. Я.) с целью достижения международного соглашения для контроля над ним, отвергается. Дело следует считать в высшей степени секретным, а когда «бомба» будет готова, ее можно, по зрелому размышлению, использовать против японцев, которых следует предупредить, что бомбардировки будут продолжаться вплоть до их капитуляции.

2. После поражения Японии США и Англия будут полностью сотрудничать в разработке «тьюб аллойз» для военных и гражданских целей, если это не будет прекращено совместным соглашением.

3. Следует провести расследование деятельности проф. Бора и принять меры, с тем чтобы он не допустил утечки информации, особенно русским».

Так и кончились странствования прекраснодушного Бора в высших политических сферах США и Англии, к нему приставили шпиков.

Рузвельта занимало не международное сотрудничество в области атомной энергии, а практическое применение «бомбы». Примерно в это время Стимсон после встречи с ФДР записал в своем дневнике: «Необходимо органически ввести Россию в лоно христианской цивилизации… Возможно использование С-1 в этих целях»68. Отточия Стимсона. Под С-1 было зашифровано атомное оружие.

Компетентный американский исследователь М. Шерри, подводя итоги бесед Стимсона с ФДР, замечает: «Атомная бомба, объяснял Стимсон, может дать Вашингтону надлежащую силу… Очевидно, он считал, что Советы ослабят свой контроль в Восточной Европе или либерализируют свой строй… Президент «сказал, что согласен с ним», но ФДР, по-видимому, не вводил Стимсона дальше в свои мысли по поводу атомной дипломатии… Быть может, он разделял желание Черчилля, используя это оружие, побудить Москву к дипломатическим уступкам»69.

Р. Даллек, в свою очередь, рассуждает на уровне знаний о политике Рузвельта, накопившихся к концу 70-х годов: «Рузвельт по-прежнему ничего не сообщал русским об атомной бомбе. В середине марта 1945 года он и Стимсон согласились, что до применения бомбы в августе ему придется решить, нужно ли сохранить англо-американскую монополию или ввести систему международного контроля. Поскольку ко второй неделе апреля он не принял никаких мер в пользу второй альтернативы, представляется разумным заключить, что он хотел воздержаться от разделения контроля с русскими, пока он не уверится в их готовности сотрудничать в других международных вопросах. Атомная бомба теперь, по всей вероятности, представлялась самым лучшим средством обеспечения этого»70.

Несмотря на красноречие американских исследователей жизни и деятельности ФДР, по поводу этих вопросов едва ли возможно категорическое суждение, при жизни Рузвельта атомное оружие не было создано. К категории гипотетических решений относится и представление Рузвельта на исходе его жизни о будущей роли Китая.

То, что Рузвельт видел Китай в системе «баланса сил», сомнений не вызывает. «Наша политика, – заявил он государственному секретарю Э. Стеттиниусу в марте 1945 года, – основывается на убеждении, что, несмотря на временную слабость, возможность революции и гражданской войны, 450 млн. китайцев со временем объединятся, модернизируют страну и станут самым важным фактором на всем Дальнем Востоке». До этого было далеко, тогда ФДР должен был считаться с положением в Китае.

Он прямо спросил генерала Д. Стилуэлла, командовавшего американским контингентом в Китае: «Сколько продержится Чан Кайши?» «Повторение майского натиска (японского наступления. – Н. Я.) может привести его к краху», – ответил генерал. Президент объявил: «Тогда подыщем другого человека или группу людей, которые будут править». «Они, вероятно, ищут нас», – вставил Стилуэлл. «Да, – ответил Рузвельт, – они придут к нам»71. Речь шла о маоистах. Американское посольство в Китае в конце февраля 1945 года настаивало на оказании помощи не только Чан Кайши, но и им, «дабы удержать коммунистов на нашей стороне, а не бросать их в объятия России»72. ФДР на том этапе, однако, считал, что США должны употребить все усилия в пользу объединения Китая под «коалиционным правительством» с включением в него маоистов. В этом направлении действовали его представители в Китае, в первую очередь П. Хэрли. Тем не менее в марте 1945 года ФДР подверг расспросам с пристрастием синолога журналиста Т. Уайта, допытываясь, что китайские коммунисты – «маргариновые» или «настоящие», правят ли ими русские73.

В описанном контексте, вероятно, уместно оценивать подход ФДР к сотрудничеству с СССР, как проявившийся в Ялте. В конгрессе он был категоричен, наедине с А. Берли заметил, воздев руки по поводу решений конференции: «Адольф! Я не говорю, что они хороши. Но я сделал все, что мог»74. На заседании правительства президент прибег, мягко говоря, к мистификации, рассуждая о встречах со Сталиным в Ялте. Дж Бирнс вежливо усомнился в суждениях президента, а Ф. Перкинс, пробывшую уже 12 лет министром, осенило: «Президент говорил нам то, что нам надлежало знать… другими словами, имея дело с правительством, он постоянно помнил, – кто-то из нас может проболтаться»75.

И еще одна грань сотрудничества ФДР с Советским Союзом обнаруживается в самые последние дни его жизни.

XIII

По горячим следам за Тегераном в конце декабря 1943 года в Москву явился Донован реализовать сотрудничество с СССР в области разведки. Время военное, и все вопросы были решены очень быстро. Донован был принят руководителями советской разведки, которым он сообщил, что уполномочен договориться об обмене соответствующими миссиями с СССР. Решили, что в Вашингтон направят 7 советских офицеров разведки, Донован выговорил разрешение, чтобы миссия УСС в Москве насчитывала 19 человек.

Донована для порядка, как пишет Гарриман, откровенно спросили, «руководствовался ли Донован, приехав в Москву, только желанием установить сотрудничество или у него было кое-что еще на уме. С ледяным негодованием Донован ответил, что иных намерений у него нет». Ладно, пусть будет так. С наилучшими пожеланиями Донована посадили в самолет и отправили в Соединенные Штаты.

Прошел январь, февраль 1944 года – советская миссия все ждала, а 15 марта Гарриман получает телеграмму Рузвельта: «Пожалуйста, сообщите маршалу (Сталину. – Н. Я.) при первой возможности, что по чисто внутренним (американским. – Н. Я.) причинам, которые он поймет, неуместно в это время обмениваться указанными миссиями». Гарриман был уязвлен – тогда чего стоят его бесконечные жалобы о мнимом нежелании русских сотрудничать.

Он обращается к президенту: «Впервые нам удалось здесь проникнуть в один из разведывательных органов Советского правительства, и я убежден, что это явится острием клина для более тесных отношений с другими органами, если мы будем сотрудничать. У меня просто нет слов, чтобы подчеркнуть мое убеждение, что, если мы закроем дверь к сотрудничеству в этой области с Советским правительством после проявленного им духа сотрудничества и доброй воли, это неблагоприятно скажется на других аспектах наших отношений с СССР.

Мы достигли очень позитивных результатов в переговорах с советским штабом ВВС в отношении «челночных» бомбардировок… Поскольку мы просим в связи с этими операциями въезда в СССР свыше 1 тыс. человек, я не знаю, как мне удовлетворительно объяснить Молотову или Сталину, почему горстке советских официальных лиц не разрешен въезд в США».

29 марта 1944 г. Рузвельт подтвердил отказ. «Верх глупости, – вздыхал Гарриман спустя десятилетия. – План обмена (разведывательными миссиями. – Н. Я.) в конце концов был предложен не русскими, а объединенным комитетом начальников штабов в Вашингтоне и утвержден президентом… Впоследствии я узнал, что главными виновниками изменения точки зрения президента были Эдгар Гувер и адмирал Леги»76.

ФДР не желал передоверять чинам из УСС важнейшие контакты с Москвой. По многим причинам, одна из которых – его личным посланиям веры больше.

30 марта 1945 г. начальник генерального штаба Красной Армии генерал армии А.И. Антонов довел до сведения генерала Маршалла: «20 февраля от него было получено сообщение о том, что «немцы создают на Восточном фронте две группировки для контрнаступления: одну в Померании для удара на Торн и другую в районе Вена, Моравска Острава для наступления в направлении Лодзь. При этом южная группировка должна была включать 6-ю танковую армию СС. Аналогичные сведения были мною получены 12 февраля от главы армейской секции английской военной миссии полковника Бринкмана». Бои в марте не подтвердили сообщенного Маршаллом – «основная группировка немецких войск, включавшая и 6-ю танковую армию СС, была сосредоточена не в Померании и не в районе Моравска Острава, а в районе озера Балатон, откуда немцы вели наступление с целью выйти к Дунаю и форсировать его южнее Балатона». Антонов предупреждал: «Не исключена возможность, что некоторые источники этой информации имели целью дезориентировать как Англо-Американское, так и Советское командование» и отвлечь внимание Советского командования от того района, где «готовилась немцами основная наступательная операция на Восточном фронте». Маршаллу сообщается об этом, писал Антонов, чтобы он «мог сделать соответствующие выводы в отношении источника этой информации».

Коль скоро сражение у озера Балатон уже опрокинуло англо-американские ориентировки, Черчилль поспешил написать Сталину: «Гитлер попытается продолжить войну путем смертельной борьбы в Южной Германии и Австрии с возможным контактом через Альпы со своей армией в Северной Италии. Безжалостное и упорное сражение в Будапеште, а сейчас у озера Балатон вместе с другими приготовлениями подкрепляют эту мысль». Отвлечение сил Красной Армии на юг создало бы иную обстановку на берлинском направлении, а о взятии Берлина западными союзниками и хлопотали ФДР и Черчилль. Как известно, план создания гитлеровцами «Альпийского редута» был химерой и едва ли принимался всерьез. В послании Черчилля химера облекалась плотью – ссылками, помимо прочего, на то, что за «редут» будут-де драться немецкие войска, находившиеся в Северной Италии.

Но как Черчиллю, так и Рузвельту было отлично известно, что к этому времени далеко продвинулись переговоры через миссию УСС в Берне о капитуляции именно этой немецкой группировки перед западными союзниками. Сепаратные переговоры за спиной СССР, давшие возможность гитлеровцам перебрасывать войска на восток, вызвали обмен резкими посланиями между Сталиным и Рузвельтом.

1 апреля Рузвельт писал: «Никаких переговоров о капитуляции не было», речь шла лишь об установлении «контакта с компетентными германскими офицерами». 3 апреля Сталин указал: «Надо полагать, что Вас не информировали полностью». Он подчеркнул, что переговоры были и в результате них на Западном фронте немцы на деле прекратили войну. «Мне непонятно также, – продолжал Сталин, – молчание англичан, которые предоставили Вам вести переписку со мной по этому неприятному вопросу, а сами продолжают молчать», и заключил: «Минутная выгода, какая бы она ни была, бледнеет перед принципиальной выгодой по сохранению и укреплению доверия между союзниками». 5 апреля Рузвельт повторил, что переговоров не было, а «имеющиеся у Вас об этом сведения, должно быть, исходят из германских источников, которые упорно старались вызвать разлад между нами». Президент выразил крайнее негодование советскими информаторами «в связи с таким гнусным, неправильным описанием моих действий или действий моих доверенных подчиненных».

На что 7 апреля Сталин ответил, что советские информаторы – «очень честные и скромные люди, которые выполняют свои обязанности аккуратно и не имеют намерения оскорбить кого-либо». Сталин сослался на историю с немецким наступлением у озера Балатон, в котором участвовало до 35 дивизий, в том числе 11 танковых. «Это был один из самых серьезных ударов за время войны, с такой большой концентрацией танковых сил. Маршалу Толбухину удалось избегнуть катастрофы и потом разбить немцев наголову, между прочим, потому, что мои информаторы раскрыли, правда, с некоторым опозданием, этот план немцев». В последнем послании от Рузвельта, полученном в Москве 13 апреля, утверждалось, что бернский инцидент «поблек и отошел в прошлое, не принеся какой-либо пользы», и вообще президент отнес его к разряду «незначительных недоразумений».

XIV

В конце марта 1945 года донельзя измотанный президент отправился отдыхать в Уорм-Спрингс. Накануне отъезда, 27 марта, он направил судостроительной компании телеграмму по поводу спуска на воду нового грузового судна: «Надеюсь, что корабль, носящий столь почетное имя «Марджери А. Лихенд», будет счастливо плавать и всегда приходить в спокойные гавани». Долг прошлому, а что в будущем? После отдыха? К 20 апреля он собирался вернуться в Вашингтон, оттуда выехать в Сан-Франциско, где 25 апреля открывалась конференция Объединенных Наций. Он с привычным энтузиазмом осматривал «свой» Уорм-Спрингс. Прогулки в автомобиле, планы благоустройства курорта.

9 апреля черный «кадиллак» остановился у бензозаправочной станции в нескольких километрах от Уорм-Спрингса. Малый, бросившийся протирать стекла машины, не удержался похвастать: он только что видел Рузвельта. Женщины – одна за рулем, другая рядом – переглянулись, парню невдомек, что официально президент пребывает в Вашингтоне. Они поторопились отъехать и скоро узнали указанное место. На обочине два «линкольна». Женщины пересели в первый. С заднего сиденья улыбался ФДР. Он пригласил их погостить: Люси Рутерферд и ее новую приятельницу художницу Елизавету Шуматову. Года за два до этого ФДР подарил свой портрет Люси. Теперь он выразил желание, чтобы написали еще один портрет, почему-то в подарок единственной дочери Люси. Для этого и приехала Шуматова. Она предусмотрительно прихватила с собой фотографа, русского эмигранта Н. Роббинса, едва ли у ФДР хватит времени позировать.

На следующее утро кабинет в «маленьком Белом доме» превратился в фотостудию. Роббинс, ловя выражение лица президента, старался разговорить его, засыпал президента вопросами о Ялте, там он когда-то учился в школе. ФДР сказал, что Ялта выглядит плохо, очень плохо. Немцы разрушили город. Роббинс, все еще озлобленный революцией 1917 года, выкинувшей его с Родины, заметил: «Вы уверены, что это дело рук немцев? Может быть, развалины остались от большевиков?» ФДР как-то странно взглянул на него и промолчал. Затем Рузвельт попросил снять г-жу Рутерферд. Фотограф вступил в разговор с ней, добившись, что ее темно-серые глаза осветила сдержанная теплота. «Я видел две такие улыбки в моей жизни, – воскликнул он, – Мона Лиза Леонардо да Винчи и г-жа Рутерферд»77.

Отдых президента продолжался, теперь рядом внимательная, понимающая и доброжелательная слушательница Люси. Но дела! Обычный бумажный поток.

5 апреля Черчилль в послании Рузвельту настаивает: «Я считаю делом величайшей важности – обе наши страны должны именно сейчас занять твердую и резкую позицию» в отношении СССР. Черчилль, как обычно, торопился, что и подметил ФДР. На другой день он ответил: «Через несколько дней наши армии займут такие позиции, которые позволят нам быть «тверже», чем раньше это представлялось выгодным для военных усилий».

Еще послание Черчилля. Премьер просит санкционировать резкую речь в палате общин против СССР. Рузвельт 11 апреля набрасывает короткое ответное послание: «Я склонен преуменьшать общую проблему Советов, насколько это возможно, ибо такие проблемы в той или другой форме возникают каждый день. Большинство из них улаживается, как в случае со встречами в Берне. Однако мы должны быть твердыми, и до сих пор наш образ действия был правильным»78. Последний документ (оригинал не найден) по международным вопросам, вышедший из-под пера президента… В нем как бы звучали слова ФДР, сказанные друзьям незадолго до смерти: «Да, я устал. И так же чувствовали бы себя вы, если бы вам пришлось потратить последние пять лет, пытаясь вкатить Уинстона в тачке на крутую гору».

Почта 12 апреля запоздала. ФДР безмятежно болтал с Люси. Б. Хассетт осведомился у президента, подпишет ли он бумаги утром или отложит на вторую половину дня. «Нет, давай их сюда, Билл». Рузвельт ставил размашистую подпись у громадного камина, Хассетт терпеливо стоял рядом, ожидая окончания процедуры. ФДР не умолкал ни на минуту: «Ну вот, типичный документ госдепартамента. Ни о чем!»

Рузвельт улыбнулся и, молодецки подмигнув Люси, повторил свою излюбленную шутку: «Так я и делаю законы». Он подписал закон о продлении срока действия товарно-кредитной корпорации. Около часа дня Хассетт ушел, оставив несколько документов, которые Рузвельт хотел прочитать.

Рузвельт принялся за марки. Он осмотрел японские марки, выпущенные для оккупированных Филиппин, рассортировал их. Позвонил в Вашингтон, напомнив министру почт Ф. Уокеру о его обещании прислать образцы нового выпуска американских марок в связи с конференцией в Сан-Франциско. Президент был в отличном настроении.

Вошла Елизавета Шуматова продолжить работу над портретом. Шуматова установила мольберт. Мягкие лучи раннего в этих местах летнего солнца освещали комнату, блики от отделанных стеклом панелей бросали причудливый свет. Рузвельт погрузился в чтение, художница спокойно работала. У окна сидела Люси, на кушетке напротив – племянница Рузвельта Сакли. Другая племянница – Делано, мягко ступая, наполняла вазы цветами.

Внесли столик для ленча. Рузвельт, не поднимая глаз от бумаг, сказал Шуматовой: «Нам осталось пятнадцать минут». Она кивнула и продолжала писать. Профессионально художница отметила: Рузвельт выглядел удивительно хорошо. Он закурил, затянулся. Внезапно он потер лоб, потом шею. Голова склонилась. Рузвельт побледнел и проговорил: «У меня ужасно болит голова». То были его последние слова. Он потерял сознание и скончался через два часа.

Люди, работавшие рядом и любившие президента, не могли опомниться – смерть пришла внезапно. Никто в семье и среди близких не ожидал, что Рузвельт так уйдет из жизни. В Уорм-Спрингсе не было личного врача президента Макинтайра, пребывала в Вашингтоне и Элеонора, занятая своими общественными и государственными обязанностями супруги президента. Тогда в печать, конечно, не просочились сведения о том, что Люси была в Уорм-Спрингсе…

В маленьком коттедже остановилась жизнь, только непрерывно работали телефоны. Должны были срочно съехаться Рузвельты, высокопоставленные лица из Вашингтона.

Г. Талли молча поцеловала мертвого Рузвельта в лоб и тихо заплакала с Сакли и Делано. У коттеджа выла Фала. А спидометр черного «кадиллака» наматывал милю за милей. Роббинс несколько часов так и не решался спросить двух заплаканных женщин впереди, почему они в мгновение ока покинули Уорм-Спрингс. Только секретная служба сохранила присутствие духа. Агентов немедленно откомандировали от членов семьи Рузвельта, включая внуков, и направили охранять президента Трумэна.

Около полуночи в Уорм-Спрингс приехала Элеонора. Она стремительно обняла Делано и Сакли и попросила точно рассказать, как все это случилось. С сухими глазами она выслушала сбивчивую речь всхлипывающей Делано. Тут выплыло и пребывание Люси в день кончины президента рядом с ним, ее тайные посещения Белого дома. Вдова сидела бесстрастно, не выдав ни словом, ни жестом своих эмоций. Через несколько лет в книге «Это я помню» Элеонора напишет: «Быть может, он был бы более счастлив с женой, которая совершенно не критически относилась бы к нему. Таковой я не могла быть, и ему приходилось искать этих качеств в других людях. Но я иногда подталкивала его, хотя это не всегда приветствовалось. Я была одной из тех, кто служил его целям»79.

Скорбь, однако, не могла притупить острое любопытство друзей и близких к Элеоноре в тот апрель 1945 года. Им хотелось знать, любила ли она усопшего. Элеонора многократно при жизни Рузвельта заверяла приятельниц, что с 1918 года, когда вскрылась связь с Люси, она разлюбила его, сохранив уважение. Слушательницы не верили и думали, что не верила и рассказчица. Видели: когда тело Рузвельта всего на одну ночь доставили в Белый дом, Элеонора попросила открыть гроб, сняла обручальное кольцо и вложила его в руку покойного. Отметили: на похоронах она носила только одно украшение – золотую брошку, подаренную ей Рузвельтом в день бракосочетания.

Со смертью Рузвельта ушла в прошлое целая эпоха в американской истории. Траурный кортеж проследовал через Вашингтон. На улицах стояли молчаливые, печальные толпы. Жители столицы провожали в последний путь президента. Журналист Дж Ранон слышал, как какой-то мужчина скорбно сказал: «Да, он очень страдал. Где-то я прочитал, что он сражался бы еще лучше, но цепи тяготили его». Вспоминались тяжелые ортопедические приборы, которые Рузвельт носил почти 25 лет…

Официальное заключение о смерти – кровоизлияние в мозг, тело не вскрывали и не выставляли для прощания. «Поскольку причина смерти была очевидной, – пишет один из биографов Рузвельта, – семья не видела причин, по которым в военное время следовало затевать пышную и продолжительную церемонию похорон. В результате стали распространяться глупые слухи, некоторые из них циркулируют по сей день: «ФДР застрелился, его застрелили, он упал со скалы и даже не умер, а был заперт в сумасшедший дом как безнадежно больной».

15 апреля в саду Гайд-парка тело Рузвельта было предано земле. Похороны были простыми. Батальон солдат, трехкратный ружейный салют. Сияло ослепительное солнце, плохо гармонировавшее с трауром. Один из старых друзей Рузвельта заметил: «Ему понравилось бы это. Он любил ясные, бодрые весенние дни. Он любил жизнь». Надгробный памятник был сооружен в точном соответствии с указаниями ФДР, сделанными еще в 1937 году: «На моей могиле поставить в направлении с востока на запад простой белый памятник без резьбы или украшений. Длина 8 футов, ширина 4 фута, высота 3 фута. Основание памятника все из мрамора, выступающее из-под него на 2 фута и не выше 6 дюймов от земли. Надеюсь, что моя дорогая жена по ее смерти будет похоронена здесь же. На памятнике никаких надписей, кроме следующей выбитой на его стороне, обращенной к югу: Франклин Делано Рузвельт 1882 – 19… Анна Элеонора Рузвельт 1884 – 19…».

Рузвельт оставил состояние в 1941 тысячу долларов плюс страховые полисы на 562 тыс. долл. в пользу «Уорм-Спрингс фаундейшн». Основная часть состояния пошла Элеоноре с передачей по ее смерти детям.

По завещанию Гайд-парк перешел государству.

XV

В ту зиму и весну 1945 года в логове фашистского зверя – Германии по утрам бледный рассвет на востоке пронизывали огненные вспышки. Советские солдаты вступили на землю Германии, чтобы очистить ее от гитлеровской нечисти. Приближался конец фашистской ночи. В Берлине, в бункере имперской канцелярии, Гитлер, страшась настоящего, говорил о прошлом. Мартин Борман прилежно записывал. Эти записи, впервые опубликованные в 1959 году, составили так называемое политическое завещание Гитлера.

В деятельности Франклина Д. Рузвельта Гитлер видел одну из основных причин надвигавшейся гибели «тысячелетнего рейха». 4 февраля 1945 г., в день, когда Борман взялся за перо, Гитлер объяснил своим приближенным: «Этот оевреившийся полуамериканец, пьяница» Черчилль «способен лишь выполнять приказы сумасшедшего Рузвельта». 7 февраля Гитлер выразил желание «поговорить о том чудовище, которое именует себя Соединенными Штатами. Нет для них иного названия, кроме как чудовище! В то время как вся Европа, их мать, отчаянно сражается, чтобы остановить большевистскую угрозу, Соединенные Штаты под руководством оевреившегося Рузвельта не нашли ничего лучшего, как поставить свои сказочные ресурсы на службу этим азиатским варварам, которые только и думают, как бы придушить их».

24 февраля Гитлер размышлял вслух о германо-американских отношениях. Он настаивал, что «война против Америки – трагедия». Гитлер дал собственную интерпретацию минувших событий. «В результате одного из странных стечений обстоятельств, в то время как я взял власть в Германии, Рузвельт, еврейский избранник, стал во главе Соединенных Штатов. Без евреев и без этого их лакея положение вещей было бы иным». Оказывается, если под руководством национал-социалистов Германия успешно вышла из мирового экономического кризиса, то «США достигли лишь посредственных результатов под руководством Рузвельта и его еврейских советников. Провал «нового курса» в значительной степени объясняет их стремление к войне».

Гитлер выразил твердую уверенность, что «не пройдет много времени, как американцы поймут, что Рузвельт, которого они обожают, как идола на глиняных ногах, этот подпавший под пяту евреев человек, на деле – злоумышленник как с точки зрения США, так и всего человечества». В порыве ярости Гитлер не жалел слов в адрес Рузвельта. «Ведь это крайний идиотизм, когда преступник Рузвельт толкнул американцев в центр грызни. Конечно, он цинично воспользовался их невежеством, наивностью и легковерием. Он заставил американский народ смотреть на мир глазами евреев»80. Бешеная брань фашистского маньяка – лучший аттестат Франклину Д. Рузвельту. Нет ничего удивительного в том, что злодеи, забившиеся в бункер, страстно желали смерти президента.

В начале апреля 1945 года настольной книгой в бункере имперской канцелярции была «История Фридриха Великого». Гитлер и Геббельс проливали слезы над страницами, где рассказывалось, как во время Семилетней войны смерть российской императрицы Елизаветы чудодейственно спасла Фридриха. Коалиция его противников пришла в расстройство, и Фридрих не покончил с собой, как намеревался. Эту историю не уставал рассказывать Геббельс при ежедневных выездах на фронт. Некоему штабному офицеру-скептику, спросившему: «А какая царица умрет сейчас?» – он ответил, что у судьбы богатый выбор. 13 апреля радио принесло весть о кончине Франклина Д. Рузвельта. Это вызвало неистовый восторг в сумраке бункера. Нацистский министр Шверин фон Крозиг при этом известии «почувствовал, будто крылья ангела истории просвистели в комнате». Геббельсу сообщили о смерти президента поздней ночью, когда он вернулся с фронта. Он застыл на ступенях разбитого здания министерства пропаганды, освещенного пожаром – шел массированный налет на Берлин. Геббельс потребовал принести «лучшего шампанского» и дрожащим от радости голосом возгласил: «Вот поворотный пункт. Это как смерть царицы во время Семилетней войны». Он говорил Гитлеру: «Мой фюрер! Я поздравляю вас. Рузвельт умер. Звезды указывают, что вторая половина апреля станет для вас поворотным пунктом. Сегодня пятница, 13 апреля. Это и есть поворотный пункт»81. Астрологам было поручено составить гороскоп для фюрера. Они должным образом подтвердили: победа за фашистской Германией. Гитлер приказал германским дивизиям на Эльбе отойти к Берлину, дабы облегчить «столкновение» советских и американских войск.

Дальнейшее известно. Встреча частей 1-го Украинского фронта с американскими войсками в Торгау на Эльбе ознаменовала собой демонстрацию боевого содружества Советского Союза и Соединенных Штатов.

Эпилог: вторая жизнь ФДР

Не прошло и месяца со дня смерти Франклина Д. Рузвельта, как один из его ближайших соратников, посол А. Берли, сказал вещие слова на церемонии в память покойного президента: «У великих людей две жизни: одна – когда они работают на земле, вторая начинается со дня их смерти и продолжается, пока их идеи и воззрения сохраняют силу. В этой, второй, жизни прежние концепции неограниченно по времени влияют на людей и события. Теперь, спустя всего месяц после его смерти, мы уже видим начало второй и, возможно, куда более великой жизни Рузвельта. Никто из нас не может предвидеть, к каким результатам это приведет»1.

Теперь мы видим, конечно, более отчетливо генеральное направление эволюции интерпретации жизни и деятельности ФДР. Спектр оценок в США жизни и деятельности Франклина Д. Рузвельта очень широк. Выдающийся руководитель американских коммунистов У. Фостер нашел, что Рузвельт «стремился к мирному сосуществованию с Советским Союзом», а также «был сторонником мира во всем мире».

При всем этом, разъяснял У. Фостер, мастер глубокого марксистского анализа, «Рузвельт был капиталистом, либералом, миллионером, и его политика в конечном итоге была очень выгодна монополистическому капиталу. Проведенные им в соответствии с «новым курсом» реформы были строго ограничены рамками капиталистической системы и, вне всякого сомнения, помешали воинственно настроенному рабочему классу добиться более радикальных реформ и организовать широкую рабочую партию. К этому и сводилась главная задача «нового курса» Рузвельта»2.

На закате жизни, в декабре 1944 года, сам ФДР на очередной пресс-конференции откровенно ответил на вопрос, будет ли возвращение к «новому курсу» после войны: «Нет, нет и еще раз нет. Следует держаться слегка слева от центра». «Так где же стоите вы, господин президент?» «Я нахожусь немного левее Центра». Только указанный «центр» в американской политической жизни постоянно смещался вправо. Но и в этих условиях ФДР находил трудным сохранять свою позицию.

Он заметил доверенному советнику во время ответственного совещания: «Выйди на минутку из комнаты, а затем окажи на меня давление слева. Я не смогу удержаться, если не получу толчка с противоположного направления».

Трумэн считал себя продолжателем дела Рузвельта. Наделенный добродетелями истового баптиста, он не забывал, что политическую жизнь ему в Белом доме дала смерть ФДР. С. Розенман, которого Трумэн унаследовал советником от Рузвельта, подметил: «Трумэн прекрасно помнил обстоятельства своего прихода к власти. Каждый раз, когда ему нужно было сделать тот или иной шаг, он спрашивал себя: «Как бы Рузвельт поступил? Счел бы он это правильным?» Он повесил на стену кабинета портрет Рузвельта и часто говаривал мне: «Я пытаюсь делать то, что понравилось бы ему». Он говорил мне это, ибо знал – я знал, что понравилось бы Рузвельту. Это продолжалось до выборов 1948 года, после которых он никогда больше так не говорил. Теперь он стал президентом сам по себе, победив в ожесточенной борьбе. Я уверен – он по-прежнему часто думал о президенте Рузвельте, но отнюдь не с точки зрения: что бы ФДР сделал?»3.

Хотя Трумэн определенно понимал, что на выборах 1948 года в какой-то мере восстановилась рузвельтовская коалиция, он был уверен, что ее разнородные элементы пошли за ним («справедливый курс» выше «нового курса»), а не за стратегами эры ФДР. В 1948 году он написал: «Слова этих болтунов – Томми Коркорана, Гарольда Икеса, Клода Пеппера – стоят меньше, чем слова Джимми Рузвельта. Все профессиональные либералы интеллектуально нечистоплотны. Это суровое обвинение, но столь же истинное, как Десять заповедей. Профессиональные либералы незнакомы ни с Десятью заповедями, ни с Нагорной проповедью. Такова же в своем большинстве семья Рузвельта»4. Да, не подошли в послевоенном мире те, кто вместе с Рузвельтом дрался за «новый курс» в 30-е годы.

Времена менялись, а Трумэн, видимо, не понимал, что он был среди тех, кто, преклоняя колени перед идейным наследием ФДР, на деле пускал его по ветру. С учетом этого трумэновские ламентации после поражения демократической партии на выборах 1952 года поражали непониманием связи причин и следствий. «Многие в нашей стране, – объяснил тогда Трумэн газетчику, – не знают, что это такое – республиканцы у власти, и, быть может, для них полезно испытать это… Тем самым этим людям небесполезно прочувствовать, что пытались сделать для них президент Рузвельт и я»5. Он, оказывается, полагал, что существовала ось в политике Ф. Рузвельт – Г. Трумэн!

Как бы ни была искусственна такая конструкция, в 50-е годы президент-генерал Д. Эйзенхауэр выставил воинство бизнеса против форпостов, поставленных в США администрацией Рузвельта. Не в том смысле, конечно, что он атаковал социальное и иное законодательство, вошедшее в плоть и кровь страны. Сделать это, отнять завоевания «нового курса» было совершенно невозможно. Эйзенхауэр и К° видели свою задачу в том, чтобы пресечь «ползучий социализм», как именовали политические недоучки реформы ФДР. В послесловии к своим двухтомным мемуарам Эйзенхауэр откровенно и с чувством признался, что все его президентство (1953–1961 гг.) должно дать ответ только на один вопрос – ратифицирует ли американский народ политику Рузвельта или отвергнет проделанное им.

Если соотечественники отвернутся от ФДР, тогда «будущее увенчает лаврами мою администрацию как первый решительный разрыв с политической философией десятилетий, восходящих к 1933 году. Тогда два моих срока пребывания на посту президента войдут как одни из наиболее значительных периодов за всю отечественную историю». Если американцы этого не сделают, тогда «рост патернализма до уровня мелочной регламентации настолько ужесточит точку зрения будущих историков, что наше пребывание у власти сочтут как лишь незначительное препятствие на пути развития тенденций, возникших в 1933 году с новым курсом»6. Эйзенхауэр, естественно, считал вмешательство государства в экономику и социальные проблемы по-рузвельтовски анафемой. Это бесспорно, как и ясно то, что в ведении государственных дел он постоянно оглядывался на исполинскую тень ФДР.

На то были веские основания, помимо личных мотивов Эйзенхауэра. Шесть из восьми лет его администрации конгресс контролировали демократы, что было веским напоминанием – рузвельтовская коалиция жива. В десятую годовщину со дня смерти Рузвельта в Капитолии выступили 23 сенатора, отметившие вклад ФДР в историю США и мира. Сенатор П. Дуглас напомнил, что именно Рузвельт «высмотрел никому не известного подполковника, назначил его командовать войсками в Европе, тем самым поставив Дуайта Д. Эйзенхауэра на дорогу к славе». В палате представителей заслуги покойного президента превознесли десятки ораторов, один из которых, конгрессмен Б. О’Хара, нашел: «Как пророк Исайя явился в несчастный Израиль, чтобы вывести страну из бедствий и отчаяния и поднять ее до высот веры, мужества и достойного братства, так в наши дни Франклин Делано Рузвельт пришел к страждущим в городах и весях». Он, наделенный «великой душой», достиг многого, хотя «каждое его физическое движение сопровождалось такой страшной болью, какую разве испытывал только Христос, прибитый жуткими гвоздями к кресту»7. Канонизация ФДР как человека началась, а вместе с ней пошло приспособление его; идей к текущим нуждам.

Сын Ф. Рузвельта, тогда конгрессмен Дж Рузвельт, в предисловии к сборнику критических статей о современной американской политике писал в 1962 году: «Лично я считаю, что многие идеи, касающиеся ведения как внешних, так и внутренних дел, были идеями, рожденными для других времен и для других»; проблем. Значительное число этих идей восходит к новому курсу. Ныне идеи и политические концепции, которые когда-то волновали и соответствовали нуждам момента, превратились в затасканные клише, формальность и пустые лозунги»8. Парадоксально, но факт: Джеймса Рузвельта в США раскритиковали за сборник этих статей. «Как изменились времена! – восклицал публицист Дж Ласки. – В 1962 году конгрессмен Рузвельт попал под огонь ожесточенной критики со стороны консерваторов за «левые» взгляды, выраженные в отредактированной им книге «Либеральные статьи»9. В США даже изменилась терминология при трактовке президентства Рузвельта. Один из биографов ФДР, Дж Гантер, еще в 1950 году заметил: «Некий проницательный либерал сказал: «Новый курс – всего-навсего попытка полуиспеченных социалистов спасти капитализм для тупых капиталистов»10. (Следует отметить, что это говорилось до того, как в языке приличного общества обтекаемые идиомы «свободное предпринимательство», «управление» заменили термины «капитализм» и «капитал».)

Социальный смысл деятельности ФДР – упрочение капитализма – определенно затушевывался, он представлялся как «президент всего народа». Под этим углом зрения американцам на всевозможных опросах, проведенных в США, предлагалось высказаться по поводу места ФДР в истории страны. По опросу в начале 1946 года «самый великий» из четырех президентов: Рузвельт – 39 процентов, Линкольн – 37, Вашингтон – 15, Вильсон – 5, не дали ответа 4 процента11. Опрос через десять лет, в 1956 году, дал примерно туже картину12.

В 1948 году профессор А. Шлезингер опросил на этот счет, 55 ведущих специалистов американской истории. Они выделили шесть «великих» президентов в таком порядке Линкольн, Вашингтон, Рузвельт, Вильсон, Джефферсон, Джексон13. Опрос через четырнадцать лет, в 1962 году: на этот раз 75 ученых-историков дали аналогичный ответ о месте ФДР14. Очень поучительно. Открывая первую кампанию по выборам в президенты, Рузвельт как-то заметил: «Судите обо мне по моим врагам». Профессор С. Браун, указав, что эти слова можно считать эпитафией ФДР, написал: «В конце жизни он не изменил бы ни одной буквы в них»15.

Кто они, враги? В 1970 году известный в масштабах штата Огайо 68-летний юрист С. Форд объяснял: «Самое худшее, что постигло нашу страну, – Франклин Д. Рузвельт. Он привел нас к катастрофе». Этот Форд, державший на столе в своей конторе револьвер, вместе с большим жюри возложил ответственность за убийство четырех студентов в Кентском университете 4 мая 1970 г. на демонстрантов, а не на расстрелявших их национальных гвардейцев. Он присовокупил: «Нашу проклятую страну не успокоить, если не приказать полиции стрелять и убивать. Я согласен с «обычным» мнением большинства в районе Кента: «почему гвардейцы не перестреляли их больше»16. Такие, как Форд, ничему не научились…

Конечно, такая точка зрения – редкость, но споры о ФДР продолжаются.

Среди критиков ФДР был президент США Джон Ф. Кеннеди.

Генезис более чем прохладного отношения молодого Дж Кеннеди к президенту Рузвельту – эхо распрей отца с ФДР. Во всяком случае, когда в апреле 1945 года Джозеф Кеннеди узнал о смерти Рузвельта, он не очень огорчился, доверительно написав одной из дочерей: «Это, несомненно, великое благо для страны». Со своей стороны, лейтенант флота Дж Кеннеди, по собственным словам, «совершенно не переживал случившееся».

Но стоило Дж Кеннеди начать восхождение по политической лестнице – с избрания конгрессменом в 1946 году, как он, хотя и не сразу, а постепенно, но основательно осознал: преуспеть в те годы с мандатом демократической партии можно, только ссылаясь по мере надобности на ФДР. Капитолийские годы Дж Кеннеди падают на подъем «холодной войны». Естественно, он проводил резкое различие между тем, что нужно и что не нужно в духовном богатстве Рузвельта: если и заговаривал о внешней политике ФДР, то обычно без похвалы, а по поводу Ялтинской конференции – всегда уничижительно. Методы и цели внутренней политики Рузвельта он хвалил, хотя нередко очень сдержанно.

Вдова ФДР Элеонора в эти же годы почиталась американскими либералами держательницей священного рузвельтовского огня реформ и заботы о «забытом человеке». Она с большим подозрением относилась к искренности Дж Кеннеди, когда он превозносил ее покойного супруга. В 1960 году Элеонора никак не могла смириться с тем, что недоношенные башмаки ФДР может надеть молодой Дж Кеннеди. В начале избирательной кампании она высказалась начистоту по поводу главы клана Кеннеди:

«Когда [в 1940 г.] Джо Кеннеди вернулся из Лондона в Бостон и дал то прискорбное интервью, в котором довольно критически отозвался о нас [Рузвельтах], мой Франклин сказал: «Давай-ка пригласим его сюда [в Гайд-парк] и послушаем, что он скажет». Итак, мистер Кеннеди приехал поездом в Райнклиф, я встретила его и привезла прямо к Франклину. Минут через десять за мной пришел один из адъютантов и сказал: «Президент просит вас немедленно зайти». Это было неслыханно. Я бросилась в его кабинет. Франклин был бледный, как бумага. Он попросил мистера Кеннеди выйти, а затем сказал мне дрожащим голосом: «Я больше никогда не хочу видеть этого человека». Он добавил: «Убери его отсюда». Я ответила: «Но, дорогой, мы пригласили его на уик-энд, съехались гости, а поезд только в два часа дня». Франклин сказал: «Тогда посади его в машину, катай по Гайд-парку, а потом усади в этот поезд». Что я и сделала, и это были четыре самых страшных часа в моей жизни». Помедлив, Элеонора добавила: «Сомневаюсь, что когда-либо подлинная история Джо Кеннеди будет известна»17.

При выработанной десятилетиями говорливости Элеоноры в общественных местах она сомневалась совершенно напрасно, а если принять в соображение нелестные отзывы о Дж Кеннеди, то перед ним повелительно встала задача – завоевать на свою сторону вдову Ф. Рузвельта. Как именно он добился этого – история долгая, важен результат: уже к лету 1960 года трое из четверых сыновей ФДР были с ним. В разгар избирательной кампании 1960 года Дж Кеннеди наконец встретился с Элеонорой Рузвельт, уподобив в беседах с друзьями это «встрече на мосту в Тильзите». Не совсем ясно, кем считал себя Дж Кеннеди – Александром I или Наполеоном или с кем из них ассоциировалась 75-летняя Э. Рузвельт. Теперь она обнаружила немалые достоинства у Дж Кеннеди, отныне его стали именовать ДФК, дабы уподобить ФДР, президент Дж Кеннеди получал немало советов от прежней первой дамы США, именовавшейся льстецами первой дамой мира.

Когда 7 ноября 1962 г. Элеонора Рузвельт скончалась, по распоряжению президента Дж Кеннеди ей воздали надлежащие почести. А. Берли меланхолично описал в своем дневнике похороны: «То был определенно конец эры… На скамье в церкви рядом с нами сидел Г. Уоллес, за ним Джим Фарли, напротив сенатор Лимен, другие крупные и менее значительные деятели нового курса. Теперь все старые и седоголовые, очевидно, уходящие за горизонт, и, вероятно, я с ними, разделяющий политику от истории»18. Так с людьми. Но идеи ФДР, как выяснил ДФК, никак нельзя было без остатка отправить «за горизонт». Подсчитали: за годы своего президентства Дж Кеннеди 107 раз упоминал Ф. Рузвельта в речах. Начиная с первого послания конгрессу о положении страны в 1961 году, когда он произнес: «Говоря словами великого президента, день рождения которого мы отмечаем сегодня, заключавшими его последнее послание о положении страны шестнадцать лет назад: «Давайте помолимся быть достойными неограниченных возможностей, которые Бог даровал нам»19.

Трагическая гибель Дж Кеннеди дала толчок усилиям мифотворцев, некоторые из них даже попытались было изобразить его прямым наследником дела ФДР. Это слишком. У. Липпман в 1963 году бросил свой значительный вес публициста, заявив: «Нужно помнить – президент Кеннеди был центристом. Он был далек от социальных битв нового курса. Он жил в другое время. Как-то в 1963 году президент Кеннеди показал другу докладную А. Шлезингера: «Взгляни, семь страниц текста и все через один интервал. И пустые речи. Я очень люблю его. У него отличный интеллект, прекрасные идеи, но в этом случае… Он предлагает, чтобы я повел себя как Франклин Рузвельт в 1933 году, но не может сообразить – прежде всего, я не ФДР, сегодня 1963, а не 1933 год, что было хорошо для Рузвельта, не сработает сегодня по простой причине – в 1933 году перед Рузвельтом стояла главная проблема – кризис, и он мог больше вольничать с внутренними делами, чем я в наше время. Кроме того, в 1933 году не было ни ядерных бомб, ни ракет, ни реактивных самолетов и холодной войны»20.

Сам Шлезингер с годами прозрел. Президенту Кеннеди передавались для руководства длинные выдержки из книг Шлезингера о ФДР, но, обозревая путь покойного покровителя и друга, историк написал спустя несколько лет после ухода ДФК из жизни: «Кеннеди никоим образом не был имитатором ФДР. На мой взгляд, он считал политику Рузвельта, особенно в сфере внешних дел, иной раз опрометчивой и сентиментальной… Но он очень завидовал умению Рузвельта держать в руках разраставшееся правительство, полное сильных людей, горевших желанием действовать по-своему»21. С годами открылось – попытки печати уподоблять Кеннеди Рузвельту постоянно раздражали его. Кеннеди говорил своим сотрудникам: «Я сыт по горло, читая, как мы собираемся сотворить новые «сто дней» чудес. Нужно узнать, кто около меня болтает об этом. Мы не справимся с нашим делом ни в сто, ни в тысячу дней»22. Самолюбие Дж Кеннеди общеизвестно.

Совершенно по-иному относился к наследию Рузвельта Л. Джонсон.

Уже в 27 лет отмеченный и воспитанный Рузвельтом Л. Джонсон попытался отплатить президенту верностью при его жизни и почитанием памяти ФДР после его смерти. Когда Рузвельт скончался, 36-летний Л. Джонсон считался в политических кругах США среди ведущих деятелей рузвельтовской «молодой гвардии». С 1948 года сенатор Л. Джонсон неизменно твердил о своей приверженности идеям ФДР. Он твердо верил, что нужно поступать по-рузвельтовски, тогда и до конца своих дней, в сущности, остался фундаменталистом «нового курса».

С почти религиозным рвением сенатор Л. Джонсон напоминал о том, как действовал ФДР. В 1960 году он говорил относительно стратегии в предстоящих президентских выборах: «Страна хочет спокойствия, она не желает, чтобы ее тревожили. Хотите провести революцию – пожалуйста, но не говорите о ней ни слова, пока не укрепитесь у власти. Именно так Рузвельт провел свою революцию»23. Разумеется, слова эти были обращены не к широкой аудитории, а к доверенному советнику.

Выступая в Гайд-парке 30 мая 1959 г., Л. Джонсон усмотрел основную заслугу ФДР в том, что «в период, когда революция была поставлена на повестку дня в мире… одним из величайших его достижений было укрепление великого американского среднего класса». В десятую годовщину со дня смерти Ф. Рузвельта Джонсон сказал: «Франклин Д. Рузвельт все еще остается противоречивой фигурой. Он по-прежнему человек, о котором много спорят. Однако истинным критерием его величия является то, что даже сейчас находятся люди, считающие нужным спускаться в его могилу, чтобы бесконечно спорить о проблемах тех времен».

Джонсон включил в речь передовицу «Нью-Йорк таймс» от 13 апреля 1955 г. Газета писала: «Память о Рузвельте запечатлена не только в бронзе и мраморе. Она заключена во внешней политике, являющейся продолжением его политики… Рузвельт не изобрел ни доктрины Трумэна, ни плана Маршалла, ни их продолжения – Организацию Североатлантического пакта, техническую помощь или политику, имеющую в виду превратить Германию и Японию из разбитых врагов в союзников. Однако его мечтой и концепцией необходимости был союз свободного (капиталистического. – Н. Я.) мира»24. По всей вероятности, газета толковала политику ФДР с позиций середины 50-х годов, «холодной войны».

Убийство Дж Кеннеди отдало президентское кресло Джонсону. Когда он уселся в нем, многолетняя приверженность памяти ФДР сказалась на нем даже внешне. Помощник президента Л. Джонсона Э. Голдман, прекрасно знавший его, если угодно, с некоторым недоумением отметил: «Удивительно, но грубое и подвижное лицо президента из глубинки Техаса приобрело некоторые черты сходства с лицом его героя – нью-йоркского патриция ФДР»25.

Он окружил себя людьми и реликвиями времен Франклина Д. Рузвельта. Неизменное внимание к сыновьям ФДР, назначение их на различные посты, а в Овальный кабинет втащили и установили рабочий стол кумира Л. Джонсона. Сидя за ним, Джонсон много раз объяснял посетителям: «ФДР ввел меня в этот дом и эту комнату, когда мне было всего 27 лет». На пресс-конференциях от Джонсона постоянно слышали: «Я всегда чувствую подъем духа и вдохновляюсь, когда повторяю это имя – Франклин Д. Рузвельт». Очень скоро заметили: как манера говорить, так и стиль выступлений ЛБД стали напоминать рузвельтовские26.

Свой курс во внутренних делах – строительство Великого общества – Л. Джонсон, несомненно, смоделировал с программ «нового курса», не скрывая, а, напротив, подчеркивая преемственность с работой ФДР. Объявляя «войну бедности», Л. Джонсон произнес речь в городке Гейнсвилл, штат Джорджия. Он стоял на ступенях здания суда, там, где в свое время произнес зажигательную речь по социальным проблемам Ф. Рузвельт. «Наша администрация верит в то, что нужно оказать самое большое благо максимальному числу людей, – чеканил ЛБД почти рузвельтовским голосом. – Итак, сегодня вместе с младшим сыном Франклина Рузвельта, Франклином, стоящим рядом со мной, я приехал в Гейнсвилл сказать: его и наша работа не закончена, его мечты и наши еще не осуществлены, его надежды и наши пока не воплощены в жизнь. Как в марте 1938 года президент Рузвельт, я прошу вас – отдайте мне ваши сердца ради блага всего народа»27.

12 апреля 1965 г., в двадцатую годовщину смерти Ф. Рузвельта, президент Л. Джонсон оповестил американцев: «Наша страна – одновременно его могила и его памятник. Миллионы работающих и здоровые дети – памятник ему. Свобода у нас и во многих отдаленных странах – память о нем. И мы – его друзья, коллеги и последователи – памятник ему… Воистину нынешняя Америка является в большей степени Америкой его, чем какого-либо другого человека»28.

Имитируя до точки ФДР, президент Л. Джонсон сделал, однако, фатальную ошибку. Унаследовав войну во Вьетнаме, он попытался исправить агрессией в Юго-Восточной Азии «ошибки» Ф. Рузвельта в канун Второй мировой войны. Джонсоновская логика была проста: Запад, в том числе США, «умиротворением» в Европе навлек на мир поход держав «оси», едва не закончившийся катастрофой для всего человечества. Отсюда выброшенный Л. Джонсоном лозунг «Мюнхена больше не будет»29. Л. Джонсон и взялся остановить «коммунизм» на рисовых полях и в джунглях Вьетнама, толкнув США в многолетнюю кровавую войну.

По всей вероятности, он думал, что магия имени Ф. Рузвельта поможет неправому делу. Что видно из его военных речей тех лет. В начале 1966 года Джонсон явился в Чикаго, напомнив о том, что в этом городе в 1937 году Рузвельт произнес свою «карантинную речь», которую, увы, «страна услышала, но не послушалась. Страна не поддержала его в час испытаний. А потом мы увидели, что случается, когда агрессоры убеждены – они могут победить в то время, как мы бездействуем». Итак, заклинал Джонсон, «наша политика во Вьетнаме… учитывает все уроки, полученные нами в этом столетии»30. Такими речами Л. Джонсон не добился никаких результатов, разве девальвировал имя ФДР.

В трясине войны во Вьетнаме оказались бессильными как вооруженная мощь США, так и поставленное на службу ей идейное наследие ФДР. Ибо Л. Джонсон в 1966 году произносил и соблазнительные речи, заявив: «Я хочу оставить американские следы во Вьетнаме. Я хочу, чтобы вьетнамцы говорили: когда американцы приходят, они оставляют после себя школы, а не длинные сигары. Мы превратим Меконг в долину реки Теннесси»31. США оставили во Вьетнаме развалины и выжженную землю, жертвой войны пал и Л. Джонсон, а его партия – демократическая – на выборах 1968 года уступила место у кормила власти республиканской.

Консолидация ее позиций с победой на выборах 1972 года почти совпала по времени с уходом из жизни в самом начале 1973 года Г. Трумэна и Л. Джонсона. Политические аналитики Д. Разер и Г. Гейтс усмотрели: «Кончина Трумэна и Джонсона символизирует уход в прошлое наследия царствования ФДР в Белом доме и, по-видимому, добавляет окончательный погребальный оттенок поражению Макговерна (соперника Р. Никсона на президентских выборах 1972 г. – Н. Я.), которое интерпретировалось как окончательный и безоговорочный отказ от подхода Рузвельта и демократической партии к ведению государственных дел»32. Почти сразу оказалось, что петь отходную по наследию ФДР преждевременно.

Дело заключалось не только в том, что президент Р. Никсон счел уместным многократно и благожелательно поминать Рузвельта по самым различным поводам. Это можно легко отнести к привычной риторике, так сказать, дани приличию. Много важнее было другое: продолжавшаяся война во Вьетнаме во весь рост поставила вопрос о границах прерогатив президента. Оракул правых У. Бакли не уставал повторять, что именно Рузвельт привел к президентскому самоуправству, в данном случае США связали себя с пропащим делом в Юго-Восточной Азии. При всем этом, сокрушался Бакли, что делать, «теперь нас учат называть военно-промышленным комплексом то, что когда-то мы именовали арсеналом демократии… мы должны нести ответственность великой державы, иметь сильного президента. Подвергнуть импичменту Рузвельта? Все равно, что возбудить импичмент против статуи Свободы»33.

Когда в 70-х годах по пятам за войной в Юго-Восточной Азии Соединенные Штаты потряс Уотергейт, сторонники и противники сильной президентской власти нередко обращались к временам Рузвельта, пытаясь почерпнуть там аргументы для обоснования своих тезисов. Мемуары Ричарда М. Никсона пронизывает мысль – он следовал прецедентам времен Франклина Д. Рузвельта. В разгар Уотергейта в 1973 году младшего сына ФДР Джона спросили, что он думает о скандале. «Я не могу понять весь этот шум, – ответил он. – Черт возьми, именно мой отец ввел подслушивание. Он широко применял подслушивание и нисколько не волновался по этому поводу»34. Бесспорно, основы привилегированного положения спецслужб в нынешних США, особенно ЦРУ, восходят к временам ФДР. Но…

Нужно проводить различие между их целями тогда и в современных США. Как отметил Р. Даллек: «В июле 1941 года президент назначил Уильяма Донована координатором информации с целью собирать ее и планировать «тайные наступательные операции». В приказе ничего не говорилось об ответственности Донована за «особые операции»… «Особые операции» – термин, коим обозначали необъявленную войну против нацистов за рубежом. Как и политика в Атлантике, то было в высших интересах страны, однако тем самым был создан прецедент для вовлечения США позднее тайком в сомнительные войны»35.

Если говорить о внутреннем политическом сыске, то положение Федерального бюро расследований было упрочено и упорядочено именно при Рузвельте. Личные отношения Рузвельта с главой ФБР Э. Гувером обеспечили ему значительную независимость от непосредственного начальства – министерства юстиции. Один из руководителей ФБР в 1975 году представил сенатскому комитету, расследовавшему Уотер-гейт, обширный меморандум по истории политического сыска в США. «По моему мнению, – писал он, – ФБР в политических целях больше всего использовали администрации г-на Рузвельта и г-на Джонсона. Мы полностью и с готовностью обслуживали обе администрации. Например, г-н Рузвельт потребовал от нас расследовать прошлое тех, кто выступал против билля о ленд-лизе… Г-жа Рузвельт также обращалась с необычайными просьбами. И наоборот: Рузвельты бывало указывали ФБР, что они не заинтересованы в дальнейшем расследовании, когда речь шла о лицах, в получении порочащих данных о которых им не было необходимости»36. При Рузвельте ФБР в известной степени превратилось в орган личного политического сыска президента.

Новые акценты могли удивить только тех, кто сокрушался по поводу беспрецедентности Уотергейта в американской политической жизни. Профессора Т. Вильсон и Ф. Мерли, следуя традиции двухтомной биографии ФДР Дж Барнса, заключили: «Поколение историков оставило в неприкосновенности загадку влияния ФДР. Преобладающее объяснение в сфере дел внешних и в меньшей степени в делах внутренних в наши дни все то же, что и при жизни Рузвельта, – двойственность. Рузвельт одновременно был «львом и лисицей», человеком, обладавшим ясным пониманием человеческих слабостей и способностью к ошибкам, а также страстной верой в потенциальное благородство человека. Коротко говоря, он был одновременно прагматиком и идеалистом, очень искусным политиком и идеалистом-практиком. Удивительно, что рассмотрение убеждений и действий Рузвельта сводится к простенькой формуле ФДР = TP + ВВ, то есть он соединял политическое искусство и реализм своего кузена Теодора Рузвельта с мессианством Вудро Вильсона»37.

Профессора попытались объять необъятное. Припомнить только «ревизионистское» направление в послевоенной американской историографии. Разумный во многих отношениях Г. Колко, один из столпов этого направления, нашел: «Рузвельт отнюдь не был пророком, не был он Вудро Вильсоном с осознанием личной миссии, больше того, ни по образованию, ни по инстинктам не был он интеллектуалом или практиком, а, скорее, был высокопородным аристократом, занявшимся политикой»38 и т. д. Расцвет этого направления в американской историографии – первая половина 70-х годов. Переходная администрация Дж. Форда попыталась еще больше «заземлить» ФДР – тенденция, наметившаяся при Р. Никсоне.

Сам президент Дж Форд не вдавался в идеологические тонкости. Он принадлежал к новому поколению, впервые принял участие в выборах в 1936 году. Интересовавшимся его отношением к Рузвельту Форд отрезал: «Никто из членов моей семьи не получил решительно никаких выгод от программ нового курса». Дальше семейных мерок в оценке деятельности Рузвельта молодцеватый Форд не пошел. Разве объяснил: помимо того, что демократическая партия «согрешила» в Ялте, она еще «питала поистине сатанинскую приверженность к закону Вагнера». В 1981 году экс-президент Форд на прямой вопрос, кого он поставит выше Рузвельта или его преемника Г. Трумэна, лихо, без колебания ответил: «Я думаю, что Гарри Трумэн – тот парень, который больше мне по вкусу».

С не меньшей убежденностью принявший бразды правления после Форда Дж Картер также в интервью сообщил: «Существует куда более близкая параллель между администрацией Трумэна и моей, чем между моей администрацией и администрацией Рузвельта»39. Он сделал это достоянием и государственных документов, подчеркнув в послании о положении страны в 1978 году: проблемы, стоящие перед США, отнюдь не те, с которыми имел дело Рузвельт в годы кризиса и войны, а сходны с разрешавшимися Трумэном, «когда речь шла не об одном всеобъемлющем кризисе, но были поставлены на карту коренные интересы страны»40.

Администрация Дж Картера более чем прохладно обошлась с рузвельтовским наследием. Вскоре после ее прихода к власти, 4 марта 1977 г., в отеле «Мэйфлауэр» в Вашингтоне собралось почти 900 деятелей времен ФДР. Они отметили 44-ю годовщину прихода Рузвельта в Белый дом и подчеркнутое равнодушие к нему и к ним со стороны Дж Картера. Никто из картеровской администрации, включая президента, не счел нужным посетить торжественную церемонию. Старики разъехались с глубокой обидой, подогревавшейся средствами массовой информации.

У. Лехтенберг, специально исследовавший, как именно тень ФДР лежала на политике США вплоть до 1982 года, когда он окончил свою книгу об этом, заметил: «Те, кто пытался объяснить, почему Картер не использовал опыт ФДР, чаще всего указывали – он был технократом, мало осведомленным в истории. Некий деятель демократической партии, считавшийся претендентом на пост президента, заметил, что Картер, в отличие от людей типа Рузвельта, «был инженером, не имевшим глубокого философского мировоззрения, и поэтому не обладал инстинктивными способностями разрешения трудных проблем». В полную противоположность ФДР все речи Картера почти начисто были лишены исторического содержания.

Э. Хьюз, писавший речи для Д. Эйзенхауэра, считал странным, что человек, происходивший из той части США, где больше всего чтут историю, «совершенно не обнаружил никакого интереса к истории», а Дж Фоллоуз – сочинитель речей Картера, ушедший в отчаянии в отставку, писал, что основным ключом к «бесстрастному президентству» был «склад ума Картера: он рассматривал все проблемы как технические, а не как исторические и его совершенно не интересовали движущие силы истории… Искавшие, с кем сравнить Картера, были склонны уподоблять его не ФДР, а другому «инженеру» в Белом доме – Герберту Гуверу. Широко вошло в обычай называть Картера Джимми Гувером»41.

В отличие от зажигательных лозунгов администрации ФДР, литературные поденщики Картера сочинили для определения направления его президентства вялую формулу «новое основание», которая вызвала больше вопросов, чем дала ответов. В какой-то мере Картер прозрел, утратив президентское кресло на выборах 1980 года.

В январе 1982 года об эволюции Дж Картера сообщил со страниц вашингтонского журнала «Перейд» Д. Макколок, набивший руку на интервьюировании президентов у и вне власти. Повод для беседы был более чем уместным – 100-летие со дня рождения Рузвельта. Теперь «Джимми Картер с чувством говорил о воздействии нового курса на Юг США… «Мне было восемь лет, когда его избрали и он был моим президентом, – сказал Картер мне. – Когда у нас в штате Джорджия говорят «президент», никто не уточняет, какой президент. Помимо того, для жителей штата он был почти земляком, учитывая, сколько времени провел в Уорм-Спрингсе… Самая святая политическая реликвия в нашем штате – маленький Белый дом в Уорм-Спрингсе». Лукавый журналист, надо думать, согласился с речами Картера в конечном счете: «земляк» Рузвельт умер в Уорм-Спрингсе, в родном штате Картера – Джорджия.

«Пусть все так, но этот демократ (Картер. – Н. Я.) сдержанно относится к Рузвельту. На мой вопрос, считает ли он ФДР самым важным президентом со времен Линкольна, Картер ответил «да», однако без энтузиазма и после порядочной паузы. Затем, подобно Джеральду Форду, он быстро добавил, что его любимый президент – Трумэн… И все же только у Рональда Рейгана можно обнаружить энтузиазм (в отношении ФДР. – Н. Я.), каким когда-то был охвачен Линдон Джонсон. По иронии судьбы именно Рейган – обязавшийся демонтировать многое из сооруженного Рузвельтом – говорит о нем с самой большой теплотой»42. Как так?

Началось это, по-видимому, с избирательной кампании 1980 года, когда Рейган схватился с Картером. Он потряс предвыборный конвент республиканской партии, цитируя отнюдь не ее апостолов, а ФДР! «Нью-Йорк таймс», впрочем, быстро разобралась в поразительном поведении Рейгана, откликнувшись передовицей под заголовком «Франклин Делано Рейган», в которой, помимо прочего, было написано: «Коль скоро Рональд Рейган кутается в тогу современного Франклина Рузвельта, догадайтесь, какая роль, как ожидается, выпадает на долю Джимми Картера… Взяв за образец ФДР, мистер Рейган тем самым продемонстрировал – его не удовлетворяет приверженность к узкой идеологии. Напротив, он надеется оседлать на выборах приливную волну типа 1932 года… и для этого похитить Франклина Рузвельта»43. Так, собственно, и случилось – фактор ФДР ощутимо сказался в победе Р. Рейгана и поражении Дж Картера, который дорого заплатил за расточение идейного багажа своей партии.

Рейган взялся и дальше разрабатывать золотую жилу – наследие ФДР. Коль скоро президент – в фокусе средств массовой информации, было высвечено и предъявлено для всеобщего обозрения и политическое прошлое Р. Рейгана. Выяснилось, что на выборах 1932, 1936, 1940, 1944 годов он последовательно голосовал за Рузвельта. Оказалось, что в 30-е годы главой WPA в родном городке Рональда Рейгана Диксоне, штат Иллинойс, был его отец Джек. Политические вкусы и соответственно партийная приверженность Р. Рейгана начали меняться где-то к середине 50-х годов, хотя окончательно Рейган объявил себя республиканцем только в 1962 году. Но это отнюдь не уменьшило приверженность Рейгана к ФДР, хотя с возраставшим с годами субъективизмом в оценке его. Коротко говоря, преуспевавший деятель республиканской партии объявил, что выполняет предначертания Ф. Рузвельта!

Механизм переработки идейного наследия ФДР довольно быстро отладился. Рузвельт звал обеспечить права «забытого человека в основании экономической пирамиды». Р. Рейган выступал за «забытого человека, живущего в предместье (т. е. принадлежащего к среднему классу. – Н. Я.), работающего по 60 часов в неделю ради семьи, которого облагают громадными налогами в интересах других»44. Президент Рейган горячо уверял, что унаследовал свой подход к безработице от Рузвельта. Он многократно цитировал известные слова Рузвельта из послания конгрессу в 1935 году: «Федеральное правительство должно прекратить и прекратит оказание помощи» – и торжествующе заключал (например, в 1981 г.): «Рузвельт указал, что федеральное правительство должно прекратить заниматься тем, что теперь мы называем «благосостоянием», а тогда именовали «помощью». Но Рузвельт сказал это для обоснования основной цели зрелого «нового курса» – заменить «помощь» «занятостью». Так, цитированием вне контекста многих произвольных толкований – и надстраивалось здание «продолжателя» дела ФДР.

То не были экскурсы в область идеологии, преследовались очень земные цели. «Рейган, – напомнил У. Лехтенберг, – представил себя рузвельтовцем не для того, чтобы продлить политическую традицию ФДР, а в противоположных целях – демонтировать коалицию Рузвельта». «В прошлом горячий сторонник ФДР, Рейган тщательно изучил, как его прежний герой создал коалицию, обеспечившую ему беспрецедентный успех в политике, – писал один из биографов. – После длительных поисков и размышлений Рейган решил, как именно создать собственную коалицию для создания Века Консерватизма». «…Подобно Рузвельту, – заявил конгрессмен Джек Кемп, – Рейган создает новую партию большинства, добавив к твердому ядру республиканцев недовольных независимых и «синих воротничков» из демократической партии»45.

При таком подходе администрация Р. Рейгана не могла остаться в стороне от празднования 100-летнего юбилея со дня рождения Франклина Д. Рузвельта, хотя и отмеченного в США с подчеркнутой простотой. «Нью-Йорк таймс бук ревью», рецензируя в 1986 году книгу о ФДР, счел необходимым выделить: «В 1982 году конгресс ассигновал 25 тыс. долл. на финансирование объединенной сессии сената и палаты представителей, чтобы отметить 100 лет со дня рождения Франклина Делано Рузвельта, человека, пробывшего президентом дольше, чем кто-либо другой. А два года назад федеральное правительство не сочло возможным вообще откликнуться на столетие со дня рождения Элеоноры Рузвельт, на ее деятельность в Белом доме, которая и впоследствии снискала ей славу «первой леди мира». Между тем, в 1974 году конгресс ассигновал 7,5 млн. долл., чтобы должным образом отпраздновать столетие со дня рождения Герберта Гувера»46.

Цифры, конечно», впечатляют, но все же рузвельтовский юбилей явился своего рода лакмусовой бумажкой, прояснившей, что принимают и не принимают собственность и власть имущие в Соединенных Штатах, то есть подлинные хозяева страны. 28 января 1982 г. прошла объединенная сессия конгресса. Прослушали пленку с записью речи Рузвельта по случаю «Дня позора» – 7 декабря 1941 г., несколько коротких речей. А. Шлезингер оказался среди ораторов и сообщил: «Спор между частной собственностью и общественными интересами идет со дня основания республики. Историк сорвал аплодисменты, разъяснив: миссия Рузвельта заключалась в том, чтобы «спасти капитализм от капиталистов». Гром оркестров в Капитолии и на ступенях здания, еще оркестры в Белом доме, куда проследовали на ленч участники объединенного заседания.

Президент Рейган не поскупился на угощение и забавные истории. Он назвал Рузвельта «одним из действительно великих деятелей в истории», процитировал уничижительные слова У. Липпмана, сказанные в 1932 году насчет «приятного человека» ФДР, который, не имея на то данных, «очень хотел бы стать президентом». Сделав театральную паузу, Рейган добавил: «Мне кажется, я слышу их эхо». Общий одобрительный смех, разве может быть сомнение в духовном родстве Рузвельта и Рейгана? Но сын ФДР Джеймс Рузвельт все же отказался присутствовать на ленче в Белом доме, объяснив: «Администрация Рейгана демонтирует то, что сделала администрация моего отца 40–50 лет назад»47.

В июле 1982 года Р. Рейган подписал закон о сооружении памятника ФДР – мемориального парка, что не сделали предшествующие администрации. Причудливой архитектуры лабиринт в парке должен символизировать различные этапы жизни и деятельности Рузвельта. В камне. Соратники ФДР, круг которых все сужает беспощадное время, в начале марта 1983 года сошлись отметить 50-летие его инаугурации. Многие собрались там: А. Гарриман, сенатор Дж Рэндолф, конгрессмен К. Пеппер, секретарь ФДР Дж Рау – всего более 500 человек. Шлезингер порадовал аудиторию заявлением: «ФДР понимал – когда мы снимаем правительство со спины бизнеса, мы сажаем бизнес на спину правительства… Поэтому ныне менялы снова в храмах, а простым людям пора покрепче запереть двери и окна. Движущая сила администрации Рейгана – алчность. Алчные мужчины и, увы, женщины засели на государственных постах, как прожорливая стая саранчи, превратив ответственность перед обществом в средство наживы»48. Демократы от души поаплодировали ура-партийному заявлению. Оратор-демократ профессионально посрамил республиканцев.

В дни юбилея «Вашингтон пост» подчеркивала: «Да, пока нет официального памятника Рузвельту в Вашингтоне, но монументы ему стоят в сердцах простых людей по всей стране – от Колорадо до Мичигана». Воспоминания о материальных благах «нового курса» старшего поколения и ясное осознание – Рузвельт ввел в круг «американцев» тех, кто по признакам расы или вероисповедания жестко дискриминировался в США. Дж Олсоп подсчитал, что таковых к моменту инаугурации насчитывалось до половины населения страны, то есть все не белые, не англосаксы, не протестанты. До 40 процентов населения США в наше время обязано законодательству «нового курса», давшему ему экономические и социальные права американских граждан. «Он даровал десяткам миллионов людей, наконец, их полную и справедливую долю, – написал Дж Олсоп, – и это мне представляется почетной эпитафией, и, хотя Франклин Делано Рузвельт не закончил своего дела, это истинная эпитафия ему».

Снова и снова обращаясь к вкладу Рузвельта в американскую историю, столичная «Вашингтон пост» проводила сравнение его администрации с правлением Р. Рейгана. «Если бы только Рузвельт мог услышать вопли в пользу сокращения бюджета и уничтожения социальных программ, исходящие от людей, владеющих двумя домами, тремя автомобилями, яхтой и имеющих более дюжины изъятий при уплате налогов. «Прискорбный недостаток людей – толстая чековая книжка часто стонет громче, чем пустой желудок», – сказал Рузвельт в 1940 году. В этом и разница между революциями Рузвельта и Рейгана. Первая возбуждала и пестовала надежду. Вторая уничтожает надежду, миллионов бедняков и принадлежащих к средним классам». Или конечная оценочная формулировка газеты: «Рузвельт спас капитализм от собственных злоупотреблений и продемонстрировал, что капитализму принадлежит центральная роль в направлении жизни нации»49.

100-летний юбилей со дня рождения ФДР пришел и ушел, не изменив места Рузвельта в американской истории. Как заметил орган немаловажных дельцов «Ю. С. ньюс энд уорлд рипорт» на исходе 1986 года, «за минувшие 50 лет доминирующей моделью поведения президента остается образ действия Рузвельта»50. Если так, тогда едва ли предвидятся крупные сдвиги в американском рузвельтоведении. Отвлекаясь от пестрых интерпретаций, обратимся к верному заключительному замечанию профессора У. Лехтенберга во введении к антологии о ФДР: «Исследователь, желающий создать собственную интерпретацию Рузвельта, стоит перед нелегкой задачей. Придя к такому пункту, когда он вообразит с достаточными основаниями, что знает, как оценить Рузвельта, он, по всей вероятности, обнаружит иной аспект, который подорвет его уверенность в своей правоте. Тем не менее есть награда при попытке определить место Рузвельта в истории, ибо только немногие так доминировали над событиями своего времени, как он. Понять значение того, что двигало эру Рузвельта, – значит сделать большой шаг «к пониманию как внутренних, так и международных дел в двадцатом столетии»51.

Все эти мудрствования в конечном счете приводят к не бог весть какой глубокой истине – понять ФДР можно только в связи с событиями, которые формировали его. Р. Даллек коротко заметил: «Я не претендую на владение особой техникой расшифровки мотивов Рузвельта. Мой метод – реконструировать с максимальной полнотой контекст, в котором он действовал»52. Рецензент «Нью-Йорк таймс мэгэзин», обозревая академическую работу К. Дэвиса «ФДР. Зов судьбы, 1882–1928», усмотрел ее особую значимость в раскрытии основного: «Непреходящая значимость ФДР в том, как его отношение и политика резонировали в соответствии с подъемом и потоком событий и дел человеческих»53. Не выделять, а вписывать ФДР в его время. Так что над второй жизнью Ф. Рузвельта доминирует первая – двенадцать лет его президентства.

Примечания

Кто они, Рузвельты?

1 Цит. по: The Real F. D. R. Ed. by С Kinnaird. N. Y., 1945. P. 9.

2 Цит. по: Freidel F. Franklin D. Roosevelt. The Apprenticeship. Vol. 1. -Boston, 1952. P. 7 (далее: Freidel F. The Apprenticeship).

3 Cm. Lash J. Eleanor and Franklin. N. Y., 1971. P. XVU.

4 Цит. по: The Stilwell Papers. N. Y., 1948. P. 251.

Гротон, Гарвард, Элеонора и юриспруденция

1 Цит. по: Davies К. FDR. The Beckoning of Destiny. N. Y., 1972. P. 121–125.J The Real F. D. R. P. 10.

3 Цит. no: Freidel F. The Apprenticeship. Vol. 1. P. 56.

4 Tugwell R. The Democratic Roosevelt. N. Y., 1957. P. 50.

5 Dallek R. Franklin D. Roosevelt and American Foreign Policy 1932–1945. N. Y., 1979. P. 7.

6 F. D. R. His Personal Letters. Vol. 2. N. Y., 1947. P. 518.

7 Freidel F. The Apprenticeship. Vol. 1. P. 66–67.

8 Cm. Fusfeld D. The Economic Thought of Franklin D. Roosevelt and the Origins of the New Deal. N. Y., 1965. P. 108.

9 Roosevelt E. This is my Story. N. Y., 1949. P. 162.
10 Цит. no: Coon H. Columbia, Colossus on the Hudson. N. Y., 1947. P. 99.
В политических ползунках

1 См. Schlesinger A. The Crisis of the Old Order 1919–1933. L., 1957. -P. 342 (далее: Schlesinger A. Crisis); Freidel F. The Apprenticeship. Vol. 1. P. 91; Burns J. Roosevelt: the Lion and the Fox. N. Y., 1956. P. 33 (далее: Burns J. Lion and Fox).

2 Burns J. Lion and Fox. P. 79.

3 Цит. no: Perkins F. The Roosevelt I Knew. N. Y., 1948. P. 13.

4 Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 22. С. 109.

5 Цит. по: Baker R. Woodrow Wilson, Life and Letters. Vol. 3. N. Y., 1930. P. 225.
6 Цит. no: Freidel F. The Apprenticeship. Vol. l.P. 132–133.
Морское министерство

1 Цит. по: Roosevelt and Daniels. A. Friendship in Politics Ed. by C. Kilpatrick. The University of North Carolina Press, 1952. P. 6.

2 Цит. no: Lindly E. Franklin D. Roosevelt: A Career in Progressive Democracy. N. Y., 1931. P. 120 (далее: Lindly E. Career).

3 Tugwell R. Op. cit. P. 100.

4 Цит. no: Freidel F. The Apprenticeship. Vol. 1. P. 186.

5 F.D.R. His Personal Letters. Vol. 2. P. 238.

6 Tugwell R. Op. cit. P. 106.

7 Даже в 1919 году Ф. Рузвельт предлагал захватить остров Свои у берегов Гондураса. В официальном письме государственному секретарю он указал: «Не будет ли возможно направить к острову военный корабль, водрузить на нем американский флаг, сгрузить некоторые запасы и назначить радиста из числа служащих «Юнайтед фрут компани» как представителя флота? Затем спустя несколько лет мы можем так или иначе упомянуть этот остров в тексте ежегодного закона об ассигнованиях на военно-морской флот. Иными словами, я опасаюсь, что, хотя ни одна другая страна не претендует на остров, формальное взятие нами суверенитета сейчас может подвергнуться критике, вызвать протесты со стороны стран Центральной Америки или дать повод для дискуссии в конгрессе» (Цит. по: Freidel F. The Apprenticeship. Vol. 1. P. 274).

8 The Public Papers and Addresses of Franklin D. Roosevelt. Vol. 4. N. Y, 1939. P. 117.

9 Цит. no: Freidel F. The Apprenticeship. Vol. 1. P. 317.

10 Только в 19б6году, когда после смерти последней участницы пресловутого «треугольника» Элеоноры прошло четыре года, в США была опубликована книга Дж Дэниелса (адъютанта ФДР во время Второй мировой войны), содержащая подробный рассказ о любви президента и дамы высшего света.

11 См. Lash J. Op. cit. P. 225–227.

12 F. D. R. His Personal Letters. Vol. 2. P. 348.

13 Burns J. Lion and Fox. P. 65.1 4 Cm. Lash J. Op. cit. P. 589.

15 Цит. no: Freidel F. Franklin D. Roosevelt. The Ordeal. Vol. 2. N. Y., 1954. P. 18, 277 (далее: Freidel F. The Ordeal).

16 Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 37. С. 28.

17 Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 37. С. 216–217.
18 Цит. по: Freidel F. The Apprenticeship. Vol. 1. P. 31.
Политический триумф по возможности

1 Документы внешней политики СССР. Т. I. М., 1957. С. 537.

2 Цит. по: Burns J. Lion and Fox. P. 73.

3 Когда в 1928 году «Нэйшн» вновь упомянул о «конституции Рузвельта» для Гаити, ФДР писал в редакцию журнала: «1. Я никогда публично не заявлял, что конституция Гаити является наилучшей. 2. Я никогда не говорил, что написал эту конституцию. 3. Сознательно лжет тот, кто называет ее конституцией Рузвельта» (Цит. по: Freidel F. The Ordeal. Vol. 2. P. 82).

4 Wehle L. Hidden Threads of History. Wilson through Roosevelt. N. Y., 1953.-P. 88.

5 См.: The FDR Memoirs. As written by B. Asbell. N. Y., 1973. P. 236–244 (далее: The FDR Memoirs).

6 Lindly E. Career. P. 207.

7 Cm. Fusfeld D. The Economic Thought of Franklin D. Roosevelt and the Origins of the New Deal. P. 112, 279.

8 Цит. no: Freidel F. The Ordeal. Vol. 2. P. 147.

9 Ibid. P. 169.

10 Фостер У. Очерк политической истории Америки. М., 1955. С. 509.

11 Цит. по: Freidel F. The Ordeal. Vol. 2. P. 204.

12 С. Розенман, работавший с ФДР с 1928 года до его смерти, открывает свою книгу о Ф. Рузвельте поразительным суждением: «Я никогда не мог удовлетворительно выяснить истоки непоколебимого либерализма Рузвельта… Я говорил с ним самим. Я спрашивал его старых друзей и членов семьи, но никогда не получил удовлетворительного и полного ответа. Я заключил, что в данном случае не могло быть и речи об обычных внешних влияниях. Причина родилась вместе с его рождением, она лежала в сердце и душе этого человека, в его любви к людям, в его собственной вере в социальную справедливость, в его ненависти к алчности, эксплуатации слабых, в его презрении к нахалам, будь это Гитлер, или Муссолини, или владелец предприятия, или эксплуататор детского труда». С. Розенман никак не может взять в толк, что события формулируют лидеров, а не наоборот (см. Rosenman S. Working with Roosevelt. N. Y., 1952. P. 14).

13 Цит. no: Greer Т. What Roosevelt Thought. The Social and Political Ideas of Franklin D. Roosevelt. Michigan State University Press, 1958. P. 114.

14 Cm. Lindly E. Career. P. 19.

15 По возвращении в Нью-Йорк ФДР вернул чек Раскобу, заметив, что ему достаточно знать, что в случае необходимости он сумеет рассчитывать на помощь Раскоба. В последующие три года Раскоб пожертвовал «Уорм-Спрингс фаундейшн» 100 тыс. долл. (Flynn J. The Roosevelt Myth. N. Y., 1948. P. 270).
16 См. Шервуд Р. Рузвельт и Гопкинс. Т. 1. М., 1958. С. 106.
«Полупроцентный» губернатор имперского штата

1 Rosenman S. Op. cit. P. 19.

2 Цит. no: Daniels J. The End of Innocence. Philadelphia, 1954. P. 326.

3 К этой характеристике А. Шлезингер дает примечание: «Суждения эти, конечно субъективные, являются результатом бесед со многими членами кружка Рузвельта… а также изучения книг и статей Шервуда, Перкинс, Моли, Стимсона и Банди, Фрейделя, Розенмана, Гюнтера, Тагвелла, Линдли и др.» (Schlesinger A. Crisis. Р. 422–423, 547).

4 Tugwell R. Op. cit. P. 192.

5 Byrnes J. All in One Lifetime. N. Y., 1958. P. 281.

6 Цит. no: Burns J. Lion and Fox. P. 121.

7 F. D. R. His Personal Letters. Vol. 3. N. Y., 1950. P. 119–120.
8 Цит. no: Rosenman S. Op. cit. P. 44–45. v,
«Новый курс» кратчайшая дорога в Белый дом

1 Schlesinger A. Crisis. Р. 173–174.

2 Цит. по: Шервуд Р. Рузвельт и Гопкинс. Т. 1. С. 102–103.

3 Цит. по: Beard С. American Foreign Policy in the making 1932–1940. -Yale University Press, 1958. P. 73–74 (далее: Beard С Foreign Policy 1932–1940).

4 LippmanW. Interpretation 1931–1932. N. Y, 1932. P. 257–259.

5 Официальным собранием трудов Ф. Рузвельта в США является тринадцатитомная публикация «Государственные документы и выступления Франклина Д. Рузвельта», начавшая выходить в 1938 году под редакцией ФДР и С. Розенмана. В предисловии к первому тому Розенман писал, что печатается не все, а «выбираются те материалы, которые наиболее ясно показывают основные линии его политики и цели». Приведенные отрывки из речи 2 февраля 1932 г. в публикацию не включены, в ней дана только вводная часть этой речи, где содержатся аналогичные, но значительно более мягкие аргументы (См. The Public Papers and Addresses of Franklin D. Roosevelt. Vol. 1. N. Y., 1938. P. 157).

6 Rosenman S. Op. cit. P. 57.

7 Moley R. After Seven Years. N. Y., 1939. P. 20–21.

8 Так что же он построил? В антологии о «новом курсе», выпущенной в США в 1975 году, дается оценка того, что «мозговому тресту» представлялось будущим, а ныне прошлое. «Основное событие в недавней американской истории рост бюрократического индустриализма, а не развитие либеральной демократии. Основной толчок реформам дали организованные элиты, стремившиеся к стабильности и порядку, но не либеральные демократы в интересах равенства и социальной справедливости. Новый курс был в большей степени продуктом корпоративного капитализма, чем создателем его. По сути, он дал элите, оказавшейся под угрозой, менеджеров, политические орудия, необходимые для поддержания социальной стабильности, упорядочения рынка, решения проблем спроса и капитала. Результаты, указывает группа молодых и более радикальных исследователей, оказались трагичными. Из-за неудачи «реформ», утверждают они, возник либерализм – ублюдок «корпоративной» разновидности, который во имя «прогресса» создал антилиберальные и противодемократические институты, они на деле увековечили социальную несправедливость и экономическую тиранию, что потребовало бесконечных вмешательств за рубежом и превратило то, что должно было быть, свободный народ, в общество безмозглых бюрократов и алчных потребителей» (The NewDeal.Ed. byj. Braerman, R. Bremmer, D. Brody. Vol. 1. Columbus, 1975. P. 50–51).

9 Речь была написана Р. Моли, термин «забытый человек» взят у Уильяма Грэхэма Самнера, который употребил его в 1883 году, имея в виду несколько иные категории людей, чем ФДР. У. Самнер писал о среднем классе как «забытом».

10 Цит. по: Freidel F. Franklin D. Roosevelt The Triumph. Vol. 3. P. 269–270.

11 Администрация Рузвельта положила начало чудовищному росту государственного долга. Бюджет неизменно сводился с куда большим дефицитом, чем при Гувере. Это было излюбленным предметом нападок республиканцев. Во время кампании 1936 года ФДР попросил Розенмана найти способ «хорошо и убедительно объяснить» речь 1932 года. Розенман перечитал ее и сказал президенту, что, «поскольку тот настаивает, он нашел единственный способ объяснения. Он повернулся ко мне с надеждой, довольно удивленный, и сказал: «Прекрасно, так как же мы будем объяснять?» Я ответил: «Господин президент, вы можете упомянуть о речи 1932 года только так категорически отрицать, что вы когда-либо произнесли ее» (Rosenman S. Op. cit. P. 86–87).

12 См. The Public Papers and Addresses of Ftanklin D. Roosevelt. Vol. 1. P. 856.

13 Burns J. John Kennedy. A. Political Profile. N. Y., 1961. P. 35.

14 Manchester W. The Glory and the Dream. N. Y., 1978. P. 54–56.

15 Цит. no: Friedei F. Franklin D. Roosevelt. Launching the New Deal. Vol. 4. Boston, 1973. P. 171 (далее: Friedei F. Launching the New Deal).

16 Цит. по: Schlesinger A. Crisis. P. 3–4.

17 Шервуд P. Рузвельт и Гопкинс. Т. 1. C. 113–115.
18 Цит. по: Alsop S., Catledger R. The 168 Days. N. Y., 1938. -P. 15.
«Сто дней»

1 Perkins D. The New Age of Franklin Roosevelt 1932–1945. The University of Chicago Press, 1957. P. 14.
2 Binkley W. President and Congress. N. Y., 1948. P. 241–243.

3 Цит. no: Lindley E. The Roosevelt Revolution. L., 1934. P. 109 (далее: Lindley E. Revolution).

4 Schlesinger A. The Coming of the New Deal. N. Y., 1958. P. 265 (далее: Schlesinger A. Coming of New Deal).

5 Цит. no: Adams H. Harry Hopkins. A Biography. N. Y., 1977. P. 38.

6 Greer T. Op. cit. P. 32.

7 Manchester W. The Glory and the Dream. P. 87.

8 Цит. no: Schlesinger A. Coming of New Deal. P. 320.

9 Woods J. Roosevelt and Modern America. N. Y., 1959. P. 174–175.

10 Freidel F. Launching the New Deal. Vol. 4. P. 502.

11 Цит. по: Greer Т. Op. cit. P. 210–211.

12 Цит. no: Rosenman S. Op. cit. P. 97.

13 Цит. по: Шервуд Р. Рузвельт и Гопкинс. Т. 1. С. 120.

Взлет и падение «синего орла»

1 Tugwell R. Op. cit. P. 302.

2 The Memoirs of Richard Nixon. N. Y., 1978. P. 501.

3 Roosevelt E. This I Remember. P. 65, 161.

4 Tugwell R. Op. cit. P. 64–65.

5 Hatch A. Franklin D. Roosevelt. An Informal Biography. N. Y., 1947. P. 220.

6 Perkins F. Op. cit. P. 183.

7 Цит. no Woods J. Roosevelt and Modern America. P. 5 1.

8 F. D. R. His Personal Letters. Vol. 2. P. 1068.

9 Schlesinger A. Coming of New Deal. P. 186–187.

10 Beard С Foreign Policy 1932–1940. P. 130.

11 Moley R. Op. cit. P. 88.

12 Hull C. Memoirs. Vol. I. N. Y., 1948. P. 268.

13 Jim Farley’s Story. The Roosevelt Years. N. Y., 1948. P. 39.

14 Документы внешней политики СССР. Т. XVI. М., 1970. С. 576.

15 Цит. по: Hull С. Memoirs. Vol. I. P. 297.

16 Цит. no: Jim Farlev’s Story. The Roosevelt Years. P. 44.

17 Цит. no: Gaddis J. Russia, the Soviet Union and the United States. N. Y., 197S. P. 127.

18 Cm. Tugwell R. Op. cit. P. 57.

19 Cm. Schlesinger A. Coming of New Deal. P. 31–33.

20 Документы внешней политики СССР. Т. XVI. С. 622.

21 См. Dallek R. Op. cit. P. 81.

22 Considine В. The Remarkable Life of Dr. Armand Hammer. N. Y., 1975. P. 147–148.

23 F. R. The Soviet Union 1933–1939. P. 245, 294.

24 Цит. no: Browder R. The Origins of Soviet American Diplomacy. Princeton, 1953. P. 111.

25 Документы внешней политики СССР. Т. XVIII. М., 1974. С. 68, 382.

26 Цит. по: Vergin D. The Shattered Peace. Boston, 1977. P. 24.

27 Cm. Freidel F. Launching the New Deal. Vol. 4. P. 126.

28 Smith R. What happened in Cuba? N. Y., 1963. P. 202.

29 Congressional Record. Vol. 78. P. 11 556– 11 557.

30 The Public Papers and Addresses of Franklin D. Roosevelt. Vol. 4. P. 16–17.

31 Грин Г. Забытый враг. М., 1958. С. 161.

32 Neustadt R., May Е. Thinking in time. The Uses of History for decision makers. N. Y., 1986. P. 100.

33 Цит. no: Schlesinger A. Coming of New Deal. P. 503.

34 Cm. Lasky J. F. K. The Man and the Myth. N. Y., 1963. P. 46, 49.

35 Цит. по: Tugwell R. Op. cit. P. 350.

36 Цит. по: Manchester W. American Caesar. Douglas MacArthur 1880–1964. N. Y., 1978. P. 167–174.
37 Cm. Williams T. Huey Long. N. Y., 1969. P. 812, 839, 867, 846.
Как остались зелены гроздья гнева

1 Грин Г. Указ. соч. С. 162–163.

2 Tugwell R. Op. cit. P. 377.

3 Burns J. Lion and Fox. P. 256.

4 Георгий Димитров. Избр. соч. М., 1937. С. 177.

5 Hull С. Memoirs. Vol. I. P. 194.

6 Perkins D. The New Age of Franklin Roosevelt 1932–1945. P. 82–83.

7 Документы внешней политики СССР. Т. XX. М., 1976. С. 22.

8 Robinson Е. The Roosevelt Leadership 1932–1945. N. Y., 1955. P. 225–227.

9 См. Burns J. Lion and Fox. P. 279 280.

10 Цит. no: Burns J. Deadlook of Democracy. N. Y., 1963. P. 155, 159, 167 (далее: Burns J. Deadlook).

11 Цит. no: Schlesinger A. Politics of Upheaval. Boston, 1960. P. 352.

12 Цит. no: Rosenman S. Op. cit. P. 132.

13 Cm. Lasky V. It didn’t start with Watergate. N. Y., 1977. P. 161.

14 На выборах 1936 года демократическая партия достигла вершины своего успеха:

15 Документы внешней политики СССР. Т. XIX. М., 1974. С. 624.

16 Цит. no Trohn W. Political Animals. Garden City, 1975. P. 99.

17 Cm. Woodward B., Armstrong S. The Brethen. Inside the Supreme Court. N. Y, 1979. P. 397–398.

18 Manchester W. The Glory and the Dream. P. 15 3.

19 Congressional Record. Vol. 96. P. A. 1536.

20 The Secret Diary of Harold L. Ickes. Vol. 2. N. Y., 1954. P. 241–243.

21 The Secret Diary of Harold L. Ickes. Vol. 2. P. 574.

22 Cm. Burns J. Lion and Fox. P. 369.

23 Cm. Dorman M. Witch Hunt. The Underside of American Democracy. N. Y., 1978. P. 28.

24 Цит. по: Manchester W. The Glory and the Dream. P. 165.

25 Binkley W. President and Congress. P. 260.

26 Cm. Lasky V. It didn’t start with Watergate. P. 161.

27 Rosenman S. Op. cit. P. 181.

28 Tugwell R. Op. cit. P. 410, 477.

29 Цит. no The Secret Diary of Harold L. Ickes. Vol. 2. P. 531.

30 Langer W., Gleason S. Challenge to Isolation 1937–1940. N. Y., 1952. P. 2–3.

31 Dallek R. Op. cit. P. 127.

32 For the President: Personal and Secret: Correspondence between Franklin D. Roosevelt and William С Bullitt Ed. by O. Bullitt. Boston, 1974. P. 72–73.

33 Документы внешней политики СССР. Т. XX. С. 338.

34 Цит. по: Hatch A. Op. cit. Р. 237.

35 Цит. по: Beard С. Foreign Policy 1932–1940. P. 188–190.

36 The Secret Diary of Harold L. Ickes. Vol. 2. P. 484.

37 СССР в борьбе за мир накануне Второй мировой войны. М., 1971. С. 78, 81.

38 The Secret Diary of Harold L. Ickes. Vol. 2. P. 484.

39 Цит. no: Greer T. Op. cit. P. 181–182.

40 Документы по истории мюнхенского сговора. М., 1979, С. 393.

41 Gilbert R. and others. Economic Program for American Democracy. N. Y, 1938. P. 90.

42 Rosenman S. Op. cit. P. 183.

43 Cm. Stevenson W. The Man Called Intrepid. L., 1979. P. 70–71.

44 Ford С Donovan of OSS. Boston, 1970. P. 83.

45 Winterbotham F. The Nazi Connection. N. Y., 1978. P. 252.

46 Документы внешней политики СССР. Т. XVIII. С. 610, 750.

47 Langer W., Gleason S. Challenge to Isolation 1937–1940. P. 85, 88.

48 СССР в борьбе за мир накануне Второй мировой войны. С. 478.

49 Langer W, Gleason S. Challenge to Isolation 1937–1940. P. 76, 125.

50 Davies D. Mission to Moscow. N. Y., 1941. P. 425.

51 См. СССР в борьбе за мир накануне Второй мировой войны. С. 604–606.

52 Цит. по: The Forrestal Diaries. N. Y., 1951. P. 121–122.

53 The Secret Diary of Harold L. Ickes. Vol. 2. P. 713.

54 Perpetual War for Perpetual Peace. Ed. by A. Barnes. Caldwell, 1953. P. 171.
55 Moley R. Op. cit. P. 385.
Прерванная партия. Мир не шахматная доска

1 The Private Papers of Senator Vandenberg. Ed. by A. Vandenberg. L.,

1953. P. 479–480.

2 Congressional Record. Vol. 85. P. 50, 92.

3 Цит. no: Langer W., Gleason S. Challenge to Isolation 1937–1940. P. 272.

4 Stevenson W. Op. cit. P. 82, 85, 96.

5 Cm. Jones R. Most Secret War. British Scientific Intelligence 1939–1945. L, 1979. P. 269, 372.

6 Cm. Irving D. Hitler’s War. L., 1977. P. 31–33.

7 The Public Papers and Addresses of Franklin D. Roosevelt. Vol. 4. P. 606–608.

8 Dallek R.Op. cit. P. 210.

9 Welles S. Time for Decision. N. Y., 1944. P. 74.

10 Cm. TugwellR. Op. cit. P. 512, 516.

11 Цит. по: Langer W., Gleason S. Challenge to Isolation 1937–1940. P. 389.

12 The Transformation of American Foreign Policy. N. Y., 1969. P. 63.

13 The Secret Diary of Harold L. Ickes. Vol. 3. IM 34.

14 Alsop S., Kinter R. American White Paper. N. Y., 1940. P. 86.

15 Цит. по: Butler R. Lord Lothian (Philip Kerr) 1882–1940. L., 1960. P. 287.

16 Цит. по: Langer W., Gleason S. Challenge to Isolation 1937–1940. P. 495.

17 Roosevelt and Churchill. Their Secret Wartime Correspondence. N. Y, 1975. -P. 104.

18 Peace and War 1931–1941. Wash., 1943. P. 168–170.

19 Cm. Halperin M., Berman J., Borosage R., Marwick Ch. The Lawless State. N. Y., 1976. P. 97.

20 Dallek R. Op. cit. P. 227.

21 Цит. no: Stevenson W. Op. cit. P. 185, 176.

22 Cm.: Levering R. The Public and American Foreign Policy, 1918–1978. N. Y., 1978. P. 79 (далее: Levering R. Foreign Policy, 1918–1978).

23 Rosenman S. Op. cit. P. 203.

24 The Public Papers and Addresses of Franklin D. Roosevelt. 1940 v. P. 333.

25 Stevenson W. Op. cit. P. 113, 146, 158, 172.

26 Цит. по: Rosenman S. Op. cit. P. 225.

27 Шервуд P. Рузвельт и Гопкинс. Т. 1. C. 302.

28 Рузвельт очень тщательно готовил эту речь и, что было чрезвычайно редко, сам продиктовал ее первый вариант, занявший тринадцать страниц. Ход его мысли виден из составленного им плана речи: «Что случается со страной, если объединяются крайне правые и крайне левые? За всем этим страх тех, кто занимается обструкцией и обещает рай на земле и в то же время не верит в демократию. Так идут к диктатуре. Неизвестные факторы versus известных факторов. ФДР не может быть диктатором и т. д.» (Цит. по: Rosenman S. Op. cit. P. 245).

29 Stevenson W. Op. cit. P. 180–181.

30 Tugwell R. Op. cit. P. 564.

31 Цит. no: Adams H. Op. cit. P. 22–24.

32 West D. Upstairs in the White House. N. Y., 1974. P. 222.

33 Шервуд P. Рузвельт и Гопкинс. Т. 1. C. 377–378.

34 The Public Papers and Addresses of Franklin D. Roosevelt. 1940 v. P. 607.

35 Beard С President Roosevelt and the Coming of the War 1941. Yale University Press, 1948. P. 17–18.

36 Шервуд P. Рузвельт и Гопкинс. Т. 1. C. 399.

37 Цит. по: Beard C. President Rooseveltand the Coming of the War 1941. P. 36.

38 Congressional Record. Vol. 87. P. 1057, 647, 577. 773.

39 Мэтлофф М., Снелл Э. Стратегическое планирование в коалиционной войне 1941–1942. М., 1955. С. 45.

40 См.: Морисон С. Битва за Атлантику. М., 1956. С. 97.

41 Цит. по: Stevenson W. Op. cit. P. 244–246.

42 Цит. по: Мэтлофф М., Снелл Э. Указ. соч. С. 72–73.

43 Цит. по: Shirer W. The Rise and Fall of the Third Reich. N. Y., 1960. P. 1085.

44 Цит. no: Shirer W. Op. cit. P. 1046–1047.

45 Cm. Welles S. Time for Decision. N. Y., 1944. P. 170.

46 Шервуд P. Рузвельт и Гопкинс. Т. 1. C. 440.

47 Цит. по: Montgomery Hyde Н. Room ЗбОЗ. N. Y., 1963. P. 58.

48 Шервуд P. Рузвельт и Гопкинс. Т. 1. С. 482–483.

49 DallekR. Op. cit. P. 268.

50 Langer W, Gleason S. The Undeclared War 1940–1941. P. 530.

51 F. R. 1941.– Vol. 1. P. 766–767.

52 Цит. no: Gaddis J. Russia, the Soviet Union and the United States. P. 149.

53 Цит. no: Adams H. Op. cit. P. 228.

54 Cm. Manchester W. The Glory and the Dream. P. 233.

55 От УСС ведет свою родословную нынешнее ЦРУ. Ветеран УСС, а впоследствии заместитель директора ЦРУ Р. Клин заметил: в связи с созданием УСС «был изобретен термин «национальная безопасность», который жив по сей день и является удобным оправданием значительной части разведывательной деятельности и равным образом служит туманным оправданием почти всего, что делает президент» (Cline R. Secrets, Spies and Scholars. Wash., 1976. P. 75–76).

56 Stevenson W. Op. cit. P. 316.

57 Цит. no: Leigh ton R., Coakley R. Global Logistics and Strategy 1940–1943. Wash., 1956. P. 127–135.

58 Kahn D. Codebreakers. L., 1978. P. 29.

59 F. D. R. His Personal Letters. Vol. 2. P. 1173–1174.

60 Dallek R. Op. cit. P. 285.

61 Шервуд P. Рузвельт и Гопкинс. Т. 1. C. 573–574.

62 См. Croker G. Roosevelt’s Road to Russia. Chi., 1959. P. 119.

63 Perkins D. The New Age of Franklin Roosevelt 1932–1945. P. 118.

64 «При всей необходимости вводить страну в заблуждение в ее собственных интересах, замечает Р. Даллек, хитрость президента в конечном счете нанесла ущерб благополучию страны. Его действия в случае с «Гриером» стали прецедентом для манипулирования общественным мнением, которым занимались последующие президенты в куда менее извинительных обстоятельствах». В 1971 году сенатор Дж. Фулбрайт отмечал, что если Рузвельт «в целом был прав в оценке национальных интересов, то это никоим образом не снижает пагубности установленного им прецедента. Хитрость ФДР в добром деле облегчила Л. Джонсону хитрость в дурном деле» (Цит. по: Dallek R. Op. cit. P. 289).

65 Цит. no: Rosenman S. Op. cit. P. 302.

66 The Secret Diary of Harold L. Ickes. Vol. 3. P. 620.

67 Gunter J. Roosevelt in Retrospect. L., 1950. P. 125.

68 The FDR Memoirs. P. 400, 403–407, 412.

69 Pearl Harbor Attack. Pt. 14. P. 1358.

70 Ibid. P. 1361.

71 Ibid. Pt. 20. P. 4443.

72 Tansill Ch. Back.Door to War. Chi., 1952. P. 629.

73 Pearl Harbor Attack. Pt. 14. P. 1371, 1374.
74 Советско-американские отношения во время Великой Отечественной войны 1941–1945. М., 1984. Т. 1. С. 143.
Главнокомандующий вооруженными силами США

1 Manchester W. The Glory and the Dream. P. 260.

2 Stevenson W. Op. cit. P. 320.

3 Цит. no: Shirer W. Op. cit. P. 1173–1175.

4 F. R. 1942. Europe. Vol. 2. P. 834.

5 Jonas M. Isolationism in America 1935–1941. N. Y., 1966. P. 287.

6 Acheson D. Present at the Creation. N. Y., 1969. P. 37.

7 Cm. Bailey T. The Man in the Street. The Impact of American Public Opinion on Foreign Ploicy. N. Y., 1948. P. 189.

8 Cm. The Holocaust Years: Society on Trial. N. Y., 1978. P. 25 4.

9 Conn S. and others. Guarding the United States and its Outposts. Wash., 1965. P. 115–148,214.

10 Burns J. Roosevelt: the Soldier of Freedom. N. Y., 1970. P. 217.

11 Cm. King E., Whitehill W. Fleet Admiral King. N. Y., 1952. P. 567.

12 Цит. no: Adamic L. Dinner at the White House. N. Y., 1946. P. 66.

13 Советско-американские отношения во время Великой Отечественной войны 1941–1945. Т. 1. С. 148–149.

14 Hitler’s Secret Conversation. N. Y., 1952. P. 196, 400.

15 Они все, оратор и слушатели, были неважно подкованы в отечественной истории. Если уж говорить о «традициях» войны за независимость, то важнейшая из них «отцы-основатели» сумели использовать войска Людовика XVI для победы.

16 Так назывался мистический рай азиатов в популярном в 30-х годах романе Ж. Хилтона «Утраченные горизонты».

17 Цит. по: Manchester W. American Caesar. P. 283, 286, 274.

18 Цит. no: Rosenman S. Op. cit. P. 341.

19 Roosevelt and Churchill. Their Secret Wartime Correspondence. P. 202.

20 Stimson H., Bundy M. On Active Service in Peace and War. N. Y., 1948. P. 214.

21 Feis H. Churchill, Roosevelt, Stalin. P. 61.

22 Цит. no: Ford С Donovan of OSS. P. 153.

23 Murphy R. Diplomat among Warriors. N. Y., 1965. P. 84.

24 Цит. по: Рузвельт Э. Его глазами. М., 1947. С. 68–69.

25 Winterbofham F. The Nazi Connection. P. 247–248.

26 General Marchall’s Report. The Winning of the War in Europe and Pacific. Wash., 1945. P. 64.

27 Catton B. The War Lords of Washington. N. Y., 1948. P. 122.

28 The New Deal Ed. by J. Braeman, R. Bremmer. D. Brody. Vol. 1. P. 270, 274.

29 The Public Papers and Addresses of Franklin D. Roosevelt 1943 v. P. 569–571.

30 The Public Papers and Addresses of Franklin D. Roosevelt 1944–1945 v. P. 34.

31 Burns J. Roosevelt: The Soldier of Freedom. P. 425–426.

32 Johnson E. America Unlimited. N. Y., 1944. P. 107, 116, 29.

33 Ныне рузвельтовская «Шангра-Ла», куда более благоустроенная резиденция президента, носит название «Кэмп-Дэвид», по имени внука Д. Эйзенхауэра.

34 См. Wise D. The American Police State. N. Y., 1976. P. 91, 296.

35 Congressional Record. Vol. 80. P. A5141.

36 Murphy R. Diplomat among Warriors. P. 144.

37 F. R. The Conferences at Washington and Casablanca, 1943. P. 494.

38 Hartiman A., Abel E. Special Envoy to Churchill and Stalin 1941–1946. N. Y., 1975. P. 179.

39 «На пресс-конференции на Оаху 29 июля 1944 г. Рузвельт разъяснил значение термина «безоговорочная капитуляция» так в конце гражданской войны 1861–1865 годов главнокомандующий армией южан Ли после битвы при Аппотомаксе явился к главнокомандующему армией северян Гранту с просьбой о перемирии. «Грант ответил: «Безоговорочная капитуляция». Ли сказал, что он не может этого сделать, ему кое-что нужно: например, продовольствия в армии осталось на один день.

Грант: Да, неважно.

Ли: Лошади в нашей армии не принадлежат нам, они собственность офицеров, которые нуждаются в них.

Грант: Безоговорочная капитуляция.

Ли: Хорошо, я сдаюсь. – И протянул саблю Гранту.

Грант: Боб, возьми ее назад. Ты капитулируешь безоговорочно?

Ли: Да!

Грант: Теперь вы у меня в плену. Вам нужно продовольствие?

Ли: Да, у нас осталось еды на один день.

Затем Грант сказал: Теперь о лошадях, принадлежащих офицерам. Они вам нужны?

Ли: Да, для весеннего сева.

Грант: Скажи твоим офицерам: пусть возьмут лошадей и займутся весенним севом.

Таковы условия безоговорочной капитуляции».

40 Шервуд Р. Рузвельт и Гопкинс. Т. 2. С. 385.

41 См. Vergin D. Shattered Peace. P. 41–44.

42 Burns J. Roosevelt: The Soldier of Freedom. P. 371.

43 Cm. Levering R. Foreign Policy 1918–1978. P. 89.

44 Cm. Stimson H., Bundy M. On Active Service in Peace and War. P. 438.

45 Цит. no: Dallek R. Op. cit. P. 417.

46 Шервуд P. Рузвельт и Гопкинс. Т. 2. C. 431–432.

47 Matloff M. Strategie Planning for Coalition Warfare 1943–1944. Wash, 1959. P. 292–293.

48 Цит. no: BohlenCh. Witness to History 1929–1969. N. Y, 1973. P.192.

49 Brown A. Wild Bill Donovan. The Last Hero. N. Y, 1982. P. 370–379.

50 F. R. The Conferences at Cairo and Teheran, 1943. P. 303, 328, 255–256.

51 F. R. The Conferences at Malta and Yalta, 1945. P. 107–108.

52 The Public Papers and Addresses of Franklin D.Roosevelt 1944–1945 v. P. 42.

53 Cm. Crocker G. Roosevelt’s tfoad to Russia. P. 211–212.

54 Foster W. History of the Communist Party of the United States. N. Y, 1952. P. 416.

55 Ibid. P. 421.

56 Cm. Rosenman S. Op. cit. P. 463–464.

57 Cm. Robbins Ch. Last of His Kind. An informal Portrait of Harry S. Truman. N. Y, 1979. P. 91.

58 Memoirs of Harry S. Truman. Vol. 1. N. Y. 1955. P. 192.

59 Manchester W. American Caesar. P. 416–427, 563.

60 James D. The Years of MacArthur. Vol. 2. Boston, 1975. P. 535.

61 F. R. The Conferences at Qrebec, 1944. P. 367–368.

62 Cm. Levering R. Foreign Policy, 1918–1978. P. 81.

63 Закон о всеобщей трудовой повинности, предусматривавший тюремное заключение и штраф для рабочих, самовольно оставлявших работу на военных предприятиях, был принят палатой представителей 27 марта 1945 г. Окончание войны в Европе сделало его ненужным.

64 Matloff V. Strategic Planning for Coalition Warfare, 1943–1944. P. 523–524.

65 Cm.: Harriman A, Abel E. Special Envoy to Churchill and Stalin 1941–1946. P. 390.

66 Congressional Record Vol.’91. P. 1619.

67 Cm. Greer T. Op. cit. P. 203.

68 Цит. no: Burns J. Roosevelt: the Soldier of Freedom. P. 458–459.

69 Sherry M. Preparing for the Next War. New Heaven, 1977. P. 172.

70 DallekR. Op. cit. P. 527.

71 The Stilwell Papers. P. 252.

72 F. R. China, 1945. P. 246.

73 Цит. no:: Tuchman В. If Mao Had Come to Washington//Foreign Affairs. 1972. Oct. P. 60, 63–64.

74 Berle A. Navigating the Rapids. N. Y, 1973. P. 277.

75 Perkins F. Op. cit. P. 315–316.

76 Harriman A., Abel E. Special Envoy to Shurchill and Stalin 1941–1946, P. 252, 291–295.

77 The FDR Memoirs. P. 415.

78 Roosevelt and Churchill. Their Secret Wartime Correspondence. P. 705, 709.

79 Roosevelt E. This I Remember. P. 348.

80 The Testament of Adolf Hitler with an Intoroduction by H. R. Trevor-Roper. L„1961. P. 29, 32, 45, 87–92.
81 Цит. no: Trevor-Roper H. The Last Days of Hitler. L., 1978 P. 141–143.
Эпилог: вторая жизнь ФДР

1 Berle A. Op. cit. P. 535.

2 Фостер У. История трех Интернационалов. M., 1959, C. 403–404.

3 Leuchtenburg W. In the Shadow of FDR. From Harry Truman to Ronald Reagan. Cornell University Press, 1983. P. 34.

4 Truman M. Harry Truman. N. Y., 1973. P. 8.

5 Цит. no: Leuchtenburg W. Op. cit. P. 36.

6 Eisenhower D. Waging Peace. N. Y., 1965. P. 654.

7 Congressional Record. Vol. 101. P. 4319, 1081.

8 The Liberal Papers/Ed. by J. Roosevelt. N. Y., 1962. P. 5–6.

9 Lasky J. Op. cit. P. 51.

10 Gunter J. Op. cit. P. 306.

11 Cm. Public Opinion 1935–1946. Princeton, 1951. P. 590.

12 Cm. Burns J. Presidental Government. N. Y., 1965. P. 110.

13 Cm. Schlesinger A. Path to the Present. N. Y., 1949. Cpt. 5.

14 Cm. New York Times Magazine. 1962. July 8. P. 12.:

15 Brown S. American Presidency. N. Y., 1966. P. 51.

16 Цит. no: Michencr W. Kent State. What happened and why. N. Y., 1971. P. 481, 488.

17 Цит. no: Leuch ten burg W. Op. cit. P. 73–74, 81, 93.

18 Berle A. Op. cit. P. 776–777.

19 Public Papers of the President of the United States: John F. Kennedy. Wash., 1961. P. 28.

20 Цит. no: Leuch ten burg W. Op. cit. P. 108, 112.

21 Schlesinger A. A Thousand Days. Boston, 1965. P. 120.

22 Цит. no: Sorensen T. Kennedy. N. Y., 1966. P. 272.

23 Цит. no: Schlesinger A. A Thousand Days. P. 20.

24 Congressional Record Vol. 105. P. 9559; Vol. 102. P. 1517;VoL 101. P. 4311.

25 Goldman E. The Tragedy of Lyndon Johnson. N. Y. 1968. P. 606.

26 Cm. Leuchtenburg W. P. 136–138.

27 Public Papers of the Presidents of the United States, 1963–1964: Lyndon B. Johnson. Wash., 1965. V. 1. P. 652–653.

28 Ibid., 1965. Wash., 1966. V. 1. P. 414–415.

29 Cm. Goldman E. Op. cit. P. 451.

30 Public Papers of the Presidents of the United States, 1966: Lyndon B. Johnson. Wash., 1967. V. 1. P. 288.

31 Цит. no: Kearns D. Jyndon Johnson and American Dream. N. Y., 1976. P. 316, 251–252.

32 Rather D, Gates G. The Palace Guard. N. Y, 1974. P. 302.

33 Buckley W. Inveighing We Will Go. N. Y., 1972. P. 293.

34 Цит. no: Lasky J. It didn’t start with Watergate. P. 154.

35 DallekR. Op. cit. P. 290.

36 WiseD. Op. cit. P. 286.

37 Makers of American Diplomacy/Ed. by F. Merli and T. Wilson. N. Y., 1974. – P. 460–461.

38 Kotko G. The Politics of War. N. Y., 1968. P. 349.

39 Цит. no: Leuchtenburg W., Op. cit. P. 176–196.

40 Public Papers of the Presidents of the United States: Jimmy Carter, 1978. Wash, 1979. P. 90.

41 Leuchtenburg W. Op. cit. P. 200.

42 MeCullouch D. The Legacy, Parade 1982, Jan. 31. P. 5.

43 New York Times. 1980. July. 20.

44 Boyarsky B. The Rise of Ronald Reagan. N. Y, 1968. P. 263.

45 Leuchtenburg W. Op. cit. P. 218, 225.

46 New York Times Book Review. 1986. Jan. 19. P. 6.

47 Цит. no: Washington Post. 1982.– Jan.29; New York Times. 1982. Jan. 29.

48 Цит. no: Washington Post 1983. March. 8.

49 Washington Post. 1982. Jan. 30; Washington Post Magazine. 1982. -Jan. 31. P. 13; Washington Post. 1982. Jan. 27.

50 U.S. News and World Report 1986. Nov. 24. P. 13.

51 Franklin D. Roosevelt/Ed. by W. Leushtenburg. N. Y, 1969. P. XVII–XVIII.

52 Dallek R. Op. cit. P. VII.
53 New York Times Magazine. 1972. Dec. 31. P. 3.

Content

Яковлев Николай Николаевич Неизвестный Рузвельт. Нужен новый курс!

Николай Николаевич Яковлев Неизвестный Рузвельт. Нужен новый курс!

Нужен новый курс!

От автора

Кто они, Рузвельты?

I

II

Гротон, Гарвард, Элеонора и юриспруденция

I

II

III

IV

В политических ползунках

I

II

III

Морское министерство

I

II

III

IV

V

VI

VII

Политический триумф по возможности

I

II

III

IV

V

VI

«Полупроцентный» губернатор имперского штата

I

II

III

IV

V

«Новый курс» – кратчайшая дорога в Белый дом

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

«Сто дней»

I

II

III

IV

V

VI

Взлет и падение «синего орла»

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

Как остались зелены гроздья гнева

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

Прерванная партия. Мир – не шахматная доска

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

Главнокомандующий вооруженными силами США

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

Эпилог: вторая жизнь ФДР

Примечания