Холли Габбер

Новая методика обольщения

Искуситель

«Где вы, беззаботные летние дни? Уплыли, ускользнули, утекли между пальцев… Напоминаю нашим слушателям: вот уже неделю мы живем в реальности сентября. Далеко на горизонте неотступно маячит зима, ну а пока предлагаю всем тоскующим по летнему теплу прослушать ностальгическую композицию «Дождь над океаном».

— Сделайте потише! — яростно крикнула Полин, роясь на столе в ворохе рекламных проспектов и постеров вперемешку с распечатками полуобработанных фотографий и пытаясь по слабому мелодичному писку определить местонахождение своего телефона. Он оказался под портретом широко улыбающегося молодого человека, радостно указывающего пальцем на линию выпрессовывания вдувной пленки с внутренним пузырьковым охлаждением. — И ради бога, найдите другую радиостанцию! Уж лучше хиты семидесятых, под них хоть работается продуктивно… Алло, я слушаю!

— Здравствуй, Полли, — на выдохе произнес далекий хрипловатый голос. Степень оптимизма в этом голосе наводила неподготовленного собеседника на мысль о том, что его обладатель на днях похоронил всю семью, а в придачу лишился крыши над головой. — Моя фамилия по-прежнему Голдман.

— Сол… — сказала Полин с нежностью, откидываясь на спинку кресла. — Сол, дорогой, как ты?

— А-а… Плохо.

Она могла и не спрашивать, ответ был известен ей заранее. Жизненное кредо Сола Голдмана — замечательного высокопрофессионального фотографа и редкостного пессимиста — сводилось к простой формуле: на этом свете ничего хорошего нас уже не ждет. Впрочем, такая позиция не мешала ему часто менять любовниц, к каждой из которых он относился нежно и трепетно, а они высасывали из него все соки и отправлялись опылять новый медоносный цветочек. Однако в тяжелые для Сола дни былые подруги вспоминали о нем и наперебой бросались опекать: ни у одной он не оставил о себе плохих воспоминаний. В прочие моменты жизни компанию Солу, давно, расставшемуся с женой, составлял лишь старый наглый кот Макс. У Полин имелись две приятельницы, в разное время сожительствовавшие с Солом, — обе отзывались о нем как о чудесном, очень добром человеке, умалчивая о прочих его достоинствах либо их отсутствии. Сама Полин знала Сола двенадцать лет, за которые ей ни разу не пришла в голову мысль сменить их надежную дружбу на нечто иное: хрупкое и преходящее.

— А в чем дело?

— Ты не представляешь, Полли, у моей подружки обнаружили внематочную беременность. Сегодня я сам отвез ее в больницу. Только мне могло так повезти. Ну почему, ну откуда?! И знаешь, что она сказала, когда я уже собирался уходить? «Ты первый мужчина в моей жизни, отношения с которым привели к таким поразительным последствиям». Черт возьми… А ты как?

Полин прекрасно знала: Сол позвонил ей не для того, чтобы сообщить о внематочной беременности очередной подружки. Но он никогда не начинал с главного, — хотя бы несколько минут следовало поговорить о том, о сем.

— Наконец-то все по-старому. Кати вот уже неделю как уехала в школу, и жизнь постепенно возвращается в привычную колею. Я, наверное, плохая мать, но лето для меня — безумная пора. Кати все время дома и все время в плохом настроении. Я дохожу до того, что готова на стену лезть.

— У нее переходный возраст, Полли. Это надо перетерпеть.

— Легко сказать…

— Теперь ты будешь забирать ее только на выходные?

— Да, как всегда. А как, твой сын?

— Он, обалдуй и олух. К своим пятнадцати годам категорически расхотел учиться. Только носится на скейтборде и гуляет с девочками. Еще пару лет назад был таким примерным мальчиком, а теперь… И ведь он не дурак, Полли! Я приблизительно раз в две недели веду с ним душеспасительные беседы, он слушает, кивает и со всем соглашается. «Да, папа, ты прав, папа»… А потом все начинается сначала.

Кошмар…

— Да, Сол. Дети — цветы жизни. На могилах своих родителей. Ты хотел мне что-то сказать?

— Слушай, Полли, я буквально вчера узнал: ты получила новый заказ?

Дизайнерское бюро, где работала Полин, принимало от промышленных предприятий заказы на изготовление рекламных проспектов, которые затем распространялись на специализированных торговых ярмарках и выставках. Последними работами самой Полин стали два роскошных глянцевых буклета «Ведущие технологии: станки глубокого сверления» и «Комплексные ноу-хау для изготовления консервов, свежезамороженных овощей и соков». Вторым она особенно гордилась: на пронзительно-голубой обложке были несимметрично расположены четыре прозрачные конусообразные емкости, в которых находились соответственно горка мелко нарезанных аппетитных овощей, свежайшая клубника, сахарный песок и гранатовый сок. На научной конференции, посвященной новейшим достижениям в области пищевой промышленности, ее буклет-натюрморт расхватали, как горячие пирожки.

— Верно. Кто тебе сказал?

Сол не ответил прямо, а пустился в длинные рассуждения о том, что в наш продвинутый век информация расходится по принципу кругов на воде — стоит лишь бросить камень. К середине монолога Полин уже поняла, к чему он клонит: поскольку дизайнер всегда работал в связке с фотографом, Сол намеревался напроситься в напарники. Возражать она и не собиралась: сотрудничать с Солом — легко и приятно.

— Можешь не продолжать, дорогой. Конечно, я с удовольствием с тобой поработаю.

— Полли, я напрашиваюсь не только ради денег. Поверь, со мной тебе будет легче удовлетворить этих галстучно-пиджачных кретинов. Я однажды уже выполнял заказ этой фирмы и знаю их требования. С кем непосредственно тебе придется иметь дело?

— С исполнительным менеджером. Насколько я поняла, он решает все.

— С Андерсоном?

— Да. Ты и его знаешь?

— Пару раз общался. И если он по-прежнему правит бал, значит, их запросы не изменились. Ты с ним уже разговаривала?

— Только по телефону. Встреча назначена на послезавтра.

— Ну и чудесно, Полли! Если ты готова замолвить за меня словечко, то я приеду к вам завтра заключать договор. Подпишу все бумаги, а в среду вместе прокатимся к этому изготовителю ночных горшков. Вот уж не хочешь, а вспомнишь, что деньги не пахнут…

— Унитазы тоже нуждаются в рекламе.

— Тут, Полли, я готов с тобой поспорить. Когда ты сам очень нуждаешься в вышеупомянутом изделии, совершенно не задумываешься, насколько он хорош с точки зрения высоких технологий и кто его производил. Любой кажется просто замечательным.

— Согласна. Но там не только унитазы. Еще всякие раковины, ванны всех размеров и сортов…

— Да я знаю. Поиграем со светом, с цветом, декорируем их уродливые раковины какими-нибудь тканями, букетами — ну, ты лучше разбираешься — и налепим таких роскошных картинок… Положись на меня. Сниму так, что отхожее место не уступит по красоте королевскому залу для приемов. Мистер Андерсон будет визжать от восторга.

— Верю, Сол, ты мастер своего дела. А каков он, этот Андерсон?

— Солидный, респектабельный, медлительный. Почти никогда не улыбается. Одет, всегда с иголочки. На мой вкус, чересчур лощеный.

— Да? Странно. По телефону он разговаривал со мной вполне демократично. И сразу же попросил называть его по имени.

— Вероятно, твой голос, Полли, произвел на него слишком сильное впечатление. У тебя действительно очень красивый и запоминающийся голос. Мне нравится, когда у женщин бархатное контральто; Андерсону, вполне возможно, тоже. Ненавижу писклявых… Да, у него есть еще одна черта: через каждые две фразы он спрашивает: «Понимаете?» Не реагировать нельзя, Полли, это не просто привычка, он ждет ответа. Отвечать подробно не обязательно, достаточно кивать или мычать. Запомнила?

— М-м-м. Так хорошо?

— Очень. Полли, какую классную музыку крутят в вашей конторе! Это же хит начала восьмидесятых. Песня из времен моей далекой юности.

— Не впадай в старческую сентиментальность! Ты еще вполне конкурентоспособен, как говорят наши заказчики, не надо напрашиваться на комплименты. Я, между прочим, младше тебя всего на три года. Разве я вышла из состояния юности?

— Нет, ты свежа, как розочка.

— Даже не благодарю, потому что это правда. Давай считать, что двадцать лет назад мы слушали этот хит, будучи крохотными детишками.

— Давай. Хотя я тогда уже жил с одной миленькой студенткой…

— А я еще была невинной школьницей. Закроем тему. Ну, Сол, прощаемся до завтра? Мы окончательно договорились?

— Окончательно. Я никогда не отказываюсь от возможности заработать: слишком много птенцов разного возраста, постоянно разевает голодные рты, чтобы я кидал туда червячков. Да еще Макс в последнее время хандрит, надо бы показать его врачу. Может, ему витаминов не хватает… Знаешь, в начале лета, он всегда жрет цветущую сирень, и это так стимулирует его жизненные силы, так взбадривает… Я однажды тоже решил сжевать цветочек.

— Ну и как?

— Горько. И бесполезно. Котом быть лучше: по крайней мере, Макс не вздрагивает и не пытается уменьшиться в размерах при виде знакомых кошек. И не оплачивает их счета. О-о-ох… До завтра, Полли.

* * *

— И почему только его кабинет на предпоследнем этаже? — хмуро поинтересовалась Полин в лифте, разглядывая себя в зеркальце пудреницы. — Предпочитаю лестницы. В этих узких шахтах никогда нельзя забыть, сколько футов пустоты под ногами. Глупо зависеть лишь от прочности стального троса… Ух, кажется, приехали. Нам налево? Зря ты поцеловал меня, Сол, от твоей жуткой бороды на моей щеке может появиться раздражение. У меня очень чувствительная кожа.

— Подумаешь, всего лишь чмокнул, — отозвался Сол, ласково глядя на Полин с высоты своего почти баскетбольного роста. — Ты по-прежнему обворожительна. Даже слегка вызывающа. Ты слишком сочна для этой унылой серой обстановки.

— Ты имеешь в виду мой макияж? У меня слишком яркая губная помада?

— Я имею в виду тебя в целом. Твои серьги, кольца… Великоваты немного. Посмотри: у здешних обитателей совсем другая манера одеваться.

— Боже, Сол, я без тебя знаю, как одеваются офисные клерки. Повсюду одинаково безлико. Черно-белый мир шахматных досок. — Замечание Сола задело Полин: она не терпела подобных претензий. — Плевать мне на их манеры. Я — это я. Одеваюсь, как хочу. Я на их унитазную компанию не работаю. А мои серьги и кольца — в своем роде произведение искусства. Это старинное серебро… А теперь направо, да? Кстати, ты тоже не вписываешься в их стиль.

Сол никогда не вылезал из спецодежды всех фотографов: огромного жилета цвета хаки с доброй сотней карманов и карманчиков для всевозможных нужд. Кроме того, он постоянно носил изрядно потертые джинсы, которые заправлял в высокие ботинки армейского образца на шнуровке.

— Честно говоря, Полли, напрасно все-таки ты меня туда тащишь. Встречу же назначили только тебе.

— Я хочу, чтобы Андерсон и тебя увидел. Может, он безумно обрадуется.

— Ага. Если вспомнит.

Войдя в приемную, Полин приостановилась, осмотрелась и выразительно взглянула на Сола, демонстрируя глубочайшее изумление. Стены украшали несколько гигантских черно-белых фотографий, более уместных в какой-нибудь арт-галерее. С одной щербато улыбался дряхлый бородатый — отдаленно напоминающий Хемингуэя — старик в видавшей виды шляпе, на другой расплывался нечеткий контур обнаженной женщины, на третьей крупно выделялись напряженные мужские руки, державшие трепещущее (вероятно, алое) полотнище: к нему из глубины стремительно приближался бык. Сол тоже осмотрелся и щелкнул языком.

— Ничего себе… Потрясающе.

— Я рада, что вам понравилось.

Полин резко обернулась и обнаружила крошечную толстенькую секретаршу, которую почти полностью скрывал экран монитора.

— Добрый день. Извините, мы вас не заметили. Просто не ожидали увидеть здесь такие ошеломляющие снимки.

— Да, — подхватил Сол, все еще не отрывая глаз от женского силуэта, — не ожидали…

Секретарша любезно улыбнулась и чуть отодвинулась от компьютера, выказывая готовность продолжить разговор с посетителями. Окинув ее беглым, но хватким взглядом, Полин моментально сделала ряд выводов: старше сорока, одинока, безвредна. Возможно, платонически, влюблена в своего шефа. Очень комична, хотя сама этого не осознает: похожа на человечка, нарисованного из одних кружочков, — кругленькие глазки, щечки, ротик, животик. Впечатление дополняют, дурацкие круглые очки. Одета безвкусно. На голове какие-то пегие перья. В общем, смесь детского рисунка с карикатурой. Опасности не представляет. Хотя широко распространенное мнение гласило, что красивые женщины снисходительнее непривлекательных, — а Полин, безусловно, была хороша собой по всем статьям, — она не знала жалости, когда ей приходилось оценивать внешний либо умственный уровень других существ одного с собой пола. Полин изыскивала недостатки в каждой: для собственного удовольствия и на всякий случай.

Еще минуту Полин позволила себе повосхищаться, после чего резко сменила тон и коротко объяснила цель своего с Солом визита. Еще через минуту Полин сидела за длинным столом напротив Николаса Андерсона и изящно декорированными пальмами раскладывала перед ним образцы рекламных проспектов всех сортов.

— Все зависит от вашего выбора, Николас. Мы с Солом, — она небрежно указала в сторону отчего то зажавшегося Сола, занявшего скромное место в конце стола, — готовы полностью следовать вашим пожеланиям. Вариантов масса. Можно сделать вот такой, незамысловатый буклет: сверху картинки, снизу текст. Можно поиграть с подложкой: например, расположить текст на фоне фигурок, напоминающих по форме детские пазлы. Цвет подложки любой. Или, допустим, на серебряном фоне в мелкую белую клеточку разбросать фрагменты текста и картинок… Вот классика: крупные фотографии в рамках, текст по периферии. Вот еще вариант макета: на каждой странице две огромные картинки и — очень мелко — основные данные. Смотрите, выбирайте.

Николас, молча переводивший взгляд с демонстрируемых ему образцов на Полин и обратно, нацепил на кончик носа очки, придвинул кипу буклетов и приступил к их внимательному изучению. Полин, небрежно положив ногу на ногу, в свою очередь принялась изучать Николаса. Сол дал точное определение: он действительно солидный. Крупный и, похоже, высокий, — это можно будет установить наверняка, когда он встанет. Лет пятидесяти. Лицо породистое, нос внушительный, правильной формы. Волосы наполовину седые, но раньше явно был очень светлым блондином. Глаза тоже светлые, очень оригинально посажены: внутренние углы чуть подняты, внешние опущены. Высокий лоб. Но, конечно самое выдающееся в этом лице, — изумительный рисунок губ. Особенно, верхняя: вырезана, словно по лекалу. Ее хочется поцеловать. Что касается недостатков… Главный, — пальцы. Короткие и мясистые. Обрубки. Второй — широкая щель между передними зубами. Да и вообще зубы у него, мягко говоря, неровные. Возможно, именно по этой причине он и не улыбается, а вовсе не из-за заносчивого нрава. Других внешних недостатков, пожалуй, нет. Интересно, он близорукий или дальнозоркий: то приближает проспекты к себе, то отодвигает, но, похоже, никак не может найти идеальную точку.

Полин едва слышно вздохнула и предалась любимому занятию: стала мысленно облачать Николаса в костюмы разных эпох. Сначала она надела на него серый камзол с крупными пуговицами, пышный шейный платок и напудренный парик с косицей. Однако вместо Моцарта получился Сальери. Полин отступила на век назад и обрядила Николаса в черный атласный плащ, украшенный звездообразным кружевным воротником, а за пояс заткнула шпагу. Это ее вновь не удовлетворило. Пришлось отодвинуться еще на сто лет и вспомнить «Портрет молодого человека» Дюрера. Меховой жакет, белая рубашка с воротником-стойкой и огромный бархатный берет, лихо сдвинутый набок, сели на Николаса просто идеально: он оказался классическим персонажем начала XVI века. Полин упоенно принялась дорисовывать ему длинные завитые волосы, но тут Николас поднял глаза.

— А почему на обложке проспекта, рекламирующего гибкие пластмассовые упаковки, женская ручка, упершаяся в бедро? Согласен бедро весьма привлекательное, но какое оно имеет отношение к упаковкам?

— Так ведь упаковки гибкие. Это намек на плавность и мягкость линий…

— Ну, допустим. А почему мизинчик этой невидимой особы украшает бриллиант размером с маленькую тыкву? Это на что намекает?

Полин чарующе улыбнулась и сложила ладони перед грудью, словно моля о пощаде.

— Когда я еще училась искусству дизайна, у меня был замечательный педагог. Он говорил: «Если реклама — двигатель торговли, то женщина — двигатель рекламы. Поместите красивую женщину рядом с любым продаваемым товаром — от роскошного автомобиля до отбойного молотка, — и этот товар будет продаваться куда лучше и быстрее».

Николас посмотрел на Полин поверх низко сидящих очков. Так всегда смотрели добрые дядюшки (в первую очередь Санта-Клаус) из детских фильмов-сказок: в таком взгляде ощущалась снисходительная ирония.

— Вы понимаете, Полин, у меня довольно специфический товар. Красивая женщина в ванне воспринимается почти как порнография, красивая женщина на унитазе — как издевательство над всем святым, что еще осталось в этом мире. Обложки надо будет продумать особо.

— Разумеется. Можно вообще пойти по пути примитивизма: никаких картинок, только крупный текст.

Николас сложил буклеты в стопку и побарабанил по ней пальцами:

— Примитивизм я тоже не приветствую… В последнее время мы, к сожалению, стали терять рынок. Понимаете? В марте должна пройти грандиозная выставка-ярмарка, куда мы потащим все наше оборудование. И буклеты у нас должны быть броскими, запоминающимися. Чтобы их разобрали. А потом пусть хоть отдают детям вырезать картинки, главное… они должны привлечь внимание. Я еще раз прогляжу образцы, не возражаете?

Помотав головой, Полин со злостью подумала, что Сол (которого Николас и не думал вспоминать) мог бы хоть слово проронить: что-нибудь про игру света и цвета. Куда только делось все его красноречие? Во время новой паузы она решила изучить убранство кабинета. Рядом с огромным монитором обнаружилась небольшая фотография в рамке: хорошенький белобрысый юноша красовался на фоне бледно-зеленых холмов и низкого облачного неба. «Его сын? — недоверчиво подумала Полин. — Но ведь совсем не похож. Ни единой общей черточки. А физиономия этого мальчика определенно мне знакома. Где же я могла его видеть? Нет… Не вспомню».

Переговоры завершились несколько скомкано. Николас, наконец определившийся, со своими требованиями, неожиданно резко закруглил размеренную беседу, вызвал секретаршу и попросил выделить для Полин рабочее место рядом с его кабинетом. Сошлись на том, что Полин будет приезжать раз или два в неделю, привозить предварительные варианты уже сверстанных полос, а затем дорабатывать их прямо здесь — по его указаниям. Она поднялась, растерянно улыбнулась и позволила Николасу любезно с собой распроститься. Полин выходила из кабинета, отчего-то чувствуя себя расстроенной: то ли причина заключалась в том, что при их разговоре присутствовал абсолютно лишний Сол (действительно, не стоило его сюда тащить), то ли она втайне надеялась на более теплое и развернутое прощание, сулящее определенные перспективы. А может, ее смутила фотография на столе. Или то, что ее с первого взгляда не оценили по достоинству. Как бы то ни было, к лифту она шла, мрачно глядя себе под ноги. Сол смотрел на нее удивленно.

— Что тебя так разозлило, Полли?

— Ничего. Просто я подвержена внезапным перепадам настроения. Переняла эту отвратительную манеру у моей Кати. Почему ты молчал? Рта не раскрыл?

— Меня ни о чем не спрашивали. Меня, если помнишь, вообще не звали.

— Ладно, проехали… А ты не знаешь, чей портрет стоит у Николаса на столе?

— Знаю. Его сына. Я ведь в свое время через него и вышел на Николаса.

— Каким образом?

— Это была многоходовая комбинация… Есть у меня знакомый парень — тоже фотограф, совсем молоденький, но очень талантливый. Предпочитает, как он сам говорит, «делать искусство». Он однажды сообщил, что получил через хорошего приятеля, предложение поработать на одну сантехническую компанию, но ему страшно не хочется. А мне всегда хочется. Подзаработать. Я сказал, что готов перехватить предложение, и тогда он связал меня с этим приятелем — ну, сыном Николаса, — а тот и дал мне координаты своего папаши.

— А Николас женат?

— Вроде бы нет.

Вот и славно, резюмировала Полин, немного повеселев. В конце концов, несколько холодный прием ничего не значит. Она умна, привлекательна, остроумна — ну что ей стоит произвести впечатление на этого старого моржа? Они теперь будут видеться регулярно, следовательно, все в ее руках. По дороге домой Полин напряженно размышляла, почему общение с дюреровским персонажем вызвало столь внезапные перепады настроения и желание активизироваться. Вывод оказался бесспорным: ее совершенно неожиданно, стремительно «зацепило». И дело, конечно, не только в его потрясающе вырезанной верхней губе… Хотя и в ней тоже.

* * *

Половину субботы, Кати таскалась за Полин по всей квартире и ныла, жалуясь на необъективность учителя физики, предательство мальчика, успевшего за лето полюбить другую, и собственные прыщи. Если первые две проблемы разрешить было невозможно, то к третьей Полин приступила довольно энергично.

— Говорить, что прыщи нисколько не портят твою хорошенькую мордочку, бесполезно, да? И что они сами пройдут в свое время, тоже бесполезно?

— Мама!

— Ну, хорошо. Завтра я куплю тебе набор аксессуаров для истребления этой гадости. Специальный лосьон и еще такие липкие ленточки, чтобы очищать носик. А ты, Кати, лучше измени прическу. Не убирай волосы с лица, наоборот: прикрой ими лоб. Спусти пряди вдоль щек… Вот так. Снизу можно подвить феном, а сбоку приколоть бантик. Посмотри, как здорово получилось! Полное сокрытие недостатков плюс новый стиль. Я бы назвала его «Ретро-65». В то время, насколько я знаю, все носили примерно такие прически. А стиль ретро, моя дорогая, не просто оригинален: он всегда актуален.

Кати просияла и умчалась любоваться на себя в зеркало. Через, несколько минут она вернулась уже в совершенно ином расположении духа с телепрограммой в руках.

— О, мама! Классно. Сегодня начинают повторять сериал «Мэддингтон-колледж». Я его обожаю. Там всякие ведьмы, вампиры, черти… Так смешно.

— Бог мой, Кати, что же в этих ужасах, смешного?

— Это совсем не ужасы, а комедия. И очень многое похоже на то, что происходит в нашей школе. Я посмотрю?

— На здоровье, детка, если тебя веселят ведьмы с вампирами. Ты не будешь потом бояться засыпать в темноте?

Скривив рот, Кати окатила Полин молчаливым презрением и отправилась смотреть телевизор. Проходя вскоре мимо ее комнаты, Полин мельком бросила взгляд на экран и в изумлении остановилась.

— Кто это, Кати?

— Вампир Отто. Он у них главный. Мама, не уходи, сейчас будет самая смешная сцена, я ее помню.

Полин присела на край кровати — и досмотрела серию до конца, искренне хохоча вместе с Кати в особо комичные моменты. Когда пошли титры, она подошла поближе к телевизору: напротив резво прокатившегося по экрану имени Отто Полин успела разглядеть фамилию Андерсон.

— Ну, точно, — пробормотала она, — это он, мальчишка с портрета. Наверное, я раньше уже видела отрывки этого сериала… Кати, знаешь, с кем я сейчас сотрудничаю? С папочкой твоего Отто.

Кати взвизгнула от восторга:

— Мама, умоляю, попроси его автограф.

— Чей? Папочкин?

— Отто! Наши девочки умрут от зависти, если я покажу им автограф самого Отто.

— Я не обещаю, но при случае поинтересуюсь, возможно, ли это. Потерпи.

Как, однако, вовремя Кати решила посмотреть телевизор, заметила про себя Полин, — все сложилось так удачно, словно по заказу. Теперь при первом же удобном случае она может направить сугубо официальный разговор по другим рельсам: осыпать Николаса комплиментами в адрес сына, поговорить о детях вообще и потихоньку перейти к приятной беседе в интимных тонах. И это только в качестве первого шага.

Со времени их знакомства прошло уже четыре дня, и Полин, постоянно подвергавшая детальному разбору собственный эмоциональный настрой, была вынуждена признать, что не может отвлечься от мыслей о Николасе, более чем на десять минут. Это немного пугало, но зато и тонизировало, — такого с Полин не происходило лет пять. Да, именно пять лет назад она с первого взгляда влюбилась в очередного заказчика: обворожительного весельчака. Он болтал с ней часами, рассказывал анекдоты, хохотал, но этим и ограничивался, а Полин никак не решалась первой предпринять радикальные шаги.

Накануне их последней встречи Полин пообещала себе сделать все возможное (при необходимости даже объясниться в своих чувствах), но утром того самого дня маленькая Кати тяжело заболела гриппом, встречу пришлось отменить, и больше они не виделись. Один раз, Полин позвонила ему под каким-то идиотским предлогом, но разговор продлился недолго: она с первой минуты отчетливо поняла бесполезность своей затеи. Потом, разумеется, все забылось, и Полин стало казаться, что она уже не способна вновь вспыхнуть. И вот, пожалуйста: короткое деловое общение со сдержанным немолодым человеком, и она опять вся вибрирует, готовая к еще одной попытке.

Ко второй поездке Полин готовилась, как школьница к выпускному балу. Она прекрасно понимала: один, два визита в неделю — не самая оптимальная частота для завладения сердцем Николаса, поэтому каждый раз ей следует производить неизгладимое впечатление. Пусть секретарши в его конторе носят унылые деловые костюмы, она будет одеваться броско и эффектно. Это же касается украшений и макияжа. Если примитивные мужчины находят неизъяснимую прелесть в боевом раскраске лиц и звоне побрякушек (нечто вроде устоявшегося условного рефлекса), то зачем отвергать очевидное? Она просто не откажется от проверенных веками ухищрений.

Перед большим зеркалом Полин еще раз отрепетировала, как она сядет перед Николасом: поставит локти на стол, положит кисть одной руки на другую и ногтем большого пальца будет водить по чуть отставленной нижней губе. Зеркало подтвердило: смотрится сексуально. Особенно если придать взгляду многообещающую глубину, но говорить на сугубо деловые темы. Полин игриво подмигнула сама себе и поправила прическу. Она не понимала женщин, которые, подобно Барбре Стрейзанд, всю жизнь педантично, при помощи все более совершенных приспособлений, распрямляли волосы. Буйные локоны — это прекрасно. Полин встряхнула головой. Немного седины, чуть-чуть. Но это не страшно. Она принципиально не красила волосы, полагая свой естественный цвет жареных кофейных зерен слишком, уникальным, чтобы предавать его в угоду стандартным банальным оттенкам. Ресницы, щеки, губы в полном порядке. Глаза — те же спелые вишни, что и двадцать лет назад. Полин чуть отодвинулась от зеркала и прищурилась. Тридцать шесть? Черта с два! Девочка.

Через полтора часа, она точно так же сидела перед Николасом и лихорадочно ждала момента, когда тот оторвется от дурацких распечаток (по его заявлению, просмотр полос на мониторе не давал всеобъемлющего представления о проделанной работе — он предпочитает работать с бумагами) и соизволит посмотреть на нее. Однако с каждой минутой идея пустить в ход заготовленные, старые как мир уловки казалась Полин все бессмысленнее: вялотекущий разговор о раковинах, ваннах и унитазах (Николас деликатно называл все эти сантехнические приспособления, вместе взятые, «предметами») никак не способствовал ее пылким намерениям.

— Полин, мне бы хотелось, чтобы слова «Изысканный дизайн плюс долговечность используемых материалов» стояли сразу за словами «Обоснованный выбор». По-моему, вы зря разнесли их по углам страницы. Наверх я бы поставил слога «Современно, стильно, надежно». Он совсем потерялся. Понимаете? А эта таблица технических характеристик такая мелкая… Я без очков вообще ничего не вижу. Может, сделать, ее покрупнее?

— Как хотите. По размещению картинок у вас претензий нет?

— Пожалуй, нет… Цвет фона такой приятный — вы его удачно подобрали. Только, знаете, мне больше импонирует, когда все предметы находятся на горизонтальной поверхности, как здесь. А вот на этой странице… где же она, — Николас полистал разложенные перед ним бумаги, — вы зачем-то поставили их под углом. Кажется, что они сейчас рухнут или взлетят. Честно говоря, мне это не очень нравится. Понимаете?

— Понимаю. Могу все переделать.

— Нет, все переделывать не надо, только кое-какие мелочи…

Полин кивнула. Она даже не пыталась сосредоточиться на его словах: сентябрьский день выдался по-летнему жарким, и Николас сидел за столом без пиджака, закатав рукава рубашки. Полин понимала: неприлично разглядывать его широкие плечи и прикидывать на глаз силу рук, но ничего не могла с собой поделать. Чувствуя, что аудиенция близится к завершению и сейчас ей останется только встать и удалиться, она, наконец решилась и указала пальцем на фотографию.

— Это ваш сын?

— Да.

Всем своим видом Полин постаралась изобразить восторг максимальной степени лучезарности.

— Я так и поняла. Вы знаете, Николас, мы с дочерью видели его в субботу в этом молодежном мистическом сериале…

Черт! Забывать название не следовало, но она забыла.

— «Мэддингтон-колледж».

— Да, да! Он потрясающий актер. Просто искрометное дарование. Я выражаю вам свое искреннее восхищение. Такой талантливый молодой человек…

Николас откинулся на спинку кресла и посмотрел на Полин немного по-новому. Его щеки едва заметно порозовели, он даже слегка улыбнулся.

— Спасибо. Том действительно способный мальчик. Но участие в этом сериале для него — пройденный этап. Он уже сыграл несколько главных ролей в большом кино.

Дважды черт! Кажется, она попала впросак со своими комплиментами. Ведь сериалу и правда несколько лет. Ей почему-то и в голову не пришло выяснить, где его сынок снимался позднее. Придется сделать хорошую мину при плохой игре.

— Правда?! Да что вы говорите… Я, к сожалению, плохо знаю современных актеров… Но, уверена, ваш сын делает блестящую карьеру. Он был настоящим украшением этого сериала. Моя дочь Кати от него просто в восторге. Ей двенадцать лет — сложный возраст для девочки. Слишком многое ее раздражает, приходится не по вкусу, но когда начинается «Мэддингтон-колледж», она забывает обо всем своем недовольстве.

Полин сделала паузу, но Николас явно не знал, что ответить. Правда, он продолжал улыбаться, но Полин не устраивал такой осторожно-официальный вариант улыбки. «Стоп, — сказала она себе, — больше ни слова о Кати. Вероятно, я слишком быстро перескочила на мою дочь, сначала следовало втянуть его в разговор. Так его можно только напугать. И хватит похвал, иначе они перестанут казаться искренними. Пора изящно завершить беседу. Пожалуй, сегодня, я большего не добьюсь». Поднявшись, она принялась собирать разбросанные листы в стопку. Николас тоже встал и начал услужливо придвигать к ней бумаги, лежавшие на другом конце стола.

— Да… Это чудесно, когда можно гордиться своими детьми. — Полин не без удовлетворения приняла помощь Николаса и, забирая очередную страницу, постаралась ненароком коснуться его пальцев, но не взглянула на него, чтобы прикосновение выглядело, как можно более ненавязчивым. — Большое спасибо. Я постараюсь учесть все ваши замечания.

* * *

Хотя по этой каменной глыбе и пробежали мелкие трещинки, до полного ее раскалывания еще очень и очень далеко, заключила Полин, выходя в приемную. Работы непочатый край. Но… Кто владеет информацией, владеет миром. Поэтому сейчас ей нужно одно: исчерпывающая информация о непроницаемом мистере Андерсоне. И она даже знает, от кого ее получить.

Марша — кругленькая незаметная секретарша Николаса — похоже, почувствовала себя всевластной хозяйкой здешних земель и пастбищ, когда Полин, старательно пригасив блеск глаз, и колец, жалобно поинтересовалась, где она может выпить кофе. И вообще, она всегда так неуютно чувствует себя на новом месте среди незнакомых лиц. Марша воодушевилась и немедленно предложила Полин составить ей компанию. Полин осталось лишь радостно согласиться. В кафе она провела предварительную разведку: разговор касался только самих говоривших. Вскоре выяснилось, что Полин не ошиблась ни в одном пункте своей характеристики Марши. Ей действительно сорок два года, она действительно одинока и отзывается о Николасе с невинным, и неопасным обожанием старой девы. Полин в свою очередь сообщила, что развелась с мужем одиннадцать лет назад и с тех пор одна растит дочь. Тем самым она причислила себя к лику обиженных судьбой женщин и заслужила полное и безоговорочное доверие Марши.

При следующей встрече Марша уже поприветствовала Полин, как добрую приятельницу, и они с удовольствием поболтали: Полин сердечно посоветовала маленькой толстушке приобрести к ее строгому темно-синему костюму пикантный дымчато-розовый шарфик, а Марша рассказала душераздирающую историю, как ее племяннику удаляли зуб мудрости. Спустя еще неделю Марша настолько обрадовалась Полин, что даже не сразу сняла трубку зазвонившего телефона — для столь вышколенной секретарши поступок в высшей степени легкомысленный. Ближе к вечеру от нее самой последовало предложение зайти в кафе, и Полин поняла: Марша дозрела до настоящего разговора.

В этот день Полин пребывала в солнечном настроении: общение с Николасом оказалось хотя и недолгим, но продуктивным. Во-первых, он смотрел на нее ровно столько же, сколько и на представленные эскизы, во-вторых, проявлял почти дружескую приветливость, и остался всем доволен, в-третьих, проводил ее до двери, дотронулся до локтя и произнес окрыляющую фразу: «Я рад, что буклетами занимаетесь именно вы, — мне кажется, мы сработаемся».

В кафе Марша взяла два больших куска яблочного пирога. Не стоило бы, ей есть столько сладкого и мучного, а то ведь и на стуле не уместится, подумала Полин — но оставила свои мысли при себе.

— О-о-ох, как хорошо здесь посидеть. Такое, уютное место… Твой шеф буквально засыпает меня работой. Кажется, ему неизвестен тезис, что лучшее — враг хорошего. Он идет по пути бесконечного совершенствования практически готового макета.

— Да, он требовательный, — сдержанно отозвалась Марша, надкусывая пирог.

— Это я поняла. Разглядеть бы, что стоит за этой требовательностью. Знаешь, мне приходилось сотрудничать с разными людьми. Среди них попадались нахалы, и скромники, жизнелюбы и черствые сухари. Но в данном случае я не вижу за менеджером, говорящим только о продукции своей фирмы, человека. Какой он?

— Очень хороший. Конечно, его обстоятельность и педантизм, немного чрезмерны, но зато он добрый. Всегда идет всем навстречу, всегда учитывает, что его сотрудники могут попасть в самые неожиданные жизненные ситуации. А к женщинам-подчиненным вообще в высшей степени лоялен. Очень спокойный, предусмотрительный. Никто никогда не слышал, чтобы он повышал голос. И потом, он замечательный отец. Его жена умерла от какой-то редкой болезни, когда их ребенку было всего три года. Он обожает сына. Можно сказать, Николас посвящал ему всю жизнь, пока мальчик не вырос.

— Он что, даже любовниц не заводил?

— Отчего же. Николас никогда не был затворником. Просто он не подпускал любовниц к воспитанию сына, да и вообще к своей семейной жизни. Я ведь работаю с ним уже… да… тринадцать лет, я все про него знаю. Его семья — это сын, сестра и ее муж. Они очень дружны с мужем сестры: раньше вместе ездили зимой на горнолыжные курорты, а теперь, когда возраст уже не тот, вместе ездят на рыбалку. Но сын, конечно, на первом месте. Я бы сказала, он на пьедестале. Спору нет: мальчик красивый, одаренный, отрада для родительского сердца. Но, на мой взгляд, Николас его избаловал.

— Сколько мальчику лет?

— Двадцать два или двадцать три. Он ведь снимается в кино, ты знаешь? По словам Николаса, он сейчас начал стремительно раскручиваться и, возможно, скоро до него доберутся голливудские продюсеры. Мне кажется Николас этого боится, хотя с другой стороны и счастлив, что карьера сына складывается так удачно. Просто, ему хочется, почаще видеть своего единственного ребенка. И сколько бы он ни изображал строгого, выдержанного отца, на самом деле готов в лепешку расшибиться ради мальчишки.

— Да… Слушая тебя, я вспомнила одну старую забавную пьеску. Герой решил сделать своеобразный подарок сыну на восемнадцатилетие и повел его в бордель. Когда мадам сообщила папаше расценки, он пришел в ужас и начал объяснять, что не сам намерен развлекаться, а привел своего любимого маленького сыночка. Мадам ответила гениальной фразой: «В нашем заведении не предусмотрены детские скидки!»

Марша смеялась очень оригинально: сначала она сняла очки, потом захохотала и, только успокоившись, вновь напялила, очки на нос.

— Действительно смешно. И чем все кончилось?

— Папаша сказал: «Будет лучше, если я сделаю ему другой подарок» — и купил сыну зонт… А сколько лет самому Николасу?

— В ноябре исполнится пятьдесят три.

— Ясно… А сейчас у него имеется какая-нибудь пассия?

Полин очень постаралась, чтобы ее интонация не изменилась, и последний вопрос прозвучал максимально естественно в ряду других вопросов. К счастью, Марша, увлеченная вторым куском пирога, не уловила нервозной заинтересованности Полин.

— Кажется, нет. У него был один вялотекущий роман, который прервался только год назад. А продолжался лет шесть.

— Неужели так долго?

— Да. Она работала у нас менеджером по закупкам. Такая… ничего особенного, даже страшненькая. Худышка с кривыми ногами.

«Уж кто бы говорил о красоте, — мысленно прокомментировала Полин. — Однако ты, Марша, тоже, оказывается, добрая».

— …Она даже развелась с мужем из-за Николаса. Но ничего не вышло. Дурацкая история. У нее, как и у него, был сын-подросток, который безумно ревновал и просто не позволял матери видеться с Николасом. Грозился покончить с собой. Представляешь?

— Нет, — честно ответила Полин, — не представляю. Это ужасно. Чтобы ребенок не давал матери устроить личную жизнь… Моя дочь всегда говорит: «Мамочка, я хочу, чтобы ты была счастливой, и чтобы рядом с тобой был любящий тебя человек». Кати прекрасно меня понимает — она ведь тоже женщина, хоть и маленькая.

— Тебе повезло, не все дети настроены так благодушно. Ну вот… Сначала эта дама страшно переживала, потом волнения улеглись, роман перешел в стадию увядания, а потом и вовсе сошел на нет. А год назад она ушла в другую фирму.

— Значит, Николас живет один?

— Да. У него дом в пригороде.

— А у него есть какие-нибудь увлечения?

— Два. Он собирает кактусы и слушает джазовую музыку двадцатых — тридцатых годов.

— Что ж, вполне пристойные увлечения для одинокого немолодого мужчины. А вот у меня никогда не было увлечений — с детства. Я ничего не коллекционировала, не просила подарить мне собаку или кошку… Пока родители не развелись, мы часто переезжали: отец работал в телефонной компании, и его вечно переводили с места на место. Когда я думаю о детстве, вспоминается всегда одно: я сижу за столом и рисую. Я все время рисовала. Или разглядывала альбомы с репродукциями великих художников. У мамы их скопилось несколько десятков…

Полин углубилась в воспоминания не потому, что ее вдруг охватил приступ ностальгии, а исключительно желая увести разговор в другую сторону. Ей хотелось, чтобы Марша восприняла его, как пустую болтовню, а не как детальный допрос. Уже дома, еще раз проанализировав всю беседу, Полин пришла к очень оптимистичному выводу: она не услышала ничего такого, чего не хотела бы услышать. Ей просто следует придерживаться выбранной линии поведения. Конечно, с годами люди становятся все осторожнее и консервативнее, и, коль скоро Николас не воспламенился с первого взгляда, ей придется приложить максимум усилий, но… Некоторые сдвиги уже наметились. Сейчас ей нужны терпение, методичность и пара-тройка маленьких хитростей-катализаторов, которые, несомненно, ускорят процесс.

* * *

Очередной визит Николасу Полин нанесла уже в начале октября. Она коротко постриглась, надела малиновый обтягивающий джемпер (он замечательно подходил к короткой джинсовой юбке) и излюбленный серебряный гарнитур, главным украшением которого являлись великолепные серьги — теперь они не были скрыты волосами и призывно покачивались во всей своей красе. Едва она переступила порог, последовал вопрос, абсолютно не относящийся к проблемам дизайна:

— Где же ваши локоны?

Полин мгновенно сориентировалась:

— А так вам не нравится?

— Да нет, нравится. — Николас запнулся и, пойманный на слове, с помощью такого примитивного приема, явно смутился. — Просто я уже привык к вашей прическе.

— Если вам кажется, что короткая стрижка мне не идет, я снова начну отращивать волосы.

— Что вы! Вам все идет.

«Отлично, петушок! — безмолвно подбодрила его Полин, усаживаясь в вертящееся кресло и кладя одну ногу на другую. — Давно пора. Продолжай в том же духе, и посмелее!»

— Пожалуй, так даже лучше. Ваши глаза…

— Что?

— Стали казаться еще больше. Вы начали походить на одну актрису… не помню ее имени… Вы видели фильм «Амели»?

— Про сумасшедшую девицу, которая то и дело подменяла тапочки, какому-то гнусному субъекту? И я на нее похожа?

— Немного. Тот же тип… Но вы гораздо лучше.

Полин изумленно-радостно округлила по достоинству оцененные глаза и кокетливо наклонила голову набок, чтобы серьги покачались и поиграли на свету.

— Спасибо. Приятно слышать. Перейдем к делу?

Николас кивнул и принялся разглядывать очередную порцию фотографий. На одной он задержался чуть дольше. Демонстрируемая супердорогая раковина — с волнистыми инкрустированными краями, на вычурной ножке-колонне, напоминавшей античный сосуд, — явно предназначалась для публики самого роскошного пошиба. Полин такую, и даром бы не взяла, но разрекламировала с размахом: около крана стояли несколько оригинальных парфюмерных флаконов разной формы, под раковиной томилась напольная ваза с розами, а рядом, на изящной металлической вешалке, висела черная женская комбинация, отделанная золотым кружевом.

— А это еще зачем, Полин?

Полин взглянула на картинку с самым невинным видом:

— Ну… У меня, например, рождается целый ассоциативный ряд. Перед нами ванная комната какой-нибудь актрисы. Она приехала домой после громкой премьеры, поставила врученные поклонниками розы в вазу, сбросила одежду… Сейчас она принимает душ, а потом почистит зубы над вашей раковиной. Разве плохо?

По лицу несколько смешавшегося Николаса было видно, что эта импровизация сбила его с делового настроя. Полин, готовая гнусно захихикать, и торжествующе потереть руки, ограничилась сверхкорректным замечанием:

— Шикарные вещи, шикарный стиль, — все выдержано.

— Ну, хорошо… Оставим как есть.

После очередной серии переговоров Полин направилась в выделенный ей по соседству крохотный огороженный закуток (здесь с трудом умещались лишь компьютер и одностворчатый офисный шкаф для бумаг), чтобы еще раз посмотреть максимально увеличенные фотографии на экране и немного их почистить. Она закончила возиться после пяти часов, отправила частично сверстанные полосы распечатываться, с наслаждением потянулась и снова побрела в приемную, где стоял огромный принтер. Марша, уже собиравшаяся, уходить, вытягивала из чехла зонтик омерзительно бурого цвета.

— Разве на улице дождь, Марша?

— Хлещет в три ручья. Ты на машине?

— Нет. Я езжу сюда на автобусе… А когда вы все уходите?

— В семнадцать тридцать.

— И Николас?

— Нет, он каждый день немного задерживается — минут на пятнадцать или на полчаса. Мне подождать тебя, Полин? Может, зайдем в кафе?

— Ох, нет, спасибо. Мне нужно еще поработать. Заодно пережду ливень.

Полин вернулась к себе с еще теплыми распечатками, кинула их в шкаф и занялась тщательным обновлением макияжа. Усовершенствовавшись до предела, она подошла к окну, слегка раздвинула низко опущенные жалюзи и некоторое время бесцельно смотрела в серую промозглость, затуманенную мелкими дождевыми каплями. В унылое межсезонье ей всегда бывало грустно, но с каждым уходящим годом эта тоска становилась все пронзительнее. Летом она чувствовала себя молодой и полной сил, но лето кончалось, и наваливался страх, что однажды вот так же внезапно нагрянет осень жизни: ветреная, холодная и беспросветная. Как она ее встретит?

Ощутив желание заплакать, Полин отошла от окна. Вообще-то она могла себе позволить горько рыдать даже в присутствии мужчин: нос у нее не краснел, веки не опухали, и лишь слезы, подступавшие к глазам удивительно легко, трогательными ручейками катились по щекам. Но сейчас это было абсолютно излишне: не хватало еще, чтобы по лицу черными потеками расплылась тушь. Полин вновь уселась перед уже выключенным компьютером и стала думать о Николасе. Ей очень хотелось сказать ему что-нибудь такое, чтобы он засмеялся. Хотелось поболтать о каких-нибудь пустяках, например о прочитанном детективе. Хотелось, чтобы он еще раз прикоснулся к ней. Она вспомнила, как он взял ее за локоть, вздохнула и закрыла глаза.

Без четверти шесть Полин спустилась вниз и с удовольствием позволила живительному воздуху улицы окутать себя. Дождь уже кончился; влажный ветерок, напоенный особым осенним запахом (в нем мешались запахи опадающей листвы, сырого асфальта и пожухлой травы на раскисших клумбах), приятно освежал лицо. Полин медленно сделала несколько шагов вперед, потом назад и, наконец, заняла выжидательную позицию поблизости от прозрачных входных дверей. Ожидание продлилось недолго: минут через пять она услышала за спиной знакомый голос:

— Полин?

Полин очень убедительно вздрогнула и обернулась к Николасу, стараясь выглядеть удивленной.

— Вы меня напугали. Я думала, вы уже давно ушли.

— А я думал, вы уже давно ушли. Почему вы здесь стоите?

Полин рассмеялась:

— Думаю, как добраться до автобусной остановки. После ливня тротуары такие мокрые. А у меня замшевые туфли. — Полин продемонстрировала узконосую, под цвет джемпера, туфельку. — Я непременно промочу ноги.

— Не хотелось бы: так можно и заболеть. Лучше я вас подвезу. Вы не возражаете?

«А для чего же я устраивала засаду, петушок?»

— Какие могут быть возражения! Вам это не сложно?

— Нисколько.

Полин не упускала ни малейшей мелочи. Забираясь в машину, она целомудренно, немного демонстративно запахнула длинный плащ, но, пока вертелась, усаживаясь поудобнее, одна пола соскользнула с колен, открыв стройную ножку, минимально прикрытую юбкой, для максимального обозрения. Поскольку Полин в тот момент сосредоточенно возилась с ремнем безопасности, она этого напрочь, не заметила. Зато от нее не укрылся косой взгляд, брошенный в ее сторону Николасом. Белые классическим первым ходом начали партию, оставалось только довести ее до победного конца.

— Вы не успели промочить ноги? — поинтересовался Николас после того, как Полин объяснила ему, куда ее следует отвезти.

— Пока дошла до машины? Нет.

— Отвратительная погода. А дальше будет только хуже. Честно признаться, я ненавижу осень. Она давит. Понимаете? Когда наступает зима, сразу становится легче дышать. И снова начинает светить солнце.

— Вы любите солнце?

— Обожаю. Чем ярче, тем лучше. Зимой солнце мне даже милее, нежели летом. Раньше я каждую зиму ездил в окрестности Вистлера, кататься на горных лыжах. Вы там не бывали?

— Нет, к сожалению. Я видела Вистлер, только на рекламных постерах.

— Восхитительные места. Огромные пространства, покрытые снегом, ослепительно чистым, сияющим на солнце. А над ним такое безупречно синее небо… Я уж не говорю про Зеленое озеро с водой изумрудного цвета. Вам бы следовало увидеть это вживую. Просто как профессионалу, специалисту по эффектным картинкам. Для меня ничего ошеломительнее в природе не существует.

— А как же снежная слепота?

— Для ее предупреждения надевают солнцезащитные очки. Но уверяю вас, Полин, любоваться тамошними красотами можно и без очков: ничего с вашими глазами не случится.

— Значит, вас на романтический лад настраивает снег? А меня дождь. Мне нравится такая погода, как сейчас. Грустно, конечно, но это приятная меланхолия. Раньше во время дождя я, словно одержимая, начинала писать стихи. У вас никогда не возникало желание заняться рифмоплетством?

— У меня?! Нет.

— А я неоднократно делала попытки. Сейчас это, к счастью, прошло.

— Почему к счастью?

— Да потому, что стихи были плохие. Один помню до сих пор: там речь шла о ночном дожде, который размыл очертания города. Светящиеся вывески расплылись и заструились, ветки задрожали, крыши зазвенели, бла, бла, бла и все такое…

— Ну и что же здесь плохого? Скорее это стандарт — и, не самый никудышный. Существует не меньше сотни сезонных песен с подобными словами.

— Сезонных?

— Ну да. С наступлением осени такие песни начинают крутить все радиостанции. Пока еду на работу, я иногда пробую найти что-нибудь приемлемое, но на всех волнах завывающими голосами тоскливо поют про дождь. А меня и так от него тошнит. Понимаете?

Полин подумала, что Николас прав. Ведь совсем недавно она сама умоляла коллег не слушать суперхит «Дождь над океаном».

— Знаете, Николас, мое творчество лучше оставить в стороне, но, по-моему, любые, даже самые замечательные стихи можно убить, положив их на музыку.

— Почему?

— За последние двадцать лет ни одной приличной мелодии не было написано. Золотой век легкой музыки умер вместе с распадом «АББЫ» — в 1982 году.

— Вы так думаете? А как же этот англичанин… ну…

— Эндрю Ллойд Уэббер? Отвечаю: рок-опера «Иисус Христос — суперзвезда», создана в 1970 году, «Кошки» в 1981 году. А все, что было потом, уже не заслуживает пристального внимания. Даже «Призрак оперы», написанный в 1986-м. По большому счету там всего одна знаменитая ария, которую в разных аранжировках исполняют по очереди все персонажи.

Николас повернулся вполоборота и посмотрел на Полин с явным изумлением. Воодушевленная, и разгоряченная его взглядом, Полин почувствовала прилив вдохновения.

— Я классифицирую музыкальные этапы XX века так. В двадцатые годы было время великого джаза, потом пришло время великих танцев. Все эти румбы, тустепы, танго. Вальсы «Рамона» и «Чакита»… Они гениальны. Потом началась эра великих песен, которая продолжалась довольно долго: «Странники в ночи», «Вчера» и «Мишель», «Говорите тише» из «Крестного отца», песни той же «АББЫ». Все и не перечислишь, их десятки. А вот потом наступила эпоха коротких лейтмотивов.

— То есть?

— То есть популярных музыкальных фраз, написанных для популярных фильмов, — фраз, которые у всех на слуху. Точнее, эта эпоха наступила еще раньше: все же знают мотивчики из «Розовой пантеры» или «Джеймса Бонда». Но сейчас это время расцвело пышным цветом. Вы говорите «Миссия невыполнима» — я исполняю шесть всем известных нот. Вы говорите «Терминатор» или «Индиана Джонс» — и я, пожалуй, в каждом случае спою нот по двенадцать. Любой споет. Все же знают неизменную музыкальную фразу, под которую появляется Дарт Вейдер. В ней девять нот, если посчитать. А можно ли, например, целиком воспроизвести песню Мадонны?

— Согласен, это невозможно… Насколько я понимаю, ваш дом где-то поблизости?

Полин, собиравшаяся продолжить монолог, замерла с раскрытым ртом и посмотрела в окно.

— Вот он.

— Похоже, я сбил вас с мысли. Вы хотели еще что-то сказать?

— Нет, я уже все сказала. Я, наверное, утомила вас своей болтовней?

— Отчего же. Слушать вас очень интересно. Ваша музыкальная теория так оригинальна.

«Кажется, ты слегка издеваешься? — подумала Полин, глядя Николасу прямо в глаза и стараясь моргать медленно и выразительно. — Хорошо, оставляю тебе это право. Ну, ее к черту, мою теорию, лучше поцелуй меня. Хотя бы в щеку. Один, два, три… Нет, я не могу неподвижно сидеть здесь до бесконечности, видно, мне не дождаться».

Полин резко вздохнула и улыбнулась — такой вариант улыбки с натяжкой можно было назвать дружеским.

— Ну, большое спасибо, за доставку на дом. Я пойду.

— Ваш плащ… Осторожнее, не наступите на подол.

Николас сам поправил ее плащ и при этом — Полин готова была поклясться — вновь, куда внимательнее, оглядел ее ноги. Хоть что-то. Она немного помешкала, надеясь, что он еще раз протянет к ней руку, но Николас, вроде бы намеревавшийся это сделать, так ничего и не предпринял.

— Полин…

Полин, уже выбравшаяся из машины, и готовая захлопнуть дверцу, обернулась.

— Честно говоря, мне доставляет удовольствие каждая встреча с вами. И подвозить вас было очень приятно. Я рад, что вы не успели уйти на автобусную остановку… в ваших туфельках… Всего хорошего.

«Боже, — сказала себе Полин, рассматривая, ничуть не пострадавшие от непогоды туфли, — какие примитивные существа. Принять все за чистую монету… Однако, мой респектабельный петушок, половину твоей обходительности можно было бы без всякого ущерба заменить на инициативность». И все-таки радость от его заключительных слов перевешивала недовольство: пора переходить к решительному штурму.

* * *

К следующей среде в голове Полин созрел подробный план действий, она явилась в контору Николаса подтянутая, одетая исключительно строго, в темных тонах — правда, на узкой юбке сбоку красовался уходящий ввысь пикантный разрез. Войдя в свой кабинетик, Полин первым делом извлекла из недр шкафа ворох наполовину сверстанных страниц, залезла на стол и положила их на шкаф — как можно дальше. Затем включила компьютер и немного потренировалась издавать на полувдохе короткое легкое «Ах!», словно юная изумленная дева, с уст которой сорвали первый невинный поцелуй. Проделав все эти манипуляции, Полин быстрым шагом проследовала в приемную.

— Марша, привет, дорогая!

— Полин! Рада тебя видеть. Босс сейчас свободен, заходи.

— Не с чем. Мой компьютер забастовал: перестал отправлять листы на печать. Наверное, настройки сбились.

— Без тебя, его никто не включал.

— Возможно, я сама нечаянно что-то напортила. Эти железные ящики такие капризные… Материалы все готовы, но пока их можно просмотреть только на экране. Марша, не хочу занимать время Николаса долгими объяснениями. Я лучше пойду и попробую разобраться с компьютером, а ты передай боссу, что я уже на месте, хорошо?

Расчет оказался верным. Через несколько минут Николас сам вошел в ее комнатку.

— Что у вас случилось? Я ничего не понял из слов Марши.

Полин посмотрела на него озабоченно:

— Вы из-за меня оторвались от работы? Ужас… Ничего страшного не произошло: похоже на компьютерный сбой, но я обязательно все улажу. Готовы еще восемь полос, первая открыта. — Она широким Жестом указала на экран. — Все ваши пожелания учтены. Но вам, наверное, хотелось бы сравнить новые полосы, со старыми?

— Это возможно?

— Конечно, сейчас я достану распечатки.

Она торопливо открыла шкаф, порылась на верхних полках, потом на нижних.

— Где же они?.. Ах, черт, я же забросила их наверх. Полин немного помешкала, потом неуверенно повернулась к Николасу:

— Извините, но мне придется залезть на стол. Вы можете меня подстраховать?

Николас кивнул: он выглядел слегка ошеломленным. Не давая ему опомниться, Полин грациозно скинула туфли и взобралась на стол с ловкостью опытного альпиниста.

— Сейчас, одну минуту… Они должны быть здесь… Я выберу нужные листы…

Повторялась сцена в машине. Полин топталась на месте, приподнималась на цыпочки и напряженно ждала, когда Николас прикоснется к ней: погладит по колену или дотронется до ступни. Однако он даже не шевелился, похоже, пребывая в глубоком потрясении.

«Господи, я же не могу снимать бумаги со шкафа битых пять минут! Чего ты ждешь, истукан? Неужели я совсем тебя не привлекаю? Ты столько времени смотрел на одни унитазы, что уже не в состоянии оценить хорошенькую женщину? Черт… Опять все то же самое! Нет, это становится смешно, надо слезать. Хватит ломать комедию. Ты не петушок, ты старый немощный каплун!»

Разъяренная, Полин кое-как сползла на пол, повернулась к Николасу и мгновенно поняла, что напрасно обвиняла его во всех смертных грехах. Присев на край стола, Николас смотрел на нее и улыбался — отнюдь не так, как раньше, и неровные зубы нисколько не портили общего впечатления. Это была не вежливая улыбка любезного собеседника и не сдержанная улыбка степенного босса, это была отчасти насмешливая, отчасти самодовольная ухмылка мужчины, получившего некий аванс и уверенного в будущем успехе. Изменилось даже выражение его глаз, в них появилась манящая завораживающая глубина. Полин застыла на месте с бумагами в руках.

— Знаете, Полин, у вас очень красивые ноги.

«Да уж, не кривые, как у твоей предыдущей подружки!»

Мысленный ответ родился сразу, но вслух Полин не нашла что сказать.

— Да и вообще вы такая красивая женщина…

Николас придвинулся к ней поближе и двумя пальцами откинул прядь волос с ее лба. В первое мгновение Полин неподдельно смешалась, но почти сразу же сообразила: это наилучшая реакция — причем без всякого самопринуждения.

«Я растеряна. Я смущена. Меня можно брать голыми руками. Нужен лишь заключительный аккорд. Не сиди, как трухлявый пень, петушок, поцелуй меня!»

Николас поступил куда изощреннее. Он осторожно поправил запутавшуюся в ее волосах сережку, чуть пригладил локоны над ухом, слегка подвернул ворот джемпера, чтобы серебряные завитушки не цеплялись за шерсть, а потом неторопливо убрал руку. Его пальцам удалось не притронуться к ее шее; Полин ощутила только их тепло и содрогнулась, словно к ней вплотную поднесли, а затем отвели в сторону раскаленную кочергу. Из головы вылетели все заготовленные уловки, сейчас ей хотелось каким угодно способом утолить жажду прикосновения: лучше всего было бы прижаться к нему, чтобы его короткопалые лапы стиснули ее до хруста в ребрах. Однако этот демон-искуситель и не думал заключать ее в объятия. Продолжая улыбаться, Николас спокойно поднялся и навис над ней, как скала.

— Что ж… К сожалению, я не могу просматривать новые материалы здесь, я должен быть у себя. Думаю, вы быстро разберетесь с настройками. А если не получится отправить полосы на печать, просто перекиньте их на мой компьютер. Как бы то ни было, жду вас в своем кабинете.

Когда он вышел, Полин швырнула листы на стол. Черт! Вовсе он не примитивен. Все ее ухищрения видел насквозь. Похоже, они поменялись ролями? Кто кого соблазняет? Полин потерла лоб и велела себе сосредоточиться на работе. В конце концов, нельзя полностью о ней забывать. Обольщение, демонстрация собственного интеллекта — это прекрасно, но сейчас она напомнит Николасу о своем профессионализме.

— Так, — пробормотала она, глядя на экран, — мини-раковина, угловая раковина… Коллекция, производитель… Размеры… Предполагаемая цена на рынке — красным цветом. Все на месте. Скоро сможете полюбоваться, мистер Андерсон, — в вашем кабинете.

Через десять минут Полин молча положила готовые полосы перед Николасом, вернувшим себе обычный непроницаемый вид, и уселась в кресло. Он поднес к носу очки и, как через лорнет, стремительно начал проглядывать один лист за другим. Он еще никогда не изучал представленные материалы с такой скоростью: можно было подумать, что ему дела нет до качества будущих буклетов. Наконец он отбросил в сторону последний лист, положил очки, испытующе посмотрел на Полин и побарабанил пальцами по столу. Она уже знала эту его привычку: Николас обдумывал некую тираду.

— Просто замечательно. Лучше, я потом посмотрю повнимательнее, — время терпит. Уж, коль скоро мы сегодня так… неформально общаемся, я хотел бы сказать о другом. В последние дни я много думал о вашей теории этапов в истории музыки. Я ведь увлекаюсь классическим джазом, в особенности творчеством Гершвина. Но, поговорив с вами, я понял, что мои знания однобоки, — я совершенно не знаю танцевальных мелодий тридцатых годов, о которых вы с таким увлечением рассказывали. Понимаете? Мне кажется, вам следует восполнить пробел в моем музыкальном образовании.

— С удовольствием. У меня есть диск с этими мелодиями — на нем примерно двадцать популярных танцев. Хотите, я вам его принесу в следующий раз?

— Конечно, спасибо. Но вряд ли этого будет достаточно. Вы поражаете меня многогранностью своих познаний, Полин. Вы прекрасный дизайнер, вы великолепно разбираетесь в музыке…

— …А в живописи еще лучше.

— Да? Ну, вот видите. Здесь у нас совершенно нет времени общаться, а если признаться честно, тот разговор в машине произвел на меня неизгладимое впечатление. Понимаете? Я все думаю: может, нам стоит встретиться, посидеть в каком-нибудь уютном заведении и поболтать на разные темы?

Полин была готова завопить от радости.

— Я второй раз скажу: с удовольствием.

— Суббота вас устроит?

— Нет, только не в субботу. Моя дочь учится в пансионе, она бывает дома с середины пятницы до середины воскресенья. Давайте в воскресенье, в пять?

— Отлично. А где?

— Может быть, для начала просто погуляем? Свежий воздух располагает к разговорам. Мы могли бы встретиться в Королевском парке.

— Если погода позволит, то у меня нет никаких возражений. Я позвоню вам в воскресенье утром, Полин, хорошо?

— Только не очень рано: мы с Кати любим поспать.

* * *

В воскресенье днем Полин разнервничалась. Провожая Кати, она пыталась заглушить волнение болтовней и подробно пересказывала дочери недавно прочитанное интервью со знаменитым фигуристом прошлых лет. Наконец Кати не выдержала:

— Мама, мне это совершенно неинтересно.

Полин осеклась:

— Да? Но ты вроде интересуешься фигурным катанием.

— Я знаю тех, кто выступает сейчас. Что мне за дело до какого-то типа, катавшегося в семидесятые годы?

— В восьмидесятые. Но это не важно, согласна… Кати, умоляю, звони мне ежедневно, я ведь беспокоюсь.

— Хорошо.

— Ты каждый раз говоришь «хорошо», а потом опять не звонишь. Ты обещаешь?

— Обещаю. Нечего беспокоиться. Я, как и мои подружки, не курю травку и не сплю с мальчиками.

— Кати! Не говори всякие ужасы.

— Что тут ужасного? Линда уверяет, что занимается и тем и другим. Про второе врет, наверное, — она такая страшная. У нее физиономия всегда лоснится, как будто она ее маслом мажет. Она ведь плохо видит, а очки принципиально не носит, поэтому все время щурится. А глазки у нее и так маленькие, поэтому наша Линда очень напоминает свинью. Я говорила, что она покрасила волосы в красный цвет? Теперь она похожа еще на головку сыра, политую кетчупом…

Полин посмотрела на часы:

— Детка, давай прощаться. Мне надо бежать. И ради бога, не бери пример с Линды.

— Я похожа на чокнутую? Умру, но не возьму пример с этой мерзкой уродины.

— Ты меня успокоила. Пока, милая.

Полин чмокнула дочь, получила ответный поцелуй и постояла у ворот школы, пока Кати не скрылась в дверях. Потом отошла в сторону, чтобы не столкнуться с другими учениками, вытащила из сумочки пудреницу, аккуратно стерла со щеки жирный след от дешевой клубничной помады и старательно напудрилась. Рассказ про Линду, только усугубил ее волнение. Полин пробормотала нечто малопристойное, сочно характеризующее юную распутницу, и резво устремилась в Королевский парк.

Торопиться совершенно не стоило. Оказавшись в парке за двадцать минут до назначенного срока, Полин обвинила себя в извечном неумении точно рассчитывать время. Она отыскала укромную боковую аллею и уселась на скамью рядом с молоденькой девицей, сосредоточенно изучавшей толстую тетрадь.

Можно было ни секунды не сомневаться: это студентка, штудирующая очередную порцию лекций. Полин искоса разглядывала девушку — ее видавшие виды джинсы, толстый свитер, грубые ботинки. Неровно подстриженные ногти покрывал слой яркого, наполовину облупившегося лака, из двух нелепых косичек выбивались короткие пряди. Однако невыразительное лицо без капли косметики определенно было отмечено печатью особого одухотворения, присущего почти всем университетским питомцам. Полин попыталась незаметно заглянуть в тетрадь, желая понять, что за предмет изучает ее соседка, но не сумела. Вскоре в конце аллеи появился худосочный патлато-бородатый парень, одетый в том же псевдобродяжническом стиле. Он приблизился почти бегом и, запыхавшись, остановился возле скамьи.

— Привет… Прости, я замотался… Давно ждешь?

— Пошел к черту.

— Ну, прости… Я не успел.

— К черту, к черту.

Выдержка девицы, даже не поднимавшей глаз, заслуживала всяческого одобрения. Парень присел рядом и заискивающе заглянул ей в лицо.

— Уф-ф-ф… Ну, пожалуйста… Извини. Я так бежал… Пойдем, а?

Девица молча захлопнула тетрадь, затолкала ее в рюкзачок, украшенный многочисленными значками, потом неожиданно обвила шею парня руками и одарила его страстным поцелуем, на который последовал столь же пламенный ответ. Полин, несколько обескураженная, столь внезапным поворотом событий, деликатно отвернулась. Эти молокососы могут одеваться, словно оборванцы, совершенно не следить за своей внешностью, вытворять что угодно — а все равно будут желанны и любимы. Господи, каким бескрайним игристым счастьем напоена жизнь в двадцать лет! Но молодость утечет, все развалится, рассыплется, простое начнет казаться сложным, потом неразрешимым. Блаженные парочки обратятся в сварливых одиночек — от превратностей судьбы никто не застрахован. Давно ли она сама была юной студенткой, и грядущая жизнь рисовалась сплошным триумфом? Ну почему годы промчались с такой пугающей скоростью? Она и опомниться не успела. Ведь до сих пор в идущих навстречу молодых людях ей порой мерещатся бывшие соученики. И только потом приходит осознание факта, что те, кого она знала, тоже должны были… возмужать. Немного измениться.

Полин снова повернулась, но студенты уже успели ретироваться. На их месте теперь восседала благообразная полная дама и читала журнал. На сей раз, Полин без труда заглянула на раскрытую страницу. Почтенная дама поглощала статью с увлекательным названием «Как раскрепостить мужчину в постели». Однако, подумала Полин, поистине мир чуден и многообразен. Она в сотый раз за сегодняшний день посмотрела на часы: семь минут шестого. Семь минут можно было считать классическим эталоном опоздания. Полин вновь изучила свое отражение в зеркальце, встала, расправила плащ и размеренным шагом направилась к месту встречи, с удовольствием слушая перестукивание собственных каблучков по асфальту и против обыкновения даже не пытаясь делать прогнозы на предстоящий вечер. Волнение куда-то исчезло. Возможно, этому способствовала дивная погода: сильный, но не холодный ветер разогнал облака, и в неярких лучах опускающегося солнца липы кутались в золотое кружево, клены пылали огнем, дубы смягчали агрессию красного и желтого густыми медными тонами.

Николас ждал ее на условленном месте, держа в руках — черт возьми! — изумительный цветок безупречной коралловой окраски. Мог бы принести и дежурную розу, такой антишаблон, положительно стоило отметить.

— Бог мой, спасибо. Какой потрясающий цвет…

Николас улыбнулся. Пожалуй, сейчас он держался куда более раскованно и непринужденно, нежели в своем кабинете.

— Яркой женщине — яркие цветы. Это амариллис.

— Впервые слышу такое название.

— Его еще называют красной лилией, хотя это неверно. Он действительно похож на лилию, и тоже из семейства луковичных, но на самом деле даже не является ее родственником… Да, понимаю, тема вопиюще неинтересна. Просто я так давно не назначал свидание молодой женщине, что совершенно не представляю, о чем говорить.

— Ничего страшного, я одна могу говорить за пятерых. Однажды в детстве меня и мою подружку повезли за город, за рулем сидел ее отец. Я болтала, и болтала без умолку; наконец, минут через сорок, моя подружка жалобно сказала: «Папа, останови машину. Меня укачало». Он спросил: «Почему? Тебя ведь никогда не укачивало?» А она ответила: «От болтовни Полин меня сейчас стошнит».

— Стошнило?

— Нет. Я умолкла, и ей стало легче.

— Надеюсь, мой вестибулярный аппарат покрепче, чем у вашей подружки, — я выдержу. Меня долгое время тренировал собственный сын: он, на редкость треплив… Мы так и будем здесь стоять? Может, пойдем?

Они двинулись по широкой аллее, наступая на пятки собственным долговязым, истощенным теням.

— Ваша дочь уже отправилась в школу?

— Да. Я проводила ее до ворот.

— А вы не боитесь еженедельно терять ее из виду на целых пять дней?

— Вы имеете в виду, не боюсь ли я потерять контроль над ситуацией? Нет. У школы хорошая репутация, а Кати, очень положительная девочка. Если сформулировать точнее… у нее нет опасного подросткового стремления, портиться.

— Это же прекрасно. Она тоже намерена заняться дизайном? Или музыкой?

Полин засмеялась, очень довольная тем обстоятельством, что Николас сам завел беседу о ее дочери.

— К сожалению, Кати не умеет рисовать, и слуха у нее тоже нет. Зато у нее логико-математические способности. Не исключаю, что ее ждет блестящее будущее в какой-нибудь компьютерной фирме. А может, она займется научной или преподавательской деятельностью. Хотя для этого нужно иметь хорошо подвешенный язык, а Кати не любит болтать. Она пошла не в меня: ее отец некогда был очень толковым программистом. Правда, теперь он занимается каким-то бизнесом, связанным с компьютерным обеспечением спортивных и торговых центров. По его словам, это очень прибыльно.

Николас явно колебался, не осмеливаясь задавать более детальные вопросы, и Полин решила сама прояснить все обстоятельства:

— Мы разведены уже одиннадцать лет. Он ушел, когда Кати еще и год не исполнился. Видимо, такая развязка была неизбежной — мы оказались слишком разными людьми. От его материальной помощи я не отказалась, но всякое общение прекратила.

— А дочь поддерживает с ним отношения?

— Иногда он ей звонит, и она честно отвечает на все его вопросы. Но по большому счету, им не о чем беседовать.

Полин чувствовала, что разговор пошел немного не в ту сторону, Николас, вероятно, ощутил то же самое и сменил малоприятную тему:

— Мой сын тоже не в меня. Мне и в голову не могло прийти, что у него обнаружатся актерские способности. Вообще все решила одна случайная реплика. К нам как-то заехал муж моей старшей сестры. Мы о чем-то говорили, а Том слонялся вокруг и громко декламировал наизусть безумно длинное стихотворение. Он его специально не учил: просто прочел и запомнил. Он так запоминал целые книжки.

— Как я вам завидую! Для Кати выучить стихотворение, всегда было проблемой.

— Ну вот. Наконец мой шурин, совершенно озверевший от этой декламации, сказал: «Слушай, отдай мальчишку сниматься в кино. Тогда хоть дома тихо будет».

— И вы послушались?

— Как ни странно, да. И, слава богу — Том нашел свое призвание… Знаете, я чувствую себя виноватым перед вами, Полин.

— Какой неожиданный переход! Вы о чем?

— Понимаете, неделю назад состоялась премьера фильма, где Томми сыграл главную роль. В прошлую среду, когда мы уже подъехали к вашему дому, я хотел предложить вам пойти на премьеру вместе со мной, но почему-то не решился.

— Может, оно и к лучшему? А что бы сказал ваш сын, появись вы в компании какой-то незнакомой дамы?

— Ничего бы он не сказал. У нас обоих есть право на личную жизнь. Томми, кстати, получил это право очень рано. Я сожалею о собственной нерешительности: мне бы хотелось, чтобы вы высказали свое мнение об этой картине. Вы ведь обо всем судите очень остро и здраво. На меня, честно говоря, фильм произвел гнетущее впечатление.

— Как он называется?

— «На свету». Видите ли, это такая модная нынче интеллектуальная драма о темных сторонах секса. По логике авторов, чем человек тоньше и образованнее, тем он извращеннее. На мой взгляд, подобный бред надуман от начала до конца, но образ, воплощенный моим сыном, меня по-настоящему напугал. Понимаете, существуют канонические кинозлодеи, к которым, даже испытываешь своего рода симпатию…

— Например, доктор Ганнибал Лектер?

— Возможно… Но здесь Томми сыграл хорошо воспитанного приятного юношу, который на деле оказывается законченным подлецом и садистом. Апофеозом всего этого ужаса стала десятиминутная сцена, где он избивал женщину. Она лежала на полу, а он бил ее ногами. И при этом у него были такие глаза: ледяные, жестокие… Конечно, я не полный кретин, мне прекрасно известны все их технологии. Но сколько бы я ни убеждал себя, что возможности монтажа безграничны, этой шокирующей, подминающей тебя массе насилия психологически противиться невозможно. Она давит, топит. На подсознательном уровне все равно воспринимаешь увиденное как целостную реальную картину. И невольно отождествляешь исполнителя с его героем. Понимаете? Смотреть этот эпизод было слишком тяжело — до сердечной боли. Я знаю: Том хороший веселый мальчик и никогда в жизни не ударит женщину. И глаза у него совсем другие, это мне тоже хорошо известно… Но, видите ли, Полин, мне стало страшно: вдруг сыгранная роль может каким-то образом повлиять на психику? Ну, как оружие заставляет своего владельца им воспользоваться. А вдруг Тому захочется проверить, нет ли в его душе подлинной жестокости? Понимаете?

— Понимаю. У Джерома есть замечательная фраза: «В каждом из нас спит дикарь: опаснее всего его будить и тем более подкармливать».

— Вот именно! Томми, конечно, меня высмеял. Он сказал, что на съемках этой сцены в перерывах он и актриса, игравшая его жертву, рассказывали друг другу анекдоты и хохотали до колик, — таким образом, они расслаблялись. И вообще: по его словам, все это лишь голый профессионализм, а самые яростные эмоции — такая же имитация, как и искусственная кровь на их лицах.

— Он прав, вам совершенно не о чем беспокоиться. Я напрасно сказала о дикаре, эта фраза не имеет отношения к актерской игре. Мне понятен ваш страх — страх отца за своего ребенка, но уверяю вас, Николас, в данном случае жертвой стали только вы. Жертвой искусства в самом доподлинном смысле, как бы высокопарно мои слова ни звучали. Единственное чувство, которое вы должны сейчас ощущать, — это чувство гордости. Пусть своей игрой — несомненно, талантливой — сын заставил вас страдать, но если и другие зрители при просмотре фильма будут испытывать страдания или хотя бы дискомфорт, их души немножко очистятся от всякого рода шелухи.

— Полин, вы нашли именно те слова, которые я хотел услышать! Жаль, что вас не было со мной, — вы бы оказали мне моральную поддержку прямо на месте.

— Не жалейте. Я слишком экспансивна и патологически боюсь жестокости. А если бы я разрыдалась или упала в обморок? Лучше скажите, как все прошло.

— Великолепно. Публика приняла картину на ура. А после просмотра дама, которую только что на экране избили до полусмерти, подошла ко мне и стала рассыпаться в комплиментах в адрес Томми. Выглядела она просто восхитительно, рядом стоял ее вполне довольный супруг… И все же, не сочтите меня безумцем, но мне стало легче, только когда я увидел, как Том нежничает со своей подружкой.

— Вы одобряете его выбор?

— Вполне… Она старше его и, судя по всему, обладает прагматичным умом, твердым характером и играет первую скрипку в их отношениях. Мне кажется, Том в ней нашел не только возлюбленную. Я, ничего не имею против.

— В ваших словах нет уверенности.

— Нет, нет, дело совсем в другом. Знаете, когда я впервые почувствовал себя старым? Когда мой сын сообщил, что обустраивает серьезную совместную жизнь с этой женщиной. Это показалось мне таким диким. Ведь буквально еще вчера он пластмассовой ложкой ел кашу, сидя на высоком стульчике… Понимаете? Не то чтобы я ревновал, нет… Все вполне естественно. Просто в тот момент мне показалось, что я одним махом перескочил в следующее поколение, — поколение уходящих.

— Вы?! Вы полагаете, одно лишь наличие взрослого сына дает основание для столь неуместных умозаключений? Уж кого-кого, но вас, Николас, я бы ни при каких обстоятельствах не стала записывать в поколение уходящих!

Николас остановился и внимательно посмотрел на Полин. В его взгляде присутствовали признательность и нетерпеливая заинтересованность.

— Полин… Как вы категоричны и пылки в суждениях. У вас даже щеки разгорелись.

— Не из-за вас, не обольщайтесь. Это от ветра.

Николас рассмеялся:

— Замечательно. Я и не рассчитываю, что еще могу вызывать у женщин такой дивный румянец. Однако действительно становится прохладно. Скоро совсем стемнеет, и будет еще холоднее. А вы слишком легко одеты. Может, хватит гулять, пора посидеть где-нибудь в тепле?

Поежившись, Полин огляделась: все фонари вдоль аллеи уже горели мощным ровным светом.

— Вообще-то… Я и впрямь проголодалась. Согласна: пора отогреваться.

Когда они направлялись к выходу из парка, Полин сочла возможным взять Николаса под руку: в конце концов, она замерзла и имела полное право чуть-чуть прижаться к нему.

* * *

В маленьком китайском ресторанчике Николас напомнил Полин, что она собиралась заговорить его до дурноты, но вместо этого была вынуждена выслушивать его рассуждения о фильме. Полин охотно согласилась перехватить инициативу и, быстро взяв разгон, вскоре полетела, как с горы: уютная обстановка пробудила в ней кипучую словоохотливость. От долгих прогулок у нее устали ноги, уши заледенели от ветра — зато теперь, сидя на мягком диванчике, она с наслаждением ощущала, как к кончикам пальцев приливает блаженное тепло, вдыхала пряные ароматы и не столько уделяла внимание утке под сливовым соусом, сколько говорила и говорила. Она прыгала с темы на тему с невероятной легкостью: начав со своей нелюбви к импрессионистам, она переключилась на рассмотрение творчества Ван Гога, изложила собственную версию взаимоотношений Шопена и Жорж Санд, а заодно разъяснила свою позицию касательно проблем феминизма, после чего нельзя было не коснуться эволюции женских романов от Джейн Остин до Маргарет Этвуд. Только после закрытия этой животрепещущей темы ей удалось, наконец, разделаться с уткой.

Прилив красноречия не покинул Полин и в машине. Поскольку Николас больше даже не пытался открыть рот и только изредка кивал в знак того, что еще в состоянии воспринимать информацию, она с восторгом отозвалась о мюзиклах с участием Фреда Астера, поверхностно проанализировала свое необъяснимое пристрастие к космическим киносагам, в пух и прах раскритиковала популярные оркестровые переложения фортепианной классики. В заключение, Полин вознамерилась было напеть пару строк из хита Фредди Меркьюри, но благополучно передумала, увидев, что Николас явно близок к тому состоянию, которое овладело ее подружкой двадцать пять лет назад. Вероятно, попросив ее поговорить, он и не подозревал о последствиях просьбы и переоценил крепость своего вестибулярного аппарата.

— Николас, кажется, я вас заболтала. Вам еще не стало плохо?

— Нет, нет, что вы. Никогда в жизни не слышал ничего подобного. Говорить обо всем на свете и с такой скоростью… С какой же скоростью вы думаете?

— Издеваетесь?

— И не помышляю. Знаете, я иногда пытаюсь посмотреть какое нибудь телевизионное ток-шоу, но не могу. Насколько бы тема ни была интересна, люди, собравшиеся в студии, обсуждают ее настолько вяло и удручающе занудно, что слушать их, просто нет сил. Понимаете? Вы — вот кого стоит выпускать в телеэфир. Вы минут за сорок без учета рекламных пауз остроумно, познавательно, а главное, быстро рассказали бы зрителям обо всем на свете — музыке, живописи, литературе…

— Какой ужас… Я действительно так чудовищно болтлива?

— Действительно. И даже более того. — Николас, остановил машину у ее дома, повернулся вполоборота и окинул Полин уже знакомым насмешливым взглядом. — Но слушать вас чертовски приятно. Ведь шелесту волн, например, можно внимать бесконечно, он не надоедает и услаждает слух.

«Ключевые слова: «бесконечно» и «не надоедает», — подумала Полин, — если это намек, то глупо пропускать его мимо ушей. А даже если нет, я все равно сочту это высказывание, пронизанное типично мужским высокомерием, намеком».

— Помните, я говорила, что у меня есть диск с мелодиями тридцатых годов?

— Конечно. Вы еще собирались одолжить его мне.

— Так зачем ждать до следующей встречи? Вы можете подняться со мной и забрать диск прямо сейчас.

— Это удобно?

— Я же сама вам предлагаю.

Лишь мгновение спустя Полин поняла, что более выразительно эту фразу нельзя было произнести. Ей даже стало жарко: она почувствовала, как щеки заливает румянец. К счастью, в машине царил полумрак — зеленоватый свет шел только от приборной доски. Если Николас и размышлял, то недолго: пауза продлилась не более полутора секунд.

— Идемте.

Оказавшись в ее квартире, Николас с интересом осмотрелся и уважительно присвистнул, увидев высокие стеллажи с книгами, вытянувшиеся вдоль коридора.

— Да… Сразу видно, что здесь обитают две начитанные дамы.

— Вы правы наполовину, — вскользь заметила Полин, локтем закрывая дверь в комнату Кати, чтобы скрыть от посторонних глаз, царящий там разгром.

— Ваша дочь не любит читать?

— Всем прочим развлечениям она предпочитает компьютер и телевизор. Общая беда… Проходите сюда, пожалуйста.

Полин чувствовала, что больше не может передвигаться в новых туфлях. В течение дня, пока она безостановочно ходила, боль в ногах не ощущалась, но после долгого сидения в ресторане, а затем в машине каждый шаг давался ей так же мучительно, как и бедняжке Русалочке. Скривившись, Полин стащила высококаблучные орудия пытки и с трудом заковыляла вслед за Николасом, скрывшимся в гостиной. Когда она, придерживаясь за стену, вошла в комнату, Николас поднялся с дивана, на который было присел, и посмотрел на нее с беспокойством.

— Полин, вы еле ходите. Вам нехорошо?

— Нет, просто ноги устали. Не обращайте внимания.

— Как я могу не обращать на это внимание? Сядьте, наконец, что вы себя мучаете?

— Сейчас сяду. Только сначала найду обещанный диск… Вот он!

Вытянув из стойки зеленую коробку, по которой полукругом шли розовые буквы (не самое благородное сочетание), Полин протянула ее Николасу. Он прищурился, пытаясь прочесть названия танцев.

— Черт… Так мелко… А я без очков. М-м-м… Фокстроты Кола Портера, вальсы Уэйна… Неплохой набор. А что здесь написано? Я не могу разглядеть… «Сибоней»?

Полин приблизилась к нему вплотную и кинула взгляд на коробку.

— Да. Это румба. А мне очень нравится слоуфокс «Коктейль для двоих». — Она ткнула пальчиком в надпись, для чего ей пришлось почти прислониться к Николасу.

Он отвел диск в сторону, и посмотрел на нее вопросительно. С трудом, удерживая нарастающий трепет, Полин отступила.

— Если хотите, можете послушать прямо здесь и сейчас. А я сварю нам кофе.

— Для кофе поздновато…

— А для чего в самый раз?

Теперь улыбка Николаса показалась немного виноватой.

— Сказать честно? Знаете, Эркюль Пуаро пил липовый отвар. Я никогда не пробовал этот напиток и не претендую на славу великого сыщика, но я, как и он, порядочный педант. По вечерам я пью отвар мяты и плодов кориандра.

— В лечебных целях?

— Право, разговор о моих болезнях не самый интересный. Предпочитаю казаться абсолютно здоровым. У вас есть зеленый чай?

— Только в пакетиках.

— Отлично! То, что нужно. Я с удовольствием выпью чашку — но попозже. Сейчас я хочу, чтобы вы сели и отдохнули.

— Поставить диск?

— Ну, хорошо.

Когда сладкий до приторности дребезжащий тенор семидесятилетней давности в сопровождении давно ушедшего в небытие джаз-банда негромко замурлыкал «Она не тревожится ни о чем», Полин поглубже забралась на диван, и попыталась украдкой размять ноющие щиколотки. Николас сел рядом.

— Лучше это сделаю я. Вам так будет удобнее. Не возражаете?

Полин покачала головой. Николас положил ее ноги себе на колени, накрыл крупными ладонями сразу обе ступни и приступил к их бережному растиранию. На Полин снизошло сливочное блаженство, оно окутало ее и парализовало волю и разум. Привалившись к спинке дивана, она молча смотрела на Николаса из-под полуопущенных век: время замедлилось и забуксовало, секунды неспешно таяли, словно сахар в горячем кофе. Наконец Николас прервал процесс массажа, подался вперед, обхватил ее за талию и потянул к себе. Вначале последовала серия обжигающих прикосновений его губ, затем его пальцы осторожно повели предварительную поверхностную разведку.

— Полин… Серьги царапаются… Можно я их выну?

— Можно… — пролепетала Полин. Язык заплетался и не слушался.

Целый месяц Полин пребывала в уверенности, что в решающий момент поведет себя куда более свободно и энергично. Однако теперь она чувствовала себя куклой, сделанной из ваты: ее можно было хоть в узел связать, — ей хотелось лишь подчиняться и плавиться в его руках, действующих мягко, осмотрительно, но с безусловной подспудной уверенностью, что им все дозволится и простится. Где-то в глубине сознания пульсировал страх, что Николаса, мягко говоря, удивит ее аморфная беспомощность, граничащая с параличом: когда Николас целовал ее колено, она попыталась погладить его по волосам, но, к собственному ужасу, не сумела даже пошевелиться. Ее с легкостью вертели и распеленывали, как младенца, уже не спрашивая разрешения, а Полин продолжала пребывать в ступоре — неистовое влечение к этому человеку и эмоции, перехлестывающие через край, отчего-то обездвижили тело. Силы неожиданно вернулись, только когда он обнял ее, уже полностью распакованную, и аккуратно устроил ровно посередине дивана.

Все предыдущие поцелуи были слишком смазанными и безотчетными! Ей давно хотелось большего. Отчаянно вонзив острия ногтей в его спину, Полин впилась в приблизившиеся губы с яростью, чуть не кусая их. Она задыхалась, но не собиралась ни прерываться, ни ослаблять хватку. Ей вспомнилась парочка юных студентиков, целовавшихся сегодня в парке. «Нет, милые, — подумала Полин, — вам далеко до совершенства. Телятки… Мастерство приходит с опытом. И потом: разве в юности возможны по-настоящему сильные чувства? Разве вы, шустро перепихиваясь в своем кампусе после лекций, можете испытывать то, что сейчас испытываю я? Так-то, детки, — пожалуй, это вы должны мне завидовать!»

* * *

Полин босиком прошлепала из кухни в комнату с чашкой горячего зеленого чая, поставила ее перед Николасом и села рядом, запахнув коротенький шелковый халат.

— Спасибо, Полин. А себе?

— Я не люблю зеленый чай. Хочешь что-нибудь еще?

— Только одного: сядь поближе. Какие же у тебя потрясающие ноги. В жизни не видел большей красоты.

— Я уже вышла из того возраста, когда верят в сказки.

— Это, чистая правда. Я вообще не имею привычки врать: спроси моих подчиненных, обманывал ли я их хоть раз, когда обещал повышение по службе или внеочередной отпуск. Тебе стоит носить эти… как они называются… такие маленькие трикотажные платья-свитера с пояском на бедрах. Понимаешь? И обязательно насыщенного цвета: алого, синего или бордового, например.

— Гурман… И в таком виде я должна ходить на работу?

— Почему нет? Я обратил внимание на твои ноги в первый же день, когда ты у нас появилась. А уж когда ты полезла на стол… На это зрелище положительно стоило продавать билеты.

— А почему ты не дотронулся до меня?

— Знаешь, Полин, я никогда не любил фактуру этой синтетической ткани, из которой сделаны колготки: от прикосновения к ней меня передергивает. Есть у меня такая странность. Конечно, элегантные чулки заметно вас украшают, особенно черные или ажурные. Но любоваться на них — одно, а притрагиваться — совсем другое. Понимаешь? По мне гладить ногу в чулке, — все равно что гладить колючую бечевку для перевязывания бумажных пакетов. Вот так — другое дело…

Слегка откинув полу ее халата, Николас положил ладонь, нагретую горячей чашкой, ей на бедро. Полин прикрыла глаза и в ускоренном темпе еще раз мысленно пережила самые выдающиеся моменты последнего получаса. Движимая внезапно вспыхнувшим чувством благодарности, она предельно нежно сжала его руку, потом потянулась и поцеловала в наружный уголок глаза.

— А помимо стройных ног у меня есть другие достоинства?

— Миллион. Ты соткана из одних достоинств: ты красива, эффектна, умна…

— Джентльменский набор одинокой женщины. А что тебе нравится больше всего?

— Ноги.

— Я спрашиваю серьезно!

— Тогда скорость подачи информации. А если совсем серьезно: восхитительнее всего, ласкать тебя. Ты такая податливая… Полин, уже поздно. Ты хочешь, чтобы я остался?

— Да…

— А у тебя есть запасная зубная щетка?

— У меня есть даже запасные тарелка и вилка. Для тебя у меня найдется все.

— Но завтра мне придется рано уйти: в девять я должен быть в своем кабинете.

— Я поставлю будильник на семь тридцать. И сама приготовлю тебе завтрак.

— Не надо. Тебе совершенно необязательно вставать вместе со мной. Лучше отоспись.

— Николас, ты прелесть. Хорошо, я посплю. Завтра мы с Солом поедем делать заключительную серию снимков. Ты ведь не потерпишь, если они запоздают.

— Я похож на тирана и деспота? На самом деле я очень терпеливый. Должен признать, я не ожидал, что дело двинется так быстро, — кажется, альбомы поспеют, куда раньше установленного срока. Твои таланты, конечно, вне всяких похвал, но и этот фотограф оказался вполне достойным малым. Он здорово снимает.

— Да, Сол настоящий профи. Он ведь однажды, несколько лет назад, уже работал на тебя.

— Неужели? Не помню… А ты давно его знаешь, Полин?

— Очень.

— И вы всегда трудитесь в тандеме?

«Удивительные существа, — в очередной раз позволила себе убедиться Полин. — Не успел еще натянуть брюки, как начинает огораживать личную территорию. И ведь нельзя сказать, чтобы он себя не помнил от любовного жара. Потрясающая мужская психология: раз уж это произошло, следует сразу почувствовать себя собственником. Степень увлеченности значения не имеет».

— Разумеется, не всегда. Просто мы давние друзья.

— Да? Я не верю в дружбу между мужчиной и женщиной. Все женщины, с которыми я искренне пытался дружить, постепенно начинали меня за это ненавидеть, потому что ждали совсем другого.

— Я их понимаю. Я ждала другого с того самого момента, как тебя увидела.

— Правда? — Николас подтянул Полин еще ближе и усадил к себе на колени. — И что же ты во мне, нашла?

Полин задумчиво пожала плечами:

— Мне кажется, мы уже встречались. В начале XVI века. Кто знает? Возможно, тогда я была счастлива с тобой, и теперь мне захотелось воскресить это благоденствие…

От утреннего звонка будильника Полин проснулась и сделала попытку подняться, но Николас легонько толкнул ее обратно.

— Спи, спи. Я сам найду дорогу к двери.

Полин повернулась лицом к стене и уткнулась в подушку. Спать она больше не могла, сверх меры взбудораженная вчерашними событиями. Она то погружалась в сладкое полузабытье, перемешанное с дивными воспоминаниями, то стряхивала дрему и начинала прислушиваться к передвижениям Николаса по ее квартире. Перед самым уходом он, еще раз подойдя к кровати, бережно накрыл Полин сползшим одеялом, аккуратно подоткнув его с краю. Она не стала кидаться ему на шею и разыгрывать бурную сцену прощания, предпочтя притвориться спящей. Когда входная дверь за ним захлопнулась, резко перевернулась на спину и открыла глаза.

Он добрый. Как ласково он прикрыл ее сейчас одеялом. И он такой нежный любовник! Очень нежный. У него тонко чувствующие руки, — а это редко встречается. Она влюблена, влюблена сверх всякой меры: она хочет и дальше быть с ним и делать для него все, о чем он попросит и о чем умолчит. Опасный симптом. Не стоит забывать: она сама планомерно и целеустремленно вела его к своей постели, а он, правда, не сопротивлялся, но и не форсировал события. Иными словами, она его вполне устроила, но он прекрасно мог бы обойтись и без нее. Дивные воспоминания немедленно испарились, Полин внезапно захотелось плакать. А если вся его нежность — суть следствие врожденной вежливости и нежелания обидеть даму? Конечно, ему уже не по возрасту кипеть юношеской страстью, но ей хочется, чтобы ее искренне, всей душой любили: заботились, опекали… Вчера она была счастлива просто оттого, что процесс соблазнения увенчался успехом, сегодня у сладости этой победы уже появился солоноватый привкус разочарования, ибо она реализовала свои планы на сто процентов, а надеялась еще на некий призовой бонус, нечто сверх плана: какие-то слова, намеки, обещания…

Глупости, чем она недовольна? Может, ее надежды реализуются в самом ближайшем будущем? Все элементарно просто: она по уши влюблена, а потому и терзается противоречивыми чувствами. Надо дать эмоциям немножко улечься. И ведь точно так же уговаривала себя в пятнадцать лет, когда влюбилась в того кудрявого мальчика… который носил серебряное колечко на мизинце… И сколько раз потом… Великовозрастная дура. Полин вздохнула, вновь обняла подушку и свернулась клубком: пожалуй, стоило постараться заснуть еще на пару часиков.

Вечером того же понедельника последние кадры для будущего буклета были отсняты, и Сол предложил Полин немного прогуляться. Погода продолжала держать марку, и Полин, в душе которой благостное настроение все же взяло верх, согласилась — во многом благодаря тому, что после вчерашних мытарств сегодня нацепила мягкие и легкие кроссовки. Ее так и подмывало рассказать Солу о своей победе, она сдерживала себя, чуть не зажимая рот ладонями. По дороге они забрели в узкий, длинный сквер, и Полин медленно побрела по газону, с удовольствием раскидывая ногами вороха опавших листьев и любуясь их вихреобразным огневым взлетом и неминуемым неторопливым приземлением.

— Полли, ты сегодня потрясающая. Губки сами собой улыбаются, в глазах чертики прыгают… Только вот свитер стоило надеть другой — с высоким воротом. Ты знаешь, что у тебя на шее след от поцелуя?

— Боже мой… Где?

Полин торопливо извлекла верную пудреницу и взглянула в зеркальце. Недвусмысленный синяк на шее и впрямь бросался в глаза.

— Действительно. А я и не заметила.

— А я заметил. У тебя такой вид… И отсутствующий, и удовлетворенный одновременно. Так выглядят подружки моего кота Макса после рандеву с ним.

— Не скабрезничай, Сол!

— Да чего уж там… Завидую тебе, Полли: ты еще сохранила силы для романтических авантюр.

— А ты перешел, исключительно на мысли о вечном?

— У меня сын в гипсе после падения со скейтборда, тетка лечится у психиатра, любовница приходит в себя после операции, а кота тошнит! И посреди всего этого кошмара я — абсолютно здоровый мешок с деньгами для чужих нужд. Это угнетает. Поневоле перейдешь на мысли о вечном… И потом, я потолстел.

— Побойся бога, что ты несешь?! Ты же скелет, наспех обтянутый кожей.

— Вот, видишь? Пузо, повисло над ремнем. Фунта четыре лишних.

— Пузо?! Судя по размеру, в таком пузе может уместиться разве только апельсин.

— А-а, Полли, дело не в этом… Мне скоро сорок, я постоянно слышу тиканье часов! А чем я занимаюсь? Фотографирую уборные? Всю свою жизнь я ищу — ищу оптимальную точку для снимка. И не нахожу ее. А другие находят. Ты знаешь, чьи гениальные работы висят в приемной Андерсона? Того парня, о котором я тебе говорил. Помнишь? Мой приятель, и одновременно приятель сынка Андерсона. Ему двадцать три года, и он уже так снимает! Он уже замахивается на собственную выставку. А я кто? Полная бездарность?

— Прекрати, Сол, это не так! У тебя есть совершенно потрясающие снимки: например, городская ночная серия или японская серия. Я считаю, за один снимок цветущей вишневой ветки — помнишь? — японцы должны были дать тебе почетное гражданство! Не надо смешивать искусство и работу: унитазы отдельно, цветы вишни отдельно. Этому парню двадцать три: ему пока не надо зарабатывать, вот он и не опускается до уровня ремесла. Пока! Его уборные ждут впереди. А тебе сорок, тебе надо зарабатывать — сам объяснил почему. Но ты ничем не хуже! Твои фотографии — это высший пилотаж, подлинное искусство. Просто он, как я поняла, специализируется на черно-белых портретах и делает их классно, хотя и несколько холодновато, отстраненно, а ты на колоритных пейзажах. Ты мастер светоцветовых акцентов, Сол, тут ты всех обскакал! У твоих снимков высокая температура, живая кожа.

— Слушай, Полли, я не знаю, с кем ты развлекалась сегодня ночью, но я ему безумно завидую. Знаешь почему?

— Потому что я безумно хороша собой?

— Это тоже, конечно… Потому что ты умная. Ты всегда говоришь мужчине то, что он мечтает услышать.

— Ну, что касается тебя, я сказала чистую правду, а вообще… Ум не гарантирует счастье, да и в постели ум — не главное.

— Во-первых, ничто не гарантирует счастье, во-вторых, мир постелью не ограничивается.

— За ум нельзя полюбить.

— Похоже, ты комплексуешь по каким-то неизвестным мне поводам? Брось, Полли! Ты настоящее сокровище. Думаешь, этот загадочный мистер Икс, припавший к твоей шейке, тебя не ценит?

— Об этом рано говорить. То есть… Не знаю. Ничего не знаю. Кроме того, что я бешено влюблена. А он… Наверное, я тоже ему нравлюсь, но вообще он непрошибаемый.

— А хочешь, раскрутим его на ревность? Это помогает. Он сразу расколется по всем швам и резко изменит линию поведения. Давай я тебе позвоню в заранее оговоренный час и побеседую хоть о погоде — но так, чтобы он слышал мой голос?

— Нет. Это лишнее.

— Дело твое. Но помни: я всегда рядом и готов обеспечить поддержку.

— Спасибо, дорогой.

Неожиданно Сол метнулся в сторону и довольно ловко полез на раскидистое дерево, одиноко росшее у самого выхода из сквера.

— Ты куда? С ума сошел? Вспомнил теорию Дарвина?

— Я сфотографирую тебя сверху, — удачный ракурс. И солнце прочертило такие диковинные линии через ветви… Будь добра: сядь на газон по-турецки и разбрасывай вокруг себя листья.

— Я не хочу сидеть на холодной земле!

— На одну минуту!

— Уже поздно, Сол. Освещение никуда не годится.

— Я лучше знаю, годится оно или нет. У меня заряжена суперчувствительная пленка. Поставим длинную выдержку… Главное, чтобы рука не дрогнула. Смотри на меня, Полли, и подбрасывай листья! Выше кидай! Улыбайся, улыбайся! Вот так! И еще раз! И еще… Гениально. Назову эту композицию «Осенняя рапсодия». Напечатаю и предложу нашему другу Андерсону. Только пусть вешает уже не в приемной, а прямо у себя в кабинете. Согласна?

Полин, отобрала листья покрасивее, сложила их в невесомый букетик и кивнула.

* * *

В следующее воскресенье Николас не стал никому усложнять жизнь свиданиями на холодном ветру: он приехал к Полин ровно в шесть (с благоухающими белыми лилиями), и они дивно провели вечер под музыку Кола Портера. Полин полулежала на диване, поджав ноги, грызла жареные орешки и предавалась любимому занятию: болтовне. На сей раз, она оставила в стороне искусствоведческие темы и уделила основное внимание своему детству и юности, перемежая лирико-поэтические воспоминания анекдотичными описаниями приятелей и преподавателей. Она говорила ровно столько, сколько сидевший, напротив Николас ей терпеливо позволил. Едва лишь он подсел к ней, Полин поневоле пришлось прервать повествование — впрочем, из-за этого она не почувствовала себя обделенной. Некое сладостное коварство заставило ее сегодня надеть кофточку, застегивающуюся на пятнадцать крохотных пуговок, и Полин с наслаждением вынудила Николаса повозиться с каждой.

Когда через пару дней Полин нанесла очередной визит в его кабинет, Николас встретил ее куда оживленнее, нежели обычно: с улыбкой поднялся навстречу, поцеловал руку и усадил в вертящееся кресло.

— Что тебя так ублаготворило? Ты выглядишь непривычно довольным.

— Я только что очень успешно провел предварительные переговоры с европейскими партнерами. Это не может не радовать.

— Предварительные? Значит, будут и окончательные?

— Умница. Будут. На следующей неделе я лечу в Европу: сначала в Германию, потом в Италию.

— Как я тебе завидую! Мне бы так хотелось побывать в Италии… Особенно в Умбрии: там безумно красиво.

— Не завидуй, Полин. В ноябре в Европе отвратительная погода. Лучше бы я полетел через месяц, когда они уже начнут прихорашиваться к праздникам и торговать всякими сувенирами. Немцы суперпрофессионалы по этой части: всю страну в декабре превращают в большой рождественский базар. Стеклянные игрушки у них просто фантастические. Когда Том был маленьким, один мой знакомый присылал ему из Кельна такие елочные украшения, каких я потом нигде не видел. Жалко, мальчишка их переколотил. Он играл в Робин Гуда, и метал в елку дротики от дартса…

— Какой ужас… А ты не хочешь взять меня с собой? Я бы своим присутствием скрасила капризы погоды.

— Нет, Полин, я не могу. Я лечу всего на десять дней и не в качестве туриста. Я буду чертовски занят двадцать четыре часа в сутки, у меня не останется времени тебя развлекать. Понимаешь?

— Меня не нужно специально развлекать, как младенца. Я бы тебе не мешала: гуляла бы, осматривала достопримечательности…

— Ну-ну, перестань, это невозможно. Дело есть дело. Лучше считай, что у тебя внеплановые каникулы до моего возвращения.

— Я счастлива.

— Полин! В нашем распоряжении еще больше недели. Кстати, у меня кое-что есть. — Николас открыл папку, лежавшую на углу стола, и энергично перелистал бумаги. — Вот. Совершенно случайно удалось раздобыть два билета на «Дикую кошку Джилл». Надеюсь, у тебя нет никаких планов на это воскресенье?

— Попробуй угадать. Погоди-ка… Если мне не изменяет память, именно этот мюзикл так нашумел, когда вышел в сентябре? И все газеты про него писали?

— Вообще-то да.

— Но на него ведь невозможно достать билеты!

— Я же достал.

— Николас, ты чудо. Спасибо за приглашение.

Полин поднялась, чтобы через стол чмокнуть Николаса в щеку. Будучи рабом собственной щепетильной деликатности, он не посмел отклониться, однако принял открытое изъявление чувств, с видимым немым укором. В своем кабинете он по-прежнему не признавал никаких нежностей (лишь поцелуй руки считался официально дозволенным) — Полин уже с этим столкнулась, и, надо признать, ее это уязвляло.

— Не надо, Марша может войти.

Полин молча вновь опустилась в кресло. С самого начала игра ведется в одни ворота. Ну что бы ему стоило не вспоминать про свою жирную секретаршу, а просто прижать Полин к себе — пусть на долю секунды, — потрепать по волосам и прошептать на ухо что-нибудь ласковое, безумное? Но нет, ему и в голову не приходит так поступить. Здесь он только босс, здесь нет места душевным порывам. А она воспринимает его одинаково и в кабинете, и в спальне. Хотя… Вот они, билеты, — лежат на столе, а за ними Николасу наверняка пришлось поохотиться. Он хотел сделать, ей приятное. Это и следует оставить в качестве данности, остальное можно вынести за скобки.

Спектакль оказался, на редкость никудышным. Он соответствовал стандартам шумных и ярких бродвейских постановок, но музыка не выдерживала никакой критики, хотя исполнители старались компенсировать этот недостаток, всеми доступными способами: надрывали горло до хрипоты и честно выкладывались в вылизанных до автоматизма танцах. Все первое действие Полин старалась убедить себя, что мюзикл может понравиться, если в него втянуться, но к антракту была вынуждена капитулировать и признать абсолютную беспомощность зрелища. Она не знала, стоит ли говорить об этом Николасу, боясь его обидеть. Но тот заговорил сам:

— Да… Это не твой любимый Уэббер… Похоже, я в очередной раз зря поверил газетным критикам. Столько крика, топота, герои мельтешат, прожекторы за ними гоняются, массовка пляшет до упаду… А по сути-то полный пшик, мыльный пузырь. И музыка — дрянь.

— Ты озвучил мои мысли. Думаю, количество публикаций о «Дикой кошке» прямо пропорционально сумме, вложенной в декорации. Они действительно потрясают воображение, особенно раздвижной мост. Но не вокал.

— Хочешь, уйдем?

— Да нет уж. Выпьем эту чашу до дна. Может, к финалу они распоются?

— Вряд ли. Не тот материал, чтобы распеться.

Николас не ошибся. Второе действие оказалось еще хуже: выдохшиеся актеры несколько сбавили обороты — драйв исчез, а хорошей музыки не прибавилось. Минут через двадцать Полин обреченно вздохнула:

— Боже, какая тоска! И совершенно нечем заняться.

— Замечательная формулировка! Я же предлагал уйти. Ну, если тебе нечем заняться…

В темноте Николас отыскал ее руку и начал указательным пальцем медленно, с мягким нажимом гладить ладонь. Он не пропустил ни одного миллиметра поверхности, затем перешел к ее пальцам и так же тщательно исследовал каждую фалангу. Полин, крепко прижав другую руку к колену, уже не смотрела на сцену: подобные эмоции она испытывала всего один раз — в пятнадцатилетнем возрасте, когда отправилась в кино с влюбленным в нее одноклассником. Она интересовала активного мальчика куда больше происходящих на экране событий, в чем и убеждалась на протяжении всего сеанса. Но мужчина, умеющий добиваться таких выдающихся результатов при помощи невинного поглаживания ладони, ей еще не встречался. Состояние Полин, приближалось к бессознательному, когда Николас прошептал ей на ухо:

— Может, все-таки уйдем? Завтра я должен быть в конторе только к двум часам, поэтому смогу остаться у тебя до полудня. Не возражаешь?

— Ник… Демон-искуситель… Почему ты не сказал это раньше? Пойдем. Только я не уверена, что смогу идти самостоятельно — ноги подгибаются. И я не вижу ступенек…

— Возьми меня под руку. Сейчас я включу в машине кондиционер, тебя обдует свежим ветерком, и ты взбодришься.

— Я не хочу взбадриваться ветерком кондиционера! Я хочу скорее домой. Остановись на секунду.

— Что такое?

— Ничего. Минутный порыв. Я подумала, было о некоем авансе, но пересмотрела свои намерения. Ты выглядишь слишком представительно, чтобы я осмелилась поцеловать тебя прямо в театральном фойе.

А вдруг нас увидят? И газеты завтра выйдут с заголовками: «Почтенный бизнесмен Николас Андерсон, отец популярного актера, стал жертвой сексуальных домогательств».

— Как же мне будут завидовать, Полин… Особенно если рядом напечатают твою фотографию. Только текст, придется изменить: «Престарелый облезлый бизнесмен стал жертвой сексуальных домогательств молодой красавицы». От такой сенсации мир в очередной раз с недоумением пожмет плечами. Поехали отсюда.

* * *

Полин уже не раз сталкивалась с загадочным явлением: если любимый человек оказывался далеко, ее чувства к нему разгорались. Причем чем дальше он уезжал, тем сильнее она ощущала свою душевную близость с ним и тем нежнее о нем думала. Не в силах прервать общение с Николасом даже на неделю, Полин начиная с восьмого ноября не расставалась с маленьким блокнотом: она записывала туда все, что хотела сообщить Николасу, и, когда он звонил (со свойственной ему пунктуальностью каждый день в один и тот же час), принималась торопливо зачитывать новости с очередной странички. По словам Николаса, это напоминало ему прослушивание информационной телепрограммы: внимая ее захлебывающимся рассказам о пустейших мелочах, он начинал искренне смеяться. Отчего-то его реакция несказанно умиляла Полин.

— Смейся, Ник, я обожаю твой смех! Он такой же ласковый, как и ты!

— Знаешь, Полин, удивительно, но стоит мне положить трубку, и я уже скучаю по твоей болтовне. Почему-то этих ежевечерних телефонных сеансов мне недостаточно. Вероятно, дело в том, что я привык воспринимать тебя и на слух, и на взгляд одновременно. Когда ты щебечешь, у тебя разгораются глаза и щеки. На это так приятно смотреть. А еще приятнее, когда ты потом замолкаешь.

— Я тоже скучаю. Ужасно скучаю, до слез. Я хочу, чтобы ты как можно скорее вернулся. Мне хорошо с тобой! А без тебя плохо. И все. Это звучит банально и пошло?

— Жизнь вообще банальная штука. Особенно на уровне слов. Любые чувства кажутся примитивными при попытке их описать. Сколько раз я с этим сталкивался… А уж если начать правдиво пересказывать самые драматические события собственной заурядной жизни, получится так пафосно, так приторно — слушателей вырвет. Понимаешь? Да, по большому счету, Полин, наши эмоции стереотипны, как и все мы. Ничего принципиально нового пока никто не придумал… Черт, кажется, я тебя обидел? Нет, говоря о стереотипах, я в первую очередь имел в виду себя. Ты отличаешься от других в лучшую сторону по всем показателям. Ты на редкость необыкновенная.

— Спасибо, я не обиделась. Ник, милый, я хочу, чтобы ты знал… С тобой я ощущаю себя… нагретым пластилином. Если, конечно, у пластилина, тем более нагретого, есть ощущения. Так хочется пережить их снова. Не могу думать ни о чем другом.

— Я прилечу уже скоро, Полин. Только боюсь, что не смогу соответствовать твоим требованиям. Поездка оказалась очень изматывающей.

— У меня нет никаких требований! Если ты устал, то будешь просто лежать на диване, а я заварю тебе мяту с кориандром. Я хочу всего лишь прикасаться к тебе, Ник, держать за руку, гладить по голове. Я… О боже, даже я не обо всем могу сказать.

— В это невозможно поверить.

— Да-да. Ты мое осеннее наваждение. Кстати, сегодня выпал снег: залепил стекла чудесной пухлой полосой. Он такой чистый, сахарный… Обожаю сильные снегопады, они успокаивают, какие-то детские надежды пробуждаются… А у вас нет снега?

— Что ты! Здесь четырнадцать градусов тепла, я хожу в одном пиджаке.

— Все равно, не стой подолгу у открытого окна, как ты любишь, а то тебя продует. В это время года простуды так коварны. И не заглядывайся на итальянок, у них очень ревнивые мужья! Еще пристрелят…

— Я в Милане, а не на Сицилии. А единственная дама, с которой мне постоянно приходится общаться, — это переводчица. У нее роскошные вьющиеся волосы — чем-то напоминают твои. Фигура тоже практически безупречна. На расстоянии двадцати шагов кажется, что ей лет тридцать, на расстоянии десяти шагов даешь ей все сорок, а при самом ближайшем рассмотрении выясняется, что она примерно моя ровесница. Если не старше. Лицо у нее, по-моему, подтянутое, но кожа на шее и на кистях рук ужасает. Просто мумия из фильма ужасов. И потом, она такая смуглая: ее будто полили оливковым маслом и специально прокоптили.

— Вот и «чудесно. Твое описание мне очень понравилось. По крайней мере, моя кожа в идеальном состоянии. Да?

— Не стану спорить.

— А повод для спора в данном случае отсутствует. Ну, давай прощаться, или ты разоришься на телефонных разговорах.

— Я целую тебя, моя идеальная трещотка. До завтра.

— И я тебя целую. Пока, милый.

Николас прилетел пятнадцатого ноября, но еще несколько дней их общение продолжало оставаться телефонным; он не вылезал из каких-то деловых разъездов и был слишком занят, чтобы выкроить хоть час. Полин уже не осмеливалась морочить ему голову подробным описанием своих переживаний: чрезмерное напряжение двух последних недель Николаса явно утомило и раздражило. В четверг он позвонил утром и сухо сообщил, что около двух часов освободится, и будет готов принять ее и посмотреть окончательные варианты буклетов и макеты обложек. Полин лихорадочно начала прихорашиваться, но тут снова зазвонил телефон.

— Полин? Привет, это Марша. Босс сказал, ты сегодня приедешь. Я хотела предупредить: у него четырнадцатого был день рождения. Он никогда об этом не говорит и не принимает от сослуживцев даже невинных подарков, но поздравить его можно — по возможности самыми тусклыми и дежурными словами.

— Ох, Марша… Знать бы заранее… Ладно, спасибо, что поставила в известность.

Положив трубку, Полин предприняла отчаянный мозговой штурм. От других он может сколько угодно не принимать никаких презентов, но она просто обязана что-то ему преподнести. Может, диск с хорошей музыкой? Идея неплоха. Полин почти утвердилась в ней, но затем ее мысли приняли другое направление. Через месяц, на Рождество, она подарит ему диск с какими-нибудь старомодными блюзами — это будет мило и своевременно. А сейчас нужно нечто посвоеобразнее. Уж если ее слова и чувства стереотипны до оскомины, то хотя бы подарок должен быть оригинальным. По словам Марши, он коллекционирует кактусы. Вот! Она приобретет самую необычную и диковинную колючку. В конце концов, это не марки и не монеты: пусть даже окажется, что такой сорт у него уже есть, — все равно двух одинаковых кактусов не бывает.

Расхаживая через час по специализированному цветочному магазину, Полин то и дело издавала потрясенные возгласы, громко выражая свое изумление. До сего момента она была наивно уверена, что все толстые игольчатые сардельки болотного цвета зовутся просто кактусами. Она понятия не имела, что некоторые из них именуются ехиноцереусами, а другие маммиляриями. Впрочем, они ее не воодушевили. Внимание Полин привлекли лобивия изменчивая красно-белая и ребуция седая изящная — собственно, именно названия и потрясли ее воображение. Продавец долго объяснял ей, что сейчас кактусы не производят должного впечатления: любоваться на них следует, когда они цветут (дивными алыми цветами), а происходит это весной, да и то не каждый год. Выслушав его, Полин решила: от седой, пусть и изящной ребуции веет некоей безысходностью, в то время, как изменчивая лобивия вдохновляет на определенные свершения. Она категорично указала на нее пальцем и игриво подмигнула пухленькой бутылочно-зеленой лобивии, украшенной россыпью длинных мягких игл.

Около двух Полин появилась в приемной Николаса с пакетом в руках. Она была с головы до ног выдержана в фиалковых тонах, призванных преисполнять сердце пылким энтузиазмом и романтическими устремлениями. Марша выглянула из-за компьютера:

— Полин! Скажи честно, давно у тебя выключен мобильник?

— Ох… У него ведь села батарейка. Совсем из головы вон. Утром он пищал, и я собиралась его подзарядить, но потом отвлеклась… А что?

— Босс тебе звонил, и я звонила, но все без толку. Мы хотели предупредить, чтобы ты не приезжала. У него началось совещание — совершенно неожиданно, раньше времени. Это часа на три. Он не сможет тебя принять.

Полин потопталась на месте и безнадежно посмотрела на пакет с лобивией. Ее подарочный рейд, показался дурацким и бессмысленным.

— Мне разворачиваться и убираться восвояси?

И без того круглые очки Марши от сочувствия округлились еще больше.

— Подожди. Вообще-то я не должна их беспокоить. Но я сообщу, что ты здесь.

Через минуту Николас вышел из кабинета, стремительно приблизился к Полин, взял ее за локоть и решительно повлек из приемной в коридор. Полин испуганно молчала и моргала накрашенными ресницами, ожидая обвинений в несобранности и безалаберности, но, похоже, Николас был настроен на исключительно лаконичный деловой лад.

— Не открывай рот и слушай. У меня только тридцать секунд. Я виноват, что заставил тебя приехать. Обстоятельства переменились, но все равно: принимаю всю вину на себя. Получилось некрасиво, прости. Далее. Я позвоню тебе сегодня вечером, но вряд ли больше чем на пять минут. Понимаешь? К выходным я надеюсь полностью освободиться. Очень прошу тебя ничего не планировать на вечер воскресенья. Я хочу, чтобы ты приехала ко мне. Вот. Это информация, все комментарии потом. Прости еще раз, но я должен идти — ради бога, включи телефон и дождись моего звонка.

Николас выпустил ее локоть, круто развернулся и исчез в приемной. Автоматически расправив помявшийся, так и не востребованный пакет с кактусом, Полин вздохнула, пожала плечами и направилась в свою комнатку: одеваться и трогаться в обратный путь.

* * *

Николас дожидался ее недалеко от школы. Спустя несколько минут после очередного прощания с Кати Полин уже нырнула в его машину. Здесь было тепло, тихонько урчал мотор, Николас смотрел на нее с привычной усмешкой, повернувшись, по обыкновению, вполоборота и прищурив светло-серые глаза. Полин почувствовала такое томительное, блаженное упоение, что почему-то чуть не расплакалась. Она попыталась говорить небрежно, непринужденным тоном, но не сумела совладать с голосом, внезапно начавшим дрожать.

— Ну, Ник, если не считать того краткосрочного общения в твоем офисе, мы не виделись ровно двадцать дней.

— Ты считала дни?

— В отличие от тебя, да. Я смертельно соскучилась. Можно тебя поцеловать?

— Я сам собирался это предложить.

Полин потянулась к нему, не выпуская из рук пакет с кактусом, укололась через бумажную упаковку и взвизгнула.

— Господи, что это, Полин? Морской еж?

— Ты тоже укололся? Извини. Это подарок.

— Мне?

— Ну да. Я ведь тебя еще не поздравила.

— Спасибо… Я заинтригован. Могу посмотреть?

— Нет. — Полин просунула руку между креслами и поставила пакет на заднее сиденье. — Ты плохо вел себя в последние дни, поэтому мучайся догадками до самого дома. А мы точно едем к тебе?

— Точно. Хотел сделать тебе сюрприз, но раз уж ты все знаешь… Марша разболтала, да? Значит, нечего скрывать, — будем отмечать мой день рождения.

— Вдвоем?!

— Вдвоем. Том и его подружка побывали у меня еще в пятницу. А сегодня я полностью в твоем распоряжении. Ты не откажешься от филе морского окуня, запеченного с картофелем под грибным соусом?

— М-м-м… Я же не сумасшедшая.

Жилище Николаса произвело на Полин сильное впечатление своей чистотой: дом сиял так, словно его вылизали языком. Однако это была не стерильная музейная чистота, облекающая царственно неприкосновенные экспонаты, а чистота теплая, и уютная, вызывающая желание усесться прямо на блестящий пол, закутаться в плед (непременно с кистями) и слушать нескончаемое тиканье часов. Причем такое умиротворяющее ничегонеделание доставило бы равное удовольствие в любое время года, суток и при любой погоде за окном — разве что мысли бы разнились. В настоящий момент, когда стекла снаружи щедро залепил свежий снег, обитателям этого дома на ум должны были приходить исключительно рождественские сказки Диккенса.

Николас повосторгался изменчивой лобивией ровно столько, сколько того требовал политес: степень экспансивности его благодарственных слов, как и всегда, соответствовала на шкале эмоций оценке «средне умеренно». Правда, Полин показалось, что он действительно удивился подарку и даже несколько растрогался. Затем он заявил о своем намерении заняться окунем (никакие предложения помощи не принимались) и очень разумно дал Полин освоиться: уходя на кухню, он велел ей побродить по комнатам, без стеснения разглядывая и исследуя любой заинтересовавший ее предмет.

Полин двигалась медленно, ей нравилось абсолютно все: легкие занавески простенькой расцветки; небольшие настенные светильники, мягко освещавшие ограниченные участки пространства; широкие подоконники, заставленные фаянсовыми горшочками с пресловутыми кактусами. Ей понравилось, что в кабинете на полу лежал потертый длинноворсовый ковер; что в гостиной на кресле перед телевизором валялась приплюснутая подушка (ее серо-голубые полоски идеально гармонировали с аналогичными полосками на абажуре), а на книжном шкафу возвышалась красная стеклянная ваза, по форме напоминавшая химическую колбу (стиль минималистских шестидесятых); что в спальне оказался невероятно дряхлый, шаткий и скрипучий стол, а на нем еще одна порция кактусов и распылитель для воды; что в комнате Тома внушительную стопку старых лоснящихся киножурналов на настенной полке украшал игрушечный ослик — в вязаных носках, с хвостиком-шнурком, а рядом стоял гипсовый домик, наполовину неумело раскрашенный детской рукой и уже выцветший от времени.

Страшно консервативная по природе и привязанная к своему жилищу, как кошка, Полин вскоре с удивлением обнаружила, что ей впервые не хочется возвращаться к себе: чем больше она путешествовала по этому дому, тем больше хотела здесь остаться — конечно, кое-что переставить и поменять, но не покидать эти комнаты надолго, обжить их, сродниться с их звуками и запахами, передвигаться по ним не раздумывая, машинально и не глядя находить любую обитающую здесь вещь.

Испытывая легкую меланхолию от собственных мыслей, Полин, сделавшая, полный круг, отправилась к Николасу. Кухня ее тоже не разочаровала: деревянная, внушительная мебель была выдержана в ее любимых темных тонах — Полин категорически не признавала белый пластик. На стене висели огромные круглые часы; освещение было продумано до мелочей — даже навесные шкафчики с посудой освещались изнутри. Николас уже накрывал на стол, и Полин в очередной раз восхитилась: рисунок на тарелках почти совпадал с рисунком на льняных салфетках.

— Ох, как вкусно пахнет… Очень захотелось есть. Тебе помочь?

— Нет, все уже готово. Мы останемся здесь или переберемся в комнату?

— Давай останемся. Здесь так славно. Нам двоим, места хватит.

— Садись, Полин. — Николас отодвинул стул и потянул висевшую на длинном шнуре лампу, чтобы опустить пониже. — Прости, но именинного пирога не будет. Я напрочь, позабыл про него. Ничего?

— Очень хорошо. Я стараюсь не злоупотреблять мучным и сладким, особенно пирогами. Уж лучше съесть дольку шоколада или пару ложечек джема.

— А я вообще не ем сладкого — мне нельзя. Слушай, — открыв дверцу одного из шкафчиков, Николас извлек оттуда хрустящий сверток, — я тебе тоже кое-что привез из дальних стран. Правда, я полный профан, по части выбора сувениров, особенно когда их много, — глаза разбегаются. Понимаешь? В общем, вот…

Полин издала благодарно-радостное мычание, погладила Николаса по щеке, стараясь не оцарапать своими кольцами, и принялась исследовать подарки. Набор крошечных шкатулок из венецианского мозаичного стекла — в каждой могла уместиться разве что пара сережек — показался ей миленьким, хотя и бесполезным. Подарок из Германии потряс ее куда больше: в пакетике оказалась декоративная, размером с ее палец, фарфоровая кружка-малютка с перевитой цветами надписью «Кати». Не обращая внимания на сентиментальные васильки и розочки, Полин перечитала имя несколько раз.

— Ник… Это для моей дочки?

Он улыбнулся несколько смущенно:

— Кружек с надписью «Полин» не было. В Германии твое имя не популярно. А вот Кати там хватает — только ударение на первом слоге. Я подумал, возможно, твоей девочке понравится. Вроде симпатичная кружечка… Кстати, шкатулки вы тоже можете поделить. Конечно, это не мое дело, но у нее же наверняка есть всякие колечки, безделушки… — Кинув на Полин косой взгляд и опережая уже готовое прорваться бурное изъявление чувств (о чем несложно было догадаться), Николас торопливо добавил: — Лучше ешь окуня. А то он остынет, и соус станет невкусным.

Раздвижной диван с высоченной спинкой, казавшийся бездушным и чопорным, на деле оказался чудесно мягким, пружинящим. Полин с детства привыкла спать на жестких кроватях (ее мама постоянно напоминала, что только они полезны для позвоночника и позволяют надолго сохранить хорошую осанку), но заниматься сексом, утопая в матрасе, как в сугробе, несомненно, было куда приятнее. Еще один плюс этому дому. Полин легла поудобнее, чтобы рука Николаса переместилась под ее шею, и задумчиво осмотрелась. Обои украшал незатейливый цветочный рисунок, но в слабом свете ночника ей казалось, что на стенах пляшут бесчисленные человечки из знаменитого рассказа Конан Дойла.

Пожалуй, теперь она могла дать точную характеристику своему состоянию: она попала в окончательную чувственную зависимость от Николаса. Сегодня все прошло, как никогда раньше. Она по-прежнему горела в его руках, словно спичка, но теперь уже предавалась наслаждению осознанно — если, конечно, такое определение являлось правомерным. Эта прекрасная трансформация сулила волнующие перспективы. К тому же одним влечением дело не ограничивалось, в этом человеке ее устраивало все: начиная от коротких пальцев и манеры говорить до его фаянсовых кашпо на подоконниках. Он был так незыблемо прочен в своей выдержанности, невозмутимости — вот только намеревался ли он распространить свою прочность и на нее? Полин сползла с его руки, свернулась привычным клубком и посмотрела на тающий в темноте стол с кактусами.

— Ник… А где моя лобивия?

— Пока в гостиной. Потом, может быть, перенесу ее сюда.

— Она действительно тебе понравилась?

— Конечно, такой неожиданный сюрприз… — Николас внезапно хмыкнул. — Моя переводчица Делия, когда ей что-то нравилось, издавала потрясающий звук, нечто вроде «о-у-а-у-у-у». Я его вспомнил, когда увидел твою лобивию.

— Вспомнил свою копченую морщинистую мумию?

— Только ее вопль.

— Делия… Красивое имя.

— Но короткое, что нехарактерно для коренных итальянцев. А вот генерального менеджера, с которым я постоянно общался, звали Адальберто Бранчиароли.

— Боже, как ты это запомнил?

— Я много раз видел его имя написанным — вероятно, поэтому. Правда, сам он просил называть его Эдом… Полин, я тоже хочу кое о чем тебя попросить.

— Проси о чем угодно.

— Давай останемся здесь еще на день. Я уже сообщил Марше, что в понедельник не появлюсь. А ты можешь завтра никуда не уезжать?

Полин резко повернулась:

— Да, милый, да! И мы проведем вместе целый день? И вместе приготовим ужин?

— Конечно. О работе говорить не будем категорически. А во вторник я отвезу тебя домой. По-моему, я предоставляю тебе уникальный карт-бланш бомбардировать меня всевозможными историями сутки напролет. Только следи за моими зрачками: если они начнут закатываться — замолкай. Договорились?

Полин быстро-быстро закивала и прижала его руку к своей щеке.

— Скорее, Ник, ты предоставляешь мне уникальный шанс нарушить устоявшуюся традицию.

— Какую?

— Заниматься любовью лишь по воскресеньям. Это опасная тенденция, грозящая перерасти в привычку. Ты готов ее нарушить?

— Постараюсь по мере сил. Жаль, что мне уже не двадцать пять лет.

— Тебе немного больше — и хорошо. Кому нужны неуемные силы, если их обладатель понятия не имеет о всяческих изысках и считает женщин такими же неприхотливыми существами? Конечно, энергия с годами убывает, зато осведомленность возрастает — все сбалансировано. А качество в этих вопросах куда важнее количества. Тебя по уровню компетентности я бы назвала мэтром, стоящим выше любой критики.

— Спасибо. Подсластила пилюлю. Знаешь, я сейчас подумал… Когда мне было тридцать, тебе только четырнадцать. Понимаешь?

— Честно говоря, нет. Ну и что?

— У меня уже родился ребенок, а ты еще в школе училась. Видно, всему в жизни назначен свой срок. И все-таки… Из-за многого обидно. Молодым уже никогда не будешь… Время движется неравномерно — рывками… Иногда чувствуешь себя мальчишкой, а в зеркало посмотришь… Ты как-то назвала меня осенним наваждением. Очень верно. Я действительно… засыхающий куст.

— День рождения настроил тебя на минорный лад? Меня этот праздник тоже перестал радовать. Ничего. Главное, чтобы зима не наступила раньше срока. А осень бывает очень долгой, солнечной, осенью урожай собирают, и желуди падают, чтобы новые дубы выросли, и деревья прихорашиваются напоследок… Если захочешь, Ник, я продлю твою осень. Со мной она будет длиться и длиться. При молодой женщине и мужчина остается молодым.

— А обратное верно? При старом мужчине и женщина быстрее стареет?

— Нет, Ник. И вообще, что за несвоевременные разговоры? Будут у тебя еще и весна, и лето, и пляжные красотки в бикини. Правда, на них советую только смотреть — с приличного расстояния… Ой, я вспомнила! Могу рассказать тебе потрясающую историю, как я оформляла подарочный рождественский каталог, где все товары рекламировали длинноногие девицы в костюмах Санта-Клауса. Одна сидела верхом на олене…

— Про оленя расскажешь завтра. Спи, трещотка.

* * *

В конце следующей недели Полин предприняла еще одну попытку развязаться с работой над буклетами: Николас должен был, наконец, лично утвердить каждую готовую полосу и — что гораздо важнее — завизировать макеты обложек, которые он еще ни разу не видел. Серебряную обложку первого проспекта, состоявшего всего из восьми полос, Полин выдержала в стиле изысканной простоты. Заголовок вверху коротко гласил: «Ведущие технологии», внизу, в квадрате (тоже серебряном, но более темного тона), слева столбцом шли слова «Прочность. Долговечность. Комфорт. Качество. Дизайн», справа была изображена белоснежная угловая ванна-полукружье. Этот слепящий цветовой акцент благополучно уравновешивался крупным логотипом фирмы, помещенным наверху рядом с заголовком.

Обложкой второго, двадцатичетырех страничного проспекта Полин гордилась больше. На идеально белом фоне размещался огромный, полупрозрачный куб. Он был доверху заполнен голубой водой, в которой в соблазнительной позе, скрестив неправдоподобно длинные ноги и стыдливо склонив голову, сидела обнаженная женщина цвета металлик — глянцевито сверкающая, стилизованная под компьютерно-анимационных героинь. Николас долго смотрел на нее, традиционно барабаня пальцами по столу. Выражение его лица не предвещало ничего хорошего.

— Что за русалка в аквариуме, Полин?

— Тебе не нравится?

— Прости, но я не понимаю. Какое отношение все это имеет к нашей продукции?

Полин начала заводиться:

— Вот именно, не понимаешь. Чего ты хотел? Чтобы обложку украшал добренький старичок с газетой в руках верхом на унитазе? Или вылезающая из ванны традиционная улыбающаяся дура с полотенцем на голове? Да, это нечто ирреальное, но имеющее вполне конкретное отношение к твоей продукции. Основные компоненты ассоциативной связи: вода, емкость, ну и, конечно, женщина. Ты говорил еще при нашей первой встрече: проспекты должны привлекать внимание, бросаться в глаза. Пойми, именно эта русалка в аквариуме, как ты изволил выразиться, и будет главной приманкой. Из-за нее одной буклеты расхватают. Уж я-то знаю свое дело!

— Тише, тише… Ну, хорошо…

— Ник, я лучше разбираюсь в дизайне вообще и его современных тенденциях в частности! По стилю композиции можно с точностью до года установить, когда она создана. Я не отстаю от времени, а ты застрял в конце семидесятых. Тебя бы устроило, если бы на обложке усатый длинноволосый идиот заматывал свои достоинства махровым полотенцем? Тогда это было очень модно!

— Тише, не тараторь! Я не знаю, что было модно в конце семидесятых, но эта жуткая девица меня пугает, она похожа на киборга из жидкого металла. Точно… Очевидные аллюзии с третьим «Терминатором». Ты его видела?

— К счастью, нет. Не все такие пугливые. И вообще, какой «Терминатор»? Ты упрекаешь меня в плагиате? Это мое авторское решение, и только мое!

Николас со вздохом приподнял очки и потер переносицу.

— Сбавь обороты, Полин. Я ужасно устал. Хорошо, я готов утвердить этого Железного Дровосека в женском обличье. И все, с обложками мы разобрались — окончательно. У меня нет сил, анализировать и спорить, я доверяю твоему чутью. Может, я действительно старомоден. Пусть будет аквариум с голой стальной дивой. И пусть тинейджеры ее вырезают и прикалывают над кроватью. Давай смотреть, что внутри.

Пролистнув несколько страниц, Николас недоуменно сдвинул брови.

— В чем дело? Ты изменила фон?

Полин едва заметно кивнула. Почему-то в последний момент однотонный фон подложек показался ей слишком скучным, и она, поддавшись настроению недавно прожитых недель, расцветила его парящими в воздухе осенними листьями. Николас выдержал красноречивую паузу.

— К чему эта живопись, Полин? Все было изящно и скромно: ненавязчивые сиреневые, голубые тона. И вдруг какие-то… детские рисунки. Что за намеки? Что наша продукция так же ненадежна, как облетающие листочки? Что мы доживаем последние дни? Мы будем распространять проспекты весной, так неужели нам следует сознательно портить настроение потенциальным партнерам давно забытым листопадом? Да и вообще… Извини, но мне этот желто-оранжевый фон кажется немного ляповатым.

Полин чуть не задохнулась от оскорбления. Сначала ее попрекали металлической красоткой, которой она так гордилась, — обозвали плод ее долгого труда Железным Дровосеком, каким-то киборгом. Теперь заявили, что ее листья выполнены на детском уровне. Ее высокохудожественные листья!

— Может, тебе стоило нанять другого дизайнера, Ник?

— Нет, ты очень дельный дизайнер. И с обложкой ты меня убедила. Но я прошу вернуть тот фон, который был. В данном случае, я имею право настаивать, я заказчик. И давай без обид. Не надо смешивать личную жизнь и работу. Понимаешь?

Мерцающий монитор и окружавшие его предметы начали раздваиваться и расплываться перед глазами. Полин вскочила. Она не хотела демонстрировать слезы — еще не хватало, чтобы Николас счел их нарочитыми.

— Понимаю. Перекрасить странички в пошленький голубой цвет несложно. Отдай мне распечатки, я брошу их в корзину в приемной.

Полин потянулась и резким движением вырвала у Николаса кипу страниц. При этом, сама того не желая, она нечаянно, острым ногтем полоснула по его руке. Он изумленно уставился на заалевшую царапину.

— Тигрица… Смотри-ка, до крови.

— Приношу свои официальные извинения, как заказчику.

Одним махом смяв листы в огромный ком, Полин устремилась к двери. Николас проявил неожиданную резвость: пока она огибала длинный стол, он, на удивление живо выбравшись из кресла, преградил ей дальнейший путь.

— Я же просил не обижаться. Это еще что? — Своими короткими пальцами Николас коснулся ее намокших нижних ресниц. — Черт, кажется, я наговорил лишнего. Я был бестактен, да? Прости, Полин, но я в самом деле, очень устал. Погода тяжелая, и я неважно себя чувствую в последние дни…

— Зачем ты заявляешь, что не надо смешивать работу и личную жизнь? — пробормотала Полин, запинаясь и не поднимая головы. — Разве в этом кабинете я становлюсь тебе чужой? Почему ты разговариваешь со мной таким тоном? Даже за руку меня не возьмешь… В постели ты такой ласковый. И говоришь мне совсем другие вещи… Я так старалась. Для меня это не просто очередной заказ. Я в первую очередь хотела тебе угодить. А ты говоришь, что я рисую детские рисунки, что они пугающие, ляповатые… — Вновь проникнувшись отчаянной жалостью к самой себе, Полин исторгла очередную порцию слез. — Нет, Ник! Я классный специалист. А ты какой-то двуликий Янус. Почему здесь ты обращаешься со мной как с обычной подчиненной? Разве я провинившийся щенок, чтобы меня окунали мордочкой в лужу? Я догадываюсь, по большому счету ты ко мне равнодушен. Но все равно: я не заслужила такого обращения, тем более от тебя…

Она хотела добавить: «от человека, которого люблю», но не отважилась. Николас бросил на нее быстрый взгляд и принялся с силой тереть собственный подбородок, словно проверяя качество бритья.

— Полин… Ты все понимаешь неправильно. Ну, как ты можешь так говорить? Я уже давно не мальчик, я не всеяден, я просто не стал бы вступать в продолжительные отношения с женщиной, которая мне безразлична. Не стал бы приглашать ее к себе домой, потому что неприкосновенность моего жилища священна, доведена до абсолюта. И вообще: я не стал бы заводить служебный роман от нечего делать, потому что это безответственно по отношению к женщине — тем более такой изумительной, уникальной. Пойми, я никогда не проявлял фонтанирующих чувств. Я даже своего сына ни разу не поцеловал после того, как ему исполнилось семь лет, потому что… Да потому, что я не Адальберто Бранчиароли, который прямо брызжет эмоциями, словно провинциальный трагик на сцене. Только для Адальберто это не игра. Я же вижу, Полин, ты считаешь, что моя сдержанность в словах, в поступках проистекает из равнодушия. Это неверно! Понимаешь? Просто я такой человек и никогда не буду другим. Если я всерьез тебя обидел — извини. Я всего лишь высказал свое личное дилетантское мнение. Получилось чересчур категорично, да? Повторю: причина только в моем нынешнем состоянии. Неужели ты думаешь, что я походя, от безразличия, могу тебя унизить, оскорбить? Я очень высоко тебя ценю — твои дарования, эрудицию. И потом, разве это не чудо: встретить в наши дни настолько феерическую женщину? Ты впархиваешь сюда, словно редкая бабочка: крылышки трепещут, переливаются… Блеск, звон… Разве я равнодушен к тебе, Полин? Разве я могу быть равнодушен к женщине, которая проявляет ко мне, стареющему субъекту, такую… прости, конечно… неистовую пылкость?

К концу монолога Полин была готова простить Николасу не только его сегодняшние замечания, но и любые другие прегрешения на десять лет вперед. Ее глаза высохли, пальцы безостановочно крутили пуговицу на его пиджаке. Не жалуйся он на свое недомогание, она заставила бы его заняться с ней любовью прямо здесь и сейчас.

— Ник, а что у тебя болит?

Николас дернул плечами:

— Не важно.

— Я должна знать, милый. Надеюсь, не сердце?

— Нет. Желчный пузырь опять напомнил о себе. Он не любит совокупности нервных и физических нагрузок, а поездка в Европу несколько меня подкосила. Надо посидеть на жесткой диете и как следует отдохнуть. Но, увы, до рождественских каникул отдыха не предвидится… Придется протянуть еще месяц. Да-а, это ерунда. Просто на время придется отказаться от некоторых продуктов. Моей жизни ничто не угрожает… Отпусти эту злосчастную пуговицу, Полин, ты ее оторвешь. Так ты изменишь фон?

— Изменю. Ты же заказчик, у тебя право выбора. Долой желтые листья, да здравствуют нежные пастельные тона.

— Маленькая умница. Мы поедем ко мне в воскресенье?

— Я живу только ради этих воскресных вечеров, Ник. И давай договоримся: ты будешь отдыхать, а я — готовить диетические блюда по твоему заказу.

— Нет, я буду готовить, а ты — смотреть и запоминать. Пока я доверю тебе только заваривание лечебного чая.

— Знаешь что, Ник? Сейчас я уйду, но прежде я тебя поцелую. Прямо здесь, в твоем насквозь деловом кабинете, около незапертой двери. Плевать я хотела на Маршу, которая может войти в любой момент. А ты не посмеешь мне возражать. Твоему желчному пузырю это не повредит?

— Скорее пойдет на пользу.

Через две минуты Полин неуверенной походкой вышла из кабинета и направилась к себе. Проходя мимо стола толстушки секретарши, она остановилась и посмотрела на нее с рассеянной улыбкой.

— У меня идея, Марша. Пожалуй, я сейчас куплю диск, с третьим «Терминатором». Хочу узнать, как выглядит стальная женщина-киборг. А с другой стороны… Нет, я ничего не буду покупать. Лучше пересмотрю сегодня вечером классику — «Волшебника страны Оз». Кажется, Железного Дровосека играл Джек Хэйли, ты не помнишь?..

Не дожидаясь ответа, Полин еще раз улыбнулась Марше, застывшей в совершеннейшем недоумении, и покинула приемную.

* * *

За две недели до Рождества Полин вновь побывала в офисе Николаса — как она думала, в последний раз. Ее утвержденные рекламные проспекты уже отправились печататься; она заехала лишь забрать кое-какие вещи из своей комнатки и распроститься с Маршей. Полин хотела напоследок заглянуть и в кабинет Николаса, но у него опять шло совещание, и она так и не сумела еще раз увидеть длинный стол, за которым пережила столько самых разных чувств. Прощальный взгляд на огромные фотографии в приемной, против ожидания, не вызвал у нее особой печали, зато, приводя в порядок покидаемую каморку, она позволила себе ненадолго предаться душещипательным воспоминаниям и даже дважды шмыгнула носом.

Госпожа Метелица в этот вечер не скупилась, щедро рассыпая в черном воздухе полные пригоршни снежинок, наряжавших фонари в искрящиеся балетные пачки. Полин, погруженная в предпраздничные мысли, блаженно шагала по свежему скрипящему снегу и не сразу услышала писк телефона. Она чертыхнулась: плохо гнущимися пальцами, в новых кожаных перчатках трудно было нажимать на кнопки и так не хотелось подносить к теплому уху ледяную трубку.

— Алло…

— Привет. Оказывается, ты сегодня у нас побывала?

— Твой цербер Марша обо всем тебе докладывает?

— Это ее работа.

— Да, Ник, побывала. Можно сказать, я еще одной ногой у вас: иду по улице, приближаясь к собственному дому… Знаешь, прощание с твоей конторой оказалось очень грустным. Целый этап жизни закончился. И ты для меня больше не заказчик.

— Стоит ли переживать по такому ничтожному поводу? А вдруг я выступлю в твоей жизни в каком-нибудь новом качестве? И это ознаменует начало нового этапа?

Полин поскользнулась и была вынуждена опереться на припаркованный рядом с тротуаром автомобиль, чтобы не упасть.

— Ты объяснишь, что имеешь в виду?

— Да, но не сейчас. Жаль, я тебя сегодня не видел. Ты, как всегда, напоминала по расцветке диковинный оранжерейный цветок?

— Нет, скорее актуальную елку — в моем одеянии преобладали зеленые тона… И когда же ты объяснишь свои слова?

— В самом ближайшем будущем. Что ж, Полин, рад был услышать твой голосок, но для дальнейшей беседы катастрофически не хватает времени. Понимаешь? Я позвоню завтра. Целую, трещотка.

Полин уже давно размышляла, не стоит ли посвятить Кати, в перипетии ее отношений с Николасом — хотя бы в общих чертах. После этого телефонного разговора со всей очевидностью стало ясно: пора обрисовать ситуацию дочери. В субботу Полин выбрала момент, когда Кати пребывала в более-менее благостном настроении. Сидя с ногами в кресле, она сосредоточенно корпела над хитроумной головоломкой: какой-то островерхой пирамидкой, по которой во всех направлениях двигались маленькие разноцветные шарики. Полин некоторое время наблюдала за стремительными, но вполне осмысленными манипуляциями Кати, в очередной раз, удивляясь ее потрясающему пространственному мышлению и заодно собираясь с духом.

— Послушай, Кати, я хочу с тобой поговорить. Только выслушай меня спокойно, ладно? Я начну с главного. Понимаешь, в моей жизни — в нашей жизни — многое может измениться. Есть один человек…

— Твой любовник, который прислал мне в подарок дурацкую кружечку?

Полин осеклась. Ее несносная дочь порой бывала на редкость бестактна.

— Эта кружечка совсем не дурацкая. Он, кстати, был не обязан вспоминать о твоем существовании, выбирая сувениры. Но вспомнил. Он очень хороший человек.

Кати на секунду оторвалась от головоломки, взглянула на Полин исподлобья, улеглась и забросила ноги на спинку кресла.

— Как его зовут?

— Николас. Кати, ты можешь общаться со мной нормально, а не вниз головой?

— Я и общаюсь нормально. Просто мне захотелось полежать. Ну, так, он хороший человек, он шлет мне подарки, что дальше? Он решил на тебе жениться?

Полин решила, во что бы то ни стало не взвинчиваться, а ровно довести разговор до конца.

— Не знаю, милая. Мне кажется, всякое может произойти. Мы с Николасом несколько месяцев присматривались друг к другу, но теперь наши отношения очень серьезны. Мы оба испытываем очень глубокие чувства. Я даже не исключаю, что мы с тобой переедем к нему.

— Мне выделят комнату или чулан под лестницей, как Гарри Поттеру?

— Пожалуйста, перестань! Зачем ты так реагируешь на каждую мою фразу? Ну, хочешь, я объясню тебе, словно маленькому ребенку, что мамочка тебя любит и будет любить всегда? Что я больше не собираюсь заводить детей, и братики с сестричками у тебя не появятся? Разве что один братик…

Кати проворно приняла вертикальное положение. Ее удлиненные, как у лисы, глаза расширились от удивления.

— То есть?

— У Николаса есть сын, — твой обожаемый Отто из субботнего сериала. Кстати, на самом деле этого юношу зовут Томом. И у тебя имеется шанс стать его сводной сестрой.

В головке Кати началась напряженная мыслительная работа, — от Полин это не могло скрыться. Она поздравила себя с вовремя сделанным верным ходом. Наконец Кати прервала затянувшуюся паузу:

— И когда ты познакомишь меня, со своим Николасом?

— При первом же удобном случае. Поначалу, естественно, возникнет некоторое напряжение, но я постараюсь это самортизировать…

— А как он будет ко мне относиться?

— Хорошо, конечно. Он очень добрый, уравновешенный…

— А приставать ко мне в твое отсутствие он не будет?

Моментально, выбитая из колеи, Полин чуть не сорвалась на крик.

— Не говори так! Ты насмотрелась всяких идиотских фильмов, и ток-шоу! Если послушать этих психопаток, так каждую вторую в детстве изнасиловал родной отец или отчим! Одна из модных ныне страшилок для взрослых! Среди сотни моих знакомых нет ни одной женщины, которой бы довелось это пережить! Ни одна, даже не слышала об этом свинстве! Я знаю один непреложный, святой для меня закон: если мужчина любит женщину, то он любит и ее ребенка. И не той любовью, о которой ты в последнее время рассуждаешь с таким знанием дела.

— А он тебя любит?

Ораторский порыв Полин сразу же угас.

— Я надеюсь, Кати… Что касается моих отношений с Ником, я вообще надеюсь только на лучшее. Пойми, он мне очень дорог. Я не нахожу в нем недостатков. Я просто парю на розовых облачках… Сладкая моя, ты столько раз говорила, что желаешь мне счастья. Зачем же ты так ощетинилась? Ах, если все сбудется… У него настоящий пряничный домик — прямо из сказки. Ты будешь жить на втором этаже, в комнате, залитой солнцем. Согласись, в этом смысле у нас не очень удачная квартира. Окна выходят на север и на запад, в твоей спальне всегда не хватает света…

Кати подтянула колени к подбородку и вновь принялась крутить головоломку.

— Ну и скоро это произойдет?

— Понятия не имею. Может, скоро, может, нет. Я, конечно, оглушила тебя этой новостью, да? Она утрясется в твоей головке за ночь, милая. Утром проснешься и сама увидишь, что воспринимаешь ее куда спокойнее.

Когда Кати ушла к себе, Полин еще долго стояла около занавески и смотрела в темноту. В окне соседнего дома вспыхивал и угасал странный сиреневый огонек — то ли там мигала детская игрушка, то ли заблаговременно заготовленное елочное украшение. Полин вспомнила, как однажды купила маленькой Кати пластмассовую волшебную палочку, мерцающую разноцветными огнями. Может, она зря рассказала дочери про Ника? Может, еще рано планировать тихое совместное счастье и выдавать желаемое за действительное? Впрочем, мучиться сомнениями осталось недолго. Ее будущее должно определиться совсем скоро: насколько она знала мужчин, они всегда старались приурочить сообщения первостепенной важности к определенным календарным датам. В воскресенье Кати демонстративно не вспоминала о вчерашнем разговоре и полдня сидела за компьютером, играя в какую-то нескончаемую игру, в которой хорошие гномы в зеленых колпачках тащили куда-то мешки с золотом, а плохие гномы в красных колпачках пытались им помешать. Она раскрыла рот только на обратном пути в школу.

— Мама, я хочу поехать на Рождество к бабушке и остаться у нее на все каникулы.

Мать Полин жила в Стратфорде, с третьим или четвертым мужем — Полин сбилась со счету. Она была одним из организаторов ежегодно проводимого Шекспировского фестиваля и, как казалось Полин, за последние годы удивительно сблизилась с Шекспиром — во всяком случае, она говорила о нем, в зависимости от настроения, как о любимом племяннике или, напротив, двоюродном дяде по отцовской линии.

— Это твоя инициатива или бабушкина?

— Ее. Она все время звонит и зовет к себе. Говорит, у них будет очень весело. Приедет внук ее дорогого супруга — ему пятнадцать лет, и он, по словам бабушки, очень умный и симпатичный.

— Она бы хоть со мной поделилась своими планами… И как же ты поедешь одна?

— А что такого? Сяду в автобус, включу плеер и поеду. Они собираются нарядить живую елку, напечь пирогов, со всякими вкусными начинками… Мне всегда нравилось у них гостить. Серьезно, мама, зачем мне оставаться здесь и с ума сходить от скуки? Тебе и без меня будет с кем встретить Рождество. А познакомиться с твоим до небес замечательным человеком я могу и после каникул.

— Ты по-прежнему ревнуешь?

— Нет, я действительно хочу к бабушке. Она обещает богатую развлекательную программу. А еще она говорит, что у этого мальчика вьющиеся волосы и длинные ресницы, — как у Фродо. Так классно… Может, я тоже хочу найти свое счастье.

Полин засмеялась и поправила на Кати умилительную вязаную шапочку, украшенную огромным помпоном.

— Ты, наверное, не помнишь… Когда тебе было лет пять, ты однажды сказала: «Мама, выходи замуж только за принца. Правда, принцев вокруг нет».

— Николас, похож на принца?

— Скорее на величавого короля. Лишь короны не хватает… Ну, пришли. Ты не дуешься на меня, детка?

Кати помотала головой — помпон покачался из стороны в сторону.

— Что толку дуться? Все равно ты поступишь по-своему. Благословляю, мамочка.

Привычно безучастно чмокнув Полин в щеку, Кати развернулась и направилась к дверям школы, стараясь ступать по краю вычищенного тротуара — там, где в наметенном снегу можно было оставлять следы. Полин проводила ее взглядом и велела себе не забыть при ближайшем разговоре с матерью жестко распорядиться, чтобы та присматривала за умным симпатичным мальчиком и контролировала степень его близости с Кати. Коротко вздохнув, Полин прикрыла воротником озябшие щеки: теперь оставалось только поспешить к неизменному месту встречи. Знакомый, окутанный белыми клубами пара автомобиль, был виден издалека — она ускорила шаги, и через минуту, захлопнув за собой дверцу, окунулась в благословенное тепло.

— Замерзла?

— Ужасно! — Полин старалась улыбаться одними губами, зная, что на морозе морщинки у глаз становятся заметнее.

— Сейчас согреешься. А у меня дома даже жарко — я затопил камин.

— Как чудесно… Кстати, о твоем доме. У меня есть ряд дизайнерских предложений.

— О боже.

— Зачем сразу пугаться? Я в пятницу на работе просматривала грандиозный новый каталог рождественских товаров. Ох, Ник, сколько же там классных штучек! Хочется обзавестись всеми без исключения. Надеюсь, у тебя будет елка?

— Конечно.

— Тогда, если хочешь, можно купить восхитительную керамическую подставку в виде спящего Санта-Клауса: румяного, толстощекого. Очень уютная вещь. Еще мне безумно понравились пленки для украшения оконных стекол. Рисунки, конечно, шаблонные — елочки, снеговики, — но милые. В конце концов, неделю можно пожить и с заклеенными окнами, правда? Но что ты обязательно должен приобрести, так это светящиеся деревца, которые устанавливаются вдоль дорожки, ведущей к дому. Кончики веток излучают, совершенно волшебный свет. Он расслаивается, струится по всем направлениям — в общем, смотрится потрясающе! А еще я бы тебе посоветовала…

— Полин, я готов скупить все. Если ты, как настоящий мастер своего дела, с головой уйдешь в праздничное благоустройство дома, твой словесный поток на время иссякнет или хотя бы ослабнет. Во всяком случае, я питаю на это робкую надежду.

* * *

Во вторник вечером позвонил Сол, против обыкновения явно пребывающий в приподнятом настроении.

— Согласись, Полли, это было очень любезно со стороны наших сантехнических друзей-заказчиков.

— Что именно?

— Ну, как же? Прислать приглашения на рождественскую вечеринку для сотрудников фирмы.

— Я не получала никакого приглашения.

— Да? Но их, судя по штемпелю, рассылали еще одиннадцатого, а сегодня пятнадцатое… Наверное, какая-то путаница. Уж если меня пригласили, то тебя просто не могли забыть. Позвони их шарообразной секретарше, пусть проверит.

— А что в этом приглашении написано?

— Сейчас… Где же оно… Вот. На два лица, Полли! «Приглашаем вас»… бла, бла, бла… «на рождественскую встречу друзей»… как тебе это нравится? «которая, состоится восемнадцатого декабря»… то есть в пятницу… «в клубе «Харпо». Неплохое местечко, я его знаю, там, на втором этаже великолепный суши-бар. Начало в шесть часов вечера.

— Значит, на два лица, Сол? — Полин пыталась сообразить, в чем дело.

— Да. Ума не приложу, кого бы взять с собой. А ты пойдешь?

— Конечно. Правда, придется оставить Кати одну на целый вечер.

— Ничего, она уже взрослая. Посмотрит телевизор. Не забудь позвонить этой толстухе, Полли, и вежливо намекни ей на небрежное отношение к своим обязанностям. А еще лучше, — пожалуйся самому Андерсону.

— Я так и поступлю, дорогой. Спасибо за заботу.

Никакой путаницы нет, подумала Полин. Разумеется, приглашение Солу, выслали по инициативе как всегда внимательного Николаса. Вероятно, он же рачительно распорядился не посылать отдельное приглашение Полин, а решил просто взять ее с собой в качестве второго лица — вот и все объяснение. Непонятно только, почему он не позвонил сегодня вторично: обычно их развернутая Вторая Ежедневная Беседа проходила именно в это время. Первая Ежедневная Беседа (которую Полин вела, как правило, еще лежа в кровати) занимала не более, нескольких минут: Николас лишь коротко осведомлялся о состоянии Полин, планах на день и прощался до вечера. Правда, сегодняшний утренний разговор вообще состоял из пары фраз; к тому же Николас, прервавший ее на полуслове, говорил настолько отрывистым и жестким тоном, что Полин даже слегка обиделась. Может, следовало не обижаться, а насторожиться?

Наступившая среда неожиданно обернулась сплошной пыткой, напрочь, похоронившей предпраздничное настроение последних дней: Николас словно испарился. Полин тщетно ждала звонка, не зная, что и думать, подскакивала, когда начинали верещать мобильники коллег, а затем принялась каждые полчаса звонить ему сама — ни один из телефонов Николаса упрямо не отвечал. В начавших сгущаться сумерках Полин увидела в окно летящую птицу, которую сносили назад мощные порывы ветра, и сочла это дурным предзнаменованием. Вечером она, уже изрядно выведенная из равновесия, набрала его домашний номер и бесконечно долго слушала ввинчивающиеся в ухо гудки, пока, наконец, не уговорила себя положить трубку на рычаг.

Полин была растеряна и безумно испугана, у нее разболелись виски, начали дрожать руки. Разумеется она и помыслить не могла, что Николас ни с того, ни с сего решил с ней расстаться, попросту исчезнув. При любом повороте событий такой отвратительный способ действий никак не вязался с его цельной, основательной натурой. Она боялась худшего. К полуночи, находившись по квартире взад и вперед, она решила лечь спать, но не смогла принять горизонтальное положение: сердце начало так колотиться, грозя проломить ребра, что ей вновь пришлось сесть. К тому же в ее теперешнем состоянии темнота пугала. Полин включила ночник, а потом и настольную лампу. Последнюю попытку найти Николаса она сделала в час ночи — результат, как и прежде, оказался нулевым. Это уже было похоже на катастрофу — Полин прижала к лицу подушку и принялась горько плакать от неведения и страха.

И все же через несколько часов сработало неизменно свойственное Полин спасительное качество-предохранитель: ее организм всегда категорически отказывался от нервных перегрузок, и даже в самые тяжелые минуты она не могла противиться сну. По мере того как иссякали слезы, она то и дело проваливалась в дремоту и, наконец, по-настоящему уснула. Утреннее пробуждение, правда, оказалось неприятным и внезапным: Полин словно подбросило, она одним махом села на кровати, и ошалело уставилась на будильник, показывавший девять часов. В это время Николас уже должен был находиться в своем кабинете — Полин автоматически потянулась к телефону и ватными со сна пальцами стала нажимать на кнопки. После десятого безответного гудка она поняла, что пора предпринимать какие-то срочные действия и без колебаний набрала номер приемной. На сей раз откликнулись почти мгновенно.

— Марша, доброе утро. Это Полин.

— Как ты рано! Я думала, в такой час все творческие натуры еще спят. Я сама собиралась тебе сегодня позвонить, только попозже.

Ее бодрый голос немного унял сводящий с ума страх, который не давал Полин нормально дышать. Случись что-то плохое, Марша изъяснялась бы по-другому.

— Марша, у меня возникли некоторые проблемы… Некоторые… В общем, я хотела узнать, где Николас.

Марша выдержала паузу — совсем крохотную, но на то должны были иметься причины. А когда она заговорила, в ее голосе явственно послышались фальшивые нотки.

— Видишь ли, Полин, он вчера уехал.

— Как? Куда?

— По делам. Вернется, через несколько дней. Он догадывался, что может тебе понадобиться, и просил передать, чтобы ты его не искала и, главное, не нервничала. А еще он оставил для тебя приглашение на завтрашнюю вечеринку и велел извиниться от своего имени. Получилась небольшая накладка: всем их разослали по почте, а тебе не успели. Вот оно, лежит у меня на столе. Тебе, Полин, имеет смысл забрать его прямо завтра. Приезжай к концу рабочего дня, и мы вместе отсюда двинемся в «Харпо». Я, в отличие от большинства, наших дам, не собираюсь специально ездить домой и переодеваться. Кстати, можешь кого-нибудь с собой прихватить! Приглашение на двоих.

— Куда Николас уехал?

— Ну… Я даже не знаю. Какая-то срочная поездка.

— Абсурд… А почему у него отключен телефон?

Марша опять помолчала — очевидно, она с максимально возможной скоростью соображала, как ответить, а заодно подвергала дотошному анализу вчерашние слова Николаса, сегодняшние вопросы Полин и, постепенно обо всем догадываясь, делала вполне конкретные выводы. Когда она заговорила, ее голос слегка дрожал от возбуждения: по-видимому, она мысленно уже связала все ниточки воедино и радостно предвкушала, как немедленно приступит к распространению свежайшей новости.

— Наверное, на то есть причины. Потерпи, босс должен появиться в самое ближайшее время.

— Но не завтра?

— Нет, точно нет. Думаю, он вернется на следующей неделе. Не тревожься, Полин! Об этом он просил особо и… со значением.

Полин положила трубку. Она чувствовала, что ее мозги занемели, как немеют затекшие руки или ноги. Что за поток вранья, вылила на нее Марша? Куда Николас вдруг уехал? Почему он не отвечает на звонки? И как его усердная секретарша может ни о чем не знать?! Однако во всем следует находить позитивные моменты: Николас, несомненно, жив, а в остальном, она постепенно разберется. Очевидно, перед отъездом он дал Марше определенные инструкции, но зачем ему вообще понадобилось исчезать на несколько дней? Она готова поверить, что к тому имелись веские основания, но ее оскорбляет эта дурацкая таинственность! Зачем он морочит ей голову? Да еще заставляет ее переживать, лить слезы… Полин с силой провела ногтями, по ни в чем не повинному одеялу. Она такая добросердечная, уступчивая, всепонимающая — она всегда прощала мужчин. А зря. Стоило бы при появлении Николаса объяснить ему ошибочность его поступка, и объяснить так, чтобы он до конца своих дней вспоминал этот эпизод с содроганием.

Тем не менее, Полин чуть-чуть успокоилась. Оставались две проблемы: звонить ли еще Николасу в ближайшие дни и идти ли на пресловутую «встречу друзей». Первую она решила однозначно: на ее звонки все равно не ответят, так что лучше прекратить унижаться, отложив выяснение отношений на потом. На вечеринку, пожалуй, пойти стоит, но ненадолго: она покажется всем на глаза, а после тихонько улизнет. Ближе к ночи вновь объявился Сол.

— Ну, Полли, разъяснилась история с твоим приглашением? Ты его получила?

— Нет.

— Да, что ты говоришь? Вот, мерзавцы! Слушай, Полли, я могу… Как сказать… Стать твоим спутником. Пойдем вместе по моему билетику. Если хочешь, конечно.

— Спасибо, дорогой, но это лишнее. Мое приглашение дожидается меня в приемной, у секретарши на столе. При таком раскладе ты кого-нибудь с собой возьмешь?

— Да нет. Моя подружка уже укатила к мамочке в Эдмонтон. А кого ты захватишь?

— Тоже никого.

— Значит, как ни крути, мы пойдем вместе. Неизменная и неразлучная парочка… Знаешь, Полли, что выкинула, моя бывшая? Не успели с нашего сына снять гипс, как она заявила, что отправляет его покататься на лыжах. Ей, видите ли, хочется избавиться от парня на все праздники. Ей на все наплевать. А ему сейчас стоять на лыжах — все равно как ей спать в ванне с ледяной водой — та же польза для здоровья. А этот идиот, еще и рад… Не смей это делать, скотина, тварь!!!

Полин не подавилась собственным сердцем только потому, что знала: последние слова Сола адресованы Максу, периодически начинавшему драть когтями обивку мебели. Выдержав небольшую паузу после истерически-яростного выплеска эмоций, Сол как в ни в чем не бывало вновь заговорил негромко и миролюбиво:

— А почему ты не позвала непрошибаемого мистера Икса, в которого была так чертовски влюблена?

— Он якобы уехал якобы по делам… Скажи мне, Сол, чего стоят смутные намеки мужчин, которые мы, женщины, расцениваем как вполне конкретные обещания?

— И гроша не стоят. Да мы что угодно скажем ради вашей благосклонности или под настроение. Иногда, Полли, увидишь, как твоя подружка шикарно смотрится в декольтированном мини-платье, или вспомнишь, как она примеряла новые туфли на шпильках, — и захлестывает такая благостная волна… Тогда и начинаешь нести всякую многообещающую туманную чушь.

— Вот и я так думаю… Где мы завтра встретимся?

— Я за тобой заеду, Полли. Зачем тебе одной добираться? Заранее предвкушаю, как ты утрешь нос выдрам из унитазной компании своим ослепительным видом. Сам не знаю почему, но мне это будет приятно.

* * *

В лифте Полин мрачно молчала, сжав губы, накрашенные вишневой помадой, и машинально расстегивая пальто. На душе у нее было гадко. Кати, которую сегодня отпустили на каникулы, в кои-то веки явилась домой оживленная, воодушевленная и на волне этого подъема, принялась взахлеб болтать о предстоящей поездке в Стратфорд, делиться упоительными ожиданиями и надеждами. Полин не прерывала дочь, пока одевалась и занималась макияжем, но когда настало время уходить, она ласково попросила отложить продолжение разговора. Кати моментально надулась и, как улитка, спряталась в раковину собственной вселенской обиды. Теперь она опять будет целый день, не раскрывая рта, сидеть у себя в комнате, и играть в идиотские компьютерные игры. Ну почему перед самыми праздниками все летит кувырком? Полин подняла глаза на Сола. Переминавшийся рядом с ноги на ногу, он явно чувствовал себя неуютно во вполне пристойном темном костюме и приличных ботинках. Впрочем, Сол не пошел до конца в своем стремлении выглядеть по-светски: под пиджаком был надет демократичный, отчасти даже фривольный пуловер, украшенный аппликацией улыбающегося льва. Наконец Полин нарушила молчание:

— Первый раз вижу тебя в костюме, Сол. Ты стал каким-то другим.

— Да, я сам себя боюсь и уважаю… Надеюсь, мне простят отсутствие галстука-бабочки?

— Простят. В приглашении не указали на необходимость явиться в смокинге.

— Хорошо, что нас пригласили не на вручение Нобелевской премии, а на скромную тусовку, производителей милых телу удобств… Тебе очень идет это платье, Полли. Что ни говори, а классические кружева украшают любую женщину, тем более такую красивую.

Полин расправила прелестный ажурный воротник, периодически собственноручно перешиваемый ею с платья на платье, и проворно устремилась к кабинету Николаса по хорошо знакомым коридорам. Сол следовал параллельным курсом, то и дело нервозно одергивая пиджак и на ходу пытаясь что-то выудить из собственных рукавов. В приемной, уже украшенной по случаю гирляндами разноцветной мишуры, их ожидало фантастическое зрелище: Марша, принарядившаяся, к выходу в свет. Она вся искрилась и переливалась, словно райская птица (которую по непонятным причинам решили откормить и подать на праздничный стол), даже ее пегие волосы были политы мерзким гелем с блестками. Полин, окинула толстуху немилосердным взглядом. В другое время она с наслаждением позволила бы себе найти десять различий между Маршей и яйцом Фаберже, но сейчас ей было не до того.

— Вот и мы, Марша. Ты сегодня потрясающе выглядишь.

— Полин, наконец-то! Какие дивные кружева… Да… Ты умеешь одеваться нестандартно. Забирай свое приглашение.

Полин повертела в руках картонный прямоугольник, щедро покрытый золотым тиснением, и украдкой оглянулась. Сол, отойдя к дверям, изучал портрет бородатого старика. В конце концов, в данной ситуации кто угодно спрятал бы собственную гордость в карман. Наклонившись к столу, Полин еле слышно проговорила:

— А Николас не появлялся?

— Я же тебе сказала: он появится только на следующей неделе. — Марша тоже резко понизила голос.

— Но ты не можешь не знать, где он. Ты ведь его секретарь, ты отвечаешь на звонки. Пожалуйста, — Полин перешла на жалобный полушепот, — я тебя не выдам. И ничего не буду предпринимать. Просто я должна знать.

Марша, видимо, заколебалась. Значит, ей было чем поделиться. Значит, следовало без стеснения выложить карты на стол и пойти на добивание.

— Я тебя умоляю, Марша. В крайнем случае, скажу ему, что пытала тебя булавкой. Я столько всего передумала за эти два дня… Как я могу не волноваться, если человек, с которым я… постоянно общаюсь, внезапно исчез и отключил свой телефон? Где он?

Сверкнув накрашенными ногтями, Марша поправила очки и тоже покосилась на Сола, уже разглядывавшего другую фотографию.

— Я прекрасно понимаю твое состояние, но Николас категорически запретил мне говорить. Он меня убьет.

— Нет, пожалеет. Он слишком к тебе привязан. Ты его правая рука.

— Ну, хорошо… Скажешь, что узнала обо всем случайно, ладно? Он в больнице.

— Бог мой… Почему?

— Потому, что у него начался жуткий приступ желчно-каменной болезни. Это случилось позавчера, ближе к вечеру. Он с утра очень плохо себя чувствовал, но какими-то невероятными усилиями держался. А потом, видимо, боль стала совсем нестерпимой. Он вызвал меня после четырех, я вошла, а он ходит по кабинету, на щеках красные пятна… Понимаешь, Полин, при приступе люди не находят себе места, они не могут сидеть или лежать неподвижно. У моей мамы все проходило точно так же. Только ее еще подташнивало. В общем, он велел мне вызвать «скорую помощь» — самому ему трудно было говорить от боли. Ну и его увезли. Конечно, меня потрясло, что он даже в таком состоянии не забыл про тебя: оставил это приглашение и очень настойчиво попросил ничего не сообщать. Теперь я понимаю причины…

— В какую больницу его увезли?

— Клянусь всеми святыми, не знаю. Когда они уже уходили, Николас еле-еле вымолвил, что безоговорочно исчезнет до выходных. А в понедельник он должен позвонить, известить меня о своем состоянии и дать некоторые распоряжения…

Оглушенная, красочным рассказом Марши, Полин сделала два шага в сторону и медленно опустилась в одно из кресел для посетителей. А ведь Николас звонил ей позавчера утром. Осведомлялся, о ее самочувствии, хотя ему самому даже языком тяжело было шевелить! А она, стерва, еще осталась недовольна его тоном! У Полин защипало в носу. Сол, поневоле выслушавший, всю вторую часть диалога (становившегося по ходу все более и более громогласным), осторожно присел в соседнее кресло.

— Полли… Так это Андерсон? Твой мистер Икс?

Полин не смогла ответить, боясь расплакаться, и только кивнула. Милый, добрый, участливый Сол ласково потрепал ее по руке:

— Ну что ты, Полли… Желчный пузырь — это пустяк, не страшнее аппендицита. Николаса поставят на ноги за несколько дней. Брось… Что за обрывки ты сжимаешь?

Полин опустила глаза: приглашение на вечеринку было совершенно безотчетно изодрано ею в клочья. Она слепила из них влажный комок, кинула в корзину для бумаг и принялась очищать испачканные позолотой ладони.

— Вот, Сол, проблема и решилась. Могу ехать домой. Знаешь, я ведь сейчас искромсала приглашение Ника. Ясно тебе? Он хотел пойти со мной, а когда ему стало плохо, просто оставил эту картонку мне. Сделал корректный и благородный жест, хотя наверняка думал, что я, вертихвостка, еще кого-нибудь с собой притащу, раз уж он «уехал по делам». Вряд ли такие мысли способствуют улучшению состояния. Но он рассудил, что менеджер фирмы не имеет права забывать о своей сотруднице — пусть и временной. И я действительно нарядилась, поскакала вприпрыжку… Назло ему. А Ник лежит в больнице! Как меня после этого назвать, Сол?

Сол вздохнул и приобнял Полин за плечи.

— Пойдем, Полли. Что толку здесь сидеть и заниматься самобичеванием? Пойдем. Отвезу тебя домой, а потом поеду в «Харпо» — ну, немного опоздаю. Марша, я не прощаюсь, еще увидимся!

Уже у дверей Полин обернулась и с трудом вымучила улыбку:

— Спасибо, Марша. Клянусь, для Николаса ты останешься вне подозрений. До свидания, дорогая. И… счастливого Рождества!

По дороге к лифту, Полин постепенно возвращалась способность говорить обычным уверенным тоном.

— Сол, почему он велел ничего мне не рассказывать? Исчез, улетучился… К чему эта бессмысленная скрытность? Стесняется он меня, что ли, старый идиот?

— Он не хочет обнаруживать перед тобой свою слабость. Не хочет, чтобы ты видела его немощным, больным. И я его за это уважаю: это черта настоящего мужчины.

— Глупости! Нет, Сол, подумай: он еще отключил мобильник. Теперь мне придется его искать через медицинскую справочную сеть.

Внезапно остановившись, Сол хлопнул себя по лбу с такой силой, что звук удара отозвался в коридоре гулким эхом.

— У меня же записан телефон его сыночка!

Сол привычным жестом попытался залезть в карман, но его рука только без толку скользнула по краю пиджака, надетого вместо традиционного жилета.

— Ясно… Записная книжка осталась дома. Я перезвоню тебе попозже, Полли, и дам телефон этого парня. Завтра вы пообщаетесь, и твои страхи наверняка исчезнут. Пышке Марше следовало сразу все тебе рассказать. Может, она и хорошо вымуштрованная секретарша, но здравого смысла у нее нет ни на грош. Да и вкуса тоже. Надо же было додуматься: завесить дешевой серебряной мишурой такие стильные фотографии. Она бы еще фломастером их раскрасила, чтоб веселее было…

Автомобиль, невезучего Сола, пристроенный в углу запруженной стоянки, плотно зажали с обеих сторон: открыть двери и протиснуться внутрь оказалось не так уж просто. Исторгнув порцию проклятий, Сол плюхнулся за руль, извернулся на сто восемьдесят градусов и озабоченно уставился в заднее стекло.

— Надо выбираться. Сейчас поползем.

Полин тоже обернулась: на заднем сиденье было навалено такое количество всевозможных предметов, словно Сол, в лихорадочной спешке спасаясь от нашествия инопланетян, пытался вывезти в машине добрую часть своего имущества. Здесь нашлось место даже деревянной вешалке для костюмов. Сол, проследив за взглядом Полин, печально осмотрел бесформенную кучу. Вдруг он издал хрипловатый вопль, по-змеиному протянул длинную руку, и извлек из горы барахла продолговатый пакет.

— Ах, я рассеянный болван — все на свете забываю!.. Помнишь, как ты в октябре кидала листья в сквере? Я эти кадры уже месяц назад напечатал, и забыл напрочь. Мог бы снова увезти их домой… Бери, Полли, это тебе. По-моему, получилось.

Полин вытащила из пакета пачку разнокалиберных фотографий. Снимки в самом деле, получились классные: по земле стлался узор витиеватых теней, а вокруг ее словно невесомой фигуры, странно и замысловато освещенной солнцем, неудержимо вился буйный огненно-золотой вихрь. Но больше всего Полин понравились собственные глаза. Она вспомнила, что Сол снимал ее на следующий день после первой ночи с Николасом: упоительная новизна пережитых тогда ощущений будоражила до сих пор. Полин одним движением сдвинула фотографии. Она отчаянно хотела увидеть Николаса — больного, лишенного обычной импозантности, давшего слабину в своей неизменной прочности — не важно. Она просто хотела быть рядом с ним.

* * *

У Тома оказался приятный, хорошо поставленный голос, бесспорно напоминавший голос Николаса, только на пару тонов выше. В его манере внятно и четко произносить слова, словно катая каждое во рту, явственно чувствовалась актерская выучка. Сама же Полин запиналась и путалась, пытаясь деликатно объяснить Тому, кто она такая и чего хочет. Ситуация и впрямь была двусмысленной: узнав, что отец скрывает от любовницы свое местонахождение, этот юноша мог проявить солидарность с ним и уклониться от прямых ответов. Однако Том, оказавшийся сообразительным и любезным молодым человеком, быстро вник в суть событий и заявил: поступки папы не всегда поддаются логике, а лично он готов ответить на любые вопросы. Полин чуть не стало дурно, когда она услышала, что Николаса в четверг прооперировали, однако Том ее заверил: папе уже намного лучше, и его состояние постепенно нормализуется. В заключение Полин робко поинтересовалась, можно ли ей навестить Николаса. Том пару секунд помолчал, очевидно обдумывая, целесообразность последующего предложения, но затем все же сообщил: он собирается побывать у папы сегодня в четыре часа, и они могут встретиться в больничном холле.

Когда Полин положила трубку, в комнате материализовалась Кати, до того с любопытством подслушивавшая, из-за приоткрытой двери. Полин ждала очередных обид и недовольства, но Кати неожиданно сменила гнев на милость: она поняла из разговора, что сегодня ее мамочка познакомится с Томом, и теперь подпрыгивала, радостно хлопала в ладоши и даже выразила сочувствие бедному Николасу. Перед уходом Полин напомнила дочери об уже купленном автобусном билете до Стратфорда, велела ей собрать вещи и аккуратно сложить рядом с двумя приготовленными сумками. Кати, согласно кивнув, немедленно испарилась: Полин и не сомневалась, что ее невозможная дочь, несмотря на все напоминания и просьбы, не станет ничего делать, а просидит весь вечер перед экраном — одним из двух на выбор.

Войдя в запотевшие от мороза двери огромного медицинского центра, Полин сразу обнаружила Тома, вальяжно развалившегося на низком кожаном диванчике: он скучающе смотрел по сторонам и — поразительно! — точно так же, как его отец, барабанил двумя пальцами по собственной коленке. Правда, стиль его одежды никак не соответствовал стилю респектабельного Николаса — особенно потрясала фантастической расцветки куртка, вывернутая длинным, ярко раскрашенным мехом наружу. Полин, от такой не отказалась бы. Когда она приблизилась, Том, моментально стряхнув скуку со стопроцентно фотогеничного лица, встал и обвораживающе улыбнулся.

— Вот… Теперь я вижу, что вы сын Николаса. У вас одинаковые улыбки — гипнотические, сражающие наповал. Кстати, я Полин.

Он засмеялся:

— Ну, а я Том. Идемте, я здесь уже ориентируюсь. Вон там, слева, лифты.

По дороге Том, исподволь обшаривавший Полин исследующим взглядом, более подробно излагал события последних дней.

— Да уж, папа натерпелся. Его ведь привезли сюда в среду вечером. Врачи сначала думали, что смогут купировать приступ, держали его до утра под капельницей — не помогло. Потом они захотели лазером дробить камень, который то ли как-то неудачно повернулся, то ли что-то перегородил, — передумали. В итоге они пошли по самому простому пути: удалили желчный пузырь целиком.

— Как он все перенес?

— Нормально, сама операция не сложная. Папа сказал, она продолжалась минут двадцать, не больше. Он до операции очень мучился — ужасно жестокий был приступ… А потом стало легче. Не сразу, конечно, но все же…

— У него отдельная палата?

— Ну, как сказать… Вообще, палата на двоих, но она разделена посредине такой, знаете, непрозрачной пластиковой шторкой. Его сосед не виден и не слышен — можно считать, что папа лежит один.

— Его скоро выпишут?

— До Рождества, это точно. Может, во вторник. Нам сюда.

Перед самой палатой Том притормозил:

— Давайте я войду первым. Посмотрю, как он, скажу пару слов, а потом махну вам рукой. Обставим ваше появление по всем законам драматургии, пусть сработает эффект неожиданности.

— Том, а этот эффект не повредит вашему папе?

— Так это же будет приятная неожиданность. Я уверен, что на самом деле он хотел бы вас увидеть. Просто папу иногда переклинивает, и он начинает усердно действовать себе во вред. Вот он от вас спрятался, а теперь наверняка изводится сомнениями, правильно ли поступил. Но учтите, он ни за что в этом не признается. Папа всю жизнь пытается казаться таким твердым, таким сильным, словно он один, из стали отлит, а всех остальных слепили из… гримировочного воска. Но вообще-то сейчас ему довольно паршиво. А ваш визит должен его взбодрить.

— Ну, хорошо.

Распахивая дверь по сигналу Тома, Полин ощущала себя звездой телешоу, входящей в студию под аплодисменты заждавшейся публики. Эффект неожиданности проявился в полной мере: Полин еще никогда не видела у Николаса такого выражения лица, у него даже рот слегка приоткрылся. Дважды моргнув, он повернулся к Тому:

— Твоя работа?

— Что ты имеешь в виду? Разве ты не доволен? А твою реакцию, папа, я запомню. Классное непосредственное изумление — в чистом виде, без примесей…

— Лучше помолчи. Садись, Полин, что ты стоишь? Ох… Кажется, я вычислил всю цепочку. И я даже догадываюсь, кто был в ней первым звеном. Марша ведь не может хранить секреты больше суток. Еще странно, как она столько-то продержалась…

Полин села рядом с кроватью. Николас и впрямь выглядел неблестяще: под глазами залегли темные круги, лицо приобрело нездоровый, сероватый оттенок, оба запястья были туго перебинтованы.

— А чего же ты хотел, Ник? Ты исчез, пропал, растворился — телефоны молчат. И мне следовало принять это как должное? Ничего не предпринимать, как ты велел, и безмятежно ждать? Чего? Знаешь, какие мысли меня посещали? Почему ты не позвонил мне в среду, когда тебе стало хуже? Почему не попросил позвонить Маршу или Тома? Я немедленно приехала бы и сидела здесь, у твоей кровати!

— Мне ответить на все вопросы или можно выборочно? Прости, Полин, но за последние дни я немного отвык от твоего напора.

— Тебе не стыдно? Я все равно узнала бы правду — чуть раньше, чуть позже…

— Честно говоря, я уже думал, как буду перед тобой оправдываться. Просто, сперва я хотел выйти отсюда и слегка зализать раны.

— Ник, лишь присутствие твоего сына заставляет меня сдерживаться. Ты так ничего и не понял! Видишь исключительно то, что на поверхности. Думаешь, ты мне нужен, только здоровым? Кстати, как ты себя чувствуешь?

Николас покосился на Тома, слушавшего обоих с огромным интересом.

— Нормально, Полин. Вполне прилично.

Том закатил ослепительно голубые глаза.

— Я поработаю переводчиком. Папа чувствует себя просто великолепно — если, конечно, сравнивать его теперешнее состояние с состоянием в ночь со среды на четверг. Это был настоящий кошмар. Но он ни за что не будет жаловаться и красочно описывать свои мучения. Правда, папа?

— Заткнись, трепло.

Николас приткнул подушку к спинке кровати и сел, едва заметно поморщившись.

— Ты ходила на вечеринку, Полин?

— Когда я узнала про тебя, то разорвала приглашение. Но все равно: спасибо за заботу и от меня, и от Сола. Ник, мне совершенно нечего тебе рассказывать…

— Да неужто?! Вот новость…

— …Да, поэтому поговори с Томом, а я просто тихонько посижу рядом.

Том мгновенно воспользовался полученной монополией на ведение беседы:

— Папа, утром позвонила Анна и заговорила меня до полусмерти, объясняя, какой режим питания ты должен соблюдать еще месяц. Как будто я твой личный повар. Лучше не включай телефон. Если она доберется до тебя со своими советами, ты снова сляжешь.

Николас повернулся к Полин:

— Анна — моя сестра. Она врач.

— Потом она долго и нудно жаловалась на Эрика, который вместе со своей дамой сердца отправится на Рождество к ее родственникам в какой-то университетский городок. Анна доказывала мне — мне! — что Эрик достоин лучшего, он не должен был позволять этой заносчивой провинциалке впиваться в него мертвой хваткой и что она — Анна — ждет от их связи самого плохого.

— Эрик — ее сын. Мой племянник.

— И он примерно такой. — Том подхватил очки Николаса, лежавшие на низком столике, напялил их на нос, взлохматил волосы и удивительным образом преобразился: это был беспощадный шарж на погруженного в себя заумного интеллектуала немного не от мира сего. Полин восхищенно покачала головой. Николас помрачнел:

— Не надо. Эрик очень толковый, хорошо образованный и порядочный мальчик.

— Ты перечислил те достоинства, которые у меня отсутствуют?

— Присутствуют, присутствуют… Просто жаль, что он недооценен. Понимаешь? Эрик не реализует свой потенциал. Он из-за неуместной в его возрасте замкнутости и стеснительности постоянно обитает где-то на задворках большого творческого процесса.

— А помнишь, как он на премьере «На свету» опрокинул бокал с красным вином на платье Джесси? Хорошо еще, она сдержалась. Но дома она все высказала, что думает о моем слепом кузене, который ловок и грациозен, как обкурившийся слон.

— Томми, сколько можно издеваться над бедным болезненным парнем?

— Над ним теперь особо не поиздеваешься. Бедный болезненный парень классно устроился, заведя себе любовницу и телохранительницу в одном лице. Она же выше Эрика на полголовы! Если бы я стал выяснять с ним отношения из-за пролитого вина, она точно засветила бы мне в глаз. Редкий случай, когда я согласен с твоей сестрицей, папа. Эта рыжая великанша меня тоже не вдохновляет.

— Главное, чтобы она вдохновляла Эрика. Что Анна в него вцепилась? Пусть живет, с кем хочет, лишь бы был доволен.

— А тогда, на премьере, ты видел, папа, какими глазами эта девица на него смотрит? Как будто перед ней, по меньшей мере Брэд Питт…

Упоминание о Брэде Питте натолкнуло Полин на дельную мысль.

— Извини, Том, я тебя перебью. А то потом забуду. Знаешь, моя двенадцатилетняя дочка без ума от того сериала про вампиров, где ты снимался… Господи, я опять забыла название. Не важно. Можешь дать ей свой автограф?

Том искусно сделал вид, что подобные просьбы оставляют его абсолютно равнодушным.

— Конечно. Я еще могу написать что-нибудь нравоучительное. Ручка у меня есть… Пап, я вырву лист из твоего блокнота?

— Вырви. И постарайся написать не столько нравоучительно, сколько грамотно, — хмуро посоветовал Николас. — Не опозорься. Ты не представляешь, Полин, как выглядели его школьные тетради. Он делал ошибки в каждом слове.

— Милый семейный разговор, — негромко заметил Том, старательно корябая что-то на листке бумаги. — Наводящая тоску обстановка сразу стала почти домашней — не хватает только киски, играющей с клубком. Кстати, вы знаете, что будет, если скрестить кошку с собакой? Животное, которое гоняется само за собой… Готово. Как зовут твою дочь?

— Кати.

— Ага. Пишу: «Дорогой Кати». А тебя мне так и называть — Полин?

— Можешь называть меня Полли.

— Супер. Но тогда уж тетей Полли, коль скоро я Том.

— Поразительно, — раздельно произнес Николас, переводя взгляд с одного на другого, — оказывается, «Тома Сойера» ты все же читал. Хоть что-то.

— Я вообще человек-сюрприз… Папуля, я буду очень занят в ближайшие дни. Давай решим прямо сейчас: мне традиционно прибыть к тебе на Рождество? Ты пока не в самой лучшей форме. Тебя не утомит подготовка к празднику?

— Нет. Конечно, приезжай. Полин поможет мне готовить и накрывать на стол, декорирует окна веселенькими рисунками, кресла — красно-белыми чехлами, а дорожку к дому — светящимися ветками, которые, вероятно, воткнет прямо в снег. Я ничего не забыл? Думаю, елку нарядит тоже она: я вряд ли окажусь достаточно мобильным и предпочту тихо и мирно лежать на диване. Ты согласна, Полин?

— На любых условиях.

— А Джессика с тобой не приедет, Томми?

— Нет, она поедет к своему дядюшке в Эшфорд. Джесси хочет повозиться с его маленькой дочкой. Она уже закупила малышке кучу подарков: каких-то мягких кукол, пластмассовые фрукты, которые можно грызть, когда зубы режутся, нарядные платьица… Мы и тебе купили подарок. Можно я раскрою секрет заранее?

Впервые за этот час, — а возможно, и за последние дни — Николас от души засмеялся, правда, тут же охнул и схватился за бок. Полин испуганно потянулась к нему:

— Больно, Ник?

— Ничего, ничего… Смеяться пока не стоит, а то еще шов разойдется. Ну, раскрывай секрет, Том. И почему меня окружают такие феноменально говорливые люди?

— Болтуны не бывают злыми, папа, они открытые люди. А все злобные пакостники, — молчуны. Так вот, мы купили тебе классный фонарь для гостиной. Он сделан из дерева, по бокам резные украшения, а внутри стеклянный подсвечник, куда можно вставлять горящую свечку. Или кактус. Вещь — просто супер!

Николас продолжал улыбаться, но Полин видела, что ему все тяжелее сидеть, прислонившись к подушке. Она потянула Тома за рукав:

— Кажется, нам пора. Пусть папа полежит, отдохнет. Старайся побольше спать, Ник, и думай, только о хорошем. Я очень рада, что тебя увидела. И мне было так приятно познакомиться с твоим сыном! Приходи в себя, милый, главное — поскорее попасть домой. А там уж выздоровление пойдет полным ходом. Я скоро опять приеду, ладно?

Не дожидаясь ответа, Полин наклонилась, поцеловала Николаса в колючую запавшую щеку, а затем в уголок дрогнувших губ. Снимая со спинки стула шарф, она заметила, как Том украдкой показал отцу большой палец. Этот парень, несмотря на свою лицемерную профессию, оказался очень славным, общаться с ним действительно было приятно. Она обернулась и напоследок искательно заглянула Николасу в глаза. В ответном взгляде читалось нечто такое, что Полин почувствовала себя самой удачливой женщиной на свете.

* * *

Кати, осчастливленная полученным автографом Отто, и будущим знакомством с Фродо, не испытывала ни малейших сожалений по поводу своего отъезда. Она нагрузила в сумки кучу легкомысленных кофточек, юбочек и целую гору бижутерии, хотя Полин слезно умоляла ее взять побольше свитеров, и вязаных носков. Кати резонно возразила, что не желает разгуливать перед молодым человеком в вязаных носках и что ее дорогая мама тоже предпочитает красоваться перед мужчинами в обольстительных нарядах, подчеркивающих ее красоту, а не превращающих ее в больную старуху. Обо всем этом Полин полушепотом рассказывала Николасу в понедельник, сидя рядом с ним на высокой кушетке. Она приехала довольно поздно: в коридоре было отключено верхнее освещение, из круглых настенных ламп лился неяркий, чуть фантастический, голубоватый свет.

— В общем, вчера она укатила, — со вздохом закончила Полин свой рассказ. — Знаешь, после каникул Кати намеревалась с тобой познакомиться.

— Давно пора… Хорошо, что твои волосы снова отросли. — Николас легонько потянул ее за закрученный локон. — Так мне больше нравится. Мой шурин-острослов характеризует длинноволосых женщин коротко: «Есть, что разметать по подушке».

Полин тихо засмеялась и кокетливо уложила на место выбившуюся прядь. Сегодня Николас выглядел гораздо лучше: он уже довольно бодро двигался, не морщился и не держался за разрезанный бок. Лицо, казавшееся позавчера зеленовато-серым, заметно порозовело, а жуткие полукружья под глазами посветлели. Правда, запястья все еще были забинтованы, из-под бинтов виднелись тонкие полоски пластыря. Полин покрутила его руку.

— Когда это снимут, Ник?

— Скоро, наверное. Меня так искололи — пальцами больно шевельнуть, особенно большим. Даже ручку трудно удержать. Представь: я буду ставить резолюции на важных документах, а потом мои кривые уродливые подписи сочтут поддельными.

— Ничего, потихоньку восстановим твои пальцы — они же настоящее сокровище. Давай, я их разомну… А когда тебя отсюда выпустят?

— Обещают в среду, послезавтра.

— Это же чудесно! До Рождества останется два дня, и мы все успеем приготовить.

— Да… Мы все успеем, если ты постоянно будешь со мной. Я имею в виду не только ближайшие дни… Но и более отдаленную перспективу… Понимаешь?

Смутная надежда рано или поздно услышать эти слова, уже давно почти переросла в уверенность, вот только Полин не думала, что услышит их здесь, в больничном коридоре, от сидящего в пижаме и халате Николаса, забинтованная рука которого бессильно лежала у нее на коленях. Но это по-прежнему был он, и ее по-прежнему сводили с ума его странно посаженные светлые глаза и изумительные, сейчас слегка запекшиеся губы. Полин захотела прижаться к нему, но побоялась задеть шов, стиснуть руку в ладонях, — но бедная кисть Николаса и без того была измучена уколами. Оставалось лишь благодарно погладить его по спине и смиренно позволить себя обнять.

— Полин, я немолодой, не очень здоровый и не очень легкий в общении человек. Ты уверена, что хочешь этого?

— Ник, тебе известно о существовании логики? Вначале ты предлагаешь мне проделать некое действие, а затем немедленно объясняешь, почему проделывать его опасно. Я скажу, чего хочу. Знаешь, когда люди общаются в таком дискретном режиме — раз-два в неделю, их отношения рано или поздно начинают истончаться, как старая ткань. Выглядит вполне прилично, а потянешь — и в клочья. Или можно сказать так: со временем от этих отношений остается только скорлупа, пустая оболочка без намека на какое-либо содержимое. Я не хочу, чтобы ты от меня медленно, незаметно, пусть в течение лет, но все-таки неотвратимо отползал. Я хочу зацементировать то, что уже есть между нами. И обустраиваться на этом цементе, как на фундаменте. А чего хочешь ты?

— Да того же самого: удержать тебя. Я тоже страшусь твоего отдаления. Видишь ли, уже двадцать лет круг родных мне людей очень узок. И неизменен. Он уменьшился только шесть лет назад, когда не стало моей мамы. Скажу честно: ни одну из тех, даже вполне милых, женщин, с которыми я был близок за эти годы, я не собирался впускать в наш круг. У меня и мыслей таких не возникало. И еще: сначала я думал, что с тобой все сложится по той же схеме. Ситуация стала меняться, когда, я уехал в Европу. Я довольно быстро поймал себя на том, что постоянно мысленно с тобой разговариваю. А когда я набирал твой номер, у меня учащался пульс — такого со мной не случалось очень давно. Я слушал твой голос и словно погружался в теплое молоко, я смотрел на женщин на улицах и сравнивал их с тобой — всегда в твою пользу. Уж ноги у них точно были хуже. Да и вообще, всем им чего-то не хватало, а тебе, как я постепенно убеждался, хватало всего. Ты начала просачиваться в мой святой круг заочно. Понимаешь? Я даже слегка испугался. Поэтому когда я вернулся, я еще несколько дней отказывал себе в нашей встрече, хотя очень ее ждал. Пойми, я пытался, но не мог определиться с собственными ощущениями, намерениями. Потом я привез тебя к себе домой… Я сразу почувствовал: ты не стала в его стенах чужеродным элементом. Ты ходила по комнатам, разглядывала и трогала разные предметы, и меня это не раздражало. Если бы ты попросила дать тебе в руки какую-нибудь неприкосновенную безделушку, свято хранимую в шкафу десятки лет, клянусь, я бы не отказал. Да, ты подарила мне лобивию. Смешно, но это стало еще одним определяющим моментом… За те полтора дня ты настолько органично вписалась в мое существование, что мои неотчетливые устремления начали проясняться. А когда я, наконец, понял, что испытываю и чего действительно хочу, мне сразу стало легко: я ощутил безмятежный душевный покой. И вдруг, через несколько дней, произошла та сцена в моем кабинете, когда ты сказала так уверенно, так обреченно: «Я знаю, ты ко мне равнодушен». У меня в голове все перемешалось. Сначала я подумал о том, насколько далеко зашел в своем желании не проявлять излишних эмоций, если ты настолько убежденно говоришь о моей холодности. Но с другой стороны, я понял и другое: какова же должна быть степень твоей привязанности ко мне, если ты, полагая ее односторонней, сознательно соглашаешься на такое положение вещей? Если ты, считая меня равнодушным, продолжаешь… любить меня? Ну вот, я произнес запретное слово.

Николас втянул носом воздух и вновь, как и тогда, стал с силой тереть подбородок. Полин боялась шевельнуться: цена его откровений была слишком высока.

— А теперь еще моя болезнь… Полин, не обижайся на мое идиотское поведение, пойми: я с таким удовольствием предвкушал, как мы пойдем на этот вечер, как ты нарядишься, как все разинут рты при твоем появлении, а я буду ощущать себя безраздельным владельцем этой красоты. И вдруг все рушится: на меня наваливается дикая боль, от которой нет спасения, я перестаю соображать от жара, и удерживаю в сознании единственную мысль: только бы меня не вывернуло наизнанку прямо здесь, а еще хуже — на глазах у собственной секретарши. Когда я на секунду представил, что и ты можешь увидеть меня такого… Ты — нежная, воздушная, как лесной эльф… Я не знаю, каким чудом заставил себя говорить, я общался с Маршей, словно во сне.

— Я могу видеть тебя любого. В любом виде ты — это ты, мой неповторимый Ник.

— В тот момент я понимал только одно: мне следует поглубже, зарыться в какую-нибудь нору, поджать хвост и скрыться от всего белого света. А после суток этого кошмара, когда я наконец, пришел в себя, я подумал: хоть бы ты погладила меня по лбу своей прохладной ручкой… И судьба надо мной сжалилась: кто бы мог подумать, что Томми прочтет мои мысли на расстоянии.

— У тебя замечательный сын. Он мне очень понравился.

— Да… Он легкомысленный, он феноменальный дамский угодник, но он добрый и славный мальчик. Актерство не портит самой его сущности. Возможно, поэтому подружка Тома и терпит его бесконечные выходки. Хотя… Ты же слышала, Полин: она едет на Рождество к родственникам нянчиться с малюткой. Она наверняка хочет своего ребенка, — ей ведь уже за тридцать. А разве она может себе это позволить? Ну, какой из Томми отец? Она его любит, и будет терпеть — я надеюсь — еще долго, но чем все это кончится? Он сам еще ребенок… Знаешь, когда я в четверг очнулся после наркоза, Том сидел, съежившись, в углу и смотрел на меня с таким же испуганным выражением лица, какое бывало у него в детстве, когда он выкидывал какой-нибудь очередной номер и ждал моей реакции. О господи… Как же это было давно…

— Ник… Расскажи мне о матери Тома.

— Ну что рассказать? Она была легкой, веселой, невероятно красивой. Том — точная ее копия, один в один… Просто однажды я сел в автобусе рядом с удивительно привлекательной блондинкой. Она читала какую-то книгу, и я тоже стал читать, глядя через ее плечо. Но она слишком быстро переворачивала страницы, и я попросил ее читать помедленнее. Она посмотрела на меня своими голубыми глазами, улыбнулась, и… все. Я пропал. В то время, у Ким хватало поклонников, я занял вакансию задушевного приятеля: мы гуляли, обсуждали модные романы, ее личную жизнь. Когда я ни с того ни с сего вдруг сделал ей предложение, я не сомневался, что она откажет. Сам не понимаю, почему Ким согласилась, — наверное, от неожиданности. А я, ее боготворил. Наш брак отнюдь не был безоблачным, только я не хотел ничего другого. Знаешь, Полин, Бог милосерден: он стер из моей памяти подробности. Я помню ее глаза, смех, но начисто не помню ощущений. Ничего не помню, кроме отдельных слов, зрительных фрагментов… Мы прожили шесть лет. А потом все и случилось. Ким было тридцать пять, это нелепо и несправедливо. Ну вот. Я остался с трехлетним Томом, и мне предстояло жить дальше. А я не знал как. Дело даже не в том, что я не знал, как кормить Тома и укладывать его спать, хотя это тоже имело место, я просто не мог думать, не чувствовал вкуса еды, не различал запахов… Я словно погрузился в свинцовый туман.

— Я не видела в твоем доме ни одной ее фотографии.

— Они есть, их целые альбомы. Вначале я от них не отрывался — смотрел, смотрел… Ночью закрывал глаза, и они мне снились. Не живая, Ким, а ее фотографии. И я спрятал эти альбомы подальше… Какое-то время Том спрашивал, где мама, а затем перестал. Я смотрел на него, Полин, и меня разрывали самые противоречивые чувства: я обожал Томми, но постоянно видеть лицо Ким было нестерпимо. Года полтора я пребывал в абсолютно невменяемом состоянии, даже вспомнить жутко. А потом… Как-то вечером Том раскапризничался. Ныл и ныл, не захотел ужинать, швырнул ложку в стену. А я находился на пределе, казалось, еще чуть-чуть, и я подожгу дом, застрелю соседей… В общем, я не выдержал: стащил его за шиворот со стула и пару раз от души наподдал — так, что он кубарем полетел на пол и врезался в ножку стола. Он, конечно, разрыдался, еле поднялся на ноги и убежал к себе. Десять минут я стоически слушал его завывания, изводясь от жалости, потом все резко стихло — словно его выключили. Я зашел в комнату и увидел, что Том одетый лежит на кровати и крепко спит. Такого с ним никогда не случалось, он плохо засыпал. Я потрогал его щеку, а она горела огнем. И он так дышал — натужно, с присвистом… Полин, ты знаешь, как сходят с ума от страха? В тот момент я решил, что некто или нечто хочет отнять у меня последнее — ребенка. А я еще его ударил! Я от ужаса не мог пошевелиться, в голове запылал какой-то костер. Я сумел только доползти до телефона и позвонить сестре — она же педиатр. Надо отдать Анне должное: несмотря на поздний час, она примчалась моментально. Она крутила Тома, вертела, слушала, простукивала и наконец, очень спокойно произнесла сакраментальную фразу: «Все дети болеют, но это еще не конец света». Вообще, Анна оказалась замечательным психоаналитиком. Она сидела со мной до утра и говорила, говорила… Именно после того ночного разговора я постепенно и начал выходить из своего замутненного состояния. А потом все улеглось, почти забылось… Жизнь пошла своим чередом. Полин, слушавшая Николаса, почти час, теперь испытывала настоящее потрясение. Ей и в голову не приходило, что однажды наступит момент, когда плотина его ироничного немногословия внезапно прорвется, и все пережитые чувства, оказавшиеся такими беспощадными по своей силе, облачатся в слова и хлынут наружу.

— Ник, дорогой… Я такая скверная. Три месяца болтала только о собственной персоне, морочила тебе голову всякими пустячными глупостями, не закрывая рта… Я не представляла… Я даже не пыталась узнать и понять тебя до конца! А ты выбрал для жизни единственно правильный стиль поведения — скрыл, свою уязвимость под толстым-толстым слоем сдержанности, которую сам и взлелеял. Как я могла упрекать тебя в этом?!

— Ты не скверная, а слишком восприимчивая. Я разоткровенничался, ты, бедняжка, разнервничалась… Перестань — все это было слишком давно, в другой реальности.

— Я вспомнила… Когда ты звонил из Милана, то сказал, что нельзя пересказывать самые драматические события своей жизни, потому что другим они покажутся банальными и приторными. А еще ты сказал: не стоит описывать вслух пережитые эмоции. Теперь я понимаю, почему ты так сказал. Теперь я многое понимаю… Но я бесконечно благодарна тебе за откровенность.

— А я благодарен тебе за то, что ты разорвала приглашение на вечеринку. Это известие меня сильно приободрило.

— А ты сказал правду — неужели у всех жительниц Германии и Италии ноги хуже, чем у меня?

— Даже сравнивать нечего.

— И если я попрошу передвинуть кресло в гостиной поближе к окну, ты это сделаешь?

— Скрепя сердце сделаю.

— Милый, как ты терпишь мою несносную болтливость?

— Это неотъемлемая часть твоей сущности — а я воспринимаю тебя в совокупности всех деталей и не намерен разрушать целостное… Конечно, если мы начнем жить вместе, откуда ни возьмись, появятся сотни острых углов, мы еще очень долго будем притираться друг к другу…

— Притираться к тебе, Ник, я готова сколь угодно долго. Я недавно прочла один роман, где поднималась та же тема: его герой объяснял, почему некоторые пары изначально идеально подходят друг другу, а некоторые никак не могут стесать те самые острые углы, мешающие их полноценному благополучию. По его теории…

В коридоре послышался шум и обрывки разговора. Мимо привидениями скользнули две негромко болтающие медсестры: одна везла капельницу, колесики которой шуршали, словно по полу ползло семейство выбравшихся на охоту змей. Проводив капельницу неприязненным взглядом, Николас вновь повернулся к умолкшей Полин:

— Помнишь, тогда, в моем кабинете, я сказал, что не могу быть равнодушен к женщине, выказывающей мне такое расположение? Сегодня я долго вещал о степени твоей привязанности ко мне. Я с отвратительной самонадеянностью разглагольствовал об этом, как о должном. А ты слушала и тактично оставляла свои мысли при себе. Еще я смутно и путано говорил о своих стремлениях, соображениях, желаниях, ощущениях… Но я, как последний идиот, ни разу не сказал ясно и прямо: ты безмерно дорога мне, Полин. Если я твое осеннее наваждение, то ты — моя последняя осенняя любовь. Я хочу, чтобы ты оставалась со мной… до конца. И я готов сделать все, чтобы ты была со мной счастлива.

Николас потянулся и решительно прижался к ее губам. Полин показалось, что столь категоричным поцелуем он, как печатью, скрепляет только что сказанные слова, придавая им статус завизированного договора. Основательность этого человека — даже объясняющегося в любви — была просто непоколебимой!

— Не целуй меня, я таю… Что ж, у меня нет возражений по существу вопроса. А вы, мистер Андерсон, хотите оговорить заранее какие-нибудь особые условия?

— Пожалуй, да. Полин, я действительно готов выполнять любые твои прихоти. Но в будущем — ради сохранения моего душевного здоровья — каждую занимательную историю, которую ты соберешься мне поведать, ты изначально будешь сокращать на десять — пятнадцать процентов. И на этом я настаиваю, как заказчик.

Солнцепоклонник

Он не думал, что так получится, и, честно говоря, не очень хотел, чтобы так получилось. Но все произошло само собой — не вполне помимо его воли, а скорее параллельно ей. Впервые Курт увидел эту девушку в университетском кафе во время традиционной предрождественской научной конференции, которая на сей раз, проходила в Эшфорде. Она сидела за столиком одна, пила томатный сок, по-детски окуная короткий носик в стакан, и сосредоточенно изучала разложенные перед ней бумаги. В глаза сразу бросалась ее прическа: девушка была очень коротко пострижена, но невероятно пышные, выкрашенные в ярко-желтый цвет волосы не лежали, а стояли торчком, словно клоунский парик, образовывая вокруг лица подобие светящегося шара. Тогда Курт впервые подумал: кого же и называть солнышком, как не такую оригинальную девушку? Допив свой сок, она аккуратно сложила все листы в папку, поднялась и слегка вразвалочку направилась к выходу. Она оказалась довольно коренастенькой и несколько коротконогой (джинсы сзади волочились по полу), но общего благоприятного впечатления это не портило.

Курт проводил ее взглядом, проанализировал сумму полученных впечатлений и пришел к выводу, что в этой девушке, безусловно, есть нечто притягательное, не подвёрстывающееся, однако, под определение «миленькая». Миленькая — это Дорис, жена Алана Блайта, его шефа. Сам Курт появился в Эшфордском университете два с половиной года назад, когда Алан только-только возглавил одну из лабораторий на отделении биоорганической химии биологического факультета (до него эту должность в течение долгих лет занимала знаменитая Марджори Кидд, чье имя практически стало легендой). В семьдесят три года миссис Кидд решила оставить административную работу, но научную и преподавательскую деятельность не бросила. Будучи невероятно энергичной (а также — как выяснилось — жизнерадостной и кокетливой) дамой, она появлялась на факультете почти каждый день, дабы щедро рассыпать вороха остроумных колких высказываний, которые незамедлительно входили в местный золотой фонд и становились крылатыми. Собственно, она, знавшая истинную цену всем специалистам по своей тематике и обладавшая тонким нюхом на тех, кто способен «выстрелить» в будущем, и оказала протекцию Курту, едва лишь в лаборатории появилась стоящая вакансия.

Поначалу Курт, прозябавший в одном из благополучно хиреющих университетов, впал в состояние эйфории: у него наконец-то появился шанс заявить о себе. Но первое общение с новым руководителем (которого он до той поры знал лишь по научным публикациям) его слегка напугало: Алан оказался мрачным, мало располагающим к себе типом с длинным перебитым носом и глазами настолько черными, что радужка сливалась со зрачком. При одном взгляде на него в памяти поневоле всплывали смутные образы героев фильма «Восставшие из ада V: Месть, проклятых». Курт искренне изумился, заметив на пальце Алана обручальное кольцо (человек с такой внешностью по определению должен был либо предавать женщин анафеме, либо, напротив, совершать с ними изуверские дьявольские обряды). Однако еще больше он изумился, впервые увидев работавшую здесь же жену Алана — аппетитную миниатюрную киску с чувственными губками, и вихляющей походкой. Трудно было представить вместе людей более несхожих: Амур явно увлекался внутривидовой гибридизацией в то время, когда решил выстрелить в сердца этих двоих. Дорис Блайт вообще относилась к породе тех женщин, которых хотелось сразу же ухватить за мягкое место. Не удержавшись, Курт поделился своими соображениями с ненавязчиво опекавшей его миссис Кидд, невероятное обаяние которой попросту не позволяло замыкать перед ней душу. Та поманила к себе Курта сухоньким пальчиком и, когда он наклонился, негромко проговорила ему на ухо:

— Я бы настоятельно советовала вам, голубчик, придержать свое желание при себе. Предки Алана по материнской линии — ирокезы. Вы слышали о печально знаменитой резне, которую они устроили в 1649 году в обители Святой Марии? Так вот, если вам вдруг придет фантазия ухватить супругу Алана за попку, вряд ли он станет противиться голосу крови. В лучшем случае он просто снимет с вас скальп. И это даже не вполне шутка — уж я-то его знаю.

Сентенция миссис Кидд многое объясняла. Во всяком случае, Курт больше не удивлялся неожиданным вспышкам яростного сарказма, периодически взрывавшим обычную угрюмую непроницаемость Алана. Общительный и контактный, Курт всегда очень легко сходился с людьми, но сойтись покороче с Аланом представлялось ему утопией — с таким же успехом можно было пытаться коротко сойтись с спектрофотометром или термостатом. Впрочем, в самом начале работы в Эшфорде он все же предпринял одну попытку — больше из спортивного интереса.

— Вы знаете, Алан, в первой четверти XX века был такой американский актер Джон Бэрримор. Он считался одним из крупнейших театральных трагиков, играл Гамлета, Ричарда III… Но Бэрримор — это псевдоним, его настоящая фамилия — Блайт. Он, случайно, не ваш родственник?

Курт благоразумно удержал при себе ту информацию, что Джон Бэрримор еще и снимался в самых первых триллерах, так как обладал характерной «злодейской» внешностью, — именно поэтому мысль о родстве двоих Блайтов показалась Курту вполне логичной. Алан просверлил его своими угольными глазами.

— Я знаю только Дрю Бэрримор. Мои родственники никогда не играли на сцене.

Другой реакции Курт и не ожидал. Да, собственно, черт с ней, с четой Блайтов, — просто сама обстановка на факультете — излишне академическая и патриархальная — его поначалу изрядно угнетала. Новые коллеги держались чересчур чинно, не спешили признать вновь прибывшего своим, а здешние бесцветные и потертые дамы выглядели сверх всякой меры невыразительно — за исключением огненноволосой Дорис, но к ней не стоило приближаться и на пушечный выстрел.

Весь первый год Курт откровенно мучился: ему было тоскливо и одиноко. Исключительно от уныния он свел близкое знакомство с молодой парикмахершей — его подкупила ее литая спортивная фигура (как выяснилось, она в свое время занималась бегом с барьерами), но растянуть эту связь надолго не смог. Не склонная к умным беседам барышня признавала только одну тему для разговоров: она постоянно жаловалась на своего вечно отсутствующего и мало зарабатывающего мужа (Курт так и не уловил, кем он работает), тяготела к быстрому и неприхотливому сексу, да еще курила дешевенькие сигареты. В итоге Курт предпочел ретироваться и вновь передоверить парикмахершу заботам законного супруга.

К счастью, окончательно разочароваться в Эшфорде Курт не успел: к весне все начало становиться на свои места. Благодаря легкому характеру, отсутствию излишней амбициозности, а также принципиальному нежеланию встревать в профессиональные дрязги, Курт потихоньку стал завоевывать симпатии коллег. А в начале второго учебного года его уже считали своим в доску, да и он, понемногу освоившись, уже обдумывал более качественные варианты досуга — как выяснилось, далеко не все представительницы преподавательского состава перешагнули сорокапятилетний рубеж. Конечно, красавиц со страниц глянцевых журналов здесь искать не стоило, но к иным, присмотревшись, можно было привыкнуть, а затем они и вовсе начинали казаться вполне привлекательными.

Чудесным сентябрьским утром Курт, столкнувшись на лестнице с Дорис, принялся весело болтать с ней о всяких пустяках — к этому моменту он уже разобрался, что на деле она отнюдь не легковесная глупышка (которую не без успеха изображает), а расчетливая умница и к тому же неплохой специалист. Вдруг всегда свежее личико Дорис позеленело, она судорожно ухватилась за перила и стала оседать на ступеньки. Не на шутку перепугавшись, Курт подхватил обмякшую Дорис, не дав ей упасть, кое-как дотащил до пустующей лаборатории, усадил прямо на пол, после недолгого колебания расстегнул на ней бюстгальтер и сунул под нос бутылочку с раствором аммиака, извлеченную из ближайшего стеклянного шкафа. Только после всех этих манипуляций он набрал номер Алана. Тот примчался через минуту, приземлился рядом с уже немного порозовевшей женой и исступленным шепотом начал уговаривать ее отправиться домой. Дорис так же чуть слышно, но не менее эмоционально возражала, уверяя, что она вполне пришла в себя и дома ей делать нечего.

Курт счел некорректным слушать их препирательства и вышел в коридор. Вообще, со временем он проникся симпатией к этой парочке, хотя их невозможно было воспринимать без толики иронии. Каждый из супругов по отдельности являлся толковым, здравомыслящим собеседником (к научным изысканиям Алана Курт испытывал искреннее уважение, граничащее с пиететом), но вместе они порой вели себя словно малые дети. Они неистово ссорились, по нескольку дней не разговаривали, ходили злые, надутые и нарочито садились в кафе за разные столики, потом внезапно мирились — о подробностях процесса примирения оставалось только догадываться. Курт даже завидовал непосредственности и бурности их отношений.

Вскоре Дорис, уже твердо держась на ногах, вышла из лаборатории, нежно поблагодарила Курта, подержав его пальцы в своих теплых ладонях, и отправилась восвояси. Вслед за ней появился Алан. Взглянув на его угрюмую физиономию, Курт не в первый раз задался вопросом (сейчас несвоевременным): может ли хоть что-то рассмешить этого человека так, чтобы он захохотал во все горло? Алан подошел поближе:

— Спасибо, я вам очень благодарен.

— Ну что вы. Плохо, что это произошло именно на лестнице. Я ведь очутился рядом совершенно случайно.

— Да, черт… Лестница — опасное место…

Интересно, подумал Курт, что сказал бы вечно терзаемый ревностью шеф, узнай он о расстегнутом лифчике? Алан немного помялся:

— Понимаете, она ждет ребенка. Иногда ей бывает нехорошо. Особенно по утрам.

— А-а… Честно говоря, я так и понял. Вполне естественная причина для обморока.

Разговор протекал несколько вымученно. Но, похоже, Алан считал необходимым объяснить причину недомогания жены, коль скоро Курт стал свидетелем этого недомогания. Оба выдержали еще одну томительную паузу. Продолжение беседы оказалось неожиданным.

— А у вас, Курт, есть дети?

Мысль о детях Курта не просто пугала, а приводила в состояние животного ужаса. Именно по этой причине он пять лет назад расстался с женой, у которой были слишком сильны инстинкты наседки. Их понятия о нормальной семейной жизни не совпадали. Но излагать свои соображения на сей счет будущему счастливому отцу, не стоило.

— Пока нет.

— Да… Очень страшно, знаете ли. Не приведи бог, если что-то случится… Мне сорок шесть лет, и для меня это первый ребенок. Не в том смысле, что я собираюсь и дальше плодиться и размножаться, а в том, что никогда раньше…

— Я понял. А мне тридцать четыре, я еще не тороплюсь обзаводиться потомством. Поводов для волнения нет, Алан. Все будет нормально, уверяю вас.

— Спасибо, спасибо…

После внезапного обморока Дорис и последовавшего за ним минутного разговора с Аланом Курт неожиданно для себя стал стремительно сближаться с Блайтами, хотя впоследствии повод для зарождения их приятельства сам собой забылся. Курт и глазом не успел моргнуть, как Дорис возвела его в ранг закадычного друга — причем в их отношениях не было даже отдаленного намека на эротизм, что Алан наверняка прочувствовал (вероятно, в состоянии беременности жена давала ему меньше поводов для ревности) и не чинил им препятствий. А вот при контактах с самим Аланом Курт поначалу никак не мог забыть о разнице в их служебном положении: этот внутренний барьер мешал ему общаться с шефом на равных.

Спустя три месяца Алан предложил Курту приступить к совместному написанию монографии. Молчаливо восторжествовав, Курт понял: его наконец, оценили по достоинству. Теперь он довольно часто стал заходить к Блайтам домой — ему нравилось здесь бывать. Про себя он, не чуждый романтического мироощущения, называл их жилище обиталищем горного тролля и феи цветов. Однажды, когда они с Аланом ожесточенно спорили о каких-то малосущественных деталях будущей книги, заметно округлившаяся Дорис, превратившаяся в маленький шарик на ножках, вдруг всецело приняла сторону Курта. Алан разъярился, но Дорис умело подавила конфликт в зародыше и даже вынудила мужа признать свою неправоту: похоже, эта женщина могла даже тигра заставить жрать солому. В качестве компенсации она нежно поцеловала Алана в щеку, потерлась об нее точеным носиком и мурлыкающе поинтересовалась:

— Старый перечник, ну почему я так в тебя влюблена?

Моментально размякший Алан пожал плечами и отрывисто бросил:

— Химия!

Курт решил запомнить этот ответ и непременно воспользоваться им в будущем.

В начале апреля в университетском госпитале Дорис родила девочку. На следующий день коллеги, всучив несколько ошеломленному Алану огромного плюшевого медведя, принялись рассыпаться в поздравлениях. Женская часть поздравлявших пронзительно щебетала и задавала десятки непременных в таких случаях вопросов о новоявленной миру крошке Алисии. Когда их пыл слегка угас, Алан усадил медведя на свой стол и нерешительно сообщил уже по собственной инициативе:

— Я минут десять держал ее на руках. Она очень серьезная. Я думал, младенцы либо спят, либо орут, но она не спала и не плакала. Она спокойно на меня смотрела. У нее черные густые волосы. Все говорят, что она на меня похожа…

«Бедная девочка», — мысленно подытожил Курт и вышел из лаборатории, не желая больше участвовать в этом коллективном безумстве вполне нормальных (в другие моменты) людей, язычески воспевающих чудо деторождения. Спустя еще полгода вышла весьма мило изданная монография, и Курт почувствовал себя вполне состоявшейся в науке личностью. Этому ощущению поспособствовало и то обстоятельство, что в декабре Алан именно его делегировал на предрождественскую конференцию. Ехать, правда, никуда не пришлось, но выслушивать по полдня заунывные речи коллег, предстояло именно Курту. Впрочем, его это даже вдохновило: он еще не успел пресытиться подобными мероприятиями и испытывал эмоциональный подъем, связанный с тщательно скрываемым за самоиронией, но осязаемым и благостным чувством собственной значимости.

…Пристроившись на подоконнике, Курт — больше для практики — любезничал с одной из прибывших на конференцию ученых дамочек, похожей на засохший и запылившийся позавчерашний сандвич с сыром. Неожиданно он углядел, в конце коридора уже знакомую желтую головку солнцеподобной девушки, пару часов назад сидевшей в кафе. Неторопливо приблизившись, девушка заняла позицию неподалеку, выжидая паузы в разговоре. Курт выразительно указал на нее глазами, и его собеседница обернулась:

— А, Лора, милая! Ты что-то хотела мне сказать?

— Я распечатала третий экземпляр, как вы просили. Еще сорок восемь страниц. На меня здесь уже косо смотрят: похоже, я за день израсходовала эшфордский годичный запас бумаги.

Дама засмеялась — сама она, вероятно, считала, что ее визгливое хихиканье напоминает звон колокольчика.

— Курт, познакомься. Это Лора Драгич, моя аспирантка и… в полной мере ассистентка. Будущее светило науки, судя по амбициям. В последнее время мы работаем в настолько тесной связи, что стали неразлучны, как сиамские близнецы. Видишь, даже сюда я не смогла приехать без Лоры. А для нее это неплохая дополнительная практика.

Лора подошла еще ближе. Она смотрела на Курта так же невозмутимо и пытливо, как на бумаги, которые изучала в кафе, — не кокетничая, не улыбаясь и даже не пытаясь произвести впечатление. Курт мгновенно дал ей ключевую характеристику: самодостаточная «вещь в себе».

— Вы Курт Холлварт? Блайт и Холлварт: «Колориметрические методы количественного определения содержания кортикостероидов в биологических жидкостях»?

Курт, не слезая с подоконника, шутливо поклонился:

— Каюсь, это мое сочинение. Точнее, наше. А вы уже успели с ним ознакомиться? Ничего не могу сказать: оперативно. Книга вышла всего три месяца назад.

— А я до этого еще три месяца ждала, пока она выйдет. Моя специализация — клиническая лабораторная диагностика, для меня ваша книга — великое подспорье.

— Приятно слышать. Хотите, я презентую вам экземпляр с дарственной надписью?

Пару секунд Лора недоверчиво смотрела на Курта, словно сомневаясь в честности его намерений. Курт и сам знал, что его слегка насмешливая, гротескно серьезная манера разговаривать, не позволяющая понять, искренен он или откровенно подтрунивает над собеседником, многих раздражает, но ничего не мог с собой поделать — он выработал подобный стиль общения еще в студенческие годы. Наконец Лора дернула плечами:

— Приму ваш подарок с удовольствием.

Обменявшись взглядами с патронессой (у старшей в глазах мелькнуло заносчивое раздражение, у младшей очевидное чувство собственного превосходства). Лора развернулась, направилась прочь по коридору и вскоре смешалась с толпой студентов.

* * *

На следующий день Курт, сам того не желая, ввязался в длинный пустой разговор с прикатившим в Эшфорд бывшим университетским приятелем. Они долго обсуждали, свежую журнальную статью, написанную их общим знакомым, и вдруг Курт ляпнул, что у него есть несколько распечаток этой статьи. Приятель, которому в преддверии очередного доклада срочно потребовалось ее перечитать, слезно попросил принести одну ему. Курт проклял свой длинный язык, но отказываться было неудобно, и он понесся домой за статьей, рассчитывая вернуться не позднее чем через полчаса.

Обратно он шел уже не так резво, наслаждаясь великолепной морозной погодой и щурясь от слепящего снега, словно намазанного толстым слоем солнца. До Рождества оставалось всего два дня, предчувствие праздника так и витало в воздухе. Похоже, это ощущал не он один: около главного входа Курт остановился и стал наблюдать за неистовой игрой в снежки, которой развлекали себя великовозрастные студенты, вопившие, и визжавшие, точно трехлетки на прогулке.

— Завидуете?

Курт обернулся. Лоре очень шли пурпурная шапочка и того же цвета шарф, казавшиеся еще ярче благодаря интенсивному цветовому контрасту с объемной черной курткой. Ее крошечный носик забавно покраснел на морозе, а яблочно-спелые щеки, чудилось, должны были сочно захрустеть, если провести по ним пальцем.

— Что вы сказали, простите?

— Я сказала, наверное, вы немножко завидуете. У вас сейчас вид человека, который уже никогда не отважится поиграть в снежки, хотя все еще очень этого хочет. Я не права, мистер Холлварт?

— Просто Курт. Да, не правы. Я еще не настолько закостенел в ранге почтенного преподавателя, чтобы по-стариковски ностальгировать, умиляясь юным забавам. Если будет оказия, с удовольствием поиграю в снежки. Даже поваляюсь в снегу.

— Вот это здорово. Правильный подход. — Лора с силой потерла мочки ушей и потопала ногами. — Холодно… А почему вы не на омерзительно тоскливом докладе о новейших методиках клинико-биохимических исследований?

— А почему вы не рядом со своей научной руководительницей? Помнится, она говорила, что вы неразлучны, как сиамские близнецы.

Лора скривилась и сморщила нос.

— Хочу немножко подышать, как можно дальше от нее. Она уже несколько месяцев паразитирует на мне. Я угодила к ней в рабство и оказалась для этого очень удачным экземпляром. Покорна, услужлива, да еще и неглупа, черт возьми… Пока я заинтересована в ее покровительстве, но вечно это продолжаться не будет. Со временем я перескочу через ее голову и помчусь дальше, а она так и останется никем, пустым местом в науке.

— Вы откровенная девушка. Не боитесь раскрывать душу перед чужим человеком?

— Вряд ли вы передадите ей мои слова. Вы, не похожи на подлеца, — услышав это Курт слегка обомлел от неожиданности, — да и ваше отношение к моей госпоже, как мне показалось, скорее язвительное, нежели благожелательное.

— Вы всегда говорите то, что думаете, Лора?

Она кивнула и снова потерла уши.

— Не задумываясь о последствиях?

— Я фаталистка. Все идет так, как предначертано, — словами и поступками мы ни на что не влияем… Но вы не ответили на мой вопрос: почему вы не на факультете?

Курт вовсе не был обязан отчитываться перед этой честолюбивой и безапелляционной охотницей рубить сплеча, но не счел нужным отмалчиваться и поведал о походе домой за статьей. Лора немного поразмыслила, задумчиво вглядываясь в то и дело отверзающуюся черную пасть парадных университетских дверей.

— А у вас есть телефон этого приятеля, Курт? Позвоните ему и скажите, что не сумели найти распечатку. Ничего, сходит за журналом в университетскую библиотеку, не развалится.

— Зачем?!

— Я уже здесь, вы уже здесь, — так сложились обстоятельства. Ими стоит воспользоваться. Посмотрите, какая дивная погода! Давайте лучше погуляем.

Курт немного растерялся. Он не привык к такому кавалерийскому наскоку — тем более со стороны молоденькой, почти незнакомой девушки. Но, в конце концов, он ничем не рисковал: почему бы и не затеять скоротечное, ни к чему не обязывающее приключение?

— Ну что ж… С удовольствием. Куда пойдем?

— Не знаю. У вас в городе есть каток?

— Да — вон там, на прудах. А ты хочешь покататься?

— Нет, только посмотреть. Обожаю смотреть на неуклюжих фигуристов-любителей и слушать скрежет коньков по льду. А рядом с катком наверняка коченеет огромная понурая елка. Пошли, проверим!

Свернув прозрачную папку со статьей в трубочку, Курт небрежно засунул ее в карман длинного пальто, перекинул один конец клетчатого шарфа через плечо и решительно направился в сторону университетских прудов. Шагавшая рядом Лора внезапно хмыкнула:

— Я опять плохо себя веду. Моя старшая сестра не одобрила бы мое поведение. Она такая правильная! Но мне очень хочется на каток.

— Пусть тебя утешает то, что мы оба повели себя из рук вон плохо. Однако ты права: в такую погоду глупо сидеть в опостылевшей аудитории. Я прозрел. И мне тоже почему-то вдруг захотелось послушать скрежет коньков. Сейчас свернем вон на ту боковую аллею и через пять минут будем на месте.

* * *

В эти дневные часы народу на катке было мало, и особого веселья здесь не наблюдалось. Приостановившись на небольшом пригорке, откуда начинался довольно крутой спуск к замерзшему пруду, Лора помедлила, а потом потянула Курта за рукав.

— Я не хочу смотреть с этой снежной галерки. Мы с тобой словно бандиты из вестерна: следим с горной кручи за лагерем мирных переселенцев. Давай спустимся.

— Давай. Обойдем каток кругом, и спокойно спустимся: с другой стороны есть ступеньки.

— Вот еще — тащиться в такую даль. Сползем здесь.

Курт не успел ничего ни возразить, ни сообразить: дальше все произошло очень быстро. Лора, не выпуская его рукав, довольно ловко засеменила вниз, Курт поневоле устремился за ней, через долю секунды потерял равновесие, а еще через несколько секунд, за которые его щеки и глаза приняли на себя автоматную очередь колких снежных брызг, не позволявших толком вдохнуть воздух, он стремительно подкатился не в самой удобной позе к припорошенной кромке катка. Чертыхаясь и стараясь не смотреть, в сторону катающихся, Курт принялся обтирать лицо, одновременно опасливо пытаясь подняться: поскользнуться на зеркале пруда и рухнуть вновь не входило в его планы. Подошедшая Лора, протянула ему руку. Она-то удержалась на ногах и теперь улыбалась — весело, но вовсе не ехидно.

— Вот видишь, как проворно мы добрались. Раз, два — и на месте. А ты еще хотел искать какие-то ступеньки… Не ушибся? Кости целы?

— Вроде бы целы. Снежок мягкий. Только появилось довольно странное чувство, что голова по дороге оторвалась, а потом опять приросла.

Лора впервые с момента их знакомства засмеялась, подняла папку со статьей, вылетевшую при скоростном спуске у Курта из кармана, и принялась ею сбивать снег с его пальто.

— Повернись, я отряхну тебя сзади. Надо же, как быстро исполнилось твое желание поваляться в снегу. Вероятно, в преддверии Рождества небесные ангелы незримо разгуливают вокруг нас и торопятся исполнить все наши просьбы.

— Я не просил сбрасывать меня с горы. А если бы еще подо мною провалился лед…

— …Получилась бы зимняя версия «Пятницы, 13-го».

Оба расхохотались. Курт чувствовал себя легко и уверенно; в нем все более крепло ощущение, что он знает эту девушку лет сто.

— Как бы то ни было, мы оказались именно там, где ты хотела. Наслаждайся скрежетом коньков.

— Да его и не слышно. Я думала, здесь яблоку будет негде упасть, а любоваться десятком недоумков, пытающихся играть в хоккей… Я передумала. Пойдем отсюда.

Курт поднял брови. Или она, воспользовавшись короткой передышкой в своем угнетенном положении, пытается самоутвердиться на нем, случайном знакомом, или, опьянившись чарами чудесной погоды, тешит себя игрой в заправскую привередницу, для чего, кстати, и затеяла краткосрочный флирт, который забудется назавтра.

— Что ж, Лора, поскольку твое следующее желание может снова оказаться опасным для моей жизни, я сыграю на опережение. С той стороны катка, куда ты так упорно не хочешь попасть, есть дивное кафе. Не знаю, как ты, а я замерз и, честно сказать, после экстремального полета по сугробам хочу посидеть на чем-то мягком. Могу я пригласить тебя на чашку горячего сладкого кофе со сливками? Посидим, поболтаем — на холоде особо не поговоришь, зубы сводит.

— Горячий и сладкий, — это здорово. А у них есть бисквиты с фруктовым желе?

— Наверняка. Только очень тебя прошу: давай хоть поднимемся по лестнице. У меня нет желания карабкаться на этот Эверест, с которого я только что свалился. Пошли в обход.

Кивнув, Лора охотно вложила свою ладонь в его, и тронулась вперед. По дороге она то и дело норовила, с силой оттолкнувшись, прокатиться по льду, — Курт так не рисковал. Он поймал себя на довольно странном умозаключении: легкость общения с этой девушкой построена на чем-то неуловимом, но явно не на словах — ведь за полчаса их удивительной прогулки они не обменялись и двумя десятками фраз. Тем не менее, он чувствовал себя вполне непринужденно, идя рядом, крепко держа ее за руку и подстраховывая во время каждой ее поездки по скользкой глади пруда.

Впрочем, в кафе на обоих снизошла словоохотливость. Они самозабвенно грели замерзшие руки о толстостенные кружки и, перебивая друг друга, говорили о себе. Лора рассказала о своей учебе в нескольких университетах — она успела поучиться даже в Европе — и о нынешней жизни в Бентли вместе с незамужней старшей сестрой: милой, но несколько занудной, учительницей музыки. Родители в ее рассказах не упоминались, а Курт не осмелился спросить, что с ними случилось. Он в свою очередь поведал о переезде в Эшфорд (по его словам, приглашение поработать здесь приравнивалось к выигрышу в лотерею), о фантастической миссис Кидд, цитировать которую можно бесконечно, о приятельстве с четой Блайтов, о прорыве в карьере. Лора согласилась: далеко не в каждом университете стоит задерживаться надолго, и вскользь заметила, что она, вероятно, повидала их куда больше. Курт без возражений признал авторитет Лоры в данном вопросе, протянул руку через стол и прикоснулся к ее пальцам, все еще удерживающим на весу опустевшую кружку.

— Судя по твоим рассказам, ты настоящая странствующая голубка.

— Это метафора? — поинтересовалась Лора, опуская кружку на стол, и переплетая его пальцы со своими.

— Нет. На самом деле была такая перелетная птичка — странствующий голубь. Летала себе над нашим континентом из конца в конец, но ее зачем-то полностью истребили лет сто назад.

— Жаль. — Лора наклонила голову набок и принялась изучать Курта так внимательно, словно собиралась набросать на салфетке его портрет. — Знаешь, мне нравятся твои растрепанные волосы. Они многоцветные. Есть пряди совсем светлые, есть темно-русые, есть почти каштановые…

— Да, я пегий, как пес.

— Нет, это красиво. А твоя бородка темнее волос. Она тебе идет — придает слегка богемный вид.

— Она просто скрывает несколько тяжеловатый подбородок.

— Не важно. Во всяком случае, ты похож не на ученого, а на художника.

— А ты на одуванчик — кругленькая, желтая и пушистая. Или на цыпленка. На очень самостоятельного, серьезного и целеустремленного цыпленка.

За окнами стремительно темнело, как это всегда бывает в декабре. Работавшие за стойкой девушки нацепили красно-белые колпачки и включили вместе с верхним освещением протянутые под потолком гирлянды, к которым были подвязаны серебряные звезды. Кафе заполнялось народом, в небольшом помещении становилось шумно и многолюдно. Курт видел много знакомых лиц: с кем-то здоровался, кому-то просто приветливо кивал. Он не чувствовал неудобства оттого, что сидел с молоденькой девушкой на виду у знающих его студентов, более того: он не испытывал желания немедленно скрыться от посторонних глаз, уединиться с ней, как это бывало в моменты романтической влюбленности. Его вполне устраивал невинный флирт за столиком в атмосфере царящей здесь беззаботно-оживленной безалаберности, свойственной заведениям, где собирается молодежь.

Но неугомонная Лора, явно не собиралась торчать в кафе до ночи. Ей вновь пришла фантазия взглянуть на фигуристов, и Курту ничего не оставалось, как замотать поплотнее шарф, и со вздохом покинуть этот оазис тепла и света посреди зимы. Впрочем, вечером на катке было куда веселее: по нему носились во всех направлениях не меньше полусотни человек, они толкали друг друга, падали, хохотали — галдеж перекрывался лишь пресловутым скрежетом коньков, которым теперь можно было насладиться в полной мере. Лора долго смотрела на катающихся, стоя совершенно неподвижно (Курт за это время, беспрерывно топая ногами, успел утрамбовать в снегу вертолетную посадочную площадку), затем запрокинула голову и уставилась в черное небо.

— Посмотри, сколько звезд! Какая красота…

— Это к морозу. Ясное небо всегда к морозу.

— Интересно, где созвездие Большой Медведицы? Ты в этом не разбираешься?

— Совершенно не разбираюсь. Вообще-то созерцание звезд настраивает меня на меланхолический лад, а я не люблю думать о вечном. Я, слишком земной.

— Может, приземленный? Хотя кто бы говорил: я сама настолько земная — крепко стою на всех четырех лапах. Так что извини. Взгляни, а луна немножко выщербленная, словно от нее откусили кусочек. А в фильмах она почему-то всегда полная… Ты замерз?

— Честно говоря, да. Я провожу тебя, Лора? День у нас выдался просто замечательный.

— По-моему, ты торопишься его закруглить. Ну что ж, провожай.

Они двинулись назад, по направлению к зданию университета. По дороге Курт решил, что он, пожалуй, поцелует ее при прощании и этим ограничится. Зачем усложнять безмятежное и абсолютно ясное существование последних месяцев?

— А я сейчас кое-что вспомнила, Курт.

— Что же?

— Ты обещал мне надписанный экземпляр «Колориметрических методов».

— Точно! Завтра принесу тебе книгу.

— Завтра меня уже здесь не будет. Я уезжаю утром. А где ты живешь?

— В десяти минутах ходьбы отсюда. Если мы вон у того фонаря свернем с центральной аллеи налево, то выйдем прямо к моему дому.

— Так давай свернем, если ты еще не раздумал сделать мне подарок.

Быстро проанализировав собственный душевный настрой, Курт постановил не менять первоначальные планы в связи с изменившейся ситуацией. Все же сейчас он имел дело не с бесхитростной парикмахершей-легкоатлеткой, в данном случае последствия могли быть непредсказуемыми. Да, кататься с Лорой по льду пруда и считать звезды было чудесно, однако не стоило очертя голову сразу же идти до конца в отношениях с практически незнакомой, совсем юной девушкой, к которой — тем более — он не испытывал ничего, кроме почти отеческой симпатии.

Около железной ограды Лора приостановилась, устремила, как всегда, цепкий взгляд на укутанный темнотой домик, затем одобрительно кивнула:

— Славная берлога.

— Мне тоже нравится — половина дома моя. А раньше, до замужества, ее занимала жена моего шефа Дорис. Она мне и посоветовала здесь поселиться. Вполне пригодное обиталище для одинокого человека, да еще в двух шагах от места работы… Только иди осторожнее, дорожка каменная и очень скользкая.

Поднявшись по ступенькам, Лора саркастически оглядела висящий над дверью рождественский венок.

— Здорово. Уже готовишься к празднику? Судя по этому веночку, ты склонен к сентиментальности, несмотря на всю свою приземленность.

— Просто я люблю испытанные веками традиции и верю, что на них держится мир.

— Черт, тебе нужно не лекции читать, а проповеди в воскресной школе.

Уронив это убийственное изречение, Лора просочилась внутрь дома, безо всяких церемоний стащила шапку и куртку и уверенно направилась в гостиную. Курт прошел за ней, не вполне представляя, в какой форме попросит Лору удалиться. Во всяком случае, следовало поскорее разобраться с главным вопросом: вытащив из шкафа экземпляр монографии, он торопливо набросал несколько строк на титульном листе и с улыбкой передал книгу Лоре. Она пробежала глазами по надписи:

— «Лоре… удивительной девушке… чьи таланты не исчерпываются красотой»… Да ты настоящий златоуст! Какая изящная формулировка. Спасибо, я тронута.

Она подошла к Курту, положила руки ему на плечи и легко поцеловала несколько раз подряд. Памятуя о своих честных намерениях, Курт попытался сначала спрятать руки за спину, потом засунуть их в карманы, но в итоге все же заключил Лору в объятия. Ее губы источали нежный аромат какого-то фрукта — то ли вишни, то ли абрикоса. Да и вся она была такая гладенькая, морозная, свежая, душистая — сопротивляться ей было сложно. И стоило ли? Прижав Лору к себе покрепче, Курт ощутил учащенное биение ее сердца — мог ли он оттолкнуть ее и тем самым оскорбить? Просто следовало признать свои предыдущие планы ошибочными, аннулировать внутренний конфликт и пустить стремительно развивающиеся события на самотек. Конечно, все получилось слишком внезапно. Но, в конце концов, она сама этого захотела. А он даже не думал, что так получится, и не очень-то хотел, чтобы так получилось. Все произошло само собой.

* * *

Наутро Лора поднялась ни свет ни заря, — еще до звонка будильника — и после недолгого мышиного шуршания в темноте устремилась на кухню. Ее шаги и бренчанье посуды уже не давали Курту спать, несмотря на все его попытки, а потом мерзко запищал будильник, и надеяться ни на что хорошее больше не имело смысла. Протяжно вздохнув, Курт откинул одеяло. После порядочного секса следовало порядочно выспаться — в противном случае угнетенного состояния, испытываемого им сейчас, было не избежать. Он чувствовал себя совершенно разбитым, и обессиленным; к тому же от вчерашнего падения у него сильно разболелся локоть. И в душе не звенели струны арфы, и сердце не пело от воодушевления — восторженный подъем чувств мог наблюдаться только в случае победы, последовавшей за долгим вожделением, а это был явно не тот случай. Когда он дотащился до кухни, Лора из яиц и молока готовила какую-то бурду, отдаленно напоминающую омлет. Молча, понаблюдав за ее действиями, Курт уселся за стол.

— Почему ты так рано встала?

— Я жаворонок. С детства встаю спозаранку: зимой в шесть часов, летом в пять.

— Ничего себе… — Курт потер все еще слипающиеся глаза, потом указал пальцем на плошку с яично-молочной смесью. — Это можно будет есть?

Она не обиделась:

— Без сомнения. Ты пьешь кофе с молоком или с сахаром?

— С сахаром.

Лора придвинула ему сахарницу, и Курт с грустью отметил, что положить сахар ему в чашку, да еще помешать его ложечкой она не намеревается. Так в свое время Курта баловала только жена. За годы их совместной жизни все те качества, которые вначале казались достоинствами, постепенно превратились в недостатки, лишь одно — ежеутренне размешивать сахар в его чашке — сохранило свою несомненную позитивность. Впрочем, этой добродетели не хватило, чтобы сохранить их брак. Курт отпил глоток чересчур горячего кофе и потер ноющий локоть.

— Сколько тебе лет, Лора?

— Двадцать четыре. А тебе?

— Тридцать пять.

— Опасный период. Именно в это время у большинства начинается кризис среднего возраста: возникает чувство самонеудовлетворенности, одолевают депрессии, появляется желание полностью поменять жизнь, найти новую работу…

Курт постарался стряхнуть с лица излишнюю пасмурность.

— Где ты выкопала такую занимательную информацию?

— Прочла в журнале. Я читала внимательно, потому что моей сестре через месяц тоже стукнет тридцать пять. И у нее, по-моему, этот кризис уже начался.

— Не замечал за собой ничего подобного. Уж кем-кем, но неврастеником меня не назовешь — я стараюсь жить в безусловном душевном равновесии, со вкусом и с удовольствием. Нет у меня никакого кризиса и, надеюсь, не будет. Да я вообще пока не считаю своих лет.

— Черт возьми, Курт… Я ошиблась насчет воскресной школы. С таким оптимистичным подходом к жизни тебе только рекламировать свежевыжатые соки.

— Не поминай все время черта.

— Если мы провели ночь в одной постели, это еще не значит, что теперь ты вправе меня воспитывать, святоша. — Голос Лоры стал более жестким, интонации, категоричными. — А почему ты, душевно здоровый жизнелюб, не женат?

— Я был женат, но развелся.

— Давно?

— В общем, да. Я женился в двадцать пять, а развелся через четыре года. Она оказалась капризной эгоисткой. Мы расставались не по-хорошему. Помню, при финальном выяснении отношений она разбила старинную вазу, доставшуюся нам от бабушки, а я в ярости выкинул обручальное кольцо в окно.

— Послушать бы ее версию тех событий. Капризным эгоистом наверняка оказался бы ты.

— Может быть… Мы одновременно пришли к мысли о разрыве: инициатива была обоюдной. Но знаешь, Лора, у меня почему-то до сих пор сохраняется неприятное ощущение, что я, ее подло бросил.

— Следовательно, ты не безнадежен. Мужчины за последние пятьдесят лет полностью переродились, стали привередливыми, тщеславными, изнеженными, — куда хуже женщин. Если тебе не дает покоя этот комплекс, значит, в тебе еще жив ген настоящего мужчины.

Курт с сомнением посмотрел на Лору, зевнул и нехотя начал есть пережаренный, хрустящий на зубах омлет.

После завтрака Лора быстро оделась, чмокнула его в щеку и скрылась за дверью с книгой под мышкой. Она исчезла так же стремительно, как и появилась, — слегка огорошенный Курт, не успел толком разобраться в своих ощущениях. Его неприятно задело то обстоятельство, что она никак не высказалась по поводу прошедшей ночи и резковато разговаривала с ним за столом. К тому же в ее глазах тоже не наблюдалось счастливого блеска, хотя она сама спровоцировала вспышку телесной активности. Возможно, ее фатализм распространялся и на любовные отношения: прошло и прошло, что толку обсуждать качество состоявшейся близости? Или она оказалась банальной, соблазняющей всех подряд, потаскушкой, воспринимающей секс просто как способ провести время? В таком случае объект, уже ставший очередным трофеем в ее коллекции, не представлял для нее больше никакого интереса.

Приплетясь в университет, Курт сразу же налетел на Дорис, которую, давно не видел, и искренне обрадовался: в процессе общения с этой жизнерадостной крошкой даже настроение, упокоившееся на морском дне, воспаряло к солнцу. Рождение ребенка явно пошло ей на пользу: если раньше она была мелкой кошечкой, то сейчас превратилась в роскошную львицу — она не пополнела, но ее формы приобрели великолепную фактурную тяжесть. Выяснив, что Курт еще не составил план мероприятий на завтрашний праздничный день, Дорис сколь немедленно, столь и великодушно предложила ему встретить Рождество у них: тем более к Алану должна была приехать племянница — занятная персона, работающая в киноиндустрии. Вчетвером им скучно не будет. Курт согласился: собственно, ничего лучшего он все равно бы не придумал.

Встреча Рождества у Блайтов протекала довольно тихо, немного вяло, но в целом вполне приемлемо: еда была вкусной, а разговоры периодически увлекательными. Правда, племянница Алана Джессика — девушка той же ястребиной породы — не произвела на Курта должного впечатления. Дорис без конца жадно задавала ей вопросы о популярных актерах и актрисах, а та спокойно давала им внятные, убийственные характеристики. В начале вечера она не спускала с рук разряженную Алисию, ворковала с ней на птичьем языке и без конца подносила к елке, чтобы та могла пухлыми лапами похвататься за сверкающие шары и подергать мишуру. Потом ребенок куда-то исчез. Политес требовал не обходить кроху молчанием: Курт напряг все мыслительные способности и исторг в ее адрес несколько дифирамбов (вероятно, донельзя тривиальных), после чего, так же мучительно продираясь сквозь правила приличия, поинтересовался, куда она подевалась. Дорис и Джессика выразительно переглянулись, сдерживая иронические улыбки; подробный ответ дал Алан:

— Малышка уже видит сны. Она на удивление быстро засыпает, если ее немножко покачать, и крепко спит всю ночь. На всякий случай мы кладем рядом с ней в кроватке бутылочку с водой. Если Алисия иногда просыпается, то сама на ощупь находит бутылочку, пьет, не открывая глаз, и мирно спит себе дальше. Представляете?

Алан старался говорить о дочери насмешливо и снисходительно, но было видно, что его просто распирает от гордости. Курт с радостной улыбкой покивал и молчаливо постановил: он выполнил долг вежливого гостя, детскую тему можно закрыть.

В пять минут первого у всех присутствующих затрезвонили телефоны: посыпались неизбежные поздравления от родни. Курт был убежден, что звонком его мамы все и ограничится, но через несколько минут телефон задребезжал опять.

— Привет, — спокойно произнес неопознаваемый женский голос, — счастливого Рождества.

— И тебе счастливого Рождества, — незамедлительно ответил Курт, лихорадочно пытаясь подобрать голосу соответствующее имя.

— Похоже, ты меня не узнал, — со смешком заметила трубка, — неужели уже успел набраться?

— Я абсолютно трезв. Просто здесь шумно.

— А по-моему, чересчур тихо. Всего одни сутки — и идентификация по голосу уже не представляется возможной. Это я, Лора.

— Ну, разумеется, я тебя узнал! — Курт соображал, обрадовал ли его этот звонок. Пожалуй, да. И пожалуй, причина радости заключалась в том, что Лора не отшвырнула его, как старую газету. Все же ей захотелось пообщаться с ним вновь. Значит, чего-то он стоит. И пусть такие рассуждения были тщеславны и эгоистичны — он ведь не собирался ни с кем ими делиться.

— Где ты отмечаешь Рождество, Курт?

— В кругу друзей. Точнее, у моего соавтора.

— А-а. Передай ему мои поздравления. Он умный малый. Впрочем, ты тоже.

— Большое спасибо.

— А я праздную вместе с сестрой. Сейчас я ем потрясающий салат с дольками апельсина, а она вышла на кухню, чтобы порезать пирог… Курт, я хотела бы снова тебя увидеть. А ты хочешь встретиться?

— Конечно да, очень! — Эти слова Курт произнес максимально проникновенно — и процентов на девяносто его искренность соответствовала реальному положению вещей.

— Ты не станешь возражать, если я приеду к тебе в следующую пятницу вечером?

— Конечно, нет. Буду ждать. А откуда у тебя номер моего телефона?

— Узнать его на факультете было нетрудно. Я позвоню тебе еще ближе к пятнице, хорошо?

— Хорошо. Лора, твой номер не определился, можешь мне его продиктовать?

— Сестра идет. Пока.

Пряча телефон в карман, Курт виновато улыбнулся всем присутствующим.

— Я не узнал голос знакомой дамы, и меня обвинили в том, что я уже напился.

Джессика неожиданно оживилась:

— Мой… назовем его неофициальным свекром… в общем, Николас собирает кактусы, а заодно всевозможную информацию о них. Так он где-то вычитал, что лучшее средство от похмелья — эссенция сока опунции. Остается только найти добровольца, который испробовал бы это снадобье на себе.

— Я предпочитаю испытанный и надежный «Алка-зельтцер», — учтиво ответил Курт.

Когда он собрался уходить, Дорис вышла в прихожую, чтобы проводить его. Воровато покосившись в сторону гостиной и понизив голос, она с неудержимым любопытством поинтересовалась:

— Кто эта Лора? Поделишься со мной, Курт?

— Лора Драгич — аспирантка из Бентли. Я познакомился с ней пару дней назад на конференции.

— И она уже сама тебе звонит?! Похоже, ты ее всерьез очаровал. Откуда-то я знаю ее фамилию… Ну конечно, вспомнила! Когда я жила в Бентли, я дружила с одной симпатичной женщиной. Она мне рассказывала, что в школе, где учится ее сын, музыку преподает некая Сандра Драгич — невероятная энтузиастка своего дела: она организовала потрясающий школьный хор, который с блеском исполнял на пять голосов старинные рождественские гимны, и учила всех желающих играть на рояле не «Плыви, плыви, лодочка», а вальсы Шопена. Наверняка, это родственница твоей Лоры.

— Старшая сестра. Лора постоянно ее поминает.

— Моя подружка называла Сандру «городской сумасшедшей» — судя по рассказам, она немножко тронутая. Но очень милая и добрая тетушка… Ну, счастливо, Курт, я побегу, а то Алан заподозрит недоброе: в последнее время он уверенно выруливает на прежние собственнические позиции. Он опять начал ревновать! — Вновь оглянувшись на неплотно прикрытую дверь, Дорис снизила голос уже до едва различимого шелеста. — Думаю, причина в том, что мой бюст увеличился почти в полтора раза — правда, правда. Не смотри на меня с таким воодушевлением, Курт, лети домой! Спокойной ночи.

* * *

Лора действительно приехала в первый день нового года и осталась на все выходные, а потом стала приезжать регулярно по пятницам четырехчасовым автобусом из Бентли. На плече у нее всегда болталась объемистая джинсовая сумка, набитая толстенными, размашисто исписанными тетрадями (в которые было вложено невероятное количество маленьких помятых закладок и сложенных вдвое машинописных страниц) и множеством разноцветных ручек, — по признанию Лоры, в автобусе ей работалось плодотворно, как нигде.

Довольно быстро Курт пришел к выводу, что Лора представляет собой удивительную смесь тяжеловесной взрослости и розовой детскости: первая составляющая проявлялась в ее на редкость серьезном и основательном подходе к научной работе и физической близости, вторая — в процессе бытового общения. Курту порой казалось, что он имеет дело с жующей жвачку недалекой старшеклассницей. Вначале он недоумевал и откровенно смеялся над Лорой, взявшей обыкновение присылать ему по электронной почте забавные картинки и мультики, но потом привык и смеялся уже над мультиками, а некоторые картинки даже распечатывал и бросал в ящик стола.

Ее любимым развлечением было бегло проглядывать шпионские или фантастические детективы, причем особо выдающиеся сцены она зачитывала вслух, хохоча до слез. Курт до хрипоты уговаривал ее не читать макулатуру, чтобы не сбивать внутренние эстетические настройки и не доводить себя до состояния, когда тонкость восприятия окончательно притупится и разница между хорошим и плохим, попросту перестанет ощущаться. Лора резонно возражала, что у нее нет никаких эстетических настроек, а есть чутье, которое при ней и останется, сколько бы дряни, она ни проглотила.

Помимо художественной литературы она приобретала огромное количество женских журналов — ее абсолютно не интересовали страницы, описывавшие новые тенденции в моде и косметике (Лора не красилась и носила только джинсы и трикотажные джемперы), зато она зачитывалась невероятно ценными советами по ведению домашнего хозяйства и улучшению интимной жизни. Однажды она притащила с собой книгу «104 способа удержать мужчину» и долго изучала ее, валяясь поперек кресла и полностью отрешившись от окружающей реальности. Наконец Лора очнулась:

— Да, Курт, занимательная книжка… Накатавшая ее дамочка описывает такие уникальные случаи — кто, как, с кем, в какой обстановке… И где она откопала столько извращенцев, поделившихся с ней своим опытом? Вот послушай, она предлагает всем женщинам, чьи отношения с партнерами построены на постоянной основе, завести специальную таблицу «сексуальных результатов» и повесить ее над кроватью. После каждого любовного акта нужно по двенадцатибалльной системе оценить, как мужчина в данном конкретном случае реализовал свой потенциал, а потом занести результат в таблицу и объяснить, почему партнер заслужил именно такую, а не более высокую оценку. Здесь утверждается, что только абсолютная честность…

Курт подошел к Лоре, вытащил из ее рук книгу и полистал последние страницы в поисках информации об авторе.

— Во-первых, Лора, мне не нравится, когда меня называют партнером: мы не актеры и не фигуристы. Во-вторых, если любая женщина, включая мою бывшую жену, осмелилась бы повесить над кроватью такую таблицу, никаких результатов она больше не добилась бы. И меня бы больше не увидела. В-третьих, авторша этой дивной книги — наверняка сексуально озабоченная старая дева, а все описанные, ею «истории из жизни» сначала возникли в ее воспаленном воображении, а потом она записала их дрожащими скрюченными пальцами! Таблица результатов любовных актов! Дружеский коллоквиум по их обсуждению! Лора, какого черта ты читаешь эту дрянь? Ты же умная девушка с замечательными мозгами. Читала бы лучше Воннегута или Фаулза!

Манеру излагать свои соображения тезисно, по пунктам, Курт перенял у Алана. Но сейчас ему даже не приходилось стараться, чтобы скопировать обычный стиль шефа — пункты обвинения выстроились сами собой. Лора выпрямила спину, выражение ее лица изменилось: она на глазах переходила в свою взрослую ипостась — взгляд стал трезвым и ясным, линия губ более жесткой.

— Давай проясним ситуацию, Курт. Забудем про таблицы, насколько я понимаю, твои претензии ко мне глубже. Запомни раз и навсегда: я не интеллектуалка — это мое кредо. Я терпеть не могу благостные эстетские беседы ни о чем, для ведения которых нужно лет десять учиться, проштудировать тысячу философских романов, запомнить тысячу великих имен, да еще овладеть искусством, вовремя вставлять в речь умные цитаты. Я очень хорошо знаю только свою область научной деятельности, а буду знать еще лучше. И уж поверь: профессорская мантия меня не минует. Это мне интересно, это меня заводит, черт возьми! Да, я для развлечения читаю тупые детективы и женские журнальчики. Но представь себе, Курт, многое из того, что написано в этих журналах, важно и полезно. А ради чего мне читать какого-нибудь Канта? Он поможет мне следить за домом, накрывать на стол по всем правилам этикета? Ты считаешь это низким и ничтожным занятием? Однако и тебе, и любому другому интеллектуалу приятно на домашнем празднике сидеть за нарядным столом, есть с красивой тарелки, и любоваться на цветочные композиции — кому-то надо их создать! Или твоя душа наполнится гордостью оттого, что ты регулярно овладеваешь не просто симпатичной, но еще хорошо образованной девушкой? Да если я прочту не труд Фейербаха, а журнальную статью о способах воздействия на мужские эрогенные зоны, ты от этого только выиграешь!

Безусловно, она слегка передергивала: Курт не собирался вынуждать ее читать Канта и Фейербаха, просто порой ему хотелось вести с ней те самые благостные беседы ни о чем, от которых она столь решительно открестилась. В общем, разговор оказался определяющим: Курт понял, чего он вправе ждать от Лоры в будущем и чего не дождется никогда. У него был выбор: либо принимать ее такой, какова она есть, либо потихоньку прекращать их встречи. Конечно, о сильных чувствах (ни с той, ни с другой стороны) речь не шла — да они никогда и не поднимали эту тему. Конечно, он осознавал, что просто плывет по течению: Лора материализовалась из ничего и очень удачно заполнила собой его одиночество и его постель — он для этого и пальцем не пошевелил. Но Курту было комфортно и легко в обществе этой девушки, она ему нравилась, ему не хотелось отказываться от их на редкость приятных уик-эндов.

С другой стороны, следовало проявить объективность: недостатки, способные всерьез раздражать, у Лоры отсутствовали. Она была умеренно импульсивна, незлобива, разумна, временами весела; общение с ней днем не утомляло, ночью опьяняло — чего еще стоило желать? К тому же Курт считал очень важным то обстоятельство, что они с Лорой работают в одной сфере: их объединяли общие знакомые, общие научные интересы, возможность обсуждать сугубо профессиональные темы. Со временем Курт забыл о своих претензиях и стал думать, что ему сказочно повезло — не пришлось от скуки спутываться с какой-нибудь факультетской грымзой, которая маячила бы у него перед глазами целый день, заставляя испытывать угрызения совести.

Ко всему прочему Лора оказалась очень практичной, — почти в каждый свой приезд она привозила какую-нибудь мелочь для дома. Так у Курта появились новые занавески в спальне и на кухне, несколько наборов льняных салфеток, на письменном столе возник оригинальный подсвечник для плавающих свечей, почти полностью обновилась посуда. Это не считалось подарками: Лора утверждала, что притаскивает эти вещи для себя, а в случае расставания заберет их. Во всяком случае, она потихоньку обживала его берлогу, и вскоре в прихожей у Курта поселились розовые тапочки-поросята, в которых Лора смотрелась невероятно трогательно и по-домашнему.

Единственным отрицательным моментом в их безмятежно-удобных отношениях была разница биологических часов. Классическая сова Курт приходил в состояние наибольшей эмоциональной активности вечером, когда жаворонок Лора уже клевала носом; зато утром она вскакивала свеженькая и бодрая в то время, как он спал мертвым сном. Вторую проблему они решили: Лора находила себе занятия и не трогала Курта, давая ему отоспаться. С решением первой дело обстояло хуже: Курт под дулом пистолета не мог отправиться почивать в десять часов вечера — в это время он обычно усаживался смотреть телевизор или работать. Скрепя сердце они пришли к некоему компромиссу, который (как любой компромисс) не вполне устроил обоих, но оба смирились. К счастью, больше ни в чем себя смирять не приходилось. Когда Лора засыпала, Курт подходил к окну, смотрел на небо — иногда усыпанное звездами, иногда затянутое тучами, иногда разражающееся снегопадом — и думал, что у него уже давно не было такой уютной зимы.

* * *

В начале марта Курту пришлось на пару недель уехать из Эшфорда: заболела его мать, решался вопрос о необходимости операции. В течение этих дней он практически не думал о Лоре, — как выяснилось, ее отсутствие он воспринимал так же легко, как и присутствие. У него даже не возникло желания позвонить ей и поделиться своими опасениями: до сих пор они никогда не обсуждали серьезные вопросы, и сейчас Курт понимал бесперспективность такого звонка. Что бы она сказала в своей обычной равнодушно-невозмутимой манере? Стала бы утешать, давать советы, ободрять? Курт не нуждался ни в советах, ни в утешении, а просто поболтать с ней не было настроения, да и темы для мирной болтовни отсутствовали. К счастью, болезнь оказалась не столь страшной, как думалось вначале, операция не потребовалась, и, едва лишь мама пошла на поправку, Курт, перепоручив ее заботам двоюродных тетушек, двинулся в обратный путь.

Через несколько дней, прикатила Лора. Курт искренне обрадовался, когда она появилась в дверях, издал радостный возглас и долго сжимал ее в объятиях на пороге, напряженно размышляя, какие чувства он все же испытывает, почему целых две недели совершенно не скучал, но сейчас ему кажется, что он безумно соскучился? Ответы на эти вопросы пока не находились, мелькнула только одна неприятная мысль: общение с Лорой хорошо лишь «в радости», а «в горе» ее, пожалуй, хочется отставить в сторону. Но мысль эта, скользнувшая темной тенью, не успела обрасти плотью веских подтверждений: Лора потащила Курта на кухню и стала демонстрировать две очень оригинальные подставки для сваренных всмятку яиц, сделанные в виде пары сказочных сапожек с крошечными пряжечками и приобретенные специально для их совместных завтраков.

Наступившая суббота оказалась поистине судьбоносной. С самого утра небо зачаровывало пугающей высотой и безупречной голубизной; во время завтрака им даже пришлось опустить штору, чтобы не ослепнуть от будоражащего сияния пробудившегося солнца, накопившего за зиму сил и приступившего к своим весенним обязанностям с кипучим энтузиазмом. Днем они, решив, как следует надышаться мартом, отправились прогуляться: казалось, сугробы не просто тают, а пузырятся и с шипением испаряются буквально на глазах. Курт аккуратно обходил глубокие лужи, Лора, заправившая джинсы в высокие сапоги, шлепала прямо по воде и с наслаждением подставляла розовощекое лицо под порывы животворного ветра. В какой-то момент Курту почудилось, что ветер пахнет цветами, и он не ошибся — неподалеку шла оживленная торговля гиацинтами. Лора восторженно заохала, и Курт купил ей несколько веточек, усыпанных нежными сиреневыми, розовыми и белыми цветками.

Когда они вернулись домой, Курт с порога рухнул на диван, заявив, что мартовский воздух, конечно, живителен, но коварен: он в несколько раз увеличивает количество эмоций в организме, зато в качестве компенсации начисто отбирает физические силы. Лора, похоже, не слушала его разглагольствования, размышляя о чем-то своем, она подрезала цветы, поставила их в изящную вазочку (ею же привезенную) и села рядом с Куртом. По ее лицу бродила загадочная улыбка Джоконды.

— Послушай, я хочу сказать тебе одну вещь…

Курт ощутил такой же панический обездвиживающий ужас, как в детстве, когда он внезапно понял, что неправильно заполнил школьный альбом «Мои наблюдения за погодой» и уже не может исправить содеянное. Лет пятнадцать он с трепетом ждал фразы «Дорогой, я беременна» и сейчас уповал только на здравый смысл Лоры и ее научные амбиции, идущие вразрез с идеей обзаведения потомством.

— Тебе ведь хорошо со мной, Курт?

— Ну конечно, с первой нашей встречи.

— И мне с тобой хорошо. Во всем. Не надо ничего доказывать…

— То есть не понял?

— Ну, как объяснить… Пока я получала образование в учебных заведениях всего мира, меня окружало, слишком много мозговитых мальчиков, общение с которыми сводилось к сексу и обмену двусмысленными шуточками. Все разговоры с ними — даже в интимной обстановке — превращались в словесную дуэль: кто сострит пооригинальнее… Понимаешь, я всегда относилась к общению с сильным полом очень легко, как… к необходимому развлечению или развлекающей необходимости. Но у меня никогда раньше — только не смейся, Курт, — не было связи с таким взрослым мужчиной. А оказалось, сосуществовать с серьезным человеком, который намного образованнее и умнее меня, очень приятно. Мне это нравится: впервые не хочется из кожи вон лезть, чтобы показаться круче парня, с которым я сплю. Только не думай, что я раньше горела желанием, окружать себя кретинами и чувствовать себя на их фоне королевой. Просто сейчас я ничего себе не доказываю, не самоутверждаюсь, я всего лишь тянусь к твоему уровню, и мне приходится по вкусу стоять на ступеньку ниже.

— Весьма лестные слова, Лора, но я, честное слово, не настолько уж мудр и, главное, серьезен.

— Не в этом суть. Повторяю: мне очень хорошо с тобой, тепло, как под одеялом, по нервам ничего не лупит. Мы обретаемся вроде бы и вместе, вроде бы и параллельно, не мешая друг другу, доставляя друг другу удовольствие. И наше общение мне не надоедает, не приедается. А тебе?

— Аналогично.

— Так вот, меня полчаса назад посетила одна мысль. — Лора избегала смотреть ему в глаза и беспрестанно теребила обшлаг его рукава. — А что, если нам пожениться?

Курт испытал примерно то же, что и человек, который долго стоял около стены дома, обреченно ожидая падения на голову кирпича, но вместо этого внезапно провалился в разверзшийся под ним люк. Он попытался мысленно соорудить достойный и приличествующий ответ, но язык неожиданно зажил самостоятельной жизнью и произнес малокорректную тираду, на которую мозг даже не успел наложить вето:

— Какая дичь, Лора… Тебя просто опьянила сегодняшняя прогулка. Пошел активный синтез регуляторных нейропептидов, — отсюда и безумные мысли.

Оценив сказанное задним числом, Курт понял: он не осмелился бы на подобное заявление, будь на месте Лоры другая. Но Лора, сама постоянно высказывавшаяся крайне нелицемерно, не обижалась и на его откровенность и невозмутимо воспринимала такие фразы, услышав которые любая другая женщина закатила бы ему или истерику, или оплеуху.

— Мы не на семинаре, Курт. Я не желаю анализировать, какие химические реакции в моем организме заставили меня произнести эти слова. Но я их произнесла, потому что действительно этого хочу. Ты мне ответишь?

Курт уселся на диване и высвободил рукав из пальцев Лоры.

— Мы слишком недолго знаем друг друга, девочка.

— Достаточно долго, чтобы уразуметь, насколько наши отношения обоюдно комфортны. Согласись, фактически душевный и физический комфорт и есть счастье.

— По-твоему, этого хватит? Не надо относиться к браку, как к авантюре.

— Но не надо к нему относиться и как к каторге, Курт. По-моему, хватит. А чего не хватает тебе? Блаженства жарких безумств? Но они длятся от двух до шести месяцев, а потом опять приходится вернуться к тому, с чего мы начали: к спокойному удобству. Герой какого-то фильма сказал: «Брак — это когда мужчина и женщина спят в одной комнате, все время подкалывают друг друга, и ничего более».

— Ну да, ничего более… Цитата явно из комедии. Но мы живем в реальности, Лора. Брак — это постоянное существование вдвоем, ежедневное совершенствование системы взаимных уступок… Это бывает тяжело. Иногда, в некоторых ситуациях, даже несколько часов вдвоем тяжело провести.

— Но нам легко вдвоем и днем и ночью — сколько можно повторять одно и то же! Мы уже отработали систему уступок, и она далась нам элементарно. Мы подходим друг другу. Не занудствуй и не переходи на свой любимый тон проповедника. И заметь, я не обижаюсь на твои неуклюжие попытки отбиться. Я просто продолжаю наседать.

Она и сейчас называла вещи своими именами — следовало отдать ей должное. У Курта в голове крутился лишь один вопрос — «Зачем тебе это?!», но он не осмеливался его задать.

— Ты хочешь переехать в Эшфорд?

— Почему нет? Мне нашлось бы место на факультете… Если ты никак не можешь решиться, Курт, я готова дать тебе время подумать.

Это уже походило на фарс. Но Курт не позволил себе почувствовать унижение: ему на ум пришел последний аргумент, позволяющий «отбиться», сохранив достоинство.

— Так ты любишь меня, Лора?

Она посмотрела ему прямо в глаза ясно и честно.

— Я могла бы спросить тебя о том же, но не буду. Любовь — просто слово. Мы сейчас обсуждаем конкретные вопросы, а какой смысл в обсуждении чего-то эфемерного и чаще всего воображаемого? Пустое сотрясение воздуха. Возможно, то, что я испытываю, и называется любовью. А кто может дать ей точное определение? Это только тест-полосками все просто и наверняка: покраснела — ты беременна, посинела — пока дыши свободно. А у любви, насколько я понимаю, четких критериев нет — если она сама вообще есть. Один любит так, другой иначе, третий обожает, чтобы его лупцевали, французским батоном по заднице, а четвертый сходит с ума от курчавой белой овечки. Люди говорят: «Это извращение». А, по-моему, такого понятия в принципе нет — каждый имеет право на свой тип, вид и стиль любви. Скажу честно, Курт: я не рисую сердечек с твоими инициалами на замерзшем стекле и не шепчу в твое отсутствие нежные слова собственной подушке. Но я много думаю о тебе. Слишком много. Ты мне нравишься. Ты меня возбуждаешь. И ты же это возбуждение утоляешь…

Она легонько пихнула его в грудь, опрокинув обратно на диван, улеглась рядом и потянулась к нему губами. Курт ощутил знакомый аромат вишни (теперь он точно знал, что это вишня), прерывисто вздохнув, закрыл глаза и уже привычным движением подсунул руку под ее джемпер. Он был слишком пассивен, чтобы противиться. Он понимал, что сейчас, как и в их первый день, сдастся без борьбы. Ему оставалось только броситься в омут, — а там уж как кривая вывезет.

— Ну, хорошо, — сказал он, не открывая глаз, — давай попробуем. Я согласен.

* * *

Последующие несколько дней Курт не столько подвергал случившееся критическому рассмотрению (теперь это уже не имело смысла), сколько убеждал себя: все сложилось удачно, и вовремя, принятое решение осознано и выверено, а будущее сулит ему только отрадное удовлетворение. В конце концов, можно рискнуть еще раз — ему уже тридцать пять, пора обзаводиться семьей. И потом: похоже, он осел в Эшфорде надолго. Выбор милых женщин здесь явно невелик. Так что шанс остаться холостяком у него есть: только тогда придется перебиваться от случая до случая эпизодическими и далеко не самыми упоительными свиданиями. Встреча с Лорой — восхитительная судьбоносная случайность. Все ее доводы верны. Она молодец, что проявила инициативу. Просто ему самому мысль о женитьбе как-то не приходила в голову, но теперь он ясно видит все ее преимущества. Почему он вынуждает возлюбленную, до краев наполненную молодой свежестью, таскаться к нему, каждую неделю за тридевять земель? Он вовсе не возражает, чтобы она осела на его территории. Можно считать, испытательный срок в три месяца они успешно преодолели, черновая притирка состоялась. Ждать каких-то неприятных сюрпризов вряд ли следует.

В среду вечером Курт зашел к Блайтам: ему было необходимо с кем-то поделиться принятым решением. Дорис кормила ребенка наверху, поэтому первым радостную весть выслушал Алан. Он воспринял ее со свойственным ему скептическим выражением лица, а затем без обиняков задал нескромный вопрос:

— А вы действительно любите эту девушку?

Сегодня, после основательной промывки собственных мозгов, тема любви как таковой уже казалась Курту по-детски наивной, и он запел все ту же песню о спокойствии и удобстве их отношений, о комфортности влечения-дружбы, совершенно забыв, что в субботу, когда эти аргументы приводила Лора, он горячо доказывал их недостаточность. Теперь, убедив себя в обратном, он убеждал и Алана, что построить брак на одних приходящих и преходящих чувствах невозможно и что жизнь, как на вулкане, не для него. Алан выслушал его, после чего уронил две фразы, беспощадные, как авиабомбы:

— Это ваше решение. Искренне надеюсь, что вы в нем не разочаруетесь.

Курт почувствовал себя, чуть ли не оскорбленным. Он уже хотел спросить (вложив в голос побольше яда), неужели Алан верит в крепость отношений, базирующихся на зыбучих песках страсти, но не успел: в дверях показалась Дорис и с порога выдала порцию мелодично-оживленного щебета, общий смысл которого сводился к тому, как ей приятно видеть Курта. Когда вторично сообщенная новость дошла до ее сознания, Дорис ликующе завопила:

— Ну и дела! Я безумно рада, Курт! Недаром я уговорила тебя поселиться в моем бывшем домике: он полон пронизывающих воздух любовных флюидов. Если бы ты только знал, какими эмоциями мы с Аланом насытили эти комнаты, особенно спальню…

— Дорис! — Алан, рявкнул так, что наверху хныкнул заснувший ребенок.

— Тише, мой дорогой… Жаль, вы с Лорой уже все решили. А то мы могли бы организовать настоящее сватовство, которое столетиями было принято у ирокезов. Мне Алан рассказал, а ему — его мама. Тебе это интересно, Курт?

— Очень.

— Так вот: юноша шел свататься к девушке не сам, а отправлял посланца — келувлета. Тот, захватив бусы из раковин… Как они назывались, милый?

— Вампум.

— Да, точно… Захватив несколько ниток вампума, каждая из которых что-то символизировала, направлялся в дом невесты с толпой празднично раскрашенных друзей. Перебирая вампум, келувлет рассказывал, какой замечательный человек просит руки девушки, а затем возвращался в вигвам юноши ждать ответа — принести его должен был младший брат невесты. Если мальчик приносил положительный ответ, его награждали мозговой костью оленя.

— Потрясающе. А вы сами именно так сватались, Алан?

Задать подобный вопрос, да еще в крайне игривом тоне, со стороны Курта было довольно смело: все же он являлся подчиненным Алана. Но тот спокойно подыграл:

— Нет, не рискнул. Положим, бусы из раковин я бы еще достал. Но единственный человек, которого я мог бы попросить стать моим келувлетом, — это миссис Кидд. В качестве младшего брата Дорис должна была, вероятно, выступить наша лаборантка Элли, а вместо мозговой кости оленя я бы предложил ей разве что новенькую центрифугу. Боюсь, это не совсем то.

Дорис и Курт расхохотались — видимо, чересчур громко, — и ребенок наверху заплакал уже в полный голос. Алан яростно хлопнул себя по колену:

— Тебе обязательно было будить малышку, Дорис?

— Ну, прости, прости… У меня слишком звонкий смех. Но ведь тебе он нравится, разве нет?

Преисполненная, торжествующего достоинства, Дорис выпрямилась, продемонстрировав во всей красе увеличившийся в полтора раза бюст, развернулась и направилась к лестнице. Алан проводил ее смутным взглядом, по которому трудно было проследить ход его мыслей. Когда Дорис скрылась за дверью, Алан потер свою сломанную переносицу и искоса посмотрел на Курта:

— Что ж… Следовательно, маховик запущен, и отступать вам некуда?

— Некуда. Надеюсь, на этот раз мне повезет.

— Ну да, как в лотерее. Моя жена тоже любит рассуждать о везении, а вот мне кажется, что это слишком мелкое слово для обозначения того феномена, когда между двумя людьми вдруг происходит… Вспыхивает…

Алан затруднялся закончить фразу: скорее всего, приходившие на ум слова казались ему чересчур выспренними, а он хотел обойтись без патетики. Курт решился озвучить свою версию продолжения:

— Вспыхивает, а потом затухает. Волны быта захлестывают. Ведь очень часто с годами брак убивает даже самые сильные чувства.

— Это бред, придуманный идиотами, женившимися по случайной прихоти, — отрезал Алан.

Курт запоздало осознал: общение с Лорой притупляет деликатность — похоже, Алана, молившегося на свою игривую кошечку, всерьез обидело предположение, что вспыхнувшее в нем некогда смятение может оказаться недолговечным.

В ближайшую пятницу Лора доложила: она поделилась с сестрой планами на будущее. Когда Курт поинтересовался реакцией сестры, Лора фыркнула:

— У Сандры не бывает бурных реакций: она всегда тиха и покойна, как спящая золотая рыбка. Осведомилась о твоем возрасте, характере и доходах, а потом кивнула и сказала: «Ну что ж, хорошо». Ее вообще мало волнует реальность.

— А что ее волнует?

— Или ничего, или нечто такое, чем она со мной не делится. Мы настолько разные… Если бы мы с Санни не были так похожи внешне, я бы заподозрила, что одна из нас, попала в семью по ошибке: путают же иногда младенцев в родильном отделении.

— Она, наверное, погружена в мир музыки?

— Скорее в мир почивших в бозе композиторов. Они ей куда ближе, нежели наши соседи или ее коллеги.

Как раз это Курт понял с легкостью. Вероятно, одинокой женщине, тем более с тонкой душевной организацией, гораздо приятнее мысленно беседовать с Бахом, нежели вслух с тренером школьной баскетбольной команды. Лора помолчала.

— Только не думай, что я, ее не люблю. Я очень ей благодарна. Мы ведь остались вдвоем, когда мне было тринадцать, а ей двадцать четыре. Можно сказать, она по мере сил ставила меня на ноги.

— А что случилось с вашими родителями?

— Их нет. — Лора дернула плечами и махнула рукой. — Не хочу про это говорить… Так вот, я люблю Сандру, просто отношусь к ней несколько… покровительственно. Я с раннего возраста очень самостоятельна, независима, а она беспомощна, как младенец. Бесхарактерная, безвольная, да еще и болезненная — любой может ее обидеть. Теперь уже мне приходится ее опекать.

— И она всегда была одинока?

— Нет, самое смешное, что она побывала замужем. Сандра выскочила за одного охламона лет в двадцать, а года через три он ее бросил. Я его хорошо помню. Внешне приятный был парень: чуть постарше ее, симпатичный, длинноволосый. Но учиться и работать не хотел категорически: время от времени он куда-то устраивался, но через пару месяцев или его вышибали, или он сам увольнялся. Даже потом, когда ушел, он иногда звонил Сандре и просил денег. А иногда просил отдать какую-нибудь вещь из дома, потому что они покупали ее вместе. И Санни все безропотно отдавала — и вещи, и деньги. Говорила: «Мне не жалко». Представляешь? Она ненормальная. Потом он исчез совсем: подозреваю, он все же плохо кончил… А когда они разводились, бедная Санни отправилась к соседям просить большую сумку на колесиках, чтобы он в этой сумке порциями возил свое добро к машине: он заявил, что таскать коробки ему тяжело. И как просила, дурочка: любезно, с улыбкой… Правда, со мной этот парень всегда был добрым: учил играть в шахматы, кататься на коньках. Только он исчез раньше, чем я научилась кататься самостоятельно, не держась за его руку.

— И с тех пор ты любишь бывать на катке.

— Ага… Память о счастливом детстве, знаешь ли. Ностальгия одолевает… Короче, Курт, тебе следует познакомиться с Сандрой. И мы с ней даже определили удобное время: через две недели, на Пасху, ты приедешь к нам погостить на все четыре выходных. Общаться с ней, конечно, будет очень тоскливо, но тебе придется совершить этот акт доброй воли, — как будущему родственнику. Не возражаешь?

— Естественно, нет. А что привезти твоей сестре в качестве подарка?

— Ну не знаю. Очки Шуберта, слуховую трубку Бетховена, парик семилетнего Моцарта… Это действительно привело бы ее в восторг. А по большому счету, ей ничего не нужно. Купи какое-нибудь пасхальное украшение из глины или соломы. Она обожает дурацкие дешевые безделушки, которые можно повесить на дверь или поставить на стол и любоваться на них, пока не затошнит. У каждого свои недостатки.

* * *

Вечером восьмого апреля — уже темнело, и прохладный воздух в предчувствии ночи стремительно насыщался свежестью (настолько осязаемой, что ее хотелось втягивать через соломинку) — Курт перешагнул порог дома будущей родственницы. Лора, минутой раньше встретившая, его у машины, оживленно болтая, шла за ним. Сандра ждала у приоткрытой двери, зябко кутаясь в огромную белую шаль, — на вид очень теплую. Соответственно настроившийся и заранее заготовивший приветливую улыбку, Курт ожидал увидеть безвкусно одетое, похожее на мышь существо с жиденькими прямыми волосами и почему-то (черт его знает, отчего он вбил себе в голову эту деталь) в детских туфельках — именно такой ему представлялась классическая учительница музыки. Но действительность приятно поразила: Сандра оказалась хоть и невысокой, но замечательно сложенной пышноволосой блондинкой с ультрамариновыми, словно постоянно изумленными глазами на поллица, — такие неправдоподобно огромные глаза Курт прежде видел лишь у мультипликационных русалочек и принцесс.

Сестры действительно очень походили друг на друга — их короткие острые носики будто выточили по одному лекалу, но младшая рядом со старшей, казалась пухлым неуклюжим слоненком. Этого слоненка следовало хорошенько отжать, высушить, удалить с щек румянец и придать им немного болезненную, восковую, но утонченную бледность, — тогда сходство сестер потрясало бы куда больше. Особенно сильное впечатление производила осиная талия Сандры, подчеркнутая широким, туго затянутым поясом. И одета она была, в отличие от Лоры, весьма изящно: нечто темное и обтягивающее сверху, нечто светлое, длинное и расклешенное снизу плюс нечто модное и стильное (а не бесформенные ботинки) на стройных ногах.

— Наконец-то… Мы уже заждались. — Голос Сандры, также против ожидания, звучал хотя и негромко, но полнозвучно и глубоко. — Что ж, будем знакомиться?

— Конечно! — Лора слегка подтолкнула Курта в спину, вынудив его сделать несколько шагов вперед. — Вот, Курт, это моя старшая сестра Сандра.

— Я бы не рискнул определить, кто из вас старше, — галантно произнес Курт, переводя взгляд с одной дамы на другую, — по-моему, вы практически ровесницы.

Лицо Сандры осветила чудесная мягкая улыбка: немножко острые скулы, правда, обозначились четче, зато на щеках появились дивные ямочки.

— Очень куртуазно — я оценила. Думаю, теперь мы можем поцеловаться?

Курт был несколько сбит с толку. Реальная Сандра, мало соответствовала мысленному образу, составленному на основе характеристик, данных Лорой и Дорис. Продолжая улыбаться, он наклонился и осторожно поцеловал ее в щеку. Он ощутил не тот сочный яблочный глянец, что у младшей сестры, — кожа старшей была суше и тоньше. Еще некоторое время они топтались у двери, обмениваясь вежливыми вопросами и ответами, пока наконец, Лора бесцеремонно не хлопнула в ладоши.

— Ну, все, хватит! Мы еще наговоримся. Курт, дорогой, идем наверх. Разгрузишь вещи, переоденешься, а потом будем ужинать: ты ведь наверняка голодный.

Она впервые назвала его «дорогим», но у нее это слово прозвучало не так естественно, как у обращавшейся к мужу Дорис. Пожалуй, оно было произнесено ею, только чтобы продемонстрировать сестре степень своей близости с появившимся в их доме мужчиной, а заодно и степень своей власти над ним. Почему-то Курту подумалось, что хвастаться этим перед милой женщиной, чья жизнь не сложилась, по меньшей мере, бестактно. Во всяком случае, он почувствовал себя неловко, когда подхватил сумку и потащился на второй этаж за Лорой, напоследок еще раз раскланявшись с Сандрой.

В небольшую, уютную столовую они спустились через полчаса. Две подвесные лампы в нежно-бежевых абажурах мягко освещали стол, окутанный смесью чарующих ароматов, исходивших из мисок и салатниц, которые густо теснились вокруг стеклянной вазы, полной свежих нарциссов. Курт провел пальцем по симпатичной зеленой скатерти в белый горошек. Прямо перед ним на круглой деревянной подставке стояла чуть меньшего диаметра, довольно массивная белая керамическая тарелка с волнистыми краями, на ней — зеленая десертная тарелка еще меньше, за ними возвышались стройные хрупкие бокалы. Осмотрев эту совершенную композицию, выдержанную в радующих душу тонах, Курт вспомнил слова Лоры: сервировка стола по всем правилам этикета не является низким занятием. Похоже, такого мнения придерживались обе сестры и в итоге оказались правы: ему было чертовски приятно усесться на отведенное место и придвинуть к себе поближе тарелочную пирамиду.

Вначале разговор за едой не очень клеился, — все трое слегка зажались. Курт вяло рассказывал о себе, Лора то и дело принималась издеваться над их общими университетскими знакомыми (но не очень остроумно), Сандра больше молчала и переводила взгляд своих восхитительных глаз с одного на другого. Разглядывание украдкой, исподволь постепенно заставляло Курта убедиться, что черты ее лица резче, рельефнее и незауряднее, нежели у Лоры. Свет ламп водопадом низвергался вниз, разбрызгивался, отражаясь от бокалов, и окутывал Сандру: в этом перекрещивании лучей ее матовая кожа насытилась более сочными тонами, а волосы приобрели восхитительный золотой отлив. Теперь уже Курту казалось, что солнышком следует называть именно ее, — в конце концов, ее имя служило тому подтверждением.

Она коротким движением руки и взмахом длинных ресниц, отказалась от красного вина и налила себе минеральной воды. На следующее предложение Курта — положить ей салат из шпината и помидоров — она только покачала головой:

— Спасибо, нет.

— Не стоит быть любезным, дорогой, — заявила Лора, обгладывая куриное крылышко, — она почти ничего не ест.

— Диета? — осведомился Курт, стараясь быть вежливым.

Сандра уже открыла рот, намереваясь ответить, но Лора ее опередила:

— Да, пожизненная. Бедной Санни запрещено есть и пить все, что есть на свете вкусного. Она питается преимущественно воздухом.

— О-о-о… Это ужасно… — Курт уставился в свою тарелку, не решаясь отправить в рот аппетитный кусок цыпленка, щедро политый острым соусом. Сандра явно через силу улыбнулась: было видно, что затеянный Лорой разговор неприятен ей чуть ли не до слез.

— Но это вовсе не значит, что и все окружающие должны сесть на диету. Ешьте, ради бога, я… нормально на это реагирую. Лора, найди другую тему.

Другую тему нашел Курт. Спасая, ситуацию, он мгновенно начал рассказывать о выскочившем на дорогу и петлявшем между машин зайце, которого он якобы видел по дороге в Бентли. Зайца он действительно видел, — но только в прошлом году и на другой трассе, однако сейчас, в преддверии Пасхи, уморительное повествование оказалось как нельзя более актуальным: сестры развеселились и принялись хихикать. Заметив, что невозможные глаза Сандры раскрываются все шире и шире, Курт воодушевился и без перерыва приступил к следующему зоологическому скетчу о белке, умыкнувшей у него в летнем кафе пирожное. Фактически весь остаток вечера Курт, ощущавший небывалый душевный подъем, был на арене: только около полуночи он опомнился, и обратил внимание, на засыпающую в кресле Лору. Бережно ведя ее наверх, он старался не признаваться себе в том, что ему очень не хочется расставаться с ее старшей сестрой, — пусть даже до завтрашнего утра.

Уже в постели он поймал себя на куда более тревожащей мысли: у него впервые не возникло желания заняться с Лорой любовью. Эту нелепую несуразность следовало перебороть — Курт потянулся к Лоре и поцеловал в сдобное плечо. Она, не открывая глаз, вздохнула:

— Нет, я не могу… То ли я слишком устала, то ли слишком много выпила… Голова такая тяжелая… Давай отложим до завтра.

— До завтра так до завтра, — покладисто ответил Курт, даже не намереваясь настаивать. — Спи, девочка.

Он повернулся на другой бок, замотался в одеяло, как в кокон, и стал размышлять, какие еще поражающие воображение истории расскажет завтра будущей свояченице.

* * *

Страстная пятница началась с неприятностей: утром Лора заявила, что у нее разболелось горло, и подозрительно свербит в носу. Она померила температуру — результат был неутешительным. Когда Курт и Сандра в один голос велели ей полежать, Лора моментально устроила себе логовище из подушек, замотала шею шарфиком, обложилась журналами и рьяно принялась болеть. Не ожидавший, такого поворота событий и не знавший, чем себя занять, Курт уселся у приоткрытого окна и, обдуваемый теплым ветерком, взялся за изучение очередного шпионского романа, обнаруженного на маленьком столике. Уже с десятой страницы он перестал понимать, зачем герой ищет секретную микросхему, кто его преследует и почему персонажей одного за другим убивают; пролистал еще страниц двадцать, проштудировал заключительный абзац, после чего швырнул книгу обратно и уныло посмотрел на Лору, утирающую платком покрасневший нос и слезящиеся глаза. Оценив масштабы его тоски, она была вынуждена проявить великодушие:

— Ты можешь заразиться, Курт. Что ты здесь торчишь? Пойди, проветрись, пообщайся с Санни. Пусть она поиграет тебе на пианино.

— Я еще не дозрел до такой степени эстетизма, чтобы начинать день с прослушивания классики в живом исполнении. Лучше мы с ней просто поболтаем. Ты точно не возражаешь?

Вместо ответа. Лора, откинувшись на подушки, закрылась очередным журналом, и Курт с замиранием сердца устремился вниз. Сандра занималась обедом: ее обтягивал трикотажный полосатый джемпер с настолько глубоким вырезом сзади, что Курт многозначительно присвистнул бы, будь он, лет на десять помоложе. Дивные волосы она убрала с лица и перевязала синей лентой. Курт остановился в дверях кухни.

— Мне можно поприсутствовать? Я не помешаю?

Сандра бросила на него туманный взор инопланетянки и покачала головой:

— Нет, конечно. Как Лора?

— Хрипит и сопит. Она меня прогнала.

— Ясно. Присаживайся. Хочешь перекусить?

— Бог с тобой, Сандра, мы же недавно завтракали.

Курт подсел к столу, на котором стояла стопка свежевымытых тарелок, и осмотрелся. Похоже, зеленый и белый цвета главенствовали в этом доме: стены были выложены бледно-зеленой плиткой; чашки, тарелки, салатницы, конусовидная лампа и крошечный телевизор на газовом шкафу сверкали белизной. В дальнем углу около окна обнаружилась белая пластмассовая кадка: над ней несмело высилось некое чахлое, но вполне зеленое растение.

— Лора будет работать в одной лаборатории с тобой?

Курт поднял глаза на Сандру, стараясь смотреть ей в лицо, а не скользить взглядом по истонченной фигуре.

— Нет. Я занимаюсь несколько другой тематикой.

— И чем же?

— Самым непостижимым, что есть в человеке, — гормонами. Нам ведь только кажется, что мы себя контролируем, на самом деле нами безраздельно правят гормоны. Они всемогущи, безумно активны и воле нашей неподвластны.

Сандра подхватила со стола стопку тарелок и спрятала ее в шкаф. У нее была немного странная манера двигаться: резко, но в то же время неуверенно. Курт начал прикидывать на глаз, сумел бы он опоясать ее талию кольцом из собственных пальцев или нет, но остановил себя: проверить свои наметки он все равно не мог.

— Интересно… А ты, Курт, читаешь лекции студентам или занимаешься только научной работой?

— Читаю — как же иначе? Каждый раз, когда передо мной оказываются новые слушатели, я начинаю с одних и тех же слов: «Для чего мы изучаем биохимию? Чтобы установить и объяснить причинно-следственные связи происходящих в организме процессов на молекулярном уровне. А чем обусловлено бурное развитие биохимии в последние десятилетия? Тем, что она стала фундаментом множества самых актуальных и передовых научных направлений, которые будут главенствовать в XXI веке». Красиво? Эти слова я готов выпалить наизусть, даже если разбудить меня ночью. Ну а потом я всегда говорю, что неисследованного в нашей области хватит еще на тысячелетия.

— А знаешь, Курт, что сказал Йозеф Гайдн о преподавании? «От этого убогого заработка многие гении гибнут, ибо недостает им времени для самосовершенствования».

Курт рассмеялся:

— К сожалению или к счастью, я не гений. И даже не лучший лектор. Мой шеф Алан Блайт читает свой курс куда лучше меня. Его жена Дорис, как-то сказала: Алан — самый талантливый преподаватель из всех живущих ныне, присно и во веки веков. В чем-то она права: на его лекциях всегда аншлаг. На моих, народу поменьше.

— Ты ощущаешь аудиторию? Ты ее не боишься?

— Не знаю… Не боюсь — это точно. Но и не пытаюсь подстроиться. Я отработал определенную манеру выступления перед студентами и никогда ее не меняю.

— У меня, другая аудитория — дети. Их настрой необходимо прочувствовать, иначе из занятий ничего путного не выйдет. Но мне это удается. Сама не знаю, как, но я неизменно нахожу подход к этим бесноватым дикарям… И перед новыми слушателями я тоже всякий раз начинаю со стандартного вступления: «Вы скажете: музыку нужно слушать, зачем о ней говорить? Все просто: слова должны помочь услышать». Наши преамбулы очень похожи по форме, правда? А потом я всегда говорю: понять и оценить созданную музыку мы сможем, только если проникнем в творческий мир композитора, узнаем, как он жил, когда написал данное произведение, почему избрал именно этот жанр. Я рассказываю им про Европу XVIII века, когда музыка была любимым развлечением и королей, и бедняков, ведь звучавшие во время церковной службы хоралы, импровизации на органе равно проникали в души всех слушателей: и вельмож, и людей низших сословий… — Сандра тряхнула головой и улыбнулась. — Считай, что на вступительном уроке ты уже побывал. Не позволяй мне увлекаться. Может, лучше посмотрим телевизор?

Сняв со шкафчика пульт, она по-ковбойски прицелилась в сторону миниатюрного белого кубика. Почти по всем каналам шли не имеющие начала и конца утренние сериалы — детские и молодежно-комедийные. На одном из последних Сандра задержалась: на экране два парня с туповатыми физиономиями, обращенными не столько друг к другу, сколько к зрителю, вели примечательный диалог. Первый радостно произнес: «Привет!» Второй, всем своим видом выразив безраздельное изумление, ответил: «Не ожидал тебя увидеть!» За кадром раздался исступленный хохот. Курт передернулся:

— Господи, как же меня бесят сериалы с записанным смехом! Почему мне указывают, где я должен смеяться? Нет, только послушай, Сандра, это кретинское ржание, звучит постоянно! Какова должна быть степень дебилизма, чтобы так непосредственно реагировать на все увиденное?

Сандра выключила телевизор и опустилась на стул напротив Курта.

— Но согласись, это потрясающая эволюция: от немых комедий с бесконечными погонями и падениями к высоким трагедиям вроде «Касабланки», затем к телевизионным «профессиональным» драмам и, наконец, ситкомам. Весь путь пройден по кругу. Вероятно, проблема в том, что ничего смешнее запущенного в морду торта, все равно никто не придумает. Даже если через сто лет во всем мире исчезнут торты со взбитыми сливками, в кино или в какой-нибудь другой виртуальной реальности они останутся. Как и лужа, в которую непременно шлепнется герой.

Курт подался вперед:

— Ты затрагиваешь только один аспект. Их тупой юмор — не самое страшное, есть еще психология вовлеченности. Сериалы — это не «мякиш для беззубых», это сильнейшее психотропное средство. Человек подсаживается на сериал, как на наркотик. Каждый день в определенный час он, забыв обо всех своих проблемах, погружается в несуществующий, но такой знакомый и привычный мир — пусть примитивный, зато удовлетворяющий его требованиям. Один проваливается в омут любовных страстей, другой регулярно созерцает убийства одно изощреннее другого, ну а третий ежевечерне летает на звездолете в далекие галактики. Своего рода тихое сумасшествие.

— Неизбежное сумасшествие для нашего безумного общества. И умиротворяющее, как это ни парадоксально. Ежедневный просмотр входит в привычку, привычка превращается в ритуал, ритуал успокаивает и просветляет. Хотя и изрядно отупляет.

— Ты слышала про некоего Херберта Маршалла Маклюэна? Он был философом и социологом. Так вот, согласно его теории, смена эпох определяется развитием средств коммуникации: то бишь языка, печати и, между прочим, телевидения. Но если культура забуксовала на месте, значит, смена эпох больше вообще не произойдет?

Сандра выдержала паузу, пристально глядя на Курта; потом движением, полным неизъяснимой грации, сложила руки на коленях и опустила глаза.

— Знаешь, а ведь Лора, не будет беседовать с тобой о месте сериала в глобальном культурном процессе. Как и о многом другом. Кстати, жена уже упомянутого мной Гайдна рвала его партитуры на папильотки.

Разговор достиг своего пика и прервался — точнее, был сознательно остановлен. Косвенное сравнение Лоры с женой Гайдна, пожалуй, выглядело чересчур жестоким по отношению к первой, но походило на угрожающее необходимое предупреждение. Похоже, по части прямолинейности сестры не уступали друг другу. Курт, осекшись, молчал, безгласно признавая правоту Сандры. Она поднялась, посмотрела в зеркальную дверцу шкафчика и потрогала нижнюю губу.

— Ну вот, опять треснула… Так больно. Весной я всегда мучаюсь…

Она достала из ящика стола бесцветную помаду, вновь потянулась к зеркалу и принялась медленно и методично смазывать губы. Неотрывно следя за ее действиями, Курт, запинаясь, произнес:

— Тебе не хватает… витамина В2, рибофлавина… При недостатке этого витамина в тканях идет снижение его коферментных форм…

Сандра замерла с помадой в руках.

— Что?!

— Ну… Клинически это проявляется сухостью кожи, трещинами на губах. Тебе нужно есть яичные желтки.

— Так бы сразу и сказал. Спасибо за консультацию. — И она послала Курту через зеркало благодарную улыбку.

* * *

К обеду Лора спустилась, но выглядела неважно и ела через силу. Сандра вытащила из аптечки несколько коробок и пузырьков с лекарствами; Лора нехотя забрала их и снова побрела наверх. В доме воцарилась унылая атмосфера, и Курт решил прогуляться по городу: он не мог целый день сидеть в четырех стенах, когда за окнами царила истинно предпасхальная благодать. Проходя мимо великолепных старинных зданий из серого и светло-коричневого камня — с готически-острыми черепичными крышами, узкими, поделенными на множество квадратиков окошками, овальными причудливыми украшениями над дверями, треугольными выступами мансард, — он тщетно пытался ограничиться их созерцанием, отрешившись от обгоняющих друг друга, несущихся невесть куда и ведущих неизвестно к чему опасных, весьма опасных, мыслей. Это не удавалось. Дойдя до главного университетского корпуса, и остановившись под совершенно сказочным чугунным фонарем — то ли действительно старинным, то ли мастерски стилизованным под старину, — Курт купил два сбрызнутых водой букетика гиацинтов, проводил взглядом какую-то длинноногую девицу, вздохнул и направился обратно.

Белые гиацинты, он вручил приятно удивленной Сандре прямо в дверях, с розовыми поднялся наверх. Лора посмотрела на него из кровати воспаленными глазами.

— Спасибо, но я все равно не чувствую их запаха: у меня нос заложен. И температура опять поднимается. Надо же, как неудачно все получилось… Притащила тебя сюда и свалилась. Ты не очень скучаешь?

Курт пожал плечами:

— Да нет. Сейчас я погулял часа полтора, надышался. У вас здесь так красиво… Ты бы сегодня не вставала больше. Хочешь, мы с Сандрой принесем тебе ужин сюда?

Лора спрятала лицо в носовой платок.

— О, черт, какое мучение — этот насморк. Мне так погано… Да, хочу. Только не поздно.

Сразу после ужина страдалица Лора крепко заснула, и Курт, набросив на плечи вязаный пуловер, заранее трепеща, отправился на поиски Сандры. Она сидела в столовой, разминая в руках красное шерстяное сердечко размером с тетрадный лист.

— Заходи, Курт. Ты тоже утеплился? Да, к вечеру заметно холодает.

— А что это у тебя? Валентинка-гигант?

— Грелка для рук. Там внутри подушечка с гелем, а в нем металлическая пластинка. Достаточно просто надавить, и грелка тут же нагревается. Для меня это незаменимая вещь: я ведь, страшная мерзлячка. В холодные дни я ношу эту грелку в школу и разогреваю руки перед занятиями. Ледяными пальцами играть невозможно, нужна подвижность суставов… Между прочим, да будет тебе известно, раньше играли только тремя пальцами — вторым, третьим и четвертым. Технику игры реформировал не кто иной, как Бах: он ввел в работу первый и пятый пальцы, систему их перекрещивания… Это сердечко так приятно тискать. Я просто блаженствую.

Подумав о том, что на свете есть много предметов, которые приятно тискать, Курт приземлился на диван и принялся листать валявшийся здесь же очередной журнал: они усыпали весь дом, как осенние листья. Несколько минут он проглядывал статью о внезапном разводе двух кинозвезд.

— Хм, подумай: Тони Дорсетт разводится с Милли Уинслоу. Бедняжки очень страдают, потому что никак не могут поделить по-хорошему сто девяносто миллионов.

— Хотела бы я поделить с кем-нибудь по-хорошему такую сумму, — оживленно заметила Сандра. — Я согласна даже на десять процентов. Даже на пять.

— А на один?

Она рассмеялась и откинула грелку в сторону.

— И на один… Лора уже спит?

— Мертвым сном. Заснула даже быстрее, чем обычно. А вот я, Сандра, не могу ложиться так рано. Я сова.

— Да что ты? И я сова. Могу бодрствовать до трех часов ночи.

— И я могу! Значит, сейчас, пока другие нежатся в объятиях Морфея, нам самое время поболтать в ночной тиши?

— Самое время.

Курт отложил журнал и закинул ногу на ногу.

— Еще насчет этой статьи… Знаешь, мне кажется, раньше люди были дисциплинированнее, — они умели сдерживать порывы, просчитывать ситуацию на несколько ходов вперед, потому и браки сохраняли на всю жизнь. А вот пышногрудая Милли, уходит от Тони к личному визажисту. На что она надеется? Что счастливо проживет с визажистом до конца своих дней? Нет. Просто ей захотелось с ним развлечься — без риска оказаться в эпицентре скандала, поэтому она немедленно бросает мужа, дабы броситься в объятия любовника. Причем и ей, и всем нам очевидно: это ненадолго. Пройдет немного времени, и она опять начнет искать человека своего звездного круга — актера, режиссера. И что бы ей стоило пару раз тихо переспать с визажистом, успокоиться и продолжать жить с мужем? Раньше именно так и поступили бы. А теперь: мгновенный развод, дележ имущества — и вперед, к любовнику. А черед несколько месяцев она от него с воплями сбежит.

Курт произносил сей нравоучительный монолог, все более и более распаляясь, словно убеждая самого себя в справедливости своего же основного тезиса о необходимости сдерживать порывы. Сандру это отчего-то задело: ее неземные глаза полыхнули, как зарницы в ночи, а когда она заговорила, в голосе впервые прозвучали заносчивые и презрительные нотки:

— Дисциплинированность свойственна заурядным личностям! Их легко заставить маршировать! А люди неординарные всегда идут против потока. Я сейчас говорю не о сексуальной распущенности, не пойми меня превратно. И я вовсе не оправдываю эту дуру Милли. Просто мне не нравится твой постулат о тихом потаенном утолении любовного влечения. Какой-то он мелкий, филистерский. По-твоему, это и есть самодисциплина: шкодить исподтишка, оставаясь в глазах окружающих порядочным человеком? Прости, Курт, но я опять, сошлюсь на великих. Их не смущали душевные порывы, они безумствовали открыто. Моцарт, например, похитил свою возлюбленную, чтобы с ней обвенчаться. А один из его современников сказал: «Он был полон огня; если бы не столь благодетельное воспитание, он мог бы стать самым гнусным негодяем». А Бетховен? Вся его музыка — бурная страсть и патетика. Это только в наши дни в нем видят лишь конструктивный гений, а современных ему музыкантов покоряла необузданная мощь. И он вел себя как хотел. Его отвратительные манеры и несдержанный характер, между прочим, служили немалым препятствием карьере, только он плевал на все условности!

Курт развел руками:

— Я раздавлен. Достаточно послушать тебя несколько минут, чтобы ощутить полное свое ничтожество. А про Бетховена я знаю только одну фразу… как там… «Судьба стучится в дверь». Про что это сказано?

— Про первые ноты Пятой симфонии. Да-а, про них еще многое говорят, например: это трубы возвещают начало Страшного суда. Но мне больше нравятся слова Леона Бернстайна — того самого, который написал «Вестсайдскую историю». «Эти четыре ноты — лишь трамплин, с которого совершается прыжок в симфоническое развитие». Бернстайн вообще иногда ронял потрясающие фразы. Он сказал, что мелодия — горизонтальная идея музыки, текущей во времени. Правда, здорово?

— Очень здорово. Теперь я вижу: Лора была права, когда рассказывала мне про тебя. Не обижайся, но ты действительно выключена из реальности. Твой мир — это мир ушедших и здравствующих творцов от музыки, их слов, их образа жизни… Но тебе, вероятно, отрадно находиться в их обществе?

Сандра поднялась и придвинула стул к столу. Блеск воодушевления в ее глазах моментально пропал, словно угас робкий язычок пламени на задутой свечке.

— Более чем отрадно. Радостно. В конце концов, выбора у меня нет. А Лора, не говорила тебе, что я чокнутая? Нет, не возражай, так оно и есть. Только — вот беда — ненормальность прощается исключительно гениям. Им она даже рекомендована. А я, как и ты, не гениальна. Просто немножко не от мира сего. А за последние годы я поистине полностью ушла в это Зазеркалье: но я не виновата, так сложилась жизнь… Просто в один прекрасный момент я поняла, что найду спасение, думая лишь о том, что близко и понятно. Повторяю: если я чересчур увлекаюсь, останавливай меня, не мучайся.

Курт тоже встал, мысленно проклиная свои абсолютно излишние последние комментарии.

— Я нисколько не мучаюсь! Мне очень нравится тебя слушать, все это безумно интересно. Извини, если обидел. Просто мой дурацкий саркастический стиль общения, не всегда уместен…

Сандра подняла с дивана грелку и покрутила ее худыми подвижными пальцами.

— Уже остыла… Не надо извиняться. Ну что, расходимся по своим комнатам?

— Завтра мы еще поговорим?

— А куда же мы денемся?

Лежа в постели рядом с тихонько посапывающей, свернувшейся в клубок Лорой, Курт думал о ее сестре — странной, завораживающей, похожей на весталку. Он думал о ее глазах, о приглушенных и от того еще более волнующих красках ее лица, о зачаровывающем звучании тихого, но объемного голоса. Потом он подумал о ее нежных потрескавшихся губах, с трудом перевел дыхание и помотал головой. Он не должен позволять себе проваливаться в это сумасбродство. Она, в самом деле, ненормальная, а он фактически помолвлен. Ничего. Через два дня он уедет и быстро все забудет.

* * *

Утром Курт проснулся в совершенно ином настроении. Он ощущал жар возбуждения и не желал себя обуздывать. Сандра никакая не чокнутая, она просто одинокая женщина, которую сводит с ума ее одиночество. И коль скоро у него есть еще два дня, почему бы не посвятить их общению с ней? Он хочет постоянно видеть ее, говорить с ней. А чего он не хочет, так это пытаться совладать со своими желаниями. Потом все как-нибудь утрясется — всегда все утрясается, — но сейчас в высшей степени глупо добровольно отказываться от удовольствия смотреть в ее глаза. И относиться к этому надо проще — не стоит создавать проблему на пустом месте. Потянувшись до хруста в суставах, он повернул голову к Лоре, выходящей из ванной.

— Привет, ранняя пташка! Как ты себя чувствуешь?

— Получше. Хоть насморк немного утих. Температура сейчас нормальная, но это ничего не значит: вечером я опять буду умирать.

— А может, и нет: должна же ты когда-то пойти на поправку. Ты где будешь завтракать — здесь или внизу?

— Я спущусь.

Сандра на кухне при помощи выложенных на сковородку формочек в виде звездочек, сердечек и кружочков жарила крохотные оригинальные, яичницы, а затем перекладывала их на поджаренные кусочки хлеба. При виде Лоры она удивленно вскинула брови.

— Решила встать? Не слишком рано? Я слышала, как ты ночью кашляла.

— Ничего страшного. Я подумала, будет лучше, если я посижу с вами.

Обменявшись этими безобидными фразами, сестры пронзили друг друга красноречивыми взглядами, и Курту стало чуть неуютно. Жуя бутерброд с глазуньей-звездочкой, он, чтобы (не приведи бог!) не спровоцировать несвоевременный и нежелательный конфликт, старался помалкивать. Зато Сандра довольно сухо поведала, что к полудню убежит в школу на пасхальный концерт, в котором примет участие хор старшеклассников — под ее руководством, а трое обученных ею же детишек сыграют на рояле. Разумеется, она с удовольствием взяла бы Курта и Лору с собой, но Лора еще плоха, а Курта вряд ли интересуют школьные концерты — скорее всего, он предпочтет остаться дома. Курт заохал, сожалея о том, как злополучно складываются обстоятельства, но в глубине души вознес благодарность небесам: будь Лора здорова, он так просто, не отвертелся бы.

В отсутствие Сандры Курт почти сумел абстрагироваться от мыслей о ней — они с Лорой поиграли в карты и посмотрели телевизор. Чувствуя себя виноватым, Курт старался быть заботливым и предупредительным, но едва лишь Сандра вернулась, ощущение вины мгновенно испарилось и сменилось горячечным азартом. Он, как последний идиот, не сумел сдержаться — бросил карты на стол, пробормотал, что должен помочь Сандре с обедом, и, не обращая внимания на вытянувшееся лицо Лоры, вышел за дверь.

Скача вниз по ступенькам, он успел нарисовать в воображении несколько волнующих картин, но Сандра встретила его не настолько приветливо, насколько он рассчитывал. Немного растерявшийся Курт залепетал, что неприлично ему и дальше жить как в гостинице: раз уж Лора болеет, он просто обязан оказать Сандре посильную помощь — хотя бы из чувства благодарности. Сандра негромко хмыкнула:

— Знаешь, после одного своего выступления шестилетний Моцарт поскользнулся на натертом паркете и упал, а эрц-герцогиня Мария-Антуанетта, позднее королева Франции, помогла ему подняться. И мальчик ей сказал: «Вы славная, я хочу на вас жениться». Подумал и добавил: «Из благодарности».

Курт даже не попытался считать все намеки, содержавшиеся в ее словах, он просто принял у Сандры из рук супницу и понес в столовую, решив на время притормозить. За столом Сандра, неожиданно разговорившись, оживленно рассказывала о прошедшем концерте, Лора молчала и мрачно шмыгала носом. Поскольку обе пребывали в несвойственном им настроении, Курт счел за благо после обеда снова пойти погулять, а когда вернулся, то понял: между сестрами произошел какой-то разговор. У Лоры в придачу к носу покраснели щеки, у Сандры глаза; обе старались на него не смотреть и говорили вибрирующими голосами. Курт еле удержался от панического желания выскочить из дома и со всех ног броситься к себе в Эшфорд. Перспектива находиться в обществе двух женщин на грани истерики повергла его в трепет, и он пару часов тихо, как мышь, просидел на диване, спрятавшись за абсолютно неинтересным ему журналом.

К вечеру, однако, грозовое предчувствие вроде бы миновало, и Лора даже предложила Сандре сыграть им что-нибудь лирическое. Та не стала ломаться и виртуозно исполнила две волшебные, грациозные и воздушные пьески, приведшие Курта в восторг. Едва лишь она убрала руки с клавишей, он восхищенно спросил:

— Что ты играла?

— Вальс до-диез-минор и прелюдию ля-мажор Шопена.

— Потрясающая музыка! Просто чудо!

— Еще бы. Ее признали гениальной еще при жизни композитора, а такое бывает нечасто.

Курт уже хотел изречь, что исполнение тоже было гениальным, но Лора его опередила:

— Только не начинай культурно нас просвещать, Санни, мы не у тебя на уроке! Всю жизнь слышу, эти чертовы разглагольствования о классиках. Один пел сразу на три голоса, другой играл левой ногой на органе, третий пиликал на скрипке, одновременно умирая от чахотки… Я же не морочу тебе голову информацией о том, как при помощи метода высаливания провести разделение белков сыворотки крови!

— Ты сама попросила меня сыграть.

— Сыграть, а не рассказывать тысяча первую историю. Думаешь, вещая о дерзаниях великих, ты сама приобщаешься к их дерзаниям?

Сандра залилась краской: сначала нежно запунцовела ее шея, потом щеки, и наконец, багрянец добрался до корней волос. Она хотела что-то возразить, но сдержалась, встала и направилась к себе в комнату. Курт оторопело посмотрел на Лору:

— Зачем ты так?

— Потому, что мне надоело ее слушать! — капризно ответила Лора, вновь утыкаясь лицом в носовой платок. — Ей мало школы, ей обязательно читать лекции еще и на дому? А ты тоже хорош… Я болею, ты мог бы, уделять мне побольше внимания! А вы с Санни носите мне еду, как собачке, а сами с утра до ночи беседуете о высоких материях… И вообще, почему виноватой обязательно должна оказаться я? Вы что, объединились против меня?

— Лора, перестань. Зачем пороть чушь?..

— Да ну вас к черту!

Отчаянно закашлявшись (как показалось Курту, чуть неестественно), Лора потащилась наверх, по-прежнему не отнимая от носа платок. Курт подошел к пианино и опустил крышку на клавиши.

* * *

Лора не ошиблась: ближе к ночи у нее опять подскочила температура, и она, глядя в сторону, сдержанно попросила Курта принести ей картофельное пюре и чашку чая. Проглотив вместе с чаем таблетку жаропонижающего, Лора, не говоря ни слова, закуталась в одеяло и устало смежила веки. Сидевший в кресле у окна, Курт тоже не раскрывал рта. Оба прекрасно понимали, что она сейчас отключится, тем самым, выйдя из игры, а он этим воспользуется. Но, похоже, Лора считала недостойным настаивать на своих правах: после кратковременной вечерней вспышки она предпочитала хранить гордое молчание.

Спустившись вниз сразу после десяти часов, Курт обнаружил Сандру на обычном месте. В темной юбке, почти доходящей до полу, и небрежно накинутой на плечи уже знакомой белой шали она походила на даму начала прошлого века — легкую и хрупкую. Казалось, достаточно коснуться ее пальцем, и она растворится в воздухе. Она поставила на стол удивительное сооружение: на металлической подставке в форме полумесяца было закреплено нечто вроде серебристой глубокой тарелки, над которой вился таинственный сиреневатый туман. Фонтаны и лампы с туманогенераторами Курту уже приходилось видеть, но этот был выполнен на редкость оригинально — над струящейся сказочной дымкой словно плыл в воздухе стеклянный шар.

— Классная вещь. — Курт кивком указал на курящийся агрегат. — Говорят, они очень качественно увлажняют воздух.

— Не знаю. Нервы, во всяком случае, действительно успокаивает. Я сама никогда не раскошелилась бы на такую штуку, мне коллеги подарили ее на юбилей… — Запнувшись на последних словах, Сандра смешалась, но Курт тактично не обратил на них внимания.

— Послушай, Сандра… Сегодня вечером здесь вышла не очень красивая сцена. По-моему, Лора о ней сожалеет.

— Конечно, сожалеет. Она с детства такая: вспыльчивая, но отходчивая. Сначала наговорит гадостей, а потом ластится и косвенно выпрашивает прощения. Я на ее выходки уже лет двадцать смотрю сквозь пальцы. Только контролировать выражение своего лица мне не очень легко.

Она склонилась над клубящимся туманом пониже, и ее роскошные золотые волосы трепещуще засветились, словно паутинка на новогодней елке. Он сглотнул.

— Я хотел сказать раньше, но не успел. Ты восхитительно играешь. А эта музыка… Она вроде бы печальная, но светлая. Как будто старый лес, весна и ручеек по камешкам бежит… — Курт встретился с ней глазами и смущенно засмеялся. — Наверное, даже малыши у тебя на уроках рассуждают менее примитивно, нежели я?

— Да нет, ты точно уловил суть. Старый лес, юный ручеек… Знаешь, Курт, страшно подумать, но ведь мы с тобой старше многих… Тех, про кого Лора знать не хочет. Шуберт умер в тридцать один, Моцарт, в тридцать пять, Шопен протянул чуть дольше — до тридцати девяти… А свою знаменитую песню «Лесной царь» Шуберт написал в восемнадцать лет. А Бах? Нам воображение всегда рисует образ румяного старика в парике, знакомого по портретам, а ведь многие свои произведения он создал до тридцати! Бетховен написал Лунную сонату в тридцать один год! А какие ей даны характеристики: монолог без слов, ткань без швов, мысль, жалобы которой движутся в ограниченном круге… Эти люди словно чувствовали, что им немного отпущено, они не теряли времени даром. Бог мой, сколько же всего они успели… А нам, ничего толком не сделавшим их инфантильным ровесникам, кажется, что настоящая «взрослая» жизнь еще впереди. Они так не думали… Прости, Курт, я опять увлеклась! Клянусь, больше не буду.

— Пожалуйста, увлекайся почаще! Ты просто гипнотизируешь своими монологами.

— Да? — Сандра кокетливо улыбнулась и похлопала ресницами. При каждом их неторопливом взмахе сердце у Курта пыталось спрыгнуть со своего обычного места, но ударялось об ребра и вынужденно возвращалось обратно. — Хорошо, буду гипнотизировать тебя дальше. Хочешь свежий кекс с вишней? Тогда пойдем на кухню. Фонтан возьмем с собой, он благотворно влияет на мою психику.

— И все же ты не права, — заявил Курт уже на кухне, приняв у Сандры герметичную упаковку с кексами, и приступив к вскрытию фольги. — Разве мы в своем возрасте еще ничего не сделали? Я уже кое-чего добился, книгу написал… Но в научном мире признание приходит много позже. А ты? Ты учишь детей, делаешь их лучше и чище, потому что будишь в их душах любовь к прекрасному… О, дьявол!

— Что такое?

— Палец порезал. Чертова упаковка. Прочная! Похоже, ее делали из материалов стратегического назначения…

— Просто кто-то невидимый решил тебя остановить, сочтя, что в твоих словах о детских душах слишком много пафоса, — язвительно заметила Сандра. — Меньше патетики, Курт, и руки будут целы… Ну, зачем ты суешь палец в рот? Это негигиенично. Подожди, я достану йод.

— Слушай, я знаю, что каждая женщина — потенциальная сестра милосердия, но не надо мазать меня йодом, он жжет!

— Ты же химик! Ты ведь постоянно имеешь дело с опасными реактивами.

— Во-первых, не постоянно, во-вторых, я не поливаю ими собственные руки!

— Придется потерпеть!

Совершив экзекуцию, Сандра поморщилась от изданного вопля, затем медленно поднесла его руку к губам и принялась дуть на щедро залитый йодом палец. Курт моментально стих. Если бы обстоятельства сложились по-иному, разве он сидел бы сейчас, как чурбан? Больше всего ему хотелось притянуть Сандру к себе и поцеловать так, чтобы она затрепетала в его руках, как выброшенная из воды золотая рыбка. Об остальном, он старался не думать. Ну почему он не может этого сделать? Почему он находится в плену данных обязательств и не может вырваться из круга, в который сам себя замкнул? Потому что он «порядочный человек»? Это, конечно, лестная, самохарактеристика, но малоутешительная. Курт опустил глаза, придвинул поближе пузатую чашку в синий горошек и откусил кусок кекса.

— А ты составишь мне компанию? Хоть это тебе можно употреблять в пищу?

— Да, он диетический. — Сандра села напротив и принялась вытряхивать еще один кекс себе на тарелку. — Честно говоря, хуже всего мне становится не от еды, а от нервных переживаний или откровенного страха.

— Еще бы! Тревога и настороженность — наши главные враги. Состояние беспокойства приводит к повышению в крови уровня адреналина и кортизона, от этого повреждаются стенки сосудов, образуются тромбы… О сердечных приступах я уж не говорю. А полезнее всего быть влюбленным.

— Да ну?

— Точнее не бывает. Однако знаешь, что интересно? У мужчин ведь уровень тестостерона намного выше, чем у женщин. Но у влюбленной женщины уровень тестостерона в крови повышается — и это естественно, тогда как у влюбленного мужчины падает. Парадокс. Но не значит ли это, что сама природа стремится к гармонии?

— И что же получается? Влюбленная женщина становится немножко мужчиной, а влюбленный мужчина немножко женщиной?

— В общем, да. Хотя сколько бы мы ни сближались, мы все равно останемся настолько разными биологическими существами… Никогда мы не постигнем друг друга. Например, влюбляемся, мы похоже, а вот уходит от нас любовь по-разному. Женщина просыпается однажды утром и неожиданно понимает, что разлюбила окончательно и бесповоротно. И почему она боготворила этого субъекта раньше, ей уже непонятно. А любовь мужчины умирает постепенно. Каждое совместное пребывание в постели влечет за собой исчезновение крохотной частицы его любви. Она становится все меньше, меньше и наконец, сходит на нет. Хорошо, если взамен остаются теплые отношения…

Сандра со звоном поставила чашку на блюдце.

— Ты сейчас сказал ужасную вещь. Значит, любовь всегда, по определению, должна умереть? По-другому и быть не может?!

Курт смутился:

— Ну, я не знаю… Почему-то по-настоящему большие взаимные чувства всегда посещают не нас, а кого-то другого… В нашей лаборатории однажды вечером собралась милая компания факультетских трепачей. Мы обсуждали, можем ли четко назвать самый лучший момент в своей жизни. Один вспомнил день получения диплома, другой — рождение ребенка, а Дорис, жена моего шефа Алана, сказала, что лучшее в ее жизни — секс с мужем. Ее слова, конечно, вызвали всеобщий шок. Но ведь, черт возьми, у них действительно такая любовь… Я бы сказал, рьяная. Возможно, она и не умрет.

Сандра задумчиво, по-шамански поводила рукой над дымящейся синевой.

— Мне кажется, ты откровенно завидуешь этому Алану, прославляемому женой на каждом углу. Ведь не исключено, что она действительно его обожает, а? Но, видишь ли… Даже рьяная любовь бывает очень печальной. Порой она опустошает, выжигает душу. Она знает, что бесплодна, но все равно живет. И хочешь заменить ее чем-то более реальным, ощутимым, но не можешь…

Курт жадно следил за плавными колдовскими движениями ее невесомой руки.

— Ты сама сейчас нереальна, словно фантом или фея из сказки…

— А знаешь, я безоговорочно верю в существование привидений, — отозвалась Сандра, пропуская туман меж пальцев. — Однажды мы давали концерт, в старинном здании, и я явственно ощутила присутствие какой-то энергии — не негативной, но тяжелой, мешающей дышать, давящей на сознание. Даже воздух там казался слишком плотным, словно загустевшим: через него приходилось продираться, его хотелось разводить руками… Не сомневаюсь ни минуты: если бы я оказалась в этом здании ночью, я бы их увидела.

— Многие видели привидения. Я знаю пару версий, объясняющих этот феномен. Физики, например, считают, что определенные предметы могут сохранять «увиденную» информацию, а потом ретранслировать ее наподобие проектора. Некоторые психиатры говорят о тех же способностях человеческого мозга, который якобы может не только воспринимать зрительные образы, но и передавать их. Но мне в это верится с трудом.

Сандра резким движением отодвинула фонтан в сторону:

— Ты агностик? Ты ни во что не веришь? А в жизнь после смерти?

— Да черт его знает…

— Сотни человек во время клинической смерти видели свет в конце тоннеля. Это зафиксированный факт, с которым ты, как ученый, спорить не можешь.

— Вообще-то скажу тебе, как ученый, есть официальная статистика: только десять процентов людей, переживших пограничное состояние, ясно помнят, что при этом чувствовали. Но все увиденное — и пресловутый свет в конце тоннеля, и удивительные постройки, напоминающие мрачные дворцы, — может быть вызвано лекарствами, которые используются при реанимации. Например, так действует кетамин, — я точно знаю.

— То есть эти видения — попросту галлюцинации?

— Возможно. Только непонятно, как сохранились ощущения, если мозг был выключен. Вот тебе тысяча первая загадка мироздания…

Наверху закашляла Лора. Сандра глубоко вздохнула и потянулась, выгнув спину и легко коснувшись кончиками пальцев своей лилейной шеи.

— По-моему, пора спать. Хотя забываться сном после беседы о привидениях и смерти… Давай я напоследок расскажу тебе анекдот. Но поскольку я сумасшедшая, анекдот будет о Бахе. Троих студентов консерватории попросили продолжить предложение: «Бах имел двадцать детей, поэтому почти всю свою жизнь он провел в…» По мнению, прилежного студента, он провел ее в работе, по мнению жизнелюба-весельчака, в постели, и только молодой папаша близнецов оказался ближе всех к истине. Он закончил предложение так: «…в долгах».

Курт не засмеялся. Он не хотел спать, и он испытывал адовы муки.

— Послушай, Сандра…

— Да, кстати, и еще, Курт. Завтра Пасха. Побудь подольше с Лорой, пообщайся с ней. Она же обижается. А завтра нельзя никого обижать.

— Сандра, послушай…

— Спокойной ночи, Курт. Иди к себе.

Ночью его мучили дикие сны. Сначала он увидел Сандру, играющую на зеленом рояле Лунную сонату. Пока она играла, он лихорадочно подбирал к сонате подходящие стихи, чтобы это произведение мог исполнить школьный хор. Но в какой-то момент он обнаружил, что Сандра трансформировалась, в самозабвенно играющую Лору. Забыв о стихах, он мучительно пытался понять, какая из сестер перед ним находится, но, так и не разобравшись, проснулся — с головной болью и в ужасном настроении.

Зато Лора, не вспоминавшая — в честь праздника — вчерашнюю размолвку, и ни словом не попрекнувшая его за возвращение в спальню после полуночи (когда он ложился в постель, она проснулась и смерила его многоговорящим взглядом), выглядела куда лучше и бодрее. Опершись на локоть, она милостиво чмокнула его, велела побыстрее приводить себя в порядок, и готовиться к королевскому завтраку.

На сей раз сестры превзошли сами себя. Дверь в столовую украшала, огромная морда, улыбающегося зайца в плетеной шляпе, из которой торчали розовые уши; стол покрывала льняная скатерть, расшитая ландышами и фиалками; под тарелки были подложены салфетки в виде корзинок с цыплятами; посреди стола красовался подарок Курта — роскошный пасхальный венок, связанный из березового хвороста и украшенный одуванчиками, пестрыми перепелиными яйцами, соломой и натуральным мхом, в котором притаились трогательные зайчата.

Однако ни изобилие пасхальных атрибутов, ни всеобщий празднично-веселый настрой не могли унять обуревавшие Курта терзания — в его душе и мыслях царил вселенский разброд. Ему казалось, что с четверга, когда он впервые вошел в этот дом, прошла вечность. Он прекрасно осознавал, что тонет, страстно жаждал захлебнуться окончательно, но упрямо продолжал барахтаться, не желая смириться и признать сам факт погружения на дно; он по-детски надеялся, что ситуация как-нибудь — и счастливо — разрешится. Хотя кто мог ее разрешить кроме него самого?

За завтраком все трое изыскивали нейтральные темы для беседы: в основном говорили о собственном детстве и летнем отдыхе. Потом все вместе посмотрели телевизор, потом, разделив на три части гору пластмассовых фишек, поиграли в карты. День протекал размеренно и тускло. Курт мрачнел: он видел, что практически отошедшая от болезни Лора, не даст им с Сандрой сегодня уединиться, а завтра он уедет, и все кончится. Ему, как когда-то в юности (когда он всерьез увлекся будущей женой), хотелось не оставлять Сандру ни на секунду, ходить за ней по пятам и упиваться каждым ее движением. Вместо этого он сидел на диване и тупо тасовал карты, хотя играть больше никто не намеревался. Наконец Лора, не выдержав его угрюмого молчания, присела рядом и потрепала по щеке.

— Ну что ты такой опечаленный? Почему ты ничему не радуешься?

— Я радуюсь, только про себя.

Лора повернулась к вошедшей в комнату сестре:

— Санни, скажи хоть ты: сегодня грешно предаваться грусти.

— Это верно, Курт. Я могу процитировать Гайдна. Все его культовые сочинения принадлежат к церковной музыке, но они наполнены светлым ликованием. Его даже упрекали в излишнем жизнелюбии, а он отвечал: «Когда я думаю о Боге, сердце мое полно радости. И так как Бог дал мне веселое сердце, то пусть уж он простит меня, что я служу ему весело».

Курт через силу улыбнулся, скользнул глазами по полуоткрытым плечам Сандры, ее выпирающим ключицам, маленькой брошке-камее, не позволяющей глубокому вырезу разойтись еще больше, и вновь принялся усиленно тасовать карты. Лора, не проследившая, направление его взгляда, погладила Курта по колену.

— А ты не хочешь пойти погулять? Посмотри, как солнце светит.

— Нет, я лучше посижу дома. У меня стреляет в затылке.

— Слушай, Курт, а ты, случайно, не заразился? Может, ты заболеваешь?

— Нет-нет… Наверное, просто давление меняется. Не беспокойся, девочка. А вот ты лучше бы отдохнула, полежала — особенно не активничай, у тебя ведь еще вчера была температура. Я, пока позвоню близким, поздравлю…

Он позвонил маме, двоюродным тетушкам и Дорис, после чего стал смотреть нескончаемый баскетбольный матч, хотя со школьных лет ненавидел баскетбол. На кухне примирившиеся сестры, смеясь, болтали и звенели посудой. Курт прислушивался к их голосам, то благословляя, то проклиная свой визит в Бентли. Он сам не знал, как дожил до вечера: в его жизни еще не было такого нестерпимо длинного, бессмысленного, вытянутого, словно жвачка, дня, почти целиком проведенного перед телевизором.

Уже вечером, переключая каналы, он неожиданно наткнулся на концерт Фрэнка Синатры семидесятых годов, и Лора завопила, что хочет послушать его божественные песни. Когда дело дошло до неизбежных «Странников в ночи», она поинтересовалась, болит ли еще у Курта голова, и, получив отрицательный ответ, потащила его танцевать. Впрочем, идея оказалась неудачной: Лора почти сразу исступленно закашлялась и повалилась на диван.

— Ох, нет, я не могу…

— Ну, разумеется, не можешь! Ты ведь сама еще больна. Утихни.

— Ладно… А ты тогда потанцуй с Санни. Она хорошо танцует.

Лора проявляла несказанную щедрость — вероятно, также памятуя, о его завтрашнем отъезде. В конце концов, в последние часы его пребывания в этом доме она могла себе позволить чуть удлинить поводок.

— Ты не возражаешь, Сандра?

Положив левую руку на тонкую податливую талию, Курт подумал, что это не столько наслаждение, сколько изощренная пытка. Если бы он мог сейчас повести себя как в студенческие годы: танцуя, он сначала касался губами волос девушки, ее нежного ушка, виска, потом пускал в ход руки, потом, когда у нее начинали подгибаться колени, а глаза заволакивало томное марево, бросал танец к черту… Но таскаться, с Сандрой по комнате на глазах у Лоры… Он почувствовал, что просто обязан заговорить, — о чем угодно, лишь бы рассеялись его грезы.

— А ты действительно замечательно танцуешь. Хотя это неудивительно — с твоим-то чувством ритма… У меня даже настроение улучшилось, захотелось радоваться всему доброму и светлому… Вероятно, все дело в «пептидах счастья». Ты знаешь, что это такое?

— Нет, конечно.

— Существует группа пептидных гормонов: эндогенные опиоидные пептиды…

— А можно поменьше терминов? Я все равно не понимаю ни слова. В чем суть?

— Суть в их функции. Они обеспечивают нам обезболивающий эффект и чувство эйфории. Поэтому их и называют «пептидами счастья». А от небольших физических нагрузок — например, нашего кружения по комнате — уровень опиоидных пептидов растет. Кстати, именно поэтому у спортсменов снижена болевая чувствительность…

— Курт, это сверхоригинально, — преподавать во время танца. Но твой метод наверняка способствует лучшему усвоению материала. Его следует запатентовать, ты согласна, Лора?

Лора смеялась, глядя на них с дивана, но ее глаза оставались холодными и настороженными. Внезапно Курт отчетливо понял, что испытывает волк, вынужденный добиваться взаимности волчицы в зоопарке на глазах любопытствующей толпы. К счастью, по окончании песни концерт прервался рекламой, и Курт выключил телевизор. Воскресенье закончилось так же бездарно, как и началось: вторая половина вечера прошла в пустых разговорах; Курт оживился лишь на несколько минут, когда Сандра, помахивая ресницами, словно бабочка крыльями, рассказывала про своих анекдотичных коллег. Едва лишь она умолкла, он вновь погрузился в мутное уныние.

Около одиннадцати Сандра заявила, что невероятно устала от праздничных хлопот и хочет лечь спать пораньше. В очередной раз расцеловавшись, сестры разбрелись по комнатам. Уже наверху Курт еще немного поболтал с Лорой: он романтически поведал, какие изумительные старые здания видел во время прогулок, она прозаически проинформировала его, что в них находится сейчас. Когда Лора выключила свет, он ощутил свободу — не абсолютную и хмелящую, а свободу узника, предоставленного наконец, самому себе в одиночной камере. Лежа на спине, он заново переживал свой танец с Сандрой, вспоминал их обоюдно-обжигающие прикосновения и задыхался от тоски и вожделения, в котором постепенно растворялись его морально-нравственные принципы, осмотрительность, боязнь разоблачения. В конце концов, он не выдержал. Убедившись, что Лора крепко спит, он вылез из-под одеяла, накинул халат и в темноте, на ощупь, босиком двинулся к лестнице.

Внизу было непривычно тихо. Курт подошел к двери в комнату Сандры и остановился перед ней, пытаясь унять барабанный бой собственного сердца, и не решаясь постучать. Вдруг ручка сама повернулась, и в проеме растворившейся двери перед ним в своей обычной белой шали возникла Сандра — сейчас еще более, чем вчера, похожая на расплывчатый полупрозрачный призрак.

— Я слышала скрип ступенек и твои шаги. — Она говорила едва различимым шепотом, но очень четко и твердо. — Иди обратно, Курт, Лора может проснуться.

Он продолжал стоять перед ней, чувствуя, как его босые пальцы потихоньку леденеют на холодном паркете.

— А я не могу заснуть. Просто не могу… — Внезапно он ясно понял всю бесплодность и пошлость своей затеи. Нестерпимо было даже представить, как он вламывается к ней в спальню, дабы безо всяких вступлений предаться беззвучной (чтобы не разбудить Лору) страсти. — Я только хотел тебя увидеть. В последний раз, пока мы еще не стали родственниками. Как все глупо… Я же понимаю — я не должен… Я понимаю…

Оставив дверь приоткрытой, Сандра смутной тенью проскользнула мимо Курта, обогнула стол и уселась в кресло в углу. Раздался тихий щелчок — рядом с ней вспыхнула неяркая настенная лампа, в бледном свете которой Сандра вновь приобрела земные очертания. Курт опустился на диван напротив.

— Зря я приехал на целых четыре дня. Зря я каждый вечер говорил с тобой. И уж тем более не стоило нам танцевать. Ты три раза произнесла: «Не позволяй мне увлекаться». Я бы мог повторить эту фразу. Только уже поздно, — ты позволила мне увлечься. Ты ведь тоже, тоже… Я не слепой…

Сандра молчала, перебирая бахрому на шали. Он перевел дыхание и продолжил:

— Я постараюсь забыть. Постараюсь. Потому что это цинично: переметнуться от сестры к сестре, тем более в той вполне определенной ситуации, в которой все мы находимся. Какой-то скабрезный водевиль… Я не должен. Мы с Лорой уже все оговорили, оповестили знакомых…

Издав тоскливое мычание, он запустил пальцы в волосы и уставился на собственные босые ноги. Несколько минут прошло в траурном безмолвии. Наконец он поднял голову.

— Можно я напоследок задам тебе один вопрос?

Она кивнула.

— Ты вчера сказала, что любовь может быть опустошающей, бесплодной… Ты так сильно любила своего мужа?

— Нет… Это случилось много позже. — Сандра положила ногу на ногу, и поплотнее укуталась в шаль. — Глупая история. Я потеряла голову от немолодого актера, который даже не знал о моем существовании. Когда девочки влюбляются в рок-певцов или кинозвезд, это можно понять. Но мне было двадцать семь. И я совершенно обезумела. Почти каждую неделю я ездила в Грейвенхерст, где он играл в местном драматическом театре, покупала билет всегда на одно и то же место и смотрела — только на него… А мои знакомые так радовались за меня: они не сомневались, что я езжу к любовнику. В общем, так оно и было… Я собирала статьи о нем, его фотографии, купила диски с двумя фильмами, где он мелькнул во второстепенных ролях. Я говорила с ним, изучила по снимкам каждую черточку его лица… Я ни на что не надеялась и ничего не ждала. Я хотела только, как можно дольше оставаться во власти этой бесперспективной любви…

Курт метнул на нее быстрый взгляд и снова ухватился за собственные волосы.

— А играет он потрясающе. Для него публика — глина, из которой он лепит что хочет. Может сколько угодно держать паузу, произносить монологи спиной к зрителям, доводить их до коллективной истерии. Он завораживает зал своим голосом, кошачьей пластикой… Многие женщины, выходя из театра после спектаклей с его участием, мечтали только об одном: поскорее заняться сексом. И лучше бы с ним. Да, он и провоцирует, и гипнотизирует… Думаю, если бы он зарезал десяток старушек, присяжные его оправдали бы. Это один из тех гениев сцены, которые не променяют роль Гамлета в провинциальном театре на кинороль какого-нибудь двухголового киборга, сулящую и раскрутку, и капитал… Но при всем том я почти не знаю, каков он вне актерства. Строго говоря, я даже не знаю, что являлось объектом моей любви — конкретный человек или некий абстрактный образ, сотканный из сыгранных им ролей… А однажды моя приятельница-журналистка предложила провести меня за кулисы и познакомить с ним. Вначале я пришла в экстаз, я представляла себе дивные картины одна фантастичнее другой, а в назначенный день… просто не поехала в театр.

— Почему?

— Потому что сказке правдоподобность ни к чему. Я побоялась, что разрушится иллюзия, рассыплется в прах чудесный замок, который я так долго выстраивала в своем сознании… Я ведь возвела его в ранг полубога, — а если бы он оказался ординарным и недалеким? Тщеславным и безмозглым? А даже если нет, что бы я ему сказала? «Я в восторге от вашего таланта»? А что бы он ответил? «Спасибо, я польщен»? Или я должна была броситься ему на шею и простонать нечто восторженно-страстное? Он бы попросил убрать с его глаз эту экзальтированную дуру, и не подпускать ее больше. Он женат двадцать три года, он католик, и он опасается безумных поклонниц. А я действительно его любила целых пять долгих лет — не сказав ему ни слова, ни разу не приблизившись… Откуда только я черпала душевные силы для поддержания этого негреющего пламени? Но все прошло. Теперь я могу сказать это точно.

Курт поднялся с дивана, подошел к ней и сел рядом на пол.

— Ты можешь любить исключительно полубогов?

— О нет, вовсе нет…

— Сандра, ответь, ты действительно позволила мне увлечься, потому что тоже…

Протянув руку, она легким движением провела по его волосам.

— Моя сестра всегда придерживалась свободных и независимых взглядов. Я, куда более, старомодна. Отвечу честно: я тоже. Но тебе, лучше поскорее уехать, Курт.

— А можно мне тебя поцеловать? На прощание?

— Нет. Боюсь, тогда мы точно не удержимся. — Сандра несколько раз беззвучно шевельнула губами, словно стремясь и не решаясь что-то сказать. Наконец она собралась с силами. — Я люблю сестру, я желаю ей счастья, и я не буду перебегать ей дорогу. Только… Прости за откровенность, но мне не кажется, что вы с Лорой созданы друг для друга. Тем не менее, я и тебе желаю счастья.

Он приблизил лицо к ее матовому колену — и будоражащему, и бесстрастному, словно луна.

— Что мне делать, Санни? Как ты скажешь, так я и поступлю.

— Ничего. Возвращайся домой. Через пару недель или месяц буря уляжется. Это… нечаянная буря.

Поднявшись к себе, он сел на край кровати и закрыл лицо руками. Ночную тишину, нарушало лишь мерное дыхание спящей Лоры.

Курт не стал добровольно длить эту пытку: утром он объяснил Лоре, что должен уехать сразу же после завтрака, — его ждет слишком много дел, ему могут позвонить студенты, работы которых он не успел прочитать. Лора отнеслась к проблемам Курта с пониманием и не стала возражать. Когда он уже собрался и присел на кровать, чтобы застегнуть «молнию» на сумке, она вдруг прижалась к его спине, обхватила руками и ласково поцеловала в мочку уха.

— Какой ты патлатый — словно пират… Курт… Я еще не вполне оправилась, поэтому в эту пятницу я, наверное, не приеду… Подождем недельку? Ничего?

Не оборачиваясь, он с отчаянием глядел на полузастегнутую сумку, приблизительно зная, как ответит сейчас, но, совершенно не представляя, что скажет ей в следующую пятницу.

— Ничего, девочка. Приходи в себя. Я буду звонить.

— И я тоже… Тебе понравилась моя сестра?

Курт чуть не свалился с кровати.

— Конечно. Очень милая женщина, — высвободившись из объятий Лоры, он наклонился и вновь яростно потянул тугую «молнию», — здорово играет на пианино.

— А о чем вы разговаривали каждый вечер?

— Ну… — он наклонился еще ниже, чтобы волосы закрыли лицо, — она рассказывала о композиторах, я — о биохимических процессах, происходящих в организме человека. Можно сказать, обменялись профессиональными знаниями…

— Ты будешь по мне скучать?

Справившись, наконец с «молнией», Курт заставил себя обернуться и посмотреть Лоре в глаза.

— Ну, разумеется… Безусловно… Как всегда.

В Эшфорд он вернулся, переполненный эмоциями настолько, что ему хотелось выжать самого себя, как мокрое полотенце. Он обзывал себя мягкотелым кретином, чье ложное чувство порядочности на деле обернулось элементарным малодушием. Он ведь не хотел больше видеться с Лорой, но не смел даже намекнуть ей об этом, он не хотел строить дальше их отношения на лжи, но страшился озвучить правду, а более всего он не хотел претворять в жизнь былые намерения: сама идея брака с Лорой казалась ему теперь нелепой до абсурда, словно он очнулся от гипноза. Тысячу раз был прав умудренный опытом Алан, терпеливо дождавшийся доподлинной сердечной привязанности! Но разве Курт мог предположить, что Лора окажется всего лишь предчувствием Сандры, ее предтечей? Они ведь были так похожи внешне, но при том различались, как небо и земля. Вероятно, он увлекся младшей сестрой лишь затем, чтобы потом, сойти с ума от старшей.

В первые дни после приезда Курт, по уши влюбленный, не мог методично анализировать ситуацию: каждую свободную минуту он использовал для того, чтобы, с легкостью погружаясь в состояние полусна, предаваться грезам — скорее всего, несбыточным, а оттого и сладостным, и мучительным. Однако близилось появление Лоры; грезы постепенно отходили на второй план, оттесняемые нервозной неуверенностью и отчаянной душевной битвой с собственными сомнениями.

Окончательное решение выкристаллизовывалось постепенно, томительно, в беспрестанном преодолении себя: он вообще не умел категорично говорить «нет» — особенно женщинам. Но к четвергу Курт, все же созрел для финального объяснения с Лорой. Он тщательно подготовился к любым поворотам и строго приказал себе провести увещевание Лоры спокойно и сдержанно, ни за что, не выходя за границы этого магического круга. Возможно, будут слезы, возможно, — буйный скандал, ничего. Лишь бы поскорее вырвать этот больной зуб, а уж потом потихоньку отходить от пережитой маеты, прикладывая к ноющему, но постепенно затихающему месту теплые компрессы.

В пятницу утром он позвонил Лоре и попросил не приезжать. Она напряглась (это можно было прочувствовать даже по телефону) и заметно изменившимся голосом потребовала объясниться, но Курт заявил, что предпочитает сделать это при личной встрече: он сам приедет в субботу днем. У него единственная просьба: нельзя ли сделать так, чтобы Сандра отсутствовала во время его визита? Лора помолчала, потом процедила, что сумасшествие заразно, и положила трубку. «Ничего, — сказал он себе, — ничего, запасись терпением, первый шаг уже сделан. Надо продержаться еще немного».

Вечером он собрал все ее вещи и уложил в несколько коробок. Занимаясь упаковкой, он поймал себя на том, что почти не испытывает ностальгической грусти. Правда, к некоторым милым мелочам он уже привык, и ему было жаль с ними расставаться, — но то была печаль иного порядка. Пришлось признать неоспоримый факт наличия душевной черствости.

На следующий день около полудня, когда он, в сотый раз, уговаривая себя отрешиться от колебаний и успокоиться, выносил коробки в прихожую, мелодичной трелью залился звонок. Негромко обругав несвоевременного визитера, Курт дернул дверь и опешил, увидев Лору собственной персоной. Она стояла на ступеньках, скрестив руки на груди и размеренно жуя жевательную резинку: от самой ее фигуры исходила очевидная и внятная угроза. Глаза, к счастью, были скрыты под темными очками — иначе Курт превратился бы в кучку пепла прямо на пороге своего дома.

— Я могу войти?

Облившись холодным потом, Курт пропустил ее внутрь и закрыл дверь. Лора, не переставая жевать, стащила очки и мрачно осмотрела коробки:

— Собрался переезжать?

— Послушай, Лора, я… А зачем ты приехала?

Она посмотрела на него так выразительно, — Курт пожалел, что не может сейчас последовать опыту Персея, глядевшего на Медузу Горгону (в целях собственной безопасности) исключительно в зеркало.

— Ты очень любезно принимаешь меня, дорогой.

Ожесточенно выделив последнее слово, Лора приоткрыла одну коробку и оглядела уложенные туда керамическую конфетницу, сковородку для выпекания блинов и завернутые в бумагу кофейные чашки. На ее лице не шевельнулся ни один мускул, только скулы немножко заалели. Она несколько раз кивнула с понимающим видом, затем, вынув изо рта жвачку, прилепила ее к стенке коробки изнутри и выпрямилась.

— Так… По-твоему, все это порядочно?

— Лора, давай пройдем в комнату. Нам надо поговорить. Тебе не стоило тащиться в такую даль, лучше бы я приехал…

— Я тронута твоей заботой обо мне. Если я поняла верно, ты, пошел на попятный?

— Лора…

— Хорошо, я пройду в комнату. Я даже сяду. Ну? Значит, ты собрал вещички, решил по-джентльменски закинуть их мне и между делом отказаться от данного обещания, как от ненужного товара, навязываемого уличным продавцом?

— Лора, умоляю, давай поговорим спокойно. Это чертовски непростой разговор. За последние дни я предельно много думал о наших отношениях. Меньше всего мне хочется тебя оскорбить, поверь. Но мне кажется, принятое нами решение — очень серьезное, значительное — ошибочно. Ведь согласись, между нами нет любви.

— А мне кажется, мы это уже обсуждали. И пришли к выводу, что укомплектованы всеми теми чувствами, которых хватит для совместной жизни.

— Не хватит, как я понял!

— Вдруг? Ни с того, ни с сего?

Курт лихорадочно выстраивал в голове максимально обтекаемые фразы. К счастью, опыт по части импровизаций у него имелся.

— Лора, милая, ты чудесная девочка, мне было очень хорошо с тобой… я счастлив, что ты оставила след в моей жизни, но у наших отношений нет будущего. Они изживают себя, — именно это я понял. Нам надо остановиться сейчас, пока еще не поздно. Надо предупредить полную катастрофу. Пусть хотя бы воспоминания останутся приятными. Конечно, ты можешь сказать, что я высказываю точку зрения лишь одной стороны, но не занимайся самообманом, загляни себе в душу. Там ведь тоже пусто. Разве я не прав? Ничто по большому счету не привязывает тебя ко мне — все это было иллюзией, начавшейся тогда, на катке, под зимними звездами…

— Я ехала три часа, чтобы выслушивать этот сентиментальный бред?

— Но ведь я просил не приезжать, не тратить время на дорогу… Пойми, я не мог объясниться по телефону. И не мог назначить тебе встречу посредине между Эшфордом и Бентли…

— Очень остроумно!

— …Да, я решил отвезти вам твои вещи и откровенно высказаться. Мы должны остановиться! Пойми, Лора, для тебя это тоже наилучший вариант развития событий. Тебе не стоит связывать свою жизнь со мной. Я четко, ясно осознал: ничем хорошим наша связь не кончится. Да, нам было замечательно вдвоем, но все проходит. Прости, я действительно не хочу тебя обижать, но я не властен над своими чувствами…

— Да пошел ты! Черт, какой же ты подлый! Ты и жену так же вышвыривал из дома?

— Не надо, Лора, лучше решить проблему сразу, а не уподобляться жалостливому хозяину, отрубавшему своей собаке хвост по кускам… Я виноват лишь в том, что отказываюсь отданного слова — на котором, заметь, ты настояла! — но в будущем мой жестокий поступок оправдает себя, поверь. Между нами ничего не было, кроме влечения, все остальное мы придумали. Мы говорили об удобстве, о спокойствии наших отношений, но это спокойствие сменится адом кромешным, когда окончательно умрет влечение. Нет ни одной причины, которая позволит нам удержаться вместе… Девочка моя, ты такая молоденькая, хорошенькая, у тебя еще будут десятки поклонников, ты еще встретишь того человека…

— Заткнись, Курт! — Щеки Лоры уже напоминали не спелые яблоки, а перезревшие помидоры. Вдруг ее глаза недобро сверкнули, а выражение разгневанного лица стало меняться: на нем, словно изображение на проявляемой фотопленке, начало проступать понимание. — О, черт… Так ты из-за Сандры? Да? Все это приторное словоблудие из-за нее? Я должна была сразу догадаться. Со мной ты переспал в первый же день, а с ней целых три дня только чесал языком… Ну конечно… Она же неземная — не ест, не пьет, говорит только о музыке… Из-за этой помешанной ты посылаешь меня куда подальше?

— Не говори так!

— Говорю, что хочу! А ты, оказывается, всеядный, Курт! Я молодая, сексуальная, а она — стареющая психопатка, скопище, болезней…

— Не говори так!

— Я думала, ты настоящий мужчина, который держит свое слово! А ты, гнусный, низкий, похотливый… Ты все время врал! Ты лживый мерзавец, с прозрачными глазами! А твои предки в Европе уничтожали моих в годы Второй мировой!

— Ты, рехнулась?! Вспомни еще Крестовые походы!

— Нет, это ты, похоже, подвинулся в уме, если тебя вдруг посетила шальная мысль махнуть младшую сестричку, на старшую. Забавная рокировка! Думаешь, ты нужен Сандре? Черта с два! Моей дорогой сестре нет до тебя никакого дела! Она забыла о тебе на следующий день после твоего отъезда! Да она только вытаращит свои глазищи, если ты заявишься к ней, с пылкими намерениями, и жалобно проблеет в своем коронном стиле, что это недора-зуме-е-е-ение! Она просто невинно флиртовала с тобой, пока ты день-деньской крутился перед ее носом. А ты уже мечтал? Уже строил сладострастные планы? Да будет тебе известно, у нее есть любовник, — учитель математики. Такой, знаешь ли, крошечный убогий урод, в огромных очках! Вероятно, у него колоссальные комплексы, если он носит очки размером с велосипед, но Сандру он устраивает! Как я понимаю, он вроде игрушки тамагочи, его практически можно носить в кармане! И ей вполне хватает одного любовника — куда ей больше, нашей хилой мученице!

Выпалив этот беспощадный монолог, Лора устремилась к двери, словно таран. На мгновение остановившись в прихожей, она наклонилась, подхватила свои тапочки, развернулась и швырнула их в Курта. Сначала ему в грудь ударился один розовый поросенок, потом другой.

— Ты дурак, Курт! Ты все потерял! Ты сдуру, отказался от меня, но и стылую медузу Санни ты не получишь! Поздно! Надо было уламывать ее сразу и активнее, раз уж так хотелось!

— Не оскорбляй ее!

Вместо ответа, Лора схватила узкогорлую вазочку, в которой всю весну простояли гиацинты (Курт не успел ее упаковать), и грохнула об пол с такой силой, что стеклянные брызги разлетелись во все стороны звездным фейерверком. Когда за Лорой захлопнулась дверь, он секунд пять постоял с закрытыми глазами, прислонившись к притолоке, потом присел на корточки и, осторожно собирая крупные осколки, тоскливо пробормотал:

— Ваза разбита, женщина исчезла… Похоже, это становится устойчивой традицией.

* * *

Этот май был, наверное, самым тяжелым в его жизни, к которой он всегда относился так легко и просто; Курт и помыслить не мог, что три дня в обществе тихой учительницы перевернут вверх дном все его существование. Сотни раз он порывался позвонить Сандре, но так и не отважился. Безжалостные слова Лоры об учителе математики засели в его сознании, как смазанная ядом колючка: то веря в них, то не веря, он не находил себе места и не знал, вправе ли он что-либо предпринять. То была даже не ревность — скорее растерянность и боль. Периодически Курт пытался представить объяснение сестер после возвращения Лоры домой и сходил с ума от угрызений совести, сострадая бедной, ни в чем не повинной Сандре. Потом он начинал убеждать себя, что она сама позвонила бы ему, если бы сочла, что траур по несостоявшемуся браку с младшей сестрой закончен и им уже простительно заняться друг другом. Но она не звонила. Либо Сандра считала, что им, в самом деле, лучше больше не встречаться, либо пребывала в шоке после разговора с Лорой, либо (занятая другим) и впрямь о нем забыла — каждая из версий мучила безвольного Курта в равной степени.

От отчаяния Курт решил уделять, как можно больше внимания студентам: в преддверии экзаменов он охотно проводил дополнительные занятия, предлагал всем желающим консультироваться с ним в любое время (даже в выходные дни), читал кипы письменных работ. Тоска не отступала. Сандра предрекала, что через месяц буря уляжется, но ее пророчество не сбылось — даже по истечении этого срока он продолжал вариться в котле жгучих переживаний, бесконечно выстраивая десятки новых вариантов возможного развития их отношений.

В последних числах мая Курт получил электронное послание от Лоры. Он не думал, что она еще объявится, и дико разнервничался, почему-то решив, что его хотят оповестить о чем-то плохом — и связанном с Сандрой. Курт открыл письмо мокрыми пальцами: в нем не было вступления, оно начиналось словно с середины:

«Ты поступил гадко, Курт. Я никогда раньше не теряла мужчин вот так, на ровном месте. Мне тебя не хватает. Но я не тоскую. Временами я скучаю. А временами я тебя ненавижу. Я всегда была уверена: в моей жизни такая история исключена. Значит, нельзя застраховаться. Но успокойся, бегать за тобой я не буду!

…Не знаю, интересно ли тебе то, что я собираюсь изложить ниже, но я все же рискну. И на этом будем считать наши отношения официально исчерпанными. Первый абзац этого письма я написала полторы недели назад, но не отправила. А за прошедшие десять дней мое состояние и настроение заметно изменились. Мне намного лучше: я просто привыкла к тому, что ты не должен быть мне дорог. Жаль, ты не понял: я была способна на многое, чтобы поддерживать наши отношения. С другой стороны, займись я самопожертвованием, ты бы быстро сел мне на шею. Нет уж, увольте! Вчера на факультете я услышала твою фамилию, что-то в сердце кольнуло, мелькнула мысль: «Неужели конец?» Но я быстро переключилась на другое — значит, все хорошо.

Теперь мне кажется странным, что я могла всерьез рассчитывать на продолжение истории. Ты чужой мне человек. Чужой, взрослый, бородатый мужчина с сомнительным чувством юмора и непонятными амбициями. Возможно, ты оказался прав. Всего хорошего, Курт! Мне кажется, если мы еще встретимся, я даже не смогу мысленно увязать тебя реального — на момент встречи — с тем человеком, с которым я периодически спала в одной постели. Все удивительно быстро уплывает. Уже почти уплыло».

Прощальное послание вызвало у него двойственное чувство: облегчение (ибо Лора отпускала его с миром) мешалось с досадой — о Сандре не было написано ни слова. Впрочем, разве стоило на это рассчитывать? Гордой Лоре теперь только и оставалось носиться со своей гордостью.

В ближайший понедельник вечером Курт побрел к Блайтам: после месяца упрямого молчания о причинах разрыва своей помолвки (хотя Дорис, изнывая от любопытства, была готова пытать его огнем и железом) он не мог больше сдерживаться и нуждался в совете умной, компетентной женщины. Дорис он обнаружил в саду: сидя в деревянном раскладном кресле под благоухающим кустом шиповника и катая ногой взад и вперед пустующую детскую коляску, она нежилась на солнышке, словно сытая львица.

— О, Курт! Молодец, что пришел. Придвигай еще одно кресло, садись, поболтаем. Только Алана пока нет.

— Вот и хорошо. Я хотел поговорить с тобой. А малышка, значит, уже ходит?

— Ну, разумеется, ей ведь год и два месяца…

Алисия в пестрой панамке, косолапя, будто медвежонок, бегала по траве и рвала мелкие желтые примулы. Она забавно — стремительно, чуть не падая — приседала, срывала цветок, пару секунд сжимала его в кулачке, а затем мчалась дальше, бросая по дороге предыдущий трофей, чтобы немедленно обзавестись новым.

— Смотри, — негромко проговорила Дорис, когда Курт уселся рядом, — как интересно наблюдать за совершенствованием человеческой мысли. Алисии уже нравится рвать цветы, потому что они красивые: значит, зачатки эстетики в ней уже присутствуют. Но она еще не догадывается переложить сорванный цветок в другую руку: значит, зачатков логики пока нет. Следовательно, эстетика просыпается в человеке раньше. В общем, верно. Чувство прекрасного, на генном уровне вбито прочнее, оно было свойственно даже первобытным людям… О-ох, как хорошо. Тепло, тихо. Травой пахнет. Листочки на деревьях свеженькие, душистые — и не шелохнутся… А завтра уже начнется лето. Обожаю, это время суток, когда солнце начинает багроветь и потихоньку ползти вниз. День унимается, утихает… Знаешь, чем приятнее всего заниматься в эти часы?

— Догадываюсь, — мрачно ответил Курт, — мы мыслим в одном направлении. Кстати, я недавно прочел на редкость бредовую статью. Ее автор сделал уникальные подсчеты. Оказывается, рядовой мужчина думает о сексе тридцать раз в день, занимается им два раза в неделю и тратит на это всего шесть минут. А рядовая женщина занимается сексом раз в неделю, тратит на это десять минут, а думает ли — неизвестно. У меня возник ряд вопросов. Первый: как она может тратить на один сеанс десять минут, если ее партнер тратит шесть минут на два сеанса? Второй: с кем он проводит дополнительный сеанс, если на него партнерша не предусмотрена статистикой? Третий: как, черт возьми, автор залез в голову «рядовому мужчине», чтобы определить, о чем и сколько раз он подумал? Или этот мужчина при появлении смутных мыслей каждый раз звонил в колокольчик?!

Дорис звонко расхохоталась, откинувшись на высокую спинку кресла.

— Да… Классно… Говоришь, один раз в неделю и всего за десять минут? Ну, уж нет. Я бы удавилась или удавила того, кто предложил бы мне такие условия… Правда, правда. — Она снова подалась вперед и внимательно посмотрела на Курта, перестав смеяться. — Но мне кажется, ты сейчас обдумываешь упомянутые проблемы больше тридцати раз в день. Послушай, что случилось? Ты ведь об этом хотел поговорить, да?

Курт уставился на сине-голубую полосатую коляску и больше ей, нежели Дорис, рассказал всю историю с самого начала: о своей трехдневной поездке в Бентли в качестве будущего родственника, о заключительной просьбе Сандры все забыть, о скандальном объяснении с Лорой и даже об учителе математики, одно упоминание о котором заставляло его содрогаться.

— И что, самое печальное, — добавил он в конце повествования, — я в результате даже мыслить стал романтически-возвышенно — как какой-то юный Вертер. Вчера перед грозой посмотрел в окно, увидел черные косматые тучи, мчавшиеся по небу с дикой скоростью, и сказал себе: «У меня на душе так же. Тьма и хаос». Дальше просто некуда.

Хмыкнув, Дорис блаженно подставила лицо садящемуся солнцу.

— Глупый, глупый Курт… Тебе ведь повезло… Есть люди, которые за всю жизнь не узнали, что такое любовь. А у тебя глаза открылись. На самом деле это хорошо. А дурацкий пафос, со временем выветрится.

— Лучше бы я не знал, что это такое. Это каторга и мучение.

— Это сладкое безумие.

— Для меня горькое.

— Из-за очкастого, учителя математики? Уверена, на самом деле его нет. Я очень хорошо знаю женщин. Лора просто обязана была, напоследок ляпнуть какую-нибудь гадость. Ее тоже можно понять: она оскорбилась, сработала защитная реакция. Мужчины в таких случаях лезут в драку, а женщины стараются причинить душевную боль, — и поизощреннее, — словами… Почему ты не хочешь позвонить Сандре?

Курт по лошадиному помотал головой:

— Не могу… Как-то это… пошло, скверно. Я бросил ее младшую сестру, унизил девушку… И что теперь? Сказать: «Привет, Сандра, ну вот я и освободился. Очередь за тобой». Не могу. А Лора будет ежедневно устраивать ей сцены с битьем посуды? Сандра и так, бедняжка, натерпелась в своей жизни… Я, кстати, до сих пор не знаю, что случилось с их родителями. Таинственная история.

Дорис покосилась на него и вновь поставила ногу на колесо коляски.

— Вообще-то… Не обижайся, но я от приятельницы многое узнала о семье Драгич, — еще когда ты крутил с Лорой. На всякий случай. Их мамочка жива здорова. Экзальтированная была особа — неудавшаяся певица. Она сбежала из дома с каким-то типом лет пятнадцать назад и больше не объявлялась — за все эти годы только пару раз позвонила, чтобы справиться о судьбе дочерей. Представляешь? А их папаша страховой агент, когда это случилось, начал пить — все больше и больше. Он бросил работу, жил за счет старшей дочери, ну а потом его, мертвецки пьяного, сбила машина. Говорят, удар оказался не сильным, и любого другого спасли бы с легкостью, но его сердце и сосуды уже были в таком состоянии… Так что неудивительно, что сестры не хотят вспоминать про своих родителей. Думаю, для них это кошмар, о котором они желали бы навсегда забыть… Алисия, не бери в рот, грязные руки! Иди сюда. Дать тебе попить?

Малышка подошла к матери, положила испачканные ручки ей на колени и прожгла Курта папочкиным убийственным взглядом. Он даже вздрогнул.

— Надо же, как твоя дочь смотрит… Я думал, этот взгляд вырабатывается путем долгих тренировок, а он, оказывается, врожденный.

Дорис фыркнула, вынимая из коляски бутылочку с соской:

— Моя дочь… Иногда мне кажется, что Алан родил ее самостоятельно, — как Зевс Афину. У Алисии даже его гримасы. Ты папина дочка, да, маленькая? Пей, пей… Держи бутылочку сама… А Алан большой оригинал. Другие зовут своих детишек зайчатами и котятами, а он называет Алисию Угольком — правда, правда. Надо же было такое придумать… Когда Алан думает, что я занята своими делами и не обращаю на него внимания, он берет Алисию на руки и тихо спрашивает: «Ты любишь папу, да?» — а этот Уголек улыбается и тыкается головой ему в плечо. По-моему, она все понимает…

Подергивая себя за бороду, Курт рассеянно смотрел, как смуглое существо в панамке тянет воду из бутылочки, крепко сжимая ее, игрушечными пальчиками.

— А если, чертов математик все же имеется? Слушай, Дорис, скажи честно: Алан тебя ни у кого не отвоевывал?

— Только у прошлого. Как человек, склонный к аналитическому мышлению, он усердно находит соперников не только в настоящем, но и в прошлом, и в будущем. Порой это утомляет… Ты ведь не хуже меня знаешь, Алан сверх всякой меры жесткий и категоричный человек. Смею добавить: он еще очень эмоциональный и взрывной человек, в нем столько всего намешано… Его чувства агрессивны — в том числе и любовь. Мирно сосуществовать с ним непросто. Но я знаю наверняка: я единственная женщина, которая ему нужна. Это база, основа, все остальное — так, обрамление. А Сандра, как мне кажется, та женщина, которая нужна тебе. Вы из разных миров, но ведь это не помешало вам за сутки найти общий язык? Ты без конца ее жалеешь, даже если к тому нет повода, а ты хоть осознаешь, насколько важен момент сострадания? Чувственную составляющую я даже не рассматриваю: насколько я понимаю, она царит надо всем… Мое мнение таково, Курт: добровольно отказываться от этой женщины — вселенская глупость, которая может сломать и твою, и ее жизнь. Но еще немножко надо подождать.

— Сколько?

Дорис пожала плечами:

— Я же не астролог, Курт. Впрочем… Ты мне доверяешь?

— Больше, чем астрологу. Скорее, как оракулу.

— Тогда я сама скажу тебе в нужный момент, что он наступил.

* * *

Недели через полторы после этого разговора Алан попросил Курта (если только его ультимативное распоряжение можно было назвать просьбой) посетить двухдневный цикл семинаров, организованный университетом Бентли. Проходить очередное мероприятие должно было не в самом городе, к которому Курт теперь боялся даже приблизиться, а милях в шестидесяти от него — в соседнем Грейвенхерсте. Услышав это название, Курт содрогнулся: гения сцены из тамошнего театра он ненавидел куда больше, нежели закомплексованного учителя. Алан посмотрел на него удивленно:

— Что вы так скривились? У вас с этим городом связаны неприятные воспоминания?

— Да, одно… Хотя я там никогда не был.

— Вот и поезжайте, — злорадно отчеканил Алан. — В свое время Марджори Кидд гоняла меня без всякой жалости. Я мотался из города в город, как какой-нибудь коммивояжер. Ну а теперь поедете вы, Курт, а я посижу дома, с семьей. В данном случае я даже не буду вам сочувствовать: Грейвенхерст — дивное место, почти курорт. Озера, природа… Четверг и пятницу можете, конечно, вычеркнуть из своей жизни, но если гостиница окажется приличной, останьтесь там и на выходные, развейтесь. Сидеть безвылазно в Эшфорде — занятие скучное. И бесперспективное, уж поверьте.

Алан оказался прав: смиренно внимая, речистым коллегам весь четверг, Курт почти физически ощущал, как этот день плавно вычеркивается из его жизни. Правда, само участие в процессе его увлекало, но упиваться (подобно другим прибывшим) прохладой кондиционеров внутри четырех стен, было невыносимо: обожавший жару Курт больше всего мечтал вырваться наружу и оценить томные красоты Грейвенхерста в полуденное пекло. Мечты остались мечтами — свободу он получил только к вечеру. Добредя минут за двадцать до центра города, Курт огляделся и направился сквозь дрожащее горячее марево к маленькому книжному магазинчику, где наверняка продавались открытки с видами окрестностей. В дверях он налетел на какую-то хрупкую женщину в каскетке с огромным козырьком.

— Извините, — пробормотал Курт, посторонившись.

Женщина подняла голову: из-под козырька на него взглянули ультрамариновые глаза инопланетянки.

— Сандра?! О господи… Откуда ты здесь взялась?

Уже задав вопрос, Курт запоздало подумал: ответ ему, видимо, известен. А ведь она говорила, что история с актером осталась в прошлом. Острое внезапное разочарование, пронзившее Курта, позволило ему за долю секунды в полной мере понять шефа, ревновавшего жену к прошлому: в конце концов, именно оттуда и произрастало настоящее. Неужели случайная встреча в захолустном магазинчике Грейвенхерста произошла лишь для того, чтобы он еще раз убедился в напрасности собственных любовных иллюзий? Всецело пасть духом Курт не успел: Сандра (которая, похоже, могла не только ощущать присутствие привидений, но и читать чужие мысли) поторопилась возродить почти угасшие надежды.

— Нет, нет, я не собиралась идти в театр… Нет. Я приехала на пару дней. Сыну одной моей здешней приятельницы исполняется двенадцать лет. Я в свое время с ним занималась: ставила технику игры. Очень способный мальчик: слух почти абсолютный, но пальцы не разработаны. Он потом болел — ну, это не важно… Я ей позвонила, чтобы поздравить, а она меня пригласила — причем так искренне, радушно: я просто не могла отказаться… Занятия в школе кончились, я свободна. Торжество состоится завтра, уже собрался полный дом гостей. Бабушки, дедушки… Меня, конечно, запрягли в работу — помогаю по мере сил, чем могу. Все хорошо, только у них живет такой противный жирный кот — я хотела его погладить, а он меня оцарапал…

Придерживая дверь, которая то и дело норовила закрыться (от чего всякий раз звякал подвешенный сверху колокольчик), Сандра, будто тающая весенняя льдинка, торопливо роняла однозвучные капли слов, растерянно глядя на Курта снизу вверх. Вероятно, эта встреча тоже оказалась для нее настолько неожиданной, что она никак не могла вернуть привычное эмоциональное равновесие.

— Тебя пригласили на день рождения мальчика и сразу же запрягли в работу?! Это очень любезно со стороны его радушной мамы.

— Ну что ты, я должна помочь, она одна не справится…

— Разумеется… Сандра, отпусти дверь, а не то девица за прилавком взорвется. Давай выйдем на улицу. Ты нормально переносишь жару?

— Да, даже люблю. Она мне полезна.

— Мне тоже. Надо же — и здесь совпадение…

Едва заметно улыбнувшись, Сандра скромно опустила ресницы и поправила свою нелепую каскетку, убрав под нее распушившиеся золотые прядки. Ее руки, не тронутые загаром, сохраняли по-зимнему молочную, волнующую белизну. С ее рук Курт перевел взгляд на раскаленное бледное небо и, оценив масштабы солнечного неистовства, провел пальцами по мокрому под волосами лбу.

— Может, зайдем куда-нибудь, посидим, выпьем холодного сока, поговорим?

Сандра посмотрела на маленькие часики-браслет:

— Я бы с удовольствием, но мне надо бежать. Сегодня мы должны еще испечь пирог и сделать мясные рулеты. Я только что купила два десятка специальных зажимов для этих рулетов. С ними проще и быстрее… Ты можешь меня проводить, если хочешь.

— Даже не надейся, что я откажусь.

После пары минут чуть неловкого молчания Сандра опомнилась:

— О-о! А я ведь даже не спросила, почему ты здесь оказался?

— Здесь проходит нечто вроде мини-конференции. Мой шеф Алан…

— У которого, есть любящая жена Дорис…

— …Он самый… меня сюда и отправил. Я бы сказал, пинком.

Сандра неуверенно засмеялась и испытующе посмотрела на него, придерживая каскетку и щурясь на ярком солнце.

— А как ты, Курт? В смысле, вообще…

— Вообще, я очень скучал. Если, конечно, это верное слово. Не было ни минуты, чтобы я не скучал. А ты?

Она резко дернула плечами, и Курту стало не по себе: он десятки раз, наблюдал это же движение в исполнении другой сестры.

— Я тоже скучала… Послушай… Ты, конечно, не решишься спросить, я скажу сама: у Лоры все хорошо. Ей позвонил какой-то старый знакомый из Гренобльского университета и предложил стажироваться у них. Она согласилась: ей нравится работать в Европе. Так что через месяц-полтора Лора уедет. Мне кажется, за приглашением этого француза кроется нечто большее. Когда-то у них уже был роман — по-моему, они оба не прочь его возобновить. Тебе не неприятно это слышать?

— Вовсе нет. Я очень рад за нее, просто камень с души свалился… А здесь действительно невероятно красиво. Посмотри: этот домик весь увит розами. Ничего себе, они даже на крыше растут! Сказка, да и только.

— Да, это такой дикорастущий мелкий сорт. Они мне безумно нравятся: скромные и не напыщенные. Я, наверное, тоже когда-нибудь займусь их выращиванием.

— Тогда ты будешь настоящей Синеглазкой — королевой роз… Осторожнее, Сандра! Куда же его несет?!

Курт схватил Сандру за локоть и дернул в сторону: мимо промчался парень на велосипеде. Он упоенно подпевал собственному плееру и раскачивался вместе с велосипедом в такт неслышимой для других музыке так энергично — было непонятно, как он вообще удерживает равновесие.

— Вот, кретин… — выдохнул Курт, провожая парня недобрым взглядом. — Слушал бы свои дурацкие песенки дома.

— Он не может дотерпеть до дома. — Сандра наклонилась и поправила ремешок босоножки, слетевшей с ноги от резкого рывка. — Сейчас все просто помешались на этой песенке. Музыкальный хит сезона, которым мои дорогие ученики третировали меня целый май. Жаловаться не приходится: шлягеры существовали во все времена. Знаешь, Курт, вскоре после того, как была поставлена моцартовская «Свадьба Фигаро», мелодии из нее стали звучать повсюду: на улицах, в трактирах. Их даже превращали в танцы. А слепцы и странствующие музыканты, желая собрать побольше слушателей, исполняли арии из оперы — разумеется, как умели.

— Бог мой, Сандра… Ты совершенно не изменилась. Те же темы, те же интонации… Это так здорово. Ты даже не представляешь, как это здорово! А Бернстайн, случайно, ничего не говорил про Моцарта?

Сандра нарочито смутилась, но ее щеки порозовели от удовольствия.

— Говорил…

— Я и не сомневался, — весело заметил Курт, — какой словоохотливый парень: успел высказаться по всем возможным поводам. Ты поделишься со мной его мнением?

— Ну… Он сказал, что презирает людей, пренебрежительно относящихся к музыке Моцарта только из-за того, что она напоминает звяканье музыкальной табакерки. А еще он сказал так: «Самая характерная черта того периода — целое море стилизаций: трели, рулады. Но ангельский глас Моцарт мог даже с этими завитушками создавать великую музыку сокрушительной силы». По-моему, очень точно и верно. Ты удовлетворен? Мы пришли, Курт. Извини, но пригласить тебя я не могу.

— Жаль. Слушал бы тебя и слушал… Сандра, завтра, я весь день буду занят, но вечер у меня свободный. Давай погуляем, насладимся местными красотами. Раз уж ты легко переносишь жару…

— Ты забыл про день рождения! У меня-то занят весь завтрашний вечер. С другой стороны… Я не думаю, что торжество закончится поздно: вся эта публика рано ложится спать. Я позвоню тебе, когда они угомонятся.

— История повторяется, — пробормотал Курт, — наш час наступает, когда все прочие забываются сном… Буду ждать твоего звонка. И умоляю, преодолей синдром Золушки: если завтра мамаша именинника попросит тебя после праздничного ужина перемыть всю посуду, подмести комнаты или перебрать чечевицу, не соглашайся. Боже… Просто не могу поверить…

Курт осторожно взял ее за руку, подержал на весу, затем начал медленно сжимать ее пальцы в своих, наслаждаясь непривычным в их отношениях ощущением вседозволенности. Он никак не мог освоиться с дарованной ему удивительной свободой, — никто больше не контролировал их поступки, не надзирал за ними украдкой, да и самому ему уже не требовалось себя ограничивать.

— Курт, что ты делаешь с моей рукой? Я стану профессионально непригодной!

— Извини…

— Я… понимаю. И я тоже очень рада… Просто я должна привыкнуть к мысли, что ты снова появился в моей жизни. Я пойду, ладно?

— Завтра мы точно увидимся?

— А куда же мы денемся? — Сандра тряхнула головой и засмеялась. — Кажется, один раз мы уже обменялись такими же фразами. Пока!

— Сандра!

Сделав несколько шагов к дому, она остановилась и обернулась.

— Помнишь, ты говорила, что нечаянная буря должна улечься через две недели? Так вот, прошло два месяца, но… В общем, ты ошиблась.

— Этой ошибке я и рада.

Она еще раз улыбнулась, неожиданно лихим движением щелкнула снизу по козырьку своей каскетки и скрылась за свежевыкрашенной калиткой.

* * *

Всю пятницу Курт провел, как на иголках. Он честно выполнил свой долг перед Эшфордским университетом, вполуха выслушав все запланированные на день доклады (занявшие в общей сложности часов пять), но мысли его витали далеко: он думал только о предстоящем вечере, который, как назло, приближался с черепашьей скоростью. Отпущенный, наконец на волю, Курт немного поболтал с приятелями, немного побродил около гостиницы, затем отправился к себе, улегся на кровать и начал читать купленный внизу журнал об искусстве. В течение часа он с трудом продирался сквозь дебри, заумных текстов о театре, живописи и литературе, потом забросил журнал подальше и стал целенаправленно ждать звонка. Телефон застрекотал в половине девятого.

— Курт, вот я и освободилась. Думаешь, еще не очень поздно для прогулок?

— Нет, конечно. Стемнеет часа через два, не раньше. Сейчас, ведь самые длинные дни, послезавтра наступит летнее солнцестояние. По-моему, это символично.

— Чем же?

— Не важно… Как же я рад тебя слышать. Я боялся, что ты не позвонишь. Семейный праздник тебя не утомил?

— Умеренно. До сих пор в ушах шумит. Наверное, мне в самом деле, стоит прогуляться, чтобы прийти в себя.

— Бедняжка… Где мы встретимся?

— Ты ведь не очень хорошо ориентируешься в городе? Давай встретимся через полчаса у того магазинчика, где мы вчера столкнулись.

Курт оказался около книжного магазина через четверть часа — впрочем, и Сандра прибыла почти вовремя, опоздав лишь на пару минут. Выглядела она просто восхитительно: на ней было элегантное, сильно приталенное бело-голубое платье с большими пуговицами, к тому же она впервые украсила себя крупной бижутерией. Теперь она уже напоминала не старинную даму, а героиню фильмов пятидесятых годов.

— Bay… — Курт шагнул ей навстречу. — У меня нет слов. Ты хороша, как никогда. Хотя ты всегда хороша… Куда пойдем?

— Думаю, на скамью Лонгфелло.

— Куда-куда?

— Здесь неподалеку есть совершенно, сказочное место: поросший соснами обрыв. А на самом краю обрыва стоит старинная скамья. Говорят, именно на ней поэт Лонгфелло писал свою знаменитую поэму «Евангелина». Во всяком случае, все посетители Грейвенхерста непременно совершают паломничество к этой скамье. Идем?

— А мы успеем вернуться до темноты?

Сандра, не удержавшись, начала отчаянно хихикать.

— А в кого ты превращаешься после захода солнца? В волка? Или в медведя?

— В летучую мышь. Идем. — Завладев тонкими пальцами Сандры, Курт вновь с наслаждением сжал их в своей руке. — Да нет, кроме шуток: мы с тобой всегда встречаемся в ночи. Это, конечно, романтично, но должно насторожить рядового обывателя: кто знает, чего от нас, любителей ночных посиделок, можно ждать. Не смейся, я говорю вполне серьезно…

Оказавшись на месте, Курт издал восторженное восклицание: пологий обрыв ступенями уходил в укрытую тенью лощину, а разбросанные по склону редкие монументальные сосны явно преклонного возраста по мере отдаления меняли свой цвет: самые ближние и высокие были вызолочены солнцем, словно рождественские украшения; те, что подальше, отливали тяжелым свинцом, и лишь сосны, терявшиеся внизу, на самом дне, возвращали себе исконный темно-зеленый цвет.

— Какая красота! — Курт рухнул на резную скамью. — Потрясающе… Я даже забыл, что устал.

— А я совсем не устала. — Расправив платье, Сандра опустилась рядом и уже знакомым жестом прилежной школьницы сложила руки на коленях. — Сердце стучит ровно, как мои часики.

— Еще бы. Если хочешь знать, ваше сердце защищает гормон эстроген. Мужское сердце с двадцати до семидесяти лет стареет на четверть, а женское остается таким же молодым и сильным. Поэтому от инфарктов умираем именно мы. Что поделать…

— А ты тоже совсем не изменился. Те же темы, те же интонации. Если я пообщаюсь с тобой еще немного, то буду разбираться в биохимии так же хорошо, как ты в истории музыки.

— Так ведь это прекрасно. Сможем подменять друг друга на занятиях, если возникнет необходимость… Только петь я никогда не научусь: с моим нулевым музыкальным слухом лучше даже не пытаться.

— А я никогда не выучу ни одной формулы. Как вы их различаете? Они же все похожи друг на друга — какие-то пчелиные соты и лесенки из одинаковых букв…

Курт расхохотался. Глубоко вздохнув, Сандра скинула туфли и блаженно погладила траву босыми ногами. Только теперь Курт заметил, что у нее очень маленькие и узкие ступни, — как у ребенка. Наверное, даже кисть его руки была крупнее. Ощутив прилив электризующей нежности, он бережно погладил блистающие паутинки ее волос.

— Солнышко… Санни-златовласка… Такая маленькая, кроткая… Твои бедные губы больше не трескаются? Они зажили?

Не дожидаясь ответа, он потянулся к ней. Самоличная проверка состояния ее губ оказалась занятием настолько упоительным, — он длил его и длил, пока она, задохнувшись, слегка его не оттолкнула. Курт, с трудом подавшись назад, благоговейно следил, как медленно поднимаются ее смежившиеся на время поцелуя ресницы. Она рассеянно, словно в трансе, посмотрела по сторонам, затем скользнула пальцами по своей щеке.

— Знаешь… Я никогда раньше не целовалась с бородатым мужчиной.

— Все когда-то происходит впервые… Ну и как?

Сандра смущенно засмеялась:

— Я… не разобралась. Щекотно. Какие-то первобытные ощущения…

— Да? Так можно повторить, а ты попробуешь разобраться. Скажу тебе, как представитель естественной науки: эмпирический опыт — самый бесценный.

Курт прикладывал максимум усилий, чтобы говорить ровным тоном и выглядеть беспечным и веселым.

— Перестань… Почему-то мне кажется, что не стоит целоваться на скамье, где сочинялась «Евангелина».

— А о чем эта поэма?

— Она очень грустная — о разлученных влюбленных, соединившихся только после смерти. Нечто вроде «Ромео и Джульетты».

— Хорошо. Верю тебе безоговорочно: ты ведь почти медиум со своим чутьем на все потустороннее. Давай переместимся в другое место, — тем более уже темнеет. Здесь в самом деле, становится неуютно. Что-то мне не хочется увидеть призрак безутешной Евангелины и услышать ее стенания. Может, пойдем обратно?

Кивнув, Сандра принялась шарить ногами по траве в поисках туфель. Курт наклонился и, испытывая ни с чем не сравнимое удовольствие, сам осторожно обул ее миниатюрные теплые ножки. Над выпирающей косточкой он заметил небольшую царапину.

— Ты чуть-чуть поранилась, Санни. Наверное, об траву.

— Нет. Это хозяйский кот. Он беспредельно мерзкий, и бесстыжий. Держится так, словно все люди — пыль под его жирными лапами.

— Негодяй… А вообще-то я завидую животным. Они ведут себя естественно и свободно, у них не бывает комплексов, они не ограничены правилами хорошего тона. Едят, спят, любят друг друга, как хотят. И что самое интересное, они неизменно красивы в этой непосредственности. А нам все время приходится думать: какую позу принять, что надеть, как полюбезнее, улыбнуться, чтобы произвести наиболее выгодное впечатление.

— Издержки эволюции. А каким зверем ты хотел бы быть?

— Волком или лисом. А ты?

— Не знаю… Белой мышкой с синим бантиком на хвосте. Тебе не нравится быть рабом условностей?

— Условности — это норма, а норма привычна, мы с младенчества существуем внутри нее и дышим ею, как воздухом. Но ведь это нелепое рабство проявляется во всем. Если, например, мужчина начинает ухаживать за женщиной, оба знают, чем все закончится. Но они не перейдут к главному, пока не обменяются определенным набором ритуальных слов и не проведут ряд неизбежных церемоний.

Сандра остановилась и принялась вытряхивать из туфли попавший туда камешек.

— По-моему, в наших отношениях наблюдается переизбыток церемоний. Будь наша воля, мы бы перешли к главному еще в апреле. Сейчас мы идем к тебе?

Разумеется, он вел ее к себе: гостиница уже виднелась за деревьями. Но извечная прямолинейность, свойственная всем представительницам семейства Драгич, на сей раз, застала его врасплох: он замер с открытым ртом, развел руками, а потом, растерянно улыбнувшись, кивнул.

Уже у себя, в гостиничном номере, Курт вдруг понял, что предварительный обмен некоторым количеством слов воистину необходим существам, стоящим на высшей ступени эволюции: торопливо стаскивая с Сандры дешевые побрякушки и бросая их на журнальный столик, он, заикаясь от нетерпения, поинтересовался:

— Санни, ты понимаешь, почему я ни разу не позвонил тебе за эти два месяца?

— Да…

— Ты хоть веришь мне?

— Да…

— Я не хотел… создавать такую ситуацию… Но я влюбился в тебя сразу же, с первого взгляда… До судорог влюбился… Голову потерял, пошел ко дну камнем… Ты, не считаешь меня подлецом?

— Нет…

— Ты ведь не думаешь, что я просто… регулярно прибегаю к какому-то стандартному набору уловок?

— Нет… Курт, а ты знаешь, почему мы встретились в книжном магазинчике?

— Нет, — пробормотал Курт, расстегивая пуговицы на ее платье — к счастью, их было немного.

— Это не просто совпадение…

— Да, да, — приглушенно отозвался он, стаскивая с себя футболку.

— Ну, хорошо… Я скажу потом…

Она встала на кровати на колени — алебастровая, тонкая, похожая на пламенеющую свечку — и потянула его к себе.

— О каком совпадении ты хотела сказать? — спросил Курт около часа ночи. Сандра лежала щекой на его ладони, щекоча пальцы ресницами.

— Ты правильно делаешь, что завидуешь своему дорогому шефу Алану. У него действительно поразительная жена. Она позвонила мне неделю назад…

— Дорис? Тебе?! Вы же незнакомы!

— …Вот заодно и познакомились… и сказала, что нам с тобой просто необходимо встретиться, что нечего валять дурака, страдать из-за каких-то ложных комплексов и позволять времени безвозвратно ускользать. Она многое сказала — очень верно по существу. Потом она сообщила, что семнадцатого и восемнадцатого в Грейвенхерсте будет конференция, и она попросит мужа делегировать именно тебя, Курт. И неплохо бы и мне оказаться в городе в эти дни. Я позвонила приятельнице — я же помнила, когда у ее сына день рождения, — и она меня пригласила. Вот так.

— А если бы мы не встретились в том магазине?

— Встретились бы в другом месте. Я бы тебя нашла.

— Ну и ну… Я всегда называл Дорис настоящей феей. Чем же ее отблагодарить? А-а, знаю. Ты станешь учить ее девочку играть на пианино, когда та подрастет.

— Но ведь я живу в другом городе.

— Когда девочка подрастет, ты уже будешь жить в Эшфорде.

— Думаешь?

— А как же иначе? Ничего другого я не допущу. Более того: к тому времени ты уже освоишься, разузнаешь все местные сплетни. Дорис тебя и просветит. Вы наверняка подружитесь и будете на пару перемывать кости знакомым дамочкам… В конце концов, эшфордским детям тоже не мешает привить любовь к классической музыке. Разве нет?

— Радужная перспектива. Курт… Я все думаю… Почему так получилось? Мы просто рухнули — как с того обрыва со скамьей. Вдруг — ни с того, ни с сего, не благодаря, а вопреки… И все произошло настолько быстро, мы и опомниться не успели. Что с такой силой потащило нас друг к другу?

— Химия, — ответил Курт и поцеловал Сандру в лоб, — великая, неодолимая и непреложная. Впрочем, я всегда в нее верил.

Жизнелюб

День не задался с самого утра. Эшли всегда любила пятницы, сулившие долгий безмятежный вечер, плавно перетекающий в праздность уик-энда, но эта жаркая августовская пятница стояла особняком в ряду других, ничем себя не запятнавших. Когда Эшли припарковывалась на своем обычном месте около фармацевтической компании «Карвер-Зегерс фармасьютикл», она вдруг ощутила явственный толчок: попытка красного «ниссана» с ходу обогнуть ее кругленький индиговый «пежо» удалась не вполне. Эшли, трепетно относившаяся к внешнему виду своей игрушечки, моментально закипела и выскочила из автомобиля, готовая подвергнуть детальному рассмотрению степень профессионализма водителя «ниссана». Им оказался здоровенный детина, курносый и конопатый, с апельсиновыми волосами и бровями.

— Что же вы делаете?! — рявкнула Эшли, не дав рыжеволосому, себя опередить.

— Простите, ради бога! Чуть-чуть не рассчитал — вы слишком резко затормозили. Но страшного-то ничего не произошло, посмотрите: ни вмятины, ни царапины… Вообще никаких следов. Уж извините меня, пожалуйста, за неуклюжесть.

Этот великан устрашающих размеров лучился широкой — очаровывающей и обезоруживающей — улыбкой. Эшли всегда завидовала людям, не боящимся демонстрировать голливудский оскал: у нее самой губы были тонковаты, а углы рта немного опущены вниз, — когда она улыбалась, казалось, что ее верхняя губа попросту исчезает. Недоброжелательно промолчав в ответ, Эшли обогнула свою машину и внимательно осмотрела место удара — следов действительно не осталось.

— Ладно. Ваше счастье. Прощаю.

— Спасибо! Странно, я никогда раньше вас не видел…

— В компании работают сотни человек.

— Да, но наши парковки, совсем рядом. А мы почему-то не сталкивались. Наверное, мы приезжаем и уезжаем в разное время. Вы часом не входите в совет директоров? То-то было бы здорово: врубиться в машину одного из руководителей фирмы…

Э-э нет, подумала Эшли. В ее планы вовсе не входило любезничать с веснушчатым громилой-шутником, у которого на лбу прочитывалось слово «бабник», написанное крупными пламенеющими буквами. Да и вообще ей нравился другой тип мужчин, более утонченный. А этот рыжий, да еще на красной машине! Какой-то… пожарный!

— И хорошо, что не сталкивались. Надеюсь, сегодняшним столкновением все и ограничится.

Эшли поддернула висящую на плече сумочку, гордо повернулась и направилась к входным дверям, не удостоив «пожарного» более ни единым взглядом, но на всякий случай, контролируя прямизну спины и уверенность походки. Начало дня можно было назвать лишь отчасти досадным, однако дальше, все пошло по нарастающей. Выходя из лифта на своем этаже, Эшли зацепилась за практически невидимый металлический порожек и со страшным треском сломала каблук. Три года она работала в этом здании, но еще ни разу не спотыкалась на абсолютно ровной площадке у лифта. Чертыхаясь, она стащила искалеченную туфлю и, провожаемая сочувственными взглядами, заковыляла к себе.

К счастью, в шкафу обнаружилась запасная пара вполне сносных туфель, а обескаблученные отправились в мусорную корзину. В течение нескольких последующих часов ничего плохого не происходило, но Эшли прекрасно знала, что неприятности имеют гадкое свойство наслаиваться друг на друга. И главная, ждала впереди: вскоре после обеда позвонил ее бывший муж. У Виктора уже несколько лет была другая семья, года полтора назад у него родилась дочка; тем не менее, он систематически объявлялся, чтобы наговорить Эшли гадостей и оповестить о собственных карьерных достижениях, — Виктор трудился спортивным обозревателем на телевидении. Эшли не были вполне ясны мотивы, заставлявшие его по-садистски наслаждаться их регулярными малосодержательными разговорами, пока ее подруга — профессиональный психолог — не объяснила, что он испытывает моральное удовлетворение, придерживая неустроенную неудачницу Эшли при себе в качестве постоянного объекта для издевок, и как истинный самец попросту самоутверждается на безвольно огрызающейся бывшей жене.

Очередная беседа не стала исключением. Эшли вышла из себя сразу же, едва Виктор поинтересовался, как поживает мальчик. Отчего-то он не любил называть по имени их восьмилетнего сына Марка — чудесного рассудительного умника, явно пошедшего не в отца. Правда, Эшли бесилась еще больше, когда Виктор говорил о своих детях «моя девочка» и «твой мальчик» — это было куда оскорбительнее и унизительнее. Она процедила, что мальчик будет отдыхать у бабушки до конца августа. Виктор немедленно оживился и начал многословно, с ненужными подробностями, рассказывать, как они с семьей отдыхали в восхитительном местечке Бейфилд — какие там песчаные пляжи, какая теплая вода, какой дивный ресторан в виде старинной ветряной мельницы.

Эшли, проведшая все лето в городе, завистливо выслушала сие идиллическое повествование и поинтересовалась, не молотым ли зерном кормят в этом ресторане. Виктор моментально отозвался, что на подаваемой там расчудесной еде Эшли раздалась бы еще раза в полтора. Хотя ее и сейчас проблематично сравнить с тростинкой. Это был удар в самую больную точку — его, похоже, Виктору и не хватало для полного ублаготворения. В заключение он попросил передать Марку, что купил ему в подарок игрушечную яхту, которую и вручит при первом удобном случае.

Положив трубку, Эшли поняла: настроение бесповоротно испорчено. В то время, как другие разъезжали по курортам и престижным спортивным турнирам, она никак не могла наладить личную жизнь, совершить карьерный прорыв (с занимаемой ею должности сложно было прыгнуть на ступеньку-другую выше), да еще злоупотребляла сладостями. Конечно, она еще совсем молодая, однако… Эшли потихоньку приближалась к тридцати трем и очень боялась этой эпохальной даты. Правда, кинозвезды и в сорок пять выглядят на двадцать два, но им-то предоставляется режим наибольшего благоприятствования: массажи, солярии, чудодейственные кремы, пластические хирурги, наконец. Если верить таблоидам, месяца три в году они снимаются, а остальные девять отлеживаются в дорогущих клиниках, где им подтягивают кожу, откачивают лишний жир, вставляют зубы — о регулярной переделке носов и говорить не приходится. А что делать тем, кто лишен всех этих фантастических благ и, по некоторым сведениям, выглядит старше своих лет?

Эшли вздохнула и с ужасом почувствовала, что, несмотря на такие переживания, опять хочет есть. Ну почему она все время голодная? Ее взаимоотношения с весом и так оставляли желать лучшего, а самая нижняя часть спины неуклонно увеличивалась в размерах. Эшли регулярно сидела на бессолевой диете, пила яблочный сок, отказывала себе в самом чудесном из всех наслаждений: поедании жареной картошки — ничего не помогало. Неизменно наступал роковой момент, когда очередные джинсы и юбки (до колен и длиннее, от коротких, пришлось отказаться) переставали сначала застегиваться, а потом и вовсе налезать. Ведь и эта миленькая бежевая юбка — Эшли расправила ее на коленях — уже трещит по швам. Жирная корова! А за окном такая замечательная погода, — как было бы сейчас славно валяться в соблазнительном купальнике на горячем песочке какого нибудь Бейфилда. Хотя для этого, сперва, надо похудеть… И у нее еще столько дел на сегодня. Нет, жизнь бесспорно не удалась!

К концу рабочего дня хандра достигла масштабов настолько угрожающих, что Эшли приняла радикальное решение отправиться в близлежащий, хорошо известный ей бар «Амадеус» и при помощи разнообразных напитков чуть-чуть, на самую капельку, затуманить ясность рассудка.

В это время в «Амадеусе» почти никого не было. Для начала Эшли категорично попросила двойной виски безо льда (бармен посмотрел на нее с неподдельным изумлением) и только затем порцию любимого клубничного «Дайкири». Она задумчиво смаковала очередной глоток ароматнейшего коктейля, когда сбоку надвинулась чья-то тень, и кто-то огромный и массивный тяжело опустился на соседний табурет. Заранее сжав губы, на всякий случай готовая, дать достойный отпор, Эшли кинула косой взгляд на прибывшего и узрела уже знакомые апельсиновые волосы и ослепительную улыбку.

— Вечер добрый! — приветливо изрек «пожарный», придвигаясь поближе. — Видите, одним столкновением дело не ограничилось. Я вас со спины узнал, сразу, как вошел.

— Я потрясена вашей зрительной памятью, — мрачно пробурчала Эшли.

— А вас сложно не запомнить. Вы на кого-то безумно похожи… На какую-то популярную персону. Не могу вспомнить…

— На Джерри Холлиуэлл из «Спайс Герлз». Это говорят мне все, кому не лень.

— Точно! — Рыжий торжествующе ударил увесистым кулаком по стойке, и Эшли опасливо отодвинула в сторону свой бокал. — Точно… Только у нее, волосы покороче.

— Были. Сейчас она их отрастила.

— Ну, возможно. Я не особо слежу за сменой имиджа этих девиц… Вкусная штука? — Рыжий кивком указал на бокал с коктейлем. Эшли, не вынимая изо рта соломинку, кивнула. — Сладкая, наверное. Пахнет как фруктовая шипучка. В детстве, я ею опивался. А сейчас я больше пиво люблю — темное, горькое… Да… Что-то вы немногословны. И выглядите какой-то грустной. Может, я вам мешаю? Так скажите, я уйду — безо всяких обид.

Эшли пожала плечами, продолжая жевать соломинку.

— Тогда не уйду. А может, у вас неприятности? Это бывает… Говорят, даже открытие электричества сопроводилось крупной неприятностью для Вольты, — его здорово шарахнуло… Кстати, меня зовут Кевин ОТрэди. А как вас зовут?

Поскольку рыжий приправлял каждое второе слово добродушной ухмылкой, его настырность не слишком раздражала.

— Эшли Ремпл.

— Очень приятно, очень. Так вы мне поведаете, какой пост занимаете в нашей исполинской фирме?

— Самый невыдающийся, — в патентном отделе. Оформляю документы на товарные знаки лекарств, авторское право, даже на упаковки. Составляю договоры с другими компаниями — уступка прав, переуступка прав… Сплошная юридическая рутина. А чем вы занимаетесь?

— Колдую в лаборатории фармакокинетики.

— Истязаете мышек и хомячков?

— Нет, это не наша специализация. Мы с коллегами оцениваем биодоступность определенных лекарственных препаратов.

— А если, объяснить попроще?

— Попроще… Ну, например, для лечения некоего заболевания используется препарат А, а мы испытываем препарат Б того же типа. Значит, нужно доказать его большую эффективность, целесообразность замены А, на Б.

— И как же это доказать?

— Надо постараться. Мы ведем бесконечные испытания субстанции, высчитываем проценты этой самой эффективности, скорость наступления фармакологического действия, его стойкость, степень безвредности. Делаем сравнительные анализы, обрабатываем данные из клиник… В этом, в сущности, и заключается моя работа. Мы проводим испытания in vitro — то есть в пробирке, а уж потом идут испытания in vivo — то есть в живом организме, на ваших любимых мышках и хомячках.

— Не любимых. Я их терпеть не могу… — пробормотала Эшли, заметившая, что ее бокал опустел, а сама она слегка захмелела. Но это ее даже обрадовало: ощутив неожиданный прилив раскрепощающей, дурманящей свободы, она вдруг захотела откровенно поделиться с этим славным малым всеми накипевшими обидами, излить ему душу. Тем более он дал ей повод.

— Так отчего вы такая грустная, Эшли?

— Я сломала каблук, поняла, что жизнь проходит мимо, и получила заряд резко отрицательных эмоций от бывшего мужа, который вздумал мне позвонить.

— Что ж, каждый из поводов для уныния вполне весом. Заказать тебе еще один коктейль? Справишься? Ну, хорошо. Значит, ты поссорилась с бывшим муженьком…

— Поссорилась! — язвительно хмыкнула Эшли, пододвигая к себе второй «Дайкири». — Просто покорно позволила ему утыкать меня булавками. Да, раньше мы ссорились. Но следует признать, Кевин: это были не те сладостные ссоры, которые приняты между любовниками. Все его не устраивало, ко всему он придирался, из любого пустяка раздувал историю. Назойливый, кичливый пустослов… Регулярно доводил меня до слез, до истерики, а потом говорил: «А почему ты так серьезно воспринимаешь каждое мое слово? Мало ли, что я говорю!»

— Да, печально. Уж если чем в браке и стоит заниматься регулярно, так не ссорами…

— А нашего сына он называет «твой мальчик»! Он даже не в состоянии оценить, насколько этот мальчик умный и здравомыслящий! Воспринимает Марка как дрессированную обезьянку… А сам готовит, какие-то идиотские репортажи про автогонки, про теннисные турниры, которые никто не смотрит… Считает себя гением, состоявшейся по жизни личностью — только потому, что лично знаком с кем-то из братьев Шумахер. Или с обоими сразу. А зачем он рассказывал мне про ресторан в виде мельницы?

— Знаешь, Эшли, ты бы остановилась. Тебя удивительно быстро развозит.

— Вот допью и остановлюсь, — пробормотала Эшли, безуспешно пытаясь ухватить губами убегающую соломинку, — и каждый раз он говорит, что я толстая. Разве я толстая?

— На мой вкус, в самый раз. Не свались с табуретки. Может, пойдем отсюда? Звонок бывшего мужа — еще не повод, накачиваться всякой дрянью.

Неохотно отставив бокал, Эшли с трудом сползла на пол и неуверенной походкой направилась к выходу. Кевин поддерживал ее под локоть. Не сумев попасть в дверь с первого раза, Эшли бросила на Кевина тоскливый взгляд:

— Да прав он. Я слишком толстая…

— Ты просто аппетитная, как горячий оладушек, с клубничным джемом. Идем, идем, держись за мою руку. Надо же, как тебя разобрало… Давай я довезу тебя до дому. Я-то по этой жаре пил только минералку — если, конечно, ты заметила. Хотя вряд ли…

— Ты повезешь меня на пожарной машине? — нечленораздельно поинтересовалась Эшли, цепляясь за руку Кевина, покрытую золотистой шерстью.

— Ага. С включенной сиреной. Садись, оладушек, поехали.

* * *

Утром Эшли проснулась в жутком состоянии: у нее раскалывалась голова, ее подташнивало, и она не могла избавиться от ощущения, что ее желудок провел всю ночь на дискотеке. Добредя до ванной и взглянув на себя в зеркало, Эшли издала протяжный стон: ресницы были склеены не смытой с вечера тушью, крылья носа украшали полоски слипшейся пудры, нерасчесанные перед сном длинные каштановые волосы спутались и свалялись. Но, — что самое ужасное — она не могла вспомнить, оставался ли Кевин у нее на ночь, и произошло ли между ними хоть что-нибудь. Отмокая в ванне, она усердно припоминала последовательность вчерашних событий: они вместе вышли из бара, сели в его машину, доехали до дому. Он, несомненно, дотащил ее до квартиры, потому что в сознании брезжило воспоминание, как он помогает ей снять туфли. Дальнейшее растворялось в густом тумане забвения, и сколько Эшли ни пыталась различными путями проникнуть в недавнее прошлое, ей это так и не удалось.

Эшли было безумно стыдно за свое кретинское поведение: надо же было умудриться, так налакаться в присутствии незнакомого мужчины, а потом еще приволочь его к себе домой! Прежде за ней не водилось привычки действовать такими темпами — можно только догадываться, за кого этот Кевин ее теперь держит. Что она ему наговорила, как себя вела? А как он себя вел? И — самое главное — как вести себя при новом рандеву, которое несомненно, состоится: прятаться, холодно делать вид, что промелькнувший эпизод уже забыт, кокетничать? Ужасно, ужасно. Мысли о собственной неправедности заставляли содрогаться и испортили все выходные дни.

Стабилизировать душевное равновесие она намеревалась по ходу следующей недели, но очередная встреча произошла чересчур быстро, в среду — в холле на первом этаже. Кевин прохаживался неподалеку от лифтов, возвышаясь над всеми на целую рыжую голову, и — как сразу поняла Эшли — терпеливо дожидался именно ее.

— О, привет! Я два дня пытался с тобой пересечься, а повезло только сегодня. Ну, как ты? Пришла в себя?

Эшли неуверенно кивнула. Его развязный тон не позволял усомниться, что полностью запамятованный пятничный вечер был насыщен всяческими событиями.

— Голова в субботу сильно болела? Я до сих пор не понимаю: как тебе удалось слететь с катушек от двух невинных коктейлей, в которых льда больше, чем алкоголя?

— Я была голодная. И потом сначала я выпила неразбавленного виски…

— А-а, ну теперь все ясно. Нельзя потреблять спиртные напитки в такой неразумной последовательности. Ты же понижала градусы, — а это даже лошадь с ног свалит. Уж поверь специалисту по жидким субстанциям.

— Я бы сказала, специалисту широкого профиля. Но я тебя не виню. Я сама во всем виновата.

На лице Кевина отразилось недоумение.

— Ты о чем?

— Я бы с удовольствием сказала, что ты был просто великолепен, но, к сожалению, подробностей я не помню.

Классическим жестом театрального простака Кевин почесал затылок, потом сделал шаг к Эшли и крепко взял ее за плечо.

— Похоже, голубушка, ты думаешь, что мы переспали?

Эшли открыла рот, но ничего не ответила.

— Ой-ой-ой. Во-первых, я не имею обыкновения овладевать нетрезвыми женщинами. А во-вторых, если бы между нами что-то произошло, ты бы это запомнила, — можешь не сомневаться.

Эшли уже давно не приходилось выставлять себя, такой дурой. Сначала она ощутила, как запылали ее щеки, потом к глазам подкатили слезы — но, к счастью, остановились где-то на ближних подступах: Кевин ласково погладил ее огромной ладонью по голове и улыбнулся:

— Бедный, оладушек. Нализался, в дым, а потом, задним числом, принялся фантазировать… Представляю, сколько всего ты передумала — в том числе и обо мне. Ладно, забудь, проехали и больше этой темы не касаемся. У меня есть другое предложение: может, в ближайшие дни куда-нибудь сходим? В кино, в джаз-клуб, в итальянский ресторан? Какие у тебя предпочтения?

— Кино… — проговорила Эшли дрожащим голосом. — Господи, я такая идиотка…

— Сказал же — проехали. А что ты любишь: мелодрамы, фантастику, боевики?

— Фантастику с роботами…

— Да ну? Не ожидал. Я был уверен, что мелодрамы со страстями. — Кевин скорчил гримасу, и все веснушки на его физиономии сдвинулись со своих мест, словно пересыпались стеклышки в калейдоскопе. — А на сегодняшний вечер, каковы твои планы?

— Идти домой…

— К сыну?

— Нет, он еще у бабушки. Вернется через десять дней.

— Так ты никуда не спешишь? Тогда, может, пройдемся пешком? Я тебя провожу. Минут за сорок доберемся, — заодно и погуляем эдак неторопливо. Знаешь, как раньше гуляли в тюремных дворах? Руки за спину и потихоньку двинулись по кругу…

— Не знаю, не сидела. Ну, провожай.

Если в начале прогулки Эшли еще испытывала мучительное чувство стыда за собственную глупость, то уже к середине пути оно полностью выветрилось. Кевин оказался словоохотливым малым и просто сразил Эшли увлекательным рассказом о своем переезде в Торонто из маленького Бентли, где он лет десять вел научную работу в местном университете. Его лаборатория часто получала заказы от фармацевтических компаний на испытания различных препаратов, а затем от «Карвер-Зегерс фармасьютикл» (которой он, по его словам, «приглянулся») последовало предложение войти в штат фирмы. Это предложение совпало с замужеством его младшей сестры, тоже благополучно перебравшейся в Торонто (ей удалось окольцевать литературного обозревателя одной из центральных газет), — так что Кевину сам бог велел продолжать карьеру на новом месте, в новом качестве и рядом с любимой сестричкой. Правда, снобы-коллеги в первое время называли его «провинциальным выскочкой» и демонстративно игнорировали, но он быстро прояснил ситуацию: получил свою тему, свою группу и утвердился в компании вполне прочно.

Уже около дома они обменялись телефонами, после чего Кевин сочно чмокнул ее в щеку, весело подмигнул и без долгих прощаний удалился. Он позвонил в пятницу днем и поинтересовался, не передумала ли еще Эшли идти в кино, а то билеты уже лежат у него в кармане. В фильме — в точном соответствии с ее пожеланиями — и впрямь фигурировала целая свора человекоподобных киборгов, но Эшли не успела толком разобраться в перипетиях сюжета. Кевин, на манер осваивающего науку искушения старшеклассника, выдержал паузу минут в пятнадцать, а потом — ненавязчиво, но настойчиво — полез целоваться. В первый момент Эшли смутилась и воздосадовала (не пристало такой зрелой даме, уподобляясь ветреной барышне, бесстыдничать в кино!), но Кевин действовал настолько мастерски, что она размякла, растаяла и быстро вошла во вкус слегка подзабытого занятия.

Далее события развивались по классической схеме: после фильма они посидели в кафе, болтая о том, о сем; потом Кевин подвез ее домой, потом они вместе поднялись в ее квартиру. К этому времени Эшли (прекрасно понимавшая, куда все катится) уже успела пересмотреть свои соображения недельной давности о том, что ей нравится другой тип мужчин и что Кевин производит впечатление завзятого ловеласа. Зато он обладал мощной позитивной энергетикой, источал невероятное обаяние, являлся каноническим простодушным добряком и замечательно целовался. В результате они еще немного поболтали, капельку выпили, потом вполне органично переместились на диван, где все — столь же органично — и произошло. И Эшли была вынуждена признать справедливость самоуверенного заявления Кевина: забыть эти полчаса на диване и впрямь не представлялось возможным — ей, во всяком случае.

Кевин остался у нее на ночь, но утром заявил, что ему пора бежать: он обещал нескольким приятелям быть сегодня на теннисном корте и должен мчаться домой за ракеткой. Эшли ощутила, что он несколько подавляет ее своим напором и жизненной активностью, однако все же собралась с духом и высказала какие-то куцые похвалы его изумительным способностям. Мыслей на сей счет, у нее было куда больше, но она не умела облекать их в слова, стеснялась говорить на эту тему и боялась показаться неискренней. Радостно засмеявшись, Кевин быстренько потискал ее своими волосатыми лапами и почти сразу же исчез.

В среду они встретились еще раз — все прошло практически по тому же сценарию; в пятницу Эшли привезла домой Марка, а в субботу ближе к вечеру ей позвонил Кевин и сообщил, что подъехал к ее дому можно ли ему подняться? Это было настолько неожиданно, как снег на голову, — Эшли не успела ни подготовиться сама, ни провести подготовительную беседу с сыном, — но, как бы там ни было, через пять минут Кевин уже возвышался на пороге. Марк — худенький, большеглазый, со слегка вьющимися темно-русыми волосами — вышел в прихожую вместе с Эшли: схватив ее за край платья, он держался на полшага позади и смотрел на внезапного гостя исподлобья.

— О-о! — ликующе произнес Кевин. — Привет, Марк! Давно хотел с тобой познакомиться. Как отдохнул у бабушки?

— Хорошо, — неуверенно ответил Марк, покосившись на Эшли. — А вы кто?

— А я Кевин. Мы с твоей мамой вместе работаем, ходим в кино, гуляем…

Эшли стояла, напрягшись, предупреждающе положив руку на теплую макушку сына. Больше всего она боялась, что Кевин сделает какой-то неверный ход, способный обидеть или сразу оттолкнуть. Но он, похоже, и сейчас действовал так же уверенно, как и в любой другой ситуации, верный своему принципу никогда не делать пауз в болтовне.

— Слушай, Марк, твоя мама говорила, что у тебя есть аквариум, но я ни разу не входил в твою комнату и его не видел. Я очень увлекаюсь рыбками, мне хочется, чтобы ты сам мне их показал. По словам твоей мамы, она не очень хорошо в этом разбирается, зато ты просто настоящий знаток по части рыбок. Покажешь?

Марк кивнул и, по-прежнему не выпуская из рук подол материнского платья, направился к себе. Эшли ничего не оставалось, как последовать за ним, Кевин замыкал процессию. Войдя в комнату Марка, он осмотрелся с уважительным одобрением:

— Классный дизайн. Любишь мягкие игрушки?

По мнению Эшли, ее сын в свои восемь лет, мог бы уже и поумерить любовь к мягким игрушкам. Над его кроватью висели два огромных мохнатых паука изумрудного цвета, рядом на стульях восседали заяц с оторванным ухом и медведь в короне, на кровати располагались бархатистая змея с высунутым жалом и угрожающих размеров пчела, на столе жались друг к другу умилительные лягушка и божья коровка, на полу валялось нечто пухлое, бежевое, с мордой и лапами, с точки зрения зоологии, не поддающееся идентификации. Марк чаще всего использовал сие чудо в качестве пуфика. Эшли, наконец решила подать голос:

— А тебе не кажется, Кевин, что этих игрушек здесь чересчур много?

— Нет, не кажется. Они все такие разные, и каждая хороша по-своему. Всех цветов, всех размеров… Красавцы. Ты сам выбирал их, Марк?

— Сам, — гордо ответил Марк, выразительно посмотрев на мать.

— Молодец. Здорово. А это, значит, твои рыбки? Ну, давай, представляй.

Марк отпустил подол, подошел к аквариуму и уже куда более смелым голосом начал представлять его обитателей, через стекло, тыкая в каждого пальцем:

— Этот толстый — леопардовый дискус, мистер Макклори. А эта блестящая — серебристая скалярия Лиззи Акоста. А вот маленький тинодонтис — Клод Белл он…

— Постой-постой. А почему у них такие странные имена?

— Так мы назвали их именами маминых сотрудников. Мои рыбки на них похожи. Мистер Макклори, например, такой же жирный и уродливый, как мамин начальник.

Кевин расхохотался и склонился ниже над аквариумом.

— Вы с мамой оба молодцы. Очень оригинальная идея. А вот этого, золотисто-оранжевого с роскошным хвостом, можете назвать Кевином. Мы оба рыжие. — Кевин повернулся к Эшли и добавил уже персонально для нее: — И выбиваемся из общего ряда.

— У нас в школе, — доверительно сообщил Марк, — есть одна рыжая девочка. У нее столько же веснушек, сколько у вас. Даже еще больше. Все называют ее морковкой, а мне она очень нравится. Я думаю, ее дразнят потому, что она не такая, как все. Другим нравятся обыкновенные девчонки, но они же обыкновенные! Никто просто не понимает, какая она красивая.

— Слушай, — задумчиво протянул Кевин, подперев щеку кулаком, — ты даже сам не представляешь, насколько ты прав. Умница. Далеко пойдешь. А хочешь узнать, почему я рыжий? Так вот: давным-давно мои предки жили в одной маленькой европейской стране. А во всех реках и озерах этой страны было растворено некое вещество, и оно попадало в организм людей, когда они пили. Тогда ведь водопровода не было, воду для питья брали прямо из речек. А потом у многих рождались рыжеволосые детишки: это вещество раскрашивало волосы малышей еще до их появления на свет, как ты раскрашиваешь свои рисунки фломастерами или карандашами.

— И вы тоже родились в этой стране? — заинтересованно осведомился Марк, уже забывший про рыбок.

— Нет, мои предки давно оттуда уехали. Но память об этом веществе осталась в наших генах. Больше можно не пить воду из тех далеких речек, у нас все равно будут рождаться рыжие дети. Только уже не так часто, как раньше. Ты, кстати, знаешь, что такое гены?

— Знаю, — солидно ответил Марк. — Пока ребенок сидит у мамы в животе, в него переползают мамины и папины гены.

— Молодец! — восхищенно произнес Кевин, поднимаясь со стула. — Мыслишь в верном направлении! Слушай, ты не будешь возражать, если я останусь у вас ночевать?

Марк энергично помотал головой:

— А вы еще что-нибудь расскажете?

— Непременно. Попозже. А сейчас я лучше покажу тебе фокус. Хочешь? Смотри.

Кевин вытащил из кармана небольшую монету и положил на стол.

— Сможешь поднять ее, не касаясь ни стола, ни монеты?

— А… как же это сделать?

— А вот так.

Кевин занес руку над монетой, потом наклонился, сильно на нее дунул — и она, словно по волшебству, взлетела прямо ему в ладонь. Марк, разинул рот.

— Ух, ты… А у меня так получится?

— Конечно, но не сразу. Надо долго тренироваться. Вот ты пока потренируйся, а мы с мамой поговорим. А то мы уже давно не разговаривали, я по ней соскучился.

К изумлению Эшли, Марк подчинился беспрекословно: он немедленно занялся опытами с монеткой и часа два вообще не трогал ни ее, ни Кевина. Появился он только к ужину, чтобы заказать вареное всмятку яйцо. Кевин оживился:

— Я бы тоже с удовольствием съел пару яиц всмятку. Думаю, твоя мама мне в этом не откажет. Ты, Марк, ешь их ложкой, да? А есть способ куда лучше: режешь мягкий белый хлеб на ломтики, окунаешь каждый ломтик в яйцо — и прямо в рот. Очень вкусно. Попробуешь, если мама разрешит?

Марк посмотрел на Эшли умоляюще: она-то, в отличие от Кевина, прекрасно знала, что ее сыночек способен перемазаться до ушей, если начнет использовать кусочки хлеба вместо ложки. Однако нарушать идиллию нудными запретами ей не хотелось — она благосклонно кивнула. Кевин между тем продолжал:

— Кстати, ты знаешь, почему черная курица умнее белой? А потому что черная курица может нести белые яйца, а белая не может нести черные. Так-то. Садись поближе, дружок, не стесняйся. В конце концов, это я у тебя в гостях.

Когда Марк лег спать (не выразив ни малейшего недовольства тем обстоятельством, что малознакомый мужчина останется у них на ночь), Эшли, примостившись на коротеньком диване рядом с Кевином, негромко заметила:

— А ты потрясающе умеешь обращаться с детьми. Сколько, у тебя своих?

— По моим сведениям, вроде бы ни одного. Однажды это почти случилось, но судьба распорядилась иначе… Просто я раньше много возился с сестренкой: у нас разница в одиннадцать лет… Да нет, дети — это хорошо. У моего прадеда было семеро старших братьев и сестер, он был самым младшим и самым шустрым. В пятнадцать лет сбежал из дома, занимался черт знает чем, вел жизнь настоящего авантюриста. Говорят, у него помимо моей прабабки имелись еще две жены с выводками детишек в разных концах страны, — а ведь он вырос в строгой католической семье. Но уж больно нрав у него был буйный. А еще говорят, я пошел в него. И внешне, и не только… Мальчишка у тебя замечательный. Он чем-нибудь увлекается?

— К счастью, да. Языками. Сейчас он учит немецкий, на следующий год начнет учить итальянский. У него явные способности.

— Способности — вещь хорошая, главное — приложить их с толком. Вот муж моей сестры по специальности, как раз переводчик, но что-то эти переводы не очень его кормят. Журналистика дает ему куда больше в денежном плане. Да и сама Керри не заработает миллионов, исследуя особенности рунического алфавита… Значит, у Марка гуманитарные наклонности?

— Да, он любит читать и очень образно мыслит. Как-то он мне сказал: «Когда мы спим, наше зрение поворачивается внутрь головы, ему нечего делать, и оно придумывает сны». Представляешь? А однажды, когда ему было года четыре, он меня поцеловал и спросил: «Мама, чем ты пахнешь?» Я ответила, что намазалась кремом, чтобы лицо стало мягче. Он потрогал мою щеку и заявил: «Ну, кости у тебя пока есть».

Засмеявшись, Кевин прижал к себе Эшли и погладил, как раз по той части спины, которая упорно не хотела худеть.

— У тебя и на костях много чего есть. А это куда лучше. Мягенький оладушек, сдобный, вкусный… Пухленькая моя лапушка.

— Я не очень толстая?

— Не очень, не очень. Сколько ты всего на себя нацепила… Давай-ка лучше перебазируемся на кровать: хоть поглажу тебя с толком.

* * *

Через пару недель Кевин заявился, в самый разгар ссоры. Марк хотел погулять в маленьком парке поблизости и покататься на новеньком велосипеде, но Эшли, к приходу Кевина замысловато уложившая волосы при помощи мусса и лака, вовсе не собиралась слоняться битый час по песчаным дорожкам. Тем более недавно прошел ливень, и на сыром воздухе от ее роскошной прически быстро остались бы одни воспоминания. Марк ныл и скулил, Эшли яростно огрызалась. Вникнув в суть препирательств, Кевин спокойно произнес:

— Твои волосы великолепны, оладушек. Сиди дома, а я часик погуляю с Марком. Пойдешь со мной гулять, любитель рыбок?

Марк, не отвечая, кинулся надевать огромные кроссовки, в которых казался куда внушительнее и взрослее своих лет. Глядя, как он старательно завязывает шнурки, Кевин небрежно спросил:

— Вот скажи: если ты найдешь подкову, что это означает?

Марк поднял голову:

— Счастье?

— Нет, что лошадь ходит где-то рядом в одних носках. Готов? Давай я покачу твое транспортное средство. Вперед!

Когда они скрылись за дверью, Эшли задумалась. У сверхобаятельного Кевина несомненный талант с полуслова располагать к себе людей. Она вспомнила, как уже при второй встрече он погладил ее по голове, и с ходу назвал оладушком. Пусть даже она думала, что они провели вместе ночь (фу, до сих пор стыдно), не важно. Разве она позволила бы такую вольность другому мужчине? Да никогда! Но любые вольности в исполнении этого рыжего гиганта казались настолько естественными, само собой разумеющимися…

Однако его умение стремительно завоевывать безграничное доверие всех подряд и опасно. Она осознает: Кевин ей, несомненно, очень нравится, но она — взрослый человек, отдающий себе отчет в своих поступках, — боится привязаться, потому что прекрасно понимает, насколько он прыток в отношениях с женщинами. А вот Марк, похоже, за прошедшие недели уже безотчетно привязался к этому энергичному весельчаку. Она-то переживет, если Кевин ее бросит и поскачет дальше. А маленький? Не исключено, для него это будет куда более тяжким ударом.

Оглядевшись, она увидела под зеркалом брошенную джинсовую куртку Кевина — он не взял ее на прогулку. Эшли колебалась минут десять, не меньше. Но потом, отдав должное собственной выдержке, все же медленно приблизилась и принялась осторожно ворошить содержимое многочисленных карманов. Она как в воду глядела, исключительная интуиция (сейчас до предела обостренная электризующим влечением к этому мужчине) ее не подвела. В наружных карманах не оказалось ничего интересного: связка ключей, горстка монет, темные очки, водительские права. Зато в глубоком внутреннем кармане обнаружилась золотистая подарочная сумочка. Поколебавшись, еще секунд пять, Эшли сунула в нее нос и застыла. Внутри находился прозрачный пакет с комплектом прелестного женского белья нежно-сиреневого цвета. И судя по указанному на пакете размеру, игриво-вызывающие кружева и тесемочки явно предназначались не Эшли, а какой-то тощей пигалице, мельче ее раза в три.

Эшли еще немного покрутила приятный на ощупь и на взгляд сверточек, потом аккуратно положила обратно в бумажную сумочку и запихала в тот же карман. Вот так. Стоило только подумать о его прыти, как на нее точно с неба любезно свалились убедительные доказательства подобных мыслей. Что ж, Кевин времени не теряет. Похоже, он не зря рассказал ей про своего прадедушку, регулярно путешествовавшего от одной жены к другой. Значит, этот неутомимый оптимист, живущий под девизом «Радуйся каждому новому дню», намерен сначала, как обычно, развлекать ее и Марка, потом ублажать ее персонально, а уже завтра преспокойно отбудет к следующему пункту назначения? Как у мужчин все просто! Как они так могут? Где они берут душевные — о физических речи нет — силы, чтобы с такой легкостью сосуществовать сразу с несколькими женщинами, становясь центром маленькой вселенной каждой из них? Как они успевают вникать в их проблемы, запоминать их характерные особенности и быть с каждой настолько милым, что и сомнений не возникает: ты у него единственная!

Ну и ладно. В конце концов, разве стоило надеяться, что к ней на белом коне прискачет одинокий принц, у которого прошлое и настоящее стерильно, словно операционная? И что она одной собой заполнит всю его жизнь? Наивно. А уж если и рассчитывать на подобное, так нечего связываться со сластолюбивым котом, который провожает масляным взглядом, каждую девицу на улице, — искала бы немощного инвалида из монастырского приюта. Эшли откинула назад густые волосы. Она просто не станет привязываться. И сделает вид, что ничего не видела. Она будет скользить по поверхности, просто получая удовольствие от их близости. Ведь если не впускать Кевина глубоко в собственную душу, то и ревность в ней не поселится. Наверное.

Уже через полчаса неожиданно щелкнул замок, и в дверях возник очень смущенный Кевин: левой рукой он вез велосипед, а на правой нес заплаканного Марка — судя по всему, эта ноша была для него не тяжелее перышка.

— О господи… — выдохнула Эшли: грудь сдавило от страха, словно сердце увеличилось раза в два. — Что случилось?

— Да я виноват, — раздосадовано ответил Кевин, осторожно ссаживая Марка на пол, — не уследил. Мы упали.

— Он не виноват, — дрожащим голосом возразил Марк, испачканной рукой потирая колено, — я уехал далеко от него. И упал. А он не мог меня поймать.

— Бедный зайчик, — пробормотала Эшли, присаживаясь на корточки и стаскивая с Марка заляпанные мокрым песком кроссовки. Проблемы с кружевным бельем временно отступили. — Сейчас пойдем, помоем твои ручки. Сильно ушибся, маленький?

У Марка вновь задрожали губы. Эшли потащила его в ванную, промыла ссадины на руках, потом направилась за аптечкой. Кевин сконфуженно таскался за ней хвостом, и следил за ее действиями. Когда она достала из аптечки спрей для заживления кожи, Кевин поманил ее к себе, взглянул на баллончик и кивнул:

— Пойдет, хорошая вещь. Черт, как же я отпустил его так далеко… Он, понимаешь ли, скрылся за деревьями… Марк, будет немножко щипать. Зато заживет все быстрее некуда. Уж потерпи.

Марк не осмелился капризничать в присутствии Кевина, он мужественно подставил руку и отчаянно зашмыгал носом, сдерживая слезы и вздрагивая всем телом. Кевин присел рядом и взял его за другую руку.

— Дружок, ну что ж ты так колотишься?

— Коленка очень сильно болит… А я уже два раза сегодня плакал… А мужчина не должен плакать, — горестно прошептал Марк, отводя взгляд. Эшли была уверена, что Кевин одобрит эти слова, но ошиблась.

— Ерунда все это, — спокойно произнес Кевин, продолжая крепко сжимать загорелую ручку Марка. — Нечего сдерживать чувства. Тебе еще столько раз в своей жизни придется сдерживаться… А сердечко у нас одно, силы у него не беспредельны. Что ж на него всю боль перекладывать? Хочешь плакать — плачь на здоровье, здесь все свои. И тебе сразу легче станет, и сердечку будет проще. Сядь-ка маме на колени, она тебя приласкает, а я расскажу одну историю. У меня есть младшая сестренка, ее зовут Керри. Сейчас, конечно, она уже взрослая дама, но когда-то и она была маленькой девочкой. И вот однажды я решил покатать ее на велосипеде. Ей тогда было лет пять, а мне, соответственно, шестнадцать. Я посадил ее бочком на раму и повез. Ехали мы ехали, и налетели то ли на камень, то ли на корень дерева — в общем, стали падать. И так неудачно: мы начали заваливаться направо, и если бы свалились, Керри упала бы на спину. А позвоночник — вещь хрупкая. Короче, я каким-то чудом ее подхватил, сам грохнулся, но ее удержал. А потом на меня еще рухнул велосипед — взрослый, тяжелый, не то, что у тебя. Я сижу на земле в синяках и шишках, Керри сидит рядом и горько рыдает. Я ей говорю: «Тебе больно?» А она отвечает: «Нет, мне тебя безумно жалко!» И я, как последний дурак, тоже начинаю плакать. Вот. Пролили мы по ведру слез, зато нам обоим стало намного легче: у меня даже шишки почти перестали болеть. Мы снова сели на велосипед и потихоньку поехали обратно. Так что слезы помогают — и боль унимают, и успокаивают. Ты уж мне поверь. Я ведь делаю лекарства, я в этом разбираюсь.

У Эшли, прижимавшей к себе затихшего Марка, вдруг мелькнула спасительная мысль.

— А как выглядит твоя сестра?

— Рослая, крупная, голубоглазая. Настоящая красавица. Мы очень похожи, только у нее волосы посветлее. А веснушек столько же.

Значит, не ей, отметила про себя Эшли, поглаживая сына по кудрявой голове. Впрочем, безумная надежда, что Кевин мог купить белье своей сестре, относилась к разряду совершенно невероятных.

— А ваша сестра тоже делает лекарства? — подал голос, немного оживший Марк.

— Нет, дружок, она изучает старинные сказки. Это очень интересно: она может описать всяких гоблинов, водяных, эльфов, гномов и прочую нечисть, так подробно, словно видела их живьем в зоопарке. Да и люди в этих сказках запросто превращались то в каких-то диких кабанов, то в воронов… Но сейчас она не работает: ждет ребеночка. Я сам недавно узнал, — добавил Кевин, подняв глаза на Эшли.

Ближе к ночи — Марк уже крепко спал — Кевин вновь завел разговор про сестру. Он сетовал, что ей в ее положении следовало бы находиться в абсолютном душевном равновесии, но она, бедняжка, не может, потому что ее бесхарактерный муж просто разрывается между ней и своей матерью, которая оказывает на сына очень сильное влияние и постоянно настраивает его против Керри.

— У этого парня мать — настоящая фурия. Похоже, она ненавидит Керри. Без всяких причин, просто инстинктивно. Я говорю сестре: вот родишь сына, вырастишь его, так не уподобляйся этой старой стерве, когда он начнет крутить с девушками.

— Если родит мальчика, непременно уподобится, — невозмутимо ответила Эшли. — Я уже сейчас ненавижу женщину, которая уведет у меня Марка. Материнская любовь к сыновьям — это нечто особенное, тебе не понять.

— Не знаю, не знаю. По-моему, моя мама всегда относилась к моим увлечениям достаточно спокойно.

Эшли внешне никак не отреагировала на эти слова, но про себя отметила, что словосочетанию «мои увлечения» явно не хватает так и напрашивающегося эпитета «многочисленные». И что чувство, называемое ревностью, очень сложно контролировать: оно, оказывается, способно опередить все прочие и появиться, даже если кажется, что никакой любви пока еще нет. Наверное.

* * *

По окончании сентября Эшли была вынуждена признать: ее попытки «скользить по поверхности» венчал половинчатый успех — она на каждом шагу проваливалась в полыньи и не исключала шанса однажды и вовсе уйти под лед. Кевин с легкостью крушил любое сопротивление заботливой лаской, бесхитростным весельем, охмеляющей безудержностью в ночные минуты — она отчаянно не желала лишаться этого славного верзилы, хотя прекрасно осознавала, что не является единственным объектом его сердечной симпатии.

Правда, Эшли нашла оригинальный способ борьбы с ревностью: она убеждала себя, что Кевин вообще существует лишь тогда, когда находится рядом с ней. В прочие моменты его попросту не было в природе, он рассыпался на атомы, вновь составлявшиеся воедино только в миг его возникновения перед ее глазами. Подруга-психолог даже посоветовала Эшли запатентовать в собственном отделе этот дивный способ щадить свои нервы — перенести все составляющие, способные отравить душевный покой, в некий параллельный мир, которого как бы и нет.

Впрочем, сколько бы Эшли ни придумывала спасительных теорий, не знать о наличии у Кевина другой — вполне реальной — жизни она не могла. У него постоянно звонил телефон, он то и дело с кем-то бодро и напористо общался, о чем-то договаривался, обещал куда-то примчаться при первой же возможности, где-то оказаться не позднее чем через час. Эти звонки настигали их то около билетной кассы кинотеатра, то за столиком маленького ресторанчика, где они регулярно отдавали должное восхитительному спагетти, с морепродуктами, то в его автомобиле. Эшли уже привыкла, что каждые десять минут он бормочуще извинялся, вытаскивал из кармана пиликающую трубку и радостно бросал в нее: «Привет!» Она выучила все его «приветы». Когда звонил очередной приятель, приветствие звучало низко, на одной ноте, без выражения. Но когда заветное слово произносилось высоко, нараспев, с определенной интонацией, она уже знала: звонит та самая женщина. Далее следовал разговор, по большей части состоящий из междометий, хихиканья, бесконечных «да», «нет» и «ладно», а заканчивался он всегда одной фразой: «Значит, мы договорились?» Они неизменно договаривались — вероятно, к обоюдному удовольствию.

Эшли и сама не вполне понимала, почему так терпеливо и смиренно соглашается на подобное положение вещей. Отчего-то ее не оставляла парадоксальная уверенность, что Кевин при всем его активном жизнелюбии надежен и прочен. И он так стремительно сближался с Марком: все чаще ходил с ним гулять, играл, рассказывал всякие байки, катал на велосипеде — теперь уже без удручающих происшествий. Каким бы шустрым ни был этот достойный правнук своего прадеда-авантюриста, он замечательно — и совершенно искренне — относился к ее ребенку, он пробудил в нем взаимность, а за это Эшли многое могла простить. Тем не менее, она не исключала, что однажды взорвется и расставит все точки над «i» самым категоричным образом.

В один из первых дней октября Кевин позвонил в дверь ровно через пять минут после того, как Эшли положила трубку, вдоволь наговорившись с Виктором. Разговор, как всегда, начался, довольно невинно, но довел Эшли до такого состояния, что теперь она чувствовала себя растрескавшимся чайником, в который налили кипяток: из всех трещин хлестала пузырящаяся вода, пар шипел, крышечка подскакивала и звенела. Марк сам пошел открывать — Эшли даже не соблаговолила подняться. Клокоча от злости, она жалила ногтями собственные ладони и слушала негромкий диалог в прихожей.

— Какая-то угрожающая тишина. Нутром чувствую: атмосфера опять накалена. Что у вас произошло?

— Ничего особенного. Мама снова поругалась с папой по телефону. А у нее и так с утра болела голова. Из-за очень высокого давления на улице.

— Все-то ты знаешь, обо всем-то ты слышал… А ну-ка скажи, как называется прибор, который измеряет атмосферное давление?

— Термометр, да?

— Нет, дружок, барометр. А если барометр падает, что это означает?

— Что пойдет дождь?

— Не угадал. Что из стены выпал гвоздь.

Кевин прошел в комнату, остановился около двери и начал трепать Марка по волосам, внимательно глядя, на сидящую в кресле Эшли.

— Оладушек, ты сейчас похожа на свежеиспеченную вдову адмирала: сидишь здесь, как символ мрачной и торжественной покорности судьбе. Голова сильно болит?

— Сильно.

— А в кино с нами пойдешь? Я взял три билета на «Шрека-2», — при этих словах Кевина, Марк взвизгнул и подпрыгнул, — пойдем, хоть похохочешь от души.

— Хохотать мне сейчас хочется меньше всего.

— Вижу. Марк, дружок, извини, но мне надо поговорить с мамой наедине. Не обижайся, ладно?

Когда Марк вышел, Кевин с трудом примостился рядом с Эшли и тяжеловесно положил руку на ее колено.

— Знаешь, в чем твоя проблема, пышечка? Ты воспринимаешь бывшего мужа, как пожизненную ношу — тяжкую, мучительную, но необходимую. Сбрось ее — сразу станет легче. Раз задушевные беседы с ним доводят тебя до невменяемости, так воспринимай его просто, как чужого человека и общайся в соответственных пределах. Да, он папаша твоего ребенка. Но тебе он никто.

— Не разговаривай со мной тоном психоаналитика.

— А ты не веди себя, как любимый клиент психоаналитика. Глупо из-за такой ерунды впадать в депрессию — от нее и так уже страдают сто миллионов человек. Из них пятнадцать процентов непрестанно пытаются наложить на себя руки. А ты знаешь, что лет через десять от депрессии начнут умирать чаще, чем от онкологических и сердечнососудистых заболеваний? Антидепрессанты и транквилизаторы будут продавать всем подряд, как пищевые добавки. Они, кстати, уже становятся топ-лекарствами… Поверь, не стоит вливаться в этот мутный поток. Брось. У тебя налаженная жизнь, чудесный мальчишка, хорошая работа. Да и любовник вроде бы очень даже неплох.

— Все-таки ты непроходимый рыжий наглец! Нельзя было тобой увлекаться, — следовало гнать тебя, куда подальше еще в «Амадеусе». Но не стану спорить: в постели ты…

— Да я знаю, не трать силы на комплименты. Могу проводить мастер классы… Ну, так что: пойдем в кино? Да? Тогда собирайся, оладушек, время-то идет.

В кинотеатре Марк сидел между ними и откровенно наслаждался излившимся на него водопадом удовольствий: он жевал попкорн, локтем прижимал к животу купленного в фойе маленького розового дракончика, счастливо смеялся и поворачивал голову то направо, то налево, чтобы оценить реакцию обоих взрослых спутников на особо ударные моменты фильма. В этом плане Кевин его не подвел: заходился от хохота так, что кресло под ним грозило развалиться на части. Эшли реагировала куда спокойнее — она еще не отошла полностью от утренней встряски.

После кино все втроем отправились прогуляться в парк. Марк сразу же понесся к искусственному прудику покормить уток, для которых заблаговременно запасся провиантом. Кевин и Эшли облюбовали пустовавшую скамью неподалеку: она стояла прямо на солнышке, и с нее было очень удобно наблюдать за перемещениями Марка по краю пруда. Усевшись, Кевин с наслаждением вытянул ноги и протяжно вздохнул:

— Господи, даже мышцы живота заболели. Как же я смеялся… Особенно когда Кота в сапогах попутали с наркотиками. А когда выяснилось, что Пиноккио носит дамские трусики, я чуть не умер… А тебе разве не было смешно?

Эшли поджала губы и подняла воротник, защищаясь от холодного осеннего ветра.

— Скажи честно, Кевин, разве этот фильм детский? «Черт возьми, я не думал, что моя задница, может выглядеть так соблазнительно!» Сексуально озабоченный осел, бармен-трансвестит, парочка геев в карете… Родители веселились больше детей. А первого «Шрека» ты видел? Там ослик предложил драконихе подождать с физической близостью! Как тебе? А сам Шрек уставился на замок злодея, недвусмысленно устремленный в небо, и поинтересовался: «Какие же у парня комплексы?» Почему все это называется детскими фильмами?

Кевин пожал плечами и почти улегся на скамье, заложив руки за голову и прикрыв глаза. Не дождавшись ответа, Эшли продолжила:

— Марку было три года, когда он смотрел мультсериал про мышек. Так в одной серии мышка-жена вопила, на мышку-мужа: «Подлец! Тебя опять видели с этой крысой! Сегодня ты будешь спать один!» А муж повернулся к своему приятелю и сказал: «Ерунда, к вечеру моя девочка передумает — уж я-то знаю». Зачем накачивать мультики для младенцев эротическими намеками? Какой в этом смысл? Рейтинг повышается?

Чуть приподняв светло-желтые ресницы, Кевин безмятежно произнес:

— Просто пуританские времена миновали, Эшли. Нашу бренную жизнь в любых ее проявлениях, мы воспринимаем чем дальше, тем проще и веселее. Процесс неизбежен, но он рационален. Я сторонник той точки зрения, что детям следует знать практически обо всем на свете — в общих чертах, разумеется. Я, конечно, не предлагаю в образовательных целях показывать малышам, жесткое порно. Но разумно дозировать определенного рода информацию и преподносить в доступной форме, чтобы она вписывалась в сознание детишек легко и естественно, без зацикливания на этой теме, даже полезно. Думаю, вреда от обруганных тобой мультиков нет, скорее наоборот.

— Вот сейчас я впервые ясно вижу, что ты преподавал. У тебя даже манера говорить изменилась. Педагогический гений! Доктор Спок. Можешь писать книжки о половом воспитании детей.

— Да перестань, оладушек. А если вернуться к «Шреку»… По-моему, грань между детскими и взрослыми фильмами благополучно стерлась — кино стало универсальным и безразмерным, как сувенирные футболки. Посмотри на своего мальчишку: дети теперь разумны не по годам. А взрослые капризны и инфантильны. Значит, выгоднее создавать сбалансированный продукт, который заинтересует и молодых, и старых. Только надо толково приготовить этот салат: покрошить туда стрельбы, любви, немножко колдовства, погонь, всяких чудищ и приправить одним из трех видов экзотики — морским, тропическим или северным. Ингредиенты все известны… Да вообще, Эшли, кино сейчас снимают словно «лего» собирают — из уже готовых блоков. Какой кусочек ни возьми, где-то мы его уже видели. Разве нет?

Эшли неожиданно фыркнула:

— Знаешь, я представила себе седьмой фильм о Гарри Поттере. Героям ведь уже будет по семнадцать лет. Вообрази: одна ведьма застает Поттера с другой ведьмой, а он, на ходу застегивая мантию, выкрикивает классическую кинофразу: «Дорогая! Это совсем не то, о чем ты подумала!»

Кевин тоже негромко засмеялся, уселся ровнее и потерся носом о щеку Эшли.

— Умница моя. Пышечка… Извини, телефон звонит… Да. Привет! Да… Да… Да?..

Она! — молниеносно определила Эшли, отворачиваясь и стараясь смотреть исключительно на зыбкую, отражающую солнце гладь воды, заключенную в кольцо валунов, внушительных в своей влажной свинцовости. Следовало любым способом удержать настроение на приемлемом уровне, не дать ему опуститься ниже достигнутой отметки. «Нет, я не ревную. Стоит только начать, а там уж не остановишься, выгоришь изнутри дочерна. Увидеть бы ее… Наверное, она полная моя противоположность — и внешне, и внутренне. Наверное, именно этот контраст его и воодушевляет. Нет, я не ревную, мне все равно, сейчас он со мной, и он мой. Но мне тоскливо. Я невыразительна внешне и звезд с неба не хватаю — следует смотреть правде в глаза. Разве только волосы у меня красивые. И я толстая, толстая! Я пухленький привесок к какой-то тощей гадюке. Интересно, а знает ли она о моем существовании? Дорогая, это совсем не то, о чем ты подумала… Господи… От этого бедствия никакая диета не спасет».

Эшли резко поднялась, и гаркнула во весь голос:

— Марк! Хватит полоскаться в холодной воде! Ветер сильный, ты простудишься. Все, милый, все! Оставь уток в покое, идем домой.

* * *

В следующую субботу Кевин предложил Марку поехать с ним на корт — он заранее начал объяснять, как следует держать ракетку, правильно двигаться, и обещал показать парочку самых простеньких ударов. Эшли не возражала, чтобы ее мальчик научился играть в теннис, и с легкостью отпустила обоих. Через несколько часов они вернулись: Марк выглядел уставшим и отчего-то задумчивым, Кевин свежим и полным сил. Он скороговоркой объяснил, что не сможет сегодня остаться, у Марка несомненный талант, они с пользой провели время, завтра он обязательно позвонит; после чего звучно поцеловал Эшли, сверкнул улыбкой и испарился.

Сразу после его ухода Марк принялся рассказывать Эшли о своих успехах, но как-то вяло, без того привычного восторженного энтузиазма, которым обычно сопровождались все его повествования о собственных начинаниях под руководством Кевина. Наконец Эшли не выдержала:

— Тебе не понравилось на корте?

— Понравилось…

— Может, ты что-то сделал неправильно и кто-нибудь над тобой посмеялся?

— Никто надо мной не смеялся! Я все делал правильно, только у меня не всегда получалось попадать ракеткой по мячу. Я вообще очень редко по нему попадал…

— Из-за этого ты такой хмурый?

Марк помялся и поелозил на стуле.

— Я расстроился…

— Из-за чего, милый?

— Я думал, Кевин будет играть со мной… Или что он будет играть с друзьями, а я посмотрю. Но к нему сразу подошла одна женщина и… поцеловала его. Он играл с ней. И они разговаривали такими предложениями… Как будто из половинок. Как будто они сразу друг друга понимают. Мне это не понравилось. И вообще она противная.

— Какая?

— Маленькая и очень худая. У нее все кости торчат. Волосы коротенькие и черные. А рот такой красный-красный. На ней была куча всяких украшений: на шее, на руках… На голове повязка. И она, все время выпендривалась.

— Что значит, — выпендривалась?

— Ну, говорила слишком громко, смеялась… Все время выставляла одну ногу и стучала по ней ракеткой. И она так поворачивалась — резко. И ее юбочка кружилась. Как в кино. А он… Стал другим. Он тоже смеялся. Говорил чужими словами. И я расстроился…

— Она красивая, Марк?

— Не такая, как ты, но красивая. Только противная. Какая-то… Барби с улицы Вязов. У нее когти длинные. Она на птицу похожа. Мне казалось, что если она разозлится, то может клюнуть. Когда она меня увидела, то спросила: «Откуда это милое дитя?» А Кевин ответил: «Сын моей знакомой. Я обещал научить его играть». Он это сказал так… как будто не хотел это говорить. А потом она сказала, что собирается зимой в Австралию. А Кевин ее спросил: «Знаешь, как проще всего попасть в Австралию? Родиться там». Он ее спросил, а не меня. Я даже захотел плакать.

Внезапно ощутив, что ей тоже захотелось плакать, Эшли прижала к себе Марка и поцеловала в кудрявую макушку, сладко и нежно пахнущую ее ребенком.

— Ну, вот еще, глупости… В следующий раз он будет играть с тобой.

— Да… А вдруг она опять придет? Она, наверное, всегда приходит. Она там всех знает. А все знают ее. Кевин сказал, что он часто с ней играет, просто потому что она хорошая теннисистка. Лучше других.

— Кевин называл ее по имени?

— Ага. Ее зовут Тереса.

Едва лишь соперница приобрела имя и вполне конкретные очертания (какие могли быть сомнения, что птицеподобная теннисистка и есть счастливая обладательница сиреневого белья?), Эшли стало куда труднее мысленно распылять отсутствующего Кевина на атомы, абстрагируясь от непрошеных негативных эмоций. В душе будто поселился холодный омут: он водоворотом кружил где-то в области сердца, неуклонно разрастаясь в размерах, засасывая блаженную безмятежность и распространяя вокруг себя тягостную тоску.

Кевин появился через несколько дней, — как всегда, говорливый, напоенный бодростью, оптимизмом и — что вызывало наибольшее отчаяние — неприкрытой нежностью в улыбке и взгляде.

— Ну и ливень хлещет! Просто стена воды стоит — ничего не видно, еле доехал… Кстати, про нас, ирландцев, говорят, что мы прицепляем «дворники» к лобовому стеклу изнутри машины — на всякий случай, чтобы их дождем не смыло… Что только про нас не говорят! Что все пабы в аду содержим именно мы. Хотя это, возможно, правда. Что мы бреемся при помощи собственных острых языков. Но это скорее лестно. А-а-а… Вот откровенная ложь: что виски изобрели шотландцы! Хотя всем известно: этот божественный напиток создал святой Патрик! Ладно… Пусть говорят. Должна же быть у людей какая-то радость в жизни… — Кевин повернулся к Марку, выходящему из своей комнаты. — Ну, привет, дружок! Скажи-ка: десять человек укрылись под одним-единственным зонтом. Почему никто не промок?

— Потому что зонт был очень большой?

— Нет, потому что не было дождя.

— Не отвлекай Марка своими шуточками, — безапелляционно вмешалась Эшли, — он занимается.

А ты, Марк, иди в свою комнату и продолжай учить песенку.

— Я ее уже выучил, — капризно ответил Марк, — выучил!

— Да? Тогда спой ее нам, а я возьму учебник и проверю.

Все переместились в гостиную. Позволив Кевину, поудобнее усесться на диване, Марк прислонился к двери и неожиданно тоненьким голоском затянул заунывную песню на немецком языке. Своеобразным сопровождением ему служил шум дождя, струившегося по окнам. Когда Марк, наконец умолк, Кевин, набрал в грудь побольше воздуха, шумно выдохнул и покрутил головой:

— Да… Я сейчас заплачу. Ничего более грустного в жизни своей не слышал. На кладбище у свежевырытой могилы и то веселее. А о чем эта песенка? О безвременной кончине Красной Шапочки в желудке волка?

— О том, как весело праздновать день рождения.

— Да ты что?! Серьезно?

— Да. И я спел только первый куплет. Всего их двенадцать.

— Стоп, — решительно перебил Кевин, выставив перед собой ладони, — мне вполне достаточно одного куплета. Второй навеет мысли о суициде… Никогда не думал, что немцы до такой степени склонны к меланхолии. Эшли, он не перепутал слова? Вот и славно. Если ты закончил с уроками, Марк, то на часик я в твоем распоряжении. Можем поиграть. А потом я буду общаться с мамой — я, как всегда, по ней соскучился.

Оставив мужчин вдвоем, Эшли отправилась на кухню готовить ужин. Через полчаса она вернулась в комнату Марка: Кевин, скрестив по-турецки ноги, сидел на полу и крутил в руках великолепную яхту — подарок Виктора; Марк возбужденно пересказывал ему с пятое на десятое все эпизоды своих любимых «Звездных войн». Судя по всему, Кевин вполне искренне пытался разобраться в перипетиях сюжета изрядно подзабытых фильмов и по ходу изложения засыпал Марка детальными вопросами о героях и их взаимоотношениях. Молчаливо поприсутствовав минут десять на этом насыщенном эмоциями семинаре, Эшли не удержалась:

— Кевин, ты недалеко ушел от Марка. Я вижу, это кинополотно всерьез тебя заинтересовало.

Марк подскочил:

— Мама! Еще полчаса не мешай нам! Кевин, давай играть. Ты будешь Дартом Вейдером, а я Люком. Давай сражаться на лазерных мечах — у меня есть два меча, красный и зеленый. Сначала я буду побеждать, а потом ты отрубишь мне руку. Я повисну на одной руке на этом стуле и… скажу тебе, что говорить дальше. Только дыши, как он.

— А как он дышал?

Марк довольно похоже, изобразил предсмертное хрипение.

— Так у него же, бедняги, была астма! — заметил Кевин, тоже поднимаясь на ноги. — Но насколько я помню, для астматика он неплохо скакал по каким-то железным балкам.

— Сейчас все спортсмены — якобы астматики, — заявила Эшли, делая несколько шагов назад, чтобы не лишиться глаз от руки собственного сына, вооруженной пластмассовым мечом. — И тоже неплохо бегают и скачут. Жрут анаболики. А это ведь безумно вредно, да, Кевин? Скажи Марку, что профессиональный спорт вреден для здоровья, тебе он поверит.

— Ну, еще бы. Конечно, вреден. Перестраивается работа эндокринной системы, нарушается метаболизм… Я уж не говорю, что все анаболики обладают андрогенным действием — их регулярное применение ведет к бесплодию.

— А что такое метаболизм? — поинтересовался Марк.

— Ох, дружок, ну как бы тебе объяснить… Это процесс превращения веществ внутри клеток нашего организма.

— А что такое клетка?

Кевин вздохнул:

— Все это слишком сложно. Давай лучше сражаться. Только не тресни мечом по аквариуму: пучеглазый мистер Макклори этого не переживет. И учти: текст своей роли, я не знаю, так что подсказывай мне слова.

Вечером Эшли еще раз зашла к Марку, чтобы пожелать ему спокойной ночи и поцеловать перед сном. Когда она наклонилась к сыну, он обвил ее шею руками и прошептал:

— Мама, он мне нравится!

— Мне тоже, — негромко ответила Эшли, выключая свет. Марк оказался на удивление терпимым и незлопамятным. Он сразу простил Кевину маленькое предательство на корте: чтобы растопить его обиду, понадобились всего лишь одна схватка на мечах и пара-тройка карточных фокусов. Да чем она лучше? Сейчас Кевин при помощи пары-тройки элементарных приемов точно так же растопит и ее обиды.

Она была права. Уже ночью, прижимаясь к его груди и слушая барабанную дробь непрекращающегося дождя, стучащего по стеклам в рваном джазовом ритме, она пробормотала:

— Ты такой чудесный… Такой потрясающий. Если бы ты не был таким бабником…

Кевин покосился на нее:

— С чего ты взяла? Просто я люблю женщин.

— Это не одно и то же?

— По-моему, нет. Бабнику на женщин плевать — он ими пользуется. А я вас ценю, уважаю. Мне нравится о вас заботиться, делать вам приятное… То есть тебе.

Эшли хмыкнула и отодвинулась. Кевин помолчал.

— Право, оладушек, не такой уж я греховодник. Если говорить честно… По-настоящему я был привязан только к одной — малышке с медными волосами с моего факультета в Бентли. Она потом уехала и очень удачно вышла замуж. Сейчас у них ребенок, дом, садик — все как положено… Но, поверишь ли, когда мы расстались пять лет назад, я даже какое-то время страдал.

— Неделю?

— Немножко больше… Иногда мне кажется, что к своим без малого тридцати восьми годам я потихоньку начал завидовать тем, у кого все так, как положено. Во всяком случае, я уже не бегу сломя голову, как раньше, от тихого уюта.

— А со мной тебе уютно?

— Очень. И это я говорю честно.

«Значит, я утоляю его потребность в тихом уюте. — Эшли вздохнула и позволила руке Кевина бесцеремонно улечься на ее грудь. — А Тереса нужна, для жарких безрассудств? Вначале беготня по корту, красноречивые переглядывания через сетку, затем безумство в постели? Впрочем, с этими тощими дамочками хорошо безумствовать где угодно — в машине, под деревом, в озере… Хоть на крыше. Они для этого и существуют. А я смирная наседка. Действительно, волнующий контраст».

— Я не очень толстая?

— Нет! И ради всего святого, Эшли, не начинай худеть по модным книжкам! Глупости все это, только грудь обвиснет. А она у тебя роскошная.

— Обвиснет — силиконом накачаю.

— Не вздумай, идиотка! Проще сразу обе отрезать. Бог мой, работаешь в фармацевтической компании, а ничего не соображаешь!

— Мы же идем на эти жертвы ради вас. Мы хотим выглядеть обольстительно. Вы же при необходимости лопаете «Виагру».

— Некорректное сравнение… И неправомерное. А кстати, знаешь, как появилась «Виагра»? Забавная история. Некая фирма пыталась создать препарат для расширения коронарных сосудов сердца. Была потрачена куча денег, но «прорывное» лекарство так и не получилось. Ребята разочаровались и продали право на создание препарата другой фирме. А там сидели ребята поумнее: они вскоре обнаружили интересный побочный эффект: сосуды это снадобье действительно расширяет, но не в сердце, а в другом месте. «Ого, — сказали они, — мы наткнулись на золотую жилу! Осталось лишь доработать и пустить на рынок». Да… Насколько я знаю, «Виагра» побила все рекорды не только по продаваемости, но и по окупаемости исследований. Это уж потом стали появляться другие подобные лекарства. Некоторые совместимы с алкоголем, некоторые действуют до двух суток. Представляешь? Можно не планировать заранее час, когда потащишь даму в постель. Выпил таблеточку — и иди себе в театр, в ресторан. Или выезжай на природу. Готов к бою в любой момент.

— Тебе-то уж точно, не нужны никакие таблеточки.

Кевин отреагировал неожиданно пессимистично:

— Пока не нужны. Эти поганые изменения сосудов, происходят с возрастом. Неизбежно. Кто знает, что будет со мной лет через двадцать… Я могу превратиться в пузатого хрыча, с красной физиономией и сварливым характером. Буду с руганью гоняться за малыми детишками, пытаясь огреть их клюкой, и, брызгая слюной, проклинать юных дев за бесстыдство. Хотя дико представить, что рано или поздно наступит момент, когда я не захочу женщину. Особенно если она лежит рядом со мной — вот так, именно так — и светится в темноте. Мягкая, нежная, гладкая… Оладушек, с джемом… Сдобная пышечка… Да, пока мне точно не нужны таблетки…

* * *

Ноябрь тянулся ни шатко ни валко. В расстановке сил сохранялся статус-кво: насколько Эшли могла догадываться, Кевин посещал ее примерно с такой же частотой, с какой и Тересу. Но ни голос воли, ни доводы рассудка не могли помешать ей, честно признать: присутствие Кевина в ее жизни становится воистину необходимым. И ничего нельзя было поделать ни с этим фактом, ни с собой. В одиночестве Эшли еще пыталась трезво оценивать ситуацию, но едва лишь она оказывалась в его могучих веснушчатых лапах, все ее здравомыслие улетучивалось, словно дурной сон: Кевин сокрушал ее рассудительность, подобно атомному ледоколу.

В середине месяца, в один из промозглых мерзких дней, Эшли вновь забрела после работы в «Амадеус», чтобы выпить чашку кофе с ликером и ломтиком лимона. Она сидела у окна, подперев щеку рукой, и с отвращением следила за слабыми попытками мелкого ледяного дождя превратиться в снег. Когда рядом с баром затормозил красный «ниссан», Эшли, в радостном воодушевлении, уже собиралась вскочить и помахать выходящему из машины Кевину, но в этот момент с другой стороны автомобиля из пелены дождя выплыла маленькая стройная брюнетка в клетчатом пальто и фривольно сдвинутом набок берете.

Эшли засуетилась. Она не хотела сталкиваться с ними лоб в лоб, не хотела никаких публичных сцен и, что самое забавное, не хотела вынуждать Кевина выкручиваться и врать. Зная всю правду и так, она предпочитала придерживаться страусиной политики и о многом попросту умалчивать, нежели отравлять отношения с любовником, пакостным и бесполезным враньем. Выход был один: Эшли бросила свой кофе и торопливо нырнула в туалет. Оставалось только надеяться, что Кевин и его теннисистка не станут чересчур долго засиживаться в баре — Эшли вовсе не улыбалось коротать вечер в компании равнодушно-сверкающих раковин.

Минут через десять (показавшихся Эшли вечностью) снаружи послышались шаги, дверь туалета растворилась, и внутрь просочилась субтильная дамочка, в которой несложно было опознать ненавистную Тересу. Эшли, с трудом умудрившаяся не ахнуть, при ее появлении, немедленно уткнулась в зеркало и принялась усердно разглядывать свои глаза, то и дело озабоченно проводя пальцем по векам. Тереса бросила на нее косой взор, вытащила из сумочки кроваво-красную помаду и тщательно подрисовала губы. Затем помада вновь исчезла в недрах сумочки, на свет явилось маленькое зеркальце. Отойдя от большого зеркала на несколько шагов, Тереса повернулась к нему спиной и при помощи блестящего кружочка стала изучать сзади собственную прическу: она водила ладонью по затылку вверх-вниз, взъерошивала волосы, приглаживала их к шее. Эшли недобро молчала, украдкой наблюдая за ней и моргая от слепящих отблесков ее многочисленных колец. Наконец Тереса коротко вздохнула, швырнула зеркальце в сумочку и посмотрела на Эшли:

— Как же неудачно меня постригли… Затылок какой-то… выщипанный. И шею открыли больше, чем нужно… Вам так не кажется?

Эшли покачала головой:

— По-моему, вполне пристойно.

Несколько секунд они внимательно глядели друг на друга со всей возможной благожелательностью. Затем пурпурные губы Тересы слегка изогнулись в улыбке.

— Я всегда завидовала таким женщинам, как вы, — с длинными густыми волосами. А у меня никогда не было времени и терпения за ними ухаживать. И мне не идут сложные прически. Поэтому я просто стригусь — чем короче, тем лучше.

Она фыркнула. Эшли вежливо улыбнулась в ответ, но промолчала. Тереса отвернулась, вновь взъерошила свои вороньи перья, щелкнула замочком сумочки и, стуча каблучками по кафельному полу, вышла из туалета. Выждав, еще минут пять, Эшли последовала за ней. Она покинула свое убежище, как раз вовремя: Кевин уже выводил стриженую Тересу, из дверей, открывая над ней зонт. Как мило и любезно! Эшли следила за ними, тяжело дыша, привычно вонзив ногти в ладони. Пока они шли к машине, Тереса, оживленно что-то говорившая Кевину, пару раз игриво толкнула его бедром. Эшли невольно прикрыла глаза: подсмотренная сценка была настолько доходчивой и рельефной — прятаться от реальности за какими-то бредовыми теориями она больше не могла. Тереса завидует ее волосам! Черт возьми, очень трогательно. А она, Эшли, завидует ее стройности, спортивности, яркости, пикантности. Невыносимо представлять, как Кевин услаждает эту помесь стрекозы с божьей коровкой! А еще более невыносимо, сознавать собственную безропотность и яростное нежелание вышвырнуть Кевина из своей жизни. Она не может этого сделать. И она не может бесконечно терпеть подобное положение вещей. Каков же вывод? Продолжать молчать, смиряться и маяться.

В ближайшую субботу Эшли пришлось вновь вспомнить тезис, многократно себя оправдывавший: неприятности любят наслаиваться друг на друга. Кевин обещал приехать, но в последний момент позвонил и сообщил: его планы изменились, он должен навестить сестру. Эшли не понравились его чрезмерно задушевные интонации, и она после тяжелой внутренней борьбы отважилась на небольшой эксперимент. Кевин имел глупость дать ей телефон своей дорогой сестрицы — на всякий случай. Набравшись храбрости, Эшли решила позвонить этой исследовательнице старинных преданий, прикинуться идиоткой, перепутавшей номера всех телефонов Кевина, и подозвать его. Она так и поступила.

Трубку снял какой-то мужчина — вероятно, муж Керри. Когда Эшли вежливо поинтересовалась, может ли она поговорить с Кевином, повисла пауза. Затем ее попросили минуту подождать, и Эшли услышала негромкий вопрос:

— Керри, разве Кевин должен был сегодня приехать?

— Нет, — категорично заявил низкий женский голос, — а кто его ищет?

Ответа Эшли не разобрала — видимо, муж Керри перешел на шепот. Зато его благоверная не сочла нужным понижать голос, и с нескрываемым злорадством, выпевая каждое слово, заявила:

— Наверное, он у Тересы.

— Ш-ш-ш!

Со стороны мужа Керри (явно вспомнившего про мужскую солидарность) было очень благородно попытаться заткнуть рот своей дорогой женушке, но он опоздал: Эшли успела получить исчерпывающую информацию. С грехом пополам, закончив беседу, она положила трубку и принялась до исступления методично рвать в клочья круглую бумажную салфетку. Всевышний или лукавый столь иезуитски испытывает ее терпение? И ради чего? Покончив с салфеткой, Эшли, ощущавшая себя пульсирующим сгустком бешенства, прошла в гостиную, где и обнаружила Марка, самозабвенно красящего фломастерами пластикового воина-киборга и уже успевшего измазать стол, собственные пальцы и новую белую футболку.

Эшли завелась мгновенно. Она заорала на Марка так, что тот подпрыгнул, обозвала его отвратительным гадким грязнулей, и поросенком, которого нужно отстирывать в стиральной машине, а в довершение всего — в порыве еще не угасшего стремления к разрушению — схватила недокрашенного киборга и отломала у него мускулистую ногу, обутую в облегающий суперменский сапог.

У Марка перекосился рот, он покраснел, затрясся, потом горько расплакался, прижал к груди изуродованную игрушку и, поливая ее слезами, унесся в свою комнату. Эшли стало нестерпимо стыдно, а еще больше — жалко своего ни в чем не повинного ребенка. Нашла на ком срывать зло! Она бросилась за ним, но Марк разъяренно захлопнул дверь перед ее носом и щелкнул задвижкой. Эшли постояла перед закрытой дверью, пару раз ударила в нее ладонями, а потом, не сдержавшись, разрыдалась так же громко и отчаянно. Вскоре из-за приоткрывшейся двери показалось смятенное лицо Марка. Эшли с истерическим воплем заключила сына в объятия и, целуя его мокрые щеки, объяснила, что он не гадкий поросенок, а любимый мамин зайчик, который непременно получит новенького киборга с целыми ручками и ножками. Марк был явно напуган: он прижимался к матери и безостановочно повторял:

— Мама, не плачь… Мама, не плачь…

Повторение всемирного потопа удалось предотвратить — минут через двадцать оба успокоились (Эшли даже вспомнила слова Кевина о том, что слезы унимают боль), объяснились во взаимной любви, съели по яблоку, посыпанному сахаром и толченой корицей, и вполне примирились. Ночью, лежа в постели, Эшли попыталась разобраться: почему еще полтора месяца назад, когда ей уже было известно о существовании соперницы, она воспринимала ситуацию — фактически нисколько не ухудшившуюся с тех пор — абсолютно спокойно и с легкостью закрывала глаза на то, чем Кевин занимается в свободное от нее, Эшли, время? Что изменилось? Вроде бы ничего. Только теперь она готова от злости подорвать к чертям свою фирму вместе со всеми лабораториями, мышками и хомячками. Изменилось ее отношение к ситуации. А ведь она намеревалась не привязываться к Кевину, просто получать удовольствие. Не вышло.

Рыжеволосый виновник семейного скандала, появился через несколько дней, как ни в чем не бывало. Марк выскочил ему навстречу и с порога завопил:

— Кевин, скажи маме, чтобы она меня не ругала! Я хотел сделать как лучше!

— Тихо, тихо, дружок! Что опять стряслось?

— Ты же знаешь: в маминой комнате на окне растут цветы. Они очень красивые, как большие ромашки — только красные и с желтыми серединками. Нам в школе объясняли: цветы нужно опылять, иначе они не будут размножаться. А пыльцу переносят пчелы и бабочки. У нас в доме ведь нет пчел! Я решил сам опылить цветы, чтобы вырастить новые в этом же горшке. В общем, я стал трясти первый цветок над вторым, потом второй над третьим… Ну и они все сломались. А мама кричала…

Кевин хохотал так — его лицо приобрело брусничный оттенок, а веснушки на щеках и носу слились воедино. Отсмеявшись, он повернулся к Эшли:

— Потрясающий мальчишка! И это еще не факт, что он гуманитарий. Может, естественник. За что же его ругать? Он ведь не делал ничего плохого, не хулиганил, не озорничал. Человек хотел просто опылить цветы без помощи пчел…

Не удержавшись, он опять расхохотался. Марк торжествовал, глядя сияющими глазами то на Кевина, то на Эшли. Она хранила укоряющее безмолвие. Наконец Кевин успокоился.

— Слушай, Марк, хочешь, я расскажу тебе про науку биологию? Все же я когда-то занимался со студентами, умею доходчиво объяснять. Будет интересно, обещаю.

Вспомнив о давнишнем разговоре на скамейке у пруда, Эшли встрепенулась:

— Кевин, я не забыла, ты считаешь, что детям следует знать обо всем на свете. Так вот я прошу: вначале подумай, о чем ты собираешься рассказывать Марку. Ему всего восемь лет!

— Ну и что? — запальчиво вскинулся Марк, мгновенно обижаясь. — Я не дурак, какой-нибудь, я все понимаю!

— Никто и не говорит, что ты дурак, — ласково ответила Эшли. — Ты умница, милый. И был бы еще умнее, если бы не переломал все мои цветы. Просто некоторые вещи тебе пока совершенно неинтересны. И слушать про них тебе будет скучно.

— Скучно не будет, — заявил Кевин, выразительно посмотрев на Эшли. — Я тоже не дурак какой-нибудь и расскажу только о том, что можно и нужно знать. Лекция начнется через пять минут. А пока скажи: когда у лошади бывает шесть ног? Не догадываешься? Когда на ней сидит всадник.

Уже на следующий день Эшли спросила Марка, о чем Кевин ему рассказывал. Тот моментально оживился:

— Очень о многом. О происхождении жизни на Земле. О всяких микробах. О том, что живое тело — это… как же он сказал… открытая схема. Нет, открытая система. А еще об ученом, который наливал бульон в колбу и оставлял на месяц. А бульон не портился. Только я не очень понял почему.

— Похоже, речь шла про Луи Пастера… А что ты понял?

— Что жизнь всегда была и будет. И что на других планетах тоже может быть жизнь. Ну, это я и раньше знал, — добавил Марк солидно. — Я думаю, на других планетах живут не только люди, но и всякие рогатые уроды с десятью ногами или какие-нибудь умные обезьяны вроде Чубакки из «Звездных войн»… Мама, Кевин мне очень нравится.

— Мне тоже, — ответила Эшли со вздохом. Вначале она вспомнила сегодняшнюю ночь. А потом Тересу.

* * *

В понедельник, тринадцатого декабря, Эшли отметила, что они знакомы с Кевином уже четыре месяца. Дата, разумеется, была смехотворной; к тому же этот любитель горького пива и женских прелестей, и не подумал самолично объявиться ни в один из миновавших выходных дней, а лишь ограничился парой звонков. Однако, спустившись вечером вниз, она обнаружила Кевина на обычном месте: он задумчиво маячил в огромном холле, заложив — и впрямь несколько по-тюремному — ручищи за спину. Увидев Эшли, он радостно заулыбался и двинулся ей навстречу:

— Привет, оладушек! Как провела уик-энд?

— Надеюсь, так же хорошо, как и ты.

— Ух, какое шипение! У тебя даже язычок по-змеиному раздвоился — честное слово. Не злись. У меня есть уважительная причина для отсутствия: я на два дня ездил в Бентли, чтобы обменяться с мамой поздравлениями и поцелуями.

— У нее был день рождения?

— Сначала у нее, а на следующий день у меня. Такое вот совпадение. Мамуля всегда говорила, что я стал для нее лучшим подарком — с первого часа и на всю жизнь. Эти два дня она меня кормила, как на убой… Ну да бог с ним, с моим днем рождения. После восемнадцати я его никогда больше не отмечал, да и дата не круглая. И вообще я не собирался ставить тебя в известность — просто объясняю, почему не появился в выходные… Слушай, Эшли, у нас тут намечается маленькое торжество. Мы закончили возню с одним супер препаратом. Два года бились, и вот, наконец… Все результаты положительные, лекарственная форма разработана, клинические испытания прошли, заключение о перспективности готово.

— Что ж, поздравляю тебя оптом — со всеми радостными событиями сразу.

— Спасибо. В пятницу мы будем праздновать успех в «Сенаторе»: небольшая компания причастных к этому делу — синтетики, медики, биохимики. Человек двенадцать. Пойдешь со мной?

Эшли невольно заулыбалась, а потом, чувствуя, что ее щеки заливает счастливый румянец, уперлась руками ему в грудь и застенчиво поцеловала. Кевину явно польстила такая непосредственная реакция.

— Я расцениваю твой порыв как согласие? Да, оладушек?

Всю неделю Эшли летала, как на крыльях. Ей, а не Тересе Кевин предложил стать его спутницей! А может, он вообще расстался с этой тощей вороной, увешанной яркими побрякушками? Может, он собирается кардинально изменить свою жизнь? В конце концов, скоро праздники, она вправе ожидать долгожданного чуда. При этих мыслях Эшли блаженно вздрагивала и прижимала к горящим щекам прохладные ладони.

В пятницу она договорилась с соседкой — семнадцатилетней прыщавой тихоней студенткой, что та посидит с Марком весь вечер и уложит его спать не позднее десяти. Кевин заехал в шесть: когда она открыла дверь, он замер, а потом восторженно ахнул.

— Бог мой, Эшли!.. Ты потрясаешь воображение. Вот это декольте… А бедра, какая волшебная линия… Тебе есть, что показать, красавица моя. Не боишься, что такой глубокий вырез спровоцирует настоящую свару? А мне придется отстаивать свое право на тебя с рыбным ножом в руках?

Эшли надменно хмыкнула и одернула обтягивающее платье, цветом и блеском напоминающее сапфир. Придумать подходящий ответ она не успела: в прихожую выкатился ноющий Марк.

— Кевин… Я не хочу ложиться без мамы… Я вас дождусь.

Кевин категорично покачал головой:

— Нет. Мы придем поздно. Ты ляжешь спать, дружок, и тебе приснится дивный сон: Санта-Клаус, который выискивает в своих снежных кладовых какой-нибудь необыкновенный подарок для мальчика по имени Марк.

Марк тоскливо вздохнул:

— Я уже не верю в Санту… Я большой. Но я не хочу расти дальше.

— Почему?

— Потому что тогда я не смогу играть в мои любимые игры. А еще, когда я вырасту, мама постареет. А я этого не хочу! Она такая красивая.

— Точно подмечено — Кевин потрепал Марка по затылку и внимательно посмотрел ему в глаза. — Но ничего не поделаешь. Знаешь, что все люди на свете делают одновременно? Становятся старше. Ладно, не дуйся, отпусти нас и пообещай, что ляжешь спать безо всяких капризов. А я за это быстренько покажу тебе один фокус. Тащи карты.

Кевин отобрал из принесенной колоды пять красных и пять черных карт, перевернул карты одного цвета, сложил, перетасовал, поделил на две ровные пачки, спрятал за спину и проделал какую-то быструю манипуляцию. Затем он разложил обе пачки на столе: число открытых карт в каждой пятерке оказалось одинаковым, и это были карты разного цвета — три черные в левой и три красные в правой. Марк почесал ухо.

— Ты же их мешал. Как же так получилось?

— Очень просто. За спиной одну пачку нужно перевернуть. И фокус будет получаться всегда — по законам математики. Все, дружок, нам пора.

— Ну, куда вы так мчитесь, словно звери на водопой?!

Кевин поднял оранжевые брови.

— У тебя действительно гуманитарное мышление. Образное. Вырастешь — будешь книжки писать. Все, все! Больше никаких разговоров. Идем, Эшли, красавица моя.

Эшли ни разу не была в «Сенаторе»: она предпочитала, современные уютные ресторанчики, а здешняя блистающая обстановка, стилизованная под вычурную роскошь далеких сороковых, показалась ей излишне претенциозной. Фойе украшал небольшой фонтан: потоки воды с приятным журчанием каскадом струились по декоративным каменным уступам, листьям каких-то латунных растений, отдаленно напоминающих кувшинки, и ниспадали в маленький квадратный бассейн, стенки которого были отделаны разноцветной галькой. Эшли отошла в сторону и перед огромным зеркалом в массивной раме стала поправлять прическу. В этот момент к Кевину, одиноко стоящему возле фонтана, с ликующим воплем подлетел приземистый лысоватый пузан средних лет, в сбившемся набок галстуке и принялся трясти ему руку, всем своим видом выражая беспредельное счастье. За развитием трогательной встречи Эшли решила следить в зеркало, не оборачиваясь.

— Здорово, рыжий черт! — прогорланил толстяк. — С мая тебя не видел. Как ты?

— Лучше не бывает. А ты? Как тебе на новом месте?

— Платят, во всяком случае, больше. Я доволен, что ушел в наркологию. Наши пациенты всегда были любимыми подопытными кроликами фармпроизводителей ноотропов — ты же знаешь. Абстиненция, Кевин, имеет объективные начало и конец, а неизбежное улучшение состояния, тем не менее, списывается на препарат. Итог испытаний предрешен! — Толстяк хохотнул и переступил с ноги на ногу. — И потом, ноотропы были, есть и будут самым востребованным пластом лекарств. Без работы я не останусь… Ты летом ездил на рыбалку на Темагами?

— Не сумел, черт его дери…

— Зря. Я был там в августе. Насладился сверх всякой меры. Форель, речной окунь, судак… А воздух! Рай земной, тело и душа пребывают в абсолютной гармонии с природой. За две недели, считай, я просто полностью перезагрузил свой организм — будто компьютер… А как поживает твоя брюнеточка Тереса? Помнишь, когда вы в мае приезжали к нам, она до смерти испугалась крота? Приняла его за черную крысу, только старую и неповоротливую. Ох, с женщинами не соскучишься… Никогда не забуду, как она пыталась вылезти в окно, а моя Элайза со слезами на глазах умоляла ее этого не делать… Бойкая дамочка — никому не давала расслабиться, тебе в первую очередь…

Заледенев, Эшли стояла совершенно неподвижно, крепко сжимая изящную, расшитую бисером сумочку, специально подобранную под цвет платья. Кевин — вероятно, впервые в жизни — выглядел опешившим: он дергался, не решаясь остановить болтливого собеседника, и то и дело кидал Эшли в спину растерянные взгляды.

— А почему ты не взял ее с собой? Я бы с удовольствием с ней пообщался — она неглупая. И я думал… — Толстяк обернулся и столь же радостно помахал рукой еще кому-то. — О-о! Вот и Сорбо появился. Я должен к нему подойти. Еще поговорим попозже.

Едва он откатился к дверям, Кевин приблизился к Эшли и покаянно заглянул ей в глаза.

— Извини, ради бога… Я не успел представить тебя, этому идиоту, прежде чем он ударился в воспоминания. А потом, это было уже как-то… не к месту…

— Почему же он идиот? Потому что поинтересовался, как поживает твоя любовница, которую он хорошо знает, и которая была у него в гостях? Вполне естественный вопрос для воспитанного человека.

— Бывшая любовница, Эшли.

Он осторожно взял ее за локоть, но она яростно стряхнула его руку и переместилась к фонтану. Кевин двинулся за ней.

— Оладушек, давай не будем портить друг другу вечер. Ну, наболтал он невесть чего… Дурость человеческая беспредельна, как вселенная. Зачем ворошить давно прожитую историю?

Он сделал еще одну попытку взять ее за руку. Его безмятежная ложь переполнила чашу терпения Эшли: она не могла больше сдерживаться.

— Хватит врать! Неужели ты не понимаешь: выслушивать это было оскорбительно! Ты молчал, ты даже не подумал его остановить. Или я должна сделать вид, что ничего не слышала? Я и так слишком долго притворялась глухой и слепой. Она, видите ли, неглупа! Я тоже, не полная дура! Думаешь, я не знаю, с кем ты постоянно договариваешься по телефону? С кем играешь в теннис? С кем ты спишь в очередь со мной? Да я видела твою Тересу в «Амадеусе», куда ты, приволок ее месяц назад! Мы с ней даже побеседовали в сортире! У тебя еще хватило наглости привести ее в этот бар, хотя ты знаешь: я бываю там регулярно. Ты плевать хотел, что мы можем столкнуться! Ах, она бойкая! Ах, она умная! Ах, она классная теннисистка! Черт тебя дери! Я долго терпела, делала вид, что мне ничего не известно. Я не хотела портить наше общение мерзкими склоками. Но обсуждать ее в моем присутствии, как будто я ноль, полное ничтожество, твоя бессловесная наложница! Так унижать меня!

— Эшли, на нас смотрят. Ты бы утихла.

— Нет, это ты заткнись, провинциальный выскочка! Да, я знаю все свои недостатки. Я заурядная, простоватая, не слишком остроумная, я не умею играть в теннис, не наряжаюсь, как новогодняя елка… Но надо иметь хоть каплю совести и не объясняться с Тересой при мне! Мне же больно! Мне очень трудно не вспоминать о ней, когда мы лежим в постели! Я молчала, молчала! Я была смирной, словно ангел! Но сегодня это уже перешло всякие границы! Думаешь, мои чувства заплыли жиром, как и моя задница?

— Нет, я думаю, что ты классная девушка, с классной задницей. И я не хотел причинять тебе боль, честное слово, я был уверен, что ты ни о чем не догадываешься. Ох, нельзя недооценивать женское чутье… Признаю себя виновным по всем пунктам. Хочешь выяснять отношения — пожалуйста. Только давай поскандалим потом и в другом месте — шумно, с наслаждением, не сдерживая эмоций. Разобьем парочку тарелок и сахарницу. Это будет хорошей прелюдией к качественному примиряющему сексу.

— Не пытайся свести все к шутке, ты, распущенный жеребец! Качественный секс — вот единственная, на твой взгляд, стоящая вещь. Ты не тратишь время на ухаживания, не даришь цветы. Считаешь, что тебе можно все и сразу. Мы были знакомы несколько дней, но я и глазом не успела моргнуть, как ты уже полез мне под юбку!

— Но тебе это понравилось, разве нет? Можно подумать, я совратил малолетку… Эшли, ты так красиво меня обвиняешь. Ты просто святая великомученица. Но почему ты не называешь причину своего долготерпения? Ведь все просто. Разве я один получаю удовольствие? Разве я не даю тебе возможность разделить его со мной? Почему бы тебе не вспомнить, что — как выяснилось — только я довожу тебя до наивысшей точки? Мне изменяет память, или однажды ты все же прошептала мне на ушко, что ни с одним мужчиной не испытывала ничего подобного — ни до рождения ребенка, ни после?

Эшли на секунду осеклась, затем ее накрыла новая волна обиды пополам с бешенством.

— У тебя хватает наглости шантажировать меня этим? Да как ты можешь! Я не хомяк из ваших лабораторий, относись ко мне с уважением!

— Именно так я к тебе и отношусь. Угомонись, Эшли, никто никого не шантажирует. И никакая ты не заурядная, — ты просто замечательная. Медовая, умненькая… Заметь, я оценил тебя с первого взгляда, еще тогда, на стоянке. Ты красивее Джерри… как ее… Холлиуэлл, я обожаю проводить с тобой время, не хочу обходиться без тебя. А что касается Тересы… История давняя, не буду вдаваться в детали. Прости за откровенность, но существует ряд объективных причин, по которым я не могу решительно взять и отказаться от этой женщины. Во всяком случае, не мог этой осенью.

У Эшли потемнело в глазах. Какой спокойный цинизм! Он не кается и ничего не обещает. Он обсуждает с ней необходимость второй любовной связи так буднично, словно речь идет о покупке мозольного пластыря! Она набрала в грудь побольше воздуха:

— Тебе не дают покоя лавры прадедушки? Проверяешь, столько ли в тебе пыла и жара, сколько в нем? Дай мне, твой мобильник.

Заметно удивившись такому неожиданному переходу, Кевин все же залез в карман пиджака, вытащил маленькую трубку и протянул Эшли. Его телефон — супермодный, суперплоский, напичканный всевозможными суперсовременными штучками — умел все: разве что кофе не варил. Или все же варил, но не подавал в постель. Эшли не хотела наносить Кевину материальный ущерб.

— А теперь охладись!

Ее преимущество заключалось в неожиданности. Разумеется, Кевин был на порядок сильнее Эшли и, как тренированный спортсмен, обладал исключительным чувством равновесия. Но когда она внезапно, со всей силой толкнула его в грудь, не подозревавший о нападении Кевин пошатнулся, невольно сделал шаг назад, зацепился ногой за низенький бордюрчик фонтана и полетел прямо к латунным кувшинкам, исходящим благодатной влагой.

Глубина тихонько бурлящей в бассейне воды не превышала полутора футов, и опасность утопления Кевину явно не угрожала, поэтому Эшли не стала дожидаться того, что последует дальше. Она мгновенно вспомнила, как обычно поступали разгневанные сказочные великаны с прогневавшими их незадачливыми смельчаками. Ей стало страшно. Положив телефон прямо на пол, она, на ходу вытирая забрызганное лицо, опрометью бросилась к дверям мимо расступающихся посетителей «Сенатора», глядящих на нее с благоговейным ужасом. Оставалось лишь запрыгнуть в первое же такси, дежурившее у входа в ресторан, — и через несколько минут Эшли уже держала путь домой, откинувшись на спинку кресла, закрыв глаза и с трепетом думая о том, какими могут быть последствия ее потрясающе экстремального поступка.

* * *

Она появилась дома около восьми: Марк в одиночестве смотрел какой-то боевик в гостиной, его опекунша на кухне читала книгу. Эшли сразу же с благодарностями и извинениями отпустила слегка удивленную девицу восвояси. Едва лишь дверь за соседкой захлопнулась, Марк выключил телевизор и подошел к матери, мрачно стаскивающей с пальцев столь редко надеваемые кольца.

— Почему ты так быстро вернулась?

Эшли пожала плечами и принялась вытягивать из ушей жемчужные серьги. Сама, того не желая, она непрерывно представляла в самых ярких красках сцены, произошедшие в «Сенаторе» после ее бегства. Мокрого Кевина, с проклятиями вылезающего из бассейна. Обступивших его охающих и ахающих приятелей. Мурлыкающе-причитающих приятельниц, пытающихся вытереть обаятельного страдальца носовыми платками…

— А почему Кевин не приехал с тобой? Протяжно вздохнув, Эшли привлекла к себе сына и прижалась губами к его кудрям. Исходившая от Марка волна гипнотического тепла успокаивала и тихонько гасила клокочущие негативные эмоции.

— Вы поссорились, да?

— М-м-м, — пробормотала Эшли, не открывая глаз.

— Это плохо… А когда вы помиритесь?

— Не знаю, сыночек. Я очень сильно на него обиделась.

— За что?

Эшли молчала.

— За что с ним ссориться, мама? Он ведь добрый, веселый. И ты ему нравишься. Он никогда не говорил тебе ничего плохого. Не обижал, как папа…

Вот это уже была шоковая реплика. До сих пор Марк вел в отношении родителей довольно тонкую политику: молчаливо поддерживая мать и будучи всегда целиком на ее стороне, он, тем не менее, никогда не выступал открыто, против отца и не позволял себе категоричных высказываний в его адрес. Вероятно, он интуитивно придерживался того мнения, что мама — это мама, а папа — какой-никакой, но все же родной и единственный папа. Однако сейчас он определенно дал понять: приоритеты понемногу меняются, и Кевин, на его взгляд, объективно достойнее Виктора. Хотя бы потому, что не обижает маму. Бедный мальчик. Знал бы он, как с мамой сегодня обошлись…

— Зайчик… Не все у нас так гладко. Понимаешь, я хотела бы стать для него… Но сегодня… Я не хочу, чтобы…

Эшли начинала фразы и бросала их, не в силах подступиться к сути разъяснения. Марк о чем-то напряженно размышлял — видимо, подвергал логическому анализу полученную информацию.

— В ресторан пришла Тереса с красным ртом?

Чуть отстранив сына, Эшли посмотрела на него с несказанным изумлением. Все-таки ее мальчик обладал поразительным умом.

— Почему ты так решил?

— Ну, я знаю, что Кевин с ней общается. И ты знаешь. Тебе это противно, да? Но ведь они давно встречаются. Зачем ты стала ссориться с ним сегодня? Ссорилась бы раньше. Скоро каникулы, Кевин обещал покатать меня на санках, принести какие-то особенные бенгальские огни… Она туда пришла?

— К счастью, нет. — Эшли поднялась и непроизвольно шмыгнула носом. — Мне жаль, но все это получилось не по моей вине. Честно. Я пойду к себе, переоденусь. А потом что-нибудь съем. Я очень голодная. И если Кевин позвонит, не зови меня к телефону, я не стану с ним говорить. Свой мобильник я отключила. Ты понял, Марк?

— Понял, понял, — пробурчал Марк, вновь завладевая пультом от телевизора. Он явно был недоволен и расстроен, но Эшли не могла учитывать интересы каждого.

Через полчаса неожиданно по-петушиному закукарекал мобильник Марка. Эшли обеспечила сына персональным средством связи совсем недавно — он был счастлив этим обстоятельством и постоянно развлекался с новой игрушкой, меняя звонки один на другой и доводя Эшли их убийственными звуками до белого каления. К тому моменту, как Марк поднес трубку к уху, Эшли уже успела телепортироваться из кухни в гостиную, чтобы проконтролировать разговор.

— Да, Кевин! — завопил Марк, в порыве чувств, вскакивая со стула. — Нет, я еще не сплю. А откуда ты взялся в моем телефоне? Ты знаешь номер? Да… А мама, свой отключила. Она не хочет с тобой разговаривать. Да… А я хочу! Мы через неделю уедем к бабушке на все праздники…

— Марк, замолчи. — Эшли приблизилась и попыталась забрать у него телефон, но Марк вырвался и отбежал в другой конец комнаты.

— …А еще через неделю вернемся. Звони мне, Кевин, пожалуйста! Каждый день! Мама со мной всегда мирится, она и с тобой помирится. Просто она женщина, она не понимает нас, мужчин…

— Я тебе покажу женщину! — Эшли вырвала трубку из рук сына, вероломно перешедшего на вражескую сторону, пару раз с силой шлепнула его по маленькой попе и вылетела из комнаты.

Всю последующую неделю она держалась железно, однако втайне ежесекундно ждала звонка от Кевина, всей душой надеясь, что они как-нибудь замнут водевильную сцену в ресторане — или вместе над ней посмеются. Вспышка обиды, казавшейся в пятницу столь унизительной и непереносимой, угасла, собственнические замашки временно были отставлены в сторону и заперты на замок, а вот желание увидеть Кевина с каждым днем все больше не давало покоя. В конце концов, в одном он не врал: только ему удавалось доводить ее до наивысшей точки. Но Эшли скорее умерла бы, чем призналась вслух, что дожидается возвращения рыжеволосого исполина с той же терпеливой покорностью, с какой раньше закрывала глаза на его похождения.

Кевин, однако, не объявлялся, наказывая ее за безумную выходку глухим молчанием, а случайно столкнуться с ним в холле на первом этаже (для чего приходилось подолгу фланировать около лифтов с деловым видом) или на стоянке Эшли не удавалось. В этой ситуации ее более всего угнетало то соображение, что вынужденно взятый тайм-аут он прекрасно проводит с Тересой.

Правда, с Марком Кевин продолжал общаться — Эшли втихомолку радовалась этому не вызывающему сомнений обстоятельству, лучику света в окутавшем ее мглистом сумраке хандры. Раз Кевин не оставил без внимания мальчика, значит, заключение мира с его мамой маячит в самой ближайшей перспективе. Наверное… Скорей бы и черт с ней, с Тересой! От нее можно будет избавиться позже.

Накануне отъезда к бабушке их навестил Виктор, авансом вручивший сыну (в счет будущего праздника) диск с новой «стрелялкой». Он тут же многословно и нудно начал объяснять все возможности этой игры, пока, наконец Марк не перебил его:

— Папа, скажи, в какой день года ты говоришь меньше всего?

Виктор выпятил нижнюю губу и задумался.

— Не знаю… Может, двадцать девятого февраля?

— Нет, двадцать второго декабря — это самый короткий день в году.

— Папа и двадцать второго декабря всех переговорит, — язвительно заметила Эшли, — активно чесать языком — его работа.

Разумеется, она моментально установила, откуда приплыл очередной, курьезный вопросик. А ее беспомощное ехидство спровоцировала горечь очевидного факта: она все еще не допущена в клуб блаженных сердец, куда входят ее сын и неверный возлюбленный. Марк внимательно на нее посмотрел, но ничего не сказал.

Вечер двадцать пятого Эшли проводила на кухне в родительском доме. Самозабвенно вбирая в себя аромат дымящейся индейки (уже выложенной на блюдо и украшенной листиками салата), она раскладывала консервированные вишенки на зыбко-нежном, низкокалорийном торте (все же за фигурой надо следить!) и вполуха слушала мать, монотонно повествующую о собственных проблемах со здоровьем, и аналогичных проблемах своих приятельниц. За стеной Марк, дожидающийся полуночи и вожделенных подарков, общался с дедушкой, смотрел вполглаза телевизор и, судя по характерному пиликанью, гонял очередную игру на дисплее своего телефона.

Около девяти он с топаньем влетел на кухню и, хихикая, протянул трубку Эшли:

— Мама, поговори.

— С кем? — строго спросила Эшли, поджимая губы и обтирая пальцы полотенцем. По большому счету, ответ был ей известен — не мог же Кевин, как последний негодяй, проигнорировать ее в такой день. Марк снова хихикнул, впихнул телефон ей в руки и унесся прочь, рискуя наступить на вечно развязанные шнурки собственных кроссовок. Пару секунд Эшли — словно актриса, мобилизующая все внутренние силы к моменту поднятия занавеса, — настраивалась на беседу, которая теоретически могла раскрутиться в любом направлении.

— Я слушаю.

— Оладушек, — певуче произнесла трубка, — хоть сегодня, ты не будешь ерепениться? Предлагаю пойти на мировую.

Она уже неделю, как была готова не ерепениться и пойти на мировую. Кевин мог бы позвонить и пораньше. Только кто из них сейчас должен извиниться первым: он за свою вопиющую любвеобильность или она за швыряние в воду солидных людей в верхней одежде? Видимо, проще всего помиловать друг друга, а чересчур эмоциональные взаимные высказывания попросту сократить, как дроби. Эшли присела на табурет:

— Ты не захлебнулся в фонтанчике?

— Нет, меня трудно добить, я живучий… Хотя, должен признать, взбесился я здорово, готов был за волосы тебя оттаскать. Потому и выдержал недельную паузу. Да… Видела бы ты, как я вылезал из воды — куда там мистеру Дарси из этого знаменитого сериала… как его…

— «Гордость и предубеждение».

— Точно… Вот уж не думал, что ты способна с такой силой взвиться. Но теперь я остыл и признаю: ты имела полное право на… всплеск. И отдельное спасибо, за телефон — не по-женски благородный поступок… Эшли, я сделал соответствующие выводы за эти семь дней. Ты нужна мне. Персонально ты. А про всех остальных предлагаю забыть — считай, их больше нет. Веришь?

— Надеюсь, ты не будешь врать в рождественский вечер. — Эшли старалась говорить сдержанно, но от его слов голос против воли зазвучал прерывисто.

— Не буду. Проехали и забыли. Чем ты сейчас занимаешься?

— Украшаю торт вишенками. Специальный диетический торт, чтобы я не потолстела еще больше.

— Ты не толстая, коврижка моя медовая. Ты облачко из сливок… Честно говоря, я чертовски соскучился. И по тебе, и по твоему кудрявому умнику.

— Я тоже соскучилась… — Эшли прикрыла трубку ладонью и горячо прошептала: — А мне нужен персонально ты. И прости, если я загубила твой красивый пиджак.

Кевин засмеялся:

— Ничего, он в порядке, отвиселся… Вы действительно вернетесь через неделю? Тогда я прибуду первого января. Приготовь санки. Я обещал покатать одного Марка, но, думаю, моих сил хватит, чтобы покатать вас обоих. Ладно, поздравляю заранее и прощаюсь. Я должен садиться за стол, сестра уже делает грозные глаза. Целую, оладушек. В ушки, в щечки, в шейку и так далее… Ответишь при встрече — адекватно.

* * *

Когда Кевин появился в дверях ее квартиры, Марк издал пронзительный боевой клич индейцев апачей, в один миг вскарабкался на драгоценного гостя, как обезьяна, и повис у него на шее. Кевин подхватил его одной рукой.

— Тише, дружок, дай хоть пакет поставить… Что-то ты как будто потяжелел. Бабушка пирожками откормила? Ну-ну, слезай, — я прямо с мороза, куртка холодная, еще заболеешь…

Кевин подошел к стоящей чуть поодаль Эшли, — слегка ошарашенной непосредственностью сына, однако старательно удерживающей надменно-бесстрастное выражение лица, свойственное стареющим директрисам учебных заведений. Несколько секунд он укоризненно смотрел на нее сверху вниз, потом легонько подергал за волосы.

— Такая положительная, уравновешенная… И не подумаешь. Ладно, ребятки, давайте я быстренько презентую вам подарки, а потом покатимся в кино. Марк, ты еще не видел «Полярный экспресс»? Вот и отлично. Говорят, этот мультик даже будут выдвигать на «Оскара»…

Подарки оказались очень симпатичными. Эшли достался набор разноцветных изящных чашек и чайных ложек с прозрачными пластиковыми ручками в тон чашкам; Марку — хорошенький белый медвежонок, которого следовало приклеить к дверце холодильника. Если дверцу закрывали неплотно (а рассеянный Марк регулярно оставлял ее приоткрытой), медвежонок начинал отчаянно рычать и урчать.

В машине Эшли сидела сзади и по большей части молчала, глядя в рыжий затылок Кевина и гадая, стоит ли безоговорочно верить его сладкоречивым посулам. Зато мужчины не умолкали всю дорогу: Кевин просвещал Марка, почему елку принято украшать игрушками. Он объяснил, что традиция прошла сквозь века: еще кельтские жрецы поклонялись елке как пристанищу духов плодородия. Этих духов необходимо было задабривать, поэтому в декабре на еловых ветках развешивали разные дары. Марк задумчиво поинтересовался: сохранится ли эта традиция в XXIII веке, когда у всех будут летающие машины и микрочипы в головах? Кевин отреагировал мгновенно:

— Скажи, что всегда перед тобой, а ты его не видишь?

— Мой нос?

— Будущее, дружок!

На сей раз, Кевин не дал Марку усесться посередине: он сам занял вакантное место и — по обыкновению — через пятнадцать минут после начала фильма потянулся к Эшли. Она попыталась возразить: предосудительно заниматься этим на глазах у Марка, но Кевин прошептал ей в ухо:

— Он смотрит на экран… А даже если и увидит, что такого? Я очень соскучился по его сливочной мамочке… Или тебя увлекла эта бредятина?

Эшли покачала головой.

Домой она вернулась уже совершенно в ином настроении: благостная, смягчившаяся, с приятным ощущением, что ее сердце смазали маслом и теперь ему куда легче стучать. Когда она прятала в холодильник приобретенные на обратном пути продукты, маячивший поблизости Кевин негромко поинтересовался:

— Слушай, у тебя есть пластилин?

— Есть. Зачем он тебе?

— Хочу перед ужином показать Марку один занятный фокус. Тебе тоже понравится. А еще дай мне нож поострее.

Кевин извлек из кармана джинсов неизменную монетку, крошечным кусочком пластилина приклеил ее к лезвию — ближе к ручке — и положил нож на стол монетой вниз. Когда проголодавшийся Марк прискакал требовать законную порцию вечерних бутербродов, Кевин поманил его к себе.

— Видишь, лежат апельсины — только что купленные, целенькие. Выбери любой, я его разрежу, а внутри окажется пятицентовик.

Недоверчиво хмыкнув, Марк осмотрел все золотистые шары по очереди, после чего ткнул в один пальцем. Кевин принялся резать указанный апельсин пополам. Дойдя до середины, он безымянным пальцем довольно ловко столкнул монету в разрез — если бы Эшли не принимала участия в подготовке фокуса, она, как и стоящий, с открытым ртом Марк, ничего не заметила бы. Вытаскивая нож, Кевин крепко сжал две расчлененные половинки, и монета осталась внутри. Затем фрукт был торжественно разъят. Увидев пятицентовик, Марк издал восторженный вопль, его глаза просияли.

— Bay! Как ты это сделал?

— Я и так раскрыл тебе слишком много секретов.

— Ну, как?!

Кевин театрально нахмурился и задумчиво постучал рукояткой ножа по столу, выдерживая нагнетающую напряжение паузу.

— Ладно, уговорил. Объясню — но в последний раз! А то скоро мне будет нечем тебя поразить. Правда, есть у меня в запасе еще один классный фокус… Для него нужны квасцы и калийная селитра. Следует обработать ими бумагу, а потом поджечь ее…

— Нет! — категорически заявила Эшли, пододвигая Марку тарелку с бутербродами. — Поджигать в доме ты ничего не будешь! Не хватало мне только пожаров и взрывов!

— Оладушек, я похож на ирландского террориста?

— Еще как! Вылитый. Ограничься монетами и картами — очень тебя прошу.

Когда на следующее утро они сели завтракать (Эшли разлила кофе в новые нарядные чашки и оделила всех новыми ложечками), Марк застенчиво произнес:

— Кевин, я сегодня рано проснулся и слышал, как ты храпел. Ты всегда храпишь?

— Нет, дружок. Только когда сплю.

* * *

Новый год начался вполне мирно и безмятежно: во всяком случае, их отношения ничто не омрачало. Марк, которому удалось раз по сто скатиться с каждой горы в парке, был просто на седьмом небе от счастья. В прежние зимы никто так его не развлекал — у Эшли просто не хватало сил рысью носиться по сугробам, таская за собой санки с тяжеленьким сыном. Зато Кевина возня с санками и валяние в снегу забавляли не меньше, чем восьмилетнего мальчишку. Эшли не собиралась, подобно этим двоим, горланить, скакать и ловить языком снежинки, но — в общем и целом — при ее нынешнем душевном состоянии подобное поведение было бы оправданно. Накрывавшая ее ранее зловещая тень Тересы съежилась, отступила, и Эшли почти уверовала, что заполнила собой все существование своего неугомонного возлюбленного.

В последнюю пятницу января Кевин подхватил Эшли после работы, чтобы вместе отправиться домой. Уже в машине у него запиликал мобильник. Прервав на середине фразу, он мгновенно переключился на телефонный разговор:

— Да, родная… Что ты говоришь?.. Ничего себе… Ох, ты себе нашла поразительного муженька! Как его угораздило? Хорошо, я сейчас приеду.

Пряча трубку в карман, Кевин повернулся к Эшли:

— Извини, но планы меняются. Сестре через пару недель рожать, а ее чертов муж, сломал себе руку! И ведь как вовремя! Понимаешь, ей сегодня привезли мебель для детской. Все аккуратненько установили, а через несколько часов она вдруг решила, что ей такая расстановка не нравится. Свет, видите ли, не с той стороны падает на кроватку… Ну, ты же знаешь женщин! В общем, она просит приехать и кое-что передвинуть. Заедем?

— Ну, разумеется, только как-то неловко… Меня же никто не звал.

— Брось, Эшли! Все нормально. Заодно я вас и познакомлю. Керри, конечно, девица с норовом, но не кусается.

Не очень вдохновленная, такой характеристикой, Эшли затихла и заметно напряглась в предвкушении негаданного знакомства.

Глубоко беременная Керри, облаченная в свободное джинсовое платье, под которым угадывался невообразимых размеров живот, оказалась действительно необычайно похожей на брата: те же желтые ресницы, та же россыпь веснушек на курносом носу и даже почти те же широкие плечи. Правда, Кевин с ходу подкупал улыбкой и простодушным шармом, а Керри держалась сухо высокомерно: ее голубые глаза не лучились июльским светом, а по-зимнему леденили.

Она приняла нежданную гостью с вежливой и спокойной сдержанностью. По ее оценивающему взгляду нетрудно было догадаться, что ей регулярно приходилось знакомиться с многочисленными подружками развеселого братца, — ни одна не вызвала у нее буйного восторга, и ни одну она не восприняла всерьез.

— Ну? — с порога поинтересовался Кевин. — И как твой благоверный умудрился сломать свою хилую ручонку?

По лицу Керри скользнула тень виноватой улыбки.

— Не руку… Палец. Так глупо вышло. — Она говорила нараспев, растягивая гласные. — Я пошла ночью в туалет. Чем живот тяжелее, тем чаще я туда бегаю. Вернулась и села в темноте на кровать. А Эрик, как оказалось, во сне откинул руку в сторону. И я на нее села… И сломала ему, бедняжке, большой палец.

Кевин не без злорадства, захохотал. Эшли тоже улыбнулась, но скорее сочувствующе — ей эта история не показалась очень смешной. В данной ситуации горемычного супруга и впрямь оставалось только пожалеть.

— А уж если Эрик начинает болеть, — продолжила Керри с появившимися в голосе саркастическими нотками, — то делает это самозабвенно, с особым цинизмом… Прости, Кевин, если я спутала твои планы на вечер. Пойдем, я покажу, что и куда двигать. А вы, Эшли, садитесь. Выпьете кофе? Отлично, я вернусь через минуту.

Керри в самом деле вернулась очень быстро, по-утиному переваливаясь с ноги на ногу. Передав Эшли крошечную хрупкую чашку и послав гостье беглую улыбку, она со вздохом опустилась в кресло напротив и привычным движением погладила себя по животу. Запястья и голые щиколотки у нее были перевязаны пестрыми шнурками. Эшли кивком указала на них:

— Эти браслеты связаны с каким-то народным обычаем?

— Да, вы угадали. Испокон веков голландские женщины перевязывали себе разноцветными ниточками руки и ноги, чтобы облегчить беременность и роды. Мой муж наполовину голландец, он и посоветовал мне так поступить. Честно говоря, я верю в приметы… Кто знает, может, поэтому я так легко и вынашиваю малыша.

— Мальчик?

Керри кивнула и вновь нежно провела по животу ладонями. Ее лицо просветлело, заносчивое выражение мало-помалу улетучивалось. Эшли смотрела на нее с пониманием.

— У меня тоже мальчик.

— Большой?

— Скоро девять.

— Озорник?

— Иногда бывает, конечно. Но вообще он очень серьезный. Хорошо учится, много читает…

— Надеюсь, у меня будет такой же. Мы с Эриком оба очень серьезные и много читаем. — Керри наморщила нос и смущенно засмеялась.

— Ну конечно, у вас будет самый красивый и самый умный сынок на свете. А как же иначе? Нет, мальчик — это здорово. Я рада за вас, Керри. Честное слово.

— Спасибо.

— А представляете, как обрадуется ваш брат, если его племянник окажется рыженьким и веснушчатым?

Керри снова засмеялась:

— Не исключаю, что вы опять правы. Малыш явно пошел в нашу породу — он уже сейчас такой крупный. Признаться, это даже немного тревожит. Как все пройдет?..

— Все пройдет отлично и даже лучше, — заявил Кевин, внезапно появляясь в дверях, — убеди себя в этом раз и навсегда. Родишь легко и быстро. Главное — слушайся врачей, будь абсолютно спокойна и гони любые сомнения к чертям. Знаешь, фармакологи, и медики иногда проводят такой эксперимент: набирают две группы людей, готовых опробовать на себе новое лекарство. Первой группе дают настоящий препарат, второй пустые облатки. Естественно, испытуемые об этом не подозревают. Так вот, состояние пациентов из второй группы улучшается на двадцать — сорок процентов. Каким образом? А просто человек, принимающий таблетки, подсознательно убежден: они должны помочь ему выздороветь, вот он и выздоравливает. Так что, милая, самовнушение решает все. Дай себе верную установку, — и процесс пойдет в точном соответствии с этой установкой. Извини, телефон… Да… Привет! Да… Да… Да…

Эшли показалось, что ее окатили холодной водой. Сколько раз она слышала эти ненавистные разговоры без слов! Ошибиться невозможно. А она уж разнежилась, уверилась, что крошки теннисистки больше нет. Как бы не так! Все продолжается своим чередом, — как и в прошлом году. Да и зачем ему, неунывающему вруну, себя обуздывать? В этот момент она услышала интимно негромкое: «Значит, мы договорились?» Эта треклятая фраза еще больше убедила Эшли в собственной правоте, в ее душе с ледяным звоном что-то треснуло и разломилось. Она больше не бесилась. Она просто бессильно капитулировала перед фатальной очевидностью происходящего. Тоска смешалась с гадливостью и в мгновение ока покрылась коркой безразличия.

Мир перевернулся с ног на голову. Но эти двое ничего не заметили. Отключив телефон, Кевин весело обратился к сестре:

— А где твой калека? Догуливает последние деньки на свободе?

— Он в редакции. Завтра выходит его колонка о последнем романе Майкла Ондатье. Я помогала ему писать, — добавила Керри с гордостью. — Нам даже схожие мысли в голову приходят, а когда один из нас не может подобрать нужное слово, это слово находит второй. А иногда мы буквально вырываем, друг у друга изо рта фразы, настолько одинаково воспринимаем все вокруг — в особенности явления культуры.

Кевин хмыкнул:

— О чем же вы, эстетствующие голубки, будете разговаривать через пару лет? Как обсуждать что-то новенькое, если вы заранее предугадываете реплику другого?

Неожиданно для себя Эшли встрепенулась. Слова Кевина взбеленили ее: почему этот легковесный пустозвон позволяет себе, сомневаться в благополучии двоих людей, тонко чувствующих друг друга? Она подала голос:

— Вы разрешите, Керри? Мне кажется, то, что вы сказали, просто замечательно. Видите ли, у меня есть один хороший друг. Когда-то, в студенческие годы, мы были близки, но… Чувства давно нет. Однако есть нечто другое. Мы уже много лет регулярно болтаем по телефону и обсуждаем все на свете: любовные увлечения, теленовости, свежие сплетни, даже собственное плохое настроение! Мы понимаем друг друга по междометиям! И нам безумно интересно общаться именно потому, что мы заранее можем предугадать реплику другого. По-моему, в словах Кевина все минусы, надо заменить на плюсы. Я убеждена, Керри: только люди, одинаково думающие и одинаково оценивающие окружающий мир, и могут существовать вместе. Им никогда не будет скучно, даже если любовь немножко… выдохнется. Абсолютное взаимопонимание — самая лучшая основа для постоянного общения.

Малоразговорчивая Эшли, еще никогда не выступала с красочными назидательными монологами перед практически незнакомыми людьми. Но сейчас слова сами складывались во фразы, катившиеся гладко и плавно. Переведя дыхание, она кинула взгляд на Кевина, все еще топтавшегося у двери. Он выглядел огорошенным и обиженным — информация о наличии некоего друга (которого не существовало — это был собирательный образ, придуманный Эшли на ходу) явно застала его врасплох. Вдохновленная, Эшли продолжила:

— Если же на каждое ваше «да» следует его «нет», если все то, что один считает черным, другой называет белым, счастливого финала не будет. Такие партнеры могут просуществовать месяца три-четыре, — вначале это противоборство добавляет остроты ощущений. Но рано или поздно азарт сменяется усталостью, потом отвращением, и начинаешь думать: «Да пошел он! Как мне надоел идиотский ход, его кретинских мыслей, которых я в придачу не понимаю!» Так что, Керри, вам несказанно повезло, точное попадание. Вам еще долго вместе не надоест. Дай бог, никогда.

Когда через полчаса Эшли, зябко кутаясь в пальто, залезала в его машину, насупившийся Кевин, бросил:

— Я не знал, что у тебя есть какой-то задушевный друг, с которым вы обсуждаете любовников и любовниц… Ты и обо мне ему рассказывала?

— Конечно, во всех частных подробностях. Тебя это задевает? А меня немножко, самую малость, задевает, что все твои обещания, данные в рождественский вечер, оказались очередным мыльным пузырем. На какой день ты назначил свидание с Тересой? На завтра? Или сутки все же отдохнешь?

Кевин начал мрачно поправлять зеркало заднего вида.

— Пойми, я встречаюсь с ней по инерции. Не хочу говорить, дурацкие слова: «Это ничего не значит». Хотя, по сути… Эшли, ты для меня женщина номер один. А Тереса… Сложно объяснить. Когда-то она очень здорово, по-дружески помогла мне. В прямом смысле: она неплохой врач. Те времена прошли, но прогнать ее одним махом я не могу.

Эшли заглянула ему в лицо:

— Трогательно. Но почему ты опять договаривался о встрече в моем присутствии? Считаешь меня, абсолютной тупицей или вообще не задумываешься о моих чувствах? Впрочем… их, кажется, уже нет. Не бойся, я больше не стану устраивать тебе сцены. Знаешь, когда ты сейчас сказал, что я для тебя женщина номер один, в моей душе ничто не дрогнуло. И еще: я не хочу ждать того момента, когда ты и со мной станешь встречаться из жалости, а мой первый номер сменится третьим или пятым.

— Ну не жди. А зря. Ты, Эшли, классический тип вечно обиженного существа. И ты наслаждаешься этой надуманной ущемленностью. А если бы я стал встречаться с тобой из жалости… Чем не тема для обсуждения с верным другом?

— Твои попытки съязвить, неуклюжи, как и ты сам. Я даже не обижаюсь. Никогда не забуду, как ты плюхнулся в фонтанчик… Бух… Кевин, разница между нами в том, что я не сплю со своим близким другом, а ты спишь с верной подружкой Тересой.

— Это для тебя принципиально?

— Какое циничное заявление… Впрочем, мне и на него плевать. Куда мы едем?

— Я везу тебя домой.

— Отлично.

Всю дальнейшую дорогу оба промолчали. Когда автомобиль остановился около ее дома, Эшли, глядя на сияющие в вечерней черноте многочисленные квадратики окон, заговорила, еле сдерживаясь:

— Спасибо, что довез, а теперь катись на все четыре стороны. Хоть к Тересе, хоть к черту в пекло. Я самостоятельная единица, я устала быть вечным бесплатным довеском к другой женщине. Так было при Викторе, при тебе то же самое… Ненавижу этих королев шумных сборищ, которые каждые две минуты заливаются ненатуральным смехом! Они так демонстративно общительны, у них столько престижных приятелей, и уик-энд они проводят не у телевизора, а на пленэре — не то, что я, домашняя квочка… Но я уступаю этим дамочкам только в яркости оперения. Со мной тоже можно не скучать и даже быть счастливым. А-а, не важно. Мне все это надоело хуже смерти. И не пытайся действовать через моего ребенка. Оставь его в покое. Меня тоже.

Она вылезла из машины, с силой хлопнула дверцей и направилась к подъезду. За ней никто не последовал — ее проводил только молчаливый свет фар.

* * *

Беспросветная тишина накрыла, словно периной, последующие две недели. Пару раз Кевин все же позвонил Марку: Эшли догадалась об этом по той таинственности, которую напустил на себя ее сынок. Потом и звонки «кудрявому умнику» прекратились — именно тогда Эшли решила, что в ее отношениях с Кевином поставлена жирная точка. Она не пыталась больше столкнуться с ним на автостоянке, не караулила у лифтов, она постаралась принять факт завершения определенного жизненного этапа, как данность. Правда, задним числом следовало признать: тогда, у Керри, ее чувства не испустили дух, — скорее грохнулись в обморок, а теперь приходят в себя. Эшли было невыносимо тошно от своего нелепого постоянства, от мужской подлости и от наступившего февраля: самого бесполезного и тоскливого зимнего месяца — времени, когда все праздники остались далеко позади, до весны еще далеко, а зима уже осточертела.

Вечерами она развлекалась тем, что сидела перед зеркалом и упивалась зрелищем собственных слез, вначале неторопливо набухающих, а потом повисающих на кончиках ресниц. Жалобно моргая, она шепотом дискутировала сама с собой на тему, стоило ли ей настолько категорично прощаться с Кевином; или вступала с ним в заочную остроумную полемику, подавая реплики сразу за обоих собеседников и заранее безумно жалея, что назавтра ее стройные аргументы и контраргументы забудутся и она не сможет их реанимировать, если встреча с Кевином все же произойдет в реальности.

Заметно загрустивший Марк почти с ней не разговаривал, молчаливо обвиняя в своем вынужденном одиночестве. А ведь раньше он в любой ситуации, занимал, сторону матери! Эшли казалось, что ее предали все. А от сына это был просто удар ножом в спину! Во всяком случае, его поведение также не способствовало улучшению настроения, и она оплакивала все разом: угрюмость отдалившегося Марка, коварство сгинувшего Кевина, собственные разбитые надежды и окуклившиеся, но все еще живые чувства, бессильно трепещущие, словно рыбы на песке.

Субботним вечером, укладываясь в постель, она вспомнила: послезавтра — День всех влюбленных. Если Кевин не объявится и в понедельник, историю можно считать бесповоротно оконченной. Впрочем, ждать целых полтора дня не довелось, да и спать пришлось недолго. В половине шестого утра ее вырвали из сладкого забытья равномерные негромкие звонки снизу. Застонав, она села на кровати, откинула назад спутанные волосы, потерла виски, потом с трудом поднялась и потащилась к двери, проклиная незваного гостя, заявившегося к ней, еще до восхода солнца.

— Эшли, — негромко произнес знакомый голос, — открой, пожалуйста, я поднимусь.

Эшли уже хотела спросить, в чем дело, но сочла более благоразумным дать Кевину войти, а уж потом задавать всякие вопросы. К тому же ее чересчур резко перевели из горизонтального положения в вертикальное — радостное изумление было изрядно размыто сонливостью.

— Привет, — чуть слышно прошептал Кевин, появляясь в дверях, — извини, ради бога, за внезапное вторжение. Я не разбудил Марка?

— Нет, кажется… Ты разбудил меня. Что случилось?

Кевин вздохнул и на пару секунд устало прикрыл глаза.

— Можно мне пройти в комнату?

— Проходи, только тише, не топай.

В спальне Эшли уселась в кресло, Кевин прислонился к шкафу.

— Постою лучше… Я столько сидел, сил уже нет… Поздравь меня, что ли, у меня племянник родился.

— Поздравляю. А почему ты решил сообщить мне об этом в пять утра?

— Сам не знаю… Мы часов двенадцать с Эриком провели в больнице. Бессонная ночь, нервное перенапряжение… Я сейчас возбужден сверх меры, соображаю плохо.

— Это для меня не новость. Ну, как все прошло?

Вымученно улыбнувшись, Кевин покрутил головой.

— Настрадалась бедняжка… Такой огромный мальчишка… Но родила сама, справилась. Началось еще вчера, к вечеру. Мы с Эриком полетели к ней, а он все повторял: «Я такой невезучий, хоть бы мой сын родился до полуночи — завтра же тринадцатое…» Но не получилось. Сначала он сидел с Керри, а схватки продолжались невыносимо долго, она, так маялась, девочка моя… Только после часа ночи, дело наконец двинулось. Тогда Керри — она же дамочка жесткая — заявила, что дальнейшее присутствие Эрика излишне. Он вывалился из палаты в мои объятия, и пришлось мне возиться с ним, как няньке с младенцем. Мы таскались, чуть не в обнимку по этой больнице, будто нежная голубая парочка. Сначала он попытался свалиться с лестницы, потом сесть на столик со стерильными шприцами… Как только он умудрился заделать ребенка? С такими-то талантами… Повел его пить кофе, а у него руки трясутся, да еще этот гипс… Просто чудо какое-то. Хорошо хоть, не пришлось поить его с ложки. Но сестра его любит. Да… В общем, родила она без десяти четыре. Слава богу, малыш здоровенький, закричал сразу… Мы ему пальцы пересчитали — вроде по пять штук и на ручках, и на ножках. И все остальное на месте. А глаза синие-синие. Эрик хотел остаться с Керри, но она сказала, чтоб он отправлялся восвояси. Ну, я посадил его в машину и повез домой. Парень совсем расклеился… Но главное, Керри в порядке. Она мне позвонила, когда я ехал сюда, голос нормальный, твердый, так что все хорошо… Ох, Эшли, я устал безумно, у меня в голове мутится.

— Присядь же, наконец, не маячь. Все страхи уже позади… Но почему все-таки ты поехал ко мне?

— А куда же? Не мог я находиться один в таком состоянии. Я должен был сразу выговориться. А кому мне изливать душу, как не тебе? Черт его знает, оладушек, я ведь уже доводил до твоего сведения, что почти никогда не привязывался. А теперь вот привязался. И к тебе, и к Марку… Время пришло, наверное.

— И ты во второй раз предложишь мне все забыть?

— Если ты готова, это было бы неплохо. Собственно, я дней десять прикидывал, как нам быть дальше. А пока думал, снова соскучился… Может, больше не будем пить друг у друга кровь? Я готов.

— Бессовестный! Разве я пила у тебя кровь?

— Я неточно выразился. Согласен, все зло от меня.

— И на что же ты готов?

— Ну… Постараюсь быть паинькой, честное слово. Как-нибудь решим все наши проблемы, да? Ты ведь верно сказала, — с тобой можно стать счастливым. Вот я и попробую, если ты дашь мне шанс. По-моему, должно получиться.

Эшли со вздохом вылезла из кресла:

— Вранливый дамский угодник… Ну что ты ухмыляешься? Нет у меня сил, тебя прогнать. Надо бы, а не могу, каждый раз очаровываюсь тобой заново, как школьница… Извини, но если я сейчас не лягу, то рухну на пол. Давай все остальное обсудим попозже. И знаешь… Ложись-ка и ты. У тебя ужасно измученный вид.

— Да глупо как-то. Утро уже наступило.

— Думаешь, лучше, весь день ходить разбитым, одуревшим, да еще с головной болью? Воскресенья для того и существуют, чтобы высыпаться за всю неделю. Ложись, — она похлопала по кровати рядом с собой, — здесь так уютно и тепло.

Этот аргумент подействовал. Оказавшись под одеялом, Кевин с блаженным стоном вытянулся и закрыл глаза.

— Как хорошо… Слушай, а ведь сегодня ровно полгода со дня нашего знакомства?

— Точно.

— Ну что ж… Мальчик у нас уже есть, не поработать ли еще и над девочкой?

— Мне отодвинуться подальше, чтобы у тебя не возникали нежелательные мысли?

— О чем ты говоришь, оладушек? Я же всю ночь на ногах и на нервах. Сейчас я рассуждаю чисто теоретически.

— Впервые слышу, чтобы ты подошел к этому вопросу чисто теоретически. Спи. Пушистый кот… — Эшли начала перебирать его апельсиновые космы. — Теперь я верю, что коты всегда находят дорогу домой.

— Коты находят… — пробормотал Кевин, не открывая глаз. — Завтра четырнадцатое… И сердечки всюду продаются… Напомни, чтобы я купил тебе пряник…

Как показалось Эшли, эти слова он проговорил уже во сне.

Content

Холли Габбер
Новая методика обольщения

Искуситель

Солнцепоклонник

Жизнелюб