Антон Чижъ

КАМУФЛЕТ[1]

Нам пишут из Варшавы. Варшавские извозчики собрали сход и решили, что пассажиры должны обращаться к ним на «вы».

«Петербургский листок», август 1905 г.

— Paul! — закричала графиня из-за ширмов, — пришли мне какой-нибудь новый роман, только, пожалуйста, не из нынешних.

— Как это, grand'maman?

— То есть такой роман, где бы герой не давил ни отца, ни матери и где бы не было утопленных тел. Я ужасно боюсь утопленников!

— Таких романов нынче нет. Не хотите ли разве русских?

— А разве есть русские романы?

А. С. Пушкин. «Пиковая дама»

Невская лососина за пуд 20–22 руб.

Икра астраханская осетровая за пуд 100–120 руб.

Саратовские яблоки за пуд 1.80–3 руб.

Арбузы камышинские за десяток 2–3 руб.

Помидоры за лукошко 1.10–1.40 руб.

Картофель «Император» за мешок в три меры 1–1.20 руб.

Цены на рынках в августе 1905 г.

Антон Чижъ

Августа 6 дня, года 1905, половина одиннадцатого, воздух +24 °C

Сначала у Финского вокзала, потом в Выборгском участке

«Стало быть, терпение лопнуло, мля. Ну, в самом деле! Торчишь пнем у всех на виду, а господин хороший уже третий час не изволят явиться. Да за такие муки, какой синенькой, красненькой не отделаться. Даже двумя. Нет, пора честь знать. Все, ни минутки более, вон, и лошадь умаялась, на пекле жарится, животину сгубить недолго».

Так, а по правде грубее, шевелил мозгами штатный извозчик столицы Российской империи за номером И-853, а по паспорту, которого у него отродясь не водилось, и вовсе Никифор Пряников.

Что стряслось? А то и стряслось, что без полицейской власти не подсобить. Собрался мужик поутру денежку заработать, а тут на тебе — сплошь убытки. Обманул бес проклятый! А еще виду благородного! Как хотите, а в Петербурге никому верить нельзя. Все норовят соскочить, не заплативши, иль сунут медяк за серебро. Сплошь обиды трудовому народу.

Истощив причитания на круп лошаденки, Никифор натянул вожжи и, угостив затомленное животное соленым словцом, поворотил. Под тяжестью груза колеса скрипели жалостным поем, как жизнь Пряникова. Отъехав от вокзальной площади, направил оглобли он к известному всей округе двухэтажному зданию.

Опора полицейской власти на одной двенадцатой части Петербурга пребывала в плачевном небрежении. Будучи глубоко окраинным, Первый Выборгский не заслужил начальственного внимания, отчего фасады обшарпались, потолок дежурной части пошел расписными пятнами неизвестного происхождения, лавки истерли до полного неприличия, а каждый, кто попадал в неприветливые стены, ощущал в воздухе этакую мадеру, что хоть была воля — сразу сбежал без оглядки. Участок пропах невообразимым замесом портяночного пота, мокрой шерсти и засаленных кастрюль. Кого хочешь, проберет.

Впрочем, дежурный чиновник Амбросимов так обвыкся к атмосфере присутственного места, что не думал искать лучшего, а душевно терзал муху на листке прошения, покрывавшего новый уголовный романчик Грина «Рука и кольцо» (75 копеек за том). Как вдруг дневной покой, оглашаемый храпом отловленного бродяжки и смутным эхом воплей из «сибирки», грубо нарушил хлопок двери.

Амбросимов сонно подъял подборок. Очам его предстала заранее отвратительная фигура извозчика, которая, заломив шапку, громко выражала нужду. По опыту титулярный знал: пользы от этого народа не дождешься.

— Что шумишь, мерзавец? — с беззлобной ленью проговорил он. — Докладывай четко, не мельтеши, а то не понять, каша у тебя во рту, что ли. Ты говоришь великим языком, на котором сам Пушкин Альсан Сергеич изволили выражаться, рожа твоя неумытая!

Никифор приблизился к стойке и, эдак картинно положив руку на сердце, излил свое горе абракадаброй неподражаемого наречия, пересыпая речь чем-то вроде «мля» и «тыкс» и какими-то уж совсем диковинными словесами.

Напор пришлого басурмана был отчаянный. Волей-неволей, пришлось усилить слуховой аппарат до степени слов. Амбросимов стал понимать и даже завязывать звуки в осмысленные предложения, несмотря на жару и твердое желание бросить все и скорее забраться в дачный гамак с графинчиком рябиновой настойки.

Бедствие возничего казалось забавным. Выходило, что его натурально обманули. Ну, уж как-то так невинно, прямо скажем, надули, что и жаловаться смех. Оказывается, часа три тому Никифора остановил господин приятной наружности на углу Арсенальной и Полюстровской набережной, чтобы подвезти на Финский вокзал сундук, громоздившийся на тротуаре в равнодушном покое. Вещь оказалась изрядно тяжелой, хоть и не громоздкой. Сговорившись на трех рублях, сумме, прямо скажем, грабительской, даже по такой погоде, Никифор кое-как, а более с помощью пассажира, водрузил поклажу на закорки. Оба употели так, что господин вытирал капли со лба. Но худо-бедно тронулись.

По дороге пассажир веселился, сыпал шутками и даже напевал куплеты. Но завидя вокзал, вдруг принялся хлопать себя по карманам, заявив, что забыл важный документ, без которого никак не сможет тронуться по железной дороге. За обещанную мзду Никифор готов был уж поворотить, но седок соскочил, крикнув на ходу, чтоб извозчик дожидался его у касс первого класса. Сам же резвым аллюром пустился восвояси.

Честный труженик извоза исполнил все в точности: встал у касс и принялся ждать. И утомлялся этим занятием от восьми до десяти. Но пассажир не изволил явиться. При этом сундук был предоставлен в полное распоряжение Пряникова. Не имея куражу покуситься на чужое добро, впрочем, и отказаться от своего, извозчик счел за благо направиться в полицию.

Сраженный скорее уморительным происшествием, чем честностью «ваньки», Амбросимов приказал заносить скарб.

Двое городовых, недобро зыркая на Никифора, по милости которого их оторвали от чая, кряхтя и, что скрывать, матерясь шепотком, втащили поклажу.

Вещь оказалась приметной. На створках шли затейливо резанные по дереву сцены истории, как видно евангельской. Стоила поклажа не меньше того, что задолжал пропавший пассажир. А может, изрядно больше.

И что делать полицейскому чиновнику? Инструкций на такое происшествие даже сам губернатор Клейгельс, обожавший писать распоряжения и правила для полиции, не составил.

Для начала Амбросимов потянул носом. Показалось, веет душком, не то сладковатым, не то приторным. Титулярный осторожно похлопал крышку и даже попытался вскрыть. Оказалось, сундук заперт. Ключ, без сомнения, остался у пассажира. Видя, что положение безвыходное, Амбросимов решился тревожить местное божество, а именно участкового пристава.

Подполковник Шелкинг покинул кабинет свой, где окно посылало легкое дуновение, с большой неохотой. Но, как любил говорить он подотчетным купцам, принимая щедрые подарки на Пасху, «ноблиз оближ». Что купцы, правда, понимали по-своему.

Ксаверий Игнатьевич осмотрел диковинку, строго отмахнулся от жалоб просителя, но изволил царапнуть ногтем крышку. Следствием чего стала досадная ссадина. Пристав счел ее личным оскорблением и приказал крушить врага.

В дежурной явился лом, прозябавший до первого льда во дворе рядом с дровницей. Инструмент был вручен самому здоровенному городовому. Поплевав на ладони более для традиции, чем нужды, страж ткнул цевье в щель и легонько провернул. Сундук, жалостливо крякнув, сдался.

Душноватый ароматец, различаемый в тяжком воздухе участка, излился из ящика. Считая себя сугубо воспитанной личностью, пристав нос прикрыл, однако крышку приказал поднять.

Исполнив, дежурный Амбросимов случайно глянул внутрь и немедленно захотел потерять сознание, но постеснялся выказать слабость при начальстве.

Сам же Никифор, вознесясь над полицейскими спинами на цыпочках, кое-как покосился на поклажу, но тут же отпрянул и перекрестился истово не менее шести раз, призывая в защиту крестную силу. А вдобавок обложил свою головушку дурным словом за то, что не скинул обузу в глухом дворе.

Августа 6 дня, года 1905, десять утра, все так же

Управление сыскной полиции Петербурга, Офицерская улица, 28

Климат Приневского края специально избран, чтобы жители, обреченные быть населением столицы, получали в каждую пору неописуемые развлечения. Зима балует лютыми морозами и ледяным ветром с залива, от которого коченеют в организме кости, весна и осень награждают наводнениями под нескончаемым дождем, а летом, непременно в августе, разражается такая жара, что все живое проводит дни в отупляющим безделье.

Но есть горстка храбрецов, которые и в такую погоду тянут крест службы. Вот, к примеру, один из них топчется на углу Офицерской и Львиного переулка в спасительном тенечке. Кафтан небеленого сукна, фуражка с номерным околышем, плетеный шнурок, убегающий в кобуру, шашка и суконный кушак с пряжкой указывают на принадлежность к полиции, а именно к чину городового. А вот другого смельчака сразу не распознаешь.

В самом деле, что примечательного в господине, покинувшем пролетку? Да ничего. Самый распосредственный городской типаж. Разве одет не как полагается государственному чиновнику, а в светлую «тройку», правда, добротного сукна.

Во внешности приехавшего не сыскать черт особо выдающихся: не сказать, чтобы высокий, но и не низкий, по виду крепко сбитый, коренастый, может, слегка полноватый, но в самую меру. Возможно, некая дама засмотрится на мощные плечи, которые хоть в плуг запрягай, а другая восхитится холеными, но сильными пальцами, которые играючи колют грецкий орех. И уж никакое существо женского сословия не останется равнодушным к пушистым усам карего отлива, с аккуратно сведенными стрелочками.

Мужчина этот, возрастом не старше третьего десятка, производил редкое впечатление природного достоинства. Даже сановник не смел ему «тыкнуть», а тем более небрежно изволить пальчик к приветствию. Исходила от него таинственная сила, скорей привлекательная, чем опасная. Некоторые сочли ее наглостью, другие — умом, а кое-кто был уверен в безграничном цинизме, крывшемся в характере. Может, причиной всему — хитрый татарский прищур голубых глаз под сенью русого вихра.

Приметив господина, отчаянно борющегося с потом за ворот сорочки, городовой шагнул на солнцепек, вытянулся по стойке «смирно» и образцово отдал честь, при этом лыбясь приветливо, чем выказал внеслужебное уважение. Господин кое-как махнул в ответ и скрылся за дверями.

Но и здесь его окутала духота. На ходу кивая и возвращая приветствия, минул он два этажа, отданных 3-му участку Казанской части, и оказался на третьем, где квартировало Управление сыскной полиции.

Дежурный чиновник, коллежский регистратор Мищук, доложил, что за ночь особых происшествий, слава богу, не случилось: пяток ограблений прохожих да две кражи на полкопейки. Получена депеша о задержании знаменитого вора-карманника Хрусталя — Ермолая Хрусталева (тридцать восемь судимостей), но заслуги полиции никакой: скрутил пассажир поезда, у которого вор срезал золотые часы.

Господин принял корреспонденцию и удалился в кабинет. Там он первым делом скинул пиджак, обнаружив под мышками малоприличные пятна, ослабил до возможности шелковый галстук, распахнул окна, выпил полный стакан воды и только тогда вздохнул с некоторым облегчением.

— Просто каторга! — проговорил он, подставляя раскрасневшееся лицо слабому ветерку. — Каждый день нестись за город, чтобы комаров кормить. Наказание какое-то…

Надо ли пояснять, что герой наш был невольник семейного долга, который каждое лето вывозит домочадцев на дачу, а сам вынужден бегать по лавкам, закупая горы провизии, трястись в дачном поезде, глотать остывший обед, страдать от летучей живности, спать неудобно и каждое утро терять драгоценный час сна, чтобы успеть в присутствие. Дачу ненавидел он куда больше побед японской армии.

Вдобавок нес он груз совершенно излишний. Начальник сыскной полиции Владимир Гаврилович Филиппов испросил отпуск у министра и преспокойно отбыл в Крым, оставив хозяйство на своего помощника, то есть на заместителя. По этой причине коллежский советник Ванзаров играл роль начальника сыскной полиции, а именно: подписывал гору бумаг, организовывал полицейские рейды, ездил на доклады к вышестоящим лицам и вообще погряз в канцелярских мелочах. На столе уже громоздилась стопка свежеиспеченных поручений, предписаний, справок, докладных записок и прочей белиберды.

С тоской оглядев бумажное царство, Родион Георгиевич плюхнулся в кресло и, оттягивая неприятный момент, развернул утренние «Ведомости градоначальства». Аршинные заголовки главной политической сенсации оставили его совершенно равнодушным, зато отдел происшествий просмотрел внимательно. Занятного не нашлось.

Пресса отправилась в дальний конец приставного столика, настала очередь корреспонденции. Стопка состояла из писем в серо-желтых служебных конвертах. Среди прочих нашел он простой почтовый конверт без штампа и адреса. Письмо полагалось: «Г-ну Ванзарову лично в руки». Из него явилась четвертушка листа с машинописным текстом:

Позвольте поздравить с заслуженным вознаграждением. Желаем достойно носить гордое имя Рогоносца. Вам оно, безусловно, подходит. Софья Петровна бесподобна в муках любви. Примите наше уверение в искреннем почтении.

Ванзаров прочел раз, потом еще. И выглянул в приемную. Мищук не смог сказать ничего определенного: доставили с почтой — и только.

Как должностное лицо, коллежский советник регулярно получал доносы на подчиненных, дворники докладывали о «противоправных» поступках жильцов, а сумасшедшие предупреждали о скором конце света. Но анонимное письмо подобного толка было ему в новинку.

Имея счастье иметь двух дочерей, жену и ее наследную кухарку, чтоб ей пусто было, Родион Георгиевич полагал, что счастлив в браке так, как может мечтать любой супруг в расцвете сил на шестом году законного жительства. То есть, с понятной долей нежности и скандалов.

Еще поразмышляв, счел он весточку пустым розыгрышем и наметил отправить на дно корзины в мелких клочках, но инстинкт заставил спрятать в карман. В то же мгновение дверь широко распахнулась, и проем заслонила огромная фигура в роскошном летнем костюме.

— Ура, Ванзаров, свершилось! — крикнул исполин, размахивая газетой. — Вот мы и дожили до Государственной думы! Представьте, газеты с высочайшим указом невозможно купить. Публика расхватывает, как горячие пирожки. А мальчишки совсем обнаглели, ломят за выпуск гривенник. Позвольте закурить в честь такого исторического события…

— И не думайте, — невежливо ответил хозяин кабинета. — Неделю не проветриф после сигарок вафих. Доброго дня, Аполлон Григорьевич, как отдохнули?

Тут пора заметить, что странный звук, похожий на выходящий газ или шипение змеи, появился в речи коллежского советника стараниями подлеца дантиста. Подправляя коренной зуб, эскулап умудрился сделать что-то с челюстью. Вместо «ш» и «щ» Родион Георгиевич издавал теперь несусветное междузвучие «с» и «ф», как француз, не совладавший с русской азбукой. Что делать, пришлось смириться, пусть будет «ф».

Статный гость элегантно запустил шляпу на приставной столик, под него же отправил потертый саквояж и вальяжно развалился на стуле.

— Скучный вы, человек, Ванзаров, сами не курите и других мучаете, да… А отдохнул я прелестно, в Ялте женщины расцветают в муках любви. Так что, эх… — и господин отбарабанил ладонями нечто бравурное.

Вести себя подобным образом позволялось только одному смертному — Аполлону Григорьевичу Лебедеву, великому, без кавычек, криминалисту и знатоку разнообразных практических дисциплин. Не было в России другого эксперта, кто бы сравнился с ним в умении находить строго-научные факты преступления. Обладая бурным характером в здоровом теле, Лебедев представлял ядреную смесь отъявленного краснобая с гениальным ученым. Меж ним и Ванзаровым сложилась та форма общения, какая порой возникает у мужчин, различных по возрасту, характеру и отношению к жизни, но близких умом и талантом.

Аполлон Григорьевич огляделся:

— Друг мой, ну как вам не совестно пребывать в подобном кошмаре?

— А что такое?

— Ни приятных картин, ни портретов — предписанные не считаю, ни украшений, даже безделушек, и тех нет. Живете как монах в келье, иезуит какой-то. И не тычьте на бюст этого чудовища бородатого, тоже мне украшение, да!

— Во-первых, как изволите знать, это основоположник метода научного поиска истины старина Сократ, и тут ему самое место. Во-вторых, не иезуит я, а инквизитор,[2] если следовать латинскому смыслу. И в-третьих, чем не украфение — репродукция Сикстинской мадонны?

Лебедев нагловато хмыкнул:

— Мадонна? Ну-ну… А старина Сократ ваш, между прочим, мальчиков пользовал, да!

— Тогда это было так же естественно, как нынче — соблазнять чужих жен.

Аполлон Григорьевич поспешил сменить скользкую для себя тему и продолжил как ни в чем не бывало:

— Что, и правда Думе не рады? Все-таки пережили смуту, успокоение в народе и все такое…

— Рад я буду, когда на дачу не надо будет ездить. А с органом совещательным нам, простым полицейским инквизиторам, только хлопоты.

— Это какие же?

— Ну, выберут депутата почтенного, ну, убьют в борделе, гаму в газетах до небес, а искать-то нам.

— Ретроград и домостроевец, да! — решительно заключил Лебедев.

— Могу ли знать, передовой вы наф, отчего не женитесь? — И Ванзаров непроизвольно тронул карман с письмом.

— Не так я жесток, чтобы осчастливить одну женщину, — самодовольно заявил криминалист. — Подумайте, сколько безутешных девиц оставила б моя женитьба. К тому же я не встретил такой идеал, как ваша Софья Петровна, счастливец!

— Да уж, счастливец…

Господа и дальше могли наслаждаться приятной беседой, но в кабинет явился до крайности серьезный ротмистр Джуранский:

— Из Первого Выборгского телефонирует пристав Шелкинг, несет какую-то околесицу, — с прямотой бывшего кавалериста рубанула «правая рука» и.о. начальника сыска. — Требует прибыть непременно вас.

На резонный вопрос, «какой же факт показался странным», ротмистр обвинил пристава в помутнении сознания и полной безалаберности в речах.

— Ну, Аполлон Григорьевич, с окончанием отпуска! — сказал Ванзаров, натягивая пиджак. — Любопытно, что ж такое низвергло смелого пристава в трепет дуфевный?

Августа 6 дня, года 1905, ближе к полудню, очень жарко

Отделение по охранению общественной безопасности и порядка, Набережная реки Мойки, 12

Состояние духа вконец испортилось. Не пошел Александр Васильевич на торжественную литургию Преображения Господня в Казанском соборе и даже не изволил явиться в Петергоф на праздник лейб-гвардии Преображенского полка и гвардейской артиллерии, происходивший в Высочайшем присутствии, на который зван был по рангу. Не мог он радоваться в этот день, и все тут.

Причина кричала с газетных полос. Проклятая гидра впилась в горло империи и стиснула ядовитые зубы.

Поразмыслив, Александр Васильевич понял: добром это не кончится. Стоит России дать свободу, о которой с упоением воет интеллигентская орда, как страна захлебнется в крови. Начнут с Думы — кончат пугачевщиной. Почему? А не создан русский человек для свободы. Ему дубина нужна, чтоб била его вовремя, но не до смерти. Вот тогда будет он счастлив. Свобода в Англии хороша, а у нас не может быть ничего лучше просвещенной тирании. Русский человек — раб по исторической необходимости. А раб счастлив не свободой, но отсутствием бессмысленной жестокости. Александр III понимал это и правил счастливо. А этот… Империю трясет от шторма фабричных стачек и крестьянских пожаров. Еще позор Мукдена и Цусимы не забыт, еще тянется проигранная война. Нет бы стальной рукой умиротворить державу, а он вожжи отпускает! Ох, Петра бы…

Так или вроде, размышлял начальник «охранки» полковник Герасимов. Но и под пыткой не признался бы в том. Потому что старался о благе империи живота не щадя. Впрочем, самоотверженность была излишней. Все, чего смог он добиться в высших сферах, — продлить в столицах и Варшаве, да и то на пару месяцев, состояние усиленной охраны «для сохранения порядка и спокойствия». А какой порядок, когда выборы надвигаются?!

Александр Васильевич с грохотом отодвинул кресло и принялся мерить паркет, давя каблуками юфтевых сапогов солнечные отражения оконных рам.

Начальник Охранного отделения числился влиятельным лицом империи. Равняться с ним мог разве что вице-директор Департамента полиции Рачковский или товарищ министр внутренних дел Трепов, к тому же генерал-губернатор столицы. И все равно беспомощен он перед высшей глупостью.

В двери уверенно постучали. Полковник сорвался недовольным окриком. Вошел ротмистр Модль, его личный помощник.

Блестящая карьера жандарма научила Александра Васильевича доверять только тем, кого он сам закалил в суровых испытаниях. Выдержать проверку Герасимова смогли немногие; те, кто не пугался крови, исполняя приказы, быстро продвигались вместе с сюзереном. Полковник требовал преданности слепой и безоговорочной. При нем Модль служил лишь два года, но сумел доказать, что нервы у него отсутствуют и приказ замуровать живьем мать родную, выполнит не дрогнув. Натаскали его на выполнение самых сложных дел, о которых и знать не полагалось. Пока молодой жандарм не подводил, а дно Невы да глухие овраги надежно скрывали доказательства верности. В общем, ротмистр пользовался особым доверием.

Герасимов тепло поприветствовал помощника, предложив располагаться за столом совещаний:

— Чаю не желаете?

— Благодарю, господин полковник, довольно жарко.

— Тогда к делу. Удалось проверить информацию «Рафаэля»?

— Разрешите доложить?

— Прошу без формальностей.

— Слушаюсь… — Модль развязал картонную папку и пододвинул к начальнику. — Здесь собраны сведения касательно информации агента. Все подтверждается буквально. Указанное лицо…

Тут Модль осекся, как будто не в силах произнести нечто важное.

Не отрывая взгляд от бумаг, Герасимов кивнул.

— Исключаете ошибку или подтасовку? — спросил он, отчеркивая ногтем строчку.

— Выглядит натурально. Вероятность обмана крайне мала. К тому же… — Ротмистр выудил сложенную вчетверо бумажку, оказавшуюся фотографическим снимком. — Извольте взглянуть…

Портрет вызывал разнообразные чувства, из которых удивление казалось самым слабым. Герасимов укрыл мятую карточку в папку и спросил:

— Ваши выводы?

— Агент не блефует. Прикажете выйти прямо на объект?

— Ни в коем случае. Пусть «Рафаэль» сам опекает. Мы должны быть в стороне, хотя бы формально. Ну, возьмете его, что дальше? В камеру прятать? На явочной квартире держать? Нет уж, пусть погуляет на свободе. Раз ему это удавалось делать до сих пор.

Герасимов убрал папку в сейф и вернулся за стол:

— Теперь главное. Долго скрывать подобную бомбу не удастся. Решение предстоит принимать быстро, если не сказать здесь и сейчас. Выпускать нельзя, и отдавать в чужие руки такой подарок — верх легкомыслия.

Ротмистр проявил спокойную готовность:

— Приказывайте, господин полковник.

— Голубчик, что приказывать! — Герасимов невольно повысил голос. — Тут приказы не подходят. Понимаете, чем рискуете?

— Так точно. Если готовы вы, я последую за вами не раздумывая. А погибать, так ведь раз.

В немигающих глаза помощника царило спокойствие и безмятежность, как в омуте. «Счастье-то — вот оно — не отдавать приказ, а не раздумывая повиноваться».

Александр Васильевич под взглядом этим вдруг понял, что прижат к стенке и отступать некуда. Как-то само собой так вышло.

— Прекрасно! — командирским тоном произнес он. — Я в вас не ошибся.

— Благодарю, господин полковник.

Начальник встал, подскочил и ротмистр, взяв стойку «смирно».

— Операцию приказываю начать сегодня же. Назовем ее «ВВП». Что и когда делать, вам известно. В эти дни особое внимание обратить на действия «Рафаэля». Не вмешивайтесь, но не упускайте из вида. Все должно произойти само собой. Тогда успех неизбежен. В случае малейшей опасности уходите в сторону и заметайте следы… Кого предлагаете на «ягненка»?

— Ванзарова из сыскной.

— Отличный кандидат, уж больно умен да прыток, пора и урезонить.

Оценив несомненную тонкость начальника еле заметной усмешкой, ротмистр козырнул и удалился. А полковник отер надушенным платком вдруг вспотевшее лицо. Глядя на Мойку, весело сверкающую за окном, прошептал он «выручальную молитву»:

— Чему быть, того не миновать.

Августа 6 дня, года 1905, одиннадцать, жарче

1-й Выборгский участок 4-го отделения С.-Петербургской столичной полиции, Тихвинская улица, 12

Не миновать при появлении начальства сыновнего трепета, близкого к обмороку. На лицах читается «рады служить», спины гнутся в дугу, а на губах бродит улыбка обожания, придурковатая, но сладострастная. Начальство млеет, подчиненные мрут от счастья. В какое присутствие ни зайди, везде случаются этакие сердечные моменты. И верится, что подобная благость будет произрастать в государстве Российском вечно.

Появление самого помощника начальника сыскной полиции г-на Ванзарова, да в сопровождении самого г-на Лебедева, не говоря уже о самом г-не Джуранском, повергло участок в торжественное молчание. Даже пристав Шелкинг нервно теребил отворот мундира.

Мило улыбнувшись и крепко потискав ладонь подполковника, Родион Георгиевич поинтересовался происшедшим. Пристав забегал глазами и, тревожно икнув, предложил осмотреть находку.

Гостей подвели к лавке, на которой стоял массивный предмет, скрытый грязной рогожкой. Отведя взгляд и, кажется, набираясь сил, Шелкинг сдернул покрывало.

Всеобщему обозрению предстал сундук мореного и лакированного дуба, по виду старинный, в согбенных фигурках католических святых на всех бортах и с распятием на центральной панели. Крышку — не круглую, как полагается, а остроугольную — венчал заборчик шпилей, словно снятых с костела. Вещь казалась искусной поделкой.

— Внутри… — процедил сквозь зубы Ксаверий Игнатьевич, словно боясь разбудить кого-то.

Крышка поддалась легко, открыв источник странного запаха, ощутимо витавшего в участке.

Родион Георгиевич зажмурился лишь на миг. Ну, подумаешь, коллежский советник моргнул. Эко дело! Видел он подобное, видел. На иллюстрации в учебнике криминалистики Гофмана. В общем, ничего особенного. Однако растерянность пристава простил.

— Славная чурочка! — пропел Лебедев. А Джуранский лишь передернул тонкими усиками.

В сундуке, без сомнения, покоилось тело. Вернее, не тело, а торс. Вместо головы торчал обрубок шеи с рваными, как обгрызенными, краями. От ног остались шматы до колен, да и то разодранные в клочья. А вместо рук — кровавые культяпки до подмышек. Найти в диком лесу, да в голодную зиму такое — не диковинка: шел путник, сбился с дороги, волки и задрали. Но в столице империи наткнуться на кусок мяса человеческого — происшествие несусветное. Не было еще таких дел у столичной полиции.

— Аполлон Григорьевич, может, займетесь? — сдержанно попросил Ванзаров.

В приятном нетерпении криминалист потер ладошки:

— С превеликим удовольствием, да! Коллеги, где у вас уютный морг?

Шелкинг потащился было за сундуком, но Родион Георгиевич указал следовать за ним.

Кабинет пристава содержался в единой моде участка, то есть походил на пыльный чулан. Бумаги и дела хранились кипами в образцовом беспорядке, куда их кинули и благополучно позабыли.

Расчистив местечко, Ванзаров приступил к расспросам. И пяти минут не потребовалось, чтобы представить событие в общих чертах. Для выяснения деталей требовался главный свидетель, каковой и был доставлен под конвоем. Шелкинг счел за лучшее удержать Пряникова под замком. Мало ли что.

Замученный извозчик от души проклял злую минуту, когда повернул в участок. Завидя солидного господина с бархатными усами и цепким взглядом, так и буравившим нутро, а более смахивавшего на среднего мишку, Никифор решил, что дело худо, все грехи повесят на него. И не очень ошибался.

Означенный господин как раз прикидывал, способен ли «ванька» на такую дерзость: убить, а потом самому привезти в полицию тело, дескать, знать не знаю, ведать не ведаю. Прикинул и согласился: нет, жидковат мужичонка, взгляд затравленный, духу не хватит. Но для порядка погонял его. Никифор все больше утопал в междометиях и вздохах, так что понять, о чем он лопочет, вскоре сделалось невозможно.

— Стало быть, сколько тебе обефали? — спросил Родион Георгиевич, притомленный потоком изувеченных слов.

— Да, вот… это тоисть… три… того… знача… рубли… ага, — неподражаемо изрек Пряников и добавил: — Синенькую, мля… тоисть.

— Могу ли знать, как выглядел пассажир?

— Так… мля… тоисть, и глядел.

— Ну, сколько ему лет, может, помнифь какие приметы?

— На вид не старше тридцати лет, плотного телосложения, хорошая осанка, лицо чистое, прямоугольной формы, нос прямой, короткий, глаза карие, скулы широкие, росту два аршина и вершок, из благородных, костюм дорогой, шейный платок с брильянтом, на пальце перстень-печатка с гербом, мля.

— Да-а-а? — удивленно протянул Ванзаров. Великий немой вдруг заговорил, да так складно, как не всякому филеру под силу. — А ну-ка, повтори.

— Чего… эта… тоисть?

— Как выглядел пассажир… приметы.

Никифор вновь изрек ту же тираду, не моргнув глазом. И откуда взялись слова? Что забавно: как явились, так и пропали:

— Вашродь… эта… пусть… лошадь не поена… мля… маешь, ведь… стало быть… а?

— Опознать пассажира сможефь?

— Че? А… Эта… Да, мля… Денежку отдась… Такой вот… Стало быть… Убыток. Пусть, вашродь, — заканючил мужик.

Что делать с извозчиком, представлялось не ясным. Но тут помогли нежданные события. Во-первых, вернулись городовые, посланные опросить дворников домов, расположенных вокруг места посадки загадочного пассажира. В один голос они доложили: свидетелей, откуда взялся сундук, нет. Да и понятно: место, как на грех, глухое, лишних глаз не сыщешь: кругом пустыри, сады да берег.

А затем вбежал дежурный чиновник Амбросимов с непременной просьбой от господина Лебедева спуститься в морг, и немедля.

Родион Георгиевич распорядился не отпускать Никифора, но развлечь, к примеру, чаем. А лучше — вызвать полицейского художника и нарисовать с его слов портрет.

Пристав расстарался, как умел. Пряникову скрутили руки веревкой, швырнули на пол и рядом для полного удовольствия поставили городового с трехлинейкой и примкнутым штыком. А вдобавок наградили часового веским приказом: чтоб узник не убег, бдеть, так, как о спасении души.

Августа 6 дня, года 1905, полдень, до +25 °C

Приемный кабинет в Зимнем дворце, Дворцовая набережная, 32

В нашей богоспасаемой империи чиновника по двери видно. Чем более печется он о государстве, тем массивней створки. Чтоб проситель, уткнувшись в предел, понял: ты прах и тлен. А может, двери нарочно скрывают радетеля, чтобы не вырвался и не наломал дров.

Мудрые царедворцы блюдут иную моду. К примеру, вот дверь в дворцовом крыле, где канцелярия. Не вызывает она почтительного испуга. Напротив, бела, чиста да скромна. Но обитает за ней тот, кто мановением пальца может решить судьбу любого.

Посему полковник Ягужинский обязан был испытывать хоть какой-то, но трепет. Все-таки начальник отряда охраны двора Его Императорского Величества собирался преподнести барону Фредериксу известия не самые приятные. Можно сказать, удручающие известия. Любой офицер на его месте испытал бы страх. Однако Иван Алексеевич, напротив, пребывал в приподнятом состоянии духа, каковое принужден был скрывать.

Пред белой дверью полковник оглядел коридор и тихонько оттопал пару тактов джиги, что уж было совсем необъяснимо. Затем, напустив строгий вид, офицер с огненно-рыжей шевелюрой, которой позавидовал бы любой ирландец, и в мундире жандарма, которому не завидовал никто, решительно распахнул дверь.

Секретарь буркнул: «Вас ожидают». Ягужинский прошел, не глядя на очередь из томившихся генералов и статских.

Кабинет министра Императорского двора только непосвященного мог поразить роскошью. Челядь Зимнего сочла его бедноватым. Ну, уж кому что нравиться, ей Богу!

За массивным столом удобно расположился сам генерал от кавалерии. Владимир Борисович достиг власти, которая ощущалась даже в мельчайшем движении бровей. Роскошный придворный мундир он мог вовсе не надевать.

Ягужинский втянул округлый животик, скроил совсем уж траурное лицо и доложил, что стряслась большая беда.

Владимир Борисович настолько привык к неприятностям разного калибра, что отнесся к сообщению спокойно, если не сказать равнодушно. О большой беде он узнал бы первым.

Полковник вручил ему лист с видимыми следами почтовых сгибов и вернулся на «докладной пятачок».

Невнимательно барон читал лишь две первые строчки. На третьей надел пенсне, на четвертой невольно поменял позу, а когда дочитал, ему потребовалось все самообладание. И оно не подвело. Ровным голосом министр двора спросил:

— Опять?

Утром дежурный адъютант разбирал почту и нашел письмо без штемпеля и обратного адреса. Исполняя инструкцию, адъютант вызвал офицера охраны. Тот вскрыл конверт. В нем оказалось послание на лист пищей бумаги. Офицер прочел и развеселился, сочтя письмо шуткой. По счастливой случайности, Ягужинский оказался рядом, проявил бдительность и перехватил письмо.

— Обоих сегодня же в Маньчжурию, на передовую. И чтобы оттуда не вернулись. Не затруднит? — учтиво попросил барон.

Полковник приказ принял.

— Кто еще видел?

— По счастью, никто.

— Считаете это счастьем?

— Никак нет…

— Извольте помолчать, — ласково попросил Фредерикс. По совести, он давно недолюбливал ретивого служаку. Потому что рыжий при дворе — моветон. К тому же жандармский выскочка прислуживал домашним фотографом государя, соперничая за внимание. И вообще пролез в дворцовую охрану, подставив грудь под пулю. В общем, аристократическая кровь брезговала мещанином. А вот теперь малоприятный господинчик свернет себе шею.

— Это можно считать, — барон разгладил листок, — реальной угрозой?

— Боюсь, что да.

— Поздно бояться, полковник. Вам доверили строжайшую государственную тайну, от вас требовалось только одно: хранить ее. И что же? Провалили поручение. За такое и погон можно лишиться, не так ли?

— Виноват, ваше высокопревосходительство…

— Что намерены делать?

— Надо привлечь все силы, жандармский корпус и…

— Хватит, Иван Алексеевич, дурачка валять. Проворонили, а расхлебывать ему… — палец генерала вознесся в направлении Его парадного портрета.

— Никак нет…

— Полковник, да вы в своем уме?!

— Прошу дозволения изложить план.

Фредерикс брезгливо поморщился, но уделил минуту, в которую Иван Алексеевич и уложился. План в самом деле казался разумным. Как ни досадно было Владимиру Борисовичу выпускать прохвоста из когтей, но опасность была слишком велика. А тут явился лучик надежды.

— Кого намерены привлечь? — спросил министр особо холодным тоном, чтобы не возникло иллюзии о снисхождении: кара лишь откладывается.

— Коллежского советника Ванзарова.

— Кажется, из сыскной полиции?

— Так точно, помощник начальника сыскной полиции Филиппова. Хороший специалист, не замечен в интригах, честолюбив, но без связей, продвигается по службе благодаря личным качествам.

— Похвально, — с легкой иронией произнес барон. — Справится?

— У него нет незакрытых дел…

— Действуйте. У вас трое суток, — и генерал обратился к бумагам, что означало «прием окончен».

Вернувшись в гулкий коридор дворца, полковник Ягужинский огляделся и лихо оттопал пару тактов бравурного марша. Поведение, однако, удивительное.

Августа 6 дня, года 1905, в тот же час, жарко

1-й Выборгский участок 4-го отделения С.-Петербургской столичной полиции, Тихвинская улица, 12

К удивлению, пахло пристойно. Тайна благовония открылась просто: Лебедев раскурил свою ядовитую сигарку и одна вонь пожрала другую. Сам Аполлон Григорьевич, скрестив руки, мурлыкал мотивчик, с гордостью разглядывая шов вскрытия, рассекавший тело. Иных причин для веселья не наблюдалось.

Место предварительного хранения жертв, по большей части пьянок и народного разгула, отличалось откровенной убогостью. Пол зиял цементными дырами более, чем кафельными шашечками, углы поросли плесенью, а вместо положенного анатомического стола с мраморной крышкой торчал верстак.

Ванзаров приблизился:

— Могу ли знать, что за срочность?

— Как вам «чурка»? — Лебедев выпустил ствол дыма. — Шедевр, да!

— К делу, профу вас.

— К телу так к телу, да… — Сигарка была безжалостно затушена. — Мужчина не старше двадцати лет, хорошего сложения, прекрасно развит физически. Видимо, занимался танцами или балетом, судя по остаткам икроножных мышц. Кожа чистая, холеная, содержалась в гигиене. Явно не из рабочих или крестьян. Смерть наступила не меньше тридцати часов назад, то есть в ночь с четверга на пятницу, от полуночи до двух часов. Незадолго перед кончиной выпил вина, обильно поужинал. Тело положили в сундук после наступления трупного окоченения. Второстепенные детали смерти установить невозможно по причине отсутствия рук, ног, пальцев, ногтей, волос и головы.

— А первостепенные и так видны. — Разглядывая обрубки, Родион Георгиевич засунул руки в карманы сюртука. — Так зачем я вам понадобился?

— Не спешите, коллега. Как, полагаете, ему отсекли голову?

— Ну, уж не хирургическим ланцетом…

Лебедев хмыкнул:

— Еще варианты? Шашка? Топор?

— Аполлон Григорьевич!

— Ладно-ладно. Так вот, голову и все остальное не отрубили…

— Да что вы! Неужели откусили?!

— Оторвали.

— Простите?

— Говорю, с корнем вырвали! — как глухому, крикнул Лебедев.

— Так его четвертовали? Рвали на дыбе?

— Исключено. Кожа имела бы совсем иной характер повреждений. Можно бы свалить на зубы крупного зверя, типа льва или тигра, но вот следы термических ожогов мешают.

— Тогда что же?

— Пока рано делать выводы. В любом случае не расчленение стало причиной смерти.

— Уверены?

— Как в себе. Смерть наступила в результате того, что голосовая щель и гортань забились вот этим… — Аполлон Григорьевич предъявил лабораторное стеклышко с капелькой желтоватого вещества. От комочка шел резкий мускусный запах.

Настроив остроту походного микроскопчика, Лебедев пригласил взглянуть.

В увеличительном стекле виднелись зернышки с хвостиками.

— Позвольте, так ведь это… — запнулся коллежский советник.

— Сперма, да, — подтвердил криминалист.

Родион Георгиевич все же переспросил. Но эксперт привел неоспоримое доказательство: в дыхательных путях обнаружены сгустки семени.

— Как возможна такая смерть? — все же спросил Ванзаров.

— Как от любого чужеродного предмета в горле: задохнулся. Видимо, его держали за руки и за ноги, но в отсутствие конечностей это подтвердить невозможно. Скорее всего, юноша был оглушен, и уже в бессознательном состоянии над ним надругались. Но в отсутствие головы можно лишь предполагать. Обязан заметить: в прямой кишке семени нет вовсе…

Статья № 955 Уголовного уложения о наказаниях в разъяснениях Сената от 1869 года трактует мужеложество как половой акт в задний проход и ничего более, схлопотать можно от силы два года каторги. На деле от этой статьи пострадал лишь единственный «шалун», некто господин Микиртумов. Ни один суд даже не станет рассматривать дело, где жертву удушили спермой: нет такой статьи в российских уложениях, не говоря уж об этических тонкостях. Значит, по протоколу юноша должен погибнуть от «отрыва» головы. Но если пользовали его одни, а «разрывали» труп другие — опытный судебный следователь и браться за дело не станет: адвокаты докажут, что убийства не было как такового… Что сказать? Выглядит это театральной постановкой с дешевыми эффектами. Только увертюры Вагнера не хватает…

— Уж поверьте мне, как мужчине, такой подвиг требует исключительных свойств организма, долгого воздержания или нескольких участников! — Лебедев многозначительно подмигнул.

— Зачем же руки-ноги отрывать?

Криминалист только пожал плечами:

— Может, так «чурку» проще засунуть в сундук… Это уж ваше дело… А у меня осталась лишь маленькая деталь…

— Ефе сюрприз?!

— Ну, честное слово, мелочь. — Лебедев выставил указательный палец. — Видите у «чурки»… простите — у трупа два пятнышка там, где была подмышка?

— Похоже на укус…

— Нечто вроде. Но для змеи крупноват… Скорее вампир! — Аполлон Григорьевич хитро подмигнул. — Правда, я, как ученый, отвергаю их существование.

Родион Георгиевич уже собрался весомо ответить, но тут в дверь заглянул вездесущий Амбросимов и сообщил, что телефонируют из третьего Казанского участка. Новость показалась столь любопытной, что Ванзаров стремительно выскочил из бодрящего холодка.

Августа 6 дня, года 1905, часом ранее, +22 °C

Дача по Финляндской железной дороге

— Экая погодка! Чудо как хороша! Только нашего столичного брата, замученного стужами, трогает такая коллизия. Стоит небосводу дать лазури — и кажется, жизнь прекрасна, а Русь — райский уголок! Ну, за погоду! — торжественно провозгласил Николай Карлович Берс и осушил бокал.

В это утро, плавно перетекшее в день, красное вино галлов шло под русские соления, теснившиеся в изобилии на столе. Берс позволил глоток, затем еще один и вскоре не заметил, как бутылка, привезенная из сердца Прованса, удивительно брусничного аромата, опустела наполовину. Что делать, за такую погоду не грех и пострадать!

В дачный сад стремительно вошла молоденькая девушка, поддерживая скромное платье с высоким воротничком. Представляла она тот тип «новых» женщин, что борются за свои права, стремятся к образованию и вообще лезут куда не следует. До суфражистки не дотягивала, но волевое лицо и строгий взгляд из-под тонких бровей, прикрытых ободком круглых очечков, говорил о многом. Барышня плюхнулась в плетеное кресло, отчего ножки провалились в землю на дюйм.

Николай Карлович честно предложил бокал. К тайной его радости, гостья отказалась по причине жары. Зато ухватила щепоть соленой капусты с клюквой, смачно хрустнула и попросила:

— Одолжите мне какой-нибудь новый уголовный роман, только, пожалуйста, не из нынешних.

— Как это?

— То есть такой роман, где бы герой не травил невинных жертв и где бы не было разрубленных трупов. Ну, в манере Дойля, что ли.

— Таких романов нынче нет. Не хочешь ли разве русский?

— А разве есть русские уголовные романы?

Берс протянул книжицу в пол-листа в бумажной обложке:

— Вот занятная история…

Заглавие обещало: «Божественный яд».

— Ну, как можно читать подобную дрянь! — заявило неблагодарное существо, отправив роман в траву.

Николай Карлович погрозил пальцем, самолично спас произведение от муравьев и заботливо отер локтем:

— Поверь, это занятная история. Пора, Антонина, браться за настоящую литературу, хватит мусолить несчастного графа Толстого и Достоевского помешанного. Габорио с Леру — вот настоящая словесность!

Заметим, что книгопродавцам столицы господин Берс был известен как законченный поклонник уголовных приключений. Его появление в лавке встречалось разве что не криками «ура!». Каждый проходимец прилавка знал: Николай Карлович уйдет с порядочной стопкой такой макулатуры, какой и приказчики брезгуют. Главное, чтоб обложка обещала раскрытие тайн необыкновенных преступлений. Не человек, а праздник для торговцев!

Антонина нехотя открыла книгу, не забыв отправить в рот маринованный помидорчик, и стремительно проглядела с десяток страниц. Видимо, девушка обладала полезным даром скорочтения.

Романчик захватил. С каждой главой история представлялась все невероятней. Действие происходит в январе сего года. Некий профессор Серебряков открывает средство, которое позволяет совершать невероятные поступки. Пикантность ситуации в том, что микстура считалась божественным напитком у древних ариев и была посвящена лунному богу Соме. Но открытие стало управлять создателем, а дьявол вновь обманул доктора Фауста.

Заканчивая бутылочку, дядя с удовольствием наблюдал на лице девицы напряженный интерес: страницы так и летали.

Ах, да. Литературным героем, распутавшим злокозненные ловушки, явился коллежский советник, по уверению автора, чиновник особых поручений, некто Ванзаров.

Книга кончилась.

— Кто такой Чижъ? — поинтересовалась Антонина, подхватив соленый груздь.

Ответить Берс не смог. Ранее о таком авторе он не слыхивал, впрочем, как и об издательстве «Арибалл», выпустившем роман.

— Но позвольте, как подобное пропустила цензура?

— Сам удивляюсь, — вздохнул Николай Карлович, разглядывая опустевшую бутыль. — Может, Ванзаров знает…

— Так он — настоящий? — барышня даже вскочила. — Не может быть!

Хоть старина Берс отнекивался, но под напором молодости вынужден был признать: да, в сыскной полиции действительно служит однофамилец героя.

— Потрясающе! — вскрикнуло юное создание. — Сыщик из романа настоящий! Срочно едем, познакомите меня с русским Шерлоком Холмсом!

Мольбы, что это невозможно, и никак по чину не полагается, и вообще он никуда не поедет, пропали в шуме ветвей. Антонина кинулась за извозчиком. А Николай Карлович употребил ложку черной икры, пробормотал: «Будь что будет», перекрестился и влез в ношеный сюртук.

Августа 6 дня, года 1905, первый час, все так же

3-й участок Казанской части 2-го отделения С.-Петербургской столичной полиции, Офицерская улица, 28

Новенькая кожанка, блестя отменной выделкой, прикрывала элегантный жилет и сорочку тончайшего материала — такой еще поискать! Далее — ботинки наимоднейшие английские лайковые, да со штиблетами, от которых глаз не оторвешь. Венчал наряд кожаный шлем с широкими очками для борьбы с ветром. Господин небрежно поигрывал перчатками с крагами ценой в месячное жалование городового.

Что и говорить, участок притих, разглядывая сказочного гостя. А тот возвышался монументом над помощником пристава Галкиным. Вежливо согбенный чиновник казался ниже китайца. Быть может, оттого, что господин источал таинственный аромат — нет, не парфюма, а чего-то неуловимого, что несет в жилах чистая кровь властительных предков. Что поделать, аристократ — не должность, а наследственная болезнь.

Сам же князь Одоленский изящно не замечал, какое он произвел смятение, а мило улыбался. Но предложение сесть, как и дежурный стул, твердо отклонил.

Вбежав в участок, Родион Георгиевич отметил: спортивная фигура, цветущий вид, брильянт в галстуке, одет наимоднейше — водителем мотора, на пальце перстень, держится в манере английского джентльмена, не женат.

— Профу профения, вафа светлость, что заставил ждать… — он изобразил вежливый поклон. — Коллежский советник Ванзаров к вафим услугам.

Князь окинул взглядом чиновника и вдруг протянул ладонь, как равному. У аристократа оказалось рукопожатие тренированного спортсмена. Впрочем, пройти отказался, дело на пару минут, и впредь просил обходиться без условностей, обращения «сэр» достаточно.

— Ваф мотор заставил окрестных жителей бросить все дела… сэр. Он поистине чудо! — изящно ввернул Родион Георгиевич.

Князь скромно заметил, что это первый в России «Де Дион-Бутон», двухместной модели. Он совершает пробные выезды и уже устал от всеобщего любопытства.

— Так вот, милейший Родион Георгиевич… — Надо заметить, что голос князя простуженно хрипел. — У меня случился конфуз, представьте: украли сундук… Кхе-кхе… Мне, право, неловко, но не будете ли столь любезны его найти? Не будь он частью коллекции, поверьте, не стал бы беспокоить подобными пустяками.

И рта не успел раскрыть Ванзаров, как Одоленский подробно описал пропажу.

— Воры проникли прямо в дом… сэр? — наконец, вставил коллежский советник.

— В том-то и дело… кхе-кхе… Такая глупость, даже смешно, унесли прямо от подъезда, представьте, какова прыть!

— Простите, отказываюсь понимать… сэр.

— Да, дело в том… кхе-кхе… Я собрался везти сундук на чистку в мебельную мастерскую, приказал вынести на порог, а когда вышел — сундука уже не было.

— Хотели доставить на моторе?

— Нет, мотор получил только сегодня. Пользовался выездом.

— А где же был кучер, сэр?

— Отлучился в конюшню, растяпа, так невовремя…

— Хорофенько его спросили, сэр?

— Со всей строгостью.

— Могу ли знать, в котором часу произофла кража?

— Кажется, около трех… кхе-кхе.

— Так это было вчера?

— Конечно!

— Сэр, отчего ждали целые сутки?

— Полагал, воры вернут украденное…

На удивленно поднятые усы чиновника полиции князь разъяснил:

— Мой сундук невозможно продать старьевщику. Его вообще невозможно продать в Петербурге, ни одна антикварная лавка не возьмет, понимаете?

К старинным вещам вообще, а к кухарке жены особенно, Родион Георгиевич относился без всякой теплоты. А уж тем более — без любопытства. Заявление князя требовало немедленных пояснений.

— Эта вещь единственная в своем роде, во всяком случае в России. Дело в том, что это не совсем сундук… — Одоленский замялся.

— Тогда что же?

— Реликварий, или ковчежец: в таких хранились святые артефакты. Например, кусок креста, на котором был распят Спаситель. Ну, и тому подобное. Мой экземпляр датируется XIII веком, Франция, и по легенде в нем хранились мощи святого Франциска, того, что с птицами и зверями разговаривал. Все, кто имеет интерес к подобным предметам, прекрасно знают, кому принадлежит ковчежец.

Как мило! Выходит, не приди князь сам, первый же антиквар, вызванный для экспертизы, указал бы владельца.

Ванзаров нахмурился и сообщил исключительно официальным тоном:

— Думаю, мы сможем помочь, сэр.

— Очень надеюсь. — Одоленский звонко шлепнул перчатками по ляжке. — Если потребуются средства, располагайте мной… кхе-кхе… А когда возможен результат?

— Немедленно.

Действительно, поклажу внесли тотчас и поставили к роскошным ботинкам визитера. Было предложено осмотреть, но князь, победив растерянность, признал пропажу.

— Восхищен вашей сноровкой! — искренно проговорил он. — А еще говорят, в нашей полиции хороших специалистов нет. Вот же истинный талант! Чем вас отблагодарить?

Истинный талант еще и галантно поклонился:

— Только одним, князь. Могу ли знать, для чего похитили ковчежец?

Одоленский мимолетно удивился:

— А разве не задержали злоумышленников? Мне кажется, это очень глупые люди… Что ж, раз сундук найден, прикажите поставить в мой экипаж… То есть мотор… Кхе-кхе… Еще не привык к новинке.

Пришлось сплести историю про необходимость оформить дело, дескать, чиновник всей душой хотел бы услужить его светлости, но теперь такие строгости, и вообще он лично привезет находку. Одоленский сделал вид, что поверил, и мило попрощался. А коллежский советник резво разгладил бархатные усы, что означало и высшую степень любопытства, и нервозность, и даже решимость действовать. Судя по обстоятельствам.

Поднявшись в Управление сыска, он вызвал Джуранского, томившегося без дела, и дал срочные поручения: с утра установить за особняком Одоленского филерское наблюдение, постоянно. Это во-первых. А еще проверить списки пропавших за последние три дня людей: нет ли подходящих под возраст и описание «чурки», тьфу, то есть обнаруженного тела.

Ротмистр не успел покинуть кабинет, а в дверь заглянул Мищук:

— Там извозчик просится. Пускать?

Ванзаров освободил Пряникова от охраны с винтовкой, за что был им доставлен на Офицерскую вихрем. Видимо, осмелевший мужик примется теперь канючить деньгу. Ладно, может еще что вспомнит.

Никифор вошел бочком, поглядывая назад.

— Тебе чего? — строго спросил Родион Георгиевич.

— Так… эта… вон… да, значица… он эта…

— Кто?

— Барин.

— Какой барин, любезный?

— Самый тот, мля, так, то… важный… лошади, ох, мля, его… а синю сжадил…

— Это, который сундук вез?!

— Ага, он, мля.

— Не обознался?

— Не… эта… отпусти, вашродь… лошадь, мля… не поена…

Родион Георгиевич резво подлетел к двери, развернул Никифора и толчком выставил прочь.

Августа 6 дня, года 1905, получасом ранее, припекает изрядно

Рядом с Финским пригородным вокзалом

Столица жужжала развороченным ульем. Тут и там собирались стайки граждан, озабоченных судьбой отечества вообще, и желанием размять глотку особенно. Кружки рождались около каждого несчастного, имевшего неосторожность купить свежую газету, а тем более развернувшего ее прилюдно. Откуда ни возьмись слетались эксперты, знавшие Высочайший указ назубок и требовавшие дискуссии.

Признаться, исторический момент общество приняло с обидным для властей небрежением. Вместо выражений восторга и всяческих похвал мудрому правлению слышались крики «позор», «обман» и — даже страшно представить: «конституция» и «парламент»! Ну, что будешь делать, все мало российскому обывателю: дали ему палец, так норовит всю руку оттяпать. Полиции приказано было бдеть, но без рукоприкладства.

Старший городовой Иван Трифонов как раз заступил на дневной пост, обходя вверенную привокзальную площадь с твердым намерением не допустить беспорядков, каковых пока не наблюдалось вовсе. Кипение политической жизни в заневском уголке Петербурга было наитишайшим. Одни господа отправлялись на дачи, другие — приезжали дневными поездами. Забытые коробки и помятые свертки — вот главные заботы местной публики.

Трифонов сделал неторопливый кружок, прогнал с глаз долой попрошайку, помог пожилой даме погрузить баул на извозчика, указал, как пройти на Новгородскую, и даже погрозил фабричному, сумевшему в такую жару набраться по самое горлышко.

— Здравия желаем, Иван Тимофеевич, — раздался голос откуда-то сверху, словно с небес.

Трифонов поднял ладонь козырьком и разглядел на козлах силуэт знакомого извозчика в нимбе солнечного света:

— Здорово, Растягаев, тебе чего?

— Прощения, значит, просим, не видали сегодня Никишку Пряникова?

Городовой значительно, где-то даже грозно, крякнул и спросил строго:

— Тебе зачем?

— Так он, подлец, целковый у меня занял, уж неделю не отдает. Так не видали?

— В участке он, так-то вот — сообщил Трифонов со значением.

Извозчик Растягаев аж ахнул:

— Да за что же? Никишка и мухи не обидит!

— За то, что клад нашел, — и городовой весомо усмехнулся.

Возница тут же насторожился:

— Какой клад?

— А такой, что ему господин пассажир в сундуке оставил.

— Вашьбродь, а сундук случаем не весь резной, мореного дуба, и уголки медью обшиты? — тревожно спросил Растягаев.

— Положим, что так. Ну, а ты, Герасим, откуда знаешь, а?

— А что, велик клад?

— Да уж так велик, что не унести, — пошутил Трифонов.

— О, какая досада! — вскричал извозчик, нецензурно, ошпарил лошадь кнутом и рванул прочь со всех колес. Городового окатило пылью и прочихался он до самых печенок.

Августа 6 дня, года 1905, ближе к половине второго, даже жарче

На углу Офицерской улицы и Львиного переулка

До печенок ведь проберет ротмистр, требуя дежурную пролетку. Станет бегать в поисках штатного кучера, примется лично выводить лошадь из конюшен, донимая конюхов указаниями, и вот не пройдет четверти часа, как взмыленный Джуранский, исчерпав командный запал, доставит коляску. Можно было заняться бумагами в кабинете, но Родион Георгиевич выскочил из управления. Впереди, подгоняемый тычками, плелся Пряников, лопоча неизъяснимую белиберду.

Улица обдала пеклом, тело молило о снисхождении и капле прохлады, но хозяин его упрямо балансировал каблуками на краю приступка, нетерпеливо поглядывая на угол, откуда ожидалось чудесное явление транспорта.

Позади кто-то вежливо кашлянул. Ванзаров обернулся.

Ему поклонился невысокий господин в пристойно недорогом костюме, с начинающейся залысиной, несколько островатым носом, глубоко посаженными глазами и того неопределимого возраста, какой у мужчины начинается лет в тридцать, а заканчивается с внуками. Господин казался смутно знаком. Видимо, обладал счастливой внешностью, на какую сколь ни смотри — все равно не запомнишь.

Рядом держалась строгая барышня в круглых очечках. Скромная прическа, изящная шляпка. Красавицей не назвать, но далеко не дурнушка. Несколько тяжеловатый овал лица, но глаза живые, умные. Видать, девица бойкая и начитанная. Хотя фигурка могла бы быть и получше.

Незнакомец отступил на полшага и неуверенным тоном спросил:

— Прошу прощения, Родион Георгиевич?

Ну, конечно! Раз или два они мельком виделись в Министерстве внутренних дел. Кажется, служит в Департаменте полиции чиновником канцелярии. А вот фамилию припомнить решительно невозможно.

— Берс, Николай Карлович, коллежский асессор! — подсказал прохожий и сразу представил спутницу родной племянницей.

Вежливость требовала спросить: чем коллежский советник, страдающий от пота, может быть полезен.

— Мне, право, неловко, видите ли, дело в том… — витиевато начал Николай Карлович. Но политес был прерван без всякого почтения.

— Так вы Ванзаров? — резво встряла Антонина.

Родион Георгиевич кивнул.

— Тот самый?!

Родион Георгиевич не знал иных.

— Ну, из книжки! Это же вы?

Пришлось уточнить:

— В чем дело, Антонина Ильинична?

— Ведь это с вас списан литературный Ванзаров в «Божественном яде»?! А это, правда, что сома обладает такой силой? А правда, что…

— Откуда знаете про сому? — оборвал восторги материалист Ванзаров.

— Так в «Божественном яде» все описано! И про сому, и то, как вы расследовали дело, и о профессоре Серебрякове, и о Валевской, и о Лебедеве с Курочкиным и Джуранским!

Берс робко следил за выражением лица вышестоящего чиновника. Но тот лишь попросил рассказать подробнее, откуда такие поразительные сведения. Источник знаний явился из дамской сумочки помятой книжонкой в бумажном переплете, какими торгуют на лотках по 30 копеек. Тут же последовало признание, что роман предоставил дядя.

— Могу ли знать, как он попал к вам? — сохранил дружелюбие Родион Георгиевич.

Берс застенчиво потупил глаза:

— Принес из департамента…

— Кто подрабатывает книжной торговлей, неужто сам директор Гарин?

— На столе моем довольно часто лежат новые романы, ну, по пути забежишь в лавку, бывает… Так вот, третьего дня принес домой стопку, а в ней обнаружил том, который не покупал, помню наверняка.

Забавная история. Однако романтические восторги пришлось пресечь на корню, заверив, что помощник начальника сыскной полиции не имеет никакого отношения к выдуманному Ванзарову, и все это лишь случайное совпадение. Художественный вымысел. Не более.

— Позволите просить об одолжении? — осведомился прототип литературного сыщика.

— Для вас — что угодно! — излишне горячо заявила Антонина Ильинична.

— Подарите мне романчик.

— С удовольствием! — Она протянула, но сразу отдернула руку. — Только с одним условием.

— Это каким же?

— Разрешите присутствовать при вашем расследовании. Вы сейчас какое преступление будете раскрывать? Можно, я буду вашей ассистенткой?

— Антонина… — растерянно произнес Николай Карлович.

Но Ванзаров одобрительно кивнул:

— Что ж, сударыня, желаете стать сыфиком? Прекрасно! Завтра жду в девять утра в морге Выборгского участка.

— З-зачем? — выдавила Антонина.

— Будем осматривать свежий труп. Интересное дело, головы нет, тело разрублено на куски.

Книжка немедленно легла в руку Ванзарова и отправилась в карман к утренней записке.

Очень кстати из-за угла выпорхнула дребезжащая пролетка с полицейским на козлах и Джуранским на подножке. Ротмистр был мрачен и собран. Как перед боем. Не слушая извинений и расшаркиваний, Родион Георгиевич решительно затолкал Никифора, бормотавшего околесицу, и приказал трогать.

Августа 6 дня, года 1905, после полудня, очень жарко

1-й Выборгский участок 4-го отделения С.-Петербургской столичной полиции, Тихвинская улица, 12

Заехать извозчику по уху — вот что хотел сгоряча усочинить подполковник Шелкинг. Затем, взяв себя в руки, он склонился к заточению в «сибирку», но гуманизм все-таки победил. Пристав изволил дослушать разгоряченного Растягаева.

Мужик нес несусветную ахинею: требовал разделить какой-то клад по-христиански или хоть выдать сто рублей ассигнациями, а коли и это невозможно, то пусть подлец Пряников вернет долг, раз честным людям на этом свете такая невезуха.

Только тут до Ксаверия Игнатьевича стало доходить, что извозчик вовсе не пьян и не свихнулся, а, видимо, откуда-то узнал про утренний сундук. Пристав немедленно предложил стакан воды и быстро выяснил причину осведомленности.

Но тут возникла другая путаница. Растягаев уверял, что действительно раным-рано вез этот злосчастный ящик. Герасим запомнил необычную поклажу и верно описал ее. А вот что касается пассажира… тут выходила какая-то странность.

Только в одном можно было не сомневаться: Растягаев возил сундук до Пряникова. И даже до того места, где пассажира подобрал Никифор. И время сходилось. Но одна маленькая закавыка все равно никуда не делась. А стояла твердым вопросительным знаком. Пристав быстро понял: сломить ее силенок не хватит. Прикинул, что да как, и намекнул: дескать, Растягаев может рассчитывать на часть клада, если поспеет вовремя. Окрыленный Герасим помчался с родимой Выборгской стороны в самый центр столицы.

Августа 6 дня, года 1905, около двух часов, жарче

Особняк князя Одоленского в Коломенской части С.-Петербурга

Хоть и не в центре столицы располагался дом, но поражал тонким умением не выпячивать богатство. Старые деньги, доставшиеся от прапрадедов, воспитывают нужный вкус. Следят, чтобы золота на новых обоях и мебели было в меру и даже чуть меньше. При этом современный стиль должен быть заметен, но не слишком, как бы с иронией над самим собой. Чтобы ни один придирчивый критик не смог упрекнуть хозяина в нежелании следовать моде, но при этом не укорил излишним поклонением ей. Золотая середина была выдержана исключительно, в каждой завитушке. Подобный подход Родион Георгиевич уважал.

Изысканный интерьер не поразил Джуранского, потому что ротмистр был оставлен внизу — беречь Никифора до поры, а заодно и аккуратно расспросить прислугу.

Проведя Ванзарова по мраморной лестнице на второй этаж, слуга отворил дверь и сдержанно поклонился, как истинный джентльмен.

С первого взгляда кабинет ослепил невообразимым сборищем вещей и вещиц. Не всякая антикварная лавка могла тягаться с таким разнообразием фигурок, статуэток, вазочек, тарелок, безделушек и вовсе необъяснимой ерунды. Безумная жадность коллекционера, понукаемая неограниченными возможностями, превратила комнату аристократа в чулан старьевщика. Среди пестрого разнообразия особо выделялась коллекция музыкальных инструментов. По стенам в намеренном беспорядке развесился целый оркестр флейт, рожков, труб, забавных барабанов, и даже виолончель. Несколько струнных, считая потертую скрипку, хранились под стеклом особого шкафчика. Вещи несли пыль веков, как старая кокотка пудру.

Одоленский поднялся в дружелюбном расположении духа:

— Как мило, э-э-э… Родион Германович, что привезли ковчежец сами и так быстро! Право, не стоило так утруждаться.

Павел Александрович был бодр, но голос его по-прежнему хрипел болезненно.

Ответ прозвучал в духе светских комплиментов, которым и грубые полицейские не чужды, засим последовала просьба уделить несколько минут.

Князь предложил садиться в кресла.

— Играете на всех этих инструментах… сэр? — благоговея, как мог, спросил Ванзаров, но подлый скрип кожаной обивки испортил светскость.

— Даже не смею прикасаться. Это ведь коллекция скромная. Хотя некоторые считают ее лучшей в столице… Вот обратите внимание: Гварнери… — указал князь на скрипку с поблекшим лаком.

Да, есть же счастливцы, способные оценить по достоинству старую рухлядь. Ванзаров довесил нужный комплемент, а потом непринужденно спросил:

— Могу ли знать, что делали сегодня утром?

Одоленский дернул кончиком брови:

— Сказали… утром?

— Именно так, часиков с фести до восьми, сэр.

— Какое это имеет отношение к вчерашней краже?

— Возможно, самое прямое.

— Извольте… — Князь излучал спокойствие, кажется, вполне естественное. — В восемь утра я завтракаю. Потом манеж, до десяти часов.

— А до восьми… сэр?

— Любезный Родион Гаврилович, не кажется ли вам, что вопрос неуместен? — В голосе князя появилась напряженная нотка.

— И все же?

— Так и быть, открою эту тайну… Готовы? Итак, признаюсь… я спал.

Одоленский улыбнулся, Родион Георгиевич ответил тем же.

— А вафа супруга…

— Штат прислуги прекрасно справляется по дому…

Дверь резво приоткрылась, шагнул какой-то господин, но, заметив постороннего, юркнул обратно. Лицо обнаружилось мельком, но приметная деталь была ухвачена. К тому же, в руках стремительного гостя хранилась объемная папка.

Князь решительно поднялся, показывая, что аудиенция закончена:

— Если вас интересует, кто видел меня утром, ответ прост: весь дом. Хотя, право, не понимаю, зачем это. Прошу простить, важные дела…

Обрушив все запас извинений, Ванзаров вытянул из князя, уже откровенно раздраженного, позволение подняться еще одному гостю. Не более чем на миг.

А вот Никифор в пекло не спешил. Упирающегося извозчика Джуранский втянул за локоть, как упрямую лошадь в стойло.

Родион Георгиевич принял свидетеля и спросил:

— Вафа светлость, приходилось вам видеть этого человека?

Князь осмотрел Пряникова и так и эдак:

— Не имею привычки запоминать извозчиков. К тому же беру их редко, у меня свой выезд. Этого вижу впервые.

Ванзаров обратился к Никифору:

— Знаком ли тебе этот господин? Отвечай, не бойся.

— Это он вез сундук, — без запинки произнес Пряников и добавил: — Эта… то исть… синю бы… мля… три рубчика… ага… лошадь упрела…

Ванзаров быстро задвинул говоруна:

— Этот человек дал показания, что сегодня утром, около половины восьмого, вы взяли его, чтобы отвезти ковчежец от Арсенальной улицы до Финского вокзала. Потом спрыгнули на ходу и исчезли. Показания были сняты приставом Выборгского участка. Желаете сообфить, что хранилось в ковчежце?

Одоленский вдруг рассмеялся и, подойдя к Родиону Георгиевичу, дружелюбно взял его за локоть:

— Признайтесь, это шутка?

Теперь уже Ванзаров придержал князя и тихо сообщил:

— В ковчежце перевозилось тело несчастной жертвы. Извозчик вас опознал. Могу ли ожидать чистосердечное признание?

— Это полнейший бред, — так же тихо ответил Павел Александрович.

— Отчего же?

— Оттого, господин… кхе-кхе… Базаров, что вы ошибаетесь.

— Неужели?

— Повторяю: десять человек в этом доме под присягой подтвердят: я вернулся сегодня ночью около часу, лег спать, никуда не выходил и встал ровно в восемь. Выехал из дома без четверти девять, а с половины десятого занимался в манеже на моей лошади по кличке Кролик.

— Почему так точно помните время?

— Элементарно, Базаров, это мой ежедневный график. Я не женат и люблю порядок.

Можно было поклясться чем угодно: аристократ не врет. Родион Георгиевич заметил, что Джуранский готовится производить арест, медленно ведя руку к скрытой кобуре. Пришлось сдержать пыл помощника грозным движением усов, а князю улыбнуться самым приятным образом:

— Вынужден официально заявить: вам воспрефено покидать столицу вплоть до разъяснения всех обстоятельств дела. Надеюсь, обойдемся без сюрпризов, сэр…

Августа 6 дня, года 1905, ранее трех, все так же

3-й участок Казанской части 2-го отделения С.-Петербургской столичной полиции, Офицерская улица, 28

Сюрприз ожидал в дежурной части. Торчала нестриженая бороденка, лохматилась русая шевелюра, и сверкал хитрый вологодский глаз. Таких мужичков обожают восторженные барышни, величая их «солью земли Русской». И не знают, что стоит отвернуться, как «соль» ножичком пырнет… Эту породу Родион Георгиевич изучил досконально.

Молодцом держался Герасим Растягаев, твердо стоял на своем: «Пусть Никишка кладом делится или хоть вернет два рубля за мороку».

Теоретически такие подарки судьбы возможны. Не все же рыть носом землю, иногда случается легкий розыск. Но уж больно лихо вышло: сам собой, без всяких усилий, появляется не просто свидетель, а прямо-таки золото. Правда, сомнительной пробы.

— Постой, братец, не пойму я тебя что-то, расскажи-ка ефе разок: куда ездил? — Народный стиль у Ванзарова выходил чисто. Это подтверждали многие арестованные мазурики.

— Значица, так… — Растягаев солидно прочистил горло. — Принял сундук с пассажиркой у Финского вокзала где-то до семи. Сначала поехали на Малую Конюшенную, постояли и отправились к углу Арсенальной и Полюстровской набережной. Там и высадил. Я чего сундук-то приметил, уж больно тяжел и чудного вида. Да и поездка веселая, туды-сюды. Правда, заплатила хорошо, не обидела.

— Кто, говорифь, заплатил? — сыграл удивление Родион Георгиевич.

— Да барыня, пассажирка то есть.

— Ты ж говорил, барина вез?

— Да что вы, господин хороший! Как есть барыня была… Я извиняюсь, а как насчет клада будет?

Ванзаров кивнул на ковчежец, который так и стоял в участке на прежнем месте:

— Сундук точно тот?

— Знамо дело! Приметный, хоть вещь бестолковая. А клад, значит, Никишке достанется?

Что же получается? Или извозчики путают, или один из них врет. Оставалось провести очную ставку.

Последовал приказ дежурному незамедлительно доставить субъекта, с которого ротмистр снимал протокол.

Никифор под конвоем Джуранского сник и даже бубнить перестал. Какие удары приготовила судьба на его голову, и думать боялся. А про себя зарекся: чтобы еще раз добровольно лезть в помощники полиции — да никогда в жизни, мля.

Ванзаров пододвинул ему шаткий стул. Примостившись на краешке, Пряников изготовился к худшему. В этом убеждала довольная рожа Герасима: вот ведь злопамятный гад, из-за рубля удавится.

— Расскажи, любезный, с какой барыней сундук вез? — без всякой строгости спросил Родион Георгиевич. Но послышался Никифору окончательный приговор: все, решили его извести, как есть, жаль, лошадь пропадет, мля.

— Что молчифь?

— Эта… мля… чего… сами-то… знаете…

— А ты Герасиму расскажи.

— Бабы… нет… да… от… господин… мля… видели… И сундук его.

— Как он выглядел?

— Да уж так, ого… от…

— Что скажефь? — обратился Ванзаров к Герасиму.

— А то и скажу: барыню вез. Врать не обучен. Не то что иные…

Тут между извозчиками вспыхнул профессиональный диспут «О честности и о том, кто у кого деньги-сбрую одалживает, а возвернуть забывает». Спор славян между собою дошел до того, что Герасим разгорячено вскочил, а Никифор сжал кулаки. Но тут не к месту встрял Джуранский с окриком, и боевой дух враз покинул соперников. Продолжать очную ставку стало бесполезно. А ротмистр был наказан уж тем, что ему предстояло разбираться в речах Пряникова и писать с них протокол.

Без спарринг-партнера Растягаев сник. Но лукавый прищур надежно скрывал его душонку.

Остается простой вывод: их было двое. Растягаев высадил пассажирку примерно в половине восьмого, а Пряников подхватил уже господина в этот же час. Дама привезла сундук от Финского вокзала через Малую Конюшенную к углу Арсенальной, а второй номер — обратно, к вокзалу. Но зачем возить «чурку» по кругу, предавать по эстафете, а потом бросать у извозчика? Где тут логика? Так следы не заметают.

— Во что была одета барыня?

— Платье черное, кружевное, шляпка такая же, перчатки до локтей.

— Это в такую-то жару?

— Как есть все черное, может, траур у ней…

— В который дом на Малой Конюфенной приезжали?

— Что на переулок смотрит.

Родион Георгиевич и глазом не моргнул, а только попросил:

— Опифи-ка мне, братец, барыню. Помнифь приметы?..

Тут же без колебаний, четко и ясно Герасим составил словесный портрет. Что любопытно: уже второй извозчик за день демонстрировал чудеса наблюдательности. Зной, что ли, так действует?

— Случаем, не знаефь, куда заходила в доме? — равнодушно спросил Ванзаров.

— Третий этаж, квартира слева.

— Зачем тебе сказала?

— Донести попросила сверток бумазейный. Не очень чтоб тяжелый.

— Квартиру отпирала?

— Не могу знать. Я назад пошел, только на козлы сел — она и возвернулась. И сверток несет… Прощения просим, с кладом-то как будет?

Как быть с кладом — вопрос не главный. Куда сложнее ответить на другой: со слов извозчика выходило, что подъезжал он не куда-нибудь, а к дому Ванзарова. И пассажирка поднималась прямиком в его квартиру. И была она, по описанию, не кем иным, как супругой коллежского советника Софьей Петровной.

От имени сыскной полиции за проявленное усердие мужик был награжден «красненькой» и немедленно выпровожен из участка. Коллежский советник очень надеялся: Герасим дня на три запьет.

Августа 6 дня, года 1905, в то же время, неимоверно жарко

«Café de Paris» в Пассаже, что на Невском проспекте

Напитки колониальные и не очень гремели на всю столицу. Утомленные служащие окрестных банков считали непременным долгом забежать на чашечку ароматного кофе, а изысканные дамы назначали время для болтовни за чаем. Тут царила атмосфера парижской кофейни. Милые порядки придавали заведению европейский флер. Здесь позволялось заказать чашечку крепчайше заваренного венского и провести безмятежно часок-другой с газетой, лениво поглядывая на толпы веселого проспекта.

Неудивительно, что в обеденный час свободных мест не осталось.

Среди толчеи два чисто одетых господина, расположившихся за соседними столиками, не привлекли к себе внимания. Перед одним дымился шоколад, у другого — кофе с кувшинчиком сливок. Один сел лицом к окну, другой — к буфету. Оба, как нарочно, развернули свежие выпуски «Нового времени» и «Петербургского листка». Но как-то само собой получалось, что, глядя в строчки, могли говорить. Незаметно для посторонних.

— Все ли готово? — тихо спросил любитель шоколада.

— Можете не беспокоиться, — ответил в тон поклонник слабого кофе. — Весточка нашла адресата.

— Какова реакция?

— Исключительно ожидаемая.

— Есть хотя бы один шанс на провал?

— Исключено. Он ненавидит меня и считает полным идиотом. Не упустит случая поставить подножку.

— Плану поверил?

— Во всяком случае, согласился. У меня три дня разыскать злоумышленника.

— Уж постарайтесь.

— Приложу все усилия. А то не сносить головы.

Господин с шоколадом улыбнулся срочным депешам о переговорах в Портсмуте. А господин с кофе лишь перелистнул страницу.

— Одно только тревожит… — продолжил он.

— Что же?

— Случайность, которую невозможно предотвратить.

— Что именно? Расписание составлено, поменять его невозможно.

— Ключевая фигура. Уж больно умен и пронырлив. Как бы не залез глубоко.

— Каким образом?

— Не знаю. Фактор непредсказуемости.

— Случайности возможны.

— Только не сейчас. Постарайтесь держать ситуацию под полным контролем.

— Это несложно.

— Что ж, будем верить в силу нашего разума.

— Такое божество меня устраивает… Вам пора.

— Да, время пошло. В эти дни встречаемся только по особому поводу. Экстренную связь знаете.

— Конечно. Передайте нижайший поклон нашему другу.

— Непременно.

Господин одним глотком опустошил кофейную чашку, свернул газету, бросил мелочь, не считая, и вышел. А полковник Ягужинский наконец смог вплотную заняться любимым шоколадом. Начальник дворцовой стражи даже позволил себе легкий вздох облегчения. Только к чему относился вздох — к шоколаду или к окончанию встречи — осталось тайной.

Августа 6 дня, года 1905, чуть позже, жарит безбожно

У дома на Малой Конюшенной улице

Таинство обеденного часа для того и установлено начальством, чтобы чиновники всех Департаментов могли набраться сил для служения отечеству. Преступно отдавать священные минуты чему-либо, кроме наполнения желудка и освежения горла, особенно в такой денек.

Лишь один коллежский советник откровенно манкировал установления, которые и полиции касались. Извиняло лишь то, что ему срочно требовалось уединение среди незнакомой толпы. Идя по теневой стороне Казанской улицы к дому, он решительно не замечал ничего.

Итак, имеем: тело неизвестного юноши, жестоким образом разделанное в «чурку». Известно, что ковчежец, в котором его везли, принадлежит Одоленскому. В историю с кражей раритета верится с трудом. Несомненно, князь имеет к преступлению касательство. Какое именно — пока не ясно. Пряников опознал пассажира, но прислуга дает верное алиби. Известна причина смерти юноши: обильное излияние спермы в горло.

Далее — только вопросы. А именно: кто стал «чуркой», принимал ли Одоленский участие в «удушении», где произошел акт, кто лишил юношу конечностей, а также — где они находятся? И самое главное: зачем такое «живописное» убийство?

А что делать с невероятным участием Софьи Петровны?

Можно представить, как обожаемая супруга в черном платье вывозит сундук с места преступления на вокзал, потом едет к дому, потом возвращается на Арсенальную и оставляет поклажу. Что получается? Чтобы это провернуть, ей пришлось бы уехать с дачи поездом в шесть ноль пять… Вполне возможно! Сам господин Ванзаров позавтракал, как обычно, в глубоком одиночестве в восемь утра и, не решаясь будить любимую супругу, тихо удалился: на даче у них разные спальни. А вот была ли она дома? Пока неизвестно.

Пряников вспомнил, что у пассажира действительно был сверток. По виду не сказать, чтобы тяжелый, с такими бабы ходят. Вроде из старого сукна. С ним господин и исчез. Выходит, Софья Петровна встретила субъекта и передала ему не только ковчежец, но и сверток?

Возможны два объяснения: или она не знала, что везет, выполняя дружескую просьбу, или… Одно точно: из числа участников «удушения» ее можно исключить смело.

Допустим невероятное: это она возила ковчежец. Но зачем было в дом заезжать? В чем тут логика? Не конечности же она там оставила? Наверняка все это — случайное совпадение. Это скоро выяснится…

А подметное письмецо? Ведь все просто складывается: она помогает любовнику скрыть следы преступления. Никакой театральности. Князь Одоленский подходит на роль молодого жуира, который наслаждается женщиной бальзаковского возраста.

Да и можно ли считать, что убийство произошло за городом? Не обязательно. Тело могли привезти на Финский откуда угодно, хоть с соседней улицы. Но проверить все вокзалы надо непременно.

Доверять ли словам хитрого извозчика Растягаева? Тоже все неопределенно.

Что остается? Испросить в понедельник у прокурора разрешение на обыск в особняке князя.

Тут Родион Георгиевич обнаружил себя у ворот собственного дома.

Опершись о решетку, в приятной лености коротал денек Феоктист Епифанов. Дворник обнимал черенок метлы как родное дитя. Завидев важного жильца, степенно поклонился, но шапку ломать не стал:

— Доброго здоровьичка, Родион Георгиевич, что-то на даче зажились, почитай с прошлого воскресенья дома не были-с.

— Славно там… К тому же люблю я жару, в обфем… — добавил Ванзаров, промокая лоб платком. — Как в доме, порядок?

— Как иначе-с! — Епифанов деловито шаркнул метлой.

— Постой, Феоктист, как же, говорифь, не были? А сегодня Софья Петровна заезжала?

Дворник улыбнулся:

— Я и то говорю-с: «Что это вы, Софья Петровна, в такую рань?» А они-с прошли молча, извозчика не отпустили-с.

— А когда уехала?

— Извинения просим, не видал-с…

— Это она платья девочек привозила, — пробормотал коллежский советник.

Изобразив для Епифана приступ забывчивости, резко повернул от ворот и крикнул извозчика.

Жара, однако, усиливалась. Перед глазами так и плыла картина: супруга в черном, в руках котомка, а рядом ковчежец.

Августа 6 дня, года 1905, около четырех часов, пекло

Управление сыскной полиции С.-Петербурга, Офицерская улица, 28

Сундучок терпел муки монашки, попавшей в лапы кровожадного и любопытного индейца. Аполлон Григорьевич с полчаса пробовал так и эдак: нажимал резные завитушки, тер уголки и даже попытался отколупнуть резную фигурку. Голова святого с хрустом отвалилась, и подвижник веры обратился в безголовое чудище.

Погрозив деревянному ящику: «Ах вот ты как!», Лебедев скинул пиджак, закатал рукава, вынул из походного саквояжа молоток для трепанации черепа и принялся простукивать каждую выпуклость. При ударах ящик издавал жалобный стон, но секретов не выдавал.

Терпению пришел конец, и криминалист изготовился расколотить произведение деревянного зодчества на мелкие кусочки.

— Что, коллега, дровифки рубите? — участливо поинтересовался Родион Георгиевич, быстро входя в кабинет.

На счастье сундука, рука с молотком, занесенным для последнего удара, опустилась.

— Вот зараза, не сдается! — Лебедев мстительно тюкнул сундук в бок.

— Что он вам сделал?

— Всегда мечтал раскрыть в старинной вещи тайник. Ведь чую, есть в нем секрет! — И Аполлон Григорьевич исподтишка обидел вещь.

— С чего вдруг?

— Ну, как же, сундуку лет двести-триста, английской работы, наверное, я, по правде, не разбираюсь. Значит, секрет должен быть наверняка!

Кто бы мог подумать, что в матером светиле криминалистической науки живет мальчишка, мечтающий о пиратских кладах? По секрету от всех он перечитывал «Остров сокровищ» хотя бы раз в год.

Последнего романтика пришлось жестоко разочаровать.

Узнав, что это не сундук вовсе, а ковчежец, и вообще вещь уникальная, а владелец его фигура влиятельная и не потерпит экспериментов, Аполлон Григорьевич сник. Оружие возмездия спряталось в саквояж.

Почти машинально Ванзаров приподнял крышку и заглянул. Внутри сияли гладко отполированные доски. От дерева пахло букетом старой пыли, лака и засохшей крови. Без всякой цели Родион Георгиевич поводил крышкой вверх-вниз, слушая скрип петель, и закрыл ее с хлопком.

Где-то внутри щелкнула пружинка. От боковой панели плавно опустилась дощечка, как крепостной мостик, обнаружив крохотную нишу с чем-то белесым внутри.

— Что я говорил?! — закричал Лебедев. — Ай да Ванзаров, ай да умница! Удивил так удивил! Просто гений какой-то, да!

Криминалист извлек находку с горящими глазами и… немедленно угодил под ледяной душ разочарования. Ах, если бы он не знал так хорошо сорта бумаги!.. Одного взгляда было достаточно, чтобы определить: это не пергамент, не манускрипт и не папирус, а самая заурядная писчая бумажка, почти новая.

Аполлон Григорьевич надулся совершенно по-детски, и не глядя пихнул скучную находку Ванзарову.

Листок оказался запиской, напечатанной на машинке совсем недавно, так что буквы не успели поблекнуть:

П.А.О. содал Менелай

B.Ф.М. содал Ахилл

C.П.В. содал Пенелопа

К.В.М. содал Аякс

В.В.П. содал Парис

Н.Н.М. содал Диомед

М.О.Н. содал Агамемнон.

Внизу чернилами было приписано: «Primus sanguinis».

Лебедев заглянул через плечо:

— Содалы? Что-то древнегреческое?

— Почти. Древнеримское. Тайное обфество друзей, на которых всегда можно рассчитывать. То есть единомыфленников. Хотя все имена из Троянского цикла.

— Фраза латинская, как понимаю, означает «Первая кровь»? — И Аполлон Григорьевич скривился: мечтал открыть остров сокровищ, а тут скучная схоластика.

А вот настроение Родиона Георгиевича проделало резвый кульбит: нешуточную тревогу подняли знакомые инициалы. Тем не менее виду он не показал, уселся к столу и довольно равнодушно спросил:

— Чем ефе порадуете с «чуркой»?

— Особенно нечем… — Опечаленный Лебедев вытянул сигарку, покрутил и убрал. — Часа за два до смерти юноша хорошо поел, вина выпил бокала два. Снотворного или лекарств не принимал. Следов обычных ядов не нашел. В воду не падал, угарным газом не дышал. Колотых, резаных ран нет, как и пулевых отверстий. Могу заверить, что смерть наступила от известной вам причины. Также я установил, что за пятнышки у него в области подмышки.

— Все-таки укусы вампира?

— Зря веселитесь… Следы прижиганий электрическим током.

— Его пытали?

— Всего лишь результат новомодного лечения электричеством, магнитными волнами, светом и прочей дребеденью, да.

— Юнофа был пациентом клиники?

— Частнопрактикующего врача. Официальная медицина на счет этих методов имеет большие сомнения.

Среди двух тысяч двухсот семидесяти двух врачей Петербурга частные клинки имеют десятка три эскулапов, не больше. А уж током лечат и вовсе единицы.

— Я распорядился оставить тело в Выборгском, — добавил Лебедев печально.

— Что молчите про отрыв конечностей?

— Это не отрыв.

— А что же?

— Самые обычные следы взрывного действия.

Родион Георгиевич прямо-таки удержал себя за вожжи, чтобы не подскочить или не стукнуть кулаком в гневе, а лишь сдержанно спросил:

— Могу ли знать, коллега: что обычного в отрывании ног, рук и головы при помофи взрывчатки? Напомните, когда встречались с подобным случаем? Не изволите хоть сообфить, какой тип применялся?

Лебедев горестно вздохнул:

— Да ну вас, увидели что-то в записке — и секретничаете, утаить пытаетесь… А я вот мечтал открыть тайную инкунабулу… Ну, хоть малюсенькую загадку… Я вот о чем все думаю: Жюль Верн в этом мае скончался, наш мир стал скучным и предсказуемым, капитану Немо не осталось места, одни бухгалтеры копошатся, преступления и те по списочкам вершат… Да что уж теперь… Ничего определенного про взрывчатку сказать пока не могу, судя по остаткам на шее — похоже на пироксилин. Наверняка не порох, не динамит и не «гремучий студень» наших бомбистов… Белые кристаллики… Сегодня установлю точно.

— Благодарю…

— Ну, признавайтесь, что вас так поразило в записке?

— Да с чего вы взяли?

— С того, что знаю вас как облупленного, да! Таинственная надпись на латыни будоражит? Дескать, кровавый обрубок и тут же «Первая кровь»? На игры гимназистов похоже… Так скажете?

В дверь вежливо, но уверенно постучали, избавляя Ванзарова от признаний. На пороге возник Джуранский, попросил разрешения доложить и щелкнул каблуками. Мечислав Николаевич никак не мог оставить привычки кавалерийского офицера.

— Списки пропавших лиц проверены, подходящих по полу и возрасту не имеется, — отчеканил ротмистр. — Вы приказали за три дня, так я на всякий случай взял за две недели.

Похвала нашла усердие.

— Также мною опрошен лакей князя Одоленского, — продолжил окрыленный Джуранский. — Он показал, что князь ночевал дома, а проснулся в восемь утра.

— Можно ли верить показаниям слуги? Наверное, выгораживает князя?

— Это невозможно. — Усики Джуранского дернулись вверх. — Бирюкин в нашем полку служил «охотником», то есть вольноопределяющимся… Хороший кавалерист был, с лошадьми аккуратен… Исполнителен, жаль, не пошел в унтеры после двух лет… Простите… С Пряникова протокол снят.

— Адрес, где проживает, записали?

— Никак нет. Я его в камере запер, в Казанском. Чтоб под рукой был. Прикажете отпустить?

Исполнительный ротмистр удалился с распоряжением проверить все пригородные вокзалы на предмет дамы в черном платье с сундуком. Сам же Родион Георгиевич глянул на часы и засобирался.

— Так про что записка? — напомнил Аполлон Григорьевич.

— Коллега, вам показалось, просто жарко и вообфе… — пробормотал на ходу Ванзаров.

Августа 6 дня, года 1905, около шести вечера, полегче

Роща в Озерках

Они сошлись. Кусты надежно скрывали их от любопытных глаз. Можно было не играть в холодность, не бояться, что откровенный взгляд выдаст, и не краснеть удушливой волной, слегка соприкоснувшись рукавами. Держались за руки и не могли разорвать взгляд. Наконец кинулись в объятья, прижались. Их губы насытились. Дальше — только шепот:

— Как мне тяжело… если б ты знал…

— Надо потерпеть.

— Я без сил, боюсь не справлюсь…

— Постарайся, хотя бы ради меня.

— Делаю все, что могу.

— Обещаю, это не продлится долго.

— Сколько?

— Не больше месяца. Все будет кончено.

— Я впервые боюсь.

— Чего?

— Боюсь потерять тебя.

— Со мной ничего не случится, обещаю.

— Это правда?

— Конечно.

— Что с той женщиной?

— Там приготовлено…

— Хорошо… Поцелуй меня…

— Наше время на исходе. Тебе пора.

— Опять натягивать маску…

— У тебя лишь маска, подумай как тяжко мне…

— Прости меня… Обними покрепче…

— Тебе пора.

— Постараюсь не сойти с ума от одиночества… Ну, напоследок…

На мгновение они потеряли осторожность.

Наказанием стал вежливый кашель из-за кустов. Краем глаза он заметил силуэт коренастого господина, невежливо разглядывавшего интимную встречу и опрометью бросился вглубь леска. Он верил, что ветки и сумрак спрятали лица.

Этакие презабавные камуфлеты случаются, господа.

Августа 6 дня, года 1905, около пяти, еще жарко

Вблизи Финского вокзала Финляндской железной дороги

Господин неказистой наружности встал на пути. Отличал его влитой сюртук, но не по жаре — вызывающе черного цвета. Незнакомец произнес бесцеремонно:

— Прошу следовать за мной.

Само собой, Родион Георгиевич выразил глубокое возмущение.

Тем же бесцветным голосом субъект в черном сообщил: господину коллежскому советнику не стоит беспокоиться.

Вот, уж тут помощник начальника сыскной полиции не сдержался. Это ему беспокоиться? Ну, знаете! Да сейчас… Вон, кстати, маячит дежурный городовой…

Черный прервал поток возмущений, шепнув четыре слова.

Ванзаров покорно свернул за угол.

Под уходящим солнцем блистало чудо из чудес — шестиместный мотор! Да еще какой! Шофер в кожанке за рулевым колесом и закрытое купе для пассажиров. В российской столице такие «скакуны» обитали лишь в одной «конюшне».

Черный господин распахнул дверцу.

Усаживаясь в роскошный «Renault» первый раз в жизни, Родион Георгиевич не испугался, но легкий трепет испытал. Согнулся в три погибели, косолапо перебрался через порожек и плюхнулся на диванчик. Дверца захлопнулась. Внутри было как в печке, захотелось немедленно скинуть пиджак. Однако сидящий в моторе господин, казалось, не замечал духоты.

— Рад видеть вас в добром здравии, — сказал он, протягивая руку.

Ванзаров сдержанно поздоровался и принялся спасать воротничок сорочки.

Мотор заурчал и мягко тронулся. Занавески скрывали курс.

— Времени мало. Сразу к делу, — заявил господин рыжей масти тоном, не терпящим возражений. — Прошу простить странное место. Нельзя, чтобы посторонние знали о нашей встрече. Разговор сугубо конфиденциальный. Дело государственной важности. Согласны?

Родиону Георгиевичу было так жарко, что он взялся бы в одиночку разгромить японцев, лишь бы скорей выпустили.

Ягужинский ввел Ванзарова в курс дела.

Недели две назад в канцелярию министра Двора пришло письмо, возбудившее тревогу. В нем намекалось на государственный секрет, о котором знали лишь несколько особо доверенных лиц. В обмен на молчание предлагалось выплатить сумму, равную половине государственного бюджета. Фредерикс на свой страх и риск оставил шантаж в тайне. Но сегодня было получено второе письмо. Автор приводил такие сведения, что сомнений не осталось: он действительно знает тайну и готов предать ее гласности. Вымогатель поставил условие: сумма в размере годового бюджета. На меньшее не согласен. Срок исполнения — четыре дня. Иначе все материалы попадут в европейскую прессу. Год назад на выходку не обратили бы внимания. Но сейчас, когда страна может взорваться от любой искры, опасность крайне велика.

Дворцовая охрана переворачивала Зимний вверх дном, но безрезультатно. Осталось непонятным, как письма попадают в дворцовую корреспонденцию. Их просто находят среди бумаг курьерской почты.

Может, в другой день Ванзаров и выразил бы удивление, но сегодня сюрпризов хватило на газетную колонку. Он только спросил:

— Что хотите от меня?

— Провести расследование относительно одного лица, — загадочно произнес полковник.

— Фантажиста?

— Скажем так: того, кто должен иметь отношение…

В руке полковника появилась фотографическая карточка, салонный снимок: благородный господин романтически смотрит в даль.

Родион Георгиевич перестал обмахиваться платочком.

— Лицо вам знакомо, — отметил проницательный полковник.

Если не вдаваться в мелкие детали, догадка была верна.

— Итак, князя Одоленского вам представлять не надо… — Фотопортрет исчез с ловкостью фокуса, как и появился — … щекотливость ситуации ясна.

Увы, полицейские чиновники слабо разбираются в жизни аристократических салонов, они все больше с уличной грязью дело имеют. Пояснения потребовались.

Оказалось, Павел Александрович не просто роскошный молодой человек; он является последним отпрыском древнего княжеского рода, имеет широкие связи при дворе и отмечен особым доверием государя. То есть персона уж если не божественная, то священная.

— Могу ли знать, что хотите от меня? — упрямо проявил непонимание Родион Георгиевич.

Ягужинскому явно хотелось остаться за ширмой тонких намеков, но его вынудили рубить с плеча:

— Выяснить роль князя в шантаже. Установить круг причастных лиц. Любые факты и детали, способные предотвратить катастрофу. Он действует не один. Князь — пешка в чьих-то руках. Слепая марионетка. Потянув за эту ниточку, надо вырвать заговор с корнем.

Мотор повернул, пришлось держаться за что попало, лишь бы не свалиться. Полковник многозначительно молчал. И коллежский советник молчал, тяжело дыша. Духоту салона угнетало бурчание двигателя.

— Иван Алексеевич, не профе ли князя хорофенько допросить?

— Исключено. У нас нет ни одного доказательства.

— Тогда почему он замефан?

— Имел слишком близкое отношение к государственному секрету.

Видимо, следовало толковать как: «последний из ныне доживших».

— Невиновность исключаете полностью?

— Абсолютно.

— Как заниматься этим делом?

— Да как сочтете нужным. — Начальник охраны стер с ладони невидимое пятнышко. — Делайте что хотите. С расходами не считайтесь. Оружие применяйте не раздумывая. Вам разрешается все. У вас карт-бланш. Заманите князя в любовную ловушку. И хорошенько прижмите. Только одно условие. Розыск ведите сугубо частным образом. Ни один из ваших не должен ничего знать… В случае успеха — повышение по службе и личная благосклонность барона Фредерикса.

«А налево пойдешь — отставку и голодную старость найдешь, видимо так?»

Между тем платок пора было выжимать.

— Сделаю что смогу… Только поясните: есть корпус жандармов, Особый отдел, дворцовая полиция, да и вафа служба, а вы обрафаетесь ко мне. Почему?

— Вы умный человек. Не задаете неуместных вопросов, — отчеканил Ягужинский. — А кроме того, вы порядочный человек. Исполните поручение, не стараясь извлечь особой выгоды…

«А еще загребать жар принято чужими руками. Победу приписать себе, а неудачу свалить на голову коллежского советника».

— Могут понадобиться сведения о князе…

Ягужинский пообещал всяческое содействие и добавил:

— Взяться основательно. Любые открывшиеся улики сообщать немедленно.

Мотор замер. Полковник в штатском нажал дверную ручку:

— Завтра встретимся в шесть на этом месте. У нас трое суток. До катастрофы.

С наслаждением Родион Георгиевич глотнул горячий, но свежий воздух. Четырехколесное чудо уркнуло и исчезло вдали. А коллежский советник оказался там, где и был: около пригородного вокзала. Ворота в дачный ад встречали паровозным чадом отца семейства.

Августа 6 дня, года 1905, около шести, полегче

Летняя дача в Озерках

У любящего мужа два союзника — воля и терпение. Они помогли пережить не одно мгновение счастья наедине с Софьей Петровной. Драгоценная супруга умела поставить дело так, что разумный и уважаемый чиновник сыскной полиции дома оказывался виноватым болваном; при этом он, разумеется, делал все исключительно назло, чтобы только обидеть. Даже трагические события января, когда жизнь семьи оказалась под угрозой, не образумили госпожу Ванзарову. Оправившись от испуга, она еще крепче взялась управлять мужем. Хомут семейной жизни натер шею крепко.

Нет, жены Родион Георгиевич не боялся. Тут было другое. На допросах законы логики ставили преступнику ловушки, а пред Софьей Петровной логика оказывалась бесполезна. Меч побед, выкованный в словесных дуэлях, рассыпался в прах. От такого бессилия и старина Сократ зарыдал бы мраморными слезами. Грядущее объяснение с дражайшей половиной требовало полной мобилизации духа.

От пригородной станции нужно было пройти пешком. Ванзаров свернул на протоптанную тропинку, но тут в кустах послышался шорох. Обнимались два силуэта. Они кажется, вальсировали. Да, любовь на природе — вещь восхитительная.

Коллежский советник вежливо кашлянул.

Ему ответил шум веток.

Родион Георгиевич отворил потихоньку калитку и вошел в летний сад, так и не решив, как приступить к делу.

На веранде властвовала Глафира. Старая нянька жены, она же стряпуха, горничная, воспитательница дочек, домашний диктатор и серый кардинал, расставляла сервиз к ужину. Порой Ванзарову все же удавалось найти верный подход к супруге, но кухарку от него отделяла стена глухого презрения. Всегда.

— Прекрасный вечер! — выжал из себя Родион Георгиевич.

Глафира стукнула супницей об стол:

— Визигу астраханскую привезли?

— Не с руки было… — Глава семьи подхалимски хихикнул. — Где девочки? Отчего Софьи Петровны не слыхать?

— Олю с Лелей в гости позвали, а барыня в саду.

— А что, поутру…

Исчадие ада надменно удалилось. Пришлось обождать, пока она вернется с дымящимся самоваром.

— Отчего Софья Петровна сегодня в такую рань ездила в Петербург? Что за дела такие в фесть утра в город мчаться?

Глафира недобро сдвинула брови:

— Чего выдумали, барин? Раньше полудня барыня наша из кровати не вылазит. Такой вот у нас распорядок заведен, прости Господи.

— Значит, с утра дома почивала?

Наградой стал взгляд: «Моя б воля — упекла бы я тебя, милок, в дом умалишенных, там тебе самое место». Кухарка показала спину, не желая тратить слов на человека, загубившего судьбу ее любимого дитятки — Сонечки.

Можно считать, разминка прошла как нельзя более успешно. Родион Георгиевич отдал себе приказ встать и пойти на эшафот.

Как нарочно, его встретила картина в стиле Левитана, а может, Куинджи, пес их, пачкунов, знает: под ветвями яблони, озаренными розовым солнцем, стройная фигурка нежно обвила ствол. У супруги-то возвышенное настроение, плохо дело.

Верный супруг и рта не успел открыть, как Софья Петровна оттолкнула дерево и налетела на него:

— Родион, нам надо серьезно поговорить.

Тон трагический, приветствий и поцелуев нет.

— Скажи, мне, что хорошего в нашей жизни? — заявила обожаемая супруга.

«Вопрос, конечно, риторический, но…»

— Так я скажу тебе: ничего!

— Сонечка…

— Ты пропадаешь на службе, а когда приходишь, не можешь и слова выговорить. Ты забыл, когда в последний раз занимался воспитанием дочек, и не изволишь заказать новый мебельный гарнитур, я уже не говорю, что ты постоянно издеваешься надо мной. Вот что такое наша жизнь! К чему эти мучения? Не лучше ли каждому идти по жизни свои путем? Ты слишком сильно изменился. Ты стал холодным и чужим, постоянно занят непонятными мыслями. Представляю, какие ужасные вещи ты совершаешь на службе, поддерживая прогнивший режим, а потом приходишь и ласкаешь грязными руками наших девочек! Не хочу жить с человеком, у которого руки по локоть в крови несчастного народа! Я задыхаюсь рядом с тобой, пойми это! Хочу прожить остаток своей жизни в счастье, а не с человеком, для которого служба важнее всего!

Тирада окончилась всхлипами.

— Я осведомлен, что у тебя есть любовник, — проговорил Родион Георгиевич с исключительным спокойствием и даже улыбнулся. — Хочефь развода? Изволь. Когда отправляемся в суд?

Надо сказать, что в августе дела о разводах передали от непреклонной духовной консистории в либеральный окружной суд, отчего разведенных пар увеличилось втрое. Ну, не может быть, чтобы Софья Петровна только этого и ждала! Видимо, в ее жизни действительно происходит нечто.

— Жестокий человек! Иезуит! — воскликнула она с заметной растерянностью.

— Не иезуит, а инквизитор, дорогая… — любезно поправил супруг. Но довод логики раздул пожар.

— Я всегда знала, что ты не любишь меня! — закричала госпожа Ванзарова. — Бедные девочки! Ну, ничего, они вырастут, и ты еще пожалеешь! Откуда ты знаешь…

— Полиции известно все.

— Сатрап! Прислужник царя Кровавого!

«Вот ведь досада: анонимный доброжелатель прав. Что ж, пока не время думать, как жить дальше. Об этом я подумаю завтра».

— Где вы познакомились с Одоленским? — допросной резкостью хлестнул Ванзаров.

— О чем ты? — Она смотрела прекрасными заплаканными глазами.

Но сейчас трюк не сработал. Напротив, придал решимости:

— Могу ли знать, как давно у вас роман с князем Одоленским?

— Боже, какая гадость!

— Советую отвечать, дело касается серьезного преступления…

Софья Петровна заплакала по-настоящему, дернулась, но была схвачена за локоть:

— Требую ответа как чиновник сыскной полиции. Вы не понимаете, во что вас могли втянуть.

— Я не знаю никакого Одоленского! — Она попыталась вырваться, но супруг держал крепко. — Пустите, вы сломаете мне руку!

— Не знаете? Значит, не он ваф любовник? А кто же?

— Отпустите…

— Зачем вы утром выехали с дачи и передали Одоленскому сундук, то есть ковчежец? Для чего были в нафем доме?

— Мне больно…

— Кто вафи друзья — содалы?

— Боже мой…

— Содалы называют вас Пенелопой? Отвечать!

Госпожа Ванзарова перестала всхлипывать и посмотрела в лицо мужа с испугом:

— Родион, что с вами сделала полиция… Вы сумасшедший!

Пощечина звонким шлепком украсила физиономию чиновника полиции. Захват локотка ослаб, преступница вырвалась и принялась улепетывать в глубину сада, поднимая юбку и отчаянно голося. Родион Георгиевич невольно сжался: не ровен час споткнется, упадет и разобьется…

Он выбрался на дачную тропинку и побрел к станции, не торопясь. Поезд в город будет минут через двадцать, не раньше. Думать о чем-либо сил не было.

Внезапно, из кустов, в шагах десяти, выскочила фигурка, заметила Ванзарова и опрометью кинулась обратно. Над лесом опустились молочные сумерки, но узнать беглянку не представляло труда. В зарослях, без сомнения, исчезла Антонина Берс.

Донесение старшего филера А. Ф. Курочкина помощнику начальника сыскной столичной полиции С.-Петербурга Р. Г. Ванзарову о проведении дознания

Секретно

Милостивый государь, Родион Георгиевич.

Во исполнение Вашего поручения и поручения ротмистра Джуранского, под моим руководством отрядом филеров был проведен подробный опрос служащих Финского вокзала, а также извозчиков, принимающих пассажиров на прилегающей территории, на предмет свидетельских показаний, касающихся неизвестной дамы в черном платье с сундуком, бывшей на вокзале 6-го дня сего месяца.

Могу донести следующее: служащие вокзала доподлинно подтверждают, что на утренних и дневных поездах упомянутая дама замечена не была. Показания эти повторяют дежурившие утром на площади городовые и патруль корпуса жандармов на транспорте, находившиеся в помещении вокзала. Дополнительно опрошенные мною носильщики вокзала не припомнили, чтобы видели оную даму. Считаю их показания заслуживающими полного доверия.

Из всего вышесказанного могу заключить следующее: августа 6 дня сего года интересующий объект не прибывал на Финский вокзал Финляндской железной дороги никаким поездом и не находился в здании вокзала с шести до десяти ура.

Подобные дознания были проведены на Ириновском, Царскосельском и Сестрорецком вокзалах. Означенная дама на указанных вокзалах замечена не была.

Покорнейше прошу Ваше Высокоблагородие принять уверение в совершенном моем почтении и искренной преданности.

Подпись: А. Курочкин.

Августа 6 дня, года 1905, около десяти вечера, прохладно

На Малой Конюшенной улице

Голодный и усталый, вернулся он в десятом часу. Беглого осмотра дверного замка хватило, чтобы увериться: его не касались отмычка или другой ключ. А запах родного жилища уже в коридоре подтвердил: посторонний сюда не ступал. Все же, не снимая запыленного пиджака, Ванзаров учинил в квартире строжайший обыск. Каждый закоулок подвергся тщательному досмотру. На всякий случай залез даже туда, где не ступала нога культурного человека со дня переезда, а именно — в кладовую. Запасы муки, сахара, гречи и еще какие-то пудовые мешки, задвинутые вовсе непонятной рухлядью, мирно покрывала трехмесячная пыль, отмечая дату последнего посещения Глафиры.

Надежда найти сверток с кровавыми конечностями таяла на глазах. Последнее убежище преступных улик — кухонный шкафчик — покойно дремал, набив брюхо медными кастрюлями.

Вывод: если неизвестная дама, похожая на Софью Петровну, или она сама проникла в квартиру каким-то немыслимым образом, то явно ничего не взяла. И ничего не оставила.

Все тот же вопрос: для чего приезжала?

Непривычная тишина окутала дом. В детской не прыгали дочки, Глафира не гремела на кухне, пианино молчало, тоскуя о пальчиках хозяйки. Лишь бой часов в гостиной уверял, что здесь «живут-тут-тут». Одиночество можно слышать.

Требовалось заняться делом. Переодевшись в любимый, но малость потертый, персидский халат, в котором коллежский советник смахивал карикатурой на Ноздрева, он распахнул окно в кабинете и расположился за рабочим столом.

На сукно легла добыча трудного дня: подметное письмо, записка из сундука и уголовный романчик. Не было еще одного важного предмета — снимка князя Одоленского, но он присутствовал как бы незримо.

Вещицы сами собой расположились около портрета, оправленного стальной рамкой: профессор Серебряков с дамами улыбается. Дарственная надпись другому лицу, не Ванзарову, уверяла в искреннем почтении дарителя. Фотография пришла по почте еще весной из Берлина от неизвестного адреса. Все эти месяцы хранилась трепетно и всегда держалась на виду. Снимок призван был напоминать важную истину: случайностей не бывает. За эту науку заплачена хорошая цена уже раз, а второму не бывать. Дарственная фотография предостерегала, но не могла ответить на главный вопрос: куда ведет случайность?

Нынче случайностей набралось уже полные короба.

Начать с романчика. Трясясь в прокуренном вагоне второго класса, ибо в первом мест не осталось, он ознакомился с книжонкой. И готов был вызвать автора на дуэль. Такой околесицы наплести о фигуре и привычках чиновника сыскной полиции, такую напраслину возвести, что только пуля-дура могла бы решить: есть правда на земле, а может быть, и выше? Очень не понравился Ванзарову литературный портрет в части супружеских склок, а также возведение в глупейший чин «чиновника особых поручений», но особо: навязчивое обзывание «сыщиком». Сыщики в Англии, а г-н Ванзаров — чиновник сыскной полиции, понимать следует, о чем пишешь. Но куда больше тревожила осведомленность автора о секретном деле сомы. Такое мог написать только непосредственный участник событий. Или тот, кому подробно изложили в деталях. Не менее странно, как такое могла пропустить цензура в печать. Адрес типографии, совпадавший с адресом Министерства внутренних дел, выглядел просто издевкой. Для чего эта случайность?

Далее — письмо. Как ни печально, украшение на лбу, видимо, и впрямь красуется. Но зачем в него ткнули именно сегодня, когда возникло подозрение об участии Софьи Петровны в убийстве, закрепленное инициалами «С.П.В.». Зачем эти случайности?

А другие персоны таинственного списка? Буквы «П.А.О.» более чем прямо указывают на князя. Значит ли, что в среде неизвестных содалов Одоленского зовут — «Менелай»? Допустимо. Но зачем ему возить труп в драгоценном ковчежце, да еще прятать записку со своим именем? Идиотом князь не выглядит.

А «Первая кровь»? Название общества именующих себя содалами? Намек или прямое указание? В подобных ковчежцах самое драгоценное часто прятали в секретных нишах, чтобы случайные воры не нашли сокровище. Значит, список не предполагалось видеть никому, кроме избранных? Ведь содалы — не только «друзья», но и посвященные в религиозные мистерии. Как быть с этим?

Тайный список, как и письмо, напечатан на пишущей машинке — механизме редком и дорогом. Не нужен Лебедев, чтобы сличить под лупой буквы «а» в словах «содалы» и «бесподобна», буквы «о» в «Диомед» и «поздравить», также буквы «В», «П», «н», «л», «я». Совершенно очевидно: машинка одна и та же. Вон, на буквице «а» характерный скол виднеется. Куда ведет цепочка этих случайностей? К «чурке»? Или князю Одоленскому? А с какого боку относится задание Ягужинского?

И все же случайности — отличный хворост. Они разожгли надежду: в этот раз след ведет на крупного зверя. В болоте сыскной текучки приходиться ловить мелочь да сволочь, а тут — дай Бог не спугнуть — намечается что-то крупное. Уж нюх его не подводил.

Какое служебное счастье у помощника начальника сыска? Да никакого. Серые будни, очередной орден, следующий чин. Ну, получит Анну 1-й степени, ну Владимира — 2-й, ну, станет тайным советником. Но вице-директором департамента не быть: всяк сверчок знай свой шесток. На шесток Ванзаров прыгнул. А дальше некуда. И остается ждать, что явиться некто, кто дерзнет на такое, что и преступлением назвать нельзя, а просто искусством. Вот схватиться с эдаким талантом — истинное счастье.

Родион Георгиевич сидел за столом, держа лупу и грозно хмурясь. В этом положении удивительно напоминал он портрет Наполеона. А радостное нетерпение пробирало легким ознобцем: в разрозненных уликах кое-что почудилось. Пока — смутно.

Увеличительное стекло притомило зрение. Ванзаров поднялся от стола и, ощущая искры приятной тревоги, выглянул в окно. Ночной воздух, прохладный, но летний, наполнял каждый вздох счастьем, не понятным легионам размеренных чиновников. Улица дремала в бликах газовых фонарей, тиха и пустынна. Лишь на противоположной стороне маячила одинокая фигура.

Родион Георгиевич присмотрелся и без труда опознал по повадкам филера. Лица его рассмотреть не смог, но был совершенно уверен, что соглядатай интересуется им.

Августа 7 дня, лета 1905, восемь утра, +20 °C

Особняк князя Одоленского в Коломенской части С.-Петербурга

Еще бы! Этакое сокровище! Каждая петербургская маменька мечтала сцапать. Представьте: дома в Петербурге и Москве — раз, годового дохода чистыми сто тысяч и более — вот вам два, имения в Воронежской и Саратовской губерниях — это три, да и по мелочи накоплено. И что приятно — родни никакой. Просто клад, а не князь. Только в руки не давался.

Как назло, вел он жизнь веселую, но деньгами сорил, чтоб поддержать в глазах общества полагаемый статус. Вообще же гордился модным словом «спорт-мэн», занимался выездкой в манеже Офицерского корпуса, весь год принимал ледяные ванны, пил не более бокала вина за обедом, а табак презирал. К тридцати годам Одоленский обладал телом греческого бога с крепостью мышц мраморного Давида: на спор вязал кочергу в узел.

Павел Александрович держался англофилом, вышколив прислугу. Ровно к восьми утра на кухне дымился кофейник, скворчала яичница с беконом, а из Филипповской лавки доставлялись свежайшие булочки. Чугунная ванна, модная и редкая игрушка петербургских домов, уж полнилась ледяной водой, слуга ожидал подать нагретое полотенце.

Однако пробило четверть восьмого.

Лакей Бирюкин проверил настенные часы карманным хронометром: разница составляла не более минуты.

Случилось невероятное!

Князь не опаздывал к утренней процедуре никогда. Ни на секунду. За зимой могло случиться лето, но Павел Александрович строго держался заведенного порядка. Даже загульная ночь и поздняя постель не стали причиной, чтобы он пропустил восьмой удар часов.

Нарушение казалось столь святотатственным, что Бирюкин растерялся, потому что на такой случай прямых инструкций не имелось. А самовольничать приучен не был.

Прошло еще минут десять.

Одоленский уж должен выходить из ванной, растертый и причесанный, а их светлость еще не изволила и носа сунуть.

Терпение кончилось. Изрядно струхнув, Бирюкин направился к спальне хозяина. Прежде чем, самолично постучать в дверь, дюжий парень под два аршина с вершками, мелко перекрестился и приник ухом к замочной скважине. Он услыхал лишь свист, который будит в ушном нерве абсолютная тишина. Лакей собрался с духом и ткнул костяшками в дверную панель…

Ничего.

Ударил сильнее.

Опять ничего.

Более от ужаса, что перешел дозволенное, дернул медную ручку.

Дверь открылась бесшумно. Утренний свет слабо пробивался сквозь плотно сдвинуты шторы, в спальне сделалось сумеречно по-зимнему.

Бирюкин засунул в проем голову и позвал:

— Сэр… Ваша светлость… Павел Александрович…

Тщетно.

Из последних сил верный слуга шагнул в комнату и, нащупав рычажок, включил электрическое освещение.

Павел Александрович почивал в собственной постели, повернувшись на бок, уютно укутавшись одеялом.

В другом доме, слуга с облегчением удалился бы: «Почивает барин, и слава Богу, пусть дрыхнет хоть до обеда, хлопот меньше!» Но для слуги в английском духе, такое равнодушие преступно. Бирюкин на цыпочках приблизился к огромной кровати.

Князь спал так мирно, что и с дыхания не слыхать.

Стараясь не думать, на какую дерзость идет, лакей шевельнул барина за плечо.

Павел Александрович покорно перевернулся на спину.

Вольноопределяющийся кавалерии заорал по-бабьи истошно и беспомощно.

Августа 7, лета 1905, девять утра, +21 °C

Летняя дача в Озерках

От удивления Глафира едва не выронила чашку: ее величество снизошло к утреннему чаю. Дочки, измазанные кашей, радостно завизжали, но госпожа Ванзарова буркнула что-то строгое и уселась на дальнем конце стола, не глядя ни на кого. Хозяйка дома, всегда гордившаяся силой женского духа, пребывала в угнетенном настроении, а под покрасневшими глазами очертились бессонные синяки.

— Сонечка, чайку с медком? — заботливо, как ни с кем, спросила Глафира.

— Ах, няня, оставь меня в покое! — Софья Петровна отшвырнула вилку.

Без Родиона Георгиевича они общались как в детстве: заботливая кормилица и ненаглядное дитятко.

Глафира быстро спровадила Олю и Лелю в сад, сама присела к воспитаннице, взяв изнеженную ручку в шершавые, теплые ладони.

— Что, душенька, поссорились? То-то я гляжу, господин наш дома не ночевал, каков герой. Так это ничего, вернется как миленький.

— Няня, ты ничего не понимаешь! — почти крикнула Софья Петровна.

— Так расскажи, сними тяжесть с сердечка, полегчает.

Так тепло стало рядом с няней, такой лаской и заботой веяло от ее большого тела, что Софья Петровна нежданно размякла, уткнулась в плечо и, всплакнув, рассказала все.

Оказалось, дитятко закрутило роман. Вернее, и не роман вовсе, а так, девичьи грезы. Соне страстно понравился один мужчина, она не находит места, но все еще любит мужа. Да, она мечтает о другом! Потому что он воплощение мужских достоинств, каковые в большой нехватке у Ванзарова. Соня все еще не решилась на последний шаг, дальше поцелуев дело не шло, но она бросила мужу в лицо, что разрывает с ним. К ужасу, оказалось, он все знает. Это было настолько непостижимо, что Соня растерялась. И теперь раздираема между слепой страстью и неожиданным страхом потерять мужа.

Нянька погладила взрослого ребенка по головке и тихонько спросила, кто же этот сердцеед. Софья Петровна скрывать не стала. Теперь объяснилось, отчего так странно вела себя ее девочка все лето.

— Что мне делать, нянечка? — спросила госпожа Ванзарова.

— Это, Сонечка, тебе самой решать, как сердце подскажет. Твой-то, конечно, пустой человек, но добрый. А как тот красавец себя покажет — неведомо. Он хоть при деньгах?

— Да, богат очень.

— Ну и слава Богу. Как решишь, так и будет. А я уж тебя не брошу. Чай найдешь старой кормилице уголок?

Софья Петровна уже собралась признаться, как она обожает мамку, но стукнула калитка. На дорожке показалась группа мужчин в штатском, нарочито одинаковом. В столице эти наряды брезгливо прозывались «гороховыми» пальто.

Впереди «гороховых» господ, уверенно шествовал моложавый ротмистр в жандармском мундире. Он смотрел на Софью Петровну совершенно не мигая, как кобра.

Августа 7 дня, лета 1905, в то же время, +21 °C

Особняк князя Одоленского в Коломенской части С.-Петербурга

Испуг случился глубокий. Лихорадка дергала губы, взгляд расширенных зрачков застыл недвижно, а лоб покрылся мелкой росой.

Аполлон Григорьевич церемониться с лечением не стал, а приказал подать стакан водки, самолично разжал пострадавшему челюсти, влил, заставил глотать, и как следует отхлестал по щекам. Результат исцеления не заставил себя ждать. Бирюкин обмяк, его увели.

Между тем около спальни князя собралось десяток господ в мундирах и без, но пока никто не проник за створки двери. Были тут: пристав третьего Казанского участка Вильчевский, трое городовых, чиновники полиции для ведения протокола, фотограф полицейского резерва и сыскная полиция в лице господина Ванзарова, ротмистра Джуранского, дежурного чиновника и, безусловно, эксперта-криминалиста.

Столько народа в воскресное утро поднял на ноги слуга: прибежал в участок и заявил, что с князем что-то стряслось. Что именно — сказать не мог, потому как двери спальни закрыты, держит их лакей, никого не подпускает, при этом орет истошным воем как самка, потерявшая детеныша. На беду иного обитателя вверенного участка полиция, может, и не стала бы поднимать в ружье столько сил, но славное имя Одоленского призвало.

Только с последним шагом вышла заминка.

Полиция ожидала, что сыскная войдет первой, а Родион Георгиевич предоставлял эту честь приставу. Отчего в спальню не вошел никто. Прислуга и вовсе жалась напуганной стайкой.

— На что ставите? — с неприличным любопытством шепнул Лебедев. — Нож? Топор? Пуля? Или яд?

Родион Георгиевич промолчал.

Тянуть далее становилось неприличным, Вильчевский грозно нахмурился и взял на себя тяжкую миссию — отворить дверь. Зато первым проник Ванзаров.

Занавесы пропускали мало утреннего света, с порога спальня выглядела исключительно мирно: посредине комнаты чайный столик с сыром и вином, по креслам разбросаны предметы вечернего наряда модного мужчины, впрочем, в естественном беспорядке, мебель, ковры, вазы и прочие украшения на своих местах. Сам князь тихо почивал в роскошной кровати под одеялом, несколько неестественно повернув голову на подушке.

На всякий случай пристав громко кашлянул и даже позвал Их светлость по имени. Но Павел Александрович ранних гостей не приветствовал.

— А позвольте-ка мне… — заявил Лебедев, приблизился к постели и непринужденно поднял одеяло.

Необъятное пятно переливов бурого, красного и черного цветов, расползлось по шелковой простыне, отпечатавшись на пододеяльнике. Красивое тренированное тело, совершенно обнаженное, покоилось в нем как бабочка в коконе. Пятно заползло на подушку, окружив голову князя ореолом темного сияния. Картина хоть и трагическая, но прекрасная; сразу приходят мысли о единстве жизни и смерти и прочая чепуха. Но наслаждаться философским смыслом мешала одна неприятная деталь: шея князя. Вернее, ее отсутствие. Вместо изящного органа зияла дырка с рваными, вывороченными наизнанку краями плоти.

Профессиональный цинизм криминалиста выразил полный восторг такому редкому экземпляру. А Родион Георгиевич вдруг спросил:

— Могу ли взять на себя вафи обязанности?

— Ну, попробуйте… — съехидничал Лебедев.

— Крепкий, физически сильный мужчина аккуратно лежит в постели голый, следов борьбы или сопротивления нет. Следовательно, внезапно принял смерть. Так?

— На первый взгляд…

— Далее. У него отсечена голова довольно прихотливым образом. Способ умерфвления мне, как дилетанту криминалистики, напоминает фею «чурки». Значит, князю взорвали горло?

— Уйду на покой — будет на кого оставить лавку! — заявил Лебедев и похлопал Ванзарова по плечу. — А теперь не мешайте работать. Рано делать выводы.

Аполлон Григорьевич облачился в широченный кожаный фартук и занялся осмотром краев кожи.

Следственный порядок двинулся заведенным чередом. Чиновник принялся описывать в протоколе место преступления, фотограф установил треногу, а пристав приказал городовым встать у входа на часах. Но Родион Георгиевич решительно потребовал, чтобы ни одного полицейского на улице не было. Более того, сведения о смерти князя велел держать в секрете до его распоряжения. Всех пришедших в дом с визитом впускать обычному слуге, а посыльных из лавок задерживать на кухне для допроса.

Отдав столь строгие указания, Ванзаров спустился вниз и занялся прислугой.

Смерть хозяина стала тяжелым ударом, домочадцы пребывали в глубоком унынии. Больше всех досталось Бирюкину, на глазах которого голова князя сама собой отделилась от тела. Только закалка кавалериста спасла рассудок от помутнения. А еще говорят, армия в идиотов превращает!

Вскоре выяснились любопытные подробности. Картина преступления составилась на удивление просто.

Одоленский вернулся довольно поздно, в третьем часу ночи. С ним был гость ростом пониже. Оба в смокингах. Поднялись наверх, князь приказал подать в спальню закуску, а парадную дверь запереть окончательно. Довольно часто хозяин приезжал с друзьями, оставляя их ночевать.

Вышколенные слуги исполнили приказание и со спокойной душой улеглись. Никакого шума или криков ночью не слышали. Никто не выходил из покоев князя, никто не проходил сквозь парадную дверь и через черный ход не покидал особняк. Бирюкин, две кухарки, садовник, конюх, двое слуг и дворовый работник в один голос уверяли, что гость должен обнаружиться в доме. Однако его не было.

Как неизвестный покинул спальню, не представляло загадки. Джуранский обнаружил на клумбе, прямо под окнами спальни, следы прыжка. При этом земля была тщательно разровнена, так что определить размер ноги прыгавшего было невозможно.

Опознать ночного гостя никто не решался. С визитами бывали многие, но этого субъекта вроде не видали. Описать хоть малейшие приметы — лица или возраст — не удалось. Он все время держался за спиной Одоленского, как бы прикрываясь котелком.

Коллежский советник вернулся в спальню и произвел тщательный осмотр пола, подоконника и ковра. Следов крови или ошметков одежды не нашлось. Следовательно, убийца даже не ранен. Натуры, обладающие таким хладнокровием, пользуют самые простые средства: яд, нож или удавку. А тут — изыск. Для чего? И почему князь раздет? Нет ответов.

Несомненно, Павел Александрович всецело доверял гостю. Значит, убийца мог прикончить беднягу где угодно. Но выбрал фамильный особняк. Для чего? И как прикрепил взрывчатку к горлу, произвел неслышимый слугами взрыв, а сам остался невредим?

— У князя был гость, — вполголоса сообщил Родион Георгиевич.

— После, не до вас. — Лебедев внимательно разглядывал в лупу изуродованные в клочья кончики пальцев. Казалось, их рвали клещами. Выходит, над князем еще измывались, и никто ничего не слышал, а он не оказал сопротивления. Усыпили его, что ли?

— Теперь слушайте, коллега… — Изувеченная рука жертвы легла на простыню. — Смерть наступила около двух часов ночи, крайний срок — пол-третьего. Хотите знать истинную причину?

— Опять сперма?

— Отвечу, когда разберусь с кристаллами серого порошка у его светлости на пальчиках и темным пятном на внутренней стороне одеяла, да! — И криминалист как ни в чем не бывало продолжил занятия.

В комнату решительно ворвался Джуранский. Люди маленького роста ходят так, чтобы никто не усомнился в их характере. Чего-чего, а решимости у Мечислава Николаевича было с избытком, за что и получил прозвище «железный Ротмистр». Ванзаров ценил лучшие качества своего помощника: исполнительность, граничащую с идиотизмом, и упрямство, порою ослиное. В сыске должен быть хоть один сотрудник, который понимает: приказ надо выполнять любой ценой.

— Пролетки никто не видел, — доложил ротмистр, держа спину идеально. — А мотор князь поставил в сарай еще днем.

Двое господ в смокингах не берут ночью пролетку в одном случае — если проводят время невдалеке от дома. Посещение гостей можно исключить — сложно предположить, что убийца, готовя преступление, ушел с князем из общества. Остается одно: ресторан поблизости от особняка. А это — только «Кинъ» на Фонарном. Джуранский был немедленно отправлен туда за показаниями.

А Родион Георгиевич принялся открывать ящики и ящички трюмо. Обнаружились милые пустячки избалованного мужчины. Ничего существенного. То же — на каминной доске. На мраморном пространстве теснились фотографии в рамках. Одоленский на лошади. Одоленский с рапирой. Одоленский на яхте. Среди портретов соблюдался просто геометрический порядок. Очевидно, делали их в ближайший год, не позже. К тому же рука фотографа-любителя не отличалась твердостью. Следовало изучить снимки подробно, возможно, в них найдется зацепка…

Но тут из прихожей донесся оглушительный крик.

Августа 7 дня, лета 1905, в тот же час, +21 °C

Дача в Озерках

От грубых криков перепуганные девчушки прижались к юбке Глафиры. Нянька кипела бессильным гневом, глядя, как терзают ее хозяйство.

Без лишних церемоний господа «гороховые» переворачивали дом. Из шкафов вылетала одежда, посуда, припасы. Каждый закуток мебели вычищался до досок, и даже те вынимались для тщательного досмотра. Перетряхивались матрацы, из порезанных подушек столбом летели перья.

Софья Петровна так и сидела за столом, только губы побелели. Ротмистр Модль расположился напротив, покачиваясь на стуле и сложив руки на груди.

— Вы за это ответите… — тихо проговорила госпожа Ванзарова. — Мой муж…

— Знаем вашего мужа, голубушка, и до него доберемся.

— Вы за это ответите… Не имеете права…

— Сударыня, к вам пришли офицер и агенты Отделения по охранению общественной безопасности и порядка. И уж будьте покойны, все права у нас есть. Так что давайте о деле.

— Что вам угодно?

— Сущие пустяки. Во-первых, расскажите, кому вчера утром везли сундучок, а, во-вторых, куда дели его содержимое.

— Я не понимаю, о чем…

— Голубушка, вы же не преступница, не революционерка, не злодейка. И не обучена приемчикам запирательства. Да с нами они бесполезны. Уж по-доброму ответьте, мы и оставим вас в покое. Дочки у вас славные…

— Господин ротмистр, я не понимаю, что вы хотите! — истерически крикнула Софья Петровна. — Какой сундук? Я вчера утром дома была! Спросите Глафиру!

— Спросим, голубушка, обязательно спросим и ведьму старую… — Ротмистр мило улыбнулся на бешенное зырканье кухарки. — Сундук, значит, такой некрупный, но тяжелый, весь резной. Не ваш?

— Это не мой…

— Жаль… Извозчик Растягаев запомнил и все показал: куда ездили и что делали. Дворник дома Епифанов тоже видел вас и все подтверждает. Умно ли запираться?.. Куда дела груз?!

— Это какое-то безумие…

— Безумие, когда мать семейства и жена уважаемого чиновника начинает играть в революцию. Отвечать, где запрещенная литература! — рявкнул ротмистр.

Софья Петровна вздрогнула, собралась и, стараясь не запнуться, заявила:

— Господин Модль, я ни в какую революцию не играю и вообще…

Она хотела встать, но силы подвели.

Жандарм приятно улыбнулся:

— Какая выдержка у хрупкой женщины. Молодец Ванзаров, воспитал жену… Что ж, не хотите по-доброму, можем и по-другому…

Ротмистр вскочил так резко, что легкий стульчик отлетел прочь, шагнул и угрожающе навис над барышней:

— Последний раз спрашиваю, куда дела запрещенную литературу?

Госпожа Ванзарова хотела быть сильной и мужественной, но из глаз сами собой потекли слезы.

На счастье, из дома прытко выскочил «гороховый»:

— Господин ротмистр, взяли! — крикнул он, сияя служебным усердием.

Августа 7 дня, лета 1905, десять утра, +21 °C

Особняк князя Одоленского

— Кого взяли? — переспросил коллежский советник.

Старший городовой Яковлев, стараясь не смотреть на кровать, доложил:

— По приказу вашего благородия, явившегося преступника.

— Как узнали, что он преступник?

— Уж больно шуметь горазд. Мы его под ручки легонько, а он как заорет… ирод. Попался, голубчик.

Снизу и впрямь доносились приглушенные крики, ругань и заявления: «Да как посмели», «да знаете ли, что…» и «ну, погодите у меня».

Источник переполоха трепыхался в лапах здоровенных молодцов. Гнев его пылал, а сопротивление было так велико, что городовым стало больших усилий усмирить строптивца. Но и господину борьба далась нелегко, лицо его приобрело цвет свеклы, волосы взбились, а дышал он рывками.

— Что тут происходит? — строжайшим тоном спросил коллежский советник.

— Родион Георгиевич?! — прохрипел задержанный. — Да отпустите, же, наконец!

Городовые подчинились кивку начальника, сила инерции толкнула господина вперед, и он чуть было не проверил подбородком крепость дубовых полов. Однако, быстро оправился, привел волосы в порядок и с поклоном заявил:

— Благодарю, а то эти медведи чуть кости не вывернули. Позвольте, а почему вы тут? Где князь?

— Могу ли знать, что вас привело в этот час?

— Вот…

Родион Георгиевич развернул клочок бумаги, служивший срочной депешей. Размашистый почерк призывал:

Дорогой друг! Настоятельно прошу прибыть ко мне как можно скорее. Дело безотлагательное, касается В. В. П. Требуется ваша помощь. Приезжайте, как только сможете. Ваш кн. О.

В углу записки красовался герб: под княжеской короной щит, разделенный на три неравные части, в левой — архангел Михаил, в правой — черный орел с короной, держащий когтями крест, а в нижней малой части — птичка с хохолком гордо расправила крылышки в горящем гнездышке. На ленте девиза значилось: «Lux in tenebris».[3]

— Кто такой «В.В.П.» и какую помофь требуют от вас? — спросил Ванзаров, пряча письмо в карман.

— Понятия не имею! — признался Николай Карлович, а это был именно он, и пожал плечами.

— Когда получили записку?

— Часа два назад.

— Уверены в этом?

— Ну, разумеется! Мы завтракали на даче, вдруг приносят письмо. Телефонировать мне неоткуда, пришлось ехать.

— Кто принес?

— Посыльный, очевидно… Племянница ходила к калитке… — искренно удивился Берс. — Да объясните, что происходит? Где князь, в конце концов?!

Родион Георгиевич пригласил следовать за ним.

Лебедев как раз изучал левую руку трупа, когда в комнате истерически охнули. Шумел моложавый господин, за которым внимательно наблюдал Ванзаров. Гость зажал ладошками рот и, выпучив глаза, пялился на тело. В обморок падать, кажется, не собирался, был вполне цветущего вида и потому не представлял никакого интереса. Аполлон Григорьевич хмыкнул: «Экий народец у нас хлипкий», — и вернулся к штудиям.

Берс повел себя как нормальный человек, который встречает кровавые обрубки реже хорошеньких женщин. Если Николай Карлович играл, то похлеще актеров МХТ. Ванзаров не верил в красивую теорию преступника, возвращающегося на место преступления, но явление коллежского асессора требовало немедленных пояснений.

Августа 7 дня, лета 1905, десять утра, +22 °C

Дача в Озерках

— Что скажете на это?! — Ротмистр потряс мешком.

«Гороховый» безжалостно смел посуду, и на пустое место посыпались томики в четверть листа, бумажного переплета. Мешок был тщательно выпотрошен и даже вывернут наизнанку, чтобы важнейшие улики не упрятались в холстине.

Девочек позволили увести. А Софья Петровна молилась об одном: «Только бы не упасть в обморок». Это представлялось ей особенно неприличным. Подвергшись небывалому унижению, она цеплялась за последнюю соломинку: выдержать все в ясном сознании.

Модль взял книжечку:

— Так, что у нас тут… «Божественный яд». Значит, не только против империи, но и против веры нашей святой пошли? Постыдно, барышня…

К столу подтянулись прочие «гороховые», отряхивая следы обыска и с разочарованием поглядывая на улов. Ну, надо же, столько стараний, а всего-то кучка книжонок.

Ротмистр перелистнул странички и брезгливо швырнул томик:

— Ну-с, голубушка, факты налицо. Остается признаться: откуда везла запрещенную литературу и кому она предназначалась.

— Это не мое…

— А чье же? Может господин Ванзаров балуется нелегальной литературкой, так только скажите…

— Книги не его. Он не читает книг… то есть на даче не читает…

— Может, кухарка на Сенном рынке купила?

«Гороховые» одобрительно захмыкали.

— Ротмистр, умоляю вас…

— Ах, умоляете? Это мило… Ладно, искренности в домашней обстановке не дождешься. Собирайтесь, едете с нами.

Софья Петровна прошептала:

— Я не могу оставить дочек.

— Об этом раньше надо было думать, когда лезла, куда не следует! Встать!

Тело не послушалось.

Двое «гороховых» подхватили Софью Петровну, и поволокли под руки к калитке. Но им наперерез вылетела Глафира с истошным воплем:

— Не пущу! Не отдам!

Только замахнулась она на кровопийцу в мундире, так и замерла на полушаге, согнулась пополам и тихим листиком пала. «Гороховый» усмехнулся: встречный в солнечное сплетение и не таких косил наповал.

Модль ткнул кухарку носком сапога и аккуратно переступил.

Августа 7 дня, лета 1905, половина одиннадцатого, +22 °C

Особняк князя Одоленского

Следом прошел Берс. Он вполне овладел собой, безропотно опустился в кресло, попросил лишь стакан воды и раскачивал головой, как фарфоровый болванчик:

— Боже мой! Какой ужас… Бедный, бедный Павел!

Горе его разделить было некому. Коллекция вечных инструментов осталась безучастна к смерти очередного хозяина.

Коллежский советник выбрал место, чтобы наблюдать собеседника несколько сбоку.

— Когда последний раз видели князя Одоленского? — намеренно тихо спросил он.

— Кажется, дня четыре тому.

— Где?

— Ужинали у «Пивато».

— Могу ли знать, что делали вчера вечером?

— Посадил племянника на парижский поезд на Николаевском вокзале в восьмом часу, потом уехал на дачу.

— Зачем племянник поехал в Париж?

— Учебу завершать.

— Князь часто вам писал?

— Никогда.

— Просил помофи?

— Ну, что вы!

— Почему написал сегодня?

— Именно это я хотел узнать у него…

— Чем занимались вчера вечером после одиннадцати?

— На даче у нас устраивают любительские концерты два раза в неделю, вчера был субботний. Меня видели десятки людей… если об этом…

— Ну, зачем! — Ванзаров натурально изобразил добродушную застенчивость. — И в мыслях не было выяснять вафе алиби прямо сейчас. Меня больфе интересует записка. Уверены, что написана сегодня?

— А когда же? — удивился Николай Карлович.

— Скажем, чуть раньфе… Кстати, знаете руку князя?

— Конечно.

— Его почерк?

— Вне всякого сомнения. Иначе, бы не поехал.

— Могу ли знать, как Одоленский написал и отправил записку утром, будучи уже фесть часов мертвым?

Берс открыл было рот, но лишь бессильно развел руками.

— Оставим это… — Родион Георгиевич поднялся с кресла и устроился на краешке стола, сменив угол обзора. — Вы были близкими друзьями?

— Скорее приятелями.

— Что вас связывало с князем?

Николай Карлович как-то не к месту смутился, попросил не верить слухам и болтовне прислуги. Но, испытав легкий нажим специалиста словесных допросов открыл любопытные подробности.

Одоленский был известен не только в аристократическом обществе, но и в закрытом мирке столичных… мужеложцев. Князь не отказывал себе в изящных удовольствиях, часто менял любовников, отвергнутых награждая щедро, но ни с кем не заводил долгих романов. Берс признал, что и ему было сделано лестное предложение, однако твердо им отвергнутое. Они остались «чистыми» друзьями, находя удовольствие в беседах и увлечении синематографом.

Не сказать, чтобы эта новость поразила как молния. Наклонности многих влиятельных петербуржцев были известны далеко за пределами полицейских донесений. Но некоторые детали убийства теперь выглядели иначе. Впрочем, как и мотивы, сплетавшиеся вокруг «чурки».

— Могу ли знать друзей князя?

— О, это весь свет! Князь Павел принят во всех домах Петербурга и при дворе, он замечательный, общительный человек… был. Люди искали его знакомства.

— Меня интересуют его любовники.

От нагловатой простоты Берс скривился, но все же ответил:

— Мы были добрыми знакомыми, а не наперсниками. Не возьмусь назвать того или иного… пассией князя Павла. Только прошу вас, поймите меня правильно.

Ванзаров понял правильно. И продолжил натиск:

— Припоминаете кого-нибудь с инициалами «ВВП»?

Николай Карлович сморщил лоб, закатил глаза, но лишь удрученно покачал головой.

— Может быть, кличка?

— Эта тарабарщина? Ну, что вы! Я еще понимаю «Адонис» или «Гименей»…

— А, к примеру: «Менелай» или «Ахилл»? «Аякс» или «Одиссей»? Может, «Парис»? «Пенелопа»?

Имена греческих героев были совершенно не знакомы коллежскому асессору.

Он сокрушенно вздохнул:

— Какая потеря! И какая жестокость…

— Кто на такое мог рефиться? — как можно наивнее спросил Ванзаров.

— Ума не приложу.

— Одоленский владел какой-нибудь опасной тайной?

— Думаю, это невозможно.

— Почему?

— Князь, слишком общителен, если не сказать больше… Любой секрет выболтал бы первому встречному.

— Долги?

— Это просто смешно.

— Политика, тайное общество, заговор? — упрямо гнул Ванзаров.

— Весь его заговор — помочь молодому танцору попасть на сцену Мариинки.

— Может быть, нетерпеливые наследники?

— Павел последний в роду… Кажется, в Париже живет двоюродная сестра, но они давно не виделись.

— А месть? Мог Одоленский причинить боль или убить человека?

— Невозможно! — Берс даже отмахнулся. — Павел Александрович и мухи не обидит. Сильные люди не позволяют злоупотреблять силой.

— Почему же его убили?

Порассуждать Николай Карлович не успел. В дверь решительно постучали.

Ванзаров недовольно крикнул: «Что нужно?» Запыхавшийся голос ответил, что доставлена для господина помощника начальника сыскной полиции срочная депеша.

Родион Георгиевич разорвал конверт, присланный с курьером, и наткнулся на полоски полицейской телеграммы:

Прошу срочно прибыть Мойку тчк Дело касается вашей супруги тчк Модль

Августа 7 дня, лета 1905, одиннадцать утра, +23 °C

Отделение по охранению общественной безопасности и порядка, Набережная реки Мойки, 12

Ротмистр не встал, не оторвался от бумаг; он сосредоточенно скрипя пером в одном документе, то и дело заглядывая в другой. Государев слуга так поглощен трудом во благо, что и не заметил вовсе — представьте, себе, и такое бывает, — что в кабинете переминается скромный посетитель.

Все же, игра в «государственного мужа» быстро надоела, Модль поднял взгляд и вмиг изобразил удивление:

— О, господин Ванзаров, уже тут как тут? А я и не приметил…

Родион Георгиевич шесть лет служил, и не в пансионе благородных девиц, а в Министерстве внутренних дел — хребтине и опоре власти. А потому обучился всем нехитрым ужимкам чиновничьих игр. Без этого даже толковому человеку выжить невозможно. Надо уметь отличать и примечать, слушать одно, а понимать другое, делать вид и блюсти лицо, а также принимать главнейшую аксиому побед Российской империи: «Я — начальник, ты — дурак». Трудная наука далась с некоторыми синяками, но опыт оказался бесценным. И теперь пригодился.

— Господин жандармского корпуса ротмистр изволил видеть меня по делу, касаюфемуся моей жены. Покорнейфе вас слуфаю, — блаженно проговорил Ванзаров, словно за дверью кабинета сердце не прыгало наружу.

Модль поднял исписанный лист:

— Это допрос извозчика Герасима Петрова Растягаева, который показывает, что вчера коллежский советник Ванзаров дал ему пять рублей ассигнациями, чтобы он скрыл факты, касающиеся преступления, совершенного госпожой Ванзаровой. А это, — ротмистр продемонстрировал другой листок, — показания дворника Епифанова, который полностью подтверждает некоторые факты, изложенные Растягаевым. Что скажете?

— Простите, господин ротмистр, о каком преступлении вы говорите?

— А вы о каком, господин чиновник сыскной полиции?

— О пропаже сундука князя Одоленского. В связи с чем и был допрофен Растягаев. А награжден мною соверфенно официально, по просьбе пристава Выборгского участка Фелкинга, как оказавфий помофь следствию. И при чем тут моя супруга?

Блеф с толку сбил, но ненадолго. Модль решительнее принялся за свое. И тут оказалось, что подозревается Софья Петровна всего-навсего… в перевозке запрещенной литературы. Ротмистр понятия не имел о «чурке», но знал, что госпожа Ванзарова возила на извозчике сундук. «Охранка» не знала о трупе, следовательно, ее агенты не были в Выборгском участке, но каким-то образом нашли Растягаева. Однако о Пряникове, томившемся в темнице Казанского участка, не знали. Мало назвать эти обстоятельства «странными».

— Позвольте взглянуть книжечку, — благолепно попросил Ванзаров.

На край стола швырком полетел томик в бумажном переплете. Точно такой лежал в кармане коллежского советника. Выходит, тираж удачно подбросили на дачу. Чтобы у ротмистра не возникло подозрения, пришлось полистать роман с озабоченным видом.

— Это опасная литература? — осведомился Родион Георгиевич.

— Самого подстрекательского толка.

— Как я понял, беллетристика, фантазии, художественный вымысел?

— Тем хуже! — припечатал жандарм.

— Ладно, ротмистр, все это мило, а теперь выкладывайте, зачем я вам сдался? — без всякой подготовки Родион Георгиевич пошел первым.

И сорвал банк.

Модль куснул губу, указал Ванзарову на стул и проговорил многозначительным тоном:

— Я уполномочен сделать предложение от лица вам известного.

И правда, Ванзаров неплохо знал могущественного начальника «охранки».

— Полк… То есть он предлагает оказать небольшую услугу, в уплату за которую мы закроем глаза на неблаговидное поведение вашей супруги.

Что делать, пришлось согласно кивнуть.

— Необходимо, не привлекая лишнего внимания, выяснить все возможное о неком тайном обществе, члены которого называют себя содалами. Вернее, не столько об этом обществе, сколько об участии в нем и роли князя Одоленского. Раз уж вы разыскиваете его сундуки, не надо объяснять, почему мы не можем заняться этим делом?

Безусловно, коллежский советник оценил деликатность момента: «охранка» и впрямь даже помыслить не смела коснуться лица, которому оказано высшее покровительство. И тем не менее он спросил:

— Могу ли знать, какие именно сведения требуются?

— Мы знаем, что содалы намерены провести на днях некую акцию, направленную против устоев государства. — Ротмистр стал многозначительным и серьезным. — Где и когда — неизвестно. Единственная ниточка — князь. Займитесь им так: устройте провокацию с молоденьким студентиком, пусть его найдут жестоко изнасилованным, а он и свидетели покажут на князя, возьмите Одоленского как подозреваемого, тряхните хорошенько в «сибирке». В уплату за свободу и молчание пусть расскажет о содалах. Он хоть и спорт-мэн, но духом слаб, расколется быстро. А с вас и спросу никакого.

Как всегда, план «охранки» был простой, надежный и неподражаемый. Одно плохо: запоздалый. В чем и пришлось честно признаться.

— Что это значит? — насторожился Модль.

— Князь Одоленский найден сегодня мертвым в своей постели. Убит ночью неизвестным, с которым проводил время. Я приехал прямо из его особняка.

Игра в «гляделки» входит в набор важных навыков в сыскной полиции. Ванзарову в ней не было равных. Не всякая кобра стерпела бы такой взгляд! Но и выдержка ротмистра заслужила всяческую похвалу. Так что дуэль окончилась вничью. Модль кинулся к телефонному ящику и попросил обождать в приемной. А когда Родиона Георгиевича позвали, снова буравил немигающими глазами:

— Условие в силе. Занимаетесь расследованием убийства и одновременно ищете содалов. Живыми или мертвыми. Уж как получится.

— Позвольте узнать название обфества.

— Что-то вроде «Братья крови» или «Кровавый союз», белиберда какая-то, игрушки интеллигентские. Для вас это значения не имеет… Находите содала, берете его, вынимаете признание, что он содал, и немедленно вызываете меня. До всех протоколов и допросов.

— Я дам согласие после свидания с женой.

На лице Модля мелькнула тень, означающая улыбку:

— Езжайте домой и устраивайте свидания сколько душе угодно.

Родион Георгиевич заторопился к выходу.

— Учтите, это арест, хоть и домашний! — крикнул Модль вдогонку. — В случае попытки бежать дворнику дан приказ поднять тревогу, а филерам — стрелять на поражение.

Что тут говорить! Ванзаров и сам надел бы пудовые кандалы на тапочки супруги.

Августа 7 дня, лета 1905, полдень, +25 °C

Дом на Малой Конюшенной улице

Пальто и шляпы, зонты, трости, тулуп Глафиры и даже детские курточки покрывали пол. А ковровая дорожка, перевернутая наизнанку, торчала забором. Хозяин квартиры осторожно переступил тряпичные кучи в коридоре и вошел в комнаты.

Под каблуками захрустели осколки, его приветствовал образцовый разгром. Все, что могло быть сорвано со стен, выброшено из ящиков и выпотрошено из подушек, громоздилось пейзажем после битвы. Чтобы иллюзия боя стала окончательной, все это следовало поджечь.

Хозяйственные потери тронули мало, чего-то подобного следовало ожидать после общения с «охранкой». Иное внушало серьезные опасения: супруга прибывала посреди хаоса с отрешенным лицом, уставившись в одну точку. Сидя на полу, она не реагировала на мужа.

Действовать следовало немедленно. Ванзаров влетел в изувеченную кухню, подобрал попавшуюся кастрюлю, наполнил доверху и очутился рядом с женой. Ледяной поток в лицо, оглушил, но заставил очнуться. Софья Петровна придушенно застонала, шевельнулась и нашла мутным взглядом мужа:

— Ушли?..

Родион Георгиевич подхватил мокрое тельце, перенес на диван, изрезанный, но еще крепкий, и принялся мять ушные раковины, затылок, растер шейную ямку, плечи и легонько похлопал по щекам. Софья Петровна посмотрела осмысленно и произнесла лишь:

— Родион…

Целительная истерика трясла мать семейства. Но кризис миновал счастливо. Через четверть часа Софья окончательно пришла в себя, выплакалась и обрывками фраз описала, как одинаковые господа совершали обыск в доме и все время грозили ей тюрьмой, а дочки остались под присмотром Глафиры, а она держалась до последнего, но не помнит, как осталась одна и как…

Не будем упиваться страданием женщины.

Наконец стакан с привычными каплями испит до дна, а Родион Георгиевич устроился прямо на ковре, у изголовья.

— Вы пережили суровые испытания, но могу ли знать, как на исповеди: что делали вчера утром с фести до полудня? — ласково спросил он.

Госпожа Ванзарова всхлипнула:

— И ты мне не веришь? Ну, почему? Я же объяснила: встала около полудня, прогулялась в саду, потом пошла на веранду, потом Глафира пришла с девочками…

— Вы были утром одна?

— Да, была…

— И вас никто не видел?

— У меня все теперь перепуталось в голове…

Дело объяснялось бы провокацией «охранки» и удачным забросом аркана на его шею, если бы в сундуке не было «чурки». И если бы не нашли Одоленского с разодранным горлом. И если бы не содал «С.П.В.». Как это ни абсурдно, но верить в невиновность жены надо даже вопреки очевидным уликам.

— Что со мной будет? — Софья постаралась заглянуть мужу в глаза.

— Не волнуйтесь, вам ничего не угрожает. Я сделаю все.

— Даже после того… Ну, того, что я тебе сказала?

— Вы мать моих детей.

Софья Петровна спустила ноги с дивана, села прямо, как могла, и попыталась вздернуть подбородок подобающе гордо:

— Родион, я должна сознаться…

— Хватит ли для этого сил?

— Да, хочу это сделать прямо сейчас…

— Извольте.

— Я солгала.

Родион Георгиевич исключительно спокойно спросил:

— И в чем же?

— Я наговорила гадостей, незаслуженных оскорблений. Ты хороший и честный человек, я была не права.

— Благодарю вас…

— Но я увлечена другим.

— Это уже не имеет значения… — с некоторым облегчением проговорил обманутый муж. — Все равно буду зафифать вас.

— Пойми, это больше, чем дачный флирт. Огромное чувство захватило меня всю.

— Не хочу огорчать, но роман окончен. Князь Одоленский сегодня утром… скончался. — Родион Георгиевич милосердно опустил подробности.

— Причем здесь какой-то Одоленский? Не знаю никакого Одоленского!

Повадки и ужимки лучшей половины были изучены до мелочей. И потому следовало признаться: не юлит. Видимо, она действительно не знакома с князем. Тогда с кем?

И тут Родион Георгиевич не нашел ничего лучшего, как брякнуть:

— Кто же твой любовник?

Софья Петровна вскочила, хоть и покачнулась, поправила мокрые волосы.

— Не смейте говорить мне подобные гадости! — бросила она с достоинством королевы, идущей на плаху, и, спотыкаясь, гордо удалилась.

А коллежский советник ощутил тяжесть. Груз имел вид совершенно нематериальный, назывался: «Выбор между долгом и обстоятельствами», — но к стенке припер покрепче оглобли. Как не хотелось, но требовалось немедленно заглянуть в кое-какую комнатку.

Августа 7 дня, лета 1905, около часу, +25 °C

Управление сыскной полиции С.-Петербурга, Офицерская улица, 28

Доподлинных сведений о ней мало. Хотя всяк чиновник, даже затрапезного чина, полушепотом и с оглядкой клялся, что был там. Причем каждый описывал по-своему. Говорят, что выглядит она чрезвычайно просто: не каморка, а чулан даже, без окон, всегда темный и затхлый, из мебели — шкафы-картотеки, рабочий столик с лампой и скрипучий стул, ни сейфа, ни тайника. Шепчутся, что попасть в нее можно через кабинет директора Департамента Полиции, да и то если отодвинуть нужную портьеру, за которой скрывается гладкая, без ручки, дверь, оклеенная обоями в цвет стен. А ключ хранится у Самого, передается в руки преемнику. Что ж скрывается там?

В середине прошлого века в Министерстве внутренних дел появилась особая картотека, в которую стали собирать донесения филеров, полицейских, городовых, врачей, прислуги, тайных агентов, дворников и доносы честных горожан, касающихся только одного предмета: мужеложцев столицы. Невзирая на их общественное положение: от актеришки до министра.

К заведенному делу прикладывалась фотографическая карточка, подробный список любовников и друзей, как бывших так и нынешних, причем обоего пола, описывались даты и места встреч. А еще с канцелярской прямотой сообщалось об интимных пристрастиях и способах их удовлетворения.

Для чего была нужна картотека, осталось загадкой. Никаких карательных мер против господ, взятых на учет, не предпринималось. Они делали карьеры, получали чины и награды. Даже происшествия совершенно скандальные, к примеру с молодыми солдатиками, оставались без последствий. В столице отношение к мужеложцам было либеральное. Императоры Александр III и Николай II прощали не только Чайковского и князя Мещерского.

По заведенным делам регулярно составлялись записки и отправлялись куда-то наверх. Кто их читал, какие делал выводы, оставалось неизвестным. Но заведенный порядок действовал безотказно. Картотека процветала и полнилась новыми подробностями. Только вот добраться до нее невозможно. Зато другое негласное собрание хранилось буквально в стенах Управления сыска.

Как только Филиппов принял столичный сыск, то сразу организовал свою маленькую картотеку мужеложцев, а доступ к ней закрыл вовсе.

Дежурившему чиновнику Родион Георгиевич сообщил, что подпишет документы в кабинете начальника, потому что ожидает телефонограмму из министерства, попросил не беспокоить с докладом полчаса и запер дверь.

Стены покрывались картинками, фотографиями, наградными листами и прочей мишурой, чем сильно отличались от спартанской пустоты кабинета Ванзарова. Портьера прикрывала вход в заветную комнату.

Занавес был отдернут решительно. Узкий след на обоях указывал дверь, замочная скважина пряталась под изгибом орнамента. Он порылся в кармане, выудил проволочку, вставил в отверстие, поддел и нажал. Замок хрустнул. Зацепив мизинцем прорезь, осторожно дернул на себя. И дверь мягко приоткрылась.

Тусклая лампочка осветила каморку размером с платяной шкаф. Напротив входа размещался картотечный стеллаж. Не следовало хватать, что попало: Филиппов мог оставить метки.

Тщательно осмотрев ящик с буквой «О» на предмет паутинок или ниточек, Родион Георгиевич вытащил архивный короб, перебрал карточки и быстро нашел то, что искал.

На снимке романтичный юноша устремил томный взгляд в «мир грез и фантазий». А записи сообщали, что Одоленский — известный в столице «тётка», предпочитает роль «жены», часто меняет любовников. Однако из партнеров указывался только один. Карточку завели недавно, не позже апреля. Главное, что упоминания о Софье Петровне не нашлось. Впрочем, как и о Николае Берсе.

Ванзаров только присел за филипповский стол, как телефонный аппарат Сименса, висящий на стене, вздрогнул и яростно зазвенел.

Августа 7 дня, лета 1905, в то же время, +25 °C

Командование С.-Петербургского жандармского дивизиона, Кирочная улица, 15

Телефонограммы принимать, а доклады, пусть срочные, заворачивать восвояси. Отдав такой приказ адъютанту, полковник Преферанский лично запер дверь. Затем покрутил ручку патефона и поставил арию Германа из «Пиковой дамы», да погромче. Как попросил гость.

Хоть и удивила Петра Александровича подобная таинственность, но он повиновался без раздумий. Кроме служебного долга, командир жандармского дивизиона испытывал к полковнику Герасимову личное уважение. Один из немногих в столице.

Сам Александр Васильевич расположился на диванчике и жестом пригласил присоединиться. Преферанский вежливо сел на дальнем краю, Герасимов попросил придвинуться.

— Разговор наш сугубо конфиденциальный, — еле слышно проговорил начальник «охранки». — И его никогда не было, ведь так?

Преферанский выказал полное согласие.

— В таком случае без предисловий. Положение дел в стране знаете не хуже меня. Развал и брожение, мы катимся в пропасть. Затишье временное, котел может взорваться в любую секунду. Кто главный виновник происходящего, известно.

Преферанский не возразил.

— Так вот, дорогой Петр Александрович, имеется редчайшая возможность не только спасти страну, но и развернуть ход ее истории… Да-да, именно так… При этом без революций и крови. Совершенно законно. Это может случиться в ближайшие дни… То, что могу сообщить далее, не оставит вам выбора. Поэтому решайте: или узнаёте, или выпьем коньячку и разойдемся друзьями.

— С вами хоть в пекло, — просто и без пафоса ответил полковник. — Можете на меня рассчитывать. Во всем.

Герасимов чувств не выразил и продолжил под дребезжание баритона. Он открыл тайну, за которую всякий из нас дорого бы дал.

Полковник Герасимов говорил на ухо собеседнику, пока не кончилась пластинка.

Когда игла граммофона с шипением забегала по кругу, Преферанский уже знал такое, что действительно отрезало ему дорогу назад. Одно лишь произнесение вслух подобного требовало немедленных действий от жандарма. С другой стороны, открывались перспективы, от которых дух захватывало.

— Таков план, — закончил Александр Васильевич. — Что думаете?

Преферанский выразил лишь сомнение: сил может не хватить. Но гость уверил, что возьмет на себя переговоры. Нужно-то согласие всего троих: Трепова, Рачковского да начальника Петербургского гарнизона. Да и не столько участие, как одобрительное невмешательство. Всякая штатская мелочь — не в счет. Главное, чтобы жандармский дивизион был верен своему командиру.

Тут жандармского корпуса полковник одернул мундир и встал по стойке «смирно»:

— Я вам верю. Готов идти до конца.

Герасимов поблагодарил сдержанно, но руку пожал твердо. А потом шепотом назвал три буквы, которые станут сигналом к великому событию. И обещал накануне телефонировать.

Августа 7 дня, лета 1905, половина второго, +25 °C

Управление сыскной полиции С.-Петербурга, Офицерская улица, 28

— У аппарата! — строго сказал он в черный амбушюр.

— Э-э-э, Филиппов? — Голос на том конце казался неуверенным.

— На время отпуска начальника сыскной полиции замефающий его, помофник начальника сыскной полиции коллежский советник Ванзаров, — выпалил одним духом Родион Георгиевич, потому что узнал директора Департамента полиции Гарина — человека на должности месяц и совершенно чужого ведомству.

— О, прекрасно, вы то мне и нужны, голубчик… — Директор замялся, и Ванзаров подсказал свое имя-отчество. — Как дела в сыскной полиции?

— Готовимся провести полицейский обход на Горячем поле и Обводном канале.

— Ну, и чудесно… — Гарин натянуто кашлянул. — Я беспокою вас вот по какому делу…

— Слушаю, Николай Павлович.

— Сегодня занимались убийством князя Одоленского? Прекрасно. Приказываю провести дознание без всякой огласки. И чтоб ни один репортер не пронюхал. Полная секретность для газет. И своих предупредите. Рот на замок, результаты будете докладывать лично мне. Ясно?

Только и оставалось брякнуть: «Будет исполнено».

Гарин мило попрощался, но осталось недоумение: откуда директор узнал сегодня, в воскресенье, о смерти князя? Ведь доклад по происшествиям в столице должен попасть к нему только завтра утром.

Ванзаров подписал бумаги, отдал дежурному, запер кабинет Филиппова и перешел к себе.

Около двери уже топтался Джуранский.

Даже великим людям требуется разрядка после пережитых треволнений. Что уж говорить о коллежском советнике! Родион Георгиевич усидеть не мог и принялся вышагивать от окна до окна, разглаживая усы. Мечислав Николаевич остался стоять, несмотря на уговоры. Сидеть в присутствии гуляющего «командира» для ротмистра было недопустимо.

— Ладно, докладывайте, — сдался либеральный начальник.

— Я допросил всю прислугу в «Кине», Одоленского вчера никто не видел.

— Что еще?

— Мною установлен подозрительный факт…

— Просто факт.

— Так точно, просто факт. В пятницу князь вернулся в час ночи. Пребывал весь день в дурном настроении, никого не принимал, к телефонному аппарату не подходил.

— А чем, по-вафему, это подозрительно? — Родион Георгиевич даже остановился.

— Вернулся поздно, был в дурном настроении — значит, ночью совершил что-то плохое. А сегодня его настигла кара. Думаю, здесь замешана женщина. Князь соблазнил невинную девушку, и ему отомстили.

— Мечислав Николаевич, а знаете, что такое похмелье? — задумчиво спросил Ванзаров.

— Не употребляю, — твердо сообщил Железный Ротмистр.

— Потому вам и кажутся подозрительным, обычные вефи. — Ванзаров усадил себя за стол. — Оставьте коварных женфин уголовным романам, там им самое место. Отправляйтесь в Мариинский театр, найдите танцора Николя Тальма и снимите допрос: где был и что делал вчера вечером.

— Кто такой Тальма? — искренно удивился Джуранский.

— Последний любовник князя, во всяком случае, с апреля. Он должен что-то знать. Если Одоленский завел нового любовника, пусть укажет счастливчика. Хотя бы из ревности. Только не переусердствуйте. Тальма просто свидетель, пока ефе.

Тонкий ус ротмистра нервно дернулся.

На стене очень кстати ожил телефонный аппарат. Ванзаров взял черный рожок и махнул помощнику, дескать, занят, увольте от объяснений.

Щелкнули каблуки, хлопнула дверь.

— Ванзаров слушает…

— Здравствуйте, Родион Георгиевич, — неуверенно сказал знакомый голос. — Мне нужно видеть вас, дело больно спешное. Не откажитесь пообедать поблизости.

Августа 7 дня, лета 1905, два часа, +25 °C

Трактир Родионова, Офицерская улица, 58

Заведение держали ярославские. Половые всегда в отменно накрахмаленных фартуках, пол исключительно выскоблен, а в буфете — только свежайшие закуски, без переклада. Из напитков — квасы шести сортов, морсы ягодные, кисели фруктовые и, само собой, чай черный колониальный. А чтоб «беленькой» сверх положенного приторговывать — ни-ни.

Публика в трактир ходила не бедная, но не транжирная: купцы, хозяева мастерских да старшины плотницких артелей. Народ работящий и трезвый. Сюда не стыдились позвать выгодного заказчика, обсудить цены, да и отдохнуть после трудового дня за самоваром. Никто тут не лез через стол с пьяными поцелуями и нос не в своё дело не совал.

Половой провел гостя в самый тихий уголок, где ожидал стол, накрытый с простодушным размахом.

Николай Карлович встал с легким поклоном:

— Уж простите дерзость, заказал обед на свой вкус, по-простому.

Ситуация сложилась щекотливая: младший чиновник пригласил старшего на приватный обед, будучи с ним знаком шапочно. Выпутываться предстояло совместно. Родион Георгиевич ощутил призыв голода и молча разместился у скатерти.

Подали закуски.

Выбор господина Берса отметился заливной осетриной, блинцами с астраханской икрой и жареными карасями под сметанным соусом. Поглощение первого выноса прошло в молчании, впрочем, как и последовавших отменных щей со слоёными пирожками.

Ванзаров наслаждался удивительной родионовской кухней, а Николай Карлович делал робкие попытки завязать беседу. Наконец он собрался с духом:

— Я вынужден был просить о встрече потому, что несколько виноват…

Да за такой обед любая вина может быть спущена!

— Да-да, я действительно виноват… — Берс заметно волновался, — потому что рассказал не все. Признаюсь: был слишком потрясен. То, что открою, может повредить моей службе… ну да ладно, я в долгу перед памятью князя…

Родион Георгиевич промокнул усы:

— Обефаю, вафи слова не будут использованы против вас.

Берс хватанул для храбрости большой глоток, забыв, что в бокале морс:

— Ну, будь что будет… Помните, я сказал, что князь сделал мне предложение… ну… чтобы… — Он запнулся, Ванзаров молчаливо выказал понимание. — …Так вот, все обстояло несколько иначе… Мы познакомились с князем года два назад совершенно случайно на одном из первых сеансов синематографа. Я был восхищен новым искусством, князь разделил мои восторги. У нас нашлись общие литературные вкусы, словом, вечер закончился дружеским ужином. Мы стали общаться, не скажу, что часто, но с визитами у князя бывал. И потом синематограф… Но я не знал, об истинных пристрастиях Одоленского. Его признание не пресекло нашу дружбу, хотя встречи стали более редкими. В среду он неожиданно пригласил меня отобедать у Пивато и сделал странное предложение: стать членом небольшого кружка. Он подчеркнул, что это не тайное общество, не революционная организация, а дружеский союз людей, по типу римских обществ, который ставит своей задачей улучшение жизни в стране. Его члены обращаются друг к другу…

— «Содал», — вставил Ванзаров.

У Берса, натурально, округлились глаза:

— Откуда… знаете… и вы тоже?

Пришлось дать честное слово, что коллежский советник никогда не носил гордое имя «верного друга», а просто угадал.

Берс, кажется, заставил себя поверить и с некоторым усилием продолжил:

— Общество называется…

— «Primus sanguinis», — закончил Родион Георгиевич.

Вот тут уж Николай Карлович отшатнулся и с настоящим испугом уставился на чиновника полиции:

— Вы… вы… — только и смог выдавить коллежский асессор.

Придумать нечто изящное на фоне роскошного стола было мучительно. Удобная версия родилась сама собой: дескать, проводя досмотр места преступления, была найдена записка князя, в которой упоминалось это название. А дальше — выводы.

Подали второе: пышущие жаром пожарские котлеты с кислой капустой, куропаток в сухарях и жаркое.

Берсу еда в горло не лезла, он лишь проглотил очередной бокал морса, а Родион Георгиевич счел неприличным набивать брюхо, когда человек готов исповедоваться.

— В кружке у каждого псевдоним… — кое-как выдавил Николай Карлович. — Простите, я солгал, что не знал этого… Князь сказал, что для меня уже выбрано имя мифологического героя…

Сложением акронима из имени, отчества и фамилии дали «Н.К.Б.». Нет, не подходит.

— …Он убеждал, что вступление в кружок позволит не только приносить обществу пользу, но и сделать карьеру. С моим чином это заманчиво…

Что ж, похоже на правду. В столице стало модно принадлежать какому-нибудь безобидному кружку, к примеру, любителей экзотических цветов или поклонников фут-болла. Курители опиума, как и последователи безумного маркиза, тоже сбивались в стайки. Кружками баловались господа, обретавшие смысл жизни в новых ощущениях, утраченных на службе или в накоплении богатств.

Впрочем, «Первая кровь» на этом разноцветном фоне выглядела яркой новинкой.

— Могу ли знать, почему отказались? — поинтересовался Родион Георгиевич.

— В первую минуту согласился… — Николай Карлович потянулся к бокалу. — Но потом не смог. Чтобы вступить в кружок, следовало пройти особую церемонию посвящения.

— Позвольте, угадать. Оральное снофение с членами кружка?

Берса аж передернуло:

— К несчастию, это правда… Теперь подхожу к главному: князь обещал открыть некую тайну, которой владеют содалы… Вы тоже об этом спрашивали… Еще раз вынужден просить прощения… Но клянусь, не знаю в чем эта тайна.

— Ну, и Бог с ней! — добродушно заявил Родион Георгиевич, посматривая на котлетку. — Уверены, что веселая церемония, имела целью вас в кружок принять?

— А что же еще?

— Ну, скажем, принести в жертву. Решили поиграть в игру, которая приятно щекочет нервы, а заканчивается настояфим убийством. Такие утонченные фалости аристократов. Все-таки «Первая кровь»…

— Прощу прощения, но это глупость.

— Можете доказать обратное?

— Разумеется. Князь прямо сказал, что в кружке, кроме него, люди невысоких чинов. А, во-вторых, убийство и Одоленский — вещи несовместные.

Второе простыло, обед пропал, и на голову бедного Николая Карловича свалилась история «чурки», правда без лишних подробностей. Но участие князя и его ковчежца были подчеркнуты особо.

— Когда было совершенно убийство? — слишком тревожно для простого любопытства спросил Николай Карлович.

— В ночь с четверга на пятницу.

Берс издал непонятный звук и заметно побледнел.

— Ах я старый дурак! — вдруг выпалил чиновник. — Еще возгордился, что Антону было сделано подобное предложение!

— Могу ли знать, кто такой Антон?

— Племянник мой, брат Антонины Ильиничны, близняшки они.

— И когда князь оказал честь?

— В том-то и дело: в четверг. Еще на дачу приехал, наглец… Значит, сейчас Антон в сундуке бы лежал… Какое счастье, что он уехал! — тут Николай Карлович залпом осушил новый бокал морса и налил еще. — Я ведь лично посадил его на парижский поезд на Николаевском вокзале в восьмом часу вечера, а после вернулся на дачу.

— Антон отправился путефествовать?

— Не путешествовать, а продолжать учебу, он в Парижском университете студиоз… Но каков негодяй!

— Кстати, раз дело пофло о личностях, случайно не знаете, кто среди знакомых князя мог быть содалом?

Берс обнаружил прискорбное незнание, а Родион Георгиевич продолжил:

— Неужели князь думал сохранить кружок в тайне?

— Он знал про особую картотеку, надеюсь, понимаете, о чем речь… Так он специально собрал людей, с которыми никогда не был в близких отношениях.

Выходит, Павел Александрович преуспел и в создании тайного общества мужеложцев. Судя по всему, «чурка» — бедный малый, который хотел сделать карьеру. А пошел на убой. Может быть, смерть князя имеет простое объяснение: месть? Родственникам не понравилось, что юношу превратили в кусок мяса.

Внезапно Берс сорвал с шеи салфетку и вскочил:

— Их надо остановить!

— Кого? — удивился Родион Георгиевич, мысленно прощаясь с холодеющей котлеткой.

— Содалов… Они продолжат убивать…

— Собираетесь их арестовать?

— Арестовывать будете вы, господин начальника сыска… Простите… А я… Наверное, знаю одного из них… Только одного… Но он ответит за всех… Ради жизни моих племяшек я готов на все!

Вот тут Ванзаров убрал салфетку, правда, без азарта:

— Как его зовут?

— Имени не знаю, видел мельком.

— Могу ли знать, отчего рефили, что он содал?

— Князь назвал его «Аякс». Я подумал, что это шутка, но теперь вижу совсем иное!

За «Аяксом» числились буквы «К.В.М.». Что ж, возможно случайное совпадение.

— Его можно найти именно сегодня… — Берс кинул на поднос подскочившего полового несколько бумажек. — Князь говорил, что по воскресеньям ходят в бани Соболева… Постойте, который час?

Личный хронометр коллежского советника показал пять минут пятого. Берс извинился:

— Они соберутся там часа через два-три…

Ванзаров был редчайшим гостем, кто покинул радушное заведение полуголодным. Как только он вышел на Офицерскую, какая-то дама вдруг резко повернулась, слишком быстро уходя в сторону. Однако, поспешность Антонины Берс запоздала.

Августа 7 дня, лета 1905, в то же время, +25 °C

Императорский Мариинский театр

Еще слишком рано. В этот час даже самая фанатичная публика не изволила прибыть. В нижнем холле театра было тихо и пустынно, и лишь из глубин зрительного зала доносились шумы приготовления к спектаклю. Ставили декорации к балету, снимали чехлы со зрительских рядов.

Джуранскому пришлось поплутать по коридорам и закоулкам, прежде чем он наткнулся на служителя Мельпомены. Пробегавшего мимо господина с роскошными бакенбардами и во фраке, ротмистр принял за мажордома и потому окликнул:

— Любезный, где у вас тут балеруны… э-э-э, тренируются?

Заведующий билетной кассой Эммануил Левантовский, царь и бог в мирке театралов, неприятно удивился сухопарому субъекту невысокого роста с мерзкими, на его вкус, усиками и в костюме, оскорблявшем моду.

— А вам зачем? — рыкнул он. — Туда не положено. И вообще кто пустил до начала представления? Уходите, живо! Ишь, ходят тут всякие, не театр, а проходной двор… Где капельдинер?.. Петруша!

О, беспечный Левантовский! Если б он знал… Последняя капля, переполнила чашу ненависти Джуранского к театру. А дело вот в чем…

Много лет назад в мечтах кавалерийского офицера прелестная купеческая дочка уже являлась супругой. Но в Вильно, где стоял их полк, приехал с гастролями провинциальный трагик Семенов-Бескаравайный, обладатель бархатного баритона и неуемной жажды женщин. И вот этот актеришка, подлец, прощелыга, увел у ротмистра невесту, можно сказать, из-под венца. Конечно, безмозглая девица сама бежала с трагиком, но Джуранский смертельно возненавидел обитателей подмостков. И дал слово никогда не ходить не то что в оперу — даже в оперетку.

И вот театр опять нанес пощечину. Мечислав Николаевич побагровел и рявкнул во всю кавалерийскую глотку:

— Как стоишь перед офицером, скотина! Смирнааа! Руки по швам!

Левантовский выронил папку и схватился за сердце. Но ротмистр уж мчался галопом:

— А вот плети давно не пробовал? Развели богадельню! Театр, называется, тьфу, гадость! Вертеп разврата и порока! Я тебе покажу «не положено»… Отвечать!

Подобное обращение с чиновником императорского театра мог позволить себе лишь исключительно важный чин, да и то, не дай Бог, Охранного отделения. А этот субчик, видать, и вовсе к министру ногой дверь открывает!

— Вы-ы-ы к-к-кто… — заплетающимся языком пролепетал несчастный.

— Сыскная полиция Петербурга! Ротмистр Джуранский к вашим услугам! Имею предписание строго допросить одного из ваших балерунчиков на предмет участия в убийстве, а также возможных сообщников в этом балагане, иначе именуемом театром. Дознание будет вчинено по всей строгости закона. Понятно?

— Д-ы-а-а-а, ва-а-а-ше благ-г-г-ародие, прошу м-э-э-э-ня простить… — На Левантовского напало заикание, с которым он никак не мог справиться.

— Где танцоры?

— Реп-п-п-петиционая комната на т-т-третьем э-т-т-аже. Петруша, проводи г-г-осподина ротмистра… Вы п-п-позво-лите, я п-п-пойду?.. — Администратор поклонился, заодно подбирая папку, и двинулся восвояси, придерживаясь за стеночку.

А Мечислав Николаевич ощутил в душе приятную легкость, как после удачной атаки и полного разгрома врага.

Капельдинер Петруша, боязливо оглядываясь, показывал дорогу.

Репетиционная зала встретила ярким светом, блеском зеркал, аккомпанементом на рояле и удушающим запахом пота, пробравшего даже офицера сыска, привыкшего к ароматам конюшни.

Не мешая разминочным па, Петруша подбежал на цыпочках к балетмейстеру и что-то пошептал на ухо, испуганно указывая на гостя.

Балетный господин поспешил к ротмистру, красиво ставя ноги и держа идеально спину. «Как лошадь для выездки», — невольно подумал бывший кавалерист.

— Чем могу? — Балетмейстер красиво тряхнул локон с проседью.

— Вы — ничем. Мне нужен ваш балерун. И поскорее. — Мечислав Николаевич грубо воспользовался правом победителя в захваченном городе.

— Кого изволите?

— Николя Тальма.

— Ах, этот… — с удивлением произнес балетмейстер. — Поверьте, мы бы сами хотели его видеть.

— Что это значит?

— Этому негоднику дали премьерную партию в «Лебедином», Коршуна, представляете, а он, несносный, не явился на премьеру, представляете? И до сих пор его нет, вообразите! Ни письма, ни записки, ну, как так можно? Я просто негодую! — И седовласый мужчина надул губки.

— Когда была премьера?

— В четверг, представляете…

Августа 7 дня, лета 1905, начало четвертого, +25 °C

Особняк князя Одоленского в Коломенской части С.-Петербурга

И не представить, как умеют филеры Курочкина стать незаметными даже на пустой улице! Только наметанный глаз отметит мастерового, лениво колупающего штукатурку, да нищего, греющегося на солнцепеке. Родион Георгиевич остался доволен.

Но на звонок открывать не торопились. Коллежский советник обождал и потянулся к электрической кнопке вновь, как вдруг раздались шаги.

В отворенный проем сунулась голова Бирюкина. Гостя лакей оглядел хмуро:

— Ваши уже все отбыли… Чего изволите?

Формально чин полиции не смел требовать пустить его в дом. Не было для этого законных оснований. Лакей мог захлопнуть дверь перед носом. И, кажется, собрался этим правом воспользоваться.

— Поклон вам от господина Джуранского. Ротмистр отзывался о вас в самых лестных выражениях. Говорит, в полку были на лучфем счету. Похвально! — проникновенно сообщил Ванзаров.

Случилось чудо. Бывший «охотник» расцвел, гостеприимно распахнул дверь, предложил чаю и ударился в воспоминания. Пришлось терпеливо слушать, как замечательно служилось в кавалерии, каким распрекрасным офицером был Джуранский, как всегда здоровался и как однажды подарил рубль на водку, и вообще был отец солдату и друг коню, так что, если бы не дурацкий случай, дослужился б до полковника. Прервать мемуарный поток можно было только одним способом.

— Могу ли рассчитывать на вас, как сам Джуранский? — с солдатской прямотой спросил Ванзаров.

Бирюкин разве что не встал по стойке «смирно» и заявил, что всем сердцем готов помочь розыску, раз ведет его сам Мечислав Николаевич.

— Иван Карпович, где у князя пифущая мафинка?

— Не имеется у его светлости таковой, — удивился Бирюкин. — Зачем машинка, коли секретаря нет.

Действительно, не будет же его светлость сам пальчиками по клавишам стучать. Не княжеское это дело.

— А что, взаправду третьего дня ковчежец украли? — продолжил Родион Георгиевич доверительно.

В живописных красках пожаловался Бирюкин, как, надрываясь, тащил проклятущий сундук до порога и потом еще остался виноват, что недоглядел.

Аккуратные выяснения, куда мог ездить князь вечером четвертого августа и почему вернулся так поздно в дурном настроении, определенности не дали. Одоленский жил как захочется, иногда приезжал и в пять утра, а то, что в ту ночь мрачен был — так скорее устал. Странно лишь, что князь тогда покашливал и говорил сипло, словно сорвал связки.

Бирюкин подтвердил, как под присягой, что утром никаких курьеров с запиской Его светлости не отправлял. И вообще сэр Одоленский все больше предпочитал телефон.

Выяснилось и мнение Ивана Карловича о пристрастиях хозяина: глубоко порицает, но служба есть служба, платят хорошо. Любовников Одоленского доподлинно назвать не смог: народу всякого приезжало, но актеришку одного видел чаще других. Того, с кем князь был в ночь своей гибели, разглядеть не успел. А чтобы кто-то произносил в доме чудное слово «содал» тоже не слыхал. Бирюкин готов был вывернуть себя наизнанку, помогая соратнику самого Джуранского, но знал прискорбно мало. Нелюбопытный слуга попался, такая жалость.

Для очистки совести Ванзаров попросил дозволить еще разок взглянуть на место преступления. Они поднялись наверх.

Отперев спальню, Бирюкин галантно пропустил дорогого гостя.

Гардины скрывали солнечный день, душный сумрак густо висел в комнате. Зеркало трюмо прикрыл траурный креп, а посреди голого матраца чернела огромная клякса. Казалось, от нее веет сладковатым запашком. Вещи находились на своих местах, но что-то было не так. В спальне что-то неуловимо изменилось.

Непринужденно прошелся Родион Георгиевич, поглядывая по сторонам, и замер напротив каминной полки. Вот оно! Среди рамок, выставленных идеальными шпалерами, появилась одна, нагло торчащая поперек. Утром ее не было. Совершенно точно не было. Ванзаров бережно прикоснулся к находке. По-истине, она вызывала восхищение.

Снимок решительно отличался от «иконостаса» достижений князя, снятых с натуры. Фото было искусно придумано и сыграно в модном стиле «живой картины». Делались они довольно просто: любители домашних представлений наряжались в костюмы и замирали в позах великих исторических событий (к примеру, Наполеон в чумном бараке) или известных полотен (да хоть «Утро стрелецкой казни»). Развлеченьице, кончено, тоскливое, но обществу нравилось. Однако эта «живая картина» поражала откровенностью.

Начать с того, что изображала она трагический эпизод оплакивания мертвого юноши. Знаток искусства Возрождения признал бы в ней популярный сюжет «пьеты»: Дева Мария оплакивает Христа, как на скульптуре Микеланджело, что в соборе святого Петра в Риме. Но любитель греческих мифов непременно узнал бы сцену из Троянского цикла: «Богиня Эос оплакивает царя Мемнона». Но к несказанному удивлению всех знатоков, обоих персонажей играли мужчины. Причем из костюмов — только прозрачная газовая туника, легкой дымкой скрывавшая бицепсы «Эос». Сын ее «Мемнон» лежал на «материнских» руках совершенно нагой, руки свисали плетьми, голова запрокинулась, подбородок торчал вверх. Изображая смерть «белокожего вождь эфиопов», он забыл отвесить челюсть. «Богиня зари» тоже постарался. Горе о погибшем «сыне» было сыграно в лучших традициях провинциальных театров, а именно: ладонь скрыла половину лица. Что не помешало узнать князя Одоленского. Зато юноша был неизвестен.

Где сделали снимок — понять невозможно. Единственная примета — занавеска с роскошными хризантемами на заднем фоне. Натянуть такую тряпицу можно везде. Других, даже мельчайших зацепок на снимке не имелось. Судя по бумаге, фотографию сделали буквально на днях. И напечатали любительским способом. Ну, право, трудно представить такое произведение в салоне.

Бирюкина фото удивило несказанно, лакей поклялся, что видит его впервые. В спальне убирает каждый день, но такого непотребства не замечал. А молодого человека и вовсе не знает: тот в доме точно не бывал. Но предположение, что снимок могли сделать в особняке, бывший «охотник» с негодованием отверг. Потому как невозможно такое вовсе. К тому же князь любил сниматься, но в руки фотоаппарат не брал, а запахи реактивов избегал.

— Кто из прислуги заходил в спальню? — строго спросил Ванзаров.

— Никто, как есть никто… Санитары вынесли князя, полицейские ушли, так я сразу запер, зеркало завесил и запер. Да и кто войдет, такие страсти.

Что оставалось? Снимок был вынут из рамки безжалостно: под ним открылась скучная фотография Павла Александровича на яхте.

Родион Георгиевич вернул портрет покойного на законное место и попросил:

— Могу ли воспользоваться телефонным аппаратом?

Августа 7 дня, лета 1905, три часа, +25 °C

Сначала в Мариинском театре, потом в доходном доме на Екатерининском канале

Кто ж его остановит! Когда Джуранский брал след, то рыл до самой берлоги зверя. Хватка у ротмистра была прямо-таки железной, иначе не скажешь.

В течение четверти часа было установлено, что Николя Тальма (на самом деле Иван Тимофеев Рябов, поповский сын из Рязанской губернии) приехал в Петербург пять лет назад поступать в балетное училище, каковое успешно закончил.

Из личного дела явилась фотография артиста, а из участливых ртов доложены все слухи. Оказалось, что таланты Тальма-Рябова в балете более чем скромные. Но по протекции неких влиятельных лиц (полушепотом называлась фамилия «Одоленский») получил он место в кордебалете, а потом и сольную партию, на которую не явился.

Проживал балерун недалеко от театра.

Джуранский отправился по адресу незамедлительно. Прихватив городового, дежурившего поблизости, и дворника доходного дома, он поднялся на второй этаж и постучал в дверь. Недешевая квартира, снимаемой бедным артистом, ответила тишиной.

Ротмистр дал команду ломать.

Вызванный столяр вскрыл замок, и Мечислав Николаевич с револьвером наготове ворвался внутрь.

Открылась удивительная картина: все шкафы распахнуты, вещи валяются в страшном беспорядке, а в комнатах стоит какой-то омерзительный запах, ей-богу, значительно хуже конюшен. Однако самого Николя Тальма в квартире не нашлось. Ни в живом, ни в мертвом виде. По словам дворника, с четверга, а то и со среды, он постояльца не видал.

Августа 7 дня, лета 1905, половина пятого, +25 °C

Летний сад

Уследить трудно. Потому что уходил с прытью бывалого бомбиста. Извозчика взял в другую сторону — на Васильевский остров, выпрыгнул на ходу и скрылся в сквозном дворе. Потом петлял по закоулкам Коломны, останавливался у витрин и просматривал прохожих. Лишь когда убедился наверняка, взял другую пролетку. Но адрес назвал за квартал от места встречи, у Соляного городка.

В эту игру коллежский советник играл без всякого интереса, исключительно по нужде. Невдалеке от княжеского особняка маячили фигуры, подозрительно смахивавшие на филеров. Вот только чьего ведомства — на них не написано.

Прогулка по главной аллее сада, то и дело прерывалась рассматриванием красивой ветки так, чтобы обозреть находившихся поблизости.

Кажется, в саду прогуливалась исключительно мирная публика, счастливо не подозревавшая о слежках, содалах, мертвых князьях, «чурках» и даже «Первой крови». Затеряться стало проще простого.

Около мраморной статуи Сатурна Ванзаров произвел условный знак: немного поправил на голове шляпу.

Лебедев явился незамедлительно.

— Шляпой не обмахнулись, значит, хвоста нет, я прав? — проговорил он, дурно наигрывая. — Друг мой, что случилось? Если бы телефонировали не вы лично, я принял бы все за глупейший розыгрыш.

Родион Георгиевич подхватил криминалиста под руку:

— Не будем привлекать внимание.

— Чего-то боитесь? И это гроза преступного мира, помощник начальника сыска! — не унимался Лебедев. — Можно подумать, на вашей совести по меньшей мере три злодейства, да!

С некоторым усилием Аполлона Григорьевича удалось сдвинуть, они направились к решетке сада.

— Рассказывали о деле Серебрякова или соме кому-нибудь? — вдруг выпалил Ванзаров.

Вопрос, кажется, застал врасплох. Лебедев пробормотал: «Что вы сказали?», но резко сменил тон:

— Никогда ни одно сведение не было мною сообщено кому-либо постороннему. Ни по тому делу, ни по прочим. Считаю вопрос излишним. И даже дружеские симпатии к вам не позволяют терпеть подобные выпады! И ради этого меня вызвали?

Потребовалось все усердие, чтобы убедить Аполлона Григорьевича в глубоком уважении, объяснить причину подозрений и даже показать книгу. Лебедев согласился забыть обиду, только при условии, что романчик будет предоставлен на ночь, а коллежский советник глотнет из походной фляги, на мировую.

Делать было нечего. Добрая часть шустовского благотворно разлилась по жилам.

— А я выяснил, что за серые кристаллики остались на пальцах и шее князя, да! — похвастался Лебедев.

— Не берусь угадать…

— Начать с того, что следов яда, снотворного или спермы в теле нет. Князя убили взрывом, радуйтесь. Но каким взрывом!.. — Тут светило науки неприлично икнуло. — Пока вы прохлаждались, я трудился, очень старался, умаялся весь, но установил, что это… фульминат ртути! Каково, а?!

Ванзаров натурально не понял причины восторгов.

— Так ведь это же гремучая ртуть! Большая редкость, да! — Лебедев снял шляпу и обмахнулся. — Что-то жарко, может, заглянем к актрискам проветриться?

— Могу ли знать, почему слуги не слыфали взрыва?

— В саперном смысле его не было — хлопок негромкий, одеяло его приглушило.

— Гремучая ртуть может взрываться от трения?

— Еще как! Штука очень опасная.

— Тогда все понятно.

Лебедев залихватски сдвинул шляпу на затылок:

— Что ж, удивите меня, если сможете…

— Одоленский несколько дней мучился горлом. Убийца предложил попробовать чудо-порофок, князь сам насыпал взрывчатку на фею и принялся ее растирать. Вот откуда разорванные пальцы.

— Выходит, князь совершил акт самоубийства? — Аполлон Григорьевич усмехнулся. — Хитрец!

Мыслил криминалист в правильном направлении: в случае чего вину ночного гостя можно представить досадной ошибкой: ну, перепутал порошки. Важно другое: князь настолько доверял визитеру, что принял из его рук «лекарство», не задумываясь. Значит, гость должен быть любовником. Или… обещал им стать. Вполне логичное объяснение полной наготы Его светлости. Вот только можно перепутать гремучую ртуть с невинным притиранием?

— И не надейтесь! — Лебедев как будто подслушал. — Фульминат ртути в аптеках не продается, а находится на военных фабриках. В Петербурге — только на Морском заводе. В хранении он крайне опасен, может взорваться от любого толчка.

Вот почему Одоленский и неизвестный пришли пешком. Медленная прогулка была нужна убийце: у него в кармане флакончик с гремучей ртутью. А в пролетке трясет!

— Да, коллега, я тоже считаю, что убийца крайне опасен, — эксперт хмыкнул со значением. — Надо отдать ему должное: умен, собака, и химию знает отлично. Двоих разделал «гремучкой».

— Гремучую ртуть нафли на «чурке»?!

Лебедев развел руками:

— Виноват-с, ваше благородие, господин начальник! Не судите строго!

Тут Родион Георгиевич вдруг вспомнил о времени, вытянул хронометр и увидел, что заговорился. Пришлось решительно повернуть к делу:

— Через полчаса встречаемся у дома Резанова на Моховой. Остановитесь закурить сигарку, когда пройду мимо, держите вот это… — В руку криминалиста незаметно лег снимок. — Сделайте копию.

Аполлон Григорьевич глянул и присвистнул от восхищения:

— Ай да князь! Ай да баловник! Что делать с копией?

— Поедете в Выборгский и сверите «чурку» с юнофей на фотографии. Так, чтобы сомнений не было. И ефе… Об этом снимке не должен знать никто, даже пристав Фелкинг. Полная конфиденциальность. Я очень надеюсь на вафу помофь…

Без дальнейших понуждений Лебедев стремительным шагом ринулся к Фонтанке, туда, где располагались антропометрический кабинет Департамента полиции и его лаборатория.

Августа 7 дня, лета 1905, начало шестого, +25 °C

Бани купца Соболева на Мойке у Красного моста

Место это заветное, очень непростое местечко. Интерьеры роскошные, прямо-таки в римском стиле, имеется восемнадцать отдельных нумеров с удобнейшими диванами и по баснословной цене в шесть рубчиков, а также просторный бассейн с фонтаном и отменный буфет с прохладительным квасом. Только наслаждаться удовольствиями дозволялось не каждому. Вернее, записной любитель пара не пошел бы к Соболеву ни за какие коврижки. А все потому, что банщики местные потворствуют соблазнам. Подбирают их строго: чтобы молод был, крепок телом и приятной наружности, без угрей и болячек. Учат тщательно, но все более особым упражнения. И без веников.

Ходил слух, что в особо роскошном кабинете каждую неделю можно встретить и вовсе светлейшее лицо, в поэтических кругах известное под псевдонимом «К. Р.», а при дворе — почтенным отцом семейства. Тайной страстью поэта был банщик Павлуша, ласковый и плечистый. Впрочем, каких сплетен не придумают напрасно!

Что уж тут скрывать, репутацию бани заслужили прочную. То есть порочную.

Коллежский советник не горел желанием попасться на глаза знакомым, заходя в Соболевские. И Берс тоже. Потому решено было сделать вид, что господа невинно прогуливаются по Мойке, и неожиданно проникнуть внутрь.

Первым юркнул Николай Карлович, за ним — Ванзаров.

Нумера, бассейн и парная располагались на втором этаже, куда вела просторная лестница с колоннами и пальмами. Улыбчивый половой осведомился, что господа желают: отобедать, попариться или какие иные удовольствия. Не моргнув глазом, Родион Георгиевич сообщил, что господа желают проверить: верно ли им рассказывали о приятных развлечениях, принятых в бане? Половой кошаче сожмурился и проворковал, что гостям у них не принято отказывать ни в чем, и вызвался проводить в самый покойный нумер.

Комната под цифрой «3» и впрямь оказалась уютной. Середину занимал изящный столик и квартет стульев из бамбука. Стену подпирал широкий диван в персидских подушках и коврах. Светильники на индийский манер рассеивали мягкий, волнующий свет. Дух из парной ощущался основательно.

Половой суетливо расстелил простыни, выдал стопку свежайших для облачения и спросил, что господа желают еще. Господа желали брусничного квасу, а что до остального, так это не к спеху. Служитель понимающе улыбнулся и исчез.

Решительно скинув одежду, Ванзаров замотался в простыню и, ощутив себя то ли римским патрицием, то ли статуей сенатора, тревожно разгладил усы. Берс, успев облачиться в банное, тихонько хмыкнул.

— Что? — сурово буркнул коллежский советник. С голыми пятками он прибывал не в своей тарелке.

— Простите, у вас забавный вид.

— Похож на Диогена?

— Скорее на кота в простыне.

— А вы… — начал Родион Георгиевич, но так и не нашелся, чем ответить. — В каком нумере они бывают?

Берс хлопнул себя по лбу:

— Ах ты! Понятия не имею… Что же делать?

— В коридоре два ряда по девять дверей с каждой стороны?

— Кажется, да…

— Придется искать.

Берс героически перекинул край простыни через плечо:

— Я готов.

— Останетесь здесь.

— И не подумаю! Отсиживаться, когда вы рискуете жизнью? Ни за что! Пусть я коллежский асессор, но служу в Департаменте полиции!

Порой и кабинетному чиновнику хочется забросить перья и окунуться в жизнь настоящего полицейского. А то все интриги да подсиживания, когда же, наконец, под пули?!

В дверь постучали. Милейший половой втащил поднос с запотевшим графинчиком кваса, фруктами и баранками. Разлив по бокалам, подмигнул, сообщив, что вмиг будет к услугам, стоит лишь дернуть хвостик звонка. И уходить не спешил. Родион Георгиевич спровадив «банный лист» рублем, приблизился к Берсу:

— Проверите четный ряд, я — нечетный. Открываете сразу, без стука. Запомните: просто офиблись нумером, долго не извиняйтесь. Увидите «Аякса», сразу уходите, ради Бога, ничего не предпринимайте, возврафайтесь в нумер. Повторите.

Помощник обещал исполнить в точности.

Простыня упрямо сползала с тела, Ванзаров нервно поправил ее и спросил:

— Могу ли знать, как выглядит «Аякс»?

Берс признался, что видел его мельком, может ошибиться. Кажется, ниже среднего роста, на вид лет двадцать пять, худощавый, темные волосы. Описание не совпадало с господином, который промелькнул вчера в кабинете Одоленского. Но остался еще один шанс.

Из внутреннего кармана пиджака явилась «живая картина» и была представлена на опознание. Берс прикрыл один глаз, сощурил другой, отставил снимок на расстояние руки и быстро подтвердил, что это не «Аякс», а вот кто именно — он не знал. Особого удивления развлечениям князя, Николай Карлович почему-то не высказал.

— Может, у «Аякса» есть приметная деталь, родинка или фрам? — Ванзаров вступил в схватку с простыней — проклятая опять сползала.

— Вспомнил! — крикнул Берс. — Под носом у него неприятная бородавка, фу!

Розыск начался с противоположных концов коридора.

В нумере 17 банщик менял мокрые простыни.

Пятнадцатый оказался пуст, господа ушли в парилку, оставив богатый стол.

Под цифрой тринадцать трое краснолицых купцов натягивали жилетки.

Одиннадцатый встретил сладостными стонами лысоватого мужчины.

В девятом дремал господин с обширным пузом и мокрой бородкой, прикрыв причинное место подушкой.

В седьмом двое распаренных господ потчевались на брудершафт шампанским.

Пятый оказался заперт.

В первом двое симпатичных банщиков делали старичку чувствительный массаж.

Ванзаров вернулся в нумер, следом вбежал Берс. Приключение взволновало коллежского асессора до румянца.

— Ничего! — с досадой выпалил он. — Два закрытых нумера, три пустых, что в остальных четырех — описывать не стану, извините. Возможно, «Аякс» в парилке или бассейне?

Белая плитка с греческим орнаментом покрывала купальню до потолка. Над прозрачной водой клубилось облачко тумана. Водные процедуры принимали трое мужчин. Бородавок на их лицах не замечалось. Остается парная. Лезть из дачной жары в пекло пара то еще удовольствие. Тело коллежского советника уже пошло каплями пота.

Берс решительно настоял на том, что в парную он отправится в одиночку.

Родион Георгиевич не нашел сил возразить и с удовольствием уселся на мраморную, прохладную скамейку, плотнее запахнув коварную простыню.

Купальщики лениво фланировали по голубой глади, с интересом поглядывали на новенького, оценивая и награждая улыбочками.

Ванзаров скроил самую суровую гримасу и принялся внимательно разглядывать кафель.

Внезапно за дверью мыльной раздался грохот.

Родион Георгиевич подскочил как ужаленный и бросился кратчайшим путем, скользя и ловя равновесие. Он бежал по краю бассейна, шлепая по лужам. Простыня мешала ужасно, при этом норовя в любую секунду пасть. Приходилось держать узел, а другой рукой хвататься за воздух. Последние сажени коллежский советник героически проехал и угодил прямиком в дверь.

В полумраке мыльной коптила масляная лампа. Деревянные топчаны и тазы ожидали господ парящихся. А под лавкой, свороченной набок, кто-то корчился. Ванзаров подбежал, окончательно теряя простыню, и поднял рывком тело.

Николай Карлович, мокрый и красный, глотал воздух, выпучив глаза, но был жив.

— Доктора звать?

Берс отмахнулся, дышать стал ровнее и кое-как проговорил:

— Простите меня…

— Что случилось?

— Плеснул кипятком и душить… — Берс закашлялся мучительно.

В облачении Адама распахнув дверь парной, Ванзаров получил удар жаркого воздуха, но гаркнул в черноту:

— Всем выйти из пара! Сыскная полиция! Стреляю на поражение!

Не прошло и пяти минут, как в мыльной набилась толпа мужчин разной одетости. Вдоль стеночки были выстроены обнаженные сидельцы парной. Другие любители бани в мокрых простынях и взволнованные половые жались к двери.

Родион Георгиевич повязал треклятую простыню как юбку и, блистая потным торсом, вчинял строгий расспрос. Однако никто не видел злоумышленника. Банщики уверяли, что работали вениками, а красная кожа господ была их алиби. Во всяком случае «Аякса» с бородавкой не нашлось. Выходило, что душитель улетучился с паром.

За спинами банных зевак раздался грубый окрик:

— Посторонись!

Раздвинув мужские тела как пену, в мыльной появился суровый мужик в домотканой рубахе, с пиратской повязкой на левом глазу и кулаками с хорошую кружку. Недобро оглядев полуголую толпу целым оком, он «сурьезно» вопросил:

— Кто тут балует?

Ванзаров отважно шагнул вперед, чтобы разъяснить чудищу, кто тут главный. Но страшный мужик вдруг расплылся в улыбке и всплеснул ручищами:

— Родион Георгиевич, благодетель, как вы тут оказались?

Попытку обняться с циклопом коллежский советник счастливо избежал. Но Василида Ермолаева узнал. Года три назад мог упечь мужика за драку с приказчиком, но не стал. Василид заступился за бедную женщину, которой «прямой проборчик» недосыпал полфунта сахару, так еще и наорал. Такой поступок был незаконным, но показался чиновнику полиции справедливым. Теперь Василид работал в бане «блюстителем порядка».

Вести на допрос всю толпу не было никакой возможности. Господа начали выражать недовольство и грозить жалобами. Поиски пришлось признать напрасными — покушавшийся воистину растворился.

Одевшись в нумере, Ванзаров позвал Василида и попросил Берса еще раз описать «Аякса». Мужик подумал и вдруг сказал:

— Вроде как на Кирилла Васильевича смахивает. У того тоже бородавка.

Две буквы из акронима сошлись.

— На коленях он возлежит? — Родион Георгиевич показал снимок.

Василид склонил голову, словно собирался заглянуть за подбородок, скрывавший лицо «Мемнона», печально вздохнул и подтвердил: совершенно не похож.

— Как фамилия Кирилла Васильевича?

— Фамилий тут не спрашиваем. С этим строго.

— Он с князем Одоленским бывает?

— Да по всякому…

— Сегодня был?

— С час как ушел.

— Не знаефь, где служит?

— Где служит, не знаю. — Василид печально вздохнул. — А найдете в обычном месте.

— Это где же?

— В саду зоологическом. У них там под вечер променад, студентиков да солдатиков присматривают… — И мужик смачно выругался.

Карманный хронометр показывал без четверти шесть. К Ягужинскому опаздывать нельзя, придется отложить.

Николай Карлович, до сих пор хранивший вежливое молчание, решительно надел шляпу:

— Вот что, Родион Георгиевич, поеду я. Он меня может вспомнить, а вы их перепугаете… И не пытайтесь отговаривать! Я пекусь о безопасности племянников… Буду телефонировать в управление…

Берс выскочил из нумера так шустро, словно испугался, что его геройства надолго не хватит.

Августа 7 дня, лета 1905, в то же время, +25 °C

1-й Выборгский участок 4-го Отделения С.-Петербургской столичной полиции, Тихвинская улица, 12

Еще не хватало, чтобы господин пристав торчал у двери морга в собственном участке! Вынужден подглядывать и подслушивать в замочную скважину, как простой школяр! Однако как ни старался подполковник Шелкинг, загадка не поддавалась.

Полчаса назад влетел Лебедев, задушил смрадом сигарки, распугал дежурных чиновников да задержанных мазуриков и потребовал немедленно открыть морг. Зачем и для чего — отвечать решительно отказывался. Более того, приказал доставить электрическую лампу из кабинета самого пристава. А хуже всего — закрылся и никого не впускал.

Шелкинг подслушал глухие звуки, будто ворочали тяжесть, наблюдал полоску яркого света под дверью, нюхал омерзительный дым, — и все. Так продолжалось с четверть часа. Наконец, услышав, что Лебедев собирается, отскочил от двери, поднялся в дежурную часть и принял невозмутимый вид.

Аполлон Григорьевич явился с толстым окурком в зубах, пожелал приставу «бдить» и покинул участок, помахивая походным саквояжем. Но так не соизволил объяснить, что все это значит.

Подполковник считал себя глубоко передовым человеком. Поэтому мордобой пользовал не часто, раза три на неделю. Но сегодня его оскорбили в лучших чувствах. Так что участок дрожал и прятался. Досталось всем.

Наконец, усталый, но успокоенный Ксаверий Игнатьевич плюхнулся в кресло, обмокнул перо и принялся дописывать дело на «чурку».

Как назло, ожил телефонный аппарат.

— Пристав Шелкинг слушает, — рявкнул подполковник.

— Здравствуйте, голубчик, как поживаете?

— Благодарю, ваше высокоблагородие, все слава Богу.

— Ксаверий Игнатьевич, что собираетесь делать с обрубленным трупом? Дело-то глухое. Вести розыск неизвестно кого затруднительно.

— Что прикажете?

— Не прикажу, а хочу посоветоваться, не против?

— Никак нет.

— Я вот что подумал, давайте покажем его народу, может, кто и опознает?

— То есть как?

— Да как обычно, подполковник. Отправляйте тело в морг Медико-хирургической академии, дадим объявление, народ пойдет глазеть, может, кто признает. Будет хоть какая-то зацепка.

— Когда отправлять?

— Да прямо сейчас и отправляйте. К утру его приготовят, чтоб не совсем жутко смотреть было.

— Слушаюсь!

Шелкинг повесил рожок и ощутил, как дурное настроение разливается желчью. Ну, как понять этих господ из сыска! Один в морге, что-то мудрит, другой приказы отдает сомнительные. Эх, скорей бы пенсия!

Августа 7 дня, лета 1905, после шести, +24 °C

Недалеко от Финского вокзала Финляндской железной дороги

Отстали, всяко отстали филеры, уж если изловчились и приняли его у Соболевских бань. А все потому, что «ванька» гнал за обещанную «синенькую» так, что лихачи на тройках свистели вслед с завистью.

Эх, да не только они!

Городовые с Дворцовой набережной провожали недоуменным взглядом недозволенный ураган. Русалки на ограде моста Александра И, в просторечии Литейный, слились в живую фильму под топот копыт. А у самого вокзала семейство мирных дачников чудом избежало колес беспечного ездока. В общем, вылезая из экипажа на ватных ногах, коллежский советник зарекся переплачивать извозчикам: в конце концов, жизнь дороже долга. Зато господин в черном посмотрел на Ванзарова без высокомерия.

На сей раз Ягужинский прибыл в скромном выезде с закрытым верхом. Полковник опять оделся в штатское, дорогого сукна. Пока Ванзаров запихивался на тесный диванчик, черный господин прыгнул на козлы.

Тронулись, к счастью, шагом.

— Опоздали на пятнадцать минут, — холодно заметил начальник охраны.

— Профу профения, задержался в бане…

Иван Алексеевич даже бровь согнул удивленно.

— Исключительно по служебной надобности… Но, полагаю, мое дознание окончено?

— То есть как?

— В связи с утренним событием.

— В чем дело? — раздраженно повысил голос Ягужинский.

Конечно, следовало потянуть еще, чтобы увериться. Но даже этого вопроса хватило, чтобы понять: полковник ничего не знает. Или играет настолько естественно, что приходится поверить. Ванзаров выложил новость.

Полковник выслушал молча, вопросы не задавал, ничему не удивился. Даже подрыв гремучей ртути оставил его внешне спокойным.

— Не могу сказать, что гибель князя меня опечалила, — наконец проговорил он. — Но в нашем договоре она ничего не меняет.

— Позвольте, мы договорились…

— Вы приняли обязательство, — поправил Ягужинский. — Прошу это учесть. Нам не важно, жив или мертв Одоленский. Перед вами поставлена задача установить лиц, представляющих большую опасность, чем он. Они почувствовали угрозу и устранили князя. Да, дело осложняется. Но найти их надо. Хотя бы как убийц последнего отпрыска княжеского рода. Теперь очевидно: Одоленский был мелкой пешкой. Нам нужны ферзи и короли. До катастрофы два дня. Продолжайте розыск, умножив усилия.

— Для этого требуется попасть в особую картотеку министерства.

— Исключено. У меня нет полномочий. И никто их не даст. У вас все?

Родион Георгиевич попросил минутку, неловко полез во внутренний карман, замешкался, а тут еще пролетку качнуло, он принялся извиняться — в общем, довести полковника до красного каления оказалось несложно. Наконец извлек снимок, уже помятый, и передал «живую картину» обратной стороной.

Иван Алексеевич прикоснулся к листку с неприязнью, перевернул и на секунду не совладал с собой.

— Где взяли? — зачем-то шепотом спросил он.

— В доме покойного князя Одоленского. — Ванзаров наивно улыбнулся. — А разве у вас нет такого же?

— Это невозможно.

— Снимок найден при осмотре места преступления.

— Спрятан в тайнике?

— Почти. Стоял на каминной полке.

— В гостиной?!

— В спальне. Снимок вложили в рамку, она находилась напротив постели, на которой князю взорвали горло. — Родион Георгиевич не врал, но мелкие детали не стал уточнять.

Шевелением губ Ягужинский послал проклятие на чью-то голову.

Это кое-что открыло. Во-первых, среди прислуги Одоленского у полковника есть свой человек, который ничего не знал о снимке. Значит, не он его ставил, и осведомитель точно не Бирюкин. Но, главное: в биографии князя этого снимка не должно было быть.

— Могу ли знать, кто этот юнофа? — вежливо спросил коллежский советник.

— К делу не относится, — отрезал Ягужинский и, пряча фотографию, добавил: — Об этом снимке не должен знать никто. Сыщите негатив, буду ваш личный должник.

— Сделаю, что смогу. И поэтому, профу убрать вафих филеров.

— Каких филеров? — Полковник опять выдал себя. — То есть, где заметили?

— Напротив моего дома, напротив управления и вообще болтаются под ногами. Если поручили дело мне, не стоит следить за каждым фагом.

Вот ведь как: не его это люди мелькали рядом с особняком и вчера ночью в переулке! Однако разгромить наголову начальника дворцовой охраны — удовольствие редкое.

Пролетка, сделав круг, вернулась к вокзалу.

Родион Георгиевич фамильярно похлопал черного господина по спине:

— Любезный, останови-ка здесь.

Ягужинский заверил, что все уладит, и назначил прибыть завтра в то же время. Но Ванзаров использовал право победителя:

— Я вам телефонирую, тогда и договоримся. Возможно, у меня появятся кое-какие любопытные факты.

Родион Георгиевич пошел прочь, оставляя полковника «в глухом нокауте», как выразился бы чемпион кавалерийского полка по боксу Джуранский.

Августа 7 дня, лета 1905, около семи, +24 °C

Управление сыскной полиции С.-Петербурга, Офицерская улица, 28

Ротмистр пребывал в кипучих трудах. За стеклом телеграфной комнаты с решительным видом диктовал что-то, сосредоточенно следя за уползающей ленточкой. Кажется, ему не отдавалось подобных распоряжений. Пришлось поинтересоваться.

Оказалось, полицейский телеграф рассылал во все участки столицы срочную депешу о розыске какого-то Ивана Тимофеева Рябова, с требованием задержать и немедленно доставить в сыскную. Портрет требуемого лица будет доставлен с нарочными. Взмыленный телеграфист полицейского резерва отбивал ключом десятую копию.

— Могу ли знать, кого ловите? — любезно поинтересовался Ванзаров.

— Балерунчика этого, Тальма! — запальчиво бросил Джуранский.

— Зачем?

— Так ведь он убийца!

— Кого?

— Да князя Одоленского!

Родион Георгиевич высоко ценил помощника, устраивать разнос при младшем чине не стал, а вежливо пригласил в кабинет. И уже там Джуранский основательно познал, что даже либеральный начальник может устроить пышную головомойку. При этом коллежский советник не терял чувства меры и контролировал каждое слово, которое кричал. Выволочка имеет пользу, когда подчиненный поймет: начальник переживает, что такой умный и талантливый сотрудник нелепо попал впросак.

Буря, однако, подходила к концу, тучи рассеивались:

— Ну, скажите на милость, с чего вы рефили, что Тальма убийца? С того, что у него в квартире все перевернуто вверх дном? Или потому, что он с четверга пропал? Где хоть одна улика?

— А премьера? — вяло защищался ротмистр. — Для театральных это святое.

— И что с того? У него могла быть сотня других дел. Да хоть сбежал за любовником в Москву!

— Но ведь его Одоленский устроил… а значит, ревность…

— Спрофу как военного: можете представить, что танцор умеет обрафаться с гремучей ртутью так, что не убьется на первой кочке?

Железный Ротмистр поник духом.

Ну, что тут поделаешь? Пусть полиция поищет Тальма. Наверняка он не убийца, при большом везении — «чурка». Требуется вызвать на опознание его родителей.

— Слушаюсь! — тоскливо проговорил Джуранский.

Коллежский советник шагнул к окну глотнуть воздуха.

По Офицерской фланировали парочки, торопились молодые люди и неспешно шествовали почтенные отцы семейства в окружении домочадцев. И лишь одна фигура на другой стороне улице прилипла к стене, наблюдая за входом в Управление.

— Мечислав Николаевич, мне срочно нужна вафа помофь…

Ротмистр готов был искупить свою оплошность кровью, но на этот раз она не требовалась. Следует изловить личность, которая маячит у бакалейной лавки. Джуранский неодобрительно хмыкнул:

— Скрытно филерить не умеет, вся на виду.

— Вот и хорофо. Сделаем так: выйдете первым, завернете в переулок, и добежите по каналу до Театральной плофади. Я выйду и поведу ее по Офицерской. На углу возьмем.

Но Джуранский пообещал доставить жертву собственноручно и выскочил из кабинета.

Публика, коротающая воскресный вечерок приятной прогулкой, могла наблюдать редкое происшествие. Из здания сыскной полиции выскочил худощавый господин, в два прыжка пересек мостовую, налетел на барышню в кругленьких очках, с размаху вывернул ей руку и потащил через дорогу. Пойманную оглушал несмолкаемый крик: «Пошла! Пошла! Рысью!»

Прохожие остались весьма довольны зрелищем. Слышались пересуды, что схватили известную воровку. А Родион Георгиевич убедился: отлучка в Москву, на курсы джиу-джитсу барона Кистера, ротмистру пошла на пользу. Джуранский блестяще освоил прием «залом прямой руки».

Задержанную девицу встретил суровый чиновник полиции, который грозно шевелил усами, скрестив на груди руки, как Наполеон на поле Бородинском:

— Ну-с, сударыня, фпионим?

Пойманная пташка испросила освободить руку, довольно жалобно. Путы пали, она расправила одежку и принялась лепетать оправдания, дескать, оказалась тут случайно, и вообще…

— Ай-ай, как некрасиво Антонина Ильинична, обманывать! Везде за мной ходите, подсматриваете, теперь запираетесь, а ефе дядя в Департаменте полиции служит. Как нехорофо! Кто приказал фпионить?

— Я не шпионю…

— А вчера ночью зачем у моего дома стояли?

— Это не я, честное слово!

— Допустим. А на даче? У трактира тоже — не вы?

Антонина опустила глаза.

— Я мечтала участвовать в настоящем криминальном расследовании какого-нибудь великого сыщика, как мистер Холмс или вы… — тихо проговорила она. — А вы меня отвергли. Что оставалось делать?

Нет уж, умиляться тут нечему. Не хватало, чтобы под ногами путалась девчонка, обчитавшаяся уголовных романов. Не ко времени шутки. Придется отвадить ее раз и навсегда.

— Госпожа Берс! — В голосе Ванзарова загремел гром Фемиды, или кто у них на Олимпе отвечает за молнии. — Уголовное Уложение Российской империи определяет наказание за недозволенную слежку за государственным чиновником в виде трех лет тюрьмы или года каторги. Параграф девятьсот восемьдесят три, часть вторая. Поздравляю, доигрались.

Что скрывать, даже ротмистр поверил. Мечислав Николаевич раз в месяц заставлял себя читать свод законов, но тут же засыпал. А барышня так и вовсе задрожала, как из проруби.

— Слежка за коллежским советником — это революцией попахивает, больфой проступок… Господин ротмистр, препроводите задержанную в холодную и грязную камеру…

— Не надо в камеру… — в ужасе прошептала Антонина.

В самый неподходящий момент заглянул дежурный: коллежский асессор Берс просил срочно принять его.

Пришлось спрятать молнии в колчан.

Николай Карлович торопливо вошел в кабинет и застыл, уставившись на пленницу.

— Что вы здесь делаете? — проговорил он, тяжело дыша.

Кандидатка в арестанты с немой мольбой посмотрела на Ванзарова, но мучитель не сжалился:

— Антонина Ильинична изволят заниматься частным сыском, попросту — филерит за мной. Так мы рефили голубицу вафу за рефетку спровадить. Не возражаете?

Берс, и так раскрасневшийся, побагровел окончательно. Однако ему хватило выдержки на то, чтобы принести глубочайшие извинения и испросить дозволения выставить оскандалившуюся родственницу за дверь. Антонина покинула кабинет, уныло протирая стекла очков и надув губки. А дядя ее без сил рухнул на стул.

— Никак, от зоологического сада бежали? — спросил Родион Георгиевич, подавая воду.

Между глотками выяснилось, что нанятый извозчик въехал в империал, сломал ось, взять другого не получилось, и Берс действительно бежал, но лишь от Дворцового моста.

— Там его не было… — осушив стакан, выдохнул Николай Карлович. — Но я разузнал фамилию «Аякса»…

— Уж не томите нас с ротмистром.

— Меншиков.

Последняя буква совпала. Выходит, «К.В.М.» расшифрован. Завтра откроется адресный стол полиции, и верный содал к вечеру будет давать показания. А там, глядишь, и вся «Первая кровь» сыщется. Остается мелочь: найти, что ему предъявить. Ну, хоть крошку фульмината ртути.

— Я так понял, служит он при дворе, в канцелярии, кажется, — добавил Берс.

Телефонный справочник канцелярии Двора Его Императорского Величества со списком всех служащих, даже не имевших счастья телефонного аппарата, был немедленно извлечен с полки и перелистан. Господин Меншиков, оказывается, имел чин штабс-ротмистра, но не простого, а… инженерного. И, самое любопытное, служил в отряде охраны Е.И.В., и не просто стражником, а помощником начальника отряда. То есть самого Ягужинского.

Джуранский, дисциплинированно молчавший, приметил, что начальник его еле заметно дернулся. Как будто собрался бежать, но вспомнил, что сапоги дома забыл. Лишь усы выдали — предательским шевелением. Мечислав Николаевич хорошо изучил повадки командира: «превосходительство» бьет копытом в нетерпении!

Между тем Родион Георгиевич, как ни в чем не бывало, уселся около Берса и невинным образом подавил зевок:

— Устал я что-то, Николай Карлович, да и вы, наверное, набегались?

— Вовсе нет…

— Тогда скажите: где найти господина Менфикова прямо сейчас. Вспомните любую мелочь, привычки. Где он может проводить воскресный вечер? В бане был, теперь в опере?

Берс беззвучно пошевелил губами и вдруг резко вскочил:

— Наверняка в «Иллюзионе»! Там сейчас последний сеанс.

— Готовы его опознать?

— Располагайте мной!

Ротмистр не стал дожидаться команды — сразу побежал за пролеткой.

Берс испросив минутку, чтобы устроить племяннице головомойку, исчез в коридоре. А Родион Георгиевич отпер сейф и отправил в карман личный браунинг. Что случалось лишь в исключительном случае.

Августа 7 дня, лета 1905, в то же время, +24 °C

Типография газеты «Новое время», Эртелев переулок, 6

Время такое исключительное! Воскресный вечер, когда самый распоследний приказчик надевает лучшее и идет гулять по Невскому, для наборщиков — горячая пора. В типографии сущий ад. Что ни минута, вбегают запоздавшие репортеришки, впихивают статейки, кричат и убегают, главный требует верстки, как назло в набранном тексте корректоры раскапывают злокозненные ошибки; ведь еще полагается подписать у цензора! Оттиски фотографий выходят блекло, рекламное объявление зубоврачебного кабинета забыли вставить. Все орут, всем все надо в ту же секунду, а стрелка часов неумолимо приближается к часу, когда набранные полосы утреннего выпуска должны встать на печатный станок.

Среди кутерьмы сохранял невозмутимое спокойствие только один человек — Игнат Филиппович Проскурин. Старый и уважаемый печатник, делал свое дело ровно, верно и без спешки. В заготовленную рамку статьи молниеносно сажал кегли свинцовых буковок, причем за долгие годы Проскурин научился читать слова в зеркальном виде как обычную страницу.

Проскурин сверстал колонку объявлений, когда подскочил помощник редактора, мальчишка, взятый с неделю назад.

— Филипыч, срочно в номер! — крикнул сопливый газетчик, размахивая бумажкой. — Сыщите местечко в объявлениях. Заголовок — кеглем полдюйма.

Наборщик нахмурился: что за срочность такая? Но машинописный листок прочел:

К опознанию. Обнаружен труп неизвестного мужчины, лет двадцати от роду, крепкого телосложения, без конечностей и головы. Тело будет выставлено для опознания в морге Медико-хиругической академии на Загородном проспекте. Всех, кто может дать какие-либо сведения, сыскная полиция просит прибыть по указанному адресу с 9-ти утра до 2-х часов дня, сего числа. Лицам, не достигшим совершеннолетия, и дамам в положении осмотр возбраняется.

Дело и вправду важное. Против такого не поспоришь. Игнат Филиппович прикинул, куда можно вставить срочную замену: места не было, надо чем-то жертвовать.

Выход нашелся быстро. Объявление некоего доктора Звягинцева, лечащего методом фототерапии, было выкинуто из номера. Потому что за лето изрядно намозолило глаза наборщику.

Низ столбца заняло новое объявление.

Августа 7 дня, лета 1905, начало девятого, +20 °C

Театр синематографа «Иллюзион» на Невском проспекте

Бумажка кричала о душераздирающем зрелище: история несчастной любви бедной девушки к молодому офицеру, разбитые надежды и холодное безумство, старинное проклятие и жажда денег — в общем, «Максим, или рок страсти», студия Пате, продолжительность сеанса четыреста тридцать метров. Афиша настоятельно просила дам снимать шляпы в зрительской зале.

Пылать страстям на экране оставалось не более пяти минут. Выход для публики — только один. Джуранский и старший филер Курочкин, снаряженный в помощь, заняли места у двери. Берс находился невдалеке. Барышня Антонина была оставлена в пролетке на Невском с грознейшим приказом не сметь и туфельку высунуть. Ловушка готова.

Отгремели рыдающие аккорды таперского пианино. Стулья зашаркали. Выскочили капельдинеры, с поклоном провожая почтенную публику. В нынешний вечер фильма собрала хороший улов. Зрителей всех сословий набралось на аншлаг. За дамами в модных платьях топтался рабочий люд в простеньких пиджачках.

В разномастной толпе Меншиков выделялся идеальным смокингом. На первый взгляд и не скажешь, что штабс-ротмистр когда-то служил сапером: росту низкого, тело щуплое, личико ангелочка. Салонный юноша, да и только. Бородавка над верхней губой слегка портила образ.

Ванзарову вдруг почудилось, что господин Меншиков ожидал. Именно его. Чуть заметно кивнул, даже не кивнул, а так, неуловимое движение, тень, дуновение чувств. Нет, привиделось. Просто человек в отличном расположении духа.

Николай Карлович уверенно, хоть и нервно, подал условный знак.

Джуранский с Курочкиным исполнили партию блестяще. Зайдя с тыла, разом завернули локти, выдернули господина из толпы и отволокли в сторону.

От неожиданности Меншиков не успел дать отпор, а как собрался, было поздно.

Берс, по уговору, исчез из виду, растворившись в толпе.

Против обыкновения задержанный не сыпал угрозами и даже не стремился вырваться. Казалось, покорился участи. Родион Георгиевич приказал отпустить и представился.

Меншиков неторопливо оправил лацканы, бабочку и котелок.

— Задерживать меня — большая ошибка, — сказал он, спокойно улыбнувшись. — Права не имеете даже прикасаться ко мне.

— Почему же?

— Я старший стражник отряда охраны дворца Его Императорского Величества. Надеюсь объяснений достаточно?

— Вот как? — Коллежский советник скроил озабоченную мину. — Что ж, это меняет дело.

Меншиков покровительственно хлопнул непутевого чиновника полиции по плечу:

— Рад, что поняли, и даже готов принять извинения…

— …поэтому, Мечислав Николаевич, профу надеть на фтабс-ротмистра французские цепочки как можно вежливей.

Щелчок — и ухоженные ручки в крахмальных манжетах сковали полицейские наручники.

Меншиков тряхнул «браслетами» и опять улыбнулся:

— У вас будут большие неприятности.

— Это ничего… — добродушно согласился Ванзаров. — Главное, чтоб полковник Ягужинский остался доволен своим помофником. Ну, а пока мои неприятности впереди, прокатитесь с нами, профу в экипаж…

Родион Георгиевич гостеприимно протянул руку. И как только Меншиков ступил на подножку пролетки, шепнул:

— Так ведь, «Аякс»?

Кирилл Васильевич наградил внимательным взглядом и резво прыгнул в пролетку.

Августа 7 дня, лета 1905, около девяти, +19 °C

Особняк князя Одоленского в Коломенской части С.-Петербурга

Джуранский спрыгнул с облучка и безжалостно вдавил кнопку. В ту же секунду по стенам прошла судорога, а стекла чуть не выпрыгнули из рам. Набат электрического колокольчика был слышен снаружи. Что испытали заснувшие обитатели и подумать страшно. Впрочем, прислуга должна быть приучена к поздним возвращениям князя и «боевым тревогам» в ночи.

Ротмистр нетерпеливо позвонил еще раз. Теперь уж и мертвые могли восстать, но в прихожей по-прежнему было тихо.

Но вот стукнул засов, и хриплый голос неласково спросил, кого принесла нелегкая.

— Бирюкин, по коням! — крикнул Джуранский.

Дверь поспешно распахнулась. Бывший «охотник» в полном параде лакея отдал честь однополчанину. Ротмистр церемонно пожал руку:

— Вот что, Иван, дело важное. От тебя зависит, будет ли изобличен убийца князя. Понимаешь?.. То-то же… Зажигай свет, труби зорю, всех, кто в доме, — в седло, то есть, это… выводи в сени. На все даю ровно пять минут. Все ясно, вольноопер? Исполнять!

Кавалерийская закалка опять совершила чудо. Холеный лакей позабыл, что не должен козырять офицеру и не обязан бросаться со всех ног будить дом. Он исполнил все, словно погоны, честь и приказ — главное в жизни.

Уж как удалось Бирюкину, пинками иль матюгами, успеть — неизвестно, но ровно в отведенное время, напуганная и полусонная обслуга сбилась у парадной лестницы. Ротмистр похвалил за службу и передал дело своему «напарнику».

Тревожную обстановку Родион Георгиевич постарался разрядить ласковой интонацией:

— Господа, я пригласил вас для того, чтобы выяснить обстоятельства смерти князя Одоленского. Для этого потребуется суфий пустяк, всего лифь повторить вчерафний вечер в точности. Могу ли надеяться на вафу помофь?

Противников изысканной вежливости не нашлось.

Было предложено остаться только тем, кто лично встречал князя ночью. Возникла непродолжительная суета. Кто-то уверял, что и он был, но ему указывали на ошибку, в общем, никто не хотел уходить. Шептание слуг накалялось перебранкой.

Пришлось вступить логике. Тут же выяснилось, что конюх спал в конюшне, дворовый работник — на кухне, а садовник в сторожке. Их коллежский советник попросил удалиться.

Осталось пятеро: двое младших слуг, Бирюкин и две кухарки.

— Теперь покажите, откуда встречали князя.

Слуги позицию знали четко. Бирюкин — у парадных дверей, на некотором отдалении — двое слуг, стряпухи — у кухонного входа.

Похвалив, Родион Георгиевич просил оставить освещение, которое было накануне, и пояснить: как именно прошел князь к себе и где находился его гость. Это оказалось несложно сделать. Но яркий электрический свет, резавший глаза, потушили.

За князя выступил старший филер Курочкин — сухопарый, но высокий. За ним следовал Меншиков в наручниках. Бирюкин поклонился и спросил: «Что угодно вашей светлости?». Слуги приняли пальто, кухарки так и стояли без дела. «Князь» поднялся по лестнице, «гость» прятался позади. Вся церемония заняла едва ли минуту.

Держать ответ первым приглашен был Бирюкин:

— Ну, Иван Карпович, этот ли господин приходил с князем?

Верный лакей прибывал в сомнениях: да, господин похож, особенно костюмом, и росту схожего — чуть ниже плеча. Но полной уверенности мешала полутьма. Иван не готов был признать Меншикова под присягой. Зато слуги, находившиеся подальше, в один голос утверждали: был именно этот господин. Хотя видели лишь спину. А кухарки и вовсе уверяли, что разглядели мужчину — он это, без сомнений. Правда, под таким углом и с такого отдаления, что признали бы и Ванзарова.

В общем, выходила ерунда.

Между тем Меншикова отвели в кабинет. Джуранский занял пост у окна, Курочкин перекрывал дверь. Наручники сняли. Штабс-ротмистр по-хозяйски уселся в кресло, закинув ногу на ногу и, кажется, пребывал в прекрасном расположении духа.

— Как прошла очная ставка? — с ухмылкой спросил он.

Родион Георгиевич нашел себе место в знакомом кресле:

— Отчего рефили, что это очная ставка?

— Чем иным может быть спектакль со слугами?

— Значит, признаете себя виновным?

— Конечно, нет.

— Позвольте на будуфее совет.

— С удовольствием.

— Преступника выдают не столько слова и поступки, сколько простая логика. Невиновный сразу бы спросил, в чем его обвиняют, а вы поспефили и стали запираться. Это офибка, фтабс-ротмистр.

Меншиков на мгновение задумался, но тут же улыбнулся и погрозил пальчиком:

— Ай да шутник, господин Ванзаров! На этакой ерунде хотите сделать из меня без вины виноватого. Думаете, я в чем-то могу признаться? Я служу закону, а не преступаю его.

Родион Георгиевич улыбнулся:

— Дорогой мой, вы и так с головой себя выдали.

— Что за бред, любезный?

— Только логика, милейфий. Приводим вас в чужой дом, соверфаем непонятные действия, сажаем в кабинет, а вы, даже не интересуетесь: почему князь позволяет полиции распоряжаться. Не странно ли? Нет. А почему? Потому, что знаете: князя тут нет. А откуда знаете? Одоленского ведь не было в бане и синематографе.

Штабс-ротмистр проявил закалку характера и снова улыбнулся:

— Скрутили, напугали, я и вправду забыл спросить: что с князем?

— Вернее было спросить: «где»… Князь убит.

— Да что вы? Какой ужас!

— Поэтому ожидаю признания: как вы убили Одоленского?

— Ни малейшего желания говорить.

— Какая досада! — Родион Георгиевич дернул ус и печально сморщил лоб. — Видимо, придется мне…

— Прошу вас, не стесняйтесь.

— Итак, вчера вы условились провести с князем вечер. Где, не столь важно. Около часу ночи Одоленский пригласил ехать к нему, но вы захотели пройтись. Потому что в кармане хранили пузырек с гремучей ртутью. — Родион Георгиевич внимательно следил за реакцией Меншикова. — Придя в особняк, прикрываете лицо цилиндром, чтобы слуги не узнали. В спальне соглафаетесь предаться любви. Но князь хрипел и кафлял, поэтому советуете чудодейственную мазь. Одоленский раздевается и ложится в постель. Даете склянку, он насыпает на горло серый порофок, мажет им пальцы. Накрываете его одеялом и отходите в сторону. Князь начинает втирание. Раздается хлопок. Дело сделано. Кладете труп на бок, закрываете одеялом и тихо покидаете спальню через окно. Следы фульмината ртути найдем на вафей одежде или в квартире. Но если имеете верное алиби, готов рассмотреть беспристрастно.

Подозреваемый повел себя на удивление спокойно:

— Коли знаете, что от меня нужно?

Родион Георгиевич встал и приблизился:

— Убийство князя — личная месть, или вам поручили привести в исполнение приговор?

— Это все?

— Имя юнофы, которого три дня тому удуфили во время акта мужеложества, затем расчленили, а потом возили по городу в ковчежце, якобы, украденном у князя.

Штаб-ротмистр поманил пальчиком:

— Дражайший Родион Георгиевич, почему я должен отвечать? — прошептал он и хитро подмигнул.

— Да потому, бесценнейфий Кирилл Васильевич, — шепотом же ответил Ванзаров. — Стоит сравнить даты вафих дежурств с получением писем, так взволновавфих барона Фредерикса, как полковник Ягужинский с вас фкуру живьем сдерет.

На лице храброго штабс-ротмистра дрогнул нерв.

— Вы не можете этого знать, — проговорил он неуверенно.

— Как видите, знаю.

— Да вы коварный иезуит, как я погляжу…

— Не иезуит, а всего лишь инквизитор… Так мы договоримся?

— Ваше предложение?

— Обмен.

— Сообщите условия.

— Мы с ротмистром Джуранским и филером Курочкиным берем грех на дуфу и делаем вид, что вам удалось бежать. А вы рассказываете все про «Первую кровь», называете фесть других членов, ну и заодно объясняете, почему вас удостоили кличкой «Аякс».

Удавка, закинутая на шею дворцового стражника, вдруг распалась, выпустив пойманную жертву. Меншиков видимо расслабился и снова улыбнулся:

— Знаете, что такое камуфлет?

— Кажется, футка…

— В саперном деле это взрыв бомбы под землей. Невидимый глазу взрыв. Никакого шума — и вдруг… — Меншиков резко вскочил, Джуранский с Курочкиным кинулись, но опасности не было, — редуты противника осыпаются без видимых причин, враг повержен, город взят.

Штабс-ротмистр вернулся в кресло. А коллежский советник спросил:

— Какой же камуфлет приготовили содалы?

Меншиков искренно рассмеялся:

— Может быть, все ответы за спиной?

Родион Георгиевич невольно поворотился: позади висело зеркало.

— Вы хотя бы представляете, во что ввязались? — продолжил торжествующим тоном Кирилл Васильевич. — Зачем вам это, Ванзаров? Что хотите? Зло победить? Империю спасти? Правду найти? Так ведь это мираж. У меня теперь великая цель, ради которой я готов на все. Цель эта настолько прекрасна, что оправдывает все средства ее достижения. Понимаете ли, что значит быть мелким винтиком, обреченным крутиться в назначенном месте без надежды и смысла? Нет, не поймете, вы счастливы своим положением. А я вот только и живу теперь этой целью. Про первую кровь сказал! А знаете, что такое кровь? Кровь — это сила и власть. Когда старая кровь сольется с новой, взойдет заря, Россия проснется. И начнется новое время. Вот моя цель. Есть у вас такая цель?

— Есть, — твердо ответил Ванзаров. — Мне жену спасти надо. Впутали глупую женфину, а я расхлебывай… Так что с обменом?

Меншиков выпрямился в кресле:

— Ничего я не скажу — не достойны. Делайте что хотите. Я не боюсь смерти.

— Все так, как мы и предполагали, — и Ванзаров кивнул ротмистру. Джуранский подыграл глубокое понимание момента неподвижным взглядом. — Что ж, господа, берите этого Прометея. Поедемте в участок дело оформлять, господин содал.

Джуранский с Курочкиным двинулись к задержанному. И тут Меншиков попросил исполнить последнее желание; раз уж ему гнить в темнице сырой: сыграть на старинной скрипке, к которой Одоленский не позволял даже прикасаться.

Повода запрещать столь красивую «последнюю волю» не нашлось. И к обычным преступникам следует относиться благородно, а к хитроумным — тем более.

Скрипка мастера Гварнери покоилась в бархатном ложе футляра. Прежнее место в шкафу отметилось пятном без пыли. Дворцовый охранник прикоснулся к инструменту прямо-таки благоговейно, нежно прижал лакированное тело к щеке и взмахнул смычком.

Штабс-ротмистр оказался отъявленным виртуозом. Во всяком случае, на слух чиновника полиции.

Кирилл Васильевич исполнял старинную пьесу, что-то восемнадцатого века. Закрыв глаза, отдался музыке самозабвенно. Смычок летал, ускоряясь до бешеного галопа. Скрипка восторженно пела о первых молниях и грозах мая, как вдруг что-то хрустнуло, хлопнуло, и мелодия оборвалась на вздохе.

Меншиков замер и повалился на пол мешком.

Августа 7 дня, лета 1905, ближе к одиннадцати, +19 °C

Набережная реки Фонтанки

…И полной грудью вдохнул ночную прохладу. В этот час набережная пустынна. Далекие огоньки фонарей, темные силуэты барж, шлепки волн о гранит, свежий запах воды — все навевало покой. И сам он был спокоен; сердце его билось ровно, как у человека, решившегося на что-нибудь опасное.

Ротмистр Модль позволил себе прийти в условленное место раньше. Его одинокая фигура вблизи Египетского моста виднелась издалека. Но некому было разглядеть, что творилось в его душе.

Всю жизнь он делал карьеру трудом и потом, имел сильные страсти и огненное воображение, но твердость спасала его от обыкновенных заблуждений молодости. Попасть в жандармское училище без связей, богатых родителей и покровителей почти немыслимо, но ему удалось. Получив отличный аттестат и лучшие рекомендации, он был отправлен в глухую провинцию, в Харьковскую губернию, и приготовился долго и тяжко выкарабкиваться в столицу. Тут единственный раз повезло.

Его заметил Герасимов, сделал помощником, обещая быстрое продвижение.

Любая сделка требует оплаты. Модль заплатил тем, что стал нерассуждающей машиной, готовой выполнить любой приказ. Его так боялись, что никто не знал по имени-отчеству, а только по чину и фамилии.

У него не было друзей, семьи, привязанностей, но зато служба поднимала все выше и выше. В службе видел он смысл и предназначение, не считая, сколько чужой крови пришлось пролить ради этого.

Но недавно его посетила странная мысль: а что дальше? И вторая явилась незамедлительно: ради чего юноша, полный идеалов, стал холодным исполнителем приказов? Ответов не нашлось. Он понял, что был и останется пешкой, цена которой воля его хозяина. Пока нужен — привечают, но случись что, случайный поворот интриги — и прощай ротмистр. Им пожертвуют не раздумывая. К тому же он знает слишком много лишнего. Никому дела нет, какие нерастраченные силы клокочут в его душе. Какой ум и умения еще не выказали и четверти своих возможностей. Он достиг начертанных пределов, дальше — стена. Все сокровища его таланта, наполеоновский размах, обречены пропасть даром. Так отчего же не рискнуть всем, чтобы обрести несравнимо большее? Отчего не шагнуть на Аркольский мост? Отчего не сломать шею за мечту? Отчего не пожертвовать собой ради страны, который ты не нужен?

Так раздумывал жандармский ротмистр с репутацией безжалостного монстра и взглядом кобры, от которого цепенели слабые сердца.

Кто-то нахально дернул за рукав. Модль обернулся. Шмыгая носом, топтался мальчишка лет десяти, босой, в дырявом картузе.

— Эй, дядя, ты Васильев будешь, что ли? — спросил он грубым мужицким баском.

— Я, любезный. — Ротмистр обменял серебряный рубль на мятую бумажку, выуженную из грязной ручонки. Петербургский гаврош проверил чекан зубом и, сверкая пятками, исчез в темноте.

Модль подставил листок к неверному свету фонаря. Послание гласило:

Твоему недугу готово лекарство. Найдешь в прежнем месте.

Пользуйся незамедлительно. Наш друг выздоровел окончательно. Соседи не дремлют, но сильно нервничают. Береги себя.

Рафаэль.

Письмо он порвал и клочки отправил волнам Фонтанки, ленивым и покойным.

Августа 7 дня, лета 1905, около десяти, +19 °C

Особняк князя Одоленского

Никто не шевельнулся. Джуранский посмотрел на Курочкина с немым вопросом: «Это что, собственно, такое?». Старший филер ответил взглядом: «А я тут при чем, кто из нас ротмистр сыска, в самом деле?» И оба уставились на своего начальника.

А Ванзаров безмолвствовал. Его разум пребывал в вязком оцепенении. Время текло сиропом.

Сразу и не поймешь: от чего приличный господин скорчился старой куклой, от чего лег на пол и прыгает, как в горячке. Штабс-ротмистр сучил по паркету каблуками лаковых ботинок скользким визгом. Руки болтались веревками, но левая намертво сжимала разодранную скрипку. Из горла его торчали куски резонатора с обрывками струн.

— Ротмистр, мать вафу, всех сюда! — рявкнул Родион Георгиевич и кинулся к телу.

Но помогать невозможно: осколки перебили вены, застряв глубоко. Стоит коснуться — из раны ударит фонтан. Каждый толчок крови близит агонию.

Меншиков задыхался. Вдруг веки дрогнули, глаза открылись, вполне осмысленно. Он собирал последние силы, стараясь что-то сказать. Но только хрипел, открывая по-рыбьи рот.

— Все будет хорофо, помофь близко, — прошептал коллежский советник.

Кажется, штабс-ротмистр улыбнулся, а может, боль исказила рот.

— Потерпите, голубчик, — не очень понимая смысла, проговорил Ванзаров.

— Он… — вдруг явственно произнес Кирилл Васильевич и захрипел.

— Кто, кто?

— Нас…

В горле булькнуло, стекленеющие глаза полезли из орбит, он задрожал, напрягся и вытянулся.

И вдруг отчетливо сказал:

— Убьет…

— Имя, Кирилл Васильевич, только имя!

Штабс-ротмистр затих. Чудо опоздало.

Чтобы вытащить остатки деки, пришлось с силой разгибать холодные пальцы. Инструмент мог рассыпаться в любую секунду: нижняя стенка выворочена с корнем, дерево острыми зубцами торчит наружу.

Неожиданно быстро прибыл Лебедев. Вбежав в кабинет, громогласно заявил:

— Сколько еще трупов найдется в этом доме? Тащите все, чтоб трижды не ездить, да!

Родион Георгиевич протянул остатки скрипки:

— Взорвалась во время исполнения. Осколками господину Менфикову снесло горло. Смерть была скорой, но мучительной. Вам остается установить, как такое возможно.

Лебедев осторожно принял инструмент, покрутил и даже крякнул от изумления:

— А я-то надеялся, что удивить меня уже невозможно.

— Гремучая ртуть исключается?

— Безусловно. Ясно, что взрывчатое вещество заложили внутрь скрипки, а там трения нет. Но что это — ума не приложу… Искры не было?.. И удара сильного?

Были даны уверения, что жертва не протирала скрипку перед исполнением. И свеча рядом не горела.

— Бикфордов шнур, видать, тоже того… — закончил Аполлон Григорьевич. — Вот неприятность.

Хлопнула входная дверь парадной лестницы, нарастающим грохотом накатил топот множества ног.

Два плечистых охранника в штатском завладели распахнутым дверным проемом, после чего вбежал Ягужинский. И слепой ощутил бы, какая ярость клокочет в полковнике.

— Что тут происходит? — сквозь зубы прорычал он.

Коллежский советник миролюбиво объяснил, что вызвал начальника охраны двора потому, что погиб его подчиненный.

— Как он оказался в этом доме? — еле сдерживаясь, процедил Иван Алексеевич.

Ванзаров обещал объясниться с глазу на глаз.

Полковник позволил себя увести. И немедленно узнал о событиях, случившихся за последние четыре часа, впрочем, без упоминания имени Берса. Когда он услышал, что помощник оказался предателем и наверняка лично подбрасывал письма, гнев резко сменился на милость, а профессиональные качества чиновника полиции были отмечены комплиментом. Но предложение объединить дела Одоленского и Меншикова в одно производство полковник отверг и добавил:

— Никакого дела Меншикова нет. Бытовое происшествие с несчастным исходом. И только.

— Как же это представить?

— Погиб от несчастного случая. У себя дома. У вас есть дело поважнее.

— В таких обстоятельствах я не смогу им заниматься…

— Сможете. Нашли одного заговорщика — найдете остальных.

Агенты охраны двора Его Императорского Величества действовали примерно. Тело завернули в мешок и с большими предосторожностями погрузили в закрытую карету. Остатки скрипки отняли у Лебедева, полы протерли, а обслуге приказали убираться из особняка немедля, дав на сборы десять минут, причем молчать обо всем увиденном как немым. Ягужинский лично пообещал вырвать язык каждому, кто хоть слово пикнет.

Дом опустел, свет погас, парадную дверь опечатали, а на улице оставили филерский пост с широкими полномочиями.

Закончив подчистку, полковник обратился к Ванзарову:

— Завтра телефонируйте. Здесь больше не появляйтесь. Жду успехов! — И символически отдал честь.

В данную минуту коллежского советника интересовали не грядущие успехи, а нынешние обстоятельства: куда делся Лебедев, даже не простившись, и кто находится в пролетке, прячущейся во тьме улицы.

Августа 7 дня, лета 1905, после одиннадцати, +18 °C

Недалеко от особняка, потом на Малой Конюшенной улице

Он бесстрашно вступил в темноту и приказал:

— Николай Карлович, выходите немедленно. И не вздумайте прятаться, я знаю, что вы здесь.

От стены отделилась тень, приблизилась нерешительно. Лицо Берса разглядеть не было возможности, но хотелось надеяться, что застуканный коллежский асессор стыдливо прячет взгляд.

— Вы что себе позволяете? — от души набросился Ванзаров. — Слово дали, что у синематографа отстанете. Какого рожна потафились за нами? Что за игры для чиновника Департамента полиции! Уголовных романчиков перечитались? Так быстро их забудете! А племянница где?

Из пролетки поднялась другая тень и виновато вздохнула.

Родион Георгиевич разразился сухими аплодисментами:

— Браво, господа! Такой глупости от двух взрослых людей, я давно не видал. Честное слово посадил бы обоих в «сибирку», чтобы ума набрались.

— Ну, зачем так кипятиться, право… — извиняющимся тоном проворковал старший Берс. Антонина тем временем спряталась за его спиной.

— Не кипячусь, я в бефенстве!

— Искренне прошу меня простить, из самых лучших побуждений…

— Из лучфих? А если бы погибли?

— Ух ты, такое было возможно? — с удивлением высунулась барышня.

— О Господи! — в отчаянии выдохнул коллежский советник.

— Мы, то есть я, конечно виноват, но, что там произошло? — поинтересовался Николай Карлович. — Почему прибыл какой-то отряд? Где Меншиков? Объяснитесь, прошу вас…

— Фтаб-ротмистр погиб в результате несчастного случая… Благодарю за помофь, оказанную следствию. Требую, чтобы вафа племянница не выходила из дома, пока ситуация не прояснится. Считайте Антонину Ильиничну под домафним арестом. На дачу не ездить. Профайте…

И Ванзаров ушел в темноту. А Николай Карлович прошептал ему вслед:

— Думаю, это начало большой дружбы!

Коллежский советник свернул в темный проулок напротив особняка, где и обнаружил полицейского филера. Агент заступил на пост около восьми, но в блокноте наблюдений, который передается со сменой, не было зафиксировано ни одного визита за весь день. Только почтальон приносил телеграмму, но его дальше порога не пустили. Значит, взрывчатка оказалась в скрипке раньше. Может, кто-то из слуг постарался?

Кандидата два: Бирюкин и неизвестный осведомитель полковника. Кавалерийского «охотника» можно исключить смело. Остается один из слуг.

Сразу следует вопрос: для кого предназначался заряд? Может, запасная бомба для князя, если он не станет втирать порошок? Нет. Одоленский даже не притрагивался к коллекции, да и логика первого злодеяния говорит о том, что убийца не сомневался в успехе. Тогда для чего эта мина? Судя по всему, убийца точно знал, кто возьмет скрипку.

Другой вопрос: мог ли Ягужинский отдать приказ своему агенту снарядить взрывчатку? То есть заранее подготовить смерть для личного помощника? Это противоречит не только логике, но и здравому смыслу. Полковнику первому был нужен предатель живым. Вывод: домашних надо исключить. Тогда кто же?

Родион Георгиевич подбодрил филера и настоятельно попросил следить за особняком в оба глаза: фиксировать любую мелочь и глупость, даже если папа римский вдруг ошибется дверью и постучится за милостыней. И откланялся.

Пешая прогулка до дома не освежила. Напротив, накатила одуряющая усталость.

В голове осталось только три желания: рюмка водки — стакан чаю — спать.

Родион Георгиевич издалека помахал городовому, маявшемуся в ночном карауле на углу Невского и Малой Конюшенной, и ускорил шаг. До родных ворот оставалось десяток саженей. Почудилось, что сзади кто-то есть. Но познакомиться не пришлось. На затылок упала скала, улица плавно расплылась, колени стали шаткими, равновесие закончилось, так легко и воздушно стало телу, что хоть пари, но тут подлетела черная птица с кривым клювом, посмотрела печально и растаяла, за нею звезды повели хоровод со свистом, и… подбородок уперся в холодный булыжник.

Краткое затмение.

Ясность вернулась с болью в затылке. Шею придавили умело, не шелохнешься, а по карманам пиджака и брюк быстро шарили руки. Проскочили мимо портмоне, не тронули платок, карманные часы и даже оружие, залезли в самые потаенные уголки подкладки, вывернули нагрудную прорезь, ощупали обшлага, залезли за ремень, прогладили спину, прошлись по брючинам и сунулись пальцами даже в ботинки. Грабеж вершился с точностью профессионального обыска. Осталось притворяться оглушенным. Перевес противников был еще и численным. Одному не справиться.

Вдруг руки отстали. Последовал невнятный шепот и быстрые шаги.

Родион Георгиевич нащупал в кармане рукоятку браунинга, щелкнул предохранителем, вытащил оружие и, оттолкнувшись от мостовой, резво вскочил.

Дома и деревья кувыркались, не желая принимать пристойный вид, а ствол описывал замысловатые дуги. Да и вести огонь решительно не в кого. Шатающийся переулок оказался девственно пуст. Даже филеры «охранки», обязанные нести надзор, исчезли. Утверждая попранное достоинство, Ванзаров потыкал стволом по сторонам и осторожненько побрел к запертым воротам.

Дворник Епифанов в ужасе отшатнулся от запоздалого постояльца. Не каждый день почтенный жилец размахивает оружием, а виду такого, словно стукнули сердечного мешком по темечку.

Августа 7 дня, лета 1905, около полуночи, +18 °C

В доме на Малой Конюшенной улице

Голова разлеталась на осколки праздничным фейерверком. Но ледяная вода на затылок и водка с подсохшей коркой хлеба творят чудеса. К тому же сонливость как рукой сняло.

Родион Георгиевич пошатался побитым приведением среди разрухи, до которой Софья Петровна даже не коснулась. Супругу, задремавшую в спальне, будить не решился и отправился в милый сердцу уголок — рабочий кабинет.

Тут следы обыска выглядели обычным беспорядком. Стоило переложить стопку бумаг с кресла на пол, как уборку можно считать законченной. А все потому, что Глафира прибиралась в его кабинете только перед Пасхой и Рождеством, а в остальные дни, почетная миссия ложилась на главу семейства. И там бесследно пропадала. Ну, к чему лишний раз убираться — с вершин Сократа вся наша жизнь — пыль случая. А беспорядок раз в столетие может приносить ощутимую пользу. Пожалуйста — раритеты следствия не пропали! Записка из ковчежца и письмо рогоносцу валялись посреди стола непризнанными.

Коллежский советник выбрал отточенный карандаш и грифельной линией вычеркнул анаграммы «П.А.О.» и «К.В.М.». «Менелай» и «Аякс» отправились на ладье Харона. Где-то рядом с ними примостился «чурка». Только кого вычеркивать из списка содалов?

Из кармана пиджака явилась последняя записка Одоленского, не прельстившая ночных грабителей. В ней упоминается какой-то «В.В.П.». Похожая анаграмма числится за «Парисом». Первый вопрос: один и тот же это человек? И второй: мог ли он превратиться в «чурку»? Вероятность крайне мала: что же это за тайная организация, которая уничтожает своих членов? Название, конечно, обязывает проливать кровь, но не ведрами же! А ведь «Primus sanguinis» замыслили что-то крупное, недаром «охранка» и стража Е.И.В. нервничают. Как же содалы справятся, если перебьют своих? Да и все три смерти, если, конечно, «чурку» поставить в один ряд, вызывающе странные. Зачем отрывать головы редкими взрывчатками?

Что несомненно в появлении записки? Подбросили ее Берсу с простой целью: заставить появиться на месте преступления. Другой вопрос: «Зачем это нужно убийце?» Логика находит один, довольно примитивный ответ: только затем, чтобы Ванзаров увидел Николая Карловича. А это для чего? Логический тупик. Придется вернуться к жертвам.

Допустим, их объединяет месть: око — за око, зверство — за жестокость. Тогда, неведомый мститель самолично возродил древний закон Рима времен раннего христианства. По нему мужеложцев карали отсечением головы. Такая смерть содалов имеет логику. Но верится в нее меньше всего: должен быть некто, покрытый мраком неизвестности, знающий всех и всех карающий. Не человек, а демон мщения. Нет, графу Монтекристо на наших полях не развернуться. Должно быть другое объяснение, простое.

Положим, «чурку» срубил Одоленский. Если это Тальма-Рябов — тогда все просто. Князь порешил своего любовника, а другой любовник балерунчика — отомстил. Сюда не вяжется ковчежец, взрывчатка на шее, Софья Петровна и возня с извозчиками.

Или, положим, Одоленского разделал Меншиков. За это говорит способ преступления, доступный только саперу, затем, его кое-как, но опознала прислуга; а еще он мужеложец, и это объясняет наготу князя. Даже участие их в «Первой крови» не помеха разыграться отелловым страстям. Не укладывается только одно: виртуозная смерть Меншикова.

Штабс-ротмистр, ну, никак не рассчитывал расстаться с жизнью, несмотря на все красивые слова. А значит, в последние секунды понял нечто. Видимо, что его сделали разменной пешкой. Это Кириллу Васильевичу не понравилось, и он попытался что-то сказать. Предупредить.

Что он успел выговорить? «Он», «нас» и «убьет». То есть некто убьет всех? Не указывает ли это прямо на самого тайного руководителя, который и список написал и в ямку закопал? И кто же он, в самом деле?

Вывод: пока преступник невидим — новых жертв избежать трудно. Опасность угрожает и семейке любителей уголовно-литературной романтики.

В гостиной загрохотал телефонный аппарат.

Родион Георгиевич побил рекорд скорости по ночному подбеганию к звонку и чуть не вырвал рожок с корнем. На том конце послышался голос Лебедева. Против обыкновения, криминалист был серьезен и попросил спуститься через четверть часа к воротам. Но успел даже раньше жильца, нетерпеливо топая каблуком.

— Что играл перед смертью Меншиков? — резко спросил он, когда Ванзаров спустился.

— Э-э-м… ну… кажется… Вивальди…

По секрету говоря, Ванзаров разбирался в музыке как кот в апельсинах.

— Что именно?

— Ну и вопросы в полночь!

В памяти возникла спасительная картинка: Софья Петровна за пианино, ноты развернуты, исполняется нечто бравурное. Как называется пьеса?

— Кажется, «Времена года»…

— Это вот это: «трам-пум-пум, трам-пум-пум»?

— Вероятно… Могу ли знать…

— Теперь все понятно! — Лебедев выхватил сигарку.

Дело оказалось вот в чем. Криминалист умыкнул кусочек скрипки, и в лаборатории обнаружил следы вещества, которое используется во взрывном деле крайне редко: йодистый азот. Удивительное свойство этого аморфного порошка бурого цвета в том, что взрыв может произойти при сильном колебании струны или пластины. Например, от воздействия быстрой музыки. А порошок как раз подсыпали в основание струн.

— Сыграй на этой скрипке похоронный марш — ничего бы не произошло. Но стоило Вивальди, как… — и Лебедев изобразил губами взрыв. — А это означает: убийца точно знал…

— …что Менфиков сыграет нужную пьеску.

Чтобы совершить такое преступление, надо не только в мелочах знать характер и привычки жертвы, но быть совершенно уверенным: обреченный сделает то, что должен. Новейшая улика переворачивает вверх тормашками логику поступков злоумышленника.

Ясно наверняка: преступнику проще убивать редчайшими способами, чем ножом или пистолетом. Как такое возможно? Видимо, уверен в успехе йодистого азота куда больше, чем пули. Может силенок или меткости глаза не хватает? Сомнительно. Тогда что? Новый поворот логики указывает ответ: убийство совершается для… чиновника сыскной полиции, да так, чтоб ухватил он ниточку и тут же потерял. Список содалов в таком случае, не что иное, как… Нет, не может быть. Истина в таком случае настолько очевидна, что поверить в нее можно с трудом. Во всяком случае — пока…

— Вот почему скрипка из фкафа в футляре, — пробормотал Родион Георгиевич.

— Что?

— Да так, нафел с вафей помофью объяснение мелкой странности. И спасибо, Аполлон Григорьевич, не представляете, насколько важную улику нафли…

— Конечно, важную! — гордо заявил Лебедев. — Теперь точно знаем, что убийцу надо искать среди ближайших друзей трупов… то есть жертв.

— Где достать йодистый азот?

— Нигде и везде. В России его уже лет десять не производят, но если знать как, можно сделать в любой лаборатории: подготовить пары йода да смешать со спиртовым раствором аммиака, всех трудов-то. Ну, пойду я, пожалуй.

— Позвольте! — вдруг оживился Ванзаров. — А почему молчите про фотографию? Сличили с телом?

Лебедев неопределенно замялся и буркнул:

— Сличил.

— Сходятся?

— Не знаю.

— То есть как?

— А вот так… Дать однозначный вывод не могу…

— И это говорит лучфий в России специалист по бертильонажу, создатель антропометрического бюро? Могу ли поверить!

Лебедев швырнул не раскуренную сигарку на брусчатку и разразился гневной тирадой.

Предвидя трудности, Аполлон Григорьевич заехал в морг III-го Казанского участка, обмерил плечи, руки, ноги Одоленского и составил со снимком табличку пропорций. Потом обмерил «чурку» и, проведя нехитрый математический пересчет, сравнил с геометрическими размерами «Мемнона» на фотографии. Цифры оказались близкими. Но без рук, ног, пальцев, головы, а также особых примет однозначно утверждать невозможно. Торсы «чурки» и «Мемнона» могут совпадать как у любого юноши схожего возраста и комплекции. К сожалению, это ничего не доказывало. Тело на снимке лежало под таким углом, что скрывало любые особенности мышечного сложения. Даже место, на котором могли виднеться следы прижигания, как нарочно прикрывала кисть юноши.

— Все, что смог, я сделал. Дальше — тишина.

И Лебедев вложил снимок в холодную ладонь коллежского советника.

Августа 8 дня, девять утра, +19 °C

У морга Императорской медико-хирургической академии, Загородный проспект

— Только его и ждем! — отчаянно крикнул санитар напиравшей толпе. — Пока господин начальник не явится, пускать не велено!

Толпа неодобрительно загудела. В столь ранний час около одноэтажного домика желтой краски, в котором суждено оказаться каждому, собралось человек двадцать разнообразных сословий. Кухарки с корзинами, приказчики ближайших лавок, мужики строительной артели, парочка воспитанных барышень, господин в пенсне, два студента, нетрезвый извозчик, случайные прохожие, привлеченные толпой, и даже гимназист. Разнообразная публика жаждала зрелища. А вот оно как раз и задерживалось.

Общественных развлечений в столице, прямо скажем, не густо. Ну, покатается горожанин на масленичных горках, ну, выедет на острова 1-го мая, заглянет в театр «Неметти» на бой Луриха с Циклопом, сходит раз-другой в театр «Буфф», устроит овацию какой-нибудь заезжей певичке Кавецкой, и все. Ну, сколько можно, в самом деле, фланировать по Невскому или разливать шампанское!

Кое-кто находит интересным проводить дни в суде, слушая на открытых заседаниях адвокатов, прокуроров и подсудимых. И становится таким знатоком, что готов рассудить любое дело. Другие предпочитают бега, знают десятую бабушку всех лошадей, орут до хрипоты и спускают состояния до нитки. Тоже средство от скуки, если подумать. Некоторые отъезжают за границы. Но это если имеется паспорт со средствами.

Но вот трагически не хватает чувствительных источников досуга: синематограф еще не пустил корни. Что и говорить, любое маломальское событие, да еще и объявленное в газете, привлекает большой интерес. Публика шла на опознание трупа, как на праздник. Еще не весь тираж «Нового времени» раскупили, а самые отчаянные искатели приключений уже толпились у морга. Никто из них не представлял, какая картина их ожидает и сколько брома придется налить дежурным врачам. Человеческая природа такова, что прекрасное интересует образованных чудаков, а вот ужасное — всех и каждого. Гладиаторов отменили, а крови-то хочется, аж зудит.

Между тем желающих прибавилось. Скоро начнется толкотня.

— Пускай уж! — крикнул кто-то из толпы. — Чего народ мучаешь!

— Совсем совести нет! — поддержала бойкая кухарка. — Мне в лавку ишо!

— А мне на службу! — подал голос солидный господин. — Извольте открывать!

— Желаем опознать! — визгнул гимназист.

Санитар Гниляев глянул в лица мирных горожан, кипящие нетерпением и жаждой запретного, плюнул и широко распахнул дверь.

Народ ринулся голодной стаей, почуявшей падаль.

Августа 8 дня, в то же время, +19 °C

В доме на Малой Конюшенной улице, потом в 1-м Выборгском участке

Кругом какая-то гадость, поле, усеянное птичьими трупами, а вдалеке кто-то кричит. Родион Георгиевич подскочил с дивана, на котором заснул в халате, кинулся спасать, но вовремя сообразил, что опять трезвонит телефонный аппарат. Стряхивая клочки сна, коллежский советник прошлепал голыми пятками по полу и схватил рожок.

— Ванзаров слуфает, — хрипло сказал он в черную дырку амбушюра.

— Господин начальник, утренние газеты уже прочли? — спросил Джуранский с интонацией, с какой полкам объявляют начало войны.

— Что?.. Газеты?.. Какие газеты?

— «Новое время».

— Мечислав Николаевич, который час?

— Девять часов три минуты, если не врет хронометр.

— Благодарю… А что с газетами?

— Через четверть часа буду около вашего дома. Разрешите выполнять?

Как раз хватило времени, чтобы вылить на голову кувшин воды, кое-как причесаться и натянуть пиджак. Софья Петровна выходить из спальни отказалась, впрочем, как и впускать в нее мужа. Потому через дверь были оставлены строжайшие инструкции: квартиру не покидать, про дачу не вздумать, а за провизией отправить дворника, дав на чай, ему же поручить растопку самовара, а самой не прикасаться. Супруга слабым голосом просила оставить ее в покое, есть-пить она вовсе не намерена, а если у кого-то осталась хоть капля сожаления, так он не пойдет на проклятую службу, а съездит за дочками.

Чтобы жена не запуталась с замком, Родион Георгиевич дверь не запер, слетел вниз, крикнул Епифанову подняться к госпоже за поручением и успел выскочить из ворот как раз в тот момент, когда Джуранский остановил полицейскую пролетку.

Забравшись на протертый диванчик, отвозивший на себе сотни задов преступников и стражей порядка, Ванзаров потребовал прессу.

Помощник не только заботливо раскрыл нужную страницу, но и позволил указать на объявление внизу колонки.

Сложно понять, что испытывает чиновник сыскной полиции, когда видит, как его не то, что провели, а сделали полным дураком и посмешищем. Выставить на всеобщее опознание «чурку» да еще пригласить полгорода — это похлеще будет, чем возить его в святом ковчежце. Это требует особого таланта. Или непроходимой глупости служебного усердия. Проявить такую могли только двое: Джуранский и Шелкинг. Ротмистр сам поднял тревогу и прибывал в смущении. Значит, остается один кандидат.

В ледяном спокойствии явился в Выборгский участок коллежский советник и потребовал пристава. Подполковник был оторван от завтрака, утирающим следы яичницы с губ. На лице его читалось откровенное удивление столь раннему визиту важного чиновника.

— Могу ли знать, Ксаверий Игнатьевич, кто позволил заниматься самоуправством в розыскном деле? — Родион Георгиевич мог чеканить простые слова как служебный приговор.

Пристав выразил глубокое непонимание вопроса.

Тогда Ванзаров сунул газету ему под нос и спросил:

— Вафа работа?

Шелкинг, сощурясь, прочел и заявил, что объявление не подавал.

— А где «чурка», то есть тело?

— Отправлено еще вечером в морг академии. — Подполковник, кажется, считал это само собой разумеющимся.

— Кто отдал подобный приказ вам?

— Вы, ваше высокоблагородие.

Родион Георгиевич принюхался: пристав завтракал только с чаем. Тогда почему несет подобную ахинею?

— Извольте объясниться.

— Вчера вечером, в шестом часу, вы, господин Ванзаров, лично телефонировали и приказали доставить тело в морг академии. Что и было исполнено.

Джуранский осторожно покосился на начальника. Судя по усам, «командир» пребывал в бешенстве, смешанном с глубокой растерянностью. Но это мог увидать только опытный глаз помощника. Для всех остальных коллежский советник пребывал в думах, а потом спросил:

— Пристав, вы уверены, что телефонировал я?

— Безусловно.

— Могу ли знать, какие у вас факты?

— Да какие факты, когда голос ваш!

— Допустим. А ефе?

— Да вот, извольте… — И тут Шелкинг запнулся. Потому что не смог найти никаких иных доказательств. Выходит, он выполнил приказ голоса, похожего на ванзаровский, и даже не испросил письменного подтверждения. То есть совершил служебное преступление. И теперь его… Столько лет лямку тянул, год до пенсии, так что ж, этот супчик под монастырь подвел? Не бывать этому! Давно он недолюбливал господ зазнавшихся из сыскной, вот и поквитается…

— Господин коллежский советник, — официальным тоном начал пристав. — Мое отношение к служебной дисциплине известно. Если изволили отдать приказ телефонируя, для меня этого достаточно. Самоуправством не занимаюсь. На том стою и стоять буду.

Подполковник и вправду решил стоять насмерть.

Что остается делать? Бросить все и ехать за дочками? Но ведь с ними Глафира, значит, будут сыты и присмотрены. А тут дорога каждая минута. Родион Георгиевич выскочил из участка, как свежее пиво из бочки.

Августа 8 дня, в то же время, +19 °C

Угол Арсенальной улицы и Полюстровской набережной

Ломаные бочки, драные веревки, сгнившие бревна и доски, а также прочие ошметки невесть чего густо покрывали склон реки. Неподалеку располагались баржевые склады леса и пеньки: все, что в хозяйстве отслужило срок, по древней русской традиции выкидывалось за забор. Отчего сама собой выросла помойка.

В это утро Тимошка Ермолаев, грузчик с пристани, мучился болезнью понедельника. Жажда требовала прикладываться к ведру и вливать в страдающий организм изрядные порции жидкости. Живот, вместивший без малого литра три, раздулся под рубашкой, но голове от этого легче не становилось.

Тимошка испил еще водицы и собрался прогуляться до ветру. Далеко идти не пришлось. Вся артель справляла естественные нужды за забором, среди живописной свалки.

Парень выбрал местечко, прикрытое горой досок, распустил веревочку, державшую порты, и насладился облегчением.

Сзади визгливо залаял Тузик — кудлатая собачонка, которая кормилась при артели, за что и получала подпаленную шерсть, тычки в нос и прочие шутки добродушного народа.

— А ну, кыш, погибель, — лениво прикрикнул Тимошка.

Тузик внимания не обратил, а надрывался противно и громко.

Тимошка подпоясался, поддернул порты и лениво приблизился к скотине, желая отвесить ей хорошего пинка. Но так и застыл столбом, вытаращив глаза и раззявив рот.

Собачонка прыгала как заводная, облаивая предмет, которому на свалке быть не полагалось.

— Что такое? — вдруг сказал строгий голос.

Тимошка оглянулся. Откуда-то объявился господин в строгом костюме и черной шляпе. Он уставился на парня:

— На что лает твоя собака?

— А вы кто будете?

Господин споро объяснил и повторил вопрос.

От страха Тимошка пробормотал что-то невнятное и вытянул палец.

Там, куда ткнул натруженный указательный грузчика, среди древесного мусора белел предмет, который, несомненно, был не чем иным, как человеческой рукой. Тузик замолчал, боязливо подкрался и принюхался к находке.

А господин в черном осклабился:

— Вот и хорошо… Как звать?

— Тимофеем…

— Будешь, Тимошка, у нас свидетелем.

Августа 8 дня, половина одиннадцатого, +20 °C

Морг Императорской медико-хирургической академии на Загородном проспекте

Настоящего свидетеля на опознание трупа и калачом не заманишь. А вот зеваки и бездельники прибегут с радостью, еще будут толкаться от нетерпения. В очередь встанут, что и в дверь не поместится. Вот, пожалуйста, цепочка столичных жителей начиналась в глубинах морга, а заканчивалась в садике. Человек пятьдесят будет.

Тех, кто стоял в ожидании, не образумили перекошенные физиономии выходивших с «опознания»: мужчины нервно утирали лбы платочками, а нескольких дам вывели под руки, им стало дурно. Очередь упрямо двигалась к цели. Родиона Георгиевича даже не хотели пропустить, но Джуранский быстро навел порядок.

Появление коллежского советника не осталось незамеченным. Распахнулась облезлая дверь с табличкой «Заведующий моргом», выпорхнул высокий сухощавый субъект в идеально чистом халате.

Доктор Лекторов тепло приветствовал гостя:

— Мы уж вас ждали-ждали, но народ стал волноваться, пришлось впустить. Вы уж нас простите!

— Ждали кого? — уточнил Ванзаров.

— Ну, вас, естественно! В бумаге так прямо и указано: опознание начинать в присутствии помощника начальника сыскной полиции, — сообщил милейший Август Генрихович. — Так много о вас наслышан, какая честь познакомиться лично! Сегодня расскажу жене — не поверит!

Потребовались немедленные объяснения: от кого был получен такой приказ. Оказалось, вчера, в начале седьмого, телефонировали из сыскной полиции: с Выборгского участка будет привезено тело для публичного опознания.

То, что телефонировали именно из сыскной, подтвердил санитар, который брал рожок. Он даже помнил фамилию телефонировавшего чиновника: Ванзаров. Примерно через час был доставлен пакет с официальным приказом, а около восьми приехала санитарная карета с телом.

Сам приказ доктор Лекторов извлек из служебной папки.

На бланке сыскной полиции был напечатан текст официальной просьбы: предоставить морг академии для публичного осмотра. Документ исходил за подписью, и.о. начальника сыскной полиции, естественно. Подпись сфабриковали грубо и нагло. Даже близко не похоже на росчерк Ванзарова. Для тех, кто его знает. А прочим достаточно сурового грифа:

М.В.Д.

Департамент полиции

2-е делопроизводство

Управление сыскной полиции С.-Петербурга

Как ни печально, но бланк подлинный, как и конверт. Большого значения этому придавать не стоит: лист могли украсть хоть из типографии, да и Казанский участок — проходной двор. Но все же чисто работают.

Кто был истинный автор приказа, сомнений не возникало: стоило вглядеться в буквы, чтобы узнать знакомую «а» с характерным сколом на хвостике. Именно такой — в списке содалов и в письме рогоносцу.

— Благодарю, что выполнили нафу просьбу, — коллежский советник сложил «свой» приказ и спрятал поглубже. — А теперь закрывайте морг и выгоняйте ротозеев.

— Позвольте! Ну, как можно, столько народа! — заволновался доктор Лекторов. — Тем более такой редчайший случай, с точки зрения медицины, мы всю ночь его готовили. Не соизволите взглянуть?

Август Генрихович смотрел такими чистыми, незамутненными ничем, кроме науки, глазами, что Ванзаров поддался на уговоры.

Санитар предложил ватные тампоны, смазанные ментоловой мазью. Родион Георгиевич послушно засунул их в ноздри, да поглубже, а вот «железный ротмистр» отказался наотрез.

Августа 8 дня, после десяти, +20 °C

Сад рядом с Инженерным замком

На отрез скопленных денег и хватило! Материал, о каком мечтала, только на барынях и видела, а тут удача: штука материи залежалась, малость подпортилась, так знакомый приказчик, может, и неравнодушный к ней, уступил за треть цены. А еще, шалун, в оплату поцелуйчик потребовал. Но в щеку, без глупостей.

Кухарка Аленка, деваха из вологодской губернии, с год приехавшая в столицу на заработки, прижала к груди целый моток счастья — французскую мануфактуру. Теперь из него платье пошьет, пойдет в праздник на прогулку, все подружки от зависти помрут, а кавалеры ее будут.

Уже давненько полагалось Аленке подхватить корзину и бежать в лавку за яйцами, колбасами и сырами, сайки не забыть тоже, а она уселась на лавке и млела от счастья. Погожий денек красил настроение.

Мимо проходили люди, такие чужие в большом городе, но сегодня вдруг ставшие родными. Как будто каждый смотрел на нее и думал: «Ну, надо же, простая деревенская деваха, а какой материал купила! Видно, умна да проворна!»

Так хотелось верить Аленке, что вокруг тоже все радуются ее удаче. Не зря ведь каждую копейку откладывала, в сластях отказывала.

Аленка провела бы в приятных мечтах не один час, но рядом остановился господин в приличном платье и так строго спросил:

— Барышня, это вы обронили?

Не поняла Аленка, чего хочет строгий дяденька, а когда догадалась, глянула под ноги и увидала сверток газетный. Улыбнулась она счастливой улыбкой:

— Нет, барин, не мое это.

Господин подошел поближе, ткнул сверток тросточкой и приказал:

— А ну-ка разверните.

Аленка — девушка послушная, но для своих господ, а чужому понукать ею не следует. Ишь, чего вздумал, на улице приказывать. Кухарка уже собралась достойно ответить, но тут господин быстро объяснил, почему его надо слушаться.

Покорно положила Аленка бесценную покупку на лавку, нагнулась и развернула сверток. По первой не поняла, что такое завернуто в бумажку, вроде полешка темного. Но как уразумела, что лежит на коленях, деваха отчаянно завизжала и отшвырнула находку. И правильно, кому понравится держать в руках чью-то ногу.

Августа 8 дня, половина одиннадцатого, +20 °C

Морг Императорской медико-хирургической академии на Загородном проспекте

Части тела изображались правильными холмиками простыни. Доктор Лекторов поработал на славу. «Чурка» выглядел почти безобидно. Ну, подумаешь, лежит человек в рамке из белой материи. Обрубков не видно. Но и этого мирного зрелища хватало, чтобы любители острых ощущений тихонько охали, вскрикивали и требовали у санитара стакан воды.

Шествие «свидетелей» Родион Георгиевич наблюдал из-за угла.

Занятная штука — психология обывателя. Сначала со всех ног он бежит глазеть на кусок плоти, надеясь рассказывать о геройстве приятелям и домочадцам. Стоя в очереди в морг, уже не так уверен в себе и подумывает, не свернуть ли восвояси. Но глазки какой-нибудь хорошенькой барышни приободряют. Он выкатывает грудь колесом и ступает в чертог смерти. В приподнятом настроении проходит вблизи анатомического стола, нюхает приторно-сладкий запах, видит расчлененное тело и ничего, кроме животного ужаса, не испытывает. Не надо ему славы среди тетушек и дядюшек, мороз пробирает по коже, а в голове одна мысль звенит: «И куда я, дурак, полез!?» Когда выходит из общественного морга, то молится, чтоб покойники ночью не привиделись. Такая вот натура.

Какой же прок в «опознании»? Зачем понадобилось выставлять «чурку» напоказ? Какая цель преследовалась?

Трудно отделаться от мысли: все это сляпано специально для Ванзарова. Зачем? Чтобы не потерял нить расследования. Намекают и подсказывают: письмо измены, список «Первой крови», «чурка» и, само собой, Одоленский с Меншиковым связаны одной ниточкой. И за нее кто-то дергает. Коллежскому советнику предлагается сыграть марионетку. Значит, все-таки неведомый и очень мудрый преступник? А князь и штабс-ротмистр могут быть невинными жертвами?

— Как думаете, зачем этот спектакль? — тихо спросил Родион Георгиевич.

— Следы заметает, — проговорил стиснув зубы Джуранский.

— Могу ли знать, как?

— Хочет повести в ложном направлении.

— Видите здесь какое-то направление?

— Я — нет. А вы — наверняка. Вот он и хочет сбить.

— Зачем для этого вытаскивать труп из Выборгского?

— Общественный резонанс, нам теперь отступать некуда. — Ротмистр сурово сжал губы, отчего усики встали горкой. И тут же добавил: — Я бы этих господ-мужеложцев шашкой-то угостил…

Как ни удивительно, в слепых подозрениях кавалериста тлел уголек здравого смысла. Действительно, теперь отступать некуда. Так бы лежал «чурка» тихонечко в морге Выборгского участка, и горя не знали. То есть, при желании дело о неизвестном трупе можно было волынить хоть год. Выходит, кому-то надо, чтоб чиновник сыскной полиции закатал рукава. Может, этот «кто-то» — Модль или Ягужинский? Сомнительно. Те господа церемониться такими изысками не стали бы. Да и срок розыска назван четкий.

В однообразно пугливой толпе вдруг выделился господин довольно приличного роста. Он не строил испуганных физиономий, не отворачивался, а напротив, встал в «ногах», осмотрел торс, что-то заметил, пригляделся внимательно, качнул головой и стал уходить, поглядывая на тело. Но дорогу ему преградили.

— Кажется, признали, не так ли? — Ванзаров подошел к помощнику, сработавшему преградой.

— С кем имею честь? — спросил господин без всякого испуга.

Коллежский советник представился. Посетитель сказал, что ему очень приятно, назвал себя Аристархом Петровичем Звягинцевым и протянул визитную карточку. На дорогом тисненом картоне значилось, что он доктор медицины, специалист по нервным болезням, а также загадочные слова: «Электролечебница, лечение светом, током Арсонваля, синим светом, световыми ваннами».

— Так вам знакомо тело? — напомнил Ванзаров.

— Полной уверенности нет, хотя думаю, он был моим пациентом.

— Как узнали?

— Вон там, около подмышки, две красные точки. Это следы моего метода лечения электрическим разрядом. Замечу, новейшего метода.

— В чем заключается метод?

— Пользуясь атласом китайской медицины, нахожу особые точки, закрепляю электроды и даю разряд тока.

— От каких же болезней лечат такой пыткой? — спросил Родион Георгиевич.

Звягинцев несколько замялся, но ответил:

— Метод новый, еще рано говорить о результатах…

— Все же я настаиваю.

— Мужеложество, — понизив голос, таинственно сообщил Аристарх Петрович.

Растрепанная бородка и слегка кривоватый нос могли вызвать неприязнь. Но сумасшедшим доктор явно не выглядел. И потому Ванзаров спросил без тени улыбки:

— Сколько раз испытывали этот метод?

— Лишь один…

— Любите ходить на опознание трупов, господин Звягинцев?

— Ну, что вы… — Доктор улыбнулся застенчиво. — Просто случайность. В «Новом времени» публикуется объявление моей клиники, я заплатил на год вперед. А сегодня открываю номер и нахожу вместо, прошу прощения, моей рекламы, объявление о публичном опознании. Ну, я понял, что дело общественно важное, и претензии газете предъявлять не стал. А самому вдруг стало любопытно, дай, думаю, схожу. И вот я здесь, господа!

Даже ротмистр ослабил бдительность. Настолько Звягинцев располагал и очаровывал. Детская открытость в наше время стала редкостью. И как подобный одуванчик лечит мужеложество?

Родион Георгиевич вынул из-за пазухи мятый снимок, закрыл подушечкой большого пальца князю голову и предъявил:

— Посмотрите внимательно, не этот ли юнофа?

Звягинцев нацепил очки, прикрыл один глаз и сообщил:

— Лицо вроде знакомо, но, право, боюсь ошибиться… Это они в «живые картины» играют? Как забавно!

Августа 8 дня, в то же время, +20 °C

Михайловский сквер рядом с музеем императора Александра III

Развлечений в постовой службе мало. Покажешь власть низшему сословью, погоняешь мелких хулиганов, отчитаешь извозчика, и только. А обязанностей! Честь отдавать — намахаешься всякому встречному и поперечному в погонах. Чуть забылся — сразу норовят во фрунт поставить и отчитать.

Но Петр Воскобойников не жаловался. В чине фельдфебеля перевелся он из пехотного полка в младшие городовые, чтоб не сложить голову на сопках Манчжурии. И теперь тянул лямку не в окопе, а на кольце конки, огибавшей садик.

От безделья и распалявшегося солнцепека Воскобойников разомлел, но держать пост оставалось еще часов шесть. Население столицы спешило по своим делам, садилось в империал, прогуливалось, и чинить правонарушения, как назло, не изволило. Городовой откровенно заскучал. И перевязь с шашкой поправил, и кобуру с наганом пристроил по ремню, и мундир огладил, и даже белые перчатки поднатянул.

Тут его окликнули.

На рельсах стоял неприметный господин, что-то рассматривая в кустах.

— Городовой, ко мне! — сказал он тоном, не терпящим возражений.

И хоть одет был в штатское, Воскобойников нутром почуял: незнакомец может отдавать приказы. Придерживая шашку, страж порядка подбежал к кустам.

— Это что? — спросил господин, раздвигая ветки тростью.

Воскобойников нагнулся. В траве виднелся какой-то длинный предмет, завернутый в грязную тряпицу. От него шел слабый, но тревожный запашок. Вот тебе на, не было заботы, так накликал. Теперь набегаешься. Городовой зачем-то встал по «стойке» смирно.

— С какого часу на посту? — строго спросил прохожий.

— С восьми утра, по распорядку, — отрапортовал Воскобойников и на всякий случай отдал честь.

— Кто оставил это?

— Не могу знать, вверенный порядок не нарушался.

— Городовой, с каких пор части человеческого тела, разбросанные в центре столицы, считаются порядком?

Августа 8 дня, четверть двенадцатого, +21 °C

Электролечебница Звягинцева на Мойке у Конюшенного моста

Порядок царил идеальный. Каждая скляночка в стеклянных шкафах имела новенький ярлык, надписанный правильным почерком, и размещалась там, где полагалось по фармацевтической науке. Со стен взирали светила медицины, все сплошь с бородками и таким особым выражением в глазах, которое встречается исключительно у докторов: «Ну-с, голубчик, я про тебя все знаю, уж сколько таких как ты отправил на тот свет!»

Отдаленное сходство с камерой пыток добавляли странные аппараты, в изобилии наполнявшие кабинет: огромные рефлекторы с лампочками, покрашенными в голубой цвет, динамо-машины с хищно тянущимися проводами и какие-то приборы с магнитными катушками и щупами, похожие на механических пауков. Стоял и вовсе странный агрегат в виде чугунной ванны, обильно утыканной проводами. Один только вид этой армии должен безвозвратно излечивать нервные и особенно психические болезни. В остальном же клиника производила скорее приятное впечатление. Большие окна пропускали много солнца, а светлые обои рассеивали мрачные мысли о результатах врачебной практики.

Аристарх Петрович просил гостей устраиваться, предложил чаю или кофе и вообще выказал бурю гостеприимства.

И тут из-за двери донесся протяжный и мучительный вопль. Где-то в глубинах клиники истязали человеческое существо. Судя по голосу — мужчину средних лет.

Доктор Звягинцев и бровью не повел, заявив с гордостью:

— Путь к выздоровлению не бывает легким, господа!

Родион Георгиевич хоть и торопился, но по долгу службы вынужден был спросить, что происходит.

— Занимаемся лечением. Случай тяжелый, но верю в успех, — с гордостью заявил доктор.

Ужасный вопль повторился.

Джуранский покосился на начальника. Тот выражал полное спокойствие и лишь попросил:

— Позвольте и нам с ротмистром причаститься к передовой науке.

Звягинцев торжественно распахнул дверь. Они прошли узкий темный коридорчик и оказались в помещении, лишенным естественного света. Спиной к ним стоял господин в белом халате, как видно ассистент. У него под руками находился ламповый проектор и электрический рубильник. Луч демонстрировал на противоположной стене картинки уж очень фривольного толка. Любовные сценки сменялись быстро, механизм щелкал не переставая. Вдруг картинки с пышногрудыми ню сменились страстным поцелуем двух обнаженных мужчин. Ассистент решительно нажал на рубильник. Раздался вопль, которому позавидовали бы палачи святой инквизиции.

Крик исторгнул мужчина, скрытый темнотой. Глаза привыкли, удалось разглядеть стул с высокой спинкой, ремни, стягивающие члены больного, и кожаный колпак, охвативший его голову. К стулу тянулась стая электрических проводов.

Аристарх Петрович знаками показал, что не следует мешать лечению.

Светлый кабинет скрасил гнетущее впечатление.

— Доктор, что это было? — только и смог выговорить глубоко впечатленный Родион Георгиевич.

— Эффективный способ лечения, — с гордостью сообщил Звягинцев. — Онанизм и мужеложество являются всего лишь нервными расстройствами, то есть обычными болезнями, как малярия или желтуха. Это великолепно доказано в статье профессора Бехтерева, а также описано в трудах Тарновского, Моля и Крафта-Эбинга. Следовательно, лечить их надо при помощи рефлекторных методик. Больному показываются картинки извращенной любви, при этом дается небольшой разряд тока в… скажем, разные части тела. Когда же он видит сцены сношения с женщинами, то испытывает приятные ощущения, так как тело его восстанавливается после легкого шока. Затем все повторяется сначала. Через неделю-две сеансов больные перестают смотреть на мужчин с вожделением, а через месяц у них возрождается склонность к женскому полу и они счастливо женятся. У нас прекрасный процент успешных исцелений.

Вопль несчастного долетел сквозь стены. Когда жизнь ставит перед выбором — электрический стул или женитьба, поневоле выберешь меньшую пытку.

— Как же они соглафаются на такое… гхм… лечение? — осторожно спросил Ванзаров.

— Исключительно добровольно.

— А тот юнофа тоже профел подобную процедуру?

Звягинцев огорченно вздохнул:

— К сожалению, нет. Мне предоставили лишь один сеанс, пришлось применять новое, но сильное средство.

— Что же использовали?

— Ток… несколько большего напряжения. Суть методики в том, что по китайскому атласу я определяю точки, блокирующие противоестественное вожделение. А потом попросту прожигаю их. Жаль, неизвестен результат, спутник юноши обещал привезти его еще раз, но так и не появился.

— Так он приходил не один?

Аристарх Петрович сморщил лоб, помассировал подбородок и признался, что не может вспомнить сопровождавшего. Хоть и было это с месяц назад. Пациента запомнил, а вот другого…

«Живая картина» опять явилась на свет, но теперь лицо князя было представлено для опознания. Доктор взглянул и твердо заявил, что этого господина не видел.

— Не остались ли записи о том визите? — без всякой надежды спросил Ванзаров.

— Безусловно, — даже не удивился Звягинцев.

Из картотечного шкафчика был извлечен ящичек, а из него форменная карточка. История болезни сообщала, что пациента зовут Петр Николаевич Морозов, из дворян, 1885 года рождения, православный, русский. Образование несколько непривычное: Александровский лицей, а затем для чего-то коммерческая школа. Род занятий указывался оригинальный — «праздный». Адрес проживания и вовсе удивительный: особняк князя Одоленского. Что касается жалоб, то пациент страдал «пассивным мужеложеством орального типа в начальной стадии». Также было описано, какое средство применялось: «краткое воздействие переменного тока 300 Вт в точки тормозящей функции». Иных сведений картонка не содержала.

В глубине клиники разразился мучительный крик исцеляемого.

Родион Георгиевич передал карточку Джуранскому. Ротмистр быстро ознакомился и всем видом выразил глубокое сомнение, что этому можно верить. Необходимые меры он, конечно, предпримет, но… Морозовых в адресном столе полиции наберется не меньше сотни, а единственный, кто бы мог рассказать достоверно, уж сутки дает ответ иному суду.

— Юноша страдал довольно серьезным нервным расстройством, — сказал Звягинцев с непередаваемой лекарской интонацией, в которой желание помочь больному мешается с живейшим интересом к его вскрытию.

— Какого рода? — заинтересовался Ванзаров.

— Шизофрения с манией преследования… Он считал, что его два года держали в доме умалишенных, потом выкрали, а нынче ему угрожает смертельная опасность. Представьте, он даже просил вызвать полицию! — доктор понимающе улыбнулся.

До сих пор приятный гость не разделил веселья, а напротив, крайне строго спросил:

— Почему не вызвали?

— Ну, господа, я же врач! Отличу бред больного воображения от реальности!

— Могу ли знать, на основании чего поставили диагноз?

Почувствовав решительную перемену интонации, Звягинцев забеспокоился:

— Уверяю, господа, диагноз очевиден. Хорошо одетый юноша, со здоровым цветом лица, говорит, что его держали в заточении. И потом, спутник подтвердил, что у него развились психические отклонения на почве мужеложества.

— Кто диктовал карточку больного?

Простой вопрос привел доктора к замешательству и нервному почесыванию бородки. Эскулап явно не мог вспомнить такой безобидной подробности.

— По-моему, юноша… Нет, кажется, тот, другой… Или нет?.. Позвольте…

— Ставите диагноз, а не помните, как выглядел преступник? — вдруг выпалил Джуранский.

Совсем смутился Аристарх Петрович и принялся лепетать путаные оправдания, густо пересыпанные латинизмами.

Труженика науки переубеждать было поздно.

— Юнофа не упоминал, какую клинику выдумала его физофрения?

— Кажется, на Черной речке. Поверьте, господа, я совершенно…

— Благодарю, Аристарх Петрович, вы оказали неоценимую помофь розыску! — Родион Георгиевич крепко пожал суховатую ладонь доктора. — Позволите забрать карточку с собой?

Профессиональная жадность сдалась и доктор заявил торжественно:

— Хоть не по правилам, но коли розыску надо — берите!

Выйдя на ветерок Мойки, Ванзаров просил ротмистра достать блокнот с карандашом:

— Записывайте: «Позвольте поздравить с заслуженным вознаграждением. Желаем достойно носить гордое имя рогоносца. Вам оно, безусловно, подходит»… Э-э-м… Далее: «Супруга бесподобна в муках любви. Примите нафе уверение в искреннем почтении»… Записали?.. Едете на Офицерскую и печатаете этот текст на всех пифуфих мафинках управления. У нас их, кажется, три. Затем спускаетесь в Казанский участок и печатаете на их двух. На расспросы «зачем» и «почему» предоставляю найти исчерпываюфий ответ, как умете. И проверьте Морозова по адресному.

Железный Ротмистр научился не задавать вопросы, даже если не понимал приказ вовсе. Джуранский лишь уточнил, будут ли еще указания. Но с прочим Родион Георгиевич надеялся справиться сам.

Августа 8 дня, в то же время, +21 °C

Министерство Императорского двора, главная канцелярия, Набережная реки Фонтанки, 20

Как и все, чего он сам добивался: сам решил служить жандармом, сам пробился в дворцовую охрану и сам догадался, как быть полезным императору лично. Начальник дворцовой стражи Е.И.В. не верил в удачу, а ковал ее своими руками. До намеченной цели оставалось несколько ударов.

Ягужинский бодро вошел в приемную и просил адъютанта доложить о своем прибытии. Его приняли незамедлительно.

Министр двора изволил опять располагаться в позе неколебимого величия. Полковник вытянулся, но барон не захотел тратить время на формальности.

— Что удалось сделать за прошедшие сутки? — ласково спросил Владимир Борисович.

Ягужинский открыл папку и зачитал рапорт. В дворцовой страже обнаружен предатель, причастный к появлению нежелательных писем. В результате разоблачения штабс-ротмистр Меншиков покончил жизнь самоубийством, взорвав себя заранее приготовленной бомбой. Его связи и знакомства сейчас активно проверяются. Вскрылась непосредственная причастность князя Одоленского к заговору, но допросить его невозможно, так как князь найден вчера утром в своей постели мертвым. Розыском убийцы занимается сыскная полиция.

— Значит, последний отпрыск княжеского рода, верой и правдой служивший империи и лично удостоенный вниманием императора, оказался банальным заговорщиком? — задумчиво проговорил барон Фредерикс.

— Сожалею, но это так.

— В чем заключалась его роль?

— Ванзаров сейчас выясняет.

— А вы?

— Мы тоже…

— Ваш блестящий план втянуть князя в небольшую уголовную провокацию, которую будет расследовать чиновник сыскной, а вы наблюдать со стороны и вовремя вступать в игру, можно считать провалившимся?

— К сожалению, нас опередили…

— Допустим… Но хоть новых писем можно не опасаться?

— Так точно. Письма доставлялись Меншиковым.

Барон изволил взять паузу, чтобы просчитать новую ситуацию. Трудно представить, что в отряде дворцовой страже предатели свили уютное гнездо. Скорее всего, Меншиков был один. Тогда получается, что заговорщикам обрубили единственный безопасный способ связи. Или они сами это сделали? Угроза никуда не делась. Но оборвалась ниточка, ведущая к сердцу заговора. И все это — накануне событий? Вывод: больше никто не собирается выдвигать условий, катастрофы избежать невозможно. Странно, что полковник этого не понимает…

— Кто разоблачил предателя? Вы? — быстро спросил Фредерикс.

— Никак нет, коллежский советник Ванзаров.

— А почему не удалось вам?

— Штабс-ротмистр был моим заместителем и лично занимался поиском предателя.

Владимир Борисович с неподдельным интересом посмотрел в лицо ненавистного выскочки:

— Александр Иванович, правильно ли я понял: вы признаетесь в том, что проглядели заговорщика в святая святых — дворцовой охране, не смогли его разоблачить за год, а чиновник сыскной полиции справился за сутки?

— Так точно…

— Отдаете себе отчет, что это непростительный служебный проступок?

— Так точно…

— Не припомню, чтобы кто-то так старательно напрашивался на отстранение от должности. Зачем вам это, полковник?

Ягужинский громко хлопнул раскрытой папкой и вытянулся:

— Я честный офицер. Свои ошибки скрывать не намерен.

Барон Фредерикс хмыкнул:

— Честность вещь замечательная, но в разумных пределах. Особенно на службе… Я не стану нынче подписывать приказ о вашем отстранении. Формально результат есть, даю еще сутки. И активней привлекайте этого Ванзарова, раз он такой прыткий.

— Слушаюсь! — Полковник щелкнул каблуками, образцово развернулся и вышел.

Оставшись в одиночестве, Александр Иванович пробормотал:

— Вот ведь хитрый змей! — И нехорошо выругался. Вымещая досаду, пнул сапогом подножие мраморной статуи. По телу Артемиды прошла дрожь, но богиня-охотница продолжала сквозь века погоню за добычей.

Августа 8 дня, начало первого, +22 °C

Редакция газеты «Новое время», Невский проспект, 40

Что называется, и не думал, а стал добычей. Налетел репортер уголовной хроники и потребовал интервью по текущему моменту. Раз и.о. начальника сыскной полиции оказался в редакции, а то ведь прорваться к нему прессе невозможно, а читатели жаждут знать… В общем, Родион Георгиевич согласился ответить на три вопроса. И отвечал уже на десятый.

Все, что хотела знать общественность в лице растрепанного репортеришки было на удивление банальным: когда будет побеждена преступность? Что намереваются делать с хулиганами? Как пресечь воровство в империалах? Что делать с грубостью городовых? Ванзаров, как мог, отдувался за грехи министерства и уже дозрел пресечь допрос, как борзописец вдруг спросил:

— Можно ли победить зло? — И принялся кропать в блокноте, не дожидаясь ответа.

— Нельзя, — жестко сказал Ванзаров.

Карандаш замер, репортер моргнул и переспросил:

— Как-с?

— Зло приятно и очаровательно, умело и изобретательно, оно выгодно и очень полезно. Как такое победифь, в самом деле? Может, добром?

— Вот именно! — От удивления репортер забыл строчить.

— Нет, добру не справиться.

— А что же тогда?

— Упрямство. Лучфего оружия против зла не придумано. Вступая с ним в бой, надо знать твердо: ты уже проиграл. Тогда победа возможна. Мы сражаемся не со злом, мы сражаемся сами с собой. Особо полезно одолеть беса вседозволенности в собственной дуфе…

— А как же возмездие злодеям?! — почти вскричал представитель прессы. Было от чего потерять голову: подобных интервью никто не давал.

Родион Георгиевич потянул человечка за лацкан и отчетливо проговорил:

— Возмездие в том, что дерзнувфий становятся фестеренкой в замысле высфей силы. И это все, любезный…

— Умоляю, последний вопрос!.. Вы рыцарь справедливости?

— Эк, куда хватил! Я чиновник сыскной полиции.

Узнав, где найти редактора утреннего выпуска, Ванзаров отодвинул с дороги надоедливую муху пера.

В комнату каким-то чудом впихнули десяток столов, завалили ее горами бумаг, обрезков и типографских полос. Папиросный дым не успевал вылетать в распахнутые окна, одновременно галдело десятка два голосов, вбегали и выбегали какие-то подозрительные личности, полный господин бил кулаком по «Словарю» Венгерова, требуя правды жизни в литературе, — словом, редакция жила обычной размеренной жизнью.

Доискаться концов объявления, оказалось делом не из легких. Постороннего слали от одного взмыленного газетчика к другому. Наконец избранная жертва была приперта к стене и после суетливого раскапывания бумажных гор извлекла формулярный конверт министерства с пришпиленным прошением от сыскной полиции. Кто принес письмо, установить оказался невозможно совершенно. В таком сумасшедшем доме конверт прошел десятки рук. Редактор, сильно напрягши память и выпустив столб папиросного дыма, вспомнил, что прибегал какой-то курьер — юноша. Но было это вчера или неделю назад, то ли самое было прошение или вовсе иное, подтвердить не решался.

Ванзаров спрятал находку в излюбленный карман и уже собрался отправиться на чистый воздух, не отравленный табачным дымом, но тут в редакторскую влетел низенький господин с бородищей в добрую лопату и округлыми «доцентским» очечками, удивительно смахивающий на плюшевого медвежонка. Всплеснув ручками, он воскликнул:

— Боже, какое счастье! А я не поверил, что Родион Ванзаров у нас в гостях! Вы-то мне и нужны.

Великий книгоиздатель «Дешевой библиотеки» и главный редактор самой популярной в столице газеты Алексей Суворин стиснул руку коллежского советника пухлыми ладошками, долго тряс и, не слушая резонов, поволок в свой кабинет.

До сего счастливого дня издатель не был знаком с чиновником сыскной полиции лично. Но это не помешало Алексею Сергеевичу излить фонтан дружелюбного остроумия, утопив гостя в океане радушия.

Родион Георгиевич вежливо, но решительно отказался от любых напитков и закусок, спросив, чем он может быть полезен.

В Суворине произошла мгновенная перемена, он приказал секретарю никого не впускать, даже прикрыл занавеской окно и поведал свою беду.

На имя главного редактора уже три раза приходило странное письмо. В нем — нечто вроде статьи философского толка. Содержание трудно поддается пересказу, в основном речь о каких-то мистических материях: объединении старой и новой крови, о том, что из этого взойдет новая заря России, и прочие аллегории. Любая газета имеет твердый процент сумасшедших читателей, которые бомбят ее собственными галлюцинациями. Но в этих письмах прослеживался четкий замысел. И скромная ремарка: письмо требовалось опубликовать под страхом неминуемого возмездия.

Первое послание Суворин выбросил, втрое куда-то потерял, но вот третье, пришедшее сегодня утром, взволновало не на шутку. Он уже наметился заявить в полицию, а она тут как тут, такая удача!

Пасквиль был предъявлен незамедлительно.

Статейка напечатана на обычном листе писчей бумаги знакомым машинописным шрифтом — засечку на «а» ни с чем не спутаешь. Конверт без штемпеля. Кто принес — неизвестно, как и следовало ожидать. Впрочем, отличие этого послания от поздравления рогоносцу бросалось в глаза. Под текстом гордо значилась авторская подпись.

— Кто из литераторов пифет под таким псевдонимом? — спросил Ванзаров.

— Никто, о чем вы! Что это такое: «Антон Чижъ»?! Не псевдоним, а пошлость! — Суворин всплеснул руками от возмущения.

Требовалось вчитаться в текст. В общих чертах издатель пересказал верно: новая кровь как причастие для воскрешения России. Но маленькая деталь ускользнула от внимания редактора. В статье указывалась дата, когда в империи случится новая эра.

И хоть автор использовал символический шифр («зачатый от крови января, родится на день позже в положенный срок»), разгадать его не составило труда — 10 августа. Не камуфлет, а прямо таки приглашение на казнь!

— Вы ничего не слыфали про «Первую кровь», или «Primus sanguinis»? — спросил Родион Георгиевич и немедленно пожалел об этом. Глаза Суворина налились хищной жаждой репортера знать новость первым. Так что про содалов спрашивать не стоило.

— Думаю, опасность реальна, — с трагической интонацией сообщил Ванзаров.

Суворин дрогнул и подавленно спросил:

— Что же делать?

— Способ есть… Пифите: «Для Антона Чижа. Ожидаю в канун зари в кафе, где явилась бенгальская пряность в девятый час, для обсуждения условий публикации»…

— Ничего не понял, но звучит романтично! — обрадовался Суворин. — Как подпишем?

— «Незнакомец».

— Удобно ли? Все-таки мой псевдоним слишком известен…

— Это объявление ставите на место, где было сообфение об опознании трупа. Сегодня в вечернем и завтра в утреннем выпуске.

Алексей Сергеевич обещал все исполнить, но не утерпел спросить:

— А это самый… поймет?

— «Антон Чижъ» непременно поймет. — Родион Георгиевич разгладил усы с довольным видом. — Никуда не денется.

— Отважный человек! Идти на встречу с возможным убийцей! — восхитился Суворин.

— С чего взяли, что пойду я?

— А кто же?

— Вы. Кто ж не знает «Незнакомца» в лицо!

И чиновник полиции стремительно откланялся.

Августа 8 дня, около часа, +23 °C

Сначала на Офицерской, затем на Мойку

Раскланялся чиновник, прямо сказать, странно. Еле кивнул и перебежал скоренько на другую сторону. Как от прокаженного, в самом деле. Коллежский советник решил не придавать ерунде значения, мало ли что по жаре с мозгами у человека творится, и направился к дверям Управления. Он представил, сколько бумаг и циркуляров с нетерпением ждут его на столе, потом прикинул: а не поехать ли на дачу за дочками, и даже повернул восвояси, но тут на пути выросли две фигуры в штатском. Ростом выше, в плечах — шире.

— Господин Ванзаров?

Родион Георгиевич сознался.

— Имеем предписание задержать и препроводить вас в Охранное отделение. В случае сопротивления, имеем предписание применить оружие.

Родион Георгиевич согласился — не развязывать бой на людной улице.

Один из субъектов протянула руку:

— Прошу сдать личное оружие.

Браунинг перекочевал из брючного кармана в лапы агента.

— Прошу садиться, — предложил другой, указывая на распахнутую дверцу подъехавшей кареты с зарешеченными окнами.

Покорно устремился Ванзаров в душное нутро тюремной перевозки.

Ехали недолго. Карета встала. В открывшейся двери показались массивные ворота «охранки». Конвой препроводил коллежского советника прямиком в знакомый кабинет. Модль немедленно вышел из-за стола, изобразил искреннюю радость и приветствовал пожатием руки.

— Как доехали? — заботливо поинтересовался жандармский ротмистр.

Доставленный выразил полное удовлетворение.

— Ну и чудесно… У меня к вам дело. Вернее и не дело даже, а так, дельце, но требуется профессиональный совет. А то захочешь сделать хорошо, так все приходиться делать самому. Не против?

Такой изысканной просьбе грех отказать.

Последовало приглашение к столу, на котором была разложена карта Петербурга.

— Рассказываю условия задачи. Сегодня утром в этом месте… — ротмистр указал на левый берег Невы, — грузчиком была обнаружена довольно странная находка… Извольте взглянуть на фотографию… Далее, вот тут, рядом с Инженерным замком, кухарка случайно увидела этакую штуку… Вот снимок… Но что самое любопытное, менее чем в километре… вот здесь… дежурным городовым была сделана еще одна находка… Вот снимочек. Теперь вопрос к вам, как специалисту по розыску: где можно ожидать недостающие части тела?

Родион Георгиевич очертил пальцем довольно обширный круг, в который попал Александровский сад и Дворцовая площадь.

— Совершенно верно! — обрадовался Модль. — Примерно в этом квадрате мы и нашли. Вот, извольте взглянуть, протокольную фотографию… это лежало за дровницей во дворе вот этого дома…

Палец ротмистра уперся в Малую Конюшенную улицу.

— Любопытно, не правда ли? На ум приходит библейская легенда о левите, который отдал жену на поругание жителям города, а потом разрезал ее на двенадцать частей и отправил в разные концы Израиля. Но у нас все прозаичней. Извозчик Растягаев показал по карте маршрут, которым в субботу вез некую даму с сундучком. И знаете, путь в точности совпал с местами, где были обнаружены останки. Что думаете об этом?

— Голову нафли? — спросил Ванзаров.

— Это и есть второй вопрос к вам, как сыщику, так сказать. Где может быть голова?

— От нее должны были избавиться в первую очередь.

— Совершенно верно! Причем избавились так ловко, что место преступления мы нашли, а вот головы пока нет. Далее…

— Ротмистр, довольно игр.

— Какие игры, Родион Георгиевич, прошу совета, что делать! — Модль собрал протокольные снимки, разложенные по карте. — Представьте, собраны все улики, есть обезображенный труп, о котором сообщил пристав Шелкинг, и даже есть подозреваемый. Но вот незадача: трудно представить, что супруга чиновника полиции — помощник убийцы. Что нам делать?

— Где разделывали «чурку»?

— В сарае дачи, которую арендует на лето семейство чиновника Ванзарова. — Ответ прозвучал без намека на балагурство. — Найдены следы крови и топор с пятнами. Ваша кухарка также признала, что две части тела из найденных завернуты в ее старые платки. А говорите, сундук у покойного Одоленского пропал! Шутник-с!

— Убийство было соверфено в ночь с четверга на пятницу, это установлено экспертизой. Обыск вы проводили вчера. Почему нафли следы только сегодня?

— Мы искали всего лишь запрещенную литературу, о которой был донос. В доме обыск закончили, как только нашли ее. В сарай не заглядывали, не было такой нужды.

Модль свернул карту трубой, раскрыв стол, на котором обнаружилось заведенное дело с отчетливо выведенной надписью «Ванзаров»:

— Надеюсь, как профессионал, не станете отрицать: имеется предостаточно оснований для ареста вашей супруги? — И вперился змеиными глазами.

Выдержал Родион Георгиевич, выдержал стойко. Лишь поинтересовался, что с женой.

Оказалось, Софья Петровна находится в камере, здесь, на Мойке, с нее снят допрос, она ни в чем не признается. Глафира также арестована, но дала признательные показания: созналась, что хозяин ее узнал о любовнике, пригласил юношу на дачу, напоил и убил в сарае. Чтобы замести следы, приказал супруге сложить тело в сундук, части тела завязать в узел, сундук оставить у извозчика, а руки-ноги выбросить в городе по дороге. Голову велел утопить в озере. Ротмистр предъявил страницы допроса, подписанные каракулем няньки, и добавил с теплым чувством:

— Понимаю, выглядит странно. Когда б такой специалист решился на убийство, то не стал разбрасывать по кустам тело. Вам я верю, но показания не спрячешь.

— Могу ли знать, где мои дочки? — Ванзаров удерживал бешенство на тонкой ниточке.

— Они помещены в Николаевский женский приют. Да вам и не до них нынче будет… Принимайтесь-ка за работу, коллежский советник, да как следует. Но в другой раз выполняйте уговор. Шутки кончились.

— Я делаю все возможное…

— Вот и делайте! — рявкнул Модль. — Почему вызвали Ягужинского, а не нас, когда нашли содала?! Вы что обещали?!

— Не советую кричать, ротмистр, — сказал Родион Георгиевич без угрозы, но как-то само собой вышло, что жандарм слегка отшатнулся и даже извинился за несдержанность.

— Поймите, опасность слишком велика, — продолжил он совсем иным тоном. — Не теряйте времени. У вас ровно тридцать часов. Не управитесь к этом сроку — не взыщите. Арестный ордер уже подписан.

— Мне нужно свидание, — не попросил, а приказал Ванзаров.

— Вас проводят к Софье Петровне.

— Супруга не интересует, хочу видеть кухарку.

Модль усмехнулся:

— Что ж, извольте.

— И верните браунинг.

— Помнится, вы утверждали, что главное оружие чиновника сыскной полиции — его мозг? Вот и пользуйтесь им.

Ротмистр вызвал дежурного и отдал распоряжение предоставить коллежскому советнику свидание с задержанной кухаркой, но не более десяти минут и в камере.

Августа 8 дня, половина второго, +23 °C

Тюремный этаж Отделения по охранению общественной безопасности и порядка, Набережная реки Мойки, 12

Место заключения старой няньке выбрали как опасному революционеру-бомбисту: «одиночку» с маленьким окошком, задраенным дюймовыми прутьями.

За дверью грохнула запорная щеколда. Но «глазок» остался открытым.

Родион Георгиевич присел на нары:

— Вот что, матуфка, дело плохо, но слез лить не будем. Я спрафиваю, ты отвечаефь. Поняла?

В глазах домашнего тирана и семейного деспота отразилась такая неизбывная тоска, что и менее проницательный смекнул бы: старуха готова наложить на себя руки.

— Уйди, не мучь, — прошептала она и отвернулась к стене.

— Слуфай меня, старая, — Ванзаров притянул ее за подбородок. — Мне дела нет, что ты про меня наговорила, Соню и деток спасать надо. Будефь отвечать, как есть, на духу? Ничего не утаифь?

Слезинка скатилась по морщинистой щеке.

— Приходил к вам на дачу некий Морозов Петр Николаевич?

— Не было такого… Пусти, барин, рот свернешь…

Ванзаров отдернул руку. На коже старухи остались румяные пятна.

Как было бы просто показать кухарке снимок, но обнаружить его крайне опасно.

— Послуфай: молодой человек не старфе двадцати лет, хорофо сложен, красив, росту чуть ниже моего, приятной наружности, темный волос, нос прямой, брови дугой, танцевать любит, может, показывал силовые фокусы, ну?

Глафира потерла намученный подбородок:

— Вроде похож…

— Как назвался?

— Петром Александровичем…

— Фамилию помнифь?

— Да такая как женская… Танин… Иринов… нет… как же его… Катин…

— Неужто Ленский? — проявил иронию Ванзаров.

И кухарка немедленно подтвердила.

— Это с ним Соня фафни крутила?

Глафира принялась было выгораживать любимое чадо, но быстро сдалась и признала: с ним, но дальше вздохов и прогулок дело не пошло.

— Где живет?

— Так ведь на даче тоже, снимал на лето…

— Он что, уехал?

— Само собой.

— Когда видела в последний раз?

— На той неделе зашел на обед, попрощался. Соня извелась вся… Ты не думай, она тебя, барин, любит…

Вот что значит избегать дачного общества. Оказывается, под носом крутили роман с его супругой: прохвост обедал, любезничал, а глава семейства — ни сном ни духом.

— Какой был день? — упрямо продолжил обманутый муж.

— Ох, не упомню… Четверг, а может, и в середу.

— На чьей даче жил Ленский?

— Вот уж не знаю, сам наведывался.

— Где Соня познакомилась с ним?

— Да с месяца три тому устраивали театр для любителей, вот там…

Родион Георгиевич глянул на часы: осталось не больше четырех минут.

— Рассказывай, где нафли следы убийства.

Выяснилось: в дальнем углу сада имелся заброшенный сарай, в который кухарка никогда не наведывалась, а Ванзаров не подозревал о нем вовсе. Явившись поутру, «охранка» сразу сунулись туда. И нашли. На полу — бурые пятна, похожие на кровь. Дубовая колода в таких же разводах, а рядом топор со следами рубки.

— Я им сразу сказала — топор не наш, новый ведь, мой на кухне, так ничего слушать не пожелали, ироды! — Глафира всхлипнула.

— Платки точно твои?

— Такая беда, барин, откуда взялись, ума не приложу…

— Ладно, нянька, не падай духом. В камере главное — думать меньфе, найди дело для рук. Книжку почитай… Скоро выручу. — И Ванзаров поднялся с нар.

Тут Глафира вдруг охнула, бухнулась в ноги, зарыдав истошно, по-деревенски, как на поминках:

— Прости меня, Христа ради! Прости, дуру старую! Оговорила я тебя, голубчик мой! Они ведь Сонечку плеткой грозили, а как же я ее… Прости меня, соколик! Грех взяла на душу! Такой грех! Хорошего человека оговорила!

Непримиримый враг, злодей и исчадие ада схватил его руку и, заливаясь слезами, принялся целовать. Родион Георгиевич растерялся и только повторял:

— Да что ты, Глафируфка…

Кованая дверь распахнулась, вбежали охранники и оттащили рыдающую старуху.

Ванзарову было приказано покинуть помещение немедленно. На пороге он обернулся и крикнул:

— Не унывай, Глафируфка! Завтра чай нам подафь дома!

Августа 8 дня, полдень, +23 °C

Бюро судебной экспертизы Врачебного комитета министерства внутренних дел, Набережная реки Фонтанки, 16

А дома так и не побывал. Потому что, уехав от Ванзарова за полночь, вернулся в лабораторию и проработал до утра, в перерывах листая уголовный романчик. Лебедев проводил опыты с кристалликами гремучей ртути и йодистого азота, чтобы узнать, как они могут детонировать. Вывод был печальный: выбранные для убийства способы — оптимальны.

Лишь один вопрос упрямо не поддался криминалистической логике: откуда у злоумышленника уникальный выбор взрывчатки? В одном месте разные составы пироксилиновой группы не хранятся. Это строго запрещено правилами. У всех особые условия безопасности. Выходит, преступник ездит по военным складам, как кума по ярмарке, и выбирает что душе угодно?

Размышлениям Аполлона Григорьевич не суждено было разродиться откровением. Ввалился господин неопрятного вида и заявил:

— Куда ложить?

Субъект держал деревянный ящик, в каких перевозят стекло.

Лебедев молча указал на лабораторный стол, заставленный химическими приборами.

Ящик опустился с грохотом.

— Велено сложить с телом, — заявил субъект.

— С каким телом, любезный? — Криминалист пустил струю дыма в лицо гостя. — У вас, что в Охранном, не учат, как полагается докладывать старшим чиновникам Департамента полиции? Так я тебя быстро обучу. А ну, встал смирно, отдал рапорт по форме, скотина!

Агент, видимо, недавно принятый в «охранку», еще не знал, что бывают господа, которые не боятся грозного имени его ведомства, а сами кого хошь напугают. Урок был усвоен стремительно. Господинчик сорвал шляпчонку, вытянулся струной, как позволил коротковатый пиджачок, и, запинаясь, доложил, что его благородие ротмистр Модль направляет их благородию найденные части тела и просит как можно скорее установить, что они принадлежат трупу, доставленному из Выборгского участка для опознания в морг академии.

Аполлон Григорьевич еще маленько поучил наглеца и с позором выставил вон. Как только дверь за субъектом тишайшим образом затворилась, криминалист подскочил к ящику и жадно сорвал крышку, прилаженную мелкими гвоздиками.

Обе руки и ноги, несомненно, принадлежали одному человеку. Рваные краям и ошметки плоти указывали на взрыв — если клыки вампира или дикого зверя, исключаются. На первый взгляд, они, несомненно, принадлежали «чурке». Оставалось приладить их к телу.

Внезапно криминалиста посетила мысль, да такая простая и очевидная, что даже странно, как она сразу ускользнула от внимания. В общем, гениальная мысль.

Аполлон Григорьевич покопался в ящике в поисках головы, ничего не нашел, буркнул:

— Вот ведь охранщики, вечно потеряют самое важное!

И, засучив рукава вчерашней сорочки, окунулся в работу.

Августа 8 дня, половина третьего, +23 °C

На Офицерской улице, потом на Екатерининском канале

На службу, на службу спешил коллежский советник. От Мойки до Офицерской добрался быстрым шагом, чтобы утешить мысли и чувства, чтобы выглядеть уверенным и сильным, чтобы образ жены, томящийся в застенках, не учащал пульс. И за десяток саженей до Управления вполне овладел собой. Он уже шагнул на ступеньку, как вдруг дежуривший городовой сделал нечто необъяснимое. Вместо того чтобы отдать честь, схватился за медную ручку так, чтобы дверь не открыть. По всему выходило, постовой не пускает и.о. начальника сыскной полиции.

— Язин, ты что? — удивился Ванзаров.

— Прошу прощения, ваше высокоблагородие, у меня приказ… не велено…

— Что не велено?

— Не велено… Пускать вас, то есть… Приказ… уж простите, Родион Георгиевич.

Пришлось отступить. Ясно одно: чиновнику сыскной полиции запрещен вход в управление. И не просто, а строжайшим образом, раз постовой не пропускает.

— Что ж, Язин, приказ надо исполнять. — Он отошел на шаг. — Сделай милость по старой дружбе, вызови Джуранского, а я вон там, на канале прогуляюсь.

Городовой обещал помочь.

Ждать пришлось недолго. Верный помощник прибыл, но необъяснимо переменился. Не так смотрит, не так держит себя, и вообще Ванзарову показалось, что ротмистру все время хочется оглянуться по сторонам. Напугали, что ли, кавалериста?

— Мечислав Николаевич, извольте объяснить, что это значит?

— Распоряжение господина Филиппова: отдел вас отстранить, в Управление не допускать вплоть до выяснения всех обстоятельств. — Ротмистр увел взгляд куда-то в даль Екатерининского канала.

— Могу ли знать, в чем меня обвиняют?

— В циркуляре сказано: «В связи с возможным соучастием в убийстве и дознанием, проводимым Охранным отделением».

Выдержка и спокойствие — лучшие друзья чиновника полиции в опале.

Так что Родион Георгиевич позволил себе легкую усмешку:

— Дознание, говорите? Мою жену и кухарку арестовала «охранка», детей отдали в приют, меня обвиняют, что это я обстругал «чурку». Ну, как вам такое дознание?

— Я в это не верю.

— Спасибо и на том. Кто назначен замефать?

Джуранский нервно одернул сюртук и заложил руки за спину:

— Господин начальник сыскной полиции назначили своим временным заместителем меня.

Поздравлять бывшего подчиненного коллежский советник не стал, но незримым изменениям в образе «железного ротмистра» нашел простое объяснение. Даже временная должность с полномочиями меняет человека. Даже железный характер прогибается. Какая жалость, ей богу!

— Рад, что сыск в надежных руках, — как ни в чем не бывало, заявил Ванзаров. — В таком случае профу вас, как исполняюфего, разрефить мне забрать кое-какие документы.

Ротмистр дернул усиками:

— Это невозможно. У меня четкий приказ. Простите.

— Один нескромный вопрос: до получения новой должности, успели напечатать текст, который я диктовал, и получить справку из адресного стола?

Джуранский вздохнул обиженно:

— Зря вы так, Родион Георгиевич, я же не виноват… меня назначили…

Бывшему начальнику ротмистр протянул пачку листков: подметное письмецо было распечатано на разных машинках. От руки же составлен список всех Морозовых столицы.

Августа 8 дня, два часа, +23 °C

Николаевский вокзал Николаевской железной дороги, Знаменская площадь, 2

Главный вокзал столицы волею императора, имя которого и носит, располагается невдалеке от Песков — части города более известной дешевыми проститутками. Купцы, приезжающие из первопрестольной, могут вкусить свободной любви, не уходя далеко от поезда.

Прочие пассажиры торопятся скорей добраться до ближайших гостиниц или меблированных комнат, отчего привокзальные извозчики дерут с них втридорога.

Господин, только что сошедший с московского скорого, топтался на перроне в нерешительности. Шел то в одну, сторону, то возвращался. То снимал изящную шляпу, то излишне тщательно устраивал ее на голове. Было заметно, что молодой человек полон смятения и противоречивых чувств. А быть может, ожидал кого-то. При этом багажа у него имелось всего-то два места.

Носильщик-татарчонок, подхвативший поклажу, измаялся ожиданием.

— Барин, давай, айда? — тоскливо канючил он.

— Ах, оставь! — Молодой человек томно махнул ручкой. — Ты несносен! Он должен прийти! Он должен увидеть, как я страдал! Он все поймет, он такой великодушный! Я буду стоять на перроне… Одинокий, в ужасных клубах паровозного дыма… И он вернется…

Носильщик решил про себя, что господин хороший уже с утра заложил, а всего вернее буйный, лучше убираться подобру по здорову. Не долго думая, мальчишка скинул кофр с портпледом и бросился наутек. Но как назло въехал в живот постовому железнодорожной полиции, обходившему владения. Татарчонок был немедля поднят за шкирку и строго допрошен. Выяснилось, носильщик не безобразничает, а спасается бегством от сумасшедшего.

Полицейский Ердюкин проявил интерес к господину, подпрыгивающему на одном месте, отдал честь и попросил паспорт, каковой должен находиться у каждого путешествующего.

— Уйдите, не до вас, — ответил нервный молодой человек. — Ну, почему он так опаздывает, нехороший… О Боже, миллион терзаний!

Вахмистр оглядел пассажира: вроде не велика птица, чтобы так отвечать лицу при исполнении. Телом же худ и тщедушен, подмогу свистеть стыдно, справится в одиночку. А потому Ердюкин решительно скрутил строптивцу руку и, не обращая внимания на нескончаемые протесты, поволок устанавливать его личность в дежурную часть.

Августа 8 дня, начало четвертого, +23 °C

Здание министерства внутренних дел, Набережная реки Фонтанки, 16

В Департамент полиции, как и в прочие важнейшие министерства, можно зайти запросто с улицы. Как не странно, Военное министерство, Адмиралтейство, Финансов и даже, страшно сказать — Просвещения, не имели особой охраны на входе. Ну, можно ли считать охраной пожилого швейцара, впускающего посетителей!

Ванзарову это было на руку. Приказ Филиппова здесь не действовал. Родион Георгиевич раскланялся и прошел. Поднявшись на третий этаж, обнаружил дверь лаборатории Лебедева закрытой наглухо. Какой-то чиновник сообщил, что господин криминалист срочно отбыл в Медико-хирургическую академию.

Что делать теперь? Сотрудников отняли, филеров больше нет, скоро в участках будут знать, что коллежский советник отстранен. Дурные вести летят впереди нас, а исполняются с охотой и удовольствием.

И ни одной зацепки.

Шрифты пишущих машинок Управления и Казанского участка доказали полную свою непричастность. А список Морозовых теперь бесполезен. Во-первых, искать следовало уже не Морозова, а Ленского, хотя с тем же успехом можно гоняться за Онегиным — фамилия явно вымышленная. А во-вторых, даже одного подходящего Петра Николаева Морозова не нашлось: или старше, или младше, или вовсе почетный купец, домовладелец да церковный староста. Судя по всему, у юноши только имя было настоящим. Но как сыскать Петра в Петербурге?! А где искать убийцу Меншикова и прочих содалов?

Еще приятный вопросик: откуда взялись конечности? Вряд ли Модль пойдет на грубую фальшивку, отпилив в ближайшем морге парочку рук. Видимо, они принадлежат «чурке». То, что голову не нашли, как раз и подтверждает эту версию. Но вот загвоздка: как могли обнаружить их утром в понедельник все сразу, если «чурку» возили в субботу? Не пролежали бы они двое суток да по жаре, запашок-с указал. Следовательно, куски тела разбросали нынче ночью. Было как раз прохладно.

Тогда другой вопрос: как об этом узнала «охранка» раньше участков? Допустим, Шелкинг смертельно обиделся и сообщил «куда следует» о безымянном трупе. Но про обрубки-то не мог! Выходит, Модль знал, где искать, или его предупредили. Неужели, среди содалов у него информатор? Верится с трудом. Видать, господа из «Первой крови» разыграли двухходовую партию. Ход первый: сыскная полиция обнаруживает торс, второй — «охранка» находит все остальное. А уж лбами столкнутся сами. Что остается? Искать случайные совпадения.

Родион Георгиевич спустился на этаж и вошел в канцелярию.

Как и полагалось рядовому чиновнику, который никогда не станет начальником департамента, господин Берс корпел над бумагами. Переписывал и сверял. Тень над столом выросла так внезапно, что коллежский асессор поставил кляксу.

— Родион Георгиевич? — с глубочайшим удивлением произнес он и тут же схватился за сердце. — Что с Антониной?!

Ванзаров уверил, что с племянницей все в порядке, если она не выходила из дома. Во всяком случае, пока.

Берс подбежал к графинчику, налил полный стакан и осушил до дна. Повадка пить залпом воду выдала в нем раскаявшегося пьяницу.

— А я уж решил — все… Пришли сообщить… — Николай Карлович держался за сердце.

— Рад, что поняли, какая опасность нависла над барышней, — с мрачным пафосом проговорил Родион Георгиевич и усилил эффект, значительно кашлянув. — В вафих силах предотвратить беду.

— Что я должен делать? — подскочил Берс.

Ванзаров выдал со стола чистый лист и приказал немедленно обойти все пишущие машинки в Департаменте, напечатав только одно слово — «аякс», причем прописными буквами. На вопросы отвечать, что поручено проверить, чисто ли содержатся дорогие аппараты.

Николай Карлович быстро вернулся с листком, на котором красовалось шесть одинаковых имен. Родион Георгиевич одолжился лупой и внимательно рассмотрел. Характерных засечек на букве «а» не обнаружилось, впрочем, и другие буквы не совпали.

— Проверили все мафинки? — строго спросил коллежский советник.

Берс готов был поклясться на полном собрании сочинений Габорио, что обошел каждую лично.

Дальнейшее требовало уединения. Ванзаров предложил отойти в коридор. Убедившись, что лишних ушей нет, тихо спросил:

— Слыфали среди друзей князя имя «Петр Николаевич Морозов»?

Берс подумал и признался, что не знает такого.

— А Ленский Петр Александрович?

Берс несколько удивился:

— Спрашиваете об этом меня?

— Почему я должен знать?

— Но ведь он же бывает у вас в доме, то есть на даче!

— Николай Карлович, сегодня плохой день для шуток…

— Господь с вами, какие шутки! Его и Софья Петровна изволят принимать, и в нашем доме он, конечно, бывает. Дачная жизнь располагает, хотя я стараюсь не влезать в жизнь молодежи…

— Откуда знаете мою жену? — с нежданным ожесточением накинулся коллежский советник.

Берс пугливо отшатнулся:

— Позвольте, что тут такого? На даче живем по соседству, захаживаем в гости… Вы не любите летние разговоры, посиделки на веранде под зорьку, и все такое, я и не смел намекнуть… Вот и сейчас сердитесь…

— Простите, с утра день не задался… А кем он приходится князю Одоленскому?

Тут Николай Карлович огляделся по сторонам и шепнул:

— Так ведь племянник-с… знаете ли… почти…

— А почему… — начал было Ванзаров, но внезапное открытие вспыхнуло бертолетовой свечой: незаконнорожденным детям знатных фамилий иногда давали новую, только без первого слога. — Так он наследник всего гигантского состояния Одоленского?

— Тайна сия велика есть, как говорится. Если только Павел Александрович что-то оставил по завещанию. А так — напрямую — разумеется, нет.

Ванзаров пристально посмотрел в лицо коллежскому асессору:

— Хорофо знаете Ленского?

— С лета. Князь привез его в мае, снял дачу где-то в соседнем поселке.

— Узнать смогли бы?

— Разумеется…

— Могу ли знать, почему соврали?

— Когда? — Берс выказал глубокое и искреннее недоумение.

Родион Георгиевич предъявил снимок:

— Вчера в Соболевских изволили не признать знакомого вам юнофу. Почему?

Берс попросил секундочку, вернулся с очками, взял снимок еще раз и, вглядевшись сквозь толстенные стекла, воскликнул:

— Святые угодники! Князь Павел с Петрушей что вытворяют!

Оказывается, в нервном возбуждении розысков «Аякса» Николай Карлович не разобрал даже князя без очков. Что говорить о Петре! «Живая картина» была возвращена с глубокими извинениями коллежского асессора.

— Антонина Ильинична дома?

Берс поклялся, что дворнику даны строжайшие инструкции гнать бойкую девицу взашей, если только нос из квартиры высунет.

Родион Георгиевич немедленно отдал команду:

— Едем!

Августа 8 дня, в то же время, +23 °C

Управление сыскной полиции С.-Петербурга, Офицерская улица, 28

— Поздравляю, приехали! — ротмистр угрожающе постучал по столу ногтем.

Задержанный возмутился:

— Позвольте, что за тон!

В самом деле, ну и манеры! Хватают на вокзале, заламывают руки, тащат в участок, сверяют с какой-то дурацкой фотографией, оскорбляют всячески, а потом еще в наручниках, представьте, привозят в сыскную полицию! А какой у них запах, с ума можно сойти. А ведь там, на платформе, его ждет единственный и любимый! Хамы и мужланы!

— Не имеете права меня задерживать! Я актер Мариинского театра! У меня влиятельные покровители… Вам попадет, знайте! — заявил худосочный субъект, изящно скрестив ножки.

Будь воля ротмистра, он бы взял добрую нагайку и…

— Могу ли видеть ваш паспорт? — сдержанно сказал Мечислав Николаевич и с досадой понял, что копирует опального начальника.

Фертик полез в ридикюль, извлеченный из объемного чемодана, и предъявил зеленую книжечку.

— Иван Петрович, где провели ночь с субботы на воскресенье? — спросил ротмистр, перелистывая паспорт, и опять расслышал чужое эхо.

— А вам какое дело?

— Подозреваетесь в убийстве.

— Боже, какая глупость! Если я сошел с поезда, то где я, по-вашему, мог быть? В Москве, а где же!

— Когда уехали?

— В четверг, понятно же!

— Почему не прибыли на премьерную партию в «Лебедином»?

Николя Тальма растерялся: то ли он стал так популярен, то ли полиция следит за каждым его шагом.

— Это вас не касается… — не очень уверенно заявил он.

— Полиции все касается. Даже когда баритон сфальшивит.

— Ну, хорошо, я поссорился с моим… другом. Мы накричали, наговорили много лишнего, я собрал вещи и уехал на первом отходившем поезде. Пожертвовал премьерой, представьте. Я не мог больше оставаться в этом городе.

— Зачем вернулись?

— Вам не понять тоску израненного сердца… Я отправил телеграмму и ждал, что меня встретят с цветами… А он…

— Князя Одоленского вчера утром нашли в своей постели. Убитым.

— Что?! — только и выговорил балерун. Затем случилась истерика, да такая, что «железный ротмистр» был вынужден налить безутешному Николя стакан воды.

Придя в себя, Иван Рябов сделал официальное заявление, что ожидал подобного и боялся. А все потому, что у князя появился новый любовник, которого Одоленский всячески скрывал.

Исповедь прорвалась бурным потоком. Роман Тальма с князем длился уже девять месяцев, Иван отдавал всего себя любимому и даже научился фотографировать, чтобы запечатлевать своего героя в минуты спортивных достижений. Но недавно в князе случилась перемена. Одоленский говорил непонятные слова о первородстве крови, а однажды напугал, заявив, что скоро ему будет подвластно все, и он устроит Ивана первым прима-балеруном всея России. Рябова стала терзать ревность, он принялся следить за другом. И выследил! В четверг видел их на даче — мерзкий смазливый мальчишка, ничего особенного.

В тот же вечер Павел отказался объясниться, они страшно поссорились. Дальнейшее известно.

Услышав такое признание, Мечислав Николаевич вдруг осознал: ему не хватает, чтобы сейчас начальник отдал приказ, который надо выполнять. Потому что ротмистр искренно не знал, что делать дальше.

Потеряв душевное спокойствие, Джуранский действовал, как умел. В отместку всему театру и просто на всякий случай отправил балерунчика в камеру.

Августа 8 дня, около четырех, +23 °C

Дом на Малой Подьяческой улице

Арест, хоть и домашний, на пользу молодому организму не идет. Антонина в гневе чуть было не вырвала дверь, но, увидев самого Ванзарова, быстро присмирела, отступила под защиту вешалки и боязливо заявила, поправив очки:

— Я больше не шпионила, меня из дома не выпускают… И вообще, я посмотрела свод законов. Нет такой статьи, чтобы меня арестовать…

— Нет, так будет! — заявил Ванзаров. — Ладно, Антонина Ильинична, кто профлое помянет, тому первый кнут. Вы проявили излифнее любопытство, ну, и я перестарался, предлагаю мир.

Сам «великий сыщик» протянул руку. Антонина пожаловала чиновника сыскной полиции ручкой для поцелуя, вероятно, забыв модный догмат о равноправии полов.

— Господа, что мы все в прихожей, прошу в комнаты! — церемонно провозгласил Николай Карлович, а сам отправился на кухню.

Городское жилье Берсов выглядело гнездышком, лишенным женского деспотизма. Вещи находились там, где им удобно, а не правильно, повсюду лежали стопки книг. Разные приятные мелочи быта, как-то: бинокль, трости, портфель, расчески, чучело птички и даже велосипедное колесо — располагались там, куда рука положила.

Любая дама сочла бы сей «пейзаж» ужасающим, но хозяева находили в нем уют. А вот портьер с роскошными хризантемами не наблюдалось вовсе. Это Родион Георгиевич краем зрения проверил.

Главное место в квартире занимали книжные шкафы. На стенах в изобилии красовались репродукции и гравюры, в основном исторических сюжетов. На самом видном месте пылились довольно приличные копии полотен Антуана Гро из жизни корсиканца: «Бонапарт на Аркольском мосту» и «Наполеон в битве при Эйлау».

— Брат привез из Парижа! — с тихой гордостью объяснила Антонина. — Говорит, денег заплатил кучу.

— Почитает Бонапарта? — заинтересовался Родион Георгиевич.

— Он, нет, а вот я обожаю.

— Что же в нем привлекает?

— Своим умом поднялся из пыли и творил историю! Я бы так не смогла… Остается только поклоняться…

— Ниша, не морочь голову Родиону Георгиевичу! — Николай Карлович держал поднос с графинчиком настойки и тремя сортами холодной закуски. — Ну-с, прошу к столу… вернее столику.

Внимание привлек фотографический портрет в дорогой рамке: полноватый усатый мужчина, на вид не старше тридцати, такого строго-правильного вида, какой бывает у инженеров путей сообщения. Заметив интерес гостя, Николай Карлович с умилением признался, что это и есть обожаемый племянник Антоша, то есть Антон Ильич.

— Чья коллекция оружия? — спросил Ванзаров, подходя к персидскому коврику, завешанному колющими и режущими орудиями.

— Досталась от брата моего Илюшеньки, — Николай Карлович вздохнул. — Родители Антона и Антониночки покинули нас десять лет назад, с тех пор племянники находятся под моим опекунством. Коллекция — это, так сказать, наследство, неприкосновенно сберегаемое… Кстати, здесь есть уникальные экземпляры. Вот, обратите внимание: японский меч мастера Хаттори Ханзо. Представьте, он…

Коллежский советник вежливо оборвал предание клана Берсов и просил рассказать о Петре Ленском.

Отведав холодной миноги, Антонина Ильинична открыла новые подробности.

Петя Ленский появился на даче в начале июня. Привез его князь и представил как своего доброго знакомого. Юноша оказался хорошо образован, начитан, с ним было интересно беседовать. Петр стал часто заезжать к Берсам, живя в соседнем дачном поселке. Он мало рассказывал о своей жизни, правда, упомянул, что учился в Александровском лицее и бывал в Париже. Но общих знакомых по Франции у него с Антоном не нашлось. Вот, собственно, и все.

— Петр проявил к вам интерес? — уточнил Ванзаров.

Антонина нерешительно глянула на дядю, Николай Карлович кивнул одобрительно, и она призналась:

— Поначалу я думала, что Петя заинтересовался мной… Но вскоре поняла, что его интересует брат…

— Чем ответил Антон Ильич?

Передовая девушка в смущении тронула переносицу очков:

— Он твердо заявил, что не разделяет идей однополой любви. Антон стал избегать Петра и очень редко приезжал на дачу, все сидел в городе.

— Когда Ленского видели в последний раз?

— Кажется в среду… да, точно, в среду. Заехал попрощаться, сказал, что съезжает с дачи. Обещал бывать у нас осенью.

— Как узнали, что Ленский — племянник князя?

Старший Берс взвалил вину на себя: Павел Александрович как-то проговорился, а уж он донес племянникам. Объяснение было принято.

— Вы знали, что у Петра роман с моей женой? — спросил Ванзаров.

Николай Карлович подавился настойкой, огурчик застыл в воздухе, и коллежский асессор даже возмутился:

— Поймите, это невозможно!

— Она сама призналась, — спокойно уточнил Родион Георгиевич. — Так знали?

— Да… — печально согласилась девушка. — Петр как-то сказал, что ему надо упражняться, чтоб не забыть общения с женщинами… Если б я знала, что Софья Петровна ваша жена… А то вас мы и не видели… Если бы не «Божественный яд», то я бы никогда… Живешь и не знаешь, что дачный сосед — великий сыщик…

Родион Георгиевич потрудился выудить из пиджака измятый снимок и предъявил девушке.

Антонина без всяких сомнений опознала дачного знакомого.

Вся эта история не укладывалась в логику. Берсы в один голос подтвердили, что Ленский жил совершенно свободно, уезжал и приезжал когда хотел, никаких сопровождающих с ним не было. Более того, никаких знакомых он не привозил, и даже князь показался с ним всего лишь раз. Но как-то так получалось, что к себе в гости он не пригласил ни разу.

— Ленский не рассказывал, что его держали в клинике дуфевнобольных?

Вопрос заставил Берсов глубочайше изумиться, показался им нелепым и даже неуместным. Николай Карлович так и вовсе пролил наливку.

— Почему Антон отказался вступить в «Первую кровь»? — неожиданно спросил Родион Георгиевич.

Антонина промолчала, а Николай Карлович в расстройстве поставил полную рюмочку на поднос и сказал укоризненно:

— Ну, зачем же так! Я же все объяснил!

— Кого могли бы указать, как возможного содала? — коллежский советник не обращал внимания на условности.

Антонина не знала ни одной фамилии. Инициалы «Н.Н.М.», «В.В.П.» и «В.Ф.М.» ей ни о чем не говорили. Про «С.П.В.» пришлось умолчать.

— Когда видели князя последний раз?

— Кажется, когда он привез Петра… — Антонина задумалась, но быстро ожила: — Нет, потом еще раз… А, вспомнила: на прошлой неделе, в четверг.

— Антону тогда предложили стать содалом?

Взрослая барышня вдруг вспыхнула маковым цветом и отскочила разглядывать книжные шкафы. А Николай Карлович от волнения позволил себе четвертую рюмашку.

Невежливый чиновник полиции встал из-за стола, так и не притронувшись к закуске:

— Когда уехал Антон Ильич?

— В четверг же. Я лично посадил его на парижский поезд на Николаевском вокзале, — заверил старший Берс и поспешно добавил. — В восьмом часу вечера, а после поехал на дачу.

— Что делал после? Скажем, около часу ночи?

— Поужинали, чаю напились с Антонишей, на веранде посидели, да и спать отправились… Опять с меня алиби требуется? Да за что же такая немилость, в самом деле! — Николай Карлович обижено шмыгнул носом.

— Благодарю за угофение, нам пора.

— Берете меня на расследование? — с надеждой обернулась Антонина.

— Вас — нет. А вот Николай Карлович поедет со мной. Не возражаете?

Коллежский асессор горячо выразил готовность следовать куда угодно. Хоть в преисподнюю.

Августа 8 дня, около трех, +23 °C

Императорская медико-хирургическая академии на Загородном проспекте

Говорят, по дороге в преисподнюю души навещают морг, чтобы на тела свои посмотреть. Но даже если какая мелкая душонка и решила сунуться в морг академии, то в ужасе упорхнула обратно.

Бесчеловечный запах сигарки разогнал даже санитаров. Сам же Аполлон Григорьевич, в приподнятом настроении, возился с «чуркой». Бережно пристроил левую руку: линия разрыва легла на предплечье как живая. Затем приложил правую. И она сошлась с телом.

Подошла очередь ног. С ними пришлось повозиться. Трупное окоченение вывернуло конечности так, что они никак не хотели возвращаться на место, данное от природы. Но твердые руки криминалиста, скальпель и молоток исправили положение. Ноги прикрепились к коленям.

Последние сомнения отпали: оригинальный «чурка» превратился в тривиальный труп без головы. Однако, работа сделана мастерски. Лебедев невольно залюбовался. А чтобы труды не пропали зря, взял иглу и приметал конечности суровой нитью по живому. То есть по мертвому. Труп стал похож на старую куклу, которой заботливая мамаша наскоро пришила руки-ноги, а голова закатилась под кровать. Что и говорить, зрелище познавательное.

— Экий ты, братец, Франкенштейн! — проговорил Лебедев, пыхнув сигаркой. — Оживить бы тебя хоть на минутку, узнать, кто так постарался — и обратно в царство теней… А то ведь создатель твой слишком умен, подлец, так умен, что любого мудреца на простоте проведет, да!

Аполлон Григорьевич пенял только на себя. И никого больше. Как мог опытнейшей криминалист допустить небрежность, прямо скажем — преступную, понять невозможно. Что скрывать: будь Аполлоша порасторопней, второго убийства можно было избежать. Сидел бы сейчас живой и здоровый Меншиков и давал показания как миленький. Главное — теперь предупредить Ванзарова: приготовлен еще одни сюрприз. Камуфлет с эффектами. Только вот вопрос: где и с кем?

Августа 8 дня, пять вечера, +22 °C

Особняк князя Одоленского в Коломенской части С.-Петербурга

Кем бы ни был господин, а вел себя откровенно нагло. Явился как ни в чем не бывало, принялся звонить, потом выразил недовольство громким стуком в дверь, затем и вовсе стал безобразничать: бегать от окна к окну и лупить что есть мочи в рамы. Пришлось филерам пресечь наглеца.

Так ведь еще и скандал устроил! Заявил, что чиновник Департамента полиции, потребовал отчета, почему в доме его друга князя никого нет, его не пускают, а он прибыл с понедельничным визитом. Словом, вел себя вызывающе нахально, как раз, чтобы некому было обращать внимание на плотного мужчину, ловко перелезшего через ограду сада. Он стремительно пересек двор, нагибаясь, подскочил к двери черного хода, что-то покрутил, чем-то хрустнул и скользнул внутрь.

В особняке оказалось холодно не по-летнему. Пустой дом без людей превратился в каменную пещеру, мертвую и промозглую, за одну ночь. Но Родион Георгиевич не ощутил перемены климата, а все внимание отдал тому, чтобы его предательская тень не промелькнула на портьерах, или скрип полов не выдал присутствия в доме.

С улицы доносились отчаянные крики Берса. Ругаться с представителями власти коллежский асессор умел.

Обыск в условиях стесненных делать затруднительно, но выхода не было. Рассчитывать можно на полчаса от силы. А в доме десятка два комнат. Одно выручало: коллежский советник точно знал, что ищет. Тщательному досмотру подверглись платяные шкафы, бельевые корзины, чулан, где хранились старые тряпки, обувная комната со шкафами до потолка и даже кухня. Комнаты прислуги осматривались наравне с покоями князя.

Вскоре стало ясно: никаких следов. Никакого, даже малюсенького намека на пребывание в этом доме Петра, Ленского или Морозова. Юноша на два, а то и на три размера мельче Павла Александровича, определить его вещи нетрудно. Но их не было. Даже в старых обносках слуг не нашлось хотя бы платка или сорочки, которые указывали на дворянского бесфамильца.

Бирюкин не узнал на «живой картине» племянника князя. Это факт. Но если юношу похитили из клиники умалишенных, то лучше всего спрятать его у влиятельного родственника — искать точно не будут. И всегда под присмотром. Стоит изменить прическу, цвет волос да усы наклеить, одеть вызывающе модно — и, пожалуйста, другой человек. Никто не спросит: отчего это у князя живет хорошенький молодой человек? Всем ясно, почему живет.

Что же получается: доктор Звягинцев перепутал? Или юноша соврал? А то и получается: два разных персонажа. Одного приводит под конвоем к лекарю неизвестно кто, а другой свободно разъезжает по дачам. Даже фамилии и отчества разные. В кого-то из них влюбилась Софья Петровна. Но ведь «чурка» один…

Поражение на вкус не горькое, оно пресное, как мука. Родион Георгиевич ощутил во рту печальный аромат. Но отступать некуда, следует искать хоть какие-то зацепки.

Одна странность им все же была подмечена: ни в одном шкафу князя не оказалось блестящего кожаного облачения водителя мотора. Куртка, шлем с очками и перчатки с крагами попросту исчезли. Объяснений этому пока не имелось.

Зато другие исчезновения говорили сами за себя. Из спальни пропала галерея фотографий, а в кабинете ящики стола оказались пустыми. Кто-то вычистил все бумаги. А вот безделушками побрезговал. Роскошная коллекция каслинского литья, бронзовых статуэток и серебряных фигурок беззаботно теснилась на зеленом сукне. Собрана тщательно, с понятным направлением: пташки небесные. Орел, размахнувший крылья, пеликан, кормящий детенышей, сокол, вонзивший в перчатку когти. И даже забавная птичка с хохолком взлетала из костра. Пичуга широко расправила крылышки и вся переливалась хрустальными «камешками».

Художественные вкусы покойной светлости поражали разнообразием.

Все же в ограбленном кабинете нашлось кое-что любопытное, стоило лишь нагнуться. К ножке стола сиротливо жалась стопка книжиц в сафьяновых переплетах. Видимо, нашли их в ящиках, не сочли достойными внимания и бросили, как попало. Ванзаров кропотливо раскрыл каждую. И не пожалел.

Первая рассказывала о способах выездки.

Вторая — история чемпионатов по гребле между Оксфордом и Кембриджем.

Но вот третья оказалась планом-календарем: вещица полезная, английская, но российскому духу глубоко чуждая. Каждый лист представлял месяц в виде разлинованных квадратиков с указанием числа, дня, выпадающей праздничной даты Британской империи и фазы Луны. Верхнее поле отводилось живописным картинкам истории королевского флота.

Пометки в календаре делал князь не часто. Предыдущая часть года оказалась девственно чиста: вроде как ни забот, ни хлопот. Но вот августу повезло. Дел явно прибавилось, перо Его светлости изволило оставить целых две записи. На квадратике десятого числа: «X day», а шестого: «СПВ→legacy».[4] Что любопытно, отмеченное время — «2 p.m.» — совпадало с нежданным появлением чиновника сыскной полиции, как и того самого визитера с приметинкой на лице.

Незваный гость вернул спортивную литературу ковру, а вот дневник сунул себе за спину, туда, где труднее прощупать спрятанную вещицу в случае чего. И, незамеченный никем, покинул особняк.

Около Мариинского театра гоголем вышагивал Николай Карлович, выпуская пар после боя с филерами. Увидев Ванзарова, кинулся навстречу:

— Ну, как?

— В особняке побывали до нас, — сообщил правду Родион Георгиевич.

— Выходит, все напрасно…

— Вовсе нет. Я знаю, кто убийца.

— Да? — Берс явно ожидал продолжения, но его не последовало.

Коллежский советник дружески похлопал по плечу добровольного помощника и сказал:

— На сегодня служба окончена. Завтра мне понадобитесь.

— А вы… Что будете делать?

— Пойду получать наследство.

Августа 8 дня, около шести, +21 °C

Контора на Невском проспекте

Когда на голову падает наследство, тут уж надо не зевать, а хорошенько подмазать, чтоб все документы выправили в срок. В этом деле нотариус — важнейшая птица и практически неподкупная. Особенно если мелкими купюрами. Господин Выгодский, стряпчий по мировым и наследственным делам, соблюдал сей неписаный закон свято, отчего имел на животе массивную цепочку чистого золота.

Он взглянул на циферблат, щелкнул крышечкой, приятно потянулся всем телом, разгоняя засидевшуюся кровь, и подумал закрывать лавочку.

Хлопнула дверь, объявился незнакомый господин плотного сложения, украшенный кошачьими усами. Не сказать, чтобы взгляд его вызывал тревогу, но было в нем что-то хищное и, прямо скажем, опасное. Стряпчий насторожился.

— Сергей Пионович, если не офибаюсь? — спросил господин довольно любезно.

Выгодский слегка поклонился и поинтересовался, с кем имеет честь.

Гость назвался и тут же сел без приглашения.

— У меня к вам маленькое дельце, — сказал он, приятно подмигнув.

Такому намеку господин стряпчий всегда готов был служить.

— Вот и послужите, — согласился посетитель. — Я хотел бы ознакомиться с завефанием князя Одоленского, причем с окончательным вариантом, который был собственноручно составлен его светлостью и заверен вами в минувфую субботу.

— Вы кто? — испуганно спросил крючкотвор.

— Наследник. — Господин выразился таким тоном, что стряпчему, ну, прямо хоть под стол лезь.

— Извольте вторую половину завещания… — кое-как выдавил он.

— Поверьте мне на слово, что вам стоит? Вы ведь не только документик состряпать можете, но и с порохом обрафаться обучены, как никак, Горный институт оканчивали, в Министерстве земледелия и государственных имуфеств служили, пока не выгнали за кражу. Не так ли, «Пенелопа»?

Выгодский сидел совершенно неподвижно, как мумия, всматриваясь в пришельца, и лишь спустя ужасно долгую минуту изрек намеренно спокойно:

— Как меня нашли?

— Это несложно. — Господин расстегнул пиджак и вытер вспотевший лоб. — В каждой книжной лавке предлагается замечательный справочник «Весь Петербург за 1905 год», а господ, занимаюфихся наследством, да еще с милыми моему сердцу инициалами «С.П.В.», не поверите, только двое. Потом думаю, дай-ка телефонирую старому приятелю в Министерство имуфеств, вдруг кто из двоих служил по Геологическому комитету и знает, как взрывается йодистый азот. И такая удача — точно, служил. А еще, господин стряпчий, у вас на щеке такой фрамик приметный и папка солидная, что забыть их никак невозможно. Раз в дверях увидифь — навсегда!

Выгодский пытался издать звук, но вырывался лишь храп. Гость даже предложил промочить горло стаканом воды. Но стряпчий зло отмахнулся:

— Что вам надо?

— Суфую малость, Сергей Пионович. Не буду пытать, как убили Менфикова, это и так ясно: посыпали струны незаметным порофком, добавили внутрь скрипочки — и готово дело. Интересует меня другое: как могли знать, что фтабс-ротмистр будет играть нужную пьеску, да ефе под арестом? Это первое. Далее: за что приговорили беднягу, он ведь с князем вроде удачно справился. И самое любопытное: как собираетесь объединять старую и новую кровь, открыв зарю России?

Выгодский поглядел в окно: веселый Невский бурлил, готовясь недурно провести вечерок.

— Почему я должен отвечать вам, полицейскому иезуиту?

— Да, инквизитору, в конце-концов!.. — раздраженно заметил Родион Георгиевич и оправил усы. — Впрочем, если желаете, могу вызвать милого жандармского ротмистра. Мы с ним семьями дружим. До крайности интересуется он «Первой кровью». Выбирайте.

— Что можете знать про кровь? — вдруг улыбнулся Выгодский. — Так я отвечу, господин Ванзаров: ровным счетом ничего. Даже не представляете, о чем смеете говорить. Накопали фактики? «Охранкой» меня пугаете? А если — я вот такой, толстый с ряшкой оплывшей, с виду подлый и трусливый, взятки берущий, лоб свой за начальника подставивший и теперь клеймо вора терпящий, возьму и плюну вам в лицо? Что сделаете? А ничего. Пустота. Нет у тебя ничего, дружок.

Коллежский советник разгладил коленку и вдруг спросил:

— Лет вам, Сергей Пионович, думаю, меньфе тридцати?

— Двадцать шесть. Вам что за дело?

— Есть силы послужить отечеству, а возможностей нет? Наполеоновское сердце бьется в клетке. Хочется великих сверфений, побед и грома литавров. Даже семью не заводите ради великого будуфего. Понимаю, сам такой.

Выгодский от души хлопнул ладонью по столу:

— Врешь!

— Подлостям не обучен, — твердо сказал Ванзаров. — Но знаю: начатое кровью — в крови и потонет. Закон и только закон, как ни был бы плох, рефает, чему быть, а чего миновать.

Стряпчий засмеялся так, что запрыгала цепочка на животе. Сергей Пионович отер набежавшую слезу и сказал:

— Вот потому, дружок, ты и бродишь в трех соснах. Иди с богом, нечего тебе тут делать.

Родион Георгиевич послушно встал:

— Что ж, дело вафе… Кстати, не желаете ли проехаться в морг военной академии?

— Зачем?

— Попрофаетесь с телом господина Морозова.

— Кого? — Стряпчий явно впервые слышал это имя.

— То есть, Ленского Петра Александровича, — быстро поправился Ванзаров. — Такой милый юнофа. Жаль, погиб от излияния спермы в горло, а потом был разделан под «чурку». Руки и ноги нафли в разных частях столицы, а голову ифут до сей поры.

Игры не осталось и в помине, Сергей Пионович растерялся.

— А вот этого быть не может! — выговорил он.

Уже привычным жестом была продемонстрирована «живая картина»:

— Узнаете? Сей «Мемнон» мертв больфе трех суток. И «Эос» его, князь Одоленский, мертв. И Менфиков. Осталось совсем немного. Вы — ближайфий кандидат. Ради чего быть жертвой? Ответьте, содал!

И мужеству бывает предел. Сергей Пионович настоятельно предложил гостю остаться, и даже спросил разрешения закурить. Сейчас Ванзаров был согласен вдыхать любую отраву. На столе явилась свежая коробка сигарок, так обожаемых Лебедевым. Как видно, нашелся еще один поклонник убийственного табака. Стряпчий чиркнул каминной спичкой, прикурил и глубоко затянулся. Потом раз, и еще. Родион Георгиевич не торопил признание. Но в манере курить у Выгодского было что-то голодное: он жадно втягивал крепкий дым.

— С чего изволите? — наконец спросил он.

— С тела в ковчежце, если не возражаете.

— Пусть так, — согласился толстяк и приложился к сигарке опять. Курил он как будто в последний раз, отправляя столбы дыма в потолок.

Родион Георгиевич только успел подумать и…

Раздался хлопок.

Голову Выгодского откинуло назад, рот вывернулся наизнанку, брызнул фонтан зубов, костей, крови и кожи. Лицо превратилось в кровавый бутон, смешав глаза, нос и щеки. Лоб разорвала красная трещина. Выгодский закачался и плашмя грохнулся на стол. Стены и потолок покрылись сверкающими пятнами, от которых немедленно побежали подтеки. Словно кровавые солнышки восходили.

Ванзаров не шелохнулся.

Вдруг указательный палец стряпчего дрогнул и сделал два коротких движения в растекающейся по столу луже. Без всякого сомнения, это была буква «V».

Знак затянулся свежей кровью, словно его и не было.

В кабинет вбежал испуганный секретарь, увидал вместо хозяина труп, как будто из ночного кошмара, и предложил сбегать за помощью. Она уже не требовалась.

Родион Георгиевич предъявил коробку сигарок и поинтересовался, откуда они взялись. Никаких тайн: с час назад из табачной лавки прибегал посыльный. Господин Выгодский курит только этот сорт. Внешний вид посыльного оказался для секретаря непосильной задачей: средний рост, средний возраст, посредственное лицо, без особых примет. Кажется, новенький, до сих пор из лавки присылали сынишку хозяина.

Что оставалось? Коллежский советник приказал срочно вызвать «охранку», лично ротмистра Модля, и передать ему, что Ванзаров вскоре найдет убийцу. Но в полицию не сообщать.

Безразмерный карман верного пиджака принял пачку слишком крепких сигарок и визитную карточку с адресом.

Августа 8 дня, семь вечера, +20 °C

Дом на Большом проспекте Петербургской стороны

Жил ныне как покойный Выгодский на втором, то есть лучшем этаже доходного дома. Дворник подтвердил это незамедлительно. Выпучив глаза на грозного чиновника сыскной полиции с растрепанными усами, в костюме, забрызганном какими-то бурыми каплями, служитель метелки побежал за швейцаром и запасными ключами. Коллежский советник не хотел лишний раз показывать высокое искусство вскрывания замков.

Уже в прихожей стало ясно: опять опоздал. Из комнат тянуло гарью, а на полу совсем не к месту валялись разбросанные пальто.

— Кто тут был?

Старик швейцар лишь осоловело хлопал глазами:

— Как есть, ваше превосходительство, никого, у нас порядок.

— Час, может, два тому назад в эту квартиру приходил человек. Говори, иначе упеку в «сибирку»… И тебя касается, — добавил страшный чиновник к дворнику, который с любопытством заглядывал в квартиру.

Швейцар — Никитчук Иван Парамонович — сорвал фуражку, положил честной крест и заявил:

— Готов принять страдание, ибо невинен, как есть! Не было чужих гостей, да и какие гости, когда Сергей Пионович на службе пребывают-с! Как истинный Бог свят!

Кажется, Никитчук по воскресеньям тянул лямку церковного старосты. Богобоязненный человек врать не будет, не то что другие.

— Чужих не было? А свои?

— Только и прибегал посыльный. Так ведь из конторы же! С самоличной запиской от Сергея Пионыча, им же самолично выданным ключом и важным пакетом…

Родион Георгиевич потребовал письмо.

На клочке бумаги с гордым грифом нотариальной конторы Выгодского беглым почерком было написано: «Прошу пропустить господина Ванзарова в мою квартиру, дабы он лично ознакомился с полным и окончательным поражением». Подпись представлялась исключительно неразборчивой.

— Читать умеефь? — удрученно спросил адресат письма.

— А то как же, вестимо, стало быть! Без этого нам никак, — гордо сообщил Иван Парамонович.

— Что написано здесь?

Оказалось, страж дверей еле-еле, буква за буквой разобрал первые три слова, до фамилии. А потом ему, видать, надоело мучиться, и он пропустил посыльного.

— Могу ли знать, как выглядел конторский?

Никитчук не то чтобы описать возраст или рост, а вообще не мог ничего вспомнить. Даже когда ушел посыльный. Дворник же, стянув картуз и пугливо зыркая на чин полиции, полностью подтвердил все показания: ничего и никого.

Родион Георгиевич отправил бесполезных свидетелей за дверь со строгим приказом не болтать и вошел в гостиную.

Мебель сдавали вместе с квартирой. На собственный гарнитур стряпчий заработать так и не успел. И вещей у холостяка оказалось немного. Поэтому пол был усеян довольно скудно. Не то, что разгром в хозяйстве Глафиры и Софьи Петровны! Там выглядело куда живописней.

Приятное впечатление кавардака портила спешка, с которой потрошили шкафы, рабочий стол, комод и сервант. Наметанный глаз сразу заметил: разруха выглядит довольно искусственно. Вещи выбрасывали одним движением, даже не разглядывая. Это не зачистка следов, а спектакль для дурачка, вот что.

Горелым запахом тянуло от камина.

Родион Георгиевич отодвинул разбитые фигурки пастушек, скинутые с каминной полки, и присел у очага. Горка бумажного пепла торжественно и печально отдавала последнее тепло. В камине сожгли приличную стопку писчей бумаги, огонь разгорался сильный. И тем не менее пламя пощадило один клочок.

Работая пальцами как пинцетом, Ванзаров выудил треугольник с обгорелым краем.

Текст был уничтожен полностью, сохранилась лишь часть последней строки:

…ончить с Меншиковым. Будь верным, содал. Слава «Первой крови»!

Но самое поразительное, смертный приговор штаб-ротмистру имел подпись. После слов: «Твой содал» шло сокращение имени и фамилии, не оставлявшее никаких сомнений. Большей удачи и придумать трудно. Убийца изобличен полностью и во всем: письмо содержало так хорошо знакомую машинописную букву «а» с трещинкой.

Коллежский советник вынул план-календарь, спрятал улику между страниц и принялся разгребать дальше. Для этого пришлось встать на карачки и залезть в очаг по пояс. К малоприятному упражнению подталкивал слабый аромат сгоревшей типографской краски. И правда, в глубине камина, где жар особо силен, нашелся скрученный листочек пепла, по форме смахивающий на квитанцию из дорогого магазина. Запах свинцовых красок указывал на это. Прикасаться к находке следовало нежнейше.

Пошарив по квартире, Родион Георгиевич выбрал коробку из-под печенья, набил ватой и, затаил дыхание. Черный листок вспорхнул, перевернулся и улегся в мягкую ямку. Жестяная крышка плотно запечатала короб. А ленточка, подобранная на ковре, водрузилась подарочным бантом. Нести посылку следовало куда бережней заряженной бомбы.

Коллежский советник огляделся напоследок и только теперь приметил слона — ящик телефонного аппарата. Очень кстати! Одному господину требовалось сообщить нечто важное. Главное, чтобы был он на месте.

Августа 8 дня, восемь вечера, +19 °C

Каменноостровский проспект

— Где вас носит? — раздраженно бросил полковник. — Весь день как на иголках. Никаких улик. Барон в бешенстве. Я на волоске. Телефонируете под вечер… Что у вас с лицом?

Коллежский советник извинился, вынул не столь чистый платок, как полагается в обществе, и отер со щек черные мазки.

Ягужинский неодобрительно поморщился:

— Следите за собой… На пиджаке пятна… Это что?

— Доченькам гостинчик, — по-домашнему выразился отец семейства.

Начальник дворцовый охраны хотел было отодвинуться, да в тесной пролетке некуда. Они медленно катились по вечернему проспекту к Троицкому мосту и Марсову полю.

— Докладывайте, — скомандовал Иван Алексеевич.

— Удалось привезти что я попросил?

Полковник в костюме от лучшего портного, видимо, Гедески, вытащил откуда-то снизу папку, и не выпуская из рук, раскрыл ее. Два листа плотной бумаги скрывали документ, но оставили меж собой узенькую щель, в которой виднелось предложение, напечатанное машинописным шрифтом: «не изволите внять словам и станете препятствовать неизбежному финалу». Сумерки не помешали разглядеть на всех буквах «а» знакомые засечки.

— Удовлетворены? — спросил Ягужинский. — Теперь слушаю.

Кратко доложил Родион Георгиевич, что удалось установить: князь Одоленский состоял и даже управлял обществом «Первая кровь», члены которого называли себя содалами. Целью общества было совершение крупного преступления. Какого именно, пока не известно. Видимо, имеющее отношение к подброшенным письмам. Так же обнаружен еще одни участник заговора, стряпчий Выгодский — он успел признаться перед внезапной смертью.

— Опять преподносите бесполезный труп, — недовольно буркнул Иван Алексеевич. — Что доложу министру Двора?

— Хотя бы то, что завтра я намереваюсь схватить организатора четырех убийств и, наверняка, тайного лидера «Первой крови», — спокойно ответил Ванзаров.

— Шутите?

— Никак нет, господин полковник, в мыслях не было. К вечеру он будет разоблачен.

— Но как?

— При помофи буковки «а». Предоставленный вами секретный документ окончательно убедил меня в этом.

Пролетка съехала с моста и повернула налево, мимо Летнего сада.

— Что ж, коли так… — Полковник помолчал и вдруг насторожился: — Почему четыре убийства? Одоленский, Меншиков, этот… Выгодский, а кто еще?

— Некий Петр Александрович Ленский, если угодно, незаконнорожденный отпрыск рода Одоленских… Кстати, вы могли лицезреть его в неглиже с князем на «живой картине».

— Да? Он тоже член заговора, содал?

— Вероятно.

— Где его тело?

— В морге Медико-хиругической академии. Выставлено для публичного опознания. Правда, сделать это затруднительно — у юнофи отсутствует голова.

Они подъехали к Фонтанке.

Ягужинский слишком быстро попрощался, напомнив, что будет с нетерпением ждать завтра вестей, и стремительно умчался в сторону Зимнего дворца.

В умолчании полковника нашлось излишне много смысла. Во-первых, чистейший блеф с Ленским оказался, на удивление, самой что ни на есть правдой. Обычная догадка, один из вариантов логического расклада, нашла внезапное подтверждение. Да еще какое! Выходит, «чурбанчик» и вправду Ленский… Судя по всему, Ягужинский знает это наверняка.

Но как быть с инициалами? «П.А.Л.», в любой комбинации, нет в списке содалов. И кто в таком случае ухлестывал за госпожой Ванзаровой? Кто пришел прощаться с ней в среду, как говорит Глафира? Кого привез князь на знакомство с Берсами?

А еще честный и прямой начальник дворцовой стражи не так прост и глуп, как хочет казаться. И знает куда больше, чем должен, сомнений нет.

Родион Георгиевич глянул темную вдаль, в которой скрылась пролетка, и отправился в противоположную сторону.

Августа 8 дня, в тоже время, +19 °C

Женские курсы Лесгафта при С.-Петербургской биологической лаборатории, Английский проспект, 32

В сторону отодвинулись банки с внутренностями: слепая кишка и желудок расположились в спиртовом растворе причудливыми скульптурами. Любопытное все-таки дело — человеческие органы, красота в каждой жилке. Недаром создатель-эволюция — нет, не Бог — так постаралась. Есть чем теперь заняться аспирантке-анатому.

Серафима Кротова поддернула рукава несвежей блузы и задумалась над серьезной проблемой: из чего соорудить новый препарат? В кругах, где вращалась г-жа аспирантка, препаратом принято называть анатомический экспонат, созданный из мертвых органов человеческого тела. В научнопознавательных целях.

Ею уже были изготовлены великолепные препараты трехмесячного плода в утробе матери и поразительно интересной аномалии печени, пораженной алкоголем. За эти шедевры удостоилась похвалы самого доктора Лесгафта. Нынче Серафиме хотелось достичь новых высот, как девушке решительной и целеустремленной, а на любовные глупости время не тратившей.

В распоряжении имелась целая ванна с формалином, в которой плавали отдельные части разнообразных тел, не востребованных в моргах.

Возлюбленная науки натянула до локтей резиновые перчатки, запустила руку в зеленоватый бассейн и принялась вылавливать, как рыбок, куски человеческого мяса. Попадалось что-то не то: руки да ноги. Парочка младенцев вильнули белыми тельцами, но будущего прозектора не привлекли.

Вдруг среди тривиального материала Серафима углядела нечто любопытное: на самом дне ванны перекатывалась голова.

Находка была немедленно отловлена и пока с нее струями стекал формалин, внимательно осмотрена. Голова принадлежала юноше не старше двадцати лет с правильными чертами лица. Дефектов или уродливых наростов не имелось. Единственный недостаток — очень грубый срез отсечения. Буквально варварский, как будто сорвали с плеч. Г-жа Кротова осудила такую непрофессиональную, с точки зрения анатомии, работу. В остальном же череп с кожей представлял прекрасный материал.

Решение пришло мгновенно. Она сделает выдающийся препарат: голова человека в разрезе! Как на учебнике анатомии, только значительно лучше. Будет видно строение мозга, вся мышечная система лица и даже дыхательный канал. И все это — сквозь чистейшее стекло. Просто можно влюбиться!

Серафима Кротова отложила голову неизвестного в плоскую кювету и отправилась в подсобку за инструментом для распиливания крупных костей. Барышня рвалась к славе и труду.

Августа 8 дня, около девяти, +19 °C

Бюро судебной экспертизы Врачебного комитета министерства внутренних дел, Набережная реки Фонтанки, 16

Безделие оправдывали вонючая сигарка, шустовский коньячишка из походной фляжки и уголовный романчик, который перечитывался в местах, отведенных литературному Лебедеву. Развлечение заставляло натурального двойника восхищенно хмыкать, охать и даже выражаться не вполне цензурными словечками.

В дверь излишне вежливо для такого времени постучали.

— Никого нет! Великий Лебедев прожигает жизнь! — крикнул Аполлон Григорьевич и довольно фыркнул.

Тем не менее дверь отворилась.

— Ну, слава Богу, в которого я не верю! — Томик полетел к лабораторным ретортам. — Вы куда исчезли?! Дома нет, в Управлении несут какую-то ахинею, что вас отстранили, Джуранский мрачный и разговаривать не желает… Что происходит, друг мой?.. О, у вас кровь на лацкане?.. Опять зарезали кого-то?.. Да вы с гостинцем! Какая прелесть! У меня водка припрятана, с печеньицем самый шарман!

Все это криминалист выпалил одним махом, как ребенок, заждавшийся родителя с подарком.

— Меня отстранили по подозрению в организации убийства, — спокойно доложил Ванзаров. — Обязан сообфить, что, выставив меня вон, исполните служебный долг и приказ Филиппова. Не более.

Лебедев тронул лоб коллежского советника, озабоченно охнул, открыл ему веки, заглянул в зрачки и поставил диагноз:

— Друг мой, пора вам на воды, в Карлсбад, что ли. У вас ярко выраженный приступ родильной горячки. Женщины на сносях умоляют мужей бросить их и уйти к другой, более красивой. Надеюсь, не будете меня так расстраивать? А то ведь налью брому… Да поставьте коробку, не съем ее…

— Я честно предупредил…

— Послушайте, Ванзаров, уже второй раз за два дня вы пытаетесь меня обидеть. На первой романчиком откупились — кстати, хорошо, шельмец, вас продернул! Про меня, конечно, ерунду понаписал… Так вот… Если ротмистр исполнительный дурак, то и меня туда же записали? Благодарю, да!

Аполлон Григорьевич осекся. Только теперь он заметил, что лицо уважаемого коллеги мало сказать усталое — изможденное. Разговоры были немедленно отставлены в сторону, и заварен крепчайшей чай.

— Да прибудет с вами сила! — торжественно заявил криминалист, выливая в чайник остаток коньяка.

Родион Георгиевич глотал дымящуюся жидкость не чувствуя. Только лоб пошел крупными точками пота, а усы растопырились в метелки.

— Должен покаяться… — уже серьезно заявил Лебедев, тоже прихлебывая чай. — Совершил оплошность. Помните, я говорил, что конечности «чурки» оторвали гремучей ртутью? Так вот, «гремучкой» оторвали только голову. А вот руки — догадайтесь чем?

— Йодистым азотом, — уверенно сказал Ванзаров и вдруг ощутил жар на языке.

— Верно! Могу предупредить: следующее убийство будет использован пироксилин.

— От чего детонирует?

— От искры.

— А от горячего дыма?

— Возможно.

Родион Георгиевич вытащил из карманов два листа фальшивых прошений, два конверта к ним, листок с пробой пишущих машинок Департамента полиции, такой же — из Управления сыскной полиции, список Морозовых, вырванную страницу из «Всего Петербурга», карточку больного по фамилии Морозов, перемятую фотографию, записку к швейцару, визитку Выгодского и лишь потом — коробку сигарок.

Аполлон Григорьевич уставился на бумажную кучу, но в особенности на картонный прямоугольник:

— Приносите мои обожаемые сигарки, которые сами люто ненавидите? Сегодня что, Рождество? Позвольте, испробую…

— Они убийственно крепкие. Порою от курения случается смертельный вред.

— Ах, вот в чем дело… — разочарованно буркнул Лебедев и осторожно выудил сигарку, а затем надрезал скальпелем вдоль. Посыпался табачный лист.

Рассеяв по столу серые завитушки, кончик ножа подцепил крошку твердого вещества. От серной спички крупинка сгорела яркой вспышкой.

— Опоздал… — вздохнул горестно криминалист. — Ну, опять виноват… Зато теперь понятно, зачем «чурку» сделали.

— Не совсем. Проба разной взрывчатки на человеческом теле — лифь одна из причин. — Ванзаров допил чай. — Тут хитрее… Только давайте сейчас другим займемся.

Коллежский советник развязал ленточку и, как сапер мину, поднял крышку жестянки:

— Сможете воскресить из пепла?

— Пара пустяков! — заявил великий, без кавычек, криминалист.

Лабораторным стеклышком он выудил пепельный листок, залил нагретым желатином и аккуратно размял кисточкой. Затем прижал промокательную бумагу, обрызгал раствором соляной кислоты, капнул селитровой кислоты и ферро-цианистого калия. На бумаге стали выступать синие буквы.

— Быстро читайте, через минуту растворится! — последовал строгий приказ.

«Сожженной» оказалась расписка из ювелирной мастерской Кортмана об оплате стоимости работы «Фиг./брил.» в десять тысяч рублей. Синие закорючки на глазах побледнели и скоро растянулись пятнами на промокашке.

— Десять тысяч! — Лебедев присвистнул. — Домик, конечно, не купить, но квартирку на Невском — за милую душу. И кто сей щедрый покупатель?

— Мелкий стряпчий.

— Ну-ну… Видно, пора бросать криминалистику…

Внезапно Родион Георгиевич вскочил, расправил усы, застегнул пиджак и попросил сберечь бумажные улики день-другой.

— Куда это? — насторожился Аполлон Григорьевич.

— К Кортману на Невский, хочу посмотреть на фигурку с брильянтами.

— Я с вами!

В пустом коридоре раздались гулкие шаги. Кто-то приближался решительно и неотвратимо, поступью статуи Командора. Ванзаров невольно огляделся в поисках чего-то тяжелого под руку.

Шаги затихли у двери. Короткий и четкий стук.

— Кто там еще? — крикнул Лебедев.

Створка открылась, нарисовав в проеме строгий силуэт, затянутый в сюртук. Почти строевым ходом гость промаршировал в комнату, щелкнул каблуками и вытянулся по стойке «смирно»:

— Здравия желаю, господин коллежский советник!

— Добрый вечер, — миролюбиво поздоровался Родион Георгиевич. — Прикажете и в Департаменте не появляться?

— Никак нет… Я… Напротив… Я хотел…

Впервые в жизни «железный ротмистр» не мог подобрать слова. То есть они упрямо не желали слетать с уст. Все же закалка кавалериста взяла верх. Джуранский решительно выдохнул и доложил:

— Хочу принести глубокие извинения. Вел себя недостойно чести офицера и вашего помощника. Прошу меня простить.

— Да ведь все правильно делали, приказ выполняли.

— Не всякий приказ надо выполнять… как видно… — Мечислав Николаевич не умел красиво развивать мыль, но зато слова подбирал такие, что и коню понятно. — Я для себя решил, Родион Георгиевич: я с вами. Прошу принять под ваше начало… И еще. Насчет Николя Тальма: он не убийца и даже не жертва. Его задержали на вокзале. Я допросил. Оказалась, в четверг они с князем поругались до драки. Одоленский вроде бы завел нового ухажера, Рябов выследил и увидел их на даче. А этот… танцор просто сбежал в Москву. Вы были правы.

Новость вовремя! Значит, «чурка» никак не может быть балерунчиком. Во-первых. Но самое важное: позднее возвращение князя и его сорванное горло имеют простейшее объяснение — скандал с любовником. Хоть это не алиби, но что-то в этом кроется.

— Как порою забавна истина, господа! — глубокомысленно изрек Лебедев.

Вновь обретенному помощнику опальный начальник пожал руку с искренним облегчением.

Докладная записка заведующему патолого-анатомическим отделением доктору Леткорову А. Г. от санитара морга Гниляева А. Д.

Милостивый государь!

Довожу до Вашего сведения, что 8 августа, в половине десятого вечера, в вверенный мне морг прибыла группа лиц, не менее шести человек, вовсе мне неизвестных, которые учинили форменное безобразие. Отказавшись назвать, кто такие есть, они обозвали меня «сволочью» и «подлецом» без всяких на то оснований, а также выбили ударом кулака передний зуб. Господа эти потребовали выдать тело, которое с утра находилось на публичном опознании, на что я отказался ввиду неимения от Вас никаких распоряжений. Тогда по виду старший из них заявил, что вступит со мною в половую связь и сделает оное с моей матерью и всеми родственниками, фигурально выражаясь. Видя такое насилие над моей личностью, я вынужден был уступить. Господа положили тело в мешок и увезли в неизвестном направлении, а в мое лицо ткнули кулаком, потребовав, чтобы я держал язык за зубами.

В связи с вышеперечисленным ходатайствую о предоставлении мне выходного дня и пяти рублей на поправку нанесенного ущерба.

Подпись: Гниляев.

Августа 8 дня, начало одиннадцатого, +18 °C

Ювелирная мастерская Кортмана, Невский проспект, 32

Когда Эдуард Иванович наконец понял, что это не ограбление, за полицией бежать не надо, а напротив, она пришла сама, все семейство высыпало на порог в ночных сорочках и со свечками. Огоньки на фитильках прыгали, трое сыновей и супруга дрожали то ли от холода, то ли от вида «железного ротмистра» с наганом, требовавшего пуститься в лавку… И немедленно! К несчастью, ювелир проживал над мастерской.

Все еще трясущимися пальцами господин Кортман застегивал сюртук.

У витрины встревоженного ювелира поджидали еще двое господ.

— Профу простить за внезапный визит,… — Родион Георгиевич извлек самую светскую интонацию, на какую сегодня был способен, — …но дело больно срочное.

— Извольте, я к услугам. — Эдуард Иванович говорил с легким тевтонским акцентом, впрочем, чисто.

Свет в мастерской зажегся в неурочный час.

— Нас интересует вефица, которую вам заказали, думаю, с месяц тому…

— Да-да, конечно. Что именно?

— Точно сказать трудно, некая фигурка, осыпанная брильянтами.

— О, таких фигурок есть много. Какая именно?

— Та, которую заказал князь Одоленский.

Кортман заметно смутился и принялся теребить пуговицу:

— Его светлость просил соблюдать инкогнито, не показывать, это сюрприз.

— И не такие сюрпризы видали! — не удержался Лебедев.

Ювелир строго осмотрел несдержанного субъекта, возвышавшегося над ним на целую голову:

— Как хотите. Его светлость будет сердиться. Я предупредил. Вина будет ваша.

Коллежский советник согласился снести любые попреки от князя. Кортман окинул взглядом полицейскую троицу и, неся собственное достоинство, удалился. А когда вернулся, держал изящную шкатулку, расписанную в русском стиле красными жар-птицами.

Ювелир благоговейно снял крышку.

В серебряном гнездышке, сплетенном из затейливых язычков огня, сидела прекрасная птичка. Крылышки еще маленькие, но уже сильные, широко расправлены перед полетом. В глазках сияют крупные бриллианты, мелкие камушки рассыпались блестками на перышках. Словно невеличка только что выпорхнула из хрустального дождя. Фигурка имела секрет: вставлялся ключик, заводился механизм, и пичуга принималась вертеть головкой да хлопать крылышками. Тонкая работа и денег стоит!

— Выглядит безобидно, — шепнул Лебедев Джуранскому, взиравшему на сокровище с некоторым разочарованием. И то верно, что хорошего в птице, вот если бы конь!

Зато Родион Георгиевич не поленился выразить мастеру восторг, а потом спросил:

— Когда князь обефал забрать эту бесподобную вефь?

— О! Совсем обещал завтра, — уверил польщенный ювелир.

— Он лично приедет?

— Нет, его ассистент месье Выгодски.

— А если тот вдруг не сможет?

— Другой ассистент, но с запиской от князь. Опять на бумаге с гербом!

— То есть князь уже забирал птичку?

— Конечно! Хотел посмотреть работу. Остался доволен.

— Когда вернул?

— Недавно. В субботу. Проверил механизм. Приказал не заводить.

— Ах, вот в чем дело! — Родион Георгиевич решительно разгладил усы. — Что князь попросил доделать?

— Ерунда. Приклеить бархат на дно.

Лебедев с Джуранским украдкой переглянулись, дескать: «Вы понимаете? И я — нет! Какая досада». Дело окончательно запутала настоятельная просьба коллежского советника выдать птичку.

Кортман заявил, что это совершенно невозможно. Но Родион Георгиевич пообещал вернуть фигурку перед рассветом в целости и сохранности. Под честное слово сыскной полиции.

— Еще одна бессонная ночь без любви! — тихо обрадовался Аполлон Григорьевич.

Ювелир колебался, но честные глаза господина Ванзарова, огромная фигура господина Лебедева и револьвер в руке господина Джуранского убедили.

Эдуард Иванович из рук в руки передал сокровище.

— Ваше слово, — веско предупредил он. — Вернуть до рассвета.

Августа 8 дня, около полуночи, +16 °C

Бюро судебной экспертизы Врачебного комитета министерства внутренних дел, Набережная реки Фонтанки, 16

Рассвет не спешил к спящей столице с востока. Над площадями и проспектами, реками и каналами, дворами и помойками, лавками и рынками полновластно царила ночь, потревоженная редким прохожим, одинокой повозкой да стуком каблуков бессонных городовых. Город дремал, укрывшись темными окнами.

Аполлон Григорьевич отдернул шторы, век нестираные, распахнул створки и настежь открыл дверь в лабораторию:

— Сквозняков бояться — в полиции не служить! — громогласно заявил он.

Дальнейшие приготовления выглядели грандиозно. Вся лабораторная посуда: колбы, склянки, реторты, горелки Бунзена, змеевики и прочее наследство алхимии — была убрана на пол и даже вынесены в коридор. Шкафы с уликами, скопленными в бесчисленных делах, завесили плотными одеялами, а невообразимую коллекцию всяческих предметов — от финского ножа до горшка с засохшим тропическим растением рассовали по углам. В результате трудов трех сотрудников сыскной полиции уютное гнездышко криминалистки, к которому не рискнула бы прикоснуться даже самая смелая горничная, приобрело уныло-пустой вид. Лабораторная столешница бесстыдно открыла следы химических опытов.

— Миленько, но и бедненько, в вашем духе, Ванзаров! — выразился хозяин, печально оглядев осиротевшее помещение.

Разгоряченный Родион Георгиевич позволил не надеть сюртук и лишь отряхнул брюки:

— Взрывная волна уйдет в окна, и осколков поменьфе… В худфем случае.

— Учтите, на место все сами вернете.

— Непременно.

— И зачем я только поддался!

— Затем, что умный человек и понимаете, с кем имеем дело.

— Там видно будет. — Лебедев облачился в кожаный фартук, сунул в зубы сигарку и величественно махнул рукой: — Ротмистр, вносите.

Мечислав Николаевич вернулся из коридора с расписной коробочкой, неся ее на вытянутых руках, как полную чашку. Ювелирное украшение перешло в руки криминалиста и поместилось в центре стола. Взлетели расписные жар-птицы, открыв серебряную пичугу на шарообразном постаменте.

— А ну-ка, господа, отошли в угол и присели на пол, — скомандовал Аполлон Григорьевич.

Джуранский безропотно последовал за начальником, хотя счел подобную осторожность безобразно неприличной для кавалерийского офицера и даже граничащей с трусостью.

Между тем Лебедев вооружился сильной лупой и скрупулезно осмотрел ювелирное произведение. Следов постороннего вмешательства не обнаружил. Затем, перевернув феникса, пристроил к бархатной наклейке тончайший скальпель и осторожно ее отделил. Открылось дно со следами приставшей ткани.

— Здесь затычка припаяна, — сообщил он, осторожно ведя острием по бороздке. — Открыть невозможно. То есть, возможно, если распилить. Приступаем?

Предложение было отвергнуто.

— Как определить, есть что-то внутри или нет? — спросил Родион Георгиевич, поднимаясь с корточек.

Лебедев самодовольно скрестил руки:

— Эх, коллега, в гимназии надо было физику учить, а не греческую философию, да! Что бы вы без меня делали!

Аполлон Григорьевич кое-как разыскал в ужасающем беспорядке аквариум, приказал Джуранскому наполнить его водой и повторил с фигуркой опыт Архимеда. После чего взвесил птичку на лабораторных весах и уселся за расчеты в благоговейной тишине.

Коллежский советник и его помощник не смели шевельнуться, следя за рождением математического чуда при помощи счета столбиком.

— Итак, двоечники… — Криминалист торжественно поднял листок с цифрами. — Учитывая плотность серебра и чистый вес, а также вычтя караты бриллиантов, каковых имеется ровно тридцать три, однозначно можно сделать вывод: бюстик должен быть пустотелым. Однако сложнейший эксперимент в виде постукивания показывает нам обратное. Из чего делаем строго научный вывод: нутро птички набито веществом, отличным от металла. Если наугад взять пироксилин, посчитать примерный вес, который может поместиться, сложить с чистым весом серебра — получатся схожие цифры. Пересчитать желаете?

Внезапно Джуранский шагнул к птичке и сжал ее в кулаке.

— Господа, я проверю. Прошу вас последовать в укрытие, — сказал он, отступая к стене.

С внезапной прытью Лебедев поймал руку ротмистра, сжал стальным захватом и рявкнул:

— Смирна!

Условный рефлекс сработал — бывший кавалерист замер. Этой секунды хватило, чтобы вырвать птичку.

— Геройствовать вздумал? — заорал Лебедев, прижимая фигурку к фартуку. — А потом кишки соскребай со стен?

Ротмистр побледнел, скулы заходили, а кончики усиков задрожали. Он спрятал руки за спину и еле сдерживал удила.

Схватив криминалиста под локоть, Ванзаров отволок его в коридор и лишь там прорычал:

— Не понимаете разве, он же вину загладить надумал! Эх, вы…

Аполлон Григорьевич поупирался, но остыл быстро. А дипломатические усилия коллежского советника привели к полному примирению. Горячие натуры пожали друг другу руки. Как раз под бой настенных часов.

— Что будем делать? — тревожно спросил Лебедев. — Осталось пять часов…

— Может, не возвращать Кортману? — предложил Джуранский. — Скажем, что изъяли в интересах розыска.

Родион Георгиевич прикрыл источник раздоров:

— Не вернуть — значит, упустить убийцу.

— Ну, тогда я не знаю… — И криминалист пораженчески поднял руки. — Тут чудо требуется.

Ванзаров решительно затянул галстук, надел сюртук и шляпу:

— Чудо — это не фокус. А вот где извозчика сыскать в этот час?

Августа 9 дня, третий час ночи, +16 °C

Дом в Коломенской части С.-Петербурга

В час этот только кошки да жулики по улицам бродят, честные люди спят и в ус не дуют. Негоже христианской душе бродить в потемках. Однако благолепную тишину улочки разбудил торопливый цокот и тарахтение колес. Подъехала пролетка, с которой резво соскочил плотный господин. Сунул извозчику трехрублевку и посулил другую, если тот обождет с полчаса. Возница обещался и немедля повесил нос, преспокойно задремав.

Неурочный господин прошел квартал, держась в тени домов, приблизился к ограде, за которой еле виднелся сад при большом особняке, узнаваемый по шелесту веток, огляделся на пустой улице и перемахнул решетку так ловко, словно занимался этим с рождения. Силуэт проскользнул по садовой дорожке. Что-то хрустнуло, щелкнуло, скрипнула дверная петля, и снова воцарился покой.

Ночью старинный особняк кажется живым. Бродят неясные шорохи, скользят тени, и кажется, что за каждым углом подглядывают чьи-то невидимые глаза.

Ванзаров отогнал неприятный холодок, пробравшийся по плечам, и двинулся изученным маршрутом. Ступать старался беззвучно — в пустом доме даже легкий скрип половиц отдается громовым эхом.

Наконец, второй этаж и кабинет князя. Дверь поддалась легкому усилию, но издала жалостный и пронзительный скрип.

Раритеты встретили гостя равнодушием. Найти что-то без света в нагромождении невозможно. Но Родион Георгиевич на ощупь прошел до стола, нагнулся, присмотрелся и взял то, что хотел.

За дверью послышался шорох.

Ванзаров присел, скрывшись под массивным силуэтом стола, вслушался.

Снова непонятный треск. Быть может, половицы рассыхаются?

Он ждал, готовый ко всему.

Там, за дверью, кажется, кто-то был. Легкие шаги отражались шорохом обоев.

Тело предательски затекло, но Родион Георгиевич приказал себе терпеть.

Может, Ягужинский оставил филера еще и внутри?

Опять странные звуки, теперь кружат где-то на этаже.

Господин Ванзаров, выпускник петербургского университета, адепт логики и агностик по убеждениям, непроизвольно перекрестился.

Неясные скрипы не унимались… Что-то приближалось… Неужто бесприютная душа князя не находит себе покоя?

Где-то вдалеке первый петух приветствовал грядущую зарю.

Загадочные звуки растворились в тишине бесследно.

Более не имея сил выжидать, Родион Георгиевич подскочил и на затекших ногах стремительно одолел обратный путь. Он перелез через решетку сада, когда небо раскрасилось отблесками утра.

Августа 9 дня, начало десятого, +17 °C

«Польская кофейня» на Михайловской улице

С утра в заведении пани Бахминской пекут изумительные булочки, подают свежайшее масло с ароматным кофе тонкого помола, предложат яичницу и хрустяще поджаренный бекон. Если так завтракает каждый варшавянин, то, ей-богу, стоит записаться в поляки!

Впрочем, полноватого господина, кажется созданного для утех кулинарии, ароматы не радовали. Сидя у дальнего окна, он тревожно озирался, нервно тер очки и внимательно оглядывал каждого входящего. Кофе давно простыл, свежий номер «Нового времени» лежал нераскрытым.

Почему выбрано это кафе, Алексей Сергеевич понять не смог. Ничего особенного или таинственного в нем не было. И вообще главный редактор согласился на авантюру ради одного: редкому репортеру выпадет удача лично поучаствовать в уголовном расследовании. Тем более под руководством Ванзарова.

Сам Родион Георгиевич обещал быть поблизости. Именно эта неясность тревожила Суворина. Он загляделся в окно не заметив, откуда явилась тень. Алексей Сергеевич вздрогнул: к нему за столик подсела дама в вызывающе-черном платье и черной вуали. Даже руки затянуты черным кружевом. Видимо, пребывала она в глубоком трауре.

Господин издатель обозначил поклон, от стула зад не оторвав, и уставился в ажурную сеточку. Что делать дальше, он искренно не знал. А инструкций Ванзаров не оставил.

— Желаете кофе? — спросил Суворин, чтобы не молчать.

Дама благосклонно кивнула.

Подали венский, с густыми охтинскими сливками.

Дама лишь коснулась фарфоровой чашки перстом, повернув ушко к себе. Вуаль омывала контур лица темным омутом. Загадочным и волнующим. Алексей Сергеевич немедленно нафантазировал, что гостья вежливо улыбнулась, и заявил:

— Такие дни стоят нынче, горожане просто изнывают от усталости.

Дама молчала.

Суворин ощутил волну жара. Ему стало душно, требовался глоток хоть чего-нибудь. Чашка остывшего кофе опустела. Промокнув губы салфеткой, он натужно усмехнулся:

— Приятно рад нашему знакомству.

Незнакомка даже не шелохнулась, но издателю показалось, едва заметным кивком выразила одобрение.

— Я пригласил вас, чтобы обсудить вопрос… — начал он и вдруг нежданно для самого себя выпалил: — Так вы и есть Антон Чиж?

Пальчик в кружевах запечатал его губы знаком молчания.

— О! Прошу прощения! Я позволил себе надеяться! — излишне бравурным тоном заявил Суворин и устыдился пошлой манеры. Он сорвал очки, тут же надел и срывающимся голосом произнес: — Не скрою, ваши письма произвели на меня глубокое впечатление. Не каждый читатель рискнет вот так открыто высказывать мысли. Прямо скажу, смелые мысли. Например, пишите… — в предательски дрогнувшей руке появилась смятое письмо, — … что «христианское причастие не несет нам ничего кроме постыдного глотка церковного вина». Что оно «потеряло дух веры и не может приобщать к таинству единения с Богом». Предлагаете, отказаться от него вовсе, ибо «грядет время истинного причастия, истинной крови, когда каждый сможет быть сам себе и причастием и Богом». Поверьте, это слишком серьезное заявление. Оно, знаете ли, даже в наши либеральные времена не сможет быть напечатано никогда. Ибо посягает на такое, что… тут и до помазанника Божьего не далеко.

Дама в черном внимательно слушала, чуть склонив голову, более ничем не выражая свое мнение.

Суворина подталкивал за язык порыв храбрости или бес тщеславия, кто знает:

— Я известен как литератор, поддерживающий самые передовые взгляды, но согласиться с вами не могу! Да, не могу! Потому что считаю глубоко порочным «расейское» ницшеанство, так и выпирающее из вашей статейки. Уж не говорю о недопустимых угрозах мне, но что это значит: «Новая кровь взойдет из старой и омоет Россию очистительным причастием, несущим веру в возможности каждого и личное спасение здесь и сейчас»? Что это такое, позвольте спросить?!

Вдруг, каким-то неуловимым движением, в руке дамы возникли два конверта. Откуда взялись они, углядеть было решительно невозможно. Возникли из воздуха. И все тут!

Алексей Сергеевич запнулся и вмиг растерял обличительно-лекторский настрой.

Уголки конвертов приглашали взять их.

— Это мне? Благодарю… — кое-как выдавил издатель. Невольно он представил, что вместо конвертов оказался нож. И глазом не успел бы моргнуть, как отправился навестить Пушкина с Гоголем. Не надо ему никаких тайн, бежать, бежать без оглядки!

Волна страха накрыла с головой. И отхлынула. Суворин заставил себя принять конверты, но руки совсем уж неприлично тряслись. На одном четкими машинописными буквами значилось: «Г-ну Суворину», а на другом: «Г-ну Ванзарову лично в руки».

Черная дама изобразила жестами, что ей надо отлучиться, но вернется она буквально через минутку. Прошуршав по залу кружевным платьем, видение исчезло за дверями туалетной комнаты.

Алексей Сергеевич ощутил истинное облегчение. Даже ругнул себя за малодушие. И решительным жестом разорвал адресованный конверт.

Вот это Ванзаров заметил. Он фланировал на другой стороне улице и поглядывал на окна кофейни, при том пробирая Суворина почем зря. Издатель умудрился выбрать единственный столик, который скрывал гостя простенком. Его тучный профиль красовался на загляденье, но тот, кто находился рядом, оставался невидим. Хорошо хоть четверка филеров, предоставленных личным приказом Джуранского, перекрыли все маршруты отхода гостя.

Суворин прочел какое-то послание, оставил развернутым на столе и принялся крутить головой.

Барышень, что ли, разглядывает? Как бы не забыл сигнал подать…

Что-то пошло не так.

В кофейню то и дело входили и выходили дамы и господа, но не было ни одного лица, которое вызывало бы малейшее подозрение. Между тем Суворин с кем-то разговаривал. Не мог же гость проникнуть в кофейню за два часа до открытия, прятаться на кухне и потом объявиться! Ведь за час до встречи Родион Георгиевич лично осмотрел зал: знакомых или подозрительных персон не было. То есть кофейня была попросту пуста. Откуда же взялся «Антон Чижъ»?

Наконец Алексей Сергеевич стал выказывать признаки беспокойства. Вылез из-за столика, прошелся по залу, вернулся, опять прошелся, сел, наконец подозвал официанта, что-то спросил нервозно, гарсон вернулся, удивленно что-то доложил, показывая в глубину, и тут Суворин подскочил так, что сбил котелок с сидевшего поблизости господина.

Забыв про филеров, Родион Георгиевич влетел в кофейню.

Правда открылась в дамской комнате: черное платье разметалось по полу. Тот, кто прятался под ним, ушел в своем естественном обличии. За полчаса кофейню покинуло человек пятнадцать. Поди их теперь сыщи. Возникновение леди в черном загадки не вызывало: мужчине достаточно обычного саквояжа, чтобы появилась «безутешная вдова».

— Лицо хоть рассмотрели? — без всякой надежды спросил Ванзаров.

Суворин принялся оправдываться и выдвигать веские причины.

— Что вы тут читали? — грубо перебил невыспавшийся и очень рассерженный коллежский советник.

Алексей Сергеевич протянул листок: «Завтра держите свободной первую полосу». Щербинка выдала знакомую буковку «а».

— Вам тоже послание. — Издатель с опаской отдал другой конверт.

Родион Георгиевич вскрыл его без всяких предосторожностей.

Письмо гласило:

Благодарю за умный намек. Как автору, мне приятно, что не забыли наших маленьких шалостей. Готовы узнать преступника нового романа? Жду вблизи дачи, на кленовой аллее ровно в два часа пополудни. Надеюсь, придете один.

Ваш АЧ.

— Что там? — с любопытством сунулся Суворин.

— Пифет, что подсыпала вам в кофе божественный яд, — спокойно сообщил Родион Георгиевич.

Суворин охнул и схватился за горло.

Пришлось спасать знаменитого редактора обильными извинениями за шутку.

Августа 9 дня, около десяти, +18 °C

Гостиница «Европейская» на углу Невского проспекта и Михайловской улицы

— Шутка ли, сорвать такое выступление!

— Да это полное безобразие, господа!

— А еще Думу хотят созвать! Куда мы идем?!

Впрочем, слышались и более подстрекательские выкрики.

Городовой Воскобойников тревожно поглядывал на прилично одетых господ, держа одну руку у свистка, а другую на кобуре: от этих только и жди беды. Отдельные крикуны не унимались, распаляя себя, а более других. Того и гляди, примутся жилетки рвать от праведного гнева. А делов-то, тьфу!

На перекрестке, рядом с афишной тумбой, собралась немаленькая толпа.

Коллежский советник остановился послушать, чем так взволнована публика. Оказалось — постановлением Медицинского совета министерства внутренних дел. Афишу заклеила грозная надпись: «НЕ ДОПУСКАЕТСЯ по запрету публичного производства сеансов индийских факиров, как основанных на применении гипноза и анестезии».

Как водится, под горячую руку наведения порядка попали невинные, а именно «Публичная лекция о гипнотизме и его применении с одновременным сеансом месмеризма профессора французской школы мсье Анри Жарко».

— Позор перед Европой! — кричали с одной стороны толпы.

— Дремучее невежество властей! — вторили с другой.

— Прошу разойтись! Не велено! — сквозь зубы огрызался Воскобойников.

Тут чиновнику сыскной полиции, хоть и в опале, пришла в голову, прямо скажем, шальная, но любопытная мыслишка. Ходить далеко было не надо: в распахнутом окне гостиницы прибывал господин с роскошными усами в стиле Мефистофеля и трагическим видом. Толпа заметила кумира, устроила овацию, а мсье Жарко, печально сделав ручкой, исчез из виду.

Номер располагался на втором этаже.

Ванзаров собрал в кулак все французские глаголы, но из-за двери раздраженно спросили:

— Кто там еще?

Произнести в столь трудный для гипноза час: «Сыскная полиция» было бы опрометчиво. И коллежский советник не раздумывая назвался репортером «Нового времени». Бессовестно, прямо скажем.

Дверь немедленно распахнулась, открыв номер высшего класса. Отменным великорусским языком мсье пожаловался представителю русской прессы на беззаконие российских властей, которые не видят разницы между шарлатанами-факирами и учеными с мировым именем. Он намеревался просветить русскую публику новейшими тенденциями гипноза, а оказался на мели — подлец антрепренер сбежал, не соизволив выплатить гонорар! Каково?! Теперь не на что купить билет на поезд.

— Мсье Жарко, у меня родилась мысль! — с жаром воскликнул репортер-самозванец. — Предлагаю вам продемонстрировать свое искусство на нескольких лицах, страдающих провалами в памяти. А уж я подготовлю для газеты такой материал, что просто сенсация! К тому же готов разделить с вами будущий гонорар немедля!

Славы и денег много не бывает. Мсье растрогался, пряча купюры в портмоне, и дружелюбно предложил:

— Зовите меня Андреем Ивановичем… Я ведь, признаться, Жариков, из Саратовской губернии. Но что делать, для афиши приходится держать марку. Теперь вот подданный республики, мне и билет на жительство как иностранцу выправлен… Только не пишите об этом.

Репортер обещал не обмолвиться и словом.

Августа 9 дня, в то же время, +18 °C

Министерство Императорского двора, Главное управление уделов, Литейный проспект, 39

…Словом, пребывал в удивительном расположении духа. Как будто не отходил сутки от ломберного стола, выигрывал беспрестанно, и загребал золото, и клал ассигнации в карман. Но усталости как не бывало. Был он бодр тем особым подъемом сил, что у слабых натур срывается истерикой. Даже ознобец пробрал легонький. Полковник предвидел, что должно случиться, желал этого и все же поддался нервному диссонансу.

Барон не изволил принимать уже четверть часа, и так отнеся доклад прочь от дворца. Это стало бы страшным знаком для любого чиновника, прямо-таки «черной меткой»: полагается ожидать понижения, отстранения, опалу, ссылку… в общем, калейдоскоп кошмаров служивого сознания.

Над дежурным чиновником звякнул вызывной колокольчик. Министерский сюртук подскочил, почтительно юркнул за дверь и возвратился с непременным требованием его высокопревосходительства передать донесение.

Ягужинский преспокойно сунул докладную папку. На физиономии канцелярского отразилось глубокое понимание момента. А вот Иван Алексеевич, как будто не помнил всех тонкостей служебного обихода, преспокойно развалился на стуле, бесцеремонно закинув ногу на ногу.

Чиновник с тихим ужасом взирал на окончательно выжившего из ума начальника дворцовой стражи. Долго мучиться обоим не пришлось. Все тот же колокольчик призвал полковника явиться пред ясны очи.

Министр Императорского двора занимался срочными документами. Даже не подняв головы на бравый марш с представлением по форме спросил:

— Вполне уверены?

— Так точно. Я лично…

— Голову нашли?

— Никак нет. Но…

— На чем же строится ваша уверенность? — Фредерикс оторвался от бумаг, чтобы наградить полковника особо приятной улыбкой. Не зря же Владимир Борисович слыл джентльменом, удальцом кавалеристом и просто обходительным мужчиной, что всегда ценилось придворными дамами.

Ягужинский выдержал осаду ласкового взгляда, и ответил:

— Этот вывод сделал коллежский советник Ванзаров.

— Посвятили его в детали? — не скрыл радостного отношения барон.

— Никак нет. Ванзаров сравнил фотографию с телом и…

— Откуда появилась фотография? Кажется, вы обещали, что все снимки должны исчезнуть?

— Так точно. Но этот был сделан лично князем Одоленским. Занимаясь розыском, Ванзаров его нашел…

— А вы про снимок ничего не знали, — закончил Фредерикс.

Полковник и с этим полностью согласился.

— Позвольте подытожить? — воспитанно спросил барон. — Благодарю. Итак, источник многих тревог находится в морге, но без головы. Поэтому определенно нельзя сказать, он ли это. Его убийцей оказывается князь Одоленский. Другие возможные соучастники благополучно мертвы. Где документы и кто стоит за всем этим, выяснить не удалось. Но вы уверены в счастливом завершении дела. Все верно?

Ягужинский не нашел, что добавить, так и стоял вытянувшись во фрунт.

— В таком случае могу поздравить, полковник! — Министр явил превосходные манеры. — Вы отстраняетесь от дел. Ваше нахождение во всех зданиях и помещениях дворца является нежелательным, о чем немедленно будет оповещена дворцовая полиция. Ежели изволите подать прошение об отставке, оно будет немедленно принято. В противном случае вам найдется служба, отвечающая вашим талантам. Более не смею задерживать…

Иван Алексеевич, весь красный, резво отдал честь.

Выскочив на Литейный, он вздохнул полной грудью, облегченно и свободно, и даже позволил украдкой перекреститься на кариатид над парадным подъездом. Ну, положим, статуям видеть такое не впервой. Как известно каждому гимназисту, к этим дверям подъезжал по торжественным дням, одержимый холопским недугом, целый город с каким-то испугом. Что уж говорить о безвестном полковнике. Кариатиды давно взирали с каменным равнодушием на человечков, снующих у их стоп.

Августа 9 дня, около одиннадцати, +18 °C

Площадь у Финского вокзала Финляндской железной дороги

…Что есть ног погнался за пролеткой и готов был вцепиться в колеса. И что теперь подумает образованный житель Европы? А то, что у нас господа, заметим, приличного вида и в теле, бегают за извозчиками, как мальчишки за бубликами! И ведь не просто так, а с полицейским посвистом, от которого прочие прохожие шарахались в сторону.

Однако подданный марсельезы, равнодушно взирал, как мсье Ванзаров на бегу сорвал постового, вместе они догнали извозчика, принудили встать, а потом высадили пассажира.

Сам городовой Трифонов подбежал к мсье Жарко, придерживая шашку, и попросил дойти до пролетки, потому как дольше будет, коли ее поворачивать. Гипнотизер подивился, как возрос авторитет прессы в России: репортер слово сказал — полиция носится на побегушках.

Бедняга Герасим никак не мог взять в толк: что хотят от него? Где это видано, чтоб извозчик слезал с законного пьедестала и усаживался на диванчик пролетки, как простой смертный, то есть пассажир?! Однако резоны господина Ванзарова под огнедышащим взглядом Ивана Трифонова, заставили бросить кнут и плюхнуться на заднее сиденье. Тут же к нему подступил господин, пахнувший что твоя цветочная лавка, с такими усищами, что хоть хомут на них вешай. Странный дядька предложил поудобней устроиться. Растягаеву было так удобно, что дальше некуда.

Тогда мсье принялся водить вокруг его носа ладошками и говорить таким сладким голосом, что веки извозчика сами собой отяжелели и Герасим отправился бродить по лугам, где росла сочная трава, что прямо мед капал, по небу летали сдобные кулебяки, а под ногами текли полноводные реки сбитня.

— Субботнее утро, едешь к вокзалу! — негромко приказал гипнотизер.

И вправду Герашка ощутил в руках вожжи, солнышко припекает, хоть и рано еще, лошаденка плетется еле-еле. День будет как печка, народ весь попрячется, опять до вечера ничего не заработают. Герашке спать хочется, глаза так и жмурятся. Но кормиться надо, за сено задолжал артельному, домой в деревню уж месяц ничего не посылал. Ну, пошла, родимая. На площади пассажиров что-то не видать, вроде как поезд утренний пришел, а уж все разбежались. Эх, что делать, придется на солнцепеке дожидаться, так вернее возьмут.

Никак кличут?.. Да, свободен… Куда изволите ехать?.. Это, конечно, можно… А и груз с вами?.. С грузом, конечно, надо бы накинуть… Так мы и рады стараться… Так не извольте беспокоиться… Это можно… Ох и тяжелый сундучишка, зараза, надо было красненькую просить… Фу, да что в него, камни наложили?.. Ох, матерь Божья, кишки вылезут… Чтоб ось не погнулась… Ну и ладно, приладили… Устроились покойно?.. Как желаете-с… Доедем быстро, но уж не погоню, поклажа больно весит… Вот и прибыли, Малая Конюшенная… Отчего ж не помочь… Так я на козлах обожду… Можно и помочь… Уже управились… Куда изволите?.. Стало быть, еще?.. Да хоть весь денек ваш… Вот и Арсенальная… Щас спущу… Ох, твою, прощения просим, чуть ногу не пришиб… А точно сюда? Кругом пустыри… Ну, как скажете… Благодарствую… Что еще говорите?.. Вижу…

Какая-то сила сдула Герасима с козел, полетел он во тьму, но, тут как тут, оказался на диванчике.

— Все слыфали? — обратился Ванзаров к городовому и Жарко.

Страж порядка решительно подтвердил. А мсье гипнотизер прямо-таки восхитился:

— Поразительно! Редкий случай в моей практике. Этого человека заставили поверить, что он вез совершенно иное лицо, просто показав ему фотографию! Причем испытуемый не может описать действительного пассажира! Помнит, что молодой мужчина, и все. Такое по силам только очень сильному специалисту.

— Случайно не знаете его? Я бы интервью с наслаждением взял, — Родион Георгиевич быстро дописывал лист.

Жарко горделиво оправил бабочку и заявил:

— В России таковых нет!

— А во Франции?

— Он перед вами!

— Может, кто подавал надежды?

— По-правде, был молодой человек, — нехотя признался гипнотизер. — Слышал, что на медицинском факультете Парижского университета учился, кажется, серб, а может болгарин, так вот он, как говорят, я лично не видел, мог навести устойчивое воспоминание. Правда, исключительно на барышень до восемнадцати лет, чем, как говорят, беззастенчиво пользовался.

— Видели его?

— Мельком. Как-то в коридоре на него показали. И знаете? Ничего особенного, средняя внешность, совершенно не запоминающаяся. Болгарин, одним словом.

— Фамилию болгарина не припомните?

Но Жарко лишь презрительно фыркнул.

Между тем Герасим измусолил пятерней затылок, но разумение не желало возвращаться в крепкую башку извозчика. Родион Георгиевич легонько толкнул его в бок:

— Ну, братец, теперь вспомнил, кого вез?

— Эх, вашбродь, незадача вышла, — сообщил Герасим, дочесывая. — И как я мог запамятовать? Ума не приложу. Вроде все так ясно видел… бес, чисто дело, бес попутал.

Коллежский советник протянул листок с гербом гостиницы «Европейская»:

— Изволь подписать…

— Ето чево будет? — заволновался Растягаев.

— Интервью твое для газеты… Разве не ясно?

Извозчику страсть как хотелось узнать, не полагается ли ему хоть какое вознаграждение, но решительный взгляд городового Трифонова советовал покорно царапать закорючку.

— И вы, господа, извольте засвидетельствовать, — попросил Родион Георгиевич.

Постовой немедленно исполнил, а вот месье высказал сомнение:

— Отчего вы интервью как полицейский протокол оформляете?

Ванзаров принял нашего «француза» за локоток и доверительно сообщил:

— В редакции «Нового времени» насчет истины удивительно строгие правила.

Августа 9 дня, около девяти утра, +18 °C

Александровский лицей, Каменноостровский проспект, 21

Правила царили просто иезуитские. Распорядок и дисциплина. Благообразное направление мозгов. Отличное образование. Так ведь и готовили не каких-нибудь студиозусов — будущих бунтарей, а верных сынов отечества, чиновников не ниже четырнадцатого, а то и девятого класса, судя по прилежанию. Все будущие министры да их товарищи. Штучный товар-с!

Дыхание государственных пределов ощущалось даже в коридоре. Идеальная чистота с тишиной напомнили ротмистру казарму перед высочайшим смотром. На этом сходство заканчивалось. По стенам красовались портреты значительных выпускников и отличившихся преподавателей, а свободные места опрометчиво отдали книжным шкафам.

Аккуратненький старичок швейцар проводил Джуранского в канцелярию и предоставил заботам лицейского чиновника, коротавшего остаток лета в одиночестве. Господин Вихарев, коллежский секретарь, любезно осведомился, чем он может быть полезен.

— Я хотел бы получить сведения о вашем питомце, — сообщил ротмистр.

— Какого года выпуск?

— Скажем, год или два тому назад.

Милейший Вихарев извлек из шкафчика голубую книгу с золотым тиснением и с готовностью раскрыл:

— Изволите сообщить фамилию?

— Петр Николаевич Морозов.

Чиновник поводил пальчиком по списку и с сожалением сообщил, что таковой не числится.

— Простите, видимо, напутал. Возможно, его зовут Петр Александрович Ленский, — предположил Джуранский.

Вихарев внезапно помрачнел, захлопнул талмуд и спросил строго:

— По какому праву занимаетесь подобными расспросами?

— Я из сыскной полиции…

— Предъявите документ, удостоверяющий вашу личность.

Железный Ротмистр характер проявлять пока не стал, а покорно развернул книжечку Департамента полиции. Коллежский секретарь не только прочел, но и тщательно переписал сведения, а потом решительно заявил:

— Такое лицо в списках не числится.

— Но позвольте… — попытался возмутиться Мечислав Николаевич.

— Не числится, господин ротмистр! — оборвал Вихарев. — Это все. Ничем помочь не могу. Прошу простить, у меня много работы.

— Вы, кажется, не поняли…

— Это вы не поняли, ротмистр. Рекомендую покинуть канцелярию немедленно и более в лицее не появляться. По-доброму вам советую…

Августа 9 дня, около полудня, +19 °C

Дом на Малой Конюшенной улице

— Советовать мне нечего, приступайте! — скомандовал беспокойный жилец.

Епифанов, зажатый в угол дворницкой, испуганно покосился на господина с усами в добрую сосульку. Странный субъект поддернул манжеты так, что оголились худые руки, и пристально уставился в самую потаенную глубину глаз Феоктиста. А там водились кое-какие грешки.

— Ой, да что же… — Дворник отмахнулся как от привидения.

— Не бойся, Феоктист, проснефься отдохнувшим, — успокоил Родион Георгиевич.

Только этого не хватало! Усыпят и на тот свет отправят! Да ни за что…

Феоктист хотел сопротивляться, но голос, такой ласковый и милый, разлился благодатью и успокоил. Так хорошо стало, что и не передать. Нега да сладость.

Голос, словно идущий с неба, спросил: что делал ты, раб Божий, в субботу утром рано?

Феоктист готов был признаться и покаяться во всех грехах, но, как назло, в субботу ничего не натворил. Ворота отпер, двор вымел, помои вынес, с молочницей пошутил, нищего прогнал, господину городовому честь отдал, более ничего.

Тогда голос стал выпытывать: кого ты, Феоктист, видал еще?

Дворник, обратившись мальчонкой, послушно рассказал, что видел пролетку, которая остановилась у ворот, персона из нее вышла в черном платье. Спросил ее, куда идет, а она что-то ответила, вернулась вскорости и уехала.

Голос еще спросил: сможешь, коли на страшном суде потребуется, узнать ее?

Так Фетя хотел помочь, так хотел, но силенок не нашел, словно заслонка перед глазами.

Помнит, что потом этой дамы не видел, а из дому господин молодой незнакомый вышел, а лица нет как нет, вот если бы отодвинуть…

Время сдвинулось, дворник Епифанов обнаружил родные стены, а также господина Ванзарова, быстро писавшего что-то. Каким-то чудом в дворницкой оказался городовой Ермолаев, видать, покинул пост на углу Невского.

— А? Что? — только и смог пробормотать хозяин метелок.

— Этот фокус с черным платьем мы уже знаем: заходит дама, выходит мужчина, — пробормотал себе под нос уважаемый жилец, а вслух добавил с укоризной. — Что ж ты, дружок? Софья Петровна тебе червонец на Рождество дарит, а ты подвел ее?

— Уж, простите, Родион Георгиевич, видать, глаза отвели, не иначе-с…

— Но каков мастер! — восхищенно сообщил мсье Жарко, уже не глядя подписывая протокол. — Позвольте еще заняться этим славным дворником…

— Поспешим, Андрей Иванович. А то мне еще статью в номер сдавать. — И Ванзаров вытолкал мага человеческих душ.

Августа 9 дня, половина одиннадцатого, +18 °C

Загородная лечебница психиатрических болезней на Черной речке

Душ Шарко, прогулки на чистом воздухе да молитвы — вот и все лечение. Нет в психиатрии другого способа, как надеяться, что болезнь сама устанет терзать безвинную голову. Персонал клиники усвоил эту простую истину накрепко. Поэтому больные пребывали в большой свободе, правда, в границах забора. Из всех строгостей — решетки на окнах двухэтажной деревянной дачки. А так люди в серых халатах гуляли, как им вздумается. Это обстоятельство несколько удивило Джуранского.

Санитарка провела ротмистра по обширному саду, в котором копошилось десятка два божьих тварей, и попросила обождать на лавке. Доктор скоро выйдет.

Действительно, не прошло и пяти минут, как на крылечке появился приятный моложавый господин с непременной «профессорской» бородкой, но без намека на белый халат и смирительную рубашку.

— Сыскная полиция, полагаю? Это прелестно! — бравурно заявил доктор. — Как раз «Поздней местью» Конан Дойля балуюсь!

Оказалось, балагура зовут Иван Андреевич Леммергирт, доктор медицины и надворный советник.

— Какое таинственное преступление распутываете, господин сыщик? — живо поинтересовался он.

С неожиданной ловкостью Мечислав Николаевич наплел, что полиции дано строгое указание: проверить всех пропавших и неизвестно где пребывающих лиц.

— О! Тогда вам у нас делать нечего. — Доктор Леммергирт добродушно усмехнулся. — У нас, слава Богу, никто не пропадал. Только отходили по зову природы.

— Разве? А Петр Александрович Ленский? — осторожно спросил Джуранский.

— Кто-кто? Отродясь таких пациентов не было. Следовательно, не у нас и пропал. Ошибочка, сыщик!

— Можно взглянуть на больничную ведомость?

Психиатр изобразил широкий жест на двери, заделанные решеткой:

— Сколько хотите!

— Совсем забыл! — Ротмистр собрался хлопнуть себя по лбу, но передумал. — А еще один?

— Кто же?

— Некий Морозов… Петр Николаевич.

— Такого больного в нашей клинике никогда не было, — ответил доктор. — Жаль, что не смог помочь, мне пора, буду прощаться.

— Так можно взглянуть на больничную ведомость?

— О чем вы, сыщик? Да мы свято блюдем врачебную тайну. Хотите яблочко? — Леммергирт подкинул гостю невесть откуда взявшийся фрукт и стремительно исчез за решеткой.

Мечислав Николаевич оказался в двух шагах от калитки, когда его за сюртук дернули. Совершенно лысый господин с выдающим брюшком яростно ковырнул ноздрю и хитро подмигнул:

— Ты Петьку искал?

— Что-то знаешь? — в сомнении спросил Джуранский.

— Может, и знаю… А что дашь?

Как назло, кроме денег и револьвера, у ротмистра ничего с собой не было: ни конфет, ни курева. Но сумасшедший радостно схватил бумажный рубль, скатал в трубочку и ловко спрятал в полу халата.

— Дело такое… — перешел он на слюнявый шепот. — Петька два года жил, смотрели за ним крепко, а в начале мая взял да исчез.

— Как исчез? — удивился ротмистр.

— А вот так: был — и нету! — Лысый засмеялся. — Пришел за ним кто-то и увел. Шуму потом было! Важные господа приезжали, чуть ли не пыткой грозили. Только сделать ничего не смогли. Никто не знает, как увели. А санитарка, Матрена, что за Петькой следить приставлена, знали мы, что филерка, так и вовсе не помнила ничего. Был человек, взял Петьку и увел. Так ее забрали. А Петька душевный был, ласковый…

— Что про себя рассказывал?

— Пилюли ему давали горстями, так что спал все больше.

Больной вдруг оглушительно зевнул и снова дернул ротмистра за рукав:

— Дядь, у тебя револьвер есть?

— Зачем тебе? — Мечислав Николаевич насторожился.

— Докторов бить. Замучили, проклятые!

Августа 9 дня, час пополудни, +19 °C

На Екатерининском канале, у Львиного мостика

«Всю душу измучили, изверги! То из камеры волокут вон, то обратно тащат. Да что же это, мля! За что такие мучения бедному извозчику? А еще какой-то усатый все выпытывал, дивился. Ну, показывал пассажир карточку, ну, забыл об этом, ну, перепутал с князем, что с того? В камеру за такое не содют, мля. Лошадь почитай совсем пропала, хоть глазком бы на нее, сердешную, взглянуть»…

Бессвязные жалобы Никифора Пряникова разбились о стальную грудь Железного Ротмистра. Важный свидетель был возвращен за решетку, правда, с обещанием, что его мучения протянутся еще день, не больше. А про лошадь пусть не беспокоится: накормлена и напоена за казенный счет.

Мсье Жарко, усталый, но довольный, собрался отобедать. Уже стоя на приступке пролетки, как на кафедре, заявил:

— Готов снять перед этим талантом шляпу!

Ванзаров согласился сделать нечто подобное, но все же вспомнил про странное умение извозчиков излагать чисто словесный портрет, а более ничего.

— О! Не удивительно! — патетически заявил гипнотизер. — Этот гений заставил мужчин запомнить нужные слова и поставил ключ.

— Могу ли знать, что за ключ?

— Слово, на которое срабатывает наведенное воспоминание. Ну, как в патефоне — ручку покрутили, пластинка заиграла.

Пряников с Растягаевым обретали дар речи, как только произносилось слово «приметы». А кто может сказать им словцо эдакое? Да только чиновник сыскной полиции. То есть «ванек» специально готовили для Ванзарова? Это очень любопытно…

— А что, все столичные репортеры на короткой ноге с полицией? — вдруг спросил Жарко.

Родион Георгиевич немедленно пожелал гипнотезеру приятного аппетита у Родионова и отпустил знаменитость с миром.

Джуранский как раз вернулся на канал, и они пошли к Театральной площади.

— Удивляюсь, как вы оказались правы! Про него никто не желает говорить. Как будто такого человека не было в помине. Даже в коммерческой школе заявили, что все табели сгорели, ничего не знают. — Ротмистр дернул усиками: потрачено столько сил и времени, а результата нет.

— Куда любопытней другое: в разных местах ничего не желают знать не только о Ленском, но и о господине Морозове. Это очень важно! — Родион Георгиевич приободрил разочарованного помощника, легонько толкнув локтем. — Что из этого следует?

— Что? — переспросил заинтригованный помощник.

— О Морозове «не знают» в двух местах: лечебнице и коммерческом училифе?

Джуранский немедленно согласился.

— Потому… — Родион Георгиевич вдруг остановился, — что после лицея Ленскому пытались создать новую жизнь.

— А ведь точно…

— Следовательно, «Ленский» — настояфая фамилия. Только искать по ней бесполезно. Он ведь и есть «чурка».

— Выходит, Рябова можно отпускать? — с легким сожалением в голосе спросил Джуранский.

Вот тут пришел черед удивиться Родиону Георгиевичу. Оказалось, что со вчерашнего дня балерун оплакивает князя в застенках Казанского участка.

Пришлось замолвить словечко за узника.

— Слушаюсь, — недовольно буркнул ротмистр. — Пусть этот танцор-фотограф катится на все четыре стороны…

— Что значит «фотограф»? — насторожился Ванзаров.

— Да он увлекается любительской фотографией, дружка своего сердешного щелкал…

Коллежский советник повернулся лицом к помощнику:

— Мечислав Николаевич, вспоминайте хорофенько: на квартире Рябова был фотографический аппарат?

Джуранский подтвердил, что тренога валялась, и не забыл добавить про химические реактивы в домашней фотолаборатории, прокисшие до неприличия.

— Не припомните, занавес в ярких хризантемах на стене?

И занавес помощник описал довольно точно. Только не занавес, а гардины на окнах.

— Где живет Рябов?

— Вон в том доме. — Ротмистр выставил указательный палец в направлении изгиба Екатерининского канала. Стало быть, до особняка князя тихим шагом минуть десять.

Родион Георгиевич с досады хлопнул ладонью по перилам набережной:

— Так что ж вы молчали! А ефе депефи рассылали!

Джуранский опешил:

— Прошу простить, вы не спрашивали. Если я совершил оплошность и виноват, готов немедля…

— Меня куда больфе вдохновляют прозревфие свидетели, — продолжил Ванзаров. — Это какая сила внуфения должна быть, чтоб три мужика крепколобых видели, чего не было, и при этом не могли вспомнить, кто над ними подфутил. Сами слыхали от Пряникова: господин средних лет и среднего возраста. И все. Даже мы с вами, ротмистр, подходим! Пожалуй, тут личное опознание не поможет.

— И в кофейне упустили…

— Не упустили, а дали погулять… Что ж, коллега, мы находимся на пороге больших событий… Пусть и не знаем, кто кашу варит. Но быть готовы должны ко всему. Строжайше предупредите филеров у мастерской Кортмана: не важно, кто приедет, пусть проследят, куда отвезут фигурку. Да, и позаботьтесь, чтобы мсье Жарко не уехал хотя бы дня два. Он может понадобиться. Отведите его хоть к Звягинцеву, вдруг с нервическим доктором получиться. А мне пора…

— Может, с вами поехать? — обеспокоился Джуранский.

— Не стоит, у меня путь неблизкий, за город.

Августа 9 дня, два часа пополудни, +18 °C

В парке дачного поселка Озерки

Ездить за город летом — манера сугубо вредная. Нет там ничего хорошего. Деревьев и в городе достаточно, а воздуха и так полные крыши. Если уж отправляться на природу, то по крайней нужде. Скажем, спасти семейство от тюрьмы, а себя — от неминуемого заточения. Смешно сказать, осталось меньше восьми из отведенных часов.

Между тем пролетка катилась размеренной рысью. Родион Георгиевич посматривал по сторонам, отмечая, как быстро каменные дома уступают улицы деревянным.

Доехали раньше срока. Полученную фору Ванзаров использовал, чтобы тщательно осмотреть место встречи. Кленовая аллея находилась поодаль дачных домиков. Еще не глушь, но место тихое, кругом кусты, небольшой лесок со всех сторон прижимает хоженую тропинку. Шагах в тридцати дорожка резко сворачивает, идущего оттуда не увидеть — зелень заслоняет. Можно появиться внезапно. За деревьями просматривалась гладь озерка. Где-то слева остались железная дорога и дача, которую семейство Ванзаровых так счастливо сняло в мае.

Надо сыскать местечко, чтобы не быть застигнутым врасплох. Но надежного уголка не нашлось. Как не вставай к дереву, все равно окажешься уязвим. Лучшее укрытие — движение. Причем по траве, чтобы шорох битого кирпича, обильно покрывавшего аллею, выдал идущего.

Коллежский советник сошел с тропинки и, старясь не цеплять ветки кустов, мягко двинулся по зеленому пологу, не забывая оглядываться.

За поворотом раздался хруст быстрых шагов. Кто-то изрядно торопился и не думал скрываться.

Родион Георгиевич замер, прикрытый веткой смородины.

На излучину дорожки легла тень. Солнце, ушедшее с зенита, светило неизвестному путнику в спину. Серое пятно выдало невысокий рост. Наконец явился и он сам.

Ванзаров отбросил ветвь и шагнул на тропу войны:

— Что вы здесь делаете?

Путник шарахнулся и в ужасе заслонился тертым портфельчиком. Но уяснил, что повстречал не лесного разбойника, а чиновника полиции, и выдохнул облегченно:

— Фу, напутали…

— Могу ли знать, для чего оказались тут? — строжайше повторил Родион Георгиевич.

— Прибыл, как приказали, — доложил Николай Карлович и поправил сбитый галстук. — Прямо со службы прилетел.

— Каким образом я вас вызвал?

Господин Берс торопливо расстегнул портфель и вынул лист:

— Доставил курьер, прямо на Фонтанку.

— Позвольте…

Под грифом сыскной полиции разместился машинописный текст:

Господин Берс! Прошу вас прибыть к 2-м часам на кленовую аллею, что невдалеке наших дач, сразу за озером. Дело срочное и касается судьбы вашей племянницы. Мне удалось установить, откуда исходит угроза. Требуется ваше присутствие.

Та же рука грубо сфальсифицировала подпись и.о. начальника сыскной полиции. И буковку «а» напечатали как надо — с известной царапиной.

Берс принялся торопливо оправдываться:

— Вчера же сказали, что понадоблюсь… У меня и мысли не закралось… Бросил все и примчался… Меня отпускать не хотели, начало дня… Извозчик десятку содрал…

— Уезжайте немедленно. Здесь может быть опасно. — Ванзаров скомкал письмо и сунул в брючный карман. — Чтоб духу вафего не было! Отправляйтесь домой, заприте дверь и ждите моего визита. Вам ясно? Не задерживаю…

Николай Карлович уставился в землю и заявил:

— Никуда не поеду…

— Что там бубните?

— Остаюсь до конца! — теперь уже гаркнул коллежский асессор, и добавил тише: — С вами… Что бы ни случилось… И гоните сколько угодно… С места не тронусь.

В маленьком чиновнике вдруг открылась удивительная сила воли. Такое, знаете ли, преображение: был никем, а стал всем. Просто другой человек. Родион Георгиевич шагнул к нему:

— Уверены?

— Никаких сомнений! — доложил Берс.

— Силенок хватит?

— Разумеется. Плохо меня знаете!

— В таком случае… Позвольте пожать вафу храбрую руку!

Николай Карлович расцвел, как барышня, и скрестил ладонь в мужественном рукопожатии. Ванзарову даже пришлось мягко вытаскивать кисть.

Берс немедленно приосанился, ухватил портфель и осмотрел растительность. А Родион Георгиевич тихонько потер подушечки пальцев, словно купюры пересчитывал.

— Кого ждем-с? — деловым тоном осведомился Николай Карлович.

— Наверное, уже никого. — Ванзаров улыбнулся одной из самых приятных улыбок, когда пышные усы встают кошачьим хвостом. — По правде говоря, надеялся увидеть убийцу.

— Только предполагаете, кто он? Вчера, кажется, уже знали…

— Знаю его под псевдонимом «Антон Чижъ».

— Автор уголовного романчика? — изумился Берс. — Не путаете?

— Ничуть. У меня есть его портрет.

— Не может быть! Покажите!

Из глубин явилась помятая фотография и была предъявлена любопытствующему чиновнику.

— Но позвольте, здесь только князь да Петр Александрович… — с сомненьем проговорил Берс.

— Гляньте вот сюда… — Палец коллежского советника уткнулся в нижний уголок снимка.

— Где?

— Да вот тут, отражение в крохотном зеркальце…

Берс приблизил карточку, покрутил так и эдак и признался, что ничего не находит.

— По-моему, там вообще нет никакого зеркала, — закончил он.

— А вот я вижу то, чего нет на самом деле.

В лице Николая Карловича случилась перемена: исчезло мягкое и чуть глуповатое выражение, даже милые морщинки у глаз как будто разгладились.

Среди кленовой аллеи стоял все тот же мелкий чиновник в потертом сюртуке и с нелепым портфельчиком, но стал он другим. Налетел легкий, уже осенний ветерок.

— О чем это вы? — спросил Берс незнакомым, ломаным голосом.

— Разве не ясно? Такой умница, а простых вещей не понимаете… — Ванзаров укрыл от греха подальше драгоценный снимок. — Так здравствуйте, Антон Чижъ…

Коллежский асессор быстро отступил.

— Не бойтесь, у меня ни оружия, ни ручных цепочек, — совершенно спокойно признался Ванзаров. — И поединков устраивать не намерен.

— Как узнали? — Берс цепко следил за каждым движением спутника.

— Ну, начать с бани… — Родион Георгиевич сорвал листик и понюхал: уж небо осенью дышало. — Не верю в приведения, стало быть, соверфить нападение на господина Берса мог только один человек: господин Берс. Окунулись в лохань с кипятком, упали на пол и давай играть сценку. Только ведь не учли, что лежать надо на спине, так бы дуфила опытная рука, а вы на животе кувыркались, потому что кожа саднила после кипятка…

— Дальше…

— Любовь к пифущим мафинкам. Ладно, отправили письмецо мне, так ведь сколько еще! И барону Фредериксу, и статейки в «Новое время», и приказы передать труп в академию, и записку от покойного Выгодского, да и нынефнее приглафение…

— Не вижу, при чем здесь я.

— Логика простая, — Ванзаров отпустил листок по ветру. — Во-первых, когда я попросил напечатать слово «аякс», так резво бросились исполнять, что сомнения отпали — умеет. Откуда навык? В присутствии у вас мафинки нет, вам полагается документы расписывать пером. И все же умеете. Я в этом окончательно убедился только что, как руку пожал: подуфечки-то вафи с мозольками. Такие зарабатывают, когда сутками стучат по клавифам старенькой мафинки, у которой и буквы потерты. Например, на «а» — трефинка.

— Да, это промах, — вдруг согласился Берс. — Чему еще поучите?

— Логике… В бане не признали Петра, потом оправдались очками, дескать, не вижу дальфе своего носа. А в тенистом лесу так внимательно разглядывали фото, что про очки и забыли. Отсюда вывод: врал господин чиновник, что не знает Петра, врал, что слаб глазами, а значит, скрывает, что знает куда больфе. Например, о содалах.

— Занервничал в Соболевских, сам не знаю что нашло… И нападение глупо разыграл… Но, прошу вас, продолжайте… Доставляете истинное удовольствие.

Ванзаров слегка поклонился.

— Не меньфее, чем вы… — светски парировал он. — Ефе логика. Я как выфел из особняка князя, так и ляпнул: «знаю, кто убийца». Вам о трех трупах известно, так ведь? Но вот незадача: не интересуетесь вовсе, о чьем убийце фла речь. Что бы спросил непричастный? Он бы спросил: «Убийца кого?» Что из этого следует? Только два вывода: или, знаете каждого из убийц, или все сделал один человек, который вам хорофо знаком.

— А ведь верно, — усмехнулся Берс. — Подлая деталь. Но четыре промаха еще не улика?

— Опять вступает Сократова логика. Николай Карлович находит у себя на столе роман, написанный «Антоном Чижом» и неизвестно как изданный. Он дает прочесть племяннице, барыфня горит желанием познакомиться со мной и служить сыфиком. Я, натурально, отказываю. Что в остатке? Господин Берс познакомился со мной. А почему же он не хочет знакомиться на даче, ведь это так просто? А потому, чтобы моя супруга не обмолвилась, про Петра Александровича Ленского или случайным смущением не выдала его. Что для этого надо? Чтобы я не разговаривал с супругой, а лучфе всего не появлялся на даче. Как этого добиться? Уверить меня, что я рогат. Дальфе ссора и разрыв. Пусть временный. Кому это выгодно? Только господину Берсу. А зачем господину Берсу это надо? Чтобы лично помогать в розыске убиенного князя. На правах недавнего знакомого.

— Поразительно, как просто! — с легкой досадой сказал Николай Карлович.

— Но это ефе не все! — Родион Георгиевич опять нанес урон природе, оборвав ягодку ежевики. — Господин Берс прилагает героические усилия, мы за день ловим преступника, и тут Менфиков гибнет так, что и не придумаефь — словно на него морок навели. Как такое возможно? Пока нет ответа. Но идем дальфе. Извозчики, которые возят несчастного «чурку», дают фантастические показания: якобы сначала труп сопровождает моя супруга, а потом — Одоленский. Как такое возможно? Оказывается, очень просто. Стоит овладеть гипнозом и показать фотографию нужного лица, как «ванька» с заплетаюфимся языком отбарабанит словесный портрет лучфе филера! Далее…

— Достаточно, — резко оборвал Берс. — Будем заканчивать.

Ванзаров раздавил ягоду, под пальцами брызнул кровавый сок.

— Я только коснулся захватываюфей истории, — укоризненно сказал он. — Впереди столько поразительных открытий. Неужели не интересно?

— Как жаль, что такой ум не с нами, — торжественно и печально произнес коллежский асессор. — Сколько бы вы могли совершить.

— Никак, хороните меня?

Николай Карлович выронил портфель, вытянул руки, как привидение и монотонным голосом стал бубнить:

— Слушай мой голос… слушай только мой голос… Ты слышишь только мой голос… Подчиняйся ему… Тебе тепло… тебе хорошо… Я твой голос… Спать… Спать… Тепло в руках… Ты снова маленький мальчик… Рождество… Елка… Тебе уютно и тепло… Ты будешь жить, но ничего не вспомнишь…

Ванзаров, стоявший до сих пор совершенно прямо, покачнулся, зашатался, подломил колени, шлепнулся задом на траву и свалился ничком в куст.

Берс осторожно приблизился, склонился и, водя над телом руками, монотонно повторял заклинание.

Разразился хруст ломаемых веток, и на аллее показался низенький господин с перетянутой талией. Он вскинул револьвер и почти не целясь, выстрелил. Маленький чиновник рухнул в траву.

А из куста вскочил живой и здоровый Ванзаров и отчаянно закричал:

— Что наделали! Я же приказал ждать! Я почти раскусил его!

Николай Карлович захлебывался в собственной крови.

Коллежский советник упал пред ним на колени и бережно повернул лицо к небу.

— Вы признаетесь? — вскричал он.

— Да, я убийца — еле слышно прошептал умирающий. — Прошу вас, позаботьтесь о племяннице, она ничего не знает, бедная Антонина! Это я… Это все я… Я хотел стать Наполеоном, Ницше, великим человеком, а умираю в пыли! Все, что вам нужно, находится в моем портфеле…

Николай Берс вздрогнул всем телом и испустил дух.

«Из кустов вышел смиренный Лебедев, печально склонился над телом, даже не пощупав пульса и не проверив дыхание:

— Великий преступник! Но людскому суду более не доступен!

Виноватый Джуранский был недвижим, а Ванзаров в отчаянии рвал на лице усы. И лишь великий и коварный злоумышленник стеклянным взором смотрел в небеса».

Августа 9 дня, около четырех, +18 °C

Бюро судебной экспертизы Врачебного комитета министерства внутренних дел, Набережная реки Фонтанки, 16

— Романтически сочинили. Прямо слеза профибает, — сказал Родион Георгиевич, кладя последний лист в стопку и незаметно оправив сбившийся ус. — Смерть со взглядом в небеса — это мечтания в духе страстных приказчиков.

— Галиматья! Дешевая подделка под уголовную книжонку! — раздраженно заявил Аполлон Григорьевич и швырнул непочатую сигарку в колбу с кислотой. — «Смиренный Лебедев»!.. Тьфу! Таланта не видно даже в лупу. Такая же дрянь, как тот романчик.

Николай Карлович дернулся ответить обидчикам, но французские цепочки невежливо держали у спинки стула, а локти стреножили рукава собственного пиджака, спущенные и перекрученные узлом. Чиновник, весь перемазанный в пыли, озлобленно рыкнул:

— Дописать не успел, за меня закончат другие. Романчик выйдет, что и Габорио не снилось. Чисто изюм!

На первом листе машинописной рукописи, извлеченной из портфеля, гордо чернело слово «Камуфлет». Ванзаров поднял бумажку к свету, проверяя засечку на изученной букве, и спросил:

— Хоть не люблю изюм, а вот любопытно: чем романчик-то завершится?

— Скоро узнаете! — фыркнул Берс и тут же получил легкий, но ощутимый тычок. Литературной критикой Джуранский занимался быстро и кратко. Роскошный синяк под левый глаз — вот и вся рецензия. Вдогонку — прием джиу-джитсу «захват рукавами». После яростной борьбы в партере на дачной тропинке, разгоряченную натуру требовалось занять ведением протокола немедленно.

Лебедев притащил из канцелярии пишущую машинку и водрузил на лабораторный стол. Мечислав Николаевич с грохотом каретки воткнул чистые листы, проложенные копиркой, отстучал формулярный заголовок и приготовился.

ВАНЗАРОВ. Господин Берс, с вас снимается допрос в связи с проводимым сыскной полицией дознанием о смерти Петра Николаева Морозова, его светлости князя Павла Александровича Одоленского, штабс-ротмистра Кирилла Владимировича Меншикова и стряпчего Сергея Пионова Выгодского. Прошу сообщить, что вам известно о смерти вышеозначенных лиц.

БЕРС. Они умерли.

ВАНЗАРОВ. Каким способом они были умерщвлены?

БЕРС. Я думаю, вам это известно лучше, чем мне.

ВАНЗАРОВ. Прошу ответить, что известно вам.

БЕРС. Князь погиб от взрыва горла, Меншиков — от какой-то бытовой травмы, о смерти Выгодского мне ничего не известно.

ВАНЗАРОВ. Что можете сообщить о Морозове?

БЕРС. Не имею чести знать этого господина.

ВАНЗАРОВ. Судя по листу, обнаруженному в вашем портфеле, вы детально ознакомлены с его биографией.

БЕРС. Это наметки к литературному персонажу моего романа.

ВАНЗАРОВ. Именно они стали основой писем, которые вы передавали в Министерство двора при помощи Меншикова?

БЕРС. Не можете этого доказать.

ВАНЗАРОВ. На вашу принадлежность к убийствам прямо указывает клочок от сгоревшего письма, обнаруженный в камине квартиры Выгодского.

БЕРС. Этого не может быть!

Пометка: коллежский советник Ванзаров показывает вещественную улику.

ВАНЗАРОВ. Это письмо напечатано на пишущей машинке, которая спрятана на вашей даче.

БЕРС. Как узнали?!

ВАНЗАРОВ. Вы создали тайное общество под названием «Первая кровь», в которое вовлекли упомянутых лиц. Все члены общества имели клички персонажей Троянского цикла и обращались друг к другу «содал». Декларировалось, что целью общества должно стать улучшение жизни в империи. Но истинной задачей было совершение крупного преступления против существующего государственного строя. После того как обманутые вами господа стали понимать это и отказываться, вы хладнокровно их убивали. Признаете это?

БЕРС. Да, признаю.

ВАНЗАРОВ. Признаете, что убили Петра Морозова на церемонии приема в содалы извращенным образом, а затем, чтобы скрыть следы своих преступлений, разорвали его тело на части?

БЕРС. Петра Морозова я не убивал, я не знаю, кто это. Мы принесли в жертву Петра Александровича Ленского. Это я признаю. Убийство произошло в ночь с четверга на пятницу, в нем участвовали все содалы.

ВАНЗАРОВ. Признаете, что специально бросили тень на мою жену, внушив при помощи гипноза извозчику Растягаеву и дворнику Епифанову, что она возила тело в ковчежце, украденном у князя Одоленского?

БЕРС. Да, признаю.

ВАНЗАРОВ. Признаете, что злонамеренно разбросали части тела убитого Ленского таким образом, чтобы указать на причастность моей жены?

БЕРС. К стыду своему, признаю.

ВАНЗАРОВ. Где было совершено убийство Ленского?

БЕРС. В погребе дачи, которую снимаю в Озерках.

ВАНЗАРОВ. Что еще можете сообщить следствию?

БЕРС. Прошу меня простить и не держать зла.

Освобожденный от пут Николай Карлович растер красные следы на запястье, не заглянув в протокол, подписал оба экземпляра, пыль с сюртука не стряхнул и попросил чаю. Для кровавого монстра, только что признавшегося в организации четырех убийств, вел он себя на удивление спокойно, если не сказать равнодушно. Обычно такие откровения приходится вытаскивать долгой психологической борьбой, медленно, но верно приводя убийцу к раскаянию. А тут, стоило лишь назвать одну улику, и не такую уж грозную, как исповедь полилась потоком. Против всякой логики.

Родион Георгиевич проверил показания на предмет опечаток, но ротмистр поработал стенографисткой блестяще. Коллежский асессор, он же глава тайного общества, а также изощренный убийца мирно попивал чаек с коньяком большими глотками.

— Поговорим начистоту? — Ванзаров уселся рядышком с Берсом.

— Попробуйте, — согласился тот, прихлебывая из лабораторной склянки — чайная посуда бесследно пропала после грандиозной перестановки.

— Помните главный принцип Сократа?

— В гимназии что-то проходили…

— Мудрый грек считал: чтобы найти истину, то есть помочь ее рождению, надо задавать простые вопросы. Есть у меня такие вопросы, но ответов найти не могу. Поможете?

— Почему бы нет…

— Благодарю… Итак, вы умный человек, служите в Департаменте полиции, уголовные романчики почитываете, а теперь и пописываете. В таком случае как же сподобились оставить улику в камине, да не простую, а с собственной подписью?

Берс молча прихлебывал из склянки и улыбался.

— Молчите? Тогда другой вопрос: зачем так спефить с убийством Выгодского? Понимаете, что сразу бросили на себя подозрение?

Емкость опустела, Николай Карлович долил себе прямо из заварочного чайника, не дожидаясь, когда Лебедев разбавит коньком.

— Нервы подвели. Торопился, сделал глупость, — сказал преступник и громко отхлебнул.

— Это простой ответ, — согласился Ванзаров. — Но к истине не ведет… Это вы написали «Божественный яд»?

— Разумеется.

— Откуда поразительные сведения о соверфенно секретном деле?

— Слухами земля полнится.

— Как удалось напечатать тираж?

— Это моя маленькая тайна, — улыбнулся Берс. — Она умрет вместе со мной.

Джуранский уже ринулся украсить другой глаз Николая Карловича синяком, но Ванзаров остудил горячего кавалериста. Вследствие бурного задержания душа в чиновнике и так болталась на паутинке. Даже его природная сила истощилась при штурме кавалерии сыскной полиции.

Берс прикончил вторую склянку так же жадно, как всегда поглощал воду, отер губы манжетой министерского сюртука и вдруг спросил:

— А кто такой Петр Морозов, про которого вы допытываетесь?

— Да юнофу приводили к доктору Звягинцеву. Так он жаловался, что держали его в доме умалифенных, и даже просил вызвать полицию. — Родион Георгиевич ожидал хоть тени интереса, но не дождался и продолжил: — Так доктор взял и составил врачебную карточку, представляете?

— Ну, и что?

— Так ведь юнофа приходил с напарником, которого доктор, как ни силился, так и не смог вспомнить. Какой из этого вывод?

— И какой же?

— Это были вы.

— С чего взяли? — искренно удивился Берс.

— Не я, сократова логика говорит, что если один человек сумел запутать голову двум извозчикам, одному дворнику и фвейцару, и сам признался в этом, то трудно представить, чтобы кто-то ефе занимался подобным промыслом в рамках одного дела. Или кто другой поработал с Растягаевым и компанией?

— Я, разумеется, я, — быстро согласился Николай Карлович.

— Значит, с Ленским приходили вы. Из клиники его украли тоже вы.

Только теперь ловушка обнаружила зубы. Берс отказался говорить и потребовал отвести его в камеру, что было уж совсем странно.

— Камера подождет, — не вытерпел Лебедев. — А вот скажите, где обучились гипнозу? У нас его не преподают.

— Фамильное достояние, — Берс даже грудь выпрямил. — Наш прапрадед, Иоганн Берс, перебрался сюда из Швеции. Он был потомком самых настоящих скандинавских ведунов. Этот дар у нас в крови! Жаль только, передается одному из братьев в семье.

Аполлон Григорьевич восхищенно заухал, а вот Джуранский нервно подернул усиками. Видимо, посчитав, что кулаку кавалериста без разницы кого разить: да хоть самого Эрика Рыжего.

— Полезный дар, — согласился Ванзаров. — Могу ли знать, как им пользуетесь? Магические слова? Тайные заклинания?

— Просто говорю с человеком, и он начинает думать и делать все, что мне нужно.

— Например, ехать в Соболевские бани?

Николай Карлович самодовольно ухмыльнулся:

— Догадлив, мы в вас не ошиблись!

— А знать разные взрывчатые вещества и уметь ими пользоваться, тоже от предков-викингов научились? — опять не удержался Лебедев.

— Я сам… — как-то неуверенно ответил Берс. — Читал литературу.

— Что такое «ВВП» в саперном деле? — спросил Ванзаров, опережая криминалиста.

Коллежский асессор на мгновение задумался и ответил:

— Взрывная волна пироксилина.

— Значит, князь волновался, чтобы пироксилина в скрипку мало не положили? — обрадовался Родион Георгиевич.

Оправив разодранный лацкан министерского мундира, Берс гордо промолчал.

— Что ж, не хотите, как хотите — миролюбиво сказал Ванзаров. — Но скажите, зачем подсунули мне полный список «Первой крови» со всеми инициалами и кличками?

Николаю Карловичу потребовалось несколько лишних мгновений, чтобы найти ответ.

— Это сделано из высших соображений, — наконец заявил он.

Ванзаров удовлетворенно кивнул:

— А из каких соображений все эти взрывы, трупы, ковчежец?

— Хотите знать правду?

— Скорее истину.

— Могу намекнуть: наследство князя Одоленского составляет примерно миллион и даже более.

— Чтоб прибрать его к рукам, придумали обфество содалов?

— Поняли верно.

— Ленский тоже член?

— Разумеется, но все это фиктивно.

— Когда его убили?

— В ночь с четверга на пятницу.

— Завефание князь переписал в субботу. Как это понять?

— Все приготовили три недели назад.

— А письма Фредериксу подсунули просто ради развлечения, чтобы ему было не до вафих фалостей?

— Прекрасно, сыщик!

Тут Родион Георгиевич поднялся, отошел шага на два, разгладил усы и резко повернулся:

— Могу ли знать, почему пофадили еще как минимум трех содалов?

— Что? — только и выдавил Берс.

— В списке обфества семь членов. Четверо мертвы, вы не в счет — осталось трое. Почему пофадили их?

— Так вы же схватили меня! — в отчаянии крикнул кровожадный чиновник.

Коллежский советник повернулся к Джуранскому:

— Думаю, все понятно…

В кулаке ротмистра призывно звякнули французские цепочки, но Ванзаров продолжил:

— Будем Берса отпускать.

— Как отпускать?! — раньше всех изумился преступник.

— А вы не хотите?

— Хочу, но…

Кажется, и Джуранский не очень понимал, что происходит, но дисциплинированно не выразил протеста. А Лебедев и вовсе обратился за советом к походной фляжке.

Совершенно растерянный Николай Карлович застегнул сюртук на все пуговицы и, запинаясь, спросил:

— Так мне уходить?

— Да, свободны! — Ванзаров махнул рукой в сторону шкафа с вещественными доказательствами, что означало «на все четыре стороны». — Деваться вам некуда, в Литву не убежите. Сидите дома, ждите, когда вызову. Профайте, содал!

Берс натянул форменную фуражку чуть не на уши, сгорбился и понуро поплелся вон. Он покинул здание министерства, постоял на тротуаре, словно не зная, что теперь делать, и ступил на проезжую часть. Шел медленно, заложив руки за спину и глядя в землю. До той стороны набережной, где решетка ограждает гранитный берег Фонтанки, осталось два шага, как вдруг пронеслась черная тень.

Звук хлопка — как мешок с зерном уронили.

Николая Карловича сшибло с ног, ударило виском о брусчатку, прокрутило под всеми колесами и выбросило окровавленной, измятой куклой. Он лежал на груди, а подбородок против естества упирался в спину.

Прибавив скорость, мотор умчался по пустой набережной. Номера не было, лицо шофера скрывал кожаный шлем с очками. Только вот сомневаться, кто сидел за рулевым колесом «Де Дион-Бутона», не приходилось.

Князь Одоленский, кто ж еще. Как бы ни трудно в это поверить.

Августа 9 дня, часом ранее, +18 °C

Электролечебница Звягинцева на Мойке, у Конюшенного моста

— Просто отказываюсь в это верить! — вскрикнул мсье Жарко, сжав всклокоченную шевелюру растопыренными пятернями, при этом великолепные усы пиками разлетелись в стороны. — Еще один неразрешимый случай!

Доктор Звягинцев застенчиво улыбнулся и предложил чаю.

Уж с полчаса знаток французского гипноза пытался выудить из памяти доктора нервических заболеваний стертое воспоминание. Применил весь арсенал психологических приемов, все техники внушения и раскрепощения сознания, но ничего не добился. Аристарх Петрович так и не смог вспомнить, кто же приходил вместе с юношей Морозовым.

— Что я скажу Ванзарову? — патетически вопрошал подданный Третьей республики. — Как я переживу этот позор? Не суметь добраться до простейшего воспоминания! И это я, кому нет равных в Европе! Нет, тот, кто это совершил, или гений, или дьявол во плоти, о mon Dieu!

— Стоит ли так, убиваться, коллега, — Звягинцев, водрузив пенсне, добродушно улыбнулся. — Науке только предстоит раскрыть множество тайн сознания.

— Каких тайн?! Это чистая техника, не более!

— Ну, давайте еще разок попробуем. Хотите?

— Я опустошен, я без сил, у меня больше нет воли!

Мсье Жарко рухнул на стул и жестом провинциального трагика уткнул в лоб растопыренную пятерню наподобие рогов лося. Аристарх Петрович неодобрительно хмыкнул, сам же прикинул: не пора ли налить эмоциональной натуре успокоительного? Но постеснялся.

— Хотите, познакомлю с методиками лечения мужеложества при помощи тока? Это любопытно! — ласково предложил он.

— При чем тут мужеложество?! Я на краю гибели! Это катастрофа! Зачем я только вернулся в эту ужасную страну?!

Последние сомнения отпали. Доктор Звягинцев поставил очевидный диагноз: психопатический истероид с манией величия. Месячный курс лечения, сорок рублей, возможен благоприятный результат. Но что делать с больным сейчас?

Пришлось использовать радикальный метод. Из стеклянного шкафчика явилась темная бутылочка с грозным ярлычком «Особо ядовито». Янтарная жидкость с ароматом отменной выдержки разлилась в две мензурки и после непродолжительных уговоров принята вовнутрь. Лекарство подействовало как нельзя лучше. Андрей Иванович успокоился.

— Позвольте порассуждать вслух? — Доктор Звягинцев опять разлил «яду» и пригласил насладиться. — Итак, я не могу вспомнить второго визитера. Если отложить гипноз и воспользоваться логикой, возможно очень простое объяснение.

Мсье опрокинул мензурку, занюхал донышком и мрачно спросил:

— Ну, и какое?

— Никакого спутника не было. Вы искали в моей голове воспоминание, которого там нет. Вот и все!

— Нет, этот фокус я бы разглядел.

— Жаль, была надежда… Знаете, что любопытно? Я действительно помню, что был кто-то, даже помню, что он расплатился…

— Прощу прощения, сколько берете за прием?

Тут Аристарх Петрович как-то странно посмотрел на гипнотическую знаменитость, ничего не говоря, бросился к столу, принялся рыться в ящиках и с победным криком выудил помятую бумажку. Квиточек оказался банковским чеком Азовско-Донского банка на двадцать пять рублей. Подпись владельца была хоть и затейливой, но читаемой. Разглядывая ее под лупой, Звягинцев разошелся с Жарко лишь в одной букве. Один читал: «Верс», а другой настаивал, что написано совсем иное, а именно: «Берс».

Августа 9 дня, около пяти, +18 °C

Набережная реки Фонтанки у Министерства внутренних дел

Он упрямо смотрел в небо. Первые облачка осени отражались в остекленевших зрачках и плыли дальше. Со всех сторон сбегались зеваки.

Подоспевшему городовому пришлось разгонять толпу человек в десять, не меньше.

Лебедев пощупал на шее пульс и даже не стал открывать походный саквояж.

— Предполагали такой конец? — глухо спросил он.

Родион Георгиевич печально признал, что совершил непоправимую ошибку. Марионетка, растерзанная в пыли мостовой, уничтожила весь план. Таинственный убийца, до которого остался шаг, выскользнул опять. Неужели из списка содалов можно вычеркивать еще одного?

— Дело окончено, — уверенно спросил ротмистр.

Ванзаров глянул на погибшего любителя уголовных романчиков и ответил без тени сомнения:

— Нет, Мечислав Николаевич, все только начинается…

В подтверждение последовали срочные распоряжения: вызвать медицинскую карету, положить в нее тело, но в морг не отправлять. А еще дать срочный запрос в Министерство иностранных дел.

Поручение нашлось и для Лебедева, уже раскурившего заветную сигарку:

— Аполлон Георгиевич, попрофу вас прогуляться в Публичную библиотеку…

— А может, кликнуть духовидца, чтоб поискать мстительного покойника в мистических чертогах? — Столб ядовитого дыма испортил воздух набережной, даже зеваки стали оглядываться.

— Приведение ловить бесполезно. Так что — в библиотеку…

— Почитать романчики Антона Чижа? — Еще одно вонючее облако отогнало прочь самых хилых любителей уличных происшествий.

— Загляните в гербовник российского дворянства и «Бирюзовую книгу», выясните все о роде Одоленских.

— Что будете делать вы? — наконец встревожился Лебедев.

Родион Георгиевич решительно подбил ус:

— Навефу преданного друга моей семьи.

Августа 9 дня, половина шестого, +18 °C

Отделение по охранению общественной безопасности и порядка, Набережная реки Мойки, 12

Модль как раз перекусывал на рабочем месте, когда дверь распахнулась и двое плечистых санитаров втащили носилки, покрытые простынею. Следом вбежал господин в помятом костюме и с растопыренными усами. Он бесцеремонно приказал поставить поклажу прямо на столик для совещаний. Жандарм от удивления застыл с подстаканником в одной, а бутербродом с говядиной в другой руке.

— Приятнейфего аппетита, господин ротмистр, — весело крикнул гость. — Надеюсь, не опоздал? А я с гостинчиком, как раз к полдничку!

И он решительно сдернул простыню. Открылось изуродованное тело, перемазанное бурым пометом, какой образует дорожная пыль с кровью. Голова трупа вывернулась назад, так что предстал разбитый затылок в клочках волос.

— Фо эфо? — выдавил Модль с полным ртом.

— А это, изволите знать, ответ на все вопросы! А будет мало, так я добавлю.

Зарвавшийся гость швырнул на стол ротмистру стопку исписанных листов.

Не давая ему опомниться, Родион Георгиевич представил заслуги коллежского асессора.

Кое-как дожевывая мясо, Модль слушал, как некий Берс захотел прибрать несметные богатства князя Одоленского. Для этого нашел незаконнорожденного племянника князя, переписали на него состояние. Затем юноша отдал наследство обществу «Первая кровь», а на самом деле Берсу, и был благополучно убит. После чего расчленен. Далее Берс решил запутать дело, чтобы и концов не найти. Он стал возить «чурку» на извозчиках, гипнотизируя их так, что бы они показали на князя и г-жу Ванзарову. Для усиления подозрений ночью с понедельника на вторник разбросал куски тела по городу.

Обычная уголовщина, не более. Все показания запротоколированы и даны в присутствии двух свидетелей. Снятие гипнотического влияния проведено профессором парижского университета мсье Жарко. Также был предъявлен уцелевший клочок с подписью Берса — изобличающая улика.

— Вафе задание полностью выполнено: преступник найден, содалы разоблачены, тайное обфество рассеяно, супруга моя невиновна. Думаю, спектакль в сарае дачи с куриной кровью и купленным топором в расчет принимать не будете. Ленского убивали спермой, а потом рвали взрывчатками. Это доказано и запротоколировано экспертом Лебедевым.

Модль взял жирными пальцами протоколы, кое-как поглядел и сложил аккуратно в папочку. А главную улику бережно смахнул в конверт.

— Мы в вас не ошиблись. Заслужили награду. Чего желаете? — глухо спросил он.

— Немедленно отпустите мою жену и кухарку, — нажимая на каждое слово, проговорил Ванзаров. Ежели бы он кричал или топал ногами, ротмистр наверняка нашел бы тысячу причин, чтобы задержать арестанток.

Но спокойный тон коллежского советника показался хуже угрозы.

Ротмистр вынул штатный бланк, быстро заполнил и передал через стол.

— Забыли кое-что ефе, сударь, — вежливо напомнил Родион Георгиевич, даже руки не протянув.

В ящике стола офицера «охранки» браунинг не запылился. Но чиновник сыскной полиции с показным старанием вытер свое второе оружие о рукав и, не простившись, хлопнул дверью.

Августа 9 дня, начало седьмого, +18 °C

Сначала на Мойке, потом на Обводном канале

Калитка распахнулась под ржавый скрип петель всех тюрьм империи. Караульный галантно помог дамам одолеть брус порожка и юркнул обратно. Попыталась Софья Петровна кинуться к мужу, но лишь повисла на руке Глафиры. Тут уж Родион Георгиевич подбежал сам и стиснул обеих. Супруга спрятала лицо на груди его, выплакивая в несвежую сорочку ужас последних суток. А кухарка, как-то сразу постаревшая, целовала плечико «батюшки-голубчика», «сокола нашего ясного» и гладила локоток.

Наконец слезы и охи, всхлипы и жалобы затихли. Семейство уселось в пролетку. Глафира поместилась рядом с извозчиком, а Софья Петровна, схватив мужа за руку, прижалась к нему с такой страстью, какой не бывало с медового месяца.

Ванзаров приказал ехать быстро и обратился к супруге:

— Соня, винить тебя не в чем. Это был не дачный роман, а ловуфка. Причем на меня. Приманкой была ты. Правда такова: человек, который тебе нравился, использовал тебя для своих планов, к тому же он мужеложец. Прости за прямоту.

— Нет, простишь ли ты когда-нибудь, что наговорила я? Виновата и заслужила самую суровую участь! — срывающимся шепотом бормотала Софья Петровна. — Я вас очень люблю, Родион… Вы мой герой…

Да за такие слова обманутый муж немедля простил не только дачный роман, но вообще все обиды, «вольные и невольные», и добавил:

— Только, Сонюфка, мне сейчас очень нужна твоя помофь.

Госпожу Ванзарову уговаривать не пришлось.

— Буду рассказывать, ты слуфай, где офибусь, сразу скажи. Хорофо, милая? — нежно проворковал супруг.

Софья Петровна была сама покладистость. Интересно, надолго ли?

— Итак, месяца три назад к вам заглянул сосед, Николай Карлович Берс, и представил гостивфего у них юнофу: Петра Александровича Ленского… — Коллежский советник проверил, слушает ли супруга, и продолжил. — Мальчик оказался приятным, отличных светских манер, говорил интересно, к тому же на дачных вечерах умел танцевать. Вскоре, думаю, через неделю после знакомства, ты офутила, что сильно заинтересовалась Ленским и, кажется, влюбилась. Начались встречи наедине, всегда на природе, иногда в кленовой аллее, что за озером. На свою дачу он не приглафал под благовидными предлогами. Наконец ты подарила ему свою фотографию, дело дофло до поцелуев…

Тут Софья Петровна всхлипнула и спрятала лицо, видать, от стыда.

— …Ленский всегда появлялся в доме так, чтобы не застать меня, объясняя, что ему будет тяжко видеть супруга женфины, которую он боготворит. Роман развивался стремительно, ты стала думать, что пора изменить жизнь, сделав рефительный фаг. Но в профлую среду…

— В пятницу, — быстро поправила Софья Петровна.

— Друг мой, ты не путаефь? Глафира говорила про среду или четверг…

— Нашел кому верить! Да няня не то что дней, года не помнит. Спроси, так у нее турецкая война вчера закончилась. Я прекрасно помню: было тепло, близился вечер пятницы, потому что он… и он… — Что было потом, скрыл носовой платок.

Родион Георгиевич счел нужным продолжить:

— В пятницу Ленский заявил, что уезжает, возможно, на неделю или дольфе. Однако просил его ждать и верить…

Вместо ответа женушка отерла платочком заплаканные глаза и тяжко охнула.

— …Ленский никогда и не заикался, что приходится внебрачным племянником князя Одоленского, однако упоминал, что скоро станет очень богат, получив солидное наследство. Особенно Ленский любил рассуждать о значении крови, но про «Первую кровь» никогда не рассказывал и слова «содал» не употреблял. Все так?

Софья Ванзарова мужественно кивнула.

Родион Георгиевич кое-как протиснул руку во внутренний карман, прижатый бюстом супруги, вытянул заветный снимок и раскрыл:

— Посмотри внимательно, это Ленский?

Пустяк, а вызвал бурные слезы! Софья Петровна разрыдалась так, что Глафира обернулась в тревоге. Но увидев карточку, подтвердила: Ленский это, собственной персоной.

Порыв обманутого сердца любящий муж унял нежностью, а потом вдруг спросил:

— Расскажи мне о племяннице Николая Карловича.

Софья Петровна сложила платочек квадратиком и, всхлипнув, сказала:

— Мы мало общались. Она милая, замкнутая девушка, молчаливая, все сидела в саду в одиночестве с книжкой. Такая Татьяна Ларина в двадцатом веке, вообрази?! В общем, ничего особенного. Замкнутая дурнушка.

— Так вы не водили разговоров за вечерней чафкой чая, как подруги?

— Конечно, нет.

— Насколько я знаю, брат Антонины — Антон Ильич, тоже уехал на профлой неделе. Опифи его.

Оказалось, брата Софья Петровна видела мельком, то есть почти не видела вовсе. Он вечно где-то пропадал, по рассказам Николая Карловича, ненавидел дачную жизнь и все время проводил у друзей в городе. Возможно, они бы познакомились ближе, но госпожа Ванзарова бывала у Берсов раз или два за все лето. Обычно Николай Карлович сам забегал.

Родион Георгиевич выслушал внимательно и опять не к месту спросил:

— Что у тебя пропало?

— Что? — не поняла супруга.

— Могу ли знать, какое платье ты не можефь найти недели две?

В глазах жены отразились восхищение, удивление и даже страх:

— Не знаю, Родион, каким непостижимым образом ты узнал! Неужели в России полиция действительно всесильна?

— Сонечка, что пропало из гардероба? Платки Глафиры в расчет не бери…

— Это такая глупость, что и говорить совестно… Но если настаиваешь… Я не могу найти платье, в котором ездила на похороны тетки в Казань…

— В черных кружевах, и ефе к нему вуаль глухая и перчатки, тоже кружевные, — заботливо добавил Ванзаров.

Вот тут Софья Петровна поразилась до глубины «израненной души»:

— Как мало я тебя ценила! Ты помнишь мои платья! Ты благородный человек!

Щеку коллежского советника украсил наградной поцелуй. А такой поцелуй дорого стоит.

Пролетка встала у сиротского института на Обводном канале.

Любящему отцу не потребовалось и десяти минут, чтобы разыскать среди одинаковых девчушек, одетых в серо-казенные платьишки, два истинных сокровища. За считанные часы ссылки дочки умудрились пропахнуть кислым духом сиротства и призрения. Оля и Леля, причесанные, но перепуганные, так вцепились в папенькину шею, что почти задушили. Оторвать их не смогла ни нянька, ни мамаша.

Последовала исключительно слезно-охательная сцена воссоединения семейства. Такие моменты следует милосердно опускать по причине их исключительного вреда для психического здоровья. В конце концов, тут не дамский роман!

Расцеловав крох, Ванзаров все-таки передал детей на руки супруги и Глафиры. Сам же разместился около извозчика, приказав ехать к дому.

Августа 9 дня, ближе к семи вечера, +18 °C

Управление сыскной полиции С.-Петербурга, Офицерская улица, 28

По дороге соскочил на Офицерской. Городовой Язин, несший пост, резво отдал честь и лично побежал отворять дверь. С чего бы вдруг?

Первый же встречный чиновник Казанского участка изогнулся в поклоне и попросил разрешения пожать ручку-с. Необъяснимая эпидемия почитания свирепствовала беспощадно. Каждый служивый счел непременным долгом выразить глубокое уважение господину коллежскому советнику.

Надо признать, Родион Георгиевич прибыл свершить тяжкий, но неизбежный поступок, а ему выказывают почет, как высокому начальству. С какой стати? Трудно предположить, что с ума сошло столько человек одновременно.

На втором этаже дежурил чиновник сыскной полиции Елисеев. Коллежский асессор выскочил из-за стола и разве в ноги не упал:

— Господин Ванзаров! Наконец-то, мы вас везде ищем! Прошу срочно пройти в телеграфную!

При его появлении в застекленной комнате полицейского телеграфа телеграфист сел по стойке «смирно», если такое можно вообразить, и быстро отстучал ключом какое-то сообщение. Колесо с намотанной бумагой ожило и выдало ответную полоску.

— От господина Филиппова из Ялты, — высоким голоском пискнул сотрудник полицейского резерва.

Телеграмма была краткой:

здравствуйте зпт родион георгиевич тчк

— Стучите, — приказал адресат, отправляя ленточку в мусорное ведро:

здравия желаю зпт господин начальник тчк подаю отставку тчк

Телеграф быстро принес ответ:

недоразумение улажено тчк восстановлены полностью тчк

На что Ванзаров отбил:

поздно тчк отставка тчк

Но телеграф упорствовал:

не принимаю тчк нужны нам тчк нужны департаменту тчк нужны министерству тчк ожидайте награду тчк

Обратно ушли слова:

благодарю тчк отставка тчк

Станочек замолчал и вдруг передал ленточку:

голубчик зпт простите старика тчк не сомневался минуты тчк обстоятельства сильнее тчк подробности лично тчк примите глубокие извинения тчк мир впрзн

Ну, что тут поделать? Остается только одно:

принято тчк приступаю тчк нужны полномочия окончить дело тчк

Филиппов ответил незамедлительно:

управление ваше распоряжение тчк богом всклзн

Ворох бумажных ленточек отправился в карман брюк плотным клубком.

Чудеса посыпались как из решета изобилия. Не успел Родион Георгиевич переступить порог кабинета, а телефонный ящик уже трезвонил во все колокольчики.

— Ванзаров у аппарата, — сообщил он черному амбушюру.

— Поздравляю, коллежский советник, с прекрасной работой! — Голос директора Гарина дрожал от воодушевления. — Столько преступлений раскрыть одним махом!

— Мне хорофо помогали.

— Знаю, голубчик, про ваши беды, наслышан. Но теперь все позади. Теперь вас ждет заслуженная награда. Сегодня, в девять вечера, извольте прибыть на Фонтанку, в канцелярию Министерства Двора. Вам назначена аудиенция. Примите мои поздравления.

— Слуфаюсь.

— И пожалуйста, друг мой, идете ко двору, мундирный фрак, конечно, рановато, но парадный сюртук не забудьте… А то я вас знаю, в сыскной, все норовите пиджачок неприметный! — Гарин посмеялся собственной шутке и отключился.

Вот какие невероятные камуфлеты случаются в нашей империи, господа.

На часах было начало восьмого. Он прикинул: успеет не только заехать за мундиром.

Августа 9 дня, около восьми, холодает

Дом на Малой Подьяческой улице

Золотые пуговицы блеснули в полутьме дверного проема. Гость вошел и быстро снял форменную фуражку.

— Вы? — изумилась Антонина. — В форме и не узнать! Вам идет… А где Николай Карлович? Он не задерживается никогда, я просто места себе не нахожу… Что-то случилось?

Родион Георгиевич предложил пройти в комнаты и там сообщил ей горестную весть.

Антонина Ильинична приняла удар мужественно. Присела за столик, на котором еще вчера дядя угощал закусками.

— Как это случилось? — только и спросила она.

Коллежский советник опустил лишние подробности, оставив внезапно появившийся мотор.

— Не скрывайте, его убили?

Это пришлось признать.

— Найдете убийцу?

— Непременно. И очень скоро.

— Благодарю… — Антонина оторвала взгляд от скатерти. — Как мне теперь жить?

— У вас затруднения с деньгами?

— Мы же с братом богатые наследники, — барышня Берс горестно усмехнулась. — Думаю, что мне теперь делать? Видимо, уеду во Францию к Антону… Ой, ему ведь надо немедленно отправить телеграмму? Как же он успеет на похороны…

— В первую очередь надо позаботиться о безопасности, — Родион Георгиевич позволил себе сесть без приглашения. — Люди, убивфие дядю, наверняка имеют виды на вас. Хотите, приставлю вам сотрудника? Да хоть Джуранского!

— Благодарю, как-нибудь сама… Выпить не желаете?

Трудно было пить за помин души господина Берса. Прямо-таки в горло не лезло. Пришлось отказаться под предлогом позднего времени.

— Понимаю, как вам сейчас тяжело, — продолжил гость. — И все же позвольте несколько вопросов?

Антонина равнодушно согласилась.

— Стать содалом вафему брату предложил сам князь Одоленский?

— Я уже говорила, что…

— Или предложение передал Петр Ленский?

— Князь заехал к нам на дачу в четверг около четырех. Они разговаривали на веранде. Я была рядом в комнате и все слышала.

— А Петр присутствовал при этом? Приехал с Одоленским?

— Нет, он попрощался накануне, в среду. Я рассказывала…

— Ах, да! — Ванзаров растерянно покачал головой. — Конечно, он попрофался с вами в среду. Совсем уже забегался… Кстати, пифущую мафинку Николай Карлович держал на даче?

Барышня кивнула и поправила сползшие очки:

— Все время что-то стукал! Говорил, что хочет написать захватывающий уголовный роман, единственный в своем роде. Тоже мне, литератор!

— У нас в Департаменте говорили, Николай Карлович владеет удивительным даром: гипнотическим убеждением. Дескать, мог так голову задурить, что человек начинал верить в то, чего не было.

— Глупейшая сплетня! Он и в лавке не мог приказчика уговорить…

— Дядя умел обрафаться со взрывчатыми вефествами?

— Кто? Берс? — изумилась Антонина Ильинична. — Да он к ружью не знал, с какого конца подойти. Пентюх был изрядный.

Как-то странно убивалась горем любимая племянница. И, кажется, не особо это скрывала. Что оставалось? Спросить впрямую.

— Я не решила: скорбеть или радоваться. — Антонина посмотрела в глаза коллежскому советнику, не скрывая чувств. — Он наверняка рассказывал, как нас обожает и готов заслонить собственной грудью? Так вот, знайте: Николай Карлович был преотменным негодяем! Это с виду он казался милым и славным. Но если с ним пожить… С тех пор как умерли наши родители, он тиранствовал над нами. А несколько лет назад… Хотите знать, что родной дядя воспылал чувствами к Антону? Как вам?! Антоша и во Францию уехал, чтобы его не видеть! Подлец был изрядный. Думаю, Петя Ленский его любовник.

— В таком случае вас не удивит, что дядя мог быть убийцей?

— О! Я это предвидела! — закричала Антонина. — Я так и знала! Наверняка он хотел прибрать к рукам наследство, а нас укокошить! Это ведь он уговорил Петра кружить голову вашей супруге. Знаете, что он заставлял меня следить за вами? Говорил, что должен знать о каждом вашем шаге. Он чудовище! Все время проповедовал, что хочет стать Ницше или Шопенгауэром, что его мучает доля чиновника. «Все великие когда-то были серыми людишками, но не побоялись крови!» — его любимое выражение. Представляете? А последнее время стал совсем сумасшедшим. Как Ленский уехал, так места себе не находил.

Дело принимало совершенно неожиданный оборот. Но время поджимало.

— У вас на даче есть погреб? — внезапно спросил Родион Георгиевич.

— Погреб? — Антонина задумалась. — Наверное, есть. Только я туда не спускалась.

— Позволите его осмотреть завтра?

— Сколько хотите.

Ванзаров поблагодарил и стал прощаться. При этом предложил располагать им по любой нужде. Стоя в прихожей, он вдруг спросил:

— Антон Ильич окончил в Парижском университете медицинский факультет?

— Только готовится сдавать, — поправила юная Берс. — На Faculte des lettres.

— Словесный? Похвально! Не помните, кто принес телеграмму в воскресенье?

— Я читала в саду, Николай Карлович прибежал, сказал, что Одоленский прислал срочную записку.

Родион Георгиевич хотел расспросить кое-что еще, но часовая стрелка оборвала полезную беседу. Придется возвратиться к ней позже.

Августа 9 дня, около девяти, вечерняя прохлада

Министерство Императорского двора, главная канцелярия, Набережная реки Фонтанки, 20

Прибыть позже назначенного совершенно исключается. Даже предвкушая награду, чиновник обязан блюсти святое правило: «Начальство ждать почетно!» Ровно за пять минут до срока коллежский советник прибыл в канцелярию Министра Двора Е.И.В.

Дежурный адъютант отнесся к позднему визитеру с предельной почтительностью. Ждать пришлось недолго, не более четверти часа.

Наконец двери, ведущие к славе, карьере и процветанию, раскрылись, милостиво впустив чиновника сыскной полиции.

Барон Фредерикс принял его во всем блеске парадного мундира генерала от кавалерии, вышел и протянул руку:

— Наслышан о ваших успехах. Надеюсь, не разочаруете?

Родион Георгиевич постарался не разочаровать.

Владимир Борисович выслушал историю о фантастическом обществе и плане захвата огромного состояния вполне благосклонно, лишь уточнив:

— Каким образом Берс узнал совершенно секретные сведения?

— Вероятно, князь Одоленский разболтал. Остальное Берс домыслил сам. Он, видите ли, писал уголовный романчик под названием «Камуфлет» и описывал там все, что соверфал. Печатал свое произведение на старой пифуфей мафинке, хранящейея на даче. Как и письма, полученные вами. Вот образец фрифта. — Коллежский советник передал лист.

Фредерикс глянул и сразу спрятал в объемную папку.

— Угрозы Берса — карточный блеф, если угодно камуфлет, — продолжил Ванзаров. — Цели его ограничивались примитивной кражей наследства. Завефания хранятся в конторе стряпчего Выгодского. Их можно изъять и признать незаконными.

— Сведения точные?

— Безусловно. Это подтверждает не только логика, но и бумаги из портфеля Берса. Возможно, на даче остались какие-то черновики.

— Мне сказали, что Берс погиб?

— Да, печальное дорожное происфествие. Чистая случайность.

Редко бывает, чтобы государственный муж испытал столь странную гамму чувств: облечение и глубочайшую растерянность. Все тревоги и волнения последних дней, опасность государственному строю оказались обманом. И он не смог разглядеть такого пустяка! А вот этот чиновник сыскной полиции докопался каким-то образом до самых секретнейших глубин. Можно ли ему доверять?

— Я не знаком с содержанием писем, которые вы имели несчастье получить. Со слов Ягужинского знаю лифь о требовании выплатить изрядную сумму под угрозой предания гласности важного секрета. Готов заверить: опасения закончились.

Барон невольно подумал, что коллежский советник умеет потаенные мысли читать, а вслух сказал:

— Надеюсь, вы понимаете, что сведения, какими обладаете теперь, имеют гриф особой секретности?

— Конефно, — с поклоном ответил Ванзаров.

Фредериксу всегда нравились понятливые и дельные чиновники. Тем более, в империи их по пальцам сосчитаешь. А этот не выслуживается и не раболепствует, знает свою силу. Человек с достоинством. Даже легкий дефект в речи вполне мил. Такими людьми разумно дорожить…

— А где сейчас юноша… племянник Одоленского?

— Его расчлененное тело находится в морге Императорской медико-хиругической академии.

— Достоверно?

— С точностью криминалистической экспертизы. Господином Лебедевым была проведена сверка с трупа с фотографией.

— Может быть, знаете, откуда… Ленский появился в Петербурге?

— Берс вывел его из клиники дуфевнобольных на Черной речке, в которой юнофа содержался под надзором.

Что и говорить, способности у этого чиновника прямо-таки сверхъестественные. Решено, следует взять под личное покровительство.

— Господин Ванзаров, сделано нужное дело! — сообщил барон таким тоном, каким посвящают в рыцари. — И заслужили награду. Завтра будете представлены государыне императрице, а затем мы подумаем, как найти вам лучшее применение.

Родион Георгиевич опять поклонился без тени раболепства:

— Благодарю, вафе высокопревосходительство. Я доволен своим положением. А в качестве награды позвольте просить об одном…

— Извольте.

— Мне нужно попасть в особую картотеку министерства.

— Любопытство замучило? — ласково спросил Фредерикс.

— Остались мелкие детали, которые требуют уточнения. Иной возможности нет.

— Когда желаете?

— Немедленно.

Пристально, ох как пристально посмотрел барон Фредерикс в глаза проворного чиновника, словно взвешивая, насколько можно доверять ему на самом деле. Наконец принял решение, крутанул ручку вызова станции и попросил барышню соединить с директором Департамента полиции.

Августа 9 дня, ближе к десяти вечера, приятная прохлада

Министерство внутренних дел, Набережная реки Фонтанки, 57

Гарин самолично встретил у дверей кабинета и выказал излишние знаки внимания, переходящие в холуйство. Все-таки, коллежский советник был его подчиненным, а не наоборот. Хватило одного телефонирования, чтобы чиновники поменялись ступеньками служебной лестницы. Вернее, Николай Павлович сам приложил усилия, чтобы на всякий случай спуститься ниже. Даже согнулся, провожая нового любимчика власти к заветной портьере.

За ней скрывалась гладкая, без ручки, дверь, оклеенная обоями в цвет стен. Ключ, хранившийся в кармане директора Департамента, вошел в замочную скважину и повернулся три раза.

Открылась крохотная комнатка, и не каморка, а чулан даже. Без окон, всегда темная и затхлая. Из мебели — шкафы-картотеки, рабочий столик с лампой и скрипучий стул. Ни сейфа, ни тайника. Николай Павлович предложил чувствовать себя как дома, сам же целомудренно удалился.

Первым был извлечен картотечный ящик на букву «О». Дело, заведенное на князя, имело фотографическую карточку, подробный список любовников, даты и места встреч, также с канцелярской прямотой сообщались интимные пристрастия Его светлости. Ни Меншикова, ни Выгодского в досье не было. Впрочем, как и господина с инициалами «В.В.П.». Зато нашлась фамилия, какую меньше всего следовало ожидать. В числе бывших любовников присутствовал не кто иной, как… Берс! Судя по записям, он состоял в интимной связи года три назад, после чего Одоленский сменил еще четырех протеже. Выходит, Николай Карлович не просто врал, а врал художественно!

Ящик на букву «Б» неожиданно запутал: личной карточки Берса не оказалось. «Берятов» был, «Берсаков» тоже, но между ними зияла пустота. Но если верить словам Антонины о пристрастиях дяди, тогда все объясняется просто: карточку удалили. Стоило ли сомневаться, чьих рук дело.

Проверка ящиков «М» не дала ничего нового. Господин штабс-ротмистр дворцовой стражи не имел никакого отношения к мирку мужеложцев. Во всяком случае, карточка отсутствовала.

Настал черед ящику «В». Судя по всему, жадноватого стряпчего можно было подозревать в чем угодно, но только не в извращении. А вот кандидатуру, подходящую буквам «В.В.П.», найти нигде не удалось.

Приличное время вышло. Гарин вежливо кашлянул.

— Что происходит с карточкой умерфего лица? — поинтересовался Ванзаров. — Изымается?

— Ни в коем случае. Эти документы хранятся сто лет. Таково правило, — любезно заверил радушный директор.

У парадных дверей тихонько дремал швейцар. Стараясь не разбудить старика, Ванзаров уже взялся за медную ручку, как вдруг заметил сводчатую дверку с табличкой «Типография». Пришлось поддаться искушению.

Даже в неурочный час в министерской печатне кипела работа. Шел тираж плаката с Высочайшим указом о созыве Государственной думы, как видно, для необозримых провинций империи, куда не доходят столичные газеты.

Коллежский советник нашел заведующего в крохотной конторе, спасавшей от грохота станков тонкой перегородкой. Извинившись за причиняемое беспокойство, предъявил уголовный романчик. Евграфий Пустырин, жилистый старичок с красными от бессонницы глазами, только взял книжицу и немедленно подтвердил: их работа, само собой. Буквально сам печатал недели три назад, еще удивился, с каких это пор государственная типография занимается подобной ерундой.

— Кто разместил заказ? — спросил Ванзаров, несколько озадаченный открывшимся обстоятельством. Пустырин полез в конторскую книгу, поводил пальцем по строчкам и нашел:

— Модль какой-то записан, — сообщил печатник, захлопывая кондуит.

— Он приказал поставить адрес типографии?

— Это мы сами! — Евграф гордо ухмыльнулся. — Разве ж можно, чтоб книга вышла без адреса? Никуда не годится. И так с ней намаялись.

— А что такое?

— Да и то сказать, тираж — десять штук, смех один. Так ведь еще на печати какой-то жандармский сидел, высматривал да вынюхивал. Как сшили, все забрал и лично рассыпал набор. Виданное дело?!

Что спасало и спасать будет эту страну? Только две силы, если не считать Божьего провидения: непредсказуемая глупость или бессмысленная честность. Верь и радуйся!

Августа 9 дня, около одиннадцати вечера, прохладно

Управление сыскной полиции Петербурга, Офицерская улица, 28

— Рады приветствовать ваше высокое и объемное благородие! Не прогоните? — Аполлон Григорьевич с грохотом отодвинул стулья, выбрал жертву и уселся с размаху так, что ножки застонали. — Говорят, большим человеком становитесь? Уж не забудьте старых друзей, сыщите теплое местечко…

Поразительно, как разлетается слухи. Разрастаются, множатся, приобретают совершенно фантастические размеры, и вот уже письмоводитель, которому намечено скромное повышение, объявлен трепетными коллегами новым вице-королем Индии. Но как жить, если б не было сплетен? Скука царила б в коридорах департаментов и присутственных мест. Не приведи Господь, еще бы и трудиться пришлось!

Счастливчик немедленно заверил, что, как только получит назначение, не позднее дождичка в четверг, закажет из Северо-Американских Штатов наисовременнейшее криминалистическое оборудование, и вернулся к скучным реалиям:

— Что раскопали про Одоленских?

— Во-первых, одна из древнейших фамилий, — Лебедев старательно загнул мизинец. — Но этого добра пол-Петербурга, да. Что действительно любопытно: Одоленские — прямая ветвь от Рюрика и Владимира Святого, причем никогда не прерывавшаяся. Настоящая княжеская кровь старой закваски, что отражено на их гербе. Девиз «Lux in tenebris» — это евангельское «И свет во тьме светит, и тьма не объяла его». Что же касается птички — то, без всякого сомнения, имеем изображение легендарной птицы Феникс. Как вам известно, феникс присутствует на гербе нашей империи в виде двуглавого орла таким, каким был перенят у Византии…

— Что вы сказали? — в голосе Ванзарова послышалось нервное напряжение.

— Про феникса?

— Кровь старой закваски… Иными словами: старая кровь. Не так ли?

Криминалист немедленно согласился и добавил:

— Помните на записке латинское название общества?

— «Primus sanguinis».

— Мы с вами перевели: «Первая кровь», но я сверился со словарем. Смысл может быть иным: «Первый наследник». Странное название для содалов-мужеложцев.

Тут Родион Георгиевич вскочил как ошпаренный, подскочил к бюсту Сократа, чмокнул каменную лысину и ласково добавил:

— Спасибо, старик, что бы мы без тебя делали!

Греческий философ остался мраморно-равнодушен к проявлению чувств. А вот Аполлон Григорьевич предложил выбор между бромом и коньячком. Но Ванзаров уже совершенно спокойно сказал:

— Зря брезгуете классической древностью. Не будь старины Сократа, не знал бы правильного вопроса. А без правильно вопроса нет и правильного ответа.

— И какой вопрос?

— Самый главный в логике сыска: зачем!

— Ну, и зачем это «зачем»? — скаламбурил Лебедев.

— К примеру, зачем Менфиков перед смертью что-то хотел сказать?

— Мне, как всегда, достался хладный труп…

— Успел сказать: «Он нас убьет». Но вот зачем? Зачем Выгодский рисовал в крови букву «V»? Зачем князя убили взрывом? Зачем «чурка»?

— Да объясните же, в чем дело!

— Дело, дорогой коллега, в том, что впервые в истории сыскной полиции преступник не скрывался, а всячески помогал распутывать преступление.

— И зачем ему голову в петлю совать?

— Камуфлет хотел произвести. За которым скрыта особая цель.

— Ну, да, наследство Одоленского…

— Новая заря России, — удивительно серьезно сказал Ванзаров. — Объединить старую и новую кровь. Вот ради чего умирали Менфиков, Выгодский и сам князь. Да и Берс тоже. А кража наследства — это чуфь… Все удивительно просто. Как карточка пациента у доктора Звягинцева. Но я бы и теперь ходил на веревочке, если бы с вафим талантом не разыскал птичку.

В кабинете распахнулась дверь, как обычно решительно вошел Джуранский. Судя по хмурому виду и шевелению усиков, Мечислав Николаевич был чем-то озабочен.

Оказалось, он блестяще решил загадку воскресшего князя. Городовые, дежурившие на Литейном и Бассейной заметили, куда двигался мотор. А сам механизм обнаружили с выключенным двигателем на Надеждинской. На сидение лежала кожаная куртка, шлем с очками и перчатки с крагами. Водитель попросту скинул одежку и ушел проходными дворами. Простой, но ловкий обман.

Джуранский с брезгливой миной разложил вещественные улики.

Даже беглого осмотра хватило, чтобы установить: вещи принадлежали, без сомнения, Одоленскому. Их всего лишь одолжили. Вот, зачем модный костюм пропал из особняка!

— Прекрасно, Мечислав Николаевич, результат великолепный, — подбодрил Ванзаров. — Отчего мрачны?

— Филеры от мастерской Кортмана прислали донесение: птичка упорхнула.

— Упустили?!

— Никак нет, провели до конца.

— Так что тревожит?

— Я проверил донесение… Двое агентов вели… Ошибки быть не может…

— Ротмистр, позвольте угадать… — Родион Георгиевич погладил череп Сократа. — Филеры видели, как птичку привезли… в «охранку». Ведь так?

Джуранский уставился на начальника с плохо скрываемым удивлением.

— Нет! — решительно отрезал он.

Коллежский советник оставил бюст древнего грека, призадумался и с некоторым сомнением спросил:

— Неужто в Министерство Императорского Двора?

— Никак нет!

— Могу ли знать…

— В приют.

— Куда?!

— В Никольский женский сиротский институт! — отчеканил Джуранский. — Один филер на Обводном канале остался, присматривает за главным входом. Так я еще двоих послал.

Вот это действительно сюрприз. Серебряный феникс прилетел вечером туда, где еще днем томились дочурки. Какая, однако, неожиданная, но любопытная случайность.

Из походного саквояжа явилась фляжка шустовского.

— За логику Сократа! — провозгласил Аполлон Григорьевич, изрядным глотком облегчив емкость, и добавил с ехидной ухмылкой: — Верю в нее даже в минуту горестных поражений, да!

Ванзаров отказался поддержать и захлопнул створки окна.

— Пора! — решительно заявил он.

— Да, к актрисам поздно, пойду упаду на подушку. — Лебедев со вкусом потянулся.

Внезапно Родион Георгиевич выхватил из брючного кармана браунинг, лихо отщелкнул обойму, проверил, заткнул оружие за пояс, как заядлый революционный боевик или тать с большой дороги, и скомандовал:

— Ротмистр, за мной.

— Куда еще? — поразился Лебедев. — Сирот пугать на ночь глядя?

— Восстановим попранную честь сократовой логики.

— Это пистолетом-то?!

— Когда главное оружие чиновника сыскной полиции дает сбой… — Ванзаров выразительно постучал себя по лбу, — на выручку приходит иное.

Августа 9 дня, ближе к полуночи, прохладно, ветер

Ресторан «Дононъ», Набережная реки Мойки, 24

Иному чиновнику не позволено являться в министерском сюртуке в место публичных развлечений. На это имеются строгие распорядки: для частного визита, не означенного официальным приемом, извольте надеть фрак. Никаких отговорок. А старомодный силуэт костюма в роскошном заведении — вовсе моветон. Однако метрдотель был кое-чем обязан господину Ванзарову и потому взялся лично проводить господ.

Идя по роскошному залу одного из лучших ресторанов империи, Родион Георгиевич старался не замечать косых взглядов и наглых смешек. Главное, чтоб Джуранский не потерял душевного спокойствия по причине неподобающей одежды.

Мэтр приблизился к столику рядом с портьерой, разделявшей другой зал, и с поклоном испросил разрешения побеспокоить. Господин в отменном фраке быстро обернулся.

— Что вы тут делаете? — резко спросил он.

— Позвольте составить компанию, — скорее приказал Ванзаров.

Господин во фраке указал на стул, рядом с которым свисала портьера:

— Как нашли?

— У вас разговорчивый денфик, господин полковник.

— А это кто?

Родион Георгиевич представил своего помощника и освободил мэтра от повинности раскрывать меню.

— Советую быть осторожным. — Хозяин стола особо громко обозначил неприязнь. — Я вас слушаю.

— Нет, Иван Алексеевич, теперь слуфаю я, — мягко поправил Ванзаров.

— Извольте. — Ягужинский налил себе рюмку водки. — Отстранен от должности. Не допущен во дворец. В отставку не подам из принципа. Посему ожидаю перевода в глухомань. Благодарить могу вас. Заодно примите поздравления. Клубок распутали. Убийца найден. Империя спасена. Стали фаворитом Фредерикса. Карьера идет резко ввысь. Мы в вас не ошиблись. Достаточно?

И полковник залил горе чистейшей «Смирновской». Ванзаров понимающе выждал и сказал:

— Благодарностей вафих не принимаю никак. К тому же убийца не найден. Знаете не хуже меня.

Ягужинский усмехнулся:

— Неужто самого Старика провели?

— Опять не про меня честь… Автор опасных посланий и мифического обфества действительно найден. Но он мелкая пефка, марионетка. Настояфий талант, им руководивфий, до сих пор в тени. Имею полное право заявить: убийца не разоблачен. Но уже известен. Я даже знаю, где он сейчас находится.

— Да? — Полковник во фраке снова наполнил рюмку. — И где же?

— Передо мной.

Рука с хрусталем замерла, не достигнув вожделенной цели, Ягужинский уставился на коллежского советника:

— С ума сошли? Успех в голову ударил?

— Никак нет, господин начальник дворцовой стражи. — Родион Георгиевич жестом предложил отпустить «беленькую» с миром. — Готов доказать в считанные минуты.

Иван Алексеевич глотнул обжигающий напиток как воду, не закусывая, возбудив тень удивления ротмистра, и громким голосом сказал:

— Попробуйте. Только поторопитесь.

— В понедельник утром кто-то наведался в особняк князя, чтобы подобрать все бумаги. Обыск провели тфательно. Но вот незадача — на полу, оставили дневник Одоленского. И не просто какие-то записки для дуфи, а календарь визитов. Записей за год всего две, да и те с детским фифром. Одна про день «X», а вторая — анаграмма стряпчего. Стоило дернуть за эту ниточку, как выискался некто Выгодский, составивфий новое завефание князя и случайно взорвавфийся от сигары.

— И что?

— Так ведь обыск вы делали. Дом опечатан, на улице — вафи филеры. А печать с двери не сорвана. Вернее, новая. Значит, подбросили улику намеренно. Простейфая логика. Далее — Менфиков. Вы, конечно, гневались, когда увидали тело помофника, сверкали праведным гневом. Но что в итоге? А то, что всех слуг выгнали из особняка. Зачем такая строгость? А чтоб доступ был свободный к мотору Одоленского. Сарай, где чудо техники хранится, на улицу выходит. Открывай да забирай. Никто не помефает. Одежку водителя при обыске позаимствовали. Для чего мотор? А чтоб в маскарадном костюме переехать несчастного Берса.

Ягужинский поправил бабочку и громко сказал:

— Вам пора уходить.

За портьерой произошло легкое движение, словно кто-то аккуратно встал. Но внезапно грянувший оркестр заглушил шорох.

— Остались суфие мелочи. — Ванзаров покосился на ротмистра: помощник изготовился к прыжку тигра. — Первая: смерть князя произвела на вас куда меньфее впечатление, чем могла. Почему? Логика такова: знали про нее значительно раньфе меня. Вторая: «живая картина». Как увидели фото, так по-настояфему испугались, даже скрыть не могли. Почему? А потому что появилась она без вафего ведома. Но с ней другая незадача выфла. Сначала отказались рассказывать, что за юнофа предстал в неглиже, а вчера эдак спокойно узнали, что он в морге. Теперь третья. Увольте, но не могу поверить, что начальник дворцовой стражи не сравнил простые факты: дежурства Менфикова и появление писем. Все-таки помофник, доверенное лицо. Исходя из посылок, получаем настояфего убийцу. Остался последний вопрос: зачем весь этот камуфлет?

Господин полковник преспокойно открыл коробку дорогих сигарок, не торопясь надкусил, прикурил от редкостной игрушки — бензиновой зажигалки и выпустил облако дыма:

— Это все? — осведомился он.

Родион Георгиевич выждал, пока сигарка прогорит опасный срок, и с исключительным доброжелательством спросил:

— Значит, не желаете откровенно?

— Зачем?

— Чтобы предотвратить больфие жертвы.

— Что-то знаете достоверно?

— Только то, что завтра объединится старая и новая кровь, взойдет заря новой России, очевидно, кровавая. Слышал про это уж раза три, приходится верить.

— Одни домыслы. Фактов нет.

Ротмистр ожидал, что сейчас будет выложен главный козырь. Но по какой-то неведомой причине, начальник его и не думал раскрывать карты, а лишь с интересом наблюдал за полковником и вежливо предложил:

— Если изволите поехать с нами, предъявлю неоспоримую улику.

— И не подумаю.

— В таком случае…

— На арест — руки коротки. Даже у полицейского выскочки. Прощайте.

Иван Алексеевич как ни в чем не бывало принялся за фрикасе.

По первому знаку Джуранский готов был исполнить любой приказ, даже немыслимый: например, надеть на жандармского полковника цепочки. Но Родион Георгиевич вдруг подскочил к портьере и отдернул плотную материю. За ней прятался столик, накрытый на одну персону, со следами ужина. На блюдечке остались щедрые чаевые.

Швейцар у входа подтвердил, что ресторан действительно только что покинул молодой человек во фраке, однако не из постоянных посетителей, видел его впервые, лицо ничем не запомнилось: среднего роста, средних лет. А набережная Мойки оказалась пустынна в обе стороны, насколько хватало глаз. Тот, кто незримо слушал разговор за портьерой, растворился бесследно.

— Мечислав Николаевич, на сегодня все, идите отсыпаться. Завтра, то есть уже сегодня, будет трудный день. — Ванзаров протянул руку для прощания.

Ротмистр хоть пожал и крепко, но в сомнении спросил:

— Может, мне с вами?

Помощник прекрасно разбирался в интонациях своего «командира». И намного лучше, чем тот мог себе представить. Но коллежский советник, изобразив совершенно невинное лицо, отмахнулся:

— С чего вы взяли? Просто прогуляюсь перед сном.

Августа 10 дня, перед рассветом, зябко

Гостиница «Европейская» на углу Невского проспекта и Михайловской улицы

Почивать никто и не думал. Из-за двери слышались обрывки арии Ленского, напеваемой отменно-фальшивым баритоном. Гость отпустил коридорного с заслуженным рублем и объявил свое присутствие вежливым стуком. Ария оборвалась на полуслове, тот же голос торжественно прокричал:

— Кто б ни был ты, в тиши ночной, взойди, калитка на отпоре!

Пьесы французской классической драмы смешалась в голове певца невероятным винегретом.

Родион Георгиевич толкнул дверь. Предстала картина не столько редкостная, сколь ожидаемая. Посреди номера высшего класса располагался стол со следами обильного, но утомительного ужина. Потребовался непочатый край сил и здоровья, чтобы опустошить эдакое количество бутылок. Героев было двое.

Один из них полулежал на диванчике, широко распахнув жилет и нацепив на голову галстук а lá «ухо зайчика». Гостя он приветствовал нечленораздельным лепетом под слабое помахивание ладошки. Только самый внимательный взгляд узнал бы в добродушной кашице доктора Звягинцева собственной персоной.

Зато другой участник вечеринки был полон сил, хоть в разодранной сорочке до пупа, и гостя наградил сивушным амбре.

— А, дуся Ванзаров! — победно закричал он и бросился обниматься.

Родион Георгиевич кое-как стерпел изъявление чувств подданного республики. Да, все европейские привычки месье Жарко слетели вмиг, открыв до боли родную физиономию. Сколько не переиначивай фамилию, ни меняй паспорт, ни живи заграницей, а нутро русского человека не переделаешь, не спрячешь, все одно вылезет наружу в самый неподходящий момент. От долгого терпения и сдерживания лишь сильнее рванет.

— А ведь ты, друг Ванзаров, обманул меня! — с неподражаемой ноздревской интонацией провозгласил гипнотизер, причем усы его встали торчком. — Но я не сержусь, так и знай! Славный ты человечище, правда, докторишка?

Аристарх Петрович выразил согласие томным мычанием.

— Андрей Иванович, у меня дело… — начало Ванзаров, но был немедленно схвачен в охапку и препровожден к столу. Сила у Жарко оказалась просто какой-то бурлацкой.

— А ну-ка выпей с нами за науку и прогресс! — с мрачной решимостью потребовал русский мсье и немедленно наполнил бокал бордовой жидкостью.

Имея солидный опыт подобных коллизий, Родион Георгиевич отнекиваться не стал, а приготовился нести свой крест, лишь потребовал рюмку водки, сославшись на изжогу от вина. Рюмок не нашлось, использовали бокал и все равно налили доверху.

Обжигающая жидкость растворилась в голодном желудке коллежского советника бесследно.

— Вот за это люблю! — крикнул Жарко и полез целоваться в губы.

Тут уж Ванзаров увернулся, как мог и только спросил:

— Могу ли знать… — но был нахально оборван:

— Да знаю, что тебе надо! На вот… — И Андрей Иванович протянул смятую бумажку.

Клочок оказался чеком Азовско-Донского банка. Двадцать пять рублей заверены подписью, читаемой без труда. Росчерк показывал натуру решительную, волевую и способную на поступок, как сказала бы графология. Ценность банковского документа трудно переоценить: убийца руку приложил. Но возник простой вопрос: это неоспоримое доказательство того, что Берс, и никто иной, приходил вместе с «Морозовым». Выходит, он — гений гипноза? Верится с трудом. Какой же вывод? В логической цепочке изъян. Только где слабое звено?

— Не вспомнили того серба или болгарина, который подавал больфие надежды в гипнозе? — спросил Ванзаров.

— А вот выпей со мной за психологию! — заявил Жарко.

Пришлось подчиниться. Андрей Иванович отер губы и сообщил:

— Фамилия у него, кажется, Петрович… Нет, постой, Иванович… Вот ведь, видел же, а не могу вспомнить!

— Кого видели? — осторожно переспросил коллежский советник, ощутив приятность во всем теле от второго бокала водки.

— Да Петровича этого…

— Могу ли знать, где?

— Утром в «Польской кофейне». Пошел позавтракать, и в дверях разминулись. Ну, поначалу не обратил внимания, думаю, просто лицо знакомое, а уж после вспомнил — точно Петрович… Или Иванович?

— Точно он был?

— А вот не скажу, пока третью не изволишь! — Глазки Жарко шаловливо сожмурились.

Родион Георгиевич выхватил помятую «живую картину» и ткнул в «Мемнона»:

— Похож?

Гипнотизер сощурился и вдруг совершенно трезво заявил:

— Да ведь это ж Петрович…

А доктор Звягинцев отчаянно махнул рукой, чуть не свалившись с дивана, и заявил:

— Был, да исчез!

Августа 10 дня, половина десятого утра, +16 °C

Дворцовая площадь

Появился легкий ветерок, еще теплый и милый, поиграл дамскими шляпками, тронул полы сюртуков и скрылся. А вот господина, плотно закутанного в летнее пальто, несколько передернуло. Им заметно владело нервное возбуждение. Глубже вжался он в диванчик пролетки, впрочем, не обычной, а с дюжим молодцем на козлах. Экипаж стоял у Александровского сада так, чтобы Зимний дворец просматривался с ладони.

Как водится в ранний час, на главной площади империи пусто. Проскачут гвардейцы-кавалергарды, проедет экипаж, пробежит нарочный, и снова над брусчаткой царит тишина.

Но в это утро наметанный глаз приметил бы странную коллизию. На прилегающих к площади улицах неторопливо кружили конные жандармские патрули. Особых событий в столице не намечалось, так что повышенная плотность голубых мундиров вызывала интерес. Впрочем, кто посмеет задавать вопросы! Положено, и все тут. Вот потому и некому спросить: отчего это полкам петербургского гарнизона приказано оставаться в казармах, как и ротам полиции, непременно в этот, ничем не примечательный день.

Возможно, ответы знал господин, зябнувший в пролетке, но и он молчаливо озирал расстилавшее пространство. Вдруг ему привиделось нечто любопытное в дальнем конце площади. Расстегнув пальто, наблюдатель извлек полевой бинокль, пристроил зрительные трубы за спину возницы и прошептал:

— Молодец, тоже терпения не хватило.

Интерес будила фигура в мундире жандармского полковника, неторопливо гулявшая поблизости от Певческого моста.

Господин продолжил бы следить за офицером, но к нему поворотился сидевший на козлах:

— Прибыли, господин полковник.

И правда, от конного империала к фигурной решетке дворца гусиными шажками двигалась колонна девчушек, обшитых с одного куска серой мануфактуры. Процессию из двадцати сироток сопровождала дюжина дам в наглухо задраенных платьях откровенно серого фасона. Впереди вышагивал дородный господин, то и дело промокавший лоб.

Колонну встретил караул дворцовой полиции. Возглавляющий ее господин с поклоном что-то доложил, дежурный ротмистр пересчитал наличный состав барышень, сверился со списком и, отдав честь, дозволил следовать во внутренние помещения. Серая толпа змейкой проскользнула в обитель высшей власти.

Господин в пролетке повел биноклем по площади и пробормотал тревожно:

— Где же ты, голубчик?.. Не опоздал бы…

Словно по команде, из арки Генерального штаба вылетела пролетка, лихим виражом миновала полосатую будку гвардейского караула и под грохот булыжника встала, как вкопанная, перед дворцом. С подножки торопливо спрыгнул пассажир, облаченный в парадный сюртук, шитый петлицами с серебряными звездочками и золотыми просветами, поверх которых красовались золоченые двуглавые орлы в венках из лавровых ветвей. Неловко придерживая шпагу гражданского образца с серебряным темляком и кистью, он кивнул на ходу ротмистру и торопливо проследовал в ворота.

Бинокль укрылся под полой пальто. Взамен полковник Герасимов извлек карманные часы дешевого польского серебра, с которыми никогда не расставался, впрочем, и засек время:

— Двадцать минут, с запасом — в половине одиннадцатого…

Именно столько отвел себе Александр Васильевич на зябкое ожидание.

Августа 10 дня, чуть позже, +16 °C

Зимний дворец, Дворцовая набережная, 32

Тревожное ожидание не оправдалось. К несказанному облегчению, почтили не личной, а общей аудиенцией. Родион Георгиевич и так выдержал строгий допрос: «Зачем с утра пораньше парадный сюртук со шпагой?», отговорился заседанием в министерстве, как водится, не мог достать извозчика и сейчас занимался тем, что приводил в порядок растрепанные чувства. К тому же мешала шпага. Казалось, она задирает фалду или уткнется меж ног.

Депутацию гостей, включая репортеров благонамеренных газет, отвели в предел Малого парадного зала, где наскоро объяснили, что позволительно в присутствии монарших особ.

Наконец вензельные двери медленно открыли величественную залу.

Их попросили пройти.

Ее Величество Государыня Императрица восседала на уютном диванчике в окружении Их Светлостей Великих княгинь, держа на коленях Его Императорское Высочество Наследника Цесаревича и Великого князя Алексея Николаевича. Будущей самодержавный властелин одной шестой части суши и прилегающих морей, с интересом разглядывал новые лица, но более стараясь поймать кружева маменьки.

Долгожданный цесаревич казался здоровым и упитанным ребенком. Притом удивительно симпатичным, если не сказать очаровательным. Случилось маленькое чудо — немецкая кровь испекла сдобный русский пирожок. На мордашке аппетитно пухлились румяные щеки. Если бы не статус ребенка, Ванзаров не удержался и ущипнул пышку.

Алексей отличался красивым, чуть полноватым овалом лица и удивительными глазами: огромными, словно сошедшими с картин Рафаэля. Ребенок вобрал лучшее обеих пород: тонкие сжатые губы от датского дома, крепкий нос — от Романовых. В платьице и с русыми кудряшками он казался очаровательной куклой или шестой девочкой в семье. Через года у России будет поразительно красивый царь.

Между тем наследник изволил развлечься и потянулся к полу, чтобы цапнуть башмачок фрейлины. Императрица подхватила сына, строго выговорив:

— Нелзья, Алексис, как вам нье совесно? Ай-ай-ай!

Говорила она с мягким акцентом.

Характер у ребенка оказался бойкий, но покладистый. Он послушно вернулся на колени матери, но тут заметил другую игрушку — блестящие пуговицы мундира Ванзарова, протянул пальчик и заявил:

— Ася!

Вне протокола улыбнулся Родион Георгиевич монаршему вниманию, и честно говоря, захотел схватить карапуза, посадить на закорки да покатать «лошадкой». Какое все-таки счастье — мальчик в семье!

Барон Фредерикс направил церемонию приема в правильное русло. Нынешнее событие лишь недавно появилось в дворцовом протоколе. После катастрофы января в высших сферах поняли, что императору не хватает прямого общения с народом в виде верноподданнического изъявления чувств. Те, кто готов был от чистого сердца выказать благонамеренность, допускались непременно. Во дворце и Царском уже побывали депутации фабрично-заводских рабочих, промышленников, купцов, земства, сестер милосердия, матросов с «Варяга», фронтовиков Манчжурии и даже банкиров. Депутации от просвещенной интеллигенции так и не дождались, потому сгодились сироты. Напоследок. Но прием отнесли государыне. Лучшие из обездоленных детей должны были лично засвидетельствовать почтение к монархии под присмотром преподавателей.

За сирот выступал директор Никольского института Вячеслав Пантелеймонович Кулебяко, вернее он зачитывал полагающийся адрес, но так переполнился чувств верноподданнических, что дрогнул голосом и пустил слезу. Трогательный момент излился хоровым исполнением тоскливой песни на стихи Шиллера.

Наследник откровенно заскучал и сладко зевнул.

— А теперь, Ваше Величество, позвольте от имени всех сирот империи, согреваемых вашей неисчерпаемой заботой, преподнести скромный подарок Его Императорскому Высочеству. — Директор сломался в глубоком поклоне.

Императрица вынужденно улыбнулась.

Дамы в серых платьях передали короб, расписанный жар-птицами.

Алексей заметил короб, расписанный жар-птицами, и оживился.

Лично рукою Кулебяко деревянная крышка была снята. Вздох удивления прошелестел среди фрейлин. Чтобы скопить на такой подарок, всем сиротам империи пришлось бы работать, не покладая рук, десятилетия. Фигурка серебряной птички в бриллиантах произвела фурор.

— Прошу оказать честь — поднести лично, — сладострастно прошептал Вячеслав Пантелеймонович и сунул феникса Ванзарову. — Раз уж мы имели счастье приютить ваших дочурок. Так сказать, в знак нашего благорасположения…

Спорить, отказываться или протестовать в Высочайшем присутствии было немыслимо и невозможно, с какой стороны ни посмотри. Следовало и виду не показать, насколько неожиданным, странным, но совершенно логичным оказался этот сюрприз. Все-таки филеры не зря провели бессонную ночь.

На верных руках коллежского советника птичка приблизилась к наследнику.

Ребенок вытаращил глазенки, заулыбался и протянул ручки. Подарок оказался тяжеловат. Императрица приняла статуэтку сама, с искренним удивлением оценила бриллианты и спросила, есть ли механический секрет.

Родион Георгиевич указал на маленький ключ и скважинку для него.

Ванзарову оказали честь, милостиво соизволив воспользоваться его помощью.

Проверенные репортеры быстро заскрипели верными карандашами.

Щелкнула заведенная пружинка. Феникс повел головкой и захлопал крылышками. Его Императорское Высочество изволили заливисто смеяться.

Аудиенция быстро закончилась.

Государыня выразила удовольствие и обещала печься обо всех воспитанниках, как о своих детях. Великие княжны удалились в сопровождении фрейлин, а наследника унес дюжий матрос гвардейского флотского экипажа. Алексей не выпускал подарка и, как любознательный ребенок, уже пытался узнать прочность крылышек феникса.

Сиротам подарили портрет монарха с дарственной надписью, один на всех, и отвели в столовую для прислуги, где накрыли чай со сладостями. Репортеры бросились сдавать историческую новость в вечерние выпуски. А Ванзаров удостоился минуты личного внимания императрицы. Но и этого было довольно.

На выходе Родион Георгиевич поймал Кулебяко, который, казалось, лопнет от переполнявшего благолепия, и мягко полюбопытствовал, кто же это подсказал умную мысль подарить столь редкий подарок.

— О, это все трудами его светлости князя Одоленского! Такой человек, дай Бог ему здоровья! — директор истово перекрестился. — Месяца три тому побывал и так проникся нашими всевременными заботами о девочках-сиротах, что обещал помогать и даже выхлопотал аудиенцию. Знаете, это самый великий день в моей жизни! Увидеть Государыню Императрицу, наследника, Великих княжон вот так, воочию — это такое счастье!

— Разделяю, — прервал поток восторгов черствый чиновник полиции. — Могу ли знать, кто дал совет, чтобы подарок наследнику поднес именно я?

— Так ведь вчера его светлость телефонировали-с!

— Кто?

— Да князь Одоленский! — Кулебяко поплыл в масленой улыбке. — Его светлость лично телефонировали в десятом часу вечера и попросили-с услугу оказать. Дескать, вы, может, обиду держать, что дочки ваши у нас… то есть… Ну, так вот князь и намекнул. К тому же, говорит, у меня должок перед господином Ванзаровым, он так ловко пропажу мою сыскал. Но мы, конечно, с радостью! Как можно отказать такому человеку! Увидите его светлость — непременно кланяйтесь от директора Кулебяко.

— Как увижу, сразу поклонюсь, — пообещал Ванзаров.

Быстро покинув приемную залу, он, буквально нос к носу, столкнулся с полковником Ягужинским. Начальник дворцовой стражи тяжело дышал и выглядел до крайности взволнованным.

— Что происходит? — выкрикнул он.

— Рефительно ничего, — заверил Родион Георгиевич, опершись на эфес шпаги. — Аудиенция окончена. Сирот угофают, государыня довольна, я свою миссию исполнил, наследнику подарок понравился. Боюсь за директора Кулебяко. Сей славный муж вот-вот задохнется от восторга. Ожидали чего-то другого?

— Я не слышал звук взрыва…

— Как вы сказали? — переспросил Ванзаров.

— То есть, слышал взрыв…

— Именно не слыфали. Пироксилин, заложенный в птичку не сработал. Потому что его там уже не было. Хотя ювелир Кортман честно приклеил бархатное дно. Я же предлагал вам поехать и посмотреть на главную улику. Но вы отказались. Все тревожились о господине за портьерой, намекали громко, чтобы он скорее уходил.

— Как…

— Великие замыслы руфат нелепые мелочи.

— Фактор случайности… — пробормотал Иван Алексеевич.

— Не надо так выпучивать глаза, полковник, все кончено, вы мне уже не интересны. Ну, разве что назовете истинного виновника… Не хотите? И ладно. Меня только один вопрос занимает, могу ли знать?

— Что еще?

— Зачем вас в живых оставили?

Полковник затравленно огляделся и с призрением бросил в лицо чиновнику сыскной полиции:

— Только подумать, какой великий инквизитор выискался!

— Всего лишь полицейский. Уж вы-то должны знать…

— И какой-то инородец, навроде жиденка, смеет меня учить?!

Ванзаров стиснул эфес гражданской шпаги, но сказал сдержанно:

— Извольте знать, я не только обрусевфий немец в третьем поколении, но имею честь владеть татарской, малороссийской, мадьярской и даже каплей китайской крови. Только подлость от крови не зависит. В чем убедился нынче.

В зале появился барон Фредерикс, в изумлении остановился и отменно вежливым тоном спросил:

— Кто позволил?

Лицо Ягужинского побагровело, скулы перекосил спазм ненависти, губы сжались.

Задыхаясь, он прошипел:

— Ненавижу!

Вот только кому досталось проклятие, коллежскому советнику или министру двора, осталось неизвестным. Полковник бежал, не разбирая дороги.

Как истинный джентльмен, Владимир Борисович попросил извинить за безумие его подчиненного.

— Вы произвели хорошее впечатление, — любезно добавил он. — Жду завтра на Фонтанке в десятом часу. Обсудим ваше будущее.

Родион Георгиевич поблагодарил за оказанную честь и испросил дозволения на величайшую милость: предоставить на сутки серебряного феникса. Завтра подарок будет возвращен в целости и сохранности.

Фредерикс мило улыбнулся:

— Продолжаете удивлять! Другой бы уже намекал на жалованье или ленты, а вы… Еще не разобрались с мелочами? И картотека не помогла?.. Ну, что с вами делать?.. Как говаривал Петр Великий: «Коли казнить, так жалеючи, а миловать — так без жалости».

Августа 10 дня, около полудня, +17 °C

Дом в Малой Подьяческой улице

Как бы опять пожалеть не пришлось: дверь не заперта, а в щель сквозняком свищет. Родион Георгиевич прислушался. Кажется, из квартиры доносятся рыдания, а может, стоны. Более медлить нельзя.

Ротмистр выхватил револьвер, со всей силы дернул створку и влетел галопом.

Ванзаров последовал за помощником.

В прихожей трупов или разрушений не оказалось. Зато плач слышался отчетливо.

Столь же резво Джуранский проник в комнаты и встал, как вкопанный.

От милого беспорядка не осталось и следа. Чудовищная свалка из книг, картин, коллекции оружия, домашних мелочей и одежды громоздилась прямо посреди комнаты. Обеденный стол для чего-то перевернули вверх тормашками, а потертые, но удобные кресла исполосовали в лохмотья. Посреди безжалостного разгрома сидела Антонина Ильинична в раздрызганном платье и предавалась любимому женскому занятию — безутешным слезам.

Мечислав Николаевич с сожалением убрал револьвер, и отправился осматривать другие комнаты. А Ванзаров, кое-как пристроил неудобную шпагу, присел на корточки рядом барышней:

— Ну, будет-будет. Слезами делу не поможефь. Что стряслось?

— Он… Он… Он… — Дальнейшее так и не выпуталось из сопливых всхлипываний.

— Кто злодей-то?

— Ленский! — Рыдания только пуще.

Да что ж такое! Все время мертвецы воскресают и путают умных чиновников сыскной полиции. Пора бы им успокоиться, в самом деле.

— Что ему понадобилось?

— За-а-ве-е-е-ща-а-ание!

— Хотел лифить опекунского наследства?

— Не-е-ет, кн-кн-князя…

Имея большой опыт успокоения всяческих слез, Родион Георгиевич быстро привел девицу в чувство. И тут выяснились совершенно удивительные обстоятельства.

В одиннадцатом часу утра явился Ленский и заявил, что никуда не уехал и более того, не уезжал. У него были безотлагательные дела, которые закончились полным фиаско. Но подробности сообщить отказался. Был он страшно взволнован, рассержен и крайне торопился. Причину столь внезапного визита объяснил просто: ему требуется завещание Одоленского. Вернее, не само завещание, а та половина листа, которую надо предъявить стряпчему. Князь составил душеприказную странно: все состояние, дома, счета в банках и даже мотор должны были отойти предъявителю оторванной половины листа, на котором и были изложены все условия рукой Его светлости. Почему-то Ленский был уверен, что вторая половина хранится у Берсов. Сколько Антонина ни уверяла, что этого быть не может, он не слушал. Ленский словно обезумел — скидывал книги, проверяя каждую, срывал картины, распарывал обшивку кресел и даже перевернул стол, надеясь обнаружить пропажу. Но так ничего и не нашел.

— Почему он был уверен, что завефание здесь? — задумчиво, как мог, спросил Ванзаров.

Антонина жалостно всхлипнула:

— Я не знаю, поверьте…

— Может быть, дядя что-то утаил?

— Это на его совести…

— У стряпчего Выгодского искать не пытался?

— Откуда мне знать…

— Куда Ленский мог двинуться теперь?

— Мне кажется, он собирался обыскать нашу дачу…

До Озерков даже на сумасшедшем лихаче ехать не меньше полутора час. Если Ленский был здесь два часа назад, у него приличная фора. Но не испробовать такой шанс — просто грех.

Родион Георгиевич приказал девушке напиться чаю или водки, уж как получится, запереть дверь, никуда не уходить, и открывать лично ему и никому более.

Августа 10 дня, ближе к двум, жары не чувствуется

Дача по Финляндской железной дороге

Никому более не позволено приближаться. Оцепление задерживало любопытных на дальних подступах. Да особо желающих одолеть кордоны жандармов и людей в штатском, за которыми незримо чудились «гороховые пальто», не наблюдалось. Даже местные городовые топтались поодаль, не желая лезть не в свое дело. И так понятно: революционеров ловят. Видать, филер пронюхал про подпольную типографию или склад оружия, их на дачах за милую душу прятать. Вот «охранка» и прихлопнет всех разом. Зря, что ли, столько народу нагнали?

Внезапно на дачную дорожку влетела взмыленная лошадь, а за ней скрипящая пролетка. Пассажиров было двое, и выглядели они, не к месту, странно. Один — в роскошном сюртуке, какой на приемы только надевать, да еще со шпагой между колен, другой в приталенном костюмчике, вышедшем из моды лет десять назад. Господа равнодушно поглядывали на жандармские чины и штатских, с некоторыми обменивались приветливыми кивками и беспрепятственно приблизились к окруженной даче. Остановить их никто не решился. Видимо, серебряные петлицы коллежского советника внушали некоторое уважение. Все же нашелся жандармский поручик, который схватил под уздцы кобылу и заявил:

— Прошу простить, ваше высокоблагородие, дальше нельзя.

Коллежский советник бодро спрыгнул в траву, чуть не зацепив шпагой порожек, приказал позвать старшего и огляделся. Дачу Берсов от арендованных владений семейства Ванзаровых отделяло два сада.

Ротмистр подошел быстро, но выглядел неважно: посеревшее лицо, глаза красные, как от бессонницы:

— Что вам здесь надо? — спросил он охрипшим от команд голосом.

— Хочу оказать помофь в поимке злоумышленника, — ответил Ванзаров.

— Справимся без вас.

— Позвольте один вопрос: уверены, что он прячется на даче?

— Без сомнений.

— Готов доказать обратное.

— Что это значит?

Родион Георгиевич предложил отойти в сторонку и, оказавшись в относительном уединении, сказал тихо, но уверенно:

— Мне все известно, Вадим Францевич.

Модль уставился на него:

— О чем это вы?

— О камуфлете.

— Не понимаю.

— Согласны выслуфать до конца?

Ротмистр кивнул.

— Хочу заверить: у меня нет к вам чувства личной обиды, — сказал Ванзаров с той искренностью, которую ни с чем не спутаешь. — Вы отменный специалист и, видимо, выполняли приказ. Но от этого преступление легче не становиться.

— Какое преступление? — не удержался Модль.

— Убийство семи взрослых и попытка убийства ребенка. Тончайфий обман, сплетенный вокруг них, к делу не прифьефь. Кстати, Менфиков-то понял, что его провели, за секунды до смерти, пытался сказать, но выдавил лифь «нас… убьет». Выговорить «наследник» — жизни не хватило. И Выгодский понял уловку, но тоже поздно, так что уже в собственной крови «галочку-птичку» рисовал. Указывал на серебряного феникса.

— У меня нет времени на фантазии, — устало сказал ротмистр. — Факты излагайте.

— Извольте. Факт первый: ротмистр Модль приказывает напечатать в типографии министерства Внутренних дел уголовный романчик некого Антона Чижа. Зачем? Чтобы его победоносно изъять на даче у жены господина Ванзарова и дать возможность Николаю Карловичу Берсу оказывать неоценимые услуги розыску. Факт второй: куски тела от «чурки» были найдены все сразу и раньфе участков. Как такое возможно? Только если господин Модль сам это соверфил. То есть как положил, так сразу и нафел при свидетелях. Иначе такой подвиг невозможен. Факт третий: мгновенно разыскали извозчика Растягаева и дворника Феоктистова. А вот главного свидетеля — Пряникова — не нафли. Как такое возможно? Да очень просто. Знали, кто и куда возил ковчежец, раньше меня. А Пряникова не взяли потому, что не знали где он. Никифор же преспокойно отдыхал в «сибирке» Казанского участка заботами господина Джуранского. Факт пятый: члены «Первой крови» гибнут от редчайфих взрывчаток, каковых и найти не возможно по отдельности, а вместе — тем более. Где же преступник берет их? Есть такое место. Что-то вроде тайного музейчика, в котором охранное отделение складывает экземпляры конфискованной литературы и… разнообразные динамиты. Долго хранить опасно, учет ведется кое-как. Что делать? Использовать для загадочных преступлений. И наконец, факт последний: против Ванзарова устраивают провокацию — супругу с кухаркой в камеру сажают, детей в приют кидают. Зачем? А чтоб чиновник сыскной полиции наверняка в срок, именно это важно — в срок, сделал розыск мифического обфества, причем старался спасти жену, не обрафал внимания на мелочи и особенно случайности и быстро сыскал «истинного» преступника — Берса. За что и получил бы ожидаемую награду. В Ванзарове ведь не офиблись, верно? Все так, содал Ахилл?

Модль одернул мундир, выпрямился и доложил:

— Правды сказать не смогу, да и не к чему это теперь. А запираться глупо. Не держите зла. Для меня было большой честью трудиться с вами. И позвольте руку…

Родион Георгиевич не смог отказаться. Даже враг достоин уважения. Ладонь беспощадного жандарма оказалась ледяной.

Модль пошел, не оборачиваясь, прямиком к домику Берсов. За нами потянулись жандармы и штатские, но он крикнул им оставаться на местах.

Окна дачи плотно закрывали ставни — и не подберешься. Но входная дверь была чуть приоткрыта, словно приглашала войти. Как будто специально звала, приглашала, манила.

Вадим Францевич быстро поднялся по ступенькам веранды.

— Назад! — закричал чиновник полиции.

Модль не пожелал его услышать. И дернул на себя дверную ручку.

Оранжевый шар вспыхнул ярче солнца, раздул дачный домик как грелку и ослепительно лопнул. Земля вздрогнула. Ударная волна примяла кусты, поломала деревья, повалила Ванзарова с ног, чем и спасла. Бревна, разлетаясь, пронеслись над головой. И лишь тогда обрушился грохот.

Родион Георгиевич вжался щекой в траву. Глаза невольно открылись. Мир предстал перевернутым. По стебельку, лениво перебирая ножками, карабкался рогатый жучок с малахитовым отливом. И необъяснимая, вязкая тишина.

Портупея под сюртуком впилась в бок.

Пора возвращаться. Словно, вынули ватные затычки…

Истошно кричали раненные, корчились в судорогах погибающие, а выжившие завидовали мертвым. На березе качалась оторванная рука.

Ванзаров вскочил и кинулся к дороге.

Оглушенная лошадь упала набок, отчаянно била копытами, пролетка повалилась, придавив ногу извозчику. Мужик выл от боли, все пытаясь поднять повозку, как видно, оглушенный. Мечислав Николаевич восстал из пыли разъяренный, но без единой царапины. Только сюртук порвался на локте. Спасло, ротмистра чудо, Божье провидение, оплатившее долг за порушенную свадьбу, или просто реакция боксера — неведомо.

В дачах на версту вокруг не осталось целого стекла. А ванзаровское гнездышко лишилось летней веранды и доброй половины сада. Что не так уж плохо — дачный сезон окончен наверняка. На месте соседского дома полыхал костер невиданной силы. Жар палил неистово даже издалека.

Августа 10 дня, около трех, +17 °C

Лесной участок 4-го Отделения С.-Петербургской столичной полиции, Выборгское шоссе, 16

Возвращаясь издалека, коллежский советник свернул в ближайший участок умыть лицо. В зеркале показалась перепачканная копотью физиономия. Вместо тщательно напомаженных усов торчали неприличные метелки. Самое печальное обнаружилось в парадном сюртуке — от лацкана до клапана кармана рваная рана. Материал испорчен безвозвратно. О потере двух золотых пуговиц не стоило вздыхать.

Кое-как наведя порядок в одежде и внешности, Родион Георгиевич отправился к приставу Змиеву. Сам подполковник выехал в Озерки на происшествие, так что кабинет достался в полное распоряжение чиновника сыскной полиции.

Распахнутые окна сулили холодок. С улицы долетали мирные шумы городской жизни да грохот гужевых телег. Впервые за пять дней чиновник полиции мог сесть в кресло, закрыть глаза и ощутить покой. Он скинул сюртук и освободился от портупеи. Затем сунул руку в карман брюк и вынул список содалов, «живую картину» и банковский чек.

Родион Георгиевич захватил во дворец улики без всякой видимой цели, как талисман, что ли. Может, они волшебным образом и отвели взрыв…

Бумажки раскинулись пасьянсом. Они уже ответили на вопросы «зачем», «почему», «где» и «как». В них же скрывался ответ на последний вопрос: «кто»? Ответ перед глазами. Остается увидеть. Нужны очки логики.

Первым тщательному досмотру подвергся список «Primus sanguinis».

«Менелай» и «Аякс» уже вычеркнуты. Без сомнений можно вычеркнуть «Ахилла» и, к счастью, «Пенелопу». Сомнения на счет содала «Диомеда» отпали вовсе. Остаются два неизвестных: «Парис» и «Агамемнон». Если следовать логике, то Ягужинского среди них нет. Он был нужен живым. Выходит, в списке неизбежно должен быть Николай Карлович. Но инициалы «В.В.П.» не подходят. А что если «М.О.Н.»?

В любом случае цель списка не вызывает сомнений: шпаргалка, чтобы чиновник полиции не сбился со следа. Кто ее заботливо подготовил — вот вопросик!

Настала очередь банковского чека. Родион Георгиевич покрутил ручку вызова телефонного аппарата, назвал барышне номер из четырех цифр, мило поздоровался с председателем правления Азовско-Донского банка господином Нетцелем, которого выручил не столь давно из щекотливой ситуации, скромно попросил о небольшой услуге и уже через пять минут знал ответ. К сожалению, банковским счетом владел Николай Карлович. И подпись, стало быть, его. Проклятый круг опять замкнулся: выходит, именно коллежский асессор приходил к Звягинцеву и напустил морок на его голову, как и на головы двух извозчиков и одного дворника.

Может, дело в «живой картине»?

В кабинет осторожно заглянул Джуранский. Лоб ротмистра пересекал грязный бинт. Самому себе, и только себе, Мечислав Николаевич казался ветераном, вернувшимся из боя. А всему виной проклятая застенчивость лихого кавалериста. Ну, не мог он без достойной причины ходить с дыркой на рукаве, хоть и немодного сюртука.

— Телефонировал в МИД, справка готова, вышлют завтра. Но я просил зачитать сразу. Изволите ознакомиться? — И помощник протянул листок, исчерканный бисерным подчерком.

Справка сообщала, что подданный Российской короны Антон Ильичев Берс получил выездной паспорт три года назад, когда и отбыл заграницу на учебу. По имеющимся данным, пересекал границу с тех пор всего четыре раза. Последний раз въехал в мае сего года, а должен был покинуть империю августа четвертого числа.

Поклонник депеш был немедленно командирован в телеграфную участка отправить срочный запрос в Варшаву на имя командующего 3-м округом Отдельного корпуса пограничной стражи генерал-лейтенанта Усова. А Родион Георгиевич опять покрутил ручку телефонного аппарата и потребовал соединить его с билетными кассами Николаевского вокзала.

Заведующий Терлецкий, несмотря на конец присутственного дня, оказал любезность, наведался в учетную книгу и подтвердил: билет был куплен на поезд «С.-Петербург — Берлин — Париж», отправлявшийся четвертого августа, на фамилию Берс А. И.

Не прошло и четверти часа, как вернулся Джуранский. Ответ за подписью командира Александровской бригады ОКПС генерал-майора Шейна подтверждал: в поезде, пересекавшем границу с Германией в ночь с шестого на седьмое августа на железнодорожной станции Александров, находился пассажир, предъявивший паспорт на имя Антона Ильичева Берса.

Сомнений не осталось: студент парижского университета отбыл продолжать учебу.

— Итак, Мечислав Николаевич, условия задачи, — сказал Ванзаров, жестом предлагая ротмистру присаживаться. — Первая дама, Антонина Берс, попрофалась с Петром Ленским в среду. Другая дама, не менее симпатичная, попрофалась с этим же господином в пятницу. При этом мы знаем наверняка, что господин Ленский был на даче Берсов в четверг вечером, потому что его видел Николя Тальма и принял за любовника князя Одоленского. Не менее точно мы знаем, что господина Ленского в ночь с четверга на пятницу задуфили спермой, а потом разрубили на куски, ну, и так далее. Следите за мыслью?

Железный Ротмистр сделал над собой усилие, но все же сведения осилил.

— Смелее, коллега! — подбодрил Ванзаров. — А теперь вопрос: какие три вывода можно сделать их этих противоречивых фактов?

— Три? — удивился Джуранский. — Попробую… Первый: убили не Ленского. Второй: убийца не Ленский. А вот третий… даже не знаю.

— Начнем по порядку… Тот, кого опознали по «живой картине» моя супруга и Глафира, а также Николай Берс как «Ленского», соверфенно другой человек. Берс врал, госпожа Ванзарова не знала правды. Что на это указывает?

— Разные дни?

— Настояфий Ленский не мог просить Звягинцева вызвать полицию, а потом преспокойно разгуливать, где ему хочется, и разыгрывать «живые картины». Так кто же он? Гипнотизер Жарко, например, признал его талантливым студентом Петровичем. Но это мало что дает. Куда важнее другой факт: раз Тальма принял его за любовника, значит, видел этого человека с князем в городе. Даже ревность должна иметь основания. Логично?

— Вполне.

— Следовательно, этот человек оказывал Одоленскому знаки внимания, как любовник. На это явно указывает фривольная фотография. Зачем?

— Не хотел бы касаться этой темы, — мрачно признался Джуранский.

— Чтоб в субботнюю ночь князь привел его к себе в дом, преспокойно разделся и лег в постель, ожидая наслаждений. Значит, он кто?

— Убийца князя?!

— Конечно. Отсюда получаем второй вывод: убивфий князя подложил йодистый азот в струны скрипки. Как хлопнул взрыв под одеялом, он проходит в соседний кабинет, берет Гварнери и засыпает порофок. Никто другой не успел бы это сделать.

— Поразительно просто!

— Далее. Тот же убийца приносит взрывные сигарки Выгодскому. Допустимо?

Ротмистр с жаром согласился, но тут же возразил:

— Как же смерть Николая Берса? Там ведь не было взрыва?

— Идеально подходит, — Родион Георгиевич накинул сюртук. — Кто, как не «любовник» Одоленского, мог знать, где ключи от мотора и как им управлять?

Джуранский изверг крепкое кавалерийское словцо.

— Нет, сей герой вовсе не это самое… — Ванзаров усмехнулся. — Итак, мы выяснили, что господин, прятавфийся под фамилией «Ленский» — убийца. Но кто он на самом деле?

— Да, кто?

— Фамилией «Ленский» он пользовался долго. На это есть верный свидетель, а именно — моя супруга. Но вот вопрос: как ему удалось?

— Николай Берс покрывал.

— А где был настояфий Ленский?

— Убит?

— Только ночью в четверг. А до этого?

— Неужели на даче?

— Правильно! Но мы точно знаем, что кроме Николая Карловича и Антонины Ильиничны никого там не было. Антон Берс наезжал изредка. Что получается?

— Антонина замешана! — вскричал ротмистр. Его вера в то, что все беды мира идут от театра и от красивых женщин, стала теперь крепка как никогда.

— Браво! Не будут же Ленского держать в погребе три месяца. Звягинцев нафел его в цветуфем виде. Следовательно, настояфего Ленского никуда не прятали, а специально держали на виду.

— То есть как?

— Преспокойно — в женском платье. Софья Петровна говорит, что девушка была молчаливой и застенчивой крайне. Все в саду книжки читала. Каков вывод?

— Антонина — это Петр Ленский? Вы уверены?

— Здесь важны нюансы. Сформулируем так: Петра Ленского выдавали за Антонину Берс все лето, по крайней мере, до профлого четверга. А в субботу предъявили в ковчежце в изрядно сокрафенном виде. — Родион Георгиевич подождал, пока новость уляжется в кавалерийских мозгах помощника, и продолжил: — Но сейчас обратимся к другому вопросу: кто же приходил с настояфим Петром Ленским к доктору, исцеляющему мужеложество пыткой?

— Кто? — механически повторил ротмистр.

— Видимо, тот, кто вывел Петра из клиники. Что на это указывает?

— Способность к гипнозу?

— И это тоже. Куда важнее другое: в карточке Звягинцева была указана фамилия «Морозов». Почему? А потому, что господину некогда было изобретать псевдоним, он и воспользовался уже известным — из больницы, как и биографией жертвы. Ведь убийца носил имя жертвы. Видимо, этот же господин вычистил мозги двум извозчикам, одному дворнику и набожному фвейцару. Он возил ковчежец. И, следовательно, участвовал в делании «чурки». Кто он?

— Не знаю…

— Николай Берс исключается?

— Не знаю…

— Тальма видел молодого человека.

— Тогда исключается… Позвольте! Если Николай Карлович вне игры, остается одна кандидатура…

— Именно так.

— Это невозможно, — уверенно сказал Джуранский.

— Почему же?

— Потому что вы с ней разговаривали, и я тоже, и вообще…

— Уверяю, это не сложнее стрельбы из револьвера.

— Нет, это невозможно!

— Помните, что говорил великий Гарон, глава парижской полиции? — спросил Ванзаров и, не дожидаясь, ответил сам: — «Работая в области расследований преступлений, следует всему верить и быть ко всему готовым, часто самое невероятное оказывается единственно верным». Вот так.

— Но ведь Ленского убили в четверг!

В ответ перед носом ротмистра помахали телефонограммой из МИДа.

— Не вижу здесь логики, — запальчиво заявил он.

— Поифите тут, — Родион Георгиевич пододвинул список содалов. — Знаете, как расфифровать «М.О.Н.»?

— Ни малейшего понятия.

— «Mon oncle Николай». Вот и все. Теперь я знаю точно: Модль вовсе не попался в ловуфку, он сам выбрал смерть. Хотя динамит ожидал нас. У ротмистра не осталось иного выбора. А почему?

— Простите, но я…

— Да потому, что феникс пироксилином нафарфировал он!.. Но какой тонкий расчет во всем! Виден больфой талант.

— Ничего не понимаю, — признался ротмистр. — И это называется три вывода?!

Объяснений не последовало. Ванзаров бережно сложил справку, телеграмму, список, чек и фотографию в карман и лихо расправил усы, что в данную минуту означало: гремят барабаны, трубят фанфары. Преступник извлечен из тьмы обмана на свет логики.

Августа 10 дня, после четырех, +17 °C

Управление сыскной полиции С.-Петербурга, Офицерская улица, 28

Свет предвечерний поблескивал на полированном лбу Сократа и на репродукции Рафаэля, освещая Мадонну. Дева несла младенца в мир со страхом и надеждой, не зная, что ждет ее первенца в грядущем: любовь или ненависть.

Он только вошел в кабинет, чтобы сложить портупею со шпагой, и сразу пригласил к себе Мищука, отбывавшего дежурство по Управлению.

Господин начальник предложил коллежскому регистратору устраиваться удобнее за приставным столиком, сам же скинул сюртук и подошел к окну.

Пауза затягивалась, чиновник стал выказывать признаки беспокойства. А Ванзаров, словно ничего не замечая, разглядывал Офицерскую и даже мурлыкал мотивчик.

Мищук вежливо кашлянул, Родион Георгиевич обернулся, озорно подмигнул и сказал:

— Да-да, я вас слуфаю.

— О чем? — растерянно спросил Мищук.

— О предательстве, о чем ефе?

— Позвольте, я не…

— Николай Николаевич, не тратьте силы, — Ванзаров сел по другую сторону хлипкого столика. — Служите под моим началом, а потому знаете: слов на ветер не бросаю. Отпираться бесполезно. Не трогал вас до сих пор лифь потому, что сам себя уговаривал: не может этого быть, случайность или совпадение. Но сегодня такой день, когда всем случайностям найдутся достойные объяснения. Правда, содал Диомед?

Чиновник полиции опустил голову и тихо спросил:

— Это письмо меня выдало?

— Письмо — мелочь. А улика — вот… — Родион Георгиевич продемонстрировал «живую картину». — Надеюсь, понятно почему?

— Но ведь никто не видел!

— Логика — главный свидетель. Будем задавать простые вопросы: кто мог поставить снимок? Слуги исключаются — лакей Бирюкин последним запер дверь. А кто выходил из комнаты до этого? Полиция. Чинов было много, кто же из них? Тот, кто может задержаться дольфе остальных — младфий чиновник, составляющий подробную опись места преступления. Кто же это? Были Мифук и коллежский регистратор из Казанского участка. Так как, дело сразу отофло к нам, то протокол вел Мифук. Стало быть, и подложил он. Да и трудов-то никаких: оказался вблизи коллекции снимков, взял один, чтобы занести в протокол, а вернул уже с засунутой «живой картиной». Только и остается поставить криво. Чтоб я заметил наверняка.

— Как просто…

— Могу ли знать, кто дал снимок: Ягужинский или Модль?

— Берс.

— Это какой же?

— Николай Карлович, коллежский асессор, служит в канцелярии министерства.

— Как уговорил?

— Обещал выхлопотать повышение.

— Ему передавали чистые бланки с грифом сыскной полиции?

Мищук печально вздохнул и промолчал.

— Зачем вам это, Николай Николаевич? — продолжил коллежский советник. — Никогда не поверю, чтобы вас волновал союз старой и новой крови, впрочем, как и заря России. Не по вам фапка. Вас же в жертву определили, разменной пефкой назначили, чудо, что ефе живы. Так для чего?

— Всегда мечтал оказаться в вашем кресле…

Маленький человек, винтик, без талантов, с одним трудолюбием, состояния нет, женат на вздорной женщине, двое детишек, живет на последнем этаже доходного дома. Впереди — убогая пенсия. И никакого просвета. Так отчего бы не рискнуть и не прыгнуть в наполеоны? Авось получится. Вот и вся его философия. На лбу так и написана, от первой до последней точки. Жадность, замешанная на воспаленном самомнении мещанина. Было бы мерзко, если бы не было так печально.

— Что ж, можете сделать это прямо сейчас. — Ванзаров пригласил жестом в свое кресло.

Мищук боязливо покосился на вожделенный трон власти и, подавив жадную улыбочку, сказал:

— Ну, зачем же, не стоит, право…

— Садитесь, берите бумагу и пифите.

— Признаний давать не намерен.

— Они не требуются. Не хочу бросать пятно на всю сыскную полицию из-за одного… содала. Но вот профение об отставке — непременно. Причину извольте указать сами.

Мищук сгорбился, как будто постарел лет на двадцать, и прошаркал к рабочему столу помощника начальника сыскной полиции. Какой музыкой звучали эти чины! Сколько раз примерял их к своей фамилии и грезил, грезил, грезил… Маленький человек нежно погладил зеленое сукно, как любовницы коснулся обивки кресла и сел так осторожно, словно мебель фарфоровая. Потертые рукава легли стопочкой, как у гимназиста, он засветился тихим счастьем.

— У меня в жизни была только одна мечта… Благодарю, вас… — И тут Николай Николаевич подтянул к себе электрическую лампу. Он печально улыбнулся, словно извиняясь, и щелкнул рычажок.

Колпак из зеленого стекла разлетелся брызгами, превратив лицо Мищука в кровавое месиво, осколки перебили артерию. Коллежский регистратор рухнул на стол, которым так вожделел владеть, и залил его лужей крови. Бардовое пятно принялось неспешно поглощать канцелярскую материю.

Ванзаров ощутил жжение в шее. Оказалось, рваный кусочек стекла пробил сорочку. Вошел не глубоко. Хватило легкого нажима, чтобы удалить. Но на шелковой ткани расцвел кранный бутончик.

Ударом ноги Джуранский вышиб дверь.

— Живы? — истошно заорал Железный Ротмистр и бросился обнимать своего начальника. Испытания нынешнего дня совершили невозможное: в глазах Мечислава Николаевича блеснуло что-то похожее на слезы. Но ведь всем известно: кавалеристы не плачут!

Родион Георгиевич кое-как унял внезапный порыв помощника и спокойно сказал:

— Это урок. Нельзя недооценивать врага, даже если он полное ничтожество.

— Но уж теперь все? — с надеждой спросил ротмистр, обретя обычный строгий тон. — Последняя жертва?

— Могу ручаться только в одном — осталось недолго… Берите всех, кого сможете, время не ждет.

Не уступая саднящей ране, Ванзаров натянул темно-зеленый сюртук.

Августа 10 дня, в то же время, +17 °C

Отделение по охранению общественной безопасности и порядка, Набережная реки Мойки, 12

Голубой мундир душил арканом прямого ворота. Казалось, голова лопнет, как паровой котел. Но требовалось соблюдать внешнее приличие.

Чтобы дать выход бешенству, Александр Васильевич изломал с десяток карандашей. И с удовольствием разрядил бы наган в виновника. Только достать его невозможно.

Такого страшного разгрома Герасимов не переживал никогда: замечательный, умный, тонкий и безошибочный план операции «В.В.П.» не сработал. Вместо взлета к вершинам — падение в такую пропасть, из которой еще надо выбраться. Сейчас некогда раздумывать, где произошла ошибка. Действовать, попросту шкуру спасать. А что для этого надо? Сыскать виновного.

За этим дело не стало. Получив донесение о чудовищном взрыве, полковник обрадовался одному: Модль мертв. Теперь не надо решать, кого сделать из ротмистра — героя, погибшего в борьбе с революцией, или предателя и организатора государственного заговора. Ответ ясен. В случае чего обнаружатся исключительные факты: оказывается, в охранном отделении заговорщики свили гнездо. И лишь бдительностью полковника их удалось обезвредить. Найдутся и свидетели, и нужные показания. Есть тело — будет дело. Проще не придумаешь.

Теперь разобраться с остальными. Нет сомнений: «Рафаэль» мертв. Узнал, что авантюра провалилась, и свел счеты с жизнью. Наверняка на пепелище найдутся останки агента. Следовательно, мертвый не опасен.

Что же, господа Преферанский и Трепов? А ничего. Ведь ничего и не было. Командир жандармского корпуса будет молчать потому, что сам замазан дальше некуда. Что касается Товарища министра Внутренних дел и генерал-губернатора столицы, ему и вовсе нет резона класть голову на плаху. Ну, подумаешь, отдал приказ полкам оставаться в казармах. Простая бдительность, не более.

А Ягужинский? Так ведь бывший начальник дворцовой стражи до скончания дней, сколько не мало их осталось, будет думать, что действовал в одиночку. Он попросту ничего не знает.

Но вот вопрос: как быть с этим лисом и пройдохой, костью в горле, занозой в одном месте, а попросту чиновником сыскной полиции? Решение на удивление простое. Новому фавориту барона Фредерикса удалось избегнуть участи, теперь он будет кушаться в лучах славы. Для чего же копаться в грязи? Это никому не выгодно. Даже самому министру Двора.

Ну, а главный герой? Про него и вовсе не стоит беспокоиться. Заляжет на дно или исчезнет. А решит слово пикнуть, тут же вернется в дом умалишенных. Кто ему поверит?

Оценив сложившуюся ситуацию, Александр Васильевич ясно увидел: бояться нечего. Кто знает все — мертв. Остальные будут молчать. Все-таки великая вещь — политическая целесообразность. Из любого капкана спасет!

Вполне овладев чувствами, полковник Герасимов избавился от документов, которые пять дней тому назад доставил Модль, проветрил комнату от дыма, пепел развеял над Мойкой и приказал подать служебную карету. Он намеревался испросить срочную аудиенцию во дворце.

Августа 10 дня, начало шестого, +16 °C

В Коломенской части С.-Петербурга

В квартире отыскать хозяйку не удалось. В комнатах пусто, даже дверь не заперта. Антонина Ильинична исчезла бесследно, и вещей не захватив. Дворник же клялся и божился, что барышня из дома ни на шаг, еще со вчерашнего дня. И к ней приходил только вот господин из полиции. Так что она должна пребывать в снимаемой квартире. Но мадам Берс не было.

— Объявляем тревогу по всем участкам? — с затаенной надеждой спросил Джуранский.

— Нет, она не могла далеко уйти.

— Куда едем?

— Логика подсказывает один адрес…

И Ванзаров первым прыгнул в пролетку. Отряд сыскной полиции уместился в ней кое-как.

Фамильное гнездо Одоленских встретило их мертвыми окнами и печатью Ягужинского на парадном входе.

Четверо сноровистых агентов были немедленно расставлены Джуранским во дворе и на улице — следить и слушать.

Стараясь не скрипнуть, Родион Георгиевич отправился хоженой тропой. Дверь кабинета оказалась приоткрытой. Оттуда доносились отчетливые шорохи. Вряд ли душа князя балует, тут человеческим духом пахнет. Кстати, приятный одеколон.

Бесшумно прокравшись по мраморной лестнице, Ванзаров приблизился к дверному проему: Антонины Ильиничны не было. Зато на фоне окна очертилась мужская фигура среднего роста в светлом сюртуке отличного покроя. Переложив в левую руку сверток, Родион Георгиевич вошел.

Неизвестный вздрогнул.

— Вот и вы! — благодушно заявил коллежский советник, однако, следя за руками гостя.

Молодой человек лощеной внешности и цветущего вида: одет наимоднейше, в английском стиле; шелковый галстук с брильянтом, элегантный жилет и сорочка тончайшего материала, такой еще поискать, аккуратные усики.

— Петр Александрович Ленский, если не ошибаюсь?

— Петр Николаевич Ленский, — тихо проговорил юноша.

— Ну, конечно, как же я сразу не понял… — Ванзаров оставил сверток на пологом уступе шкафчика и оказался на шаг ближе.

— С кем имею честь?

— Просто Ванзаров, без чинов. Могу ли знать, что делаете в доме покойного князя?

— Вступаю в права наследства, завещанного мне дядей. Господин Ванзаров, у меня мало времени и много дел. Могу быть чем-то полезен?

— А как же! — Родион Георгиевич раздернул усы, что в данную минуту означало высшую степень куража. — Вы не просто полезны, а крайне нужны!

— Поторопитесь, у меня не более пяти минут.

— Не изволите полюбопытствовать, сэр? — и Ванзаров в который раз явил потрепанный кусочек фотографической бумаги.

Юноша не взглянул, но опустился в кресло.

— Какое отношение ко мне имеет этот снимок? — спросил он еле слышно.

— Зачем запираться, господин «Мемнон»? Этим оскорбляете фигуру свяфенную.

— И кого же?

— Логику Сократа.

Молодой человек внимательно изучил выражение лица коллежского советника и лишь улыбнулся:

— Не понимаю, каким образом, вы сунули нос в мою жизнь…

— Доктор Звягинцев записал в карточку больного, — перебил Ванзаров.

— Это ложь.

— Согласен. Но вот вызвать полицию юнофа, спасенный из клиники дуфевнобольных, попросил.

— Досадная случайность…

— Назвал бы по-другому: важнейфая улика.

— Это ничего не изменит… Не смею задерживать, прощайте.

— Намекаете, что нет ни одной улики, указываюфей на виновность Ленского, а только домыслы? Дескать, туз выиграл? — с легким удивлением спросил Родион Георгиевич.

— Именно так.

— Тогда, могу ли арестовать преемника престола?

Юноша не шелохнулся и вообще не выразил чувств. Поразительная сила воли с выдающимся характером. Только и выговорил:

— Что такое?

— Дама вафа убита, — сказал ласково Ванзаров, снимая фуражку и расстегивая уцелевшие пуговицы мундира — становилось душно. — У вас отменная выдержка и подлинный талант к перевоплофениям. Голос копировать умеете по телефонному аппарату исключительно. Меня вот сыграли для пристава Фелкинга и санитара морга, а директору Кулебяко и вовсе князя покойного представили. Неплохо удаются переодевания в посыльных. Какие образы! Посыльный из табачной лавки, который взрывные сигарки доставил, посыльный из конторы стряпчего со срочным пакетом и даже нарочный в редакцию «Нового времени» из сыскной полиции. Недурно носите черные платья с вуалью: извозчики Растягаев и издатель Суворин поражены. Также умеете быстро снять их перед дверью моей квартиры или в дамской комнате «Польской кофейни». Не говорю уже о кожаной куртке водителя мотора. Но последняя роль достойна аплодисментов…

Юноша ответил вежливым кивком:

— Играл для одного зрителя, но от души.

— Ведь риск был велик?

— Выхода не было. Зато убедился в силе первого впечатления. Как это просто: видя лишь малую часть, человек уверен, что знает целое, сам себя в этом убеждает. И сам себя тем обманывает. Ведь на этом строится ваша логика: по части узнать целое? Но в психологии этот закон сработал против вас. Кстати, подтвердился другой принцип: чем чаще видишь человека, тем меньше его видишь… Одно не пойму: как вы меня раскусили?

— Сами себя выдали, — несколько разражено сообщил Родион Георгиевич.

— Когда же?

— Ленский должен знать о вызове полиции. Далее — просто логика.

— Я боялся вот таких мелочей.

— Мелочи руфат великие планы. — Ванзаров уже справился с мимолетной досадой. — Придумать уникальное преступление, которое должен раскрыть чиновник сыскной полиции под незримую диктовку, да еще в срок, да ефе так, чтобы уверовал в победу, да ефе с тройной страховкой в виде измены жены, уголовного романчика и мифического кружка «Первая кровь» — задача грандиозная. Но предвидеть все случайности — непосильно человеческому уму. Даже выдаюфемуся.

— А вы коварно пользуетесь. Только усилия бестолку…

— Предугадаю следуюфий вопрос, — коллежский советник разгладил усы. — Да, обвинить вас в смерти Одоленского будет трудно, прислуга вряд ли вас опознает. Доказать вафу причастность к взрыву Менфикова и Выгодского практически невозможно. И Николая Карловича переехал неизвестный в шлеме. Что касается несчастного Мифука, то коллежский регистратор погиб, неаккуратно заложив взрывчатку в лампу.

— Что же будете делать? — с нескрываемым интересом спросил юноша.

— Логика подсказывает два пути. Сдать вас полковнику Герасимову как убийцу ротмистра Модля и виновника провала его планов или арестовать как вора, пытавфегося украсть наследство князя. Ягужинскому сейчас явно не до вас, так что не предлагаю. Выбирайте.

— Не подходит…

— А вот пробовать на мне таланты гипнотизера не пытайтесь. Агентам, окруживфим особняк, дан приказ стрелять на поражение, даже если сам буду закрывать преступника грудью. Да и не чувствителен психическим флюидам, уж столько народу пыталось.

— Что же нам делать?

— Вам советую сознаться.

— Это скучно.

— Я помогу. Почему в ковчежце оказался сам Ленский?

— Нелепая случайность… — Господин отвернулся к окну, но немедленно овладел собой. — В четверг, накануне событий, Петя заявил, что хочет просто жить и любить, просит отпустить его с миром. Я не совладал, кулак случайно угодил ему в висок. Петя упал, потерял сознание. Я решил, что он притворяется, ушел из комнаты. А когда вернулся, застал приятную картину: Николай Карлович кряхтел над ним. Оказывается, он желал Петю давно, случай выдался — овладел беспомощным. Отбросил я старого мерзавца, но оказалось, Петр уже не дышит, задохнулся спермой. В первую минуту я решил, что погибло все. Но понял, что план надо осуществлять. С настоящим преемником или без него.

— Могу ли знать, что было дальфе?

— Отнес тело в погреб, опробовал на нем взрывчатки, как учил Модль. На следующее утром князь помог мне похить ковчежец, а в субботу отправил его вам.

— Куда голову дели?

— Она всегда будет на виду, но вы ее не найдете, — уверенно сказал юноша.

— Кого планировали на «чурку»?

— Князь должен был привезти своего любовника, какого-то балерунчика. Но тот невовремя уехал. Да и зачем второй труп, один уже был.

— Маховик запустили, а Герасимов с Ягужинским не подозревали, что преемник мертв. Лихо!

Глубочайшее негодование испортило правильное лицо юноши:

— Безмозглое, развращенное существо, без воли и характера, как его отец. России нужен царь, который своротит ржавый механизм, откроет дорогу умным, честным и молодым, обуздает чиновничество, даст народу свободу, будет всячески помогать торговле и промышленности, снимет груз с крестьянства, армию поднимет… да что теперь! А право крови ничего не значит.

— Новым Петром Великим себя назначили? — печально проговорил коллежский советник.

— Да, назначил! И сил бы хватило, и желания. А вы все испортили. Все погубили. Империю, которой так служите, погубили. Неужто не понимаете, что у России только два пути: или могучей дланью овладеть Европой до Гибралтара и Гренландии, или развалиться, исчезнуть, сгинуть без следа, как Троя?! Вот что вы наделали. А я бы спас.

— Служу не империи, а совести, — жестко сказал Ванзаров. — Считаю только одно важным: нельзя, чтобы все было дозволено… Давайте, к практическим дисциплинам вернемся. Например, как собирались убедить в собственной персоне?

— В лицо меня знал только Ягужинский. Когда все было бы кончено, ему уж отступать некуда, пришлось бы признать меня наследником. Это логика политики: служивым без разницы, при чьем троне близко стоять, главное стоять. Всамделишный Петя был не столь нужен…

— А Модль?

— Тут все просто. У нас был… роман. Удивил? Так вы же нас чуть в кустах не застукали…

— И все-таки…

— Ну, посмотрите: разве не похож? Возраст у нас на месяц отличается, комплекция одинаковая, рост, тип лица схожий. Даже Фредерикс обманулся на «живой картине», а он Петра видел. Ну, право слово, одно лицо? — И юноша гордо продемонстрировал профиль.

Действительно, большое сходство просматривалось. Но не такое безоговорочное, чтобы пасть ниц перед самозванцем. Впрочем, глаз чиновника сыскной полиции излишне придирчив.

— Позвольте вернуться к субботнему вечеру, — продолжил Родион Георгиевич. — С Одоленским в ресторане и на приеме не были. Тогда где?

— Догадайтесь!

— Предположу, что развлекались, фотографируя. Вам нужна была карточка, а князь попался на удочку любовной игры. Причем он же и предложил пустуюфую квартиру Николя Тальма, его любовника, где был фотоаппарат и требуемые реактивы. Там же нафли занавес, соорудили крылыфки и составили «живую картину» из жизни богини утренней зари и царя Мемнона. Символически воплотив «восход зари новой России», а также «союз старой и новой крови». Я прав?

Ответом стала благосклонная улыбка.

— Кто же поработал фотографом? Николая Карловича надо исключить. Ягужинский не подходит — он испугался снимка… Остается тот, кто умеет пользоваться реактивами. Неужто Модль?

— Да уж, намучился я с двумя влюбленными самцами… А вы догадливы не в меру.

Ванзаров комплимент принял и продолжил:

— Допустим, князь стал втирать целебную гремучую ртуть по вафему совету, потому что горлом мучился. Йодистый азот в скрипочку в тот же вечер высыпали. И сигарки особенные сами доставили. Но как могли знать, что Менфиков и Выгодский возьмутся за бомбы вовремя и убьют себя?

— Вы помогали.

— Могу ли знать, как?

— Когда выкладывали главный козырь проницательного сыщика и называли их содалами. В мозгу жертв возникало желание немедля совершить одно действие. Такой психологический фокус. «Содал» — всего лишь курок, которой взвел я, а нажали вы. При помощи списка «Primus sanguinis». Это ведь приказ на казнь был, а вы думали, шпаргалку вам подкинули! Работает безотказно. Бьюсь об заклад: извозчики излагали словесный портрет лучше филеров, услыхав словечко «приметы». Ведь так? — И юноша улыбнулся милейшим образом.

Родион Георгиевич лишь дернул ус, сильнее, чем нужно, что выражало легкую растерянность, и спросил:

— В таком случае откройте «В.В.П.».

— «Ваше Величество Петр».

— Прекрасно, потому что просто! — искренно восхитился Ванзаров. — Да и со смыслом тонко: дескать, Парис, из-за которого пала Троя… Таланты вафи обфирны. Но неужели вы и «Божественный яд» написали, и статейки?

— Романчик — привет вам лично от старого знакомого из парижской клиники, где он умер… Кажется… А статейки — затея Берса. Начитался уголовной макулатуры, вот и захотел дыму напустить, где не надо, глупец… Но в импровизации тоже сгодилось. Вашу идею с объявлением оценил. Однако не довольно ли вопросов?

— У меня осталось только три. Позволите?

— Что ж, валяйте.

— Как доставили ковчежец с дачи к Финскому вокзалу?

— На моторе князя. В пятницу вечером получил автомобиль с корабля в торговом порту и отогнал в Озерки, загрузил поклажу, привез к Финскому, а мотор оставил на самом видном месте дожидаться, пока на извозчиках круги нарезал. Заодно могли найти свидетелей, что князь был на площади. Вот бы голову поломали!

— Кто уехал по вафему паспорту в Париж?

— Оставьте его, мальчик ни в чем не замешан. Он влюблен в меня… Я не мужеложец, просто для достижения цели любые средства хороши. Кстати, у вас остался последний вопрос. Наверняка про Антонину Берс. Или про Софью Петровну желаете?

— Ответ на него уже известен… Да ведь вы чудовифе! — сказал наконец Родион Георгиевич.

— Я знаю. Великие дела требуют великих преступлений. Жаль, что им помешал умный сыщик. — Юноша решительно поднялся. — Нам требуется найти выход из нынешней ситуации. У меня предложение…

Ванзаров согласился рассмотреть его тщательно и непредвзято.

— Мы стоим друг друга. И можем разойтись миром. Обещаю исчезнуть из России и никогда не появляться. В качестве гарантии готов передать вот это… — Он протянул картонную папку.

В ней оказались: карточка из секретной картотеки с акронимом «В.В.П.» вместо фамилии, вырванный лист из крестильной книги Всехсвятской церкви в Гатчине, листы из классных журналов Александровского лицея, также список учащихся коммерческого училища, история болезни пациента Морозова из клиники душевных болезней и прочие документы, сопровождающие человека по жизни. К каждому прилагалась фотография разных возрастов. Черты породы были видны ярко. Действительно, можно поверить.

— Это все?

Юноша помахал криво оторванной половинкой листа:

— Также предлагаю половину состояния князя.

Коллежский советник привычно спрятал за пояс бесценную папку, подхватил принесенный пакет, быстро подошел к столу и выбрал серебряную птичку. Затем, скинул упаковочную бумагу и зажал в обеих руках по фениксу.

Молодой человек не смог победить эмоции, запрокинул голову и захохотал. Все же, придя в себя, утер слезы:

— Да, этот камуфлет почище моего будет! Но все же я рад ему. Как это восхитительно — дергать судьбу за усы! Ведь сколько раз мог провалиться, да хоть вчера в «Дононе». Но все же, цена того стоит. Держать вас на невидимых ниточках, встречаться лицом к лицу и каждую секунду балансировать на грани разоблачения — разве это не прекрасно?! Какое счастье — вершить ход истории исподтишка!

Ванзаров шевельнул теми самыми «усами судьбы», стиснул пичуг и сказал:

— Кто я такой, чтоб вмефиваться в ход истории и божественное провидение. Пусть оно и рассудит. Выбираете одну птицу, поворачиваемся друг к другу спинами, чтоб осколками не поранить соперника, на счет «три» заводим ключики. Если повезет вам, предъявите Джуранскому фигурку и скажите: «По приказу вафего командира я отпуфен». Вас не задержат. Согласны?

— Если скажете, как разыскали птицу.

— На куче пепла лежал аккуратный клочок письма с приказом убить Менфикова и подписью Николая Берса.

— Правильно. И что?

— Нелогично. Стал искать настояфую улику. Нафел в глубине камина… Так как?

Юноша внимательно пригляделся к птичкам, что-то сравнил и выбрал из правой руки.

— Чем бы ни кончилась дуэль, хочу выразить удовольствие и сожаление, что мы были противниками. Если бы я не обещал… Нам бы вместе трудиться, горы бы своротили. Что уж теперь… Но если повезет вам, помяните мое слово: карьеру в полиции не сделаете. Хоть и наглец отменный, но порядочный человек. Вы романтик, Ванзаров… — Он неторопливо отодрал бутафорские усы и повернулся к окну.

Чиновник сыскной полиции пересек дверной порог, между ними осталось аршин десять, не меньше.

— Раз…

Где-то в доме тикали часы.

— Два…

Нет, в окно не прыгнет, гордость не позволит.

— Три…

Эта минута решила его участь. Ключик повернулся до упора. Феникс повел серебряной головкой и захлопал крылышками.

Августа 10 дня, после шести, +16 °C

Около особняка князя Одоленского

Кажется, хлопок? Нет, показалось. Приказ был отдан точный: ждать, в дом не соваться и следить за окнами. А приказы ротмистр выполнять умеет.

Мечислав Николаевич поправил сползший бинт, сурово огляделся, чтобы никто из агентов не заметил глупой промашки, и дал себе команду «стоять».

За парадной дверью послышалось движение. Брякнули внутренние створки, щелкнул наружный замок, лопнуло бумажное клеймо Ягужинского, и в открывшемся проеме проявился знакомый силуэт. Сюртук и.о. начальника сыскной полиции опять пострадал.

— Несчастный дом…

Сказал это Ванзаров с такой печалью, что у «железного ротмистра» заныло сердце. Помощник подоткнул проклятый бинт и озабоченно спросил:

— Что случилось?

— Бедный мальчик… Подумал, что полную птичку тяжелее держать, а значит, кулак напряжется. И попал на камуфлет. Я не должен был… Конечно, он убийца, но какой невероятный талант… Неужели гений совместим только со злодейством, ротмистр?

— Не могу знать… Да что произошло-то?

Родион Георгиевич прижал феникса к груди:

— Последняя жертва.

— Кто?

— Мемнон…

— А кто это?

— Белый царь эфиопов, сын богини утренней зари Эос, погиб при осаде Трои.

— Ч-что?! — Ротмистр испугался, что мозг начальника не вынес испытаний.

Ванзаров вымученно улыбнулся:

— Все в порядке… Вызывайте Казанский участок, пусть они занимаются. Дело простейфее, никаких тайн. Юнофа свел счеты с жизнью, потому что прокутил состояние. Как его зовут, подумаю и сообщу позднее.

— Господин начальник, хоть расскажите, как дело распутали?

— Да вы и так все знаете, — устало отмахнулся чиновник сыскной полиции.

— Прошу вас!

— После, все после… — Ванзаров дружески похлопал Джуранского по плечу и пошел прочь, шаркая пыль парадными ботинками.

— Вы куда? — брякнул вслед верный помощник от напряжения рассудка.

— Спать…

Августа 10 дня, ближе к полуночи, похолодало

Отделение по охранению общественной безопасности и порядка, Набережная реки Мойки, 12

Не спится служивым в такой час, все заботы одолевают. Вот один у ворот топчется, сторожит или дожидается кого, замерз весь, бедный, в шинельку укутался. Видать сердешному, курить хочется, а нельзя. Везде страдает душа христианская ни за что!

Тетка Ефросинья, приехавшая навестить сыночков на заработках, женщина дородная и душевная, собралась наградить солдатика пирожком, да он так зыркнул, что вологодская крестьянка поскорее унесла ноги. А полковник Герасимов закутал подбородок воротом армейской шинели. Ждал с полчаса, но гость что-то задерживался.

Но вот по набережной прошуршали шины. Угловатый силуэт шестиместного «Рено» с задернутыми занавесками на стеклах замер напротив ворот. Двое крепких господ в штатском соскочили с передних сидений — на третьем остался водитель — и перекрыли возможные подходы к мотору. Герасимов лично открыл дверцу, выпрямился и отдал честь.

— Ну, что вы, голубчик, нашли место и время, — тихо пожурил его приятный голос.

Из кабины вышла невысокая фигура в офицерской шинели. Фуражка сидела излишне глубоко, закрывая козырьком глаза.

Начальник «охранки» торопливо толкнул калитку, приглашая войти. Посетитель, почти не нагибаясь, проследовал внутрь двора, его же караул не двинулся с места.

Охранное отделение, казалось, вымерло. Александр Васильевич проводил полуночного гостя по первому этажу, затем они спустились в подвал, но и там не встретили ни единой живой души, даже тюремных часовых. Как ни странно, везде горел электрический свет.

Около дальней двери Герасимов остановился и сказал приглушенно:

— Это здесь. Прошу заранее простить, зрелище не из приятных.

— Я понимаю, — спокойно ответил спутник в шинели.

Полковник лязгнул замком и распахнул вход в камеру.

Гость, прежде чем войти, все же вынуждено достал надушенный платок и прикрыл нос.

Белейшая простыня скрывала на деревянных нарах нечто длинное, в два аршина с вершком.

Герасимов взялся за край покрывала, но в сомнении обернулся к спутнику:

— Прикажите, открывать?

— Да-да, поторопитесь…

— Слушаюсь, — прошептал полковник и дернул простыню.

На деревянных нарах покоилось тело молодого мужчины с пятнами трупного разложения. Вместо головы торчал обрубок с рваными краями, а руки и ноги держались на толстых нитках, грубо пришитые к торсу.

Гость зажмурился, но заставил себя посмотреть еще раз, затем тихо спросил:

— Вы уверены, что это… именно он?

— Так точно.

— Но ведь головы нет?

— Она уничтожена сегодня взрывом на даче в Озерках, надеюсь, вам доложили, что погибло много моих людей, ротмистр Модль и…

— Нельзя ли короче?

— Слушаюсь… Агенты видели и опознали по снимку. Сомнений нет.

— Оставьте меня, — вдруг резко потребовал посетитель.

Полковник козырнул и вышел. Но позволил себе остаться поблизости в коридоре, внимательно прислушиваясь. Кажется, разобрал тихие всхлипывания, шепот молитвы и даже слова «бедный мальчик». Впрочем, излишнее напряжение слухового нерва могло сыграть злую шутку.

Гость находился в камере не более трех минут. Когда он вышел, лицо его было спокойно. Лишь покраснели белки глаз.

— Тело должно исчезнуть навсегда, — приказал он и добавил совсем иным тоном: — Похороните по-христиански, как полагается, но подальше от столицы. На кресте надгробном напишите «Иванов», с датами что-нибудь придумайте. Потом сообщите… Нет, не стоит, я ничего не хочу знать.

Августа 17 дня, половина третьего, холодает по-осеннему

В дачном поселке Озерки

— Я же говорил: дрянь! — заявил Аполлон Григорьевич, в раздражении швырнув последний листок машинописной рукописи в папку.

Лебедев трясся в пролетке уже час, и вовсе не к хорошеньким актрискам и не по доброй воле.

С неделю назад Ванзаров испросил срочный отпуск спасать здоровье жены, оставив объемную посылку с непременным условием прочесть в тот же день. Но руки у криминалиста дошли до нее только сегодня. Под промасленной оберткой обнаружилась целая кипа бумаг. Во-первых, окончание рукописи уголовного романчика с пометкой «Прочесть в первую очередь». Затем, тонкая папка с завязанными тесемками, на которой рука Ванзарова вывела строгую надпись: «Не вскрывать до прочтения письма № 2», и два конверта, озаглавленных: «Письмо № 1» и «Письмо № 2 Только для ваших глаз!».

Само собой, Аполлон Григорьевич сделал, как хотел, а именно: вскрыл «Письмо № 1». И немедленно пожалел. В нем оказалась слезная просьба, то есть откровенная спекуляция на дружеских чувствах. Коллежский советник умолял криминалиста съездить на дачу и забрать самые нужные в хозяйстве Софьи Петровны и Глафиры вещи (список из тридцати пунктов прилагался), иначе не сносить ему головы.

Подстрекаемый остатками совести, Лебедев потащился за город. И в дороге ознакомился с окончанием романчика. Настал черед «Письма № 2».

Из конверта, вскрытого рывком, вывалились странички, густо исписанные подчерком чиновника сыскной полиции:

Дорогой друг! Обстоятельства не позволили выразить вам искреннюю благодарность. Без вашего таланта я бы вряд ли писал эти строки. Ваша заслуга в определении заряда пироксилина в брильянтовой птичке — выше сяких похвал.

Надеюсь, вы уже прочли творение «Камуфлет» и знаете подробности встречи в особняке. Вам наверняка интересно: что же происходило на самом деле?

Начну с удивительной истории, редчайшей в своем роде, если не сказки вовсе. Итак, когда-то давным-давно, лет двадцать тому, на свет явился ребенок, которого нарекли Петей. Мать мальчика, происходя из древней княжеской семьи Одоленских, видимо, скончалась при родах. А отец… впрочем, о нем позже. Словом, мальчик был незаконнорожденным. С фамилией его вышла неприятность: отцовскую дать не представлялось возможным, поэтому взяли материнскую и обкромсали до «Ленский», но отчество — Николаевич — по необъяснимой причине оставили. Впоследствии с фамилией мальчика случилась изрядная путаница, но пока он беспечно рос сиротой, под неусыпным надзором.

О существовании Пети знало лишь несколько самых доверенных лиц. Когда ему исполнилось восемь лет, отец, смутно подозревавший о его существовании, занял российский трон и вовсе забыл о «внебрачном отпрыске». Однако верные слуги не забывали. Они помогли Пете поступить в Александровский лицей. Скорее всего, там и обнаружилась пагубная страсть мальчика к своему полу. Все же лицей был окончен, но Петю не пустили на государственную службу, а напротив, отдали в коммерческую школу. Правда, под фамилией «Морозов». На этом сказка заканчивается, и начинается совсем другая история.

Наступил 1903 год. 30 июля произошло долгожданное событие: государыня наконец подарила наследника. На жизни Пети это отразилось роковым образом: его поместили в психиатрическую лечебницу на Черной речке. Юноша не мог знать истинных причин заточения и решил, что виной всему его страсть к мужеложеству. Думаю, именно так ему объяснили.

Вас наверняка удивит, почему царственному отпрыску и первому, по праву рождения, преемнику трона не одели железную маску и не отправили его на далекий остров, Сахалин, к примеру. А зачем? Вся Россия тюрьма. Достаточно было решеток психиатрической лечебницы.

Судьба юноши обещала быть незавидной. Скорее всего, он бы тихо угасал от лекарств и действительно сошел с ума. Но, к его счастью, бюрократическая машина сама себе поставила подножку. Какой-то ретивый чиновник отправил донос об извращенных склонностях юноши или скандальчике, случившимся в коммерческой школе. А другой осведомленный чиновник решил скрыть фамилию, поставив в шутку «секретные» инициалы «В.В.П.». И преспокойно отправил карточку на хранение в тайную картотеку.

Тут на сцену выходит Николай Карлович Берс. Логика указывает именно на него. Видимо, в феврале, когда наш департамент сотрясался от катаклизмов, он воспользовался неразберихой и проник в секретную картотеку. Цель, скорее всего, была проста: изъять свою карточку. Что он и сделал. Наверняка, роясь в поисках материалов для шантажа, любитель уголовных романов наткнулся на странную карточку «В.В.П.» и понял, что нашел истинный клад, а пройдясь по нужным адресам, без труда собрал исчерпывающие документы.

Но коллежский асессор пикнуть бы не посмел, если бы не главный участник трагедии. Этот юноша имел незаурядные способности, помноженные на бешеное тщеславие и жажду власти. Он считал себя личностью масштаба Наполеона и ждал момента, когда сможет взойти со знаменем на Аркольский мост. А пока учился на медицинском факультете парижского университета под фамилией Петрович, поражая всех природным даром гипноза, и заодно выполнял секретные поручения «охранки». Видимо, агент приглядывал за социалистами-революционерами, эмигрировавшими во Францию. При этом не брезговал оказывать те же услуги дворцовой охране Е.И.В., получая за каждую сданную голову двойную плату.

В мае нынешнего года юноша-агент, назову его «Мемнон», возвращается в Петербург. И тут Николай Карлович выбалтывает сведения про «В.В.П.». Немедленно созревает гениальный план, равного которому не знала история. Идея крайне проста: сделать Петю Ленского преемником престола, а затем и императором, видимо, Петром IV. Что для этого надо? Совсем немного. Устранить барона Фредерикса, которому царь безмерно доверяет. И, естественно, прервать жизнь цесаревича Алексея.

Одному с таким грузом не сладить, требуются помощники. Они находятся в «охранке». «Мемнон» предлагает свой план ротмистру Модлю, а тот — полковнику Герасимову. Оба этих милых господина не могли не оценить открывающихся перспектив. Но даже их силенок маловато. Нужны союзники. «Мемнон» берется уговорить начальника дворцовой стражи. И добивается успеха. У полковника Ягужинского натянутые отношения с министром двора, он мечтает быть единоличным советчиком царя. Какого — не важно.

Господа быстро просчитывают ситуацию. Оказывается, фантастический замысел реален. Самое главное: Петр имеет право занять престол по первородству. В жилах его течет древняя кровь Рюрика, Владимира Святого и Романовых. Это не безродный Гришка Отрепьев, тут кровь царственная. Но самое приятное, что заговора нет. Не будет переворота или революции, законы не нарушены. Достаточно воли государя, признающего своего первенца. «Мемнон» клянется взять на себя всю черную работу, так что «охранка» и дворцовая стража как бы и не при чем. А в случае чего могут объявить виновными друг друга. Все это настолько логично и просто, что Герасимов и Ягужинский не могли не понять всех выгод при минимальном риске. И они дают благословение. Господа полковники думают, что управляют ловким агентом, сыскавшим тайного преемника престола, а на самом деле становятся его марионетками.

«Мемнон» начинает действовать. Для начала выводит из лечебницы Петра и поселяет на даче, переодев в платье. Это самый простой способ спрятать разыскиваемого беглеца: держать на виду. Настоящая Антонина Ильинична бесследно исчезает, она принесена в жертву светлому будущему России. Все происходит в начале мая, покуда соседей еще нет. Когда съезжаются дачники, семья Берсов предстает в полном составе: дядюшка и бесценные племянники. Дачу в Озерках они снимают впервые, от встречи со старыми знакомыми застрахованы.

Но блестящий план дает сбой. «Мемнон» видит, что Петр даже в женском платье вызывает интерес Берса и, скорее всего, отвечает ему взаимностью. Непредсказуемый элемент следует исправить. «Мемнон» узнает о докторе Звягинцеве, который лечит мужеложество током. Он везет Петра в электролечебницу. Но, отвлекшись на интересные приборы или пытки мужеложцев, не замечает, что Петя просит вызвать полицию. Звягинцев считает это проявлением болезни и лишь записывает биографию юноши в карточку больного. Сеанс проводится, следы электрического ожога остаются. «Мемнон» расплачивается чеком с дядиной подписью. Он не боится оставить улику, потому что полностью «стирает» из памяти Аристарха Петровича свой образ.

Думаю, Петр испытал такую физическую боль, что решает сделать вид полного исцеления. Он не только смирно живет в женском платье, но и отказывается от внешних признаков интереса к мужчинам.

Теперь можно начать камуфлет. Стоит логическая задача: одновременно убить наследника и сделать в этом виновным Фредерикса. Решение несложное. Необходимо, чтобы барон испугался разоблачения тайны Петра Ленского неким таинственным, совершенно выдуманным обществом «Primus sanguinis» и приказал провести расследование. Для этого являются таинственные письма, напечатанные на старенькой машинке. Во дворец их подкладывает не Ягужинский, а штаб-ротмистр Меншиков, который мечтает изменить жалкий жребий старшего стражника.

Но кто же будет вести расследование? Ягужинский не должен найти злоумышленника. У него цель противоположная: провалить расследование, чтобы быть выгнанным со службы министром двора. Зачем? Чтобы вернуться во всем блеске справедливости, когда наследник погибнет, и указать на главного врага престола — барона Фредерикса. Поэтому требуется жертвенный барашек.

Замечу, что в парижской клинике «Мемнон» столкнулся с нашим старым знакомым, который завещал ему рукопись «Божественного яда» и непременный наказ поквитаться с Ванзаровым. Так что жертва, которая должна распутать преступление, была определена сразу. Оставалось найти актеров, сыграющих в расследовании. Они будут уверены, что выполняют нетрудные поручения, получая в оплату наполеоновский взлет карьеры. На самом деле их готовят на заклание. Ведь чиновник сыскной полиции не должен ничего заподозрить, а напротив, расследовать со всей страстью настоящее, запутанейшее преступление. При этом его будут незаметно вести к цели. Чтобы он не сбился, ему поручают одно и то же расследование «охранка» и дворцовая стража. А под рукой должен находиться «добровольный помощник» — Николай Карлович.

Все идет как надо. Князь Одоленский вдруг проникается милосердием и договаривается о приеме верноподданных сирот императрицей с наследником. Николай Карлович печатает «угрожающие» письма, при этом, войдя во вкус, строчит романчик и отписывает статейки с намеками в «Новое время». Меншиков подкладывает письма в дворцовую корреспонденцию. Выгодский забирает почти готовый заказ у ювелира Кортмана. Модль печатает книжонку и наполняет птичку пироксилином. Ягужинский разыскивает пациента, сбежавшего с Черной речки.

А чем занят «Мемнон»? Он выполняет миссию особую: называет себя «Петром Ленским» и заводит роман с моей супругой. В чем цель? Госпожа Ванзарова объявляет мужу, что уходит от него, в тот момент, когда он впутывается в сложнейшее расследование. Ванзаров ожесточается и все силы бросает на работу. Для чего? А чтоб успел в срок раскрыть преступление — ровнехонько за четыре дня, к 9 августа. Ведь на 10-е число уже назначен прием сирот. Для усиления эффекта господин Ванзаров получает письмо с поздравлением выросших рогов. Для этого пригождается Мищук, вообще притянутый для незначительных поручений и как страховка на крайний случай, если я уцелею.

Итак, механизм запущен, ошибки или случайности быть не может. Но рок, как известно древним, подстерегает всегда.

4 августа Одоленский приезжает на дачу к Берсам, но не знает, что за ним следит ревнивый любовник. Николя Тальма видит «Мемнона», думает, что это новая пассия князя, возвращается в город и устраивает Павлу Александровичу скандал. Князь орет и срывает горло, чем обрекает себя на смерть. Тальма в истерике уезжает в Москву, чем спасается.

Катастрофа случается вечером. Петя заявляет, что не желает становиться монархом, не может отказаться от порочных страстей и вообще хочет быть обычным человеком. В последнем желании он — копия отца. Николай тоже ведь не хотел царствовать, требовал разрешить ему брак с Матильдой Кшесинской и вообще вел жизнь загульную… Но я отвлекся. В результате наследник престола гибнет. Что делать? Выручают гениальность и авантюризм «Мемнона»: он решает стать Петром Ленским!

А как же чиновник сыскной полиции? Перед ним предстает любительница уголовных романов Антонина Берс. Николай Карлович ассистирует перевоплощению. Софья Петровна и Глафира уже видели «Антонину» с лицом Пети Ленского. Требуется их нейтрализовать. Для этого явится ротмистр Модль, найдет «запрещенную литературу» и отправит госпожу Ванзарову под домашний арест. Что касается Глафиры, то у нее на руках будут маленькие девочки, так что некогда ей за соседями следить.

У трагедии начинается второй акт. В пятницу «Мемнон» с князем разыгрывают похищение ковчежца. В субботу утром извозчики возят ковчежец между Финским вокзалом, Малой Конюшенной и Арсенальной, при этом получают устойчивое воспоминание о моей супруге и князе Одоленском. Для полной гарантии добавляется дворник Епифанов. На Растягаеве «Мемнон» путешествует в черном платье Софьи Петровны, которое снимает перед дверями моей квартиры. Из дома выходит юноша приятной наружности. Далее в действие вступает гипнотическая техника. А вот Пряникову повезло больше. Он возит молодого мужчину и получает убеждение, что видел красавца князя.

Итак, в ковчежце находятся «чурка» и список содалов «Primus sanguinis». В воскресенье самый вероятный убийца найден в постели с взорванным горлом. Путем счастливых случайностей уже к вечеру розыск выходит на его убийцу — штабс-ротмистра Меншикова. Но и он гибнет на глазах чиновника сыскной полиции.

Тучи сгущаются, моя супруга и кухарка арестованы, дети в приюте, я под подозрением и даже отстранен от службы. Но мне удается выйти на очередного содала — стряпчего Выгодского. К несчастью, тот гибнет от взрывающихся сигарок. Однако не напрасно. Ванзаров получает решающую улику, указывающую на главного виновника: убийца — Николай Карлович.

Но в игру опять вступает случай. «Мемнон» видит объявление «Незнакомца» в «Новом времени» и решает использовать шанс, чтобы скорее подставить под удар Берса. И посылает его на встречу в дачный лесок. Видимо, с приказом представить липового гипнотизера, взяв всю вину на себя. Уговорить просто: Николаю Карловичу обещают помучаться в камере с месяц, а потом — свобода и процветание уже в «новой» России. Но «Мемнон» знал, что Берс может сыграть одну роль: опереточного злодея. Он просчитал: убедившись в фальшивости убийцы, я захочу проследить, куда ведет эта ниточка, и обязательно отпущу его. Остается только ждать с включенным мотором. И коллежский асессор гибнет под колесами.

У меня нет выхода: висит угроза ареста, надо спасать из заточения семью. Я предъявляю ротмистру Модлю труп убийцы. Этого достаточно. Меня немедленно представляют министру двора, которому я доказываю, что никакого заговора нет, а расчлененный труп, без сомнения, принадлежит Петру Ленскому. За что и получаю награду.

Что должно было случиться дальше? Третий и последний акт трагедии. Ванзаров своими руками подносит феникса, заводит ключик… Неизбежно гибнет цесаревич, возможно, кто-то из великих княжон, а если повезет, и государыня. Государь впадает в прострацию, это не трудно предположить, зная его характер. Ягужинский указывает виновных. Утешая Николая, полковник намекает на первого сына: его следует приблизить и сделать наследником ввиду таких исключительных для трона обстоятельств. А потом… Я не умею сочинять фантазии. Логике дальнейшее не поддается. Союз старой и новой крови уже потребовал много крови свежей. Сколько бы пролилось после?

Не могу знать, каким бы властителем стал «Мемнон», но уверен: за одним мудрым царем, отстроившим империю, пришло бы десять бездарных, порушивших труды его. Не по силам единственной воле справиться с ленью миллионов подданных. К тому же российская вседозволенность и презрение к законам — это Сатурн, всегда пожирающий своих детей. Возомнивший наполеоном погибнет от себя самого. Хотя будет уверять, что всего лишь забыл про мельчайшую улику или обдернулся, и туз открылся дамой пик. По-иному быть не может. Высшая логика не дозволит.

Злодей, дерзнувший на права Создателя, неминуемо обращается в шестеренку высшего замысла. В этом я уверен, как инквизитор. Жаль, что гений и злодейство не только совместны, но и невозможны друг без друга.

Что же касается символа возрождения власти — серебряного феникса, то здесь все банально. В коллекции Одоленского хранился экземпляр с камешками горного хрусталя. Ювелира Кортмана он попросил изготовить такой же, но с бриллиантами. Ведь дарить цесаревичу какие-то стекляшки, даже от имени сирот, для князя было немыслимо. Вот и все.

На сим завершаю и прошу: папку, которую нашли, не открывать, а поступить с ней так же, как с неоконченным романчиком Николая Карловича. То есть сжечь не читая. Впрочем, писания его племянника вкупе с моими письмами — туда же. Если устроите аутодафе на углях дачи, доставите мне истинное удовольствие. Примите уверения в искреннем почтении.

Ваш Ванзаров.

P.S. Желаю счастливо съездить в Гамбург на 10-й съезд Международного союза криминалистов. Везите любые новинки, которые раздобудете. Нам все пригодится.

Пролетку сильно дернуло, лошади встали.

— Тута… значить… эта, мля? — поворотясь, осведомился извозчик.

Аполлон Григорьевич осмотрелся. Пейзаж выглядел бесподобно: слева дача с выбитыми стеклами, правее торчат обгорелые головешки какого-то строения, кусты вырваны, деревья повалены. Приехали куда следует.

Лебедев прихватил посылку, Никифору Пряникову велел ждать, не заплатив, и отправился на пепелище.

Свежая газета, в которой печаталась сенсация из Портсмута о заключении мира с Японией и депеша о гибели полковника Ягужинского от пули студента-революционера, была скручена в жгут, ставший факелом. Плотный картон не хотел заниматься, но пламя наконец принялось и окрепло. Криминалист подержал за уголок, чтобы огонь стал сильным, обжег пальцы и бросил полыхающую стопку бумаг. Дождавшись, когда костерок обратился в пепел, растоптал его тщательно.

С чувством выполненного долга Аполлон Григорьевич отправился собирать пожитки Софьи Петровны. Уже подойдя к разбитой веранде, услышал:

— Прошу прощения, вы к Ванзаровым?

За побитым заборчиком виднелся исхудалый юноша с выплаканными глазами.

Оказалось, почтальон приносил открытку, адресата не оказалось на месте, так он оставил соседям. Молодой человек попросил передать корреспонденцию куда следует.

На почтовой карточке был забавный снимок.

Представьте: в черной комнате стоят два зеркала под таким углом, чтобы отражаться друг в друге. Лицом к ним, но затылком к фотографической камере находится юноша. Он отражается в левом зеркале, а оно посылает свое отражение правому так, что выходит забавный фокус: герой портрета окружен четырьмя своими же фантомами. Кто из них настоящий, а кто отражение — неведомо.

Аполлон Григорьевич засмотрелся на оптическую иллюзию и не заметил, куда делся сердобольный сосед. Оглянувшись по сторонам и убедившись в полной безнаказанности, Лебедев повернул карточку и прочел на обороте:

Дорогой Ванзаров! Если, получили это послание, значит, я мертв, а вы еще нет. Скорее всего, победили вы. Хотя искренно не верю, что такое возможно. Я просчитал все до мелочей. С чем вас и поздравляю. И хоть это странно, хочу сказать вам: до встречи!

Подпись заплелась крайне неразборчиво, а почтового штампа не имелось вовсе.

Августа 17 дня, около девяти вечера, прохладно

Доходный дом на Садовой улице

Штамп указывал на отправление из Кисловодска. Джуранский пододвинул электрическую лампу с зеленым колпаком, улегся на походную оттоманку, с которой не расставался со времен полковой жизни, стиснул зубами мундштук пустого кальяна и с приятной медлительностью вскрыл почтовый конверт.

Письмо от руки его начальника было кратким:

Дорогой Мечислав Николаевич! Уверен, вы уже во всем разобрались, потому строчу скорее для собственного успокоения и поглощения курортной скуки…

Ротмистр горестно вздохнул, рассудив, что «командир» излишне хорошего мнения о способностях бывшего кавалериста, подоткнул подушку к боку и углубился в прямые и четкие строчки с правильным наклоном:

…На убийцу в конечном счете указали мелкие детали, не укладывающиеся в логику. Во-первых, Супруга моя, крутя дачный роман с Петром Ленским, никогда толком не видела племянника Берса: то он уже уехал, то еще не приехал. Далее. В пятницу, 5 августа, Петр Ленский прощался с госпожой Ванзаровой. Но Антонина дважды настаивала, что он уехал в среду, то есть 3-го. Что из этого следует? Врет так называемая барышня Берс.

Спросите: Какой ей смысл?

Нужна логическая ловушка: Ванзаров должен думать, что Петр Ленский — кто угодно, но только не Антон Берс. Если бы она сказала, что Ленский уехал в четверг или пятницу, подозрение сразу бы пало на Антона. А так я могу ломать голову сколько угодно, но никогда не соединю фальшивого Ленского с настоящим Берсом. Логический фокус всегда имеет подвох: чем больше меня пытались убедить, что это не Антон Ильич, тем прочнее я убеждался в обратном.

Вы скажете: Но ведь Берс уехал, и это строго подтверждено!

Ответ прост: с билетом и его документом уехать мог кто угодно. В паспорте ведь фотографии нет. Наверняка эту роль исполнил соседский юноша, страстно влюбленный в нашего героя. Тот самый, которого я приказал не искать. Поэтому оставалась только одна проблема: женское платье. Но стоило вспомнить, что близнецы, даже разного пола, так похожи между собой, что могут запутать кого угодно, даже родную мать, как… Дальше все стало ясно.

Теперь «живая картина». Неудача Лебедева и невозможность сличить «чурку» с юношей на снимке наводит на простую мысль: фотография была специально снята так, чтобы невозможно было распознать. То есть вроде похож, а вроде нет. Кто мог сделать хитрую комбинацию? Только убийца. Одоленский мертв. Остается «Мемнон». Он ведь продумал даже положение своего лица: на снимке вы глядите на него как бы снизу, через подбородок. А в жизни видите совершенно иной ракурс. Даже опытный глаз с трудом распознает. В общем, намудрил лишнего, но логику не проведешь. Ведь что получается? Раз убийца явил лицо на фотографии и его признали четверо свидетелей, двое из которых искренно верили, что юношу зовут Петр Ленский, а двое других намеренно врали, вывод ясен: преступник хочет убедить, что именно он стал «чуркой». Чтобы чиновник сыскной полиции уверился: Петр Ленский мертв, Антон Берс уехал. Такой вот кульбит логики.

Другие мелкие детали. Берс говорил, что записку от князя Одоленского принесла Антонина, а племянница уверяла, что дядя сам встретил почтальона. Вывод? Врут оба, потому что никакого почтальона в воскресное утро не было. Записка была частью камуфлета — князь написал ее под диктовку. Почему? Упоминать секретную анаграмму «В.В.П.» в письме, которое могли перлюстрировать, потерять, перехватить, Павлу Александровичу не было смысла.

Еще забавный казус: у моей жены пропало черное платье. Я увидел его на полу дамской комнаты «Польской кофейни». Кстати, платье это произвело неизгладимое впечатление на Суворина. Кто же идеально подходит по размеру? Антонина Берс.

К тому же Николай Карлович уверял, что на портрете полного господина лет тридцати изображен Антон Ильич, то есть брат-близнец хрупкой сестры. Разве это логично? Потом, Берс три раза четко и без запинок доложил мне, что проводил племянника в четверг вечером. Подозрение не может не возникнуть: раз он так настаивает, видать, родственник никуда и не уехал? Вот и все.

Надеюсь, вы понимаете, отчего так искренно плакала Антонина в разгромленной квартире. Ведь поражение Антона Ильича Берса было сокрушительным. И от чего! От каких-то крохотных деталей пал его гениально задуманный план.

Мне его даже жаль где-то в глубине души. В нем погиб великий актер. Сыграть для нас родную сестру, которую сам же, вероятно, убил, а для всех остальных — Петю Ленского, это, знаете ли, достойно уважения.

На водах вонь ужасная, с умилением вспоминаю дачную каторгу. Надеюсь, скоро вернемся в Петербург. Крепко жму вашу верную руку и заверяю, что без вашего таланта и усидчивости я бы не справился.

Примите уверения в моем искреннем почтении.

Р. Г. В.

Примечания

1

Camouflet (фр. «клуб дыма») — 1. Разрыв снаряда, бомбы или мины под землей без образования воронки.

2. Подземный взрыв, устраиваемый для разрушения подземных сооружений противника.

3. Неожиданная неудача, подвох, неприятность. — Прим. верстальщика.

2

Inquisitio — процесс расследования.

3

Свет во тьме. (лат.).

4

Наследство.

Content

Антон Чижъ
КАМУФЛЕТ

Августа 6 дня, года 1905, половина одиннадцатого, воздух +24 °C Сначала у Финского вокзала, потом в Выборгском участке

Августа 6 дня, года 1905, десять утра, все так же Управление сыскной полиции Петербурга, Офицерская улица, 28

Августа 6 дня, года 1905, ближе к полудню, очень жарко Отделение по охранению общественной безопасности и порядка, Набережная реки Мойки, 12

Августа 6 дня, года 1905, одиннадцать, жарче 1-й Выборгский участок 4-го отделения С.-Петербургской столичной полиции, Тихвинская улица, 12

Августа 6 дня, года 1905, полдень, до +25 °C Приемный кабинет в Зимнем дворце, Дворцовая набережная, 32

Августа 6 дня, года 1905, в тот же час, жарко 1-й Выборгский участок 4-го отделения С.-Петербургской столичной полиции, Тихвинская улица, 12

Августа 6 дня, года 1905, часом ранее, +22 °C Дача по Финляндской железной дороге

Августа 6 дня, года 1905, первый час, все так же 3-й участок Казанской части 2-го отделения С.-Петербургской столичной полиции, Офицерская улица, 28

Августа 6 дня, года 1905, получасом ранее, припекает изрядно Рядом с Финским пригородным вокзалом

Августа 6 дня, года 1905, ближе к половине второго, даже жарче На углу Офицерской улицы и Львиного переулка

Августа 6 дня, года 1905, после полудня, очень жарко 1-й Выборгский участок 4-го отделения С.-Петербургской столичной полиции, Тихвинская улица, 12

Августа 6 дня, года 1905, около двух часов, жарче Особняк князя Одоленского в Коломенской части С.-Петербурга

Августа 6 дня, года 1905, ранее трех, все так же 3-й участок Казанской части 2-го отделения С.-Петербургской столичной полиции, Офицерская улица, 28

Августа 6 дня, года 1905, в то же время, неимоверно жарко «Café de Paris» в Пассаже, что на Невском проспекте

Августа 6 дня, года 1905, чуть позже, жарит безбожно У дома на Малой Конюшенной улице

Августа 6 дня, года 1905, около четырех часов, пекло Управление сыскной полиции С.-Петербурга, Офицерская улица, 28

Августа 6 дня, года 1905, около шести вечера, полегче Роща в Озерках

Августа 6 дня, года 1905, около пяти, еще жарко Вблизи Финского вокзала Финляндской железной дороги

Августа 6 дня, года 1905, около шести, полегче Летняя дача в Озерках

Августа 6 дня, года 1905, около десяти вечера, прохладно На Малой Конюшенной улице

Августа 7 дня, лета 1905, восемь утра, +20 °C Особняк князя Одоленского в Коломенской части С.-Петербурга

Августа 7, лета 1905, девять утра, +21 °C Летняя дача в Озерках

Августа 7 дня, лета 1905, в то же время, +21 °C Особняк князя Одоленского в Коломенской части С.-Петербурга

Августа 7 дня, лета 1905, в тот же час, +21 °C Дача в Озерках

Августа 7 дня, лета 1905, десять утра, +21 °C Особняк князя Одоленского

Августа 7 дня, лета 1905, десять утра, +22 °C Дача в Озерках

Августа 7 дня, лета 1905, половина одиннадцатого, +22 °C Особняк князя Одоленского

Августа 7 дня, лета 1905, одиннадцать утра, +23 °C Отделение по охранению общественной безопасности и порядка, Набережная реки Мойки, 12

Августа 7 дня, лета 1905, полдень, +25 °C Дом на Малой Конюшенной улице

Августа 7 дня, лета 1905, около часу, +25 °C Управление сыскной полиции С.-Петербурга, Офицерская улица, 28

Августа 7 дня, лета 1905, в то же время, +25 °C Командование С.-Петербургского жандармского дивизиона, Кирочная улица, 15

Августа 7 дня, лета 1905, половина второго, +25 °C Управление сыскной полиции С.-Петербурга, Офицерская улица, 28

Августа 7 дня, лета 1905, два часа, +25 °C Трактир Родионова, Офицерская улица, 58

Августа 7 дня, лета 1905, в то же время, +25 °C Императорский Мариинский театр

Августа 7 дня, лета 1905, начало четвертого, +25 °C Особняк князя Одоленского в Коломенской части С.-Петербурга

Августа 7 дня, лета 1905, три часа, +25 °C Сначала в Мариинском театре, потом в доходном доме на Екатерининском канале

Августа 7 дня, лета 1905, половина пятого, +25 °C Летний сад

Августа 7 дня, лета 1905, начало шестого, +25 °C Бани купца Соболева на Мойке у Красного моста

Августа 7 дня, лета 1905, в то же время, +25 °C 1-й Выборгский участок 4-го Отделения С.-Петербургской столичной полиции, Тихвинская улица, 12

Августа 7 дня, лета 1905, после шести, +24 °C Недалеко от Финского вокзала Финляндской железной дороги

Августа 7 дня, лета 1905, около семи, +24 °C Управление сыскной полиции С.-Петербурга, Офицерская улица, 28

Августа 7 дня, лета 1905, в то же время, +24 °C Типография газеты «Новое время», Эртелев переулок, 6

Августа 7 дня, лета 1905, начало девятого, +20 °C Театр синематографа «Иллюзион» на Невском проспекте

Августа 7 дня, лета 1905, около девяти, +19 °C Особняк князя Одоленского в Коломенской части С.-Петербурга

Августа 7 дня, лета 1905, ближе к одиннадцати, +19 °C Набережная реки Фонтанки

Августа 7 дня, лета 1905, около десяти, +19 °C Особняк князя Одоленского

Августа 7 дня, лета 1905, после одиннадцати, +18 °C Недалеко от особняка, потом на Малой Конюшенной улице

Августа 7 дня, лета 1905, около полуночи, +18 °C В доме на Малой Конюшенной улице

Августа 8 дня, девять утра, +19 °C У морга Императорской медико-хирургической академии, Загородный проспект

Августа 8 дня, в то же время, +19 °C В доме на Малой Конюшенной улице, потом в 1-м Выборгском участке

Августа 8 дня, в то же время, +19 °C Угол Арсенальной улицы и Полюстровской набережной

Августа 8 дня, половина одиннадцатого, +20 °C Морг Императорской медико-хирургической академии на Загородном проспекте

Августа 8 дня, после десяти, +20 °C Сад рядом с Инженерным замком

Августа 8 дня, половина одиннадцатого, +20 °C Морг Императорской медико-хирургической академии на Загородном проспекте

Августа 8 дня, в то же время, +20 °C Михайловский сквер рядом с музеем императора Александра III

Августа 8 дня, четверть двенадцатого, +21 °C Электролечебница Звягинцева на Мойке у Конюшенного моста

Августа 8 дня, в то же время, +21 °C Министерство Императорского двора, главная канцелярия, Набережная реки Фонтанки, 20

Августа 8 дня, начало первого, +22 °C Редакция газеты «Новое время», Невский проспект, 40

Августа 8 дня, около часа, +23 °C Сначала на Офицерской, затем на Мойку

Августа 8 дня, половина второго, +23 °C Тюремный этаж Отделения по охранению общественной безопасности и порядка, Набережная реки Мойки, 12

Августа 8 дня, полдень, +23 °C Бюро судебной экспертизы Врачебного комитета министерства внутренних дел, Набережная реки Фонтанки, 16

Августа 8 дня, половина третьего, +23 °C На Офицерской улице, потом на Екатерининском канале

Августа 8 дня, два часа, +23 °C Николаевский вокзал Николаевской железной дороги, Знаменская площадь, 2

Августа 8 дня, начало четвертого, +23 °C Здание министерства внутренних дел, Набережная реки Фонтанки, 16

Августа 8 дня, в то же время, +23 °C Управление сыскной полиции С.-Петербурга, Офицерская улица, 28

Августа 8 дня, около четырех, +23 °C Дом на Малой Подьяческой улице

Августа 8 дня, около трех, +23 °C Императорская медико-хирургическая академии на Загородном проспекте

Августа 8 дня, пять вечера, +22 °C Особняк князя Одоленского в Коломенской части С.-Петербурга

Августа 8 дня, около шести, +21 °C Контора на Невском проспекте

Августа 8 дня, семь вечера, +20 °C Дом на Большом проспекте Петербургской стороны

Августа 8 дня, восемь вечера, +19 °C Каменноостровский проспект

Августа 8 дня, в тоже время, +19 °C Женские курсы Лесгафта при С.-Петербургской биологической лаборатории, Английский проспект, 32

Августа 8 дня, около девяти, +19 °C Бюро судебной экспертизы Врачебного комитета министерства внутренних дел, Набережная реки Фонтанки, 16

Августа 8 дня, начало одиннадцатого, +18 °C Ювелирная мастерская Кортмана, Невский проспект, 32

Августа 8 дня, около полуночи, +16 °C Бюро судебной экспертизы Врачебного комитета министерства внутренних дел, Набережная реки Фонтанки, 16

Августа 9 дня, третий час ночи, +16 °C Дом в Коломенской части С.-Петербурга

Августа 9 дня, начало десятого, +17 °C «Польская кофейня» на Михайловской улице

Августа 9 дня, около десяти, +18 °C Гостиница «Европейская» на углу Невского проспекта и Михайловской улицы

Августа 9 дня, в то же время, +18 °C Министерство Императорского двора, Главное управление уделов, Литейный проспект, 39

Августа 9 дня, около одиннадцати, +18 °C Площадь у Финского вокзала Финляндской железной дороги

Августа 9 дня, около девяти утра, +18 °C Александровский лицей, Каменноостровский проспект, 21

Августа 9 дня, около полудня, +19 °C Дом на Малой Конюшенной улице

Августа 9 дня, половина одиннадцатого, +18 °C Загородная лечебница психиатрических болезней на Черной речке

Августа 9 дня, час пополудни, +19 °C На Екатерининском канале, у Львиного мостика

Августа 9 дня, два часа пополудни, +18 °C В парке дачного поселка Озерки

Августа 9 дня, около четырех, +18 °C Бюро судебной экспертизы Врачебного комитета министерства внутренних дел, Набережная реки Фонтанки, 16

Августа 9 дня, часом ранее, +18 °C Электролечебница Звягинцева на Мойке, у Конюшенного моста

Августа 9 дня, около пяти, +18 °C Набережная реки Фонтанки у Министерства внутренних дел

Августа 9 дня, половина шестого, +18 °C Отделение по охранению общественной безопасности и порядка, Набережная реки Мойки, 12

Августа 9 дня, начало седьмого, +18 °C Сначала на Мойке, потом на Обводном канале

Августа 9 дня, ближе к семи вечера, +18 °C Управление сыскной полиции С.-Петербурга, Офицерская улица, 28

Августа 9 дня, около восьми, холодает Дом на Малой Подьяческой улице

Августа 9 дня, около девяти, вечерняя прохлада Министерство Императорского двора, главная канцелярия, Набережная реки Фонтанки, 20

Августа 9 дня, ближе к десяти вечера, приятная прохлада Министерство внутренних дел, Набережная реки Фонтанки, 57

Августа 9 дня, около одиннадцати вечера, прохладно Управление сыскной полиции Петербурга, Офицерская улица, 28

Августа 9 дня, ближе к полуночи, прохладно, ветер Ресторан «Дононъ», Набережная реки Мойки, 24

Августа 10 дня, перед рассветом, зябко Гостиница «Европейская» на углу Невского проспекта и Михайловской улицы

Августа 10 дня, половина десятого утра, +16 °C Дворцовая площадь

Августа 10 дня, чуть позже, +16 °C Зимний дворец, Дворцовая набережная, 32

Августа 10 дня, около полудня, +17 °C Дом в Малой Подьяческой улице

Августа 10 дня, ближе к двум, жары не чувствуется Дача по Финляндской железной дороге

Августа 10 дня, около трех, +17 °C Лесной участок 4-го Отделения С.-Петербургской столичной полиции, Выборгское шоссе, 16

Августа 10 дня, после четырех, +17 °C Управление сыскной полиции С.-Петербурга, Офицерская улица, 28

Августа 10 дня, в то же время, +17 °C Отделение по охранению общественной безопасности и порядка, Набережная реки Мойки, 12

Августа 10 дня, начало шестого, +16 °C В Коломенской части С.-Петербурга

Августа 10 дня, после шести, +16 °C Около особняка князя Одоленского

Августа 10 дня, ближе к полуночи, похолодало Отделение по охранению общественной безопасности и порядка, Набережная реки Мойки, 12

Августа 17 дня, половина третьего, холодает по-осеннему В дачном поселке Озерки

Августа 17 дня, около девяти вечера, прохладно Доходный дом на Садовой улице

Примечания