Радзишевский Владимир Владимирович

Между жизнью и смертью: Хроника последних дней Владимира Маяковского

Владимир Радзишевский

Между жизнью и смертью: Хроника последних дней Владимира Маяковского

Владимир Маяковский. Фото Нисона Капелюша. Нижний Новгород. 18 января 1927 г.

«Скорая» вызывает милицию

В понедельник 14 апреля 1930 года в 10 часов 16 минут утра городская станция «Скорой помощи» при Институте Склифосовского на Сухаревской площади приняла телефонный вызов из дома 3/6 по Лубянскому проезду. Звонил Николай Кривцов[1] из квартиры на четвертом этаже. Он прокричал в трубку, что застрелился его сосед — Маяковский Владимир Владимирович. Через минуту, в 10.17, дежурная бригада (доктор К. И. Агамалов[2], фельдшера A. B. Ногайцев[3] и А. П. Константинов[4]) запрыгнула в машину с красными крестами. Карета, прошив навылет Сухареву башню, под вой сирены пронеслась к центру по Сретенке и Большой Лубянке (тогда улице Дзержинского), пересекла вдоль фасада ОГПУ Лубянскую площадь (тогда площадь того же Дзержинского), нырнула в Лубянский проезд и через первую арку слева, наискось от Политехнического музея, въехала во двор. Километр пути занял, должно быть, минут пять.

Во дворе к автомобилю метнулась молодая женщина, вскочила на подножку, показывая парадное. Дом в четыре этажа, без лифта, шесть колен крутой железной лестницы. На самом верху — дверь налево, в коммунальную квартиру, из передней еще раз налево, в комнату Маяковского.

…Вероника Витольдовна Полонская[5] (а это ее послали встречать «Скорую») последней видела Маяковского живым и первой увидела, как он умирает. Выбежала в переднюю. Хватаясь за голову, стала кричать соседям, на звук выстрела кинувшимся к выходу из кухни, в четырех-пяти метрах напротив двери Маяковского:

— Спасите! Помогите! Маяковский застрелился!

Но только сейчас, взбегая по лестнице среди белых халатов, до конца поняла, что случилось, когда кто-то рядом отрешенно произнес:

— Поздно. Умер.

В комнате Маяковского медики задержались ненадолго. Ни дыхания, ни пульса у пациента не было. Аккуратно расстегнули рубашку с рваной дырочкой от пули и влажным пятном крови, осмотрели входное огнестрельное отверстие на груди. Но даже глаза покойному не закрыли, чтобы не мешать следователям. А во врачебной помощи Маяковский уже не нуждался. Было около половины одиннадцатого. Вызвав по телефону милицию, сотрудники «Скорой помощи», бессильные чем-либо помочь, гуськом потянулись из комнаты.

В смятении Полонская уходит, как убегает. Во дворе ждет такси (№ 191, шофер Медведев[6]), на котором ее привез Маяковский, а в десять тридцать у нее репетиция во МХАТе. Молоденькой Веронике Витольдовне наконец-то досталась большая роль в спектакле «Наша молодость». В основе инсценировки — роман Виктора Кина[7] «По ту сторону» о Гражданской войне на Дальнем Востоке. А от театра как раз настоятельно требуют героической советской тематики. Сегодня спектакль сдают самому В. И. Немировичу-Данченко[8]. Опозданий он не терпит.

Полонская уже сидит в машине, когда к ней подбегает молодой человек и просит остаться до приезда милиции. Вероника Витольдовна отвечает, что спешит в театр. Тогда он спрашивает ее адрес. Она называет, и машина трогается.

В театр Полонская почти не опаздывает. Но, конечно, играть не может. Вернее, пытается, но по ходу репетиции раздается выстрел, и она падает в обморок. Очнувшись, выходит во двор, дожидается мужа, Михаила Михайловича Яншина[9], — тоже актера МХАТа. Он обещал подойти к одиннадцати. Вероника Витольдовна рассказывает ему о смерти Маяковского, но, видимо, не находит у него ни сочувствия, ни поддержки, потому что звонит маме[10] и просит за ней приехать. Мама приезжает и увозит ее к себе (Малый Лёвшинский переулок, д. 7, кв. 18).

Стрелки на циферблате приближаются к половине двенадцатого.

Полутора часами раньше

Около десяти утра домработница соседей Маяковского Бальшиных[11] — Наталья Петровна Скобелева[12] (в протоколе допроса она ошибочно названа Скобиной), 23-х лет, — шла через двор к парадному дома 3/6 в Лубянском проезде. На ее глазах из подъехавшего автомобиля вышел Маяковский с какой-то гражданкой в летнем пальто и синей шапочке, в общем, одетой не иначе как по «парижской моде». О чем-то разговаривая, они направились к подъезду. Скобелева вошла в парадное перед ними. На лестнице, оглянувшись, увидела, что Маяковский взял свою спутницу под руку. Войдя в квартиру, Наталья оставила для них дверь открытой настежь. И младший из Бальшиных, Михаил Юльевич[13], 26-ти лет, студент-химик, успел даже на нее прикрикнуть. Но тут, разрешая недоразумение, в двери показались Маяковский и Полонская.

Когда к Маяковскому приходили по делам, дверь своей комнаты он мог не закрывать. Но, когда бывала Полонская, дверь обычно запиралась изнутри. На этот раз Маяковский только плотно притянул ее.

План коммунальной квартиры № 12 в доме 3/6 по Лубянскому проезду. В правом нижнем углу комната, в которой застрелился Маяковский

А Скобелева уже заскочила на общую кухню и наткнулась на жившего при кухне Николая Яковлевича Кривцова, тех же 23-х лет, работавшего электромонтером в Теплотехническом институте. Конечно, тут же стала рассказывать ему, как только что во дворе обогнала Маяковского с его пассией, и в подробностях пустилась описывать ее одежду. Выслушав эти подробности, Кривцов вернулся к себе в комнату. Стукнула дверь: это в аптеку отправился Михаил Бальшин. И почти сразу зазвонил дверной звонок. Открывать пошла Мэри (Мария) Семеновна Татарийская[14], 26-ти лет, заведующая детской площадкой. Комната Татарийских — сразу же за комнатой Маяковского. Между ними — общая перегородка. И накануне Мэри слышала, как Маяковский стонал и охал за стеной. Ее младшую сестру, Людмилу[15], он уговорил выучиться на машинистку, и она уже несколько лет переписывала для него стихи, а в последние годы — и пьесы.

Звонил в дверь квартиры книгоноша Госиздата Шефтель Шахнович Локтев[16]. Он принес Маяковскому-подписчику очередные два тома Советской энциклопедии. Мэри кивнула ему на дверь Маяковского, и он громко постучал. Не дождавшись ответа, постучал еще раз. После повторного стука раздраженный Маяковский резко вытолкнул дверь, держа ручку в руке, и рявкнул:

— Не до вас сейчас, товарищ! Бросьте там книги на пол, а деньги возьмите в соседней комнате.

В приоткрытую дверь Локтев увидел, что на диване, расположенном вдоль правой стены, сидит женщина приблизительно 24-х лет, худощавая, с круглым белым лицом, а Маяковский стоит перед нею на коленях.

Нарвавшийся на грубость курьер вошел к Татарийским, получил от Мэри 49 рублей 75 копеек за книги, принесенные прошлый раз, 31 марта, и сегодня, 14 апреля, и выписал две квитанции. Пока писал, слышал за стеной, у Маяковского, взволнованный шепот.

После того как за книгоношей захлопнулась дверь квартиры, к Татарийским постучал Маяковский. Он был нарочито спокоен. Ни следа от недавнего раздражения. Попросил спичек прикурить папиросу. Мэри протянула ему заодно обе квитанции и остаток денег, которые раньше от него получила. Маяковский взял их, повертел в руках, но от двери вернулся и отдал обратно, сказал:

— Я вечером с вами поговорю.

Ушел к себе. Мэри собрала сумку и отправилась на работу. За стеной, у Маяковского, было спокойно.

Прошло несколько минут. Вдруг у себя в комнате Николай Кривцов услышал как будто хлопок в ладоши. И тут же к нему рванулась с кухни Наталья Скобелева. Ей почудился выстрел из пугача.

— У нас несчастье! — крикнула она Кривцову.

— Что еще? — спросил он.

— У Маяковского выстрел!

Оба ринулись к кухонной двери, которая через узкий коридор и прихожую выходила прямо на дверь Маяковского. Эта дверь была открыта, и из нее с криком о помощи бежала Полонская.

Скобелева и Кривцов бросились в комнату Маяковского. Он лежал на полу с огнестрельной раной в груди.

Квартирный телефон обычно висел в прихожей, но был на длинном шнуре, и Маяковский иногда уносил его к себе в комнату, разговаривал оттуда. И сейчас телефон стоял на стуле. С него проще всего было позвонить в «Скорую помощь». Но, чтобы ни к чему не прикасаться, Кривцов метнулся в квартиру напротив, через площадку, и позвонил от Лидии Дмитриевны Райковской[17]. А Скобелева выбежала на лестницу и стала криком созывать соседей.

Михаил Бальшин, возвращаясь из аптеки, уже на лестнице узнал, что случилось. Он зашел в комнату Маяковского и застал там одну Райков-скую. По его словам, «Маяковский около 4-х минут еще был жив, но находился в бессознательном состоянии, лежа на полу…».

Как и Полонская, Бальшин спустился во двор дожидаться «Скорую». Он допускал, что Полонская может исчезнуть, и присматривал за ней.

Медики застали Маяковского мертвым. Доктор спросил, как это случилось. И Скобелева показала на Полонскую, державшуюся за ее спиной:

— Он был вот с этой гражданкой.

Полонская начала оправдываться:

— Я приехала с Маяковским и стала выходить от него. Но услышала выстрел и вернулась.

Ей важно было защитить себя от подозрений, что стрелять могла она.

Но Скобелева так самозабвенно прислушивалась к комнате Маяковского, что даже поймала вслед за выстрелом то ли вскрик, то ли стон. И резко возразила:

— Нет, неправда, вы открыли дверь только после выстрела и просили помочь.

В отличие от Скобелевой Кривцов допускал, что Полонская могла вернуться в комнату Маяковского после выстрела и лишь затем выбежала в коридор с криком. Сама Вероника Витольдовна часа через два показала, что услышала выстрел уже в передней, но, не решаясь заглянуть в комнату, стала звать на помощь.

Однако если после выстрела ее видели выбегающей с криком из комнаты Маяковского, а она одна в комнату не возвращалась, то Маяковский стрелялся при ней.

…Вероника Витольдовна спускается к такси, и тут ее настигает бдительный Михаил Бальшин. Это он предлагает ей никуда не уезжать, а получив отказ, записывает адрес.

Минут через десять, примерно без четверти одиннадцать, в квартире появляется милиционер — поддежурный участковый инспектор 39-го отделения милиции Курмелев[18]. По словам Павла Ильича Лавута[19], его сняли с дежурства на Лубянской площади.

Обстоятельствами смерти Маяковского в 1980-е — начале 1990-х годов упорно занимался В. И. Скорятин[20]. Ему удалось привлечь к рассмотрению недоступные прежде материалы следственного дела о самоубийстве. Беда в том, что все эти материалы он пытался искусственно перетолковать в одном возможном для него ключе: Маяковский стал жертвой широкого заговора спецслужб. Так, вопреки свидетельствам очевидцев о том, что Полонская выбежала из комнаты Маяковского уже после выстрела, а если до выстрела, то сразу вернулась обратно, Скорятин допускает, что она успела выскочить на лестницу: «Теперь представим. Полонская сбегает по лестнице. Дверь в комнату поэта открывается. На пороге — некто. Увидев в его руках оружие, Маяковский кричит <…>

Выстрел. Поэт падает. Убийца подходит к столу. Оставляет на нем письмо. Бросает на пол оружие. И затем скрывается в ванной или туалете. А после того, как прибежали на шум соседи, черным ходом выходит на лестницу».

Представить можно, что угодно. Проще всего представить, что Полонской вообще с Маяковским не было. Тогда бы не пришлось с бухты-барахты выгонять ее на лестницу. Убийца по этой версии зашел в квартиру через черный ход, а он был на кухне. Стало быть, перебежками крадется злодей через кухню, а его не видят ни Николай Кривцов, ни Наталья Скобелева, ни девятилетняя Нина Левина[21], крутившаяся под ногами у взрослых. Затем Маяковский кричит в своей комнате от ужаса, а его никто не слышит. Наконец, бросившись на звук выстрела, соседи бегут мимо ванной и туалета, которые при кухне, видят Полонскую, выбегающую из комнаты Маяковского, но подозрительного чужого дядьку не видят в упор. Что еще за морок?

Лавут мчится на выстрел

Накануне днем, в воскресенье, 13 апреля, Маяковский позвонил Павлу Ильичу Лавуту и затребовал его к себе на завтра, в понедельник, 14 апреля, но не в лубянскую комнату, а на квартиру, общую с Лилей Юрьевной[22] и Осипом Максимовичем[23] Бриками, в Гендриков переулок, за Таганской площадью, — как обычно, к половине одиннадцатого утра. Бриков в Москве не было с середины февраля. Хозяйство вела домработница.

Почти четыре года Павел Ильич устраивал — в Москве и по стране — литературные вечера Маяковского. Вместе они объездили более полусотни городов: один — за треть сборов — обеспечил, а другой — за остальные две трети — отработал свыше двухсот выступлений. И ни одного не сорвал, пока 11 апреля, в пятницу, попросту не явился на очередной вечер во 2-й МГУ. Там его ждали часа два. Посланный на поиски энтузиаст издали увидел на Таганке автомобиль Маяковского, обогнал его и остановил. На все упреки Владимир Владимирович мрачно возразил, что о вечере слышит впервые, захлопнул дверцу, и машина умчалась. Любопытный студент заметил, что с Маяковским была молодая женщина. Конечно, Вероника Полонская.

Наутро 12 апреля, в субботу, Лавут явился в Гендриков договариваться, как выходить из положения. Маяковский лежал в постели, рядом на стуле — большие листы бумаги, как из конторской книги. Остановил гостя в дверях:

— Не подходите близко, а то можете заразиться, — и перевернул лист.

На таких листах написано предсмертное письмо, и дата стоит именно эта: 12/IV 30 г.

Павел Ильич все-таки заикнулся, что следовало бы назначить новый вечер во 2-м МГУ вместо сорванного. Маяковский повторил, что о вчерашнем вечере ничего не знал. Ему явно было не до вечеров:

— Выступать не буду. Плохо себя чувствую.

Потом то ли отмахнулся, то ли смягчился:

— Позвоните завтра.

Лавут поспешил уйти.

Это была решительная минута. Если Маяковский в постели писал прощальное письмо, то не для того, чтобы затем вставать, одеваться и два дня носить его с собой. Не первый раз он покушался на самоубийство, с острым интересом расспрашивал выживших самоубийц: как это было? что они чувствовали? От ростовской поэтессы, целившей в сердце, знал, что ощущение, будто тебя окликнули. Понимал, что лучше всего стрелять в себя лежа, чтобы избежать падения. Важно и то, что в квартире Маяковский был не один. На лестницу Лавута выпускала домработница Паша[24], он даже успел пожаловаться ей на Маяковского, который вину за сорванное выступление перекладывает на него. И та охотно подтвердила, что Маяковский прекрасно помнил о вчерашнем вечере. Пожалев обиженного понапрасну Павла Ильича, она не догадывалась, какая беда стерегла ее саму. На выстрел она должна была броситься к Маяковскому и либо застать агонию и по телефону оповещать всех о смерти, либо пытаться помочь раненому и вызвать врачей. Либо то и другое разом.

Однако что-то отвлекло Маяковского. Вряд ли это было обязательство перед Лавутом, потому что Маяковский в итоге им откровенно пренебрег. Но, может, Павел Ильич ввернул какую-то фразу о Полонской, замеченной вчера вечером в машине, и Маяковскому вдруг почудилось, что не всё еще потеряно, потому что в оставшиеся два дня он упорно искал встреч с нею.

На другой день, в воскресенье, 13 апреля, Лавут послушно позвонил в Гендриков. Но вчерашнего больного дома не оказалось. Домработница записала для Маяковского телефон Дома Герцена[25], где застрял Лавут, и Маяковский среди дня позвонил по этому телефону, подозвал Павла Ильича и сказал, что ждет его завтра, 14 апреля, в половине одиннадцатого утра.

Лавут пришел даже с запасом, но Маяковского уже не было. Обычно так рано он из дому не выходил. Еще более странно было то, что и домработница не застала его. Что, сорвавшись куда-то, он не притронулся к завтраку. С таким Маяковским Павел Ильич еще не сталкивался. Допустим, о вечере, подготовленном Лавутом, он почему-то забыл, но встречу только вчера назначил сам. Домработница подсказала позвонить на Лубянку, в комнату, служившую Маяковскому рабочим кабинетом. Лавут снял трубку, назвал номер. Услышав мужской голос, спросил:

— Владимир Владимирович?

В ответ — что-то бессвязное:

— Сейчас нельзя разговаривать. Маяковского больше нет.

Не понял. Перезвонил. На этот раз к телефону никто не подошел.

Было около десяти тридцати. Трубку мог взять кто-то из медиков, уже на выходе, вызывая милицию или уточняя, нет ли у диспетчера «Скорой» нового вызова? А на повторный звонок ответить было некому. Милиционер еще не появился. А соседи пока не осмелели.

В недоумении Лавут спустился со второго этажа и по Гендрикову переулку не спеша направился к Таганке, поглядывая, не покажется ли навстречу Маяковский. Вдруг сзади раздался душераздирающий женский крик. Закрыв дверь за Павлом Ильичом, домработница все-таки дозвонилась до квартиры на Лубянке и теперь бежала, чтобы повторить ему то, что только что сама услышала:

— Владимир Владимирович застрелился!

Схватив такси, Лавут минут через пятнадцать-двадцать, между десятью пятьюдесятью и десятью пятьюдесятью пятью, был в Лубянском проезде. На лестничной площадке, в квартире — только соседи. Их — трое-четверо. Дверь в комнату Маяковского открыта. Но перед дверью — милиционер. Внутрь не пускает, но перед Павлом Ильичом устоять не может. Четырехлетний опыт укрощения больших и малых начальников, добытый в общении с Маяковским, чего-то да стоил.

В комнате на полу, от окна к двери, распростерто тело покойного с запрокинутой головой. Лоб пока теплый. Глаза приоткрыты…

На часах еще нет одиннадцати. Павел Ильич садится к телефону. Звонит в ЦК партии на Старую площадь, в Федерацию писателей на улицу Воровского[26], сестре Маяковского, Людмиле Владимировне[27], на фабрику «Красная Роза»…

Толчея на месте происшествия

Среди первых узнаёт о том, что стряслось, самый могущественный покровитель Маяковского и Бриков и друг их дома, начальник Секретного отдела ОГПУ Яков Саулович Агранов[28]. И добираться ему до места происшествия ближе всех. Кабинет его — на Лубянке, а живет он в одном особняке с заместителем председателя ОГПУ Г. Г. Ягодой[29] на другой стороне Мясницкой, в Милютинском переулке (тогда улица Мархлевского[30]). Но сначала — дела. Кому он докладывает по начальству — можно только догадываться. Надо думать, это он сообщил о самоубийстве другому заместителю председателя ОГПУ Станиславу Адамовичу Мессингу[31], который позже, по его же докладу, распорядится перевезти тело Маяковского на квартиру в Гендриковом переулке, где хотя бы не будет соседей. Но точно известно, что, позвонив в кабинет наркома просвещения A. C. Бубнова[32], на Чистые пруды, Агранов подзывает к телефону художника Николая Федоровича Денисовского, которого часто встречал у Маяковского и Бриков в Гендриковом, а по вечерам подвозил с Таганки на Мясницкую, где жил Денисовский[33]. Велит ему сейчас же гнать в Лубянский проезд и взять на себя заботу о покойнике. Ведь Брики, с которыми Маяковский жил вместе, еще 18 февраля уехали в Англию навестить мать Лили Юрьевны, Елену Юльевну Каган[34], работавшую в советской торговой фирме «Аркос» и остававшуюся в Лондоне до 1932 года, а мать и сестры Маяковского просто не приходят в голову: в Гендриковом Агранов их никогда не видел. Обещает и сам подскочить к Маяковскому.

По-видимому, Мессинг, выслушав Агранова, тотчас отправил на место гибели Маяковского для общего надзора своего сотрудника. Тот появляется в квартире в одиннадцать часов и застает там из органов одного только поддежурного участкового инспектора Курмелева. Но вскоре подтягиваются сотрудник Московского уголовного розыска Овчинников[35], помощник начальника Оперативного отдела ОГПУ Олиевский[36], начальник Контрразведывательного отдела ОГПУ Семен Григорьевич Гендин[37] и начальник Оперативного отдела ОГПУ Рыбкин[38]. Олиевский и Рыбкин просмотрели переписку Маяковского, сложили в ящик, опечатали своей печатью и оставили на месте. Олиевский изъял предсмертное письмо…

Как только все они поместились в игрушечной комнате площадью около двенадцати квадратных метров в одно окно, с диваном, двухтумбовым письменным столом, книжным стеллажом, обеденным столиком и столиком журнальным, внушительным дорожным сундуком и выступающим из угла камином, да еще с распростертым посередине покойником!

В начале двенадцатого в комнату Маяковского начинается паломничество его друзей и товарищей. Заходит недавний сотрудник Маяковского по журналу Левого фронта искусства «Новый ЛЕФ» Василий Абгарович Катанян[39], разбуженный звонком Ольги Викторовны Третьяковой[40]. Всматривается в лицо покойного. За столом, на месте Маяковского, уже сидит чужой человек, собирается писать протокол. Очевидно, это дежурный народный следователь 39-го отделения милиции Синев[41], вызванный вместе с дежурным врачом-экспертом Рясенцевым[42]. Синеву предстояло составить протокол осмотра места происшествия и тела покойного.

— Что-то не найду здесь чернил… — говорит он.

Катанян дает ему свою ручку и выходит в переднюю.

Ручкой, заправленной фиолетовыми чернилами, дежурный следователь фиксирует:

«Посредине комнаты на полу на спине лежит труп Маяковского. Лежит головою к входной двери. Левая рука, согнутая в локтевом суставе, лежит на животе, правая, полусогнутая, — около бедра. Ноги раскинуты в стороны с расстоянием между ступнями в один метр. Голова несколько повернута вправо, глаза открыты, зрачки расширены, рот полуоткрыт. Трупной окоченелости нет. Губы, уши, кисти рук темно-синего цвета (трупные пятна). На груди на три сантиметра выше левого соска имеется рана круглой формы диаметром около двух третей сантиметра. Окружность раны в незначительной степени испачкана кровью. Выходного отверстия нет. С правой стороны на спине в области последних ребер под кожей прощупывается твердое инородное тело, незначительное по размеру. Труп одет в рубашку желтоватого цвета с черного цвета галстухом (бантиком). На левой стороне груди соответственно описанной ране на рубашке имеется отверстие неправильной формы, диаметром около одного сантиметра, вокруг этого отверстия рубашка испачкана кровью на протяжении сантиметров десяти диаметром. Окружность отверстия рубашки со следами опала. Брюки шерстяные коричневатого цвета, на ногах полуботинки желтые.

Промежду ног трупа лежит револьвер системы „Маузер“, калибр 7,65, № 312 045 (этот револьвер взят ОГПУ т. Гендиным). Ни одного патрона в револьвере не оказалось. С левой стороны трупа на расстоянии одного метра от туловища на полу лежит пустая стреляная гильза от револьвера „Маузер“ указанного калибра».

В этом описании нет противоречий. Как показало позднейшее исследование рубашки, бывшей на Маяковском в момент выстрела (судебно-медицинский эксперт A. B. Маслов[43], эксперт по судебной баллистике Э. Г. Сафронский[44] и химик-технолог, специалист по изучению следов выстрела И. П. Кудешева[45]), пистолет «Маузер» (его ошибочно называли револьвером) Маяковский держал в правой руке. Стрелял, прижав срез ствола к поверхности рубашки под углом (боковой упор). Отдача отбросила правую руку, и она застыла не согнутой в локтевом суставе, как левая рука, а лишь полусогнутой. Пистолет выпал из нее на полпути, оказавшись между разбросанными ногами. Стреляная гильза улетела вправо от ствола и была обнаружена там, где ей и положено быть: слева от туловища.

Позднейшие эксперты, конечно, обратили внимание на то, что выброс крови из раны, пропитавшей рубашку, был одномоментным, а значит, сразу после ранения Маяковский оказался на спине. Разумеется, он не стрелялся, стоя во весь рост, как можно подумать, исходя из положения тела на полу. Он стоял на коленях перед Полонской, сидевшей на диване. В этом положении он и выстрелил в себя. Его лицо, даже мертвое, было обращено глазами к дивану. И это еще один довод в пользу того, что Полонская была в комнате в момент выстрела.

Гримасы лукавой памяти

Затем в квартире, где лежал мертвый Маяковский, появился поэт Николай Асеев[46]. Он жил неподалеку, на Мясницкой, против почтамта. Проснулся от возбужденных голосов в передней. Когда выскочил на голоса, услышал от соседки, художницы Варвары Степановой[47], жены Александра Родченко[48]:

— Одевайся скорей! Володя застрелился! Идем!

По улице мчался скачками. Но в Лубянском проезде сник. Как лунатик, подошел к двери Маяковского, приоткрыл, взглянул, отметил про себя, что он лежит носками к письменному столу, и закрыл. Ему вынесли стул, он присел в прихожей и застыл.

«Потом я видел, — рассказывает Катанян, — как бегом, через две-три ступеньки бежал наверх Агранов.

— Жив? — крикнул он на ходу».

Если это было именно так, то больше всего Агранов боялся получить утвердительный ответ. Ведь он уже доложил наверх о смерти.

Следом за Аграновым в комнату Маяковского вошел Николай Федорович Денисовский. Он вспоминал, что покойный лежал на полу, ногами к двери (?), в брюках и рубашке, без пиджака, — пиджак брошен на стул около письменного стола. На груди — маленькая прожженная дырочка и чуть-чуть крови. Еще ему запомнилось, будто Маяковский лежал, разметавшись, и даже одна нога его была заброшена на диван.

Примерно такое же впечатление осталось у художницы Елизаветы Александровны Лавинской[49] от фотографии, которую показывал через два дня Агранов окружившим его лефовцам в Клубе писателей, где прощались с Маяковским: «Это была фотография Маяковского, распростертого, как распятого, на полу, с раскинутыми руками и ногами и широко раскрытым в отчаянном крике ртом».

Слишком мала вероятность, чтобы карточка Маяковского, агонизирующего на полу, могла быть. Кому бы из соседей пришло в голову снимать умирающего? Да и откуда у них аппарат — немалая роскошь по тем временам? А до приезда «Скорой» Маяковский уже умер. Лишь по окончании следственных действий, прежде чем фотографировать, его вместе с ковром, на котором он лежал, подняли на диван. Ноги на диване не помещались, поэтому запрокинутую голову и плечи подняли повыше. Рубашку застегивать не стали. Руки, согнутые в локтях, уложили на поясе. Полуоткрытым оставили рот. Но глаза закрыли. И так сфотографировали. Вероятно, этот снимок и поразил Лавинскую. Затем рот сомкнули, свели вместе полы рубашки, под ноги подложили связки книг, тело вытянули как у спящего. И сфотографировали еще раз. Снимки эти уже в наше время получили распространение.

Скорятин разыскал Нину Ивановну Левину, которая жила с родителями в квартире, где застрелился Маяковский. Было ей в апреле 1930 года девять лет. 14-го числа, в понедельник, она с утра осталась одна и вертелась на кухне. Вспоминая через полвека с лишним тот день, она уверяла, что заглянула в комнату Маяковского вместе с Николаем Кривцовым сразу после того, как Полонская выкрикнула, что Маяковский застрелился. И он, по словам уже взрослой Нины Ивановны, лежал, опрокинувшись на дальний угол дивана, правая рука свесилась к полу. В таком положении — полусидя или даже лежа на диване — Маяковский и должен был стрелять в себя, защищаясь от жесткого падения, если бы диван был пуст. Если бы на нем не сидела Полонская.

Память весьма прихотлива и может сочинить даже то, чего не было. А уж преобразить то, что было, до неузнаваемости — запросто.

Кухарка, служившая у родителей Романа Осиповича Якобсона[50], когда они жили в доме 3/6 по Лубянскому проезду на третьем этаже, и оставшаяся после них в той же квартире, через четверть века рассказывала Роману Осиповичу, как в последний раз видела Маяковского. Услыхав, что он покончил с собой, она рванулась наверх, в его комнату. Ей сказали: «Не ходи туда, там ГПУ!» Заметьте: милиционер, следователи, Агранов появились после врачей, подтвердивших смерть. Но Надя (Надежда Алексеевна Гаврилова[51]) не испугалась. «Кто мне помешает, — говорила она Якобсону, — Владимир Владимирович кончается». И она добежала и увидела:

— Лежит страшный и ревет как лев.

(Кстати, 16 апреля 1930 года на допросе H. A. Гаврилова показала, что 14 апреля, в день смерти Маяковского, его не видела.)

Те, кто заходил или только заглядывал в комнату Маяковского, заставали его распростертым на полу, и выходило, что, падая посреди крохотной комнаты, он должен был еще и покалечиться. Валентин Петрович Катаев[52], пришедший проститься с Маяковским в Клуб писателей, где выставили гроб, вспоминает синяк во всё лицо, поэт Борис Лихарев[53] — разбитую левую скулу, формовщик, снимавший посмертную маску, — сломанный нос. Но все эти приметы позднейшего происхождения. Маяковский не мог допустить, чтобы его лицо было обезображено. Поэтому и стрелял не в голову, а в сердце. А чтобы погасить удар в грудь, должен был перед выстрелом присесть или прилечь.

…Наклонившись над покойным, Денисовский инстинктивно дернулся что-то поправить, но Агранов его остановил. Сказал: ничего трогать не надо. И все-таки Николай Федорович успел прикоснулся к телу и почувствовал, как и Лавут, что оно еще было теплым.

Завещание или отписка?

Если начальник Контрразведывательного отдела ОГПУ Гендин забрал пистолет «Маузер», из которого стрелялся Маяковский, то начальнику Секретного отдела Агранову досталось предсмертное письмо-завещание. Он взял его и вышел в переднюю. Жестом позвал Асеева и Катаняна в квартиру напротив. Там какая-то женщина открыла им свою комнату. Они сели за обеденный стол, и Агранов прочитал письмо вслух.

Оно было озаглавлено: «Всем».

Словечко это — лишь часть патетического обращения «Всем! Всем! Всем!», которым предварялось, в частности, переданное радиостанцией «Авроры» в 10 часов утра 25 октября 1917 года воззвание «К гражданам России», сообщавшее, что Временное правительство низложено и на очереди немедленное предложение воюющим странам демократического мира, отмена помещичьей собственности на землю, рабочий контроль над производством и создание Советского правительства. Воззвание было составлено В. И. Лениным. И Маяковский писал о Ленине:

Ой

взвешивал

мир

в течение ночи,

а утром:

— Всем!

Всем!

Всем это…

Ну, «Всем», так «Всем».

И что же Маяковский сообщает этим «Всем»?

«В том, что умираю, не вините никого и, пожалуйста, не сплетничайте. Покойник этого ужасно не любил».

Начало первой фразы — обычный для предсмертных писем зачин. В поэме Маяковского «Про это» записка самоубийцы прочитывается именно так:

— Прощайте…

Кончаю…

Прошу не винить…

А ссылка покойника на нелюбовь к сплетням — обычная для Маяковского самоирония. Она еще прозвучит как последний аккорд в заключительной фразе самого письма, до приписок: «Счастливо оставаться».

Как будто позабыв о том, что письмо предназначено «Всем», Маяковский начинает обращаться к поименованным лицам. Сначала:

«Мама[54], сестры[55] и товарищи, простите — это не способ (другим не советую)…»

Здесь, конечно, видна попытка загладить неловкость того, что самоубийством кончает недавний страстный агитатор против самоубийств.

В этой жизни

помереть

не трудно.

Сделать жизнь

значительно трудней, —

всего четыре года назад задорно вбивал он в головы почитателям Сергея Есенина[56]. И вот сам выбрал его путь.

«…но у меня выходов нет».

Этого можно было и не писать. Как говорится, у всех выходов нет. Или надо было тотчас перейти к подробностям. Но вместо них:

«Лиля — люби меня».

Это, конечно, Маяковский. Не «Лиля, я тебя люблю» или «Лиля, помни обо мне», а вот так: меня больше не будет, а ты люби меня.

Следующий адресат — власть, с которой Маяковский на «ты»:

«Товарищ правительство, моя семья — это Лиля Брик, мама, сестры и Вероника Витольдовна Полонская.

Если ты устроишь им сносную жизнь — спасибо».

Из этих слов следует, что к власти у Маяковского нет претензий, иначе он ничего бы не стал просить у нее для близких.

В состав своей семьи Маяковский неожиданно включает жену приятеля — Михаила Михайловича Яншина. Зная, что у нее нелады с мужем, иначе она не обманывала бы его, Маяковский хочет обеспечить ей денежную независимость. Ведь власть не поскупится на помощь семье Маяковского. Но плохо Маяковский знал свою власть. Вероника Витольдовна не получит ничего, кроме огласки ее интимных отношений с Маяковским.

Дальше — распоряжение об архиве:

«Начатые стихи отдайте Брикам — они разберутся».

И — ожидаемый от поэта стихотворный итог:

Как говорят —

«инцидент исперчен».

Любовная лодка

разбилась о быт.

Я с жизнью в расчете,

и не к чему перечень

взаимных болей,

бед

и обид.

«Любовная лодка / разбилась о быт» — единственное объяснение причин самоубийства. Однако стихи не сочинены специально для предсмертного письма, а взяты из готовых набросков, сохранившихся в записной книжке, которой Маяковский пользовался с января по июнь 1929 года. Только там было: «С тобой мы в расчете…», а теперь стало: «Я с жизнью в расчете…» Таким образом, названная Маяковским причина существовала не один месяц. И, по-видимому, не один год. По крайней мере, начиная с поэмы «Про это» (1922–1923), если не с «Облака в штанах» (1914–1915).

Наконец: «Счастливо оставаться». Подпись: Владимир Маяковский. И дата: 12/IV 30 г.

Дата, поставленная за два дня до самоубийства, — прямое подтверждение подлинности письма. Стоило ли составлять от лица Маяковского столь изощренное письмо, чтобы грубо промахнуться в датировке. Сам Маяковский мог носить письмо в кармане два дня, но, чтобы искусники из недр ОГПУ так и не удосужились исправить одну цифру за два дня, поверить невозможно.

Затем Маяковский вспомнил, что недавно вступил во Всесоюзную (Российскую) ассоциацию пролетарских писателей, и решил в приписке отчитаться и перед новыми коллегами:

«Товарищи Вапповцы, не считайте меня малодушным.

Серьезно — ничего не поделаешь.

Привет.

Ермилову[57] скажите, что, жаль, снял лозунг. Надо бы доругаться.

В.М.».

История с лозунгом, не затронь ее Маяковский в предсмертном письме, вообще бы не отложилась в памяти. О чем же речь? Оказывается, на спектакле «Баня» в Театре Всеволода Мейерхольда[58] Маяковский развесил на сцене и в зрительном зале несколько стихотворных лозунгов. Один был направлен против критика Владимира Ермилова, обругавшего «Баню» сначала в «Правде», а затем в «Вечерней Москве»:

Сразу

не выпарить

бюрократов рой.

Не хватит

ни бань

и ни мыла вам.

А еще

бюрократам

помогает перо

критиков —

вроде Ермилова…

Вот так: ты — нас, а мы — тебя.

Но не тут-то было. Ермилов состоял в руководстве той самой пролетарской ассоциации, куда под конец жизни занесло Маяковского, и свежеиспеченные боссы потребовали от него снять антиермиловский лозунг. Маяковский и снял. А в предсмертном письме пожалел. Пожалел не о том, что более десятка лет воспевал власть узурпаторов, классовую борьбу и репрессивную систему, а о поспешной капитуляции перед ничтожным литературным начальством.

Наконец еще одна, последняя приписка:

«В столе у меня 2000 руб. Внесите в налог. Остальное получите с Гиза.

В.М.».

Если бы письмо было поддельное, убийца должен был бы не только положить его на видном месте, но и сунуть в ящик письменного стола объявленные две тысячи рублей, а заодно обшарить все ящики, перебрать бумаги и пакеты, чтобы вынуть деньги, которые сам хозяин мог там хранить.

Но письмо подлинное. И об этом свидетельствует его содержательно-стилистический анализ. Подлинность подтверждена также графологической экспертизой, проведенной в декабре 1991 года сотрудниками Всероссийского НИИ судебных экспертиз Министерства юстиции РСФСР Ю. Н. Погибко[59] и Р. Х. Пановой[60]. Вывод экспертов: «Рукописный текст предсмертного письма от имени Маяковского В. В. <…> выполнен самим Маяковским Владимиром Владимировичем».

Из Лубянского проезда — в Гендриков переулок

Дочитав письмо, Агранов сказал, что передаст его в ЦК ВКП(б). И что здесь проходной двор и тело нужно будет перевезти в Гендриков переулок, в отдельную квартиру, как велел зампред ОГПУ С. А. Мессинг, с которым Агранов связывался по телефону. Затем он отправил Денисовского на Таганку готовиться к встрече катафалка.

По версии Катаняна, когда он вместе с Аграновым и Асеевым спустился во двор, чтобы ехать с письмом Маяковского в ЦК, навстречу из-под арки выруливал большой неуклюжий лимузин, из которого вышли Сергей Третьяков[61], Михаил Кольцов[62], Борис Кушнер[63] и еще какие-то люди из «Правды». Лавут уверяет, что на его глазах по лестнице бежали вдвоем Кольцов и П. М. Керженцев[64], заместитель заведующего агитпропом (он возглавлял Российское телеграфное агентство, когда Маяковский делал «Окна РОСТА») — оба прямо из ЦК, где их застал его, Лавута, звонок. Дочь Третьякова, Татьяна Сергеевна Гомолицкая[65], говорила мне, что с печальным известием позвонила их бывшая домработница, устроившаяся к кому-то из соседей Маяковского. Получается, будто на одной машине, принадлежавшей, очевидно, редакции «Правды», Кольцов ехал со Старой площади, где был по делу, а Третьяков — с Малой Бронной, из дому. Как согласовать эти маршруты — непонятно. А Елизавета Лавинская и вовсе сообщает, что в комнату Маяковского первыми вошли втроем Агранов, Третьяков и Кольцов. Впрочем, сама она там не была и только передает дошедшие до нее слухи в поздних записках, начатых через восемнадцать лет, в 1948 году, когда уже все трое были расстреляны как враги народа.

О том, чему он стал свидетелем, Кольцов написал для вышедшего уже 17 апреля 1930 года объединенного номера «Литературной газеты» и «Комсомольской правды». В комнате Маяковского — следователь. Тело на полу. Кремовая рубашка распахнута, над левым соском — круглая аккуратная ранка. «Рот чуть-чуть приоткрыт… Белки глаз смотрят неподвижно, осмысленно».

Дежурного следователя Синева сменил народный следователь 2-го участка Бауманского района Иван Сырцов[66]. Из комнаты Маяковского он перебрался в квартиру напротив. И Павел Ильич Лавут увидел, как туда провели еле передвигавшую ноги Веронику Витольдовну Полонскую. За ней в Малый Лёвшинский отправился из МХАТа помощник директора Ф. Н. Михальский[67], привез ее в Лубянский проезд и здесь с рук на руки сдал следователю. К этому времени Агранова уже не было. Иначе, как считает Полонская, ее бы допрашивал он сам, а не какие-то серые сопляки из милиции. Впрочем, из ЦК Агранов мог и вернуться, потому что Лавут запомнил, как тот читал кому-то по телефону выдержки из показаний Полонской.

На площадке четвертого этажа газетчики расспрашивали о Маяковском соседей. Но днем в редакции поступит распоряжение никаких собственных материалов о смерти поэта не давать — печатать только сообщения РОСТА. До этого запрета успел выйти, кажется, лишь вечерний выпуск ленинградской «Красной газеты». Ленинградка Лидия Гинзбург[68] узнала о смерти Маяковского по дороге в Госиздат. «В ГИЗе, — записала она, — сама собой приостановилась работа, люди толпились и разговаривали у столов; по углам комнат, в коридорах, на площадках лестницы стояли в одиночку, читая только что появившийся вечерний выпуск. „Как в день объявления войны“, — сказал Груздев»[69].

Но это будет вечером. А пока до вечера далеко. «Между одиннадцатью и двенадцатью всё еще разбегались волнистые круги, порожденные выстрелом. Весть качала телефоны, покрывая лица бледностью и устремляя к Лубянскому проезду, двором в дом, где уже по всей лестнице мостились, плакали и жались люди из города и жильцы дома, ринутые и разбрызганные по стенам плющильною силой событья», — писал Борис Пастернак. Его по телефону известили о несчастье историк литературы Яков Черняк[70] и художник Николай Ромадин[71]. В полдень он их застал уже в парадном дома в Лубянском проезде. С ними была жена Пастернака — Евгения Владимировна[72]. «Она, плача, сказала мне, чтобы я бежал наверх, — продолжает Пастернак[73], — но в это время сверху на носилках протащили тело, чем-то накрытое с головой».

Соблазн самоубийства

Самоубийство было манией Маяковского. Он думал о нем неотступно, грозился им и постоянно примерял его к себе. Художница Евгения Ланг[74] рассказывала в 1971 году Рудольфу Дуганову[75] и мне, как пятнадцатилетним подростком Маяковский внушал ей, что только самоубийством он может ответить на произвол своего рождения.

Впервые заглянув в комнатушку знакомой девушки, он выкрикнул:

— Как вы можете жить здесь? Это не комната, а гроб… Я бы здесь застрелился!

Минутное молчание.

— Упал бы и… не поместился!

А Лиля Брик свидетельствовала:

«Всегдашние разговоры Маяковского о самоубийстве! Это был террор. В 16-м году рано утром меня разбудил телефонный звонок. Глухой, тихий голос Маяковского: „Я стреляюсь. Прощай, Лилик“. Я крикнула: „Подожди меня!“ — что-то накинула поверх халата, скатилась с лестницы, умоляла, гнала, била извозчика кулаками в спину. Маяковский открыл мне дверь. В его комнате на столе лежал пистолет. Он сказал: „Стрелялся, осечка, второй раз не решился, ждал тебя“».

Еще одна попытка самоубийства отмечена в записной книжке Маяковского в следующем, 1917 году: «11 октября. 4 ч. 15 м. Конец». И снова была осечка. Патрон со следом от бойка Маяковский показывал Давиду Бурлюку[76].

Но еще раньше Маяковский начинает на все лады варьировать свою мечту о самоубийстве в стихах. В трагедии «Владимир Маяковский» (1913) он собирается погибнуть на рельсах:

Лягу,

светлый,

в одеждах из лени

на мягкое ложе из настоящего навоза,

и тихим,

целующим шпал колени,

обнимет мне шею колесо паровоза.

Не менее варварский уход из жизни придумывает Маяковский в поэме «Флейта-позвоночник» (1915):

Возьму сейчас и грохнусь навзничь

и голову вымозжу каменным Невским!

Но там уже выговорен и тот способ самоубийства, которому он отдаст предпочтение, и не раз:

Всё чаще думаю —

не поставить ли лучше

точку пули в своем конце.

А в запасе остается еще участь утопленника:

Теперь

такая тоска,

что только б добежать до канала

и голову сунуть воде в оскал.

Затем в поэме «Человек» (1916–1917) набор способов самоубийства отчасти повторен, отчасти пополнен:

Глазами взвила ввысь стрелу.

Улыбку убери твою!

А сердце рвется к выстрелу,

а горло бредит бритвою.

В бессвязный бред о демоне

растет моя тоска.

Идет за мной,

к воде манит,

ведет на крыши скат.

Чего здесь не хватает? Пожалуй, отравления. Но и до него дойдет очередь:

Аптекарь,

дай

душу

без боли

в просторы вывести.

Единственное, чего не хочет Маяковский, — видеть себя в петле. Зато эту смерть в стихотворении «Кое-что по поводу дирижера» (1915) он отдает своему персонажу:

Когда наутро, от злобы не евший,

хозяин принес расчет,

дирижер на люстре уже посиневший

висел и синел еще.

Параллельно Маяковский начинает отговариваться от самоубийства. Например, в стихотворении «Лиличка!» (1916):

И в пролет не брошусь,

и не выпью яда,

и курок не смогу над виском нажать.

И даже за два дня до гибели, уже приготовив предсмертное письмо, в пику ему записывает: «Я не кончу жизнь…» И всё впустую.

В стихотворении «Сергею Есенину» (начало 1926) Маяковский заставляет себя по всем пунктам осудить самоубийство. Самому Есенину адресовать эти стихи было поздно. Ясно, что автор обращает их к читателям. Но втайне уговаривает и самого себя.

Вскоре в стихотворении «Товарищу Нетте[77]. Пароходу и человеку» (июль 1926) Маяковский прямо заговорит о жажде героической гибели (конечно, в противовес затаившейся тяге к самоубийству):

Мне бы жить и жить,

сквозь годы мчась.

Но в конце хочу —

других желаний нету —

Встретить хочу

мой смертный час

так,

как встретил смерть

товарищ Нетте.

Заигрывание с самоубийством отнюдь не безобидно. Стоило Сергею Есенину один-единственный раз пообещать: «…На рукаве своем повешусь» — и жизнь его оборвалась сходным образом.

Стоило Марине Цветаевой[78] заикнуться: «Пора — пора — пора / Творцу вернуть билет. // Отказываюсь — быть» — и удержать ее на белом свете было не под силу.

Борис Пастернак, оплакавший и Маяковского, и Цветаеву, наставлял молодого Евгения Евтушенко:

— Никогда не предсказывайте собственную насильственную гибель в стихах. Сила слов такова, что любое неблагоприятное предсказание может сбыться.

Владимир Маяковский доказал это.

Роман с Вероникой Полонской: от любви до вражды

С Вероникой Витольдовной Полонской Маяковский познакомился на бегах в мае 1929 года — меньше чем за год до смерти. Вместе они гуляли по весенней Москве, заходили в комнату Маяковского в Лубянском проезде. В воспоминаниях, датированных декабрем 1938 года, Полонская отмечает: «Через несколько дней (я бывала у него на Лубянке ежедневно) — мы стали близки». Увлеченность была взаимной, и Веронику Витольдовну смущало лишь то, что Маяковский, выказывая постоянно любовь и заботу, не предлагает ей стать его женой. Но к Новому году ее начинает тяготить раздражительность Маяковского, его беспричинная ревность. Он то требует от нее объяснений, то мрачно молчит. «Наши отношения, — напишет она, — принимали всё более и более нервный характер». Вдобавок она забеременела от Маяковского и делала аборт. Но он и не подумал навестить ее в больнице, а Яншин навещал.

После операции, по словам Полонской, у нее «появилась страшная апатия к жизни вообще и, главное, какое-то отвращение к физическим отношениям». Маяковский, естественно, принимал это на свой счет. И чем больше неистовствовал, тем больше к ней привязывался. Теперь уже он требует, чтобы она развелась с Яншиным и стала его женой, а она тянет, не может ни на что решиться. А Маяковский, работу которого жестоко преследуют провалы, напасти и разочарования, держится за Полонскую как за соломинку. Но где ей понять, что с ним творится!

При ней его просят прочитать поэму «Хорошо!», а он говорит, что сейчас не время читать ее. И читает поэму «Во весь голос». А между ними — пропасть. Там была многословная благостность:

Жизнь прекрасна

и

удивительна и т. д.

Здесь — жесткая констатация:

Уважаемые

товарищи потомки!

Роясь

в сегодняшнем

окаменевшем говне,

наших дней изучая потемки,

вы,

возможно,

спросите и обо мне.

Или:

Неважная честь,

чтоб из этаких роз

мои изваяния высились

по скверам,

где харкает туберкулез,

где блядь с хулиганом

да сифилис.

Как-то на своей последней неделе Маяковский довез Полонскую с Яншиным домой на Каланчевку и стал умолять их проводить его в Гендриков переулок. Проводили, поднялись в квартиру, посидели четверть часа, выпили вина. На улицу вышли вместе. Маяковский — прогулять домашнюю любимицу Бульку[79]. Прощаясь, он сказал:

— Если бы вы знали, от чего вы меня сейчас избавили.

За четыре дня до смерти, в четверг, 10 апреля, давний знакомый Маяковского, журналист, пишущий о театре, Александр Февральский[80] встретил его в коридоре Театра имени Мейерхольда, когда на сцене шла «Баня». «Очень мрачный, он стоял, опершись локтем о дверной косяк, и курил», — вспоминал Александр Вильямович. Чтобы поддержать Маяковского, он заговорил о статье в «Правде», наконец-то по справедливости высоко оценившей «Баню». Маяковский в ответ уронил:

— Всё равно, теперь уже поздно.

Предсмертного письма еще не было, окончательного решения о самоубийстве Маяковский еще не принял, но уже явно к нему склонялся.

Вечером того же 10 апреля Маяковский позвонил Николаю Асееву, с которым был в ссоре:

— Будет вам вола вертеть, приходите завтра в карты играть!

Маяковский, надо думать, охотился не столько за Асеевым, сколько за Полонской, которая для защиты от Маяковского стала упорно водить с собой Яншина. А чтобы зазвать ее с Яншиным к себе, Маяковскому для отвода глаз нужны были и другие карточные партнеры.

И вот, отмахнувшись от выступления во 2-м МГУ, Маяковский засел вечером 11 апреля за покер вместе с Асеевым, Полонской, Яншиным и Львом Александровичем Гринкругом[81], своим человеком в доме Бриков и Маяковского.

Маяковский часто цитировал чужие стихи. Какую-нибудь привязавшуюся строчку мог твердить с утра до вечера. В последние дни он без конца повторял реплику Отелло:

— Я всё отдам за верность Дездемоны.

Возможно, весь вечер прошел под этот интонируемый на все лады возглас безумного ревнивца.

Проигравшись дотла, Маяковский спросил:

— Ну, кто мне теперь на базар трёшку одолжит?

Асеев, включившись в игру, протянул деньги.

Удачливые гости захватили с собой карточную колоду и, дурачась, оставляли на память Маяковскому по карте на каждой ступеньке лестницы.

Так вспоминал этот день Асеев. Полонской же запомнилась бурная сцена с Маяковским:

«Я почувствовала, что наши отношения дошли до предела. Я просила его оставить меня, и мы на этом расстались во взаимной вражде.

Это было 11 апреля».

Объяснение по плану

Утром 12-го после проигрыша, не вставая с постели, Маяковский пишет предсмертное письмо. За этим занятием застает его П. И. Лавут. Ни о чем не подозревая, он уговаривает Маяковского выступить перед студентами взамен сорванного накануне вечера. Маяковский решительно отказывается, ссылаясь на болезнь, но затем предлагает Лавуту созвониться на следующий день.

Лавут уходит. Маяковский встает и звонит Асееву. Просит его сегодня же собрать вчерашнюю карточную компанию для отыгрыша. Асеев набирает номер МХАТа, просит подозвать Яншина. Тот на репетиции. Через полчаса перезванивает. Яншин уже ушел. Где его искать, неизвестно. К удивлению Асеева, Маяковский спокойно выслушивает его. В одиннадцать часов он звонит Полонской, обещает заехать и отвезти ее в театр на утренний спектакль. Она одевается и выходит во двор. Маяковский, с предсмертным письмом в кармане, уже ждет ее у ворот дома. У самого театра Маяковский вдруг говорит, что ему нужно заехать домой. Что за надобность, непонятно. Едут вместе. Вполне возможно, он рвется поскорее свести счеты с жизнью. Но что-то ему мешает. Может быть, нетерпеливость Вероники Витольдовны. Ведь ей вот-вот выходить на сцену. В комнате на Лубянке они пробыли всего несколько минут. Маяковский взял носовой платок. Вернулись к театру. Высадив Полонскую, Маяковский едет на улицу Воровского, в Клуб писателей, обсуждать проект закона об авторском праве. Там его последний раз видел Виктор Шкловский[82]:

«Сидел, разговаривал с Львом Никулиным[83] о Париже.

Прошел один рапповец, другой прошел. Были они с портфелями. Шли разговаривать о своих рапповских делах. Маяковского шли перевоспитывать. Пошел Владимир, задержался на минутку. Заговорил. Начал хвалить бытовые коммуны, которым раньше не верил. Убедили, значит.

Говорил устало о коробке, в которую все кладут деньги, берут столько, сколько им надо. Никулин ответил шуткой. Маяковский не стал спорить, улыбнулся и вошел за раппами в дверь».

Лев Вениаминович Никулин запомнил, что Маяковский разговаривал с молодым драматургом, чья инсценировка шла на Малой сцене Художественного театра, спрашивал, доволен ли он спектаклем, имела ли пьеса успех. Это было ему важно, потому что его собственная пьеса «Баня» провалилась у Мейерхольда.

«Потом наступило молчание, — вспоминал Никулин, — и, чтобы прервать его, я спросил у Владимира Владимировича, доволен ли он „Рено“, своим маленьким автомобилем, который привез из Парижа. Помню, он мне хвалил эту примитивную, по нашим нынешним понятиям, машинку за прочность и удобство; в ту пору у нас не было даже „газиков“. Мне казалось, что Маяковский откликнется, что разговор его заинтересует и он рассеется, он всегда любил поговорить о технике. Он посмотрел на меня чуть удивленным взглядом, промолчал, затем простился и ушел».

Обсудив закон об авторских правах с писателями, Маяковский следом на заседании в Совнаркоме отстаивает его.

Затем едет не в Гендриков, а опять на Лубянку. Возможно, чтобы быть на людях и поближе к Полонской, у которой в полдень начался спектакль. Дозванивается до нее в антракте, жалуется, что без нее всё для него теряет смысл. Добавляет:

— Да, Нора, я упомянул вас в письме к правительству, так как считаю вас своей семьей. Вы не будете протестовать против этого?

Она не протестует и даже не догадывается, о чем речь. Обещает приехать к нему после спектакля. Он хватает первый попавшийся под руку лист бумаги — попалось письмо на бланке Центрального управления госцирками — и на обороте лихорадочно набрасывает по пунктам план разговора с ней.

Охлаждение к нему Маяковский объясняет тем, что Полонская увлеклась другим. И точно так же, как она обманывала Яншина с Маяковским, теперь обманывает Маяковского с этим счастливчиком. Он легко вычисляется — это еще один артист МХАТа Борис Ливанов[84], режиссер-ассистент и художник того самого спектакля, в котором у Полонской главная роль. На вечеринке у Маяковского они, раздражая его, сидят и воркуют вдвоем. И вдруг Маяковский узнаёт, что они, втайне от него, вместе ходили в кино. Что ему теперь остается, кроме как предъявить в оправдание своего преследования Полонской — связь с ней: «Я не смешон при условии знания наших отношений».

Ему кажется, что он способен без ущерба перенести разрыв: «Я не кончу жизнь, не доставлю такого удовольствия Художественному театру». За Художественным театром здесь, конечно, стоят не только Полонская и Яншин, но и Ливанов, который уже на правах соперника в дружеских компаниях задирает Маяковского. Заметим, что Маяковский очередной раз, обманывая себя, открещивается от самоубийства.

На бумаге Маяковский гораздо решительнее, чем на деле. Последним, 16-м пунктом он записал: «Расстаться сию же секунду или знать, что делается».

В четыре часа после спектакля Вероника Витольдовна зашла к Маяковскому. Он попросил соседку снизу Надежду Алексеевну Гаврилову, которая иногда готовила ему еду и помогала по хозяйству, принести две бутылки вина. Чуть приоткрыв дверь, чтобы нельзя было заглянуть в комнату, он взял вино и сказал неожиданно:

— В последний раз купите мне папирос.

— Каких?

— Каких хотите и сколько хотите.

Надежда Алексеевна купила две пачки «Герцеговины флор», Маяковский принял их тоже через узкую щель. Соседка не раз видела у Маяковского Полонскую. И сейчас была уверена, что там именно она.

В обсуждении по пунктам заготовленного плана решимость Маяковского ослабевала. К тому, чтобы «расстаться сию же секунду», он не был готов. Отвечая на упреки проявлением подчеркнутой заботы, Полонская попросила, чтобы он сходил к врачу с жалобой на болезненную раздражимость, а на следующие два дня — воскресенье и понедельник — уехал куда-нибудь отдохнуть. И он почти соглашался. Вероника Витольдовна вспоминает, что отметила в записной книжке Маяковского эти дни — 13-е и 14-е апреля. Если она не ошибается, то ее пометы не сохранились.

К половине пятого Маяковский вызвал машину, чтобы ехать в Гендриков, но сначала отвез домой Полонскую. И она добилась своего: он пообещал, что два дня они не будут видеться.

— Но звонить вам всё же можно? — спросил он.

— Как хотите, — ответила она, — а лучше не надо.

Но вечером, около семи часов, он позвонил из Гендрикова, и они долго разговаривали.

13 апреля: с утра до вечера

Утром в воскресенье, 13 апреля, в квартиру к Маяковскому постучалась незнакомая женщина — свояченица художника Натана Альтмана[85], Мария Валентиновна Малаховская[86]. Ей нужны были Брики, но они уже почти два месяца отсутствовали. Маяковский настолько поразил ее своим угнетенным состоянием, что она тут же предложила ему поехать вместе с ней в Ленинград. И Маяковский, оживившись, уже взял трубку, чтобы заказать билеты на поезд, но, конечно, вспомнил о неотложных московских делах и дал отбой.

Рассказывали, будто он проникся такой благодарностью за искреннее сочувствие, что прочитал незваной гостье предсмертное письмо и сказал: «Я самый счастливый человек в СССР и должен застрелиться».

Конечно, Маяковский не отказался бы выслушать аргументы против самоубийства, но прочитать кому-нибудь предсмертное письмо означало бы для него твердо пообещать уйти из жизни, когда внутреннее противоборство еще продолжалось.

Фраза о том, что человек должен застрелиться от счастья, хороша своей парадоксальностью (обычно стреляются от горя). Но ровным счетом ничего не объясняет.

Свидетелей разговора Маяковского с Малаховской не было. И ее слова имели бы цену, если бы она заговорила не после самоубийства, а до. Она же будто бы только утром следующего дня попыталась позвонить Николаю Асееву, но он не брал трубку.

После ее ухода Маяковский звонит в Федерацию писателей и просит включить его в делегацию, которая отправится в Ленинград в ответ на приезд ленинградцев в Москву. Соглашается выступить на их вечере в Политехническом музее через два дня, во вторник, 15 апреля.

Среди дня, нарушая обещание не общаться в субботу и воскресенье, Маяковский звонит Полонской и предлагает завтра утром, 14 апреля, в понедельник, съездить на бега. Она ответила, что уже сговорилась отправиться на ипподром с Яншиным и другими актерами. «Опять Ливанов!» — должен был взорваться Маяковский. Но вместо этого спросил с надеждой:

— А что вы делаете сегодня вечером?

— Меня звали к Катаеву, — начала Полонская, явно запутывая следы, — но я не пойду к нему, а что буду делать, не знаю еще.

Часа в четыре Маяковский неожиданно появляется в цирке на Цветном бульваре, где около пятисот человек заняты подготовкой спектакля по его пьесе (героической меломиме, по авторскому определению) «Москва горит (1905 год)».

Репетиция закончилась. Актеры разошлись. Художница Валентина Ходасевич[87] монтирует оформление на арене.

«Внезапно… в полном безмолвии пустого цирка раздается какой-то странный, резкий, неприятный, бьющий по взвинченным нервам сухой треск, быстро приближающийся к той стороне арены, где я переругиваюсь с главным плотником, — вспоминает она. — Оборачиваюсь на звук… Вижу Маяковского, быстро идущего между первым рядом кресел и барьером арены с палкой в руке, вытянутой на высоту спинок кресел первого ряда. Палка дребезжит, перескакивая с одной деревянной спинки кресла на другую. Одет он в черное пальто, черная шляпа, лицо очень бледное и злое. Вижу, что направляется ко мне. Здороваюсь с арены. Издали, гулко и мрачно, говорит:

— Идите сюда!

Перелезаю через барьер, иду к нему навстречу. Здороваемся. На нем — ни тени улыбки.

Мрак.

— Я заехал узнать, в котором часу завтра сводная репетиция, хочу быть, а в дирекции никого. Так и не узнал… Знаете что? Поедем покататься, я здесь с машиной, проедемся…

Я сразу же говорю:

— Нет, не могу — у меня монтировочная репетиция, и бросить ее нельзя.

— Нет?! Не можете?!. Отказываетесь? — гремит голос Маяковского.

У него совершенно белое, перекошенное лицо, глаза какие-то воспаленные, горящие, белки коричневатые, как у великомучеников на иконах… Он опять невыносимо выстукивает какой-то ритм палкой о кресло, около которого стоит, опять спрашивает:

— Нет?

Я говорю:

— Нет.

И вдруг какой-то почти визг или всхлип…

— Нет? Все мне говорят „нет!..“ Только нет! Везде нет…

Он кричит это уже на ходу, вернее, на бегу вокруг арены к выходу из цирка. Палка опять визжит и дребезжит еще бешенее по спинкам кресел. Он выбегает. Его уже не видно…»

Последняя реплика Маяковского выдает и его нелады с Вероникой Полонской. В ее мемуарах их конфликт смягчен и приглажен. И вдруг на людях вырывается наружу.

«Что-то почти сумасшедшее было во всем этом, — продолжает Валентина Ходасевич. — Стою ошарашенная. Очень бьется сердце, дрожу, ничего не понимаю — что, почему? Что это — каприз? Ведь я работаю над его рождающимся произведением… Он ведь человек „бывалый“ и в театре, и в цирке! „Как же быть? Как же быть?..“ — бубнит у меня в голове. Слышу голос с арены:

— Товарищ Ходасевич, так что же, будете работать дальше?

Говорю:

— Да, сейчас, — а сама бегу к выходу, куда исчез Маяковский.

Выскакиваю на улицу, настигаю его около автомобиля (он привез из-за границы маленькую машину „Рено“) и говорю неожиданно для себя:

— Владимир Владимирович, успокойтесь! Подождите несколько минут, я поговорю с рабочими, я поеду с вами, но дайте договориться — пусть без меня докончат монтировочную.

Бегу обратно на арену, быстро договариваюсь, направляюсь к выходу. Вижу: Маяковский стоит прекрасный, тихий, бледный, но не злой, скорее мученик. Думаю: „Пусть каприз, но это же Маяковский! Правильно, что я согласилась!“ Владимир Владимирович, ни слова не говоря, подсаживает меня в машину, садится рядом со мной и говорит шоферу:

— Через Столешников.

Мы едем. Сначала тягостное молчание. Потом он поворачивается, смотрит на меня и ласково, с какой-то виноватой полуулыбкой говорит (а я вижу, что глаза его думают о другом):

— Я буду ночевать у себя в Лубянском проезде — боюсь проспать репетицию, прошу вас, позвоните мне туда по телефону часов в десять утра. — Говорит, а глаза отсутствуют.

Проехали Петровские линии, медленно сворачиваем в Столешников — народу в этот час много. Проехали не более трех домов. Вдруг голос Маяковского шоферу:

— Остановитесь!

Небольшой поворот руля, и мы у тротуара. Владимир Владимирович уже на ходу открывает дверцу и, как пружина, выскакивает на тротуар, дико мельницей крутит палку в воздухе, отчего люди отскакивают в стороны, и он почти кричит мне:

— Шофер[88] довезет вас, куда хотите! А я пройдусь…

И быстро, не поворачиваясь в мою сторону, тяжелыми огромными шагами, как бы раздвигая переулок (люди расступаются, оглядываются, останавливаются), направляется к Дмитровке.

Не знаю, слышал ли он, как я, совершенно растерявшаяся, высунулась в окошко машины и крикнула ему вдогонку: „Какое хамство!“ (Вероятно, не слышал — надеюсь!..)

Шофер спросил:

— Куда ехать?

— Обратно в цирк, — сказала я в каком-то полуобморочном состоянии.

Всё было противно, совершенно непонятно и поэтому — странно. Мы обогнали Владимира Владимировича. Он шел быстро, „сквозь людей“, с высоко поднятой головой — смотрел поверх всех и был выше всех. Очень белое лицо, всё остальное очень черное. Палка вертелась в воздухе, как хлыст, быстро-быстро, и казалось, что она мягкая, эластичная, вьется и сгибается в воздухе».

Вечеринка на квартире Валентина Катаева

Было около половины пятого. Через три часа, в половине восьмого или чуть позже, Маяковский постучался в квартиру Валентина Катаева в Мыльниковом переулке. Он здесь игрывал в карты, но лишь от случая к случаю, и не знал, что Катаев уже переехал на другую сторону Мясницкой, в Малый Головин переулок, между Костянским переулком и Сретенкой, от угла второй дом слева.

В обед Полонская проговорилась, что на вечер ее позвали к Катаеву, но поспешила добавить, что уж туда она не пойдет. А Маяковскому она нужна была для последнего объяснения, и он надеялся, что дождется ее у Катаева. Других шансов у него не было.

К восьми он от Мыльникова переулка дошагал до Малого Головина, вошел в единственное парадное дома номер 12, поднялся на две-три ступеньки и ткнулся в дверь налево.

Катаева еще не было. Дверь открыл друг дома, художник Владимир Осипович Роскин[89], знакомый Маяковскому со времен РОСТА. Когда Валентин Петрович переедет отсюда в писательский дом в Лаврушинском переулке, его жена останется здесь с Роскиным.

Не застав Катаева, Маяковский стал недовольно и нервно ходить по комнате. Чтобы его успокоить, Роскин предложил сыграть в ма-джонг. Сели за стол, переворошили двухслойные фишки из бамбука с костью. И тут Маяковский, к удивлению Роскина, полез в карман, вынул папиросную коробку, откинул крышку, взял папиросу и прикурил.

— Владимир Владимирович, что вы делаете? — запротестовал Роскин. — Вам нельзя курить. Вы же в стихах объявили о том, что бросили.

Стихи эти, озаглавленные «Я счастлив!», были напечатаны в «Вечерней Москве» четыре месяца назад, 14 декабря 1929 года.

— Ну, мне как раз можно курить! — ухмыльнулся Маяковский, оставив партнера в недоумении.

Играли молча. Маяковский проиграл десять рублей, расплатился и заявил, что больше играть не будет. Ушел в другую комнату и стал ходить там взад-вперед.

«Меня это поразило, — вспоминал Роскин. — На него это совсем не было похоже. Он ведь никогда не оставлял партнера в покое, если имел возможность отыграться, и играл всегда до тех пор, пока партнер не отказывался сам играть, а когда у него не оставалось денег, он доставал бы их, спешно написал стихи, чтобы иметь возможность отыграться. Я понял, что он в очень плохом настроении».

По Роскину, Катаев появился только в половине десятого. Затем он выскочил на Сретенку за вином. Принес шампанского.

Около десяти зазвонил телефон. Михаил Яншин попросил разрешения прийти с Вероникой Полонской и Борисом Ливановым. Они были на бегах и только сейчас возвращаются. Раньше вместо Ливанова третьим бывал Маяковский.

Последним, ближе к полуночи, закончив редакционные дела, заглянул журналист Василий Александрович Регинин[90]. До революции он издавал развлекательный журнал «Аргус», сотрудничал в солидных «Биржевых ведомостях», редактировал желтый «Синий журнал». Когда интерес к «Синему журналу» стал падать, редактор пообещал, что выпьет кофе в клетке с тиграми и напечатает в журнале репортаж об этом. И действительно на очередном представлении в петербургском цирке Чинизелли[91] на арену выкатили огромную клетку и загнали в нее тигров. Когда они улеглись, Регинин приоткрыл дверцу, тихонько вошел внутрь, сел за столик и выпил чашку кофе с пирожным. Тигры лениво смотрели на него и только, когда он вышел, щелкнув дверцей, кинулись ему вослед на прутья клетки.

В 1928 году стараниями Василия Александровича в журнале «Тридцать дней» был напечатан роман Ильи Ильфа[92] и Евгения Петрова[93] «Двенадцать стульев», от которого отказывались другие журналы и издательства. Возможно, это и сблизило Регинина с Валентином Катаевым — братом Евгения Петрова. В начале 80-х я был в квартире Регинина у Красных Ворот, по-моему, в Орликовом переулке. Он сам давно умер, но там жила его дочь, хранившая архив отца. Меня поразило большое письмо Михаила Зощенко[94], который спокойно отказывался от издания своей книги, если нельзя будет выполнить его условия.

Валентин Катаев, его жена и теща, Владимир Роскин, Владимир Маяковский, Михаил Яншин, Вероника Полонская, Борис Ливанов и Василий Регинин — вот и все, кто был в ночь с 13-го на 14-е апреля 1930 года на квартире Катаевых в Малом Головином переулке. Вероника Полонская и Владимир Роскин называют еще Юрия Олешу, который дружил с Катаевым и часто у него бывал. Но сам Олеша[95] в письме Всеволоду Мейерхольду от 30 апреля 1930 года сообщает, что последний раз видел Маяковского на диспуте о «Бане» в Доме печати, где, кстати, сидел рядом с Мейерхольдом. Диспут состоялся 27 марта. И дальше:

«Известно такое: вечером накануне смерти Маяковский был у В. Катаева. Как раз я не был там».

Когда вместе с Яншиным и Ливановым появилась Полонская, Маяковский, который ее искал и наконец дождался, стал еще более мрачным и взвинченным. Вопреки обыкновению, он не поддерживал словесную игру, не нападал и не защищался. Ничем не рискуя, его стали задирать. Особенно старался Ливанов: положение обязывало.

— Маяковский, все хорошие поэты скверно кончали: то их убивали, то они сами убивали себя. Когда же вы застрелитесь?

Маяковский ничего не ответил, резко встал из-за стола и вышел в соседнюю комнату. Хозяйка дома не выдержала:

— Зачем вы его обижаете? Вы разве не видите, что он сам не свой?

Тогда Валентин Катаев нарочито громко, чтобы было слышно за стенкой, хохотнул:

— Что ты беспокоишься? Маяковский не застрелится. Эти современные любовники не стреляются.

Маяковский вернулся, сел за стол, вынул записную книжку в добротном переплете, что-то черкнул, вырвал лист, смял его и через Роскина передал Полонской. Она улыбнулась, но ничего не ответила. Тогда он написал другую записку, точно так же вырвал ее, смял и передал через Роскина.

«Мне показалось странным, — вспоминал Владимир Роскин, — что человек, который так любит и ценит добротные вещи, прочные ботинки, хорошее перо, который становится на колени, чтобы ему вернули любимую авторучку, сейчас рвет, не жалея, из такой книжки листы. Видно было — сильно нервничал».

Катаев запомнил, что Маяковский переписывался с Полонской на картонках, выломанных из конфетной коробки. Он бросал их через стол жестом игрока в рулетку. Когда конфетная коробка была уничтожена, они отрывали клочки бумаги от чего попало и «продолжали стремительную переписку, похожую на смертельную молчаливую дуэль.

Он требовал. Она не соглашалась. Она требовала — он не соглашался. Вечная любовная дуэль».

Вероника Полонская коробки из-под конфет не помнит:

«Мы стали переписываться в записной книжке Владимира Владимировича. Много было написано обидного, много оскорбляли друг друга, оскорбляли глупо, досадно, ненужно».

«Потом Владимир Владимирович ушел в другую комнату, — продолжает Вероника Витольдовна, — сел у стола и всё продолжал пить шампанское. Я пошла за ним, села рядом с ним на кресло, погладила его по голове. Он сказал:

— Уберите ваши паршивые ноги.

Сказал, что сейчас в присутствии всех скажет Яншину о наших отношениях. Был очень груб, всячески оскорблял меня. Меня же его грубость и оскорбления вдруг перестали унижать и обижать, я поняла, что передо мною несчастный, совсем больной человек, который может вот тут сейчас наделать страшных глупостей, что Маяковский может устроить ненужный скандал, вести себя недостойно самого себя, быть смешным в глазах этого случайного для него общества.

Конечно, я боялась и за себя (и перед Яншиным, и перед собравшимися здесь людьми), боялась этой жалкой, унизительной роли, в которую поставил бы меня Владимир Владимирович, огласив публично перед Яншиным наши с ним отношения».

Зачем Маяковский порывался при всех сообщить Яншину о своих отношениях с его женой? Конечно, не для хвастовства, не ради фарса. По-видимому, сказать он хотел примерно следующее:

— Михаил Михайлович, мы с Норой давно уже живем вместе, и теперь она уходит от вас ко мне.

Эти слова должны были оскорбить и возмутить Яншина, считавшего Маяковского своим другом, но вынудили бы Полонскую немедленно расстаться с ним и согласиться на замужество с Маяковским. А она, по-видимому, уже решительно этого не хотела. И Маяковский не знал, как вернуть ее расположение.

«Он вынул револьвер. Заявил, что застрелится. Грозил, что убьет меня, — свидетельствует Вероника Витольдовна. — Наводил на меня дуло. Я поняла, что мое присутствие только еще больше нервирует его.

Больше оставаться я не хотела и стала прощаться. За мной потянулись все».

Сцена с пистолетом (револьвера у Маяковского не было) ужасает. Только трудно поверить, что после нее Полонская могла идти рядом с Маяковским до своего дома, а на следующее утро сесть к нему в машину и поехать к нему домой.

«В передней была обычная суматоха, толкотня, назначение свиданий, неразбериха кашне, шапок, пальто, кепок; расталкивая всех локтями, подавали дамам манто, — рассказывает Валентин Катаев. — Восклицания. Извинения. Кто-то зевал — сладко, откровенно, предрассветно, по-московски.

Слышу трудное, гриппозное дыхание Маяковского.

— Вы совсем больны. У вас жар! Останьтесь, умоляю. Я устрою вас на диване.

— Не помещусь.

— Отрублю вам ноги…

— Нет! Пойду лучше домой. На Гендриков…

Я чувствовал, что ему совсем плохо.

Прощаясь, Ливанов, по московской привычке, поцеловался со мной. Маяковский в это время подавал пальто Норочке. Увидев, что мы с Ливановым целуемся, он вдвинулся между нами, ревниво отстранил Ливанова и, наклонившись, приблизил ко мне сбое длинное скуластое лицо, показавшееся мне в сумерках передней громадным, чугунно-черным. Я никогда еще не видел его так близко и не представлял себе, каким пугающим оно может быть вблизи. Он как бы через увеличительные стекла заглянул в мои глаза — с торопливой нежностью, с отчаянием, — и я почувствовал на своем лице колючее прикосновение его скуластой небритой щеки. Потом он поцеловал меня громадными губами оратора, плохо приспособленными для поцелуев, и сказал, впервые обращаясь ко мне на „ты“ — что показалось мне пугающе-странным, так как он никогда не был со мной на „ты“:

— Не грусти. До свиданья, старик».

Было три часа ночи. Регинину и Яншину с Полонской идти было в одну сторону: к Красным Воротам и на Каланчевскую улицу. Маяковский увязался за ними. Яншин шел с Регининым, Маяковский — с Полонской. Они то отставали, то убегали вперед. Маяковский по-прежнему грозил, что всё расскажет Яншину. И время от времени выкрикивал:

— Михаил Михайлович!

— Что? — отзывался Яншин.

— Нет, потом, — выдержав паузу, бросал Маяковский.

Полонская умоляла его ничего не говорить, становилась на колени, плакала. И Маяковский уступил, сказав, что для окончательного разговора заедет к ней утром, в восемь часов. А было уже без чего-то четыре.

С Каланчевской улицы то ли на извозчике, то ли на такси Маяковский отправился к себе — на Таганку и дальше по Воронцовской улице в Гендриков переулок. Там можно было принять ванну, переодеться… На всё про всё оставалось три часа с половиной. И, хотя Маяковский опоздал и был на Каланчевке не в восемь, а чуть позже половины десятого, вряд ли он успел хотя бы прилечь.

Утро 14 апреля: версия воспоминаний

«Был яркий, солнечный, замечательный апрельский день, — написала в мемуарах Вероника Полонская. — Совсем весна.

— Как хорошо, — сказала я. — Смотри, какое солнце. Неужели сегодня опять у тебя вчерашние глупые мысли. Давай бросим всё это, забудем… Даешь слово?

Он ответил:

— Солнце я не замечаю, мне не до него сейчас. А глупости я бросил. Я понял, что не смогу этого сделать из-за матери. А больше до меня никому нет дела. Впрочем, обо всем поговорим дома.

Я сказала, что у меня в 10 ½ репетиция с Немировичем-Данченко, очень важная, что я не могу опоздать ни на минуту. Приехали на Лубянку, и он велел такси ждать.

Его очень расстроило, что я опять тороплюсь. Он стал нервничать, сказал:

— Опять этот театр! Я ненавижу его, брось его к чертям! Я не могу так больше, я не пущу тебя на репетицию и вообще не выпущу из этой комнаты!

Он запер дверь и положил ключ в карман. Он был так взволнован, что не заметил, что не снял пальто и шляпу.

Я сидела на диване. Он сел около меня на пол и плакал. Я сняла с него пальто и шляпу, гладила его по голове, старалась всячески успокоить.

Раздался стук в дверь — это книгоноша принес Владимиру Владимировичу книги (собрание сочинений Ленина). Книгоноша, очевидно, увидев, в какую минуту он пришел, сунул книги куда-то и убежал.

Владимир Владимирович быстро ходил по комнате. Почти бегал. Требовал, чтобы я с этой же минуты, без всяких объяснений с Яншиным, оставалась с ним здесь, в этой комнате. Ждать квартиры — нелепость, говорил он. Я должна бросить театр немедленно же. Сегодня на репетицию мне идти не нужно. Он сам зайдет в театр и скажет, что я больше не приду. Театр не погибнет от моего отсутствия. И с Яншиным он объяснится сам, а меня больше к нему не пустит. Вот он сейчас запрет меня в этой комнате, а сам отправится в театр, потом купит всё, что мне нужно для жизни здесь. Я буду иметь всё решительно, что имела дома. Я не должна пугаться ухода из театра. Он своим отношением заставит меня забыть театр. Вся моя жизнь, начиная от самых серьезных сторон ее и кончая складкой на чулке, будет для него предметом постоянного внимания. Пусть меня не пугает разница лет: ведь может же он быть молодым, веселым. Он понимает: то, что было вчера, — отвратительно. Но больше это не повторится никогда. Вчера мы оба вели себя глупо, пошло, недостойно. Он был безобразно груб и сегодня сам себе мерзок за это. Но об этом мы не будем вспоминать. Вот так, как будто ничего и не было. Он уничтожил уже листки записной книжки, на которых шла наша вчерашняя переписка, наполненная взаимными оскорблениями.

Я ответила, что люблю его, буду с ним, но не могу остаться здесь сейчас, ничего не сказав Яншину. Я знаю, что Яншин меня любит и не перенесет моего ухода в такой форме: ушла, ничего не сказав, и осталась у другого. Я по-человечески достаточно люблю и уважаю мужа, чтобы не поступать с ним так.

И театра я не брошу и никогда не смогла бы бросить. Неужели Владимир Владимирович сам не понимает, что если я уйду из театра, откажусь от работы, в жизни моей образуется такая пустота, которую заполнить будет невозможно. Это принесет большие трудности в первую очередь ему же. Познавши в жизни работу, и к тому же работу такую интересную, как в Художественном театре, невозможно сделаться только женой своего мужа, даже такого большого человека, как Маяковский.

Вот и на репетицию я должна и обязана пойти, и я пойду на репетицию, потом домой, скажу всё Яншину и вечером перееду к нему совсем.

Владимир Владимирович был не согласен с этим. Он продолжал настаивать на том, чтобы всё было немедленно, или совсем ничего не надо.

Еще раз я ответила, что не могу так.

Он спросил:

— Значит, пойдешь на репетицию?

— Да, пойду.

— И с Яншиным увидишься?

— Да.

— Ах, так! Ну тогда уходи, уходи немедленно, сию же минуту.

Я сказала, что мне еще рано на репетицию. Я пойду через 20 минут.

— Нет, нет, уходи сейчас же.

Я спросила:

— Но я увижу тебя сегодня?

— Не знаю.

— Но ты хотя бы позвонишь мне сегодня в пять?

— Да, да, да.

Он быстро забегал по комнате, подбежал к письменному столу. Я услышала шелест бумаги, но ничего не видела, так как он загораживал собой письменный стол.

Теперь мне кажется, что, вероятно, он оторвал 13-е и 14-е числа из календаря.

Потом Владимир Владимирович открыл ящик и захлопнул его, опять забегал по комнате. Я сказала:

— Что же, вы не проводите меня даже?

Он подошел ко мне, поцеловал и сказал совершенно спокойно и очень ласково:

— Нет, девочка, иди одна… Будь за меня спокойна…

Улыбнулся и добавил:

— Я позвоню. У тебя есть деньги на такси?

— Нет.

Он дал мне 20 рублей.

— Так ты позвонишь?

— Да, да.

Я вышла, прошла несколько шагов до парадной двери.

Раздался выстрел. У меня подкосились ноги, я закричала и металась по коридору: не могла заставить себя войти.

Мне казалось, что прошло очень много времени, пока я решилась войти. Но, очевидно, я вошла через мгновенье: в комнате еще стояло облачко дыма от выстрела.

Владимир Владимирович лежал на ковре, раскинув руки. На груди было крошечное кровавое пятнышко.

Я помню, что бросилась к нему и только повторяла бесконечно:

— Что вы сделали? Что вы сделали?

Глаза у него были открыты, он смотрел прямо на меня и всё силился приподнять голову. Казалось, он хотел что-то сказать, но глаза были уже неживые.

Лицо, шея были красные, краснее, чем обычно. Потом голова упала, и он стал постепенно бледнеть.

Набежал народ. Кто-то звонил, кто-то мне сказал:

— Бегите встречать карету скорой помощи!

Я ничего не соображала, выбежала во двор, вскочила на ступеньку подъезжающей кареты, опять вбежала по лестнице. Но на лестнице уже кто-то сказал:

— Поздно. Умер».

Утро 14 апреля: версия свидетельских показаний

За воспоминания Вероника Витольдовна Полонская принялась только через восемь лет после смерти Маяковского. И целью ее, естественно, было отвести от себя терзавшую вину. В итоге кругом виноватым оказался один Маяковский. Это он жестко требовал от успешно начинающей актрисы бросить театр, запрещал по-человечески объясниться с Яншиным, прежде чем уйти от него. Но затем смягчился, «поцеловал», заговорил «совершенно спокойно и очень ласково», дал денег на такси, пообещал позвонить. А стоило ей выйти за дверь — и раздался выстрел.

Значит, Маяковский застрелился от счастливой любви. Но почему же тогда он жаловался в предсмертном письме на то, что «Любовная лодка / разбилась о быт»?

Да потому, что всё было совсем не так, как пыталась представить мемуаристка. Конечно, она надеялась, что материалы следствия по делу о самоубийстве Маяковского будут скрыты навсегда, а в их числе и ее показания в день самоубийства, 14 апреля 1930 года.

Тогда же, часа через два после выстрела, она рассказывала следователю прямо противоположную историю своих отношений с Маяковским в последние дни: «Во время наших встреч Маяковский неоднократно говорил мне, чтобы я бросила мужа и сошлась с ним жить, став его женой. В первое время я этому не придавала особенного значения и говорила ему, что подумаю, но он всё время был навязчив и <требовал,> чтобы я сказала ему окончательно о своем решении, что и произошло 13 апреля текущего года при встрече, то есть что я его не люблю, жить с ним не буду, так же, как и мужа бросать не намерена».

По-видимому, здесь механическая ошибка в дате: отказать Маяковскому Вероника Витольдовна должна была не позже 11 апреля, потому что утром 12-го она рассказывает ему о реакции Яншина на ее решение: «Во время езды на автомобиле я с ним <Маяковским> разговаривала, он меня спрашивал, как я решаю; я ему говорила, что по этому поводу имела разговор с мужем, который предложил мне, чтобы я прекратила с ним встречи. На это он отвечал: „А как же я?“ На это я ему сказала, что я его не люблю и жить <с ним> не буду, прося его, чтобы он меня оставил в покое и куда-либо временно поехал. На это он заявил, что сейчас куда-либо он уехать не может, но постарается меня оставить».

Днем 12 апреля после спектакля Полонская забегает на полчаса к Маяковскому в Лубянский проезд, чтобы настоять на разрыве. «…Я его просила, чтобы он меня оставил в покое на три дня, что потом я с ним буду встречаться, но в данное время ввиду тяжелого душевного состояния я не могу его видеть». Маяковский как будто согласился. Но расстались они около пяти, а уже в семь вечера, вопреки договоренности, он позвонил ей, стал жаловаться на скуку и попросил разрешения видеться с нею. «…Я сказала, что видеться с ним не могу», — ответила Полонская.

Вечером 13 апреля Полонская и ее спутники отправились на квартиру Валентина Катаева. «…Маяковский был уже там, сидел один в комнате и был уже пьян, — отмечает Вероника Витольдовна. — По приходе он стал ко мне приставать на виду у всех и разговаривать. Я ему отвечала неохотно и просила, чтобы он ушел. На это он мне ответил что-то грубое, вроде: „Идите к черту, это мое дело“».

Тем не менее Маяковский проводил Полонскую и Яншина до дверей их квартиры и условился приехать завтра утром для разговора.

«14 апреля текущего года в девять часов пятнадцать минут Маяковский позвонил по телефону ко мне на квартиру и сообщил, что он сейчас приедет, — рассказывала Полонская следователю. — Я ответила, что хорошо, он будет ждать у ворот. Когда я оделась и вышла во двор, то Маяковский шел по направлению к дверям нашей квартиры. Встретившись с ним и сев в автомашину, поехали вместе на квартиру на Лубянку. По дороге он извинялся за вчерашнее и сказал, что на него не нужно обращать внимание, так как он больной и нервный. По приезде зашли в квартиру — это было около десяти часов утра. Я не раздевалась, он разделся. Я села на диван, он сел на ковер, который был постлан на полу у моих ног, и просил меня, чтобы я с ним осталась жить хотя бы на одну-две недели. Я ему ответила, что это невозможно, так как я его не люблю. На это он сказал — „Ну хорошо“ и спросил, будем ли мы встречаться. Я ответила, что „да“, но только не теперь.

Собираясь уходить на репетицию в театр, <я спросила, проводит ли он меня>, — он заявил, что провожать он не поедет, и спросил, есть ли у меня деньги на такси. Я ответила — нет. Он дал мне десять рублей, которые я взяла, простился со мной, пожал мне руку.

Я вышла за дверь его комнаты, он остался внутри ее, и, когда я направлялась, чтобы идти к парадной двери квартиры, в это время раздался выстрел в его комнате, и я сразу поняла, в чем дело, но не решалась войти, стала кричать. На крик выбежали квартирные соседи, и только после того мы вошли в комнату. Маяковский лежал на полу с распростертыми руками и ногами, с ранением в груди. Подойдя к нему, спросила, что вы сделали, но он ничего не ответил. Я стала плакать, кричать и, что дальше было, не помню».

В ответах на вопросы следователя Полонская куда более логична, чем в позднейших мемуарах. Если она со временем придумает, будто Маяковский застрелился в ответ на ее признания в любви, то сразу после трагедии скажет, что повторяла ему одно и то же: я вас не люблю. От безответной любви, бывает, стреляются, но от взаимной — вряд ли. Да еще Полонская, вероятно, говорила Маяковскому не просто: я вас не люблю, но резче, беспощаднее: я вас больше не люблю или: я вас окончательно разлюбила, а это должно было восприниматься гораздо болезненнее.

В воспоминаниях Полонская задним числом смягчает даже в деталях свое отношение к Маяковскому. Войдя в комнату, он, оказывается, не стал раздеваться. И это она «сняла с него пальто и шляпу». А в свидетельских показаниях, данных в день самоубийства, записано: «Я не раздевалась, он разделся». И Маяковского с годами она делает щедрее: в воспоминаниях он дает ей на такси двадцать рублей, а в рассказе следователю — только десять.

Но уже на допросе, несмотря на крайнюю угнетенность, Вероника Витольдовна начинает сознательно корректировать прошлое. «За всё время знакомства с Маяковским, — говорит она, — в половой связи с ним не была, хотя он <всё время — зачеркнуто> настаивал, но этого я не хотела». Однако проговаривается: «…просил меня, чтобы я с ним осталась жить хотя бы на одну-две недели». А это должно означать, что раньше уже жила с ним.

Пятнадцать минут, которые Маяковский и Полонская провели в его комнате, делятся на три эпизода. Первый — до появления книгоноши, который застал Маяковского на коленях перед сидящей на диване Полонской. Этот эпизод закончился криком Маяковского на настырного гостя. Второй эпизод: книгоноша выписывает квитанции в комнате Татарийских, а Маяковский и Полонская шепчутся за стеной, должно быть, о том, как сгладить неловкость. И сразу после ухода книгоноши Маяковский заглядывает к соседке за спичками. Он подчеркнуто спокоен, ведь ему надо показать, что ничего не случилось, что недавняя вспышка гнева не стоит выеденного яйца. Обещанием Маяковского разобраться вечером с деньгами и квитанциями заканчивается второй эпизод. Третий эпизод длится от возвращения Маяковского в комнату, где осталась Полонская, до выстрела. Что же непоправимого случилось в эти мгновения?

Восемь лет спустя Вероника Витольдовна придумывает в мемуарах тот меланхолический разговор, после которого Маяковскому нечего было хвататься за пистолет. Выдумка рассеивается при сопоставлении мемуаров с протоколом допроса. Из него следует, что Маяковский просил, умолял, заклинал Полонскую, чтобы она осталась с ним, но натыкался на ее «нет».

«Он вынул револьвер. Заявил, что застрелится. Грозил, что убьет меня, — вспоминала Вероника Витольдовна. — Наводил на меня дуло. Я поняла, что мое присутствие только еще больше нервирует его».

Мы помним, что Полонская относит эту сцену не к последнему разговору с Маяковским, а к объяснению на квартире у Валентина Катаева несколькими часами раньше. Но, повторим, после этой безумной выходки Маяковского она вряд ли бы рискнула по доброй воле остаться с ним наедине. Однако, если Маяковский угрожал ей пистолетом у себя в комнате в самый последний момент, почему же она перенесла этот случай в другое место и в другое время? Видимо, придумывая последний успокоительный разговор, Вероника Витольдовна не могла рассказать всего того, что было на самом деле. К тому же для самозащиты она с самого начала вынуждена была настаивать, будто выскочила из комнаты Маяковского еще до выстрела. Но ведь соседская домработница Наталья Скобелева видела, что та выбежала после выстрела.

Итак, Вероника Полонская сидит на диване, не поддавшись ни на какие уговоры. А Маяковский, исчерпав все доступные ему резоны, решается на последний довод: достает восьмизарядный пистолет с единственным патроном, направляет на нее, грозит двойным убийством, но, прежде чем она поймет, что происходит, упирает ствол себе повыше левого соска, спускает курок и падает на пол с лицом, обращенным к ней.

Прирожденный игрок, Маяковский допускал вмешательство судьбы, как в «русской рулетке», когда в барабане револьвера оставляют один патрон, втемную прокручивают барабан и нажимают на спусковой крючок. В пистолетах нет барабана, но при одном патроне сохраняется шанс на осечку. По меньшей мере, дважды осечка спасала Маяковского. Однако судьба не только переменчива, но и предусмотрительна. Кто знает, от чего она уберегла самоубийцу.

Хлопоты о прахе

Итак, в полдень тело Маяковского перевезли на санитарной машине в Гендриков переулок. По крутой деревянной лестнице подняли на второй этаж, через столовую внесли в дальнюю угловую комнату, которую занимал Маяковский, и уложили на кушетку. Покойник застыл лицом к стене, вернув себе предсмертную позу. В столовую, в комнаты отсутствующих Лили Брик и Осипа Брика набились друзья, коллеги, знакомые. Пришли мама и сестры. Борис Пастернак потерянно бродил из комнаты в комнату, натыкаясь на знакомых и незнакомых людей. Позже он отозвался на смерть Маяковского стихами:

Ты спал, постлав постель на сплетне.

Спал и, оттрепетав, был тих, —

Красивый, двадцатидвухлетний,

Как предсказал твой тетраптих.

Тетраптих — это поэма «Облако в штанах», в которой Маяковский представился так:

Мир огромив мощью голоса,

иду — красивый,

двадцатидвухлетний.

В половине седьмого скульптор Константин Луцкий[96] снял посмертную маску и сделал слепки с кистей рук Маяковского.

В восемь часов появились сотрудники Института мозга. Отпилили свод черепа. Сдвинув кожу с волосами на лицо, вынули мозг и вернули кость и волосы на место.

Когда приехал скульптор Сергей Меркуров[97], лицо под руками уже ходило ходуном.

Общими усилиями покойнику сломали нос и ободрали скулу.

В полночь гроб с телом Маяковского увезли на грузовике в Клуб писателей. Юрий Олеша стоял в кузове, и, когда касался гроба, краска липла к рукам.

На три дня растянулось прощание — ждали возвращения из-за границы Бриков. А лицо Маяковского катастрофически мертвело. «С каждым часом он меняется. Что будет завтра — жутко подумать», — писала Е. А. Санникова[98] мужу, поэту Григорию Санникову[99]. Приезжали гримеры из Большого театра, но мало чем могли помочь.

Перед самыми проводами в зале остались только родные, близкие и, конечно, товарищи по официозной Российской ассоциации пролетарских писателей, куда Маяковский вступил двумя месяцами раньше, разругавшись с многолетними соратниками-лефовцами. Поднесли крышку, попытались закрыть гроб — гроб не закрывался. Двигали ее взад-вперед, из стороны в сторону — результата никакого. Тогда подошел Юрий Либединский[100], прозаик, друг Александра Фадеева[101], тоже рапповец, налег изо всех сил. Внутри что-то хрустнуло — крышка села на место.

В Донском крематории по пропускам можно было спуститься к термической камере и через иллюминатор наблюдать за сожжением трупа. Борис Ефимов[102] рассказывал, как мгновенно вспыхнули волосы на голове Маяковского. От адской жары стали сокращаться мышцы — туловище, руки, ноги задергались. Лиля Брик в ужасе закричала:

— Его сжигают живым!

Поначалу урну с прахом держали на столе в закрытой комнате крематория. Встав на табурет, можно было через стекло вверху заглянуть внутрь. После высокой сталинской резолюции ревностные поклонники Маяковского обратились наверх за разрешением замуровать урну в Кремлевскую стену. Отказ был обоснован ссылкой на самоубийство.

Тогда Всеволод Мейерхольд, строивший свой театр на Триумфальной площади, пообещал установить на куполе театра памятник Маяковскому, а в фойе — урну с прахом. Но Мейерхольда арестовали раньше, чем театр был достроен.

Только через сакральные для автора «Облака в штанах» двадцать два года, прошедшие после смерти, в мае 1952-го, неприкаянный прах был перенесен из крематория на Новодевичье кладбище и зарыт в землю.

Тогда же, в 50-е годы, Михаил Светлов[103] рассказал Евгению Евтушенко о своей последней встрече с Маяковским. После бильярда они спускались по Тверской улице. Маяковский молчал, только зажженная папироса прыгала из угла в угол рта. Вдруг напротив Центрального телеграфа он резко остановился, притянул Светлова за лацкан:

— Слушай, Миша, а меня не посадят?

Светлов был ошеломлен:

— Что вы, Владимир Владимирович! Вас — первого поэта революции?..

— Это-то и страшно, — угрюмо произнес Маяковский.

Своим выстрелом он защитил себя и от этой чудившейся ему угрозы.

Основная литература

«В том, что умираю, не вините никого»?..: Следственное дело В. В. Маяковского: Документы; Воспоминания современников / Вступительная статья, подготовка текста, комментарии С. Е. Стрижневой. — М.: Эллис Лак 2000, 2005.

Валентин Скорятин. Тайна гибели Владимира Маяковского: Новая версия трагических событий, основанная на последних находках и секретных архивах. — М.: Звонница-МГ, 1998.

A. Маслов. Смерть не поставила точку: Расследования судебного медика. — М.: Сампо, 1999. С. 177–212.

Бенгт Янгфельдт. Ставка — жизнь: Владимир Маяковский и его круг. — М.: КоЛиБри, 2008.

B. Маяковский в воспоминаниях современников. / Вступительная статья З. С. Паперного; Составление, подготовка текстов и примечания Н. В. Реформатской. — М.: ГИХЛ, 1963.

Борис Пастернак. Охранная грамота // Полное собрание сочинений с приложениями: В 11 т. — Т. 3. Проза / Комментарии Е. Б. Пастернака и Е. В. Пастернак. — М.: Слово / Slovo, 2004. С. 148–238.

Имя этой теме: любовь!: Современницы о Маяковском / Составление, вступительная статья, комментарий В. В. Катаняна. — М.: Дружба народов, 1993.

Лиля Брик. Пристрастные рассказы. — Нижний Новгород: ДЕКОМ, 2003.

Василий А. Катанян. Распечатанная бутылка. — Нижний Новгород: ДЕКОМ, 1999.

П. И. Лавут. Маяковский едет по Союзу: Воспоминания. — 3-е издание, дополненное. — М.: Советская Россия,1978.

Валентин Катаев. Трава забвенья // Собрание сочинений: В 10 т. — Т. 6. — М.: Художественная литература, 1984.

Иллюстрации

Комната Маяковского в коммунальной квартире № 12 по Лубянскому проезду, д. 3/6. В кадр не попал камин, срезающий ближний левый угол, и лишь намеком обозначен диван, расположенный вдоль правой стены. Фото автора. 22 января 2009 г.

Маяковский на открытии нового Дома отдыха в Сочи. Фото Г. Ясинского. Август 1929 г.

Вероника Витольдовна Полонская

Маяковский среди товарищей и добрых знакомых перед поездкой в Берлин. Стоят (слева направо): Александр Родченко, сам Маяковский, скульптор Антон Лавинский, журналист и организатор печати Михаил Кольцов, друг дома Л. А. Гринкруг; сидят: художник Алексей Левин, Михаил Левидов, Николай Асеев, Виктор Шкловский, заведовавший Цетропечатью в 1918–1921 гг. Б. Ф. Малкин. Фото Александра Родченко. Апрель 1924 г.

Вероника Витольдовна Полонская (третья справа) и Михаил Михайлович Яншин (второй справа) в компании друзей и родственников

На диване в комнате по Лубянскому проезду. Первый снимок, сделанный после смерти Маяковского. С пола Маяковского подняли вместе с ковром, на котором он лежал. Глаза закрыли; свели вместе, не застегивая, полы рубашки, но рот при запрокинутой голове не закрывался.

Кроме этого удостоверения на право носить «Маузер», подписанного в 1927 г. В. М. Горожаниным[104], сохранились документы о выдаче Маяковскому «Велодока» (1919), «Браунинга» (1924) и «Баярда» (1929)

Рядом с Маяковским — В. М. Горожанин, начальник Секретного отдела ОГПУ Украинской ССР Ялта. Август 1928 г. Годом раньше, в августе 1927 г., в сотрудничестве с ним Маяковский написал киносценарий «Инженер д'Арси (История одного пергамента)». В декабре того же года посвятил ему стихотворение «Солдаты Дзержинского». В 1927 г. Горожанин выдал Маяковскому пистолет «Маузер» (сроком до 1 декабря 1928 г.). Не вернув пистолет вовремя, Маяковский именно из него выстрелил в себя 14 апреля 1930 г. Узнав о смерти Маяковского, Горожанин упал в обморок.

14 апреля 1930 г. Полдень. Санитарная машина у подъезда дома 3/6 в Лубянском проезде. Она перевезет тело покойного в Гендриков переулок, за Таганской площадью. Люди еще тепло одеты, но окна уже распахнуты настежь. Окно комнаты Маяковского в кадр не попало. Оно пятое от угла на четвертом этаже.

За столом в квартире по Гендрикову переулку. Справа — редактор и литературный критик Осип Бескин (мелкий Бескин, по словцу Виктора Шкловского) и Лиля Брик. Слева — Маяковский. На торце — художница Варвара Степанова. Фото Александра Родченко. Июнь 1926 г. Ликующий Бескин, возмущенная Лиля Брик, мрачно ухмыляющийся Маяковский и от смущения спрятавшая лицо Степанова — так по-разному они восприняли, по-видимому, только что прозвучавшую шутку. Бескин нечаянно пролил себе на ноги горячий чай. И Маяковский воскликнул: — Бедная Лиля Юрьевна!

На тахте в квартире по Гендрикову переулку. Фото Александра Родченко. 14 апреля 1930 г.

Борис Пастернак у гроба Маяковского в Клубе писателей. 15 апреля 1930 г.

У гроба Маяковского. В первом ряду (справа налево): мать покойного Александра Алексеевна Маяковская, Лиля Юрьевна и Осип Максимович Брики. Сзади Яков Саулович Агранов. 17 апреля 1930 г.

Михаил Файнзильберг (брат Ильи Ильфа), Валентин Катаев, Михаил Булгаков, Юрий Олеша и Иосиф Уткин во дворе Клуба писателей в день похорон Маяковского. Фото Ильи Ильфа. 17 апреля 1930 г. Чтобы успокоить Булгакова, на следующий день, 18 апреля 1930 г., ему позвонил Сталин.

Я. С. Агранов, начальник Секретного отдела ОГПУ, председатель комиссии по организации похорон Маяковского, выросший до заместителя председателя ОГПУ и первого заместителя наркома внутренних дел (крайний справа в нижнем ряду), с членами президиума Моссовета. Сидят (слева направо). H. A. Булганин, Л. М. Каганович, Г. Н. Каминский.

Проводы в крематорий. Улица Воровского (ныне Поварская). 17 апреля 1930 г. Фото поступило в Библиотеку-музей В. В. Маяковского от Александра Родченко. Слева — бывшая Пятая гимназия, в которой Маяковский учился в 1906–1908 гг.

Одинокий человек, в котором угадывается сам Маяковский, устремляется в сторону выглядывающего из-за облаков солнца. Последний сохранившийся рисунок Маяковского. 6 января 1930 г. Рисовал Маяковский под общий разговор, сидя за письменным столом у Николая Асеева. В дело пошла задняя обложка подвернувшейся под руки брошюры.

Примечания

1

Кривцов Николай Яковлевич (1907—?) — электромонтер Теплотехнического института; сосед Маяковского по квартире в Лубянском проезде; 14 апреля 1930 в 10.16 вызвал к Маяковскому «Скорую помощь», свидетель по делу о самоубийстве Маяковского.

2

Агамалов К.И. — доктор станции «Скорой помощи» при Московском городском научно-исследовательском институте скорой помощи имени И. В. Склифосовского. После сообщения о самоубийстве Маяковского был направлен к нему домой во главе медицинской бригады, констатировавшей смерть.

3

Ногайцев A.B. — фельдшер станции «Скорой помощи». После сообщения о самоубийстве Маяковского был направлен к нему домой в составе медицинской бригады, констатировавшей смерть.

4

Константинов А.П. — фельдшер станции «Скорой помощи», направленный после сообщения о самоубийстве Маяковского к нему домой в составе медицинской бригады, констатировавшей его смерть.

5

Полонская Вероника Витольдовна (1908–1994) — последняя любовь Маяковского; жена М. М. Яншина (в 1926–1933); актриса МХАТа, снималась в фильме «Стеклянный глаз» (1928–1929), поставленном Л. Ю. Брик и В. Л. Жемчужным; свидетельница по делу о самоубийстве Маяковского, автор воспоминаний о нем.

6

Медведев — шофер такси № 191; привез Маяковского и В. В. Полонскую около 10 часов утра 14 апреля 1930 к дому 3/6 по Лубянскому проезду, остался ждать у подъезда, а через полчаса отправился с одной Полонской к МХАТу.

7

Кин Виктор Павлович (1903–1937, расстрелян) — писатель, автор романа «По ту сторону» (1928), поставленного во МХАТе в инсценировке С. Карташева под названием «Наша молодость» (1930) с участием В. В. Полонской.

8

Немирович-Данченко Владимир Иванович (1858–1943) — основатель (вместе с К. С. Станиславским) Московского Художественного театра (1898), режиссер, педагог; художественный руководитель постановки спектакля «Наша молодость» (1930) с участием В. В. Полонской (режиссер H. H. Литовцева, режиссер-ассистент и художник Б. Н. Ливанов).

9

Яншин Михаил Михайлович (1902–1976) — актер МХАТа; первый муж В. В. Полонской (в 1926–1933); свидетель по делу о самоубийстве Маяковского.

10

Гладкова Ольга Григорьевна — мать В. В. Полонской; училась на драматических курсах Московского театрального училища, где познакомилась с будущим мужем Витольдом Альфонсовичем Полонским, впоследствии одним из «королей экрана»; играла в Малом театре, затем ушла в режиссуру.

11

Бальшин Юлий Яковлевич (1871–1938) — отец М. Ю. Бальшина; у Бальшиных Маяковский снимал одну комнату из трех в квартире по Лубянскому проезду; упомянут в поэме «Про это».

12

Скобелева Наталья Петровна (1907—?) — домработница Бальшиных, сдававших комнату Маяковскому в квартире по Лубянскому проезду; свидетельница по делу о самоубийстве Маяковского.

13

Бальшин Михаил Юльевич — сын Ю. Я. Бальшина; студент-химик 2-го МГУ; сосед Маяковского по квартире в Лубянском проезде, свидетель по делу о самоубийстве Маяковского.

14

Татарийская Мэри (Мария) Семеновна (1902–1990) — сестра Л. С. Татарийской; заведующая детской площадкой; соседка Маяковского по квартире в Лубянском проезде; свидетельница по делу о самоубийстве Маяковского.

15

Татарийская Людмила Семеновна (1907-?) — сестра М. С. Татарийской; соседка Маяковского по квартире в Лубянском проезде; по просьбе поэта выучилась машинописи, чтобы перепечатывать его рукописи; оставила воспоминания о Маяковском.

16

Локтев Шефтель Шахнович — книгоноша Госиздата, свидетель по делу о самоубийстве Маяковского.

17

Райковская Лидия Дмитриевна — соседка Маяковского из квартиры через площадку в доме по Лубянскому проезду.

18

Курмелев — поддежурный участковый инспектор 39-го отделения милиции г. Москвы, первым из сотрудников правопорядка прибыл на место самоубийства Маяковского и последним покинул его, опечатав комнату в Лубянском проезде после того, как тело было увезено в квартиру по Гендрикову переулку.

19

Лавут Павел Ильич (1898–1979) — организатор выступлений Маяковского с июля 1926; после самоубийства поэта первым из людей, близких ему, примчался в его комнату по Лубянскому проезду; автор мемуарной книги «Маяковский едет по Союзу» (3-е ИЗД., 1978).

20

Скорятин Валентин Иванович (1935–1994) — журналист; отстаивал версию об убийстве Маяковского заговорщиками из ОГПУ, автор книги «Тайна гибели Владимира Маяковского…» (1998).

21

Левина Нина Ивановна (1921-?) — дочка соседей Маяковского по квартире в Лубянском проезде; в 1930 ей исполнилось девять лет.

22

Брик Лиля Юрьевна (1891–1978) — главная женщина в жизни Маяковского, адресат его лирики; с 1915 по 1924 гражданская жена поэта; с 1912 в браке с О. М. Бриком; хозяйка литературного салона в общей с Маяковским и Бриком квартире по Гендрикову переулку; сорежиссер фильма «Стеклянный глаз» (1928–1929) с В. В. Полонской в главной роли; автор воспоминаний о Маяковском (в книге «Пристрастные рассказы», 2003).

23

Брик Осип Максимович (1888–1945) — главный мужчина в жизни Л. Ю. Брик; друг Маяковского, в соавторстве с ним написал пьесу «Радио-Октябрь» (1926); входил в Общество изучения поэтического языка (ОПОЯЗ) и Левый фронт искусав (ЛЕФ); теоретик литературы, литератор.

24

Паша — домработница в квартире по Гендрикову переулку.

25

Герцен Александр Иванович (1812–1870) — писатель, чье имя получил дом, в котором расположились советские литературные организации и знаменитый ресторан (Тверской бульвар, 25), поскольку в этом доме Герцен родился; теперь здесь — Литературный институт имени А. М. Горького.

26

Воровский Вацлав Вацлавович (1871–1923) — политик, дипломат, с 1921 полпред Советской России в Италии. Убит в Лозанне (Швейцария) 10 мая 1923. На это убийство Маяковский откликнулся стихотворением «Воровский», напечатанным в «Известиях» 20 мая, в день, когда гроб покойного прибыл в Москву. В память о Воровском его именем была названа в 1923 Поварская улица в Москве (историческое название возвращено в 1991).

27

Маяковская Людмила Владимировна (1884–1972) — старшая из сестер Маяковского; автор мемуарных книг «Пережитое» (1957) и «О Владимире Маяковском» (1965); художник по ткани, с 1927 по 1931 работала на комбинате «Красная Роза», в 1921–1930 преподавала во ВХУТЕМАСе — ВХУТЕИНе; упомянута в поэме «Облако в штанах».

28

Агранов Яков Саулович (1893–1938, расстрелян) — начальник Секретного отдела ОГПУ; впоследствии заместитель председателя ОГПУ, первый заместитель наркома внутренних дел, комиссар Госбезопасности 1-го ранга; приятель О.М. и Л. Ю. Бриков и Маяковского, председатель комиссии по организации похорон поэта.

29

Ягода Генрих Григорьевич (1891–1938, расстрелян) — с 1924 заместитель председателя ОГПУ, впоследствии нарком внутренних дел, генеральный комиссар Госбезопасности.

30

Мархлевский Юлиан Юзефович (1866–1925) — польский революционер, отличившийся не только на родине, но и в России и Германии, учредитель Международной организации помощи борцам революции (МОПР) и председатель ее ЦК, с 1922 ректор Коммунистического университета национальных меньшинств Запада; улицей Мархлевского назывался в 1927–1993 Милютинский переулок.

31

Мессинг Станислав Адамович (1890–1937, расстрелян) — заместитель председателя ОГПУ; распорядился перевезти тело Маяковского с Лубянского проезда в Гендриков переулок.

32

Бубнов Андрей Сергеевич (1884–1938, расстрелян) — с 1929 народный комиссар просвещения, сменивший A. B. Луначарского.

33

Денисовский Николай Федорович (1901–1981) — художник, плакатист; присутствовал при изъятии мозга Маяковского, снятии посмертных масок; обряжал покойного; оставил воспоминания о Маяковском.

34

Каган Елена Юльевна (1872–1942) — мать Л. Ю. Брик; сотрудница советской торговой фирмы «Аркос» в Лондоне.

35

Овчинников — сотрудник Московского уголовного розыска; побывал на месте самоубийства Маяковского.

36

Олиевский — помощник начальника Оперативного отдела ОГПУ; вместе с начальником того же отдела Рыбкиным просмотрел, сложил в ящик и опечатал переписку Маяковского; изъял предсмертное письмо.

37

Гендин Семен Григорьевич (1902–1938, расстрелян) — с 1925 начальник Контрразведывательного отдела ОГПУ; забрал на Лубянку пистолет «Маузер», из которого застрелился Маяковский.

38

Рыбкин — начальник Оперативного отдела ОГПУ; вместе со своим помощником Олиевским просмотрел, сложил в ящик и опечатал переписку Маяковского.

39

Катанян Василий Абгарович (1902–1980) — литературовед; сотрудник Маяковского по журналу «Новый ЛЕФ»; с 1938 гражданский муж Л. Ю. Брик; автор книги «Маяковский: Хроника жизни и деятельности» (5-е изд., 1985) и обширного очерка о Маяковском «Не только воспоминания» (в книге «Распечатанная бутылка», 1999).

40

Третьякова Ольга Викторовна (1895–1973) — жена писателя С. М. Третьякова, сменившего Маяковского на посту редактора журнала «Новый ЛЕФ»; секретарь редакции журнала.

41

Синев — дежурный народный следователь 39-го отделения милиции г. Москвы; составил протокол осмотра места происшествия, т. е. комнаты Маяковского, и трупа.

42

Рясенцев — дежурный врач; присутствовал при осмотре народным следователем Синевым места происшествия, т. е. комнаты Маяковского, и участвовал в осмотре трупа.

43

Маслов Александр Васильевич — профессор кафедры судебной медицины Московской медицинской академии имени И. М. Сеченова; в сентябре — октябре 1991 исследовал вместе с коллегами Э. Г. Сафронским и И. П. Кудешевой рубашку, в которой Маяковский был в момент выстрела; эксперты, в частности, установили: «Повреждение на рубашке В. В. Маяковского является входным огнестрельным, образованным при выстреле с дистанции боковой упор в направлении спереди назад и несколько справа налево почти в горизонтальной плоскости»; «Форма и малые размеры помарок крови, расположенных ниже повреждения, и особенность их расположения по дуге свидетельствуют о том, что они возникли в результате падения мелких капель крови с небольшой высоты на рубашку в процессе перемещения вниз правой руки, обрызганной кровью, или с оружия, находившегося в той же руке». Всё это доказывает, что Маяковский стрелял сам.

44

Сафронский Эмиль Григорьевич — научный сотрудник Всесоюзного НИИ судебных экспертиз Министерства юстиции СССР, соавтор исследования рубашки, которая была на Маяковском в момент выстрела (см. также: Маслов Александр Васильевич).

45

Кудешева Ирина Петровна — научный сотрудник Всесоюзного НИИ судебных экспертиз Министерства юстиции СССР, соавтор исследования рубашки, которая была на Маяковском в момент выстрела (см. также: Маслов Александр Васильевич).

46

Асеев Николай Николаевич (1889–1963) — поэт, близкий друг и единомышленник Маяковского; упомянут им в стихотворениях «Юбилейное», «Массам непонятно», «Голубой лампас»; совместно с Маяковским писал агитационные поэмы («Рассказ о Климе, купившем заем, и Прове, не подумавшем о счастье своем» и др.), листовки, тексты для плакатов; автор поэмы «Маяковский начинается» (1940) и воспоминаний о Маяковском.

47

Степанова Варвара Федоровна (1894–1958) — художница; жена А. М. Родченко.

48

Родченко Александр Михайлович (1891–1956) — фотограф, мастер коллажа, художник, дизайнер лефовской ориентации; муж В. Ф. Степановой; оформлял книги Маяковского, делал плакаты с его стихами, разработал сценические конструкции для спектакля «Клоп» (1929), создал целую серию фотопортретов Маяковского.

49

Лавинская Елизавета Александровна (1901–1950) — художница; автор воспоминаний о Маяковском.

50

Якобсон Роман Осипович (1896–1982) — лингвист, литературовед, публикатор Маяковского, мемуарист; один из основателей Московского, Пражского и Нью-Йоркского лингвистических кружков; с 1921 сотрудник советского постпредства в Чехословакии; в 1949–1967 преподавал в Гарвардском университете, с 1957 в Массачусетском Технологическом институте (США); в Москве жил на 4-м этаже дома 3/6 по Лубянскому проезду, свел Маяковского с Ю. Я. Бальшиным (см.); упомянут Маяковским в стихотворении «Товарищу Нетте. Пароходу и человеку» (1926).

51

Гаврилова Надежда Алексеевна — домашняя хозяйка, в доме 3/6 по Лубянскому проезду жила с 1907; была кухаркой у родителей P. O. Якобсона, живших там же на 3-м этаже; помогала Маяковскому по хозяйству; последний раз видела его 13 апреля 1930.

52

Катаев Валентин Петрович (1897–1986) — писатель; на его квартире накануне самоубийства, в ночь с 13 на 14 апреля 1930, Маяковский исступленно объяснялся с В. В. Полонской; брат писателя Е. П. Петрова; автор книги «Трава забвенья» (1964–1967), в свободной беллетристической манере рассказывающей об этой ночи.

53

Лихарев Борис Михайлович (1906–1962) — ленинградский поэт, разглядевший ссадины на скуле Маяковского после вскрытия черепа и снятия двух масок.

54

Маяковская Александра Алексеевна (по отцу — Павленко; 1867–1954) — мать Маяковского; автор мемуарной книги «Детство и юность Маяковского» (1953); упомянута в поэме «Облако в штанах» (1914–1915).

55

Маяковская Ольга Владимировна (1890–1949) — младшая из сестер Маяковского; работала на почтамте; была секретарем редакции журнала «ЛЕФ»; упомянута в поэме «Облако в штанах».

56

Есенин Сергей Александрович (1895–1925, покончил с собой) — поэт; его самоубийство решительно осудил Маяковский в стихотворении «Сергею Есенину» (1926).

57

Ермилов Владимир Владимирович (1904–1965) — литературовед, критик; с 1928 один из секретарей РАППа; критически отозвался о «Бане» Маяковского в «Правде» и «Вечерней Москве»; упомянут в предсмертном письме Маяковского.

58

Мейерхольд Всеволод Эмильевич (1874–1940, расстрелян) — режиссер, реформатор театра; поставил «Мистерию-буфф» (1918,1921), «Клопа» (1929) и «Баню» (1930) Маяковского; создатель и руководитель театра собственного имени; предполагал установить урну с прахом Маяковского в фойе своего театра.

59

Погибко Ю. Н. — заведующий лабораторией судебно-почерковедческих экспертиз Всероссийского НИИ судебных экспертиз Министерства юстиции РСФСР; совместно со старшим научным сотрудником лаборатории Р. Х. Пановой провел с 6 по 13 декабря 1991 почерковедческое исследование предсмертного письма Маяковского, подтвердившее подлинность этого документа.

60

Панова Р. Х. — старший научный сотрудник лаборатории судебно-почерковедческих экспертиз Всероссийского НИИ судебных экспертиз Министерства юстиции РСФСР; совместно с заведующим лабораторией Ю. Н. Погибко провела с 6 по 13 декабря 1991 почерковедческое исследование предсмертного письма Маяковского, подтвердившее подлинность этого документа.

61

Третьяков Сергей Михайлович (1892–1937, расстрелян) — поэт, очеркист, драматург, теоретик ЛЕФа; совместно с Маяковским писал агитационные поэмы («Рассказ про Клима из черноземных мест, про Всероссийскую выставку и Резинотрест» и др.); с августа 1928 редактор журнала «Новый ЛЕФ» (вместо Маяковского); узнав о смерти Маяковского, побывал в его комнате по Лубянскому проезду; оставил воспоминания о работе с Маяковским.

62

Кольцов Михаил Ефимович (1898–1940, расстрелян) — журналист, публицист, фельетонист, с 1922 постоянный сотрудник газеты «Правда»; возглавлял Журнально-газетное объединение; брат Б. Е. Ефимова; объект эпиграммы Маяковского; побывал в комнате поэта по Лубянскому проезду вскоре после самоубийства и напечатал очерк о Маяковском в посвященном ему совместном выпуске «Литературной газеты» и «Комсомольской правды» (17 апреля 1930).

63

Кушнер Борис Анисимович (1888–1937, расстрелян) — литератор, входил в ЛЕФ; с конца 20-х работал в газете «Правда»; объект эпиграммы Маяковского.

64

Керженцев Платон Михайлович (1881–1940) — в прошлом заведующий Российским телеграфным агентством, поддерживал Маяковского и его товарищей в работе над «Окнами РОСТА»; заместитель заведующего отделом пропаганды и агитации ЦК партии; посетил выставку «20 лет работы Маяковского»; узнав о смерти поэта, побывал в его комнате по Лубянскому проезду.

65

Гомолицкая Татьяна Сергеевна (1913–1999) — приемная дочь С. М. Третьякова; оставила воспоминания о Маяковском.

66

Сырцов Иван — народный следователь 2-го участка Бауманского района г. Москвы; принял дело у дежурного нарследователя Синева, успевшего составить протокол осмотра места происшествия и трупа Маяковского; допросил 14 апреля 1930 В. В. Полонскую, 16 апреля И. Я. Кривцова, Н. П. Скобелеву, М. Ю. Бальшина, М. С. Татарийскую, H. A. Гаврилову, 17 апреля М. М. Яншина; 19 апреля установил, что «самоубийство произошло, как указывает составленная им (Маяковским. — В.Р.) записка, по личным мотивам», и уголовное дело № 02–29 «О самоубийстве Владимира Владимировича Маяковского» направил помощнику Московского областного прокурора Острогорскому.

67

Михальский Федор Николаевич (1896–1969) — помощник директора МХАТа; привез В. В. Полонскую из дома ее матери в Лубянский проезд и сдал следователю.

68

Гинзбург Лидия Яковлевна (1902–1990) — литературовед, эссеист, прозаик; ученица Ю. Н. Тынянова и Б. М. Эйхенбаума; оставила свидетельства о Маяковском (Записные книжки; Воспоминания; Эссе. — СПб.: Искусство-СПБ, 2002).

69

Груздев Илья Александрович (1892–1960) — критик, литературовед; в начале 1920-х участвовал в литературной группе «Серапионовы братья»; биограф и исследователь творчества М. Горького.

70

Черняк Яков Захарович (1898–1955) — историк литературы и общественного движения; с 1922 по 1929 работал в журнале «Печать и революция»; в центре исследовательских интересов — литературное наследие и биография И. П. Огарева.

71

Ромадин Николай Михайлович (1902–1987) — художник-пейзажист, впоследствии лауреат Сталинской (1945) и Ленинской (1980) премий.

72

Пастернак Евгения Владимировна (1898–1965) — первая жена (с 1922 по 1931) Б. Л. Пастернака.

73

Пастернак Борис Леонидович (1890–1960) — поэт, прозаик, автор посвященного Маяковскому стихотворения «Смерть поэта» (1930); воспоминания о Маяковском включил в мемуарную книгу «Охранная грамота» (1927; 1930–1931) и автобиографический очерк «Люди и положения» (май — июнь 1956).

74

Ланг Евгения Александровна (1890–1972) — художница; училась в 3-й гимназии, выпускавшей гектографированный журнал «Порыв», в котором Маяковский впервые напечатал свои стихи; дожидаясь жениха из плавания, проводила время с Маяковским; оставила воспоминания о нем.

75

Дуганов Рудольф Валентинович (1940–1998) — литературовед, исследователь и публикатор Маяковского и В. В. Хлебникова; автор книг «Рисунки русских писателей XVII — начала XX века» (1988) и «Велимир Хлебников и русская литература» (2008), многие страницы которых посвящены Маяковскому.

76

Бурлюк Давид Давидович (1882–1967) — художник, поэт; мотор русского футуризма; друг Маяковского, автор воспоминаний о нем.

77

Нетте Теодор Иванович (1896–1926) — советский дипломатический курьер; погиб в перестрелке в поезде, следовавшем через Латвию в Берлин; знакомый Маяковского.

78

Цветаева Марина Ивановна (1892–1941, покончила с собой) — поэт; покушалась на самоубийство еще в конце зимы 1910, свела счеты с жизнью через 30 с лишним лет.

79

Булька — домашняя собака Маяковского и Бриков; имя — уменьшительное от названия породы (бульдог).

80

Февральский Александр Вильямович (1901–1984) — журналист, театральный критик, литературовед; работал в РОСТА, в театральном отделе газеты «Правда», Театре Мейерхольда; автор воспоминаний о Маяковском.

81

Гринкруг Лев Александрович (1889–1987) — приятель Л.Ю. и О. М. Бриков и Маяковского; кинематографист; оставил воспоминания о Маяковском и Бриках.

82

Шкловский Виктор Борисович (1893–1984) — теоретик литературы, прозаик, полемист; входил в ОПОЯЗ и ЛЕФ; автор книги «О Маяковском» (1940).

83

Никулин Лев Вениаминович (1891–1967) — писатель, автор воспоминаний о Маяковском.

84

Ливанов Борис Николаевич (1904–1972) — актер, с 1924 во МХАТе; воспринимался Маяковским как соперник; С. И. Юткевич пригласил его на заглавную роль в биографический фильм о Маяковском, фотопроба, по словам кинорежиссера, показала, что он был необычайно похож на поэта, но фильм не состоялся.

85

Альтман Натан Исаевич (1889–1970) — живописец, график, скульптор; Альтик в речи Маяковского.

86

Малаховская Мария Валентиновна (репрессирована в 1940-х) — сестра И. В. Щеголевой (1906–1993), жены Н. И. Альтмана; по ее словам, разговаривала с Маяковским днем 13 апреля 1930 в его квартире по Гендрикову переулку.

87

Ходасевич Валентина Михайловна (1894–1939) — художница; оформляла в апреле 1930 в Госцирке меломиму Маяковского «Москва горит (1905 год)»; племянница поэта В. Ф. Ходасевича; общалась с Маяковским днем 13 апреля 1930; автор воспоминаний об этой встрече.

88

Гамазин Василий Иванович — шофер Маяковского.

89

Роскин Владимир Осипович (1896–1984) — художник; знакомый Маяковского со времен «Окон РОСТА»; накануне самоубийства Маяковского, в ночь с 13 на 14 апреля 1930, был на квартире В. П. Катаева, где неистовствовал Маяковский; разговаривал с ним, играл в кости; автор воспоминаний об этой последней встрече с Маяковским.

90

Регинин Василий Александрович (1883–1952) — журналист, организатор печати; в 1928 напечатал в журнале «Тридцать дней» роман И. А. Ильфа и Е. П. Петрова «Двенадцать стульев»; был у В. П. Катаева в ночь с 13 на 14 апреля 1930 года, накануне самоубийства Маяковского, когда тот, не помня себя, объяснялся с В. В. Полонской.

91

Чинизелли — семья цирковых артистов и предпринимателей из Италии. Гастролируя в России, итальянцы остались здесь в 1869. Основатель династии Гаэтано Чинизелли (1815–1881) построил в 1877 в Петербурге на берегу Фонтанки первое в столице каменное здание для цирка и назвал его родовым именем. В 1918 потомки Гаэтано покинули Россию, но цирк сохранил название.

92

Ильф Илья Арнольдович (1897–1937) — писатель, соавтор Е. П. Петрова по романам «Двенадцать стульев» (1927), «Золотой теленок» (1929–1930) и др.

93

Петров Евгений Петрович (1903–1942) — писатель, соавтор И. А. Ильфа по романам «Двенадцать стульев» (1927), «Золотой теленок» (1929–1930) и др.; брат В. П. Катаева.

94

Зощенко Михаил Михайлович (1894–1958) — писатель; был знаком с Маяковским; вспоминает его в книге «Возвращенная молодость» (1933).

95

Олеша Юрий Карлович (1899–1960) — писатель; друг В. П. Катаева; сохранил свидетельства о Маяковском в дневниках («Книга прощания», 1999).

96

Луцкий Константин Леонидович (1882–1954) — скульптор; 14 апреля 1930 до вскрытия черепа снял посмертную маску Маяковского и сделал слепки рук.

97

Меркуров Сергей Дмитриевич (1881–1952) — скульптор; 14 апреля 1930, но уже после вскрытия черепа, снял посмертную маску Маяковского.

98

Санникова Елена Аветовна (1891–1941, покончила с собой) — жена Г. А. Санникова.

99

Санников Григорий Александрович (1899–1969) — поэт, один из организаторов объединения пролетарских поэтов «Кузница» (1920–1926), член редколлегий журналов «Октябрь» (1925–1926, 1946–1954), «Красная новь» (1927–1931), «Новый мир» (1935–1937); муж Е. А. Санниковой.

100

Либединский Юрий Николаевич (1898–1959) — писатель; один из руководителей РАППа.

101

Фадеев Александр Александрович (1901–1956, покончил с собой) — писатель; в 1926–1932 один из руководителей РАППа; по приглашению юбиляра посетил выставку «20 лет работы Маяковского».

102

Ефимов Борис Ефимович (1900–2008) — политический карикатурист; брат М. Е. Кольцова; объект эпиграммы Маяковского; был на похоронах поэта, наблюдал за сожжением тела; охотно рассказывал о Маяковском.

103

Светлов Михаил Аркадьевич (1903–1964) — поэт, автор стихотворения «Гренада» (1926), которое Маяковский иногда читал на своих вечерах.

104

Горожанин Валерий Михайлович (1889–1939, расстрелян) — сотрудник республиканского аппарата ОГПУ в Харькове (тогдашней столице Украины), затем и центрального — в Москве. Дружески общался с Маяковским. Будучи начальником Секретного отдела ОГПУ Украинской ССР, в 1927 выдал Маяковскому пистолет «Маузер» на срок до 1 декабря 1928. Но Маяковский так и не вернул его и покончил с собой 14 апреля 1930, выстрелив именно из этого ствола.

Content

Радзишевский Владимир Владимирович Между жизнью и смертью: Хроника последних дней Владимира Маяковского

Владимир Радзишевский Между жизнью и смертью: Хроника последних дней Владимира Маяковского

«Скорая» вызывает милицию

Полутора часами раньше

Лавут мчится на выстрел

Толчея на месте происшествия

Гримасы лукавой памяти

Завещание или отписка?

Из Лубянского проезда — в Гендриков переулок

Соблазн самоубийства

Роман с Вероникой Полонской: от любви до вражды

Объяснение по плану

13 апреля: с утра до вечера

Вечеринка на квартире Валентина Катаева

Утро 14 апреля: версия воспоминаний

Утро 14 апреля: версия свидетельских показаний

Хлопоты о прахе

Основная литература

Иллюстрации

Примечания