Орлов Андрей Юрьевич

Штрафбат. Приказано уничтожить

Андрей Орлов

Штрафбат. Приказано уничтожить

«Идеальным исходом войны на Востоке был бы такой, когда последний немец убил бы последнего русского и растянулся мёртвым рядом с ним».

Рандольф Черчилль, сын Уинстона Черчилля

«Здесь, где окна все – бойницы,

Здесь, где смерть таят кусты,

Здесь, глотнув чужой землицы,

Одураченные фрицы

Превращаются в кресты».

Д. Бедный

Часть первая

– Разрешите?

– Да, входите, Зорин, присаживайтесь. Добрый день.

«С чего бы он добрый?» – подумал Алексей, переступая порог.

– Здравия желаю, товарищ капитан государственной безопасности. – Тиская пилотку, он примостился на колченогом табурете, исподлобья оглядывая не блещущую роскошью обстановку. Три стула, стол, портрет генералиссимуса в рамочке. Рядом – рамочка поменьше: Виктор Семенович Абакумов, комиссар ГБ 2-го ранга, начальник Главного управления контрразведки СМЕРШ, выше которого только небо и тот… который рядом. Некогда особистам, обслуживающим наступающие части Красной армии, с комфортом обустраивать свои кабинеты.

Работник военной контрразведки поставил жирную точку на сером листе, убрал написанное в стол и воззрился на «посетителя». Молчание затягивалось. В облике ответственного работника не было ни одной ярко выраженной черты – все усредненное, стандартное, легко забываемое – кроме разве что щеголеватого кителя, который недавно постирали и погладили. В 43-м году на базе Управления особых отделов Народного комиссариата внутренних дел СССР было создано и передано в ведение Народного же комиссариата обороны Главное управление контрразведки СМЕРШ. Бывшие особисты стали военными, им были присвоены общеармейские звания – без приставки «государственной безопасности» в персональном звании. Но данный экземпляр Зорина не поправил. Очевидно, ностальгировал по прошлому.

– Оперуполномоченный отделения контрразведки 34-го мотострелкового батальона капитан Хасин, – растягивая буквы, представился наконец опер и снова замолчал – зарылся в ящик стола и принялся там что-то искать. Порыскав глазами по сторонам, Зорин заметил в помещении еще одного человека – средних лет майор сидел в углу на табурете, забросив ногу на ногу, перелистывал содержимое толстой папки и демонстративно не смотрел на сержанта. Над головой майора красовался плакат, изображающий пролетарскую дивчину строгих нравов, прикладывающую палец к губам. Надпись предупреждала: «Не болтай!»

Под арест сержанта Зорина, слава богу, не закатали. Он был одет по форме, хотя и с погонами рядового. Пилотка, выданная скуповатым завхозом батальона, в расположении которого он так чудесно оказался, имела такой вид, словно семеро в ней уже скончались, ремень состоял из сплошных трещин и грозил порваться от неловкого вдоха, а вот портянки выдали почему-то зимние, и носить их в первые дни теплой осени было сущим наказанием.

– Итак, начнем. – Уполномоченный Хасин извлек из ящика тонкое личное дело, бегло перелистал и что-то дописал в конце – видимо, дополнил список смертных грехов. И снова замолчал – наткнулся в деле фигуранта на что-то интересное. В открытую форточку было слышно, как в динамике, закрепленном на дереве, диктор Левитан нудно перечисляет населенные пункты, отбитые у врага. Способностью сохранять терпение при общении с работниками определенных структур Алексей уже обзавелся, поэтому помалкивал. Лучше не думать о страшном. Теперь он живет по принципу: если утром проснулся – уже хорошо. А если еще и выспался…

– Интересная у вас биография, Алексей Петрович, – помедлив, выдал контрразведчик. – Интересная, но, как говорится, проблемная. Двадцать четыре года, коренной сибиряк, в Новосибирском институте военных инженеров транспорта не доучились. По причине самой похвальной: ушли на фронт. Из служащих, в семье ни одного врага народа… хм, что за семья такая? Успешная сдача норм ГТО, «Ворошиловский стрелок» второй категории, автомобильные курсы при ОСОАВИАХИМ, увлекались парашютным спортом. Всё блестяще. А дальше – еще лучше. Боевой разведчик, три медали, богатый послужной список. Успешное выполнение всех заданий командования. И вот конфуз. В июле текущего сорок четвертого года вашу разведгруппу постигла неудача. Захват вражеского «языка», и вместо того, чтобы вернуться на передний край проторенной дорогой, вы повели группу через минное поле – в итоге четверо погибших, включая «языка».

– С этим делом давно разобрались, товарищ капитан, – устало вымолвил Зорин. – Маршрут отхода был прописан штабом дивизии, а именно – заместителем начальника разведотдела майором Глахотным, оказавшимся впоследствии немецким шпионом – настоящим, кстати, шпионом, товарищ капитан.

– Последнее ваше замечание как расценивать? – сомкнул брови Хасин, а майор в углу оторвался от своей папки и с интересом глянул на говорящего.

– Простите, товарищ капитан, вырвалось.

– Ладно, об этом позднее. – Работник СМЕРШ тонко ухмыльнулся. – Вас арестовали через день – за избиение майора Глахотного… в ту пору он еще не был разоблачен как немецкий шпион, так что, как ни крути, поступок ваш тянул на воинское преступление, предусмотренное Дисциплинарным уставом. Военный трибунал 45-й стрелковой дивизии приговорил вас к высшей мере социальной защиты – расстрелу, но в последний момент смертная казнь была заменена тремя месяцами штрафного подразделения. Вы служили в штрафной роте, и, надо признаться, неплохо служили, хотя смыть свою вину кровью вам так и не удалось. Похвальная инициатива в бою под Калиничами, куда прорвался парашютный десант фашистов. Вы приняли командование отделением и успешно выполнили поставленную командиром роты задачу. Вы были на хорошем счету у ныне покойного капитана Кумарина и покойного оперуполномоченного контрразведки Чулымова. Участие в успешных операциях под Хохловкой и Кижичем, на выступе у Казначеевки – когда погибло до девяноста процентов списочного состава вашей роты. Взятие Гожеля, Гмеричей. И полное уничтожение противником вашего подразделения в районе высоты 567, когда сводная группа полковника Шапилова попала в западню. А дальше начинаются домыслы, измышления и ничем не подтвержденные факты. – Корчить иезуитские гримасы оперуполномоченный умел. – По вашим словам, спастись удалось горстке солдат – и в плен сдаваться вы ни в коем случае не хотели…

– К лесу ползли, – буркнул Зорин. – Встать невозможно было. А немцы на опушке – и здравствуйте… Не волнуйтесь, товарищ капитан, в плену мы пробыли не больше часа. Если вы считаете, что за это время гитлеровская пропаганда успела отложить в нас личинку, то вы ошибаетесь.

От внимания не укрылось, как усмехнулся и вновь уткнулся в свои бумаги майор в углу. Капитан побагровел, но решил не взрываться раньше положенного срока.

– А вы нахальны не только в бою, Зорин. Итак, согласно вашим показаниям… – Опер сделал многозначительную паузу. В деле все было записано, но говорить он, похоже, устал.

– Рядовые Бязликов и Казаченко продались немцам, – продолжал за него Алексей, – но долго после этого не жили. Остальные бежали, уничтожив немецкий конвой. Двое при побеге погибли – фамилий, к сожалению, не помню. Выжили десять человек. Выбирались из окружения. Группу вел капитан госбезопасности Чулымов, геройски погибший в стычке с неприятелем. В первом же бою мы потеряли Алтыгова, потом Чулымова. Помогли партизанам из отряда Йонатана Фильмана…

При упоминании имени оба офицера поморщились.

– Партизанскую базу немцы засекли в ту же ночь, – продолжал Зорин. – Мы вырвались… в противном случае, товарищ капитан, нас бы партизаны расстреляли – по причинам, надеюсь, всем понятным. Прошу прощения, что не вступили в бой с превосходящими силами противника – хотелось выжить, чтобы еще повоевать. На бандеровском хуторе попали в засаду, приняли бой, потеряли рядового Чеботаева. В стычке с боевиками из Армии Крайовой погиб Ралдыгин. Взяли в плен майора так называемой Русской освободительной армии Сосновского и его немецкого коллегу штурмбанфюрера СС Гельмута Штайнера. Сосновский вывел нас на абверштелле под Барковичами – разведшколу абвера, из которой, в связи с наступлением советских войск, эвакуировали секретную документацию. С этой целью в школу прибыл взвод солдат из Жмеричей. Взвод мы уничтожили полностью. Начальнику школы, подполковнику абвера Герхарду Хофферу удалось бежать. – Зорину как-то не хотелось говорить о том, что начальник школы, суровый прусский воин, был отпущен лично им за «примерное поведение». Он поспешил перейти к главному.

– Грузовик с документацией мы захватили, но попали под огонь второго взвода, идущего на выручку своим. В бою погибли смертью храбрых Фикусов, Новицкий, Игумнов. Троим удалось вырваться – мне, Гурвичу, Шельнису.

– Замечательная история, Зорин, – В голосе капитана прорезались ироничные нотки. – Вы у нас просто герой месяца. Вышли с доблестью из окружения – с такими невероятными приключениями. Предлагаете поверить в эту бессмысленную басню? Ну, хорошо, допустим. И розовая майка, которую вы прицепили к кабине грузовика…

– Надеюсь, вы понимаете, товарищ капитан, что это не глумление над советской властью, которую мы беззаветно и преданно любим? – Зорин сделал все возможное, чтобы в голосе зазвенела сталь, – Это было единственное, что нашлось под рукой, чтобы как-то… обозначить нашу принадлежность. Ведь танки могли открыть огонь. Не в наших жизнях было дело, а в бесценных архивах школы, которыми был набит грузовик! Я не специалист, товарищ майор, но в этом архиве – собрание секретной документации о действующих на советской территории гитлеровских агентах. У многих – должности, положение, безупречные «легенды»! Кстати, товарищ капитан, где мои товарищи Гурвич и Шельнис? Нас разобщили, я не видел их два дня!

– Соскучились по своим сообщникам? – ухмыльнулся особист. – Их допрашивают, все живы, не волнуйтесь. И показания Шельниса и Гурвича, должен вас известить, несколько отличаются от ваших.

«Неужели?» – подумал Алексей.

– Как же вы так, Зорин? Не договорились врать складно?

В глазах «интервьюера» заплясал холодный огонек, а Зорина вдруг охватило странное чувство – злое, праведное, сильное. Нет, не неприязнь к советской власти, к делу партии Ленина, ко всему, что вкладывали в него всю сознательную жизнь и на совесть вложили. Но он понял с пронзительной ясностью, как ненавидит всех этих трусливых, скользких, самоуверенных «прилипал», окопавшихся везде – в армии, на гражданке… Сосущих кровь из нормальных людей, не дающих жить, подозревающих всех и каждого, не представляющих из себя ровно ничего, паразитов, захребетников, реальных вредителей, потенциальных трусов и предателей, мнящих себя богами! С каким бы удовольствием он разрядил ППШ в эту самоуверенную глумливую рожу… И что-то не понравилось контрразведчику в лице рядового штрафной роты. Насторожился, покосился, как бы невзначай, на верхний ящик стола, где лежал пистолет. Но Зорин был уже спокоен, безучастно смотрел в окно, где шевелились на ветру ветви бука – и особист расслабился, снова напялил деловую мину.

– Итак, другой версии, как вы провели это лето, у вас, Зорин, полагаю, нет? Вы упрямо стоите на своем?

– Грузовик, набитый архивами разведшколы, ничего не стоит, товарищ капитан? Данная информация нашим органам не нужна? Нам плевать, кто там окопался у нас в тылу?

– Мы еще разберемся, что вы там привезли, – процедил сквозь прокуренные зубы капитан. – Первое впечатление после поверхностного знакомства с документами, хм, довольно неоднозначное. Имеются признаки, указывающие на то, что их изготовили в абвере.

– Вы не поверите, товарищ капитан, – рассмеялся Зорин, – но их действительно изготовили в абвере.

– А ну, хватит! – Уполномоченный рассвирепел, подпрыгнул и так хлопнул ладонью по столешнице, что самому стало больно. «Рыба, – подумал Алексей. – Ну что ж, рядовой такой-то признан если не причастным, то вполне пригодным к антисоветской террористической деятельности…»

– Действительно, хватит, капитан, – безымянный майор захлопнул папку и пружинисто поднялся. – Вы несете полную чушь. Когда научитесь отдавать отчет своим действиям и поступкам? – В голосе майора зазвенели тяжелым металлом начальственные нотки, и Хасин съежился, поджал губы, остерегся выступать поперек.

Майор одернул полы гимнастерки и представился:

– Майор Шилов. Третий отдел СМЕРШ – борьба с агентурой, забрасываемой в тыл Красной Армии. Вы блестяще провели импровизированную операцию, Зорин. Доставленные вами архивы бесценны – эксперты уверены, что это полная документация разведшколы за последние несколько лет. Уполномочен вас поздравить. – Глаза майора потеплели, он протянул руку, и слегка ошарашенный Зорин машинально ее пожал. – С вас снимаются обвинения, вы восстанавливаетесь в сержантском звании и будете представлены к правительственной награде – соответствующие бумаги перешлют в штаб армии. Аналогично обвинения снимаются с ваших подчиненных Гурвича и Шельниса, все направляются для прохождения дальнейшей службы в свои подразделения. С соответствующими документами, если есть желание, можете ознакомиться. Удачи, сержант, благодарю за службу.

Мир качнулся в глазах Зорина. Он схватился за край стола, чтобы не упасть, голова закружилась веселой каруселью. Как в тумане, плыли перед глазами сочувственно-снисходительное лицо майора Шилова, пристыженная физиономия особиста Хасина, который лез из кожи, делая свою работу, а его бессовестно обманули, не известили о планах начальства. Растерянный, оглушенный, забывший о том, как надо радоваться, он шел по коридору, машинально отдавал кому-то честь, уступал дорогу связистам, мотающим кабель, деловым канцеляристам.

«Комитет по встрече» уже изготовился. Ефрейтор Мишка Вершинин – а еще недавно рядовой, какая «блестящая» карьера! – лучший друг по разведроте, чернявый, смешливый, вылитый казачок, хотя родом из Мурманска, уже стоял на крыльце и важно надувал щеки, изображая торжественный туш. Расхохотался, обнял – живой, чертила! Из «Виллиса», придерживая кобуру, выпрыгнул командир разведроты капитан Калмаков – совсем не изменился, если не считать свежего шрама под глазом, перекосившего лицо. Подошел, сдержанно посмеиваясь в прокуренные усы.

– Герой, твою мать, сто чертей тебе в задницу! Ну, чего шарами лупаешь, сержант Зорин? Честь отдай по уставу, да обними отца-командира, или загордился в своем «элитном» штрафном подразделении?

Это было неплохое начало дня. Он приходил в себя, заново рождался, смывал позор и потрясения последнего месяца. Обнимался со смущенным и несколько озадаченным Гурвичем, уже и не надеявшимся обрести видимость вольной жизни, с разжалованным офицером интендантской службы Шельнисом, который после допросов в СМЕРШе продолжал трястись, как бубен.

Городок Бобыш, занятый подразделениями 34-го мотострелкового батальона, располагался в ближнем тылу. Части и соединения 1-го Украинского фронта под командованием маршала Конева продолжали выдавливать немцев и местных коллаборационистов из приграничных областей Западной Украины. Передовые части прорвали глубоко эшелонированную оборону, ушли на запад и у границы Польши увязли в тяжелых позиционных боях. Соединения вермахта, щедро разбавленные подразделениями Ваффен СС, оборонялись отчаянно, с упорством обреченных, периодически переходя в контратаки. Наступление захлебывалось, дневные переходы становились короче, обескровленные части переходили к обороне, дожидаясь подвоза пополнения и боеприпасов.

Вечером восьмого сентября гвардии сержант Зорин уже находился в распоряжении роты, знакомился с бойцами отделения, среди которых знал только Мишку Вершинина, и вникал во всю эту непростую ситуацию.

Положение на театре военных действий складывалось весьма странное. Войска 2-го и 3-го Украинских фронтов взломали оборону противника и вели боевые действия в восточных областях Словакии, Венгрии, Румынии. На севере – образцово-показательная операция «Багратион», проведенная маршалом Рокоссовским: освобождение Белоруссии, победоносное шествие по Восточной Польше с попутной ликвидацией очагов сопротивления. Немцы отступали организованно, умно, применяя отработанную тактику «эластичной обороны», позволяющую путем сокращения периметра фронта компенсировать растущие потери в живой силе и технике. И все же времени на перегруппировку у них не было. Красная армия давила…

И встала на Висле – обескровленная, уставшая, подчиняясь странному приказу Ставки. Встала в дневном переходе от истекающей кровью Варшавы, где повстанческие части Армии Крайовой уже месяц отбивались от превосходящих сил корпусной группы обергруппенфюрера СС Эриха фон дем Бах-Залевски. Восстание захлебывалось, мирные жители гибли тысячами, каратели и солдаты 29-й гренадерской дивизии Каминского, входящей в самопровозглашенную РОНА – Русскую освободительную народную армию – проводили массовые расстрелы, сжигали дома, вывозили имущество. И все это происходило на глазах у советских войск, не имеющих приказа брать Варшаву.

45-я стрелковая дивизия, в полках которой оставалось не более половины штатного состава, за первую декаду сентября продвинулась лишь на двенадцать километров. Передовые штурмовые группы при поддержке эскадрильи истребителей выбили немцев из городка Дербенец и едва не потерялись в глухих дубово-буковых лесах приграничной полосы. Позиции дивизии оказались растянуты, связисты не спали сутками, мотая провода. Обещанное подкрепление запаздывало. Нервозность командования дивизии передавалась командирам подразделений. Внятных приказов не было – похоже, наступление тормозилось по всему 1-му Украинскому. Разведка сообщала, что на территории противника, в десятикилометровой прифронтовой полосе, происходят загадочные перемещения живой силы и техники. Как будто вымотанные части спешно отводятся в тыл, а вместо них заступают новые, и готовится серьезный контрудар – причем отнюдь не пехотой.

Одиннадцатого сентября из штаба армии спустилась директива: частям 45-й стрелковой дивизии генерала-майора Сидельникова, при поддержке батальона тяжелых танков КВ-8, срочно выдвинуться на рубеж Володич – Грозино и, не дожидаясь контрнаступления немцев, взять ряд ключевых высот у крупного населенного пункта Багровичи. Фланги фронта пришлось оголить, подразделения стягивались для удара – два мотострелковых полка, две батареи 76-мм полевых орудий.

Двое суток отделение разведчиков сержанта Зорина ползало по кустам, наблюдая за обстановкой в прифронтовой полосе. Навестили хутор, занятый немцами, вернулись с «языком» – вполне разговорчивым обер-лейтенантом Рудольфом Готбергом, заместителем командира дивизиона легких самоходных артиллерийских установок «Wespe». «Язык» в непринужденной беседе поведал, что не любит Гитлера, симпатизирует расстрелянному главарю заговорщиков Клаусу фон Штауффенбергу, имеет двух голодных детишек в Нюрнберге, любимую жену Гертруду там же, и умирать как-то не рвется. А что касается информации по существу, то сведений о готовящемся наступлении советских войск у командования вермахта нет, фронт на данном участке прикрывают два потрепанных пехотных батальона, четыре дивизиона этих самых «Wespe» и батарея самоходных гаубиц «Grille» с неполным боезапасом.

Наутро оба мотострелковых полка после массированной артиллерийской подготовки бросились в наступление, смяли оборону на ключевых высотах и практически сходу взяли Багровичи, потеряв около ста человек убитыми и ранеными. Отступающих немцев не преследовали. Просто отправили вслед тех же разведчиков, доложивших, что те организованно отошли в район Жварина – небольшой деревушки в живописных холмах Прикарпатья. Оттуда доносятся звуки работающей техники, девичьи крики и хор губных гармошек, исполняющих классическую «Майне кляйне». «Эх, – прокомментировал Вершинин, – артиллерией бы отработать гадов, а то для нас – война, а для фрицев – увеселительная прогулка. Слушай, Леха, а может, они не соображают, что до Берлина рукой подать?»

До Берлина, по приблизительным расчетам, оставалось километров восемьсот. Никто не знал, что вся эта долгая история под названием Великая Отечественная растянется еще на восемь месяцев. Провидению было угодно, чтобы закрепившаяся в районе Багровичей дивизия не пошла дальше – в противном случае она угодила бы в котел. В разрыв между 45-й стрелковой дивизией и ее южным соседом, 12-м гвардейским корпусом генерала Рохтина, устремились тяжелые «Тигры» танковой дивизии СС «Мертвая голова», неведомо как оказавшиеся на данном участке фронта.

Это стало громом средь ясного неба! Батарею «сорокопяток» Рохтина смяли за полчаса, рассеяли стрелковую роту, прикрывающую фланг. Десятки танков по широкой дуге – через перелески, поля, овраги, редкие деревни – стали охватывать с юга растянувшиеся позиции 45-й дивизии.

Но немец в сорок четвертом был уже не тот, что в сорок первом. Да и Красная армия разучилась в панике отступать. Резерв Рохтина своевременно прибыл поддержать соседей. В спину немецким танкам ударили их же собственные тяжелые противотанковые гранатометы «Панцершрек». Танки пылали, как веселые пионерские костры. Разбегались экипажи, залегла и стала отползать под плотным огнем пехота. Двенадцать «тигров» чадили страшным черным дымом посреди ромашкового поля. С запозданием открыли огонь противотанковые ружья с другой стороны – нашлись резервы и у генерала Сидельникова. Еще два танка встали и задымились. Остальные отползали, огрызаясь из орудий. Контрнаступление захлебнулось.

Однако терять прославленную, закаленную в боях дивизию немцы не хотели. Под прикрытием артиллерии по полю ползали БРЭМы «Бергепантер», бронированные ремонтно-эвакуационные машины. Цепляли кранами, установленными на платформах, не слишком поврежденные танки, буксировали в тыл. За несколько часов танковые части были отведены за линию фронта, а чтобы русские чего не удумали, в воздух с замаскированного аэродрома в Плюжице была поднята эскадрилья пикирующих бомбардировщиков, которая полчаса утюжила пустую линию фронта, швыряясь бомбами и треща пушками из подкрыльных гондол.

На изломанной передовой установилось шаткое затишье. У соседей тоже не наблюдалось особых наступательных порывов. Помалкивала Ставка. Войска по обе линии фронта зализывали раны, принимали пополнение, настороженно следили за телодвижениями противника. Но в то же время с обеих воюющих сторон велась работа – разведчикам заскучать не давали.

14 сентября третий взвод разведроты капитана Калмакова под покровом темноты убыл в неизвестном направлении, и два дня о его судьбе вестей не было. В расположении роты, расквартированной на западной окраине Багровичей в брошенных жителями избах, царило нервозное ожидание. «На чемоданах сидим», – шутил командир первого взвода лейтенант Нахальцев, с лихвой оправдывающий свою фамилию. Форму не снимали, оружие и снаряжение держали наготове. «Торчим тут без толку, – ворчали рвущиеся в бой энтузиасты. – Кислород зазря поглощаем, углекислый газ выделяем». И, кажется, дождались. После обеда 17 сентября Калмакова срочно вызвали в штаб дивизии. Вернулся капитан через час – деловой, собранный. Провел короткую беседу с командирами взводов, после чего объявил построение в закрытом дворике при полной амуниции. Полсотни бойцов – обученных, обстрелянных, владеющих любым оружием, умеющих думать головой – удивленно повернули головы, когда комроты, отыскав глазами Зорина, поманил его пальцем.

– Зорин, Вершинин, ко мне. Для вас особое поручение.

Калмаков объяснил создавшуюся ситуацию уже в сенях своей штабной избушки:

– Рота уходит на задание в направлении Обжиша – это на запад. Там соединимся с третьим взводом. В расположении противника зафиксированы скрытые маневры, приказано установить их характер, возможна разведка боем… но вас двоих это не касается. Задание ответственное, Зорин, отнесись серьезно. Фронтовое управление СМЕРШ проводит радиоигру, чтобы обмануть противника и отвлечь основные части его войск от точки готовящегося удара. Операцию осуществляет 11-й шифровальный отдел СМЕРШ. Радиоигру поведут из Слеповца – это городок километрах в сорока к северу. Территория от немцев освобожденная, но они по-прежнему где-то здесь. Сам понимаешь, фронт в этих краях – понятие зыбкое и неуверенное. От вас требуется проводить группу шифровальщиков из разведотдела армии в Слеповец, в секретную часть. Там их уже ждут. Отвечаете за товарищей головой. Если с кем-то из них что случится – пойдете под трибунал. И не говори, Зорин, что тебе под трибунал не привыкать ходить, однажды удача и отвернуться может… Уяснили задание? Марш к штабу, через полчаса будет машина. Двух сопровождающих должно хватить – все же не по немецкой территории поедете. Поступаете в распоряжение старшего шифровальной группы. Если он сочтет, что в Слеповце вам делать нечего, – пулей обратно, нехрен там бездельничать, когда война идет.

– Мы не ослышались, товарищ капитан? – Зорин переглянулся с расстроенным Мишкой. – Мы, боевые разведчики, должны нянькаться с какими-то шифровальщиками? В то время, когда рота уходит на выполнение боевого задания?

– А ну цыц! – разозлился Калмаков. – Это приказ, Зорин, так что будь любезен. Персоны важные, повторяю – если с ними что-то случится…

– Трибунал, мы поняли, товарищ капитан, – кивнул Вершинин, незаметно толкая Зорина в плечо – дескать, кончай выделываться. – Разрешите выполнять?

– Бегом! По всей форме, полный боекомплект. На всякий случай, мало ли чего…

Обсуждать приказы прямого начальства дело полезное и крайне необходимое – в отсутствие, разумеется, самого начальства и по мере выполнения этих самых приказов. Задание Зорину окончательно разонравилось, когда у штаба он увидел новенькую, с иголочки полуторку – ГАЗ-АА с ядовито-зеленым кузовом и поднятым капотом. Водитель в поношенном бушлате подливал в мотор масло из грязной банки и негромко бормотал заклинания. У кузова мялись какие-то личности в плащ-палатках. Возможно, это и было предчувствие – голосу интуиции Алексей с некоторых пор привык доверять. Хотя сейчас он был просто зол.

– Все-таки наши машины – самые лучшие в мире, – задумчиво изрек Вершинин, любуясь угловатыми формами грузовика. – Посмотри, какая красотка эта вот полуторка! Конструкторы, конечно, потрудились…

– Никому не говори, – буркнул Зорин, – но советский ГАЗ-АА – лицензионная копия американского грузовика «Форд-АА» 29-го года выпуска.

– Врешь, – расстроился Мишка.

– Клянусь.

У водителя, похоже, были проблемы. Он спрыгнул с капота, забрался в кабину, завел двигатель и принялся с поджатыми губами вслушиваться в его работу. Двигатель тарахтел, но как-то неуверенно, чихал, а потом жалобно всхлипнул и окончательно заглох.

– Ну, точно, американское дерьмо сразу не заводится, – презрительно проворчал Мишка, когда они подошли поближе. – Был бы наш мотор, точно бы завелся.

– Ладно, – Зорин оправил амуницию, комбинезон, поудобнее закинул на спину пистолет-пулемет Судаева с коробчатым магазином и отправился докладывать старшему о прибытии группы сопровождения.

– И это вся группа? – старший, капитан Яворский – астенический субъект с гладко выбритым неприятным лицом – исподлобья оглядел обоих разведчиков.

– Так точно, товарищ капитан. – Наметанный глаз Зорина сразу выхватил женскую фигуру из группы опекаемых лиц. – А в чем проблемы? Мы поедем по территории, освобожденной от немецко-фашистских захватчиков, и неприятности маловероятны. Сорок километров – это два часа езды по пересеченной местности.

– Безобразие, – процедил Яворский, неприязненно посмотрев на разведчика. Резко повернулся и начал что-то сердито выговаривать молодому шоферу, дергающему стартер. Вспомнилась расхожая фраза: умный любит учиться, а дурак – учить.

– Скоро поедем, товарищ капитан, – отбивался от незаслуженных нападок вихрастый водитель. – Что вы хотите от новой техники? Она же только с завода, не обкатана, детали не притерты. Сейчас, будьте спокойны, все будет пучком! Знаю ли я, где Слеповец? А как же, товарищ капитан, обижаете. Дважды мотался туда и обратно, возил таких, как вы, извините… Там, главное – не промахнуться мимо бора: дорогу плохо видно, особенно по темноте. Ухабов не сосчитать, и через дубраву лучше не соваться – только кажется, что дорога нормальная, а местные говорят, что она в тупик упирается. Хрен ее знает, конечно, не проверяли. Вот и можно ехать, товарищ капитан, часов за пять доберемся. Садитесь, прошу пани, как говорится…

Вершинин недоумевал: как можно ехать пять часов сорок километров? Да их пешком за это время пройти можно! Впоследствии выяснилось, что сорок – это по прямой. И что в Стране Советов всё великое – даже ямы на дорогах. Грузовик подскакивал на ухабах, в кабине задорно матерился ефрейтор Шмелев. Остальные, едва не вылетая из кузова, проклинали бездорожье и шоферские навыки вихрастого Шмелева. Все четверо устроились в передней части кузова, за кабиной, где было набросано тряпье и несколько дырявых матрасов. Очевидно, для особо важных пассажиров. Дорога, больше напоминающая стиральную доску, петляла между дубовыми рощами и каменными кряжами, то падая в низины, то карабкаясь на косогоры – такие крутые, что дважды пассажирам приходилось покидать машину и подталкивать ее сзади, чтобы покорить очередную вершину. Зорин с подчиненным сели в задней части кузова. Приходилось выискивать оптимальные позы, чтобы избежать особо болезненных толчков. Ехали по безлюдной местности – за всю дорогу не встретилось ни одного человека. Мелькнули за косогором черепичные крыши, разведчики насторожились было, залегли за бортом, приказав пассажирам не высовываться. Но все обошлось. Мишка бормотал про «лесных братьев» Степана Бандеры, которым в этой местности ничто не возбраняет объявиться, про немецких и советских дезертиров, про бродячих партизан, скандальных военнослужащих Армии Крайовой, наивно верящих, что они насадят в Польше свою власть в обход Советов. Места действительно были непростые, и смотреть приходилось в оба.
Зорин украдкой поглядывал на пассажиров – особенно на представительницу слабого пола. Старший лейтенант Татьяна Ладышева – так представилась она час назад. Назвать молодую женщину красивой не повернулся бы язык, но что-то в ней все-таки было. Невысокая, ладно сбитая, носящая бесформенные мужские штаны, что не давало возможности по достоинству оценить ноги. Но выше пояса все было в порядке. Зорин несколько раз смущенно отводил глаза – она перехватывала его взгляд и криво усмехалась. Говорливостью старший лейтенант не отличалась, но на разведчиков косилась с интересом, как бы решая, кто из этих двоих достоин большего внимания. Лицо у нее было асимметричным, приплюснутым, безжизненные волосы выбивались из-под пилотки, но неважное впечатление от внешности компенсировали глаза – невероятно большие, серые, какие-то нереально блестящие, с поволокой. От них было сложно оторваться.

Остальные не представляли интереса. Капитан Яворский был хмур и раздражителен – похоже, это было его нормальное состояние. Сидел он с брезгливо поджатыми губами, иногда косился на подчиненных и сопровождающих. Сержант Зорин капитану не понравился – в этом можно было не сомневаться. Единственный в компании, кто мог поддержать беседу и посмеяться, был лейтенант Хлопотов – светловолосый парень с длинным лицом и выпуклыми глазами. С подобной публикой Алексей встречался – ее хватало в частях технического, медицинского, инженерного и прочего обеспечения. Люди интеллигентные, с высшим образованием – такие чувствуют себя в общей массе белыми воронами и вынуждены «опрощаться», чтобы сойти за «своих». Они меняют речь, привычки, манеры, много и неудачно шутят, начинают курить, выпивать, материться – у отдельных это неплохо получается. Одна незадача – глаза. Их не спрячешь, и по ним многое видно.

Четвертым в компании был сержант Кармазов – коренастый мужичок лет тридцати пяти, с близко посаженными глазами и траурно опущенными носогубными складками. Рукопожатие его при знакомстве было твердым, но каким-то отстраненным. Он пребывал в себе, хмурился, кусал губы, искоса поглядывал по сторонам. А еще Зорин подметил, что сержант подтянул кобуру к животу и, в каком бы положении ни оказывался, всегда был готов выхватить табельный «ТТ» – прославленный советский пистолет, обладающий такими чудовищными недостатками, что, если бы его создателя в один прекрасный день репрессировали, никто бы не удивился. Разведчики давно отказались от этого оружия – неудобного, не имеющего полноценного предохранителя, что приводило к многочисленным несчастным случаям.

Зорин помнил, как покойный Новицкий, работавший «на гражданке» в уголовном розыске, рассказывал, что в «Настольной книге следователя» имеется даже глава, в которой рассматривается характерный «самострел» пистолета Токарева от удара. Было множество случаев, когда намеренное преступление выставлялось за случайное происшествие. В НКВД даже вышел приказ о запрете носить пистолет с патроном в патроннике. А еще и плохая фиксация обоймы в рукояти, что в бою частенько приводило к обезоруживанию стрелка. Хорош конфуз: бежишь в атаку, размахивая этой штукой, хочешь выстрелить, а обойму потерял! В общем, фрицы обхохочутся. Разведчики предпочитали «Вальтер», «Парабеллум-08» да офицерские самовзводные наганы образца 1895 года.

– И что вы так смотрите на старшего лейтенанта? – процедил Яворский, прожигая взглядом Алексея и Вершинина. – Женщин никогда не видели? Не туда смотрите, товарищи бойцы. По сторонам бы лучше глядели. Сидите тут, остолбеневшие…

– Ага, товарищ капитан, ку-ку заело, – согласился Вершинин… и очнулся, пугливо покосился на Зорина – чего, мол, я тут ляпнул?

Татьяна усмехнулась, быстро провела кончиком языка по губам, стрельнув глазами на Зорина – у того чуть температура не подскочила. Ухмыльнулся Кармазов, рассмеялся Хлопотов, и только Яворский скрипнул зубами и отвернулся.

– Наша Татьяна – сущий клад, – сообщил Хлопотов. И не удержался от шпильки: – Закопать бы надо… – Охнул, схватившись за бок, в который врезался острый женский локоть. – Татьяна, ты охренела? Больно же!

– Просто вспомнила, как в прошлый раз ты назвал меня оружием массового устрашения, – обозленно прошипела женщина. – Язычок-то прикуси, Артемушка.

– Товарищ старший лейтенант – дама боевая, – пояснил Кармазов, и глаза его ненадолго подобрели. – И в бою, и в личной беседе. Лично я стараюсь с ней не ссориться.

– А тебе и не положено, товарищ сержант, – хохотнул Хлопотов. – Твоя забота – медсестер по прачечным щупать, да болезни срамные подхватывать, а с офицерским составом мы сами разберемся. Танюша, не обижайся, мы ценим тебя, любим всей частью, ты наше украшение и стимул выбраться из этой войны живыми! Ну нет, вы только посмотрите, как сержант Зорин на нее косяка давит… Татьяна, не соблазняй парня! Сержант Зорин, воздух!

Алексей подпрыгнул, машинально вскинув голову к небу – Татьяна смотрела на него все более откровенно.

– Отставить! – прикрикнул Яворский. – Разбалаболились тут! – Он вскинул руку с часами, нахмурился, что-то высчитывая в уме, потом свесился к кабине, замолотил по ней кулаком: – Эй, водила, долго еще?

– Так мы еще толком и не отъехали, товарищ капитан, – беззаботно отозвался Шмелев. – Вы, чем спрашивать, прикорнули бы лучше – ей-богу, и без вашего участия доедем.

– Твою мать, – ругнулся Яворский.

Полуторка с натугой покоряла просторы. По левую руку остался черничный бор, на который опасливо посматривали, стараясь не высовываться. Потянулись светлые листопадные леса. Шумели желтеющие дубравы, дорога вилась мимо глиняных нагромождений, временами обретающих формы настоящих холмов. Несколько раз доносились звуки отдаленной канонады – шифровальщики пытались определить по слуху, кто стреляет. Кармазов был уверен, что это наши гаубицы работают по квадратам, а Хлопотов возражал – именно так хлопает «Hummel» – немецкая самоходная гаубичная установка. «В белый свет садят, – пробормотала засыпающая Татьяна. – Пытаются показать, что они еще чего-то стоят…»

Странное чувство, пришедшее еще в самом начале поездки, не отпускало Зорина. Временами он ловил на себе задумчивый взгляд Вершинина – товарищу тоже было неуютно. На одном из крутых спусков нога у Шмелева сорвалась с тормоза, машина ухнула вниз, завизжала Татьяна, заматерились остальные. Вихрастый на излете насилу удержал полуторку, а теперь выслушивал справедливую брань в свой адрес. Тем временем небо заволокло, потемнело, хлынул ливень. Люди скрючились, кое-как укрывались накидками – очень скоро кузов автомобиля превратился в бассейн. Яворский – как видно, опытный джентльмен – забарабанил по крыше кабины, а когда шофер, ругнувшись, остановился – перевалился на подножку и забрался в кабину. Хлопотов, постукивая зубами, остроумно напевал: «На границе тучи ходят хмуро, край суровый пеленой объят», остальные ругались про себя.

Ливень вскоре стих, но веселее не стало. Скорчившись, Алексей наблюдал, как Татьяна выжимает пилотку, пытается вытереть ею слипшиеся волосы и разбрасывает их по плечам. Кармазов, костеря обувную промышленность, выливал воду из прохудившегося сапога. Дорога на глазах превращалась в потоки размытой грязи. У развилки машина со скрежетом остановилась. Ровная, практически укатанная грунтовка убегала в лес, от нее отходила другая, усеянная ямами, и вела куда-то в сторону. В кабине Яворский ругался с шофером. Капитан настаивал, что нужно ехать прямо и незачем тащиться в объезд. Шмелев возражал, что направление не изучено, да и местные жители не советовали по нему ездить. Яворский кричал, что местные – вредители и саботажники, ни единому их слову верить нельзя, и советская власть с этими националистами еще разберется. В конце концов, кто здесь командир? Водитель должен слушать его, поскольку именно он, капитан Яворский, берет на себя всю ответственность! «Идиот», – тоскливо думал Зорин. К месту вспомнился оперуполномоченный Хасин и легион подобных ему – недалеких, мнящих из себя всезнаек ответственных товарищей. В ответ строптивый водитель заявил, что ему вообще по барабану, пропадать так пропадать, и яростно покатил вперед.

– Что-то мне подсказывает, что добром это не кончится, – задумчиво вымолвил Хлопотов. – По упрямству с нашим капитаном не может соперничать даже длинноухое азиатское животное.

– Подфартит – прорвемся, – буркнул Кармазов. – Хотя, конечно, жизнь свою я бы на это не поставил.

– Геннадий упрям, как осел, – со злостью изрекла Татьяна. – Вот зачем ему это надо было? Маршрут у водителей отработанный, так вечно он со своими полезными инициативами…

«Спала с Яворским», – почему-то подумалось Зорину. Он одернул себя: какое ему-то дело до этого?!

Добром действительно не кончилось. Лес по мере движения густел, вдоль дороги вырастали скалы, испещренные жилами минералов – словно обломанные зубы на пустом месте. Скорость упала до минимальной – Шмелев, не переставая материться, вел машину над пропастью, заросшей кустарником. Листва всех цветов радуги, за исключением разве что синего, пестрела, переливалась. Пассажиры прервали разговор, становилось не по себе. Татьяна закрыла глаза, сидела с печальным выражением лица, вцепившись в борт. И – пропади оно пропадом, это решение Яворского! – дорога оборвалась на месте недавнего оползня. Проезжую часть преградила баррикада из камней, парочка из которых весила не меньше тонны. Шмелев уперся бампером в завал и в отчаянии надавил на клаксон, как будто это могло помочь.

– Всю ответственность берете на себя, товарищ капитан? – вскричал он в сердцах. – А машину на горбушку тоже возьмете? Мы даже развернуться тут не сможем!

– Поговори мне! – разъярился Яворский, красный, как помидор, вываливаясь из кабины. – А ну, все к машине!

Это было нелегким испытанием. Из кузова пришлось выбираться. Битый час, внимая ругани справа и слева, водитель ехал задом по узкой дороге – то нависая над пропастью, то скребя бортами отвесные стены.

– Молодец, Шмелев! – заорал Вершинин, когда машина вывалилась наконец на поляну и стала разворачиваться. – Ей-богу, ты мастер безопасной езды! А этого придурка, – шепнул он Зорину, выразительно покосившись на набычившегося капитана, – я бы собственными руками придушил, как реального вредителя.

Уже смеркалось, когда они выехали к той самой развилке, и водитель стал выкручивать баранку, выруливая на объездную дорогу. Дождь давно прекратился, дул порывистый ветер, гоня на запад комковатые ватные облака. Темнело стремительно.

– Гони, Шмелев! – рычал Яворский. Собственный горький опыт его ничему не научил. – К ночи мы должны быть в Слеповце, и если не будем, то ты будешь в трибунале!

Люди в кузове помалкивали, говорить было не о чем. Славная идея свернуть капитану шею – и будь что будет! – похоже, посетила всех присутствующих. На середине пути Яворский приказал остановить машину и отбежал в кювет справить нужду. Остальные тоже спрыгивали, разбредались. Хлопотов развернул кисет, предложил желающим сварганить по «курительной трубочке». Зорин с Мишкой отмахнулись – не приучены разведчики крутить самокрутки. Каждый извлек свою пачку.

– Ну, конечно, элита сухопутных войск, – завистливо бурчал Хлопотов, отсыпая табачок Кармазову, – у каждого свой «Беломор».

Не стоило бы расслабляться, но опасности, вроде, пока не предвиделось. А тут еще Мишка принялся рассказывать анекдот из жизни «офицерского собрания», и Зорин отвлекся. Когда народ рассаживался по местам, все еще было нормально. Яворский перебрался в кузов. Шмелев злорадно шепнул Зорину, что на пассажирском сиденье пружина продралась сквозь обшивку. Через километр спустило заднее колесо. Полуторка накренилась, но без прочих последствий обошлось. Выражаясь по матери, Шмелев схватился за домкрат и побежал ставить запаску.

Пришлось повторно вылезать. Хлопотов выражал сомнение, что такими темпами они куда-нибудь доедут, Татьяна успокаивала – мол, до утра без них не начнут. Кармазов настороженно вглядывался в темноту, царящую вокруг машины, постукивал ногтями по кобуре. Разорялся Яворский – поминал трибунал, саботаж, вредительство. А Зорин чувствовал, как растет беспокойство.

Он переместил автомат в положение «на плечо», побродил вокруг машины, поглаживая затворную раму. Притих и Вершинин – у боевого товарища тоже имелся нюх на неприятности, что помогало выживать и, по возможности, обходить эти неприятности стороной.

Не успели они проехать метров триста, как погасли передние фары. Шмелев ахнул и вдарил по тормозам, едва не вмяв бампер о «верстовой» камень на обочине.

– Эй, водила, мать твою за душу, уже не смешно! – рявкнул Кармазов, ударившись виском о борт.

– Мне тоже перестает нравиться, – проворчал избежавший увечий Хлопотов.

– Да включите вы фары, черт возьми! – испуганно закричала Татьяна.

Водитель, подгоняемый рычанием, вывалился из кабины, загремел инструментами, полез под капот. И вынес потрясающий вердикт – фары не работают. Все перегорело к чертям собачьим, а запасных нет. Такое случается… хотя он что-то не припомнит, чтобы такое случалось. Яворский тряс его за грудки, орал, что теперь уж точно без трибунала не обойдется, уж он постарается, он сделает все, чтобы водитель-вредитель получил по заслугам!

– Товарищ капитан, прекращайте! – не выдержал Зорин. – Вы виноваты не меньше Шмелева. По вашей милости мы потеряли три часа, хотя могли уже быть в Слеповце – не забывайте об этом!

– Можем доложить куда следует… – как бы между прочим пробормотал Вершинин.

– Угрожаете, бойцы? – Яворский резко повернулся, глаза загорелись в темноте пугающим волчьим светом.

– Вам никто не угрожает, товарищ капитан. Хватит искать виновных там, где их нет. Давайте лучше думать, что делать дальше.

На душе было неспокойно. Место, в котором их угораздило остановиться, выглядело мрачновато. Перепаханная дорога в кромешной темноте не просматривалась. Проступали из мутной пелены очертания скал, разбросанные по полянам гигантские камни. Справа тянулась отвесная стена с редкими деревьями на гребне. Слева, на западе, тянулась поляна, исполосованная канавами, а за ней, метрах в семидесяти, – черная, неподвижная стена леса. Не нравился Зорину этот лес, и чем он дольше на него смотрел, тем больше не нравился.

С горем пополам было установлено, что ехать по темноте невозможно, – вернее, возможно, но это один из надежнейших способов самоубийства. Неуверенное предложение Кармазова пройти остаток пути пешком не нашло горячего отклика в сердцах соратников. Двадцать километров по темноте и непонятной местности, когда под ногами ничего не видно – проще дождаться предутреннего света и отправиться на машине, все быстрее будет. Нужно подождать всего лишь несколько часов. – осенило Хлопотова. Развиднеется – и можно заводиться! А пока разведем костер, похрустим сухим пайком, все равно никого тут нет. Романтика, черт ее подери!

Кармазов и Хлопотов обломали ветки с валежины, развели в канаве костер. Женщина, освобожденная от мужской работы, сидела на камне – прямая, неподвижная, меланхолично смотрела, как потрескивает пламя. Яворский рычал на Шмелева: никакого отдыха, нужно снимать фары и определить причину поломки. Ругаться со старшим по званию, зарабатывая очки в минус, водителю было не резон – он ковырялся в машине, подсвечивая фонариком, и делал вид, будто занят работой.

Вершинин топтался где-то под обрывом – Зорин слышал, как потрескивает галька. Он на всякий случай снял с плеча автомат и, пригнувшись, пересек поляну на западной стороне. Сел на корточки, прислушался. Сидеть в компании у костра совершенно не хотелось – от Яворского уже тошнило, а ехидные взоры товарища старшего лейтенанта женского пола порядком раздражали. И тревога росла с каждой минутой. Он пристроился за поваленным деревом на опушке, стал слушать.

Лес жил. Ветерок ерошил кроны деревьев, ветки со скрипом терлись друг о друга, белка пробежала по стволу, дятел проснулся, клюнул червячка и снова заснул… Глаза привыкали к темноте. Проявлялись контуры грузовика на дороге, костер потрескивал в ложбине. Тени сгрудились вокруг костра, люди приглушенно говорили. Что-то бросила женщина, и тут же протяжно забубнил Кармазов. Засмеялся Хлопотов: «Может, вам еще набор посуды на двенадцать персон, товарищи эстеты? Уж кушайте, из чего есть, товарищ старший лейтенант…»

«Легкое чувство страшного голода», как шутливо называл это состояние Вершинин, еще не пришло. У сытого чувства не так напряжены. Он повернул ухо к лесу, застыл.

За спиной хрустнуло, Зорин подпрыгнул, выхватывая нож из кожаных ножен, метнулся в сторону, уходя с линии удара.

– Ладно, ладно, задергался… – проворчал Вершинин, приваливаясь к дереву.

– Чего пугаешь? – прошептал Алексей.

– Тренируюсь… Слушай, Леха, мне кажется, будто что-то происходит, или на самом деле что-то происходит? Неспокойно на душе, а почему – ни хрена не соображу. Ладно, Яворский – кретин и зазнайка. Уперлись в тупик, вернулись, а с него как с гуся вода. Но колесо лопнуло на ровном месте – и после того, как мы кругами походили вокруг машины, да еще и основательно потоптались. Странно, да? А только отъехали – освещение вдруг вышло из строя…

– Сам в недоумении, – признался Зорин, – и думаю об этом же, Мишка. Если кто-то из присутствующих яростно хочет, чтобы мы не доехали до Слеповца…

– Или чтобы остановились, разбили костер, что-нибудь сжевали и расслабились, – задумчиво добавил Вершинин. – А еще мне не кажется, что этих шифровальщиков кто-то захочет ликвидировать. Другое дело – прибрать, поскольку информации в них напичкано столько… Слушай, Леха, может, мы просто шизуем, а? Мы ведь, по сути, такие же подозрительные, как Яворский. Во всем видим каверзу и злой умысел. А если нет его, умысла? Череда случайностей, и только? Переживем эту ночку, потом хихикать будем…

– Эх, твоими бы устами, Мишка. – Зорин приподнялся. Дым от костра стлался по земле, но пламя рвалось вверх и из леса, очевидно, неплохо просматривалось. Кто-то перестарался с дровами. Может, намеренно перестарался? Привстал человек – похоже, Кармазов, – нагнулся, чтобы что-то взять, оступился, едва не рухнув в огонь. Посыпались искры. Засмеялся Хлопотов.

– Ага, скоро танцы с бубном начнутся, – неодобрительно прокомментировал Вершинин. – Вот же подфартило нам с заданием, Леха. Все на боевое – а мы тут возись с этой мутной публикой.

Зорин с каждой минутой чувствовал себя все более неуверенно. Необъяснимое состояние. Что должно произойти? Здесь, пусть не в глубоком, но все же тылу советских войск, в точке пространства, которую невозможно было предсказать ни вчера, ни даже час назад… Он решился – хватит искушать судьбу. Три года в разведке, даже если вычесть из них два месяца штрафной роты, – достаточный срок, чтобы научиться прислушиваться к внутренним голосам и делать выводы. Если уж сами не соображают, что происходит неладное.

– Довольно, Мишка, – зашептал он. – Поднимаем эту публику, тушим костер и сваливаем подальше к чертовой матери. А если Яворский хоть слово пикнет…

– Тише… – сдавленно прошипел Вершинин.

Замерли, кровь отхлынула от щек. Чувства обострились, жилка запульсировала под скулой – верный признак, что намечается что-то неприятное. Что услышал Мишка? Порывистый ветер ворошил листву, поскрипывали ветки. Утробное завывание – но это не леший с кикиморой разгуливали по чаще, а в сквозном дупле хозяйничал ветер. Филин что-то прокричал.

– Ну, так и есть, – севшим голосом прошептал Вершинин. – Они уже близко, сообщают друг другу.

– О чем ты? – не понял Алексей. – Обычный же филин.

– Умелое подражание филину. – Вершинин напрягся, подтащил за антабку автомат. – Ты не идеален, Леха, если до сих пор не умеешь различать голоса зверей и птиц. Одно дело, когда филин ночью кричит нечеловеческим голосом, и совсем другое – когда человек, да еще с характерными интонациями… Приказывать будешь, командир?

Кожа на спине онемела. Зорин лихорадочно прикидывал варианты. Мишка мог ошибаться – и эту ошибку они переживут. А если нет? Кричали метрах в ста, пока еще подберутся… Быстро уводить людей? Можно успеть. Но будут потери – бесшумно эта публика действовать не умеет. Яворский разорется, баба разноется. А главное, загадка по-прежнему останется загадкой. А ведь с кем-то из присутствующих очень даже нечисто.

– Перехватываем, Мишка. Сколько их там – трое, четверо, не больше. Нападения не ждут. По-пластунски, интервал пятнадцать метров, стрелять в самом крайнем случае…

Он вспотел от волнения. Вот оно, пришло! Но был собран, мыслил четко, знал, что надо делать – он был теперь в родной стихии! Разбежались – бесшумно, невидимками, слились с землей, поползли. Нож в зубах, приклад автомата лежал на внешней стороне плеча и не волокся по земле. Он прощупывал мох и траву, отбрасывал все, что могло треснуть, заскрипеть. Полз, извиваясь – от ствола к стволу, замирал, вслушивался…

Рука неожиданно провалилась в пустоту. Он обмер, затаив дыхание, медленно вытащил руку. Лес был не таким, как казалось со стороны. Двадцать метров от опушки тянулось ровное пространство, а дальше оказался крутой спуск, практически пропасть, заросшая травой и увитая корнями деревьев. Наклон, насколько Зорин мог судить, тут был градусов в семьдесят, так что сползать не стоило. Он отодвинулся от края, глянул влево, вправо. Склон протяженный, слева карабкались деревья, справа щетинился кустарник, сползал в низину, растворялся среди деревьев. Что-то шевельнулось невдалеке и слилось с теменью – Мишка двигался синхронно.

Ожидание не затянулось. Дрогнул кустарник под горкой, и на открытый участок перетекло что-то невнятное, съедаемое темнотой. Распалось, превратившись в двух передвигающихся на корточках людей. В звенящей тишине хорошо слышен шепот… немецкая речь! «Вперед, на косогор, да не шуметь, мы уже близко», – разобрал Зорин. «Спецназ абвера! – кольнуло под ложечку. – Опытные профессионалы, призраки, невидимки». Во что же они с Мишкой вляпались? Третье пятно выскользнуло из кустарника – оно отстало от первых двух. Разведчик всматривался до рези в глазах. Неподвижная голова над косогором – не факт, что в темноте она ассоциируется у противника именно с головой. Это может быть и пень…

Еле слышное дыхание чужаков заставляло затаить собственное. Враги сливались с окружающей местностью – либо в маскхалатах, либо в защитных комбинезонах. Первый подобрался к основанию склона, подождал, пока подтянется второй. Взбираться стали одновременно, на четвереньках. Сиплое дыхание приближалось. Алексей сместился в сторону – теперь он находился над фашистом. Хотелось верить, что и Мишка знает, как себя вести… Он прижался к земле, отложил автомат, стиснул рукоятку ножа. Сердце стучало, еще мгновение, и голова покажется над косогором. Нет, не успеет он замахнуться, фриц среагирует, тут надо что-то другое.

Он бесшумно вращался вокруг пятой точки и, когда пятно вылупилось из черноты, ударил пяткой в лицо – уж сил не пожалел! Немец даже не ойкнул – нечем было ойкать. Треснули и вмялись лицевые кости. Он кубарем покатился вниз, а Зорин, бросив автомат и отставив руку с ножом, чтобы не вспороть себе брюхо, поехал за ним. Отмечалось машинально – активность на правом фланге, сдавленные хрипы, возня. «Клиент» докатился до подножия и разбросал конечности. Он все-таки оседлал его, вонзил нож в горло, быстро вытащил, отпрыгнул. Не жалко ни разу эту трепещущую плоть, лишь бы самому не испачкаться…

Прошуршало что-то в высокой траве. Он же помнил – был и третий! Оттолкнулся от земли, прыгнул с разбега… и оседлал Мишку Вершинина. Тот немедленно отреагировал возмущенным матом.

– А, это ты, – выдохнул Алексей. – А где третий супостат?

– Где, где, подо мной… Помоги лучше.

– Не убивать! – ахнул Зорин.

Немец попался шустрый, он выскальзывал из рук, плевался, вертелся, как непослушный ребенок. В конце концов Мишка не выдержал – впечатал кулак тому в челюсть и откинулся, принявшись ощупывать рассеченную бровь. Зорин перехватил «эстафету», слегка придушив фашиста, чтобы не дергался.

– С первым-то ты как? – вспомнил он.

– Пообщались, – Мишка покосился на неподвижное тело, – добились полного взаимопонимания. А этот, гад… слушай, давай его башкой о дерево треснем?

– Треснем, не волнуйся, – усмехнулся Алексей. – Кусты обшарь, да не лезь на рожон, не хотелось бы обнаружить четвертого. А я пока этого живчика ремешком скручу.

Четвертого, слава богу, не оказалось, что подтвердил и очнувшийся пленный, над которым воспарили два черных «ангела смерти». Он потрясенно пучил глаза, изрыгал пену с посиневших губ.

– Сюрприз удался, – ухмыльнулся Мишка. – Ну, давай, базарь с ним, Леха, ты же у нас знаток великого и могучего немецкого языка.

– Имя? – потребовал Зорин, сжимая пальцы на горле пленного. – И давай договоримся сразу, приятель, отвечаешь сразу, и только правду. Иначе смерть твоя будет долгой и мучительной.

– Фридрих Шиллер… – просипел немец, – обер-ефрейтор Фридрих Шиллер… рота специальных операций сорок первого гренадерского полка.

– Умница, – похвалил Зорин. – И имя у тебя такое… выдающееся. Вас трое? Или больше?

– Трое…

– Ну смотри. Цель операции. На чем прибыли?

– На мотоцикле… по параллельной дороге, это метрах в двухстах отсюда… Было задание – отследить грузовую машину, забрать нашего и тех, кто с ним… Водителя и сопровождающих убрать.

Сердце тревожно забилось – не подвело предчувствие. Разведка противника до сих пор работает превосходно.

– Давай-ка уточним, приятель. Грузовик перевозит группу из трех офицеров и одного сержанта. Один из этой группы – ваш лазутчик.

– Да, это так… важный агент… больше года работал в тылу русских, очень ценный работник… Нам предстояло его подхватить… и взять живыми членов его группы, обладающих важными сведениями.

– Об этом ты уже говорил. Кто ваш лазутчик?

– Я не знаю… – Немец задергался, когда стальные пальцы сжали горло. – Я не знаю, правда… об этом знал Анхель, старший группы… Он шел справа от меня!

«Ошибочка, – мысленно чертыхнулся Зорин. – У Анхеля деформация лицевых тканей, и вообще он мертв».

Немец был напуган, его буквально выкручивало от страха. Странные люди эти немцы – идут воевать, твердо уверенные, что с ними ничего не случится. Сомнительно, чтобы он врал. Это что же получалось? О том, что группу шифровальщиков с небольшой охраной повезут из Багровичей в Слеповец, было известно еще вчера, а то и позавчера. Лазутчик мог сбежать и один, но забрать с собой кучу информированного народа – это многого стоит. Своими каналами он переправил информацию за линию фронта. Навстречу выдвинулась группа захвата – малочисленная, мобильная, с целью перехватить грузовик. Важны ли сейчас технические подробности? Агент постарался – сковал группу вместе с машиной на несколько часов. Возможно, как-то просигналил.

Он сжал удавку на горле. Ложным гуманизмом заморачиваться не стал: война идет. Немец сопротивлялся недолго.

– Аллес капут, – прокомментировал Вершинин. – Чего он там наговорил?

Выслушав укороченное изложение, восхищенно пробормотал:

– Ну, ни хрена ж себе история… – И погрузился в раздумья. Потом встрепенулся.

– Слушай, Леха, а кто из этой теплой компании может оказаться фашистским агентом? Я как-то слабо представляю… Яворский, конечно, сволочь знатная, но у нас таких сволочей… И что, они все – фашистские лазутчики?

– Не знаю, Мишка, не знаю… У самого голова кругом, дай соображу, что делать. Убираться отсюда надо, эта группа спецназовцев может оказаться не единственной в квадрате. Решено, будем двигаться в Слеповец, и чтобы эти гаврики у нас не разбежались. Надеюсь, они там ничего не слышали?

Потрескивали сучья в костре, люди жались к огню – ночка выдалась прохладной. Расслабились, не ждали неприятностей. Никто не слышал, что происходило в полутораста метрах – низина, деревья глушили звуки, да и шум при ликвидации противника не поднимали. Зорин торопливо прикидывал: на что способны эти люди? Автоматов у них не было, только пистолеты, но, видимо, у всех… Дрожащие пятна плясали по лицам людей, превращая их в угрюмые маски. Они возникли в круге света – с автоматами наизготовку, Зорин впереди, Мишка прикрывал ему спину и контролировал водителя, который, чертыхаясь, ковырялся под капотом. Татьяна первой вскинула голову, в глазах блеснул страх.

– Не шевелиться, – скомандовал Зорин. – Приятного аппетита, товарищи. Перекусили уже? А теперь внимание. Закрыли рты, все молчат. Мы должны видеть ваши руки, дружно поднимите их вверх. Живо! – рявкнул он, видя, что «отдыхающие» не реагируют.

Хлопотов поперхнулся, закашлялся. Подумал и слегка приподнял конечности, стрельнув глазами в Кармазова, который неспешно проделал то же самое.

– Вы сошли с ума, Зорин? – прохрипел Яворский.

– Поднимите руки, товарищ капитан, – Зорин вскинул автомат. – Не принуждайте.

– Мама дорогая, они же немецкие диверсанты… – пробормотала Татьяна и выполнила приказание. У нее были красивые, не испорченные войной, музыкальные пальчики.

Яворский поднял руки последним, его корежило от страха и ненависти. За три года в действующей армии Зорин навидался всякого, но чтобы на него смотрели с такой ненавистью граждане собственной страны…

– Эй, мужики, вы что творите? – удивился Шмелев, вылезая из-под капота. Послышалось кряхтение, звякнул металл – Мишка Вершинин от греха подальше разоружил водителя.

– Держим, держим, не опускаем, – сказал Алексей. – Вы удивлены, товарищ капитан? Признаться, мы тоже. Шмелев, мы не диверсанты, как предположила одна прекрасная дама. Расслабься и не дергайся. Товарищ капитан, не знаю, удивит ли вас эта новость, но несколько минут назад группа немецких диверсантов, приписанная к 41-му гренадерскому полку, имела намерение напасть на наш мирный лагерь, уничтожить водителя, сопровождающих, забрать своего агента, долго и плодотворно работавшего на немцев, а также трех особо ценных работников 11-го отдела СМЕРШ. Нам, да и большинству из вас, просто повезло, что мы оказались у них на пути. Диверсанты мертвы. Поздравляем, товарищ капитан – в вашей группе немецкий лазутчик. Если это, конечно, не вы.

– Ну и дела-а… – протянул из темноты Шмелев.

– Вы соображаете, что несете? – процедил Яворский. – Не сходите с ума, Зорин, этого не может быть! Что вы себе позволяете?!

– Эй, Шмелев! – крикнул Зорин. – Ты, дружище, вне подозрения, так что тихо радуйся, возьми фонарь, подтяни штаны и пулей в лес. Туда, – он показал рукой, – двадцать метров от опушки, склон. Доложишь все, что увидишь. Никакой самодеятельности, если хочешь жить. Да будь осторожен! Хрен знает, не нарвемся ли на вторую группу.

– Ух, ё-мое… Понял, товарищ сержант. – Шофер свалился с подножки и, подсвечивая себе под ноги, засеменил через поляну.

– Что происходит, Зорин? – пробормотал Яворский. – Вы понимаете, что ваш поступок может иметь последствия?

– Вы снова про трибунал, товарищ капитан? Не надоело? Руки держите, пожалуйста, не припомню, чтобы разрешал их опустить.

– Хрень какая-то, – буркнул Кармазов. – Среди нас не может быть предателя.

– Если всё действительно так, то это не предатель, – дрогнувшим голосом сообщил поскучневший Хлопотов. – Это регулярный работник немецкой разведки. Ну что ж, утешаю себя мыслью, что это не я.

– Чушь! – взвизгнула Татьяна. – Мы прекрасно знаем друг друга! Мы три месяца работаем вместе! Что за спектакль вы тут затеяли, сержант? Вы производили такое хорошее впечатле…
– С вас и начнем, товарищ старший лейтенант, – перебил Зорин. – Извлеките, пожалуйста, одной рукой пистолет из кобуры и бросьте мне под ноги. И без глупостей – поверьте, я могу выстрелить и в женщину. Действуйте, товарищ старший лейтенант. А вы, товарищ капитан, будете следующим, готовьтесь. Мишка, секи за ними, если хоть кто-то из этой публики совершит ненужное движение…

Через пару минут у него под ногами валялась горка стрелкового оружия. Неплохая коллекция. 14-зарядный «Браунинг» образца 1930 года; Lignose калибра 6,35 – малогабаритный, оперативно-диверсионный; «Вальтер Р38», «Парабеллум-08». Не доверяют лучшим в мире образцам советского стрелкового оружия?

– Не верю, – пробормотала Татьяна, – все это несусветный бред…

Остальные угрюмо молчали. Прибежал запыхавшийся Шмелев с круглыми глазами, поведал, заикаясь, что в лесу в живописных позах валяются три лося в немецкой форме, еще теплые, и что-то в этой связи ему немного не по себе.

– Держи, – бросил ему Мишка реквизированный ППШ. – И как-нибудь поставишь богу свечку за нас с сержантом. Все-таки жизнь тебе спасли.

– Мужики, ну, вы, ей-богу, даете… – все еще переживал шофер. – Чего делать-то теперь будем? А кто из этих четырех фашистский засланец?

– Вот именно, – проворчал Кармазов. – Рискну предположить, что вы толковый разведчик, Зорин. Одного из фрицев вы должны были взять живым и допросить. Вы ведь так и сделали, верно? По глазам вижу, что сделали. Вы знаете, кто из нас… из них – агент?

– Знаю, – сказал Зорин, отступая на шаг. Он клял себя последними словами – изначально занял неверную позицию. Он должен был сразу настаивать на том, что знает имя перевертыша. Тогда тот выдал бы себя с потрохами! А сейчас никто не поверит. Но все равно он поступил правильно. Он обязан был разоружить всю компанию!

Пламя костра подсело – его давно не подпитывали. Лица людей расползались, прятались в тень. Болезненная дрожь охватила Татьяну, она обняла себя за плечи. Хлопотов мрачно посматривал на Кармазова – что-то настораживало его в поведении последнего. Яворский, не моргая, высверливал в разведчике дыру, тот кожей чувствовал взгляд. В капитане смертным боем бились несколько чувств, и ни одно из них не было разведчикам на руку.

– Зорин не знает, – вынес вердикт наблюдательный Хлопотов. – В противном случае он бы сразу повязал этого типа, а от нас бы отстал.

– Хорошо, не буду блефовать, – согласился Зорин. – Мы с коллегой не знаем, кто из вас работает на фашистскую разведку. Не того допрашивали, увы. Наш любезный собеседник не владел необходимой информацией, был простым исполнителем. Сочувствую, товарищи, вашей участи не позавидуешь. Третий отдел СМЕРШ – не самое комфортное место для задушевных бесед. Вы же не думаете, что мы здесь задержимся? Вас уже не ждут в Слеповце?

– А как мы поедем? – удивился Шмелев.

– Очень медленно, дружище, – улыбнулся Зорин. – Но оставаться на этом месте равносильно самоубийству. Товарищ капитан, убедите своих людей расположиться в кузове, поближе к кабине. Шмелев, за руль. Вершинин – с фонарем прокладываешь курс, движешься ровно по центру дороги. Едем за тобой, в десяти метрах. А я уж прослежу, чтобы наши поднадзорные не совершали «противоправных» действий. Будем меняться, Мишка. Ерунда, несколько часов продержаться.

– Послушайте, Зорин… – В темноте было видно, как задвигался кадык на горле капитана. – Вы прекрасно понимаете, что старший группы не может быть немецким лазутчиком. Кончайте дурака валять, отдайте пистолет, и по прибытии в Слеповец я закрою глаза на… некоторые ваши вольности и буду ходатайствовать перед начальством о представлении вас с Вершининым к награде.

– Кстати, об оружии, – вспомнил Зорин. – Своевременно напомнили, товарищ капитан. То, что каждый из вас отдал по пистолету, – очень здорово, но ни к чему не обязывает. Мы живы лишь потому, что жуткие перестраховщики. Сейчас вы по одному будете вставать, а ефрейтор Вершинин – вас обыскивать. Заранее просим прощения. А после этого – в машину.

– И меня обыскивать? – вспыхнула старший лейтенант Ладышева.

– И тебя, Татьяна, – хмыкнул Хлопотов. – Посмотри, какой приятный молодой человек.

Ночка выдалась не из легких. Он старался не думать о последствиях. Ничего хорошего по завершении «операции» не будет – это понятно. Изолируют всех, включая сопровождающих и шофера, будут долго проверять. Чем закончится проверка, неизвестно. Но они с Вершининым должны через это пройти. Глаза слипались, Зорин гнал от себя настойчивый сон, крутил головой, жевал воротник комбинезона. Он сидел на грязном полу, привалившись к заднему борту, держал автомат на коленях, всматривался в неподвижные фигуры. Он уже устал гадать, кто из этой компании – враг. Лучше не думать – компетентные органы разберутся. Но радиоигра с противником накроется медным тазом, обстановка на фронте осложнится, и сержант Зорин с ефрейтором Вершининым, как ни крути, оказываются в центре этого бардака.

Машина тащилась со скоростью хромого пешехода, переругивались Шмелев и Вершинин, прокладывающий курс, – хоть этим двоим было чем заняться. С тем же успехом они могли отправиться пешком! Несколько раз он предлагал Вершинину поменяться местами, но тот отказывался – ноги идут, а стоит влезть на борт, сразу уснет. Небо серело неохотно, ночь сопротивлялась. Зорин ненавидел всю эту компанию в полном составе: поначалу они ворчали, косо смотрели друг на дружку, Яворский привычно пророчил Зорину гнев советской карательной системы, потом замолк. Остальные давно дрыхли, как сурки. А он был вынужден их стеречь, не смыкая глаз! Проехали километров двенадцать, когда рассеялась ночь, а в фонаре у Вершинина очень кстати сел аккумулятор. Ландшафты не менялись – глухие леса подбирались к дороге, серые скалы вырастали то тут, то там. Вновь доносились звуки отдаленной канонады. Машина остановилась – было слышно, как водитель прерывисто выжимает тормоз.

– Шабаш, принимайте пассажира, дальше сам доедет, – просипел под бортом Мишка. Зорин приподнялся, чтобы помочь ему вскарабкаться.

И ведь отвлекся всего лишь на какое-то мгновение. Мелькнуло что-то юркое, извилистое, как шланг, одна рука схватилась за автомат, другая, сжавшись в кулак, едва не двинула в болезненную точку на подбородке. Он успел исправить ошибку, отпрянул, ударил казенником сверху вниз. Ахнув от боли, капитан отлетел к кабине, схватился за ужаленную челюсть. Заворочались остальные. Испуганно моргала Татьяна. Чертыхался Кармазов, растирая затекшую ногу. Взъерошенный Хлопотов озадаченно рыскал глазами.

– Эй, вы чего? – не понял он.

– Зорин, сука, считай, что ты труп… – прошипел капитан.

– Выражаетесь, как потомственный уголовник, товарищ капитан. – Зорин немного смутился. – Простите, но сами виноваты. Войдите в мое положение и все хорошенько осмыслите – поймете, что я не могу доверять никому из вас, независимо от званий и заслуг. Что вам не сиделось?

– Долго еще ехать? – простонала Татьяна.

– Думаю, километров восемь, – отозвался Зорин. – Уже рассвело, минут за пятнадцать Шмелев допрыгает.

– И чего мы тут бузим? – вскарабкался в кузов Вершинин. Хмуро обозрел «фигурантов», все понял по синеющей челюсти капитана, тоже смутился, воздержался от комментариев и пристроился в свободном правом углу.

А Зорин вновь испытал болезненный спазм в горле. Пока они спали, все было терпимо. Но как проснулись… Он плохо разбирался в энергетических волнах, был неважным психологом, но шестое чувство подводило редко. Сейчас он подвергался чьему-то жестокому давлению. Удушливые волны страха, ненависти, презрения ощущались кожей. Кто-то из присутствующих пытался контролировать его движения, пусть и не всегда смотрел в его сторону, забирался в черепную коробку, чего-то поджидал. Для одного из присутствующих было в принципе неприемлемо, чтобы грузовик добрался до занятого Красной армией Слеповца, и Зорин выполнил свою «историческую» миссию. У кого-то в голове сейчас шел бурный мыслительный процесс – Зорин чувствовал это кожей и был безумно рад, что теперь он в машине не один, а с Мишкой. Друг поможет, если вдруг…

Дорога петляла в низину. Колдобины сглаживались, и Шмелев поддал газу. Внизу змеилась речушка – метров сорока шириной. Полуторка осторожно подъехала к деревянному мостику, оснащенному символическими перилами. Берега «водной артерии» обильно заросли камышами и тальником, за речкой на северной стороне вздымался беспросветный лес, дорога прорезала его и терялась среди деревьев. Вновь на северо-западе гремела канонада – вела огонь фронтовая дальнобойная артиллерия. Отдельные разрывы ощущались и здесь, подрагивала земля. По небу плыли низкие тучи. Люди беспокойно завозились: где-то неподалеку над облаками шли самолеты – господство советской авиации в воздухе было неоспоримо.

– Наши идут, – пробормотал посиневшими губами Кармазов.

– Странно, – пожал плечами Хлопотов, – вроде не должно быть наступления? Хотя, кто их знает? Могут быть отдельные локальные вылеты с целью не дать фрицу расслабиться…

– Да когда же это кончится? – исторгла мученический стон Татьяна, переваливаясь на другой бок. – Мне кажется, мы целую вечность трясемся в этой проклятой машине!

Яворский помалкивал. Злобный взгляд скользил по разведчику, капитан потирал «потерпевшую» в драке скулу, и, похоже, остервенело думал. «А ведь этому типу есть о чем подумать, – сообразил Зорин. – Помимо адской мести, на которую он, конечно же, горазд. Пусть не сам он – немецкий агент, но если выяснится, что в его группе обосновался фашист, а он не смог его вычислить, то капитан Яворский несет за это личную ответственность и должен быть наказан самым строгим образом. Как он собирается выпутываться из ситуации? Шансов никаких. Если не вмешается, конечно, случай…»

Полуторка уже гремела по бревенчатому настилу. Сжалась грудная клетка, не продохнуть. Предчувствие? Но что тут может случиться? С оглушительным низким ревом из-под облаков вынырнуло звено истребителей, шедших на малой высоте. Красные звезды на фюзеляжах, одномоторные истребители И-16, «Ишаки». Но фактор неожиданности уже сработал: Зорин машинально втянул голову в плечи, остальные задергались.

– Шмелев, воздух! – всполошился Хлопотов, не видящий, что творится у него за плечом.

– Отставить! – запоздало завопил Зорин. – Это наши!

Поздно. Меньше всего советских летчиков волновала ползущая по мосту полуторка. Они промчались на запад, но перепуганный Шмелев, испуганно вскрикнув, крутанул баранку, утопил до упора газ. Не таким уж обстрелянным оказался этот парень. Спохватившись, завертел баранку в обратную сторону, но «точка невозврата» была уже пройдена. Выстрелило бревно, колесо наехало на край. Второе, третье – кабина накренилась. Перегнулся кузов, кабина, сползающая с воду с пятиметровой высоты, волокла его за собой! Шмелев от страха взвыл, вразнобой заорали остальные. Как в замедленной съемке, с нарастающим ужасом Зорин наблюдал эту заключительную, исполненную драматизма сцену: напрягся Мишка Вершинин, схватился за борт, покраснел, как морковка, пробормотав: «Ну, ни хрена себе!» Вдавило в борт Яворского – физиономия серая от страха. Подскочил, не удержался и рухнул всей массой на визжащую Татьяну Кармазов. Балансировал с удивленной миной Хлопотов, вот он глубоко вздохнул, закатил глаза…
Кабина рухнула с моста и вошла в воду со звучным шлепком. Кузов перевернулся в полете, и люди, обезумевшие от страха, посыпались из него, как горох. Мелькнула мысль: только не по затылку! Зорин сгруппировался, оттолкнулся, обхватил покрепче автомат и, не дожидаясь, пока его прихлопнет трещащая громада, прыгнул в воду.
Холод продрал до костей. Сентябрь – не самое подходящее время для купания. Он камнем шел на дно, оттолкнулся от скользкого ила, едва не зацепившись за какую-то корягу, рванулся обратно. Вынырнул, отфыркиваясь, гребя одной рукой, в другой мертвой хваткой зажав автомат. Там, где сгинула кабина, бурлила вода. Погружался, накренившись, кузов – «Титаник», чтоб его! – колеса еще продолжали вращаться. Кто-то уже плыл на северную сторону, яростно загребая, слева другой, третий. Шумно вынырнул с выпученными глазами Мишка Вершинин – живой! Хотя ему-то ничего не сделается, пловец отменный.

– Леха, ныряй за мной! Шмелева зажало в кабине! – глотнул воздуха и с шумом убрался. Зорин, извернувшись, пристроил «Судаева» за спиной, обе руки теперь были свободны. Глубина на месте аварии оказалась небольшой – метра три. Вырисовывалась кабина полуторки, лежащая на левом борту. Что-то мельтешило перед глазами. Мелькали ноги – Вершинин рвал на себя дверцу. Похоже, удалось.

Когда он подплыл, Мишка уже шуровал внутри кабины. Оттолкнул бедром – мол, двоим тут тесно. Потом заработал локтями, ногами, едва не свернул Зорину нос, вывалился наружу с надутыми щеками и глазами, выпадающими из орбит, начал знаками показывать: наверх!

Вынырнули почти одновременно.

– Кранты Шмелеву, – отплевался Мишка. – Виском ударился, дырка в черепе, бесполезно, на том свете уже… Дьявол, я, кажется, автомат потерял!

– Уверен, что он мертв?

– Ну, нырни, убедись! Мозги из черепа у бедолаги утекают. Черт возьми, Леха, они же уйдут!

А вот подобного исхода они допустить не могли! Добрались в считаные секунды до зарослей тальника, схватились за ветки, свисающие в воду, подтянулись. Трещали сучья, какой-то слон ломился сквозь заросли, топая и тяжело дыша. Не сговариваясь, припустили вприпрыжку по проторенной тропе – вывалились на открытое пространство. Тряслись кусты на опушке, кто-то уже исчезал в лесу. «Почему бегут? – мелькнула мысль. – Ведь не все должны бежать?» Последним, подволакивая ногу, ковылял Кармазов – мокрый, со слипшимся колтуном на голове.

– Кармазов, ни с места!

Тот застыл, словно спину прострелило. Медленно поднял руки, потом опомнился – опустил, повернулся, уставившись злыми глазами.

– Послушайте, парни… Думайте, что хотите, но на фрицев не пашу! Я уже четыре года в Красной армии, окончил радиотехникум в Подольске, работал на гражданке мастером по обслуживанию радиоустановок…

– А чего бежишь тогда, мастер, блин, по обслуживанию?! – зарычал Вершинин, обходя сержанта со стороны леса.

Тот как-то вжал голову в плечи.

– Не знаю… все побежали. Слушай, сержант, не перебарщивай, ты не того поймал!

– Ну извини, приятель, – бурчал Зорин, связывая ремнем запястья за спиной, – кто первым попался, того и поймал. Бегаешь ты что-то не очень быстро.

Тот вырывался, ворчал, что никуда не убежит, однако, чуть позволил случай, отклонил голову и ударил Зорина виском в переносицу. Когда тот схватился за кровоточащий нос, хищно осклабился. Вершинин выматерился, отобрал у Алексея автомат и треснул Кармазова казенником по затылку. Сержант завалился набок.

– Зачем ты его? – простонал Зорин.

– Ну, извини, назад не вернешь, – проворчал Мишка, отдавая автомат. – А тебе с твоей гуманностью, Леха, нужно что-то делать. Не доведет она тебя до добра. Давай-ка догонять эту публику – чует мое сердце, что далеко они в этом лесу не уйдут.

Лес, как на заказ, был практически непроходим. Вроде тайги, только растительность другая. В Новосибирске, где Алексей провел молодые годы, тайга не произрастала. Но несколько раз он ездил с отцом в деревню под Томском и там познал на собственной шкуре, что это такое. Классическая тайга непроходима в принципе. Замаскированные ямы-ловушки, поваленные деревья, горы бурелома, заросли колкого кустарника – и все это цепляется за тебя, тянет к земле, отчаянно сопротивляется любым попыткам сделать несколько шагов. Они рычали от злости, пробивали дорогу телами, вязли в месиве лиан, в причудливом ажурном папоротнике, топтали упругий древовидный молодняк.

– Стоим, ша! – Зорин замер, и Мишка застыл, поводя по сторонам воспаленными глазами. Затаили дыхание. Сработала уловка! Шорох за горкой гниющей древесины метрах в тридцати. Хрустнула, переломившись, упругая коряжина, а они уже по запаху чуяли цель! Метнулись одновременно – один слева, другой справа – с устрашающим рычанием. Мишка еще перекатывался через горку, а Зорин уже нашел глазами объект: Яворский в ободранном кителе, фуражку потерял, волосы слиплись от пота, страх и дикая злоба в глазах. Тот нырнул за дерево, но сплюнул с досады, обнаружив, что его засекли. Попятился, оступился и, ругаясь жутким образом, рухнул коленом в большой муравейник!

– И что ж вы разбегаетесь, как тараканы? Ни с места, товарищ капитан! – крикнул Зорин, вскидывая автомат. Мишка подкрадывался сзади и, судя по гримасе, мучительно гадал, имеет ли он право треснуть по затылку человека, по вине которого располосовал коленку.

– Уймитесь, Зорин! – рявкнул Яворский. Он с ужасом, бледнее мертвого, смотрел на ствол, наставленный в живот.

– Вы не того преследуете! Я честный офицер, у меня заслуги, награды! Черт вас побери, у вас есть в этой жизни хоть что-нибудь святое?

Со словом «святое» у Зорина с некоторых пор ассоциировалась лишь испанская инквизиция.

– Почему тогда бежите, товарищ капитан? Все побежали, и вы за компанию? Простите покорно, но на вашей заслуженной физиономии не написано, что вы не являетесь немецким шпионом! И что нам теперь – вязать вас?

– Заткнись, Леха! – прохрипел севшим голосом Вершинин.

Зорин оборвал тираду… и услышал далеко за деревьями пронзительный женский крик. Стужей окатило – что такое? Он завертелся, пытаясь определить направление. Глухо, далеко… может, померещилось? Но нет, в третий раз завопила женщина – визгливо, душераздирающе. «Странно, – отметил про себя. – Женщина, которую насилуют или убивают, орет несколько иначе. А вот женщину, которую разозлили, которая в неконтролируемой ярости…»

– Кажется, там, – неуверенно ткнул Вершинин подбородком на запад. – Хотя и хрен его знает… нечистая сила, не иначе. – И поежился, в хотя суевериях замечен ни разу не был.

– Говорю же, это не я! – встрепенулся Яворский. – Татьяна с Хлопотовым вперед меня убежали, их и ловите!

Зорин уже принял решение.

– Мишка, это приказ! Составить компанию товарищу капитану и смотреть, чтобы он никуда не испарился! А я узнаю, чем это они там занимаются.

– А других вариантов нет? – Мишка озадаченно почесал затылок и посмотрел на свой увесистый кулак. «Черт знает что творим, – мелькнула мысль. – Если капитан не перевертыш – он же нас раздавит!»

– Охранять! И не трогать! – проорал Зорин и пустился бегом.

Пробежал пару метров и увяз. Целую вечность, казалось, ему пришлось ворочаться в этих клятых зарослях и залежах! Он выдирал ноги из чавкающей, засасывающей почвы, топтал низко стелющийся кустарник, задыхался, хватался за корявые стволы, брал паузы, чтобы отдышаться… Проклятый лес уходил в заболоченную низину, и с каждой минутой передвигаться было все труднее. До крохотной поляны, где за кустами мелькали люди, оставалось метров двадцать, когда защемило ногу в какой-то хитрой коряжине, сила инерции потащила вперед, он повалился плашмя и чувствительно треснулся лбом о трухлявый пенек. Окончательно сознания не лишился, но мир ощутимо потускнел. Зорин попробовал подняться, но тут же рухнул на колени. Теперь он полз по кочкам, словно контуженный после взрыва, обдирал брюхо о торчащие ветки и коренья, подбадривал сам себя, тащил за ремень автомат, с которым решительно не желал расставаться…

Что случилось до него на этой поляне, предположить он бы не рискнул. Как и кто за кем гнался. Один из двоих, видимо, вычислил немецкого шпиона. Как? По мимике, жестам и походке? Но сейчас здесь отчаянно дрались мужчина и женщина. При этом старший лейтенант Татьяна Ладышева отнюдь не казалась беспомощной барышней, не способной за себя постоять. Она издала еще один вопль и с горящими глазами бросилась на Хлопотова; спутанные немытые волосы мешали разглядеть выражение лица. Лейтенант казался обескураженным и сбитым с толку. Его правый глаз уже пересекала кровоточащая царапина. Кровь медленно заливала лицо, и выглядело это страшно и как-то иррационально. Он махнул кулаком – неуклюже, не так, Татьяна увернулась, вцепилась в открытое горло. Мужчина ударил ее в живот, она отлетела, но не упала. Выхаркнула сгусток крови, присела, чтобы снова броситься. Хлопотов отступил – похоже, понимал, на что способна впавшая в исступление женщина. Покосился в черноту кустов. Присел, чтобы броситься… и, прыгая, неловко вывернул ногу, повалился на бок. Женщина отреагировала мгновенно: вместо того, чтобы усесться ему на шею и попытаться придушить бедрами, схватила валявшийся поодаль толстый сук, рухнула на колени перед противником, не успевшим подняться, и нанесла удар по лодыжке. Хлопотов заорал от боли, извиваясь, и Татьяна замахнулась повторно, ударила в то же место. Хрустнула кость. Упавшего выгнуло от боли, из глаз брызнули слезы.

Татьяна засмеялась. Поднялась, на миг потеряв осторожность… мужчина извернулся и пнул ее в живот здоровой ногой. Женщина отлетела к дереву, завизжав от боли, задела спиной торчащий из ствола острый обломок ветки. Хлопотов поднялся. Он теперь стоял как-то боком, пригнувшись, на одной ноге, и, когда она бросилась снова, занеся сук для решающего удара, внезапно рухнул на колено. Ненадежное оружие просвистело над головой, вырвавшись из рук. Он схватил Татьяну за грудки и, рыча от усердия, боли, негодования, отшвырнул от себя. Татьяна замерла, приклеившись к дереву. Открыла рот, глаза расширились, она напряглась, чтобы оторваться от того, что вошло в спину. Кровь полилась из разомкнувшихся губ. Рывком подалась вперед, шагнула… и повалилась, не в силах держать себя вертикально.

Хлопотов прыжком сместился вперед, свалился на колени, протянул дрожащие руки, чтобы задушить умирающую…

– Хлопотов, прекращайте, хватит с нее… – прохрипел Зорин. Кричать он до сих пор не мог – удар по черепу был сильным. И тут произошло что-то дикое, невероятное. Почему он вбил в дурную голову, что гитлеровский «крот» – Татьяна Ладышева? Хлопотов, не вставая с колена, медленно повернул голову. На Алексея смотрели холодные, бесцветные глаза. Бледное холеное лицо, высокие скулы, бесконечное презрение представителя высшей расы к этим лезущим из всех щелей плебеям…

– Русише швайн… – прошипел агент. Ничто не мешало спихнуть всю вину на умирающую, вряд ли она была способна сейчас сказать хоть что-то в свою пользу. Но ярость затмила разум – избитый, потрясенный, выведенный из душевного равновесия, Хлопотов уже не в силах был поступать логично и здраво. Он снова кое-как поднялся и запрыгал к Алексею на здоровой ноге, изрыгая лающие немецкие ругательства. Про вторую ногу, волочащуюся бесполезным шлангом, он, казалось, забыл. Атака не оставляла шансов, подтянуть к себе автомат Зорин уже не успевал. Поднялся на колено, оттолкнулся носком от земли… И опомниться не успел, как снова оказался на спине. Крякнул придавленный позвоночник… и почти сразу дышать стало нечем. Железные пальцы с нечеловеческой силой впились в горло, удавка затягивалась. Алексей извивался, мутная пелена гасила сознание. Ударил кулаком под ребро, но противник лишь засмеялся. Он даже отстранился, с любопытством смотря своей жертве в глаза, – был, видимо, любитель наблюдать, как человек прощается с жизнью. Алексей собрал все силы, ударил пяткой по больной ноге. Хлопотов взревел, но хватки не ослабил. «Хреново ты как-то умираешь, Леха…» – мелькнуло в угасающем сознании.

Мишка Вершинин подоспел очень вовремя.

С воплем «Да что ж ты делаешь, сука?!» – он оседлал Хлопотова, вонзив нож в основание шеи. Вскрикнул расстроенно, когда сломался клинок – часть лезвия осталась во вражеском хребте. Хватка на горле сразу ослабла, немец как-то булькающее всхрапнул, и на Зорина хлынула кровь. Мишка оттащил убитого за шиворот, пинком отправил в траву.

– Леха, жив?! – свалился на колени, стал хлестать по щекам.

– Живой… Уйди, шибанутый. – Зорин надрывно кашлял, ругался. Поднялся кое-как на колени, его вывернуло.

– Будешь знать, как отдавать непродуманные приказы! – издевался Мишка. Похоже, переволновался. Его и сейчас трясло, а щеки заливала то бледность, то краска пятнами. – Вот сидел бы я на месте, сторожил нашего капитана, который на хрен никому не нужен…

Осознание того, что он еще жив, Зорина как-то не окрыляло. Он заново обвел глазами царящий вокруг ужас. Хлопотов был мертв – валялся, как мешок с глазами. Татьяна еще дрожала, но последние капли жизни оставляли молодую женщину, мутнели глаза, тоскливо смотрящие в небо, «зарешеченное» кронами деревьев. «Орден бы ей посмертно», – с грустью подумал Зорин.

– Мишка, вот зачем ты его убил? – пробормотал он. – Ты даже не представляешь, что ты наделал…

– Виноват, – смутился Вершинин. – Испугался, что эта мразь одолеет, перестарался…

Притащился, прихрамывая, Яворский. Недоверчиво уставился на трупы, облизнул губы.

– Ну, и кто из них предатель? – голос капитана подвел, скатился в какой-то противный фальцет.

– Хлопотов, – буркнул Зорин. – Судя по его идеальному немецкому и усердию, с которым он меня душил.

– А зачем вы его убили? – вкрадчиво осведомился Яворский. По тону было ясно, что в принципе он рад. У капитана появлялись шансы, и их количество было обратно пропорционально шансам разведчиков. «А может, убить его?» – тоскливо подумал Алексей. Он встретился глазами с умоляющим взором Мишки – тот думал о том же. К сожалению, воспитание и врожденный комплекс порядочности не позволяли им исправлять свои ошибки посредством уничтожения себе подобных.

– Так, а где у нас Кармазов? – перешел на деловой тон Яворский.
– Ах, да… – спохватился Мишка.
Впоследствии он долго кусал локти – почему они не прикончили под ближайшим кустом эту трусливую гниду? Ей-богу, Родина бы ничего не потеряла, он-то думал лишь о собственной шкуре. Обстановка на фронте менялась в нежелательную для советских войск сторону. Канонада нарастала. Взрывы доносились и со стороны Слеповца. Когда выжившие выбрались на дорогу, вопрос, в какую сторону податься, уже не стоял. В Слеповце шел отчаянный бой. Видимо, фашисты предприняли попытку контрнаступления. И, судя по скорости, с которой мчалась по дороге в Багровичи колонна штабных полуторок, попытка удалась. Борта машин были иссечены осколками, в кузовах стонали раненые, ругались офицеры. Разведчиков и поредевшую группу шифровальщиков приняли на борт, и всю дорогу до Багровичей Зорин переживал за умирающего паренька, обложенного мешковиной – у него была оторвана нога, и все попытки бледного медбрата остановить кровотечение завершались неудачей. «Братишка, сделай хоть что-нибудь… – стонал раненый, хватая санитара за рукав. – Нельзя мне умирать… ей-богу, нельзя… у меня девчонка в Уфе, мы поклялись, что всегда будем вместе…»

– На рассвете напали, – заикаясь, рассказывал Зорину потрясенный молоденький лейтенант, потерявший погон, но сохранивший почему-то очки. – Я без взвода остался, всех побили – из танка в избу шарахнули, где личный состав ночевал… Почему я тоже не погиб?… Откуда взялись, спрашивается? «Тигры», «Пантеры», несколько «Фердинандов», самоходки «Ягдпантера». Речку форсировали, за околицей выстроились и давай садить прямой наводкой – словно знали, суки, куда стрелять… Штаб полка, склады артиллерийских батарей, школа, где связисты с радистами заседали, – все на воздух подняли. А потом пехота под прикрытием танков полезла – вся в эсэсовских мундирах, ходили от избы к избе, достреливали раненых… Офицеров осталось с гулькин хрен. Замполит батальона капитан Ласточкин собрал людей порядка взвода, повел в атаку, да под перекрестный огонь попали, многие погибли, остальные разбежались.

Впоследствии выяснилось, что танковая дивизия СС «Мертвая голова» не зря экономила силы. Усиленная парашютно-десантным батальоном и двумя ротами головорезов из «Ваффен-СС», она стремительным броском рассекла позиции 45-й стрелковой дивизии и продвинулась на десять километров на восток. Для сорок четвертого года это был вполне ощутимый успех. Радиоигра с неприятелем провалилась, подбросить дезинформацию о планах советских войск не удалось. И теперь многие головы должны были полететь – скорее всего, головы и правых, и виноватых.

Из штаба корпуса летели противоречивые указания, царил традиционный российский бардак. В образовавшийся выступ вливались свежие подразделения гитлеровцев, расширяли клин. В Багровичах еще стояли советские войска, но положение у них было катастрофичное. В городке, где в мирное время проживали около пяти тысяч жителей, царил «контролируемый хаос». Людей не хватало. Орущие «краснопогонники» собирали не успевших попрятаться по лесам гражданских, гнали их на северные и западные окраины, где заставляли рыть окопы. Сновали штабные «Виллисы» и полуторки, метались люди. Тягач по узкой улочке тащил увесистую полевую гаубицу; процесс сопровождался диким матом и треском ломающихся заборов. У католического костела, где расположился штаб дивизии, капитан Яворский спрыгнул в пыль, злобно покосился на угрюмо смотрящих ему в спину разведчиков и поковылял к крыльцу. Там лаялись связисты, и, беря с них заразительный пример, гавкала ободранная вислоухая дворняжка. За капитаном спрыгнул Кармазов и, растерянно оглядываясь на бывших спутников, потащился за командиром.

– Нам конец, – обреченно вымолвил Вершинин. – Эта гнида им сейчас такого наплетет, чтобы себя выгородить! А докладывать первыми через головы начальства вроде бы нельзя… Да и кому поверят? Делать-то чего будем, Леха?

– Калмаков поможет, – уверенно заявил Зорин. – Он не Господь Бог, которого нет, но авторитетом в офицерских кругах пользуется. Объясним – нормальный мужик, должен понять.

– Эй, водила, мать твою туда-то! – замолотил он по крыше. – Налево и в конец улицы, там мы выпадем!

В расположении роты их ожидало очередное потрясение. В строю осталось всего несколько разведчиков – они сидели понурые и потрясенные. Из трех взводов, ушедших во вражеский тыл, вернулись восемь человек; троих из них отправили в госпиталь, эвакуированный в Лозино. Разведчики попали в засаду на пятом километре – когда пересекали очередную возвышенность. Похоже, их ждали заранее: сдала информацию через линию фронта какая-то гадина. Били в упор из пулеметов, и было слышно, как смеются фашисты, как перекликаются между собой, заключают пари, не выразит ли кто-нибудь желания сдаться в плен.

Желающих позориться перед смертью не нашлось. Горстка разведчиков под командованием капитана Калмакова пробилась с боем к лесу, забросала пулеметные гнезда гранатами и с честью вырвалась из окружения. Сам Калмаков при этом погиб, прикрывая отход своих солдат.

– Что ж вы так, сержант? – задал риторический вопрос изувеченный нервным тиком ефрейтор Девятко. – Мы там погибали, а вы с Вершининым неизвестно чем занимались?

– Отстань от них, – пробормотал раненный в плечо, но отказавшийся от госпитализации Косоруков. – Их комроты куда-то посылал, я сам видел.
Плакал, съежившись за печкой, Мишка Вершинин – как ребенок, тер глаза кулаками, всхлипывал. Зорин в ярости метался по избе, потом затих, принялся набивать желудок холодной картошкой, найденной в чугуне на печке. Когда в избу вошли трое, позвякивая амуницией, – с суровыми лицами, с ненавистными алыми околышами на фуражках, – он не удивился. И не расстроился: чему быть, того не миновать.

– Сержант Зорин, ефрейтор Вершинин, сдать оружие и следовать за нами, – объявил подтянутый субъект с погонами лейтенанта. «Да ты, дружок, хоть раз в бою-то был? – чуть не взорвался Зорин. – Или все своих по тылам подбираешь – весь такой чистый, отглаженный – да доставляешь «куда надо»?»

Виновных в неудаче Красной армии искали рьяно и доказательством вины особо не увлекались. Сорвали план командования по введению неприятеля в заблуждение, проворонили вражеское наступление, не смогли толком защитить отвоеванный рубеж – головы должны лететь налево и направо! И не только офицерские и генеральские, но и рядовые, а также головы младшего командного состава. Вполне можно было представить, что наплел руководству капитан Яворский. Факт наличия в своей группе немецкого разведчика он, понятное дело, скрыл. Стань это известно, Яворский стал бы первой кандидатурой на расстрел, не отделался бы отбытием наказания в «элитном» офицерском штрафном батальоне. Похоже, капитан имел серьезных покровителей.

Когда арестованных высадили у белого двухэтажного здания, сердце Зорина дрогнуло: в этом здании, помимо прочего, заседал трибунал 45-й стрелковой дивизии, через который он уже однажды прошел. Зорин понимал, что тогда лишь счастливый случай помог ему не отправиться в вечность. Ноги сделались ватными, дыхание перехватило. Почему государство, перед карательными органами которого человек трясется больше, чем перед идущими в атаку фашистами, считается самым справедливым на свете? Снова накатило безразличие, пропало желание отстаивать права, добиваться правды и справедливости, ведь сколь веревочке ни виться… Сами виноваты: агента живым не взяли, доказать факт его существования невозможно. А Кармазов, валявшийся на опушке в бессознательном состоянии, – не свидетель. Вот и «самодеятельность» Яворского не предотвратили…

– Какой я идиот, какой идиот, – шептал Мишка, словно молился. – Ведь имелось у меня навязчивое желание пристрелить эту суку! Так нет, пошел у тебя на поводу, гуманист ты наш ущербный.

В бывшем костеле царила суета, на которую равнодушно взирал с потолка чей-то иконописный лик. В одном из коридоров связисты протягивали кабель, в другом, наоборот, сматывали. Звуки разрывов приближались – их отлично было слышно через выбитые окна. Трибунал работал в скоростном режиме – даже отдышаться не дали, ознакомиться с делом, выступить в свою защиту. Заседатели и председатель были другие – не те, что в июле. Ротация в суде, видать, такая же, как в штрафных подразделениях. Незнакомый майор – член Военного совета дивизии, неустанно поглядывающий на часы, заседатели рангом пониже, обеспокоенно смотрящие ему в рот, автоматчики у входа – и неизменное зеленое сукно на столе, посреди которого стоял пустой графин. Временами он подрагивал от разрывов. При этом один из заседателей морщился, другой судорожно сглатывал, и только майор был спокоен. Он перебирал рукописные листы – почерк был крупный, беглый, явно доносчик торопился. Отпечатанных листов не было – некогда разводить тут канцелярию, когда враг у ворот.

Мишка возмущенно сопел, а Зорину было все равно. Потрясающее спокойствие снизошло на сержанта – будь что будет, если так угодно судьбе.

Они стояли навытяжку перед столом – без головных уборов, ремней, хорошо хоть погоны не сорвали. «Слушается дело таких-то и таких-то… Военный трибунал в составе трех постоянных членов – капитана такого-то, капитана другого и члена Военного совета 45-й дивизии майора…»

Заседание продолжалось не больше семи минут, но за это время подсудимые узнали о себе много нового и поучительного. Препятствование выполнению задания шифровальной группы, направленной из Багровичей в Слеповец, следствие чего – невыполнение приказа командования и катастрофическая ситуация на фронте. Трусость, попытка дезертирства, умышленное уничтожение государственного имущества в виде машины ГАЗ-АА, злонамеренная задержка в пути. А также убийство трех военнослужащих, двое из которых являлись носителями особо ценной информации.

– Леха, неужели всё это мы? – недоверчиво шептал Вершинин. – Да нас с тобой за это не раз, а каждый день расстреливать надо. Как ты думаешь, не из-за нас с тобой война началась в сорок первом?

– Молчать! – рявкнул, багровея, председатель. – Имейте уважение к суду, граждане подсудимые! Вам понятна суть обвинения?

– Нисколько, ваша честь, – еле слышно прошептал Мишка. И где он набрался этой пошлости: «ваша честь», с ума сойти.

– Понятна, гражданин майор, – Зорин поднял голову и спокойно посмотрел на судью. Собрался щелкнуть каблуками, но передумал.

– Имеете что-нибудь сообщить по сути предъявленных вам обвинений?

«Все-таки хорошая штука – законность, – подумал Зорин. – Разбираются, интересуются нашим мнением. А ведь могли бы сразу к стенке – без суда и следствия, по суровым законам военного времени…»

– Разрешите вопрос, гражданин майор?

– Только побыстрее, Зорин, – председатель трибунала изобразил нетерпение.

– На чьих показаниях основано обвинение? На свидетельствах капитана Яворского?

– В том числе, – подумав, сообщил председатель.

– Прошу простить, товарищ майор, но мне кажется, что показания капитана Яворского – единственные в деле. Вызывает недоумение, почему наши судебные органы верят только ему. В группе шифровальщиков, которую нам поручено было сопровождать в Слеповиц, находился агент абвера, глубоко законспирированный и долгое время работавший на германскую разведку. У нас он был известен как лейтенант Хлопотов…

Зорин излагал историю последних двух дней короткими тезисами; спешил, догадываясь, что закончить не дадут. Понимал, что все уже решено, никто не поверит фантастическим россказням разведчиков, биография одного из которых к тому же подпорчена недавним отбытием в штрафном подразделении. Но пусть услышат: заседатели, часовые автоматчики, пусть осядет у кого-нибудь в голове, не все же здесь тупицы и Фомы неверующие.

– Плохо сочиняете, Зорин, плохо, – удрученно качал головой член Военного совета. – Понимаем, времени придумать что-то связное у вас не было. Репутация членов группы капитана Яворского нам известна, как и репутация самого капитана – она безупречна. Лейтенант Хлопотов не может быть предателем, поскольку имеет правительственные награды за блестяще проведенные операции и за личное мужество, проявленное в 43-м году во время отражения атаки прорвавшегося десанта противника в окрестностях Белгорода. Посмотрите правде в глаза, Зорин. Вы с сообщником собирались захватить одного из шифровальщиков и переметнуться к немцам. А когда поняли, что это не удастся, поменяли свои планы, но капитан Яворский вас вовремя раскусил. Ладно, это лирика. Сущность предъявленных обвинений вы уяснили. Ваше отношение к совершенному преступлению мы знаем. С последним вашим словом, слава богу, ознакомились.

«Суд удалился на совещание», не вставая со стульев. Разногласий во мнениях, разумеется, не было. Звуки приближающейся канонады ускоряли процесс правосудия. «Зорин Алексей Петрович, Вершинин Михаил Владимирович, по совокупности предъявленных вам обвинений, учитывая тяжесть совершенного и обстоятельства военного времени, вы лишаетесь воинских званий сержант и ефрейтор, полученных наград и приговариваетесь к высшей мере социальной защиты – смертной казни. Приговор трибунала окончательный и обжалованию не подлежит. Приговор вступает в законную силу с момента его оглашения и приводится в действие незамедлительно. Подсудимые, вам понятен смысл вынесенного судебного постановления? Конвой, увести!»

Пронзительное дежа-вю! Все это было, было! В первый раз в виде фарса и второй в виде фарса…

– Потрясающе, – как-то глуховато хихикал Мишка, когда их вели по коридору гарнизонной гауптвахты, находящейся в одном из крыльев костела. – Лишение звания ефрейтор и правительственных наград, которых нет, я как-нибудь переживу, а вот то, чем он там закончил… Леха, неужели это с нами? Это всерьез? Как пережить расстрел? Почему я не прикончил эту подлую суку?

Мишка истерично посмеивался, то вдруг начинал захлебываться кашлем, снова что-то говорил, заикался. А Зорин был спокоен, как буддийский монах. Пустота в душе. Живые и мертвые, кровавая мясорубка войны, живописные, необычайно красивые рассветы на Оби в родном городе, мертвые глаза его единственной любви Иришки Беловой, порубленной осколками взорвавшейся бомбы… – все это осталось далеко, не с ним. Он просто устал, хватит. Даже интересно, что начнется после того, как краснопогонники произведут залп?..

Расстрельная команда в закрытом дворике гауптвахты с чувством перекуривала. Солдаты обеспокоенно прислушивались к звукам приближающегося боя. Похоже, фашисты наседали с севера. Звуки разрывов сливались в сплошную какофонию. Голосили крупнокалиберные пулеметы. Где-то высоко, над кучевыми облаками, ревели истребители – и уши, в которых стоял заупокойный колокольный звон, отказывались понимать, чьи они. Принципиальное различие «свой-чужой» переставало выглядеть таким уж вопиющим.

– Ста-ановись! – перехватил взгляд присутствующего лейтенанта «умудренный» расстрелами сержант с орденом боевого Красного Знамени на груди. Полученного, разумеется, за особую храбрость, самоотверженность и мужество, проявленные при защите социалистического Отечества.

Зорин стоял крайним справа, касаясь руками, заведенными за спину, холодной кирпичной стены. А высота-то – не более двух метров. Если хорошенько подпрыгнуть, схватиться за гребень, сгруппироваться…

Он мог бы одолеть эту стену, и даже шанс имелся – пока эти «профессиональные» расстрельщики очухаются, да начнут дергать затворами своих десятизарядных СВТэшек… Маленький шанс, но имелся. В отличие от «стенки», где шансов, как известно, никаких. Но почему-то не хотелось. Устал разведчик. К черту войну. Умрет предателем, да и ладно, мертвому без разницы. Ну, одолеет он этот забор – и куда? Сдаваться немцам? Ни за что. Податься в робинзоны, скитаться по польским и украинским лесам, запинаясь о леших и бандеровцев? Романтично, конечно, но…

– Леха, мне кажется, я скоро умру, – пробормотал стоящий слева Вершинин.

Зорин недоуменно покосился на него: то ли хохмить пытается боец, то ли голова уже поплыла.

– А почему так неуверенно, Мишка? – пошутил он. – Все мы когда-то умрем. И ты, и я. И товарищ Сталин когда-то умрет.

– Да ты что? – удивился Мишка. – Вот это новость! А когда? Помнишь, замполит говорил, что товарищ Сталин никогда не умрет?

– Ладно, Мишка, – вздохнул Зорин. – Давай помолчим. Подумаем о чем-нибудь.

– Да что-то мне не думается, – поежился Мишка. – Может, песенку споем? – И, не дожидаясь ответа, что-то замурлыкал под нос, как бы даже не блатное.

Слева от Мишки мялись еще двое. Молодой и пожилой, оба в красноармейской форме без знаков различия. У пожилого голова испачкана кровью, – видно, бился ею, когда тащили на расстрел. А сейчас обмяк, шатался, глядел невидящими глазами в пространство. У молодого дергалась половина лица, он беззвучно скалился, пальцы то топырились, то заплетались крестиками. Солдаты неторопливо растягивались в цепочку. Из здания гауптвахты вывели еще одного – коренастого, сутулого, с низко опущенной головой. Он брел, спотыкаясь, весь в себе, а когда подтолкнули к стене – справа от Зорина, – даже не сразу понял, что нужно повернуться. Хотя зачем? Смерти в глаза посмотреть?

– Кармазов? – удивился Зорин, – А тебя-то, дружище, за что в нашу милую компанию?

– Как раз за компанию, – криво усмехнулся Кармазов и покосился исподлобья на солдата, стоящего напротив. – За то же, Зорин, за что и тебя. Не понравилось товарищу капитану, что кто-то может оспорить его версию случившегося. Не понимаю только, чего он испугался? Кто меня услышит? Эх, судьба-злодейка…

– Эй, служивые, покурить хоть дайте, будьте людьми, – хрипло гаркнул молодой смертник. – Успеете еще стрельнуть.

– Что, товарищ лейтенант, удовлетворим ходатайство? – ехидно осведомился у младшего лейтенанта широкоплечий сержант. – Мы вроде не фашисты, пусть курнут, чего уж там.

– Отставить, – пробормотал лейтенант. – На том свете покурят, как прибудут. Вроде все, опоздавших больше нет? Заряжай! – скомандовал и втянул голову в плечи, когда где-то рядом бабахнул артиллерийский снаряд. Фашисты начинали обстреливать Багровичи. За первым снарядом грохнул второй, не так уж далеко от забора. Строй пошатнулся.

– Страшно, товарищ лейтенант? – захохотал трескучим смехом молодой. – Не приходилось в бою-то бывать?

– Заряжай! – повторно крикнул фальцетом покрасневший лейтенант.

Солдаты вразнобой заклацали затворами, стали вскидывать к плечу устаревшие винтовки Токарева.

– Целься!

«Черт, а ведь не хочется умирать! – осенило под занавес Зорина. Словно током ударило. – Что я тут делаю?!» Завертел, ошарашенный, головой. Мишка слева – глаза закрыты. Справа Кармазов – уставился в землю, в глазах тоска дремучая.

И за мгновение до вопля «Пли!» Зорин вдруг пролаял неожиданно для самого себя:

– Подождите, стойте! – И увидел, как дрогнул палец на спусковом крючке у стоящего напротив солдата, в глазах обрисовалось недоумение, ствол сместился.

– Ну, что еще? – недовольно бросил офицер. – Утюг забыл выключить?

Солдаты нервно захихикали, поломали строй.

– Чего надо-то? – переспросил офицер.

– Покурить дайте, – хрипло вымолвил Зорин.

– Ну, вот, и этот туда же, – всплеснул руками лейтенант. – Никакой дисциплины! Отставить перекуры! Целься!
Но задержка в несколько секунд оказалась решающей. Неужели он интуитивно чувствовал, что что-то должно произойти?! Завыло – протяжно, мерзко, на душераздирающей вибрирующей ноте – затряслось все перед глазами, пропали лица солдат, осталась лишь морская рябь… и мощный снаряд накрыл крыло здания, в котором располагалась гауптвахта.
От грохота заложило уши. Ударная волна отбросила к стене – он взвыл от боли, отбив хребет. Здание разваливалось, словно картонное. Взметнулись ошметки крыши, орал какой-то бедолага, познавший радость полета. Ругался Кармазов, потирая отбитый локоть. Мишка, отброшенный к стене совсем уж безжалостно, держался за голову. Строй солдат распался окончательно – кто-то упал, закрыв голову руками, кто-то сел на корточки, со страхом всматривался в небо. А взрывы продолжали греметь – слева, справа.

– А ну подъем! – взревел офицер. – Кончилась перемена! Строиться, целься!

– Да надоел уже, кретин! – харкнул слюной Кармазов.

И вновь шестое чувство плюс тренированный слух, способный вычислить нужный звук среди десятков ненужных. Второй снаряд, летящий именно сюда – по навесной траектории, уже рядом, уже на излете…

– Падайте к стене! – завопил Зорин Вершинину и Кармазову и рухнул как подкошенный в узкую канаву под кирпичной стеной, зажал уши.

Мир взорвался к чертовой матери. Завертелся, стал ломаться с оглушительным треском. Ребра тоже трещали, голова раскалывалась от боли. Клубы цементной пыли кружились по двору, и в первое мгновение, подняв голову, он ничего не понял. Зашелся кашлем, выбивая звон из ушей. Пинал скорчившихся в пыли товарищей по несчастью – те стонали и сипло жаловались на «недомогание». Зорин тряс их, бил по щекам – вроде живы, целы. Остальным участникам процесса повезло меньше. Мощный гаубичный снаряд рванул посреди двора, за спиной у расстрельной команды, проделав двухметровую воронку. Валялись стальные ворота, разорванные пополам. Бойцы лежали в живописных позах; все растерзанные, у кого-то оторвана нога, у офицера вместо лица – хорошо прожаренная котлета. Двум остальным приговоренным тоже не повезло – они не успели упасть и теперь лежали, посеченные осколками. А снаряды продолжали рваться – теперь везде, впереди, за спиной, в глубине поселка!

– Уматываем отсюда! – заорал Алексей, пинками поднимая выживших.

– Вот черт, – дошло до Мишки. – Ну ни хрена себе… Нас, что, не расстреляли?

– Что это было, мужики, едрить ее? – стучал себя по ушам Кармазов.

– Живо, живо, оружие собираем, а то быстро пожалеем, что еще на этом свете!

Бросились подбирать винтовки, которых было больше, чем нужно. Зорин забросил СВТ за спину, сорвал с солдата новенький, с иголочки, подсумок, набитый десятизарядными обоймами, – вместе с ремнем, подпоясался. Мишка, что-то бормоча под нос, ползал на коленях, забрал винтовку, расстегивал кобуру у лейтенанта с табельным ТТ…

– Стоять! – прозвучал истошный крик, и с чудом уцелевшего крыльца спрыгнул… капитан Яворский с перекошенным лицом. Хлестнул затвором ППШ и, плотоядно скалясь, начал приближаться на полусогнутых. Можно только догадываться, что он делал в здании гауптвахты и почему не пострадал при взрыве. Впрочем, все понятно – он должен был убедиться, что все, способные дать показания, мертвы. Опять эта харя, исковерканная брезгливой улыбочкой! Алексея затрясло, он принялся стаскивать винтовку – очередь взбила фонтан под ногами.

– Куда намылились, бойцы? – расхохотался офицер. Похоже, его качественно контузило. – Кармазов, стоять!

Разжалованный сержант застыл, покрываясь пунцовыми пятнами.

– Что, фашистские прихвостни, решили воспользоваться удобной ситуацией? – Яворский встал, сохраняя безопасную дистанцию. – Эх, поговорил бы я с вами, да ладно… – Он вскинул автомат.

Ржаво гаркнул пистолетный выстрел, и во лбу Яворского нарисовалась черная дырочка – вроде тех, что рисуют себе на лбу исполнительницы индийских народных песен и танцев. Он ошеломленно посмотрел на Зорина, покачнулся, выронил автомат и хлопнулся навзничь.

Кармазов громко икнул. Алексей растерянно обернулся. Мертвый лейтенант зашевелился, и над его немаленьким телом воздвиглась смущенная чумазая физиономия Мишки Вершинина. Он опустил пистолет, поднялся.

– А чего сразу я? Я – ничего, он первым начал. – вытер рукавом соплю под носом и криво усмехнулся. – Осуществил мечту, блин. Вы не в претензии, мужики?

– Ну и ну, – недоверчиво покрутил головой Зорин. – Убил офицера победоносной Красной армии. Тебе не стыдно, Мишка?

– Есть чуток, – признался Вершинин. – Если честно, Леха, я целился ему в ногу, но что-то рука в последний момент дрогнула.

– Мое уважение, ефрейтор, – пробормотал еще не пришедший в себя Кармазов.

– Эх, орден бы тебе выписать, Мишка, – покачал головой Алексей. – Так, мужики, давайте живо. В воронку его сбросим и землей присыплем, не дай бог тут после нас дознаватели будут рыться и выяснят, что этот упырь подох от пули. И чешем отсюда!

– Куда? – икнул Кармазов.
– За комсомолом! – захохотал Вершинин. – Задрав штаны!
Они вывалились на улицу через разбитые ворота. В Багровичах шел бой. В соседних кварталах рвались снаряды, взлетали на воздух сараи, трещали и рушились двухэтажные постройки барачного типа. На боковой улочке галдели люди. Мимо задней стороны костела пробежали несколько красноармейцев. С одного ручьями стекала кровь – он был в шоке, не замечал, что голова разбита. Последний подволакивал ногу, неустанно озирался.

– Леха, что нам делать? – крикнул Вершинин. – Воевать пойдем или как?

– А ты догадайся! Ты же сообразительный, Мишка!

– Точно! – злобно оскалился Кармазов. – Пойдем помирать за советскую власть, которая нас только что расстреляла! Эх, судьба позорная. А потом нас вторично расстреляют? Сами придем? Мол, так и так, товарищи особисты, осечка вышла у вас в прошлый раз, вы уж постарайтесь.

– Неволить не буду, – пожал плечами Зорин, – каждый выбирает сам. Мы уже достаточно натерпелись. А стреляла нас не советская власть, Кармазов, заруби на носу, а кучка негодяев, взявшихся от ее имени вершить судьбы людей!

– Тебе бы на трибуну, – оценил Мишка. – Сам-то понял, что сказал? Ладно, товарищ разжалованный сержант, веди нас на войну. Чует мое ослабленное сердце, что сегодня мы уже не умрем.

Они побежали влево, прижимаясь к стенам домов – все вместе, желающих убраться в тыл не нашлось – наивно полагая, что бегут в гущу сражения, где только их и ждут. С треском ухнуло во дворе, они присели, сбившись в кучу. Повалилась часть кирпичного забора, за ним просматривался зажиточный дом с черепичной крышей. У следующих развалин валялись несколько тел. Гражданские: пожилой мужчина в кепке и заношенном пиджаке, женщина в годах с развороченным животом, девушка в платочке – не красавица, конечно, но такая молодая…

Мысль, что они по собственной воле лезут тигру в пасть, получала подтверждение. Неподалеку рычали мощные моторы. Затрещало и повалилось хлипкое сооружение, брызнули доски, взорвался штакетник. С примыкающего участка на проезжую часть вывалилось стальное чудовище с невероятно длинной пушкой – последняя разработка немецких конструкторов, мощнейший танк текущей войны, «Ko#nigstiger». «Королевский тигр» – груда пятнистой стали на широких гусеницах. Улочка для этого монстра оказалась узкой – поворачивая, он снес угол здания, трансформаторную будку, столб электропередачи и кое-как втиснулся на проезжую часть. Башня стала медленно поворачиваться…

Беглецы онемели, зачарованно таращась, как направляется на них долговязый ствол. Кармазов первым опомнился, проорал что-то страшное, грохнулся в пыль. Остальные попадали следом. Гавкнула пушка, где-то за спинами расцвел пылающий цветок, рассыпалось здание… В пыли за чудищем стали проявляться человеческие очертания: одно, другое, третье… Мундиры «панцергренадеров», автоматы МП-40 у пуза, сдвоенные руны «зиг» в петлицах. Двое протиснулись между танком и зданием, вырвались из клубов пыли – бежали, как на учениях, не пригибаясь, с постными, какими-то даже скучными минами.

– Залпом, мужики! – ахнул Зорин. – Целься! Огонь!

Он стрелял, передергивал затвор, опять стрелял, и Вершинин с Кармазовым, вопя какую-то тарабарщину, делали то же самое. Первого эсэсовца отбросило на броню, второй попятился обратно в щель, схватился за простреленное бедро.

– Нахер бежим отсюда! – завопил Алексей.

Они мчались, петляя, как зайцы, обливаясь потом и адреналином. Последний, видимо, шик – драпать от противника с воплем «Ура!». И спинами чувствовали, как из ствола вырывается снаряд, летит, догоняет, делает из них кучку невнятной биологической массы.

– Сюда! – завопил Зорин, ныряя в ближайший проулок. Не успели попадать, как грохнула «королевская» пушка. Стрелок взял слишком низко: снарядом разворотило проезжую часть. На воздух взлетели пласты земли, куски дощатого тротуара, осколки. Взрывная волна валила заборы и легкие постройки.

– Бодрит, нечего сказать. – Вершинин мотал головой, словно собака, выбравшаяся из воды. Рядом надрывно кашлял Кармазов, выхаркивая пыль, тер слезящиеся глаза. Они бежали по переулку, наступая друг другу на пятки, потом свернули в боковой проезд, где стояла одинокая подорванная полуторка, а из кабины свешивался труп в звании младшего сержанта Красной армии. «Бывают ли у трупов звания?» – размышлял Зорин, вырываясь вперед.

– Эй, олимпиец, мы за тобой не успеваем, – хрипел сзади Кармазов. – Во чешет! В атаку бы так бегал!

Приближалась южная окраина Багровичей. Последние дома, чье-то мелкое приусадебное хозяйство, заросшее яблонями и грушами, пустырь с высокой травой, косогор, кустарник, и еще дальше – лощина, до которой метров тридцать… Беглецы присели за кустами. Кармазов драматично хватался за сердце. И дышал, как загнанная скаковая кобыла.

– Да уж, товарищ бывший сержант, это вам не закорючки в штабах писать, – насмешливо заявил Вершинин. Извлек из оттопыренного кармана спелое яблоко и впился в него острыми зубами. Пояснил, жадно чавкая, отвечая на немой вопрос изумленного Зорина:

– Привычка, Леха. С хулиганами водился в детстве, ни одной чужой яблони пройти не могли – все обтрясали. «Тимура и его команду» читал? Так вот, Фигура и его люди с нашей шайки были списаны…

И чуть не подавился, когда сзади прозвучал повелительный окрик:

– Бойцы, ко мне!

Только теперь, когда прояснилось в глазах, они обнаружили, что покатая лощина у них в тылу заполнена людьми. Над косогором маячили физиономии – кто-то в касках, кто-то с окровавленными повязками на неприкрытых головах. Им махал офицер в красиво простреленной фуражке и с орденом Славы второй степени на груди.

– Пошли, чай, не расстреляют, – вздохнул Зорин.

Пригнувшись, они добежали до низины. Здесь уже собралось человек семьдесят. Многие были ранены, кто-то без оружия. Стонал белобрысый боец, перевязывая себе руку. Кто-то переругивался, кто-то отрешенно таращился в небо. На корточках подобрался заметивший их майор – широколицый, с мясистым носом. Китель так основательно вымазан в саже, как будто военнослужащий руководящего состава долгое время трудился трубочистом. Зорин начал было подниматься, чтобы поприветствовать старшего по званию. Остальные, кряхтя, тоже.

– Сидите, – поморщился майор, – без голов останетесь. Майор Шустов, штаб сорок пятой стрелковой дивизии, оперативный отдел. А вы что за гаврики? Из какой части?

– Разведрота капитана Калмакова, – отчитался Зорин. Представил себя, Вершинина. Кармазова не стал – майор лишь краем глаза на того покосился.

– Майор Калмаков, насколько знаю, погиб, – нахмурился Шустов, – а вместе с ним и большинство людей его роты. Имею удовольствие познакомиться со счастливчиками?

Врать и юлить смысла не было. Если Родине угодно, чтобы они закончили свой путь не в бою, а тут… У майора Шустова, по крайней мере, было нормальное человеческое лицо.

– Нас уже почти расстреляли, товарищ майор, – признался Зорин, – но тут фрицы пошли в наступление… в общем, казнь пришлось перенести.

– Шутники, вашу мать, – фыркнул Шустов. Солдаты молчали. Он внимательно всмотрелся в их лица и посмурнел. – Вы это серьезно?

Солдаты молчали. Он удрученно покачал головой – дескать, какую только публику сюда не заносит.

– И что с вами делать?

– Что хотите, товарищ майор, – подал голос Вершинин, – зазря у нас, как известно, к высшей мере не приговаривают. Всегда находится причина. Но учтите, сегодня нас уже расстреливали, так что давайте… хотя бы завтра? Или дайте возможность в бою искупить кровью свою страшную вину.

– Перестали бояться? – нахмурился Шустов. – Думаете, теперь можно и языками болтать, иронизировать? Воевать будете?

– А когда мы не воевали? – пожал плечами Зорин.

– Хорошо, оставайтесь, а там посмотрим, что с вами делать, – принял решение майор. – У нас тут каждый человек на счету. А вы все-таки разведчики – элита, так сказать.

– Ставьте задачу, товарищ майор.

– Да какая, нахрен, задача? – вспылил штабной работник. – Здесь остатки пехотного батальона, комендантской роты, всякий разномастный сброд. Атаковать – значит, всех положить. А где я вам потом других возьму? Значит, будем ждать. Появятся наши – поддержим. Заметят фрицы – будем отбиваться. Не изменится ситуация до темноты – пойдем в леса на юг. Но что-то думается мне, что этот успех у противника временный.

В словах майора сквозил военный и житейский расчет. На том и держалась Красная армия. На том выстояла в сорок первом, добралась до границы в сорок четвертом, что не все ее руководство состояло из дуболомов, лизоблюдов и фанатичных самоубийц. И в этот раз майор Шустов оказался прав. Сорок первый год с его дурными отступлениями, «котлами», потерей территории и миллионами сдающихся в плен остался в страшном прошлом. Отныне все успехи фашистов могли быть только временными. Если не сказать – краткосрочными.

Рев десятков самолетов перекрыл небо. Из-под облаков выныривали истребители-бомбардировщики «Лавочкины» с красными звездами на хвостах и фюзеляжах! Люди радостно закричали. Кто-то сдуру подбросил пилотку, пальнул по ней, поймал – и с изумлением уставился на то, что осталось от головного убора.

Первое звено на бреющем полете прошло над Багровичами, поливая окрестности из крупнокалиберных пулеметов и бортовых пушек. Взрывы расцветали в гуще поселка. Второе звено шло за первым, ударило западнее – мощно, убедительно, – и мгновенно окраина Багровичей превратилась в горящий ад. Горели дома, деревья, немецкие танки. Вынырнуло третье звено, с истошным ревом прошло над поселением и нанесло удар по западной околице – как раз туда, куда подтягивались резервные немецкие подразделения. Не прошло и минуты, как истребители повернули на второй круг и теперь носились над населенным пунктом, пока не выработали весь боезапас. После этого, важно покачивая крыльями, ломая боевой порядок, с чувством выполненного долга удалились на восток. Налетела вторая эскадрилья, поработала минут пять, и после нее от городка практически ничего не осталось. Взрывы гремели совсем рядом с лощиной.

– Рассредоточиться! – срывая голос, орал майор Шустов. – Увидят толпу внизу, постреляют как миленьких!

Солдаты расползались, прятались по щелям и кустам. Самолеты, отбомбившись, улетали. И вдруг кто-то завопил, как подорванный:

– Полундра, братва, танки за спиной!

Паника не успела разгореться.

– Это наши, наши! – заорал тот же голос.

И снова все вопили от радости, как дети. Вставали, махали руками, улюлюкали, приветствуя передовую группу 35-й бронетанковой дивизии генерал-майора Курепова, с марша вступившую в бой. Тяжелые ИС-2 выползали из-за леса с южной стороны, разворачивались в цепь и быстро приближались, охватывая Багровичи полукольцом. От рева моторов закладывало уши. Тяжелые машины давили кустарники, валили молодые деревца, играючи проходили обрывы и трещины в земле. Стальная махина, ползущая через лощину, замедлила ход. Гавкнула пушка, выбросив снаряд в пылающий поселок. Откинулась крышка люка, оттуда показалась чумазая физиономия в шлемофоне, оглядела веселящихся красноармейцев:

– Курортная жизнь, славяне? Отдыхаем?

– Ты ползи, ползи, не останавливайся! – вразнобой закричали бойцы. – А мы тут перекурим, да за тобой пристроимся!

Танкист захохотал и скрылся в танке. Боевые машины уже входили в Багровичи, темп стрельбы нарастал. Вероятно, в городе еще было кому сопротивляться.

– В цепь, бойцы! – захрипел майор Шустов. – Приготовиться к атаке! – И закашлялся, харкая мокротой. После чего пожаловался Зорину:

– Дьявол, голос сел! Эй, сержант, или как там тебя, чтобы рядом был, понял?

– Понял, товарищ майор, – кивнул Зорин. – Буду бежать рядом с вами и орать за вас ваши приказы.

– Ну, ты и фрукт, – покачал головой майор и махнул пистолетом. – Транслируй, в общем. За Родину, за Сталина, всё как полагается!
И покатилась назад в Багровичи с криками и руганью пестрая людская масса. А из леса, что на юго-востоке, бежали люди, выбитые ранее из городка, и в поле справа поднимались залегшие солдаты. Бежали, ускоряясь, горя желанием взять реванш, смыть с себя позор первых часов боя. Эсэсовцы практически не оказывали сопротивления – немцы предпочитали не лезть в драку, если дело было заведомо проигрышным. Берегли силы, отходили. Атакующие почти не встречали сопротивления. Они бежали по улочкам поселка – мимо горящих и разрушенных домов, мимо гитлеровских «тигров», чадящих зловонным дымом. С северо-востока в Багровичи вступали свежие силы – мобильный мотоциклетный дивизион, выделенный из резерва 1-го Украинского фронта.

Только на западной окраине разрозненные атакующие группы почувствовали сопротивление. Пара пулеметных гнезд была подавлена беспорядочным стрелковым огнем. Передовая группа понесла потери, но остановить солдат уже было невозможно. В безумном кроссе Зорин потерял Кармазова, который бежал вместе со всеми и орал во все горло. Мишку Вершинина чуть не прибило гранатой, выпущенной из-за угла каким-то ушлым «фаустпатронщиком». Он очень кстати споткнулся, бросился подбирать винтовку, молодой солдатик, бегущий перед ним, прикрыл его от осколков. Он встал как вкопанный, с ужасом смотрел, как тот корчится в пыли – осколок пробил легкое, кровь бурлила по краям раны, каждый выдох гнал изо рта кровавую пену.

– Пошли, пошли, – подтолкнул его ниже хлястика Зорин, – мы не медсанбат… да и не помочь уже бедолаге! Другие о нем позаботятся.

Он неоднократно ловил себя на мысли, что порой испытывает невольное уважение к германскому воинству. Немцы никогда не рисковали своими людьми понапрасну, понимая, что людские ресурсы у них ограниченны. Воевали по науке и подчас проявляли такие умение и изобретательность, что впору было снять шляпу.

Центральная улица Багровичей рассекала поселок с востока на запад, и за пару кварталов до окраины заканчивалась небольшой площадью. Посреди нее возвышалось добротное, трехэтажное, сложенное на века каменное здание – с маленькими окнами, утопленными в ниши. Проезды имелись слева и справа, в них и устремилась было пехота. Но внезапно встретила упорное сопротивление и откатилась.

Огонь велся из узких окон второго этажа. Строчил пулемет MG-42 – пулеметчик бил прицельными результативными очередями. Солдаты попятились, кто-то бросился обратно, другие судорожно искали укрытие. Посреди пустыря остались несколько тел. Стонал ефрейтор в изрешеченном пулями бушлате. Визжал от боли прыщавый парнишка с простреленным бедром, полз, подтягиваясь на руках, к воронке, проделанной взорвавшимся снарядом.

Из узкой улочки несколько солдат уже катили полевую «сорокопятку», на которой еще болтались обрывки конской узды; толкали ее к площади, прячась за щитком. Офицер в расчете отсутствовал, солдаты справлялись самостоятельно, понимая друг друга с полумата. Заряжающий вогнал снаряд, дюжий боец в выгоревшей гимнастерке и узких штанах, подозрительно напоминающих трофейные немецкие, припал к прицелу, закрутил ручку наводки. Орудие грохнуло, снаряд поразил стену у окна, из которого велся огонь, из кладки вывалились несколько кирпичей. Завопили лежащие солдаты, беспорядочно стреляя по окну. Но пулеметчика там уже не было. Мелькнула тень в проеме правее, ударила длинная очередь, и кому-то серьезно не повезло. Показалась еще одна тень, и тоже на втором этаже, в крайнем окне, и лежащие на площади услышали характерный звук спускаемой гранаты. Фаустпатрон взорвался точно под колесами «сорокопятки». Орудие подпрыгнуло, сползло с колесной рамы, искореженный ствол задрался в небо. Расчет разбросало – двое погибли сразу, третьего, с залитым кровью лицом, матерящиеся бойцы оттащили за угол.

Теперь по дому стрелял каждый, кто мог, но это мало волновало фаустпатронщика – он уже сменил позицию, целился из глубины помещения, прячась во мраке.

Переулок огласил звучный рев, и на дорогу выполз танк Т-34 с закопченной броней. Он мог бы смять погибшее орудие и вырваться на площадь, но гранатометчик оказался быстрее. Танк еще разворачивался, когда граната воспламенила топливный бак, и стальная махина вспыхнула. Танкисты успели спрыгнуть, последний катался по земле, сбивая с себя огонь.

Последующий взрыв лишь добавил растерянности и безнадежности. В горящий завал уперлась еще одна «тридцатьчетверка», но преодолеть его не могла. Проезд по улице в сторону площади оказался заблокирован. А пулеметчик с фаустпатронщиком продолжали стрелять, прижимая наступающих к земле. «Смертники», – сообразил Зорин, прячась за обломком вывороченной стены. С поставленной задачей эти двое справлялись блестяще – сдерживали напор советских солдат, давая своим возможность организованно уйти.

Танки 35-й бронетанковой дивизии запрудили улицу, но пробиться на площадь не могли. Нескольким машинам удалось повернуть огородами на параллельную улицу, но она оказалась узкой, развороченной воронками и перегороженной рухнувшим домом и деревьями. Выезжать задним ходом тоже было затруднительно – идущие в арьергарде не ведали, что творится впереди, напирали. Ревели двигатели, лязгал металл, мат стоял такой, что впору топор вешать. Сипло орали офицеры в шлемофонах, поражаясь тупости подчиненных. Танки неуклюже разворачивались, давя заборы, кромсали огороды и подсобные строения. На объезд поселка у техники ушла бы масса времени. Вероятно, был приказ добить врага, не позволить ему организованно раствориться в лесах. Не техникой, так хоть пехотой! Где искать «кривую» дорогу, если можно напрямик? А жизни солдатские – пустяк, русские бабы еще нарожают…

Затормозил на мотоцикле бронхитный майор со скрещенными пушками в петлицах – на площадь предусмотрительно не полез, бегал, потрясая пистолетом, орал, кашлял, разорялся, поднимал попрятавшихся в щели солдат в бессмысленную атаку. Прорваться через площадь, а «последний оплот» ненавистных захватчиков пусть останется в тылу, потом разберемся! Поднимались неохотно, проклиная командирскую дурь, зная, что не все вернутся. Вернулись через пару минут, оставив на площади десятка полтора еще теплых тел, вновь забились в щели. Грязно выражаясь, умчался майор со своим мотоциклом.

Ситуация складывалась донельзя конфузная: двое фрицев сдерживали массу бойцов. Солдаты переползали между укрытиями, прятались от пуль и разрывов гранат – на площадь, под верную смерть, никого не тянуло.

Майор Шустов скорчился за разрушенным крыльцом, зажимал плечо и морщился: пуля таки вырвала лоскут кожи. Зорин решился. Переглянулся с Вершининым, подал знак: действуй, как я. Докатились до крыльца, скорчились за укрытием.

– Живы еще, горе-вояки? – криво усмехнулся майор.

– Виноваты, товарищ майор, исправимся. Разрешите попробовать разобраться с этими смертниками?

– Есть идеи? – насторожился Шустов.

– Видите колодец? – Зорин показал подбородком на чугунную крышку канализационного люка метрах в пяти от догорающего танка. Она была вмурована в тротуар и не бросалась в глаза. – Здание, где засели фрицы, явно общественного назначения, так? Местный муниципалитет, ратуша, тюрьма или еще какая-то хрень.

– Ты прав, до войны у поляков тут была кутузка, совмещенная с полицейским участком. – Майор втянул голову в плечи, за углом рвануло, и зловонная гарь окутала окрестности. – А при фрицах здесь пытали и мучили мирных граждан, а еще какой-то штаб располагался. На что намекаешь, Зорин? – насторожился майор. – Пялишься на этот люк, как цыган на чужого коня.

– Водопровод, канализация, чего там еще, – объяснил Зорин. – Если при поляках не было, при фрицах точно достроили. Держу пари, там имеется проход в здание. Не стали бы фашисты воду ведрами таскать и дерьмо свое тележками вывозить, не та публика. («В отличие от нас, гордых советских людей»), – мимоходом подумалось. – Попробуем, товарищ майор? Вдвоем справимся, все-таки разведчики. Вы уж решайте поскорее, а? А то, если будем и дальше тут разглагольствовать…

Майор смотрел на них испытующим взглядом. Потом кивнул:

– Хорошо, сержант, давайте. А то в этой сложной ситуации уже хрен поймешь, кто кого побеждает. Вам что-нибудь нужно?

– Чтобы навечно зачислили в списки части, – пошутил Зорин. – Дайте пистолет, товарищ майор, – а винтовки мы здесь оставим, а то будем там с ними спотыкаться.

Поколебавшись, Шустов извлек из кобуры «ТТ» и протянул Зорину.

– И в кармане у вас еще штуковина, товарищ майор, – смущенно буркнул Вершинин. – Нас же двое. Да вы не волнуйтесь, вернем.

Майор покачал головой и неохотно извлек из брючного кармана трофейный парабеллум.

– Умеешь пользоваться, боец?

– Как же, товарищ майор, – охотно откликнулся Мишка. – Не поверите, у меня есть грамота за успехи в стрельбе.

– Удачи, сержант, – вздохнул Шустов. – И пулей давайте.

Двое бойцов помогли свернуть тяжелую крышку. Мишка задумчиво таращился в бездонную дыру и чесал грязный затылок.

– Да уж, шило, как говорится, вошло еще глубже в задницу… На что ты подписался, Леха? Думаешь, прокатит?

Зорин подтолкнул его, а сам, прежде чем рухнуть в преисподнюю, застыл на краю, недоуменно прислушиваясь. Немцы, засевшие в здании, явно издевались. Со стороны бывшей тюрьмы доносились звуки губной гармошки. «Музыкант» выводил мелодию. Нарочито фальшиво, глумливо. Но не узнать популярную в народе «Катюшу» было невозможно! Вот же твари…

Лазить по подземным коммуникациям, да еще без света, разведчикам до сегодняшнего дня не приходилось. Это был полезный опыт. В зловонной тесноте, постоянно застревая, матерясь сквозь зубы… На ощупь обнаружились две трубы, в которые условно могло протолкнуться человеческое тело – холодные, скользкие, на треть наполненные «пахучей» слизистой жижей.

– В какую лезем, Леха? – сдавленно сипел Вершинин. – Что-то мне здесь не совсем…

– Давай в ту, что на запад ведет, там Берлин и хренова тюряга, – пыхтел Зорин, тоже чувствуя себя не в своей тарелке. Он помнил, что существует термин, описывающий состояние человека, не способного находиться в тесном замкнутом пространстве, – когда паника и ужас поражают волю, – но забыл, как он называется. Или не знал. Или еще хуже – не знал, да еще и забыл.

– Мать твою, да где же тут запад? – стонал Вершинин. – Не видно ни хрена… Думаешь, у меня компас в башке, как у голубя? Леха, давай так поступим, чтобы не разругаться: ты ползешь, куда считаешь нужным, а я – прикрываю и, если понадобится, мщу за тебя.

Он пока еще ориентировался. Крышка люка над головой оставалась открытой, блеклый свет поигрывал на шероховатостях трубы. Когда он померк окончательно, Алексей зажмурился, пополз, кряхтя, стараясь не дышать носом, а когда труба расширилась и он уже не царапал затылком остроконечные выступы, встал на колени, яростно заработал конечностями, не забывая считать преодоленные метры. Они стучали в голове, как удары метронома: двадцать девять, сорок, пятьдесят… Они уже под зданием.

Пространство разъехалось, появилась возможность встать, уткнувшись во что-то головой. Мишка сосредоточенно сопел в затылок, поражался «сусанинским» навыкам Зорина. Они тыкались во все углы. Подуло свежестью. Полезли одновременно, отталкивая друг друга, дышали полной грудью, радуясь, что избавились от жуткой вони. Канализационный коллектор остался в стороне, зловоние сменилось сквозняком, и вскоре прямоугольный, выложенный кирпичной кладкой лаз уперся в стальную решетку вентиляционной отдушины. За решеткой просматривалась глубокая ниша, несколько каменных ступеней, фрагмент монументальной колонны – свет!

– Без шума, – буркнул Зорин. – Мы на первом этаже. Могут услышать.

– Хотелось бы посмотреть, как мы без шума сковырнем эту хреновину, – озадаченно пробормотал Вершинин. – Слушай, Леха, а давай уши ватой заткнем?

Им крупно повезло, что решетка не была закреплена снаружи. Дернули, взявшись одновременно. Тяжелая конструкция со скрежетом выдвинулась из створа, и вновь, сдерживая желание победно завопить, они полезли вперед, толкаясь локтями. Ниша вывела в озаренный мутным светом вестибюль. Колонны вырастали из полумрака. Вереница небольших окон, забранных толстыми решетками, располагалась на высоте, превосходящей человеческий рост. Стальная дверь на улицу, забаррикадированная мощным сейфом, – смертники явно не собирались в обратную дорогу… На втором этаже все так же невозмутимо постукивал пулемет. Временами оживал гранатомет, и тогда с улицы доносились глухие разрывы. Что и говорить, позицию немцы выбрали идеальную. Но абсолютно все предусмотреть они не могли.

Пригибаясь, ступая на носках, разведчики пересекли полутемный холл, присели у подножия монументальной лестницы. Во мгле вестибюля на стенках вырисовывались плакаты с карикатурами на русских, агитационные листки, призывающие крепить бдительность, выявлять шпионов, окопавшихся во всех сферах.

На крупном плакате суровый фюрер, подбоченившись, в щегольском плаще, смотрел прямо на Зорина. Надпись, почему-то, была на украинском: «Гiтлер – визволитель». Кумачовая растяжка над лестницей призывала: «Алес фюр григ, алес фюр зиг!» – «Всё для войны, всё для победы!» «И что мне это напоминает?» – задумался Зорин.

– Форвертс? – прошептал Мишка, покосившись на старшего. – Или еще посидим? Куда это ты уставился, Леха? Киноафиша, что ли?

– Да так, – ухмыльнулся Зорин, – забавная у них пропаганда. Пошли, Мишка, – плавно и нежно, как балерины…

Они взлетели на второй этаж – чтобы обнаружить, что проход в коридор перегорожен мощной решеткой с дверными петлями. Рассредоточились, укрылись за косяками, приготовили пистолеты и стали осторожно высовываться. Просматривался длинный коридор с комнатами по обеим его сторонам. Недостатка в освещении не было: практически все двери распахнуты, в каждой комнате по окну, на дворе безоблачный день. Протарахтел пулемет и заткнулся – пулеметчик находился где-то рядом. Просто до обидного рядом! Интересно, надолго им хватит боеприпасов? Сработал фаустпатрон – второй стрелок тоже находился где-то рядом, рукой подать. Двое гортанно засмеялись, и Алексей в отчаянии стиснул кулак. Скрежетал зубами Мишка. Решетчатая дверь, отрезавшая их от смертников, была сварена из сдвоенных толстых прутьев. Засов (или замок) находился вне зоны досягаемости, и свернуть эту конструкцию могла лишь мощная граната. Но у них никакой гранаты с собой не было. Черт, могли бы и позаботиться…

Оба дернулись, когда коридор пересек пулеметчик в каске и пятнистом комбинезоне. Он не смотрел в их сторону, скрылся в помещении напротив, и через мгновение оттуда простучали несколько коротких очередей.

– Что там, Август? – крикнул напарник.

– Всё отлично, Георг! – жизнерадостно отозвался стрелявший. – Несколько русских обезьян обошли нас сзади, но это уже не проблема! У тебя все в порядке?

– Да, все спрятались! Как ты думаешь, мы еще долго продержимся?

– А я не думаю, Георг! Я жду встречи с братом Вилли, погибшим в сорок втором на Восточном фронте. Он ждет меня, я знаю. Мы славно повоевали, дружище! Эти варвары еще долго будут содрогаться перед величием германской нации!

– О чем они базарят, Леха? – шепнул Мишка.

– Лирика, – скупо бросил Зорин, осмысливая ситуацию, удручающе напоминающую патовую.

– Да уж, неудачно мы зашли, – печально заключил Вершинин. – Не выходит цветок, блин, каменный… Ладно, Леха. – Глаза напарника вдруг как-то странно заблестели. – Чем ждать у моря погоды и кусать локти, давай работать.

– Как? – насторожился Алексей.

– Как, как… – Мишка нервно хихикнул, – играючи, блин. Ты левого бери, я – правого.

И вдруг издал пронзительный блеющий звук. Зорин вздрогнул. Получилось очень натурально, словно овца под носом проорала. Тронулся напарник? Удивился не только Зорин – фрицы, засевшие слева и справа по коридору, тоже удивились. Импровизация удалась на славу, сработал рефлекс – оба немца высунулись с широко открытыми глазами. Этот миг сержант Зорин запомнил надолго, сцена отпечаталась в мозгу. Две вспотевшие физиономии. Один без каски, помоложе, белесый шрам под левым глазом, слипшиеся белобрысые пряди. Второй постарше, каска на затылке, в меру упитан, шрам на скуле. В глазах обоих застыло недоумение.

Вскинули пистолеты практически одновременно, несколько выстрелов разорвали пространство лестничной клетки. Немцы попадали, пораженные в головы, даже пикнуть не успели. Молодой еще дернулся пару раз, поцарапал пол ногтями и затих. Установилась тишина.

Разведчики переглянулись. Зорин сглотнул. Мишка как-то покаянно передернул плечами – мол, а я что? Как-то быстро и неправдоподобно все произошло. Зорин недоверчиво разглядывал тела. Добраться до них по-прежнему не представлялось возможным, но вроде как уже и не надо. В здании действительно находились лишь два человека – и оба погибли с оружием в руках.

– Вот же как бывает, – разлепив губы, пробормотал Алексей. – А любопытство, оказывается, сгубило не только кошку.

– Мы с тобой опасные парни, – криво усмехнулся Вершинин. Закончив работу, он начал обильно потеть; испарина хлынула со лба, и возбужденное лицо заблестело, словно его измазали в гусином жиру.

– Ты молодец, Мишка, – неуверенно сообщил Алексей. – Весьма полезная и оригинальная инициатива. Только в будущем, если тебе, конечно, не трудно, постарайся согласовывать свои инициативы со старшими.
– А кто тут старший? – расхохотался Вершинин. – Ладно, Леха, пошли, нам еще сейф двигать.
Остаток дня был наполнен дичайшей усталостью. События и их участники казались какими-то картонными. «Не стреляйте! – кричали разведчики, разблокировав дверь и выбравшись на улицу. – Мы свои! Добро пожаловать на Берлин, дорогие товарищи!» Пехота с хохотом поднималась, бежала на площадь, обтекая здание, затапливала близлежащие улочки, кто-то хлопал разведчиков по плечам, подбежал майор Шустов и недоверчиво переспросил: правда ли, что этих отличных бойцов сегодня чуть не расстреляли?

– Истинная правда, товарищ майор, – как на духу поклялся Зорин. – Заслужили, у нас ведь так просто не расстреливают. Кстати, если есть желание и время, можете похлопотать за нас, а мы вам еще пару-тройку подвигов сообразим.

Майор внимательно посмотрел им в глаза, как-то неопределенно покачал головой и побежал догонять свое войско. Зорин и Вершинин пристроились за ним, хотя желание воевать уже пропало. Да и боевые действия для пехоты, слава богу, завершились. Подразделение СС, выбитое из Багровичей, в основной своей массе ушло за пределы досягаемости. Уцелевшие «тигры» форсировали мелководную речку и растворились в редком лесу, обильно заросшем кустарником.

Советские танки, застрявшие на площади у городской тюрьмы, перегруппироваться не успели – лишь нескольким машинам удалось объехать Багровичи и ударить из орудий вслед отступающим гитлеровцам. Но тут очень кстати подоспела авиация. Истребители-бомбардировщики «Петляковы» шли звеньями на малой высоте, сбрасывая бомбы и кроша из пулеметов полог растительности, под которыми искали укрытие танки с пехотой.

Неизвестно, что там осталось от хваленого эсэсовского воинства, – приказа перейти речку и добить врага потрепанные части не дождались. Измученные пехотинцы падали на берегу – в приятно щекочущую жухлую травку, замирали в блаженстве. Приказа строиться и что-то делать никто не отдавал – и этой поблажкой пользовались на полную. Кто-то стрелял в распаханный авиацией лес на дальнем берегу, орал что-то грозное и непонятное, но таких было мало. Танки бригады Курепова форсировали водную преграду севернее и южнее Багровичей и куда-то пропали. Люди равнодушно смотрели им вслед, вслушивались в звуки затихающего боя. Кто-то сокрушенно вздыхал, что «не уберег Вальку, эх, хреново ему теперь на том свете», кто-то стонал от боли, спрашивал, где в этом чертовом краю можно найти медсанбат. Другому позарез потребовалась полевая кухня – сколько можно воевать без жратвы? Рядовой такой-то к приему пищи давно готов! Люди сбредались в кружки, похихикивали, обсуждали темы, далекие от войны.

– Штука есть такая – реинкарнация, – объяснял кому-то начитанный боец. – Но это не у нас, в Азии. Умираешь, но не насовсем. Потом опять рождаешься, и так бесконечно по кругу. И не всегда ты, кстати, человеком можешь стать. Это уж как высшее божественное существо решит. Вот, например, сегодня ты, Кошелев, бравый советский солдат, в следующей жизни – глупый бобр, в третьей – фашист, а в четвертой – дуб дубом, и жить тебе лет триста, пока жуки не сгрызут.

– Почему это я – фашист? – возмущался необразованный Кошелев. – Ты, Хохленко, в рыло хочешь? Так это я вмиг, у меня как раз кулак чего-то чешется!

В следующем кружке обсуждали жен, которых несколько лет не видели.

– У этих баб семь пятниц по жизни, – убеждал собеседников упитанный ефрейтор с горбатым носом. – То ей мужика хочется, аж до пота из подмышек, сил нет, как хочется, а его нет. А то есть мужик, – он выразительно бил себя кулаком в грудь, – всегда есть, каждый день, нормальный мужик, а ей уже, видите ли, не хочется!

Солдаты хохотали, кто-то вопрошал, часто ли собеседник заглядывал в шкаф, если раньше времени приходил домой, и снова дело чуть не обернулось дракой. Разведчики почти не общались, каждый думал о своем, а может, вместе об одном и том же. Прихрамывая, подошел Кармазов в порванной гимнастерке и со свежим фиолетовым бланшем на скуле, пристроился рядышком. Порадовались, что сегодня все живы.

– Ты вел себя достойно в бою, Кармазов? – ухмылялся Вершинин.

– А как же! – уверил бывший сержант секретного подразделения. – Бежал в толпе, орал какую-то хрень. Потом упал и напоролся челюстью на собственный приклад. А вы опять, я слышал, отличились?

– Да так, ничего эпохального, – уклончиво ответил Зорин.

Всех троих арестовали вечером того же дня, когда потрепанное войско отправили на сборный пункт. Солдат распределяли по частям, и трое оборвышей без документов не могли не остаться без внимания. Они могли бы отрекомендоваться вымышленными именами, но сохранились документы в личном деле, выжили двое из коллегии трибунала – и память у них, к сожалению, не отрезало. Тело капитана Яворского не нашли, определили, как пропавшего без вести, но от этого легче не стало. Сборный пункт сменился гарнизонной гауптвахтой, перенесенной в здание уцелевшей школы. Крохотная комната без мебели (всю мебель пустили на растопку), окно, на совесть заколоченное досками. Единственное освещение – щель между досками, из которой сочился сумеречный свет. Успели погоревать – мол, вот она, благодарность родного государства. А как же прописная истина, известная всем и каждому, что расстреливать дважды не велят уставы? Меняются истины в столь суровое время?

– Ничего, – бормотал из сгущающегося мрака Мишка, – прорвемся. Не на том, так на этом свете прорвемся – уже не страшно, и это пережили. Одного я не пойму, Леха, какого хрена мы с тобой сегодня геройствовали?

– Мы просто размялись напоследок, Мишка, – вздыхал Зорин. – Те парни, что гибли на площади, – в чем они-то виноваты? Им на Берлин надо, вот пусть теперь и топают. Эй, Кармазов, – спохватился он, – а ты чего помалкиваешь?

Из угла доносилось похрапывание. Уставшего за день сержанта сморил тяжелый сон. Несколько минут разведчики недоверчиво помалкивали. Надо же, на расстрел сейчас поведут, а он тут, видите ли, развалился, на массу давит. Никакой сознательности у человека перед столь ответственным моментом.

– Может, портянку ему в рот засунем? – подумав, предложил Мишка. – А что, любимая детская забава. Портянок, правда, в нашем счастливом детстве не было, дырявыми носками обходились.

– А давай, – обдумав предложение, согласился Зорин. – Посмеемся хоть напоследок.

Но позабавиться не дали. Открылась дверь, и в освещенном проеме образовалась подтянутая личность в ремнях и портупее.

– Встать! – объявил прибывший и зашелестел бумагами. Пришлось будить Кармазова, объясняя шепотом, что пока он жив и в армии. Они стояли, без головных уборов, без ремней, покорно ждали решения своей участи. А подтянутый товарищ откашлялся.

– Решением трибунала 45-й стрелковой дивизии номер 20495Н от такого-то сентября 1944 года военнослужащие Зорин Алексей Петрович и Вершинин Михаил Владимирович за совершение тяжкого военного преступления приговорены к высшей мере наказания – расстрелу. По ряду обстоятельств неодолимой силы приговор не был приведен в исполнение. В трибунал поступило ходатайство начальника оперативного отдела дивизии майора Шустова относительно военнослужащих Зорина и Вершинина.

Рассмотрев ходатайство, трибунал постановил: в связи с достойным поведением при отражении атаки противника на Багровичи высшая мера наказания по приказу 20495Н с военнослужащих снимается. Вы приговариваетесь к трем месяцам несения службы в штрафной роте – кровью будете искупать свою вину борьбой с врагом на ответственном участке фронта. В связи с тем что первая штрафная рота 45-й мотострелковой дивизии расформирована, вас переводят во 2-ю штрафную роту 24-й армии, действующей в составе 1-го Украинского фронта. О решении суда будет донесено по команде и Военному совету армии с приложением копии приказа. Вам понятен смысл постановления военного суда?

– Ни хрена себе… – пробормотал Мишка.

– «Ни хрена себе» – это не ответ, – строго сказал посланец. – Вам понятен смысл постановления военного суда?

– Так точно, товарищ старший лейтенант, – очнулся Зорин.

– А я? – спохватился Кармазов.

– А вы что за финик? – нахмурился офицер. Выслушав ответ, зашелестел бумагами. – Кармазов, Кармазов… Хм, видимо, это канцелярская ошибка, спешили. Приговор по вашему делу также имеет номер 20495Н… – офицер задумался. Зорин догадался – ходатайство Шустова, оказавшегося порядочным мужиком, касалось исключительно Вершинина и Зорина, но пересмотренное решение трибунала относилось ко всем, чей вердикт имел тот самый «счастливый» номер 20495Н. Кармазов вздрогнул, собираясь что-то сказать, но Алексей пихнул его локтем – молчи, дескать, в тряпочку.

Старший лейтенант обдумывал ситуацию. Он должен был выполнить решение суда. И он его выполнил – до последней буквы, поскольку не имел отношения к той самой злосчастной канцелярской ошибке.

– Выходите, все трое. Машина скоро будет.
Мощное дежа-вю захлестнуло бывшего сержанта Зорина. В конце тридцатых годов на одном с ним курсе в Новосибирском институте военных инженеров обучался некий Сидор Петрович Иванчук, отслуживший срочную на Дальнем Востоке и очень стесняющийся своего имени. Пребывание в рядах непобедимой и легендарной, видимо, не являлось самым светлым пятном в биографии, и он часто жаловался Алексею, что периодически видит один и тот же сон: его повторно забирают в армию. Нечто подобное испытывал сейчас и Зорин – разве позволено по Дисциплинарному уставу второй раз в штрафную роту? Снова канцеляристы не доглядели? Или он спит?
Приказ «Ни шагу назад!» Народного комиссара обороны под № 227 от 28 июля 1942 года, изданный после поражения Красной армии под Харьковом и оставления Ростова-на-Дону, ужесточал дисциплину в войсках и запрещал отвод войск без приказа руководства. А также вводил штрафные батальоны в составе фронтов и штрафные роты в составе армий – в количестве от пяти до десяти. В штрафные батальоны направлялись разжалованные офицеры, осужденные за воинские или уголовные преступления; в штрафные роты – военнослужащие рядового и сержантского состава всех родов войск. Командовали ротами кадровые офицеры. Основанием для направления военнослужащего в штрафное подразделение служил приказ командования в связи с нарушением воинской дисциплины или приговор суда. В качестве альтернативной меры наказания допускалось направление в штрафные роты гражданских лиц, осужденных за совершение нетяжких и средней тяжести уголовных преступлений. Штрафные подразделения бросали на самые трудные и безнадежные участки фронта. Практически никому из переменного состава не удавалось отбыть максимальный срок наказания – три месяца. Основаниями для освобождения лиц, воюющих в штрафных частях, являлись: отбытие срока наказания; получение ранения, требующего госпитализации; досрочное решение военного совета армии по ходатайству командира штрафного подразделения в виде поощрения военнослужащего, проявившего мужество и храбрость. Вопреки официальной пропаганде, зачастую передовые штурмовые части на ответственных участках фронтов были сформированы исключительно из штрафников…

Часть вторая

Командира второй штрафной роты капитана Любавина в подразделении не любили. Не любили все, и без оговорок, включая личный состав, командиров взводов младших лейтенантов Колыванцева, Пескарева, Ташкаева, политрука Бочкова, оперуполномоченного СМЕРШ Кулагина, медбрата Карпенко, а также связистов и подслеповатого штабного писаря Гусака, ухитряющегося «подрабатывать» денщиком, ординарцем, адъютантом и «мальчиком по поручениям». Беспросветно угрюмый, равнодушный к нуждам солдат, сквернослов, любитель нотаций и придирок – ходили слухи, что капитана Любавина за неведомые заслуги в ближайшее время переведут в одну из кадровых частей, и этот слух помогал солдатам жить и служить.

Зорин с товарищами прибыл в расположение в тот момент, когда потрепанные в боях взводы пополнялись людьми, подвозилась амуниция, обмундирование, боеприпасы. Офицеры нервничали – приказ бросаться в бой зрел и набухал, как чирей. Ситуация на фронтах к осени сорок четвертого года оставалась смутной и неопределенной. Союзные войска на западе, блестяще проведя Нормандскую операцию и отобрав у немцев практически всю Францию, уперлись в «Линию Зигфрида» и перешли к вялым позиционным боям. Армии маршала Рокоссовского застряли в районе Варшавы, выдохшись после проведения образцово-показательной операции «Багратион». Войска 1-го Украинского фронта, отвоевав Западную Украину, вторглись в юго-восточные районы Польши и медленно продвигались вперед, неся тяжелые потери.

Линия фронта представляла собой что-то рваное, волнистое, привести ее в божеский вид не было возможности ввиду непрерывных контратак немецких войск. 24-я армия генерал-лейтенанта Трубникова завязла в густых лесах, подступающих к Пьянинам – горам на юго-востоке Польши, входящим во внешние Восточные Карпаты. До гор оставалось не больше дневного перехода, но войска топтались на месте, совершая судорожные рывки и откаты.

К двенадцатому сентября армия вышла на рубеж Гасничи-Кобжег, форсировала реку Пот и закрепилась на правом берегу. Вразумительного приказа из штаба фронта не поступало, но все чаще из уст в уста переходило слово «Жданичи» – название какого-то замшелого польского городка со сложным укрепрайоном на пересеченной территории. Косвенным подтверждением того, что скоро этот пункт придется брать с боем, служило усиление пехотных частей мотоциклетными дивизионами и гаубичными батареями, спешно зарываемыми в землю напротив передовой.

Всё это уже было. Примкнуть штыки, страшное «Ураааа!», несущаяся лава, жуткий страх не добежать – словно тумблером щелкнут, и тебя уже нет.

– Товарищи солдаты, вы любите нашу социалистическую Родину?! – с надрывом орал худощавый и жилистый политрук Бочков. – Готовы за нее жизнь отдать?!

– А кто любить тогда ее будет? – пробормотал рядовой штрафной роты Бойчук – тускло-серый, кряжистый, злой на язык, угрюмый. Сосед нервно хихикнул. Шутка удалась, но за такие шутки можно было загреметь всерьез и надолго. Что, собственно, с Бойчуком и случилось.

– Так я и знал, что ляжем мы здесь всеми косточками, – вздохнул Федор Тимофеевич Терещенко; уже в годах, приземистый, сильный, с обширными залысинами, которые любил протирать тряпочкой.

– Разговорчики, – покосился в их сторону командир первого взвода младший лейтенант Колыванцев, бледный, с дергающимся лицом.

– Рота, вперед! – проорал замполит.

– Ладно, пошли, – вздохнул Мишка. – Родина-мать, как-никак, зовет…

И покатилась волна через относительно узкое, метров четыреста по фронту, испещренное колдобинами поле. Впереди косогор, покатый подъем на вершину, а на «экстремуме» извивы спирали Бруно, укрепленные немецкие позиции. Артиллерийской подготовки не дождались, но штрафникам не привыкать. Рота была усиленная, не двести штыков, как положено по штату, а целых триста пятьдесят; уж в лицах, совершивших воинские преступления, в Красной армии недостатка не знали.

Зорин не сразу почувствовал неладное. И даже пулеметы «Максим» заградительного взвода, развернутые в цепь позади атакующих, поначалу не смутили. Заградотряды – порождение пресловутого приказа № 227 – были обычной практикой. Ликвидируют их через пару месяцев, глубокой осенью сорок четвертого, но кому об этом сейчас известно? Строчили пулеметы на далеком косогоре, плевались карабины – немцы пока пристреливались, а артиллерии на высоте у них не было.

– Рота, развернуться в цепь! – опалил затылки солдат громогласный вопль Любавина.

– Взвод, в цепь! – орали взводные командиры, предпочитающие держаться сзади и не лезть с самоубийственными инициативами поперек подчиненных.

«Может, мы чего-то не понимаем?» – подумал Зорин. Он бежал наравне со всеми. Кто-то обогнул его, прыгая, как заяц, кто-то отстал. Он потерял из вида Кармазова, куда-то делся Мишка Вершинин, еще минуту назад бежавший справа. Новая форма без знаков различий была какой-то жесткой, неудобной, от нее чесалась спина, сапоги выдали на размер меньше, и ступни уже пронзительно ныли. Автоматическая винтовка Симонова с отъемным магазином на пятнадцать патронов была несуразно длинной, непривычной, невзирая на неплохие тактико-технические данные. Такие винтовки выдали всем, и о лучшем автомате войны – пистолете-пулемете Судаева, любимой игрушке разведчиков, – оставалось лишь мечтать… Взрыв прогремел где-то справа – внезапный, сильный, и Зорин машинально подался в сторону, споткнулся, подвернув лодыжку. Попадали несколько солдат, завертелся раненый, к которому немедленно бросился медбрат Карпенко. Новый взрыв – слева, взметнулся сноп пламени, разлетелись осколки и клочья глины. «Что за черт? – озадачился Алексей. – Ведь на высоте нет артиллерии. Из-за холма шмаляют? Но почему такая точность?..»

И воцарилась огненная мешанина. Взрывы гремели один за другим. Иссяк наступательный порыв, солдаты метались, кто-то падал, кто-то полз в ближайшую рытвину. Галдели пулеметы – впереди, сзади. Впрочем, заградительный отряд пока стрелял поверх голов, как бы намекая, что недолог тот час…

– Вперед! – вопили взводные.

– Не останавливаться! – надрывались политрук Бычков и ротный Любавин. – За Родину, солдаты, за Сталина!

– Братва! – сообразил какой-то дохлый тип с несимметричным лицом и разорванным ухом. – Они же нами минное поле разминируют! Вот суки!

– Молчать! – взбесился Любавин. – В атаку, бойцы!

Жуткий страх обуял – никогда еще Зорин такого не испытывал! Какого черта? Живыми людьми? Такого не бывает! Ведь не фашисты же, которые в сорок первом гнали на минные поля мирных жителей… Может, не знало командование про минное поле? Однако, судя по тому, как вели себя Любавин и остальные, они прекрасно обо всем знали!

– Вперед! – потрясая пистолетом, подскакивал где-то сзади Любавин. – Все отстающие, отступающие и паникеры будут расстреляны! За Родину, бойцы!

И погнала солдат в атаку неумолимая сила! Страх перед своими, перед СМЕРШ, НКВД, припавшим к пулеметам «заградителям», мудрой линией Коммунистической партии был троекратно сильнее страха перед немцами. Покатилась лавина через поле. Орали луженые глотки. Зорина отбросило взрывной волной, он поднялся, шатаясь, куда-то побежал, стараясь не ставить ноги очень широко. Плечистый штрафник перед глазами служил ориентиром. Голову сдавило, боль душила, как последняя сволочь. Его стошнило прямо на бегу. И то ли дар пророчества проснулся, то ли интуиция заверещала – но почувствовал за несколько мгновений, что бедолага перед ним сейчас наступит на какую-нибудь гадость. Как в детстве, бывало, бегали по полю, боясь наступить на коровью лепешку, орали «Заминировано!».

– Стой! – ахнул он, падая на бок. Боец увлекся, не расслышал – противопехотная мина сработала под ногой. Отдалось, потрепало волной, но осколки разлетелись где-то выше. Несчастному оторвало ногу, тело, порезанное осколками, еще тряслось в конвульсиях, клацали зубы умирающего. Инстинкт самосохранения пока еще работал. Алексей поднялся, снова куда-то бежал, смотрел под ноги, хотя в глазах двоилось и рябило. Взрыватель противопехотной мины не всегда находится под землей, иногда его можно разглядеть. Это плоский металлический диск, и травы вокруг него, как правило, нет, есть земля, разглаженная руками минера…

Он перепрыгнул через что-то подозрительное, хотя, возможно, это был обычный бугорок, и снова рухнул на колени, когда рвануло за спиной, горячий вихрь хлестнул по загривку. Поднялся, зигзагом потрюхал дальше. Уловил краем глаза, как в яме по соседству обезумевший от страха паренек с желтушной физиономией пристраивает к бедру винтовку, тянется к спусковому крючку, самострельщик хренов! Под раненого закосить собрался, а не соображает, что когда извлекут пулю и поймут, что стреляли из винтовки, а не из немецкого карабина. Но тот совсем от страха голову потерял. Не мог дотянуться трясущейся рукой до спусковой скобы, пришлось привстать. Взрыв в четырех шагах не дал свершиться очередному воинскому преступлению, осколки продырявили паренька, он схватился за шею, заорал дурным голосом. Зорин споткнулся о какого-то коротышку – тот полз, подтягиваясь на руках, ноги ниже колен были оторваны, лицо белее извести, он кричал, что ничего не чувствует, умолял помочь, звал какую-то Дашу…

В какой-то миг он уловил наполненные безумием глаза Мишки Вершинина. Обрадовался, кинулся к растерянному товарищу – тот бежал на автомате, страх пинал под задницу, какая польза от таких бойцов? Но одолел лишь пару метров, мощно рвануло – полетели комья земли, ошметки одежды, тел… Рвануло там, где он засек Мишку! Взвыв от отчаяния, он покатился, влетел в канаву, откуда выбрался, ошпаренный ужасом, избавляясь от объятий свежеиспеченного мертвеца с распоротым от горла до паха туловищем. Вокруг валялись тела, он метался от одного к другому, искал друга. Закричал от радости, вытащил за шиворот из рытвины контуженного, но невредимого Вершинина – тот глупо моргал и пускал пузыри. Треснул по загривку. Помогло.

– Цел? – рявкнул для проформы.

– О, черт… – Мишка очнулся, его затрясло, как эпилептика.

– Слушай, Леха… – захрипел он, вцепившись товарищу в воротник, – что же это такое творится, скажи? Я честно воевал два года, ты знаешь меня, я никогда не трусил! Но что это, объясни?! Ведь этого не может быть?! Сознательно бросать солдат на минное поле, вот же суки…

– Пошли, приятель, в жизни много нового, только успевай познавать… Да иди же, пока нас свои из пулемета не почикали! – Он отвесил Мишке хлесткую затрещину, и тот окончательно очнулся. Они побежали, пригибаясь, за поредевшей, разорванной цепочкой солдат.

Идея разминировать минные поля собственной пехотой была не нова, хотя особо не афишировалась и на курсах «Выстрел» вряд ли преподавалась. Суровая надобность – нехватка времени, саперов, специальной техники, быстро меняющаяся обстановка на фронте, вынуждающая жертвовать солдатами. Опять же цель, оправдывающая средства… Потери были колоссальными. Штрафная рота пробороздила минное поле, солдаты выбегали к подножию холма, но пятились под нарастающим огнем фашистов, залегали, прятались за камни и редкие кусты, беспорядочно палили из винтовок. Зорин с Вершининым добежали до внушительного глиняного валуна, рухнули без сил. Не успели дух перевести, как им на спины свалился кто-то третий.

– Занято! – взревел Вершинин, а Зорин засмеялся, хотя было, в общем-то, не смешно. Короткая возня, пришлось потесниться – нежданный гость оказался возбужденным Кармазовым. Живым, хотя и каким-то зеленым, с вытаращенными глазами, в измазанном кровью бушлате – поди догадайся, чья это кровь, Кармазова или кого-то еще, он и сам об этом, похоже, толком не знал.

– Хреново, парни, – выразил общее мнение боец. Подумал и как-то с сомнением изрек: – Послушайте, а нас точно похоронят? Или будем тут валяться, пока война не кончится?

– А я вот как-то не задумывался, – пожал плечами Мишка. – Земли-то вокруг – вон сколько. Картошка, опять же, будет лучше расти.

– Похоронят, уж родная партия и правительство позаботятся, – буркнул лежащий за соседним валуном Бойчук, у которого заклинило затвор, и он упорно и безнадежно рвал его, проклиная сквозь зубы советскую оборонную промышленность. Зорин покосился на этого индивидуума не без интереса. Провокатором парень, похоже, не был – не работает данная категория стукачей в ситуациях, когда до смерти меньше шага. Да тот и не смотрел в их сторону. Почему-то вспомнился Гурвич – тот тоже высказывал крамольные мысли, причем делал это с таким юмором и убедительностью, что как-то не возникало желания спорить и вступаться с кулаками за родную советскую власть. Даже мысли какие-то нелепые зарождались.

Атака на безымянную высоту у значимого пункта Жданичи закончилась плачевно. Командному составу удалось поднять в атаку деморализованную, поредевшую роту, но атака захлебнулась на первых же метрах. Немцы ужесточили огонь, простреливался каждый клочок пространства. Истошные призывы «За нашу советскую Родину!», «Очистим землю от фашистской нечисти!» уже не спасали. Солдаты поднимались, бросались грудью на свинец, валились десятками, обильно поливая землю кровью. Пятились, отстреливаясь, а когда кто-то первым не выдержал и завопил: «Довольно, мужики, валим отсюда!» – словно того и ждали – побежали обратно – беспорядочной толпой, позабыв про заградительный отряд с его любимым развлечением – стрельбой по своим. К чести командира последнего следует заметить, что он воздержался от команды стрелять на поражение. Остановить перепуганную массу людей было невозможно – только перебив всех до единого, а кто тогда пойдет в атаку? Заградительный отряд?

Из трех с половиной сотен выжили сто девяносто, из них два десятка пришлось отправить в медсанбат. «Счастливчики…» – завистливо шептали остающиеся, провожая глазами санитарные фургоны ГАЗ-55, уходящие в тыл. Остальных построили в две шеренги, включая легкораненых. Бойцы шатались от усталости, насилу держали строй. Бледный капитан Любавин обходил ряды своих подчиненных, брезгливо всматривался в землистые потрясенные лица, кривил губы. Мялись в отдалении взводные командиры, украдкой хмыкал в кулак оперуполномоченный СМЕРШ Кулагин, предпочитающий не лезть на передний план. Постукивал веточкой по грязному голенищу политрук Бочков – этот тоже всматривался в солдатские лица, недобро ухмылялся, когда кто-то спешно отводил взгляд или, напротив, пытался его выдержать. Присутствие бойцов заградотряда в фуражках с малиновыми околышами уже не было незримым – отделение солдат с автоматами ППШ выстроилось неподалеку.

– Скромные успехи, товарищи, скромные, – зловещим голосом вымолвил комроты, и солдаты напряглись. Тон командира не предвещал отеческих ласк.

– Ну что, защитники нашего трудового Отечества, отрыжка нашей родной рабоче-крестьянской армии? Не любим ходить в атаку? Предпочитаем праздновать труса в спокойной необременительной обстановке? Хорошо. – Капитан решительно кивнул. – Не буду читать вам познавательную лекцию, товарищи бойцы, этим займется товарищ Бочков, но, видимо, не сейчас, а в более подходящий для этого момент. Надеюсь, все понимают, что произошло, и почему командование не может оставить данный инцидент без внимания. Нам известно, кто был зачинщиком позорного оставления поля боя… – Комроты сделал паузу, и каждый из присутствующих втянул голову в плечи, уже догадываясь, к чему клонит командир.

Любавин извлек из нагрудного карманчика сложенный лист бумаги, развернул его.

– Сейчас я буду четко и внятно зачитывать фамилии. Тот, кто услышит свою, должен сказать «Я», отдать оружие соседу и выйти из строя на три шага. Рядовой Казанцев!

Стоящий слева от Зорина задрожал, качнулся, покрылся смертельной бледностью. Поколебался, сделал шаг. Потом вернулся, сунул Зорину винтовку, глянул на него с какой-то умоляющей надеждой: ведь это ничего не значит, верно? Сделал три шага и застыл с опущенными руками.

– Рядовой Ларионов!

Звякнул затвор, из строя выпал какой-то невнятный одутловатый тип. Стал растерянно вертеть головой, моргать, сглатывал слюну.

– Господи, пронеси… – прошептал стоящий справа Терещенко.

Всё это напоминало какую-то дикую лотерею. Капитан Любавин продолжал выкрикивать фамилии, и люди выходили, понурые, с пятнистыми лицами. Кто-то обреченно смотрел под ноги, кто-то с надеждой таращился на офицера, оглашающего список.

– Знаешь, Леха, почему-то мне не кажется, что их представят к правительственным наградам, – глухо шептал Мишка. – Послушай, но это же полная чушь – все побежали, и мы побежали, какие, к лешему, инициаторы? Как можно выжить под таким огнем?

На риторические вопросы Зорин предпочитал не отвечать. Сердце бешено стучало. Система давила и превращала в тряпки даже самых стойких и отважных. Выкрикнув последнюю фамилию, Любавин сложил пополам бумажку и убрал в карман. Последний вызванный достойно оправдывал свою фамилию: рядовой Кислый. Физиономия сморщилась, слезы потекли из глаз, он стоял, опустив глаза, хлюпал носом, а потом вдруг стал безудержно и безобразно кашлять. Прозвучала команда: вышедшим из строя сделать еще пять шагов, повернуться кругом и сомкнуть шеренгу. Глухой ропот пробежал по рядам счастливчиков. Подтянулось отделение автоматчиков, передернули затворы, вскинули ППШ. «Децимация!» – вспомнил Зорин термин, описывающий суть происходящего. Расстрел каждого десятого. Отличное средство для поднятия боевого духа наступающих войск.

– Целься! – прокричал офицер.

Пошатнулась шеренга приговоренных. Плаксивый рядовой свалился на колени, взмолился, вытянув руки. Никто не слышал, что он бормотал, – он сам, похоже, это плохо понимал. Кто-то попятился, кто-то, напротив, поднял голову, кто-то закрыл глаза.

– За что, товарищ капитан? – выкрикнул возмущенный боец. – Я не был паникером! Все побежали, и я побежал!

– Огонь! – скомандовал офицер.

– Суки вы! – гаркнул боец, но тут хладнокровно застрочили автоматы, и двенадцать человек вразнобой попадали. Умерли не все, подошел офицер, достал пистолет, взвел курок табельного «ТТ» и невозмутимо произвел несколько выстрелов.

– Солдаты, всем понятно, что означает приказ «Ни шагу назад»? – проорал политрук Бочков. – Так будет с каждым, кто его нарушит. Вопросы? Нет вопросов? Все уяснили?

– Так точно… – нестройно отозвалась потрепанная рота.

– Не слышу, бойцы – Замполит издевательски приложил ладонь к уху. – Мало каши ели?

– Так точно! – заорали ошеломленные солдаты.

– Да мы уж забыли, когда кашу ели, – проворчал Терещенко. – Лучше бы жратву подвезли, чем своих в распыл пускать, мать их.

В этот момент они пошли бы и на смерть – взяли бы с треском эту клятую высоту либо полегли до последнего солдата. Но в стране чудес всё шиворот-навыворот. С атакой на высоту случилась заминка. Поступило приказание строиться в походную колонну – рота отступила в тыл на пару километров и расположилась на заброшенном крестьянском хуторе. Офицеры обосновались в избе, где на скорую руку соорудили штаб, солдат рассредоточили по амбарам, курятнику, телятнику, где не осталось никакой живности, и даже из амбара бежавшие в лес крестьяне вымели все до последнего зернышка. «Куркули, – вздыхали солдаты, шатаясь по захламленному подворью. – Кулачье недорезанное… Ну, ничего, будет им советская власть вилами под заднее место».

Ближе к полуночи взорам изумленных штрафников предстала запряженная в пару кляч военно-полевая кухня, и жизнь заиграла новыми красками. «Теперь никто не скажет, что мы ели мало каши, – подмигивал неунывающий балагур Мошкин. – Зарядились этой гадостью по самое горлышко, теперь дристать будем шрапнелью. Суки эти интенданты, опять все мясо разворовали. И куда они его втихую сбывают – немцам, что ли?»

В районе часа ночи у хутора затормозил помятый «Виллис», и комроты с замполитом куда-то на ночь глядя унесла нелегкая. «Можно бунт поднять, – мечтательно бормотал Бойчук. – Захватить корабль и в леса, партизанить, без коммунистов и идиотов…» «Осмелел, – вяло думал Зорин. – Из старых антисоветчиков, что ли, троцкистов и прочей «тухачевской» контры, недобитой в 37-м? Ну, ничего, пусть болтает, завтра все равно помирать…»

Выставили часовых, и за несколько часов до рассвета рота угомонилась. Солдаты вздыхали, кряхтели, сворачивались, кто где, одни сразу начинали храпеть, других пробило на праздную болтовню перед сном. «А у меня жена сто сорок килограммов весила, – делился своей скромной семейной радостью добродушный, простой, как пачка махорки, Кладбищев. – Представляете, мужики, сто сорок килограммов немереного счастья! Обнимаешь такую, покоряешь, как гору, – все свое, родное, а главное, много, много, никому не отдам. С кровати, правда, по ночам сбрасывала – как даст бедрами, так я в полет. Потом писала в сорок третьем из эвакуации, что похудела сильно, килограмм семьдесят от нее осталось, теперь даже и не знаю, на что моя Софушка стала похожа…»

В дальнем углу пахучего телятника говорили о политике. Молодой, наивный, дерзкий, малообразованный, но свято верящий в идеалы Антохин, загремевший в штрафники за «идейную» драку с раскулаченным Кургашом (последнего тоже отправили служить во вторую штрафную роту; драка была отменной), восхищался, как в семнадцатом году такой небольшой, хотя и обладающей всенародной поддержкой партии большевиков удалось наставить на путь истинный целую страну. «Отличная идея, – восхищался Антохин. – Взять и поделить!» «Ну, взяли… – бормотал у Зорина под боком засыпающий Бойчук. – Сколько еще этих кретинов по стране бегает, и когда они только поймут, что ни черта им не дали…»

Он долго не мог уснуть, переваривал события минувшего дня, завидовал Мишке Вершинину, который поворчал и уснул, как сурок. И теперь храпел – мелодично, минорно, да еще и вздыхал, словно с романтичного свидания вернулся. Поспать удалось в итоге от силы полтора часа – Зорин очнулся, когда на хуторе разгорелась суета. Прибыли отцы-командиры. И не только они одни. Ревели моторы «тридцатьчетверок», орали офицеры, выгоняя солдат во двор, строили повзводно, заставляли проверять обмундирование, амуницию, наличие оружия и патронов.

– К чему бы это? – бормотал Мишка Вершинин, натягивая грязный бушлат, который использовал вместо одеяла.

– К испачканным штанам, не иначе, – скупо отозвался Зорин. Все понимали, что ничем хорошим ночная побудка не обернется.

Планы командования в сотый раз изменились. «Безымянную» высоту решили брать. Но теперь умнее, под покровом предрассветной тьмы. Недостаток живой силы компенсировался танковым взводом – пятеркой средних Т-34 с полным боекомплектом, отваленных от щедрот командования армии.

– Нам поручена ответственная задача, бойцы, – распинался перед строем комроты Любавин. – Готовится наступление силами дивизии и приданных ей двух мотопехотных полков. Высоту надо брать немедленно – это плацдарм, через который с рассветом пойдут регулярные войска. Планируется отрезать от тылов крупную группировку немецко-фашистских войск в районе Клодево и взять ее в котел. До передовой – два километра. Немцы видели, как мы отходили, они не думают, что мы вернемся, чтобы предпринять ночную атаку. Я верю в вас, солдаты! – В голосе комроты зазвенели грозные и немного издевательские нотки. – Все уже поняли, как надо воевать? Первый и второй взвод – на броню! Остальные – бегом марш!

На внезапность ночной атаки советское командование могло рассчитывать лишь отчасти. Сомнительно, что обороняющая высоту немецкая часть была набрана из слабослышащих – звуки дизельных моторов хорошо разносились в ночи. И все же немцы не успели подготовиться к атаке. Танки с ревом пронеслись по «разминированному» полю, одолели треть подъема, и штрафники посыпались с них, как камни с горы. Бросились в атаку, не заботясь о построении боевого порядка – любыми средствами, лишь бы побыстрее наверх, лишь бы одолеть это клятое простреливаемое пространство.

Бежали молча, стиснув зубы, с примкнутыми к винтовкам штыками. Немцы опомнились, заработали минометы, высота заискрилась, как новогодняя елка, и под огонь попали в основном солдаты наиболее многочисленного третьего взвода, бегом пересекающие поле. Остальные уже были в мертвой зоне. Взревели луженые глотки, когда до заветных спиралей Бруно оставалось метров двадцать, полетели гранаты в немецкие окопы. Огнем из танковых орудий были уничтожены пулеметные гнезда, что пехоте оказалось весьма на руку. Одна из махин раздавила столб и, волоча за собой колючие спирали, переползла окоп. Затрещали доски – с ювелирной точностью танк наехал на немецкий блиндаж. Кто-то из обороняющихся швырнул противотанковую гранату, взметнулось пламя, танк застыл, четко обрисовался на фоне светлеющего неба, подсвеченный ярким пламенем. Но остальные уже утюжили позиции.

Озверевшая пехота влетела в окопы, повалилась на головы растерянных солдат вермахта. В ближнем бою против русского солдата немцы, при всей их хваленой выучке, были не игроки. Зорин чувствовал себя в родной стихии. Штык податливо вошел в тело противника, затрещала и порвалась казенная суконка, блеснули в лунном свете погоны с широкой полосой по периметру – надо же, никак унтерфельдфебеля завалил! Немец заверещал, как свинья под ножом. Задергался, отказываясь умирать, поволок на себя винтовку. Алексей не удержал ее, приклад ушел из-под локтя, он остался безоружным. Ладно, пусть тащит, если ему надо.

Увернулся от удара прикладом, врезал кому-то в выбритую скулу, метнулся на бруствер, чтобы не торчать в одной точке. Попутно нащупал часть переломленного столба, схватил обеими руками, мысленно прикидывая, сойдет ли за оружие ближнего боя? Место слома было острым, как отточенный карандаш. Вовремя пригнулся – какой-то громила рассек перед ним воздух ножом, мелькнула перекошенная от страха физиономия. Не повезло немецкому парню, думал, всю войну в окопе просидит, постреливая с безопасного расстояния по советским солдатам, и ни разу не увидит их близко. Зорин вонзил деревянный огрызок под чужое ребро, с такой силой, что суставы заныли. Из разверзшейся пасти брызнула рвота, фашиста затрясло. Зорин вырвал нож из ослабевшей руки, рубанул куда-то вбок, отметив краем глаза, что приближается нечто серо-мышиное и недружественное. И тут же рухнул на колени, с маху вонзил лезвие между шейных позвонков широкоплечего здоровяка, который подмял под себя Мишку Вершинина. Остервенело вдавил рукоятку и бил по ней тыльной частью кулака, как молотком, загоняя лезвие все глубже.

– Спасибо, дружище, с меня причитается, – просипел Мишка, выбираясь из-под агонизирующей туши.

– Рассчитались уже, – буркнул Зорин. – Ты меня от Хлопотова точно так же спас.

Свалка набирала обороты. Штрафники дрались, как былинные богатыри, но вряд ли остатки роты численно превосходили усиленную роту вермахта, окопавшуюся на высоте. А сколько человек вовсе не добежали до рубежа… Танки неуклюже ерзали на клочке земли. Стрелять из пушек и пулеметов было бессмысленно – на высоте все смешалось – свои, чужие. «Сообразительный» танкист решил оказать пехоте медвежью услугу – развернул машину на сто восемьдесят и поехал прямо по траншее, на массу дерущихся тел. Земля сыпалась с бруствера, трещали и катились бревна, пыль стояла столбом! А тут еще и второй танкист решил подсобить товарищу, направив свой танк следом за первым. Выбраться из траншеи никто не успел. А кто выскочил – тут же повалился, пронзенный пулей.

– Полундра, братва! – истошно завопил когда-то служивший во флоте Ахнович. – Ложись!

Чертыхаясь, падали все – русские, немцы. Голова к голове, плечо к плечу. Стальная махина гремела над головой, лязгая и чадя, подминая бруствер, сплющила кому-то руку, и несчастный вопил на непереводимом «международном» языке. Как только проехала, так сразу же накатила другая… Зорин съежился, стальное брюхо протащилось, едва не коснувшись макушки. А когда пространство над головами освободилось, люди выросли, словно воскресшие мертвецы, из мешанины земли, раздавленных бревен, тел – засыпанные глиной, страшные, возмущенные. Уже и не поймешь, кто тут свой, а кто чужой. Зорин взгромоздился на бруствер, тер глаза, плевался грязью, забившей рот. Что-то выросло из хаоса напротив – невнятное, большое, с двумя руками, головой, горящими воспаленными глазами. Он замахнулся, проорав что-то грозное.

– Не ори, – прохрипело существо, – это я, Кармазов!

– Ну, как скажешь, – расхохотался Алексей, отводя удар.

Люди поднимались, отрясали грязь, кашляли, как завзятые туберкулезники, смотрели друг на друга выкаченными глазами.

– Ладно, мужики, – пообещал Ахнович, – встретим этого умника в безлюдном уголке, уж надерем ему задницу! Ну, чего, немчура, шарами на меня лупаешь, позднее включение, что ли? На тебе!

И снова замелькали кулаки, ножи, приклады, затрещали кости, а ругань на двух языках стояла такая, что заслушаешься. Молодой Антохин с торжествующим воплем колотил башкой о замшелое полено вялого ефрейтора с болтающимися, как у куклы, конечностями. «Антисоветчик» Бойчук, мерно хрипя, бил в живот обладателя длинного чуба и щеточки усов под окровавленным носом, а тот душил его предплечьем, вздрагивая от каждого удара и судорожно икая. Пожилой Терещенко, проклиная застарелый радикулит на пару с ревматизмом, выбирался из-под груды раздавленных тел. Мишка Вершинин, умудрившийся добыть штык, размахивал им направо и налево, особо не вглядываясь, кому достается.

Зорин вдруг заметил, как из-под раздавленного блиндажа ползком выбирается контуженный офицер с кровоточащей ссадиной на голове, как очумело вертит головой, поражаясь отсутствию немецкого порядка. Целый гауптман – два желтых ромбика на светлых погонах, исподнее наружу, видно, спал, когда началась катавасия, а пока просыпался, «тридцатьчетверка» благополучно сплющила блиндаж. «Нужен ли нам язык?» – привычно задумался было Зорин, уходя от удара саперной лопатки, разрубившей воздух в миллиметре от уха. Схватил неповоротливого «шутце» за ворот, ударил лбом в переносицу, а когда у соперника подкосились ноги, оттолкнул от себя. Пока он колебался, гауптман пустился в бега. Перекатился через бруствер, начал отползать на всех конечностях, беспрестанно озираясь, и проглядел, как Мишка Вершинин швырнул ему в задницу штык-нож. Острие вонзилось в мягкую ткань, красиво обернувшись в воздухе. Гауптман взвыл, извернулся змеей… и забился в падучей, когда скучающий пулеметчик в танке прошил его длинной очередью.
Не победить в рукопашной русского солдата. Убить можно, а победить – нереально. Он дерется всем, что есть под рукой, дерется до конца, пока имеются хоть какие-то силы. И немцы не выдержали, побежали, хлынули, как сель с горы. Азарт затмил рассудок – вместо того чтобы остаться в траншее и на дистанции сокращать «поголовье» фрицев, солдаты тоже выбирались из окопа, пускались в погоню. Долговязый Ахнович в несколько прыжков догнал хромого фельдфебеля, прыгнул ему на спину, повалил, заставил жрать землю – за маму, за папу, за мир во всем мире. Дурная сила и Зорина выбросила из окопа, заставила что-то орать, куда-то бежать, не соображая, что руки пустые, и все это мероприятие как-то плохо попахивает. Спины фашистов мелькали перед глазами, превращаясь в какой-то размытый серый хлам. Длинноногие бойцы обгоняли его – с воем, как стоящую машину на обочине. И чуть позднее немцы сообразили, что их преследует всего лишь горстка возбужденных, оторвавшихся от своих, практически безоружных солдат! Фрицы останавливались, вскидывали автоматы, недоуменно переглядывались. Штрафники тоже притормозили, будто лошади, ткнувшиеся в барьер, озадаченно чесали затылки. Кто-то уже пятился, сообразив, что, кажется, погорячился.

– Ё-мое, лишку хватили, – прозрел Бойчук, переводя взгляд со своей обретенной в драке саперной лопатки на пистолет, который перепачканный глиной унтер пытался извлечь из кобуры. Нехорошая гримаса перекосила уста солдата вермахта. Зорин поднял камень, швырнул – ловко пущенный «снаряд» просвистел над ухом унтера, тот испуганно завертел головой. Очнулись пулеметчики, сидящие в танках – было самое время прийти на выручку своим. Затарахтел пулемет. Унтер выронил «вальтер», схватился за обожженную кисть. Немцы бросились в лес, теряя людей. Штрафники победно завопили, но, впрочем, быстро опомнились и побежали обратно. И только сейчас до Зорина дошло, что мешало ему ходить и бегать – ноги в тесных сапогах превратились в огромный нарывающий синяк. Он сел на землю, стащил ненавистные кирзачи и побрел на позицию босым, чувствуя невероятное облегчение.

От ста девяноста человек в живых осталось не более полусотни, люди падали на раздавленный бруствер, лениво удивляясь – почему не звучат команды? Куда подевались «любимые» отцы-командиры? Кто-то стремительно засыпал, едва коснувшись земли, кто-то нервно смеялся, начинал заговариваться. Мишка был жив, отрясал бушлат от грязи. Шевелился Кармазов – тупо смотрел в светлеющее небо и стучал себя по ушам, прогоняя надоевшую контузию. Стонали раненые – возле безногого бойца подпрыгивал медбрат Карпенко, сочувственно цокал языком и, похоже, решал дилемму – стоит ли переводить на парня драгоценный бинт, если он уже не жилец? Зорин привалился к валуну, вытянул ноги. В двух шагах от него лежал мертвый рядовой Карабулин, призванный из Уфы и «побритый» в штрафники за то, что мало времени уделял несению караульной службы, а много – чуждым советскому человеку мусульманским молитвам, часто совпадавшим с заступлением на пост. Регулярные обращения к Всевышнему мужику не помогли, надоел он, видно, Аллаху, и тот предпочел побыстрее от него избавиться, отправив в симпатичный мусульманский рай. Поколебавшись, Зорин приложил свой тесный сапог к сапогу покойника. Тот был на пару размеров больше. Алексей задумался. Из тумана вырос призрак командира первого взвода младшего лейтенанта Колыванцева. Согбенный, полупрозрачный, он поддерживал под локоть простреленную руку, неприкаянно блуждал по отвоеванным позициям и, казалось, сам не понимал, что он здесь делает.

– Прошу прощения, товарищ младший лейтенант, – окликнул его Зорин. – Заимствование сапог у мертвых товарищей мародерством не считается? А то ноги, знаете ли, стер, только ползком теперь и могу. Вам нужны ползающие солдаты?

– Да делай что хочешь, я-то тут при чем… – Колыванцев как-то отрешенно махнул рукой и побрел обратно в белесые завихрения тумана.

Обувь мертвого товарища сидела, как влитая. Двойные портянки добавили комфорта. Последние силы ушли на переобувание, предательская слабость ползла по телу. Шатаясь, подошел очумевший Мишка Вершинин, плюхнулся рядом.

– На море хочу, Леха, – выразил он не вызывающую возражений мысль. – Представляешь, только раз был на море, а до сих пор стоит перед глазами, словно вчера оно было. Как школу закончил, с матерью в Евпаторию поехали – путевку ей дали в санаторий по профсоюзной линии. От нас как раз отец ушел, она и рассчитывала там себе кого-нибудь найти или хотя бы отвлечься. Не поверишь, Леха, море – это сущая сказка! У берега зеленое, чуть дальше – бирюзовое, а там, где с горизонтом смыкается, – такое, пронзительно синее… Смотришь на него, и прямо щемит в груди – по-настоящему, до тоски, мол, такая жизнь существует, а проходит мимо!

– Мать-то нашла себе кого-нибудь? – спросил Зорин.

– Нашла, – вздохнул Вершинин. – Инвалида на костылях в одной из тамошних больничек. Директор завода в Черноземье – с заболеванием суставов. Так она ему до такой степени мозг проела, что он без костылей от нее бежал, что твой юный козлик. Мамаша у меня пропагандистом трудилась при райкоме комсомола, хотя в годах уже была. Знатно лапшу умела на уши вешать, только не понимала, что на курорте ее лапша нахрен никому не нужна.

Прихрамывая, подошел Кармазов с землистым лицом, охая по-стариковски, пристроился бочком.

– Устал я, мужики, надоело всё, – вымолвил он обреченно.

– Смотри, накаркаешь, – поморщился Вершинин, – дождешься, что когда-нибудь смерть разлучит нас.

– Когда-нибудь разлучит, – усмехнулся Кармазов. – Ребята, вы от земли-то не отрывайтесь. Еще парочка таких боев, и на том свете всей ротой гулять будем.

– Без меня, – вздохнул Зорин, – не верю я что-то в тот свет. В «ту» всепоглощающую тьму – верю, а вот в «тот» свет как-то не очень.

Беседа не клеилась. Ожили танки Т-34, способствовавшие продвижению штрафной роты, сползли с высоты и подались куда-то на запад, в сторону очерчивающегося с рассветом леса. Снова загудели моторы, и новые танки – те же самые «тридцатьчетверки», тяжелые ИСы, новенькие КВ – с непривычными очертаниями переваливали через высоту и уползали на запад. Прошла колонна автоматчиков – регулярный батальон в чистенькой форме. Молодые парни, явно недавно мобилизованные, пугливо поглядывали на заваленную трупами траншею, на догорающий танк, напоминающий скорбный мемориал, многие отводили глаза, делали вид, что так и надо. Плацдарм работал. Снова вырос из тумана младший лейтенант Колыванцев, поставил в известность, что на подходе санитарный фургон, следует погрузить в него всех раненых, а позднее, если не подтянется похоронная команда, собрать и упорядочить трупы. Немцев можно не собирать и не упорядочивать – пусть валяются, трупы врагов приятно пахнут.

– Товарищ младший лейтенант, а вы теперь за весь постоянный состав отдуваться будете? – спросил кто-то из бойцов. – Не повезло вам.

Колыванцев посмотрел на него как-то странно и сгинул в свой туман, который потихоньку начинал рассеиваться. Впоследствии выяснилось, что если кому-то из офицеров и повезло, то только Колыванцеву. На косогоре среди прочих тел обнаружилось тело капитана Любавина. Даже в смерти он продолжал что-то грозно орать и гнать солдат выполнять свой священный долг. От внимания не укрылось, что застрелили капитана в спину, что немцам было сделать проблематично, учитывая то, что спину вражеским позициям ротный командир не подставлял. Тему предпочли не обсуждать – прикрыли мертвого плащ-палаткой и для порядка постояли над телом с непокрытыми головами.

Погибли взводные Пескарев и Ташкаев. Оперуполномоченному Кулагину, решившему на эмоциональном подъеме сбегать в бой, снесло полголовы, а вторая вместе с погонами превратилась в такое месиво, что опознать его смогли лишь по документам. Замполит Бочков был ранен, тяжело и безнадежно. Пули изрешетили грудную клетку, он еле дышал, был без сознания, и медбрат Карпенко по секрету признался, что вряд ли замполита довезут до медсанбата, царство ему небесное. Раненых было немного – большей частью пострадавшие в рукопашной. Окровавленных, со сломанными руками и ногами, их вытаскивали на восточный склон холма, грузили в санитарные фургоны. С завистью смотрели вслед – отбыли наказание хлопцы. Раненых немцев как-то стеснительно приканчивали. Куда их? На своих ни мест, ни лекарств в медсанбатах не хватает.

– Не могу, – признался молодой, идейно грамотный Антохин, опуская винтовку с примкнутым штыком, занесенную было над немецким пареньком с кровоточащей дырой в боку. Тот смотрел на него большими, источающими муть и тоску глазами и ничего при этом не говорил. – Понимаю, что вражина, знаю, что должен прикончить – уж он бы меня прикончил, не задумываясь… а не могу. Без оружия, гад…

– Привыкай, боец, смотри, как это делается, – назидательно сказал Ахнович, проверил на заточку добытый в бою нож с костяной рукояткой, сел на колени перед немцем, который безотрывно смотрел ему в глаза, и с тугим нажимом перерезал чужое горло.

Солдаты сбредались, падали на землю. Кисет с махоркой пошел по рукам – курили все, даже некурящие. Про штрафников забыли – какие из них теперь вояки? Единственный выживший офицер сидел в отдалении и уныло смотрел, как медбрат Карпенко перевязывает ему перебитую руку. Ранение было неопасным, хотя и болезненным, жизненно важных вен и артерий пуля не задела, и ехать в госпиталь Колыванцев стеснялся.

– За что чалимся, бойцы? – спросил у Зорина с Вершининым гораздый на язык Мошкин – неунывающий, некрасивый, сморщенный, но чудовищно обаятельный.

– За дело, – неохотно отозвался Зорин. – За то, что по нашей вине было сорвано победоносное наступление советских войск и день победы теперь придется отложить на неопределенный срок.

– Да за это к стенке надо! – возмутился прямолинейный Антохин.

– И у стенки были, – хихикнул Мишка.

– Расслабься, Сашка, – проворчал умудренный жизнью Терещенко, – шутят мужики. Ты сам-то хорош. Какого хрена драку с Кургашом затеял?

– Так он же кулачье недорезанное! – вскинул голову Антохин. – Мы таких в тридцатые годы эшелонами в Сибирь гнали! Какое право он имеет носить оружие в Красной армии?

– Уймись, Антохин, – процедил сквозь зубы второй участник знаменательной драки, Кургаш. Долговязый, жилистый, с оттопыренными ушами и огромным родимым пятном на лысеющей голове – идеальной мишенью для снайпера. – Сам ты дурак, и дети у тебя дураками будут, и внуки будут от слабоумия лечиться. Не соображаешь ни хрена, голова идейной хренью забита. Во-первых, ты в тридцатые годы пешком под стол ходил. Во-вторых, какой я тебе кулак? Всю жизнь своим горбом, и в дождь, и в снег, батраков не брали, все сами, своей семьей. А потом приезжают какие-то голодранцы, вроде тебя, которые в жизни никогда не работали, палец о палец не ударили, чтобы что-то взрастить, вскормить, – мол, давай им половину урожая, маузеры в рыло суют, щеки важно надувают. Да я разве против советской власти? Я против бездельников, которые мнят себя пупом земли, да еще и нормальных людей учат!

Подраться им не дали. Да и драться они теперь могли только лежа. «Ша», – сказал Ахнович, и страсти остыли, не успев накалиться. Упомянутый боец загремел в штрафную часть за извечную российскую пьянку: квасили хлопцы хохляцкую горилку в землянке в часы затишья. За социализм квасили, за скорейшую гибель капитализма, мирового империализма и гитлеровского фашизма, в частности, а не просто так. Сдал компанию ротный старшина, которому не налили. Все, причастные к безобразию, помимо Ахновича, на следующий день получили ранения при артобстреле, перебрались в госпиталь. А на Ахновича прибыл донос, в котором «анонимный» источник утверждал, что Ахнович не просто пил, пороча трезвый образ советского солдата, но еще и выражался неприличными словами в адрес взрастившей и вскормившей его советской власти. Смазливому Гончарову и Терещенко пришили дезертирство – выловил их заградительный отряд в тылу советских войск и, недолго думая, отправил под трибунал. Хотя, если разобраться, первый возвращался из госпиталя, где «отдыхал» после легкого ранения, но бумагу соответствующую потерял, и ведь не докажешь. Второй же заплутал в трех деревнях; в одной из них сидели связисты, к которым он спешил с приказом ротного начальства, но в той деревне, куда его так некстати завел леший, связистов не оказалось, зато были бдительные бойцы с красными околышами на фуражках.

Степенному Кладбищеву, несшему службу в комендантской роте при штабе дивизии, инкриминировали стрельбу в неположенном месте, в неположенное время и по неположенным, собственно, лицам. Он охранял в ночное время цистерны с горючим, ночь была тихая, спать хотелось, прикорнул… и богатырский сон сразил бойца. Очнулся он от голосов. Оказывается, офицеры из штаба явились с инспекцией материальных ценностей. Кладбищеву же только что сон привиделся про немецких диверсантов. В общем, запутался солдат, где сон, а где явь, и принялся палить из ППШ. Просто чудо, что не попал ни в проверяющих, ни в цистерны – в общем, загудел по приговору военного суда вполне справедливо, да еще и мягко отделался.

Веселый Мошкин неудачно сходил в разведку – неунывающий индивид, как и Зорин, до «посадки» тянул лямку в разведвзводе 49-го мотострелкового полка, хотя особыми талантами в этом деле не блистал. Группа забралась в деревню во глубине каких-то «руд» – стоял там немецкий гарнизон, и было очень неплохо взять офицерика в качестве птицы-говоруна. Добытый экземпляр тянул центнера на полтора и слову «офицерик» плохо соответствовал. Оглушенного, с забитым в рот кляпом, майора Вильгельма фон Левица – целого кавалера Рыцарского железного креста – тащили вчетвером, чертыхаясь и проклиная свои дурные головы, что не добыли кого полегче. А тащить предстояло еще километров восемь. Своим же ходом упитанный пруссак передвигаться не мог, поскольку в процессе взятия в полон ему умудрились сломать ногу.

У крайней избы, мимо которой крались разведчики, стоял легковой офицерский «Опель», из чего Мошкин сделал непререкаемый вывод, что и здесь можно поживиться. Убедил старшего группы, что «один хрен, какого офицера тащить», но лучше худого и здорового, и прокрался в дом. А в хате поджидала неприятность. Помимо требуемого субъекта с витыми майорскими погонами, там находились четверо рослых гренадеров во всеоружии, и улизнуть незаметно не вышло. «В общем, вхожу, а там такая хрень… – разводил руками Мошкин, делая такое лицо, что штрафники покатились от смеха. – Ну, неудачно зашел, бывает». Двоих он успел положить, перемахнул было через плетень, но его уже заметили, бросились превосходящими силами в погоню. Соображалка не сработала – он еще мог бы увести погоню мимо, но побежал к своим, ждущим за околицей, что и стало роковой ошибкой. Пришлось бросать Вильгельма фон Левица и срочно спасать собственные задницы. В итоге «языка» разведчики не добыли, двое вернулись с легкими ранениями, начальство осерчало, и рядовой Мошкин получил заслуженную «путевку» в штрафроту, хотя мог обрести наказание и посерьезнее, поскольку проступок его рассматривался принципиально и при большом стечении сердитых людей в погонах.

– Бойчук, а тебя за что наказали? – спросил Зорин у мрачноватого бойца, который не принимал участия в беседе, жадно курил и сплевывал ошметки махорки на землю. – За неосторожно высказанное слово?

– За убийство его наказали, – пояснил всезнающий Терещенко. – Жену родную к праотцам отправил.

– А при чем здесь штрафрота? – изумился Вершинин.

Желание выяснять обстоятельства как-то пропало. Не располагала обострившаяся физиономия Бойчука к надоедливым расспросам. Но он вдруг начал повествовать – сжато, лаконично, суховатым глухим голосом, с каждым словом погружая слушателей в перипетии личной драмы. Мобилизовали Бойчука весной сорок четвертого, а могли бы и раньше. Но почему-то не брали, хотя мужик он был крепкий, в армии служил, с адом войны еще по Халхин-Голу знаком. До войны работал заместителем редактора в одной из ежедневных саратовских газет. Оттого, наверное, и не брали, что вроде при деле был. Пропаганда в военное время многого стоит. Думал одно, делал другое, информацией о происходящем в стране владел, но предпочитал держать язык за зубами. Трудился, как все советские граждане в тылу, не покладая рук. Любимая жена под боком, малолетний сын, которого он даже в военное время ухитрялся баловать: то кусочек жженого сахара добудет, то горький шоколад, то самых настоящих трофейных конфет в цветастых обертках.

Мобилизовали Бойчука три месяца назад, когда редактор протолкнул к себе в замы полезного человека, и Бойчук остался не у дел. Повестки не было, сам пришел в военкомат, после глупой ссоры с женой. Бюрократические проволочки даже в армии не редкость, неделю просидел на сборном пункте, всё никак не отправляли в действующую армию. А тут один из новоприбывших, дальний знакомый, рассказал про его жену, что, мол, только муж за порог, как она во все тяжкие. Не утерпел Бойчук, перемахнул ночью через ограду, и в самоволку, домой. Прибегает, а там, действительно, глаза бы не смотрели… Бешенство затмило рассудок, набросился на парочку, милующуюся в кровати. Мужик поздоровее Бойчука был, но тот справился, ударил головой о стену, проломив череп. А жену душил, пока она богу душу не отдала; возможно, и не стал бы доводить дело до смертоубийства, но глупая баба хохотала ему в лицо, плевалась, кричала обидные слова на тему, как он ей осточертел… в общем, Бойчук уже не контролировал свои поступки.

Расправившись с любовниками, хотел и на себя руки наложить, но передумал – все же не по-христиански как-то. Вернулся на сборный пункт, во всем признался. Формально он уже являлся военнослужащим, то есть совершил тяжкое воинское преступление, не вяжущееся с образом советского солдата. Мобилизованных отправили в часть, а Бойчука – в тюрьму. Он был уверен, что получит вышку, приготовился к смерти, настроился на буддийский лад – мол, во всех мирах хорошо. Но вновь какие-то проволочки, два месяца мурыжили его за решеткой, а затем вердикт: действующая армия, три месяца штрафной роты. Возможно, добрую службу сослужили характеристики с места работы или то, что непосредственно к армии его преступление отношения не имело, да и действовал мужик в состоянии аффекта, понять можно, каждый второй на его месте поступил бы так же.

– Поначалу смерти искал, – невесело ухмылялся Бойчук. – Каждый день с утра пораньше думал: вот сегодня наконец меня прикончат, вот сегодня и прикончат. А потом вдруг интересно стало, азарт появился – как долго смогу от смерти бегать? Да и умирать, мужики, расхотелось, честное слово. Ведь я нормальный человек, давно уже сам себя наказал и во всем раскаялся.

– Ну и дела-а… – озадаченно почесал макушку Кармазов и опустил глаза. Солдаты смущенно молчали, все чувствовали себя неловко. У большинства из присутствующих имелась своя «неуютная» история, но у Бойчука «неуютность» явно зашкаливала.

На фронте между тем что-то происходило. Вторая колонна автоматчиков, числом штыков в шестьсот, прошла через высоту. Вела огонь дальнобойная артиллерия. Рокотало небо – эскадрильи штурмовиков и бомбардировщиков шли на запад, маскируясь в пелене облаков. Бомбили объекты далеко за Жданичами. Упомянутый пункт, по-видимому, пал, и кольцо вокруг немецкой группировки, окопавшейся в предгорьях Восточных Карпат, стало сжиматься. Безделье после боя сменилось нездоровой активностью. Рассвет позолотил кроны деревьев и закопченную броню сгоревшего танка, на котором еще виднелась надпись несмываемой краской: «От рабочих Первоуральского тракторного завода – родной Красной армии!»

– Рота, строиться по полной амуниции! – хрипло проорал младший лейтенант Колыванцев.

Сорок девять бойцов, включая хромых и прочих калечных, постеснявшихся ехать в медсанбат, стояли на склоне холма двумя неровными шеренгами, угрюмо смотрели на единственного выжившего офицера, обладавшего информацией относительно их дальнейшей участи. Кто в чем – и тут типичная российская «хозяйственность» проявлялась самым причудливым образом.

Многие «обменяли» неудобные изделия советской обувной промышленности на комфортные немецкие сапоги и ботинки, предпочли угловатые солдатские ранцы бесформенным вещмешкам, не смущаясь, поддевали под одежду немецкое белье, что сильно утолщало солдатские фигуры, подпоясывались трофейной портупеей, обвешивались подсумками с коробчатыми магазинами от МР-42, «эргономичными» ножами, ружейными обоймами, гранатами Stielhandgranate – популярными в немецкой (да и в советской) армии «колотушками» с длинными рукоятками. У Зорина таких штуковин было целых пять – одна во время боя упала под ногами, но не взорвалась, – видимо, слабо дернули за шнурок, и огонь не достиг запала. С солдат свисали гроздья немецких автоматов, магазинные винтовки Маузер-98 с неотъемным магазином на пять патронов. Двое запасливых бойцов взгромоздили на загривки пулеметы MG-42, обвешались пулеметными лентами. «Разоружаться» приказа не поступило.

Обведя разношерстное воинство круглыми от удивления глазами, младший лейтенант Колыванцев как-то стыдливо покосился на свой единственный «ТТ» и предпочел не касаться скользкой темы. В отличие от мертвых коллег из «постоянного» списочного состава, он представлялся неплохим человеком. «За мной!» – махнул он рукой, и, лязгая железом, матерясь и ломаясь, колонна штрафников потекла за ним с холма.

Советские батальоны продолжали вливаться в прорыв. Солдаты из регулярных частей изумленно смотрели на идущих навстречу «партизан».

– Неужели на отдых направляемся? – позволил себе помечтать Вершинин. – А что, было бы неплохо вздремнуть часиков эдак сорок восемь. А потом в баньку, нажраться от пуза свининки жареной, грамм четыреста «наркомовских» принять, кино посмотреть, девчоночку деревенскую на сеновал отвести.

Он расписывал свои желания в таких мечтательных красках, что идущие поблизости застонали от отчаяния и принялись грязно ругаться.

– Хрен тебе, Вершинин, промеж глаз, – ворчал познавший житейскую мудрость Терещенко. – Все вокруг наступают, а нас на отдых? Много чести для такой шпаны, как мы. Вот увидишь, мечтатель, ждет нас неожиданное западло.

«Какое же оно неожиданное, если мы его ждем?» – уныло думал Зорин. Терещенко, того не ведая, попал в самую точку. На перекрестке дорог, окруженных девственным лесом, колонну поджидали две бортовые полуторки и покрытая слоем грязи «Эмка» из штабного автопарка. Два офицера в майорском звании что-то лихорадочно и пылко объясняли Колыванцеву – тот не был бестолковым, понятливо кивал, хотя и озадаченно при том скреб фуражку. Потом один из майоров проорал скучающим в строю солдатам, что командование батальона переходит к младшему лейтенанту Колыванцеву, задание ответственное, Родина внимательно на них смотрит, верит в них и любит их… В общем, миссия серьезная, и послать, кроме вас, мужики, командованию некого, все ушли в наступление. Судя по всему, кто-то снова допустил головотяпство, и требовалось заткнуть хоть кем-то некую дыру. «Отдохнете позднее, солдаты! – обрадовал безымянный майор. – Хотя… черт с вами, отдыхайте, пока везут! По машинам!»

Создавалось впечатление, что маленькая колонна идет не по тылам. Пара километров на север, а потом проселочная дорога повернула на северо-запад, на недолгое время сделавшись грунтовкой. Мелькали дубовые и сосновые леса, терновые заросли, несколько раз дорога огибала покатые лесистые холмы. Природа предгорных областей обладала своеобразным очарованием. Оборвался скалистый кряж, и вновь машины запрыгали по колдобинам. Приближалась канонада – взрывы ухали со злобным постоянством. «Эмка» с офицерами шла в авангарде, скребла брюхом бугры. Грузовики подпрыгивали, солдаты ругались, строили версии, куда их везут. На развилке повстречалась танковая колонна – пришлось пропускать, оба майора при этом нервно бегали вокруг капота и с нетерпением поглядывали на часы. И снова потянулись девственные леса. Пышные ветки закрывали дорогу, но «Эмка» уверенно рвалась вперед, прокладывая курс. Возможно, вместе с офицерами ехал проводник из местных жителей. Сомнений уже не было – колонна движется на северо-восток, и места, по которым она идет, совсем недавно были тылами немецких войск. Какая-то нечисть, застрявшая в окружении, здесь, по-видимому, еще водилась – за околицей заброшенной деревни в сторону колонны простучала пулеметная очередь. «Эмка» вильнула, но водитель справился с управлением, и дерево, перегораживающее дорогу, не стало причиной аварии. Загалдели солдаты в кузовах, стали вскидывать оружие, шквал огня затряс кусты, из которых велся огонь.

– Не останавливаться! – высунулся из «Эмки» офицер… и чуть не вывалился на обочину, когда водитель резко завертел баранку.

Расступились помеченные багрянцем леса, теперь колонна катила по полю, поднимая за собой шлейф пыли. Впереди показался обрывистый спуск, мелькнула излучина реки, и вскоре водная преграда предстала во всей красе – полноводная река метров ста шириной, изрядно петляя, текла с севера на юг. Обрывистые берега, редкие камышовые заросли – глубина в этих местах, вероятно, была изрядной.

– Эх, сейчас бы порыбачить, – размечтался Мошкин. – А то носимся тут, как махновцы на тачанках. Мужики, а ведь в предгорьях-то и форелька, поди, водится!

Крутой изгиб проселка – и обрисовался внушительный каменный мост, отдаленно напоминающий древнеримский акведук. Монументальное, довольно высокое сооружение с элегантными опорами в форме арок. Широкая проезжая часть, устланная бревнами поверх каменного ложа, мощные перила на кирпичных опорах. Дорога спускалась к мосту, извиваясь змейкой. Колонна въехала на мост, прогрохотала по бревнам и встала у западного въезда. «К машинам!» – проорал сопровождающий. Прыгая в пыль, Зорин успел отметить: в плане обороны местность не такая уж выгодная. До леса – что на западе, что на востоке – порядка километра, пустое пространство заросло густой травой высотой в половину человеческого роста. Трава везде – на подходах к мосту, у дороги, убегающей к западному лесу. Местность у моста открытая, крутые спуски к воде, под ногами – узкая полоска отлогого пляжа, заваленного камнями. Переправу когда-то охраняли – у въезда громоздились баррикады из мешков с песком, такие же мешки валялись вдоль обрывов; их вполне хватило бы, чтобы смастерить несколько пулеметных гнезд. Метрах в сорока на запад в кювете валялась перевернутая грузовая машина. Причем валялась давно: бурьян вокруг нее стоял стеной, а днище от периодических дождей успело проржаветь до дыр.

– Солдаты, обойдемся без агиток! – проорал майор, важно надувая щеки. – Этот мост – важный стратегический объект! Защищать до последнего вздоха! Там, – он сунул подбородком в западном направлении, – Шацк! В нем немцы. На этом выступе нет наших частей, но скоро будут! Мы хорошо продвинулись на запад севернее и южнее, но Шацк пока удерживают немцы! Там, – он повернулся на сто восемьдесят и показал подбородком теперь уже на восток, – окруженная немецкая группировка из двух потрепанных мотопехотных полков и парочки бронедивизионов! Основная масса наших войск ушла на запад, додавить эту нечисть просто нечем, не хватает сил! Ждем подкреплений! Через несколько часов фашисты могут попытаться прорвать окружение и устремиться на мост! И оттуда, – он снова с неприязнью уставился на мерцающий вдали западный лес, – им могут прийти на выручку и попытаться отбить переправу! Объект врагу не отдавать, всем понятно? С какой бы стороны ни пришел враг!

– Веселенькое дело, – усмехнулся небритой физиономией Бойчук. – Слева немцы, справа немцы. И мы посреди – во всем этом дружеском великолепии. Ну что ж, жизнь заиграет яркими красками и подарит свежие впечатления. Что, парни, поживем еще?

– Вопросы есть? – орал майор.

– Про обед, я так понимаю, лучше не спрашивать, товарищ майор? – дерзко выпалил Ахнович.

Настроение у солдат было так себе, однако по неровным шеренгам прошелестел смешок. Ухмыльнулся даже майор, проводящий инструктаж.

– Всё понятно, мужики, – сбавил он обороты. – Война войной, а обед по расписанию. Но вы уж потрудитесь сегодня без обеда, добро? Додавим фрица в котле, подтянем тылы – будет вам и обед, и ужин – в одном, как говорится, флаконе.

– Да мы не голодные, ладно, – паясничал Ахнович, делая вид, что не замечает кулака, который ему украдкой показывал младший лейтенант Колыванцев. – А можно еще вопрос, товарищ майор?

– Только по существу, – нахмурился штабист.

– Да куда уж более. Мы тут думаем, товарищ майор… Чего сидеть тут понапрасну, ждать у моря погоды? Может, взорвем этот мост к едреней фене? Тогда и немцы не выйдут из окружения, добьют их наши на открытом пространстве. И подмогу из Шацка немцы не дождутся – ведь не станут же они тут новый мост городить.

– Я тебе взорву, боец! – испугался майор. – Я тебе так взорву, что на том свете икаться будет! Отставить вредные мысли, солдаты! Через мост сегодня вечером… ну, или завтра утром пойдут передовые части наступающих советских войск, которые уже движутся сюда из резерва фронта! Этот мост имеется на всех штабных картах, а другого подобного сооружения в округе нет! Наше счастье, что немцы сами его не взорвали! Возводить понтонную переправу нереально – посмотрите, какие крутые берега, не подобраться! Если данное сооружение пострадает, все выжившие пойдут под трибунал! Младший лейтенант Колыванцев, командуйте своими людьми!

Майор спешил – пока застрявшие в окружении немцы не вырвались на оперативный простор. Он прыгнул в машину, и штабная «Эмка» загрохотала по накату в обратном направлении. Пустые полуторки загремели следом. Солдаты ежились. Привычно, если враг с одной стороны, но если с двух одновременно… Очнувшийся Колыванцев начал действовать. Опыта войны у молодого офицера практически не было, но с умением принимать относительно верные решения, похоже, был порядок. Солдаты засуетились. Как известно, правильно зарытый в землю боец имеет больше шансов выжить, чем зарытый неправильно. Люди невольно прислушивались. Разрывы гремели далеко на юго-западе, там полным ходом шла война. Работала пехота в тесном взаимодействии с авиацией и артиллерией. На западе и на севере было тихо. С востока долетали звуки одиночных пушечных выстрелов, пару раз кому-то мерещились звуки авиационных моторов.

Дозор из трех солдат отправили к взорванной машине – оттуда лес представал с иного ракурса. Еще одного – сигнальщика с наспех связанными флажками – на покатую горку в северной части поля, с приказом семафорить, если на опушке начнет накапливаться недружественная рать. Энергично перестраивались баррикады из мешков с песком. Пулеметные гнезда установили на западной оконечности моста, по краям проезжей части. Под горой, на радость публике, обнаружили груду ржавого шанцевого инструмента, и работа пошла веселее. Лопата – друг солдата. Лихорадочно рылись окопы по краям обрыва – с этих точек и восточные, и западные подъезды к мосту неплохо простреливались. Еще двоих пулеметчиков посадили на флангах. «У страха глаза велики, – посмеивался Мошкин, утирая пот со лба. – Вот как работаем, когда страшно. Можем и город в чистом поле под ключ возвести…»

Рядовой Степанчик, работавший в мирное время инженером на оборонном предприятии, предложил неплохое рационализаторское решение: под настилом на восточной стороне замаскировали несколько мощных «лимонок», жестко ввернув их в щели, и протянули вдоль перил тонкую проволоку, при дергании за которую теоретически должна была выскочить чека и прозвучать взрыв. «Не волнуйтесь, товарищ младший лейтенант, – уверял Колыванцева Степанчик. – Мощность взрывов будет ничтожно мала, чтобы разрушить мост. А вот перебить фрицев на мосту, подорвать машину или мотоцикл – милое дело. Ведь это «лимонки», не какие-нибудь немецкие «колотушки». У них радиус разлета осколков – почти двести метров, всем достанется, уж будьте спокойны. Главное – нам не высовываться…»

И все же не было такого человека, что не молился бы украдкой: Господи, пронеси. Пусть наши не выпустят немцев из котла, пусть те, другие, не попрутся им на выручку. Ведь все понятно, война проиграна, сдаваться надо, а не множить понапрасну жертвы безумной бойни.

Не прошло и часа, как сигнальщик на далекой шишке подал знак. Убедился, что не остался без внимания, и залег на невидимой стороне. Пост у перевернутой машины терял актуальность. Легкий прерывистый свист – и трое бойцов уже ползли по высокой траве, возвращаясь на позиции. Люди прилипали к амбразурам, не дышали, всматривались вдаль. Пальцы дрожали на спусковых крючках, липкий пот заливал глаза. Утешение, что стрелять из танков и пушек немцы вряд ли будут, поскольку взорванный мост им нужен в последнюю очередь, было, но слабое. «Не стрелять, – передавалась по рядам команда. – Без команды не стрелять».

А в кого стрелять-то? Солдаты не видели ни одной мишени! Здравый смысл подсказывал, что вряд ли немцы пойдут в полный рост от самого леса, будут подкрадываться незаметно, благо местность позволяет – и бросятся в последний момент, когда до моста останется совсем ничего. Люди изнывали от ожидания, всматривались в колышущееся море зелени. Может, ошибся сигнальщик? Ложная тревога? Всякое бывает. У парня на холме состояние тоже неспокойное, нервы на пределе, могло и померещиться… «Приготовить гранаты, – передали по цепочке. – Как встанут – бросаем». «Хуже нет, чем ждать и догонять», – сипло поведал Кармазов, сунул в рот травинку, принялся остервенело жевать. Внезапно позеленел, напрягся, выплюнул, харкнув кровью. Засмеялись, кто это видел, – не вся трава одинаково жуется. Если уж пальцы ей режешь в кровь…

Разведчики лежали в узком окопе справа от подъезда к мосту, за бруствером из глиняных валунов. Вершинин вжался в обрыв, молитвенно смотрел в небо – вместо того, чтобы смотреть в сторону «вероятного» противника. За ним в чинном спокойствии лежал Бойчук, еще дальше Ахнович расчесывал на скуле комариный укус. Лежали плечом к плечу, всматриваясь вдаль, Антохин и Кургаш – словно и не было между ними непреодолимых классовых разногласий. Зорин приготовил «колотушку» – отвинтил колпачок, выпустил капроновый шнур, положил рядом. Секундное дело – дернуть посильнее и бросить…

– Тута они, мужики, – угрюмо выдавил в пространство Терещенко. – Помяните мое слово – тута они, фрицы, близко, я эту падаль каждой клеточкой чувствую. Подкрадываются, не хотят помирать раньше времени. Эх, далеко же им ползти пришлось…

Шевельнулось что-то в хаосе бурьяна на левом фланге. Привстала фигура в мышином, метнула «колотушку». Хлопнули несколько выстрелов – ждали. Метатель повалился. Граната не долетела, взорвалась метрах в трех от мешков с песком. Ударной волной сорвало мешок, завалило не успевшего отползти бойца. Привстали еще двое, и еще, и дальше… Они швыряли гранаты, как на учениях, – с оттяжкой, неторопливо. Две гранаты перелетели позиции – одна рванула на обрыве, обвалив пласт глины, другая почти на мосту. Закричал боец, поймавший спиной осколок. Взметнулся лес рук – и в подкрадывающегося врага полетели «колотушки», РГД, эффективные по поражающим характеристикам «лимонки». Разразилась чехарда взрывов, вспышки, грохот, оконечность поля заволокло едким дымом.

Бой разразился внезапно и яростно, Колыванцев не успел ничего скомандовать, да все уже плевать хотели на его команду… Затрещали «шмайссеры», заработали на флангах пулеметы. В дыму метались немецкие солдаты – их застали врасплох, фактор неожиданности сработал, да только не так, как они планировали. Ругался немецкий офицер, требовал от солдат выполнения непосредственных обязанностей. Немцы снова залегали, передвигались перебежками. Зорин стрелял из трофейного МР-40 прицельными очередями – ловил в прорезь очередную мечущуюся фигурку, терпеливо вел ее, плавно нажимал на спуск, злорадно скалился, если выстрел удавался.

Немцев было не меньше роты. И мост, похоже, был им нужен позарез – дрались фрицы отчаянно, не собираясь отступать. Ползли, перебегали, рвались вперед, не считаясь с потерями. Поднялись человек пятнадцать на правом фланге – лица бледные, перекошенные – словно с карикатур Кукрыниксов сошли. Что-то припадочно орали, перебегая открытое пространство. Лихачев, бывший слесарь, прикрывающий фланг с трофейным MG-42, служил, пока не «оступился», в пулеметном взводе и в оружии разбирался. Сейчас он стрелял, не отпуская спусковой крючок, – опустошал одной очередью всю ленту, орал при этом что-то залихватское, состоящее исключительно из непарламентских выражений, водил стволом из стороны в сторону. Немцы валились гроздьями, добежал лишь один – растрепанный, белый, как альбинос, с промокшими между ног штанами, – у Лихачева как раз закончилась пулеметная лента. Немец перевалился через бруствер – еще не понимал, что остался один, вцепился в Лихачева. Тот в ответ вцепился в него, принялся душить толстыми пальцами. Немец дрыгал ногами, испуская дух, вывалил язык, он был уже мертв, а Лихачев все еще – откуда только силы взялись?! – душил, выкручивал позвонки, истерично хохотал… потом привстал, утер предплечьем пот со лба… и рухнул, когда граната сдетонировала в метре от него, и осколок проделал в груди дыру размером с грушу.

– В атаку! – дрогнувшим голосом крикнул Колыванцев, выхватывая пистолет.

Штрафники вставали с таким ревом, что самим становилось страшно, – грязные, озверевшие, перепрыгивали через глиняные комья, мешки с песком, бежали на врага. Сшибка на этот раз была скоротечной. Немцы отступали, не выдержав напора. Ныряли в траву, разбегались, как зайцы, бросая автоматы и карабины. Солдаты смеялись, стреляли им по задницам – было весело, когда какой-то ефрейтор, удирающий на карачках, словил пулю мягким местом и весь извелся, вертелся, как юла. Выдуло из головы весь «социалистический гуманизм» – солдаты ржали, надрывая животы, словно клоун перед ними выступал, и дали фрицу немного пожить, прежде чем прикончили. Последнего удирающего в ногу подстрелил Кладбищев, добежал до него, оседлал. И куда девались невозмутимость и спокойствие российского мужика? Бил его в грудь ножом и приговаривал:

– Будешь знать, вражина, будешь знать, как рыпаться на советского солдата!

Головы бегущих мелькали в рослой траве. Стрелять по ним уже было бессмысленно – удирали, как хорошие спринтеры. Зорин опустил автомат, отыскал глазами Мишку Вершинина, опустошающего ранец мертвого немца в поисках хоть какой-нибудь еды, глубоко вздохнул. Накатилось оцепенение. Он закрыл глаза, задержал дыхание. Всё прошло – как будто не было. Хорошо, спокойно, кузнечики в траве стрекочут… Он даже не почувствовал, как что-то вцепилось в лодыжку, сжало ногу. Лишь после того, как боль стала ощутимой, открыл глаза, глянул вниз. Клещ? Оказалось, в ногу советскому солдату вцепился раненый немецкий солдат. Доходило как до жирафа: ведь все уже закончилось, так какого дьявола? Молодой еще, светловолосый, с горбинкой на сломанном носу, парень пускал кровавую пену, таращился на Зорина с ненавистью – одной рукой царапал землю, а другой схватил его за лодыжку, сжимал что есть силы… Видно было, что будь у него автомат или нож, он бы еще и не такого натворил, а сумел бы на бок перевернуться – зубами вцепился… Зорин тупо смотрел на него, и никак не мог прийти в себя. Ну что за ненависть такая, что на последнем издыхании зубами рвать, вместо того, чтобы спокойно помолиться за свою грешную душу?.. Ведь не советский солдат пришел на немецкую землю, а ровно наоборот.

На какой-то миг ему сделалось любопытно. Присел на корточки и стал всматриваться немцу в глаза. Как долго продолжалась эта дуэль? Фашист выдержал взгляд, смотрел открыто, не моргая, всем своим видом выражая презрение. Простой немецкий парень, не эсэсовец – обычный мобилизованный. «Кто мы для них? – озадачился Зорин. – Толпа варваров, нелюди, далекие от цивилизации, полудикари, захватившие шестую часть плодородной суши, сами толком не способные ей распорядиться и не дающие другим?»

Штык, прикрученный к карабину, пронзил грудную клетку, немец икнул, блеванул кровью, и на том все закончилось. Кармазов поставил ногу ему на грудь, чтобы удобнее было вытаскивать штык, извлек его из тела, посмотрел подозрительно.

– Задумался ты что-то, Зорин. Все в порядке?

– Нормально, – очнулся Алексей и пошутил, – пушечное ранение в голову, жить буду. Слушай, Кармазов, я даже не знаю, как тебя зовут. У тебя имя есть, или так обходишься?

Кармазов оскалил прокуренные зубы. Взялся шутливо расшаркиваться, чтобы отрекомендоваться, но хлопнул выстрел у него за спиной. Кармазов вздрогнул, посмотрел на Зорина как-то неуверенно, словно забыл свое имя, и повалился ему на руки. И вновь предательское отупение смазало реакцию. Бывший сержант сползал на землю, Зорин поддерживал его, не понимая, почему на спине у солдата расплывается багровое пятно. Сполз, разлегся, застыл остекленевший взгляд. «А ведь он, получается, прикрыл меня», – дошло до Алексея.

Из оцепенения выдернул отчаянный вопль Мишки Вершинина. Взъерошенный, глотая слезы, он поливал траву из «шмайссера». Там что-то перекатилось метрах в тридцати, замельтешило – фашистский солдат, задержавшийся на поле, пустился наутек. Стреляли все, кто оказался поблизости. Несколько мгновений тот петлял, потом задергался, как марионетка в руках кукловода, пули рвали материю на спине…

– Все назад, занять позиции! – окрепшим командирским голосом взывал Колыванцев. «Живучий он какой-то, – отметил машинально Алексей, – а ведь офицерскую форму издалека видно…»
Он бросил прощальный взгляд на мертвого Кармазова и, озираясь, засеменил к мосту.
Проще было умереть, чем пережить этот страшный день. Победа пирровой не была, но тринадцать человек из сорока девяти погибли. Стонали раненые. «Тяжелых» было трое – медбрат Карпенко, исправно исполнявший свои обязанности, невзирая на легкое ранение в руку, затащил их под обрыв на террасу, нависающую над рекой, и пытался хоть как-то облегчить им участь, что в условиях отсутствия санчасти было делом проблематичным. Легкораненые оставались в строю, врачевались сами, чему способствовали немецкие аптечки и немецкий же перевязочный материал. Солдаты глухо роптали; брошенные своими, зажатые с двух сторон, начинающие испытывать нехватку боеприпасов – на что им было рассчитывать? Зорин видел, как переживает младший лейтенант Колыванцев. Подчиненные отбили атаку, накосили не меньше полусотни солдат противника, но что дальше? А если танки пойдут? У штрафников-то ни одного противотанкового ружья, ни одной противотанковой гранаты, одним энтузиазмом и верой в победу подбивать танки сложно, да и что останется от того энтузиазма через полчаса? К прочим неприятностям у самого офицера начинала гноиться рука, он сматывал грязный бинт, помогая себе зубами, скулы посинели от боли…

Вершинин напевал что-то грустное, тоскливо поглядывал на Зорина, не решаясь завести беседу.

– Только не надо про Кармазова, Мишка, – попросил Алексей. – Мол, накаркал, сам напросился, все там будем. Отдыхай, скоро снова начнется. Посмотри, какая природа тут обалденная. Цветочки, кузнечики чирикают…

– Посвистывает что-то, – в тон ему пробормотал Мишка и приподнял голову. – Послушай, так это же… – Он сделал глаза по полтиннику.

– Ложись! – ахнул Зорин, схватил его за загривок и прижал к земле. Взрыв прогремел метрах в тридцати от позиций, в гуще мертвых. Разлетелись ошметки земли, фрагменты мертвой плоти. Солдаты прижались к земле. За первым взрывом последовал второй – примерно там же, где и первый. И снова свист – нарастающий, ужасный, берущий за душу, от которого от страха отнимаются ноги. Прогремело громоподобно, уже метрах в пятнадцати, ударная волна накрыла позиции.

– Никому не вставать! – отчаянно прокричал Колыванцев. – Лежать! Держимся!

– Мужики! – выкрикнул кто-то догадливый, – это из минометов садят!

Сбывался, похоже, один из самых мрачных сценариев. На опушку западного леса гитлеровцы подтянули минометную батарею и неторопливо начали пристреливаться – издалека, деликатно, чтобы не повредить мост. И у них получалось. Мины летели по навесной траектории, взрываясь все ближе к позициям. Шестая, седьмая… Солдаты кричали от страха, жались на дно окопов, наваливали на себя мешки с песком. В двух шагах от скорчившегося Алексея кто-то молился: спаси, Господи, сохрани… Не сохранил и не спас. Очередная мина взорвалась на бруствере; посекло осколками, завалило землей всех, кто там находился. Еще одна прошла с перелетом, рванула слева от моста, под обрывом – на террасе, где укрыл тяжелораненых медбрат Карпенко. Немцы пристрелялись и работали теперь почти ювелирно. Ни одна из мин не сработала на мосту. Зато позиции штрафников при въезде на переправу и у обрыва накрыло серией мощных взрывов. Кричали раненые, пораженные осколками, кто-то кашлял, отплевываясь. Кто-то истошно вопил, что не может все это выносить, лучше подохнуть! Зорин терпел, закрыв голову руками. Стучал зубами Мишка, икал так громко, словно его припоминала на том свете вся их бывшая разведрота во главе с капитаном Калмаковым. Спасало то, что свое укрытие они сооружали не абы как. Окоп вырыли в полный профиль, обложились глиняными комьями, так что погубить их могло лишь прямое попадание. Прогремело в соседнем окопе. Дрогнула земля. Что-то плюхнулось на бруствер. Зорин открыл глаза и в ужасе уставился на мертвого Гончарова – вернее, на то, что осталось от мертвого Гончарова…

– Товарищ младший лейтенант! – истерично завизжал кто-то. – Вы там живы еще? Что нам делать-то? Ведь всех поубивают!

– Держаться! – орал Колыванцев.

– Товарищ младший лейтенант! – Зорин не узнал своего голоса. – Прикажите отступать к переправе! Там переждем! Немцы не будут вести огонь по мосту!

Казалось бы, простое логическое решение – но откуда у некоторых офицеров эта склонность к ослиному упрямству? Разве геройски погибнуть – это есть основная задача солдата? Или все же выжить любой ценой, победить осточертевшего врага? Из Колыванцева мог бы вырасти здравомыслящий, толковый офицер, не соображай он так долго и трудно.

– Рота, все на мост! – гаркнул он.

Кинулись оборванные, израненные, на злосчастный «акведук». Бежали, пригибаясь, гонимые страхом, сопровождаемые воем мин за спиной. Кто-то падал, спотыкаясь, об него тут же запинались другие, катились кубарем, матерясь. Поспешно ковыляли раненые. Зорин как в воду глядел – немцы как огня боялись повредить мост. Взрывы остались за спиной, осколки до бревенчатого наката уже не долетали. Разрывы мин утюжили позиции. Люди падали, молитвенно смотрели в небо – неужели пронесло? Наступила тишина. Осела пыль. Живых и невредимых оставалось совсем немного – из тех, что выжили в первой драке, уцелело не больше половины. Люди ошарашенно трясли головами, выбивали звон из ушей.

– Посмотрите, товарищ младший лейтенант, они же над нами потешаются! – обиженно прокричал Антохин. Мог бы и не орать, его неплохо слышали все, кроме самого Антохина.

На опушке западного леса, метрах в семистах от моста, копошились человеческие фигурки в полевой форме вермахта. Перетаскивали какие-то ящики, приветливо махали советским солдатам. Какой-то юморист повернулся задницей, нагнулся и принялся подпрыгивать, как козел, шлепая себя по мягкому месту.

– Ну, все, они напросились, сейчас получат, – процедил оскорбленный Ахнович, сделал резкий жест подбородком, словно избавляясь от удавки, и засеменил обратно на перепаханные минами позиции.

– Куда, боец? – спохватился Колыванцев.

– Да не дрейфьте, товарищ младший лейтенант, не убегу, – бросил через плечо штрафник.

– А и впрямь, куда он денется, – захохотал неунывающий Мошкин.

Ахнович перепрыгивал через вздыбленные пласты земли, карабкался по мертвым, установил на бруствер пулемет покойного Лихачева, который, всем смертям назло, оказался целым и невредимым. Какое-то время он возился с пулеметной лентой, гнездился на амбразуре, отыскивая упоры для локтей. «А ведь у этой штуки неплохая поражающая способность, – сообразил Зорин. – И семьсот метров не расстояние».

Солдаты с нарастающим любопытством следили за происходящим. Ахнович как-то хвастался, что пулемет для него – излюбленное оружие, и даже Лихачеву в этом деле он даст десять очков вперед. Он долго целился, выискивая подходящую мишень, тер глаза, снова припадал к прицелу. А немцы на опушке не ждали каверзы, занимались своими делами… Длинная очередь разорвала хрупкую тишину. Ахнович давил на гашетку, отпускал, снова давил. Лента на 250 патронов двигалась неторопливо, рывками. Стрелял он не по людям, мишень была другой. Солдаты на опушке присели, когда над головами засвистели пули. Кто-то залег, другие бросились в лес, но далеко не ушли. Целью Ахновича были ящики с минами, лежащие аккуратными рядами позади шеренги минометов. Немцам в голову не приходило, что они могут стать мишенью. От попадания крупнокалиберной пули сдетонировала одна из мин с уже вставленным взрывателем.

Рвануло так, что заложило уши даже у сгрудившихся на мосту солдат. Гремел «праздничный» фейерверк – мины взрывались одна за другой, с перерывом в какие-то доли секунды. Шквал огня и ужасающий грохот накрыли пространство. Валились кусты, деревья, земля вставала на дыбы. Вряд ли кто-то выжил в радиусе пятидесяти метров от этого ада. Мины взрывались не меньше минуты, а потом все стихло, только пыль висела над опушкой, долгое время не желая оседать на землю.

Штрафники потрясенно молчали. Приподнялся Ахнович, приветливо махнул рукой.

– Эй, аники-воины, учитесь, пока я жив! Милости просим, можете возвращаться, вашей безопасности уже ничто не угрожает!

– Ахнович, ну ты силен… – разлепив губы, пробормотал Терещенко.
– Рядовой, вы будете представлены к правительственной награде, – хрипло вымолвил ошарашенный Колыванцев. Но вымолвил он это таким трагическим тоном, что присутствующие при этом солдаты покатились от хохота.
Выжившие возвращались на позиции, оттаскивали мертвые тела, выискивали оружие. Кто-то снова брался за лопату, кто-то волочил мешок, из которого тонкими струйками высыпался песок. В строю осталось восемнадцать человек – что в данной ситуации, учитывая минометный обстрел, было достижением. Впрочем, скоро объявился девятнадцатый. Колыхнулась трава, и из бурьяна вылупилась возбужденная физиономия рядового Полтавченко – «сигналиста» на далеком холме.

– Эй, мужики, не стреляйте, я свой!

– Ладно уж, свой, заходи, – снисходительно разрешили солдаты. – Так и быть, не будем стрелять. Мужики, вы посмотрите на него! Мы тут кровь ведрами проливаем, а этот бездельник целехонек, отдыхал там на природе, в ус не дул! А ну, темную ему!

– Лучше штрафную! – хохотал другой.

– Так сами же меня отправили! – возмущался боец. – Я вам что, напрашивался?

– Ладно, Полтавченко, не бойся, мы уже добрые.

– Боец, какого хрена?! – всполошился Колыванцев. – Почему оставил пост? А ну, бегом обратно!

– Так это самое, товарищ младший лейтенант, – замялся штрафник. – Я же не просто так к вам явился! Нет там никого в лесу, ушли фрицы.

– Как это – ушли? – опешил офицер.

– Ну, не знаю, – пожал плечами Полтавченко, – собрались и ушли. А чего мне там одному куковать? Разрешите, я с вами, товарищ младший лейтенант? А то неуютно там – вам тут костыляют, а я там словно на курорте отлеживаюсь.

Наблюдатель на холме так и остался для немцев невидимкой. А ему с толково выбранной позиции было многое видно. Он видел, как накапливались на опушке несколько взводов, и сильно озадачился: неужели их специально учат ползать? После боя вернулись немногие – большей частью раненые, растерянные, и на вторичную атаку наскрести «немного пехоты» немцы уже не могли. Пехотинцы рассредоточились на опушке, раненых увезли в тыл на бронетранспортере. Гранатометы подвезли на грузовом «Мерседесе» – выгрузили вместе с боеприпасами. Показательно стреляли – с шуточками, с огоньком. Поначалу не обратили внимания на пулеметчика – далеко, не попадет. Но когда рвануло…

У Полтавченко глаза горели, когда он об этом рассказывал. Оказалось, все там разнесло к чертовой матери, включая грузовик. Немцы, если кто и выжил, то ушли. После случившегося он осмелился нарушить приказ, покинул пост, дополз до опушки и все там осмотрел. Только трупы, никого живого. Какого черта сидеть? Нет, он, конечно, может перекурить, языком почесать с товарищами по оружию, да в обратную дорогу, это уж как решит командир.

На западе с этой минуты воцарилась тишина. Зато на востоке разгоралась канонада, безостановочно ухали пушки, били крупнокалиберные пулеметы.

– Колонна мотоциклистов с юго-западного направления! – возвестил глазастый Кладбищев, – эх, ё-мое…

– Оппаньки, – вздохнул Мошкин, – снова не дают спокойно поспать.

– По местам! – крикнул Колыванцев. – Пулеметы развернуть на мост! Рассредоточиться!

– Хоть какое-то разнообразие, – бормотал Мошкин, – теперь на восточном направлении повоюем. Мы как стахановцы-многостаночники, блин, везде успеваем.

Солдаты разбегались, втискивались в щели. Пулеметные расчеты у западного въезда на мост укрылись за мешками с песком, приготовились отразить атаку.

– Что-то мало их, – пробормотал Бойчук. – Три мотоцикла, и движутся не с того направления, откуда мы фрицев ждем.

– Братва, да это же наши! – радостно завопил кто-то из солдат, и люди оживились, загалдели. Колонна мотоциклистов пылила по проселочной дороге, приближаясь к мосту. Уже различалась запыленная советская форма, фуражки рядовых, плащ-палатки – такое обмундирование выдают солдатам войск НКВД по охране тыла действующей армии. По трое на каждом мотоцикле – один позади водителя и еще один в люльке – с пулеметом. На первом «Урале» за белобрысым пареньком восседал офицер в капитанской форме и призывно махал рукой. Машины остановились, не доехав до моста. Рядовой в люльке развернул станковый пулемет Горюнова в направлении далекого леса, откуда доносились звуки боя, с тревогой всматривался вдаль.

– Эй, не стреляйте! – хрипло прокричал офицер. – Мы свои! Третья рота полка вспомогательного назначения 12-й армии!

– Не похожи вы что-то на роту, товарищ капитан! – смешливо выкрикнул Мошкин.

– Да мать твою! – офицер выплюнул в пространство заковыристый матерок. – Ты прав, боец! Ну, извини…

– Подъезжайте! – крикнул Колыванцев.

Отчаянно газуя, упитанные советские «Уралы» прыгали по накату моста. Трещали рессоры, подскакивали пассажиры, держась за фуражки. Белобрысый паренек, в напряжении закусивший губу – в ободранной, прокопченной гимнастерке, лихо затормозил, не доехав до заваленных мешками огневых точек, встал поперек моста. Встали следующие сзади. Копошились солдаты, вооруженные автоматами Судаева, разминали затекшие конечности. Офицер неуклюже спрыгнул на землю, чуть не подвернул ногу, вновь принялся забористо ругаться. У него было впалое лицо землистого цвета, оттопыренные уши.

– Ну, в натуре наши, – сделал непререкаемый вывод Мошкин.

– Ваши, ваши, – проворчал капитан, хмуро озирая подходящего Колыванцева. Солдаты высовывались из-за укрытий, улыбались. Приятно осознавать, что ты не один на советско-германском фронте.

– Капитан Муромцев, – представился новоприбывший, небрежно козырнув. Нетерпеливо выслушал сбивчивый доклад Колыванцева. Извлек потертую офицерскую книжку, сунул Колыванцеву под нос. – Я в курсе, младший лейтенант, что вторую штрафную роту отправили на удерживание данного стратегического объекта. Распоряжение отдал майор Белозеров, я правильно понимаю ситуацию?

– Так точно, товарищ капитан.

– Белозеров убит… Дьявол… – Капитан досадливо сплюнул. – Наша колонна полчаса назад попала под обстрел, погибли два экипажа, оттого нас так мало… Сколько человек в вашем подчинении, Колыванцев? – капитан завертел головой, мрачно глядя на подходящих солдат.

– Семнадцать, товарищ капитан…

– И это всё? – физиономия новоприбывшего вытянулась от изумления.

– Мы воевали, товарищ капитан… – Колыванцев смутился.

– Здесь не роддом, – сострил Мошкин.

– Черт… кто же знал… – Муромцев раздраженно ударил кулаком по ладошке. – Ну что ж, приказы следует исполнять, что бы ни случилось. Охрана моста переходит в ведение нашего подразделения, а вам предписано спешным маршем выдвигаться к Чусу. – Он кивнул на дорогу, откуда прибыл со своими солдатами. – Это польская деревня, в двух верстах отсюда. Там вольетесь в состав 42-го отдельного батальона, штурмующего господствующую высоту в полуверсте южнее населенного пункта. Батальон понес тяжелые потери, ему срочно требуется подкрепление, он не может продвинуться. – Физиономия капитана сделалась суровой, как гранит. – Это не обсуждается, младший лейтенант, приказ есть приказ. Понимаю, что от ваших бойцов там толку немного, но… что же делать? Поторопитесь, Колыванцев, каждая минута на счету.

– Понятно, товарищ капитан. – Колыванцев испытывал нерешительность. Хотя какие только глупые приказы не поступают в военное время… Он поколебался и махнул рукой солдатам – мол, выходи строиться.

Зорин вдруг почувствовал, что начинает задыхаться. Резко сдавило грудную клетку, усилилось покалывание под лопаткой – он вспомнил, что ощутил его, едва колонна мотоциклистов возникла на дороге. Шершавый ком обосновался в горле и никак не желал проталкиваться. Разболелась голова, словно с тяжкого похмелья. И вдруг в ней вспыхнула, образовалась необычайная ясность. Картинка из недалекого будущего сама собой возникла перед глазами.

Он видел, как остатки роты строятся в походную шеренгу, как уходят по мосту в восточном направлении – неважно, куда, хоть в баню, хоть на штурм несуществующей высоты. Как разворачиваются пулеметы в люльках – и беглый кинжальный огонь ударяет в спину доверчивым советским солдатам. И он, бывший сержант Зорин, истекающий кровью, не способный что-то предпринять… Подходили, подволакивая ноги, солдаты его роты, переговаривались, подмигивали мотоциклистам. Предложение прогуляться, судя по всему, казалось заманчивым – мост осточертел бойцам хуже горькой редьки. Физиономия Муромцева слегка разгладилась, но в теле чувствовалось напряжение. Подрагивали мускулы под формой. Он был атлетически сложен, имел горделивую офицерскую выправку – видно, пользовался успехом у женщин. И имелось в облике советского офицера нечто… неуловимо арийское.

Зорин скосил глаза – солдаты в двух последних мотоциклах сидели с каменными лицами. Не поймешь, что у них на душе, и понимают ли они вообще, о чем болтают офицеры. Он перевел взгляд на первый мотоцикл, смотрел украдкой, исподлобья. И не укрылось от внимания, как мимолетно переглянулись белобрысый водитель и пулеметчик в люльке – быстрое движение глаз, еле уловимый кивок, и рука пулеметчика, почесывающая небритую щетину, как бы невзначай улеглась на стальную окантовку люльки, откуда до гашетки рукой подать… А будут ли ждать, пока колонна построится и побредет на ту сторону? Нервы не железные, могут и сейчас огонь открыть – штрафники уже здесь, все собрались, только Ахнович там в своем гнезде все еще с пулеметом возится…

Пулеметчик перехватил беглый взгляд Зорина, насторожился. Пальцы постукивали по окантовке, медленно смещаясь к гашетке. «Не успеет, – прикинул Зорин, – затвор еще нужно оттянуть, неуклюжую конструкцию развернуть, мишень какую-нибудь найти…»

– Как дела, приятель? Все нормально? Слушай, ты не из Москвы, случаем? Уж больно физиономия у тебя, того, столичная. – Он бочком приблизился к пулеметчику, подмигнул дружелюбно. Может, все-таки ошибка? У страха и подозрения, как известно, глаза велики. А мы живем в стране, где недоверие возведено в ранг государственной политики, и всякий подозревает всякого…

У пулеметчика свело скулы. Было заметно, как он растерялся. Выдавил кисленькую улыбку, сделал неопределенный жест плечами. Набрался храбрости, глянул Зорину в глаза… И понял, поскольку не был дураком, что оборванному молодому солдату все понятно, где-то они прокололись, и счет идет на мгновения… Страхом заволокло глаза, он покосился на лжекапитана. А тот ничего не замечал, сохранял серьезно-деловой вид и что-то выговаривая Колыванцеву – наблатыкался по-русски, паршивец! – солдаты подтягивались, забрасывали оружие за спину. Ахнович, отклячив костлявую задницу, складывал треногу от трофейного пулемета. Дрожащая рука окаменевшего в люльке ряженого потянулась к рукоятке…

Зорин скинул с плеча трофейный автомат, вбил очередь в пулеметчика:

– Атас, мужики, это немцы! – чтобы доходчивее было. Тот отбросил голову, отяжелевшую на два свинцовых комочка, свесился. И началось!

Соображали кто как умел: кто-то – быстро, кто-то – не очень. Смекалистые выжили, остальным не повезло. Лжекапитан Муромцев отпрыгнул, оскалив зубы, схватился за кобуру. В него и отправил Зорин вторую очередь. Капитан попятился, подкосились ноги, он рухнул на колени, уперся в Зорина мутнеющим взглядом – мол, что за хрен с горы, почему не знаю? Воцарилась суета, орали люди, хлопали выстрелы. Кто-то бросился обратно – ко въезду на мост, самые прыткие ныряли под обрыв, другие хватались за оружие. Белобрысый молодчик на головном мотоцикле безуспешно рвал из-за спины новый, с иголочки, ППШ. Тугая очередь ударила в грудь, отшвырнула на заднее сиденье – мелькнули ноги, он проделал впечатляющий кульбит и треснулся лбом о накат позади мотоцикла. Сидящие в следующем «Урале» хоть поздно, но сориентировались. Забился в припадке пулемет – стрелок вел стволом слева направо и гортанно орал по-немецки! Шквал огня накрыл тех, кто не успел убраться.

Зорин с Мишкой уже нырнули за мешки. Падали с воплями солдаты. Перепуганный Колыванцев, не успевший выхватить пистолет из кобуры, рухнул на бревна, уходя с линии огня, закрыл голову здоровой рукой. Бойчук проявил цирковую прыть. Свинцовый ливень уже почти добрался до него, когда боец проделал олимпийский прыжок, вцепился в ограждение моста, сотворил переворот и, дергая ногами, крича дурным голосом, полетел вниз – то ли на камни, то ли в воду.
И вновь заговорил пулемет, уже на нашей стороне! Ахнович, красный от избытка чувств, матерящийся, как портовый грузчик, стоял на краю бруствера, держал пулемет на весу, кое-как прижав его к бедру, и поливал, не жалея патронов! Целиться он не мог, пулемет швыряло из стороны в сторону, пули летели по замысловатым, нелогичным траекториям. Но солдат совладал с тяжестью – и ливень огня переместился на мост. Ряженые поняли, что проиграли, и теперь спасались, как могли. Мотоциклы неуклюже разворачивались, сидящие в них огрызались нестройным огнем. Испуганный водитель пережал рукоятку газа, не успев завершить разворот, и стальную машину понесло на ограждение. Удар получился что надо! Перила выдержали, но водителя оторвало от сиденья вместе с бронированным щитком, перебросило через голову. Тоскливо воя, он ушел в свой последний полет. Состояние остальных вполне описывалось словом «дезориентация», а в следующее мгновение они уже тряслись, впитывая столь нужный организмам свинец.

Третий мотоциклист все же сумел развернуть свою машину и с ревом уносился прочь. Сидящий в люльке развернул пулемет, долбил рваными очередями, демонстрируя публике белоснежный оскал. Ахнович замолчал. Мишка высунулся из-за мешка, стал строчить из «шмайссера», держа угловатый магазин параллельно земле. Пули яростно долбили по мешкам.

– Убери скворечник! – истошно завопил Алексей, оттаскивая Мишку.

– Отстань, – отмахнулся тот. – Уйдут же, гады!

Зорин вывалился из-за завала и, лежа на спине, принялся высаживать пулю за пулей в удаляющийся мотоцикл. Тот почти уже перелетел мост. Машину швыряло из стороны в сторону, но худо-бедно водитель удерживал ее от переворота. По мосту уже топали сапоги – штрафники, пришедшие в себя, исполняясь праведного гнева, выбегали на позицию. Рухнул на колено «раскулаченный» Кургаш, прицельно стреляя из карабина. Свалился рядом обалдевший Антохин – с колтуном на голове, в распоротой гимнастерке, принялся строчить из ППШ… И снова мотоциклисту не хватило самообладания. Пули просвистели совсем близко, он дернул руль – а мотоцикл уже летел с наката на грунтовку, его подбросило, заднее колесо оторвалось от земли, а переднее развернулось. Мотоцикл перевернулся на бок и на полной скорости вонзился в травянистый обрыв. Вспыхнул бензин, вытекший из бензобака, и в короткий миг и мотоцикл, и люлька, и все ее содержимое превратились в пылающий костер!

Штрафники бежали по настилу. Захлопали выстрелы – судя по радостным крикам, уйти не удалось никому.

Люди возвращались, качаясь от усталости. И начинали понимать трагизм положения: еще парочка таких молодецких побед, и воевать будет некому. Трое погибших лежали на мосту. Чуть дальше, в глиняной мешанине, – мертвый Ахнович, до самого конца не выпустивший пулемет из рук. Карабкался на обрыв, судорожно ругаясь, мокрый с ног до головы Бойчук. Выбрался, стащил гимнастерку, принялся яростно выжимать ее.

– Сухую надень, – посоветовал Зорин, кивнув на мертвого пулеметчика в люльке. Кровь стекала на землю со свисающей головы, обмундирование не пострадало.

– Ну уж хрен, – передернул плечами Бойчук. – Носить после мертвеца – уж увольте. Брезгливый я что-то, Зорин. Уж лучше пневмонию подхвачу и скончаюсь в страшных муках, чем это дерьмо на себя надену.

– Ловко ты с моста сиганул, – завистливо заметил Мошкин, – испугался, наверное, сильно… Я уж думал, ты там в камень влепился или утоп.

– Не тону, – криво усмехнулся Бойчук. – Плаваю, как дерьмо.

– А-а, это ты вроде как комплимент себе сделал? – расхохотался Мошкин.

К смерти товарищей уже привыкли. Души черствели. О том, что эти люди еще недавно были живы, старались забыть.

– Слышь, Зорин, а как ты догадался, что это фрицы? – уважительно поинтересовался Кладбищев. – У них ведь на рожах вроде не написано. И капитан их шпарил по-русски – заслушаешься. Я и оборотов-то таких матерных не знал.

– В разведке я служил, – вздохнул Зорин. Не хотелось ни шутить, ни разжевывать подробности.

– А это точно были немцы? – как-то приторможенно засомневался Терещенко. – Мало ли чего тебе там показалось, Леха. Ну, перебдел малость, палить начал. А эти кексы помирать не хотели, тоже давай шмалять в нас, а потом и в бега подались. Ведь пока объяснишь, что они свои, советские – мы уж продырявим их всех.

Солдатская мысль не была лишена сермяжной логики, но почему-то вызвала веселье в солдатских рядах. Люди ухмылялись, а кто-то начал истерично ржать.

– Ну уж нет, – отрубил Мошкин, – немцы так немцы. Ты нас тут своими сомнениями не расхолаживай, Терещенко.

– Зорин, вы молодец, – с усилием проскрипел младший лейтенант Колыванцев, посматривая на Зорина как-то исподлобья, оценивающе, чего раньше никогда не делал. – Я буду ходатайствовать перед командованием о снятии с вас наказания и представлении к правительственной награде.

– С удовольствием приму и то, и другое, товарищ младший лейтенант, – вздохнул Алексей. – За Ахновича только не забудьте похлопотать, теперь уже посмертно. Он так обрадуется… – добавил он на полтона ниже. – И еще, товарищ младший лейтенант, – позвольте совет. Эти девять чудаков были первой ласточкой, надеюсь, понимаете? Задача перед ними стояла – очистить мост от наших солдат, не допустить подрыва. Скоро попрут остальные фашисты, которых наши выдавливают из данного квадрата. Вот тут-то и начнется. Не знаю, как долго мы продержимся и сможем ли продержаться вообще, но приказа оставлять объект, помимо того, что отдал нам капитан Муромцев (солдаты захихикали, а офицер стыдливо покраснел), я так понимаю, не было. Можем заманить фрицев, а для этого нужно убрать с моста все, что напоминает о бойне. Кто-то переоденется, нацепит фуражки, плащ-палатки, сядет на мотоциклы. Пусть считают, что мы свои – много они разглядят издалека? Надеюсь, они так и не поняли, что здесь произошло. Разумеется, товарищ младший лейтенант, такая идея пришла бы и вам, но… в общем… времени у нас мало.

– Работаем, парни, – спохватился Колыванцев. Он даже не обиделся, недостаток опыта компенсировался благоразумием. – Рядовой Зорин, с этой минуты вы становитесь моим заместителем.

– Прогнулся перед начальством, – хихикнул Мошкин. – Ладно, Зорин, не бери в голову, мы тебя уважаем, возможно даже, полюбим.

– А вот сейчас мы проверим, немцы это или нет, – возвестил Кургаш и носком сапога перевернул тело «Муромцева», которое все еще мелко подрагивало и почему-то не желало умирать. Из раненого толчками вытекала кровь – он слабел на глазах. Зрачки вращались, дергался кадык. Немного стесняясь, Зорин подошел поближе. Умирающий напрягся, выгнул спину. Подобную ненависть в глазах умирающего противника Зорин уже видел. Гитлеровская пропаганда работала не хуже советской и убеждать умела. Надо же, высшая раса, выполняющая великую миссию…

– Мразь… – выплюнул умирающий на немецком, – грязные русские свиньи… – Он заскреб ногтями свои галифе, начал задыхаться:

– Почему же мы вас в сорок первом не добили? Ну, ничего, придет наш час, очень скоро, вы даже не представляете, как скоро. – В натуре фриц, – удивился Терещенко. – А чего он там базлает?

– Угрожает, – отмахнулся Зорин. Большинство офицеров вермахта, с которыми его сводила служебная деятельность, были вменяемыми людьми, выполняли свой солдатский долг и с легкой прохладцей относились к фюреру и тому, во что он превратил их без преувеличения великую страну. Но были и упертые – идейно закрученные, зомбированные, верящие в величие арийской расы, «исторической миссии» и гений Гитлера. Данный экземпляр, судя по всему, к таким и относился.

– К врачу ему надо, – с манерным сочувствием поцокал языком Кургаш. – Во как мается, бедненький.

– Да не, уже не надо, отмаялся, – подметил Терещенко. Умирающий сделал последний вздох, глаза остановились. В них застыл торжествующий мстительный блеск. Словно чувствовал немецкий вояка – не за горами возмездие «низшей расе», все получат по счетам. Всё правильно, два вида радости даровано Богом: счастье и злорадство. Уже гудела округа, лязгала металлом, надрывно рычали моторы. Люди, сбившись в кучу, с тоской смотрели, как из дальнего леса на северо-восточной стороне выбирается немецкая техника: одна грузовая машина, другая, третья, легкий бронетранспортер… Пока еще далеко, есть время перекурить, поболтать, но… сколько же можно?! Тринадцать человек осталось в строю.

– Братцы, я уже не могу, – всхлипнул круглолицый штрафник, фамилии которого Зорин не знал, утер слезы грязным рукавом. – Ей-богу, братцы, сил уже нет, когда это кончится?

– Скоро кончится, потерпи еще немного, приятель, – уныло буркнул Бойчук.

– А ну, отставить паникерские настроения! – злобно выкрикнул Колыванцев, и лицо его сделалось каким-то неузнаваемым, скукожилось до предела, посерело. – За работу, мужики! Зорин, выдумщик вы наш, реализуйте свою задумку – что вы там предлагали?

Он восседал на мотоцикле, завернувшись в плащ-палатку, надвинув фуражку на лоб, и призывно махал рукой. Неуютно было на душе, червячок точил. Колонна двигалась в спешке, под непрекращающиеся звуки канонады, – очевидно, это были те немногие, кому удалось вырваться из окружения. Несколько грузовиков, крытых брезентом, забитых либо ранеными, либо грузом. Пара легковых машин, один бронетранспортер, заполненный под завязку солдатами. По обочинам дороги – грузно, отдуваясь – бежали пехотинцы. Различались лица – бледные, одутловатые. На опушке прогремели несколько взрывов. Там что-то происходило – бронетранспортер вдруг резко сменил направление, съехал с дороги и, развернувшись, запрыгал обратно к лесу. Зорин облегченно перевел дыхание – неизвестно, как насчет пушки, но крупнокалиберный пулемет в боевой машине имелся.

Остановившись посреди поля, БТР открыл огонь по лесу за спиной колонны. Стреляли, не видя целей, для острастки. Между тем головному грузовику до моста оставалось не больше сотни метров, водитель прибавил ход, надеясь с ходу проскочить опасный участок. Пехотинцы поднажали. Зорин скосил глаза. Бойцы приникли к амбразурам – смертельно уставшие, изнуренные, без кровиночки в лицах. Досадно, что ни говори: подоспей советские части пораньше, дожми кольцо, ударь поэнергичнее – и никто бы уже не вырвался. А сейчас эти фрицы будут биться, как берсерки, лишь бы вырваться из ада…

Машина взгромоздилась на мост, надрывно рыча. Пехотинцы обтекали ее слева и справа, прижимались к ограждению. Спешили, засады не ждали. Все, что могло ее выдать, штрафники успели убрать; трупы сбросили с обрыва, мотоциклы – двое из которых, как ни странно, остались на ходу – отогнали в тыл, сами спрятались.

– Зорин, не мелькай там, хватит! – осипшим от волнения голосом прокричал Степанчик, хватаясь за свои «новаторские» штучки. Проволока, пущенная по настилу, загибалась в петли, цеплялась за неровности, выскальзывала из рук. Мишка Вершинин наматывал ее на локоть со своего конца ограждения – высунул язык от усердия, хрипло дышал. Взрывы прогремели в самой гуще неприятеля – по бортам грузовика. Из четырех припрятанных «лимонок» взорвались две, но и они нанесли неприятелю неизгладимый урон. Десяток убитых, столько же раненых. Зорин уже прыгал с мотоцикла, передергивая затвор Судаева – наконец-то снова обзавелся своей любимой игрушкой! Немцы испуганно кричали, пятились, кто-то залег за убитыми, начал стрелять. Вспыхнул брезент на грузовом «Мерседесе», пламя распространилось мгновенно, машина превратилась в горящий факел. По инерции она еще проехала несколько метров, но тут на нее обрушился шквал огня защитников моста. Застрочил пулемет, вырабатывая последнюю патронную ленту. Разлетелись стекла в кабине, ткнулся лбом в приборную панель водитель в натянутой на уши пилотке. Машина резко остановилась, из-под капота повалил густой дым. Занялась кабина, оттуда вывалился объятый пламенем человек, сделал несколько шагов, упал, принялся кататься по настилу.

– Ух ты, горит! – злорадно прорычал Вершинин, вбивая в автомат новый магазин. – Прямо как Жанна д’Арк горит!

– Что за Жанна д’Арк?! – прокричал несведущий Антохин.

– Забудь! – расхохотался Мишка.

Шквал огня вымел с моста всех желающих переправиться. Остался лишь грузовик, охваченный пламенем, да еще, может быть, те, кто схоронился за ним. Колонна застопорилась на дороге, машины гудели, на левом берегу царила суета. Грузовики уперлись друг в дружку, залегала пехота. Бронетранспортер, застрявший у дальнего леса, вновь сменил направление – теперь он поспешно прыгал к реке по буграм и рытвинам. А за спиной у немцев уже гремели взрывы – наши наседали, но пока как-то неторопливо… Сгоревший уже отмучился, обугленный труп валялся посреди моста, испуская едкую вонь. Было видно, как между машинами бегает офицер, пинками поднимая залегших солдат.

– Товарищ младший лейтенант, боеприпасы кончаются! – обрадовал Кургаш. – Что делать?

– Держимся, парни, держимся! – хрипел Колыванцев. Похоже, он забыл, что существуют другие слова. Ошалевший, с отвисшей челюстью, он стрелял из подобранного карабина – даже не целился, тупо высаживал пулю за пулей, не замечая, что простреленная рука уже не висит на перевязи, а активно работает.

Немцы между тем предприняли отчаянную атаку пробиться на мост. Люди, скопившиеся за подбитым грузовиком, бросились вперед, обогнули с двух сторон машину и вырвались на мост. Их встретил плотный огонь. Фашисты валились гроздьями. Неистово хохотал Кургаш, поливая из пулемета, кричал, что просто праздник какой-то, никогда он еще не видел такого количества дохлых фрицев в пересчете на квадратный метр. Атакующие залегли, принялись подтаскивать трупы товарищей, сооружая из них вполне надежные баррикады. Открыли встречный огонь. Молодой круглолицый боец, еще недавно размазывающий слезы по лицу, схватился за окровавленную голову, рухнул, как неживая кукла. Еще кого-то отбросило на другой стороне. «Одиннадцать осталось», – машинально подметил Зорин. Приближался бронетранспортер – он уже съехал с дороги, и трясся по кочкам. Позиция, с которой он приближался, не позволяла пулеметчику разгуляться, но ущерб обороняющимся он нанести мог. Пули крупного калибра уже дырявили ограждение моста, кромсали опоры перил. Какая-то подозрительная активность развернулась и позади сгоревшего грузовика. Похоже, немцы цепляли к нему трос, чтобы оттащить и освободить проезд. Несколько машин сдали назад. Залегшие на мосту предприняли попытку продвинуться дальше. Поднялись, побежали. Кургаш уловил момент, ударил из пулемета. Двое рухнули, остальные снова залегли. Пулемет выплюнул последние патроны и заткнулся.

– Амбец, товарищ младший лейтенант! – выкрикнул расстроенный Кургаш. – Повеселились! Патроны кончились, больше нет, хоть тресни!

– И у меня осталось два патрона! – проорал Кладбищев.

– А у меня обойма и в ППШ чуток! – гордо поведал Мошкин. – Купишь, Кладбищев?

– Да пошел ты!

– Товарищ младший лейтенант, идеи есть? – сформулировал краеугольный вопрос Бойчук, отбрасывая пустую винтовку. – Кургаш прав, хорошо повеселились. Теперь помрем, да? Нет, я, конечно, не паникер какой, если вы прикажете, то помру… но вот так, ни за хрен собачий, ни за какой другой…

– Зорин, вы что думаете? – в отчаянии выкрикнул Колыванцев.

– Минутку, товарищ младший лейтенант! – обозначилось шевеление на мосту, немец приподнялся, чтобы бросить гранату. Зорин выпустил в него остатки магазина. Мертвый немец ткнулся в настил, относительно «мелкий» взрыв вывернул несколько бревен.

– Присоединяюсь к Бойчуку, товарищ младший лейтенант! Ловить тут нечего, а жить хочется! Сами подумайте – от нас уже ничего не зависит! Немцы пройдут по нашим трупам – и все! Они все равно пройдут, мы их даже на минуту не задержим! Это не бегство, товарищ младший лейтенант, это тактическая уловка!

– Но как вы это представляете, Зорин?

– Уходим на запад! Мы же можем их еще и в лесу задержать! Берите четверых, бегите к лесу, ждите нас на опушке у дороги! Мы вас прикроем, потом сядем на мотоциклы! Повезет – прорвемся! Отползайте, товарищ младший лейтенант, уходите незаметно!

Оставшиеся наблюдали, как пятеро, побросав бесполезное оружие – кто на корточках, кто ползком – уходят с позиций. Ныряют во вздыбленный глиняный хаос, а спустя мгновение только головы мелькают в рослой траве. «Быстрее, – умолял про себя Зорин, – еще быстрее!»

– Мишка, не разучился еще на мотоцикле гонять?

– Обижаешь, Леха! – глаза у приятеля загорелись, жизнь обретала новый смысл. Бронетранспортер продолжал строчить, пулемет захлебывался, раскалился. Солдаты спрыгивали с брони, рассредоточивались по обрыву. Доносились отрывистые команды, лязгал металл – цепляли трос. Взревел мотор – и обгорелая махина вздрогнула, напряглась. Расстояние между лесом и головами в поле сокращалось. Через минуту они будут уже на опушке.

– Огонь, – пробормотал Зорин.

Нестройный залп ударил по машине и мелькающим за ней фигуркам. Как жалко расставаться с последними патронами.

– К мотоциклам, – скомандовал Алексей.

Люди схлынули с моста, карабкались на завалы из комьев глины и человеческих тел. Мотоциклы предусмотрительно замаскировали охапками травы. Сбрасывали ее, ныли от нетерпения, беспрестанно озирались, ожидая залпа. Мишка прыгнул за руль, взревел мотор. Антохин взгромоздился сзади, обнял, как маму родную. Кургаш сиганул в люльку, да так, что чуть не оторвал ее от мотоцикла. Зорин выждал, пока он отдалится, – пока еще помнил Мишка хитрую науку, резво прыгал по кочкам.

– Ну что, извозчик, едем или как? – добродушно гудел Терещенко, загружаясь в люльку. Пулемет на мотоцикле не функционировал – ствол повредился при наезде на ограждение моста, и заклинило затвор. Кто-то прыгнул сзади, неловко обхватил Алексея за талию. Он даже не обернулся, чтобы посмотреть, кто такой – не до этого. Выжал газ, повел машину на дорогу. Немцы только сейчас сообразили, что противник уходит, не понеся заслуженного наказания. Всполошились и те, что десантировались из БТРа на краю обрыва, принялся оголтело строчить пулемет. Солдат позади Алексея охнул, упали руки с талии, машина стала ощутимо легче. Зорин на миг обернулся – солдат катился по траве, обливаясь кровью. Резко затормозил, но боец лежал неподвижно, разбросав руки. Вывернутая голова и застывший взгляд понятнее некуда говорили о том, что плохой из него теперь воин.

– Да поехали же! – всполошился Терещенко. – Хана Нечипоруку, полетела непорочная душенька.
Скрипнув зубами, Зорин выжал газ. Десять человек осталось от трехсот пятидесяти…
Он старался не давить тела, разбросанные по полю и на дороге. Их было много, очень много. Штрафники валялись вперемешку с солдатами вермахта – уже окоченевшими, в лужах сохлой крови. День для сентября выдался погожим, безоблачным, солнышко ласково пригревало – и над полем носился характерный сладкий душок. Дорогу пересекали трещины, канавы, но советский «Урал» был приличной машиной, уверенно справлялся с бездорожьем. У опушки, где дорога вливалась в желтеющую дубраву, которая лишь издали казалась непроходимой, красовался поврежденный немецкий грузовик, валялись тела, поваленные гранатометы. Штрафники, отступившие вместе с Колыванцевым, уже промышляли, подбирали карабины, автоматы, цепляли на пояс цилиндрические патронташи. Мошкин раздирал упаковку хрустящих немецких галет, засовывал в рот, глотал, забыв прожевать, давился, выплевывал и все равно хохотал. Рядовой Степанчик собирал что-то в мешок – похоже, гранаты. Попрыгали с мотоцикла Антохин с Кургашом, тоже начали заниматься «археологическими раскопками»…

Через несколько минут девять изможденных солдат и офицер, увешанные немецким оружием, стояли на опушке рядом с мотоциклами и зачарованно смотрели на представшую взору картину. «Мы как зрители в театре военных действий», – подумал Алексей. С выбранного места неплохо просматривалась река, делающая несколько изгибов, обрывистый берег, мост, дорога, петляющая к лесу на восточной стороне. Немцам удалось оттащить сгоревший грузовик, на мост уже въезжал другой. Он катил по телам своих солдат, газовал, перебираясь через препятствия. За ним пристроился еще один, упирался в задницу, подталкивал. У въезда на мост образовалась пробка. Мельтешили человечки. Бежали пехотинцы, прижимаясь к ограждениям. Машины двигались медленно, затор на западном берегу увеличивался.

А советские войска подходили все ближе. Взрывы уже гремели не только на опушке, но и на поле. Машина, перевозящая полевую кухню, уперлась носом в образовавшуюся на дороге воронку, застряла. С нее спрыгивали, бежали вперед, бросив свою «кормилицу». Батарея полевых орудий садила с опушки прямой наводкой. Снаряды рвались внутри колонны. Взлетела на воздух грузовая машина, другая, уходя от вспышки под колесами, вильнула вправо, повалилась в кювет… Люди разбегались, многие падали и уже не вставали. У грузовика, несущегося с горки, отказали тормоза. Он врезался в элегантную легковушку, набитую штабными работниками, протащил ее, сплющил об идущую впереди машину, превратил в груду металлолома и еле живой биомассы.

Паника в рядах фашистов нарастала. Грохотало уже везде, взрывы подбирались к мосту. Два грузовика переползли через реку, на подходе был третий. Пехотинцы, перебежавшие через мост, не бросились к лесу – какое-то подобие дисциплины в их рядах еще поддерживалось. Они заняли позиции, оставшиеся после штрафников, – решили поддерживать огнем остатки проходящей колонны. Но весь восточный берег уже сотрясался и горел. Взрывались машины, разбегались охваченные паникой солдаты. Рвануло перед въездом на мост. А потом – штрафники, увлеченные зрелищем, не поверили свои глазам! – артиллеристы перенесли огонь еще дальше! Серия взрывов прогремела на мосту! Какого черта? Разлетались бревна, задрожали опоры мощного «акведука», и они начали складываться, рассыпаться на глазах! Мост закачался, словно картонный. Возможно, какое-то время он бы еще и простоял, но тут рвануло «контрольно» в самом центре, мостовой переход обмяк, провалился, увлекая в пропасть два ползущих по нему грузовика…

– Идиоты! – схватился за голову Бойчук. – Что же творят? Сами же и взорвали… Товарищ младший лейтенант, так какого дьявола мы тут кровь проливали? Взорвали бы сами этот хренов мост, и все дела!

Люди потрясенно молчали. Артиллеристы явно перестарались. Теперь пройти на этом участке советские войска не могли – разве что мелкими группами, на каких-нибудь плотах, лодочках – вроде того, как Днепр форсировали… Но и немцы, застрявшие в заторе на том берегу, оказались в западне. Рвались снаряды, горела техника, десятками гибли люди. Им даже некому было сдаться в плен. Похоже, перед частями, дожимающими группировку, поставили странную задачу уничтожить ее полностью, не беря ни пленных, ни трофеев…

Четыре грузовые машины успели переправиться, и сейчас они ползли по дороге в сторону леса. Штрафники попятились в чащу. Скоро и пехота дозреет – чего им куковать на этом берегу?

– По мотоциклам, товарищ младший лейтенант? – поинтересовался Вершинин.

Колыванцев нерешительно покосился на столь привлекательную в бегстве технику. «Можно и по мотоциклам, – подумал Зорин. – Но в таком случае четверых из нас придется прикончить, чтобы не мучились».

– Отставить, боец. – Колыванцев нахмурился и мельком глянул на Зорина – не имеется ли у того иного мнения? – Полагаю, на этой дороге полным-полно фрицев – не забывайте, что теперь мы у них в тылу. Нужно отсидеться, а ближе к ночи переправимся обратно к своим. Для тех, кто не умеет плавать, соорудим какое-нибудь плавсредство. В общем, слушай мою команду, рота – бегом в лес!
Четыре грузовика преодолели половину пространства до дубравы, когда горстка штрафников сбежала с обочины и нырнула в колкий, бурно разросшийся кустарник.
Но не угас еще боевой азарт. Чесалось и зуделось во всех местах – зрелище взрывающихся автомобилей стояло перед глазами, будоражило, подталкивало снова ощутить горячку и вдохновение боя. Запыхавшись, они вывалились на поляну, окруженную кустами, попадали кто куда. Лежали, прислушивались. Дорога была неподалеку, и уцелевшие грузовики скоро должны были по ней пройти.

– Товарищ младший лейтенант, смотрите! – Степанчик скинул с себя мешок, развязал тесемки, продемонстрировав публике груду опасного железа. – Это я на опушке подобрал, у трупаков позаимствовал. Немецкие противотанковые гранаты. Мощные штуки, наши «тридцатьчетверки» подрывают за милую душу. Давайте установим, а, товарищ младший лейтенант? Дорога ж рядом, минут через пять суки здесь будут! У меня капроновая веревка, я знаю, как закрепить, подорвем дистанционно, прямо под колесами! Дорога узкая, остальные не проедут, встанут, как миленькие – а мы их из автоматов, да гранатами закидаем? Завершим, так сказать, полный разгром фашистов на вверенной территории. А не подфартит – так лес рядом, убежим, отсидимся в чаще.

– Не перебор ли, Степанчик? – бормотал Колыванцев, берясь за козырек фуражки, чтобы сдвинуть ее на затылок. Очень удивился, обнаружив, что фуражки нет, а слипшиеся волосы торчат в разные стороны.

– Да все в порядке, товарищ младший лейтенант, – жарко убеждал «рационализатор», – я сам все сделаю, а вы со стороны посмотрите и, если что, прикроете. Решайтесь, товарищ командир, время идет! – Степанчик даже подпрыгивал от нетерпения.

Желающих «завершить полный разгром» оказалось с избытком. Какая бы усталость ни сковывала руки-ноги, добить фашистов хотелось люто. Лишь Зорин как-то отстраненно подумал, что удача переменчива и может уйти к другим. Колыванцев кивнул, Степанчик улюлюкнул по-индейски, изобразил неувядающий «но пасаран» и помчался на дорогу, волоча за собой мешок с «подарками» для немцев. Когда подползли остальные и заняли позиции за деревьями и бугорками, обросшими жухлой травой, он уже деловито возился в пыльной колее. Вырыл ямку обломком коряги, поместил туда гранату с уже привязанным к чеке шнуром, придавил камнем, посмотрел со стороны – не слишком ли заметно? Добавил поверх камня еще парочку, основательно их вдавил, чтобы в нужный момент из земли выскочила именно чека, а не вся граната, стал разматывать веревку, смещаясь на обочину гусиным шагом. Тревожно вскинул голову, когда послышался надсадный рев тяжелого грузовика, засуетился. Дорога безбожно петляла, а деревья и кустарники, едва помеченные осенней желтизной, заслоняли обзор.

И изменила таки удача… Немцы с западного берега запоздало спешили на помощь своим! Грузовик еще не появился, а с противоположного направления из-за поворота выскочил полугусеничный открытый бронетранспортер, набитый солдатами в угловатых немецких касках. Степанчик промешкал, так не хотелось расставаться с капроновым шнуром, связующим его с гранатой. Заметался, растерянный, и вдруг встал как вкопанный. Вместо того чтобы бросить все к чертовой матери и нырять в ближайшие заросли, он продолжал машинально разматывать веревку и смотрел на немцев, разинув рот. «Нелогичный он какой-то», – с тоской подумал Зорин. Простучал пулемет – у того еще было время убежать: первая очередь лишь взбила пыль под ногами. Но протянул резину, прыгнул с запозданием, сообразив, что замысел не удался – и тут же повалился, прошитый очередью. И лежал теперь в трех шагах от спасительной чащи, таращил угасающие глаза.

Зорин застонал – ведь чувствовал же! Броневик затормозил в пятнадцати метрах от закопанной гранаты, солдаты посыпались на землю. У кого-то из штрафников сдали нервы – хлопнул одиночный выстрел, и сразу же разгорелась ожесточенная пальба. Не стоило нарываться – отползли бы в лес, растворились в чаще, глядишь, и обошлось бы: довольно изображать из себя героев…

Но было уже поздно. Долговязый солдат – словно с плаката шагнул: белокурый, рослый, с каменно-мужественным лицом – картинно свалился в колею, не выпуская из рук автомат, и как-то сразу растерял свою картинную мужественность. Остальные схлынули в лес на дальней стороне дороги, залегли в шеренгу и принялись поливать из автоматов. Всё бы ничего, их было не так уж много, но тут подоспела и колонна с востока. Грузовик затормозил, не доехав до вкопанной гранаты, спешно выгружались солдаты, имевшие «счастье» повоевать на Восточном фронте. В окружении им крепко досталось – многие были в бинтах, гимнастерки пропитаны кровью, лица злые, решительные. Жажда мести владела людьми, только что насилу вырвавшимися из окружения. «Попали», – тоскливо подумал Зорин.

Срывая остатки голоса, кричал Колыванцев – приказывал отступать в чащу. Этот бой – глупый, не имеющий смысла – штрафникам был совершенно ни в жилу, и лейтенант это, слава богу, понимал. Люди отползали, пока еще был шанс не угодить под перекрестный огонь, ныряли за деревья, пятились.

– Держимся группой! – кричал Колыванцев. – Не отставать, все за мной!

Самое страшное, что немцы бросились преследовать горстку людей. Они ломились в чащу, поливая ее огнем, сбивая ветки, взрывая кустарник. Штрафники бежали кучкой – фора еще была – перескакивали мелкие канавы, продирались через колкие заросли. Каждый пуще смерти боялся отстать от товарищей, работал инстинкт. Споткнулся Терещенко – почтенный возраст не позволял скакать козленком. Зорин успел подхватить под локоть, Терещенко поблагодарил взглядом, засеменил, тяжело дыша. Алексей приотстал. Нога провалилась в яму, замаскированную горкой жухлой листвы, хрустнула лодыжка. Он аж присел от неожиданности. Стараясь не делать резких движений, медленно вытянул ногу из ловушки – похоже, отделается легким растяжением. Перевел дыхание, бросился дальше, и… если уж не везет, так не везет!

Проглядел, как ровная местность перетекает в низину, и покатился колесом. Встреча с корягой могла бы быть и помягче. Пока сориентировался, куда бежать, пробежали драгоценные секунды. Немцы уже перекликались за ближними деревьями – оказывается, он чуть не побежал им в объятия! Метнулся в другую сторону, присел за стволом. Дело было плохо: по курсу только редколесье, щуплая травка, проплешины. До кустов – метров сорок, и остальные штрафники эту прогалинку уже перемахнули.

– Леха, ты где, отзовись! – вопил за деревьями Мишка Вершинин.

– Бегите, прикрою, догоню! – гаркнул он, дрожа от страха. В западню попал? Не может быть! Разведчик всегда придумает, как избежать опасности!

Немцы бежали, грузно топая, уже рядом. Впереди несся некто упитанный, потеющий, мундир еле сходится на пузе, рукава засучены, «шмайсер» в пудовых лапах кажется игрушкой. За ним среди деревьев мелькали другие. Хорошо, что собак не привлекли к облаве, имелась у немцев такая мода; овчарок обмануть трудно, они не люди, на пустышку не ведутся. Он прирос к стволу, задержал дыхание. Немец бежал грузно, проваливаясь подошвами в рыхлую землю. Дышал, словно марафон уже за спиной, но не сдавался. Жирная физиономия лоснилась от пота. Зорин выпрыгнул из-за ствола, трофейный МР-40 выплюнул короткую очередь, прошил «птичий» символ Третьего рейха на правой стороне груди. Немец, ахнув по-бабьи, рухнул на колени, покачался и завалился мордой в землю. А Алексей продолжал поливать из автомата. Откатился на пару шагов, сел на колено – и снова веером… Немцы, что бежали за покойником, дружно залегли, и он не стал ждать, пока те отыщут мишень – помчался, пригнув голову, через простреливаемое редколесье.
И взял все же дистанцию! Влетел в кусты, пополз дальше по-пластунски. Пули крошили ветки над головой, на голову сыпалась срезанная очередями листва. Он перемахнул через канаву, задыхаясь; соленый пот разъедал глаза. Переоценил он свою выносливость и физическую силу – чертики прыгали в глазах, сердце работало с тревожными перебоями. Доволокся кое-как до ближайших деревьев, обнял шершавый ствол. Сообразил, что не похож на древесную чагу, побежал дальше, недоумевая, почему деревья взяли моду перебегать ему дорогу, а то и бить по лбу? Ноги заплетались, дурь не желала покидать голову…

Какое-то время он еще бежал. Участки редколесья сменялись диковатыми зарослями крупнолистного кустарника, отдаленно смахивающего на боярышник. Как-то невнятно билась мысль: где же все? Где свои, где чужие? Почему за спиной не стреляют, а впереди не матерятся? Но в конце концов сознание сложилось, захлопнулось, словно неинтересная книжка. Подкосились ноги, и он поехал с крутой горки. Перевернулся, пока ехал, покатился поленом, потеряв автомат, а в завершение ушиб голову и отбил внутренности. Если бы глыба оказалась каменной, это был бы его последний опыт в жизни. А так – просто лишился сознания. Собрался было встать, но передумал, провалился в обморок – густой, как молочный кисель, которым его в детстве, по великим праздникам, кормила мама…

Часов на руке не было – у отбывающих наказание с личными вещами как-то не складывалось. Поэтому когда он очнулся и решил определить время, то столкнулся с некоторыми сложностями. Казалось, что всю жизнь проспал, и недавние события с трудом восстанавливались в памяти – так давно, по ощущению, они были. Положение солнца, однако, говорило, что прошло не более полутора часов. Сумерки еще не намечались, но день уже поблек, яркость красок терялась. Зорин лежал на дне оврага, в окружении камней и чахлых кустиков. Журчал ручей – звонкий, метра полтора в поперечнике, пронзительно прозрачный, чистый, просто подарок… Он подтянулся на руках, дополз до воды, погрузился в нее, стал жадно пить и глотал живительную влагу, пока живот не вспучило. Отполз от ручья, откинул голову, чтобы передохнуть. Пичужки красиво выводили трели, но он едва их слышал – в голове трещало, как в печке. Резкость в глазах понемногу возвращалась, он осмотрелся. Автомат потерял… но это ничего, автомат где-то рядом, он найдет его, вот только отдохнет еще немного…

Переведя дыхание и восстановив хронологию событий, вновь подался к воде. Сел на колени, уставился на свое рябящее отражение. Из зазеркалья таращился на него обмусоленный черт со слипшимися волосами и глазами, вдавленными в глазные впадины. Доходяга, не солдат победоносной Красной армии. Он словно окаменел. Смотрел на свое отражение, как в горькую книгу жизни, и ощущал в душе невыносимую пустоту. Рябь прошла, отражение обрело устойчивые очертания, и вдруг ему на голову взгромоздилась немецкая каска! Он зажмурился, помотал головой – да пропади она пропадом! Зачем ему немецкая каска? Никогда не носил и не собирается… Затаил дыхание, всмотрелся. Галлюцинация оказалась стойкой – над головой разведчика в зеркально чистой воде красовалась натуральная немецкая каска. Вот она покачнулась, сместилась в сторону, рядом появилась вторая голова… Алексей похолодел. О галлюцинации, похоже, стоило забыть. Кто-то подошел к нему сзади и сейчас стоял за спиной. Кто-то в немецкой каске… Паника помешала додумать до конца. Он подскочил, но стоящий сзади ловко подсек ему ногу, засмеялся, и Алексей, потеряв равновесие, упал назад в ручей, прямо на острые камни…

Он лежал в холодной воде, а над ним, расставив ноги, возвышался и внимательно его разглядывал немецкий пехотинец с прижатым к боку автоматом. Рожа небритая, на губах поигрывает ироничная усмешка. Захрустели камни, с обрыва спрыгнули еще двое, подошли, встали рядом. Один в очках, другой какой-то рыжий, конопатый, со вздернутым носом. Смотрели, как в кунсткамере на уродца – с любопытством и брезгливостью. Смотрели и ничего не говорили. Пусто стало на душе – не к добру. Вероятно, все его эмоции отразились на физиономии, потому что немцы дружно рассмеялись. Какие веселые парни… Он привстал на локтях, но едва ли от этого стал выше и независимее. Солдат оттянул затвор. Шершавый ком обосновался в горле, он носом втянул воздух – и опять не продохнуть. Да и нужно ли теперь?

Немец помешкал, затем выразительно повел стволом и отступил на полшага – дескать, поднимайся. Зорин встал – мокрый, как цыпленок, не чувствуя ног. Он отдавал себе отчет, каким ничтожеством выглядит, и попытался компенсировать это дело презрительным взглядом. Но, видимо, не очень вышло – немцы дружно прыснули. Первый снисходительно покачал головой.

– Обезьяна спрыгнула с ветки, – возвестил он. – Посмотри на него, Гюнтер. Как тебе это нравится? Неужели эти существа, как и мы, мнят себя людьми? Их ведь даже дикарями назвать трудно.

– Мне это совсем не нравится, Конрад. – Очкарик вытянул физиономию, он смотрел на русского солдата с каким-то пытливым, исследовательским интересом. – Каждый из них сам по себе – полное ничтожество, мы это прекрасно видим, но почему, когда они собираются вместе, мы должны от них отступать? Я не понимаю этого. И не надо мне говорить про «эластичную оборону», про «выравнивание линии фронта», про то, что командование при помощи гибких маневров собирает силы в единый кулак для нанесения сокрушающего удара по врагам рейха… Это неправда. Мы бежим от этих существ, задрав штаны, нас бьют везде, где оказываются эти существа, и вот этого я совершенно не понимаю. В чем их секрет? Мы грешили на суровую русскую зиму, но вот прошло лето, и что?…

– Может, в нас секрет? – усмехнулся рыжий и конопатый. – Мы разучились воевать, наши генералы не могут договориться друг с другом, мы вынуждены отсылать войска на Западный фронт, оголяя Восточный… Конрад, пристрели его и пошли искать наших, мы, кажется, заблудились в этом чертовом лесу.

– Как интересно, – заметил первый. – Это существо смотрит на нас, как будто понимает, о чем мы говорим. Такое возможно?

– Вы скоро умрете, господа, – как можно спокойнее произнес по-немецки Зорин. – Оглянитесь по сторонам, неужели вы ничего не замечаете?

Его слова произвели эффект разорвавшейся бомбы. У немца, стоящего напротив, перекосилось лицо. У очкарика вспотело под носом, рыжий отвесил челюсть. Два последних стали судорожно вертеть головами. Первый скрипнул зубами.

– Страшно? – засмеялся Алексей. – И все же вынужден настаивать, господа – все вы скоро умрете.

Приятно напугать кого-то перед смертью. Не бог весть какое удовольствие, но все-таки.

– Вот тварь, – процедил первый и собрался ударить Алексея казенником в живот. Вот только о своем намерении он сообщил разведчику с большим упреждением – мимикой, картинным разворотом плеча. Было время подготовиться и упредить. Приятно обнаружить силы в организме – он отвел удар вбок и резко, с разворотом, сильно жалея, что в руке не нож, вонзил кулак в податливую плоть живота!
Немец хрюкнул, выплюнул рвоту и присел. Вторая плюха – снизу в челюсть, и что-то хрустнуло, в кулаке взорвалась граната. Дикая боль, словно током дернуло, пронеслась по телу. А вот на что-то большее он бы уже не сподобился, да и ладно. Немец рухнул на колени, испортил воздух, а двое уже подлетали с занесенными прикладами. Избить до смерти казалось более привлекательным занятием, чем просто пристрелить. Вспыхнул висок от контакта с гладким металлом, склад пиротехники взорвался в голове – и остальных удары он уже не помнил. Впрочем, удаляясь в темный мир, Зорин еще слышал звуки странной возни, ему чудились крики, хрипы, осыпалась глина…
Очнувшись, он не поверил, что еще задержался на этом свете. Помотал головой, распахнул глаза. Холодная вода, выплеснутая из ладоней, разбудила окончательно. Засмеялся Мишка Вершинин – неподдельный, живой, веселый! – как во времена совместной службы в разведывательной роте. Давненько он не видел таким приятеля, с которым нанюхался так много пороха – пожалуй, с того часа, когда расстрельная команда вывела их во двор гарнизонной гауптвахты…

– Ладно уж, просыпайся, горе ты наше луковое, герой недомученный, – возвестил Мишка. – Живы будем – не помрем, знаешь ли. Просыпайся, просыпайся, Леха, наши в городе.

Он недоверчиво смотрел по сторонам. Журчал ручеек, солнце оставалось примерно в том же положении. Трое солдат, с которыми он так толком и не успел познакомиться, валялись в живописных позах в лужах собственной крови. У очкарика и рыжего было перерезано горло, у третьего – свернута шея, если судить по неестественному развороту головы. Покойников Зорин обычно недолюбливал, но в эту троицу сейчас просто влюбился. Уселся, озадаченно почесывая макушку.

– Черт возьми… Спасибо, мужики, вы так вовремя, даже и не знаю, как благодарить… – Своего голоса он не узнал – тот звучал, как со дна переполненного нечистотами сортира.

– Да ладно, не век же тебе, Зорин, геройствовать, да нас спасать, – проворчал Бойчук, вытирая полой гимнастерки вымазанный кровью нож и убирая его в чехол. – Надо ж и нам хоть разок за тебя заступиться.

– Вовремя мы пришли, – покачал головой, растирая расцарапанную руку, Терещенко. – Они б его до смерти запинали.

– Нехорошо, – покачал головой Кладбищев. – Побывал в плену, как не стыдно. Подозрительная ты теперь у нас личность, Зорин, поосторожнее бы с тобой… – И было непонятно, то ли шутит боец, то ли насмехается.

– Да ладно тебе, Семен, – подмигнул Мошкин, – быстро выбывший из плена взятым в плен не считается. Расслабься, Зорин, мы с тобой. Ты наш отход геройски прикрывал. Ну, бывает. И на старуху случается проруха. Верно, товарищ младший лейтенант? Ведь не был Зорин ни в каком плену?

– Да все в порядке, кончайте глумиться над парнем, – устало бурчал Колыванцев. Он сидел на коленях перед ручьем, мочил руки и оттирал грязь от гимнастерки, не понимая, что еще сильнее ее размазывает. – С возвращением, Зорин, рад, что вы опять с нами. Быстрее приходите в себя, скоро будем выдвигаться.

– А мне вот непонятно, товарищ младший лейтенант, – задумался Зорин. – Вы ко всем обращаетесь на «ты», а исключительно ко мне – на «вы». Это признак пренебрежения или, напротив, глубокого уважения?

– Просто ты очень подозрительный, Зорин, – продолжал заезженную тему Кладбищев, – вот и непонятно, как к тебе обращаться.

Хохотнули Антохин и Кургаш, которых классовая ненависть друг к другу настолько спаяла, что они теперь не расставались. Оба сидели наверху, на краю обрыва и вроде как были в дозоре, что, однако, не мешало им быть в курсе всего происходящего.

– Ладно, заткнулись все, – смутился офицер. – Разговорились что-то, бойцы. Если хочешь, буду обращаться к тебе на «ты». Ситуация следующая, Зорин. Ты отстал, и, видимо, леший потащил тебя в сторону. Мы нарвались на пещеру в скалах, влезли туда, замаскировались… в общем, подождали, пока немцы пробегут. Потом они вернулись.

– Нечего вспомнить, – крякнул с верхотуры Кургаш. – Сидели там, как зайцы, да тряслись.

– Ничего и не тряслись, – возразил Антохин. – Просто товарищ младший лейтенант приказал… сказал, что достаточно бессмысленных жертв, мы должны себя поберечь для будущих героических боев.

– Правильно сказал, – согласился Бойчук. – Вся рота погибла, так что, и нам теперь за компанию? Мы же не трусы, воюем честно, перед врагом не пасуем, да и вообще… после всего, что было с нами сегодня, первым рыло начищу тому, кто обвинит нас в трусости.
– В общем, так и было, да, – вздохнул Колыванцев. – Немцы прошли, мы бросились тебя искать. Скажи спасибо Бойчуку и Вершинину – сунулись мужики к ручью, разделали фрицев, как курей – они, похоже, припозднились, от своих отстали. Эй, вы, там, наверху! – крикнул он «дозорным». – Тщательнее смотрите! Если фрицы пойдут своих искать, нас тут и положат… Ладно, достаточно лирики, – подытожил офицер. – Подъем, солдаты. Скоро темнеть начнет. До сумерек нужно сместиться в южном направлении, а как стемнеет, будем реку брать…
Едва спустилась на природу долгожданная темнота, девять измученных людей выбрались к реке. Над полем царил удушливый трупный запах. Развалины злосчастного моста отчетливо выделялись на фоне неба. Немцев в округе не было. Советские войска переправляться в этом месте не стали, ушли в те края, где имелись нормальные мостовые переправы. Искать покатый спуск к воде не было ни времени, ни желания. Спускались, как альпинисты, по крутому склону, обдирая в кровь пальцы. Бойчук, чтобы товарищам было не скучно, вспоминал про свои ощущения, когда он летел с моста в воду, а потом выбирался той же дорогой. Течение, мол, на данном участке не такое стремительное, водичка «бодряще-прохладная», глубина хорошая, с гиблыми омутами все в порядке – какой-то «водяной» настойчиво пытался утянуть его на дно, но солдат справился. Бойчука просили заткнуться, но он лишь усмехался и предлагал готовиться к новым испытаниям.

Как оказалось, Бойчук все же преувеличивал. Форсирование водной преграды обошлось без приключений. Держаться на воде – кто-то лучше, кто-то хуже – умели все. Течение действительно было умеренным. Плыли тихо, в ряд, страховали друг дружку. «Синхронное плавание, надо же, – умилялся Бойчук, – можем на соревнованиях выступать». «Какое, какое плавание?» – не понимал Антохин, чьи восемь классов с «коридором» заставляли его сомневаться в словах товарища. Как только стали приближаться к берегу, приторная трупная вонь ударила по носам с такой силой, что захотелось повернуть обратно. Последствия побоища, учиненного советской артиллерией, никто не устранял. Сотни мертвых солдат противника, груды искореженной техники – все осталось на правом берегу. Земля не брезгливая, все примет. Своих-то хоронить не успевают…

Когда выбирались на берег – почти отнимались конечности, скрюченные от холода. Волокли с собой автоматы – некрасиво безоружными появляться в расположении своих частей. Карабкались на крутые откосы, зажимая носы, бежали по полю. Практически на ощупь искали дорогу, подпрыгивали, растирались, чтобы избавиться от холода, сковавшего не хуже панциря. Антохин что-то бормотал про грядущую «ампутацию задних конечностей», причем именно так и выражался – «задних». Брели по распаханной проезжей части, запинаясь об отстрелянные гильзы от снарядов. Их уже не волновало, как распорядится командование их дальнейшей участью. К расстрелу – так к расстрелу. К наградам – тоже хорошо. Лишь бы дойти, доползти, не окочуриться…

– Стоять! – выступила из темноты фигура автоматчика в демонической плащ-палатке, красиво стекающей с плеч. – Кто такие? – Сноп света от двух фонарей ударил в лица, осветил горстку щурящихся людей.

– Оружие на землю! Живо! А то стреляем! – возвестил другой голос.

Штрафники бросали оружие – да ради бога, набегались с ним.

– Мы вторая штрафная рота 24-й армии… – стуча зубами, объяснял Колыванцев. – Весь день вели бой на мосту, который у нас за спиной… Это все, что осталось от роты. Я – младший лейтенант Колыванцев, принял командование ротой после гибели капитана Любавина и отбытия в госпиталь замполита Бочкова.

– Похоже, свистят они, товарищ сержант, – встревоженно перебил офицера голос бдительного бойца. – На мосту, когда работала артиллерия, не было наших – точно не было… Нам неизвестно ни о какой штрафной роте! Товарищ сержант, посмотрите на них внимательно – они же все насквозь мокрые! Через реку переправлялись! А за рекой немцы! Товарищ сержант, это вражеские лазутчики, помяните мое слово! Давайте их прикончим прямо сейчас!

Приблизились еще несколько силуэтов. Кучка людей оказалась в кольце безликих автоматчиков. Никому уже не хотелось что-то доказывать, убеждать в очевидном. Усталость гнула к земле – и будь что будет. Колыванцев собрался что-то возразить, но приступ кашля не дал ему такой возможности. А Зорин вдруг услышал свой севший голос:

– Ну хорошо, пусть мы лазутчики, диверсанты, кто угодно, только отведите нас в штаб или куда там еще, дайте поговорить со специально обученными людьми, накормите, в конце концов! Тебя не учили, приятель, что нельзя расстреливать людей, когда они стоят перед тобой безоружные и, возможно, имеют что сказать?

Яркий свет резанул по глазам. Кто-то подошел к нему вплотную, начал всматриваться – кто это тут вякает?

– Ты, придурок! – рассвирепел Зорин. – И где вас набирают таких узколобых? Глаза-то хоть в порядке, боец? Разуй, да посмотри – неужели мы похожи на немецких лазутчиков?
Лучше бы помалкивал, чем искать справедливость. Боец обиделся и двинул ему по виску прикладом – в то самое место, куда уже сегодня били немецко-фашистские захватчики. Темный мир превратился в ускользающую карусель, а он был в центре этой карусели. И почему людям нравится, когда мир вращается вокруг них?
Вопреки ожиданиям, никого не расстреляли. В мире трудно найти справедливость, но временами, когда уже не ждешь, она является. В расположении механизированного полка, куда их доставили, штрафников накормили, напоили, выдали теплые одеяла и даже выслушали, прежде чем отправить в сырой подвал. На следующий день их терзали оперативники СМЕРШ, потом отправили в полном составе на сборно-пересыльный пункт в тыловом городке Охочег, где снова оперативники СМЕРШ, но уже другие, продолжили пристрастные беседы. Штрафники стояли на своем, как влитые. Обороняли мост до последнего. Отошли в организованном порядке, когда закончились боеприпасы, не с моста же было прыгать? А как отошли – наши сами же мост и расхерачили к той-то бабушке. По чьей вине советские части не смогли прорваться на западный берег – уж не штрафники ли в том виновны, выполнившие до конца своей долг? Нашелся штабной майор, отвозивший штрафников к мосту: вопреки уверениям лжекапитана Муромцева, его не убили, а даже повысили – дали подполковника за взятие Ковыча, к чему штаб его полка имел определенное касательство. Стараниями новоявленного подполковника, у которого было благостное настроение, вопрос решился без расстрелов и прочих интернирований с репрессиями. Никого не наградили (не до наград, война идет), наказание за храбрость не сняли (Колыванцев ходатайствовал, но ему покрутили пальцем у виска), разрешили продолжать почетную службу в штрафном подразделении.

Рота формировалась практически с нуля, в тыловом населенном пункте с труднопроизносимым названием Кшелег. Фронт гремел в предгорьях Восточных Карпат – в часе езды; советские части топтались на месте, брали незначительные населенные пункты, затем отдавали, снова брали… За считаные дни были укомплектованы взводы, сформированы отделения, прибыл на довольствие постоянный состав взамен выбывших. Уцелевших в сражении у переправы сконцентрировали в третьем взводе, руководить которым поставили лейтенанта Матвейчука, тридцатилетнего крепыша, неглупого, не любителя сорить словами и имеющего солидный боевой опыт. Работал не покладая рук новый оперуполномоченный Гапштаев – по слухам, сосланный в штрафную часть на неистребимую привычку прикладываться к бутылочке. По ночам он пропадал, но днем являлся как штык – обрюзгший, одутловатый, весь какой-то неряшливый, отталкивающий. Но со своей работой – подозревать всех – новый уполномоченный справлялся «на отлично», на глаза ему без крайней нужды старались не попадаться. Личному составу был представлен новый комроты – капитан Негодин, задумчивый, себе на уме, вроде бы переведенный на фронт с относительно спокойного Дальнего Востока. Молчаливость командира компенсировал замполит Лившиц – неугомонный, дерганый, полностью седой, с полнейшим отсутствием чувства юмора, неугасимой верой в торжество ленинских идеалов и любитель пафосных словечек. «Еврей в штрафном подразделении? – втихомолку пожимали плечами солдаты. – Да, встречаются и среди них упертые, но чтобы уготовить себе такую долю?» Не мог забить теплое местечко в кадровой части? Или клюнул на обещанные государством блага? Ведь служба в штрафной части компенсируется рядом льгот. Пенсия стремительно приближается – в месяц за шесть. Повышенное денежное довольствие – аж на полторы сотни больше, чем у такого же замполита в регулярной части. Усиленное снабжение по продовольственному аттестату… Вроде не любитель был капитан Лившиц поесть от пуза, хотя кто его знает, чем он там занимался ночью на своей половине «комендантской избы».

20 сентября в расположение части прибыл проездом Колыванцев с перевязанной рукой и еще одной звездочкой на погонах. Поведал как-то смущенно, что «он ни о чем таком не просил», в штрафной части уже не служит, переведен на Второй Украинский фронт, где усиленно назревают «венгерские события». Неоднократно вставлял словечко за «своих» штрафников, но от него в высших сферах только отмахивались. «Не берите в голову, товарищ лейтенант, – улыбнулся Зорин, – везде люди служат. И убить их могут где угодно. Удачи вам, вы отличный парень. Побольше бы таких, как вы, в армии… да и в стране».

Война ломала людей, и чем отчетливее виднелся ее конец, тем энергичнее работали трибуналы, не иссякал поток осужденных за малейшую воинскую провинность. В этом была жестокая логика военного времени: победоносная война требует непрерывных наступлений, «пушечного мяса», на штурм укрепленных вражеских позиций в первую очередь следует бросать тех, кого не жалко… Взводный Матвейчук, надо отдать ему должное, внимательно изучал списки вверенных людей, знакомился с каждым, вникал в характеристики, въедливо составлял «психологические портреты». Не скрывал своей радости, когда узнал, что, в отличие от первого и второго взводов, в его подчинении нет так называемых блатных, людей с зоны, осужденных гражданскими судами, которых в качестве «исключительной меры» разрешалось направлять в штрафные части. Все осужденные служили в действующей армии, но сброд, однако, в третьем взводе второй штрафной роты скопился отменный, впору за голову хвататься. На первом же построении он выкрикивал фамилии рядовых, те выходили из строя с опущенными головами – процесс «знакомства» проходил в веселой непринужденной форме. О том, что восемь человек из числа подчиненных уже прошли закалку, Матвейчук был в курсе и относился к ним с уважением. В отношении остальных не скрывал иронии.

Хлопушин и Канарейчик, призванные из отдаленных сел Тамбовщины – избили сослуживца за то, что им не понравилась его нарочитая интеллигентность.

Тощий, как селедка, Быченок – мелкий воришка, клептоман. Воевал неплохо, но стащил у командира роты золотые трофейные часы, добытые в трудном бою. Зачем? И как собирался это дело скрыть?

Вахид Заркаев, «чечено-ингуш» с орлиным клювом, угодил в штрафную за поножовщину, «кровную месть» обидчику, посмевшему в устной форме оскорбить его сестру, проживающую в далеком Мартан-Урусе. Совсем спятил, горец хренов, и правильно сделали сослуживцы, что «темную» ему после этого учинили.

Красавчик Пастухов – как с афиши сошел – в отместку за гибель товарища лично в бешенстве расстрелял семью польских крестьян, и какому-то радетелю за «светлый образ советского солдата-освободителя» это крайне не понравилось.

Мрачный Болотный – еще один убивец – пристрелил дезертира, превысив тем самым должностные полномочия.

Разжалованный сержант Глушко – невыполнение приказа старшего по званию, ефрейтор Данакос – склонение сослуживцев к халатному исполнению своих служебных обязанностей…

– Данакос, ты из Прибалтии, что ли? – толкал украдкой Мошкин чернявого субъекта с жесткими колючими усами.

– Сам ты из Прибалтии, – сварливо ворчал штрафник. – Я не Данакис, я Данакос – слышишь разницу, чучело? Грек я, понял, да? Сергос Данакос. Под Новороссийском мы жили, несколько веков там наша семья живет.

– Так ты советский гражданин? – упорствовал Мошкин.

– Нет, древнегреческий! – разозлился грек.

– А к чему ты сослуживцев склонял? – толкал с обратной стороны Антохин.

– Картошку в наряде чистить не хотелось, – буркнул, покраснев, Данакос. – У нас в семействе отродясь никто из мужчин картошку не чистил.

Мошкин ржал так, что его чуть не расстреляли перед строем.

– Пупкин! – прорычал взводный Матвейчук. Всмотрелся в листок, который держал в руке, покосился на смущенного большеухого солдатика с носом «кнопкой», как-то бочком выпавшего из строя. – Черт… имя и отчество неразборчиво. Как звать тебя, чудо?

– Вася… – заалев, как маков цвет, пробормотал боец.

Взвод грохнул.

– Молчать! – улыбнувшись, рявкнул Матвейчук. – За что отбываем, Вася Пупкин?

– Не знаю, товарищ лейтенант, – потупилось в землю смущенное «чудо». – Меня призвали несколько дней назад… Просыпаюсь, а мне говорят, что это был пост… Привезли в трибунал… ну, и вот.

Причудливым образом сочетались на войне смешное со страшным. Еще одним недоразумением в личном составе был рядовой Литвинов. Подслеповатый мужчина лет тридцати пяти с иконописным ликом и поджатыми губами. Подобные Литвинову гибнут первыми, но этот погибать не собирался и приносил своим больше вреда, чем фашистам. Был он рассеянным, все терял и ломал все, к чему прикасался. Мог заблудиться в трех соснах, захлебнуться в кружке с чаем, утонуть там, где «море» по колено. Если поручать ему что-то, то считай, провал гарантирован и убытков не оберешься. На гражданке работал учителем русского языка, почему оказался в армии – загадка. Абсолютно безвредный, бесхребетный. Кто-то из солдат, знакомый с его «жизнеописанием», захлебываясь от хохота, излагал причину, по которой этот чудик оказался в штрафной роте, после чего командование облегченно вздохнуло. Оказалось, «секретная часть меняла место дислокации, перевозили какую-то навороченную радиотехнику, очень хрупкую и нуждающуюся в бережном обращении. Отделение солдат грузило коробки в машину. На коробках ясным языком было написано: «Не переворачивать!!!» Ну, вы уже поняли, мужики, что сделал этот хрюндель первым делом, и почему от дефицитной техники ни хрена не осталось?»

– Коперник! – продолжал выкрикивать взводный.

– Гоберник, – ворчливо поправил мужчина с несимметричным суровым лицом, чеканным шагом выходя из строя.

– Да мне сиренево, – проворчал Матвейчук, с неприязнью озирая штрафника. Разжалован из капитанов еще в сорок втором – когда фашисты терзали советскую армию под Харьковом – за то, что не справился с поставленной задачей, погубил почти всю свою роту, а сам выжил. Был отправлен «по знакомству» в прифронтовую тюрьму – в то время еще не вышел знаменитый приказ № 227 о штрафных подразделениях; впоследствии послан рядовым в регулярную часть, честно воевал два года, не сломался, невзирая на позорное пятно в биографии, грубо нахамил три дня назад страдающему отсутствием ума командиру роты, гнавшему солдат в полный рост на ощетинившийся ДОТ, хотя ничто не мешало его обойти и спокойно забросать гранатами.

– Срань святая, какой паноптикум, – бормотал Матвейчук и продолжал вызывать солдат из строя. Рядовой Паленый – фамилия, не кличка, ни разу не судимый, добропорядочный гражданин страны Советов, хотя, по роже, за решеткой такому самое место. Рядовой Богомаз – каким ветром надуло еврея? Не профессор ли? Нет, бывший ведущий специалист Уральского вагонного завода, специализирующегося на производстве танков. Три года по брони косил от армии, но кончилось «освобождение» – и в действующей армии, под пушечным огнем, начал читать лекцию непосредственному командованию, как надо правильно обслуживать бронетехнику. Командование оказалось добрым; могло бы и пристрелить, но вместо этого отправило Богомаза к «новому месту службы», где он мог читать свои лекции, сколько вздумается. Рядовой Осадчий – нервный, дерганый, весь в каком-то электричестве, тоже бывший сержант, поощривший мародерство своих подчиненных после взятия укрепленного села – не бог весть какой грех, но зачем по ходу изъятия у граждан ценных вещей нужно было в хлам надираться самогонкой?

– Ладно, – вздохнул Матвейчук, перегибая свою «шпаргалку». – Будем воевать с тем, что досталось. Могло быть и хуже… Черт, не взвод, а какая-то палитра антисоциальных элементов. Пафосных слов от меня, солдаты, не ждите, я по другой линии, хочу лишь предупредить, что все свои мягкие наказания вы уже исчерпали, остался только расстрел. Малейшая провинность – расстрел. Невыполнение приказа – расстрел. Трусость, дезертирство с поля боя, малодушие…

– Дважды расстрел, – пробормотал Мошкин.

– А также за неуважение к старшему по званию, – неодобрительно покосился на него Матвейчук, – и за постоянное его перебивание. Завтра в бой, товарищи солдаты! Спешу донести до вас пожелание замполита части капитана Лившица. – Зорину показалось, что Матвейчук иронично усмехнулся. – Все желающие могут написать заявление о приеме кандидатом в члены ВКПб и в бой идти, считая себя условно коммунистом. Ну, или… в общем, дело ваше. Зорин, Болотный, Кургаш – назначаетесь командирами отделений. После построения – подойти ко мне.

– Вот же есель-моксель… – в отчаянии забормотал молодой, но уже обстрелянный Антохин, – и этот недорезанный кулак будет мной командовать? Да я же не переживу такого позора!
– Товарищ лейтенант, разрешите вопрос? – выкрикнул он. – А командирам отделений заместители не требуются? Ну, или там адъютанты какие на побегушках…
И вновь это неистребимое чувство ужаса, когда до команды к атаке остается несколько мгновений, простреливается каждый метр пространства, отступать и мешкать нельзя, фашистские позиции укреплены идеально, а наши авиация с артиллерией помогают почему-то соседям… Такой ужас невозможно описать, это что-то запредельное, он не зависит от личных качеств, он всегда с тобой, как бы храбр ты ни был в бою.

Прорыв на узком участке фронта силами ударной группировки армии, кажется, удавался. Час назад в прорыв ушел штрафной батальон, набранный исключительно из бывших офицеров. «Самая элитная из всех существующих элитных частей», – шутили солдаты. Батальону удалось пробиться на пару километров, врыться в землю. Настало время штрафной роты – добежать до симпатичной дубовой рощицы, не растеряв боеспособности, и затем с ходу взять Храмовице – небольшой городок, затерявшийся в предгорьях Восточных Карпат.

Сигнальная ракета!

– Леха, тебе тоже страшно? – севшим голосом шептал Мишка Вершинин, обнимая блестящий от смазки ППШ.

– Нет, Мишка, мне весело, сейчас расплачусь… – Слова давались с трудом, их приходилось выворачивать из горла, как каменные глыбы из карьера.

– Я никак не могу привыкнуть. Когда бежишь со всеми, вроде ничего, даже как-то азартно, а вот заставить себя подняться… так же трудно, как на работу по будильнику…

– Рота, вперед! – с расстановкой выкрикнул капитан Негодин.

– За Родину, за Сталина! – добавил бочку пафоса замполит Лившиц.
Поднимались неохотно, обреченно, первые шаги давались, словно на планете с десятикратной земной гравитацией. Невольно косишься влево, вправо – бегут ли соседи, не сильно ли ты оторвался – что в глазах начальства, конечно, добавляет тебе очков, но и для немцев ты становишься интересен, что несколько сокращает твою жизнь. А потом действительно все меняется – и бежишь, все быстрее и быстрее, орешь, истекаешь адреналином и даже не задумываешься о том, сколько тебе осталось жить… Бежали с грозными воплями, подбадривая самих себя, стреляли, не видя целей, ожидая, что вот-вот начнется – застучат пулеметы, засвистят мины, воцарится огненная мясорубка, а солдаты отнюдь не железные…

Но почему-то никто не стрелял. Солдатская масса катилась по полю – совершенно безнаказанно. Позднее выяснилось, что атака офицерского штрафного батальона на соседнем участке настолько впечатлила немцев, что они поспешили отойти, и в данный момент спешно укрепляли Храмовице в двух километрах западнее. Рота пронеслась по полю, перепрыгивая через брошенные немцами позиции, люди вбегали в рощу, недоумевая и откровенно радуясь. Но что бы там ни было, а приказ никто не отменял: брать Храмовице было необходимо. Поэтому – построение в три походные колонны, и энергичным марш-броском – через рощу. На опушке штрафники перестроились в боевой порядок и приготовились к атаке…

Небольшой городок, сплошь из одноэтажных каменных домишек, лежал у подножия пологой возвышенности. «Красота-то какая», – успел подумать Зорин. Горы приблизились; не такой уж впечатляющей высоты, но нереально красивые, у подножий поросшие лесами, у вершин скалистые, обрывистые, блестящие минералами на солнце, меняющие цвет и очертания. Леса казались пучками моха, разбросанными по кочкам. Клочки зелени вплотную подступали к Храмовице, обтекали его с запада и севера. Виднелись ленты дорог, теряющиеся в лесных массивах. «Вот где бандеровцам было бы уютно», – задумчиво пробормотал бывший капитан, а ныне рядовой Гоберник.

Самое странное заключалось в том, что на подступах к Храмовице и в самом населенном пункте шел бой. Трещали пулеметы, взрывались снаряды, в клубах дыма, зависшего над центральной частью городка, где возвышалось остроконечное здание управы, метались фигурки людей. Командование роты озадачилось. Приказ «приготовиться к атаке» завис в воздухе. Насколько было известно из оперативных сводок, советским войскам под горой взяться было неоткуда. Штрафники из офицерского батальона завязли на севере, соседи на юге тоже шибко вперед не рвались.

Штабной радист безуспешно пытался выйти на связь с командованием. Связь пропадала. Ротный всматривался в бинокль, пытаясь сориентироваться в обстановке. Страсти в районе Храмовице кипели нешуточные. По улочкам от центра к южной окраине перемещались солдаты в серой униформе. Они отстреливались, прятались за деревьями. С чердака какого-то здания строчил пулемет, вынуждая отступающих немцев двигаться энергичнее. Их вытесняли из городка непонятные люди – вроде бы в форме, но не в немецкой и не в советской. «Партизаны, что ли?» – недоумевали солдаты. А какие здесь партизаны – украинские, польские, советские? С южной околицы пытались вырваться несколько крытых грузовиков. На пути следования прогремел взрыв. Машина обогнула воронку, из кювета ей наперерез бросились какие-то люди, но застучал пулемет, и смельчаки попадали в пыль. Но кто-то выжил, бросил гранату. Ухнуло под колесами, и ходовая под грузовиком буквально развалилась пополам. Вторая граната превратила машину в «веселый» пионерский костер, из которого выскакивали не желающие сгорать заживо. Остальным машинам удалось прорваться. Таща за собой клубы пыли, они вкатились в лес и пропали.

Оставшимся в городке пришлось несладко. Их добивали, вполне умело сжимая окружение. Горстку немцев блокировали в крайних домах, на прямую наводку выкатили пушку, отобранную у фашистов. Немцы выкинули белый флаг, и победители действовали вполне цивилизованно: стрельба оборвалась, из последнего оплота потянулись люди с поднятыми руками – солдаты вермахта, работники полевой жандармерии с хорошо заметными медными щитами на груди…

– Армия Крайова, мать ее! – хлопнул себя по голове капитан Негодин. – Вот же пакостники, мать их в душу!

– Может, 1-я армия Войска Польского? – неуверенно предположил замполит.

– Не действует в данном квадрате Войско Польское, – огрызнулся капитан, – кабы действовало, мы бы об этом знали. Рота, слушай мою команду! В походную колонну – становись! Боевое охранение – вперед!

Кажется, Зорин догадывался, о чем шла речь. Армия Крайова – в буквальном переводе «местная армия» – подчинялась польскому правительству в изгнании, комфортно обустроившемуся в далеком Лондоне. Воевала с немцами, украинскими националистами. Красную армию и соотечественников из просоветского Войска Польского откровенно недолюбливала, хотя и редко вступала с ними в стычки. Территориально Армия Крайова делилась на обшары и обводы. Уже к началу 44-го года на территории Польши, существовавшей в границах до 39-го года, включающих часть Литвы, Западную Украину, Западную Белоруссию и саму Польшу, действовали шестьдесят партизанских отрядов с крепкой дисциплиной и несколько сотен диверсионных патрулей. Существовали специальные организации, занимавшиеся разведкой, диверсией, была сформирована спецслужба под названием «Независимость» – для противодействия установлению советского контроля над Польшей.

Летом 44-го года Армия Крайова насчитывала около четырехсот тысяч человек и представляла собой реальную военную силу. В «Инструкции правительства для страны» задача Армии ставилась недвусмысленно: по мере отступления немцев овладевать освобожденными районами, чтобы наступающие советские войска заставали в них уже сформированный аппарат власти, опирающийся на вооруженные отряды, верные эмигрантскому правительству. Операция носила грозное название «Буря». Разумеется, такое состояние дел не нравилось советскому командованию и лично товарищу Сталину, в гробу видавшему лондонское польское руководство и лично его председателя господина Миколайчика. 14 июля 1944 года был издан соответствующий приказ: «… Советские войска на территории Литвы, Белоруссии и Украины встретились с польскими военными формированиями, подчиняющимися польскому эмигрантскому правительству. Эти формирования вели себя подозрительно и действовали против интересов Красной армии. В связи с этим контакты с ними запрещаются. При обнаружении таких формирований они должны немедленно разоружаться и направляться в специально организованные сборные пункты для расследования ». Органы НКВД без дела не сидели, уже в конце августа из Люблина под Рязань был отправлен первый этап интернированных поляков. Перед отправкой их держали в бывшем немецком концлагере Майданек. Справедливости ради следует сказать, что интернировали в основном офицеров, рядовых же после проверки зачисляли в 1-ю Польскую армию полковника Берлинга и отправляли на фронт.

Командиры польского отряда, отбившего Храмовице, очевидно, были авантюристами. Трудно представить, что им бы позволили контролировать город без участия советских войск. На подходах к городку рота перестроилась в боевой порядок и вошла в Храмовице тремя штурмовыми колоннами. Красиво шли, показательно, и только «вредитель» Литвинов – собственной иноходью. Пытался «поймать» ногу, споткнулся, упал, на него с заслуженными матерками повалились трое, в общем, смазал торжественное прибытие. У поляков хватило благоразумия не открывать огонь, хотя позывы у отдельных невоздержанных, кажется, были. Капитан Негодин четко командовал: двум отделением первого взвода – занять ратушу, выбросить оттуда всех «посторонних». Третьему отделению – оцепить центральную площадь. Второму взводу – рассредоточить по северной и западной окраинам, никого не выпускать из городка. Третьему взводу – разоружить поляков.

– Вы находитесь на территории, принадлежащей польскому обводу Мезлым! – яростно доказывал седоватый, с подергивающимся глазом поляк, неплохо владеющий русским языком, но имеющий чудовищный акцент. – Я – майор Вацлав Грундя! На данные земли распространяется юрисдикция нашего отряда, а значит, правительства Станислава Микульчика! Мы требуем уважительного отношения и справедливых переговоров! Мы не хотим стрелять!

– Да кто ж тебе позволит, дурачок? – добродушно урчал лейтенант Матвейчук.

– Самоубийцы какие-то, – пожал плечами командир второго взвода Амелин… – Но храбрые, не отнять. Имея полсотни бойцов, выбить немцев из города!

– На данную территорию распространяется единственная юрисдикция – Красной армии! – отрубил Негодин. – Действующей от лица советского правительства и всего советского народа. Любые другие посягательства признаются незаконными и получат достойный отпор. Господин Грундя, мы ценим все, что сделали ваши люди, благодарим, как говорится, от лица советского командования, хотя вас, собственно, никто и не просил. Будьте же так ласковы – передайте нам пленных немцев и прикажите своим людям сдать оружие. Примите во внимание, господин Грундя, мы просим по-хорошему. Гарантирую, что с вашими людьми ничего не случится.

Был большой скандал. Поляки, высыпавшие на площадь, были мгновенно окружены автоматчиками. Молодые парни, мужчины средних лет – многие в темно-зеленой форме с накладными карманами, в широких галифе – орали и возмущались, как базарные бабы. Одни бросали оружие, другие отказывались. Штрафники, выстроившись в две шеренги, оттесняли их к местному оплоту власти, где тоже стояли автоматчики. Бурлили страсти, накалялся градус выяснения отношений.

– Вы не можете это делать, это неправильно! – кричали знакомые с русским языком. – Это наша земля! Мы, как и вы, ненавидим фашистов и боремся с ними!

– Люди, вас никто не собирается расстреливать, – урезонивали польских «товарищей» офицеры. – Проявите благоразумие, нижайше просим вас. Вы будете препровождены на сборно-пересыльный пункт, где компетентные органы во всем разберутся.

– И снова будет Катынь? – возмущались поляки. – Кто же вам поверит после того, что вы сделали с нашими офицерами? Вы расстреляли двадцать тысяч польских граждан – вы нелюди, изуверы!

До начала рукоприкладства или чего-то похуже оставался шаг.

– О чем они трындят, товарищ капитан? – недоумевали бойцы. – Мы никогда не стреляли никаких поляков!

– Вестимо, не стреляли! Поляки – наши братья-славяне! Это пропаганда польских буржуазных кругов, враждебно относящихся к Советскому Союзу и Польскому комитету национального освобождения, не слушайте их, бойцы! – смеялся замполит Лившиц. – Откровенное вранье, не имеющее под собой никаких оснований! Ну, не любят капиталисты государство рабочих и крестьян! Несколько тысяч польских офицеров были расстреляны в сорок первом году немецкими оккупационными войсками в местечке Катынь под Смоленском! О том, что это сделали именно фашисты, было убедительно доказано в январе текущего года комиссией, возглавляемой генерал-лейтенантом медицинской службы Николаем Бурденко! Смешно думать, что это было как-то иначе! Но нет, отдельные поляки настолько верят своей пропаганде, что считают, будто польских офицеров расстреляло НКВД еще в сороковом году – утверждение, не выдерживающее никакой критики!

«Да, это, пожалуй, так, – подумал Зорин. – В НКВД, конечно, не ангелы, но расстреливать братьев-славян без убедительной на то причины – как-то оно чересчур…»

Сдавать оружие большинство поляков не хотело. Они горланили, махали кулаками под носом у штрафников, выкрикивали ругательства, на фоне которых традиционное «пся крев» было вполне «будуарным» высказыванием. Вникать в перипетии польской политической жизни и сложных взаимоотношений с советской властью штрафники не собирались, для этого существуют замполиты, вот пусть они и вникают. Высшая справедливость советского строя никем из солдат не оспаривалась.

Хмурый Болотный вырвал винтовку у веснушчатого поляка, за что и получил в лицо порцию отборной слюны. «Ладно, – невозмутимо проворчал он, вытирая рукавом лицо. – Прими от меня этот скромный подарок», – и врезал нервному пареньку кулаком в челюсть, безнадежно ее сломав. Завопили и те, и другие, бросились друг на друга с кулаками. Свалка была короткой, но жестокой. Били чем попало, наносили удары по головам, сворачивали носы, наставляли живописные бланши. Не выдерживали даже «пацифисты» – бросались в драку, ослепленные яростью. Палить из автоматов было западло: все-таки поляки, свои, славяне – просто одурманены лживой пропагандой, учить таких надо, а не убивать. Во все стороны летели брызги крови. Мелькали кулаки, ругань стояла знатная. Здоровяк Пастухов, пропустив увесистую плюху по переносице, жаждал взять реванш, молотил кулаками, как мельница. Нервный Осадчий, раздобывший внушительную дубину, выколачивал пыль из орущего противника. Путался под ногами рядовой Литвинов – драться он не умел, пытался выбраться из «зоны поражения», но только глубже в ней увязал, получая и от своих, и от чужих…

Выстрел прозвучал, как гром среди ясного неба. Дерущиеся застыли – словно в детскую игру играли, когда один из игроков кричит: «Замри!» Командир отряда Вацлав Грундя, не принимавший участия в драке, а напротив, разнимавший дерущихся, словно споткнулся – рухнул на колени, схватился за простреленную грудь, с ужасом посмотрел на своего убийцу и рухнул лицом на брусчатку. Смертельно бледный замполит Лившиц опустил табельный «ТТ», повернул голову и исподлобья воззрился на толпу.

– Не угомонились еще? – процедил он сквозь зубы и вдруг с какой-то пронзительной ненавистью в голосе проорал: – Если через минуту солдаты Армии Крайовой не сдадут оружие, расстреляны будут все до единого! Мы имеем на то полномочия! Время пошло! Бойцы, целься!

Ослушаться это чудовище казалось невозможным. Мурашки шли по коже от одного лишь голоса. Солдаты похватали автоматы, защелкали затворами. Поляки пятились, они уже утратили боевой задор, с ужасом смотрели на своего покойного командира. Позиции на крыше ратуши заняли бойцы первого взвода, держали ситуацию на контроле. Послышалось бряцанье – солдаты Армии Крайовой бросали на землю оружие. Кто-то отцеплял портупею, швырял и ее. Горка оружия росла. Но не все были готовы мириться с подобным положением дел – в гуще поляков зрело недовольство, кто-то громко и многословно говорил – словно из пулемета частил, – стыдил своих товарищей за малодушие. Еще два выстрела – два тела вывалились из толпы, а остальные испуганно закричали, стали дружно избавляться от оружия.

– Лившиц, прекращайте! – побледнев, прикрикнул Негодин. Замполиты с 42-го года не имели комиссарских полномочий. Их функции ограничивались политической работой среди личного состава, агитацией в компартию, но никак не разделением власти с командиром. Но случалось, очевидно, всякое.

– Не нравится, товарищ капитан? – замполит резко повернулся, ощерился. – Чистеньким хотите остаться? Добреньким? Забыли, что война идет? Забыли о приказе товарища Сталина и начальника Генерального штаба товарища Антонова о жестких мерах в отношении так называемых «непримиримых» польских граждан? Не понимаете исторического момента? Или собираетесь оставить пятую колонну в нашем тылу?

Комроты был бледен, и Зорин от души ему сочувствовал. Трудно выдержать баланс между личной порядочностью, «пониманием момента» и страхом за собственную шкуру. Лучше не задумываться, плыть по течению и слушаться отцов-командиров, которым виднее. Новость о «дырке» на передовой быстро дошла до командования, и в брешь вступили танки, которые, впрочем, через полдня застряли в глухих лесах на подступах к Бескидам. В Храмовице прибыла рота НКВД на трех полуторках, разоруженных поляков погрузили в машины. Одни из них с презрением смотрели на невозмутимых автоматчиков в фуражках, другие размазывали слезы, умоляли: проше пана, проше… Хотелось надеяться, что большинство из них все же вернется в строй – уже в составе Первой польской армии полковника Берлинга – и в целости и сохранности дойдет до Берлина. Пленных немцев вывели из подвала, пересчитали, задумались. Мест в грузовиках уже не хватало. Целесообразно ли отягощать себя пленными, когда войска стремительно катятся вперед, а тылы неизвестно где? Лейтенант, исполняющий обязанности командира роты, не был мямлей, принял «единственно верное» решение – понурых немцев выстроили на заднем дворе ратуши и расстреляли. Они не дергались, не качали права, угрюмо смотрели, как расстрельная команда выполняет отработанный ритуал: построение в шеренгу, прицеливание, несколько секунд драматического ожидания, пока «дирижер» махнет рукой и вымолвит после затяжного зевка: пли!

А роту штрафников уже бросили на новый рубеж. Населенный пункт, название которого штурмующим сообщить забыли, был значимее прежнего, растянут, застроен каменными двухэтажными домами. К нему сходились на востоке несколько дорог. И из поселка на запад в сторону гор растекались змейками дороги, теряясь в лесах и скальных отрогах. Вытянутая укрепленная высота, с которой идеально простреливалось поле на востоке, два ряда колючей проволоки. Противник оборонялся упорно, на этот раз поблажек не было. Шли в атаку на этот раз при поддержке артиллерийской батареи – хоть не так тоскливо. Лавиной катились по полю, а когда противник открыл ураганный огонь, залегли, стали перебегать.

– Не лежать, не лежать! – покрикивал комроты. – Пошли, пошли, родные!

Дублируя ротного, орали взводные. Солдаты поднимались, шли на колючку. Подрывали гранатами столбы, валили их, создавая бреши в проволочном заграждении. Подтаскивали тяжелые станковые пулеметы Дегтярева-Шпагина, открывали огонь по немецким позициям. Под прикрытием «дружеского» огня снова шли в атаку. Залегли, одолев первую линию заграждения, открыли беглую пальбу по мелькающим на гребне немецким каскам, по вспышкам. На флангах, захлебываясь, строчили пулеметы. Рота понесла потери – пусть не катастрофичные, но ощутимые. Из строя выбыло не меньше тридцати бойцов. Поле за спиной усеяли тела. Кто-то там стонал, шевелился, пытался привстать, куда-то полз… Зорин закусил губу, лежал, обнимая землю. Из его отделения, насколько он владел ситуацией, погибли двое – Паленый и Глушко. Остальные здесь, слава богу. Мишка Вершинин вил гнездо, пытаясь сплющиться за отброшенным взрывом столбом, ворчал, что бывали времена и получше, и вообще, хорошо бы сейчас на море, в Евпаторию. «Вредитель» Литвинов ссорился с Заркаевым – защемил тому ногу карабином, ствол которого уперся в откос. «Горец» ругался, крыл неловкого бойца чистопородным русским матом, обещал зарезать при первой же удобной возможности. Оба вертелись, пытаясь освободиться, а поднять головы не могли – местность простреливалась. Все были здесь – Терещенко, Антохин, Кургаш. Перевернулся на спину Бойчук, грыз травинку и что-то напевал – полной жизнью жил в последние, возможно, минуты.

– Ну что, абордажная команда, добьем гада! – истошно завопил на задворках замполит Лившиц. – Все вперед, ни шагу назад!

Поднялись, пробежали несколько метров и снова залегли под плотным огнем. Ругался подвернувший ногу грек Данакос. Задумчиво смотрел на хлопотливого муравья, вьющегося вокруг него кругами, угрюмый Болотный. Воришка Быченок разглядывал окровавленную ладонь, зачем-то слизывал с нее кровь – причем делал это увлеченно, видимо, вошел во вкус. Кладбищев пересмеивался с Мошкиным – самое время поделиться парой побасенок. Жизнь продолжается, товарищи, когда еще удастся? Не всем, однако, повезло. Вася Пупкин, убежавший вперед, запутался в окаянной проволоке и сейчас лежал, подвернув ногу, словно рыба, насаженная на крючок, жалобно постанывая и зажимая кровоточащий бок. Немцы на высоте решили развлечься. Простучала автоматная очередь. Пули взрыли землю рядом с Васиной головой. Он застонал еще громче, забился, не в силах освободиться. Пролаяла вторая очередь – фонтанчик крови брызнул из ноги, солдатик взвыл раненой горлицей…

– Вася! – ахнул Литвинов и с такой силой дернул карабин, что чуть не доломал Заркаеву ногу. «Чечено-ингуш» зашипел, схватился за отдавленную конечность, а Литвинов уже полз, высунув язык от усердия.

– Куда, дурак?! – опомнился залегший поблизости Пастухов, подался вперед, чтобы схватить Литвинова за ногу, но получил каблуком по скуле и принялся заливисто ругаться.

– Не трожь самоубийцу, – посоветовал осторожный Богомаз, укрывшийся за щитком от станкового пулемета, вдавленного в землю. – Какое тебе дело, чему он решил посвятить остаток своей жизни? О своей подумай.

– Так жалко же обоих, дураков… – скрипнул Пастухов.

У Литвинова получалось! Он полз, смешно отставив задницу, перебирал руками. Словно чувствовал, куда прилетит – откатился в сторону, и пули взрыли землю там, где он только что находился. Нырнул в воронку, вывалился с обратной стороны и вскоре уже возился рядом с жалобно стонущим Пупкиным, отрывал его от проволоки, потом схватил за ногу, поволок, отдуваясь от усердия, вращая плохо видящими глазами. «А ведь его пули не берут! – поразился Зорин. – Бывает же такое. Неудачник-счастливчик – это что-то новенькое…» Пули и правда выли у Литвинова над головой, пахали землю под локтями, еще одна угодила в Пупкина – несчастного выгнуло дугой… Пыхтя, как паровоз, он втащил раненого под наполовину обвалившийся обрыв, скорчился, принялся обуздывать разгулявшееся дыхание.

– Тятя, тятя, наши сети притащили мертвеца… – как-то смущенно пробормотал Пастухов. – Литвинов, Вася мертв, какого хрена ты припер нам покойника?

– Не может быть! – вскричал Литвинов, вскинул голову, вокруг которой мгновенно, словно комары, зажужжали пули, схватил Васю за воротник, затряс, как грушу. С губ паренька стекала кровь, глаза его были приоткрыты, он уже ни на что не реагировал…

– Литвинов подтвердил свою репутацию, – невозмутимо прокомментировал Богомаз. – Самому – ни хрена, а все вокруг него вынуждены страдать.

Внезапно на левом фланге разгорелась яростная стрельба. Позднее выяснилось, что солдаты первого взвода, пользуясь кутерьмой на фронте, незаметно подкрались к немецким окопам и лихим броском завладели частью траншеи.

– Рота, в атаку! – взревел капитан Негодин. Не воспользоваться таким подарком было бы глупо. Никто уже не сомневался, что высота будет нашей.

– Не надо, мы сдаемся! – проорали сверху на хорошо поставленном русском языке.

Солдаты онемели от изумления. Кто-то начал подниматься, но передумал, видя, что товарищи не спешат. Над позициями зависла оглушительная тишина, было слышно, как в дальнем лесу чирикают птички, мало впечатленные войной, а где-то далеко на севере звучат глухие разрывы снарядов. Начальство тоже помалкивало – видно, переваривало приятное известие.

– Повтори! – крикнул кто-то из солдат.

– Глухой, что ли? – отозвались сверху. – Сдаемся мы, русским языком тебе сказано! Не стреляйте!

– А почему русским? – не понимали солдаты.

– А потому что русские мы! – прокричал другой голос.

– А какого хрена вы русские? – взревел несдержанный Заркаев. – У вас вон каски немецкие!

– Дубина! – прокричал третий голос. – Мы третья рота четвертого полка 29-й гренадерской дивизии «РОНА»! Из-под Варшавы нас перевели! Мы не хотим воевать, мужики!

– А потому что проигрываете – вот и не хотите воевать! – прозрел кто-то. – Если бы выигрывали – хрен бы сдались!

– Предатели, что ли? – туго соображал Заркаев.

– Сам ты предатель! – обиженно отозвались из окопов. – Мы Русская освободительная народная армия!

– От кого освобождаете-то? – поинтересовался Мошкин.

– От большевиков! От евреев! От комиссаров!

– А что не так с комиссарами и большевиками? – удивился не успевший пострадать от режима Мошкин.

– Ну вот, – недовольно пробормотал Богомаз, – опять евреям ни за что досталось… Товарищ капитан! – выкрикнул он – Мы в атаку-то идем, или как? Или разговоры с ними разговаривать будем? Вам не обидно, нет? Вы ведь у нас и еврей, и большевик, и комиссар.

– На месте! – прорычал Лившиц. А Негодин добавил:

– Эй, вы там, в окопах, ладно, выходите, бросайте оружие! Посмотрим, что за овощи вы такие!

– А ведь дивизия-то эсэсовская… – пробормотал лежащий рядом с Зориным Гоберник. И добавил на неожиданно приличном немецком: – «Ваффен гренадир дивизион дер эс эс РОНА». Бывшее детище бригаденфюрера СС Бронислава Каминского, отъявленный антисоветский сброд. Неужели наши мудрые командиры в плен их брать собрались?

Об упомянутом феномене Зорин имел отрывочные сведения. Сначала была Русская освободительная народная армия Локотского самоуправления, зверствующая в Белоруссии, потом «Народная бригада Каминского», штурмовая бригада СС «РОНА», потом дивизия. Сформированная из убежденных врагов советской власти, из отъявленного сброда без моральных установок, она подчинялась жесткой дисциплине и, как ни странно, являлась боеспособным формированием, заявившем о себе во многих сражениях. Каратели Каминского зверствовали под Лелелем и Локотом в Белоруссии, под Севском, успешно действовали против партизан и мирных жителей. Дивизия РОНА была своеобразным рекордсменом по количеству военных преступлений в отношении гражданских лиц. Когда 1 августа Армия Крайова подняла восстание в Варшаве, туда были брошены не задействованные на фронте немецкие части, в том числе и отряд Бронислава Каминского. Они неплохо воевали против восставших поляков, но прославились не этим.

С первого же дня подразделения РОНА втянулись в массовые грабежи, погромы и расстрелы мирных жителей, уничтожая всех без разбора. Расстрелы во дворах варшавских улиц продолжались несколько недель. Такое поведение оголтелой русской пьяни вызывало возмущение даже привыкших ко всему военнослужащих вермахта. Командование немецкой группировки направляло протест на действия бригады высоким покровителям Каминского в Берлин. Неоднократно комбриг получал приказы умерить аппетиты, но отказывался их выполнять, считая, что его подчиненные имеют право на мародерство и расстрелы – ведь они потеряли свое имущество в России. Подчиненные Каминского только в Варшаве уничтожили более 200 тысяч мирных жителей. Такого беспредела не вынесли даже немцы. По слухам, в конце августа Каминский был расстрелян зондеркомандой – хотя сомнительно, что немцы решились бы казнить генерала войск СС, имеющего покровительство самого Гиммлера. По другим слухам, его убили партизаны, хотя какая, в сущности, разница, от чьей руки погиб мерзавец.

– Не стреляйте, мы идем! – орали окопавшиеся на высоте.

– Давайте, давайте, милости просим! – отзывались советские солдаты.

Они поднимались – сначала робко, опасаясь шальной пули, потом выпрямлялись в полный рост, бросали оружие, небрежно поднимали руки и медленно спускались с высоты. Крепкие мужики со славянскими мордами и в немецкой форме. На левых рукавах шевроны, окаймленные черной бахромой, – Георгиевский крест на белом фоне, вверху четыре буквы: РОНА. Черные петлицы с тем же крестом, но уже немного стилизованным – с перекрещенными мечами. По лицам сдающихся как-то не было заметно, что они раскаиваются в измене Родине. Многие украдкой ухмылялись, у других физиономии были спокойные. Практически никто не выказывал страха. Их спускалось с высоты человек семьдесят. Многие были подстрелены – зажимали кровоточащие раны. Идущий впереди – со знаками различия ротенфюрера и двойной стреловидной нашивкой на пилотке – приветливо помахал поднятыми руками:

– Гутен таг, комрады? Уж извиняйте, что сразу не сдались и все такое, да постреляли ваших чуток.

Буря клокотала в ожесточенных сердцах и вот плеснула! Зароптали солдаты, кто-то поднял автомат, но кульминацией стал львиный рык Болотного, у которого от гнева кровь отлила от лица. Он вырвал у пулеметчика станковый ДШК, на который тот опирался, и проорал:

– Мужики, да они еще и издеваются над нами! Столько парней положили, так еще и глумятся, суки! Ох, я их сейчас освобожу – и от большевиков, и от комиссаров!

Ротенфюрер оторопел – он не ожидал, что будут стрелять. Ведь русские быстро свирепеют, но и отходчивы они тоже. То, что вытворял Болотный, стало откровением для всех! Тугая очередь вспорола пространство. Он орал, не отпускал спусковой крючок, водил пулеметом, как поливочным шлангом – чтобы никого не пропустить, чтобы всем досталось… Первые спускающиеся полегли, не успев ничего понять. Другие в страхе попятились, побежали обратно, но пули косили всех без разбора, каратели Каминского валились охапками, орали страшными голосами, умоляли прекратить огонь. Но Болотный прекращать и не думал – только распалялся, входил в раж, злорадно хохотал. Мужик был крепкий, сил держать тяжелый пулемет на вытянутых руках у него хватало.

– Отберите пулемет у этого придурка! – раздраженно выкрикнул Негодин. – Хватит уже!

Какой-то услужливый боец бросился выполнять приказание. Вцепился Болотному в плечо, тот отмахнулся – да хорошо так отмахнулся: солдат отлетел, с головы сорвало каску… и Зорин пошатнулся, когда встретились две каски – одна в полете, другая неподвижная – у него на голове. Зазвенело в ушах, стало дурно, его вырвало – хорошо хоть не на себя. Сознание он не потерял, но с этой минуты все происходящее стал воспринимать отстраненно. Словно со стороны смотрел, а участвовал во всем не сам. Коллективными усилиями у Болотного отобрали пулемет, но вряд ли кто-то из командования – даже замполит – собирался строго наказывать солдата. Ну погорячился человек, обида взыграла. Выжившие каратели робко поднимали головы, крутили пальцами у виска.

– Начинаем все сначала, господа предатели! – объявил комроты Негодин. – Спускайтесь, ждем. Обещаю, больше стрелять не будем.

И рассмеялся злорадным мстительным смехом:

– Что, суки, еще посмеемся?

Каратели спускались – бледные, трясущиеся, со страхом смотрели на весело ржущих штрафников. В плен сдалось не больше сорока человек, тела остальных устлали высоту плотным серым ковром.

Недолгая заминка со сдачей пленных, освоение взятой высоты – и поредевшая рота ворвалась в застывший в тревожном ожидании городок. Жители попрятались, кто-то бежал в лес, кто-то укрылся в подвалах. Дурь стучала в головах. Не встречая сопротивления, солдаты растекались по городку, врывались во дворы. Кого-то уже грабили – вытащили из кладовки перепуганную старушку, требовали еду. «Ударная группа» первого взвода вторглась в местную управу, где нашла лишь пустующие пыльные помещения и плакаты немецкого содержания. «Зачистили» трактир, сорвав с него табличку на польском языке «Только для немцев». В подвалах обнаружилось много интересного. Солдаты хватали бутылки, рассовывали их по мешкам и карманам, прикладывались здесь же, на месте. За милую душу шел немецкий шнапс, диковинный коньяк, виноградное вино, даже шампанское с игривыми этикетками, запрятанное в сусеках трясущегося от страха трактирщика, который еще вчера поил чванливых немцев, а сегодня приходится лебезить перед растрепанной ордой, совершенно не имеющей понятия об этикете.

Опьяненные вседозволенностью солдаты растеклись по городку, и у начальства не было реальной возможности их собрать. В одном из домов уже занималось пламя, в другом билась посуда, хохотали русские «освободители», возя кого-то по полу… Зорин не участвовал в безобразии. Сидел, опустошенный, под фонарем на городской площади – в компании таких же «контуженных», курил без остановки и лениво думал о том, что поведение зарвавшихся вояк ничем не отличается от поведения карателей Каминского. Офицеры пытались собрать своих людей, носились порученцы, сгребая почуявших свободу бойцов. Топал ногами замполит, орал на тех, кто к этим бесчинствам был абсолютно непричастен. Солдаты неохотно собирались, делали вид, что в мешках у них ничего нет и ничего они не пили. Строились повзводно, кто-то сытно икал, кто-то перемигивался с приятелем. Подумаешь, согрешили, можно и расслабиться чуток на войне.

Приковыляли еще двое, еле волоча ноги, – спрятались в строю, потупились.

– Ну что ж, третий звонок, – многозначительно процедил Лившиц.

Над площадью безымянного населенного пункта зависла тишина. И в этой тишине вдруг раздался истошный женский визг, распахнулась дверь соседствующего с трактиром здания, и двое растрепанных солдат – Канарейчик и Хлопушин – выволокли сопротивляющуюся девушку в кожаной жилетке и клетчатой юбке. Вернее, волок ее за волосы Хлопушин, а Канарейчик нетерпеливо подпрыгивал, высунув язык от возбуждения. Девушка была молода, с жиденькими рыжими волосами, избыточно полна в бедрах и совершенно неинтересна. Но у штрафников, окончательно потерявших рассудок, сложилось иное мнение. Они были пьяны и ничего не замечали, кроме объекта своей страсти. Но заметить пришлось. Поволокли было трепыхающуюся девицу к соседней двери – видимо, хотели продолжить в кабаке приятное времяпрепровождение.

– Шашки наголо! – хохотал Хлопушин. – Ах ты, кралечка, как же давно мы с тобой не виделись!

Но тут Канарейчик почувствовал что-то неладное и ткнул товарища в плечо.

– А, чего? – Хлопушин обернулся с разинутым ртом.

Сцена была посильнее знаменитой гоголевской. Рота в полном составе, повзводно, в гробовой тишине стояла посреди площади. Солдаты угрюмо смотрели на загулявших сослуживцев, интуитивно догадываясь, что остроумные комментарии не пойдут на пользу здоровью. Парочка несостоявшихся насильников стушевалась.

– Тю-у… – протянул Хлопушин, громко икнув, – а чего это вы тут… уже строимся, да?

Перехватил ледяные взгляды замполита с ротным, задрожала челюсть. Каким бы ни был пьяным, а понял. Выпустил девушку – и она умчалась, как вихрь. Хлопнула дверь. Хлопушин уронил руки, опустил голову.

– А мы, эт-то самое… – Канарейчик от волнения принялся заикаться. Сделал судорожное движение, словно собрался закинуть карабин на плечо – и застыл, обнаружив, что карабин он где-то потерял… и, видимо, нет уже смысла вспоминать, где именно.

– Расстрелять, – сурово вымолвил Негодин.

– Лучше бы яйца им отрезать, – прошептал Мишка Вершинин.

– Не надо, товарищ капитан! – завизжал Канарейчик. – Я не трогал ее! Это все Хлопушин! Простите, товарищ капитан, мы искупим… мы своей кровью… мы больше не будем! Почему фашистам можно, а нам нельзя?! – завыл он, выкатив глаза. – Где справедливость? – он рухнул на колени и заплакал густыми, какими-то черными слезами. Солдаты отворачивались – между ног у солдата расплывалось мокрое пятно.

А Хлопушин все ниже опускал голову, молчал, как партизан. Только плечи дрожали. «А ведь они неплохо воевали», – вспомнилось почему-то Зорину. Бежали в атаку, не гнулись, орали, как все, о смерти не думали…

– Расстрелять, – повторил Негодин. – Второе отделение третьего взвода – к барьеру. Кургаш, командуйте.

Это было трудно, это было невыносимо трудно – убивать своих. Такое ощущение, что бойцы держали не винтовки с автоматами, а гаубичные орудия – вот-вот уронят. Делали вид, что целятся, а сами смотрели куда угодно, только не на две поникшие фигуры, сгорбившиеся у кирпичной стены. Канарейчик молился – осенял себя распятием, что-то шептал, задрал умоляющий взор в небо.

– Огонь, – тихо скомандовал Кургаш. Приговоренные зажмурились.

Прогремел нестройный залп. Пули выбивали искры из кирпичей. Рота недоуменно зароптала. Никто не упал. Приговоренные несколько мгновений стояли с закрытыми глазами, потом открыли – в лицах ни кровиночки, пытались улыбнуться. Хлопушин облегченно вздохнул – ладно, все поняли, урок впитали. Канарейчик вознамерился прокомментировать ситуацию, но только мявкнул что-то невразумительное. Люди из отделения Кургаша опустили головы. Каждый целился мимо, втайне надеясь, что товарищи слева и справа поразят цели.

– Ясненько, – ухмыльнулся Негодин. – Ну что ж, сочтем за репетицию. Кургаш, командуйте. В случае рецидива люди вашего отделения будут расстреляны за невыполнение приказа. И вы, собственно, тоже.

– Целься! – хрипло выкрикнул Кургаш. Солдаты вскинули карабины, стиснули зубы. Приговоренные вновь изменились в лице, Канарейчик, обретший надежду, рухнул на колени. Стройным залпом обоих отбросило к стене – умерли сразу, не мучаясь.

– И так будет со всеми, кто позорит высокое звание советского солдата и делает вид, будто не слышит приказа! – важно надувая щеки, объявил Лившиц. – А сейчас… – замполит иронично уставился на хмурого командира, вынужденного терпеть это невыносимое «двоевластие», – как насчет профилактического марш-броска, товарищ капитан? У кого-то здесь явно переизбыток сил и срамных желаний. Время выбить дурь, как вы считаете, коллега – перед следующим боем?

Со следующим боем вышла заминка. В прорыв ушли стрелковые роты 18-й мотострелковой дивизии, а штрафников капитана Негодина по неясной истории причине отвели с передовой и дали сутки на отдых – в лагере, оставшемся после пехотного батальона, переброшенного на запад. Вновь вливали пополнение, у палатки оперуполномоченного Гапштаева выстроилась очередь из новоприбывших, люди недоуменно переглядывались и с интересом вдыхали убийственный запах перегара, проистекающий изнутри. Бегали офицеры, озабоченные пополнением. «Старослужащих» на неопределенное время оставили в покое, люди слонялись без дела, спали, ели, кто-то украдкой играл в карты, пока не видят офицеры. Кто-то ссорился, выяснял отношения. Чеченец Заркаев вторые сутки точил нож, не замечая, что превращает его в шило. Спал без задних ног «вредитель» Литвинов – солдаты ходили вокруг него на цыпочках и прикладывали пальцы к губам: мол, чем больше он спит, тем меньше от него вреда. Седоусый рядовой Канаев, которому сослуживцы объявили бойкот, за то, что до «посадки» служил в заградотряде, с возмущением в голосе пытался развеять «стереотипы»:

– Зуб даю, мужики, никогда не стреляли по своим! Ну, хотите, мамой поклянусь? Не было таких приказов… только поверх голов – вот, крест во все пузо! А когда за Днепром под Володино немцы в контратаку пошли и оборону прорвали, кого послали дырку заделать? Наш заградотряд! Полдня стояли, кровью обливались, а немца не пустили! Четырнадцать нас из всей роты уцелело! Под Гомелем группу диверсантов истребили – на штаб дивизии хотели напасть. Паникеров ловили, трусов, распространителей провокационных слухов, дезертиров, сбежавших с фронта! Я лично, вот этими руками, шпиона нейтрализовал – вынюхивал про наши позиции у Мезлино, собирал информацию об артиллерийских батареях, о количестве войск на фронте – всё записывал, зарисовывал. Так что не гоните напраслину, мужики! На брошенных складах в Троицке группу мародеров обезвредили – немецкую жрачку тоннами на грузовиках вывозили! В том же Троицке уголовную банду закрыли: месяц отморозки орудовали, не боялись ничего, на гражданских нападали, на военных, грабили, убивали, девчонок насиловали! Милиция их никак поймать не могла, а мы поймали, троих отличных парней при задержании потеряли.

Замполит Лившиц, помимо явных недостатков, обладал еще одним – страстью к наглядной агитации. Пусть не стенгазета, но хотя бы боевой листок должен висеть на видном месте – например, на загородке у входа в сортир – и воодушевлять бойцов на самоотверженную борьбу против немецко-фашистских захватчиков. Боевой листок бойцы должны нарисовать сами.

Слух разнесся по палаткам, и рота замерла в тревожном ожидании. «Жертвы» нашлись очень быстро: на почетную роль ротных живописцев были назначены Бойчук и Мишка Вершинин: первый на гражданке был редактором газеты, второй в четвертом классе посещал изобразительный кружок при районном Дворце пионеров. Было бессмысленно объяснять упертому замполиту, что редактор – не значит художник, а Мишку из кружка турнули именно за неумение рисовать – чему он был безумно рад, а если кто и расстроился, то только его мама, мечтавшая вырастить из сына гениального пролетарского живописца. Нашелся лист желтоватой бумаги, засохшие кисти, коробка задубевшей акварели, которой можно было орехи колоть.

– Два часа на творческий процесс, бойцы, – посмотрев на часы, вынес вердикт замполит. – Если не успеете – будете наказаны. И просьба отнестись к поручению ответственно – ваше творение обязано звать бойцов на подвиги, на нестерпимое желание кровью смыть вину перед Родиной.

Обреченные отгородились от вселенского позора плащ-палаткой, за которой расстелили бумагу и принялись творить. Задыхаясь от смеха, предчувствуя бесплатное развлечение, солдаты на цыпочках ходили вокруг, но не мешали, блюли тишину. Временами из-за шторы раздавались мученические Мишкины стоны.

– Боже, – стонал он, – боже правый, что же мы, бездарные, делаем?

– Не поминай всуе имя Господа, Вершинин, – рассудительно бормотал Бойчук, – компетентным органам это может сильно не понравиться. Да уж, это тебе не в атаку под ураганным огнем ходить, тут думать надо. А чем ты недоволен? Смотри, как живописно получается! Слушай, а давай напишем еще сверху: «В бой идут одни штрафники»? Красиво звучит, твою-то дивизию! Хотя нет, ребята из других рот могут обидеться.

К указанному сроку боевой листок висел на указанном месте. Мишка с Бойчуком куда-то спрятались, предпочтя не обретать заслуженные лавры. Замполит с озадаченной миной стоял напротив произведения искусства и задумчиво почесывал затылок. За спиной у него грудились солдаты, как-то подозрительно похрюкивали, но в присутствии старшего по званию особо не ржали.

– М-да уж, – многозначительно, хотя и как-то неопределенно изрек Лившиц. – Ну-ну… Хотя и ладно, пусть висит, возможно, в этом что-то есть… Зорин, если увидите Вершинина с Бойчуком, передайте им мою убедительную просьбу: пусть ко мне зайдут. Если у них, конечно, найдется свободная минутка.

Беспрестанно озираясь, продолжая почесывать затылок, замполит удалился. Ценители живописи, собравшиеся у новоявленной картины, согнулись пополам, давились смехом. В принципе, упрекнуть создателей боевого листка было не в чем. Подвиги Красной армии в их творчестве были вознесены до небес, а немцы – втоптаны в грязь, унижены и обесчещены. Красный цвет в картине преобладал – советские флаги (их можно было узнать при некотором запасе воображения) гордо реяли по ветру. Впрочем, содержание картины, даже если отвлечься от манеры исполнения, вызывало ряд вопросов.

– А это что за спрут? – недоумевал Мошкин, вытягивая шею.

– Это не спрут, это гнида сорокаголовая, – со знанием предмета объяснил Антохин.

– Может, гидра сорокаголовая? – под заразительный хохот спросил Зорин.

– Да-да, вот я и говорю – гнида сорокаголовая, – согласно кивал Антохин. – Ее еще Илья Муромец убил, я точно знаю.

– А Пушкин – Дантеса, – пробормотал Гоберник, и рота чуть не попадала. Среднее образование в стране считалось обязательным, и люди знали, кто кого извел на самом деле.

– Кстати, Антохин, ты в курсе, что Илья Муромец никогда не служил в Красной армии? – поинтересовался Зорин. – Понимаем, что для тебя это будет неприятной новостью, но ты должен с ней смириться.

– Скажу даже больше, – хрюкнул Гоберник, – знаменитый сказочный персонаж в некотором роде являлся выразителем воли имущих слоев населения, и предложи ему служить в Красной армии, с его-то чудовищной ленью…

– Нет, мужики, я сердцем понимаю, что здесь нарисовано! – вздрагивал и икал Пастухов. – Я одного не могу понять – это что за пушка с глазами?

– Дубина, – добродушно поучал Терещенко, – никакая это не пушка. Это наш замполит товарищ капитан Лившиц поднимает Илью Муромца в атаку на сорокаголовую гниду.

– А это что за памятник архитектуры в углу?

– А вот это как раз пушка с глазами.

Моральный дух солдат после знакомства с нетленным шедевром поднялся на такую высоту, о которой замполит Лившиц даже не мечтал. Бойчук с Вершининым ходили гордые, с задранными носами, шутливо подписывали автографы.

Роту подняли перед рассветом, по полной экипировке, посадили на грузовики и повезли на север, где грохотала канонада и в небе гудели самолеты. Позднее выяснилось, что передовые части дивизии прорвали фронт западнее памятного Храмовице, и поступил приказ из штаба армии: бросить в прорыв все, что имеется под рукой, развивать наступление, гнать фашистов, пока хватает сил. Полностью укомплектованная и отдохнувшая штрафная рота пришлась очень кстати. Наступление на этом участке стало для немцев неожиданностью. Резервный моторизованный батальон, выступивший на выручку своим из Глодзи, попал под бомбежку и был рассеян. К рассвету пали Шлецень и Вельск. Над советскими войсками зависли Восточные Бескиды – мрачные, нелюдимые, непредсказуемые. Извилистые дороги вздымались в горы. Буксовала, перегревалась техника, ломались люди, командование слало растянувшимся войскам противоречивые приказы. Рота с марша вступила в бой и почти без потерь выбила немцев из «придорожной» деревушки. Прошла ущельем по укатанной дороге и выбралась на оконечность небольшого плато, готовясь штурмовать очередной объект, притулившийся под лесистой горой.

Это был какой-то странный объект. К нему вели автомобильные дороги с приличным покрытием. Объект опоясывали многочисленные ряды колючей проволоки, возвышались наблюдательные вышки. Длинные приземистые бараки, кучка двухэтажных кирпичных строений, что-то вроде фабрики с рослыми трубами дымоходов. Там что-то происходило. Коптили грузовые машины – на запад, теряясь в горной чаще, удалялась колонна. Шныряли мотоциклы, суетились люди. Внезапно занялся мощным пламенем один из бревенчатых бараков – фигурки людей отхлынули от него. Издалека доносились автоматные очереди. Прочертила воздух оранжевая дуга – огнеметчик поджег второй барак.

– Товарищи солдаты! – проорал, как в рупор, треснувшим голосом замполит. – Перед нами Грабовиц – немецкий концентрационный лагерь! По информации, собранной советской разведкой, в нем содержатся бывший солдаты Красной армии, польские антифашисты, венгры, румыны, евреи, цыгане, французы, англичане! Тысячи и тысячи людей! Мужчины и женщины! Трубы, которые вы видите, – это не завод по выпуску игрушек! Это крематорий и газовые камеры, где уничтожают заключенных! Садисты из СС проводят в Грабовице изуверские опыты над людьми, пленных мучают, не кормят, превращают в ходячие скелеты! Немцы не ожидали, что мы так быстро прорвем фронт, не успели эвакуировать или уничтожить свидетельства своих преступлений! Заключенные еще живы! Поможем нашим братьям, солдаты?

Судя по тому, с какой скоростью сгорали бараки, уже не все заключенные были живы. Кому-то удалось вырваться. Вспыхнула драка, затрещали пулеметы, метались в дыму фигурки людей в полосатом отрепье, сумевшие выломать двери бараков.

– В атаку! – картинно вскинул руку с пистолетом замполит.

Рота с ревом, которому бы позавидовал идущий на взлет истребитель, устремилась на штурм. Эсэсовцы из подразделения «Мертвая голова», ответственного за охрану и обслуживание концлагерей, не ожидали, что все произойдет так быстро. Эвакуация и «зачистка» шли полным ходом, но немцы считали, что время у них есть. За спиной у штрафников по горной дороге уже подтягивались танки 34-й бронетанковой дивизии генерал-майора Карпова. Ждать их не стали. Порвали кусачками колючку – повезло, что генератор высокого напряжения уже отключили – перемахнули местную железнодорожную ветку с высокой насыпью и, расстреливая часовых на сторожевых вышках, двумя колоннами бросились на западную оконечность концлагеря, к административным корпусам. Немцы всполошились. Организованного сопротивления не оказывали, отступали, отстреливаясь. Через западные ворота спешно уезжали грузовики в сопровождении мотоциклов. Пастухов с Осадчим вскарабкались на вышку, с которой свисал, словно сохнущая простыня, мертвый часовой, развернули пулемет.

После первых же очередей строгий немецкий порядок стал рушиться. Мотоциклисты обгоняли грузовики, устремлялись по объездной дороге, вспыхнул тент на одной из машин, пламя охватило кузов и груз. На небольшой площади, от которой лучами разбегались проходы между бараками, группа эсэсовцев пыталась удержать наступающую колонну. Голосил пулемет, немцы засели за дощатым помостом, похожим на арену, на котором были установлены три загадочные конструкции, завешенные брезентовыми чехлами. «Театр начинается с вешалки», – вспомнилось Зорину, к горлу подступил ком.

Эсэсовцы упорно отстреливались. Их закидали гранатами и, пока не развеялся дым, навалились, искромсали – за поруганную Родину, за тысячи замученных в концлагере, за семерых своих парней, не добежавших до помоста, за жизнь такую… В дыму перед Зориным нарисовался офицер – на фуражке с высокой тульей череп и скрещенные кости. Бледный, с мутным взором, он уже расстрелял весь рожок, отбросил никчемный автомат. Выхватил «Вальтер» из кобуры, приставил ствол к виску, глубоко вздохнул… Зорин не позволил фрицу такого удовольствия, вскинул автомат, нарисовал на груди крест свинцом. Торжествующе вопя, штрафники бежали дальше. Им навстречу от объятых пламенем бараков костыляли измученные, оборванные, истощенные люди в полосатых лагерных одеждах, в «гольцшугах» – деревянной обуви для заключенных, рыдали, тянули к ним руки. Ходячий скелет с пучками седых волос на плешивой голове, в рваных штанах, с трудом прикрывающих лодыжки, рухнул на колени, принялся усердно креститься, задрав к небу гноящиеся глаза. Какой-то доходяга схватил Алексея за хлястик, принялся бегло частить на английском. Он отмахнулся – можно было, конечно, вспомнить давно забытое в школе, тепло и душевно пообщаться с иностранцем, но как-то время к тому не располагало. Он отмахнулся, буркнул что-то вроде «сорри, некст тайм», припустил дальше.

Танки, вышедшие на рубеж, открыли беглый огонь по западной оконечности лагеря, оказав неоценимую услугу штурмовой колонне. Снаряды кромсали административные здания, взрывались на дороге. Но колонна, неся потери, уже уходила от лагеря – по дороге в южном направлении, в обход какой-то сложной кособокой горы, в центре которой имелась небольшая седловина с грунтовой дорогой, прячущейся в лесу. Данную дорогу немцы проигнорировали, – вероятно, она не была предназначена для проезда тяжелого транспорта. Танки уже входили в концлагерь, за ними шли полуторки с пехотой регулярных войск. А штрафники завязали упорный бой с ротой охраны концлагеря, отступившей к южным воротам. Эсэсовцы плотным огнем прикрывали отход колонны. Штрафники наседали – в самый ответственный момент, когда солдаты залегли, был ранен в бедро командир третьего взвода лейтенант Матвейчук. Он выл, согнувшись в три погибели, зажав ветку зубами – боль казалось такой невыносимой, что проще умереть, чем с ней жить. К лейтенанту бросились санитары, поволокли в безопасное место.

– Зорин, командуйте взводом! – крикнул перебегающий от дерева к дереву Негодин.

Алексей повел своих солдат в обход лесистой балки, надеясь отсечь противника огнем и успеть перехватить хотя бы часть колонны, ползущей по изгибам дороги. Планы провалились, но вины временного комвзвода в том не было. В разреженном сосновом лесу немцы предприняли контратаку, заслонили собой колонну. Сначала они прижали штрафников к земле дружным огнем из автоматов и карабинов, потом поднялись и, как ни в чем не бывало, прогулочным шагом отправились в атаку. Солдаты Зорина прятались за деревьями, зарывались в спелый мох и не верили своим глазам: эсэсовцы, в ус не дуя, шли и смеялись, переговаривались между собой! Напевали одну из своих «модных» строевых песенок: «Коль нам придется умирать, прекрасней смерти не сыскать, чем смерть солдатская в бою!» Лениво стреляли от бедра, перезаряжали на ходу, валко двигались дальше. Оберефрейтор с двумя полосами на погонах остановился, помочился на дерево. Странный поступок вызвал смех тех, кто двигался рядом. Неужели это было так смешно?

– Братцы, да они же пьяные в дрезину! – прозрел Пастухов. – Ну, ни хрена себе зарисовочка!

– А мы почему не пьяные? – обиженно выкрикнул Осадчий. – Им, значит, можно, а нам – хрен? Эй, Зорин, давай-ка этих упырей как следует отвалтузим?

– Не вставать! – крикнул Зорин. – Огонь, парни!

Ударили плотно, с охотой. Оберефрейтор, не успевший застегнуть штаны, завертелся юлой. Рослый гренадер с очками на длинном носу допрыгал, как на ходулях, до ближайшего дерева, по которому и сполз, продырявленный во всех доступных местах. Болотный поливал из компактного «Горюнова», не оставляя эсэсовцам ни шанса. Немцы валились с невозмутимыми минами, словно так и надо, словно на том свете им пообещали нечто такое, что умереть – просто милость божья. Они уже не шли в атаку, встали, как-то задумчиво стали пятиться, огрызаться огнем.

– А вот теперь отвалтузим! – крикнул Зорин. – Пошли, славяне!

Били фрицев душевно, грубо и увлеченно – ножами, прикладами, кулаками. Били молча, остервенело, о чем тут говорить? Благородная ярость взрывала головы, удесятеряла силы. И снова Литвинов запутался в полах шинели, едва не закрыл грудью пулемет, с которым Болотный шел по лесу и достреливал тех, кто не успел спрятаться. Тот раздраженно отпихнул неуклюжего солдата, Литвинов повалился на немца, который порывался встать – ему защемило ногу телом товарища. Нашло на солдата – сорвал с головы каску и принялся остервенело бить ею фрица по морде – бил, не останавливаясь, пока не брызнула кровь, не хрустнули носовые хрящи, не отлетел дух. Поднялся, шатко доковылял до разлегшегося под деревом долговязого гренадера, стащил с него очки, водрузил себе на нос, недоверчиво оглядел пространство. Восторженный вопль огласил арену боя:

– Я вижу, люди, я вижу! Я всё вижу! – схватил автомат, валяющийся без дела, полоснул по ближайшей сосне – из-за дерева вывалился бледный эсэсовец, схватился за простреленную коленку.

– Воистину видит! – загоготал Пастухов и короткой очередью избавил раненого от необходимости долго и муторно скитаться по госпиталям. – Ну, всё, мужики, берегись! Наш Литвинов теперь еще и видит!

Добивая последних, отряхиваясь, ругаясь, штрафники пробились через лес, вывалились на дорогу и соединились с машинами бронетанкового батальона, стреляющими вслед уходящей колонне.

Дело клонилось к закату, когда офицерам удалось собрать ошметки роты и выстроить недалеко от западного въезда в концлагерь. В Грабовице царило оживление. Часть заключенных удалось отбить – не всех уничтожили или вывезли. Тут уже хозяйничали люди с хорошо знакомыми малиновыми околышами на фуражках. Стучали молотки – заделывались дыры в колючей проволоке. Солдаты возились на пепелище – растаскивали головешки, оставшиеся от сгоревших бараков, заливали водой последние тлеющие очаги. Выживших заключенных собирали на центральной площади, оцепленной автоматчиками, – там уже оборудовали на скорую руку нечто вроде «приемной комиссии».

– Был немецкий концлагерь – станет советский, – вполголоса бормотал Бойчук. – Ну да, не спорю, кого-то, возможно, и освободят. Скажем, англичан с французами.

Мимо шли стрелковые роты. Сотни сапог вздымали клубы пыли, солдаты тяжело дышали. Проносились «виллисы» с офицерами и связистами. Передовые группы дивизии вгрызались в отроги Бескид, еще не зная, что надолго в них застрянут.

– Рота, получен приказ примкнуть к 91-му мотострелковому полку и выдвигаться с ним до Оршан! – зычно возвестил ротный. В бою он не пострадал, в отличие от замполита Лившица, который словил таки, на удовольствие солдатам, пулю ниже колена и был торжественно препровожден в санитарный фургон с молчаливым наказом подольше лечиться. «Картина есть хорошая у Петрова-Водкина, – вспомнил Мишка Вершинин. – «Смерть комиссара» называется».

– Вольно, рота, никуда не разбредаемся! А то опять потом собирай вас… – Он отыскал глазами Зорина, поманил его, отвел в сторону.

– Ты вроде парень ловкий и сообразительный, Зорин, – начал Негодин не предвещающим ничего хорошего голосом. Поколебался, как бы яснее сформулировать проблему. – В общем, командование озабочено… Возможно, пустышка, но проверить следует. Видишь дорогу? – Он повернул голову. Зорин проследил за его взглядом. Дорога, которую проигнорировали при отступлении немцы, видимо, не являлась основной артерией инфраструктуры лагеря. Но машины по ней ходили, судя по вдавленной колее. Она тянулась вдоль каменных развалов, буйных зарослей можжевельника – куда-то в гору. – Кому-то из мудрого руководства пришло в голову, что немцы нас намеренно отводили в сторону от этой дороги, чтобы мы на нее не сунулись. Сомнительно это как-то… – Негодин скептически почесал фуражку, – но посмотреть надо. В общем, представитель из штаба дивизии озадачил командование полка, командование озадачило меня, а я озадачиваю тебя, Зорин. Получишь исправную полуторку. Правда, без водителя – ну да ничего, кого-нибудь из своих посадишь – бойцов на борт, дуешь в гору, убеждаешься, что там ничего нет, и пулей обратно, догонять нас. Задачу понял? Сколько бойцов осталось у тебя во взводе?

– Семнадцать, – отчитался Зорин. Подумал и добавил:

– Включая меня. Но вроде ночь скоро, товарищ капитан, чего мы там увидим?

– А меня это волнует? – насупил брови Негодин. – Ладно, действуй по обстановке, сколько времени понадобится – столько и работай. Все равно, чувствую, мы в этих клятых горах завязнем надолго… Но без проволочек, понял? Никаких курортов. Осмотрите местность, и шабаш. Напоретесь на превосходящие силы фрицев – в бой не вступать, докладывать в штаб. Осточертели эти фантасты… – капитан досадливо сплюнул, – мерещится им, видите ли, что-то. Лишь бы людей от работы отвлекать. Уяснил задачу, Зорин?

– Так точно, – отчитался Алексей, – туда и обратно. Никаких курортов.
– Действуй – Негодин ухмыльнулся. Оставшись без замполита, он явно вырос в собственных глазах, стал увереннее – и мог позволить себе определенные вольности.
Движок полуторки работал на износ – машина поднималась в гору по извилистой дороге. Объезжала вросшие в землю каменные монолиты, оставляла за бортом крутые обрывы, густые шапки хвои. Солдаты помалкивали, настороженно вглядывались в чернеющий за бортом лес, на всякий случай готовили оружие. Ближний свет вырывал из темноты укатанную грунтовку, заросли чертополоха по обочинам. Дорогой пользовались, и очень часто. Зорин чувствовал, как снова сдавливает что-то в груди – словно интуиция пыталась что-то сообщить. Ведь, если вдуматься, если есть дорога, значит, это кому-то нужно? Он проверил фонарь – работает. Глупое, конечно, задание: если в лесу есть немцы, звук рычащего мотора повлечет резонные вопросы. Пара гранат в кузов – и свою миссию на этой земле можно считать законченной. Начальству для «галочки» – быстро проверить, и все дела. А простому солдату жить как-то надо, не хочется помирать. В сорок первом-то не хотелось, а в сорок четвертом и подавно. Несколько раз он подавлял желание стукнуть по кабине, приказать сидящему за баранкой Данакосу остановить машину и двигаться дальше пешком. Хотя неизвестно, чем закончится и пешая прогулка. Они тут неделю могут возиться…

Машину тряхнуло на ухабе.

– Эй, ямщик, не гони лошадей! – зароптали солдаты.

– Заткнитесь вы, там, – прорычал из кабины грек Данакос, когда-то работавший в родном Новороссийске шофером на автобазе. – Вот сами попробуйте, посмотрю на вас!

Деревья впритык подступали к дороге, хвойные лапы забирались в кабину, царапали лица. Солдаты отворачивались от колючих «ласк». Внезапно крутые повороты закончились, послышалось журчание горной речки, машина сбросила скорость, прежде чем въехать на кирпичный мостик над бурной «переплюйкой».

– В натуре, ехал грека через реку! – засмеялся Мошкин и многозначительно постучал ладошкой по кабине. Солдаты натянуто ухмылялись. Веселиться не хотелось, сгустившаяся темнота взывала к осторожности. В глубинах душ зарождался червячок страха. Лес расступился, машина въехала в узкое неглубокое ущелье. С обеих сторон возвышались каменные стены высотой в три человеческих роста. Внезапно Данакос резко затормозил. Солдаты заволновались, защелкали затворами. Антохин схватился за борт, приготовился кувыркаться с кузова.

– Да спокойно… – прошипел шофер. – Зорин, смотри, дальше обвал, не проехать.

Солдаты прильнули к переднему борту. Фары освещали горы камней посреди дороги. Обвалилась скала, висящая над проезжей частью, перегородив ее надежно и, похоже, навсегда. Чувство тревоги обострилось, инстинкт самосохранения просто вопил об осторожности. Почему именно сейчас свалилась эта скала? Ведь дорогой пользовались совсем недавно. Может… не сама упала?

– К машине, – скомандовал Зорин. – И не толпиться, рассредоточиться. По одному – через завал, да по сторонам смотрите. Данакос, и ты вылезай, ножками теперь пойдем.

Ночь была спокойная, лунная. Звезды таращились с иссиня-черного неба, временами прорывался ветерок, потряхивал макушки деревьев, обступивших скалы. В гробовой тишине солдаты перебирались через завал – а те, кто уже был на той стороне, рассредоточивались по обочинам, напряженно всматривались в темноту.

– Строиться в две колонны, – вполголоса скомандовал Алексей, перелезая последним через завал, – да не дышать в затылок, растянуться. Подтянуть амуницию, поправить оружие – чтобы не гремело тут ничего. Вперед.

Никто не хохмил, не комментировал ситуацию. Даже Мошкин, болтающий всегда и всюду, проникся ответственностью момента и послушно помалкивал. Ускоренным маршем, не включая фонарей, солдаты двигались по обочинам дороги. Ущелье оборвалось, дорога вздымалась на пологий холм. Послали охранение проверить. Все в порядке, за холмом относительно разреженный лес. И снова холм… Бугристые скалы вырастали из темноты, пропадали, шапки кустарника проплывали мимо. Затяжной подъем, люди тяжело дышали, обливались потом – невзирая на то, что ночь не отличалась, мягко говоря, тропическим зноем.

– Все меня слышат? – сипло вымолвил Зорин. – Не знаю, что будет дальше, мужики, но если кто потеряется, собираемся по тройному крику филина, все уяснили?

– Ты где-то филина добудешь? – пошутил Бойчук.

– Добуду, не волнуйся. И орать заставлю. Услышите крик – идите на него.

Очередная возвышенность мерцала в неясном лунном свете – он пробивался сквозь кроны деревьев, теряя у земли интенсивность. Дальше лежал прямой участок вроде перевала – разбросанные камни, справа низина, скалы, слева плотная масса кустарника…
Тут враг и ударил со всех сторон. Место для засады было выбрано идеально: лес буквально взорвался! Застрочили автоматы, слепящие вспышки забились в темноте. Две гранаты рванули в самой гуще народа. Бойцов обуяла паника. Подчиненные метались, а у Зорина в горле застряла команда: «Ложись!» Двое бросились было назад, но с тыла невозмутимо строчил пулеметчик, и солдаты повалились, порванные пулями. Кто-то кинулся вперед, на прорыв, но покатился под горку, нашпигованный свинцом. Ад творился несусветный. «Подловили, подловили…» – билось в горле. Кто-то придавил его, падая, Алексей стряхнул с себя бьющееся в конвульсии тело, покатился вправо по склону – в той стороне, похоже, немцев не было. Кто-то ринулся за ним, но отпал по дороге, темнота размыла несчастного…

Даже выстрелить в ответ не успели. Если и были выжившие в этом аду, то каждый спасался, как мог. На вершине холма никого уже не было, кроме умерших и умирающих, но немцы продолжали стрелять, – видимо, где-то под горой еще метались люди. Алексей ударился виском об острый выступ скалы, чувствовал, как кровь течет из ссадины – каску он, естественно, обронил, – но молчал, терпел. Нащупал скатившийся вместе с ним ППШ, вроде как целый, подтащил к себе за ремень. Пальба затихала. Немцы не боялись, что выстрелы и взрывы услышат со стороны концлагеря, – видимо, акустика урочища позволяла не бояться. Алексей размеренно дышал, прикладывая усилия, чтобы не потерять сознание, хотя соблазн отключиться был велик. Пополз куда-то боком, прижимаясь к холодному камню, отталкиваясь пятками. Спиной почувствовал пустоту, завалился навзничь – качнулись над головой макушки столетних сосен. Он заползал вглубь скальной выемки, обрастая мхом и опавшими иголками. Провалился во что-то мягкое, податливое, зыбучее – дай бог, не в муравейник! – хотя нет, именно в муравейник. Мысленно взвыл, почувствовав, как множество насекомых принялось осваивать открытые участки тела, забираться под одежду. Потом выполз куда-то дальше, уперся в обрыв, оплетенный корнями мощного дерева, забился в какую-то подаренную божьей милостью щель…

Звуки разносились по лесу – такое ощущение, что все происходило в гигантской металлической кастрюле. Отрывистые фразы на немецком, насмешка в голосе. Он стиснул зубы, придушил эмоции. И в который раз убедился, насколько помогает в жизни знание иностранных языков. Особенно языка врага.

– Славно поработали твои парни, Хайнрих. Идеальная засада, прими мое почтение. Ты был прав – мы должны были обезопасить объект. Он должен продолжать работу, что бы ни случилось за горой. Ты уверен, что здесь все?

– Мы их не пересчитывали, Вернер, темно было. Полагаю, все здесь. А ты так не думаешь?

– Не знаю, Хайнрих, мне казалось, их было больше. Ох уж эта наша нелюбовь к математике…

Треснул пистолетный выстрел – добили раненого. Зорин вздрогнул, проглотил тошноту.

– Напрасно, Хайнрих. Этот варвар мог сказать, сколько их было. Ладно, если кто и выжил, отловим поодиночке, пробраться к лаборатории они все равно не смогут. Я со своими людьми возвращаюсь на базу – объект требует дополнительной маскировки. Передай Манфреду мой приказ: эта лазейка к объекту номер девять должна быть окончательно перекрыта. Пусть отгонят грузовик и спрячут подальше. Мост желательно взорвать, чтобы не было соблазнов. Как всё закончат – оттянуть посты к лаборатории, нечего болтаться по лесам, дожидаясь неприятельской облавы. Пусть придет команда, трупы уберет подальше. Удачи, Хайнрих, бог по-прежнему с нами!

Объект номер девять, лаборатория… что за черт? Непонятные наименования сверлом вгрызлись в мозг, но подвергать анализу урезанную информацию он уже не мог. Сознание ускользнуло на несколько минут, он очнулся, когда в округе властвовала тишь, и только ветер в кронах что-то зловеще нашептывал. Кровь на голове уже подсохла, хотя болела голова просто отвратительно. Зорин выбрался из-за скалы, преисполненный самых мрачных прогнозов, и ползком отправился обратно на холм. Распластался на ковре из желтой хвои, прислушался. Ни одного живого существа в округе не было. Разве что в засаде кто-то притаился… да только зачем? По логике вещей, выжившие должны уходить как можно дальше, а не возвращаться к месту своего позора.

Подтянувшись на руках, он выполз на холм, еще раз проверился. Переползал от тела к телу, в одной руке держа фонарик, в другой автомат. Желчь подкатывала к горлу, он задыхался, размазывал слезы рукавом, отдавал последнюю дань парням, за которых нес ответственность, с которой не справился. Девять человек, все свои, уже родные… Кладбищев – пуля в голове, рот оскален… Воришка Быченок разбросал конечности, изумленно таращился в небо. Золотые часы поблескивали на тонком запястье – спер таки, паршивец, у мертвого немецкого офицера… Выдержки уже не хватало, он ревел, как младенец. Болотный, усатый грек Данакос, красавчик Пастухов, потерявший пол-лица, Кургаш, Терещенко – догнала все же судьба выживших вместе с Зориным при обороне памятного моста. Немного в стороне лежали Богомаз и гордый чеченец Заркаев – не успели мужики даже затворы передернуть…

Под холмом на южной стороне лежал еще кто-то. Алексей подполз, перевернул тело, осветил мертвое лицо. Рядовой Осадчий… Он перевернулся на спину, за несколько минут восстановил дыхание, сделал попытку обмозговать ситуацию. Исправлять что-то уже поздно, вмазался в дерьмо по самые уши, и, похоже, не он один…

И чуть не проворонил опасность! Немцы, «наводившие порядок» на дороге, похоже, возвращались. Послышались тревожные выкрики – неподалеку, в кустах, захрустели ветки, застрочил ППШ, но его очень быстро уняли и заткнули немецкие МР-40. Зорин слился с мертвыми телами. К нему никто не направлялся. Голоса вскоре стихли. Разобравшись с каким-то несчастным, немцы прошли стороной. Несколько минут Зорин лежал, вслушиваясь в звуки ночи. Потом перебежал дорогу, нырнул в кусты и пополз в ту сторону, где стреляли из советского автомата. Продрался через заросли. Опустился, закрыв глаза, на колени перед мертвым Мошкиным. Тот, даже умерев, не выпустил автомат.

Возвращаться к месту бойни снова Алексей не стал. Отправился на запад, в ту сторону, куда ушли немцы. Но вскоре заблудился в каменных лабиринтах, потерял ориентацию. Забился в первую попавшуюся щель, провалился в беспокойный сон, насыщенный автоматной стрельбой и стонами умирающих товарищей.

Очнулся перед рассветом от того, что замерз, как цуцик. Голова уже не болела, но холод пропитал каждую клеточку организма, его трясло и выгибало. Он растирал себя, делал энергичные упражнения, закутался в куцую шинельку, натянул пилотку на уши, начал проверять, чем богат. ППШ, два диска на шестьдесят патронов, фонарь, в вещевом мешке ничего интересного, кроме пары теплых портянок и хрустящих безвкусных галет. Он намотал вторые портянки, съел галеты, не почувствовав ни вкуса, ни запаха. Выбрался из укрытия, осмотрелся. Лес шумел на востоке в нескольких шагах. Каменные дебри высотой в человеческий рост – среди них можно до бесконечности играть в сыщиков-разбойников. По небу катились кудлатые облачка. На западе гора, издали казавшаяся монолитной, делилась на несколько сегментов. Склоны, заваленные отколовшимися глыбами известняка, следы старых оползней, какое-то сплошное каменное царство, лишь изредка прореженное островками можжевельника и куцыми кривоногими сосенками.

И ни одной живой души в зоне видимости. Глаз разведчика наметан, он без труда вычислит притаившегося человека.

Он вздохнул, привалился к камню, обнял за цевье автомат и трижды издал протяжный крик филина…

Ждать пришлось недолго. Послышался шорох метрах в тридцати. Он осторожно высунулся, свистнул. Через минуту в его убежище, огороженное каменными булдыганами, ввалился перепачканный Бойчук – невероятно умученный, замерзший, выжимающий из себя кислую улыбку. Потеплело на душе, обнялись. Часть груза, висящего на душе, покатилась к ногам. Бойчука трясло, он еле выговаривал слова. По всему выходило, что сон сморил бойца примерно на том же месте, что и Зорина, а шинелька – ну, совсем тонкая.

– Ничего, Бойчук, ничего, – твердил Алексей, стуча сослуживца по плечу, – скоро солнышко взойдет, тепло станет.

– Выпить бы сейчас, – мечтал Бойчук, стуча зубами. – На все согласен, даже на хреновый немецкий шнапс. Ох, едрить же мать твою… Слушай, а ты тоже автомат не потерял, молодец. Повоевать бы сейчас, да пальцы не шевелятся.

О ночных событиях они не говорили – не о чем было говорить. Такая вот, блин, «барбаросса». Зорин посоветовал товарищу выражаться потише, снова начал вслушиваться. Чуткое ухо уловило поскрипывание крошки на севере, со стороны дороги. Бойчук тут же перестал стучать зубами, сместился за соседний камень. Переглянулись, затаили дыхание… и дружно заулыбались, увидев крадущегося Мишку Вершинина – в двух бушлатах, в двух штанах, увешанного оружием. Впечатления сильно замерзшего Мишка не производил.

– Смотри-ка, находчивый, – завистливо присвистнул Бойчук. – Слышь, Вершинин, ты кого раздел?

Еще один камень свалился с души. Самочувствие улучшалось, да и холод уже не казался таким собачьим. Мишка Вершинин, с которым он за два года объелся солдатской баланды, был уже как брат родной. Он уставился на Алексея, словно тот ему снился, без сил опустился на землю, вздохнул с неимоверным облегчением.

– Приятно, Леха, что нас по-прежнему пули не берут. Ох, понервничал я за тебя этой ночью! Мерзнуть начал, вернулся… ну, туда, где нам накостыляли, с Болотного бушлат снял – он как раз на два размера больше, с Быченка штаны – у этого куркуля их тоже двое было… Ничего, что я это сделал, мужики? Ведь парням уже как бы не надо, а мне тут что, загибаться? Гляжу – тебя, Леха, нет среди покойников, чуть полегче стало. Бойчук, а ты что, тоже заговоренный? Слушайте, мужики, а ведь кого-то еще не хватает, нет?

Последним к остаткам взвода присоединился Гоберник. Перекошенный, волосы колом, пилотку потерял, с пустыми руками – подполз, перевалился через камень.

– Куда тут филины слетелись? Привет честной компании. Вы уж простите, парни, что я без оружия.

– Ты извиняешься, словно без цветов на свидание к девушке заявился, – развеселился Мишка. – Ладно, Гоберник, в бою добудешь оружие… Слушай, ты ранен, что ли? Шинелька у тебя в крови.

– Не моя это кровь, – смутился Гоберник, – Ленька Пастухов был рядом, его покромсало, а меня всего забрызгало. Мы кого-то еще ждем, мужики?

– Подождем малость, – пробормотал Алексей, сделав знак товарищам заткнуться. Прождали несколько минут, но никто не появлялся. Возможно, не слышали, как он тут филином заливался, или не сообразили от взъерошенных чувств. Может, раненые лежат или убежали к Грабовицу когда свистопляска закончилась. Кто их осудит? Приказа помирать, но с места не сходить вроде не было.

– Ладно, будем считать, что четверо нас осталось, – вздохнул Алексей.

– Выбираться будем? – спросил Бойчук. – Мне представляется, это не сложно. Лесом пойдем, по касательной к дороге, часок-другой, и мы уже в Грабовице. Догоним своих, пусть авиацию вызывают, да разносят к чертовой матери эту горку. Была у меня ночью мысль самому в бега податься… – Бойчук смущенно кашлянул, – но вроде как-то некрасиво, не по-товарищески, решил подождать, пошататься по округе.

– И не ты один, – усмехнулся Гоберник. – Тоскливо было ночью. Ну что, Зорин, возвращаемся с чувством невыполненного долга? Или имеются особые мысли?

– Здесь секретный объект, – поделился с товарищами Зорин. – Закрытый, так сказать, для общего пользования. Объект, что характерно, работает, и тех, кто в нем прописался, совершенно не волнует, что Грабовиц уже наш и в горах идут бои.

– Как это? – не понял Мишка.

Зорин скупо поведал о подслушанном разговоре.

– И вот такая у меня идея, мужики. Подозреваю, что бомбежка положение не исправит. Догоним наших, доложим – думаете, тут же вышлют батальон осназа, чтобы выяснили, что за хрень тут происходит? Все батальоны задействованы, немца бьют, от нас просто отмахнутся, на потом отложат. А скорее всего арестуют, как не выполнивших приказ, и тогда вообще все быльем порастет. Мертвые ребята не стоят перед глазами, мужики? Лично у меня стоят. За каким хреном они погибли? Да хотя бы ради их памяти мы обязаны… – Зорин замолчал.

– Развивай, развивай мысль, – подтолкнул Бойчук, – мы внимательно тебя слушаем. Вчетвером забраться на тщательно охраняемый секретный объект, выведать, что за секреты тут разводят, а там уж решать – будем уничтожать объект или самим пригодится? – Бойчук вяло рассмеялся. – У тебя дух не захватывает от перспектив, Зорин?

Звучало действительно не очень правдоподобно.

– Опасно, но крайне интересно, – задумчиво изрек Вершинин. – Имеется в этом что-то творческое, нестандартное, согласись, Леха? А знаешь, я «за». На объект мы можем не попасть, но пошататься по округе, разведать обстановку…

– Приказ был недвусмыслен, – мрачно сказал Алексей, – узнать, куда ведет дорога. А мы не знаем – значит, надо узнавать.

– Мы с тобой, – отмахнулся Бойчук. – И где только наша не пропадала. Гоберник, ты с нами?
– Разве я не солдат? – оскалился Гоберник, блеснув на удивление здоровыми зубами. – А вот признайся, Зорин, – он стер с лица улыбку, – теперь-то ты тоже понимаешь, каково это – когда твои бойцы погибли, а ты жив и должен жить с этим грузом?..
Сошлись во мнении, что дорога, ведущая к объекту, по которой вчера не доехала полуторка, проходит где-то справа. Вершинин, пожав плечами, заявил, что ему и не нужно приходить к такому мнению, поскольку с этой дороги он и приполз. До нее отсюда метров сто. Передвигались, как по минному полю, активно используя складки местности. Гора представала в ином ракурсе – похожая на расколотое пополам яйцо с облезающей скорлупой. Вокруг природного феномена громоздились возвышенности пониже, но тоже нелепых очертаний. Было такое ощущение, что у скал имелись глаза и они настороженно следили за перемещениями чужаков, не зная, как на это реагировать. Двуногих наблюдателей пока не зафиксировали.

Показалась дорога – отдельные фрагменты проезжей части, просматриваемые за каменными развалами. Житейский опыт подсказывал, что подбираться ближе не стоит. Штрафники лежали за камнями, снедаемые каким-то благоговейным мистическим чувством, не имеющим определения. «Просто страшно, – по-простецки объяснил Бойчук. – Мистика тут какая-то ненашенская…» Воздух действительно был напоен чем-то недобрым. Сжималось сердце, подленький страх мотал душу, страх без причины. «Не шевелимся, – шептал Алексей, – только не шевелимся, и нам зачтется…»

И бог зачел им за долготерпение. Шевельнулись три бугорка на дальней стороне дороги – они практически сливались с местностью – преобразились в человеческие фигуры, одетые в серые камуфляжные комбинезоны. Спустились на проезжую часть, помогая друг другу, стащили капюшоны, обнажив форменные кепи с козырьками, и, настороженно озираясь по сторонам, отправились к повороту, исчезли за скалами.

– Внешнее охранение, – глухо поведал Зорин. – Вчера у них был приказ оттянуть все посты и дозоры к объекту. Стало быть, объект где-то рядом.

– Хрен бы его знал, где этот объект, – глухо отозвался Гоберник. – Наши подойдут – ведь даже не сообразят, что в двух шагах какая-то база.

– Эти трое, похоже, отправились в обход горы, – прошептал Вершинин. – Значит, через энное время возникнут перед нами. Других постов снаружи, возможно, нет. Если не хотим открывать себя раньше времени…

– …то должны их либо опередить, либо посидеть тут еще часок-другой… – пробормотал Бойчук, словно сам с собой разговаривая.

Короткими перебежками они поднялись выше, целясь в узкий просвет между скалами. Передвигаться приходилось короткими шажками, прижимаясь спинами к скале. Гоберник уже собрался нырнуть в пустоту, как там внутри что-то покатилось… он среагировал, оттолкнулся ногой, схватил противника за горло и ввалился вместе с ним в проем!

«Противник» бил ногами, мычал. Пришлось оттаскивать Гоберника силой, тот от бешенства совсем ослеп.

– Гоберник, ты что, охренел?! – шипел Антохин, надрывно кашляя и растирая покрасневшую шею. – Ты чего бросаешься?! Одичал, что ли?

Штрафники сдержанно захихикали. Испуганный Антохин – это было зрелище. Глаза отдельно от глазниц, волосы по стойке смирно, трясся, словно в агонию потихоньку впадал. На первый взгляд с бойцом все было в порядке – при оружии, одет по форме. Картину портил прохудившийся сапог – отклеилась подошва, и наружу выглядывала скомканная портянка.

– Ты что тут делаешь, Антохин? – опомнился Гоберник.

– Задачу поставленную выполняю, – проворчал боец, – выясняю, что за хрень тут у немцев творится.

– Ну и как, преуспел? – развеселился Мишка.

– Как сказать… – Антохин хмуро покосился на разведчика, – но ясный хрен, что какая-то хрень у немцев тут творится. Видел троих.

– Мы тоже видели, – вздохнул Зорин.

– А за горой строение, а на нем – маскировочная сетка, – гордо сообщил боец. – И немцы иногда оттуда выходят, чтобы патрулировать окрестности.

– Умница, – похвалил Зорин. – К нам не хочешь присоединиться? Или ты у нас теперь сам-сусам и проводишь собственную операцию?

– Да ладно вам, – смутился Антохин, – я же для общего дела старался, знал, что рано или поздно с вами встречусь.

– А почему не вышел по условному сигналу? – строго спросил Бойчук.

– По какому условному сигналу? – Молодой от удивления отвесил челюсть.

– Мда, – крякнул Бойчук, – не всем, как говорится, дано… Ладно, мужики, мы тут не сильно пошумели?

Несколько минут они хранили молчание, прислушиваясь к завыванию ветра. Демоны с символами «тысячелетнего рейха» на груди не слетались. Продвинулись еще на двадцать метров – лазеек между камнями уже не было, приходилось ползти по глыбам, рискуя переломать ноги. В какой-то из моментов вновь возникли «призраки» в камуфляже. Застыли, затаив дыхание. Охранение обогнуло объект и объявилось слева – освещенное вместе со скалой восходящим солнцем. Зорин мысленно возблагодарил Бога: чтобы заметить пятерых мужиков, не имеющих ничего общего с грудами известняка, на фоне солнца, нужно приложить изрядные старания. Эсэсовцы спрыгнули с небольшого обрыва и зашагали, не скрываясь, в сторону дороги – видимо, решили, что опасности, ввиду ее визуального отсутствия, не существует. Замыкающий внезапно притормозил, что-то бросил товарищам. Товарищи пожали плечами, второй небрежно отозвался через плечо. Двое неторопливо пошли дальше, а последний развернулся и затрусил в направлении камней, забрасывая автомат за спину и воюя с застежкой.

– Нужда прижала, – прокомментировал Вершинин.

Немец боком протиснулся в щель между камнями и пропал.

– Крупная нужда, – добавил Гоберник.

Зорин лихорадочно осмысливал увиденное. Вертелось что-то в голове… Безумие – пытаться взять этого парня. Товарищи по оружию в трех шагах, увидят, а если не увидят, все равно вернутся на поиски, придется ликвидировать, а это тоже не здорово, поскольку их хватятся… И все равно вертелось. Не просто так возникло это чувство. Чувствовалось присутствие постороннего, но кто тут лишний?

Мелькнуло что-то за камнями – но не фашист, кто-то другой… Тревога!

– Лежите здесь, – сипло бросил он, в горле пересохло. – Не вставайте, ждите! – И подался вперед, переползая с камня на камень. Он спешил – непоправимое еще не случилось, но вот-вот случится, у этого парня просто неистребимый талант! Он был уже рядом, когда послышался глухой стук и что-то треснуло. Возможно, и не черепная кость, но… «Поздно, – мысленно вздохнул Зорин. – Ну что ж, осталось только с юмором отнестись…»

У «таинственного мстителя» со слухом оказалось все в порядке. Алексей уже собрался сползти с наклонной плиты, когда над гребнем воздвиглась ошарашенная физиономия рядового Литвинова. И в занесенной руке крепко зажат окровавленный булыжник!

– Тс-с… – зачем-то приложил Зорин палец к губам, и по неясной причине именно этот нелепый жест подействовал. Литвинов от изумления выпучил глаза, опустил камень. – Молчи, не шевелись, понял? А то будет нам сейчас очередной несчастный случай… на производстве. Рот закрой, Литвинов, я сейчас спрыгну. Ты там что, комара убил?

Он перевалился на узкую площадку, окольцованную каменными громадами. Ничего себе, комар… Тело немца все еще судорожно подрагивало. Кровь заливала лицо. Расстегнуть комбинезон по «крупной нужде» фриц успел, а вот все остальное… С какой же силой надо было садануть по черепу? Зорин с невольным уважением окинул взглядом трясущегося «вредителя». До чего же везучий, черт…

– Зорин, это ты? – пролепетал боец. Потрясающе, что в ночной свистопляске он умудрился сохранить не только жизнь, но и очки. Впрочем, они судорожно подпрыгивали на носу, в любую секунду могли упасть и разбиться. Кто бы возражал.

– Ты потрясающе наблюдателен, Литвинов, – вздохнул Зорин. – Ты что тут, яйца высиживал? Какого хрена ты этого парня замочил?

– А что, я сделал что-то неправильно? – сник солдат.

– Неважно, – отмахнулся Зорин, – забудь. Главное, что ты это сделал. Давай теперь подумаем, как будем из всего этого выпутываться.

– Может, убежим? – предложил Литвинов идеальное решение.

Не оставалось времени на побег. Да и как бежать – с покойником под мышкой? Двое оставшихся вывернули из-за скалы, остановились в отдалении, нетерпеливо поглядывали. Наконец, не выдержали, побрели, переваливаясь, с ноги на ногу.

– Эй, Курт, у тебя запор?

Литвинов задрожал, схватился за карабин, челюсть у солдата от страха отвисла до земли. Зорин перехватил оружие, сделал страшные глаза, прошептал:

– Прижмись к камню… – И сам прижался, чтобы их не сразу заметили. И первое, что увидели фашисты – ноги своего товарища, которые все еще судорожно подрагивали. Пока сообразили… Алексей подпрыгнул, схватил первого попавшегося за лодыжку, резко потащил на себя. Охранник не устоял, рухнул, ударившись головой, загремел в яму. Второй испуганно попятился, скинул автомат. Это действие Зорин просчитал, камень, которым Литвинов отоварил «своего» немца, был уже под рукой. Он должен был попасть! Метнул резко, едва не вывернув руку из сухожилия – точно в лоб. Треснула кожа, лоб окрасился алым, немец повалился, даже не пикнув. Трудно быть многостаночником…

Жилистый парень с погонами фельдфебеля, оказавшийся у него под ногами, начал проявлять недюжинную активность. Изворачивался, чтобы дотянуться до автомата, брыкался. Литвинов оказался не таким уж «двоечником», рухнул фашисту на ноги, обнял их. Зорин уселся ему на грудь, обхватил затылок и лоб, содрогнулся, увидев полные ужаса глаза – и сильным рывком провернул голову вокруг шеи. Подскочил, чтобы действовать дальше, по ситуации… но ситуация уже контролировалась. Про приказ сидеть и не отсвечивать товарищи забыли. Бойчук и Гоберник волокли за ноги отключившегося охранника, сбросили вниз, прыгнули сами. С другой стороны скатились Вершинин и Антохин.

– Литвинов? – впору посмеяться, с каким священным ужасом уставились штрафники на последнего выжившего в ночной бойне. Впрочем, было бы странно, если бы он не выжил…

– Мама дорогая, ну все, скучать не будем… – убитым голосом выразил общее мнение Бойчук.

Литвинову было неловко, он вымучил улыбку, зарделся, словно красна девица.

– Ша, мужики, сантименты и мат потом, – отрезал Зорин. – Скажем так, мы ужасно рады видеть нашего товарища живым и не сбежавшим. Разбираем оружие. Действуем быстро, пока охранников не хватились. Бойчук, Гоберник, выясните, куда направлялись эти трое – тропинка к объекту и все такое. Десять минут, и вы уже здесь. Вершинин, Антохин – на стрем, и не дай бог мы кого-нибудь тут провороним.

Беседовать с единственным выжившим эсэсовцем приходилось быстро и жестко. А то, что охрану базы осуществляет подразделение одной из частей «Мертвая голова», входящих в управление концентрационных лагерей, сомнений не вызывало: серый воротник, характерный для военнослужащих Ваффен СС, на петлицах под комбинезоном – сдвоенные руны «зиг», на левой – белая полоса, обозначающая звание: «штурманн-ефрейтор».

Зорин слегка придушил приходящего в себя ефрейтора. Когда тот начал дергаться, объяснил доходчиво и сжато, что будет душить господина ефрейтора всякий раз, когда тот будет сопротивляться, молчать или говорить неправду. Метод оказался действенным. Эсэсовец хрипел, мычал, но говорил. Беседа продолжалась несколько минут, после чего Зорин вежливо поблагодарил «интервьюируемого», сжал ему горло стальными пальцами и не отпускал, пока глаза не остекленели. На клочке окаменевшего пространства становилось тесно от мертвых тел. Литвинов моргал, смотрел на Зорина с ужасом, но тот и сам чувствовал, что с лицом происходит что-то не то – лицевые мышцы, сведенные судорогой, превратили его во что-то страшное, неживое. Он закрыл глаза, заставил себя успокоиться.

Через несколько минут вернулись Бойчук с Гоберником, доложили, что за горой все тихо. Проезд к замаскированным воротам действительно имеется, но там заброшенный шлагбаум, и все подъезды затянуты серой маскировочной сеткой. А еще есть тропинка в каменных джунглях, тянущаяся параллельно дороге (очевидно, по ней и курсируют пешие дозоры), смыкающаяся с последней у невзрачного строения, прилепившегося к горе. Там имеется железная дверь, а над крыльцом нависает живописная скала – маскировка с воздуха просто идеальная. И скалы, в которых можно запросто упрятать десантный батальон, тянутся вплоть до двери.

Зорин думал. Если это действительно секретный объект, вход в него не может существовать в единственном числе. Наверняка есть и другие лазейки, но где их сейчас искать?

– О чем беседовали? – выразительно кивнул на свежего мертвеца Бойчук. – Колись, Зорин. Он подкинул тебе пищу для ума?

– Объект построен в сорок втором году, – поделился информацией Зорин. – В некотором роде это секретный медицинский центр, одно из подразделений концлагеря в Грабовице.

– Больница, что ли? – поинтересовался Мишка Вершинин, спрыгивая с камня и подавая руку Антохину.

– Только в ней не лечат, а калечат, – ухмыльнулся Зорин. – На объекте врачи из СС проводят медицинские исследования над заключенными – продвигают, так сказать, передовую немецкую науку. Материал поставлялся из лагеря – по заказам и накладным. И вчера, кстати, привезли последнюю партию – несколько мужчин и несколько женщин… – Он стал судорожно массировать горло, чтобы не выплеснулась рвота.

– В общем, серьезное медицинское учреждение под эгидой, разумеется, СС. Трудятся научные светила, производят открытия, ставят смелые эксперименты, достигли впечатляющих результатов. Таких, что даже специалисты из других концлагерей, вроде Аушвица и тому подобных, приезжают перенимать передовой опыт. Объект оборудован по последнему слову техники, опекается лично Гиммлером. Штат объекта «номер девять» укомплектован взводом охраны – это примерно три дюжины громил из «Мертвой головы». Остальные – несколько десятков научных работников низшего звена – ассистентов, лаборантов и собственно врачей. Все – люди с дипломами, научными степенями и заслугами перед рейхом.

– Дрянь какая, – поморщился Антохин.

– Заключенных в этом гадюшнике калечат и медленно умерщвляют самыми извращенными методами. «Сырьем», учитывая вчерашнюю поставку, объект обеспечен. Это был единственный внешний пост. Смена через сорок минут. Сегодня утром сотрудниками лаборатории получен приказ: сидеть на базе и никуда не высовываться. Беглым описанием объекта штурманн Франк Хальзер, в принципе, поделился: коридорная система, объект погружается на три этажа под землю, три выхода, расположенных лучами, казармы охраны – в западном крыле объекта. Лаборатория продолжает работу – она обеспечена всем необходимым, даже дизельным топливом на месяц бесперебойной работы генераторов. У нас есть сорок минут, мужики, чтобы провести разведку боем. Всей толпой, конечно, не повалим, кто-то будет прикрывать. Имеется одна резонная мыслишка… – Зорин задумчиво уставился на мертвые тела. Лишь у одного из покойников воротник был немного испачкан кровью, но если прикрыть его капюшоном комбинезона… – Не смею неволить, парни. Предприятие намечается авантюрное. Все со мной? Если чувствуете, что не готовы, то лучше не надо, только испортим все… – Он сделал выжидательную паузу.

– Ты еще агитку нам прочти перед боем, – проворчал Бойчук, – приказывай, Зорин, не тяни резину. Посидим тут еще немного – наши друзья-покойники точно завоняют.

– Уж я-то определенно с тобой, – подмигнул Вершинин.

– И я, – спохватился Антохин, – хотя… ни слова не понял, чего тут Зорин наплел.

– И я пойду с вами, можно? – смущенно улыбнулся Литвинов. – Куда вы – туда и я. Ни на шаг не отстану.

– Вот это-то и страшно… – пробормотал Гоберник, чем вызвал улыбку на серых лицах штрафников.
– Переодеваемся, – распорядился Зорин, выразительно похлопав по комбинезону мертвеца, – будем косить под «ихних». Гоберник, Вершинин… и я. Остальные на подхвате, в случае опасности будете уводить противника в лес.
Бетонное строение, притулившееся под горой, практически ничем от горы не отличалось. Замаскированный шлагбаум, ворота в нише, ни одного окна, а под скалой, метрах в двадцати левее, – неприметная дверь под массивной скалой. Дверь была приоткрыта, под скалой курили два офицера в серых непромокаемых плащах и форменных кепи. Зорин лежал под выступом скалы, закусив губу, метрах в пятнадцати от курильщиков, вслушивался в голоса. Униформа фельдфебеля, натянутая поверх гимнастерки, насквозь пропахла потом, он весь извелся, хотелось чесаться, стащить с себя эту мерзкую одежду. Своя гимнастерка тоже воняла, но это был свой собственный пот, он не вызывал столь глубокого отвращения.

– Странно, группа фельдфебеля Шорха не подходила отмечаться, – глухо говорил один из офицеров. – Тебе это не кажется странным, Матиас? У них еще есть полчаса, но ясно же было сказано: в связи с возникшими обстоятельствами доклад о ситуации должен поступать каждый час.

Зорин скрипнул зубами – о «промежуточном» докладе Хальзер ничего не говорил. Первая осечка. Эх, сейчас бы вернуться и убить этого гада заново!

– Подождем еще несколько минут, – отозвался второй офицер, – и вышлем группу Краузе. Пусть найдут этих прогульщиков, выяснят, в чем дело. Гауптштурмфюрер, вам не кажется, что текущая ситуация несколько странная? Вчера мы потеряли Грабовиц – хорошо, что еще утром успели подвезти свежий материал для лабораторных исследований доктора Штиллера. Но больше не подвезут – даже если бы было откуда. Мы сами заблокировали дорогу. Вам не кажется, гауптштурмфюрер, что мы оказались в тылу русских? Доктор Йозеф Менгеле, приезжавший вчера на встречу с доктором Штиллером из Аушвица-2, вовремя унес ноги…

– Все в порядке, Матиас. Приказа эвакуировать объект не было, доктор Менгеле о нем сообщил бы. Отсюда следует, что лаборатория должна функционировать, как в любой день. Доктор Штиллер обеспечен всем необходимым, и его работа чрезвычайно важна, чтобы бросать ее из-за такого пустяка, как прорыв русских. Слишком многое на кону. Научные открытия доктора Штиллера бесценны. Это прорыв во многих областях медицины и биохимии. Вчерашнюю группу, решившую прогуляться по горам, мы уничтожили. Если кто и выжил, вряд ли он поймет, куда попал. Низшие чины в русской армии не такие уж мыслители, Матиас… – Офицер сдержанно засмеялся.
– Те же, кто их послал, увязли в наступлении, история давно забылась, а если учесть тотальную русскую неразбериху… Наша оборона сейчас эластична, как никогда. Максимум неделя – и подтянутся резервы из Венгрии и Словакии. Тогда-то русские побегут из Польши, как крысы с тонущего корабля. Мы обеспечены продовольствием и электроэнергией, база защищена. Через два часа, когда закончится обед, бросим всех людей на маскировочные мероприятия. Восточный и западный входы будут замурованы, останется один – тоннель в западный лес. С приходом наших специальная техника разберет завалы, и все вернется на круги своя.

«Замуруют входы, и тогда прощай, – с тоской думал Зорин, – сейчас нужно действовать, пока за нами – фактор внезапности. Эти двое уже докурили. Уйдут – будем мяться у закрытой двери, как бедные родственники».

Он переглянулся с Вершининым, тот пытался по лицу товарища понять, о чем говорят немцы. Кивнул – и Мишка, побледнев, отозвался кивком. Можно и без слов, научились понимать друг друга с полувзгляда. Офицеры затоптали окурки, собрались уходить. Трое «караульных» вывернули из-за скалы в надвинутых на глаза головных уборах. Кого обмануть хотели? Ладно, требуется лишь несколько секунд.

– Фельдфебель Шорх? – удивился гауптштурмфюрер.

Это были последние его слова. Зорин перешел на бег, ударил ножом в живот, провернул лезвие, чтобы не мучился и не орал. Офицер повис у него на руках. Плащ пропитался кровью. Хорошо, что не брызнуло, одежда плотная. Краем глаза он видел, как Мишка оприходовал второго. Телам не дали упасть, подхватили, поволокли подальше от крыльца, где уложили за камнями, накидав каменной крошки еще и сверху, чтобы не вызывали вопросов у смотрящих со стороны.

– Мужики, ну вы даете… – возбужденно хрипел Гоберник. – Просто мастера гробовых дел.

– Мы просто разведчики, – бросил Зорин через плечо. – Работаем, парни, работаем, не спим, времени остается с гулькин хрен!

И лучше не думать о том, что они идут к волку в пасть. Жизнь не вечная, погибать все одно придется, на войне это дело скорое. Но лучше сделать что-то нужное, чем тупо повалиться в грязь, идя в бессмысленную атаку. Навредить гадюшнику, разворошить осиное гнездо, сделать так, чтобы научные достижения этого Штиллера, которого он не видел, но уже ненавидит, сгинули вместе с ним самим.

Запоры оказались сложной конструкции – какие-то ползуны, червячные механизмы… Чтобы закрыть за собой эту дверь, нужно курсы специальные окончить! Ладно, не время возиться. Бетонный коридор, освещенный низковольтной лампочкой – экономят на энергии, сволочи. Справа – дверь, что-то вроде караульного помещения. Такая же маломощная лампочка.

– Не иначе, Шорх вернулся? – ухмыльнулся плечистый роттенфюрер, поднимаясь с дубовой лавки.

– О да, дружище… – прохрипел Зорин, проводя нокаутирующий удар. Некогда убивать, да и не нужно – очнется нескоро, инвалидность обеспечена. Резко повернулся второй, колдующий у оружейного шкафа. Сделал огромные глаза – молодой еще, белобрысый, недавний выпускник юнкерской школы СС – либо в Брауншвайге, либо в Бад-Тёльце. Пушок на щеках, не брился ни разу, а теперь уже и не придется. Вершинин погрузил в него идеально отточенное лезвие, убедился, что «обратного хода» не будет. Бросились к оружейному шкафу, обнаружив там такое разнообразие, что глаза разбегались. Быстро расталкивали по карманам снаряженные магазины от МР-40, цепляли к поясам «колотушки» и гранаты помощнее. От идеи вооружиться пулеметом MG пришлось отказаться – никакой мобильности с этой грудой железа. Секунды молоточками стучали по стенке черепа: слишком много трупов остается на пути. И чем их больше, тем выше вероятность раньше времени быть замеченными.

Дальше снова был коридор, переходящий в промежуточную комнату. Слева виднелся отгороженный решеткой проход, «вертушка» – по этому коридору, как видно, и пропускали заключенных, когда доставляли тех на объект. Справа располагалось что-то вроде регистратуры: шкафы, забитые бумагами, длинный стол, за которым сидела женщина в белом халате, делая в разлинованном журнале выписки из лежащих рядом документов. Зорин оторопел – встретить представительницу слабого пола в этих стенах он как-то не рассчитывал. Хотя почему бы нет? На благо рейха трудятся и мужчины, и женщины…

Встречи с чужаками молодая дама не ожидала, закончила писать, подняла голову. Ей было не больше тридцати – под облегающим халатом прятались волнующие формы, вполне впечатляющий бюст. Белокурые кудряшки стекали на плечи. Вздернутый носик, красивые чувственные глаза. Она нахмурилась, окинула взглядом незнакомого парня в знакомой форме, наморщила лоб – видно, задумалась, может, она чего-то не знает? Зорин вышел из оцепенения, шагнул вперед. Выбора не было. Не нужны ему тут истерии и бабьи пляски. Женщина, кажется, испугалась – глаза расширились от ужаса, пухлые губы, обведенные помадой, нарисовали букву «О». Он резко развернул ее вместе со стулом, сжал предплечьем горло – сразу, до упора. Отвернулся, чтобы не смотреть, терпеливо ждал, пока закончится агония. Отпустил – женщина сползла со стула, он «помог» ей лечь – она смотрела на него огромными мертвыми глазами с пушистыми изогнутыми ресницами. Он метнулся в угол, окатил стену рвотой. Никогда еще в этой жизни Алексею Зорину не приходилось убивать женщин…

– Да… – озадаченно потер мочку уха Гоберник, – понимаю тебя, Алексей…

– Леха, кончай жалобиться, – прошипел Вершинин. – Она нацистка, прикончил – туда и дорога.

– Прежде всего, она женщина… – Он не мог говорить, приступы рвоты следовали без остановки.

– Прежде всего – она нацистка! – шепотом рявкнул Мишка, хватая его за рукав. – Пошли, чего ты тут разнюнился? А если и не нацистка, то работает на нацистов…

Он сделал глубокий вздох, стараясь не смотреть на свое «творчество». Все правильно, повсюду враги. Он переживет, что эта миловидная барышня будет являться ему во снах.

– Сюда ее – Гоберник распахнул шкаф, на дне которого было достаточно места, чтобы затолкать сложенный пополам труп. Операция заняла секунд двадцать, Зорин не участвовал, придвинул стул к столу, закрыл журнал – пусть думают, что работница лаборатории куда-то вышла.

– Ух ты, шоколадка. – Мишка обнаружил под бумагами хрустящую плитку в цветной упаковке, энергично развернул, сунул половину в рот, зачавкал. – А куколка была сластеной. Хотите, мужики? Отличная штука, почему-то не горький… Ну, как хотите, пусть мне больше достанется.

Продолжение коридора, решетки вентиляции над головой – оттуда доносился какой-то заунывный гул. По коже бежали мурашки, дыхание сперто, страшно стало до колик – штрафники как-то сразу ощутили, что они у волка глубоко в пасти. Дверь в квадратный бетонный колодец, винтовая лестница вниз и… вверх – странно, казалось, что здание одноэтажное, хотя, возможно, коридор шел под горку. Наверху топали – слышно было, как позвякивали стальные набойки на солдатских сапогах. Пока не видно никого, но еще чуток, и будет радостная встреча двух непримиримых мировоззрений…

– Живо под лестницу, – шепнул Зорин, – не шуметь. Хватит трупов. Если заметят, тогда работаем…

Узкое пространство под рифлеными ступенями просматривалось насквозь. Стоило лишь покоситься через плечо… Спустились трое с каменными лицами – в аналогичном защитном одеянии, с автоматами, в щеголеватых сапожках. По сторонам не смотрели – каждый день посещают этот колодец, что в нем может измениться? Протопали мимо, гуськом втянулись в дверной проем и пропали. Облегчение сменилось тревогой. Некто озаботился отсутствием группы Шорха и пропажей двух офицеров. Пройдут мимо «регистратуры» – там никого. Возможно, не повод для беспокойства. Женщина отошла – но мало ли, куда… Явно не полезут в шкаф, потопают дальше. Лишь бы в караулку не зашли, зрелище там красноречивое. А выйдут на улицу – трупы офицеров вроде спрятаны и у входа трое наших. Бойчук солдат правильный, невзирая на сложное отношение к существующему строю, но сориентируется ли по обстановке? И Антохин парень исполнительный – если излагать приказы четко, внятно и несложным для понимания языком.

– Вниз, – шепнул он, выбираясь из клетушки. Дверь на первый подземный уровень не отличалась сложностью. Замок на ней имелся, но днем, похоже, проходы не запирались. Длинный коридор, отделанный алюминиевыми панелями, двери без изысков. «Специалист по подсказкам» в голове услужливо нашептывал, что здесь жилые помещения персонала, а не казарма. Напротив виднелась аналогичная дверь, там можно выйти из коридора и оказаться где-то еще. Он невольно замешкался, и Гоберник подтолкнул его в спину: мол, давай уж, раз вошли в это логово.

В глухой тишине они двигались по узкому коридору. Шаги почти не отдавались, пол был устлан чем-то податливым, мягким. Неплохо живут нацистские преступники… Кожа покрылась мурашками, когда за спиной открылась дверь и раздалось смущенное покашливание. Встали, обернулись. Из помещения за дверью высунулся молодой мужчина – кудреватый, лощеный, почему-то в запахнутом домашнем халате. В одной руке он с трудом удерживал бутылку коньяка и два бокала на высоких ножках. Увидев солдат, смутился, буркнул что-то вроде «привет, парни» и попятился обратно. Скрипнув, прикрылась дверь. Штрафники переглянулись, пожали плечами. Что это было? Отдыхаем в свободное от работы время? А почему так смутились? Они уже дошли до конца коридора, когда дверь позади опять открылась, фигура в халате пересекла открытое пространство и исчезла в помещении напротив.

– Да черт с ним, – шепнул Гоберник, – лаборант какой-нибудь, не мишень…

– Подожди, – засомневался Зорин. – Мы же не знаем, куда идти. Пообщаться можно и с лаборантом.

Сердце бешено колотилось. Они не могут оставаться невидимками, рано или поздно попадут под огонь, и нужно иметь хотя бы представление, куда идти. Он подал знак, на цыпочках вернулся, застыл у двери, за который скрылся парень в халате. Приложил ухо – вроде послышался сдавленный смех, хотя могло и показаться. Попробовал дверную ручку – не заперто. Товарищи стояли рядом и выжидательно на него таращились: принимай решение, командир, ты же не три рубля на опохмел у них просить собрался! Зорин распахнул дверь и шагнул в однокомнатное скромное жилище, где имелись кровать, куцые коврики на полу, шкафы, кресло с наброшенной мужской одеждой и даже имитация окна, завуалированная прозрачными шторками.

В комнате происходило что-то странное. Коньяк, названный именем небезызвестного французского императора, и бокалы перекочевали на прикроватную тумбочку. Заворошилось одеяло, высунулись две растерянные мужские физиономии, заморгали.

– Вот черт… – пробормотала одна, – Отто, ты, кажется, забыл закрыть дверь… Парни, это совсем не то, что вы подумали…

Удар в челюсть опрокинул его на кровать. Гоберник выдернул из-под парня подушку, бросил на лицо и уселся сверху. У второго едва не вывалились от страха глаза. Вняв совету не кричать, если хочет еще немного пожить, он скорчился на краю кровати, смотрел мутнеющими глазами, как подрагивают в конвульсии конечности приятеля. Он был совершенно голый – впрочем, как и первый. Допрос не затянулся. Его зовут Отто, фамилия Браус, родом из Эльзаса, никогда не служил в СС, не имеет отношения к армии и работе доктора Штиллера, он просто младший сотрудник в биохимической лаборатории.

Сопливая лирика Зорина не интересовала, он задавал конкретные вопросы. Да, на этом уровне расположены жилые помещения. Отто не знает, где после вчерашних событий находится доктор Штиллер, но жилые помещения персон, от которых что-то зависит, расположены не здесь, а в западном крыле объекта – рядом с казармами и сектором безопасности лаборатории, возглавляемым оберштурмбанфюрером Зиммером. Пробраться туда непросто. Уровнем ниже – экспериментальный хирургический отдел, там же палаты, где лежат «больные» – отдел курирует доктор Шпигель, большой специалист по человеческой анатомии и такой бескрайний фантазер. А еще ниже – «отстойник», где хранится отработанный «материал», если он еще нужен для каких-то целей. Туда же доставляют и новоприбывших. Охрана там, кажется, небольшая – заключенные в таком состоянии, что им и в голову не придет спланировать побег.

Он бы с удовольствием убил эту мразь, но вроде не военный, безоружный… Просто взял «сладкого мальчика» за вспотевшую челку и треснул затылком об изголовье кровати. И только сейчас обнаружил, как Мишка Вершинин, снедаемый непонятками, заглядывает под одеяло, потом под кровать, потом опять под одеяло.

– Ищешь кого-то? – устало поинтересовался Зорин.

– Ага, женщину.

– Какую женщину?

– Ну, так, это самое… – Мишка растерялся, – вроде баба тут должна быть. С кем они барахтались, в кровати-то?

– Молодой ты еще, Вершинин, – ухмыльнулся Гоберник. – Не всё так однобоко в амурных делах. Нет тут никакой женщины.

– А чего эти двое в кровати делали?

– Сношались, как кролики, – пояснил Зорин.

– Да ладно! – Мишка растерялся. – А кайф-то от этого какой? И, вообще… как это?

– Потом объясним, а лучше не будем, чтобы не ломать твои представления об отношениях полов. – Зорин подлетел к двери, прислушался. – Возвращаемся на лестницу.

Они шарахались от голосов – те звучали за стенкой, за поворотом, из открытой двери… Спуск на следующий уровень, изогнутый коридор. Теперь навстречу двигалась целая компания, перебрасываясь фразами, состоящими сплошь из заумных терминов – в такой лингвистике Зорин был не силен. Сделал знак остальным, шмыгнул в приоткрытую дверь.

Полумрак, специфические запахи медицинских препаратов, белоснежный кафель на стенах и на полу, кушетки на колесах. На одной из кушеток лежало тело, укрытое белоснежной простыней. «Не туда зашли», – сообразил Зорин, но любопытство тащило дальше. В этом отделении было глухо, как в танке. Посторонние звуки сюда не долетали. Ступая на цыпочках, он вышел в полутемный зал, уставленный аппаратурой непонятного назначения. Прерывисто гудел какой-то прибор. Задернутая шторка, за ней – яркое местное освещение. Как на ширме в кукольном театре – на шторке колебались человеческие тени. Они склонились над чем-то, колдовали, разговаривали вполголоса. Зорин обернулся к своим, приложил палец к губам.

– Хельга, дорогая, вы неправильно сделали разрез, – сочным бархатистым голосом урчал мужчина, – ведь это вам не местное иссечение, ну что вы, право слово! И как прикажете все это извлекать?

– Прошу прощения, доктор, но я всё делала точно по инструкции, – обиженно отзывалась женщина. – Я работаю в данной области уже четвертый год и точно знаю, как должна выполнять свою работу. Вы посмотрите лучше, что нам подсунули! Это разве человеческая печень? Она похожа на протухший студень, неудивительно, что возникают трудности с ее удалением. Это существо насквозь больное, но разве мы заказываем больных? Нам подсовывают черт знает что, это безобразие. Обратите внимание, его кастрировали не меньше года назад – если судить по этому шраму. Поздравляю, доктор, нам доставили уже однажды примененный материал. Ну что за люди?

– Вы правы, милочка, прошу прощения за несправедливые нападки. Интересно, где его использовали? Впрочем, знаете, дорогая, мне это совсем неинтересно – я зол. Больше всего на свете ненавижу, когда шарлатаны от науки проводят эксперименты, лишенные всякого научного обоснования. Вы уверены, что он еще жив? Хм, действительно, определенные процессы в организме пока еще не завершились, хотя и стремительно замедляются. Простите, милочка, но работать с этим образцом у меня уже нет никакого желания. Селезенку и легкие можем отправить на дальнейшие исследования герру Шуману, но вот эту клейкую массу, от вида которой меня буквально воротит…

Зорин больше не мог это слушать. Шагнул за шторку… и снова чуть не стошнило. Над операционным столом склонились двое в белых халатах и марлевых повязках. Мужчина, лежащий на столе, напоминал египетскую мумию – совершенно белый, иссушенный. О том, что это еще не труп, свидетельствовала гибкая трубка от резиновой маски, сползающая на пол и убегающая к гудящему прибору. Грудная клетка подопытного была вскрыта, кости грудины перепилены. В стеклянных емкостях рядом со столом в желтоватом растворе плавали человеческие органы. Руки изуверов в длинных, до плеч, перчатках были по локоть в крови.

– Позвольте, кто вам разрешил сюда войти? – вскинул голову мужчина. – Выйдите немедленно, вам нельзя здесь находиться!

Руки чесались – треснуть лбами этих нелюдей, а потом отправить к праотцам.

– Снимайте маски, – процедил Зорин.

Мужчина с женщиной переглянулись, внимательно всмотрелись ему в глаза.

– Позвольте, у вас незнакомое лицо, я знаю весь штат, у меня прекрасная память на ли…

– Снимайте маски, – повторил Зорин.

Кажется, они сообразили – немецкий язык у Зорина был далек от совершенства. Стащили марлевые повязки, исподлобья уставились на «посетителя», на мрачных товарищей у него за спиной – помимо формы, в них не было, хоть тресни, ничего немецкого. Хирург, божий одуванчик – давно перешагнул за семьдесят, сморщенный, но глаза были внимательными, а голос – сильным, убедительным и отнюдь не старческим. Его ассистентке было на вид лет пятьдесят. Моложавая, с плоской грудью, суровым лицом. Из-под шапочки выбивались ломкие невьющиеся волосы. Глаза сверлящие и такие догадливые…

– Я доктор Шпигель, – мрачно вымолвил мужчина, – и это моя лаборатория. Немедленно покиньте помещение! Сюда позволено заходить только в стерильной одежде.

– Доктор Шпигель? – усмехнулся Алексей. – Еще один автор выдающихся достижений? А вы, фрау? – Он повернулся к каменеющей женщине. – Подающий надежды научный сотрудник?

– Леха… – прохрипел Вершинин, – кончай этих гадов и мотаем отсюда… Не могу уже… – его голос как-то подозрительно побулькивал. – Узнаю о жизни столько нового, не хочу больше узнавать… Кончай их, Леха.

Его русский был настолько выразителен… Женщина метнулась в сторону. Неизвестно, что там у нее было – оружие или кнопка для вызова охраны, – но она не успела. Гоберник бросился наперерез, повалил на пол, выбил дух точным попаданием в челюсть, бил по лицу остервенело, превращая его в месиво крови и хрящей – плевать, что она женщина, она не женщина, она чудовище… Доктор Шпигель глубоко вздохнул, закрыл глаза… а открыл уже, видимо, на том свете – позаимствованный хирургический скальпель врезался под сонную артерию. Зорин растерянно уставился на несчастного, лежащего на операционном столе. Не жилец. Половина жизненно важных органов этого парня – уже в банках…

На призывный стук отворилось жестяное оконце, образовалась вопрошающая мина.

– Чего еще?

– Доктору Шпигелю требуется свежий материал, – повернувшись вполоборота, чтобы стражник не видел лица, бросил Зорин.

– Опять? – удивился страж. – Вроде забрал одного сегодня.

– Требует еще. Качество первого категорически не устраивает.

– Заявку подписал?

– Да здесь, у меня…

Лязгнул засов, дверь поползла. Сил терпеть уже не было – Алексей поднажал плечом, шагнул – и проникающий под дых удар обеспечил немцу как минимум долгое несварение. Оставив товарищей разбираться, двинулся дальше. Встающий из-за стола обершутце плюхнулся обратно, оторопело посмотрел на вошедших – и тут же рухнул разбитой мордой в стол. В качестве «работы» Вершинина можно было не сомневаться. Зорин запер дверь на засов и закрыл оконце. Ключ от «темницы» висел на гвозде, рядом находился рубильник, которым Зорин не преминул воспользоваться. За решетчатой дверью вспыхнула тусклая лампочка, осветив уходящее вглубь пространство с сырыми бетонными стенами, одноярусные ряды железных кроватей, шевелящиеся тела под тонкими армейскими одеялами… Он испытывал страшную робость и неловкость, ковыряясь в замке. Едва ли эти люди сохранили человеческий облик… чем он может им помочь?

– Леха, ты уверен, что это правильное решение? – повторял за его собственным внутренним голосом Вершинин. – Несподручно как-то, там же растения, как мы нянькаться с ними будем?

Он медленно шел вдоль рядов кроватей. Кто-то спал, кто-то притворялся. На Зорина взирали равнодушные бесцветные глаза живых мертвецов, поблескивали голые черепа, обтянутые синей кожей, торчали заскорузлые костлявые конечности. Эти люди носили лагерную одежду – полосатые робы с нашивкой на левой стороне груди, обозначающей номер отряда и идентификационный номер заключенного. Запашок тут стоял… Горло перехватило мокрым узлом, он долго кашлял.

– Внимание, – хрипло бросил он по-русски, справившись с приступом, – есть тут знающие русский язык?

Застонал какой-то страдалец. Вдруг резко оборвался стон, воцарилась тишина. Даже кровати перестали скрипеть.

– Повторяю, товарищи, – повысил голос Зорин, – есть в этом помещении люди, говорящие по-русски? Если нет, не беда, я понимаю по-немецки. К вам обращается советский солдат Алексей Зорин. Мы с группой товарищей прорвались на этот объект, и, если есть желающие рискнуть жизнью, мы можем попытаться вывести вас отсюда! Вчера советские войска отбили у фашистов концлагерь Грабовиц, и в данный момент успешно теснят противника в горы! Про объект, на котором мы находимся, советское командование не знает, и в этом вся проблема! Нас мало, но мы неплохо вооружены. До выхода дотянут не все – должен сразу предупредить. Если кто-то хочет остаться умирать в нечеловеческих условиях, эту возможность мы ему любезно предоставляем…

Что тут началось! Люди дружно закричали, стали подниматься со своих коек. Зорин напрягся – атака живых мертвецов! К нему тянулись руки, слезящиеся, запавшие в черепа глаза. Подкосились ноги, он невольно отступил, растерялся. За ногу обнял какой-то крошечный карлик, прижался щекой, зарыдал горючими слезами. Подошла худая, как щепка, женщина со свисающими безжизненными прядями, обняла его за плечи. Он отстранил ее от себя, всмотрелся… и не почувствовал отвращения. На него смотрели огромные, вполнеба красивые глаза. В мирной жизни женщина была очень привлекательной, следы этой привлекательности сохранились до сих пор. Запавшие щеки, шейка худая, как у лебедя, чудовищные мешки под глазами, взяться не за что – сплошные кости…

– Ты кто, родная? – прохрипел он.

– Катя Максимовская… – слабым голосом ответила женщина, – из Пушкина под Ленинградом… Нашу семью увезли в Германию еще в октябре сорок первого. Все давно умерли – мама, сестры… Я работала на танковом заводе под Бреслау, потом, как участницу бунта против администрации, перевели в концлагерь. Остальных расстреляли, а меня почему-то нет, не знаю, почему, мне за это было очень стыдно… Господи, родной ты мой, я не верю, это сон… – Она прижалась к нему, задрожала, и Алексей почувствовал, как отнимаются ноги. Он еще раз отстранил ее от себя, внимательно всмотрелся в заплаканные глаза…

– Не смотри, – улыбнулась она сквозь слезы, – мне всего лишь двадцать три, а выгляжу дряхлой старухой… Ну, ничего, Алеша, ты меня отмой, накорми…

– Я Петр Суханов, – шамкало беззубое существо со скрюченными ногами и искривленной грудной клеткой, – боевой летчик. Мой «Лавочкин» был сбит в сорок третьем, когда мы бомбили узловую станцию под Белгородом.

– Сергей Фомин, – бормотал узник с покрытой струпьями головой, – красноармеец… Увлеклись атакой, когда выбивали фрицев из Харькова, нас отрезали, граната рядом взорвалась, очнулся, контуженный, уже в плену.

– Я бывший бургомистр города Шлаков на востоке Польше… – хрипел на ломаном русском другой страдалец, – арестовали, когда пытался вывезти из города группу евреев…

– Я сапожник Бруно Канторович из Минска, – всхлипывал карлик. – Меня не отправили в газовую камеру только за то, что я маленький и идеально подхожу для анатомических исследований…

– Я Герхард Шлессер, антифашист, родом из Потсдама – пригорода Берлина.

– I am pilot Sam Noolie… Please, sir, take us out of here…

Голова шла кругом. Зорин разрывался, он чувствовал, что нельзя здесь долго находиться, ноги надо делать, пока обстановка к тому располагает, но не мог сосредоточиться, его буквально разрывало. Да еще эти глаза Кати Максимовской, проникающие в самую душу, – хотелось в них смотреть и смотреть… И остальные растерялись, как-то сникли, помрачнели.

– Господи, да что тут с вами делали, люди? – вырвалось у Зорина.

Они заговорили все разом. Волосы дыбом! Полное название этого жутковатого подземного городища «Зауцвер номер девять». На данный момент в казарме находилось чуть менее сорока человек, девятерых из них доставили вчера, в том числе Катю, и они еще не познали, что такое лечь на операционный стол во имя великой германской науки. Остальных успели помучить. Еще живые, но уже практически трупы. После «работы» их доставляют в это «общежитие», здесь все свои, можно поговорить, пожаловаться, вспомнить прошлое. Менее счастливые доживают свои дни уровнем выше, в специальных боксах, разделанные на части, подключенные к приборам, напичканные препаратами, облученные лучами. С них снимают показания, за ними следят, кропотливая научная работа протекает круглосуточно. Люди мрут в этих стенах, как мухи, специальные команды только успевают доставлять трупы в местный крематорий, где они и «вылетают в трубу».

Лаборатория оказалась большой, здесь трудились специалисты из разных областей. Одно из направлений многогранной деятельности изучало пределы выносливости организма в определенных условиях. Помещали человека в лютый холод и наблюдали, как долго он протянет. Или, наоборот, запихивали в тропический зной и постоянно повышали температуру в барокамере. Затем проделывали то же самое – но после курса инъекций, обработки рентгеновскими или лазерными лучами. Фиксировали агонию на кинопленку, обмораживали конечности и ждали, пока разовьется гангрена. Морили голодом – и следили, насколько хватит сил у несчастного; запирали в «стоячие» камеры размером девяносто на девяносто – и изучали, сколько дней человек может не свалиться.

А еще существуют специальные герметичные камеры, куда перекрыт доступ кислорода, и человек в них буквально лезет на стенку… Здешние хирурги вскрывают живых людей под наркозом или под местной анестезией и постепенно извлекают из тела жизненно важные органы, заканчивая головным мозгом. Еще живые части организма отправляют для дальнейшего изучения в «параллельные» подразделения. Тренируются в проведении хирургических операций на здоровых людях. В химических отделах изучают действия различных веществ на организм, испытывают новые препараты. Намеренно заражают заключенных малярией, гепатитом, тифом, а потом «лечат». Кастрируют мужчин, стерилизуют женщин рентгеновскими лучами, изымают яичники…

– Хватит! – завопил Алексей, затыкая уши. – Пора на выход!

– Сообразил, умник ты наш, – проворчал Гоберник. – Давно пора, между прочим. У нас тут что, вечер откровений?

– Гоберник, прикрываешь сзади, – распорядился Алексей. – Мишка, мы с тобой прорываемся. Кто-нибудь способен держать оружие?

– Да, да! Я, я! – завопили со всех сторон.

– Отлично. Добудем – вооружайтесь на здоровье. Никому не отставать, но и вперед не вырываться. Сильные помогают слабым. Бегите за нами, и никому не ныть!

Он задержался взглядом на девушке Кате. Она смотрела на него распахнутыми глазами, дышала тяжело и как-то… неспокойно. «Не время, – одернул себя Алексей. – Забудь о ней, ты в бою, это всего лишь какая-то доходяга…»
И, уже вырываясь в коридор, молил про себя: «Боже, сделай так, чтобы она выжила…»
О том, что в подземном аду имеется лифт, он подумать успел, но к действию мысль не подвигла. Где его искать? Пусть грузовой, но поднимет ли такую толпу? В первом же коридоре они услышали топот. Кожа обросла мурашками. Он вскинул автомат, прижался к стене. Мишка за спиной сдержал напор толпы, поднял руку, шипел, чтобы молчали.

– Черт, спалились, Леха… Трупаков нашли…

Даже задумываться не хотелось, какие «трупаки» и где. Весь их путь был устлан трупами. По коридору слева направо уже бежало несколько человек. Он растерянно обернулся. Мишка возбужденно дышал в затылок, а за ним сверкали лунные очи девушки Кати. Какого черта она вылезла вперед?!

Несколько охранников, бряцая оружием, протопали мимо – никто не глянул в примыкающий полутемный коридор. Алексей вздохнул с облегчением.

– Катя, куда они побежали?

– Там химические лаборатории и жилые помещения для высокопоставленных сотрудников…

Доктора Штиллера защищать, понятно. Жалко, что главная сволочь на этот раз избежит ответственности. Ничего, найдут же его когда-нибудь!

– Пошли, – бросил он, – не растягиваться. И, Катя, черт тебя подери, не наступай нам на пятки, отстань!

Автоматная очередь ударила в дверь, когда они вываливались на лестницу. Зорин с Мишкой успели рассыпаться, а того, кто был за ними, прошило пулями. И снова бетонный колодец, где каждый выстрел отдается, как разрыв гаубичного снаряда. Он поливал из автомата, лежа на боку, лестничный пролет под ногами, вряд ли нанося кому-то ущерб. Вершинин поступил умнее, подполз к краю лестницу, выдернул чеку из гранаты, сосчитал до трех и сбросил вниз. Дымом заволокло клетку. «Придурок, – успел подумать Зорин, – лестницу же разнесет. Крылья отращивать будем?»

Но лестница устояла – в отличие от живых существ, что находились под ней.

– Вперед! – он катился вниз, прыгая через ступени, на ходу менял рожок, спотыкался о тела в форме низших чинов эсэсовского воинства. Люди в полосатых робах ковыляли за ним, напирали, кряхтели. Откуда силы у этих неживых?

Осенило уже на бегу. Надо устроить этим гадам фейерверк по полной программе!

– Мишка, я догоню! – он бросился к двери, мимо которой текла людская масса, распахнул ее, ударил очередью по коридору во избежание сюрпризов. Повалился какой-то тип в белом халате, выскочивший из помещения в глубине коридора. Тревожно кричали люди, вопила по-немецки какая-то баба. Он должен успеть!

Зорин помчался по проходу, вытаскивая гранаты из подсумка. Дверь – пинком, внутрь – осколочно-разрывную! Еще одну – в помещение напротив, там тоже было что-то вроде очередной «операционной». Взрывы гремели за спиной, сердце радовалось. Гранаты хоть и немецкие, но по характеристикам «оборонительные» – мощные, разрывные, с отличной поражающей способностью. Швырнул еще две, отметил с каким-то сумасшедшим восторгом, что разрушения чувствительные, и сразу в нескольких местах начинается пожар, помчался прыжками обратно. Прежде чем вывалиться на лестницу, швырнул в коридор последнюю гранату – хуже не будет. Окатило взрывной волной, он отпрыгнул, чтобы вынесенной дверью не хряпнуло по затылку. На лестнице все было в порядке. Заключенные уже спустились, по ступеням прыгал замыкающий Гоберник, стрелял вверх короткими очередями – скорее для острастки, чем по целям. Погоня, видимо, пока еще мешкала.

– Да чтоб тебя! – взорвался боец, едва не срезав пулями своего товарища. – Ты чего тут шляешься, Зорин? Я чуть не пристрелил тебя!

– Нормально, Гоберник, работай, – расхохотался Зорин, похлопав товарища по плечу. – Так, небольшие разрушения учиняю.
И помчался вниз, прыгая через ступени. Охрану объекта им все же удалось застать врасплох. Меньше всего фашисты ожидали, что проникшие на территорию диверсанты попытаются вывести заключенных. Под охрану были взяты ключевые лаборатории, а вот дорогу от узилища к выходу заблокировать не успели. За спиной разгорался пожар – занимались стены, полы, устланные горючим материалом. Он пролетел второй уровень, первый, вырвался в коридор. А здесь уже ковыляли люди. Постанывая, держась за сердце, тащила ноги какая-то старуха. Полосатые пижамы рябили в глазах. И вдруг, как назло, далеко впереди разгорелась стрельба. «А Мишка там совсем один!» – врезало под дых.

– Расступись! – заорал он трубным голосом и попер напролом, расталкивая людей. Отпихнул какого-то растрепанного говорливого француза, хватающего его за рукав – ни хрена не понимает эта нерусь! Пробился кое-как, отдавливая людям ноги. Оттеснил, еле сдерживая злость, Катю Максимовскую – и куда она все время лезет? Мишка Вершинин, скорчившись в три погибели, сидел у поворота в основной коридор, ведущий к выходу. А по коридору гуляли свинцовые сквозняки. Не пробиться! Он свалился на колени перед Мишкой – хорошо хоть живой…

– Ты где был?! – набросился на него Вершинин. – Отдувайся тут за тебя!

– Долго шел, – отмахнулся Зорин. – Ладно, не бузи, докладывай обстановку.

– А ты не видишь, какая тут обстановка? – рявкнул Мишка. – Глаза не видят, уши не слышат? Кранты нам, Леха. Пулеметчик засел у комнаты, где мы бабу придушили, и хрен его оттуда сковырнешь! Гранату не добросить, далеко. А скоро подтянутся эти гады сверху, в клещи нас возьмут. Что теперь делать – по пулям бежать?

– Ладно, успокойся – Он лихорадочно думал. Потом подпрыгнул – была не была! Не мытьем, так катаньем… Выждал паузу в пулеметных трелях, высунул один глаз в коридор и завопил по-немецки: – Эй, придурок, ты совсем там умом тронулся? Кончай палить, здесь свои! Приказ оберштурбаннфюрера Зиммера – перекрыть подходы с улицы! Диверсантов может быть больше, чем мы думаем! Ты нас задерживаешь! Двоих мы прикончили, под ногами валяются, остальные засели на третьем уровне, их заблокировали!

Пулеметчик, видимо, был тугодумом. За время, пока он принимал единственно верное решение, можно было трижды обежать вокруг этой проклятой горы!

– Ладно, проходите! – крикнул он.

Отлично! Как мудрено выразился фюрер: «Если мы солдат заставим думать, мы лишим их сил».

– Мишка, пилотку на глаза, и шнелле! – зашипел Зорин. Удивительно, как их выручала немецкая форма! Они топали по коридору с невозмутимыми, но совершенно бледными физиономиями. Даже руки подняли, вместе с автоматами – чтобы этому кретину еще какая дурь в голову не стукнула! Вышли на свет. Пулеметчик привстал – он с удобством расположился за перевернутым столом. Смутное беспокойство мелькнуло в глазах. Но Зорин уже работал, как факир, – нож из рукава, и звенящая сталь, промчавшись по воздуху, поразила мишень точно под бляхой! Пулеметчик схватился руками за воздух, рухнул вниз лицом.

– Все на выход! – трубным голосом орал Зорин. – Через вертушку, в коридор! На улице наши, они прикроют! Да шевелитесь вы, сонное царство!

И снова умоляющие глаза Кати: не бросай, не уйдем без вас далеко… К черту сантименты! Люди ковыляли мимо него – молодые, старые, испуганные, возбужденные. Какой-то калека с обожженным лицом и одним, но горящим глазом волок за лямку автомат МР-40, не имея сил взять его, как надо.

В глубинах объекта что-то взрывалось. Видимо, пошла цепная реакция, вызванная действиями «поджигателя». Последним в «регистратуру» влетел Гоберник, выпустил очередь по коридору, швырнул в темноту гранату, чтобы не лезли. Схватился за пулемет, потерявший владельца.

– Мужики, все живы? Отлично! Фрицы на пятки наступают, я слышал, как они там топают, их чертова уйма

«Можно представить, – подумал Зорин. – Вся охрана сейчас сбежится. Кроме тех, кого мы уложили».

– Бежим? – вынес на рассмотрение животрепещущий вопрос Мишка.

– Можно, – согласился Зорин, прикинув, насколько далеко могли убежать заключенные. – Но только форму эту поганую скидывайте – наши увидят, могут сразу не разобраться. Литвинов точно не разберется, даже в очках!

Сбрасывали осточертевшие немецкие комбинезоны, серые, пропахшие потом гимнастерки. Отступали к последнему коридору на «волю», пятясь, строча из автоматов. Последнюю пару гранат в темноту, которая уже напряглась, готовая выплюнуть свинец и погоню. Гоберник взгромоздил на себя пулемет, выпустил длинную очередь во мрак.

Мишка выскочил на улицу первым, щурясь от яркого солнца и истошно вопя:

– Не стрелять, свои!

Зорин бежал за ним, бегло оценивая обстановку. Черт знает что и сбоку бантик, а не обстановка! Последние из заключенных уже сворачивали за гору. Замыкала процессию та самая старуха – хотя какая она, к черту, старуха, ей, наверное, и тридцати еще нет… Неприятность между тем имела место. Похоже, часть охранников прибежала в обход горы от западных ворот – как раз в тот момент, когда узники выбегали во двор. Засевшие у входа штрафники вступили с ними в перестрелку, закончившуюся вполне благополучно, но часть беглецов эсэсовцы успели перестрелять. Слева от двери валялись трое в защитных комбинезонах. А на тропе – человек шесть в полосатых робах. Этим уже не помочь…

С восторженным улюлюканьем воздвигся над скалой Антохин – глаза у парня горели боевым азартом. Показался Бойчук, шутливо отдал честь, заворочался в яме Литвинов.

– Бегите! – проорал им Зорин, тыча пальцем на дорогу. – Бегите, прикрывайте этих убогих! Мишка, Гоберник, подтянись!

Те только того и ждали. Посыпались с гребня, побежали со всех ног за поворот. Он пропустил впереди себя Вершинина, пристроился ему в спину. Бежать приходилось почти по трупам. И вдруг… встал как вкопанный, дурно стало. В одном из тел, лежащих на дороге, он узнал Катю. Это точно была Катя! Она лежала ничком, подогнув под себя колени, тонкие волосы рассыпались по дороге, кровь пропитала робу. Зорину показалось, что все вокруг закачалось, он рухнул на колени, перевернул девушку. Живая! Засмеялся дурным смехом – всего лишь прострелили плечо, она моргала и смотрела на него с такой безнадежной мольбой… Он, не раздумывал, бережно поднял ее, перевалил через плечо.

– Леха, ты чего там возишься?! – проорал откуда-то из тумана нервно подпрыгивающий Вершинин. – О мать моя, окончательно сбрендил! Леха, кого ты там подобрал на нашу голову?!

– Уходи, – хрипел Зорин, – бегу уже, не видишь?! – первый шаг, второй, обнял покрепче за ноги свою ношу и перешел на тяжелую неустойчивую рысь.

И, уже уходя за гору, не выдержал, обернулся – где там Гоберник, сто штыков ему в задницу, чего он возится? И зарычал от злости, от бессилия что-то сделать. Гоберник и на улицу протискивался со своим пулеметом. Держал коленом дверь, поливал огнем нутро объекта. Сделал шаткий шаг, махнул рукой, мол, догоню, не волнуйтесь за меня, попятился с крыльца. А когда полезла на улицу нечисть со «шмайссерами», он только безуспешно давил на спуск, удивляясь, почему так быстро закончились патроны. Немцы напирали, они могли бы срезать Гоберника одной очередью, но отчего-то мешкали. Он перехватил пулемет за ствол, размахнулся, как былинный молодец, ударил всей тяжестью кому-то в лоб! Двое повисли у него на руках, он сбросил их, отвесил прямой по челюсти. Бился, как лев, молотил направо и налево… и даже время нашел обернуться, посмотреть, ушли ли товарищи? И дрался бы и дальше, кабы офицер, орущий и моргающий, не разрядил в него обойму «Парабеллума»…

Алексей бежал мимо каменных изваяний, обрамляющих дорогу, – обливался потом и слезами. Голова девушки стучала по спине, ноги выскальзывали из рук, несколько раз он чуть не выронил ее. Она не весила практически ничего, но дело не в грузе – для Зорина наступал моральный и физический предел. Его мотало по всей ширине дороги, выносило на обочины, ноги по щиколотки погружались в грунт. Самое веселое началось, когда в спину начали стрелять, и пули рассерженными шмелями завыли над головой. Пропел «шмайссер» практически над ухом, а спустя мгновение его догнал сосредоточенно пыхтящий Вершинин.

– Знаешь, Леха, их человек десять, даже не знаю, что и думать. Хочешь помогу тебе нести бабу?

– Сам дотащу, – бурчал Алексей, – ты лучше прикрой, а не думай.

– Так я и прикрываю, – Мишка бросился к обочине, зарылся за глиняной «рассыпухой», принялся долбить короткими очередями. Эсэсовцы, бегущие кучкой, рассыпались, залегли на обочине. Один остался посреди дороги – приятного пути ему в преисподнюю, или куда там после смерти попадают души мрази?

Зорин упрямо волок свою ношу. Дорога расплывалась перед глазами, приближался лес, громоздились каменные рифы и барьеры. Мишка Вершинин куда-то испарился, сзади снова разразилась стрельба. Он дошатался до поворота, передохнул. Эх, никак не дотянуться до автомата.

– Шевелись, Зорин! – раздался звонкий голос откуда-то сверху. Он задрал голову – боженька правый, не иначе? Антохин! Ангела, стало быть, прислал. Парнишка вскарабкался на гребень, приспособил к пузу немецкую тарахтелку, ждал, пока возникнут на горизонте немцы. Зорин кивнул, побежал дальше. И снова не удержался, обернулся, когда за спиной разгорелась стрельба. Немцы кучей высыпали из-за поворота, и Антохин бил, почти не целясь, хохоча, как припадочный, шпигуя фрицев свинцом. Противник потерял половину из того, что у него было, пока кого-то не осенило посмотреть вверх. Антохин перезаряжал, рассчитывая, что успеет, но как-то не заладилось, то ли защелку заклинило, то ли пальцы судорога свела. Его изрешетили свинцом, а он не расставался с автоматом, корчился на гребне скалы, орал от нестерпимой боли.

– Прибавь-ка ходу, Зорин, попробую тебя прикрыть, – невозмутимо вымолвил Бойчук, выступая из-за вросшего в обочину монолита. Он пристроил ППШ на край камня, приготовился к стрельбе. Второе дыхание наконец открылось, Алексей активно заработал ногами и вроде как видеть стал лучше. Гремел ППШ за спиной, припадочно галдели «шмайсеры» – нет, не был похож Бойчук на человека, идущего на смерть. И это правильно, негоже умирать в такой погожий солнечный день.

– Беги, Зорин, у меня граната! – храбро выкрикнул Литвинов, вырастая из-за камня на противоположной обочине. У него и впрямь в руках была граната! Выдернул чеку, зажал рычажок не дающий бойку ударить по капсюлю, поднял руку. «Что он делает? – мысленно ахнул Зорин, проносясь мимо. – Вроде немцы еще далеко?»

Не удержал Литвинов кусочек железа. Хотел как лучше, товарищу помочь… Но выскользнула гладкая штуковина из руки, свалилась под ноги, откатилась на пару шагов, а он смотрел на нее зачарованно, не понимая, что нужно делать…

Взрыв прогремел, когда Алексей отбежал уже метров на тридцать.

– Дьявол, Литвинов взорвался! – расстроенно заорал Бойчук. – Зорин, беги, не останавливайся, мы тебя прикроем!

Ударили с Мишкой в два ствола – когда же кончатся фашисты на белом свете? А дальше Зорин уже ничего не соображал. Он лез через завал – машинально, без просветлений, ковылял дальше. Мимо пробегали деревья, били лапами по лицу. Он уткнулся в подорванный мостик – пришлось спуститься к мелководной речушке, пробороздить ее истоптанными кирзачами, взобраться на мелкотравчатый обрыв. Он споткнулся, свалился на колени, так и стоял, шатаясь, приходя в себя.

– Ты живая? – прошептал.

– Это очень странно, Алеша, но я живая… – простонала девушка, – ты так бережно меня нес, вот только зачем головой ударил? Нет, со мной, правда, все в порядке. Ты кто, Алеша? Ангел? Где же ты раньше был все это время?

– Где я только не был, Катюша… – Он удивлялся, откуда взялись силы. Поднял, понес ее дальше – по изгибам дороги, к намечающемуся просвету за деревьями. А сзади кто-то топал, догонял, дышал, как загнанная лошадь. «Будь что будет, – думал он, – дотянуться до автомата все равно не успею».

Его догнали взмыленные Вершинин и Бойчук. Он не узнал их – серые, страшные, пропахшие потом, пороховой гарью. Пристроились рядом, дальше топали вместе.

– Обидно… – жаловался, с трудом выдавливая слова, Вершинин, – променял нас на бабу… А тощую-то какую нашел. Впрочем, ничего, если откормить, симпатичная попка получится. Ну ты, Леха, и отмочил – кругом такая свистопляска, а он на бабу запал, смотрит на нее, как козел на капусту. Молчи, молчи, видим, что запал, не слепые.

– Патроны кончились, – вещал о наболевшем Бойчук, – то есть совсем кончились. Даже застрелиться нечем.

– А у меня еще есть немного за спиной, – вспомнил Зорин. – Вместе застрелимся… Вы всех фрицев укокошили?

– А я даже и не понял, – недоумевал Мишка. – По моим подсчетам, там парочка еще оставалась… но что-то не видно их, назад ушли, наверное. Слушай, Леха, давай-ка я у тебя автомат со спины сниму, мало ли что. Да стой ты, не дергайся!

Они вываливались по одному на опушку – слева был Грабовиц, бараки концлагеря, неубранные неприятельские трупы, продавленная грунтовка в обход урочища. Никого. По ходу – поле, заросшее сорной чепухой, за полем – живописный карпатский лес, насыщенный красками. Несколько десятков людей в полосатых тюремных одеждах ковыляли по полю – добрались-таки. Падали без сил, стонали, закрыв глаза, молились. Истошно хохотал, зарывшись головой в землю, коротышка – бывший минский сапожник. Билась в истерике лохматая старуха, выла, задрав голову к небу:

– Убейте меня, я была проституткой в лагерном борделе! Убейте меня, что же вы?!

Погони не было. Поваленное дерево на опушке было очень кстати, чтобы перевести дух. Рухнул Мишка Вершинин, рухнул Бойчук. Зорин пристроил девушку рядом с деревом, оторвал подол провонявшей нижней рубахи, принялся бинтовать ей плечо. Она смотрела на него, не переставая, смотрела большими ясными глазами, а потом их затянула пелена тумана, Катя забылась. Зорин вздохнул, уселся рядом с товарищами на краю паданца. Они смотрели, как над полем вьются «скоростные» стрижи, как легкие облачка, такие же, как на родине, бороздят бескрайние просторы неба. Воздух был прохладен, чист, лишь легкая сладость при вдыхании напоминала о том, что с воздухом в окрестностях… что-то нечисто. Но это можно пережить.

– А вот представьте, – бормотал Мишка, – наши отступили, и это поле, и вся эта местность снова у немцев? А мы тут выходим из леса такие красивые, радостные…

Бойчук шумно втянул носом воздух.

– Да нет, не пахнет тут немцами… Чушь какую-то порешь, Вершинин.

– Ну, хорошо, – не сдавался Мишка, – допустим, наши ушли далеко вперед, прорывают оборону фрицев, все такое. А мы тут, типа дезертиры, что ли? Отстали от части? Нас же выловят – и к стенке, нет? Или разберутся?

– Разберутся, – уверенно кивнул Бойчук. – Но сначала к стенке.

– Уже утешил, – хихикнул Мишка. – Слушай, Леха, девушка, конечно, что надо… хотя и тоща, как моя неудавшаяся жизнь, но скажи мне откровенно – куда мы ее денем? Воевать с собой возьмем? Сестрой полка? А этих гавриков, что по полю мыкаются? – он кивнул на полосатые пижамы. – Сформируем из них отдельный истребительный взвод?

Зорин пожал плечами. Так далеко он еще не загадывал. Жизнь расставит все, что нужно, по своим местам. Или… смерть расставит.

– Разберемся, Мишка, ты отдыхай, не задавай глупых вопросов. В конце концов, мы выполнили поставленную задачу. И в коллективе у нас, – он криво усмехнулся, – нормальный психологический климат.

Никто не слышал, как, тяжело ступая, увязая сапогами в податливой глине, подошел и опустился с другой стороны на поваленное дерево рядовой Литвинов. И тут же нарушилось что-то в шатком равновесии. Штрафники почувствовали, как гладкий ствол выскальзывает из-под мягких мест, начинает вращаться, теряется… Они попадали на землю один за другим, подскочили, с изумлением уставились на «погибшего» бойца. Ну, наконец-то, он потерял очки! Грязный, как трубочист, оборванный, как соломенное чучело, Литвинов моргал слепыми глазами, корчил повинную мину.

– Простите, мужики, я не нарочно…

– Но ты же взорвался?! – вскричали хором.

– Ну да, взорвался, – согласился солдат, – а что, по мне не видно? Всю шинель осколки посекли, теперь придется новую где-то добывать…

– Подожди, ты подводишь нас к мысли… – Зорин наморщил лоб, стал усиленно его растирать, разгоняя застоявшиеся мысли, – что ни один осколок взорвавшейся под ногами гранаты тебя не коснулся?

– Ну, мужики, я же не виноват, – взмолился Литвинов, – может, они нарочно меня облетают? Зато волной так шибануло… мама не горюй. Вам этого мало?

– Он не умер! – трагично возвестил Бойчук и как-то судорожно вздрогнул.

– Это диагноз, – согласился Мишка.

– Простите, – сокрушенно вздохнул Литвинов, – но слухи о моей смерти оказались несколько преувеличенны.

Дрожала земля от дружного хохота. Взлетали с кустов растревоженные птицы. Насторожились узники концлагеря, ползающие по сорняковому полю, стали приподниматься, моргали гноящимися глазами. Солдаты катались по земле, задыхались от смеха, стучали себя по бедрам, пытались что-то сказать, но не могли даже мата вымолвить.

Не в том месте они смеялись, не в то время… но не судить же их за это?..

Content

Орлов Андрей Юрьевич Штрафбат. Приказано уничтожить

Андрей Орлов Штрафбат. Приказано уничтожить

Часть первая

Часть вторая