Александр Житинский

Лестница. Плывун

ЛЕСТНИЦА

Этажи

В тот день белая луна стояла в небе, с утра наконец-то ударил морозец и деревья оделись хрупким инеем. Слава богу, кажется, наступила зима.

Впрочем, я начну с того, что молодой человек вышел из квартиры на лестницу, где было темно. Касаясь пальцами стены, он спустился вниз, на площадку четвертого этажа, где споткнулся о цинковый бак и выругался. Ему не понравился этот бак и запах гнили; вообще лестница ему тоже не понравилась, поскольку была старая, поручни на перилах делись бог знает куда, ржавое железо пачкало ладонь тонким порошком — он это чувствовал в темноте, — а главное, молодой человек никак не мог приспособиться к длине пролетов, и бывало так, что ему казалось — ступенька последняя и он делал шаг, как бы по плоскости, но нога проваливалась, а сердце замирало.

Молодой человек, как видно из этого описания, впервые вышел из незнакомой квартиры и опять-таки впервые спускался по этой зловонной лестнице.

Как он попал сюда (а он попал сюда не далее как вчера вечером) — это особая история, и, если она придется к месту, я ее расскажу. Теперь же, пока молодой человек спускается, я позволю себе познакомить с ним читателя.

Фамилия молодого человека была Пирошников.

Пожалуй, ничего достоверного более сообщить о нем пока не могу. Говорили, что он работает осветителем в каком-то не то театре, не то Дворце культуры, но говорили это давно, а за тот срок, что прошел с тех пор, когда мы имели общих знакомых, он, вполне возможно, успел переменить несколько мест службы. Сужу об этом по тому, что до того, как он поступил осветителем (по слухам), он был последовательно студентом, солдатом (не по своей охоте), рыбаком на сейнере или траулере, точно не знаю, приемщиком винных бутылок, снова студентом и продавцом книг с лотка в подземном переходе у Гостиного двора (там я его наблюдал лично).

Он был начитан, имел аналитический ум, который позволял ему трезво оценивать свое положение в обществе и не иметь на этот счет каких-то иллюзий. Он твердо знал, что та незначительная и, по правде сказать, случайная деятельность, которой он занимался, — явление временное и преходящее, что в дальнейшем будущем образуется другая, более устойчивая и плавная жизнь, но как именно она образуется, ясного отчета он себе не составил.

Впрочем, довольно скоро он осознал, что вообще все временно и преходяще, и это позволило ему спокойней смотреть на свой порядком изломанный жизненный путь. Иногда он даже приходил к мысли, что не будет никакой особенной беды, если он, студент Пирошников (тогда он во второй раз был студентом), не достигнет положения в обществе и вообще не достигнет того, что при тщательном рассмотрении можно было бы выдать за цель его существования.

Однако время от времени он страдал, испытывая хандру, вялость, раздражительность и прочие признаки дурного расположения духа, которые посещали его обычно по утрам после какой-нибудь очень уж бестолковой ночи накануне, когда он за считанные часы знакомился с десятком людей, большинство из которых не мог наутро и вспомнить, попадал в чужие дома, вел длинные и, казалось, вполне интеллигентные разговоры, пел песни под гитару, а напоследок, как правило, неумело, а потому и неудачливо приставал к женщинам.

Пирошников спустился еще ниже и в редком свете, падавшем из окна, расположенного метрах в двух над площадкой, увидел кошку, которая умывалась. Рядом с кошкой находилась перевернутая полиэтиленовая крышечка из-под банки. В крышечку было налито молоко, и кошка собиралась приступить к завтраку. Пирошников вспомнил, что он давно не ел, и у него даже мелькнула мысль — выпить это молоко (очень хотелось пить!), поскольку крышечка выглядела очень аккуратной и чистой. Но он не сделал никакого движения к молоку и прошел дальше.

Надо сказать, что в характере молодого человека была одна черта, которую нельзя признать достойной. Пирошников был способен на поступки в равной мере иногда дурные и благородные, а иногда и ни те ни другие, но обязательно необъяснимые со стороны и совершенные необходимо в присутствии других лиц. Он мог выкинуть что угодно (и приятели знали за ним такое свойство), но — о чем догадывались не все — на людях, непременно на людях, причем в эти моменты Пирошникова самого как бы и не существовало, а он с восхищением, или с удивлением, или даже с осуждением, но всегда с нескрываемым интересом следил за самим собою глазами этих третьих лиц.

Он мог бы, конечно, выпить молоко из крышечки. Но он его не выпил, потому что, кроме кошки, которая, кстати, не обратила на него особого внимания, других одушевленных на лестнице не было и весь этот фокус с молоком грозил пропасть впустую.

Да что там молоко! Этот факт не заслуживал бы упоминания, будь у нас под руками, то есть именно в тот момент, когда молодой человек спускается по лестнице, какой-нибудь другой хоть мало-мальски забавный случай или предмет, напрашивающийся на внимание. Как назло, лестница была пустынна; доносились, правда, из-за прикрытых дверей запахи дешевой кухни: картофеля, жаренного на постном масле, яичницы; один раз даже аромат кофе уловил нос Пирошникова, но на самой лестнице, исключая баки для мусора и встреченную кошку, ничего больше не было.

Словом, ничто не указывало на последующие странные события. Все было исключительно мирно в этот утренний час — какой именно, Пирошников точно сказать не мог, поскольку часов у него не было.

О чем мы думаем в утренние часы, когда спускаемся по лестнице, которую по привычности уже и не замечаем, спускаемся от своей сонной квартиры, особенно в зимние темные утренние сумерки, сжимаясь заранее от предстоящего холода и замороженной давки в трамваях, но когда наши сны (я имею в виду сны приятные) еще витают над нами и окончательно покидают нас только на улице? Сказать точно не берусь, да и вы сами не могли бы сказать этого о себе, поэтому предположительно Пирошникову вспоминался вчерашний вечер, который сейчас казался ему, что редко бывает, исключительно удачным.

Поскольку он привык уже к темной лестнице и перестал ее замечать, а следовательно, она также перестала действовать на него угнетающе, мысли его приняли другое направление. Он последовательно восстанавливал события вчерашнего дня, стараясь добраться по возможности далее к моменту, начиная с которого, как ни вспоминай, ничего больше не вспомнишь.

Что-то торопило Пирошникова поскорее добраться до этого момента, чтобы объяснить себе некоторые частности сегодняшнего утра: где, например, он находится, далеко ли от дома и от работы, почему, несмотря на полную неизвестность относительно своего местопребывания, мысли его все время тянутся к чему-то приятному и согревающему душу. Он даже пожелал бы сразу вспомнить об этом приятном и согревающем, но чувствовал, что так ничего, пожалуй, не выйдет, — надо по порядку, иначе будет все то же: некая приятность, тепло, какие-то разговоры, а потом то самое прикосновение, которое и казалось теперь самой что ни на есть последней точкой вчерашнего вечера.

Поэтому, раз представился случай следовать за мыслями молодого человека и попутно объяснить причину его появления в совершенно незнакомом месте, я охотно расскажу о событиях, приведших его сюда, строго подчиняясь ходу его мыслей.

«Так, — подумал Пирошников, наморщив лоб и потерев его пальцем, — так… значит, после обеда я готовил репетицию. Так это точно и было…»

Да! Так оно в точности и было. После обеда, который, как всегда, происходил в столовой у вокзала, Пирошников готовил свет к генеральной репетиции «Ромео и Джульетты» в Народном театре. Режиссер, ходивший взад и вперед по проходу в пустом зрительном зале, поймал его за плечо и долго говорил о смене цветов в последнем действии, особо напирая на замысел своего режиссерского решения.

— Ты ведь не забыл, ты ведь все помнишь, — поглаживая Пирошникова по лацкану пиджака, ласково говорил режиссер. — Ромео принял яд, желтый стал зеленым, потом он темнеет, дальше что? Дальше прибегает Джульетта, голубой, синий… Тут будет пауза, держи синий! Понимаешь, гамма холодеет, этакое трупное окоченение. Смерть идет. Смерть крупным планом! Она закалывается — и фиолетовый! Все понял? Давай пройдем эту сцену без актеров…

Пирошников спустился еще на несколько этажей. Где-то внизу засветилась электрическая лампочка, но когда он, перегнувшись через перила, попытался увидеть площадку первого этажа, оказалось, что до нее еще далеко, а лампочка высвечивает лишь несколько ближайших пролетов. На стене мелом был нарисован корабль с тремя мачтами, но без парусов; на лестнице задул сквозняк, разгоняя запахи кухни, — влажный, с мелкими каплями дождя; откуда он прилетел, бог его знает… Пирошников опустил руку в карман пальто и нашел там сигареты, причем пачка оказалась нераспечатанной. Спичек, однако, ни в одном из карманов не оказалось, и он сунул сигарету в рот, надеясь прикурить у какого-нибудь встречного человека.

Репетиция прошла успешно. Пирошников отлично помнил, как в фиолетовом кругу сцены лежала работница сберкассы Нелли Куркова, искусно придерживая кинжал у груди. Он восстановил всю картину и остался доволен. «Так, — сказал себе Пирошников, — дальше было общежитие Кестутиса, это тоже не вызывает сомнений».

Пришел черед сказать, кто же такой был Кестутис, и я сделаю это кратко, потому что Пирошников все еще идет вниз и нам нельзя надолго терять его из виду. С другой стороны, нельзя и не сказать о Кестутисе, поскольку он считал себя другом Пирошникова, одним из самых верных, но, хотя и не очень ошибался относительно своих чувств к нашему герою, самому Пирошникову и в голову не приходило, что Кестутис его друг. Так, приятель, товарищ, но не более. Друзей в том значении, как понимал это слово сам Пирошников, у него не было.

Кестутис (это было его имя, а фамилии я не знаю) приехал, как можно догадаться, из Литвы, учился в Университете на историческом, жил неподалеку в общежитии на набережной, но уже не на Васильевском, а на Петроградской возле Петропавловки, играл в баскетбол и Ромео в Народном театре. Он был высок, роста такого же, как Пирошников, с твердыми чертами лица, с высокими светлыми бровями и волосами, всегда зачесанными так тщательно, что видны были следы от зубчиков расчески. Говорил он мало и с акцентом, а когда пил, не говорил вовсе, разве что посмеивался и изъясняться предпочитал жестами. Например, он вскидывал руки, как дирижер, и это означало, что надо выпить. Он брал стакан, прищелкивал пальцами, пил, выделывая другой рукой в воздухе круги, потом хватался за голову обеими руками и раскачивал ее из стороны в сторону. При этом он еще вращал глазами и говорил: «Ох-хо-хо!» — это ему очень нравилось. Впрочем, он сам охотно смеялся любой шутке.

Кестутис познакомился с Пирошниковым во Дворце культуры. Что-то было в Пирошникове такое, и это был уже не первый случай, что притягивало к нему людей уравновешенных и определенных, чуждых сомнений.

Итак, было общежитие, — небольшая комната с четырьмя кроватями, столом и шкафом, который стоял прямо перед дверью, так что в комнату надо было протискиваться боком; это была мера предосторожности от нежданных посещений, а впрочем, стоять шкафу более было негде, потому как у стен располагались кровати. Пирошникову доводилось бывать здесь не раз, приходилось изредка и ночевать на голом матрасе, положенном на пол, прикрываясь при этом сверху другим таким же, из которого, бывало, сыпалась и труха, так что утром плечи и грудь оказывались припорошенными ею.

Вчерашний вечер начался как обычно и посвящен был дележу посылки, доставленной Кестутису от родных в Литве, а еще вернее — он был посвящен почтовому переводу, который пришел в этот месяц к Кестутису ранее, чем обычно, и неожиданно большой, что означало, по всей вероятности, премию, полученную отцом Кестутиса на своем заводе. Собственно, сам вечер не выделялся из других подобных вечеров, поэтому наш молодой человек, отметив про себя, кто и откуда пришел на сборище, перескочил мыслями прямо к окончанию банкета — окончание именно на этом месте, в общежитии, — ибо, как мы увидим далее и что было не совсем как всегда, компания перешла часов в одиннадцать вечера, когда магазины все в городе уже закрылись, в ресторан, что напротив Университета легко покачивался на волнах. В этом ресторане все продолжилось, да так, что уже примерно через час дело приняло совершенно серьезный оборот, и вот именно с этого момента память Пирошникова начала как бы заикаться, четко и по многу раз восстанавливая одни эпизоды и, напротив, совсем глотая другие.

Тут мы вынуждены прервать повествование о вчерашнем вечере, чтобы снова вернуться к Пирошникову на эту подозрительно длинную и темную лестницу и отметить первый странный факт, встреченный им при спуске. Пройдя несколько лестничных маршей, Пирошников опять увидел кошку, точь-в-точь похожую на первую, мало того — перед этой новой кошкой стояла точь-в-точь та же крышечка, правда, на этот раз без молока, что было ясно видно в таком же рассеянном и сером свете, упавшем из подобного окна. Странное совпадение!

Если бы мысли Пирошникова не подошли именно сейчас к тому главному во всей вчерашней истории, которое окрасило сегодняшнее утро в столь приятный цвет, он скорее всего обратил бы свое внимание и на этот факт, и на то, что кошка была не просто похожа на ту, встреченную ранее, нет! — она была похожа как две капли воды, страшно сказать — это была та же самая кошка! Молодой человек мог бы наклониться и поднять крышечку, а она привела бы его к этой мысли, потому что на крышечке еще сохранились капли молока, судя по всему, только что выпитого кошкой.

Но молодой человек отметил кошку как бы про себя, и хотя что-то подобное недоумению и даже испугу шевельнулось в его душе, мыслями он был там, на мосту, на деревянном мосту, ведущем к Петропавловке, куда он попал после ресторана, — и он был там не один.

Последняя яркая картина, увиденная им как бы со стороны, после чего все терялось и переходило в область догадок и предположений, была такова: он стоит на мосту в распахнутом пальто, шарф длинным концом свисает из кармана; кажется, он без шапки (однако куда делась шапка?) и смотрит в темную воду, где отражается луна. А рядом с ним в двух шагах, перегнувшись через те же перила, смотрит на луну женщина в белой шапочке. Снова обидный провал! Пирошников помнил эту шапочку, пожалуй, лучше всего — такая она была мягкая и пушистая; хотелось даже потрогать ее руками, погладить ее — но лица, лица женщины Пирошников не помнил напрочь. Только длинные волосы из-под шапочки, спадавшие на неопределенного цвета шубку и загнутые у концов.

Но сейчас важно было вспомнить, что она говорила, и что говорил он, и как вообще завязалась эта беседа (а он точно помнил, что беседа была), хотя вид Пирошникова и время были не самыми подходящими для нее.

Ах, этот вид! Конечно же, Пирошников был пьян, и сильно, но не это смущало его, когда он вспомнил о своем виде; совсем не то, что пальто было расстегнуто и шарф не был на положенном месте, а торчал из кармана. Всякий раз, знакомясь с женщинами, Пирошников не мог себе простить затрапезности и, если хотите, дешевости своего костюма, к которым достаточно добавлялось неряшливости и, что хуже всего, — следов давнего блеска.

Например, его ботинки, хотя и были выпуска какой-то иностранной фирмы, имели весьма потертый и грязный вид, чему, конечно, способствовала слякотная погода, а самое неприятное было то, что Пирошников явственно ощущал дырку в носке на месте большого пальца — дырку, которую никто видеть не мог, но которая постоянно портила ему настроение и, казалось, заявляла о себе на весь свет. Пальто Пирошникова тоже, будучи модного покроя и не без шика, потерлось на обшлагах и у карманов, а пуговичные петли разболтались и разлезлись до ужаса, так что любое неосторожное движение легко могло распахнуть полы и тогда взору являлась подкладка, прорванная в нескольких местах, в особенности снизу, где одна дыра выходила прямиком в карман, делая последний решительно непригодным к употреблению.

Все эти мелочи не так уж и бросались в глаза, но Пирошникову казались непростительными и, несомненно, не допускающими не только бесед с женщинами, да еще в ночной час, но и самой мысли о подобных беседах.

Тем не менее беседа возникла как-то сама собой и совершенно естественно, насколько он мог вспомнить, хотя предмета ее молодой человек в памяти не обнаруживал. Зато только теперь обнаружилась в памяти шапка и история ее исчезновения. Она проливала какой-то свет на беседу, может быть, с шапки все и началось; во всяком случае, Пирошников вдруг вспомнил, что поначалу он был в шапке, но потом, желая, как видно, привлечь к себе внимание (об этом он подумал не без смущения), он снял ее с головы и, протянув руки за перила, опустил шапку в воду. Она поплыла тихо и скрылась в темноте, а наш герой сказал, обращаясь вроде бы к самому себе, что так, мол, гадают в ночь на Ивана Купалу (он когда-то видел в кино, как девушки пускают веночки, но теперь все перепутал, что совершенно простительно).

На что он рассчитывал? Теперь-то, спускаясь по лестнице, он понимал, что в сущности совершенно необъяснимо последующее поведение женщины, которая не ушла тут же, не побежала прочь от пьяного гадальщика, не закричала, наконец, но, повернувшись к Пирошникову, сказала что-то такое, чего он опять-таки не мог припомнить. Кажется, она сказала так:

— Вы смешной, но только не надо смешить нарочно, это получается не смешно, ведь правда?

Вот эту вопросительную интонацию в конце только и помнил достоверно Пирошников, вся же остальная фраза, по всей вероятности, была придумана им сейчас самостоятельно.

Так или иначе, но начало нити нашлось, и молодой человек осторожно, чтобы не оборвать, начал вытягивать ее из памяти и распутывать клубок. Последними своими словами женщина, как ему хотелось верить, приглашала его ответить или, во всяком случае, как-то продолжить разговор, причем, как ни странно, в ее словах Пирошникову почудилась доброжелательность. Он было подумал, что она… словом, он подумал нехорошо, будто у женщины были какие-то свои намерения, когда она так отвечала, но Пирошников отогнал эти мысли, тем более что дальнейший ход беседы их никаким образом не подтверждал.

Пирошников вспомнил свой ответ, назвав его сейчас с усмешкой монологом; впрочем, досады на себя за этот монолог он не испытал, наоборот, — впервые, кажется, его слова были просты и шли от сердца, находя сочувствие (он замечал его), хотя и не предназначались для сочувствия специально.

— Погодите, постойте здесь! — говорил Пирошников. — Постойте здесь и выслушайте меня. Я вовсе не хочу ничего дурного, поэтому останьтесь и, ради бога, не обращайте внимания, что я пьян. Понимаете, я часто думаю, что вот пройдут еще пять лет, десять лет — я не знаю сколько, — и все! Ничего больше не нужно будет, понимаете, не нужно — ни любви, ни славы, ни цели никакой, потому что человек, я думаю, умирает рано, задолго до той смерти, которую одну и боятся. А что, если так и скиснешь, перебродишь весь, никого не встретив и не сделав ничего? Понимаете, сделать-то можно только вместе. Я хочу сказать, что Сначала нужно повстречать кого-то, а потом уже все, на что ты способен и ради чего живешь — да! да! не смейтесь! — оно выплеснется само… Я так бессвязно говорю, простите, но вы не можете знать, сколько раз я обманывался, а теперь не хочу!.. Я сегодня почувствовал что-то странное — с вами случалось? — вдруг представилось, что все уже было, и не один раз. И лица те же, и разговоры, и мысли… Очень странно показалось, и я ушел. Я вам это говорю не для того, чтобы заинтересовать, увлечь. Я так именно никому не говорил, а вот увлекать пытался, но не вышло! Не вышло один раз, потом другой, потом понял, что есть во мне нечто, не устраивающее женщин, — я над этим размышлял и пришел к выводу, довольно скверному для себя. Я… а что это я все про себя? Про меня вы и сами поймете, если уже не поняли…

Произнесши такую речь, Пирошников, кажется, повернулся и зашагал вниз с моста, не оборачиваясь. Зачем он это говорил? Добро бы, говорил на трезвую голову, тогда и поверить можно, но пьяному языку верить — в этом свою собеседницу Пирошников заподозрить не мог, поэтому он удивился и обрадовался, когда услышал, что женщина идет за ним. Тут снова дурные мысли полезли в голову, и уже представилась этакая небывалая по легкости победа; представилась, конечно, не без сожаления, что опять ошибся, опять не ту встретил… одним словом, все зря было, пусть хоть так кончится!

Он уже почти был готов поверить этому и уже прикидывал, должно быть, куда можно в такой час повести свою спутницу — домой ли к себе или к приятелю на Фонтанку, потому что до Фонтанки как-никак ближе… но здесь, догнав его, поскольку он замедлил шаг, женщина сказала несколько слов, которых оказалось достаточно, чтобы молодому человеку стало стыдно своих мыслей. Но что же она сказала? Опять провал! Кажется, некую простую и глубокую (на его вчерашний взгляд) мысль. Может быть, она сказала так:

— Если нужно ладить с соседями, которых видишь-то не каждый день, то, наверное, прежде нужно ладить с собой. Ведь вы с собой всю жизнь, и всю жизнь мучаетесь! Так нельзя! Не относитесь к себе плохо, тогда и другие…

Короче говоря, что-то в этом роде она сказала Пирошникову, и дело было совсем не в словах, а в голосе, в тех необыкновенно успокаивающих и доверчивых интонациях, каких давно уже он не слышал.

Все! Все! Все! Больше ничего наш герой не вспомнил, сколько ни пытался. Смутно, скорее осязанием, кожей, помнил ее руку — тонкие пальцы с ноготками, хрупкое запястье — но где и когда он коснулся этой руки? Дальше было утро, раскладушка, серая комната, не поймешь какая, в комнате никого нет, коридор на ощупь, замок такой, что черт не разберет, и лестница… Однако что это за лестница?

И только Пирошников подумал это, как перед его глазами возник корабль с тремя мачтами, но без парусов, нарисованный мелом на стене.

Он мог бы дать честное слово, что видел где-то совсем недавно точно такой корабль, и первым делом подумал, что опять, как вчера, начинаются неприятные повторения в памяти, но на этот раз впечатление от нарисованного корабля было настолько свежо, а сам корабль с острым носом и наклоненными почему-то вперед мачтами был настолько оригинален, что потребовалось лишь легкое усилие, чтобы вспомнить его, и тогда Пирошников похолодел, а лицо его омертвело. И сразу же, перегоняя друг друга и торопясь, застучали в уме вопросы и, тычась без ответа, тут же наскоро перерастали в подозрения: где он? Почему так долго спускается? Кто все это подстроил? Не болен ли он? Почему нет парусов? Что делать? Тут вспомнилась и кошка, та, вторая, и крышечка без молока, и почудилось, что тишина на лестнице как-то по-особенному зловеща, а в ней глухо отдаются и шаркают его шаги. Молодой человек пустился бежать вниз, выбрасывая ноги мягко, чтобы не оступиться в темноте, и, пробежав еще этажа три, вдруг остановился, наткнувшись снова (конечно же, конечно!) на кошку.

Черт-те что! — воскликнет читатель, которому, несомненно, не слишком-то понравятся эти кошки, разбросанные по лестнице то там, то сям. Да и лестница сама! Надо еще выяснить, что это за лестница, не очень уж часто попадаются добрым людям такие лестницы, и прочее, и прочее, и прочее.

Все дело в том, что и нашему молодому человеку вдруг смертельно захотелось разъяснить эти же вопросы, но, согласитесь, положение у него было куда хуже, чем у вас, читатель! Поэтому мы не будем судить его слишком строго за то, что он не отринул сразу же и бесповоротно самую возможность существования подобной лестницы, ибо она была вот тут, перед глазами, а попытался выбраться из этого неприятного положения.

Итак, кошек теперь было три ровным счетом, но Пирошников (надо отдать ему должное) в одно мгновение понял, словно уже был подготовлен к этой мысли, что кошка-то на самом деле одна, и, чтобы проверить это предположение, он, схватив мирно дремавшую кошку в охапку, бросился бежать вверх. Он захотел удостовериться в том, что кошка, будучи прикрепленной к определенному месту (будучи локализованной в пространстве, как выразился бы математик, а Пирошников по образованию, правда, незаконченному, был не чужд математики), итак, что эта кошка не обладает способностью раздваиваться, а лишь существует в различные моменты времени на одной и той же лестнице. Короче говоря, молодой человек догадался, что кошка самая обыкновенная, а винить во всем следует именно лестницу. И точно! Пробежав некоторое расстояние вверх, Пирошников снова увидел крышечку из-под молока, вроде бы оставленную им ниже, но кошки рядом не было. Поставив кошку рядом с крышечкой, Пирошников, уже не очень торопясь, как ни странно, почти довольный разгадкой, спустился вниз, чтобы опять на старом месте повстречаться с кошкой.

«Все в порядке!» — подумал он, хотя до порядка было еще довольно далеко и предстояло решить главный вопрос: как выбраться из этого замкнутого круга?

Пирошников присел на ступеньку, чтобы все обдумать, и только теперь начал понимать, насколько серьезны его дела. То есть он не допускал мысли, что на самом деле существует какая-то особенная лестница без начала и конца, — он подумал гораздо проще, а именно: продолжаются вчерашние штучки, видимо, что-то случилось с головой, вообще нужно кончать с этим делом, не пить и не гулять неизвестно где по ночам.

Но такие трезвые суждения не продвинули его в разрешении вопроса. Захотелось курить. Он помял сигарету в руках и оглянулся по сторонам, словно надеясь найти кого-то. Почти в ту же минуту Пирошников услышал внизу шаги. Заглянув в пролет, он увидел сначала руку на перилах, которая совершала размеренные скачки вверх, а, потом и человека в серой шапке и кожаном пальто, поднимавшегося к нему. Пирошников встал, успев подумать, как нелепо и, возможно, подозрительно выглядит он в этот утренний час на лестнице именно потому, что никуда не идет. Однако человек не обратил на него никакого внимания и продолжал свой уверенный подъем. Когда он прошел мимо и находился уже выше Пирошникова, тот остановил его вопросом:

— У вас не найдется спичек?

Традиционный вопрос всех подозрительных личностей! Пирошников и об этом успел подумать, но лучшего вопроса не нашлось. Тем не менее человек, остановившись, порылся в карманах и ответил, что спичек нет. Он уже было поднял ногу, чтобы продолжить шествие, но раздумал и сказал:

— Впрочем, у меня есть зажигалка. Вас устроит?

— Который час? — спросил Пирошников, подойдя к нему и наклонившись с сигаретой к зажигалке. Вопрос, опять-таки, сакраментальный!

— Семь часов двадцать восемь минут, — проговорил мужчина голосом диктора радио, причем на часы не взглянул. Говорить более было не о чем, в самом деле, не спрашивать же его, где выход? Выход, ясное дело, должен быть внизу. Мужчина, твердо ступая по лестнице, удалился, потом где-то наверху и внизу одновременно хлопнула дверь, и Пирошников понял, что шанс потерян.

Утренняя его нега вдруг исчезла, приятность прошла, он и думать забыл о вчерашней незнакомке, которая вовлекла его в эту карусель, но, с другой стороны, не было и страха или возбуждения — все сменилось каким-то равнодушием и ленью. Побродив немного вверх и вниз, он от нечего делать поиграл странными свойствами лестницы. Например, он стер у нарисованного корабля одну из мачт, а после отправился вниз посмотреть, что получилось. Результат был, как говорится, налицо: мачты не оказалось и внизу. Тогда он пальцем, испачканным в мелу, дорисовал эту мачту и пошел наверх, где, естественно, нарисованное им было уже тут как тут.

Он решил идти только вниз (так было легче) и шел около получаса, пройдя, должно быть, этажей сорок или того больше, и встретил по пути еще несколько кошек и нарисованных кораблей. Правильной периодичности Пирошникову установить не удалось; бывало так, что новая кошка появлялась буквально через этаж, а после надолго пропадала. Но все эти шутки мало уже интересовали нашего героя. Наконец он остановился. С усмешкой взглянув на окурок своей сигареты, брошенный им где-то гораздо выше, а теперь догоравший на ступеньке внизу, Пирошников повернул в один из темных кулуаров на площадке, где должны были находиться двери. Приблизившись к одной из них, он провел ладонью по тому месту, где обычно находятся звонки, и в самом деле обнаружил под рукою не один, а целых три звонка различной формы. Он позвонил в средний. Звонок глухо раздался в квартире, но никто не вышел. Когда же Пирошников попытался ощупать дверь пальцами, чтобы определить, есть ли на ней ручка и какие замки, дверь, поддавшись ему, легко и без звука отворилась и перед Пирошниковым предстал довольно длинный коридор с высоким потолком, в середине которого на голом проводе слабо желтела электрическая лампочка.

Пирошников вошел, не прикрывая двери и приготовляясь внутренне к новым штукам, которые могли появиться в любую минуту.

Наденька

Чего только не происходит в нашем городе! Кажется, давно уже все утряслось, оделось нарядным камнем, изменило цвет на более жизнерадостный, проспекты стали еще прямее и шире и при дневном свете город производит юное и прекрасное впечатление, будто никогда не звенели здесь, на набережной, тяжелые копыта Медного всадника, а там, в глубине дворов, словно не прятал бледный юноша тех страшных, омытых кровью драгоценностей. Все ярко и сильно в Невской панораме, спокойно и величаво.

Но выйдите из дому декабрьским вечером, когда нет еще настоящей зимы, когда несется и слепит глаза мутный снег; пройдите вдоль Фонтанки, черная вода которой выделяет пар и кажется потому горячей; пройдите под окнами серого здания, что смотрит на Михайловский замок с подозрительностью и угрюмством, оставшимися ему от печальной памяти Третьего отделения; взгляните, наконец, на сам этот замок, где скрывается тень не лучшего (скажем так) российского императора, — и как знать, не мелькнет ли тогда на том берегу наклоненная против ветра фигурка человека в длинном плаще, бегущего от чугунных копыт, и не задрожит ли каменный мост, вспоминая могучий топот? Все неверно в той же панораме, да и нет ее самой — она скрыта за снегом.

Поневоле придумаешь бог знает что, глядя на эти мутные тени под фонарями и пробегая мимо зияющих чернотой подъездов!

Мне кажется, что вопрос о лестнице, который взволновал нашего героя, разъяснится со временем или (что будет еще лучше) забудется и перестанет тревожить его да и нас с вами. Пусть только пробьется из-за облаков солнце; какое ни на есть — слабое, декабрьское, случайное — оно все же способно разогнать химеры.

Пока же Пирошников, покинув проклятую лестницу, передвигается по чужой квартире. Коридор был как коридор, довольно чистый; стоял комод, накрытый кружевной салфеткой, на вешалке висела одежда. В конце коридора был поворот направо, видимо, в кухню, а слева на значительном расстоянии друг от друга находились три крашеные двери, лишенные особых примет, все три с английскими замками.

Пирошников подошел к средней и, не успев даже как следует обдумать дальнейшее, толкнул ее. Дверь распахнулась, что отнюдь не удивило нашего героя, приученного уже произошедшими событиями ко всему странному.

Теперь перед ним открылась комната, довольно просторная, с высоким потолком, но длинная, как вагон, в конце которой находилось узкое окно с полотняной занавеской. В комнате бросились в глаза резной шкаф красного дерева, кое-где оббитый и поцарапанный, такого же дерева бюро с ящичками, стол, а у другой стены — диван с всклокоченной на нем и смятой постелью — диван, на котором, поджав под себя ноги, сидела молодая женщина в фланелевом халатике и причесывалась, глядя в стоящее перед ней на стуле зеркальное стекло без рамы.

Женщина эта не повернула головы к гостю, вообще никак не показала, что замечает его, может быть, потому, что была увлечена своими волосами, кстати, имевшими красноватый оттенок и не очень длинными.

— Простите, — начал Пирошников, но женщина, опять-таки не поворачивая головы, не дала ему задать вопрос, а сказала совершенно спокойно, будто ждала его уже давно:

— Раздевайтесь и садитесь, стул там, за бюро. Сейчас будем завтракать.

— Но я вовсе не за этим пришел, я хочу только…

— Это вам сейчас кажется, что не за этим. Именно за этим. Садитесь, говорю я вам! И не будем с самого начала осложнять отношений.

Она говорила так, словно знала наперед, что случится, и уже разработала некий план; впрочем, в голосе ее тоже чувствовалась доброжелательность, и Пирошникову на миг показалось, что он ее где-то видел, что, возможно, это и есть вчерашняя незнакомка. Поэтому он, решив окончательно (по крайней мере, на сегодняшнее утро) отдаться случаю, снял свое пальто и повесил у двери на гвоздь.

— Под шкафом тапки, — сказала женщина, внося последние штрихи в прическу.

Пирошников послушно развязал шнурки и надел эти самые тапки, которые в самом деле находились под шкафом и были по его размеру, правда, разношенные.

Наконец женщина повернула голову к Пирошникову, и он разглядел ее лицо, которое было несколько скуластым, с маленьким носом и неулыбчивыми серыми глазами. Чувствовалось сразу, что в ней есть, как говорят, характер и самостоятельность, что такая не будет говорить зря и что ее трудно, должно быть, заставить плакать. Она смотрела на Пирошникова несколько секунд, но без любопытства, а с какой-то усталостью, что ли, с каким-то таким выражением: ну вот ты и пришел, что же будем делать?

— Давайте познакомимся хоть, — сказала она и протянула руку. — Надя… хотя (тут она усмехнулась почему-то невесело) меня все называют Наденька, и ты тоже будешь так звать.

— Владимир, — сказал Пирошников, подойдя к ней и взяв ее руку в свою. (Наконец-то нам открылось и имя нашего героя!) Рука была маленькая, но сильная, и пальцы без острых ноготков, по чему Пирошников определил, что новая его знакомая во всяком случае не та, с которой он беседовал накануне.

— Ну вот и прекрасно, Владимир, — улыбнувшись в первый раз и довольно хитро, ответствовала Наденька. Она высвободила свою руку, встала и, не говоря больше ничего, убрала постель в шкаф, после чего удалилась, предоставив Пирошникову некоторое время для знакомства с комнатой.

Первым делом наш герой, что совершенно естественно, подошел к окну и, посмотрев в него, убедился, хотя и было еще темно на улице, что комната расположена примерно на четвертом или пятом этаже над какой-то улицей, вроде бы и знакомой, но не совсем. Во всяком случае, точно определить, где он находится, Пирошников не смог. Отвернувшись от окна, он принялся разглядывать стену над диваном, где висели в беспорядке фотографии незнакомых лиц, большей частью детских, а сбоку находилось несколько книжных секций с поставленными вперемешку книгами по медицине, стихами, собранием сочинений Достоевского в старом издании и наборами художественных открыток. Из этого Пирошников заключил, что Наденька, должно быть, медик, но здесь его открытия и закончились.

Тут как раз вернулась Наденька с чайником и принялась накрывать на стол, доставая из ящичков бюро ложки, чашки, сахарницу, колбасу, сыр в бумажной обертке и хлеб.

— Послушайте, — сказал Пирошников, садясь за стол чуть развязнее, чем требовалось обстоятельствами, — мне так кажется, будто мы с вами виделись где-то?.. А мне здесь, пожалуй, нравится. Я правильно сделал, что пришел.

— А куда бы ты делся? Тебе же больше деться некуда, — опять-таки очень спокойно заявила Наденька (при этом она изготовляла бутерброд).

— Вот как? — начал Пирошников ломать комедию. — В таком случае я остаюсь здесь. Я устраиваю в этом доме резиденцию на неопределенный срок… («Шути, шути», — пробормотала Наденька). Новая веха в жизни Владимира Пирошникова, экс-интеллигента, экс-осветителя, а ныне работающего на дому! Спешите видеть! Надежда засияла перед ним…

Пирошникова несло явно не в ту сторону. Он и сам понимал, что взятый им тон совсем не тот, то есть и близко не стоит к нужному тону, но после всех приключений на лестнице, после столь необычного приема в этой комнате найти нужных слов попросту не мог, а молчать не догадывался. Поэтому, внутренне краснея, он плел эту ахинею и надеялся лишь на то, что все вдруг кончится и развеется, как сон.

— Надежда засияла перед ним, — продолжал он, — и вот, в результате кошмарной истории с чертовщиной и кошками…

— Кошку зовут Маугли, — сказала Наденька. — Это моя кошка. Мужу она не понравилась и теперь живет на лестнице.

— Мужу? — Пирошников присвистнул.

— Да, мужу. Что ты на меня смотришь, как на новые ворота? Есть такое слово: «муж».

И в точности на слове «муж» раздался где-то за дверями звонок, потом другой, и Пирошникову стало несколько не по себе — настолько, что и передать нельзя. Да, влип он в историю, сам виноват. Переждал бы, перетерпел явление с лестницей, глядишь, все бы кончилось хорошо. А теперь объясняйся, кто такой и откуда, а главное, зачем он здесь в восемь часов утра пьет чай.

Наденька между тем, не показав никакого смущения или раздумья, снова удалилась и вернулась через минуту, слава богу, без никакого мужа, а с телеграммой в руках.

— Собирается веселенькая компания, — сказала она себе под нос, кладя телеграмму на бюро.

После этого она продолжала пить чай, а Пирошников как воды в рот набрал, мечтая поскорее улизнуть. Надо сказать, что никаких мыслей, подобных вчерашним, и никакого желания выкладывать что-то в отношении себя у него не имелось, а Наденька его определенно настораживала и симпатии не внушала. Пирошникову стало скучно.

Наденьку, казалось, молчание Пирошникова никак не задевало. Она явно готовилась уйти из дому, для чего, отойдя к шкафу и даже не попросив Пирошникова отвернуться (это он сделал сам), Наденька скинула халатик, надела вынутое из шкафа синее простенькое платье, поверх него докторский белый халат, сунула в сумочку белую же шапочку (Наденька и вправду была медиком) и принялась натягивать пальто, обращая на Пирошникова внимания не больше, чем на обои.

Застегнув последнюю пуговицу, Наденька сказала:

— На окне найдешь обед. Если будут звонить два раза, открывай, это к нам. Вечером я приду.

— Ну извините! — Пирошников сорвался с места. — Как-нибудь в другой раз, если вы позволите, мы встретимся и побеседуем. А сейчас, извините, я тоже пойду… Черт побери! — вдруг в тоске закричал наш герой. — Да кончится эта ерунда или нет?

Наденька с сожалением посмотрела на него.

— Ты отдохни. Сегодня тебе отсюда не выбраться. Я-то уж знаю, — многозначительно проговорила она. — Будем стараться что-то сделать.

Она подхватила сумочку и вышла из комнаты, а Пирошников, сорвав пальто с гвоздя, как был в тапках, бросился за нею. Но напрасно! Наденькин след простыл, в коридоре ее не было, не было и на лестнице, куда выскочил наш герой, и, повертевшись на лестничной площадке, такой знакомой уже и навевающей неприятные воспоминания, он вернулся в комнату, сел на диван, обхватил голову руками и принялся не то чтобы думать (мысли все разбегались), а просто приводить голову в порядок и размещать события во времени, надеясь объяснить их как-нибудь позже.

Незаметно для самого себя Пирошников сначала расположился на диване поудобнее, потом поджал ноги, тапки слетели на пол, голова склонилась на мягкий плюшевый, довольно потертый валик, пахнущий почему-то карамелью или вареньем; Пирошников глубоко вздохнул, спрятал руки в рукава пиджака да так и заснул на этом диване младенческим дивным сном.

Ах, какая это прелесть — утренний сон! Какая нега охватывает тело, когда после умывания и легкого завтрака вдруг появится возможность присесть на диван и, постепенно наклоняясь, впасть в забытье удивительно тонкого и нежного сна, который незаметно граничит с явью, так что слышишь все звуки и голоса вокруг, входящие в сон на равных правах с грезами.

И главное еще не это! Утренний сон очищает от дурных мыслей, он дает надежду; кажется, сейчас проснешься другим, неизмеримо лучше и чище того, чем был; кажется, станет возможным начать многое, если не все, сначала, полюбить пылко и верно, со всей страстью, да еще бог знает что пригрезится! И все это дает легкий сон, часто кратковременный, не более получаса, между девятью и десятью часами утра.

Именно таким сном забылся наш герой, и мы не будем ему мешать, а лучше последуем за Наденькой, ибо для дальнейшего понимания событий (хотя бы приблизительного понимания!) нам требуется в настоящий момент услышать два телефонных разговора.

Оба они состоялись сразу же после того, как Наденька вышла на улицу из подъезда, порылась в сумочке и забежала в ближайший автомат, который, по счастью, оказался исправным. В первом разговоре ею было сказано довольно кратко и сухо, чтобы некто пришел как можно скорее и сделал то, что он обещал сделать. Именно так она и сказала, и если разговор кажется не слишком вразумительным, я оставляю его на ее совести.

Второй разговор был более понятен. Удалось установить, что Наденька звонила брату и просила его встретить на вокзале какого-то дядю, который зачем-то приезжает; кажется, Наденька просила также доставить этого дядю к ней домой.

После этих звонков, которые отняли у нее не более пяти минут, Наденька покинула телефонную будку и затерялась в толпе. Наблюдать за ней не было никакой возможности, потому что толком еще и не рассвело.

Сон Пирошикова

Пока Наденька, положив в сумочку белуютпапочку, путешествует из квартиры в квартиру, совершая, как ей и положено, утренний обход больных детей; пока летит в курьерском поезде вышеназванный дядя, давший утреннюю телеграмму; пока, наконец, происходят все другие события жизни, имеющие и не имеющие отношения к нашему герою, мы осторожно возвратимся в комнату, чтобы застать его по-прежнему безмятежно спящим.

За время нашего отсутствия поза Пирошникова на диване несколько изменилась. Он перевернулся на спину, одну руку положил на грудь, а другую свесил с дивана, причем кисть этой свободной руки легко плавала в воздухе, будто только что произведя тихий фортепьянный аккорд. Судя по всему, Пирошникову снился сладкий сон детства; ему снилась мать, которую он помнил смутно и нежно, поскольку потерял ее давно, будучи двенадцатилетним мальчиком. Вернее, ему снилась женщина без лица, про которую он знал только, что она мать, что он ее любит, а она любит его и что она исчезнет тотчас, как кончится это остановленное мгновенье.

Сны лишены времени. Можно лишь припомнить последовательность событий, произошедших во сне, но как долго они продолжались? В коротком сне можно прожить целую жизнь, состоя щую из остановленных мгновений, между которыми просто пустота, не заполненная, как это бывает наяву, днями, месяцами или годами протяжного и старящего существования.

Если мне будет позволено, я войду в сон Пирошникова, пользуясь своими неограниченными правами, чтобы рассказать, насколько это возможно, содержание сна, ибо сны можно толковать, и хотя я не искушен в этом занятии, читатель, мне думается, вполне с ним справится.

Итак, Пирошникову снилось ощущение матери и ощущение беседы с нею, которая происходила не где-нибудь вообще, а конкретно в расположении воинской части, где ему довелось служить рядовым. Причем наш герой стоял, как и положено, в форме, по одну сторону шлагбаума, обозначавшего въезд на территорию части и покрашенного, как все шлагбаумы, в полоску, а мать его стояла по другую, разумеется, вне расположения подразделения и метрах в трех от сына. Тут же рядом находилась и будочка с часовым, который лениво прислушивался к разговору, разомлев от жары, ибо дело было летом да еще в степной части Крыма.

Все эти детали, наверно, были бы утрачены по пробуждении: и будочка, ладно сбитая и покрашенная с армейской тщательностью, и веревка от шлагбаума, намотанная на кулак часового, и сам часовой в выгоревшей гимнастерке — все это существовало лишь во сне и никогда не было бы извлечено на свет, если бы не наш уговор, позволивший войти в сон и замечать там то, что было на самом деле, а не то, что останется в памяти Пирошникова, когда тот проснется. Верней всего, останется слишком мало, может быть, и ничего.

Разговор с матерью был, как ни странно, о делах, произошедших уже после солдатской службы Пирошникова, а точнее, об одном случае, оставившем след в душе нашего героя.

Речь идет о любви, не о любви… скорее все-таки о любви, которая посетила Пирошникова в тот период, когда он работал приемщиком бутылок и дни его проходили в подвале, уставленном ящиками, проходили под звон стекла и журчание серебряной и медной мелочи. Любовь была, что называется, красивой, и меня так и подмывает рассказать о ней, но сон идет своим чередом, поэтому отложим рассказ до более удобного случая.

Мать, как в последний год своей жизни, когда болезнь уже дала явственные следы во всем ее облике, выглядела усталой и говорила тихо.

— Вовик, — сказала мать. — Таня выходит замуж. Ты получил приглашение?

— Да, — ответил Пирошников, хотя никакого приглашения до сих пор не видал, но тут же, сунув два пальца в нагрудный карман гимнастерки, вынул глянцевую открыточку с приглашением во Дворец бракосочетаний на улице Петра Лаврова. Он готов был разрыдаться, вглядываясь в знакомую фамилию, стоящую рядом с другой, незнакомой, и, как всегда бывает во сне, щемящее чувство непоправимости едва не пробудило его. Он приблизился к самому краешку сна, но какой-то голос шепнул ему: «Это сон, это сон…» — и сразу же наступило успокоение.

Надо сказать, что острое чувство, которое пережил во сне наш герой, вряд ли соответствовало его нынешнему состоянию. История та была давней, многое стерлось, и если бы сегодня Пирошникову наяву продемонстрировали глянцевую открыточку с приглашением и заявили о том же событии, он бы, пожалуй, не почувствовал ничего, кроме легкого сожаления.

— Подари ей какой-нибудь сувенир, я тебе советую, — проговорила мать, приближаясь к шлагбауму, дойдя до которого она повернула к будочке, подошла к часовому и взяла его оружие — автомат системы Калашникова. Этот автомат приходилось чистить и мне, а про Пирошникова я уж и не говорю. Взяв автомат, мать протянула его молодому человеку, причем часовой лишь рассмеялся, покрутив головой, и тут Пирошников узнал в нем Кестутиса.

Они с матерью сели в такси и поехали по какой-то улице, может быть, даже по Московскому проспекту, при этом Пирошников очень волновался, обдумывая, куда бы можно спрятать этот самый автомат, который совсем не понравился шоферу, бормотавшему под нос что-то вроде: «Ездят тут всякие с оружием, а потом отвечай». Наш герой нервничал все более, он попытался завернуть автомат в газету, но ничего не получилось: проклятая мушка на конце дула рвала бумагу, да и приклад все время разворачивался, показывая отполированное солдатскими руками желтое дерево.

Тут наш герой, занимавший переднее сиденье, обнаружил сзади рядом с матерью невесту Таню в белом капроновом платье и с фатою и вдобавок того же Кестутиса, который выглядел как жених. Пирошников забыл про автомат и, оборотившись всем корпусом назад, начал говорить почти слово в слово ту самую речь, что была им сказана в момент прощания с Таней когда-то давно, кажется, на Аничковом мосту весною.

— Ты всегда говорила: «Будь!», и требовала: «Будь!», и просила, но меня не надо спасать от меня, надо привести ко мне… Нет, не то, слушай! Я люблю тебя или мне это только кажется, что для меня одно и то же, неважно. Но это мой ответ, это лишь ответ, и все. А я хочу сам! Я буду сам! В твоем значении — буду…

И что-то еще он ей говорил. Такой разговор выглядит невнятным даже для сна, на самом же деле он легко объясним, если знать кое-что о красивой, хотя и кратковременной любви Тани и Владимира Пирошникова. Поэтому я все же расскажу о ней, пока герой мчится куда-то в такси с нелепым своим автоматом, пока он спит в чужой комнате на диване с плюшевым валиком, пахнущим карамелью или вареньем.

Итак, это было в дни, окрашенные для Пирошникова зеленоватым цветом бутылочного стекла. Утром он отпирал глухое, забитое фанеркой низкое окошко, и сразу же перед его носом появлялись бутылки, которые он выстраивал парами по цене — за девять, за двенадцать, за семнадцать копеек — и потом разносил по ящикам, а когда возвращался к окошку, там уже стояли следующие. Интересная работенка, ничего не скажешь! Там, за шеренгами бутылок, мелькали лица женщин, старушек, испитые лица мужчин, сдававших всего одну, по всей видимости, только что выпитую бутылку; там мелькнуло однажды и это женское лицо, обрамленное белым мехом капюшона, стрельнув в Пирошникова карими озорными глазами и смешно сморщив носик.

Впрочем, об этом лице было забыто довольно скоро, поскольку оно запомнилось только как личико, которое нравится сразу, а такие встречаются нам часто, не правда ли? Однако через три дня состоялась повторная встреча, и уже не там, у глухого окошечка, а в некоей компании приятелей Пирошникова, где отмечалось что-то вроде дня рождения и где наш герой появился поздновато, когда все присутствующие уже вели глубокомысленные разговоры, откинулись от стола или разбрелись по квартире. Появление его было встречено, как водится, возгласами приветствия, традиционным штрафом в виде фужера вина и представлением всех, кого он не знал. Среди последних была и Таня. Пирошников сразу ее узнал, но самое удивительное — это то, что и она узнала его, ни словом, правда, не обмолвившись о месте их первой встречи.

Наш герой был в тот вечер, что называется, в ударе; он достаточно умно рассуждал, когда речь зашла о живописи и о Ван Гоге, в частности, которого Пирошников любил и письма которого в тот момент как раз им читались. Они с Таней потанцевали, когда дело дошло до танцев, обмениваясь распространенными в период знакомства шутками и фразами, из которых обычно узнается главное: где проживает и работает? Сколько лет? Не занята или не занят в настоящее время кем-нибудь другим? И тому подобное. Разумеется, все это выяснялось не впрямую, упаси бог, но тем не менее скоро стало известно, что Таня живет как раз в том доме, где Пирошников изволит принимать бутылки, учится в институте, лет ей не так уж и много (она была младше нашего героя на год, следовательно, в момент знакомства ей было двадцать три) и, хотя у нее много друзей и даже людей, ее любящих, сама она, как бы это сказать… словом, Пирошников ей понравился и было договорено о дальнейших встречах.

Но прежде чем эта встреча состоялась, было еще провожание Тани тем же самым вечером к знакомому дому с подвалом в виде пункта приема стеклотары от населения, а там, чтобы вечер закончился к обоюдному удовольствию, были и поцелуи в подъезде. Ничего обязывающего в них пока не присутствовало, ибо после приятного знакомства и выпитого вина вечеринки заканчиваются обычно именно таким образом, так что и для Тани, и для Пирошникова это было отнюдь не в диковинку. Отпустив девушку домой, наш герой не поехал к себе, а спустившись в подвал, ключи от которого имелись, устроил себе ложе из винных ящиков, на котором и переночевал ничуть не хуже, чем дома, поскольку в те времена (как, впрочем, и теперь) его одинокий быт был неустроен.

На следующий день пришлось об этом и пожалеть, потому как грязный халат приемщика посуды был надет на единственный приличный костюм Пирошникова, а белую сорочку использовать еще хотя бы на один выход не представлялось возможным, так как воротничок за день работы пришел в ужасающий вид. Однако ничего поделать было нельзя, и вечером, когда Таня вернулась из института, а Пирошников закончил трудовой день, он пошел с нею как был — несколько помятым и неопрятным. Кажется, в тот новый вечер они гуляли, рассказывая друг другу все, что знали о себе, и радуясь тому, что это каждому из них до крайности интересно и важно. А потом, к стыду молодого человека, часов этак в десять вечера он был приглашен на чашку чая в Танину семью, где родители Тани, не выказав особого воодушевления, все ж таки говорили с ним любезно, стараясь, насколько это было возможным, не замечать откровенной неряшливости Таниного избранника.

Так завязалось это знакомство, перешедшее вскорости в то, что называется любовью, ибо оно сопровождалось характерными для любви признаками. Что было не совсем характерным, так это мысли Пирошникова, начавшие его посещать сначала как бы урывками, а потом все настойчивей и настойчивей. Наш молодой человек наперекор своим чувствам к Тане, которые, несомненно, имели место и были достаточно глубоки, начал подумывать о разрыве. Но это случилось уже гораздо позже, когда Пирошников бросил (по настоянию Тани) свою бесславную деятельность в подвале, с большим трудом и только благодаря связям Таниного отца, доцента, восстановился на втором курсе одного из институтов, откуда в свое время был изгнан (за что, я уже и не помню) и начал свое стремительное обновление.

Дело все в том, что с первых шагов этого благоприятного и в самом хорошем смысле выгодного для Пирошникова знакомства он почувствовал в своей личности некую точку приложения Таниной энергии, которая была исключительно целенаправленна. Его возлюбленная (будем называть ее так) очень умно и как бы исподволь наталкивала нашего героя на мысли о необходимости изменить, и притом решительно, свою судьбу, добиться от жизни того, чего можно от нее добиться, да еще в кратчайшие сроки. Эта деятельная любовь поначалу была для Пирошникова в новинку и даже нравилась, но впоследствии, почувствовав себя глиной в руках скульптора, молодой человек стал размышлять и противиться, больше даже по странности своей натуры, чем по действительной необходимости.

Таня придерживалась той распространенной у женщин точки зрения, что мужчину надо лепить для себя и для него самого, и эта точка зрения, отнюдь не исключая любви, постепенно взяла вверх над последней, так что любовь стала одним из инструментов, с помощью которых осуществлялась лепка. Наряду с женственностью, хитростью, умом, ревностью и прочими женскими штуками, любовь была призвана сделать из Пирошникова того, кем он, по мнению Тани, достоин был быть. Эта любовь не лишена была и романтики, поскольку была любовью феи к угольщику, которого умная и исполненная даже жертвенности фея отмывает от въевшихся тому в кожу пылинок угля. Впрочем, жертвенность была запрятана так далеко, что лишь изредка щекотала душу феи.

Короче говоря, вслед за стремительным обновлением наступило столь же скоротечное и разочаровывающее падение. Пирошников бросил институт, отказался и от курсов иностранного языка (не имеет значения какого), хотя успел сделать и там и здесь достижения, впал в очередную хандру, чем еще больше охладил пыл молодой женщины, а потом пропал из ее поля зрения недели на две, с тем чтобы встретившись объясниться в последний раз на Аничковом мосту.

Любовь со стороны Тани, бывшая (чего уж греха таить!) по существу той же любовью к себе, только опосредованной, переросла в презрение, а со стороны Пирошникова заменилась физической тоскою по ней с явственным оттенком вины. Он, несомненно, был виновен в разрыве, и это можно было объяснить неспособностью трудиться, ленью и прочим, если бы не созревшая где-то внутри и в сущности необъяснимая уверенность Пирошникова в правильности своего поступка. У него не было тогда четких планов касательно своего будущего, но будущее, созданное искусными усилиями возлюбленной, его определенно чем-то отталкивало. Может быть, явным стремлением к благополучию, что, конечно же, совсем не предосудительно для молодой и, как говорят, интересной женщины; может быть, разочарованием с ее стороны в его способностях, которое, как ему казалось, должно было наступить, и довольно скоро; может быть, и еще чем. Так или иначе, они расстались, чтобы сейчас повстречаться в дурацком такси, везущем их на свадьбу, и разговор продолжился.

— Хорошо уже то, — сказал Владимир, — что я теперь не должник.

— Тебе нравится моя фата? — смеясь, спросила Таня.

И она сняла фату, состоящую, как удалось рассмотреть Пирошникову, из тщательно сшитых десятирублевых бумажек. Фата приятно шелестела и переливалась. Кестутис, его верный и преданный друг, снова крутнув головой, захохотал, а Пирошников, чувствуя, что совершает непоправимое, выхватил из мятых газет автомат и, сунув его назад между сиденьями, спустил курок, целя в живот Кестутису.

Раздался сухой щелчок, и наш герой, проснувшись от ужаса, резко сел и сразу же спустил ноги с дивана. Он очумело взглянул по сторонам, совершенно ничего не понимая, и тут же услышал точно такой же щелчок, что и во сне. На этот раз это был звук отпираемого в комнату замка. Пирошников, не зная, что предпринять, застыл, а дверь медленно распахнулась, и на пороге появился мужчина в темном пальто и модной каракулевой шапке.

Наденьки муж

Резкий переход от сна к яви таит в себе многие и многие странности. Я не берусь их описывать. Скажу только, что одна из них заключается в том, что проснувшийся человек, причем именно внезапно проснувшийся, в первые несколько секунд склонен рассматривать реальность как новый сон, наслоившийся на только что увиденные. Может быть, поэтому часто и сообразить нельзя, где ты и что с тобою.

С Пирошниковым дело обстояло еще занятнее. Только-только разобравшись, что он уже вроде бы и не спит, наш герой почувствовал явственное облегчение, ибо сразу припомнил и злополучную лестницу, и Наденьку, и эпизоды в такси, а припомнив, решил, что все это ему приснилось: сначала лестница, а потом и Наденька, и такси с карабином. Мысль эта мигом пронеслась в уме и прояснила все вопросы. Оставались, однако, некоторые сомнения относительно комнаты, где он находился, потому как она до странности напоминала приснившееся жилище Наденьки, а также касательно незнакомца, который как раз в этот момент, повесив свое пальто поверх пальто нашего героя, тщательно складывал длинный и чрезвычайно пушистый шарф. Сложив его, он аккуратно засунул шарф в рукав пальто и лишь после этого снял шапку. Повесив и ее, незнакомец расстегнул застежки своих теплых ботинок на молнии и заглянул под шкаф, разыскивая, по всей видимости, тапки.

— Покорнейше прошу простить за вторжение, — заговорил он, не найдя тапок и повернувшись к молодому человеку. Голос у него был выразительный, и звуки его красиво заполняли объем комнаты. — Ради бога, отдыхайте, у меня здесь есть свои дела. Если позволите… — тут он подошел к дивану и вынул из-под ног Пирошникова тапки, причем наш герой инстинктивно прикрыл дырку в носке на месте большого пальца другой ногою, на которой, по счастью, носок был цел.

Переобувшись, мужчина подошел к шкафу, раскрыл его и стал внимательно исследовать содержимое, мурлыча под нос какую-то арию, кажется, из «Пиковой дамы». Снова недобрые подозрения зашевелились в душе Пирошникова, который все долее отходил ото сна. Родилось вдруг сильнейшее желание уйти, выбежать на улицу, чтобы увидеть хоть каких-то привычных людей, хоть милиционера, что ли, хоть дворника; чтобы сбросить раз и навсегда это ощущение, похожее на ощущение мухи, попавшей в паутину. Пирошников встал и решительно направился к двери, намереваясь одеться.

— Туалет налево и еще раз налево, — предупредительно разъяснил мужчина, все еще разглядывая внутренности шкафа.

— При чем тут туалет? Оставьте вы меня в покое! — нервно вскричал наш герой. Одной рукой лихорадочно стащил с гвоздя пальто незнакомца, другой сорвал свое, снова нацепил на гвоздь чужое и стал поспешно одеваться. Уже надев пальто, он сообразил, что есть еще и ботинки, и, найдя их, начал напяливать, причем испытывал страшное неудобство. Затем он выбежал в коридор и устремился к выходу. Повозившись с замком, он распахнул дверь и пустился бежать вниз по лестнице через две ступеньки, не обращая решительно никакого внимания на окружающее и лишь считая этажи. Черта с два! Лестница никаким образом не желала заканчиваться. Больше того, она стала еще злонамеренней, ибо Пирошников, пробежав некоторое количество пролетов, заметил, что на лестнице остался лишь один повторяющийся этаж, а именно этаж с раскрытой дверью Наденькиной квартиры, которую только что оставил молодой человек. Поэтому ему ничего не оставалось делать, как смириться и возвратиться обратно в комнату, где мужчина занимался связыванием в узел каких-то тряпок, используя для этого скатерть со стола.

— Вы что-то забыли? — осведомился он.

Пирошников, тяжело еще дышавший от беготни по чертовой лестнице, ничего не ответил и, швырнув пальто на диван, сам плюхнулся туда же. При этом он выругался про себя последними словами, но сейчас же его затряс смех, который принято называть нервным. Это и был истерический хохот, вполне простительный молодому человеку, испытавшему столько приключений за одно утро.

Незнакомец оставил свой узел и внимательно взглянул на Пирошникова, что-то, видимо, себе уясняя.

— Послушайте, — проговорил он медленно, как бы еще раздумывая. — Может быть, вы потому смеетесь… Да, я муж Надежды Юрьевны, как вы уже, наверное, догадались, но дело совсем не в том, что здесь находитесь вы. Поверьте, мне решительно все равно. Я обещал ей забрать кое-какие вещи, а вы, ради бога, не волнуйтесь. Я отсюда уже ушел. Вот так обстоит дело.

— Что? Какая Надежда Юрьевна? Да объясните мне все это! — в отчаянье закричал Пирошников. Он вскочил с дивана и стал лихорадочно шарить по карманам, разыскивая сигареты. Сигареты не обнаруживались, поскольку находились в кармане пальто. Вспомнив об этом, наш герой рванулся к двери, где на гвозде висело лишь пальто бывшего незнакомца, а теперь Наденькиного мужа, и остановился на полпути в полной растерянности, ибо своего пальто на гвозде не увидал.

— Где пальто? — спросил он озадаченно.

— Да вот же оно, на диване, — отвечал его собеседник, находясь, должно быть, в крайнем изумлении.

— Ах да, — Пирошников, нахмурясь, подошел к пальто и извлек из кармана сигареты. Тут он вспомнил, что спичек нет, а вспомнив это, припомнил и разговор на лестнице с кожаным человеком, так что у него сразу отпала охота вообще упоминать о спичках. Однако предупредительный Наденькин муж, заметив его затруднение, сказал, что спички есть в кухне, а затем сам их и принес. Пирошников наконец закурил.

— Так что вам объяснить? — участливо и почти соболезнующее предложил свои услуги новый знакомец. — Кто такая Надежда Юрьевна? Это Наденька, ну Наденька же, вспомнили?

— Вспомнил, — мрачно отвечал наш герой. — А дверь-то где?

— Какая дверь?

— На улицу дверь! Из подъезда дверь! Наружу дверь! Внизу! — отчетливо, как глухому, выговорил Пирошников.

— Она внизу и есть, — все более недоумевая, отвечал бестолковый муж. Но, ответив так, он вдруг с приступом еще более сильного любопытства посмотрел на молодого человека и смотрел так с минуту. Закончив свои наблюдения и придя, по всей вероятности, к какому-то выводу, он придвинул к себе стул, сел на него и только потом спросил, как спрашивает врач, уверенный в своем диагнозе:

— Что, лестница?

Пирошников кивнул. Наденькин муж присвистнул тихонько, а наш герой, как ни был он взволнован и расстроен, отметил про себя, что, слава богу, не все еще потеряно. Он-то уже почти готов был поверить в собственное помешательство, но вот, оказывается, нашелся и человек, знающий про лестницу и собирающийся даже о ней рассказать.

И действительно, Наденькин муж, еще раз испытующе на него взглянув, начал говорить.

— Значит, и вы тоже?.. Так-так-так… Это забавно. Простите, я сам это пережил когда-то и понимаю, что для вас это отнюдь не так забавно. (Тут он усмехнулся, подняв глаза к потолку.) Тогда давайте познакомимся.

Они познакомились, причем выяснилось, что Наденькин муж носит фамилию Старицкий, а зовут Георгий Романович. Не забыл он и упомянуть, что является кандидатом филологических наук.

«Интеллигент, пропади он пропадом!» — с неожиданной злостью подумал Пирошников и снова присел на диван. А интеллигент повел свой рассказ круглым голосом, снисходительно и одновременно участливо поглядывая на молодого человека.

Георгию Романовичу было на вид под сорок, он выглядел, что называется, солидно, чему способствовали безукоризненный костюм с крахмальной сорочкой, впрочем, отнюдь не выделяющийся цветом или покроем, и манера в разговоре закатывать глаза, как бы читая некий текст, написанный на внутренней стороне лба.

Рассказ содержал в себе краткую историю появления Георгия Романовича в этом доме и в данной комнате, что имело место года три назад и при обстоятельствах весьма сходных с нынешними приключениями Пирошникова.

Отличие заключалось в том, что Георгий Романович попал на злополучную лестницу по своей воле и вполне сознательно, ибо в этом доме и именно в этом подъезде проживал и проживает сейчас профессор Н., которому в то утро нес свою только что оконченную диссертацию специалист по прозе 30-х годов Георгий Романович Старицкий.

Бывают же казусы на свете! Представьте себя молодым и преуспевающим ученым, только что изучившим до ниточки творчество известного и уважаемого писателя и, более того, написавшим об этом творчестве труд страницах на двухстах; представьте ваше удовлетворение по сему поводу; представьте, наконец, момент, когда почти все уже позади и вы с душевным трепетом несете свои двести страниц на высший суд профессора, как вдруг вас хватает и крутит какая-то идиотская лестница, начисто сметающая все ваши представления о реальной действительности. Вы тычетесь, как котенок, в различные двери, однако нужной двери не находится, вы подозреваете, что ошиблись этажом и спешите подняться выше, потом еще выше — господи! Насколько ж высоко можно подняться? — затем вы начинаете понимать, что адрес, видимо, не тот, но не тут-то было! Лестница уже держит вас мертвой хваткой, так что со страха слабеют и разжимаются пальцы, дотоле крепко державшие портфель с драгоценной диссертацией, а частые стуки сердца подступают к самому горлу.

— Я первым делом подумал о перенапряжении последних дней, — продолжал Георгий Романович, — постарался взять себя в руки и позвонил в первую попавшуюся квартиру. Я рассчитывал найти телефон и вызвать медицинскую помощь. Мне открыла женщина, которая, выслушав мою просьбу позвонить и жалобу на недомогание, подозрительно оглядела меня и сказала, что телефона в квартире нет. А я в этот момент действительно почувствовал себя очень и очень плохо. Кружилась голова, во рту пересохло, колени дрожали…

Наденькин муж вздохнул, заново переживая тот ужасный миг, и сделал паузу, во время которой пробарабанил пальцами на столе некий сложный ритмический рисунок.

— Но тут сзади подошла Наденька. Она как раз возвратилась с работы. Женщина, открывшая мне дверь, объяснила в двух словах ситуацию, и Наденька, сказав, что она медсестра и может оказать помощь, ввела меня в квартиру, а потом в свою комнату. И здесь, стыдно признаться, силы меня покинули, и я упал в обморок. Да, в самый что ни на есть пошлый девичий обморок! Очнулся я от запаха нашатыря. Тело было как ватное. Наденька хлопотала, я заявил, что мне нужно идти, тогда она вызвалась проводить меня на улицу и взять такси. И что бы вы думали?

Георгий Романович победительно взглянул на Пирошникова, который был весь внимание, и продолжил изложение фактов. По его словам, присутствие Наденьки на лестнице ничуть положения не изменило. Когда они шли рядом, лестница продолжала свои фокусы, а лишь Наденька отрывалась от Старицкого и находила выход, Георгий Романович терял ее из виду и никак не мог приблизиться, хотя голос слышал отчетливо. Пришлось вернуться в комнату, чтобы там обсудить положение. Наденька, приняв причуды лестницы без особенных волнений как нечто данное, предложила Георгию Романовичу пока отдохнуть и выждать. Она выразила даже уверенность, что все пройдет само собою. Георгий Романович, напротив, был в растерянности и повторял, что «этого не может быть, потому что этого не может быть никогда». Этой бессмертной фразой он несколько поддерживал свой дух, ибо в ней слышалась самоирония человека, не потерявшегося даже в такой головоломной ситуации.

По мере того как рассказчик приближался к развязке, наш герой испытывал все большее нетерпение. Две вещи волновали его: во-первых, каким образом Георгию Романовичу удалось-таки вывернуться из этого дурацкого положения и обрести прежнюю свободу передвижения, а во-вторых, как много времени он на это затратил? Неужели целых три года? Или, может быть, он давно уже покинул этот дом?

— Я остался жить у Надежды Юрьевны, — несколько даже скорбным тоном продолжал кандидат наук. — Через некоторое время она стала фактически моей женой, хотя мы не прекращали попыток выйти из этого дома. Знаете, мужчине необходимо… — как бы извиняясь, выразительно оборвал свою речь Георгий Романович. — Да и вы, вероятно, тоже…

«Вот еще», — пробормотал Пирошников, припомнив глаза Наденьки.

— Впрочем, не знаю, не знаю… Здесь очень трудно загадывать, — засомневался интеллигент.

— А почему вас не разыскивали? — спросил Пирошников подозрительно. — Почему милиция, например, вас не выселила?

— Отсюда нельзя выселить, — веско проговорил Старицкий. — Отсюда можно уйти.

— Но как же? Как? Что вы тянете кота за хвост? — вскричал наш герой.

Старицкий коротко и благодушно рассмеялся. Его житейская опытность и в особенности опыт, связанный с лестницей, давали ему несомненное преимущество.

— Видите ли, молодой человек… Есть много различных способов выйти отсюда. Можно, например, сейчас встать, одеться, спуститься по лестнице — и вы на улице. Вы пробовали, этот способ вам не годится, не так ли?

Пирошников уже почти с ненавистью смотрел на мужа Наденьки.

— Можно прыгнуть из окна, но, сами понимаете, это не выход. Вот между этими, так сказать, крайними случаями лежат все другие возможности. Некоторые из них вы испытаете, как испытал в свое время я.

Георгий Романович скрестил руки на груди, откинувшись на спинку стула. По всей вероятности, в данный момент он наслаждался и растерянностью молодого человека, и своей информированностью, если можно так выразиться, и, наконец, тем, что сам он давно уже покинул пределы этого дома. А Пирошников, встав с дивана, подошел к окну, как бы заново оценивая высоту над тротуаром. Потом он повернулся к Старицкому и, стараясь говорить как можно более спокойным и даже небрежным тоном, спросил:

— Ну а как же все-таки вы сами решили вопрос?

— Мой способ вряд ли вам подойдет. Кроме того, я не могу вам его рассказать по причинам чисто этического порядка. Вы уж простите! Однако я уверен, что и вы отыщете выход. Между прочим, есть и еще одна возможность. Я имею в виду полный покой и бездействие. Может быть, именно так вам надо поступить.

— Хорошо, — сказал Пирошников. Он как-то сразу потерял интерес к собеседнику, испытывая настоятельное желание погрузиться в себя и все обдумать. Поэтому, раздражаясь все больше, он стал расспрашивать Георгия Романовича о том, все ли он сделал в этой комнате и не собирается ли ее покинуть, на что милейший Георгий Романович с добродушнейшим смехом отвечал, что уже уходит, уже почти ушел; и на самом деле, взвалив узел на спину, удалился, сказав на прощанье, что встреча их не последняя, как он думает.

Впрочем, через несколько минут он вернулся, застав Пирошникова в той же позе у окна. Как выяснилось, Георгий Романович забыл захватить собрание сочинений Достоевского, которое принадлежало ему и было в свое время наряду с его одеждой доставлено Наденькой из его дома. Хозяйственный Наденькин муж принялся увязывать стопку коричневых томиков, а Пирошников, вперив взгляд в противоположную стену, где находилась дверь, молчал и дожидался.

Может быть, Старицкому захотелось напоследок сделать что-то приятное молодому человеку, может быть, и по другой причине, однако, приготовив связку, он обратился к нашему герою со словами:

— Если хотите, я покажу вам квартиру. Как знать, сколько времени вам придется здесь оставаться?

Пирошников не выразил особого желания, но и не отказался. Они вышли в тот же коридор, где сразу на пути им встретилась старушка, которая бесшумно, как на лыжах, передвигалась в шлепанцах по крашеному, изрядно потертому полу.

— Доброго здоровьица, Георгий Романович! — пропела, чуть поклонившись, старушка, но названный Георгий Романович, не обращая на нее ни малейшего внимания, повлек Пирошникова в кухню.

В кухне, которая оказалась гораздо просторнее, чем комната Наденьки, шипела на газовой плите черная сковородка, на коей жарились какие-то мелкие рыбешки. Вдоль стен располагались три стола с кухонной утварью, указывающей на различный достаток владельцев; возле самого нового, покрытого рисунчатым пластиком, возвышался холодильник. В дальнем темном углу стоял какой-то сундук, покрытый тряпками. Георгий Романович указал на стол среднего достатка и сказал:

— Это стол Надежды Юрьевны. В столе кое-какие продукты, вы потом сами посмотрите. Вот это (тут он повел рукой к пластиковому столу с холодильником) принадлежит Ларисе Павловне. Именно она открыла мне тогда дверь, я вам рассказывал. Интересная женщина!

На этом месте Георгий Романович тонко и вспоминающе, если можно так сказать, улыбнулся. Какая-то недосказанность мелькнула в его словах, и наш герой ее заметил. Затем, небрежно махнув в сторону беднейшего стола с сундуком рядом, кандидат наук заметил, что это хозяйство мымры, как он выразился, встреченной ими в коридоре.

— А где она живет? — поинтересовался Пирошников.

— Да нигде она не живет! Она вообще не живет, путается только под ногами! — с озлоблением отвечал Старицкий.

В этот момент, легкая на помине, появилась и мымра, скользнув к сковородке, с тем чтобы снять с нее золотистого цвета рыбешек и положить новых, вывалянных в муке. Пирошникову показалось, что старушка, занимаясь всецело своим делом, тем не менее подглядывает за ними и вообще ушки у нее, как говорится, на макушке.

— Лариса Павловна дома? — приближаясь к ней, прокричал почти ей в ухо владелец собрания Достоевского.

— Да это уж лучше вам знать! — обидевшись, произнесла мымра, но спохватилась и добавила: — На службе она, на службе, батюшка!

— Жаль, — протянул Старицкий, — ну да ладно. Пойдемте! — и он повел Пирошникова обратно в коридор, шепча ему: — Притворяется глухой, но заметьте, слух у нее дай бог каждому, да и зрение тоже. Так что учтите!

Указав по пути места общего пользования и кладовку, дверь в которую он открыл и, заглянув, зачем-то потянул носом воздух, Георгий Романович остановил нашего героя у комода и объявил, что Лариса Павловна со своим мужем, кстати, торговым моряком, проживает по левую от Наденьки сторону, а по правую сейчас никто не живет и там вообще ничего нет. Комод же принадлежит старушке, но неизвестно, что он содержит, поскольку Георгий Романович не припомнит случая, чтобы та когда-либо его открывала.

На этом осмотр новой резиденции Владимира Пирошникова был закончен, экскурсовод с экскурсантом вернулись в свою комнату, Старицкий, захватив свои пожитки и книги, отбыл на этот раз окончательно.

Пирошникову как-то сразу сделалось скучно, он побродил по комнате, прочитал телеграмму на бюро, которая сообщала: «Выезжаю 17, поезд 27, вагон 9, встречайте, дядя Миша», исследовал от нечего делать содержимое нескольких ящичков бюро, где ему встретились довольно-таки любопытные вещицы, о которых стоило бы рассказать отдельно, да нету времени, а потом снова улегся на диван. Ему никак не удавалось собрать свои мысли и заставить себя думать. За этим занятием, а именно за собиранием собственных мыслей, его и нашла упомянутая выше мымра, которая, приоткрыв дверь, просунула в образовавшуюся щель аккуратненькую свою головку с редкими седыми волосками, мигом осмотрела всю комнату и обратилась весьма ласково к нашему герою:

— Рыбки не хотите ль? Не знаю, как вас величать…

При этих словах под ногами старухи появилась кошка Маугли, старая знакомая нашего героя, которая, изогнув свое тело, проникла в комнату и заняла место под шкафом. Мысли Пирошникова тут же разбежались, как мыши, и он привстал, раздасадованный новыми посетителями.

Старуха

«Что же это? Они так и будут ходить? То один, то другой… И чего им нужно?» Эти вопросы, которые, как мне думается, мог бы произнести и читатель, были, однако, с мрачностью произнесены про себя Пирошниковым, увидавшим незваную старуху. Впрочем, наш герой тут же сообразил, что при умелом подходе можно будет, вероятно, и от старухи получить кое-какие интересующие его сведения. Поэтому он слегка потянулся и даже зевнул, изображая пробуждение от дремоты, а затем, доброжелательно улыбнувшись, на что старуха ответила еще более приветливой улыбкой, объявил о своей готовности откушать предложенной рыбки.

Старухина голова исчезла, и через минуту в комнату вплыла тарелка, наполненная источающими аромат жареными рыбешками, которые бережно транспортировались старухой к столу молодого человека. Высказав крайнюю степень благодарности, Пирошников схватил за хвост верхнюю рыбку и в мгновение ока обглодал ее, оставив хрупкий хребетик. Старуха же, присев на краешек стула и положив руки на колени, умильно глядела на молодого человека. Эта идиллия продолжалась несколько минут, после чего, как и полагал Пирошников, ему пришлось расплачиваться со старухой информацией о себе, своих отношениях с Наденькой, политике, погоде, ценах на предметы питания и ширпотреба и прочем, и прочем.

Надо сказать, что Пирошников не говорил всей правды, то есть, по существу, лгал, когда разговор коснулся его лично и Наденьки. Ему еще не ясна была степень осведомленности бывшей мымры, а теперь Анны Кондратьевны, или бабушки Нюры, как она предложила себя называть. Рассказывать ей о причудах лестницы наш герой не считал пока возможным, чтобы не перепугать бедную бабку и не отбить у нее охоту общаться, а заодно его подкармливать.

Поэтому он тонко перевел разговор на Георгия Романовича, надеясь посредством его личности (естественно, в преломлении старушки) разведать как можно больше о квартире и жильцах.

— Умный человек и хитрый, не в обиду будь сказано, а Наденька, уж и не знаю, что да почему, одним словом, жили, — чуть покачиваясь, завела свою шарманку бабка Нюра. — Жили и жили, а мне-то что за дело? Наденьке хозяин, а нам в квартиру сторож безвыездный, все спокойней, мужчина ведь…

— Почему это безвыездный? — не утерпел Пирошников.

— А не выезжал никуда, — простодушно вздохнула старушка, в первый раз и осторожно дотрагиваясь до принесенной рыбки.

Судя по всему, Анна Кондратьевна была совсем не в курсе истинных причин привязанности Наденькиного мужа к своему местожительству. И ладно! — решил Пирошников. Не стоит забивать голову старухе всякой ерундой с лестницей, не поймет.

— Долго он жил-то? — как бы невзначай спросил наш герой.

— Да он и посейчас живет, чай не помер, — отвечала старуха.

— Я не про то, — сказал Пирошников, поглощенный едой. — Долго ли он безвыездно жил? Ну, не выходил никуда?

— А кто его знает? Я за ними не присматривала, зачем они мне? — насторожившись, заявила старуха. — Уж год будет, как съехал. Сперва захаживал чуть не каждый день. То к одной, то к другой…

— К кому это — другой?

— А я что, знаю? Ничего я не видела и не знаю! — отрезала вдруг старуха.

Она подхватила с тарелки пару рыбешек и поднесла их кошке, которая, лежа на боку, сладко потянулась, обнажая когти, а потом не торопясь принялась есть старухино угощенье. Вернувшись к столу, бабка Нюра всплеснула руками и охнула совершенно непритворно:

— Батюшки! Хлеб-то я забыла! Как же это без хлеба-то есть?

И она исчезла в двери, оставив Пирошникова с тарелкой, на которой, по правде сказать, осталось рыб раз-два и обчелся. Так что никакой особенной необходимости в хлебе уже и не было, и наш герой, подумав об этом, поплелся вслед за старухой в кухню. Он застал ее в углу над раскрытым сундуком и что-то в нем ищущей. Анна Кондратьевна была так увлечена поисками, что не заметила появления в кухне Пирошникова, а когда наш герой приблизился к ней, оторвалась от сундука, поспешно его захлопнув, и запричитала:

— Кончился хлеб, вот какая жалость! Вчера совсем запамятовала купить. Что же делать? Ох, кабы не ноги, булочная вот она, за углом… Уж вы не сходите за хлебцем? — спросила она молодого человека, быстро при этом на него взглянув, но сразу же отведя глаза. — Я и денег дам…

Тут она достала из кармана передника кошелек с металлической застежкой в виде двух блестящих шариков и поспешно сунула в него нечто, дотоле спрятанное в кулаке. Затем она протянула кошелек Пирошникову, который от неожиданного предложения смешался, не зная, что сказать. Отказываться после принятого подношения было по крайней мере невоспитанно, да и по какой причине? Но и согласиться было трудно, поскольку Пирошников подозревал, что проклятая лестница так просто его не выпустит, а что он тогда скажет старухе?

Тем не менее, скорее по инерции, он взял этот самый кошелек, а старуха засуетилась, говоря, что вот она, пока он ходит за хлебом, поставит чайку да достанет варенья и прочее в том же роде. Пирошников, все еще раздумывая, побрел в свою комнату и стал натягивать пальто; при этом он словно уговаривал себя еще на одно свидание с лестницей и даже будто бы обещал кому-то (но кому?) самым наичестнейшим образом вернуться обратно в квартиру, если ему будет дана возможность выйти наружу. «Ну что тебе стоит? — как бы говорил про себя Пирошников, имея в виду, разумеется, лестницу. — Мы с тобою еще разберемся, а старушке нужен хлеб. Я только куплю его и вернусь, вот увидишь!» Именно такими, почти детскими уговорами попытался наш герой уладить свои отношения с упрямой лестницей, будучи, однако, уверенным, что все напрасно.

Все же он (в который уже раз!) оделся и вышел в коридор, где заботливая Анна Кондратьевна сунула ему в руку полиэтиленовый мешочек для хлеба и проводила до дверей.

Если бы наш герой оглянулся назад в тот момент, когда переступал порог, он, к своему изумлению, увидал бы, что старуха тщательно осеняет его спину крестным знамением, а лицо ее далеко не так простовато, каким казалось до сих пор.

Дверь за Пирошниковым захлопнулась, и он, подождав, пока глаза привыкнут к темноте, осмотрелся. Что-то изменилось на лестничной площадке, и это сразу же насторожило нашего героя. Мало того что лестница была вовсе даже не лестница, а черт знает что — она еще, оказывается, была способна на новые и новые штуки, так что приноровиться к ней казалось делом безнадежным.

Пирошников, внутренне подобравшись, как детектив, выслеживающий преступника, начал новый спуск. И на этот раз фокусы не заставили себя ждать. Пройдя всего лишь два пролета, наш герой уткнулся в дверь, которая, однако, совсем не была похожа на наружную, а скорее напоминала дверь в подвал, поскольку находилась в тупике; никаких квартирных дверей рядом не было, а присутствовали лишь батарея отопления, какая-то лужа на полу и довольно-таки мерзкий запах. Молодой человек, преодолевая отвращение к этому запаху, приблизился к двери и ощупал ее. Дверь была сколочена из грубых, по всей вероятности, необычайно толстых досок и, конечно же, оказалась запертой. Пирошников почувствовал нечто вроде страха, но, испытывая последний шанс, все ж таки постучал. Чем черт не шутит? Через мгновенье за дверью раздались тяжелые шаги, и грубый голос спросил:

— Ты, что ли, лошак?

Пирошников сдался и затих. За дверью послышалось невнятное бормотанье, кажется, даже ругань какая-то, но когда наш герой услыхал лязг отодвигаемого засова, отодвигаемого с кряхтеньем и посапыванием, сердце его остановилось, с тем чтобы через секунду забиться с удвоенной частотой. Он сделал осторожный, но быстрый шаг назад, потом еще один, затем повернулся спиной к двери и побежал наверх, подгоняемый смертельным страхом. На одном дыхании Пирошников пронесся этажа до четвертого, считая, разумеется, от зловещего подвала. Лишь здесь он остановился и огляделся.

Вокруг было уже гораздо чище и светлее, чем внизу. Пирошников посмотрел себе под ноги и обнаружил, что ступени лестницы белые, как в Эрмитаже, и тоже, вероятно, из мрамора. Сверху до него донеслась музыкальная фраза, впрочем, довольно неотчетливо, так что он не смог определить, что это и на каком инструменте играется. Во всяком случае, нашему герою после пережитого потрясения сделалось легко на душе и до крайности любопытно, что же это может быть наверху? Он зашагал на звуки музыки, которые становились все разборчивее. Пройдя вверх не так уж и много времени, наш герой увидел площадку верхнего этажа, весьма нарядную, с дорогими дубовыми дверями, от которой наверх тянулся еще один короткий лестничный марш, упиравшийся в дверь, по всей видимости, чердачную. На двери бросился в глаза огромный висячий замок, а сама она была обита железом и выкрашена в голубой цвет. Главным же во всей картине был человек в спортивном поношенном костюме, расположившийся с баяном под этой самой дверью и наигрывающий на нем хоралы композитора Иоганна Баха. Он с неудовольствием посмотрел на Пирошникова, но ничего не сказал. Перед ним стояли и ноты в виде раскрытой тетрадки, прислоненной к стене.

— Извините, я вам не помешал? — вежливо осведомился наш герой.

— Нет, ничего, — сказал мужчина, продолжая растягивать свой инструмент. Он был небрит, лицо его было не слишком одухотворенным, во всяком случае, не настолько, чтобы играть хоралы. Пирошников ощутил мучительную робость человека, не знающего, куда себя деть. Как часто с ним бывало, он расправился с нею дерзким и неожиданным вопросом, обращенным к небритому музыканту:

— У вас не найдется булки? Анна Кондратьевна меня послала спросить. У нее гости, а хлеба нет.

— А… бабка Нюра, — протянул исполнитель и три раза постучал кулаком в стену. На стук из двери, расположенной на этой же стене, как раз напротив Пирошникова, вышла женщина лет двадцати пяти, которая, удивленно улыбаясь, уставилась на нашего молодого человека. Тот покраснел слегка и смешался.

— Бабка Нюра хлеба просит, — возвестил сверху баянист. — Нет там у тебя чего?

Женщина, еще более удивленно распахнув глаза, тут же скрылась. Через минуту она вышла с булкой в руках. Это была городская булочка стоимостью семь копеек. Наш герой, поблагодарив, принялся шарить в карманах, отыскивая кошелек. Обнаружив его в кармане брюк, он щелкнул замочком и увидал в кошельке нечто, похожее на маленькую фотографию в железной рамке. Пирошников вынул ее и обследовал пальцами внутренность кошелька. Кошелек был пуст. Тогда молодой человек взглянул на вынутую фотографию и определил, что никакая это не фотография, а маленькая иконка, изображающая Николая-чудотворца. Иконка была выполнена, по всей видимости, на картоне, сверху покрыта прозрачным целлулоидом и стиснута в жестяной окладец.

Это уж было слишком! Пирошников почувствовал необычайное раздражение. Пробормотав что-то вроде «извините, мелочи нет», на что добрые люди отвечали: «Да ладно, после отдаст», наш герой, прижимая булочку и иконку к груди, кинулся вниз очертя голову и бежал, пока не почуял по некоторым признакам, что достиг Наденькиной квартиры. Он позвонил, кляня в душе проклятую мымру, чертову лестницу и весь этот омерзительный дом.

— Вот! И вот! — прокричал он в лицо открывшей ему дверь старухи, суя булочку и кошелек с иконкой ей в руки, а сам бросился в Наденькину комнату успокаиваться. Бабка Нюра прошаркала позади него на кухню, крестясь от испуга, и там притихла. А Пирошников, отдышавшись и придя в себя, насколько это было возможным, решил тут же, не откладывая в долгий ящик, принять самые решительные меры. Он вышел из комнаты и направился в кухню. Старуха сидела на своем сундуке, читая какой-то журнал. Она подняла на Пирошникова глаза, на этот раз усиленные очками, и посмотрела на него с явной горечью, но без злобы.

— Анна Кондратьевна, — как можно спокойней начал Пирошников. — У вас веревка бельевая есть?

— Господь с тобой! Да неужто ж так надо? И думать не смей! — закричала старуха, поднимаясь с сундука и грозно наступая на молодого человека. — Ты что это задумал?

— Сядьте! — довольно резко оборвал ее наш герой. — Я спрашиваю: есть у вас веревка? Мне нужна веревка. Поверьте, никаких таких дурных мыслей я не имею.

Старуха покорно потащилась к кладовке и вынула оттуда моток бельевой веревки, который и вручила Пирошникову. Молодой человек, сказав старухе, чтобы она сидела здесь и не возникала, как он выразился, вернулся в комнату и первым делом обмерил веревку, пользуясь распространенным способом, согласно которому за метр считается расстояние от кончиков пальцев вытянутой в сторону руки до противоположного плеча. В веревке оказалось около сорока метров. Пирошников сложил ее вдвое и тщательнейшим образом привязал конец к батарее отопления под окном. После этого он, действуя быстро и обдуманно, схватил с книжной полки синий карандаш и первую попавшуюся открытку с репродукцией Рафаэля, на обороте которой размашисто написал несколько слов. Открытку он оставил на столе. Затем наш герой на все пуговицы застегнул пальто. Ухватившись за веревку в части ее, близкой к узлу, он с силой потянул веревку к себе, пробуя крепость привязи и батареи отопления. На ладонях, естественно, после такого опыта остались красные следы; наш герой, недовольный этим обстоятельством, подошел к шкафу и, порывшись в нем, обнаружил кожаные Наденькины перчатки, которые натянул, правда, не без труда на руки.

Он вздохнул глубоко и осмотрелся, как бы припоминая что-то. Потом убрал с подоконника на стул пару кастрюль, стопку тетрадей и книг и несколько закрытых банок с какими-то соленьями или маринадами. Подоконник очистился для дальнейших действий. Пирошников отодвинул оконные щеколды и раскрыл обе рамы, причем полосы бумаги, которыми были заклеены щели, оторвались с жутким треском. Но молодой человек уже ни на что не обращал внимания. Он поглядел из окна вниз и отшатнулся, но тут же, взяв себя в руки, собрал с пола размотанную веревку, прикрепленную одним концом к радиатору, и сбросил ее вниз. Веревка, виясь, исчезла в холодном провале окна. Посмотрев на улицу еще раз, Пирошников убедился, что конец веревки, хотя и не достиг тротуара, болтается от него метрах в полутора. На улице из прохожих, по счастью, никого не было; не было и милиционера, совершенно ненужного в данный момент нашему герою, поэтому, выругавшись про себя для храбрости, он вспрыгнул на подоконник, затем сел, свесив ноги наружу, крепко схватился за веревку и осторожно спустил свое тело по карнизу в пропасть.

Неудавшийся побег

Споем же гимн безрассудству! Ему, безрассудству действия, сметающему все доводы про и контра ради одной цели, достижимой, как кажется, лишь слепым и дерзким напором, перед которым рушатся (иногда) стены и которое, разумеется, гораздо привлекательнее, чем трезвый и глубокий анализ, приводящий к бесполезной трате времени в тот момент, когда нужно действовать, действовать, действовать!

Споем гимн безрассудству поэта, самому безрассудному из всех безрассудств, хотя и самому простительному, когда он, вооруженный лишь душевным смятением и словарем обиходных слов, пытается в ночной тиши выразить невыразимое, забывая даже о том, что это же старались с большей или меньшей степенью безрассудства сделать до него легионы предшественников. Только так! Другого способа нет, и потому поэт — это раб и одновременно восхитительный любовник безрассудства, от которого ему перепадают время от времени минуты пьянящей удачи.

Споем гимн безрассудству ученого, которое вопреки всем здравым смыслам заставляет его ставить опыт, обреченный на провал; ставить его под скептические и соболезнующие вздохи коллег, владеющих стройным аппаратом теорий. Споем гимн безрассудству нелепых путей, без которых не было бы ни эйнштейновской теории относительности, ни квантовых законов (да простит меня неискушенный читатель!).

Мы не будем петь гимна безрассудству любви, ибо это завело бы нас слишком далеко и надолго отторгнуло бы от нашего героя, болтающегося в настоящий момент в двадцати метрах над землей на тонкой бельевой веревке. Отметим лишь и его прекрасное безрассудство, которое — увы! — не приведет его к желанной цели, как уже догадался читатель, ознакомившись с названием данной главы.

Но почему? Не хитрит ли здесь автор, желая оттянуть как можно далее развязку этой странной истории? Не подсунет ли он в нужный ему момент какого-нибудь летающего чертика или еще кого, кто втащит нашего героя обратно в столь ненавистную ему комнату? Это было бы слишком уж фантастично!

А почему бы и нет?.. Впрочем, успокойтесь, читатель! Автор рассказывает правдивую, хотя и несколько странную историю, и черти здесь ни при чем. Нагородить можно какой угодно огород, и если бы в этом было дело… о! чего бы только не появилось на этих страницах.

А раз дело не в этом, то пора бы и задуматься, о чем говорят вышеперечисленные факты. На что они, так сказать, указуют? И в первую очередь этим следовало бы озадачиться нашему герою, вместо того чтобы, напугав насмерть старуху безумным требованием во что бы то ни стало веревки, висеть сейчас довольно нелепо на фасадной части старого петербургского дома… да еще высоко!., да еще зимой!., да еще веревка, того гляди, лопнет!

Однако вернемся к нашему повествованию. Вы когда-нибудь спускались по отвесной стене, пользуясь тонкой бечевкой? Смею уверить, что это не такое уж простое занятие, доступное разве что альпинистам, вроде одного из моих друзей, причем, как я понимаю, главная трудность состоит в преодолении собственного страха, не говоря уж о том, что для указанного дела должны быть в наличии развитые мышцы.

Пирошников преодолел страх, вынуждаемый к тому обстоятельствами, но обстоятельства не могли в одно мгновенье превратить его в тренированного гимнаста, и потому, свершив несколько прерывистых перехватов руками вниз, наш герой почувствовал, как одеревенели его мускулы, пребывавшие до сей поры в состоянии вялости и апатии. Возникла срочная потребность в передышке, и Пирошников, находящийся как раз на уровне окна следующего нижнего этажа, судорожно уцепился за оконную раму в том месте, где располагается форточка (последняя была открыта внутрь), и подтянулся поближе к карнизу, чтобы поставить на него ногу. Приобретя таким образом точку опоры, наш герой на секунду расслабился и перевел дух. Карниз был покрыт коркою льда, и стоять на нем надо было с большой осторожностью, но все-таки это же не висеть на руках! Пирошников, не опуская головы, скосил глаза вниз и увидел, что земля почти не приблизилась. Он почувствовал, что оторваться от спасительного карниза будет достаточно трудно, и ощутил внутри некую невесомость внутренних органов, что всегда сопутствует страху. Только тут до него дошло, что его, пожалуй, могут увидеть из комнаты, в окне которой он расположился, и наш герой опасливо заглянул в форточку. Комната, как ни странно, размерами и формой отличалась от только что покинутой Наденькиной, хотя и была расположена точно под нею. В комнате горел свет, несмотря на то что день уже наступил. Правда, что это за день? Декабрьский, пасмурный, мутный день, от которого света в дома сквозь узкие окна почти не проникает. Пирошников сообразил, что свет в комнате ему на руку, потому как из освещенного помещения в окнах кажется темно, но тут он услышал разговор, разом прервавший его умозаключения.

— Возьмем для примера какую-нибудь реальную модель, вполне доступную нашим непосредственным ощущениям. Пускай это будет лестница… — услыхал из комнаты наш герой и, естественно, вздрогнул, поскольку всякое упоминание о лестнице содержало теперь для него определенную угрозу. Голос, исходивший изнутри, принадлежал, судя по тембру, пожилому мужчине, которого Пирошников не видел. По всей вероятности, тот был скрыт углом оконного проема. Затаив дыхание и приблизив ухо к форточке, от которой распространялись теплые токи воздуха, пахнущие табаком, молодой человек превратился в слух, не забывая, впрочем, крепко держаться одной рукою за веревку, а другой за оконную раму.

— …да, обыкновенная лестница, по которой передвигается объект, скажем, человек. Учтите, что при этом он теряет потенциальную энергию. Мне не совсем понятно, как быть с законом сохранения?

Надо сказать тут же, что такие понятия, как «потенциальная энергия» и «закон сохранения» были известны нашему молодому человеку, и известны весьма хорошо, однако не это приковало его внимание, а тот гипотетический объект, который, согласно вышесказанному, передвигается по лестнице. Пирошникову захотелось вдруг узнать, что это за объект и что это за лестница, ибо в совпадении ситуаций он чувствовал нечто зловещее.

— Ну зачем же упрощать? Лестница… человек… — с унынием возразил другой, более молодой голос, и тут же Пирошников увидел его обладателя, бородатого маленького человека в свитере и с вьющимися длинными волосами, который быстро прошелся в метре от окна, сунув руки в карманы брюк. Человек скрылся в другой части комнаты, невидимой нашему герою, и оттуда продолжал свою речь.

— Впрочем, если хотите, пускай будет лестница… Я думаю, что в случае спуска объект должен передвигаться быстрее, чтобы пополнить потерю потенциальной энергии.

— Тогда получается, что он способен достигнуть бесконечной скорости, ибо лестница-то бесконечна и замкнута. Не так ли?

Вот! Вот! Пирошников верно предполагал! Незнакомцы говорили о некоей бесконечной и замкнутой лестнице, которую наш герой имел честь посетить уже трижды. Следовательно, объект, о котором говорили они, был не кто иной, как он сам. «Ничего себе шуточки!» — пробормотал молодой человек с тревогой, плотнее прижимаясь к окну. Он надеялся еще на то, что все услышанное — не более чем совпадение, хотя и подозрительное (не слишком ли много подозрительных странностей? точно! точно!), а потому и думать забыл о дальнейшем спуске. Надо было теперь же, немедля разъяснить эту странность, а заодно, быть может, получить ключ к происшествию с лестницей.

— У меня другое соображение, — продолжал невидимый старик. — Предположим, что такие объекты могут существовать… («Предположим!» — не без злорадства подумал Пирошников.) Пока я в них не очень верю, но предположим. Тогда если рассматривать, допустим, ту же лестницу и перемещающегося по ней человека, то не разумно ли предположить, что происходит непрерывный обмен энергией между ними, так что общая энергия сохраняется? Полученная полем, в данном случае лестницей, энергия идет на поддержание поля.

— Чрезвычайно интересно! — прерывисто вскричал молодой собеседник, снова подбежав к окну и вперив в него блещущий мыслью взгляд. Пирошников испугался, что вот сейчас он будет замечен и поднимется невероятный шум, но бородатый человек так поглощен был своими думами, что смотрел невидяще сквозь нашего героя.

— Таким образом, получается, что покинуть замкнутое пространство объект может, лишь получив порцию энергии извне! Да! — воскликнул бородач, отвернувшись резко от окна и опершись рукой на подоконник. Другой рукою он подкреплял свою речь, производя бурные жесты. — Но с другой стороны… Вы следите за мной? С другой стороны объект, получивший энергию извне, не может тратить ее на преодоление поля… Ха-ха-ха! Ибо это поддерживает поле. Снова замкнутый круг!

Приютившийся на карнизе наш герой напряг все свои мыслительные способности, чтобы улавливать смысл произносимого и тут же, не отходя, так сказать, от кассы, прикладывать этот смысл к самому себе. Надобно признать, мало что у него получалось!

— Может быть, использовать ваше так называемое мнимое пространство? — задал вопрос из своего угла таинственный старик.

— Нет… Мнимое пространство — это совсем другое, хотя очень любопытным образом связано с замкнутым, — заметил бородач. — Там система зацепляющихся уравнений…

— Так вот, — сказал старик, и тут Пирошников наконец увидел и его самого. Старик (это и вправду был старик с обвисшими склеротическими щечками, сутулый и абсолютно лысый) подошел к своему оппоненту с тетрадкой, которую он заложил указательным пальцем. — Теперь вы понимаете, надеюсь, Андрей Модестович, что ваши выкладки, говоря мягко, нуждаются в доработке. Мысль интересная, спору нет, но сыро еще, голубчик, очень сыро.

Тут замелькали в разговоре и совсем уж непонятные термины, вроде «гамильтониана» и тому подобных, мало полезных в настоящее время Пирошникову штуковин, и старик-профессор (так решил про него наш герой), взяв под руку молодого бородача, принялся ходить с ним по комнате, в чем-то убеждая. На некоторое время они пропали из поля зрения Пирошникова, а наш герой воспользовался этим, чтобы осторожно переменить ногу на карнизе, поскольку та затекла от неудобства позы. Он решительно не знал, что же дальше предпринять. В любую минуту его могли заметить с улицы, заподозрить, поднять тревогу и прочее; в любую минуту его могли рассекретить загадочные спорщики; наконец, что хуже всего, могло случиться что-нибудь с веревкой — тогда прощай все! Однако продолжить спуск он не мог себя заставить, ибо услышанное из комнаты требовало объяснения или хотя бы намека на объяснение. И молодой человек, проклиная все на свете, продолжал стоять на карнизе, прильнув ухом к форточке.

— Хорошо, — сказал бородач немного даже устало, когда они вновь появились под окном. — Я попытаюсь изложить более связно.

— И более корректно, — напомнил старик.

— И более корректно, — повторил бородач.

— Обратите особое внимание на способы преодоления поля частицей. Я вновь возвращаюсь к нашей модели. У вас получается, что субъект, застрявший в замкнутой лестнице, никаким образом не может выбраться наружу…

— Я не исключаю такой возможности, — вяло сопротивлялся бородач.

— Нонсенс, голубчик! Посмотрите шире. В доме, кроме лестницы, могут быть, простите меня, окна. Учтите туннельный эффект.

— Ни при чем он здесь, — буркнул молодой. — Через окно не выбраться. За это могу поручиться.

Наш герой, с огромным вниманием следивший за умозаключениями ученых людей, встрепенулся, ибо последние слова бородача весьма его задели. Все сказанное он поневоле воспринял очень лично, а замечание о невозможности выбраться через окно так уж прямо записал на свой счет. На мгновение он ощутил себя игрушкой, которой распоряжаются те двое, могущие рассчитать его, Пирошникова, движения и поступки и заранее предсказать результат. Пирошникову безумно захотелось узнать, возможно ли такое, и он почти был готов позвать собеседников, крикнув в форточку что-нибудь вроде «простите, я вас перебью» или «извините, я вам не помешал?» — а затем задать пару подходящих вопросов. Но, с другой стороны, у него имелась блестящая возможность делом опровергнуть измышления бородача, спустившись сей же момент на землю. Поэтому в ту же секунду, решившись и не став дослушивать спора, он оторвался от окна и вновь повис над бездной.

На этот раз он избрал другой способ спуска и не перехватывал рук, а скользил по веревке (благо, он был в перчатках), через каждые полметра прекращая движение, чтобы не набрать опасной скорости. Будучи уже на уровне третьего этажа, Пирошников почувствовал, как веревку дернуло, и поднял голову вверх, где, к своему ужасу, увидел (вот оно!) две головы, высунувшиеся из открытого окна Наденькиной комнаты. Эти головы в шапках, опрокинутые над ним, что-то кричали, но неразборчиво, кажется, какие-то междометия. Тут же он ощутил, что веревку неудержимо тянут наверх, и стал спускаться быстрее, но встречные движения гасили друг друга и Пирошников по-прежнему оставался на той же самой высоте. Это продолжалось какое-то мгновенье, пока не кончилась веревка. Теперь наш герой висел на самом ее кончике, и был момент, когда он приказал себе разжать руки, но смалодушничал. Момент был упущен! Пирошников пропутешествовал снова мимо окна комнаты, откуда еще доносился голос бородача, но пропутешествовал уже в другом направлении, причем до его слуха все явственнее доносилось сопение и бормотание незнакомцев, которые тянули веревку наверх. Через мгновенье сильные руки подхватили под мышки нашего героя и втащили его волоком по карнизу на животе в западню, из которой он так неудачливо пытался выскользнуть.

Предсказание бородача исполнилось! Ничего удивительного, предсказания иногда исполняются, но в данном случае это было продемонстрировано в такой, я бы сказал, грубой и осязаемой форме (ладони Пирошникова горели, а щека была оцарапана о жестяной карниз), что наш герой никак не мог прийти в себя. Этому способствовало и то, что незнакомцы, оба в пальто и в шапках, втащив Пирошникова в комнату, тут же и весьма деловито связали его тою же самой веревкой и усадили на диван, после чего приступили к допросу.

— Ишь ты! — проговорил тот, что постарше, в шапке с опущенными ушами. — Средь бела дня ухитряются… Ну, говори сразу, чего упер?

Пирошников молчал, подавленный не столько нелепым подозрением, сколько возвращением на круги своя. Тогда второй, оказавшийся при ближайшем рассмотрении совсем молодым человеком, почти подростком, спросил в нерешительности у первого:

— Может, милицию вызвать, дядь Миш, а?

— Погоди. Сами с усами, — отозвался дядя Миша. («Родственничек приехал, — слабо шевельнулось в уме нашего героя. — Вовремя поспел, чтоб его…») — Ты вот что, парень, давай выкладывай. А ты, Ленька, пиши протокол, чтобы все честь честью. Мы ведь умеем.

— Чего выкладывать? — как-то тихо и покорно спросил Пирошников, махнувши уж на все рукой.

— А все, — сказал непреклонный дядя. — Кто таков? Какую имел цель? Зачем пришел? Чего хотел?

— Желал бы я это знать, — с расстановкой и весьма мрачно произнес наш герой, но тут же встряхнулся, какие-то бешеные чертики мелькнули в его глазах, он рывком вскочил с дивана (при этом оба его стражника метнулись к нему) и закричал:

— Да развяжите вы меня! Довольно этой комедии! Никуда я не денусь, ей-богу, никуда!

— Успеется, — ответил главный инквизитор, толкая его обратно на диван, куда молодой человек повалился боком, так что не сразу мог принять нормальное положение, несколько секунд извиваясь на плюшевой подстилке, отчего та скомкалась и сбилась в кучу.

— Ах так! — вскричал Пирошников, наконец выпрямляясь. — Пишите, пишите! Я все расскажу, только на себя потом пеняйте!

— Не грозись, — строго заметил дядюшка.

— Пиши! (подросток, и вправду, быстренько достав из ящичка бюро карандаш и бумагу, приготовился к протоколированию признаний Пирошникова.) Пиши! Будучи в нетрезвом состоянии, я, Владимир Пирошников, неизвестно каким путем попал в данный дом, где теперь и нахожусь в состоянии ареста. («Тьфу ты! Слишком много состояний», — подумал он в скобках, но было уже не до стиля.) Написал? Пытаясь утром покинуть пределы дома и воспользовавшись для сего парадной лестницей, я обнаружил, что вышеназванная лестница…

— Ты тут не юли! — взорвался дядя, до того мирно уничтожавший следы деяний Пирошникова, а именно закрывавший окно и устанавливавший кастрюли на подоконник. — Ты нам мозги не вкручивай! Пьяным от тебя и не пахнет.

— Так то же вчера было!

— А ты давай про сегодня. Вчера мало ли что было!

— Послушайте, снимите же веревку, давит, — взмолился Пирошников. — Вы Наденькин дядя, вот видите, я вас знаю. Вы приехали сегодня поездом, утром Наденька получила телеграмму. Поезд… поезд 27, кажется, а вагон уж и не помню. Все верно?

— Это ничего не говорит, — заявил дядя, несколько озадаченный. Он подошел к молодому человеку и освободил его от пут. Пирошников сделал несколько движений, разгоняя кровь и снимая с себя ощущение веревки.

— Писать будете? — спросил он уже более уверенным тоном.

— Ленька, погоди писать, — приказал родственничек, присаживаясь к столу и наконец-то стаскивая шапку. — А ты, друг, рассказывай, рассказывай… Только по-простому, без всяких.

И Пирошников, насколько мог по-простому и без всяких, изложил слушателям по порядку всю историю сегодняшнего утра, опустив разве что свой сон как не имеющий отношения к делу, — и лестницу с кошками, и утренний разговор с Наденькой, и объяснение с Георгием Романовичем, и приключение с иконкой, и напоследок историю побега.

В общем, все, что здесь написано, только короче.

Пропустил он и странный разговор, подслушанный им на карнизе четвертого этажа, поскольку боялся, что дядюшкина голова этого не уместит. Дядя Миша слушал его, все более хмурясь, но молчаливо, а подросток Ленька раскрыл рот и смотрел на молодого человека с восхищением и ужасом, как на пойманное привидение.

— Да… — неопределенно протянул дядя, когда Пирошников закончил. — Одним слово, заварушка…

Он встал и прошелся по комнате, поглядывая на нашего героя исподлобья, а потом, что-то решив, обратился к Леньке:

— Ты вот что, племяш. Иди-ка домой. Матери привет и скажи, что устроился хорошо. О Владимире (тут он кивнул в сторону Пирошникова) пока не звони. Так оно будет лучше.

Однако племяш, встав от стола и тиская шапку в руках, уйти почему-то колебался. Он подозвал к себе дядю и, смущаясь, что-то тихо тому проговорил. Дядя даже крякнул от неожиданности:

— Эк тебя разобрало! Это ж все… (он кинул взгляд на Пирошникова и продолжил, понизив голос не настолько, однако, чтобы наш герой не уловил отдельных слов.) психоз… больной… чего боишься, дурень… лестница… полный порядок.

Но Ленька, смущаясь еще более и краснея, потупился и не уходил. Тогда дядя, нахлобучив на него шапку, сказал, что ладно уж, проводит его до выхода, поскольку на лестнице и вправду темновато, как бы чего не случилось. Уже в дверях он обернулся к Пирошникову и с отеческой какой-то ноткой в голосе, с вниманием каким-то особенным предупредил того, что сейчас вернется, а пока предложил отдыхать.

Но не тут-то было! Лишь только наш герой уловил звук затворяемой наружной двери, он вскочил с дивана, шмыгнул в коридор, где огляделся, не наблюдает ли за ним старуха, а затем последовал за дядюшкой и племянником. Впрочем, они мало его сейчас интересовали. У него были другие намерения.

Выйдя на знакомую лестничную площадку, которая выглядела на этот раз в точности такой же, какой он увидал ее впервые, Пирошников крадучись спустился на один этаж, постоял как бы в нерешительности у двери, занимавшей положение то же, что и дверь Наденькиной квартиры, а потом надавил на кнопку звонка, бывшего у двери в единственном числе, так что выбирать ему не пришлось. Помня обо всем, произошедшем сегодня, он готов был к любому, но на этот раз ничего удивительного не случилось. Через минуту за дверью послышались шаги человека, что-то насвистывающего, дверь отворилась, и Пирошников увидел знакомого уже бородача в свитере, столь оживленно обсуждавшего час назад странные свойства лестницы.

Он вопросительно взглянул на Пирошникова, но прежде, чем тот успел открыть рот, снизу раздался возглас: «Володя! Погоди, куда же ты?!» — и наш герой, одновременно с бородачом повернув на крик голову, увидел дядюшку, стремительно взлетающего по лестнице. Запыхавшийся родственник подбежал к Пирошникову и схватил его за рукав, а недоуменный бородач, по лицу которого пробежала тень испуга, решился наконец на вопрос:

— Что вам угодно? Вы к кому, извините?

— К вам, — сказал Пирошников, не обращая внимания на дядюшкину хватку.

— Ко мне? — удивился человек.

— Да. Мне нужно поговорить с вами и с тем… с вашим собеседником, со стариком…

— О чем же, если не секрет? — заметно раздражаясь, спросил бородатый. Дядюшка же, не выпуская рукава нашего героя, за его спиной делал какие-то знаки визави Пирошникова.

— Моя фамилия Пирошников, — сказал молодой человек, глядя в глаза бородачу. — Я сегодня попал в замкнутое пространство. Вы о нем знаете…

— Ах вот как? Проходите, — тусклым голосом предложил тот, уяснив, видимо, смысл дядюшкиных знаков.

— А вы, дядя Миша, идите к себе, я вас прошу, — отрывая руку от дядюшки, убедительно попросил наш герой. — Возможно, я приду.

— Нет-нет, — быстро сказал бородач. — Идите уж вместе. Посидим, поговорим…

— Музыку послушаем, — брякнул ни к селу ни к городу дядюшка, отчего нехорошие подозрения шевельнулись в душе Пирошникова, но он их подавил, приводя в порядок систему вопросов, которые намеревался задать своим новым знакомым. А вопросы были очень для него важные, причем наш герой чувствовал, что не так просто будет выудить из собеседников ответы.

Они все вошли в прихожую, где разделись и повесили пальто на какие-то рога, причем бородатый хозяин с вежливо-скучающим видом давал необходимые указания.

— Пожалуйте сюда, — пригласил он, и Пирошников с дядюшкой прошли длинным коридором, сплошь уставленным стеллажами с книгами, в ту самую комнату, которую извне наблюдал Пирошников во время головоломного спуска и где в красном кресле восседал тот же склеротический старик, удивленно поднявший брови на нежданных посетителей.

— Разрешите представить — человек, попавший в замкнутое пространство, — слегка безнадежным тоном произнес хозяин, после чего иронически улыбнулся старику. Произошла немая сцена, во время которой старик уяснял себе положение вещей, составляя, так сказать, свою концепцию происходящего. Дядюшка, стоявший так, чтобы Пирошников его не видел, по-прежнему производил жесты, как глухонемой, а бородач, скрестив руки на груди, любовался произведенным эффектом.

Затем он предложил сесть, и все расселись в напряженном молчании. Это начинало напоминать переговоры о разоружении, и Пирошников, кашлянув, решился взять слово.

Теортики

— Меня зовут Владимир Пирошников, — начал наш герои насколько мог спокойно, глядя в глаза старику. — Вы, ради бога, не удивляйтесь…

— А что здесь удивительного? — саркастически развел руками старик. — Моя фамилия, например, Фогель. По-немецки это значит «птица». И знаете, никто не удивляется!

— Во как бывает! — встрял скороговоркой несносный дядюшка. — У нас в тресте есть один хохол, так его фамилия тоже Птица. Только не по-немецки, а по-нашему. Здоровенный такой мужик, и — птица!

Разговор с самого начала дал нежелательный крен. Пирошников беспомощно огляделся, как бы ища поддержки, но не нашел ее ни в ком. На глаза ему попался портрет Эйнштейна с высунутым языком, висевший над письменным столом, загроможденным книгами. Язык у великого ученого был непомерной длины, и это еще больше сбило с толку нашего молодого человека. На мгновенье у него даже голова пошла кругом, но тут же он взял себя в руки и продолжал, игнорируя реплики своих собеседников.

— Извините, нечаянно получилось так, что я слышал ваш разговор о лестнице…. Получилось так, что я подслушивал, но это долго объяснять. Я понял, что вы что-то знаете про лестницу. Я хочу вас спросить…

Бородач в нетерпении ударил себя кулаком по колену и вступил, отбивая тем же кулаком такт:

— Давайте же поставим точки. О какой лестнице вы говорите? Это первое. Что вы хотите узнать? Это второе.

— Да вот про эту лестницу. В вашем доме.

— Ничего не понимаю! — вскричал бородач, рывком поднимаясь с места. Извольте подробнее.

— Не горячитесь, Андрей Модестович, — бросил со своего кресла склеротический профессор, а дядюшка, примиряюще поглядев на Пирошникова, предложил тому пойти домой пить чай.

— Да подождите, дядя Миша! — отмахнулся Пирошников и начал все сначала. — Вы говорили о лестнице, по которой передвигается какой-то объект. Верно? Эта лестница бесконечна и замкнута. Почему она такая? Вот я о чем.

Профессор и бородач одновременно и очень радостно рассмеялись, наконец-то поняв, в чем дело.

— Голубчик! — сквозь смех проговорил профессор. — А впрочем — он махнул рукой, — объясняйте вы, Андрей Модестович!

Андрей Модестович погасил свой смех и уже приготовился объяснять, но вдруг нахмурился, и по лицу его пробежало сомнение. Подошедши к нашему герою и заложив руки за спину, отчего вся его фигура стала еще более плотной и весомой, Андрей Модестович качнулся с пятки на носок, а потом выхватил правую руку из-за спины и ткнул ее, заостренную коротким указательным пальцем, в грудь Пирошникову.

— А откуда вы это знаете? Где вы могли нас слушать?

Наш молодой человек, вполне естественно, замялся, ибо ответить на этот вопрос можно было, лишь рассказав всю историю сегодняшнего дня. Дядюшка же обеспокоенно завертелся на стуле и подал реплику, что Владимир, мол, не совсем хорошо себя чувствует, поскольку вчера, как бы это сказать, немножко перехватил и… Тут дядюшка запнулся и кончить фразы не сумел. Бородач повернулся к родственнику и веско произнес, что разговор, о котором упомянул наш герой, касался довольно-таки важных вещей, составляющих пока в науке область, закрытую для посторонних ушей. Сказал он это так внушительно, что дядюшка сразу же завял и укоризненно уставился на Пирошникова, проклиная, должно быть, в душе свое участие в этом темном деле.

— Я стоял на карнизе окна, — выпалил наш герой, решившись, — и слушал вас в форточку.

Чистейшая правда, как оно сплошь и рядом бывает, выглядела настолько нелепо, что бородач разом оставил все вопросы. С тревогой он посмотрел на Пирошникова, выбирая, по всей видимости, способ защиты на тот случай, если молодой человек бросится на него в исступлении или начнет ломать мебель. Мудрый же старик, поняв, что дело зашло слишком далеко, бросил на бородача укоризненный взгляд и решился исправить положение.

— Видите ли, молодой человек, мы действительно упоминали лестницу. Речь идет о движении частиц в ионизированном газе. Мой аспирант теоретически предсказал возможность таких электромагнитных полей, силовые линии которых образуют тороидальные поверхности. В таких полях…

— Извините, я не про это спрашивал, — твердо прервал профессора Пирошников. — Этого я не понимаю. Я про лестницу.

— Ох, далась тебе эта лестница! — не выдержал дядюшка.

— Лестница — это лишь удобная наглядная модель для подобных полей. Простите, вы учились физике? (Пирошников кивнул.) Тогда вы, должно быть, помните школьное сравнение синхрофазотрона с цирковой ареной, по которой бегают лошади? Здесь то же самое…

Пирошников устал. Плавная лекторская речь профессора убаюкивала его, и слова проплывали мимо, покачиваясь, как лодочки на волнах. А дядюшка — тот и вовсе осовел, уставившись на носок своего ботинка.

— Согласно этой теории, — доносились слова, — существуют различные виды замкнутых и искривленных полей, которые для частиц являются пространствами существования…

— И мнимых, — бросил бородач.

— Ну это нужно еще раз проверить, Андрей Модестович.

— Я в этом уверен, — заявил бородач.

И тут опять разговор уклонился в дебри математических символов, причем Пирошников с дядюшкой совсем выпали из него и перестали для теоретиков существовать. Пирошников слушал, и в голове его выстраивались какие-то маленькие игрушечные лестницы, по которым скакали голубые почему-то частицы; они сновали вверх и вниз без остановки, лестницы были зыбки, как папиросный дым, и втягивались, искривляясь, а потом замыкаясь в кольца. Одна частица с испуганным и смятым лицом придвинулась к глазам нашего героя, шевеля тонкими губами, а затем провалилась в узкую прозрачную трубку со ступеньками, будто вырезанными изнутри алмазным резцом гравера.

«Мнимые пространства, — слышал он. — Плазменный газ в зеркальном отражении… инверсия… Господи, — подумал Пирошников, — и почему это приключилось?» Он стряхнул оцепенение, вызванное магическими заклинаниями теоретиков, и попытался вернуться к прежней теме.

— Простите, можно мне сказать? — проговорил он тихо, и ученые мужи остановились в споре, разом взглянув на него с некоторой досадой: что это, мол, за человек? Как! Он еще здесь? Почему он не ушел?

— Лестница вашего дома, — продолжил Пирошников, — по крайней мере для меня, является замкнутой и бесконечной. Я думал, что вы сумеете это объяснить, а главное — рассказать, как мне быть. Сегодня утром я шел по ней очень долго, но достигнуть выхода не сумел. Потом это повторилось.

Аспирант пожал плечами и заявил, что разговор у них шел сугубо о частицах в плазме и к макромиру, как он выразился, не имеет ни малейшего отношения, более того, он сомневается, что подобный феномен возможен. Говорил он, как и подобает физику, кратко и сухо, логика его не имела изъянов, и наш герой испытал даже чувство стыда, что ли, какой-то робости из-за того, что вот он отрывает людей от дела незначительными своими несчастиями, да еще к тому же воображаемыми.

Тут проснулся и дядюшка, который, как оказалось, успел мирно задремать на мягком стуле, свесив голову, но потом голова, клонившаяся все ниже и ниже, почти достигла колена дядюшки, отчего тот пробудился и теперь с непонимающим видом уставился вновь на говорящих.

В этот момент профессор как раз убеждал Пирошникова, что рассказанное нашим героем приключение не более чем результат нервного расстройства, что ему нужно взять себя в руки, отдохнуть и прочее, и прочее.

— Давайте спустимся по лестнице вместе со мною, — предложил молодой человек, но здесь вскипел бородач и, топорща черную свою бороду, надвинулся на Пирошникова со словами, из которых явствовало, что ему надоела уже эта комедия, отвлекающая его от мыслей о плазме; что, если нашему герою угодно проводить бессмысленные эксперименты, пусть найдет для этого более подходящих партнеров; что Пирошников здесь лишний, понимаете ли, и, наконец, не пора ли знать честь?

— А вы так полегче, — неожиданно обозлился дядюшка и встал против бородача с самым вызывающим видом. Он, по всей вероятности, оскорбился таким негуманным отношением к больному приятелю своей племянницы и теперь же потребовал объяснений. Слава богу, вмешался профессор, унявший своего вспыльчивого аспиранта, не то конфликт мог разгореться нешуточный, принимая во внимание пыл бородача и упорство дядюшки.

— Пойдем, Володька, — угрюмо сказал дядя Миша. — Делать нам здесь, я гляжу, нечего.

И наш герой с дядюшкой, сухо откланявшись и захватив под мышки свою верхнюю одежду, отправились обратно в комнату Наденьки. Словно издеваясь над бедным Пирошниковым, лестница опять выкинула маленькую штуку, так что пришлось идти вверх не два пролета, как следовало бы ожидать, а целых шесть, но это обстоятельство отмечено было лишь молодым человеком, а дядюшка не обратил на него внимания, поглощенный какими-то своими думами. Дверь в квартиру оказалась незапертой, они вошли друг за другом и молча расположились в комнате. Надо было продолжать жить, так сказать, даже в таких странных условиях. Пирошников принялся обдумывать результаты визита, в особенности не давали ему покоя маленькие голубые частицы, упрятанные в прозрачную трубку, которые явились его взору в комнате теоретиков; а дядюшка по-хозяйски распаковал чемодан, содержимое которого аккуратно поместил в шкаф, после чего ему волей-неволей пришлось продолжить общение с Пирошниковым.

К этому моменту наш герой пробыл в незнакомом доме что-то около семи часов, поскольку стрелки будильника показывали два часа дня.

Пердышка на карнизе

Итак, история Пирошникова развивается стремительно, хотя и неясно пока, в каком направлении. Если говорить серьезно (а мы хотим говорить серьезно, не так ли?), то должно признать, что положение, в которое попал молодой человек, причем попал не по своей вине, представляется ужасным. Один между незнакомыми людьми, без копейки денег (об этом я не говорил, но это так), в неизвестном месте, окруженный странными и головоломными обстоятельствами — тут есть от чего прийти в отчаянье или задуматься, по крайней мере. Как мы увидели уже, наш герой не сделал ни того ни другого. Напротив, целым рядом решительных действий он показал, что не намерен так просто сдаваться случаю, и хотя все его попытки приводили к результату обескураживающему, Пирошников не потерял головы и остаток дня до прихода с работы приютившей его Наденьки посвятил обдумыванию своего положения и изобретению новых способов выхода, не считая разговоров с дядюшкой, которые, будучи сами по себе не лишенными интереса, к нашей истории не относятся. Если представится возможность, я расскажу, о чем размышлял наш герой, но сейчас мне хочется сделать небольшую передышку вроде той, которую позволил себе Пирошников во время опасного спуска из окна. Тогда наш герой примостился на карнизе, чтобы отдохнуть, но, к своему удивлению, узнал кое-что новое относительно себя, исходившее из форточки. Теперь я воспользуюсь его приемом и задержусь на воображаемом (но скользком!) карнизе, чтобы получше разглядеть героя и сообщить о нем разного рода сведения, которые считаю интересными. Читатель, намеренный следить лишь за сюжетом, может пропустить эту главу и переходить непосредственно к следующей.

Начнем с портрета. Описывать человека словами трудно, и я охотнее всего приложил бы здесь фотографию героя, но у меня ее нет. Представьте себе фотогеничное, как теперь говорят, лицо с прямым носом, тонкими губами, с глазами, посаженными глубоко и глядящими почти всегда чуть насмешливо и вызывающе; представьте жесткие и темные волосы, образующие довольно-таки модную прическу (то есть спадающие почти до плеч) с удлиненными висками, развитые скулы, а в качестве особой приметы — белую метку шрама на подбородке, полученную еще в детстве. Добавьте к этому гибкую фигуру и движения, не лишенные природной артистичности, кисти рук с пальцами, словно у пианиста, и легкую, несколько расслабленную походку. Заключите все характерным жестом, состоящим в разглаживании лба указательным пальцем правой руки, — и вы получите приблизительный портрет нашего молодого человека.

Однако более, чем портрет, меня интересуют некоторые факты биографии Пирошникова, сформировавшие его характер, в особенности же факты, относящиеся к его детству. Именно там лежат истоки характера, там закладывается фундамент, на котором строится жизненное здание; и если оно в какой-то момент дало трещину (не так ли обстоит дело с Пирошниковым?), следует искать причину не в верхнем кирпиче, но в основании.

Впрочем, все это лишь глубокомысленные рассуждения. Здание с трещиной и даже со многими трещинами — явление совершенно нормальное и поправимое; хуже гораздо, когда человек строит свою жизнь без сучка и задоринки, этаж за этажом, по отвесу, не допуская никаких искривлений или архитектурных излишеств. Такой дом выглядит солидно и неприступно по сравнению с вашим, слепленным кое-как из подручного материала. Но вот наступает час, когда строитель выводит здание под крышу, громоздит трубу да еще флаг какой-нибудь приколачивает… но тут-то выясняется, что дом под жилье не приспособлен, пуст он внутри, одни стены наружные, на которые и пошла вся энергия и выдумка строителя. Но и в этом случае все начинается с фундамента; значит, был заложен фундамент по периметру, а на внутренний махнули рукой — снаружи, мол, не видать!

А бывает и так: затуркают человека в детстве, затолкают: того нельзя, об этом и думать не смей, не по Сеньке шапка; заложит он, доверчивый, маленький свой фундамент и начнет ковыряться потихоньку. А потом, глядишь, стало ему мало места, силы набрал, ему бы размахнуться этажей на двадцать, но боится. Всего боится, а себя в первую голову. Ладно уж, так доживу, в хибарке!

Если же вернуться к нашему герою, то надо сказать, что у него вышло скорее наоборот. Заложено было с размахом, но продвигалось как-то рывками и очень медленно. Будто бы он все время чего-то ждал: то образования, то компании, то случая, а то просто, когда ему пожелается.

Отец Пирошникова, о котором еще не представилось случая упомянуть, был военным моряком, прошел молодым человеком войну, после которой женился на дочери крупного ученого-ботаника, умершего в блокаду. Почти сразу после женитьбы (точнее, месяца через четыре) появился на свет Владимир. Это было в сорок шестом году. Закончив академию, отец получил назначение на Тихоокеанский флот, где прослужил лет восемь. Таким образом, раннее детство Пирошникова прошло во Владивостоке, о котором наш герой почти никаких воспоминаний не сохранил.

Тем не менее именно там началось становление Пирошникова. Отец его, бывший человеком решительным и честолюбивым, с радостью и гордостью замечал рано проявившиеся способности Владимира, в особенности ту легкую и непринужденную (я бы даже сказал — изящную) манеру овладевать знаниями, а также располагать к себе сверстников и даже людей постарше. Сам Пирошников запомнил такой, с виду совсем незначительный эпизод. Будучи еще в первом классе, он как-то услышал разговор двух учителей о себе. Его поразило, что о нем говорят взрослые, причем в их разговоре наш герой уловил какие-то странные нотки. Позже он понял, что наставники его говорили о нем с оттенком зависти (да! да! зависти к семилетнему мальчику, смешно сказать!) «Он далеко пойдет, этот мальчик», — сказала молодая учительница, а седой учитель заметил со вздохом: «Да… Хотя я в этом и не уверен. Но он будет жить красиво, вы понимаете? Это у него от Бога».

Короче говоря, наш герой рано, очень рано заметил в себе нечто, выделяющее его из среды сверстников. Нельзя сказать, что он был каким-то вундеркиндом, которые чаще всего страдают односторонностью, а следовательно, неполноценны. Нет, именно гармония личности Пирошникова (я не побоюсь этого слова), включающая в себя ясный ум, обаяние без доли расчета, живость восприятия, мечтательность и одновременно трезвость, доверчивость и покладистость — именно эта гармония притягивала к нему людей, даже когда они ее не сознавали.

Ему все удавалось, и это не порождало в нем зазнайства, вот что удивительно! Он просто знал, что он другой и может больше, чем все. Поэтому он не относился к людям свысока, но любил удивлять их. В школе это проявлялось, например, при различного рода контрольных работах, когда наш герой, решив первым все задачи и положив листок на стол учителя, удалялся из класса с видом самым естественным, в то время как до конца контрольной оставалась еще добрая половина урока. Это, разумеется, сопровождалось шорохом в классе, удивленно-восторженным взглядом учителя, который никак не мог привыкнуть к подобным вещам, и внутренним Пирошникова радостным торжеством. Ему ничего не стоило выучить наизусть географическую карту мира, опять же не из интереса, а ради азарта; тогда вызов его к доске превращался в состязание с учительницей, которая использовала, бывало, как шахматист, домашние заготовки, предлагая Пирошникову отыскать на карте совсем уж неизвестные реки и горы, с чем он справлялся, приводя в восторг весь класс, в особенности двоечников.

А что же дома? Родители любили сына каждый по-своему: мать нежно, но несколько скрытно, не позволяя себе бурных внешних проявлений любви; отец же, напротив, часто переходил от восхвалений к раздражению и даже ярости, когда что-то было не по нем. Отец был сильной, но грубой, в сущности, натурой, от которой страдала мать, и Владимир всегда принимал ее сторону в тех случаях, когда они ссорились или когда отец, придя из плавания, вдруг ни с того, ни с сего обрушивал на нее свои подозрения в чем-то, чего наш маленький герой тогда не понимал.

Отец часто говорил с сыном о его будущем, причем рисовал картины феерические; он видел сына то блестящим ученым с мировым именем, то не менее замечательным писателем, а то даже актером (последнее, правда, редко), но во всех этих проектах главной была внешняя сторона — успех, слава, деньги, красивая и наполненная впечатлениями жизнь, которая, казалось, придет сама собою… нет, даже свалится к ногам, стоит только Владимиру окончить то, что положено: школу, институт, аспирантуру и тому подобное. Справедливости ради нужно сказать, что о роли труда говорилось, но тут же добавлялось: «А тебе, с твоими способностями…» — так что получалось все-таки, что главное — это и есть способности, ставящие человека над другими и служащие орудиями успеха.

Мать, которую Пирошников помнил смутно, как уже говорилось, относилась к способностям сына спокойно, может быть, именно поэтому он не стал с детства блестящим карьеристом и сволочью (простите за грубое слово); получилось так (интересно знать почему), что мальчик с самого нежного возраста чувствовал нравственное превосходство матери над отцом, что осозналось, конечно, значительно позже. Как это ни удивительно, мать, происходившая из семьи интеллигентов, кажется, даже с дворянским прошлым, была проще и сострадательнее к людям, ее окружавшим, чем отец, вышедший из рабочих, каковым фактом он очень гордился.

Еще упомяну об одном случае, произошедшем в последний год жизни матери. Учительница Владимира обратилась как-то через нее с просьбой к отцу Пирошникова об оказании какого-то там содействия ее мужу, тоже морскому офицеру, но чином пониже. Отец отказал. Пирошников помнил разговор матери с отцом, когда она в слезах просила мужа согласиться и говорила, кажется, что-то о справедливости; помнил и день, когда он отнес в школу записку отца, где сообщалось об отказе. Тогда, прочитав записку, учительница тоже не сдержалась и зарыдала. Пирошников, смутившись, не знал, как ему себя вести, а учительница, промокая платком слезы, вдруг почти с ненавистью выпалила ему: «Когда-нибудь ты поймешь, что вокруг живые люди… Нельзя так, по головам, по головам шагать!..» Впрочем, о существе дела я не знаю, возможно, оно и не заслуживало столь бурных излияний.

Отслужив на Тихом океане, отец Пирошникова с семьей переехал на Балтику, в Ленинград, и здесь уже через год умерла мать молодого человека, что произвело глубокий сдвиг в его характере. Он сделался нервен, порывист в движениях и легко изменчив в настроении. Для его воспитания была выписана из Таганрога тетка, сестра отца, которая и жила с ними до окончания Пирошниковым средней школы. Тетка, старая дева, существо забитое и одинокое, не оставила следа в душе нашего героя; он в те годы все более замыкался в себе, все реже открывался отцу, который с горечью замечал перемены в характере и перемены в учении, последовавшие вскоре. Пирошников по-прежнему мог блеснуть, когда хотел удивить, но мог и постыдно молчать, будучи спрошен, причем по самому, казалось, легкому предмету. Друзей он не завел, хотя приятели были и признавали за ним первенство по всем вопросам. Предсказанной медали за отличное окончание он не получил, чем весьма расстроил отца, но все-таки поступил в технический институт на модное в те годы отделение радиофизики. Тут надо заметить, что обстоятельства его жизни к моменту поступления в институт изменились: тетка уехала обратно в Таганрог, а отец женился во второй раз и вскорости попросил перевода в другое место, поскольку не хотел, чтобы молодая жена и взрослый сын жили вместе. К тому времени отец и сын совсем разошлись, их разговоры все чаще переходили в ссоры, причем логика, надо признать, была на стороне отца, а последовавшее вскоре изгнание Пирошникова из института окончательно разрушило надежды отца на блестящую будущность сына. Это произошло уже после отъезда его с женой в Севастополь, где он получил высокую должность. Фактически это был разрыв.

Я уже упоминал о том, что было дальше, после ухода Пирошникова из института. Он служил в армии, потом перебрал несколько занятий, наблюдая жизнь, читал и даже пробовал сам писать, но забросил. Все это время основным его пристанищем была комната на Васильевском острове, оставшаяся за ним после отъезда отца с мачехой.

Изложив, таким образом, факты детства и юности героя, я перехожу к главному вопросу, который очень меня волнует. Согласитесь, что происшествие с лестницей, если его рассматривать серьезно, а мы, кажется, об этом договорились, не могло случиться просто так на ровном месте с любым человеком. Приключение произошло с Пирошниковым, и, надо полагать, для этого имелись основания.

Что-то опять выделило его из общей среды, хотя в данном случае это выделение не пришлось по вкусу нашему молодому человеку. Уж лучше бы как все, без всяких лестниц и нерешенных вопросов!

Я не могу дать простого и логического объяснения явлений необъяснимых, хотя бы потому, что не желаю походить на теоретиков, изображенных выше, которые признавали сверхъестественное лишь в кино и книгах, да и то не во всех, а лишь снабженных специальным грифом: «фантастика». Но можно ведь попытаться объяснить если не само явление, то его причину, а ее я склонен искать в характере Пирошникова.

Размышляя о своем герое, я перебирал одно за другим его духовные качества и в каждом из них, да и в их совокупности тоже, не было ничего исключительного. Я припоминал разговоры, которые когда-то вел со своими приятелями Пирошников, сопоставляя их с вехами, так сказать, его биографии, и вот наконец возникло слово, которое все объяснило. Как я раньше до него не додумался? Так! так! — говорил я себе, — теперь-то мой герой и ясен и мотивирован для меня. Нашлась-таки пружина его поведения, нашелся тот самый стержень, о котором…

Конечно же, я ошибался. Не надо упрощать, как сказал бородач, упомянутый выше. Но тем не менее я хочу предложить найденное слово читателю, поскольку ничего другого у меня пока нет.

Минуточку!.. Не торопитесь, всему свое время. Еще один факт. Однажды Пирошников сказал в разговоре, что ему чрезвычайно понравилась фраза, которой приказал слуге будить его Сен-Симон, кажется: «Вставайте, граф, вас ждут великие дела!» И если вы еще не догадались, куда я клоню, то вот это слово: предназначение.

Да, Пирошников в глубине души верил в свое предназначение, причем в предназначение высокое, но все его метания проистекали из того, что он ни на вот столько не знал, где, когда и в чем это предназначение воплотится. Может быть, вера его брала начало из отцовских феерий, может быть, собственные детские мечты питали ее, но вера была и с годами не пропадала, несмотря на то что время шло, а великих дел совершалось до обидного мало.

Итак, может быть, именно вера в свое предназначение выделяла Пирошникова (хотя я не уверен, такая ли уж это исключительная черта в самом деле?), а кроме того, полное незнание существа этого предназначения. Нельзя сказать, что он не пробовал, он пробовал, но ничего пока не совершил. А последнее время ему стало казаться, что ничего нового быть уже не может, все повторяется — и мысли, и разговоры, и желания, — а это нашего героя изрядно напугало.

Я хочу обратить еще внимание на одиночество Пирошникова. В самом деле, жить без родных, без друзей, без любимой… я не представляю, как это возможно. Поэтому его слова на мосту, сказанные, правда, в минуту опьянения (помните?), о том, что нужно сперва кого-то встретить, чтобы сделать все, на что способен, и прочее в том же духе… эти слова представляются мне знаменательными для нынешнего душевного состояния героя.

С одной стороны, он всегда находил что-то привлекательное в мотиве «герой и толпа», но последнее время стал приходить к мысли, что герой-то тоже должен на чем-то держаться, хоть на кучке единомышленников, что ли? Очень, очень трудно быть одному! Очень страшно всегда смотреть на себя и только на себя извне, не замечая великого множества лиц вокруг, душ, характеров… (Но это уже скорее авторские сентенции, а не мысли нашего героя.)

Ничего нет удивительного, что Пирошников, оставшись наедине с дядюшкой и выслушав за обедом от последнего не сколько историй на тему: «а у нас в тресте», впал в задумчивость, причем размышлял он отнюдь не о свойствах поймавшей его лестницы, но именно о своем одиночестве. Он вдруг подумал, что может просидеть в этой комнатке и год, и два, но никто его не хватится, никому до него нет дела, все останутся на своих местах, будто и не было его, Пирошникова, будто возможно вот так вынуть человека из жизни, а оставшееся пустое место не причинит окружающим никаких неудобств, как не причиняло особой радости место заполненное.

Надобно сказать, что мысль эта показалась нашему герою пострашнее зловещих фокусов лестницы. По правде говоря, он знал и раньше, что так оно и есть, но никогда не допускал думать об этом столь жестоко и без оговорок, как сегодня. Тут вспомнились и слова бородатого человека о том, что он лишний, и Пирошников повторил про себя несколько раз: «Лишний… лишний… лишний…» — пока это слово не вышло из привычного ряда и не превратилось в нечто непонятное и замкнутое в себе, как заклинание.

Снова возникла потребность высказать кому-то свои мысли, как это случилось вчера вечером на мосту, но кому? Не дядюшке же, в самом деле, считающему его сумасшедшим, не старушке, которая, может, и пожалеет, да что толку в этой жалости? Пирошников подумал и о том, что раньше с ним такого не случалось, всегда он сам справлялся со своими сомнениями, не испытывая потребности делиться или искать утешения. «Плохо это или хорошо?» — подумал наш герой, но ни к какому выводу не пришел.

Такими мыслями был занят Пирошников, которого мы теперь узнали немного лучше, до возвращения с работы Наденьки. А так как она именно сейчас, в настоящей момент, подходит к двери своей квартиры и вынимает из сумочки ключик, я прерву передышку на карнизе, с тем чтобы снова ринуться в черную пропасть, дна которой пока не видно.

Все в сборе

Наденька появилась на пороге комнаты, легкая и деловитая, обремененная кроме своей сумочки еще и сеткой, где навалены были разные свертки, блестела крышечкой бутылка молока и торчал батон; появилась она как-то бесшумно, и глазам ее предстала исключительно мирная картина: дядюшка с Пирошниковым играли в шашки.

— Надюшка пришла! — закричал дядюшка, смахивая шашки с доски. — Продулся, продулся как бестия… Ну, племяшка, — и он устремился к Наденьке, чтобы расцеловать ее, стиснув в своих родственных объятиях, на что Наденька успела лишь крикнуть «Ой!» и рассмеяться. Наш герой, пробормотав: «Добрый вечер», выжидающе посмотрел на хозяйку, а она как ни в чем не бывало, освободившись от дядюшки и сняв пальто и белый халатик, подошла к Пирошникову и спросила только:

— Ну и как оно?

И в этом вопросе была заключена бездна подтекста. Впрочем, несмотря на насмешливый тон и оживленное Наденькино настроение, молодой человек заметил в ее глазах что-то большее, чем простое любопытство: он заметил и внимание, и участие, и даже (на самом донышке вопроса) робость какую-то.

Пирошников молча пожал плечами. Против его воли получилось это излишне надменно и сухо, так что Наденька сразу поскучнела, но виду перед дядюшкой не показала. Напротив, не переставая расспрашивать последнего о каких-то тете Гале да Ваське с Лешкой, которые, по всей видимости, составляли семейство дяди Миши, Наденька принялась хлопотать по хозяйству. Разговор, однако, был затруднен молчанием нашего героя, сидевшего на диване с видом поневоле отчужденным, и некоторой настороженностью дяди, возникшей сразу же после первого вопроса, обращенного Наденькой к Пирошникову. Дядюшка отвечал рассеянно, а взгляд его все время перескакивал с племянницы на молодого человека и обратно. Да и Наденька сама, видимо, чувствовала себя не в своей тарелке.

Наш герой первым не выдержал такого положения и, встав, обратился к Надежде Юрьевне (именно так он ее назвал, на что Наденька удивленно вскинула брови) с просьбой выйти с ним в коридор, чтобы там наедине побеседовать. Дядюшка подозрительно и неприязненно поглядел на Пирошникова и, прежде чем Наденька ответила, заявил, что он не гордый и может сам покинуть комнату.

— Дядя Миша, вы не обижайтесь. Я вам потом объясню, — сказала Наденька, но дядя Миша отрезал:

— Да уж чего объяснять? Уж мне все известно… — и вышел в коридор, разминая в пальцах папиросу.

— Обиделся… — в растерянности произнесла Наденька, остановившись посреди комнаты и опустив руки. — Что тут у вас произошло?

Молодой человек подошел к ней и, неожиданно для самого себя взяв ее руку в свои ладони, начал говорить умоляюще, заглядывая собеседнице в глаза, отчего Наденька как-то подобралась и застыла, как выслеженный зверек.

— Я вас прошу… — говорил Пирошников, слегка даже поглаживая Наденькину руку, впрочем, совершенно неосознанно, а скорее повинуясь кроткой своей интонации. — Я вас прошу, вы одна можете мне объяснить… Вы ведь не считаете меня идиотом, я вижу… Где я нахожусь? Как мне отсюда выбраться? Вы должны это знать. Понимаете, тут приходил ваш муж… — При этом слове Наденька встрепенулась, а по лицу ее скользнула гримаска. — Он говорил, что он тоже… Значит, вы знаете? Расскажите, не мучайте меня. За этот день я столько пережил, вы не представляете даже.

— А ты что, ничего-ничего не помнишь? — спросила Наденька, мягко высвободив руку, которую Пирошников отпустил со смущением.

— А что я должен помнить?

— Ну вот как ты сюда попал, например?

— Да помню же, конечно! — воскликнул наш герой, начиная нервничать. — Это утром еще было, я запутался с этой лестницей…

— Да нет же, — улыбнулась Наденька, — ты попал сюда еще вчера. Не помнишь?

Пирошников потер пальцем лоб, чтобы снова сконцентрировать свои мысли на вчерашнем вечере, который по-прежнему черным пятном лежал в его памяти, но ничего нового припомнить не смог, а потому на лице его изобразились тоска и безнадежность. Тогда Наденька рассказала ему часть вчерашней истории, явившейся для нашего молодого человека совершенным откровением, ибо никакого намека на изложенные события в его голове не запечатлелось. Недостающее звено выглядело следующим образом. По словам Наденьки, наш герой вчера, и довольно поздно, собственно, даже сегодня, был приведен в ее комнату, когда Наденька уже лежала в постели, читая книгу, некоей ее подругой…

— В белой шапочке? — вырвалось у Пирошникова, на что Наденька кивнула, продолжая рассказ.

Подруга эта умоляла Наденьку оставить Пирошникова переночевать, потому что иначе с ним могло случиться, как она говорила, нечто ужасное. И дело было даже не в том, что молодой человек был пьян (кстати, с ног он не валился и, более того, не покачивался), а в выражении такой глубочайшей безысходности и равнодушия, которые были написаны на его лице, такой потерянности, какой еще не случалось видеть ни Наденькиной подруге, ни самой Наденьке. Подруга бегло упомянула о встрече на мосту и о тамошних, так сказать, словах Пирошникова, на что он, стоявший молча, вроде бы реагировал вялыми, но протестующими жестами. Сама подруга («Как ее зовут?» — вдруг спросил Владимир. «Наташа», — сказала Наденька), итак, сама Наташа жила неподалеку, но к себе домой приводить ночью пьяного молодого человека, да и не пьяного тоже, не имела никакой возможности, поскольку жила с родителями, которым подобный альтруизм вряд ли пришелся бы по душе.

Короче говоря, усилиями двух молодых женщин с нашего героя было снято пальто, а сам он был уложен на раскладушку, но не в комнате Наденьки, а в соседней, где сейчас никто не живет. Проснувшись утром, Наденька его уже не нашла и предположила, что он благополучно ушел, но его возвращение, да вдобавок с таким ошеломленным видом, навело ее на мысль, что он стал жертвой достопамятной лестницы, с которой ей, увы, уже приходилось сталкиваться.

— А она еще придет? Наташа… — спросил Пирошников, изо всех сил пытаясь вспомнить лицо своей вчерашней знакомой, проявившей о нем такую заботу, но опять-таки не вспоминая ничего, кроме шапочки и длинных локонов.

— Да, — ответила Наденька, тонко улыбаясь. — Я ей звонила. Она придет сегодня же.

— Может быть, с ней мне и удастся…

— Это было бы прекрасно, — сказала Наденька и отвернулась к окну, где стояли кастрюльки. Она поочередно приподняла крышечки, заглянув в каждую кастрюльку, а потом, будто вспомнив что-то, спросила: — Так что же у вас произошло с дядей Мишей?

— Понимаете, он посчитал меня сумасшедшим, видимо, так. Я на него не в обиде, каждый на его месте… Я пытался вылезти через окно. Ну а потом я ему рассказал кое-что.

— Через окно? — рассмеялась Наденька. — Господи, какой ты неразумный человек! Неужели ты думал, что таким способом тебе удастся освободиться?

— А как мне удастся? — в свою очередь спросил Пирошников, делая особое ударение на вопросе. — Как ушел Георгий Романович? Скажите, я хочу знать. Он мне сам не ответил.

Наденька нахмурилась и сделала долгую паузу. Видимо, она колебалась, но потом нехотя сказала, что способ Георгия Романовича, по всей вероятности, не слишком хорош для нашего героя, то есть по существу повторила слова самого Георгия Романовича.

— Что же это? Тайна? — воскликнул молодой человек, подступая к Наденьке и желая, должно быть, вырвать эту тайну, но она скользнула к двери и высунулась в коридор, чтобы вызвать бедного дядюшку, который истомился в обиде и неизвестности. Раздосадованный Пирошников встретил вошедшего родственника не слишком приязненным взглядом, но затем смягчился, вспомнив, что в скором времени должна прийти неизвестная Наташа, с которой он помимо своей воли уже связывал какие-то надежды, благодаря неслыханному ее участию в его никому не нужной судьбе.

Наденька же, усадив дядю и не дав ему опомниться, заявила, что хочет сразу же рассеять все недоразумения, потому как жить им всем придется вместе. Она четко и внушительно проговорила в лицо оторопевшему дядюшке, что все, рассказанное Владимиром, есть чистая правда, что она просит дядюшку отнестись к этому спокойно и не принимать Владимира за тронувшегося человека, что, наконец, она имеет сказать им одну вещь, которую надлежит обсудить.

Дядюшка, как понял по его лицу Пирошников, ни на секунду не усомнился, что вся речь Наденьки была направлена к успокоению не его, а нашего героя, то есть что продолжается игра, долженствующая убедить Пирошникова, что к нему относятся как к нормальному человеку. И он охотно принял правила игры и рассыпался перед Владимиром в восклицаниях, что он-де никогда и не думал! Да он всему верит! И прочее, и прочее.

Пирошников криво усмехнулся, но дядюшкины излияния принял. Тогда Наденька сообщила ту самую вещь, о которой было упомянуто. Она состояла в том, что Наденька возымела намерение привести в свою комнату для проживания еще одного человека, на что и спрашивала согласия родственника и нового постояльца. Человек этот был мальчик лет пяти, Наденькин пациент, которого та любила больше других своих пациентов и который до настоящего времени жил с матерью, не имевшей мужа. Однако совсем недавно эта женщина вышла замуж, и мальчик не то чтобы стал совсем уж лишним, но вроде того. Наденька поняла это сегодня, посетив больного Толю (так звали мальчика) и выслушав сетования матери на тесноту, занятость и тому подобное. Еще более убедили ее в этом глаза мальчика, в которых она прочитала обиду и горе, поэтому, почти не раздумывая, Наденька предложила взять его к себе, на что мать Толика недоверчиво, но согласилась, заметив, что оно и кстати, поскольку она с мужем собралась куда-то уехать, а Толя был к тому единственным препятствием.

Все эти сведения Наденька изложила ровным и спокойным голосом, но Пирошников заметил, что в глубине души она волновалась, в особенности в том месте, где говорила о больном ребенке. Наденька не то чтобы спрашивала согласия даже, а больше ставила в известность, и, когда она кончила, дядюшка и наш герой не высказывали никаких соображений против, только вот дядюшка вздохнул и сказал, что будет ей трудно, ох как трудно. Наденька улыбнулась каким-то своим мыслям и сообщила, что она сейчас же и приведет мальчика, а потом уж они все вместе поужинают. Она мигом оделась и упорхнула, пообещав быть через полчаса, а Пирошников с дядюшкой некоторое время молчали, обдумывая каждый свое. Пирошников стоял напротив стены, где были развешаны детские фотографии, и обозревал их, стараясь угадать, есть ли тут лицо несчастного мальчика, а если есть, то где оно. В конце концов он остановил свой выбор на фотографии ребенка с темными и широко расставленными глазами, смотревшими напряженно прямо перед собою, и подумал, что такого мальчика тяжело будет приблизить к себе и, как говорят, приручить. Его наблюдения прервал дядюшка, сидевший на диване и обозревавший, в свою очередь, нашего героя.

— Вот что, Владимир, хочу я тебе сказать… — начал он с наигранным добродушием. — А не сбегать ли нам пока в магазин за винцом, а? У меня в чемодане белая имеется, боюсь только, Надюшка пить не будет. А вино женщинам, к примеру портвейн, очень даже хорошо.

Ох уж этот мудрый дядюшка! Сказал он это с ленцой, вроде бы и забыв про пунктик Владимира, про лестницу эту треклятую, рассчитав, должно быть, что именно так, исподтишка, он избавит нашего героя от навязчивой идеи, мимоходом как бы, по забывчивости. Он даже потянулся слегка, давая понять, что не очень настаивает, можно и не ходить, и глаза чуть прикрыл, однако наблюдал за молодым человеком очень внимательно, готовый ко всяким неожиданностям, если вдруг слова его заденут Владимира и напомнят тому нехорошее.

— А почему бы и нет? — с готовностью отозвался наш герой, предвкушая ослепительное мщение. После того, что произошло сегодня, он окончательно уверился в свойствах лестницы и знал наверное, что никакой дядюшка с нею не справится, а потому, желая проучить последнего, принял предложение и продемонстрировал полное при этом простодушие. Дядюшка бросил на Пирошникова обеспокоенный взгляд, но не заметил никакой игры, и, обрадовавшись этому обстоятельству, засуетился, доставая деньги и натягивая пальто и шапку. Пирошников тоже оделся, и они вышли в коридор, причем дядюшка положил ему руку на плечо и без остановки что-то говорил, стараясь, должно быть, отвлечь его внимание. Незадачливый психиатр рассказывал о том, как он доехал, с кем встретился по дороге и тому подобное, нисколько не ожидая последующего страшного поведения лестницы, которая уже ждала их, по-прежнему темная и опасная, ведущая в замкнутые пространства существования, о которых приехавший родственник и не подозревал.

Они спустились на один этаж и прошли мимо двери своих недавних знакомцев. Дядюшка убрал руку с плеча нашего героя, но переместил ее куда-то под мышку Пирошникову, отчего тому не совсем удобно стало идти. Но он терпел, испытывая чувство экскурсовода, знакомящего вновь прибывшего свежего человека с кругами ада.

— Из какого мы этажа вышли? — спросил он как бы невзначай.

— Да из пятого вроде, — ответствовал дядюшка, насторожившись.

— Ну-ну… Это, стало быть, четвертый.

Дядюшка засопел и только крепче стиснул руку молодого человека. Так они прошли в молчании до площадки, которая по всем расчетам должна была быть площадкой первого этажа, и спустились еще ниже. Дядюшка убыстрил шаг, подталкивая Пирошникова, два раза им встретились какие-то люди, не спеша поднимавшиеся вверх, и они пропускали их, прижимаясь к стене. Наконец они вновь достигли двери Наденькиной квартиры, и тут Пирошников, желая продемонстрировать эффект, сказал:

— А вот и наша дверь, прошу убедиться!

Эффект был, надобно признать, очень сильный. Дядюшка, побагровев, притиснул нашего героя к этой самой двери и с ненавистью прокричал ему в лицо:

— Ах, вот ты как? Фокусы на мне производишь?

— Помилуйте, какие фокусы? — пожал плечами Пирошников.

— А вот такие! — И дядюшка, не дав молодому человеку опомниться, вновь повлек его вниз, неуклюже перепрыгивая через ступеньки и чертыхаясь, словно надеясь таким образом избежать наваждения, но, конечно же, не избежал. Через положенное время оба они, тяжело дыша, стояли у той же двери, которая в этот момент сама собою стала медленно открываться, так что дядюшка отпрянул от нее, ожидая бог знает чего. Лоб его покрылся потом, из-под шапки выбились редкие волосы, прилипшие ко лбу, лик его, как писали в классической литературе, был ужасен. Однако все объяснилось просто. Дверь была отворяема бабкой Нюрой, которая давно уже маялась в любопытстве касательно возни на лестнице. Она выглянула в щель, причем оказалось, что, перед тем как отворить дверь, старушка предусмотрительно надела дверную цепочку, и, увидев на площадке знакомого ей молодого человека в неловкой позе рядом с неизвестным мужчиной, пронзительным голосом и нараспев произнесла несколько фраз, смысл которого сводился к выяснению происходящего на лестнице.

— Да не волнуйтесь вы, Анна Кондратьевна! — досадливо отмахнулся Пирошников. — Это Наденькин дядя, мы с ним идем в магазин.

Старушка охнула и провалилась. За дверью раздался звук снимаемой цепочки, после чего все смолкло. По всей вероятности, бабка Нюра затаилась по ту сторону, вся обратившись в слух.

— Ну? — мрачно проговорил дядя Миша, уставившись на Владимира, впрочем, без прежней агрессивности.

— Вот вам и ну! — дерзко воскликнул наш герой, наслаждаясь победой. — Теперь-то вы видите?

— Постой. Что же это?.. Нет, давай сначала, — сказал упрямый дядюшка. — Пошли!

— Идите сами. У вас должно получиться.

Дядя Миша недоверчиво отпустил руку Пирошникова и, оглядываясь, побрел вниз; побрел с опаскою и не очень охотно. Он скрылся из глаз Владимира, некоторое время слышались его осторожные шаги, а потом снизу раздался радостный клич:

— Есть, мать-перемать! Есть она!

Пирошников печально улыбнулся темноте, улыбнулся иронически, ощутив всем своим существом ту невидимую пропасть, которая разделяла сейчас его и дядюшку. Он стукнул кулаком по перилам, отчего те глухо загудели, распространяя колебания вверх и вниз по лестнице. Но колебания эти, равно как и голос Пирошникова, еще могли достигнуть дядюшки, сам же он — нет, и в этом была загвоздка.

— Володя, давай ко мне, жду! — просительно прокричал дядюшка снизу, на что Пирошников, облокотившись на перила и свесив голову в узкий пролет, отвечал, что идет, не двигаясь, впрочем, с места. Так они обменивались сигналами, причем возгласы дядюшки становились все настойчивей и нетерпеливей. Наконец Пирошников услыхал, что дядя Миша, выругавшись, двинулся наверх. Желая сыграть с ним еще одну шутку, молодой человек тоже пошел вверх и в полном соответствии с жуткими законами лестницы через некоторое время нагнал своего психиатра. Он неслышно подкрался сзади к уставшему уже и потому идущему неторопливо Наденькиному родственнику и кашлянул. Дядюшка обернулся, зрачки его на мгновенье расширились и даже блеснули кошачьим светом, но тут произошло неожиданное. Повинуясь скорее инстинкту самосохранения, родственничек ударил Пирошникова кулаком в живот, причем попал в солнечное сплетение, отчего наш герой согнулся, как перочинный нож. Дядюшка же, не раздумывая ни секунды, взвалил его поперек себя на плечи и, отдуваясь, помчался вниз. Бежать ему пришлось недолго, ибо он был остановлен явлением женщины в белой шапочке и шубке неопределенного цвета, которая стояла перед дверью все той же Наденькиной квартиры и названивала в звонок.

Дядюшка стряхнул Пирошникова с плеч и прислонился к перилам, обводя помутившимся взором полумрак. Пирошников произвел несколько взмахов руками, чтобы наконец свободно вздохнуть после дядюшкиного удара, а потом только обратил внимание на женщину, которая, как уже догадался читатель, была не кто иная, как Наташа, вчерашняя благодетельница (как позже выяснилось — в кавычках) нашего героя.

— Здравствуйте, — сказал молодой человек тихо и неуверенно добавил: — Наташа…

Дядя Миша снял шапку и вытер ею пот со лба, а Наташа, обернувшись на приветствие, сощурилась в темноту и так же неуверенно поздоровалась.

Тут открылась и дверь (старухой, все той же старухой!), и все молча последовали в квартиру, прошли по коридору в комнату и там уже принялись друг друга разглядывать. Наступило, как водится, неловкое молчание, затем наш герой предложил гостье снять пальто, и все разделись, после чего дядюшка, онемевший от потрясения, пошел к дивану и тяжело на него опустился. Пирошников остался стоять у двери, а новое лицо заняло место на стуле, сев на него и оправив на коленях юбку.

Настало время описать Наташу, о внешности которой по вине нашего героя до сей поры было так мало известно. Сделать мне это весьма приятно, ибо она была хороша собою да вдобавок держалась в эти минуты скромно, потупив глазки, так что трудно было предположить в ней женщину, решившуюся вчера на смелый со всех точек зрения поступок. Итак, Наташа была, как разглядел Пирошников, маленького роста женщиной с гибкой фигурой и мальчишескими чертами лица. Таких, я думаю, охотно берут на амплуа травести детские театры. Серые глаза, над которыми распахнуты были крылышки бровей, чуточку впалые щеки матового цвета, близко к которым спускались на плечи длинные пепельные волосы, вьющиеся у концов, миниатюрный носик, загнутый вверх ровно настолько, чтобы придать лицу пикантное выражение, но ни в коем случае не испортить общего вида, — примерно такой представилась нашему герою Наташа, что, впрочем, не означает истинности портрета, а говорит скорее о подготовленном уже в душе Пирошникова определенном для нее месте.

— Вы не знаете, где Наденька? — вежливо осведомилась Наташа, поднимая на Пирошникова глаза.

— Скоро придет, — отрубил со своего дивана дядюшка прежде, чем наш герой успел открыть рот. Наташа несколько испуганно перевела взгляд на родственника и спросила, может ли она подождать. — Ждите, — разрешил дядя и добавил, неизвестно к кому обращаясь: — Будьте покойны, мы это все утрясем! Не на таковских напали!

Наташа испугалась еще больше. Она беспокойно оглянулась теперь на Пирошникова, а тот, желая разъяснить слова дядюшки, начал говорить. Он осторожно попытался намекнуть на обстоятельства сегодняшнего утра, причем не забыл и поблагодарить Наташу за вчерашнее, но она, никак не зная существа разногласий между дядюшкой и Владимиром, прервала последнего словами:

— Я все знаю, мне Наденька говорила по телефону. Вы попали в безвыходное положение, да? Скажите, это очень интересно, я никогда с подобным не встречалась, скажите, вы пробовали спуститься по лестнице во второй раз?

Услышав злополучное слово, дядюшка на диване крякнул и уставился на говорящую с видом почти затравленным. Он, по всей видимости, вдруг почувствовал себя человеком, попавшим на другую планету и теперь напряженно постигающим ее законы. Все вертелось вокруг лестницы, о ней постоянно упоминали, и упоминали спокойно; один дядюшка, как говорится, шагал не в ногу, чувствуя вполне естественное беспокойство, смешанное, правда, с уверенностью в своей правоте, то есть в невозможности чертовщины.

Пирошников снисходительно и даже чуточку благодушно рассказал о своих попытках. Тут показал он и юмор, упоминая об иконке, а напоследок сказал:

— Да вот и перед вашим приходом мы с дядей Мишей хотели пойти в магазин, но, как видите, вернулись на исходные позиции. Правда, мы немного поборолись с ней, не так ли, дядя Миша?

Дядя Миша безмолвствовал, а Наташа, вопреки желанию Пирошникова не улыбнувшись этой браваде, спросила:

— Скажите еще вот что: вы сами очень хотели выйти? Очень-очень?

Мудрец, Наташа, мудрец! Кажется, она попала в точку, несмотря на такую детскую, я бы сказал, форму вопроса, который застал Пирошникова врасплох. Он внимательно поглядел на Наташу и не нашелся, что ответить, подумав про себя, что и вправду какого-то сверхобычного желания преодолеть лестницу у него, пожалуй, не было. Тут же он попытался представить себе это сверхособенное желание, но не смог даже уловить, в каких формах оно могло бы выразиться. Пирошников пожал плечами и наконец сказал, что он об этом не думал. Просто шел, и все.

— А вы попробуйте об этом подумать, — серьезно посоветовала Наташа. — Надо заставить себя.

Пирошникову почудилось, что он когда-то и где-то уже слышал подобный совет, но принял его с благодарностью. И в самом деле, подумал наш герой, нужно сконцентрироваться, внушить себе, тогда, может быть…

Его раздумья были прерваны появлением Наденьки с ребенком. Открылась дверь, и в комнату вошел направляемый Наденькой мальчик в пальто и шапке, замотанный по самые глаза в серый пуховый платок. Глаза мальчика блестели, как это обычно бывает у больных детей, двигался он осторожно, опустив руки в порванных варежках, а войдя, ни на кого не посмотрел и не поздоровался. Наденька тут же принялась его раздевать, и к ней присоединилась Наташа, обмениваясь с подругой короткими фразами. Пирошников отошел в угол и, наблюдая за сценой, представил себя на месте мальчика вчера вечером, когда эти же две женщины укладывали его спать. Был очищен диван, причем дядюшка, его занимавший, вышел в коридор курить, а на диван постелили чистую простыню, положили подушку и одеяло. Мальчик все так же безучастно улегся в постель и прикрыл глаза.

— Толик… — позвала Наденька. — Хочешь чего-нибудь?

Толик покачал головой, а Наденька пообещала ему чаю и скрылась из комнаты. Наташа подсела к дивану и коснулась лба мальчика губами, а коснувшись, тревожно вздохнула.

Наш герой подошел поближе и, не зная, чего бы спросить, поинтересовался, чем же болен мальчик.

— Температура, — значительно сказала Наташа. — Но это все пройдет, ведь правда? — обратилась она уже к самому мальчику. — Скоро мы поправимся и будем играть в хоккей.

— Тети не играют в хоккей, — прошептал мальчик очень тихо.

— А вот и неправда! — заявила Наташа. — Некоторые тети играют. Я, например.

Она улыбнулась, радуясь тому, что Толик хоть что-то сказал, а он, смутившись ее улыбки, повернул лицо к стене, разглядывая фотографии. Вскоре он нашел среди них и свою (ту самую, которую отметил уже Пирошников) и спросил, зачем она здесь висит, на что Наташа отвечала, по-прежнему улыбаясь, что тетя Надя любит своих пациентов. Говоря это, она метнула лукавый взгляд в Пирошникова, отчего он тоже смутился и отошел к окну.

Тут вернулись Наденька с чайником, из носика которого валил пар, и дядюшка, несший в руке из прихожей чемоданчик Толика; был организован ужин, состоящий из колбасы, сыра, рыбных консервов и чая с булочками, причем дядюшка достал из своего чемодана бутылку водки, и все выпили за встречу, а потом за здоровье больного мальчика. Сам же больной мальчик, попив чаю и приняв из рук Наденьки какую-то таблетку, отвернулся от общества, и тогда Наденька погасила верхний свет и зажгла старую лампу в железном круглом абажурчике, стоявшую на бюро, а потом предложила всем гостям переместиться в кухню.

Разговор за чаем

Бывает иногда так: вдруг в момент самый заурядный скользнет твой взгляд сверху, как бы с неба, останавливая мгновенье, в котором различишь и себя среди других людей, такого же беспомощного и маленького, как они, и удивишься на секунду собственной своей нелепости и странности и неповторимости ситуации. В такой миг, несмотря на его статичность, внезапно чувствуешь неостановимый поток жизни, который вот сейчас переборет твое усилие воли и понесет дальше, и погонит, и не даст оглянуться и различить что-нибудь дальше пяти шагов. Тогда спрашиваешь себя: где я? Что со мною? — и смеешься горько: да неужто здесь я? Но это продолжается так недолго, что никакие ответы не приходят, да и к чему они?

Нашему герою вообще было свойственно такое отъединение взгляда, как я уже упоминал. Происходило это в минуты его трансформаций, когда он вдруг превращался в актера и зрителя одновременно. Но вот сейчас в коридоре, следуя за дядюшкой на кухню и наблюдая его затылок, за дядюшкой, который нес в одной руке начатую бутылку водки, а в другой, и весьма бережно, скумбрию натуральную в собственном соку, наш молодой человек, тоже несший что-то вроде блюдечка с засохшими несколько, а потому выгнутыми дольками сыра, посмотрел на всю эту процессию откуда-то из-под потолка — нет! Выше, много выше! — с воображаемого неба, а посмотрев, изумился своему в ней участию. Люди, о которых он вчера еще не имел ни малейшего представления, теперь, за один день, стали единственными людьми, с которыми он мог говорить; произошло мгновенное замещение всего мира одной комнатой, одной квартирой и одной лестницей; и вот, вместо того чтобы волком выть и бросаться на стены, он несет преспокойненько сыр в кухню, а за ним следует незнакомая, но уже почти родная Наташа, напевая дешевую эстрадную песенку. Удивителен все-таки человек!

Он так и пришел в кухню, успев отметить про себя как координаты число, месяц и год, когда открылся ему вид этой процессии, и зафиксировать для памяти свое мгновенное душевное состояние.

В кухне на своем сундучке сидела старушка Анна Кондратьевна, сидела и что-то вязала. Наденька спросила ее, не помешают ли они, на что бабка Нюра ответила: господь с тобой! Кушайте себе на здоровье! — и снова якобы углубилась в вязанье. Компания расположилась за Наденькиным кухонным столом, и ужин продолжился, а по мере опустошения дядюшкиной бутылки завязался и разговор, который, совершенно естественно, пришел к проблеме Пирошникова, причем инициатором стал дядя Миша.

Что-то не давало родственнику успокоиться и принять вещи такими, какие они есть. Еще не уяснив себе окончательно, является ли наша лестница плодом больного воображения Пирошникова или существует как реальный физический объект (скорее первое), дядюшка решил и в том, и в ином случае организовать комитет спасения Пирошникова, отведя себе место председателя. Поэтому без обиняков, на каковские дела дядя Миша решительно не был способен, выпив третью стопку, он приступил к делу.

— Так что же будем делать, Надюшка? — спросил он племянницу громко и твердо, желая, очевидно, гласности.

— В каком смысле, дядя Миша? — ответила Наденька, выигрывая время, ибо прекрасно поняла смысл дядюшкиного вопроса. Пирошников и Наташа выжидающе посмотрели на дядю, каждый со своим выражением: наш герой, как обычно, иронически, а Наташа с серьезностью.

— А вот в его смысле, — сказал председатель, кивнув на Пирошникова.

— Мне кажется, дядя Миша прав, — вступил в разговор Наташа. — Ах, если бы вы видели себя вчера, простите, что я упоминаю об этом, — обратилась она к Пирошникову. — Но все здесь свои люди, поймите, что вы им не безразличны, тем более при таких обстоятельствах. Я думаю, что совершенно необходимо что-то делать. Может быть, для начала даже вызвать врача.

— Во! — утвердил дядя Миша.

И опять Пирошникову показалось, что когда-то он слышал нечто подобное, какие-то похожие советы, может быть, правда, не в такой форме. А Наденька грустно улыбнулась и сказала, что можно, конечно, вызвать и врача, почему бы и нет?

— Я тебе, Надюша, удивляюсь, — сказал дядя. — Он тебе кто? Брат, сват? Чего ему здесь делать? Если мер не принять, он здесь черт знает на сколько застрянет. А тебе будто хны.

— Ну он же не виноват, — вступилась за Пирошникова Наташа.

— А кто виноват? Я виноват? Или кто? — наседал дядюшка.

— Подождите, — сказала Наденька. — Можно, конечно, вызвать и врача, и милицию даже. Но зачем?

— Вот тебе и раз! — воскликнул дядя Миша, а Наташа умиротворяющее на него посмотрела и заметила, что не надо горячиться.

— Может, вы что-нибудь скажете, Володя? — добавила она.

Пирошников, до сей поры сидевший молча и ожидавший решения своей судьбы, встрепенулся, но сообразил, что никаких мер придумать не может, а потому решил повернуть вопрос другим боком.

— По-моему, нужно сначала разобраться, почему так случилось, — проговорил он медленно и рассудительно. — И уж конечно, это я должен сделать сам. Пока я не знаю…

Наденька еле кивнула головой, больше даже своим мыслям, чем словам Пирошникова, но дядюшка снова не согласился.

— Этак без конца можно антимонии разводить. Вот что, племяшка, ты как хочешь, а я этого дела так оставить не могу. Нужно его выпроваживать.

— Дядя Миша, зачем же так?

— Да ты пойми, что нужно бороться! Человек бороться рожден, — заявил дядюшка, формулируя свое кредо.

— Смотря как, — сказал наш герой. — Биться лбом в стену — это не лучший способ борьбы.

— Умен! Умен! — закричал дядюшка. — Ая вот дурак, всю жизнь головой в стену, головой в стену! И ничего, тоже получается, не хуже вашего.

Пирошников улыбнулся, что еще больше задело дядю Мишу.

— Я ж тебе добра хочу, умная ты голова, — продолжал он. — Ну, заплутал, бывает, так надо же выбираться. Спросил ученых людей. Так? Они тебе кукиш показали. Так? И что, сдаваться? Нет, надо пробовать. Капля — она по капле камень долбит, знаешь?

— По-моему, надо почаще выходить с разными людьми. Должно же когда-то повезти, — рассудительно сказала Наташа, взглянув в глаза Пирошникову. На мгновенье между ними как бы искорка проскочила, так часто бывает, когда, сам того не желая, заглянешь глубоко в глаза и тут же смутишься, будто переступил запретную черту. У нашего героя даже дыханье захватило, он поспешно отвернулся, а Наденька неожиданно рассердилась.

— Господи, болтаем ерунду! Оставьте человека в покое. Кому еще чаю?

— А налей-ка мне, Наденька, — присоединилась к компании старуха. Она подошла к столу с большой синей чашкой и протянула ее Наденьке. — Вы уж простите, ради бога, чайку захотелось.

— Пожалуйста, пожалуйста, — радушно пригласил дядюшка. — Вы присаживайтесь с нами.

— Нет, я уж у себя…

И бабка Нюра, получив чаю, снова укрылась в темном углу. Ее появление сбило разговор, и весьма кстати, потому как он явно зашел в тупик. Всем было ясно, что необходимо принимать меры, но относительно конкретных способов имелись расхождения. Пирошников смутно чувствовал, что активная, так сказать, борьба с лестницей в данном случае бесполезна. Однако последний взгляд Наташи что-то обещал, и наш герой подумал, что и вправду кто-то сможет его вывести (вполне возможно, что и она сама, поскольку она же привела его сюда).

Водка кончилась, и дядя Миша предложил спеть. Молодой человек, слегка шокированный этим предложением, промолчал, зато Наденька обрадовалась и заявила, что спеть непременно надо, и, не дожидаясь согласия, затянула «Рябинушку». Дядя Миша подхватил, отозвалась неожиданно из своего угла и старушка, хор вышел нестройный, но звучный; лишь Пирошников с Наташей сидели молча, впрочем, Наташа улыбалась, поощряя пение.

Спев «Рябинушку», приступили к «Стеньке» и спели до конца и с выражением, а когда начали «Ямщика», наш герой подпел едва слышно, умиротворенный пением и согретый водкой и чаем. Наташа все улыбалась одною и той же улыбкой, но в хор не вступала. Пирошникову вдруг почудилось сквозь тягучее пение, что он целую вечность знает этих людей, что он какой-то дальний их родственник, потерявшийся еще в детстве, но теперь обнаружившийся неожиданно для всех и принятый вновь в семью. Он распевался все слышнее и даже взмахнул раз или два руками, как бы дирижируя, на что дядюшка одобрительно кивнул, а Наденька рассмеялась, довольная.

Когда песня кончилась, Наташа встала и объявила о своем решении уйти домой, потому, как было уже поздновато. Она без дальнейших околичностей исчезла из кухни, а дядюшка, благодушествуя, подтолкнул локтем Владимира и сказал:

— Поди проводи девчонку, лестница-то темна…

— Проводи, — кивнула Наденька, загадочно улыбаясь.

Пирошников, ободренный напутствием и нисколько не боящийся новой встречи с лестницей, даже как будто о ней забыв, вышел в прихожую, где разглядел уже одетую Наташу.

— Подождите, я провожу вас, — сказал он шепотом, чтобы, не дай бог, не разбудить спящего в комнате мальчика, и, не дожидаясь ответа, вошел туда в носках, осторожно взял пальто (хотя зачем оно ему было? Однако кто знает?) и снова вышел.

Теперь они стояли в темном коридоре, каждый чего-то ожидая. Пирошников поспешно натянул пальто, не застегивая его, а потом взял Наташу за локоть и слегка потянул к себе. Она поддалась легко и уткнулась носом ему в воротник, а наш герой трепетно провел рукою по мягкой шапочке, шепча какие-то слова. Он почувствовал расслабленность, словно отпустило что-то душу и она провалилась глубоко в теплую темноту, где не было ни вопросов, ни ответов, а только успокоение и отпущение всех грехов. Наташа подняла лицо, ожидая поцелуя, но его не последовало. Молодой человек коснулся губами ее глаз и ощутил кожей волоски ресниц, которые часто вздрагивали, как антеннки радиостанции (да простят мне такое сравнение), а на своей шее почувствовал он горячее дыхание. Давно не испытывал наш герой подобной минуты, за которую не жалко, кажется, отдать все на свете и которая, конечно же, дороже самых сладких и острых любовных сцен, но прелесть ее неповторима и состоит как раз в этой неповторимости и скоротечности. Уже через секунду он нашел ее губы и прижал к ним свои, а Наташа закинула голову и обхватила Пирошникова, чтобы не упасть. Поцелуй был длительный, а с ним вернулась на место и душа, и мысли какие-то затеснились в уме, и беспокойство, и желание, и лихорадка.

— Пойдем, — прошептала Наташа, мягко отстраняя Пирошникова и поблескивая в темноте глазами. — Уйдем отсюда, правда?

— Да, да, — проговорил наш герой, спеша отогнать все мысли, лишь бы вернулась та минута, но она не вернулась, ибо Наташа потянула его к двери, за которой снова была лестница, готовящая и на этот раз, как он понял вдруг, что-то необычное. Мало, мало было одной минуты душевного покоя, чтобы вот так выйти и уйти с молодой женщиной на край света или хотя бы к себе домой. Дверь скрипнула и распахнулась, приглашая к новому путешествию по кругам лестницы.

Мнимое пространство

Сколько раз герой наш влюблялся в своей молодой жизни — этого никому, включая его самого, не известно. Читателям известен лишь один случай, закончившийся бегством Пирошникова от возлюбленной, да известны еще его вчерашние слова на мосту, где касался он женского вопроса и говорил, помнится, что пытался он увлекать, но мало что у него выходило. И это было в действительности так. Тут уж решительно не могу я сказать, почему, несмотря на приглядность, если можно так выразиться, нашего молодого человека, несмотря на его ум и манеры, женщины, в которых Пирошников благоволил влюбиться, редко ему отвечали. Мне думается, не потому, что он им не нравился, нет! Как раз наоборот. Но было что-то другое, ощущаемое лишь интуитивно, что предостерегало и заставляло уклониться возлюбленных нашего героя в самый начальный момент, когда это легко; какой-то страх был связать с ним, пусть ненадолго, судьбу (я, разумеется, говорю о действительно любовных случаях, не имея в виду случайной близости, когда нету и речи о судьбе); какое-то предчувствие будущих несчастий, которые должны последовать за ослепляющими днями радости, — именно это останавливало любовь, и Пирошникову стоило большого труда сломать этот лед, а такое случалось редко.

Вот почему происшествие с Наташей было из ряда вон выходящим, а его естественность, если можно говорить об естественности в такой странной обстановке, произвела в душе героя легкое потрясение и породила надежду. Но обманчива, обманчива она была! И это скоро выяснится.

Итак, наш герой, в смятении чувств ведомый за руку женщиной в белой шапочке, вновь переступил порог и вышел на лестничную площадку, слабо освещаемую редкими лампами.

Сердце у него еще часто колотилось от испытанного только что блаженства; он не сводил глаз с Наташи, которую видел теперь сбоку на фоне серой, свинцового цвета стены; он ощущал в левой своей руке ее пальчики с острыми ноготками, смутно что-то напоминавшими, и это его состояние помешало нашему герою сразу же заметить новые странности, произошедшие с лестницей в его отсутствие.

Они прошли несколько шагов вниз, ступая осторожно, будто лестница могла провалиться, и не разговаривая, но тут Пирошников почувствовал, что они не одни на лестнице; почудилось ему какое-то постороннее движение, впрочем, совершенно бесшумное. Он оглянулся, но ничего не заметил подозрительного. Постороннее движение было где-то сбоку, и наш герой, задержавшись на шаг, но не отпуская Наташиной руки, заглянул ей за спину и увидел темную свинцовую стену, в глубине которой отражались две фигуры, спускающиеся по ступенькам. Стена была гладкой, как зеркало, но гораздо более темной, и Пирошников не сразу смог разобрать, что фигуры эти — его собственная и Наташина, отраженные в стене. Вглядевшись пристальнее, он увидел свои глаза, которых не сразу и узнал, ибо их выражение показалось ему незнакомым и ужасным. Отвернув голову, он перескочил через ступеньку, догоняя Наташу, которая шла, не глядя по сторонам, и в ту же минуту понял, что лестница подготовила что-то совсем уж невозможное. Где-то внутри шевельнулся скользкий, холодный, как змея, страх, который молодой человек попытался преодолеть разговором.

— Вы знаете, Наташа, я чего-то боюсь, — прошептал он, склоняясь к белой шапочке, и Наташа, испуганно на него посмотрев, остановилась.

— Ну что вы! — сказала она наконец уверенно, но так же шепотом. — Это вам кажется.

— Нет, нет! — воскликнул молодой человек, прижимая Наташу к себе и пряча лицо в пушистом меху шапочки. На мгновенье страх пропал, но только на мгновенье! Подняв голову, Пирошников вновь увидел свое отражение, обнимающее фигурку женщины в шубке и шевелящее тонкими губами.

— Пойдем, пойдем быстрее! — сказала Наташа и провела рукою по лицу Пирошникова, отчего он вспомнил не ко времени, что давно не брился, поскольку Наташины пальчики коснулись жестких волос на щеке. Что за мысли приходят нашему герою в самый неподходящий момент, я удивляюсь!

Она взяла его под руку, и спуск продолжался. Перейдя в новый пролет, Пирошников вывернул шею за голову Наташи и убедился, что отражение не исчезло. Все стены, окружавшие лестницу, выглядели как бы изготовленными из блестящего темного металла, так что молодому человеку захотелось даже ощупать их руками. Наташа, желая, по всей видимости, отвлечь внимание Пирошникова, принялась увещевать его и строить розовые планы, как вот они сейчас сядут в трамвай и поедут к нему домой или куда еще, говорила она и про погоду, но все это так далеко было сейчас от нашего героя, что слова ее воспринимались им бесчувственно. Он послушно передвигал тряпичные свои ноги; потихоньку им овладевала апатия.

Молодой человек и не заметил, как Наташа высвободила руку, чтобы поискать какую-то вещь у себя в кармане, и продолжал идти; как раз в этот момент кончился пролет, и Пирошников повернул, а повернувши, разглядел, что Наташи рядом нет. Сделав по инерции еще несколько шагов вниз, наш герой остановился и огляделся. Наташи не было и сзади на лестнице, но, найдя в себе силы посмотреть на стену, Пирошников, к ужасу своему, обнаружил, что там, за зеркальной поверхностью стены, в темной глубине отражения, Наташа по-прежнему была рядом с ним. Она стояла и смотрела, подняв голову, на нашего героя так, что ему отсюда была видна только ее спина. Пирошников оцепенел, не в силах оторвать взгляд от зеркала, а та, отраженная от пустоты Наташа, последовав за направлением его взгляда, оборотилась и теперь смотрела из стены куда-то мимо нашего героя. Пирошников развел руками, как бы хватая воздух, и его отражение сделало то же в мельчайших подробностях. Изображение же Наташи спустилось вниз на три ступеньки и оттуда поманило его рукою. То есть не его, конечно, а того Пирошникова, который был за зеркалом.

Спокойствие! Только спокойствие! Подойдите к зеркалу, читатель, и вглядитесь в него, чтобы хотя бы отдаленно представить себе ситуацию, возникшую на проклятой лестнице, и пожалеть нашего героя. Вы никогда не задумывались, кто же из тех двоих, смотрящих друг другу в глаза, есть настоящий вы? Конечно же, тот, что снаружи зеркала, что за чепуха! Но вот представьте, что там, в зеркале, рядом с вашим изображением, появилась не то, что женщина, а хоть мушка какая-нибудь, которой здесь, по эту сторону, ваши глаза не зарегистрировали… Не правда ли, это меняет некоторые представления?

Тут Пирошников и вправду подумал, что он свихнулся. Все факты были против него, и если бы не вспомнились ему внезапно слова бородача-теоретика о каких-то мнимых пространствах, побежал бы наш герой по лестнице, обхватив голову и крича что-нибудь несусветное. Но мысль о мнимом пространстве была как нельзя более кстати. Хотя Пирошников не вполне понимал, что это такое, само слово «мнимый» спасло его в настоящий момент, создав определенную зацепку для сознания, и он ухватился за нее, как за соломинку. Однако теперь Пирошников испугался, что его знакомая, не имеющая никакого представления ни о каких пространствах, обнаружит странности в его поведении, а посему, не совсем привыкнув еще к отражению, он постарался поставить себя на место своего двойника и повернул лицо так, чтобы двойник смотрел на Наташу, а не мимо. Затем он продолжил шествие, кося глазом на стену, и увидел, что отражения пошли рядом. Пирошников затаил дыхание, решаясь на опасный эксперимент, потому что ему вздумалось проверить, что же будет, если он протянет руку таким образом, чтобы двойник его коснулся Наташи.

Он осторожно поднял левую руку (двойник поднял правую) и начал медленно заносить ее позади женщины, наблюдая за своими движениями в зеркале. Наташа, увидев, что Пирошников хочет ее обнять, почему-то увернулась и побежала вниз. Наш герой сделал шаг к стене и с размаху ударил ее кулаком. Двойник сделал то же, их кулаки столкнулись на плоскости зеркала и отскочили друг от друга. Наташа что-то сказала, смеясь, но слов не было слышно, Пирошников увидел только, как блеснули ее зубы, и тогда он сказал в пустоту:

— Я, пожалуй, пойду обратно…

По лицу отраженной Наташи он понял, что она его услышала, поскольку гримаска смеха сменилась выражением печали, губы ее зашевелились, что-то шепча, но Пирошников, не в силах уже выдержать этого разговора, повернулся и зашагал вверх. Дойдя до площадки, он все-таки оглянулся и увидел в зеркале, что Наташа все так же стоит внизу, но теперь уже плачет и утирает слезы платочком. Пирошников приблизился к стене и некоторое время молча смотрел в глаза своему отражению. Потом он медленно опустился на ступеньку и сел лицом к Наташе. Он чувствовал холод стены, и казалось, что это ледяное плечо двойника подпирает его.

— Наташа… — тихо сказал наш герой. — Идите домой… Только не уходите совсем, я вас прошу. Мне нужно прийти в себя.

Наташа поднялась к нему и опустилась на колени двумя ступенями ниже. Чтобы видеть ее лицо, нашему герою пришлось смотреть в зеркало, отчего Наташе казалось, что он глядит мимо, и она, должно быть, была этим обижена. По движениям ее губ Пирошников понял, что она задает ему какие-то вопросы, может быть, спрашивает: «Почему?» — однако молодой человек не в состоянии был ответить, а главное, не смел заставить себя смотреть так, чтобы двойник мог видеть Наташу. Тогда он сам бы потерял ее из виду, а этого нашему герою допускать не хотелось.

— Сегодня ничего не получится, — хмуро выговорил он. — Потом я вам расскажу. Идите домой.

По виду своего отражения Пирошников догадался, что эти слова дались ему нелегко. Наташа встала во весь рост и протянула к нему руку, но наш молодой человек, вскочив, отпрянул, испугавшись вдруг мнимого прикосновения, хотя минуту назад сам готов был произвести подобный опыт.

— Потом… Потом! — воскликнул он и устремился вверх. Проходя по следующему лестничному маршу, он увидел внизу в зеркале, как Наташа повернулась, запахнула плотнее шубку и медленно, как бы раздумывая, двинулась вниз. Пирошников шел, не глядя на свое отражение, однако чувствовал, что оно вышагивает рядом с тем же понурым видом, возвращаясь к Наденькиной двери. На каком-то повороте зеркало исчезло и стена приняла свой нормальный облик, оказавшись снова сероватой, выкрашенной потрескавшейся краской, грязной стеной, на которой нельзя было разглядеть никакого отражения, даже придвинув к ней вплотную лицо. Но как и когда произошло это обратное превращение, Пирошников не заметил. В сущности, ему было все равно. Пережив за какой-нибудь час такой феерический взлет и такое бескрайнее падение в своих мечтах, молодой человек думал лишь о том, как поскорее добраться до раскладушки и заснуть. Когда Наденька открыла ему дверь и поинтересовалась результатами, наш герой лишь устало махнул рукой и попросил разрешения переночевать еще раз, поскольку другого выхода у него не было.

Наденька привела из кухни дядюшку, который было попытался растормошить Владимира, но натолкнулся на стойкое равнодушие. Заявив, что утро вечера мудренее, дядюшка принял активное участие в подготовке ко сну, и оказалось, что ночевать Пирошникову придется на той же раскладушке в нежилой комнате да и дядюшка будет спать там же. Для него нашлась еще одна раскладная кровать, и Пирошников, вяло поблагодарив Наденьку, вошел с дядюшкой в ту самую комнату, где он так беспамятно провел прошлую ночь.

НОЧЬ

Пирошников вошел в комнату и остановился у порога, не решаясь сделать следующего шага, потому что в комнате было темно. Дядюшка, вошедший туда чуть раньше и с раскладушкой в руках, уже разворачивал ее, чертыхаясь на темень, но тут позади Пирошникова в комнату проскользнула Наденька и принялась шарить рукою по стене; потом раздался щелчок, и комната озарилась светом, исходившим от маленькой настольной лампы, принесенной Наденькой и поставленной прямо на пол. Круглый железный абажурчик давал свету падать лишь вниз, образуя яркое пятно на полу, от которого получала освещение и вся комната. Нашему герою вдруг вспомнилась сцена Дворца культуры, куда он, сидящий на маленьком балкончике, направлял разноцветные лучи своей аппаратуры. И хотя не далее как вчера занимался наш герой этим делом, ему показалось, что та его жизнь отодвинулась далеко-далеко, а главное, безвозвратно. Вспомнил он и о том, что спектакль, который готовился с его участием, должен был пройти сегодня, вероятно, уже и прошел, если удалось найти осветителя (конечно же, нашли, что за вопрос?); прошел в те часы, когда он путешествовал по лестнице с дядюшкой, пел затем народные песни и, наконец, был так жутко обманут мнимым пространством. Никакого сожаления по поводу своей неявки на спектакль молодой человек не испытал, поскольку незначительность этого факта в сравнении с сегодняшними приключениями была очевидна.

А что же комната? Кроме двух раскладных кроватей — одной, стоявшей у стены с взбитой на ней постелью, и другой, принесенной и развернутой дядюшкой, — в комнате находилась лишь гипсовая скульптура, изображавшая часть обнаженной женской фигуры от колен до шеи и без рук. Обрубок этот стоял в углу, валялись на подоконнике куски гипса неправильной формы, а на стене висел большой карандашный рисунок того же самого обрубка, выполненный в манере не вполне реалистической, но узнать было можно. По всей видимости, в комнате была когда-то мастерская художника, но судя по изрядному слою пыли на полу, которая хорошо была заметна под лампой, человеческая нога не ступала здесь уже давненько.

Наш герой, все еще пребывавший в задумчивости, достиг своей раскладушки и меланхолично начал раздеваться. Сняв с себя верхнюю одежду, он огляделся, соображая, куда бы ее деть, а потом, подошедши к обрубку, бесцеремонно навалил свой гардероб на гипсовые плечи фигуры. Тут же рядом положил он и носки, которые, как уже упоминалось, были не первой свежести да еще с дыркой, отчего наш молодой человек с отвращением на них взглянул, а затем пошлепал босыми ногами к постели, ощущая ступнями мелкий сор на полу, который он стряхнул, прежде чем забраться под одеяло. Наденька, осветившая комнату, больше не появлялась, дядя Миша раздобыл где-то постельные принадлежности и не торопясь располагал их на койке; мир и тишина воцарялись в доме.

Уже раздевшись, дядюшка заметил, что Владимир опередил его в части размещения одежды. Он недовольно крякнул и, опасливо выглянув в коридор, куда-то отправился, а через минуту вернулся со стулом. Пирошников, лежа на боку, безучастно наблюдал, как дядюшка в огромных синих трусах и красной почему-то майке, похожий на ветерана футбола, подошел к стоящей на полу лампе и большим пальцем ноги, чтобы не наклоняться, нажал на кнопку выключателя. Жест этот развеселил нашего героя, он даже почувствовал кратковременный прилив нежности к дядюшке, а последний поскрипел в тишине пружинами и затих.

Впрочем, тишина воцарилась ненадолго. Дядюшка снова заворочался, а потом позвал шепотом:

— Володя! Спишь, что ли?

— Нет, — нехотя отозвался наш герой.

— Тут, видишь, какая петрушка. Комната, знаешь-то, чья?.. Это Наденькиной соседки комната, только еще неоформленная. Она за нее воюет в жилотделе, чтобы старуху здесь прописать…

— Анну Кондратьевну? — спросил Пирошников, чтобы обозначить свое участие в разговоре.

— Ну! Она ж ее мать, этой… Не помню, как ее Надюшка называла. Вот что я думаю, как бы она нас не турнула отсюда, если придет.

— А бабка-то разрешила? — опять спросил Пирошников, удивляясь в душе, как мало взволновало его дядюшкино сообщение.

— Старуха-то? Да! Ей, говорит, на кухне привычней… Я чую, соседка — дама такая… Ты женат, нет? — спросил дядюшка без всякого перехода.

— Нет, — отрезал Владимир. — Давайте спать.

— Спать, так спать, — согласился дядюшка. — Ты, главное, не волнуйся. Все будет в порядке, вот увидишь.

Пирошников повернулся к стене и уже минуты через три услышал, что дядюшкино посапывание начинает переходить в храп. Сначала храп то и дело срывался, но потом, после затяжного и мощного периода, установился окончательно, все более и более нервируя Пирошникова. Наш герой залез с головой под одеяло, но эффекта не добился. Раздосадованный, он сел на кровати и с ненавистью посмотрел в дядюшкину сторону. «Вот черт, — подумал Пирошников, — нигде нет покоя!» Он осторожно добрался до гипсовой фигуры, сунул голые ступни в ботинки и ощупью нашел в кармане пиджака сигареты. Кляня дядюшку, молодой человек вышел в коридор, где была тьма кромешная; выставив вперед руки, добрался до старухина комода и уселся на нем, предварительно сдвинув кружевную накидку. Здесь дядюшкин храп был почти не слышен. Пирошников закурил. На миг пламя спички осветило коридор, качнуло длинными тенями и погасло. Теперь лишь красный огонек сигареты освещал пальцы Пирошникова, когда тот затягивался.

О чем думал молодой человек, сидя в коммунальном коридоре, трудно сказать. Я полагаю, никакого четкого направления мыслей у него не было. Так, неясное брожение и вспышки воспоминаний. Да и это вскорости было прервано каким-то подозрительным шумом; раздались глухие голоса, и Пирошников услышал, как в замочной скважине входной двери поворачивается ключ. Наш герой мигом потушил сигарету об комод и собрался уже бежать к своему ложу, как вдруг лязгнула дверная цепочка и женский голос за дверью раздраженно произнес: «Опять! Ну ладно же!» Пирошников понял, что дверь замкнута на цепочку и женщина не может войти в квартиру, хотя и имеет ключ. Он спрыгнул с комода и намеревался уже, несмотря на свой ночной вид, снять цепочку, но тут рядом с ним что-то прошелестело, так что он отпрянул и прижался к стене, что-то звякнуло, скрипнуло, и Пирошников сообразил, что дверь открыла бабка Нюра.

— Сколько раз я тебе говорила! — прошипел тот же голос. — Совсем из ума выжила! Что же ты, не знала, что меня еще нет?

— Запамятовала, ох, запамятовала, — виновато бормотала старушка, а какой-то мужской, удивительно знакомый Пирошникову голос прошептал:

— Лара, пожалуйста, тише. Я не хочу…

— Накурено, как в кабаке. Что тут происходит? — опять сказала женщина.

— Гости, гости… — отвечала бабка, отодвигаясь, чтобы пропустить пришедших, и едва не касаясь Пирошникова, который не дыша распластался по стене и с ужасом ожидал своего обнаружения.

— Что за гости? — раздраженно спросила женщина.

— Я же тебе говорил, — мягко ответил мужчина. — Завтра ты его увидишь.

— Ты уверен, что он еще здесь?

— Что за вопрос? Конечно… Ну пойдем. Может проснуться она.

Пирошников, несмотря на полную темноту, почувствовал, что при последних словах мужчины, в котором наш герой узнал уже бывшего Наденькиного мужа Георгия Романовича, имевшего с ним сегодня беседу… да! при последних его словах женщина вздернула плечо и скривила рот. Видимо, слишком близко к нему находилась женщина, так что даже запах ее волос уловил Пирошников, но, по счастью, сам он обнаружен не был. Вновь пришедшие добрались до своей двери, старушка бесшумно исчезла из коридора, словно испарилась, в комнате Ларисы Павловны, Наденькиной соседки (да, да, это она!) зажегся свет, выхватив из темноты полосу в коридоре, и дверь закрылась, только щель под нею осталась единственным ярким объектом, притягивавшим взгляд.

Наш герой перевел дух и на цыпочках отправился к себе, где по-прежнему богатырски спал дядюшка. Решив не церемониться более, Пирошников подошел к нему и, предварительно ощупав для определения местоположения головы, попытался повернуть на другой бок. Дядюшка встрепенулся, пробормотал: «А?.. Что?..» — но послушно повернулся и храпеть на какое-то время перестал. Воспользовавшись передышкой, молодой человек юркнул в постель и успел-таки заснуть до возобновления концерта, правда, весьма непрочным и беспокойным сном.

Именно тут начинаются мои затруднения в описании завершающего, так сказать, отрезка ночи. Дело в том, что во время оного имел место еще один странный довольно-таки эпизод, но вот приснился он нашему герою или произошел в действительности, сказать точно я не могу. Поэтому мне придется целиком довериться восприятию Пирошникова и передать его так, как увидел молодой человек. Вполне возможно, что сон и явь здесь перепутаны, однако все по порядку.

Пирошников осуществил прикосновение к своей ноге и тотчас услышал шепот: «А! Черт! Здесь кто-то есть!» — а вслед за тем тихий и долгий смех женщины, который показался Пирошникову пьяным смехом. Высунув нос из-под одеяла, он и вправду обнаружил в комнате запах винного перегара и постороннее движение, которое совершалось в абсолютной тишине, не нарушаемой, как прежде, дядюшкиным храпом. Раздались какие-то шаги, потом что-то тяжело и мягко упало, по всей вероятности, опрокинулся дядюшкин стул с одеждой, на что последовало ругательство. Затем на фоне слабо светящегося окна наш герой увидел пришельцев — высокого человека в шапке пирожком и женщину, которую тот держал за плечи. Фигуры стояли несколько нетвердо, мужчина положил голову на плечо подруги и что-то шептал ей, а затем, поспешно сняв с себя пальто, широким жестом кинул его на пол тут же под окном. Сбросив с головы и шапку, он, видимо, занялся одеждой женщины, поскольку Пирошников заметил некоторую борьбу; даже сопение и отдельные междометия донеслись до его кровати. Парень (достаточно молодой, как определил по некоторым признакам наш герой, и движениями напоминавший самого Пирошникова) притянул женщину за шею к себе и принялся целовать ее в лицо, не забывая, впрочем, стаскивать с нее пальто, которое вскорости бесшумно упало вниз. Однако это не удовлетворило ночного посетителя, и он продолжал лихорадочные действия, в результате которых через некоторое время во мраке комнаты блеснули белые плечи женщины, а потом и вся она высветилась бледным пятном. Притаившийся Пирошников заметил, что на последних этапах этого разоблачения женщина активно помогала парню, расстегивая труднодоступные пуговицы. Покончив с ними, она опустилась на брошенную одежду и скрылась из глаз Пирошникова, а парень, попутно успевший сдернуть и с себя кое-что, тоже нырнул под обрез подоконника, сделавшись невидим.

Однако!.. Сердце Пирошникова стучало, казалось, на всю комнату, ему вдруг мучительно стыдно сделалось собственного любопытства и волнения, а также того, что не может он с ними справиться, как полагалось бы человеку интеллигентному. Но главное даже не в этом. В тот момент, когда пришедший молодой человек скрылся из глаз, провалившись под окно, наш герой ощутил спиною обжигающее прикосновение ребер батареи отопления, и это телесное воспоминание разом восстановило в памяти точно такой же эпизод, произошедший с ним самим когда-то. Сейчас он не мог с уверенностью вспомнить ни квартиры, где это происходило, ни лица женщины, которая с ним тогда была, ни даже ее имени, но этот ожог, и неразбериха тряпок на полу, и жесткие половицы, и прерывистое дыхание, и стыд, смешанный с удовольствием, — все это всплыло с поразительной отчетливостью и заставило нашего героя, посмотревшего теперь со стороны на подобную сцену, спрятаться с головою под одеяло, чтобы не слышать происходящего под окном.

В другое время и при других обстоятельствах он отнесся бы к этому спокойнее и даже с иронией, но сегодня, доведенный до отчаянья лестницей и совсем недавно испытавший прикосновение истинной, как ему показалось, любви, наш герой, забыв о тех двоих, барахтающихся в тряпках под окном, вспоминал тот случай и другие похожие случаи — вспоминал с очевидной потребностью любить и со столь же очевидной ненавистью к своему прошлому, довольствовавшемуся дешевыми заменителями.

Здесь увидел он и лицо бывшей своей возлюбленной Тани таким, как представилось оно в последнем его сне, а увидев его, он, кажется, впервые понял, что и там, и там не было того, к чему он стремился. Мелькнула на миг и Наташа, и еще бог знает что закружилось в голове, пока мысли нашего героя не были остановлены знакомым и почти родственным уже возгласом дядюшки:

— Вот тебе и раз! Володя, ты, что ли?

Пирошников высунул нос наружу и увидал дядюшку, стоящего босиком в трусах над зажженной лампой с видом донельзя ошеломленным. Дядюшка растерянно взирал на новых людей, которых наш герой из своего укрытия сейчас не видел.

— Погаси свет, слышишь ты, чайник! — раздался из-под окна шипящий и с ненавистью шепот. — Ну, быстро!

Дядюшка поспешно нагнулся к лампе и восстановил статус-кво. Потом он, потоптавшись, судя по звуку, на месте, вернулся к своей раскладушке и осторожно сел, стараясь не скрипеть. Последовала пауза, после которой дядюшка не выдержал:

— Что же это такое, а? Владимир?

— Ну чего пристал? Я тебя не знаю, ты меня не знаешь. И помещение не твое, — отозвался голос уже в более умеренных тонах.

— Как так? — заволновался дядюшка и заерзал по кровати. — Как так — не знаю? Ты что говоришь?

Пирошников, желая предупредить ошибку, приподнялся на кровати и произнес в темноту:

— Дядя Миша, я здесь. Оставьте их в покое.

Собеседники примолкли, соображая, что к чему. Первой ожила женщина, которая вполголоса, но так, что было слышно, стала торопить парня уйти. Вновь послышалась возня, замелькали руки, облачающие женщину в одежды, парень тоже одевался, что-то зло бормоча, наконец обе фигуры опять возникли на фоне окна, уже одетые.

— Владимир, ты где? — позвал ничего не понимающий дядюшка.

— Что тебе нужно? — отозвался парень у окна. (И голос, голос был похож!) — Ну здесь я. Мы еще разберемся, чего вы в чужой комнате ошиваетесь.

— А что она, твоя? — перешел в наступление дядюшка.

— Ну, не моя. И не ваша.

— Пойдем! — потянула женщина парня.

— Куда ж мы сейчас пойдем?

— На лестнице хочешь ночевать? Псих чертов… Возись тут с тобой, — забормотал дядюшка, звякая брючным ремнем. По всей вероятности, он тоже одевался.

— Не ваше дело, — огрызнулся парень. Он поискал что-то на полу, еще раз чертыхнулся и прошел со своею спутницей к выходу, миновав обе кровати. Дверь в комнату открылась, и все, включая дядюшку, растворились в темноте. Пирошников услышал еще какие-то вполголоса препирательства, потом и они смолкли, переместившись за пределы квартиры, на лестницу. Наш герой представил ее сейчас, безмолвную, и не позавидовал тем двоим, которым предстояло спускаться вниз. Он встал с кровати, нащупал лампу и включил ее. Когда глаза привыкли к свету, молодой человек, осмотревшись, к удивлению своему обнаружил у окна новый предмет. Это была еще одна гипсовая статуя, почти такая же, как и первая, закрытая сейчас одеждой Пирошникова, разве что не столь потертая. Наш герой осторожно подошел к этой новой фигуре и провел пальцами по гипсовым плечам. Обрубок никак не напоминал античную статую, а скорее был выполнен в духе Майоля, французского скульптора, о котором Пирошников слыхал и даже видел однажды его альбом. Формы были округлы и массивны, а благодаря отсутствию головы и конечностей статуя представлялась сплошным монолитом, по виду весьма тяжелым. Как она попала сюда? Принесли ее ночные посетители? Зачем? Вот такие примерно вопросы встревожили нашего героя, причем ответ мог быть только один: статуя прибыла вместе с гостями и была ими оставлена. Обратив взгляд на пол, Пирошников обнаружил под батареей отопления нечто пестрое, а подняв, увидел, что это галстук. За осмысливанием происшедшего нашего героя застал дядюшка, вернувшийся обратно в брюках и майке.

Кажется, дядюшка уже начинал утрачивать способность к удивлению. Во всяком случае, подойдя к лампе и подняв ее высоко, чтобы лучше разглядеть молодого человека, он лишь мрачно усмехнулся, а потом, не говоря ни слова, завалился, как был в брюках, поверх одеяла на свою койку и закрыл глаза, показывая, что не намерен более впутываться ни во что.

— Дядя Миша, — несколько даже жалобно произнес Пирошников, нисколько не желая дядюшке зла, а лишь еще раз проверяя себя. — Сколько было этих… статуй?

Дядюшка безмолвствовал. Потом он внезапно вскочил и уставился на фигуры. Подбежав к вновь появившейся, дядюшка вдруг с силою толкнул ее ногой, отчего та упала и раскололась в самом узком месте, которое на самом деле было не столь уж и узким, короче говоря, в талии. Нижняя часть, неловко переваливаясь, откатилась к стене, а верхняя, грохнувшись, застыла неподвижно на полу, упираясь в него твердыми гипсовыми грудями.

— Вот так тебя! — прорычал кровожадный дядюшка, но успокоился мгновенно, после чего вернулся к постели и, на этот раз раздевшись, залез под одеяло.

Наш герой, восприняв террористическую акцию родственника как естественный и вполне извинительный выход эмоций, восприняв даже с радостью за дядюшкин рассудок, который мог и повредиться, не дай дядюшка плотине прорваться, погасил свет и тоже вернулся на свое место.

За окном чуть посветлело, что указывало на раннее утро. Последним штрихом в событиях беспокойной ночи стало появление в дверях Наденьки, которая, вероятно, была разбужена упавшей фигурой. Заглянув в комнату, Наденька спросила:

— Что тут у вас?

— Ничего, племяшка, спи! — ответил дядюшка. — Утро вечера мудренее!

«Ну-ну, — подумал наш герой, — ну-ну!..» Удивительно, что народная мудрость, высказанная дядюшкой, видимо, каким-то образом успокаивала последнего и закаляла его в борьбе против обстоятельств. Мол, придет утро — и все развеется, как с белых яблонь дым. Молодой же человек так и уснул, сильно сомневающимся в предполагаемых преимуществах утра перед вечером, ибо помнил уже одно такое утро, случившееся совсем недавно; впрочем, уснул он на этот раз крепко и окончательно.

НОВАЯ ЖИЗНЬ

Ах, какое было утро!.. Может, прав дядюшка? Да, наверное, он прав — Пирошников проснулся умиротворенным и со спокойной душой, которую не смогли растревожить воспоминания о вчерашнем дне, хотя они и промелькнули сразу же по пробуждении. Сквозь грязноватые стекла окна на стену падал солнечный свет, по чему наш герой догадался, что час уже не ранний. Он потянулся в постели, как когда-то, как в детстве, и улыбнулся дядюшке, который, уже заправив свою койку, занимался неторопливой утренней гимнастикой. Используя бюст расколотой накануне им же фигуры как подставку, дядюшка в данный момент отжимался от нее на руках, глубоко и ровно дыша.

Сама собою у Пирошникова появилась мысль, посещавшая его и ранее, кстати, довольно-таки часто. Я имею в виду мысль о новой жизни. Начать новую жизнь!.. Кто не мечтал об этом, в особенности после жизненных неудач, когда идет все как-то вкось и вкривь, а главное — сплошным потоком, где смешиваются и радости, и горести, и разговоры, и мелкие повседневные дела, и скорбь вселенская по поводу каких-нибудь самых обыкновенных бытовых неурядиц, а в результате что? В результате лишь суета, милый читатель, от которой можно избавиться, как кажется, только начав с понедельника Новую Жизнь, в которой все, ну решительно все будет не так.

Справедливости ради следует сказать, что была суббота. Следовательно, вчерашний день, столь пространно описанный автором на предыдущих страницах, был пятницей. Но это роли не играет. В конце концов, новую жизнь можно начать и с субботы, лишь бы к тому были необходимые предпосылки. А они у Пирошникова имелись в наличии. Перечисляю: запутанные обстоятельства, недовольство собою (да что там недовольство! Прямо-таки отвращение!) и вырванность, если так можно выразиться, из привычной среды, произошедшая, правда, не по его воле. Вполне достаточно для новой жизни.

Новая жизнь начинается с того, что надобно мыться и побриться гладко. И еще нужно делать движения решительные и точные, чтобы себе самому казаться деловым. Поэтому наш герой, откинув одеяло элегантным жестом, вскочил с постели и принялся одеваться. Конечно, начинать новую жизнь надо было бы в чистой одежде, но что делать? Майка, рубашка, носки — все это было так себе, не слишком новым и далеко не чистым. Но Пирошников не дал воли подобным мыслям, чтобы не сбить настроение. Он сделал даже несколько резких взмахов руками, изображая гимнастику, так что дядюшка покосился на него, приседая в это время.

Распахнулась дверь, и весьма кстати появилась Наденька в том же халатике, что и вчера утром. Она приветливо, совсем как родному, улыбнулась Пирошникову, тем самым незаметно подкрепляя идею новой жизни. Поздоровавшись с ним и с дядюшкой, Наденька предложила провести их в ванную комнату и показать, где мыться и каким полотенцем вытереться.

— У вас есть бритва? — вежливо спросил Пирошников дядюшку. — Мне необходимо побриться.

Дядя Миша столь же корректно выразился в том смысле, что бритва есть и он предоставит возможность ею воспользоваться. Никаких вопросов о вчерашнем, никаких замечаний о ночных событиях, ничего! Новая жизнь начиналась истинно по-джентльменски. Пирошников даже подумал несколько наивно, что вот и дядюшка начинает новую жизнь, и Наденька тоже… Впрочем, может быть, так оно и было.

Наденька, проводив их и дав указания, скрылась. Ванная комната оказалась просторной, так что дядюшка с Пирошниковым не мешали друг другу. Пока один мылся, другой скоблил подбородок, и наоборот. Пирошников, чтобы отрезать себе пути отступления к старой жизни, вымыл голову и с удовольствием причесался на пробор. Когда он выходил из ванной, гладкий и сияющий, как яблоко сорта «джонатан» венгерского производства, из своей комнаты выплыла соседка Лариса Павловна, с голосом которой наш герой имел уже честь познакомиться ночью. Она была, как и Наденька, в халате, правда другого качества: стеганом, синтетическом каком-то и розового цвета. Росту Лариса Павловна была небольшого, а комплекцией напоминала гипсовую скульптуру, столь неосторожно расколотую дядюшкой. Но это не более чем совпадение, как мне кажется. Черты Ларисы Павловны были очень милы, но они, как и вся ее фигура, вызывали сразу же в голове какие-то такие мысли, которые и передать-то стыдно. Чувственные какие-то мысли, будь они неладны! На вид Ларисе Павловне было тридцать, и, несмотря на утренний час, была она, как говорится, в форме, то есть успела уже причесаться и наложить нужную косметику.

— С добрым утром, — обворожительно ответила соседка на смущенный несколько кивок и приветствие Пирошникова. Увидев дядюшку в красной майке, вывалившегося из ванной, она удивленно и насмешливо проговорила:

— Вот как! А я и не знала, что у нас теперь филиал гостиницы!

И она удалилась в кухню, пройдя мимо насторожившегося дядюшки, который поглядел ей вслед оценивающе и с неприязнью. Потом наши друзья вернулись в свою мастерскую, где Пирошников привел в порядок раскладушку, после чего делать стало нечего. Между тем новая жизнь требовала непрерывной и полезной деятельности, ибо каждая минута тоски и уныния возвращала жизнь старую. Пирошников подошел к окну и полюбовался видом городского пейзажа. По улице неторопливо шли люди, тоже, по всей вероятности, начавшие новую жизнь; многие были одеты нарядно по случаю выходного дня, пьяных не было заметно, декабрьское солнце согревало улицу скудным своим теплом, от которого чуть плавилась корка льда на карнизе. Дядюшка в это время, уже вполне одетый, сидя на стуле, читал газету, которую неизвестно где достал.

Снова вошла Наденька и объявила, что пора завтракать. Все шло как в туристическом круизе по городам Прибалтики (я имею в виду культуру обслуживания). Странно, но у Пирошникова не возникало никакого неудобства по поводу подобного гостеприимства, которым он безвозмездно пользовался уже вторые сутки. Они с дядей Мишей пошли в Наденькину комнату, причем дядюшка похлопывал своего молодого друга, доставившего ему столько развлечений, по плечу и что-то рассказывал из свежих газетных впечатлений.

Завтрак прошел непринужденно. Словно и не было вчерашней беготни, неразберихи, головокружительных трюков лестницы, темных отражений и ночных разговоров. Никто не упомянул о них ни словом. Толик был еще не выпускаем Наденькой с дивана и завтракал, сидя на нем. Впрочем, вид его не внушал тревоги. Наденька, обращавшаяся к нему поминутно, ответов почти не получала. По всей видимости, мальчик по-прежнему стеснялся общества.

Итак, вокруг лестничного феномена установился некий заговор молчания, и наш герой, начавший, напоминаю, новую жизнь, был благодарен дядюшке и племяннице за их тактичность. И вправду, если не замечать какого-то явления, можно в конце концов внушить себе мысль, что его и в природе не существует. Именно такой целью задались, должно быть, наши герои в это субботнее утро.

Наскоро позавтракав, дядюшка объявил, что идет в Эрмитаж, и получил от Наденьки и Владимира подробные указания, как туда добраться. Он обещал быть к вечеру и, прощаясь, пожал молодому человеку руку весьма дружественно, однако как бы и насовсем, из чего Пирошников заключил, что дядюшка надеется на его благополучное отбытие. Спросив еще для чего-то, где находится Военно-морской музей, дядя Миша исчез в дверях, оставив Наденьку и Пирошникова, вместе с мальчиком пьющими еще чай.

— Обновляешься? — спросила Наденька, как только дядюшка вышел; спросила, держа в одной руке чашку, а в другой кусок хлеба с маслом и поглядывая на Пирошникова иронически. Наш герой, надо сказать, обиделся, поскольку решил отнестись к своему обновлению серьезно, постановив, что оно бесповоротно и окончательно. Поэтому он лишь пожал плечами, показывая неуместность подобного тона.

— Пуговицу пришить? — спросила опять Наденька, указывая на пиджак Пирошникова. — Как же без пуговицы обновляться?

Молодой человек сдержанно и с достоинством отверг эту явную насмешку и поднялся со словами благодарности и прощания. Он был уверен, что теперь-то в состоянии выбраться отсюда без посторонней помощи. Новая жизнь была тому порукой. Решив не откладывать дело в долгий ящик, он оделся и сказал даже Наденьке, что как-нибудь при случае, когда будет свободен от дел (вот именно!), навестит ее и расскажет о дальнейшей своей новой судьбе.

Наденька церемонно поклонилась, однако в глазах ее почему-то прыгали подозрительные огоньки, и вообще она едва сдерживала улыбку. Пирошников же, степенно проговорив: «До свидания, большое спасибо», заглянул еще и в кухню, где повторил те же слова пребывавшей там Анне Кондратьевне, на что она отреагировала изумленным взглядом, а затем, твердо пройдя по коридору, вышел на лестницу.

В тот момент, когда наш герой покидал (ужель в последний раз?) квартиру, туда ворвалась с пронзительным мяуканьем кошка Маугли, томившаяся за дверью в ожидании. Пирошников проводил ее ласковым взглядом как невольную свидетельницу вчерашних ужасов и начал спуск, напевая себе под нос «Нам нет преград ни в море, ни на суше…» — однако, следует признать, в глубине души он испытывал беспокойство.

Лестница встретила его чистотой и порядком. Ступеньки влажно блестели, вымытые чьими-то заботливыми руками, на разных этажах раздавались разные голоса, кто-то перекликался, звал кого-то и тому подобное. Пирошников, засунув руки в карманы, прошел этажа два вниз, но был остановлен процессией из трех человек, которые на широких ремнях тащили вверх черное, старинной формы пианино с бронзовыми подсвечниками, прикрученными к передней стенке. Процессия занимала всю ширину пролета от перил до стены, и наш герой начал пятиться назад, пока не достиг площадки, где, по его расчетам, можно было разминуться. Однако, когда пианино под надсадное дыхание грузчиков проплывало мимо него, прижавшегося в этот миг к стене, что-то треснуло, процессия качнулась, раздался крик «Поберегись!» — и инструмент навалился на Пирошникова, который изо всей силы уперся ему в бок и тем сохранил равновесие системы.

— Держи! — крикнул передний мужик, красный от напряжения, с ремнем на плече. Пирошников держал, ибо ничего другого ему и не оставалось.

— Подай вперед! — кричали задние, лиц которых наш герой не видел. Он послушался команды, пианино качнулось и поплыло наверх, причем Пирошников невольно стал участником процессии, так как без него инструмент неминуемо повалился бы набок. В молчании они прошли два пролета, и здесь последовала команда: «Опускай!» Пианино опустили, позвонили в дверь, которая открылась, и наш герой уже по инерции совместно с грузчиками внес его в какую-то квартиру.

— Спасибо, подсобил, — сказал старшина грузчиков и, получив расчет от хозяина пианино, выдал нашему герою рубль, который тот принял не без смущения. Вчетвером они пошли к выходу, отдуваясь на ходу и обмениваясь впечатлениями от работы. В частности, обсуждалось, что же там треснуло на злосчастном повороте, где был прижат Пирошников, а также высказывались в неодобрительной форме замечания по поводу веса пианино. Так они и шли, пока Пирошников к ужасу своему не заметил, что лестница ну ни насколько не изменила своего нрава. Подло это было с её стороны, вот что! Мало того что она морочила молодого человека, так еще три ни в чем не повинных мужичка страдали вместе с ним, правда, пока не догадываясь о происходящем. Однако вскоре они притихли и начали что-то соображать. В молчании прошли еще три этажа, и тут Пирошников, сгорая от стыда, кинулся бегом вниз, желая оторваться от своих спутников. Те же, не ведая, что именно в этом их избавление и предполагая нехорошее, с громкими воплями бросились за ним, но прозевали момент, и через некоторое время наш герой услышал их недоуменные голоса уже внизу, когда они достигли выхода. Прослушав сопровождаемые соответствующими выражениями замечания в свой адрес, Пирошников, сразу сникший, побрел вниз, ища свою квартиру. Через минуту он уже входил к Наденьке злой, как черт, и насупившийся.

Всему виной была, очевидно, поспешность. Ну побрился, ну вымыл голову, ну решил там что-то для себя… И сразу бросаться напролом? И без пуговицы, заметьте!

Наденька, несколько минут назад державшаяся насмешливо, теперь не сказала ни слова, но посмотрела серьезно и озабоченно. Она прибрала со стола и принялась что-то писать на чистом листе бумаги. Закончив, она поднялась со стула и сказала:

— Володя, вот тут я написала, что нужно делать. Я должна идти на дежурство, а ты останешься с Толиком, хорошо? В этой коробочке лекарства. Разогреешь обед и покормишь. Наташа обещала прийти, она тебе поможет.

После таких слов Наденька облачилась в белый халатик, поцеловала Толика в лоб и наказала ему слушаться дядю. Потом она поманила Пирошникова в коридор и там, наедине, прошептала ему, чтобы он, если представится возможность, поговорил с Ларисой Павловной касательно комнаты и попросил разрешения в ней ночевать.

— Так будет лучше, — сказала Наденька.

— Кто-то ночью приходил, — рассказал Пирошников. — Какой-то тип с девушкой. Говорил, что комната не наша. И статуя появилась новая.

— Это Кирилл хулиганит, бывший жилец, — поморщилась Наденька. — У него ключ остался от квартиры, вот он и дает своим приятелям, а когда сам ночью является. Знает, что комната еще не занята.

— А Лариса Павловна про лестницу знает?

— Знает, все она знает, — снова поморщившись, сказала Наденька, а Пирошников вспомнил ночное пришествие Георгия Романовича и раздумывал, сказать Наденьке или нет.

— Ну ладно… Я постараюсь пораньше прийти.

— Слушай, — сказал Пирошников, еще более понижая голос. — Что же мне делать?

Наденька вздохнула и с жалостью посмотрела на него. Сейчас она казалась Пирошникову значительно старше его самого, хотя на самом деле было наоборот. Наденьке было года двадцать два, не больше. Она пожала ему пальцы и проговорила:

— Постарайся просто быть самим собой. Ну не знаю я, понимаешь, не знаю… Думаешь, мне так просто?

— Наденька, — сказал молодой человек, в первый раз, кажется, называя ее по имени, причем испытывая при этом неожиданное облегчение. — У меня дома есть деньги, немного, правда. Может, ты съездишь, возьмешь?

— Съезжу, — просто сказала Наденька. — Только не сегодня. Потом, потом… Потом! — Она грустно улыбнулась. — Что будет потом? Никто и не знает.

И она после этих слов ушла, а Пирошников, так печально начавший новую жизнь, вернулся в комнату к Толику. Впрочем, несмотря на утреннее поражение, на душе у него после разговора с Наденькой сделалось светло, а недавние мысли относительно новой жизни вдруг показались не более чем глупым ребячеством.

ТОЛИК

Толик сидел на диване с ногами, покрытыми одеяльцем, на котором рассыпаны были открытки и фотографии, снятые, по всей видимости, им со стены. Он не взглянул на Пирошникова, углубленный в свою игру, а наш герой, обойдя стол, уселся чуть сзади и принялся за ним наблюдать. Толик насупился слегка, но продолжал свое дело. А дело состояло вот в чем. Держа в руке бумажного голубя, изображавшего самолет, мальчик с едва слышным утробным завыванием производил им несколько плавных движений в воздухе, а затем тыкал его в какую-нибудь из открыток, разложенных перед ним. туг же раздавался тихий взрыв, после чего мальчик быстро рвал открытку на части и разбрасывал кусочки, а самолет поднимался вверх, отыскивая новую добычу. Пирошникову такая игра показалась жестокой, но вмешался он лишь после того, как Толик уничтожил открытку с репродукцией Ван Гога, которая изображала рыбацкие лодки на берегу моря.

— Послушай! — сказал Пирошников недовольно. — Тебе картинки что, не жалко? Тетя Надя будет ругаться.

— Это война, сурово сказал Толик, закончив измельчение рыбачьих лодок.

И он с более уже резким звуком ткнул свой бомбардировщик в фотографию весьма миловидной девочки с бантиками и, произнеся «Кхх!» — смял эту фотографию, а затем и разорвал так, что линия обрыва прошла малютке по переносью, основательно обезобразив личико.

Наш герой вскочил с места и отобрал у Толика картинки, на что ребенок только нагнул бычком голову, метнув в Пирошникова яростный взгляд.

— Когда я вырасту, я буду солдатом, — неожиданно и твердо произнес он. — И всех убью.

— Посмотрим еще! — разозлившись, ответил Пирошников, которому мальчик не слишком нравился, что, впрочем, совершенно понятно. Наш герой мало имел столкновений с детьми, хотя полагал в душе, что относится к ним с любовью, причем последняя подразумевала в детях необыкновенно смешные и милые существа, от которых сплошной восторг и удовольствие.

— Убью! Убью! — повторил мальчик, совсем уж набычившись и без тени шутки.

— Ладно, — примирительно сказал Пирошников и вдруг ощутил проснувшееся в душе благородство и — как бы это сказать? — что-то вроде отцовского чувства, что ли? — Вот посмотри… — и он извлек из пачки открыток другую репродукцию Ван Гога, а именно известный автопортрет с отрезанным ухом. — Этот… Этот дядя — художник. Он рисовал картины, а ты их рвешь. Посмотри, каким он был. Ему очень плохо жилось, он был совсем один, и он отрезал себе ухо.

Толик недоверчиво посмотрел на репродукцию и пощупал свое ухо.

— А где оно? — спросил он.

— Он его отрезал, — скорбно произнес Пирошников. — Его нет.

— И выбросил?

— Откуда я знаю? Дело совсем не в этом.

— Он плакал? — спросил Толик.

— Не думаю, — ответил молодой человек. — Но ему было больно. Главным образом морально. Ты понимаешь, что такое морально?

— Понимаю, неожиданно кивнул Толик.

— Вот… У него был брат, с которым они дружили. У тебя есть брат?

Толик отрицательно покачал головой, и наш герой заметил, что сосредоточенное и неприязненное выражение исчезло с лица мальчика, который, судя по всему, заинтересовался разговором.

— У меня тоже нет брата, — посетовал Пирошников. — С братом было бы лучше, правда?

— Нет, — ответил Толик, — он бы дрался…

Так они и разговаривали, молодые люди, о голландском живописце, а заодно о некоторых других вещах, в частности о родственниках, которыми оба собеседника довольны не были. Пирошников заметил, что Толик назвал Наденьку просто по имени, когда речь зашла о ней. О матери Толика наш герой не спрашивал, потому как опасался навеять на мальчика дурное настроение.

— Давай ты будешь моим братом, а я твоим, — предложил Пирошников беспечно. Он почувствовал даже душевную легкость, произнося эти слова, какую давно не испытывал, ибо не помнил уже, когда он предлагал кому-нибудь дружбу Но мальчик неожиданно замкнулся и только замотал головой.

— Я папу и маму жду, — наконец объяснил он. — Они приедут из Северного полюса, а потом народят мне братьев и сестер. Много-много…

— Постой, — не понял Пирошников, — мама же у тебя здесь. Тебя тетя Надя откуда вчера привела?

— От бабушки.

— А мама твоя где?

— Моя мама на Северном полюсе, — печально проговорил мальчик и даже рукой махнул куда-то в сторону.

Пирошников ничего не понял из объяснений мальчика. Выходило, что Наденька вчера вечером придумала всю эту историю с женщиной, ее новым мужем и прочим, но для чего? Наш герой как-то сразу поверил именно мальчику, потому что не видел причины, зачем Толику врать. Но Наденьке, Наденьке-то зачем? Он осторожно принялся расспрашивать Толика о его жизни, и тут выяснились некоторые подробности. Во-первых, родителей своих Толик не помнил, знал лишь, что они обитают постоянно на Северном полюсе, о каком имел представление очень смутное.

— Полярники они, что ли? — спросил совсем сбитый с толку Пирошников.

— Они там живут в ледяном дворце, — спокойно отвечал мальчик. — У них был самолет, но он сломался. Они его починят и прилетят.

Тут Пирошников удостоверился, что все это не более чем пересказ бабушкиной версии об отсутствующих родителях. Но Толик продолжал говорить, увлекшись, и рассказал много. Вкратце его рассказ выглядел следующим образом.

Отец Толика в пушистой шапке и такой же шубе охотился на белых медведей. Он был очень сильный и мог побороть много белых медведей сразу. Местные жители, которые там, на Северном полюсе обитали, прозвали его за это Снежным человеком, а маму называли Снежинка. Она сидела в ледяном дворце и смотрела в бинокль по сторонам и тоже была очень сильная и красивая. Вдобавок они присылали Толику письма с разноцветными марками, а еще присылали подарки на день рождения и к Новому году. Но, к сожалению, приятели Толика в это верили мало и если бы не письма с марками, то вообще бы не верили. О последнем Пирошников догадался по слегка обиженному и настойчивому тону мальчика, излагавшего такую вот легенду.

Поверите, у нашего героя сердце сжалось, когда он слушал волшебную сказку Толика. Он, конечно же, сразу догадался, что нет у Толика никаких родителей, что они умерли или с ними еще что произошло. Как же больно будет мальчику узнать правду! Как трудно будет расстаться со сказкой! Чем он ее заменит? — такие примерно мысли взволновали Пирошникова, да еще томил вопрос о Наденькиной версии. Молодой человек даже забыл о собственных своих злоключениях и смотрел на мальчика с печалью, а тот приводил все новые факты из жизни родителей и новые доказательства, но слишком уж ожесточенно, по чему Пирошников определил, что и сам Толик в душе почти уж разуверился и устал ждать, но держится за сказку, как за соломинку.

Молодой человек машинально перебирал в руках открытки, причем среди них ему попалась и репродукция Рафаэля, на обратной стороне которой с решительностью было начертано: «Прощайте и простите за причиненное беспокойство». Это были его собственные слова, написанные вчера перед головоломным спуском из окна. Пирошников усмехнулся, припомнив вчерашние приключения, и не без удовольствия ощутил, что будто бы за прошедшие сутки что-то узнал он новое, хотя что именно, сказать бы сразу затруднился.

Он не стал далее расспрашивать мальчика, а предложил тому поиграть в какую-нибудь игру, и последующие полчаса, а может быть, и час они провели весьма увлекательно. Затеяли так называемую игру в «Чапаева», которая состоит в сбивании с доски своими шашками шашек противника, — игру, которой Пирошников увлекался еще в детстве и которая оказалась знакомой и Толику. Партнеры вошли в азарт и с возгласами щелкали по шашкам. Пирошников, конечно, слегка поддавался, ибо мальчик не овладел еще искусством точного удара, но тем не менее и он получал от игры удовольствие.

Спохватившись, наш герой прочитал Наденькину записку, из которой уяснил, что пропущено время, когда Толику надо было принять лекарства. Пирошников захлопотал, сбегал на кухню за водой, а потом проявил выдержку и красноречие, уговаривая мальчика проглотить таблетки. Покончив с этим делом, он с воодушевлением принялся разогревать обед, действуя точно по инструкции, для чего перенес на газовую плиту кастрюли, в одной из которых оказался бульон, а в другой каша, и, стоя у плиты, начал сосредоточено и даже несколько важно помешивать ложкой вышеназванную кашу, дабы она не пригорела. Неизвестно для чего он нацепил Наденькин фартук и теперь выглядел как образцовый и заботливый родитель. Появившаяся на месте действия Лариса Павловна тонко и понимающе улыбнулась, из чего следовало, что она как бы и одобряет его действия. Наш молодой человек твердо решил играть роль до конца, сохраняя полное достоинство. Тут же вспомнил он о совете Наденьки и, пользуясь случаем, заговорил с соседкой:

— Лариса Павловна, — произнес герой, стараясь придать голосу обаяние, но без подобострастия, — я хотел извиниться за вторжение на вашу территорию, так сказать. Дело в том…

— Ах, пустяки! — вскинув брови, прервала его Лариса Павловна, смотря на Пирошникова каким-то заинтересованным взглядом. — Это комната не моя, так что можете пока пользоваться.

— Спасибо, — наклонил голову Пирошников и летучими шагами официанта поспешил в комнату, неся подогретые блюда.

Он обнаружил Толика стоящим босиком на полу у своего чемоданчика, который был раскрыт. Мальчик, наклонившись, рылся в нем, перебирая рубашки, штанишки и прочую одежду, пока наконец не извлек с самого низу какую-то фотографию.

— Марш на диван! — крикнул Пирошников. — Придумал тоже, босиком!

Толик юркнул под одеяло, прижимая фотографию к животу, а затем, торжествующе глядя на Пирошникова, спросил:

— Хочешь, покажу их? Хочешь?

— Кого? — не понял Пирошников.

— Папу и маму.

— Ну покажи, — разрешил наш герой, а Толик вытянул из-под одеяла руку с фотографией и протянул ему На фотографии были изображены известные артисты Баталов и Семина в кадре из какого-то кинофильма. Они сидели на скамейке летом и смотрели друг на друга влюбленными и светлыми взглядами.

— Меня здесь нету, — объяснил Толик. — Я был еще сломанный.

— Как это — сломанный?

— Меня еще не было живого, я был сломан. А они меня починили и уехали.

— Да… — протянул Пирошников, не зная, что и сказать.

Толик отобрал артистов и засунул их под подушку. Некоторое время он сидел, как бы что-то вспоминая, сосредоточенный, а потом вздохнул и повторил, что папа и мама скоро должны непременно приехать.

Наш герой тоже вздохнул и постарался отвлечь мальчика обедом. Он расстелил на одеяле полотенце, положил сверху медицинский справочник, который достал с полки, а на него как на стол поставил тарелку бульона. Пришлось еще пару раз сбегать на кухню за ложкой, а потом за солью. Там по-прежнему что-то готовила на своем столике Лариса Павловна, да прибавилась еще неизвестно откуда бабка Нюра, которая ей помогала.

Обе они провожали Пирошникова взглядами: Лариса Павловна несколько снисходительным, а старушка сочувствующим, однако молодой человек, поглощенный новыми обязанностями, не слишком их замечал.

Едва он приступил к кормлению Толика, как за его спиною неслышно возникла бабка Нюра с умильным обращением:

— Дайте уж мне, батюшка, с ребеночком заняться. Мне сподручней, я это понимаю. А вас Лариса Павловна изволит просить на кухню. Уж не откажите…

Ох, неспроста это, как мне кажется. Что-то такое замыслила эта самая Лариса Павловна, не иначе. Впрочем, возможно, что данный вызов молодого человека имел причиною женское любопытство касательно его намерений на будущее или взаимоотношений с Наденькой; возможно, что Лариса Павловна вознамерилась и заявление какое-то сделать, уточняющее права и обязанности новоявленного жильца, все может быть.

Пирошников, естественно, насторожился, но у него имелись кое-какие планы относительно Ларисы Павловны, а именно, он хотел через нее выведать судьбу Георгия Романовича, который, как выяснилось ночью, был с соседкою в весьма близких отношениях. Эта тайна, которой владел наш герой, должна была дать ему некоторое преимущество в предстоящем разговоре, что он мгновенно оценил. Поэтому молодой человек поблагодарил бабку за предложение услуг, показав всем своим видом смущенье, и уговорил набычившегося было Толика на подобную замену.

Он осмотрел себя беглым взглядом, поправил волосы и снял фартук. Рукава рубашки он закатал, обнажив до локтя молодые руки тонкого аристократического строения, и, придав своему лицу выражение, которое посчитал приличествующим случаю, то есть учтиво-выжидающее, покинул комнату, причем не забыл захватить и сигареты, поскольку они совершенно необходимы при беседах с женщинами.

Комната Ларисы Павловны

Нет, нет! Наш герой не сразу попал в комнату Ларисы Павловны, сначала он прошествовал в кухню, где началась их беседа. Однако пока она еще не началась, она еще только начнется, а сейчас молодой человек минует коридор и лицо его внимательно, что, впрочем, заметно лишь нам.

Надо признаться, читатель, что герои мои не дают мне передышки. Они прямо-таки спешат как на пожар, бегая из комнаты в комнату и по лестнице, разговаривая и производя массу всяческих действий. Они не дают мне сосредоточиться и порассуждать в спокойствии относительно их судьбы… ну, не судьбы — это слишком обязывающе, — так характера и мыслей. Вот, например, о чем думал Пирошников, отправляясь на рандеву с соседкой? Я сказал, что он якобы подумал, как бы выведать у Ларисы Павловны тайну, которую не пожелал открыть ему Наденькин бывший муж Георгий Романович. Но это лишь самый внешний и доступный круг мыслей Пирошникова, непосредственно связанный с выработкой плана разговора, если вам угодно. На самом же деле (здесь я позволю себе говорить вообще) любое предполагаемое событие, как правило, рождает в нас уйму предчувствий, которые чаще всего не сбываются — и хорошо, что не сбываются! — но которые мы проигрываем мысленно, как шахматист в уме проигрывает вариант.

Если вернуться к нашему герою, то среди всех возможных вариантов были даже такие, нелепость которых представлялась совершенно очевидной. Вдруг у Пирошникова мелькнула мысль: а что, если Лариса Павловна специализируется, так сказать, на соблазнении несчастных пленников лестницы, что, если она уже предвкушает новую жертву и тому подобное… Туг же вертелась, как воробей, маленькая мыслишка о том, что, вполне вероятно, он, молодой и интересный мужчина (упаси бог! Он, конечно же, не думал о себе в таких выражениях — ирония всецело авторская) так вот, молодой и интересный мужчина приглянулся, может быть, Ларисе Павловне и… Да, молодые и интересные мужчины часто верят в подобную ерунду, правда, верят только наполовину.

Наш герой, как мы уже знаем, был умен и потому верил лишь на четверть.

Вдруг ему представился совершенно уж фантастический вариант женитьбы на Ларисе Павловне, и он честно проиграл его, насколько мог далеко, пока не застыдился собственного воображения.

Он вошел в кухню, ощутив, как внутри него звонко натянулись какие-то пружинки, точно у канатоходца, делающего первый шаг над бездной. Лариса Павловна, облаченная уже в брюки и джемпер, обтягивающий ее без единой морщинки, высматривала что-то в своем холодильнике. Заметив Пирошникова, она выпрямилась и непроизвольным, но элегантным движением положила руку на дверцу прибора, чем сразу же напомнила молодому человеку рекламную фотографию из журнала.

— Мы ведь еще официально не знакомы, — сказала она, снимая руку с дверцы и протягивая ее Пирошникову. — Лариса…

— Владимир — представился наш герой с легким и изящным поклоном. Он мягко подал соседке руку, причем в голове его скакнула мысль о том, что, может быть, эту руку следует и поцеловать, чтоб уж все было честь по чести.

— Я догадываюсь об этой кошмарной истории, можете мне не рассказывать. Несчастный Георгий Романович в свое время ужасно страдал. Георгий Романович — муж Нади, вы этого, вероятно, не знаете? — произнесла соседка участливым голосом.

— Нет, почему же? Я говорил с ним.

— Вот как! — удивилась Лариса Павловна. — Не правда ли, очень интеллигентный человек? Почему-то таким людям часто не везет. Вот и вы тоже… Но ничего, все устроится.

Пирошников вздохнул и слегка развел руками, соглашаясь с мнением Ларисы Павловны по всем пунктам.

— Да… Скажите, а что это за гости появились у Нади? Я никого не знаю, так неожиданно, вдруг…

Молодой человек в двух словах объяснил появление дядюшки и Толика, причем, что касается последнего, изложил Наденькину версию. Здесь он заметил, что глаза Ларисы Павловны на мгновение сузились, точно у рыси перед прыжком (вероятно, это сравнение соответствует действительности), и она удовлетворенно кивнула.

— У меня есть и к вам разговор, — сказала Лариса Павловна. — Вы простите, но мне известно больше, чем вам. Я хочу вам помочь.

«Все хотят!» — злорадно подумал Пирошников.

— Может быть, желаете выпить? — спросила соседка и, не дожидаясь ответа, выудила двумя пальцами из холодильника наполовину опустошенную бутылку шотландского, как удалось разглядеть Пирошникову, виски. В мгновение ока появились и рюмки, и закуска — в небольшом количестве, но изысканная.

Пирошников уселся на беленькую табуреточку, взял в руки рюмку и, приподняв ее в знак благодарности и приветствия, осушил. Лариса Павловна пила по-женски, почти не разжимая губ. Держа вилку, как и положено, в левой руке, наш герой ткнул ее в бок сардины, отчего та развалилась на части, тогда он подцепил одну из частей и благополучно донес до рта, слава богу, не уронив. Лариса Павловна закусила незаметно и тут же налила еще. «Эге!» — подумал Пирошников, умещая в этом междометии целую гамму мыслей.

— Здесь не совсем удобно говорить, — начала соседка. — Может быть, мы пойдем в мою комнату?

Пирошников пожал плечами, показывая, что он нисколько не возражает. Его собеседница извлекла из столика поднос, в центре которого во весь рост была изображена обнаженная красавица, держащая, в свою очередь, тоже поднос с бутылкой и рюмками, — вещица явно зарубежного производства. Закуска и виски были установлены на этой красавице, закрыв почти всю ее, и Лариса Павловна двинулась с подносом из кухни, показав Пирошникову следовать за нею.

Сердце молодого человека забилось где-то в ушах от волнения, и он, послушный, как цыпленок, поплелся за Ларисой Павловной, нисколько не ожидая страшного подвоха с ее стороны. А может быть, и не с ее стороны, это неизвестно. Во всяком случае, наш герой ожидал чего угодно, почему и застучало его сердце, но только не того, что случилось далее.

А случилось вот что. Не пугайтесь, читатель, Пирошников останется жив и здоров! Просто проклятая квартира приготовила ему еще одно испытание, которого он не ждал. Итак, Лариса Павловна открыла дверь в свою комнату и вошла, и молодой человек вошел тоже, то есть, вернее, ступил ногою внутрь комнаты и тут же, не успев ничего сообразить, поскользнулся, упал и куда-то поехал, цепляясь руками и ногами за мебель. Он попытался лишь судорожно ухватиться за косяк двери, но она, в этот момент как раз медленно закрывающаяся, заставила его разжать пальцы, ибо угрожала отдавить их, и наш герой снова начал сползать вниз по гладкому, покрытому лаком паркету. Я говорю: вниз, потому как пол в комнате Ларисы Павловны был устроен не совсем правильным образом. Прямо с порога он имел сильный наклон и напоминал скорее детскую горку для катания, нежели нормальный горизонтальный пол. Вот по этой горке и покатился Владимир Пирошников, пока не схватился за ножку шкафа, что позволило ему остановить движение. Сгорая от неловкости, он скоренько уперся руками в пол и встал, но встал слишком поспешно, а посему опять потерял равновесие, ноги ушли из-под него, и наш герой с шумом опустился на паркет и поехал дальше. Он чуть не сбил с ног хозяйку комнаты, когда подъехал ей под коленки, отчего она встрепенулась и вскрикнула даже несколько раздраженно: «Ну что же с вами? Вставайте!» Пирошников поймал рукой край тахты и, соблюдая максимальнейшую осторожность, поднялся.

Взору его предстала картина фантастическая. В то время как он, сохраняя предписанную законом тяготения вертикаль, часто дыша стоял у тахты, накрытой клетчатым пледом, Лариса Павловна, убедившись, что ее гость поднялся, шествовала с подносом дальше вглубь комнаты, к журнальному столику. Самое удивительное было то, что соседка, казалось, перестала подчиняться силе тяжести и двигалась перпендикулярно к полу, на котором была расставлена мебель, тоже, кстати, сохранявшая вертикаль относительно паркета. Если бы не наш герой, находившийся ко всем предметам под довольно-таки значительным углом и едва державшийся, комната была бы как комната, обыкновенная. Только чуть отдышавшись, Пирошников заметил, что единственными его союзниками в части избрания вертикали являются люстра, висевшая под углом к потолку, да уровень шотландского виски, налитого в рюмки, которые Лариса Павловна в настоящий момент как ни в чем не бывало выставляла на журнальный столик. Рюмки встали, не шелохнувшись, но жидкость в них заняла абсолютно нелепое и противоестественное положение, сместившись к одному краю более, чем к другому.

— Идите же сюда, пригласила Лариса Павловна гостя, и он, оторвавшись от тахты и мелко перебирая ногами, двинулся к ней. Теперь-то, с растопыренными несколько руками и напряженным лицом, он явно походил на канатоходца, так что Лариса Павловна даже рассмеялась и подбодрила его:

— Смелее, не стесняйтесь!

Она пододвинула ему кресло, наш герой упал в него с облегчением и поспешно закурил, причем по всем расчетам кресло должно было опрокинуться, но не опрокинулось, и общение продолжилось.

— Как вам здесь нравится? — спросила хозяйка, обводя взором комнату.

Пирошников затравленно оглянулся по сторонам и наконец-то разглядел обстановку целиком. Стояли различной формы подсвечники с оплывшими свечами (на взгляд нашего героя, разумеется, стояли косо), на стенах много было всяческой иностранной дребедени, вроде головы индейского вождя, выполненной маслом на какой-то шкуре, моржового клыка с вырезанным на нем по-английски изречением и тому подобного. Пирошников перевел взгляд на окно и, к удивлению своему, заметил, несмотря на тонкую занавеску, что окно выходит на улицу почему-то на уровне полуподвала. Да, именно так! Наш герой увидел шагающие ноги прохожих, а пока он осмысливал эту новую загадку, Лариса Павловна вздохнула:

— Ах, это единственное неудобство! Мало света, и вообще, знаете… Вот почему я и хочу перебраться в мастерскую, а здесь оставить мать. Впрочем, нет худа без добра! Это окно уже сослужило хорошую службу.

И хозяйка таинственно улыбнулась, беря в руку рюмочку. Молодой человек, кажется, понял намек, но, не желая недосказанности, все же уточнил:

— Вы хотите сказать, что Георгий Романович…

— Давайте выпьем, — предложила Лариса Павловна, приближая рюмку к молодому человеку. — Я пью за ваше будущее!

Они чокнулись и выпили. Постепенно наш герой освоился с обстановкой, и ему даже показалось, что все в комнате соответствует законам природы. Он сидел, откинувшись в кресле, перед ним стояла пустая рюмка, хозяйка сидела напротив, а сила тяжести, упрямо тянувшая куда-то в сторону, немного поутихла. Пирошников, как космонавт, привыкал к новым ощущениям.

— Я хочу вас предостеречь, — сказала Лариса Павловна, щелкая зажигалкой и выпуская дым из ноздрей. Будьте тверды. У меня нет желания вдаваться в подробности, но повторяю: будьте тверды и имейте голову на плечах. Иначе вы погибнете.

— Вы имеете в виду Наденьку?

— Наденьку? — Лариса Павловна рассмеялась. Она еще раз затянулась и проговорила спокойно и даже равнодушно, подчеркнув, однако, свои слова: — Наденька — шлюха.

После этого Лариса Павловна поднялась с кресла, и наш герой сделал к ней невольное движение, ибо не смог удержаться от впечатления, что вот сейчас хозяйка упадет, настолько сильным был крен. Но Лариса Павловна, удивленно посмотрев на Пирошникова, отошла немного вверх, к телевизору, под которым на полочке находился магнитофон. Удивительно, что вверх она двигалась с той же легкостью, что и вниз. Соседка нажала на кнопку, и комната погрузилась в плавную музыку из кинофильма «Мужчина и женщина».

— Я немного опьянела, — сказала Лариса Павловна. — Давайте потанцуем.

Пирошников не на шутку растерялся. Дело даже не в том, что начинали сбываться его томительные предчувствия насчет опасности соблазна; не в том дело, что женщина-вамп, так сказать, заглатывала его целиком, как удав суслика, — это наш герой мог еще перенести, по крайней мере, переносил раньше. Но вот решительно не представлял он танцев на подобном полу! Тем не менее он встал и, как умел, приблизился к Ларисе Павловне. Она ждала его, улыбаясь, но располагалась высоковато. Пирошников сделал мучительный шаг, и головы их оказались рядом, хотя ноги отстояли еще далеко друг от друга. Теперь партнеры образовывали несколько скособоченную букву «Л», и Пирошников, изогнувшись, дотянулся до талии Ларисы Павловны с целью начать танец. Хозяйка откинула голову и улыбнулась еще призывнее, но, когда Пирошников сделал первый робкий поворот, Лариса Павловна оказалась, как и должно было произойти, внизу, и тела их скрестились, образуя теперь уже скособоченную букву «X». На втором же повороте вся эта конструкция разлетелась вдребезги, потому что партнер упал на тахту, увлекая за собой партнершу.

Господи, смех и грех! Стыд-то какой! Лариса Павловна совершенно неправильно истолковала это падение. Боюсь, она даже оскорбилась — не столь самим фактом, сколь поспешностью его наступления, и, пока Пирошников боролся со своим вестибулярным аппаратом и хватался руками за что придется, чтобы не скатиться и с тахты, она, оттолкнувшись от партнера, вскочила на ноги и воскликнула, покрываясь пятнами:

— Зачем же так неинтеллигентно? Я вам удивляюсь!

— Да ну его к черту! — вырвалось у нашего героя наконец. — Пропади оно все пропадом! — И еще посильнее мог бы выразиться наш герой, но тут дверь в комнату отворилась и наверху, на горке, появилась Наташа в беленькой кофточке и с зеленой светящейся брошкой, что почему-то бросилось в глаза Пирошникову, хотя момент был не самый подходящий для посторонних наблюдений. Она окинула всю сцену быстрым взглядом и, не говоря ни слова и резко поворотившись на каблуках, захлопнула дверь, а наш герой, чертыхаясь, сполз с тахты и на четвереньках принялся карабкаться вверх к этой двери, скользя и обламывая ногти.

— Перестаньте, Владимир! Неужели на вас так действует спиртное? Возьмите себя в руки! — презрительно воскликнула Лариса Павловна, нависая над ним, как Пизанская башня.

— Отстаньте от меня! — белее от стыда и злобы, закричал Пирошников прямо в пол, не поднимая лица, и, добравшись до двери, толкнул ее и выполз наружу. Там он поднялся и отряхнулся. Внизу отходила к окну наклоненная фигура Ларисы Павловны, играла популярная музыка, голубел табачный дым.

Пирошников затворил дверь и пошатываясь побрел по коридору, разыскивая Наташу.

Наташа

От утренней деловой успокоенности не осталось и следа. Наш герой снова пребывал в раздерганности чувств и мыслей, порожденной недолгим общением с Ларисой Павловной и странным ее жилищем. К этому примешалось еще необъяснимое чувство вины перед Наташей, которая, конечно же, подумает теперь бог знает что, увидав его в обществе соседки. Поэтому первым делом надлежало найти и по мере возможности успокоить девушку, а заодно как-то объяснить вчерашнюю выходку лестницы.

Молодой человек заглянул в Наденькину комнату и увидел, что Толик безмятежно спит, но Наташи в комнате не обнаружил. Неужели она ушла? Пирошников бросился в кухню, но и там не было его вчерашней знакомой, а находилась, как всегда, бабка Нюра, которая взглянула на него с иконописной суровостью, отчего нашему герою сделалось не по себе. Оставался последний и весьма призрачный шанс обнаружить Наташу в мастерской, хотя что ей там делать? Пирошников направился туда и, слава богу, сразу же увидел Наташу, которая сидела посреди комнаты на стуле и спиною ко входу. Она сидела прямо, и даже не видя еще ее лица, наш герой смог составить впечатление о его выражении. Выражение это необходимо должно быть каменным.

Пирошников обошел Наташу и поместил себя так, чтобы ее взгляд падал на него, поскольку излишне объяснять, что Наташа не только не повернула головы, но и глазами не повела в сторону Пирошникова. Теперь же она надменно и безучастно глядела сквозь молодого человека, так что он даже ощутил себя бесплотным и прозрачным, как тюлевая занавеска. Это разозлило нашего героя, ибо он вдруг подумал, что никакой его вины перед Наташею нет, так что ее поведение в сущности ничем не оправдано. Тем не менее он осторожно приблизился к ней и взял ее за локоть со словами: «Здравствуйте, Наташа…» — а девушка, не отстраняясь, ответила: «Здравствуйте», но достаточно холодно.

Тогда Пирошников, не испытывая ничего, собственно, кроме жалости, и словно желая что-то припомнить, наклонился к ней и провел губами по ее мягким и блестящим волосам, но Наташа вдруг закрыла лицо ладонями, плечи ее вздрогнули, и Пирошников увидел, как сквозь сжатые пальцы Наташиных рук пробились две тонкие струйки слез. Он пытался отнять ее ладони от лица, и ему удалось это на мгновенье, за которое он успел заметить моментально покрасневший и припухший Наташин носик и обесцветившиеся глаза, но его знакомая вырвала руки, нашла платочек и прижала его к лицу. Объяснение начиналось тоскливо и старомодно.

Сколько раз, читатель, доводилось и мне в юности испытывать подобные сцены! Их кисло-сладкий привкус до сей поры ощутим мною, а те слезы, кажется, не просохли на моей руке. Все начиналось так же, с безотчетного влечения к покою и любви, с прикосновения, от которого замирала душа, с томящего, почти мучительного предчувствия и игры воображения, с краткого и желанного ослепления. Да, да, с ослепления! Простите меня, многие и многие, кому я был этим обязан, и спасибо вам, кто, может быть, испытывал то же, но надеялся на большее, чего я, отрезвленный, уже не смел да и не мог отдать. И заканчивалось все так же: и слезами, и грустью, и невозможностью вернуть даже одну минуту, прошедшую и обратившуюся в воспоминание, оттиск которого временами слабо тревожит душу. Простите, простите! И вы, читатель, тоже простите автора, чьи лирические излияния, может быть, пришлись вам не ко времени, но поверьте — так оно и было все, так оно все и осталось и даже ради этих минут стоит жить на свете.

Но вернемся теперь к загрустившему Пирошникову, который, увы, испытывал теперь лишь жалость к Наташе, как я упоминал, и всему виной было, естественно, отрезвляющее поведение лестницы, заставившей нашего героя взглянуть вчера на себя чужими глазами, — то самое минное пространство, раз и навсегда отъединившее его от предполагаемой любви.

Наташа, однако, знать ничего не знала о каких-то пространствах, и это стало ясно еще вчера. Утерев слезы, она вдруг обвила руками шею Пирошникова, который все еще стоял, склонившись над ней, и притянула его к себе с облегчающим чувством прощения. Пирошникова простили! Вчерашний эпизод был вычеркнут, сегодняшнее знакомство с Ларисой Павловной забыто, все начиналось сызнова. Ах, если бы хоть что-нибудь можно было начать сызнова!

Для удобства Пирошников опустился на одно колено рядом со стулом и оказался прижатым к беленькой кофточке, непосредственно к зеленой брошке, куда он погрузился глазом, отчего в голове у него все окрасилось в яркие изумрудные тона. Наташа шевелила ему волосы на затылке и глубоко и взволнованно дышала. Молодой человек закрыл глаз — изумрудный свет померк, он открыл — и брошка вновь зажглась, как огонек такси. Ему приятно было такое обращение Наташи, чему мешало, правда, сознание постыдной неадекватности, если можно так выразиться, его состояния состоянию своей приятельницы.

Между тем она ожидала ответа, и Пирошников это чувствовал. Он поднял лицо и поспешно поцеловал Наташу, куда пришлось, а точнее, в нос, но тут же поднялся, взял ее за руку и подвел к окну, не отдавая себе отчета в логической необходимости своих действий.

— Смотри, это ночью какие-то люди принесли, — сказал он, чтобы хоть что-то сказать, проходя мимо частей гипсовой фигуры и указывая на них.

— Какие люди? — спросила Наташа, не опуская руки с плеча Пирошникова, хотя последнее было не совсем удобно ей из-за разницы в росте.

— Не знаю какие… Вообще надоело мне здесь, Наташа. Все время какая-то чертовня происходит.

Наташа заглянула ему в глаза отуманенным взором и прошептала:

— Тебе нужно сегодня же уйти. Слышишь? Так не может больше продолжаться.

Пирошников согласно кивнул, хотя в сущности последняя его жалоба прозвучала больше для того, чтобы показать Наташе свою душевную занятость, что ли; чтобы не сетовала она на его рассеянность и неполную отдачу ласкам. На самом же деле Пирошникову никак не давали сосредоточиться и осознать действительную нелепость и безвыходность его положения все эти добрые люди, которые вот уже двое суток были заняты поисками выхода из замкнутого круга. Вот и Наташа с заявлением о немедленном уже сегодня уходе опять сбивала нашего героя на путь лихорадочных исканий внешнего освобождения, начисто забывая об известном определении свободы как осознанной необходимости.

Но довольно философии! Итак, Пирошников согласно кивнул, и черт его дернул за язык рассказать Наташе об увиденном в комнате Ларисы Павловны окне, из которого при желании можно было бы выбраться на волю. Наташа недоверчиво посмотрела на него и спросила, отодвигаясь от молодого человека и возвращаясь к состоянию деятельности:

— А ты не ошибся? Как это может быть?

— Откуда я знаю? — развел руками Пирошников. — Здесь все может быть. Разве ты еще не поняла?

— Это нужно обязательно использовать! Это единственный выход! — горячо и без особых раздумий заявила Наташа, не учитывая некоторых связанных с подобным путем трудностей.

— Боюсь, что она обиделась. Я не совсем вежливо с ней простился, — сказал Пирошников, криво усмехаясь.

— Какое это имеет значение? Она должна понять… В конце концов, она ведь тоже женщина, — серьезно объяснила Наташа и уже намеревалась что-то делать, куда-то идти, но наш герой, засомневавшись вдруг в правильности своих наблюдений, вскочил на подоконник и открыл форточку.

— Ты куда? Зачем это? — испугалась Наташа.

— Подожди… — Пирошников высунул голову наружу, насколько мог далеко, и вывернул шею вправо. В трех метрах от себя он увидел окно Наденькиной комнаты, под ним располагалось другое, на карнизе которого он имел вчера счастье прослушать дискуссию о некоторых проблемах физики плазмы. Ряд окон справа тянулся вниз до самого тротуара, где шли прохожие, катила голубую коляску женщина, блестел ледок и вообще полным ходом продолжалась жизнь. За этим рядом еще правее, то есть там, где согласно логике и пространственному воображению должно было находиться окно Ларисы Павловны, была лишь глухая кирпичная стена, тянувшаяся тоже почти до самой земли. Только у тротуара отрезок стены заканчивался углубленным наполовину окном с небольшим колодцем, которое и могло быть окном соседки. Таким образом, внешний осмотр подтвердил внутренние наблюдения.

— Да… — заключил Пирошников нехотя, спрыгнув с подоконника. — Окно имеет место внизу. Черт знает что! Пятый этаж и полуподвал в одной квартире!

— Сейчас это не имеет значения, — решительно произнесла Наташа. — Пойдем!

— Куда?

— К соседке. Ты ей все объяснишь…

— Да не надо ей ничего объяснять. Она все прекрасно знает.

— Тем более. Чего ты медлишь? Я бы на твоем месте сразу бросилась к этому окну.

— Угу, — буркнул Пирошников, представив Наташу в комнате Ларисы Павловны выполняющую этот головоломный трюк. Однако, покоряясь ее настойчивости, наш герой дал вывести себя в коридор, и через минуту они стояли у двери, которую Пирошников открыть сразу все же убоялся. Он отошел к комоду и закурил, выигрывая время. Наташа смотрела на него требовательно, не понимая подобной нерешительности, и наконец не выдержала:

— Ну чего же ты? Иди!.. — Она взяла его за руку и мягко прильнула, вдохновляя, а наш герой, которому стало вдруг до крайности тоскливо, проклиная в душе свою болтливость, не знал, как же ему отделаться от Наташиного участия.

— Я спущусь по лестнице и встречу тебя на улице. Хочешь? И мы пойдем по городу… Ты только представь!

«Да, — подумал молодой человек капризно, — куда это мы пойдем, интересно знать? И главное, зачем? Ну положим, мы отправимся гулять, а потом, конечно же, пойдем ко мне домой… Ну и что дальше? То же самое? У меня там, должно быть, беспорядок отменный…»

Он вдруг, к удивлению своему, понял, что не слишком-то хочет попасть домой, даже и с Наташей. Нет, именно с Наташей меньше всего, поскольку такое посещение накладывало новые обязательства. Еще он сообразил, что почему-то вообще не рвется выбраться из этой квартиры сейчас, словно не все, что положено было испытать, испытано им, точно остались какие-то дела… Толик? Странно, но он вспомнил о Толике, который, по всей вероятности, еще сладко вкушал послеобеденный сон, и ему показалось неудобным, что вовсе уж смешно, уходить, не предупредив Наденьку.

Наташа поняла его молчание благоприятным для себя образом. Она встала на цыпочки и поцеловала его, а потом подтолкнула к двери Ларисы Павловны, за которой все еще играла музыка. Убедившись, что молодой человек подготовлен для решительного шага, он сбегала за шубкой и с нею под мышкой направилась быстрым шагом к выходу из квартиры, откуда, оглянувшись, махнула Пирошникову ручкой, мелко пошевелив при этом пальчиками. Засим она скрылась из виду.

Вы понимаете, что наш герой снова попал в идиотское положение. Опять ему предстояло обмануть надежды. Но для очистки совести он все же решил сделать попытку, заранее уверенный в неуспехе. Он понуро поплелся в комнату Наденьки, где оделся, но никаких прощальных слов писать не стал, а лишь взглянул на спящего Толика и поправил тому одеяльце. Набрав в грудь воздуху, Пирошников постучал к Ларисе Павловне.

— Открыто! — донеслось из-за двери, и наш герой с замиранием сердца потянул ручку к себе.

Принципиально, так сказать, комната Ларисы Павловны не претерпела изменений за время отсутствия нашего героя. Пол по-прежнему имел существенный наклон. Отличие на этот раз заключалось в том, что он был наклонен в другую сторону, а именно задирался от самой двери к окну. Уж не знаю, каким образом Лариса Павловна регулировала трансформации своего жилища, но факт остается фактом: Пирошников в пальто стоял у подножья соседкиной комнаты, а сама хозяйка находилась в глубине, точнее, на высоте, занимая место в кресле, которое по-прежнему неизвестно каким чудом удерживалось на паркете.

ш

Интересно отметить, что окно, находившееся в высшей точке, как и в первый раз, выходило наружу на уровне тротуара, а не на крышу, к примеру, как можно было бы предположить по аналогии с предыдущим наблюдением. Там, за стеклом, Пирошников сразу же заметил видимую лишь своей нижней частью фигурку Наташи в шубке, которая уже ожидала условленной встречи.

— Я вас слушаю, — царственно проговорила с высоты Лариса Павловна.

— Я хотел… Простите… Может быть, мне тоже будет позволено?.. смешался Пирошников, просительно подняв голову вверх.

— Да? — подняла брови Лариса Павловна. — Выражайтесь яснее.

— Я хочу вылезти через ваше окно на улицу, — без обиняков ляпнул (простите за подобное слово) наш герой, на что хозяйка окна, откинувшись на спинку кресла, ответила мелодичным и торжествующим смехом.

— Положим, это еще нужно заслужить, — продолжая смеяться, несколько кокетливо проговорила она и оглянулась на окно, где заметила придвинувшееся к самому стеклу тревожное Наташино лицо. Наташа, щурясь, высматривала происходящее в комнате и, должно быть, изрядно волновалась. Лариса Павловна засмеялась еще пуще.

— Боюсь, что у вас не получится, — прерывая разом смех, довольно сухо произнесла соседка. — Впрочем, попробуйте…

И она встала с кресла, направляясь к окну. Пирошникову страшно было смотреть на ее спину, опрокинутую высоко над ним, но Лариса Павловна, казалось, не испытывала никаких неудобств со стороны законов природы. Она, словно надутый гелием дирижабль, поднялась к окну, на что мгновенно отреагировала Наташа, отпрянув и скрывшись из глаз. Хозяйка же распахнула форточку квадратной формы и внушительного размера и жестом пригласила Пирошникова выполнить задуманное.

Наш герой, отойдя к противоположной стене коридора, разбежался и впрыгнул в комнату, как десантник. Он сделал несколько быстрых шагов и достиг почти середины комнаты, но тут инерция разбега была потеряна, и Пирошников застыл на паркете в неловкой позе, чувствуя, что малейшее движение лишит его равновесия и опрокинет. Проклятые ботинки на коже! Они были хуже коньков на льду и так и норовили со свистом выскользнуть из-под него. Пирошников, не отрывая ступней от пола, попытался изогнуться, чтобы рукою достать угол шкафа, но пальцы его схватили воздух, и он принужден был, чтобы не упасть, опереться ими о паркет, так что в результате встал уже на три точки, свободной рукой балансируя в пространстве.

Лариса Павловна смотрела на эту сцену, сохраняя олимпийское спокойствие. Она переместила свое тело к журнальному столику и закурила, скрестив руки на груди. Наш герой, покрасневший от напряжения, кинул на нее почти умоляющий взгляд, но хозяйка осталась к нему безучастна. Секунда — и Пирошников поехал вниз, ко входу, убыстряя движение, но оставаясь, к счастью, на ногах. Там, в коридоре, он с яростью разбежался вновь и на этот раз добежал до шкафа, где ему удалось сделать передышку. Подумав, наш герой опустился-таки на четвереньки и медленно пополз вверх, не обращая уже внимания на исключительную комичность своего положения. Пальто стесняло его действия, Пирошников вспотел, но упрямо продолжал карабкаться к желанной цели под холодным и внимательным взглядом Ларисы Павловны. Она смотрела на него, как экспериментатор на подопытную человекообразную обезьянку, возможно, даже болея в душе и желая ему удачи, но для чистоты эксперимента помощи не оказывала. Пирошников сопел, больше от злости, но приближался к окну, где в этот момент снова возникло искаженное от сочувствия лицо Наташи. Он достиг батареи отопления и выпрямился, держась за трубу, которая оказалась горячей. Окно нависло над ним всей плоскостью, он двумя пальцами ухватился за тонкую раму форточки, которая торчала внутрь комнаты, и отпустил руку от трубы, переместив вес тела на форточку.

— Осторожно! — вскрикнула Лариса Павловна, но было уже поздно. Форточка с треском оторвалась от рамы, оставшись у Пирошникова в руке, а сам он нелепо дернулся и, опрокинувшись, поехал на спине вниз, снося на своем пути кресла и стулья, об один из которых, конечно же, разбил стекло форточки, осыпав паркет грудой осколков, кои, как льдинки на реке, заскользили к двери, набирая вместе с ним скорость.

С грохотом, ругательствами и под крик Ларисы Павловны наш герой выехал в коридор, сопровождаемый звенящими осколками и прыгающим стулом, и, ударившись с размаху в противоположную стену, упал лицом на рукав своего пальто, закусив его от остервенения.

Ей-богу, так оно все и было, никакого преувеличения здесь нет! Не успел, так сказать, рассеяться дым сражений, как Пирошников, подняв голову, узрел стоящих над ним в молчании Ларису Павловну и дядюшку, уставившегося на него с последней степенью беспокойства; а за спиною дядюшки заметил внушительную фигуру женщины в ватнике и в белом фартуке дворника; где-то на заднем плане маячила и старушка Анна Кондратьевна, молитвенно шевелящая губами. В дополнение ко всему в распахнутую из коридора дверь через секунду влетела запыхавшаяся и растрепанная Наташа с перекошенными чертами лица и тоже устремилась к поверженному телу Пирошникова.

— Вот он, красавец, — сказал дядюшка в полной тишине, заметно качнувшись, а Наташа, верная, бедная, ни в чем не виновная Наташа опустилась над Пирошниковым, как сестра милосердия, расстегивая ему ворот и заглядывая в глаза.

— Что вы уставились, как в цирке! — крикнула она зрителям, чуть не плача, в особенности зло сверкнув глазами в сторону Ларисы Павловны, а потом нежными своими прикосновениями попыталась вернуть к жизни нашего героя. Пирошников глубоко вздохнул и поднялся, осунувшийся, бледный и несчастный.

Черный ход

Теперь представьте, как это выглядело со стороны. Пирошников в расстегнутом пальто, потерпевший очередное, я бы сказал даже, запланированное крушение надежд, но тем не менее потрясенный и растерянный, стоял в центре полукруга, образовавшегося в коридоре квартиры и состоявшего, как я уже упоминал, из Наташи, Ларисы Павловны, дядюшки, дворничихи в белом фартуке и божьей старушки на заднем плане.

Это отдаленно напоминало композицию какого-нибудь передвижника средней руки, в которой каждая фигура долженствует выразить определенный характер и идею. Я не стану перечислять, кто и с каким выражением глядел на нашего героя, поскольку первой свои намерения заявила дворничиха, ибо именно для этого была приведена сюда дядюшкой, уже испытавшим красоты Эрмитажа и Военно-морского музея и даже более того, — успевшим где-то дернуть по маленькой для поднятия духа.

— А вот ты, голубчик, предъяви паспорт, — ласковым басом произнесла женщина в ватнике, глядя на Пирошникова, если можно так выразиться, без душевного волнения.

— Нету, — буркнул наш герой, еще не предполагая всех страшных последствий неимения паспорта.

— Участковому заявлю, что без прописки живешь, — сделала ход дворничиха.

— Заявляйте.

— Хулиганишь, — гнула свое дворничиха с жуткой уверенностью в своих силах. Нашему герою надоел этот разговор как ни к чему не ведущий, и он шагнул за пределы полукруга, направляясь в мастерскую. Дворничиха вперевалку последовала за ним, поплелся туда и дядюшка, ступая с подчеркнутой определенностью; последней двинулась Наташа со страхом на лице, а Лариса Павловна, молча пожав плечами и подобрав с пола стул, затворилась у себя. Бабка Нюра растаяла, как всегда, бесследно.

Вошедши в мастерскую, Пирошников вялым движением скинул с себя пальто и уселся на раскладушку, вперив взгляд свой в пол. Давно не чувствовал наш герой себя таким усталым и разбитым, а тут еще непрошенные помощники, которые, войдя вслед за ним, с интересом наблюдали за его дальнейшими действиями. Когда выяснилось, что Пирошников предпринимать ничего не намерен, а намерен предаться размышлению (именно так показалось посторонним), дядюшка, до сей поры не участвовавший в игре, не утерпел и принялся снова докучать молодому человеку.

— Ну и чего сел? А если она и впрямь участкового позовет? — сказал дядюшка, кивая на дворничиху, которая тут же с готовностью показала, что подобная акция в ее силах. — Вставай, вставай! Пошли…

— Куда вы его? — встрепенулась Наташа, увидев, как дядюшка нежно взял нашего героя за плечи и попытался оторвать его от раскладушки.

— И все, и все… — проговорил дядя Миша, успокаивая защитницу Пирошникова жестом руки. — По лестнице мы не пойдем, верно? Мы пойдем другим путем, — и он рассмеялся, весьма довольный удачным подбором цитаты.

Молодой человек, напоминавший сомнамбулу, так же вяло поднялся и, подталкиваемый дядюшкой, направился к двери. Однако на пути его возникла Наташа с расширенными по-прежнему зрачками, которая, по всей вероятности, самым серьезным образом переживала за Пирошникова. Она встала в дверях, и лицо ее от напряжения посерело. Сейчас она была нехороша собой, и эта потеря контроля над своей мимикой более всего говорила о значительном душевном потрясении.

— Куда ты идешь? — крикнула девушка, задыхаясь. — Возьми себя в руки! Слышишь? Ты тряпка, идиот, что ты со мной делаешь? Ну проснись!

И она, подступив к Пирошникову, быстро и ловко ударила его по щеке и тут же отступила в ужасе, прижимая ладонь к виску. Да, да, вот так, ни за что ни про что она ударила почти незнакомого молодого человека и, естественно, сама этого испугалась. Дворничиха охнула с осуждением, однако наш герой, посмотрев как-то сквозь Наташу, плавным движением отстранил ее и в сопровождении родственника вышел из комнаты.

Видимо, у дяди Миши имелся какой-то план, потому как он весьма целенаправленно потащил Пирошникова в кухню, где их встретила бабка Нюра. Родственник подошел к серой и грязной тряпке, что висела над бабкиным сундуком, и решительно отдернул ее в сторону. Веревка, на которой держалась занавеска, не выдержала и оборвалась, и перед глазами наших героев предстала неопрятного вида дверь, когда-то, по всей видимости, бывшая белой, но теперь потрескавшаяся и со следами копоти. Дядя Миша с той же решительностью отодвинул от двери старухин сундук, причем на полу под ним открылся запыленный и замусоренный прямоугольник, показывающий, что сундук не был отодвигаем со своего места уже давненько, после чего дядюшка, оборотившись к старухе, спросил:

— Где ключ?

— Заколочена она, батюшка, — пролепетала бабка и засуетилась, зачем-то доставая веник и принимаясь подметать обнаружившийся сор.

— Топор! — приказал дядюшка, как хирург на операции.

Зрители в лице Наташи и дворничихи, пришедших на место действия, затаив дыхание, наблюдали за событиями. А события развивались стремительно, как в немом кино. Старушка, порывшись в кладовке, действительно нашла топор и безропотно передала его дяде Мише, после чего отстранилась от дальнейшего участия в сцене. Пирошникова мало-помалу заинтересовали действия дядюшки, апатия прошла, и теперь наш молодой человек с живостью наблюдал происходящее, стараясь предугадать, что же выйдет из этой очередной попытки его освобождения. Правда, сам он ничего не делал, позволяя себе лишь иронически улыбаться по привычке.

А дядюшка уже с кряхтением отгибал толстые гвозди у основания двери и в косяке. Справившись с последним, он поддел дверь топором, засунув его в щель, и нажал. Дверь шурша приоткрылась, дядюшка рванул ее уже рукою и распахнул настежь.

— Так, — произнес он удовлетворенно. — Теперь поглядим, что ты на это скажешь!

Кому адресовались его слова, я не могу сказать с уверенностью. То ли Пирошникову, то ли сатане, напустившему на Владимира чертей, а возможно, и Ларисе Павловне. Впрочем, произнеся их, дядюшка счел все же необходимым пояснить свои действия нашему герою, хотя и так многое было ясно.

— Понимаешь, Володька, — доверительно сказал дядюшка. — Это же черный ход, смекнул? Нас ведь так просто не обведешь, — он опять удовлетворенно рассмеялся. — Мы не мытьем, так катаньем, верно?

— Возможно, — сдержанно кивнул Пирошников.

Теперь предстояло убедиться в реальности предполагаемого избавления. Внезапно вперед выступила дворничиха и первой подошла к раскрытой двери, как бы давая понять, что именно она является хозяйкой черной лестницы. Но не успела она ступить за порог, как оттуда, из пыльного и затхлого полумрака, показалась неожиданная и странная фигура человека в сильно помятой, с обвисшими краями зеленой шляпе, в пиджаке, надетом на грязную майку, небритого и тусклого, который с неопределенным мычанием устремился навстречу дворничихе.

— Куды? Куды? — замахала она толстыми ватными руками, и человек, покорно повернувшись, исчез так же быстро, как и появился.

Это видение не остановило нашу экспедицию. Дворничиха вышла первой, за нею дядюшка, приглашая с собой Владимира убедительными знаками и как-то значительно подмигивая и улыбаясь; Пирошников пошел следом, а за ним двинулась бочком Наташа, все еще пребывавшая в раздерганных чувствах, но притихшая.

Когда Пирошников вышел из квартиры, дворничиха уже начала спуск по лестнице черного хода, которая была крайне узка, с железными перилами и небольшими, по четыре ступеньки, пролетами, каждый из которых был повернут относительно соседнего на некоторый угол, так что лестница сильно напоминала винтовую. Посередине, обвитая лестничными ступеньками, располагалась круглая железная, покрытая ржавчиной труба значительного сечения, которая скрывала, если можно так выразиться, перспективу передвижения. С другой стороны пролеты ограничивались стеною, в которой кое-где были утоплены двери, частью обитые дряхлой клеенкой с торчащими из-под нее кусками коричневой ваты, почему-то казавшимися жирными на ощупь. Двери, судя по всему, никогда не открывались.

Дворничиха скрылась за трубой, и там, внизу, послышалась какая-то возня и раздались возгласы. Осторожно ступавший дядюшка тоже повернул за трубу, и Пирошников услышал его тихое испуганное ругательство. Наш герой почувствовал, как сзади к нему прильнула, видимо, со страху, Наташа, взяв за локоть, и это прикосновение ее груди, которое он ощутил мгновенно, как ожог, сбило его дыхание и перепутало мысли. Однако, сделав еще несколько шагов, молодой человек был вынужден переключиться совсем на иные впечатления.

Совершив поворот, Пирошников и выглядывающая из-за его плеча Наташа увидели следующее. На приступочке у глухой двери находилась компания из трех человек, причем один из них, в зеленой шляпе, был уже знаком нашим героям благодаря своему появлению с черного хода пять минут назад. Двое других были под стать ему, причем выделялся тот, который был помоложе и с бородой. Он держал в руке бутылку с темным вином, поставив ее на ладонь, и стоял перед своими приятелями в позе проповедника, а его паства, улыбаясь улыбкой, лишенной оттенков смысла, благодушно смотрела на бутылку в руках бородатого юноши. Дворничиха с дядюшкой, теснясь, располагались чуть выше, и на их лицах тоже играла улыбка, но какая-то странная: там читались и ожидание, и снисходительность, и даже озорство у дядюшки, который уже подавил первый импульс страха, убедившись, что встреченная компания настроена миролюбиво и дружески.

— Тетя Маня, — сказал проповедник, обращаясь к дворничихе, отчего ее улыбка приняла дополнительный материнский оттенок. — Ин вино веритас, как говорили древние, нес па? Выпей с нами, тетя Маня, этого будет достаточно, чтобы твоя жизнь на сегодня обрела смысл и законченность, достойную твоей души.

Паства была в восхищении, которое не могла передать словами. В руке молодого возник стакан, в который полилось рваной струей вино, и через секунду стакан был поднесен к белому фартуку дворничихи с некоторой даже изысканностью. Незнакомец в зеленой шляпе тем временем вытащил неизвестно откуда еще три бутылки и поочередно сорвал с них зубами жестяные зеленые пробочки. Дело намечалось нешуточное.

— Ишь, краснобай, — заметила дворничиха одобрительно, но стакан отодвинула. — И чего вы ко мне повадились?

— Винт, — сказал проповедник, крутнув в воздухе ладонью. — Все винт. Штопор жизни. Это нас устраивает.

Третий из компании согласно кивнул головой, но вновь ее не поднял, а так и остался сидеть, свесив голову вниз и показывая собравшимся худую заросшую шею, окаймленную истертым на сгибе воротничком рубашки.

— Гостя проводить нужно, — продолжила дворничиха, еще более отодвигая стакан, однако он переехал теперь к груди дядюшки и угрожающе качнулся, грозя потерять содержимое. Может быть, поэтому дядюшка, мотнув головой, схватил стакан, и ему ничего другого уже не оставалось, как выпить его, утереть губы кулаком и произнести что-то, похожее на благодарность. Именно так он и сделал.

Однако проповедник на этом не успокоился, а вновь наполнил стакан и поднес его теперь уже Наташе, смотря на нее демоническим взглядом. Наташа юркнула за спину Пирошникова, а наш герой, чувствуя, что наливается горячим и внезапным бешенством, резко и с силою ударил кулаком вверх по запястью подносящего. Трудно сказать, почему он так сделал. Стакан, естественно, разбрызгивая вино, вылетел из руки и со звоном раскололся о ступеньку, причем часть вина попала и на лицо бородатого юноши. В мгновенной напряженной тишине, повисшей над площадкой, особенно значительными выглядели последующие действия потерпевшего. Он медленно нагнулся к черному портфелю, стоявшему у его ног, так же не спеша достал оттуда газету, которой обтер лицо, после чего бросил ее, скомканную, вниз, и она покатилась, мягко перекатываясь со ступеньки на ступеньку. Паства между тем плавно поднималась с приступочки, вырастая за спиной искусителя, как крылья демона, и блуждая взглядами по надменному в данный момент лицу Пирошникова. Между нами говоря, в воздухе пахло грозой.

— Убирайтесь вон, подонки! — сквозь зубы глухо произнес Пирошников, к своему и, вероятно, всеобщему удивлению. Правда, удивляться ему было не ко времени, но все-таки где-то на периферии души внутренний его всегдашний наблюдатель недоуменно поскреб затылок, ибо не помнил подобного случая. Удивительно было и то, с какой стати, собственно, наш молодой человек так разнервничался? Что плохого сделали ему люди? Какое, наконец, моральное право, так сказать, имел Владимир, чтобы называть их подонками, поскольку мы-то хорошо помним его собственные недавние похождения в пьяном виде, которые отнюдь не были для него исключением.

Признаться, я теряюсь в догадках. Всему виной, очевидно, нервная усталость, накопившаяся за два дня. Тем не менее возглас Пирошникова прозвучал столь убедительно и был полон такой внутренней силы, что компания, как ни странно, спасовала. Бормоча какие-то слова, полные угроз на будущее, бородатый юноша поднял свой портфель, и вся троица завинтилась вниз. Дядюшка перевел дух, недоумевая, но инцидент был исчерпан, поэтому он лишь покачал головой, и все двинулись дальше в молчании.

Перед каждым очередным поворотом Пирошников ненадолго терял из виду дядю Мишу и дворничиху, и всякий раз, возникая, фигуры их казались ему мельче, что он приписал некоторой странной винтовой перспективе. Лестница становилась все уже, и потолок ее, образованный верхними пройденными ступеньками опускался все ниже и ниже. Наконец наступил момент, когда Пирошников стукнулся лбом об него и принужден был идти дальше, все более наклоняясь. Наташа двигалась еще свободно, поскольку была меньше ростом, но вскоре и она начала испытывать затруднения. Черный ход становился и действительно черным, похожим на какой-то лаз. Совершив новый поворот, Пирошников обратил внимание, что дядя Миша, как это ни странно, идет прямо, не задевая головою о верхние ступеньки. Пирошников скосил глаза на Наташу и увидел, что она, будучи ростом поменьше дядюшки, тем не менее идет уже сильно согнувшись. «Что за черт?» — подумал наш герой, и для этого имелись все основания, ибо фигуры дядюшки и шедшей впереди дворничихи, как стало очевидно, уменьшались пропорционально сужению лестницы. Она все более напоминала теперь морскую ракушку или скорлупу улитки с винтом, сходящим на нет.

Двигаться дальше становилось все затруднительнее. Не опускаться же в самом деле на четвереньки? Двери, расположенные вдоль стены, уменьшились до размеров дверок кухонного шкафчика, что было бы чрезвычайно забавно наблюдать, ежели бы не тревога и недоумение Пирошникова и Наташи, вызванные этими новыми трансформациями.

Наконец дядюшка оборотился и с минуту смотрел на нашего героя, что-то соображая. Он тряхнул головой, пытаясь сбросить новоявленное наваждение, а потом поднялся к Владимиру, и тут оказалось, что дядюшкина макушка располагалась бы где-то на уровне живота нашего героя, если бы тот мог выпрямиться. Теперь дядюшка стоял перед согнутым в три погибели Пирошниковым, маленький, как пятилетний ребенок, и ему, как ребенку, вероятно, хотелось заплакать. Произошло что-то уж совсем невозможное! Ну ладно — лестница, пол, потолок и так далее, это еще куда ни шло, но живых людей-то за что? Гигант Пирошников, склоненный над дядюшкой, вдруг рассмеялся так громко, что смех его раскатился далеко по черной лестнице и застрял в последних ее мелких завитках. Рассмеялась и Наташа, поскольку дядюшкино появление напомнило ей представление лилипутов в цирке, а родственник взмахнул коротенькой своей ручкой, схватился за голову и побежал вниз, уменьшаясь, пока не скрылся за трубой, тоже, кстати, сужающейся и напоминающей скорее воронку.

Пирошников и Наташа, пятясь и держась руками за потолок, начали молчаливое отступление, ибо стало ясно, что через черный ход нашему герою не протиснуться. Лестница раскручивалась в обратном порядке, увеличиваясь в размерах; они прошли площадку, на которой чуть было не разыгрался инцидент; снизу доносились шаги дядюшки, который догонял их так же резво, как минуту назад бежал от них. Уж не повредился ли он в рассудке? Может быть, и так.

Короче говоря, Пирошников с Наташею снова очутились в кухне пред взором старухи, а через мгновенье впрыгнул туда и дядюшка, слава богу, оказавшийся вновь мужчиной среднего роста и нормальных пропорций, разве что взволнованный сверх меры.

Дядюшка вошел и с силою захлопнул дверь на лестницу, как бы показывая, что данная возможность исчерпана полностью. Старушка Анна Кондратьевна тут же придвинула к двери сундучок и взгромоздилась на него, поправляя сорванную занавеску. Еще через минуту кухня приняла свой прежний вид, ничем не напоминавший о злосчастном походе. Куда делась дворничиха тетя Маня, ума не приложу. Неужели она достигла выхода? Но тогда ей пришлось стать размерами со шкалик, никак не больше. Не помешает ли это ей выполнять служебные обязанности, вот в чем вопрос? Нуда бог с нею!

А между тем, едва наши герои возвратились домой, их ушей достиг непонятный шум, берущий начало где-то в недрах квартиры. Несомненно, это был шум голосов, причем голосов раздраженных, звучащих на повышенных тонах, а смиренный и даже несколько подавленный вид бабки Нюры с достоверностью показал, что в квартире неладно.

Дядюшка вопросительно взглянул на старуху, но та лишь вздохнула, укрывшись на своем сундуке. Тогда дядюшка, которому, как нынешней ночью, необходимо было излить досаду и недоумение, принявшее прямо-таки катастрофические формы, шагнул к выходу, но остановился, ибо клубок голосов покатился по направлению к кухне и через секунду туда ворвалась Лариса Павловна с пятнами на лице, свидетельствовавшими о крайней степени возбуждения.

Скандал в благородом семействе

Интересно мне все-таки знать, к чему более склонно человеческое существо — к общественному или, так сказать, индивидуальному обитанию? Вроде бы давно доказано и показано, хотя бы и на примере потерпевших кораблекрушение моряков, попавших на необитаемые острова (Робинзон Крузо не в счет), что человек один не может, одиночество с необходимостью превращает его в зверя. Но позвольте! Разве не превращает в зверя обитание в коммунальной квартире? И таких примеров несравненно больше. Наблюдать, как изо дня в день живущий рядом индивид делает все не так (не так, как нам хотелось бы), например заводит кошку, не гасит, извините, свет в туалете, приводит не тех гостей, улыбается исключительно нагло и несимпатично — нет, это выше сил, это хуже необитаемого острова, это мука!

Неудивительны посему и те смерчи, которые проносятся от времени до времени в коммунальных коридорах: с хлопаньем дверьми, качающимися от сотрясения воздуха лампочками, с выражениями такими, что не дай бог слышать их вам, читатель, — и грустно, грустно все это, и слезы капают у автора из глаз, когда видит он подобные недоразумения. Сколько трагедий разыгралось вокруг выеденного яйца с присохшей к скорлупке струйкой желтка, которое, оказывается, было разбито не с того конца. Впрочем, об этом, кажется, уже писал один английский писатель.

В данном случае в роли, так сказать, яйца преткновения выступал наш герой, наш Пирошников, который понял это уже по первым репликам Ларисы Павловны. Она, как я уже говорил, ворвалась в кухню, чем-то напоминая толкательницу ядра, настроенную на мировой рекорд; во всяком случае, мышцы на ней играли, перекатываясь округлыми волнами под узким джемпером. Обдав нашего молодого человека взглядом высокой температуры, причем досталось и бедной Наташе, Лариса Павловна воскликнула:

— Вы учтите, что я этого не допущу! У нас квартира, а не публичный дом! Да! Да!

И подошедши к своему холодильнику, она рванула ручку так, что с кухонной полочки свалилась крышка с кастрюли и с жалобным дребезжаньем подкатилась к ногам Пирошникова. Молодой человек поднял ее с достоинством и протянул соседке, а та, выхватив крышечку, захлопнула холодильник, так и не взяв из него ни единого предмета, после чего прибор вздрогнул и загудел.

Тут в кухне показалась и Наденька в своем всегдашнем халатике. Она вошла как-то боком, точно контрразведчица в штаб неприятеля, причем глаза ее, сузившиеся и злые, устремлены были на Ларису Павловну. Дядюшка при этом весь подобрался, готовясь вступить в бой на стороне племянницы.

Скучно, читатель! Дальше произошла обычная перестрелка, в которую оказались втянутыми все находившиеся на кухне.

— Вы не имеете права, — произнесла Наденька страшным шепотом.

— Да что ты с ней разговариваешь, с куклой! — выпалил дядя Миша, отчего Лариса Павловна зашипела, как мокрая тряпка под утюгом, и двинулась грудью на дядюшку.

— Ах вот как? Скобарь! Алкоголик несчастный! — И прочее, и прочее, что совершенно неинтересно.

— Ишь, фифа! — сказал опешивший дядюшка.

Из дальнейших переговоров выяснилось, что соседка обвиняет Наденьку в незаконном сожительстве и сводничестве, причем из реплик Наденьки явствовало, что Ларису Павловну тоже монашкой не назовешь. Впрочем, Наденька говорила это в порядке активной обороны, выведенная из себя необоснованными (читатель тому свидетель) обвинениями соседки.

— А вот и еще одна шлюшка! Что, не нашла больше, кому подставить? — внезапно сделала выпад в сторону Наташи Лариса Павловна.

Ох, перо бы мое этого не писало, но что поделаешь, приходится! Наташа, разумеется, разрыдавшись, выбежала из кухни, а за нею последовала Наденька, бабка Нюра, отсиживающаяся на своем сундуке, всплеснула руками; вообще произошло замешательство. По всей видимости, Лариса Павловна пошла ва-банк, не заботясь более о сохранении благопристойности разговора. Дядюшка так тот вовсе оцепенел от таких слов, каких вряд ли доводилось ему слышать от женщин в его добропорядочной провинции.

Интересно, что наш герой, который незадолго до этого так легко потерял контроль над собою благодаря пьянчужкам с винтовой лестницы, на этот раз сохранял полное спокойствие души, с нескрываемой иронией наблюдая за действиями сторон. Даже чудовищные слова Ларисы Павловны вызвали в нем не гнев, а усмешку, поскольку были лишены основания. Пару раз он позволил себе сделать остроумный комментарий к словам соседки, чем, конечно же, подлил масла в огонь.

Однако мало-помалу нашему герою смертельно сделалось мерзко на душе и совсем не потому, что уши его устали от склоки, нет! Пирошников, когда он приходил в такое расположение духа, знал всегда про себя, что оно проистекает от причин внутренних, так сказать, от мгновенно возникающего, точно всплывающего со дна души, ощущения собственного ничтожества, либо собственной подлости, либо равнодушия, либо омертвения чувств, если можно так выразиться. Этот последний термин принадлежал самому Пирошникову, и надобно объяснить, что он под ним понимал.

Молодому человеку присущи были подобные приступы отвращения к собственной личности — и читатель уж мог это заметить, — отвращения, правда, особого рода, ибо — чего уж греха таить! — даже в самые жестокие минуты такой ненависти к себе Пирошников одновременно чувствовал, что именно это испытываемое им ощущение приподымает его душу и в то же время является как бы и искуплением, и платой за грехи, что ли. Он бывал в разной степени ничтожен и значителен в своих глазах от сознания своей причастности с одной стороны к жалкому миру суеты, глупости и пороков, а с другой стороны — к высокому своему предназначению, игравшему в данном случае роль божественного суда; предназначению, о котором мы уже говорили, но которое, увы, пока никаким образом (кроме, разве что, описываемого) не давало о себе знать.

В особенности же изнывала душа молодого человека, когда замечала признаки того самого омертвения, о котором упоминалось, то есть неспособности своей к живому восприятию: к боли, к счастью, к ревности, к прочим страстям, наконец, точно сердце вдруг обнаруживало на себе сухую и твердую корку, накрепко приставшую к горячей и ранимой плоти. Вот это-то самым страшным было для Пирошникова, и он, выражаясь фигурально, ломал ногти и раздирал пальцы в кровь, стараясь сорвать эту корку, причем, естественно, испытывал боль. Еще надо упомянуть, что переходы от одного состояния к другому совершались у нашего героя быстро и незаметно для окружающих.

Вот и теперь посреди сражения тень надвинулась на лицо молодого человека и исказила его черты. На мгновенье он, по своему обыкновению, мысленно отодвинулся от происходящего, залетел куда-то высоко и далеко, чтобы оттуда увидеть себя, иронизирующего и равнодушного старичка, умершего несколько столетий назад от какой-нибудь подагры, окаменевшего сердцем да еще любующегося собой в тот момент, когда реплики его попадали в цель и Лариса Павловна начинала часто и со свистом вдыхать воздух.

Наш герой с отчаяньем сорвал присохшую корку, и рана закровоточила. Он увидел плоское от кухонного чайного света лицо Наденьки, которая вернулась к этому моменту на место действия с выражением внешнего спокойствия; он увидел ее глаза, в которых уже не было решимости и мстительности, а только боль; он увидел и топчущегося на месте дядюшку, откровенно страдавшего, и Ларису Павловну, которой, будем справедливы, тоже несладко было от скандала, и старушку Анну Кондратьевну, наконец, будто призывавшую Бога в свидетели, как в нарсуд. Все эти люди, в отличие от Пирошникова, жили — худо ли, бедно, мучаясь, страдая — неважно это, а он, кажется, уже утративший способность жить, лишь обозначал свое присутствие, притворяясь живым. Конечно, приятно, должно быть, сознавать себя существом, стоящим выше страстей, тем более довольно прозаических, существом разумным и даже не лишенным юмора, но право, читатель, в этом ли счастье? Пускай всезнайки с мертвым сердцем посмеются над моим героем, но все же он сорвал корку и сразу стал беззащитен и раним.

Вернувшаяся Наденька посмотрела на Владимира как-то отчужденно и даже равнодушно, ибо его поведение до сего момента и вправду показывало полную незаинтересованность молодого человека в происходящих событиях, словно они и не его вовсе касались, словно Наденька не из-за него терпела нападки, и это ее в глубине души обидело. Однако Пирошников, посмотревший вдруг на вещи по-иному, подошел к ней и заговорил, не обращая внимания на Ларису Павловну, которой, конечно, не стоило доверять его слов.

— Наденька, послушай меня, поверь мне! Прости меня, слышишь, только не думай, что я… Нет, я разучился говорить такие слова! Зачем это все? Я не стою ни твоих, ни Наташиных слез, не истязайте свои души, забудьте про меня… Дело вовсе не во лжи этой женщины, ложь умрет, но не тревожьте себя моим спасением. Вы пропадаете ни за что…

Сами понимаете, что давать такие козыри в руки Ларисе Павловне не следовало бы. Соседка сразу приободрилась, обнаруживши вдруг незащищенность и слабость нашего героя, доселе от нее скрытые. А посему на слова Пирошникова соседка отреагировала громким и победным смехом, показавшим, что речь нашего героя весьма уязвима, а обнародование его отношения к Наденьке и Наташе ничего доброго ему не сулит.

— Ах, вы подумайте, какое благородство! — воскликнула соседка и оглянулась по сторонам, ища слушателей. — А разве это не вы, молодой человек, совсем недавно ползали на четвереньках пьяным в моей комнате? Разве не вы только что пытались допустить по отношению ко мне бестактность? Но я вас быстро раскусила! Быстро! Ваш образ действий лучше подойдет для нее… — Лариса Павловна протянула руку с отставленным мизинцем, на кончике которого горел рубиновый ноготь, в направлении Наденьки. — Ей не привыкать!

— Не обращай внимания, Наденька! — шепнул Пирошников.

— Пускай говорит, — ответила Наденька, которую, казалось, вполне успокоили последние слова Пирошникова, так что теперь она смотрела на него мягко, а тирады соседки облетали ее на расстоянии, не задевая.

— И скажу! Не прикидывайся мадонной с младенцем, эта роль тебе не подходит, милая! Кстати, расскажи своему рыцарю, как ты прижила ребеночка. Ему будет интересно.

Наденька лишь на секунду отвела глаза от Пирошникова, но даже это последнее и загадочное для нас и нашего героя замечание Ларисы Павловны не вывело ее из равновесия. Видимо, Наденька уже решилась в душе на что-то, и теперь никакие Ларисы Павловны не могли ей повредить. Слава богу, она безошибочно и вовремя почувствовала перелом, произошедший в нашем герое; боюсь, что даже раньше, чем сам он его заметил.

Что касается других участников кухонной битвы, то бабка Нюра лишь забилась поглубже в свой угол, а дядя Миша, напротив, совершенно ошеломленный заявлением соседки о каком-то там ребеночке, сжал кулаки и растопырил в стороны руки, как боксер-профессионал, и зарычал:

— Ты что, с ума спятила? Что ты такое несешь?

— Говорю, значит, знаю! — парировала Лариса Павловна, отмеряя положенную дядюшке порцию убийственного взгляда, под которым дядя Миша сник и, почуяв, что соседка действительно не с потолка взяла свое чудовищное утверждение, горестно махнул рукою и пошел, пошатываясь, к выходу.

Пирошников же, подошедший к Наденьке, положил руки ей на плечи и сострадательно проговорил:

— Наденька, ну, Наденька! Пойдем же отсюда, здесь нельзя больше… — и что-то еще такое же, что должно было показаться Ларисе Павловне верхом идиотской наивности или наивного идиотизма, уж и не знаю. Не могу подобрать нужного выражения.

И правда, читатель, почему так получается, ума не приложу, что человек, вдруг и внезапно открывающий на наших глазах душу, в особенности, если он при этом бормочет бог знает что (а именно так чаще всего и бывает), — такой человек вызывает у окружающих в лучшем случае чувство неловкости, когда хочется глаза спрятать от смущения за него, такого неумелого и беззащитного в данный момент, а в худшем случае, то есть у людей черствых, знающих, по их собственному выражению, толк в жизни, такие сцены вызывают усмешку и, вероятно, ощущение своего превосходства. Я говорю — вероятно, потому как сам, кажется, не принадлежу еще к последним, а следовательно, жизни не знаю.

И не желаю знать ее в таком случае, ежели это знание влечет за собою непременный цинический и практичный взгляд! Так мне хочется заявить и тут же вообще поговорить на эту тему, но герои торопят меня к концу моей повести, они уже устали от злоключений, а вы, читатель, тоже, вероятно, утомлены многословием автора.

Скандал, возникший так внезапно, уже прошел высшую точку, стороны определили свое отношение друг к другу, козыри были выложены, Лариса Павловна победила ввиду явного преимущества. Последним всплеском бури стало появление Наташи, которая вернулась в кухню с сухими, но несколько покрасневшими глазами и с видом донельзя решительным. Как видно, она совсем недавно кусала губы, чтобы остановить рыдания, потому что на бледном ее лице лишь они и были заметны. Наташа вступила в кухню и, как говорят, с места в карьер, голосом, вот-вот готовым сорваться, неровным каким-то и нервным, произнесла губительные слова, которые столь часто произносятся героинями в самых разных ситуациях, но, видит бог, не в таких:

— Володя, я люблю тебя. Люблю, люблю, люблю!

Она вновь закусила губу, которая уже было запрыгала, как мячик, и, круто повернувшись на каблуках, исчезла, оставив всех присутствовавших в кухне осмысливать произнесенное.

Подобные поступки молодых девушек приводят меня в замешательство. Ну скажите, зачем требовалось такое объявление? И без него все было ясно. Однако требовалось, должно быть, для Наташи, хотя, я уверен, что признание это не явилось, так сказать, плодом глубоких размышлений, а выскочило сгоряча, что, разумеется, никоим образом не ставит его под сомнение. У нашего героя оно вызвало почему-то лишь соболезнующую гримасу, которой, по счастью, Наташа уже не видела, а Наденька, испуганно взглянув на Пирошникова, который так и стоял, положив руки ей на плечи, отстранилась и отступила на шаг. Удивительно, но соседка никак не прокомментировала Наташиных слов, а лишь пожала плечами и выплыла из кухни, как дредноут. Покачиваясь на его волнах в виде маленьких шлюпок, потянулись следом наши молодые герои. Наступил штиль.

Вакханалия

О дайте мне силы описать то, что произошло далее! Перо мое, как говорили в старину, трепещет в страхе, реплики героев теснятся в голове в своем первозданном виде, то есть без слов, а место действия по-прежнему покрыто дымкой таинственности и неизвестности. Напоминаю читателю, что дело идет к субботнему вечеру, собственно. Он уже и наступил, поскольку в декабре вечер начинается утром, сразу же после завтрака.

Пирошников с Наденькой в целомудренном, я бы сказал, молчании удалились из кухни и первым делом заглянули в мастерскую, где обнаружили дядюшку и Наташу, которые о чем-то беседовали. По всей вероятности, дядюшка успел перехватить расстроенную девушку, порывавшуюся немедленно уйти после своего выступления в кухне, с тем чтобы никогда, никогда сюда не возвращаться. Житейски опытный дядя Миша теперь втолковывал ей, как мне кажется, что ничего страшного не произошло и не следует принимать близко к сердцу слова этой куклы Ларисы Павловны. Как бы там ни было, молодой человек и Наденька не стали тревожить гостей, а повернули назад, Их остановил звонок в квартиру, и Наденька открыла дверь. На пороге стоял Георгий Романович с шарфом, выпирающим из-под отворотов пальто до самого подбородка, и с каким-то продолговатым предметом в руке, завернутым в хрустящую белую бумагу, под которой опытный взгляд Пирошникова определил бутылку вина.

Георгий Романович сделал элегантный полупоклон и, не дожидаясь приглашения, вступил на территорию квартиры.

— Наденька, я думаю, надо отметить начало нового этапа нашей жизни, — сказал он, намекая, должно быть, на отбытие своих вещичек.

— Не обязательно, — холодно ответила Наденька, все еще стоя у раскрытой двери, словно ожидая немедленного ухода Георгия Романовича. Однако он, не смутившись подобным приемом, лишь печально покачал головой и посмотрел на Наденьку мудрым, всепонимающим взглядом.

— Как знаешь, — сказал бывший муж и повторил совсем уже мягко: — Как знаешь…

Он поставил завернутую бутылку на старухин комод и, заложив руки в перчатках за спину, прошелся туда-сюда по коридору. Наденька все стояла у двери и молчала. Молчал и Пирошников, тяготясь неопределенностью, как вдруг на пороге выросла компания из трех человек и с шумом завалилась в квартиру, отчего в прихожей сразу сделалось тесно.

— Жора, подержи мой макинтош! — крикнул один из вошедших, весьма дружески устремляясь к Георгию Романовичу, причем заметно было, что он, как говорится, выпивши и его приятели — парень с девушкой, в которых Пирошников начал уже узнавать ночных посетителей, тоже на взводе.

— Кирилл! Рад, очень рад, — проговорил Георгий Романович, радуясь, по-видимому, не столько Кириллу, сколько перемене разговора, которую он внес с собою. Итак, пришедший Кирилл уже обнимал Старицкого, нависая над ним, поскольку был гораздо выше ростом, а бывший муж снисходительно посмеивался и похлопывал его по спине рукою в перчатке.

— Наденька! Пламенный!.. — обратился Кирилл к Наденьке, оставив Старицкого. — Знакомьтесь, друзья! Это Владимир (при этих словах он огреб своего приятеля в шапке пирожком за шею и смачно поцеловал)… А это… Слушай, Вовтик, как ее зовут? Я забыл.

— Неля ее зовут, — выдавил из себя Вовтик, все еще прижатый щекою к основательно небритой физиономии своего товарища.

— Вот! Неля, — и Кирилл оставил в покое Вовтика и так же шумно поцеловал его приятельницу, причем последняя восприняла это терпеливо. Отпустив и ее, он шагнул к Пирошникову и, хлопнув предварительно того сбоку по плечу, протянул ему руку ладонью кверху. — Кирилл. Кирюха тоже можно.

— Владимир, — сказал наш герой, вкладывая свою руку в ладонь великана и испытывая смущение от того, что он почему-то не может залихватски хлопнуть по ней, как полагалось бы своему парню.

— Слышишь? Тезка твой. Пошли! — скомандовал Кирилл, решительно устремляясь к двери мастерской. — Все за мной!

И все действительно сделали движение вслед за ним, ибо этот шумный человек умел покорять. Он так стремительно ворвался в наше повествование, что я даже не успел описать его наружность. Голова у него была большая, а когда он снял шапку, выяснилось, что коротко постриженная. Полуседой бобрик придавал ему спортивный вид. Он был похож на футбольного тренера лет сорока, а в руках, дополняя впечатление, болталась большая спортивная сумка. Из-под пальто торчал ворот свитера.

Кирилл открыл дверь в мастерскую и свистнул от удивления.

— Народу, что людей, — сказал он. — Ну ничего! Люблю компанию.

Все ввалились в мастерскую, причем последним и не слишком охотно вошел Георгий Романович, спрятавший на всякий случай свою бутылку в карман пальто, чтобы она не мозолила глаза.

— За что же вы так произведение? — спросил Кирилл, указывая на расколотую статую. — Это же шедевр! — И, не ожидая ответа, с размаху поставил на середину комнаты сумку, в которой что-то звякнуло. Расстегнув молнию на сумке, он достал оттуда газету, которую с подчеркнутой тщательностью расстелил на полу. Вслед за этим из сумки стали появляться и занимать свое место на газете бутылки водки и вина.

— Сейчас попьем! Сейчас знатно попьем! — гудел хозяин. — Располагайтесь. Я вчера одну вещичку продал. Купальщица, керамика, потянула полкуска… Эй, дед! — обратился он к дядюшке. — Тащи стаканы!

Дядюшка неожиданно вытянулся по-военному и выразил полную готовность к подчинению. Возникла предпраздничная суматоха, довольно бестолковая, но деятельная. Всем вдруг нашлось занятие, чему способствовали краткие и энергические приказания Кирилла. Были принесены стаканы, вилки, тарелки, а из сумки хозяина комнаты и портфеля тезки Пирошникова появились закуски; раскладушки Пирошникова и дядюшки были придвинуты к расстеленной газете, напоминавшей скатерть-самобранку; поплыли из кухни стулья и табуретки, покачиваясь и перевертываясь в воздухе; Пирошников с Наденькой тоже были втянуты в общий круговорот, лишь Наташа сидела безучастно и пряча взгляд да, пожалуй, Георгий Романович слегка нервничал, ибо были нарушены какие-то его планы.

— Обжили комнатушку, и правильно! — говорил хозяин, весьма профессионально разрезая соленые огурчики и располагая их на тарелке звездочкой. — Пока там Ларка воюет, а вы… Ай да Надюха!

Наташа внезапно поднялась со стула и сделала это так неосторожно, что разговоры смолкли и все невольно оборотились к ней, точно ожидая какого-то заявления. Но бедная девушка сказала только, что ей пора домой, и произнесла сдавленно свое «до свиданья», причем, поскольку оно предназначилось всем, обвела присутствующих взглядом. По всей вероятности, она намеревалась не встретиться глазами с нашим героем, пробежать мимо, не задерживаясь, но по неопытности не смогла, и взгляды их на секунду скрестились. Наташа переменилась в лице и густо покраснела, хотя, ей-богу, причин для этого не было. Отвернувшись, она принялась было искать свою шубку в груде одежды, сваленной в углу гостями, но этому воспрепятствовал Кирилл, который бесцеремонно взял девушку за руку и насильно усадил на тот же стул.

— Никуда! — сказал он, грозя пальцем. — Я здесь хозяин.

И, налив ей первой стакан вина, Кирилл заставил Наташу взять его, а потом наполнил остальные стаканы.

— Не у тех, кто во прах государства поверг, — начал тост хозяин, — лишь у пьяных душа устремляется вверх. Надо пить в понедельник, во вторник, в субботу, в воскресение, в пятницу, в среду, в четверг!

— Правильно! — сказал тезка нашего героя, а его подруга хихикнула. Пирошников выпил свой стакан, сидя рядом с дядюшкой на провалившейся почти до пола раскладушке, отчего он, дядя Миша и сидевший с другой стороны Георгий Романович сползли к середине и оказались тесно прижатыми друг к другу. Странная компания, не правда ли?

Сколько таких странных компаний, читатель, довелось наблюдать автору и, что еще хуже, — участвовать в них! Естественна тяга человека к общению (а общение — дело не простое), но как легко создать его иллюзию, сгрудившись над бутылками, поднимая бокал и улыбаясь каждому, в свою очередь тоже улыбающемуся лицу. Я не говорю здесь о случаях патологического, так сказать, пьянства, меня интересует всеобщее приятие, если можно так выразиться, рожденное над колеблющейся поверхностью вина, отражающей и вашу довольную физиономию, и физиономию вашего врага, который сейчас любит вас липкой любовью, и прочие лица, объединенные в кривом зеркале винного круга, дрожащего внутри стакана. Пейте, родимые! Уважайте друг друга, а я вернусь к своему герою, которому, по правде сказать, что-то мешало предаться общему веселью.

Пирошников обвел глазами присутствующих и заметил, что Наденьки среди них нет. Стул ее был пуст, полный стакан стоял на газете перед ее местом; как она ухитрилась исчезнуть — неизвестно. Только что, когда хозяин разливал, Наденька была тут и даже смеялась и говорила что-то о дрожащих руках Кирилла, а вот теперь ее не было, и никто, кроме нашего героя, этого не замечал. Собственно, оно и понятно. Кирилл следил за Наташей, удерживая ее от побега, Вовтик с Нелей, повесивши руки на плечи друг другу, уже о чем-то тихо договаривались, Георгий Романович поглядывал все на дверь, а дядюшка не сводил преданного взгляда с хозяина комнаты, точно майор с генерала.

Налили снова, и Пирошников, взяв свой стакан, как бы между прочим, подошел сначала к окну, потом прошелся по комнате и, выпив со всеми, закурил. Его примеру последовали другие, кроме Старицкого, комната сразу же утонула в дыму, а наш герой, прикрываясь дымовой завесой, выскользнул в коридор. Там, конечно же, на боевом дежурстве находилась старушка Анна Кондратьевна, которая тщательно поправляя кружевную накидочку на своем комоде.

— И почто пришли? — начала она неодобрительно, подлаживаясь под хмурый и сосредоточенный взгляд молодого человека.

— Какая разница? — пожал плечами Пирошников. — Праздник у них, бабушка, праздник.

— Ну тогда пущай, конешноть, — сказала бабка, потеплев. — У их часто праздники. Тогда пущай!

Пирошников вошел в Наденькину комнату без стука и увидел Толика и Наденьку, сидящих вместе на диване. Судя по виду Толика, мальчик старался сохранять независимость, зато Наденька вся была устремлена к нему, так что даже не перевела взгляда на нашего героя. Пирошников вдруг почувствовал и здесь себя лишним, и опять горько ему сделалось на душе, но Толик встрепенулся и неожиданно улыбнулся ему.

— Будем еще играть? — спросил он.

— Тебе нужно спать, маленький! — сказала Наденька. — Завтра поиграете.

Мальчик состроил недовольную гримасу и оглянулся на Наденьку с вызовом.

— Вот мама приедет, я ей все расскажу. Хочу к бабушке!

Наденька на эти слова отвернулась, и молодому человеку показалось, что она еле сдерживается, чтобы не заплакать. Пирошников подошел к Толику и взъерошил ему волосы.

— Завтра, — сказал он, кивая. — Честное слово.

— Честное-пречестное?

— Самое-самое пречестное.

Толик сейчас же решился спать, чтобы утро наступило быстрее. Наденька постелила ему на диване, он улегся и крепко зажмурил глаза, надеясь, таким образом скорее уснуть. Наши молодые герои сели у стола, на котором стояла лишь тарелка с остатками манной каши, ужином Толика, и несколько минут смотрели на засыпающего мальчика. Поначалу веки его мелко вздрагивали и дыхания не было слышно, что свидетельствовало о бодрствовании, но вот он перевернулся на другой бок и задышал глубоко и ровно, как дышат во сне. Наденька уронила голову себе на руки, да так и осталась в этой окаменевшей позе.

— Хочешь спать? — спросил Пирошников шепотом. Наденька отрицательно качнула головой. — Почему ты оттуда ушла?

Она, не поднимая, повернула к нему лицо и устало усмехнулась. Несколько секунд она смотрела в какую-то точку, расположенную над шкафом, а потом сказала:

— Толика нужно было кормить… Ты можешь возвращаться обратно.

— А я не хочу, — еще тише сказал Пирошников и погладил Наденьку по голове.

— Не надо, — сказала она. — Мне и без того тошно.

— Будет легче.

— Может быть, — вздохнула Наденька, снова пряча лицо. А молодой человек уже склонился к ней и дотронулся губами до затылка, прикрыв глаза, и снова, как вчера с Наташей, проваливаясь в мягкую пропасть. Но на этот раз он не скоро оттуда выбрался. Сколько времени они сидели, не шелохнувшись, объединенные только дыханием, не могу я точно сказать. Может быть, пять минут, может быть, и час. Во всяком случае, когда Пирошников открыл глаза, он как бы заново увидел эту комнату с желтым светом в углу, с такими уютными старыми, пожившими вещами, на которых лежала тонкая и светлая пыль; и лицо мальчика в тени, с голубыми ото сна веками, и руки Наденьки, невесомо лежащие на столешнице красного дерева, и свои руки, лежащие рядом и точно отъединенные от него. Наш герой, боясь стряхнуть ощущение покоя, прислушался к звукам, доносившимся из-за стены. А они становились все интенсивнее, и некоторые из них не поддавались никакой расшифровке, тогда как другие, как то: звон сдвигаемых стаканов, женский смех, хлопанье дверьми и шарканье ногами в танце, были очень хорошо знакомы Пирошникову. Кстати, танцы, по-видимому, и начались, поскольку музыка доносилась все громче.

— Поди, скажи им, чтоб не шумели. Разбудят ребенка, — попросила Наденька, и наш герой вышел в коридор.

В коридоре горела лампочка, музыка прямо так и ударила в уши, причем доносилась сразу отовсюду. Игралось старое танго «Брызги шампанского». Но все как-то сразу отодвинулось в сторону, как только наш герой узрел человека в зеленой шляпе, который уже попадался ему на глаза — сначала перед спуском по черной лестнице, а потом и на ней в компании своих собутыльников. Человек уже успел оставить где-то пиджак и теперь был в майке, но, слава богу, пока в брюках. Однако дело было совсем не в этом! Человек в шляпе стоял, прошу прощения, вниз головою на потолке! Да, на высоком потолке коридора, неподалеку от лампочки, которая торчала перед его носом, подобно экзотическому цветку, приводя, по всей видимости, его в немалое недоумение. Он стоял, успевая при этом покачиваться в ритме танго, с видом печальным и задумчивым. Пирошников по инерции сделал несколько шагов вперед, и человек в майке заметил его, а заметив, обрадовался. Однако что-то тут же омрачило его мысли. Он шагнул по направлению к нашему герою, оставив на белой поверхности потолка слабый след, и погрозил Пирошникову пальцем, задравши голову. Молодой человек, тоже задравши голову, смотрел на циркача, медленно наливаясь злобой, причем адресованной не столько к этому несчастному, сколько вообще к несуразностям и чертовщине данной квартиры, которая что ни час выкидывала новые коленца. Человек, заметив исказившиеся черты нашего героя, испугался и отступил назад, но задел плечом лампочку, которая как ни в чем не бывало начала раскачиваться. Вдобавок она обожгла эквилибристу голое плечо, отчего он подпрыгнул, если можно так выразиться по отношению к предмету, находящемуся на потолке, и выругался. Затем он осторожно поймал лампочку за патрон и успокоил ее.

— Слезай! — крикнул Пирошников с яростью. — Слышишь?

— Чур! Чур! — каркнул посетитель, отмахиваясь от нашего героя, как от привидения.

— Ах ты, скотина! — заявил Владимир и, подпрыгнув, уцепился потолочнику за подмышки, повисая на них. Человек весь задергался, стараясь сбросить Пирошникова, и схватил его за руки, но от потолка не оторвался ни на сантиметр. Молодой человек подтянулся на руках, и его глаза оказались на уровне перевернутых глаз пьяницы, абсолютно бессмысленных, как и полагается перевернутым глазам.

— Чего пристал? — прохрипел человек. — На свои пью!

Он вдруг повалился на бок и упал (на потолок, разумеется), а пальцы Пирошникова, скользнув по его коже, упустили зацепку, отчего наш герой грохнулся на пол с приличной довольно высоты. Пьяница, избавившись от врага, дрожащей рукою полез в карман брюк и достал оттуда стакан, который поставил перед собой. Тяжело повернувшись на другой бок, он вытащил из другого кармана четвертинку, откусил жестяную крышечку и выплюнул, причем последняя упала почему-то вниз, на нашего героя. А незнакомец, звякая горлышком бутылки о край стакана, налил его доверху.

Этого зрелища Пирошников, воспитанный на строгих законах физики, уже перенести не мог. Водка лилась в стакан снизу вверх, подобно фонтану, и словно примерзала ко дну. Владимир, не помня себя, подбежал к двери на лестницу, распахнул ее и стал выгонять посетителя в шляпе, как муху, размахивая руками и крича: «Кыш! Кыш!» Гость первым делом подхватил стакан, а потом послушно последовал к двери, перелез через притолоку и скрылся в темноте. Пирошников захлопнул дверь и вытер пот со лба.

Возбужденный и решительный, наш доблестный герой рванул дверь в мастерскую, где его глазам открылась следующая картина. В центре комнаты, рядом со скатертью-самобранкой, на которой стояли пустые уже бутылки, располагался граммофон, поблескивающий крутящейся и шипящей пластинкой. Вокруг него танцевали дядюшка с бабкой Нюрой; танцевали, взявшись за руки, как танцуют кадриль, причем бабка Нюра поминутно хихикала в кулачок. Вовтик со своею подругою лежали одетыми на раскладушке и, по всей видимости, спали.

Кирилл лежал на другой, закинув ногу на ногу и закрыв глаза. Наташи и Георгия Романовича в комнате не было.

Пирошников шагнул к граммофону и наступил ногой на пластинку, отчего та крякнула и сломалась.

— Хватит! — сказал молодой человек в ответ на недоуменный дядюшкин взгляд. Дядя Миша горестно махнул рукой и поплелся к выходу, а старушка, пробормотав свое обычное «господи», засуетилась, приводя граммофон в порядок и закрывая его.

— Брось, старик! — раздельно произнес Кирилл, приподнимая голову, которую, впрочем, тут же уронил на подушку. В комнате воцарилась тишина.

Наш блюститель порядка вышел из мастерской, несколько успокоенный проведенной операцией, и направился теперь в кухню. Там приводил себя в порядок дядюшка, который, вывернув шею, сунул лицо под кран, одновременно умываясь и поглощая ртом воду. В углу на бабкином сундуке, распластавшись, лежала какая-то бывшая человеческая фигура, периодически постанывая то ли от удовольствия, то ли по какой другой причине. От нее пахло кислым. Дверь черного хода была распахнута, и на ее пороге маячила тень Наташи, которая разговаривала с кем-то, укрытым в темноте черной лестницы. Внезапно оттуда выдвинулась рука и, схватив Наташу за локоть, потянула к себе, причем девушка сопротивлялась вяло, а голова ее болталась, как у тряпичной куклы. Еще секунда, и Наташа исчезла.

Пирошников бросился к черному ходу и, не раздумывая, переступил порог. Некоторое время глаза его привыкали к темноте, а потом он увидел, что некто, показавшийся ему опять-таки знакомым (уж не Георгий ли Романович), увлекает Наташу вниз по ступенькам. Наташа уже не сопротивлялась, а покорно шла, запрокинув голову, точно в обмороке. Пирошников догнал пару и попытался остановить, ухватив девушку за свободную руку. Похититель Наташи оглянулся, и Пирошников узнал в нем проповедника с черной лестницы, с которым у него вышла недавно стычка. Блеснув в темноте глазами, соперник остановился и после некоторого раздумья двинулся вверх на Пирошникова. Он отодвинул девушку плечом, заслонив от нашего героя, а после в полном молчании расцепил руки Пирошникова и Наташи.

— Мы ведь не рассчитались, не правда ли? — произнес он и вдруг резко ударил молодого человека носком ботинка по голени, отчего Владимир согнулся, но тогда противник двумя руками снизу, сжав кулаки вместе, нанес страшный удар в лицо. Пирошников упал, Наташа вскрикнула, но похититель подхватил ее за спину и снова повлек вниз. Наш герой приподнялся и последовал за ними, поначалу опираясь на руки, почти ползком. Однако гонка продолжалась недолго. Вскоре Пирошников, как и в первый раз, стал испытывать неудобства со стороны потолка, который опускался ниже и ниже. Он бежал, согнувшись, а преследуемые не приближались. На лестнице становилось все темнее, и наш герой заметил, к своему ужасу, что Наташа и ее спутник, в точности как ранее дядюшка с дворничихой, сжимаются, уходя в завитки спирали. Наташа оглянулась, ее маленькое белое лицо с безучастными уже глазами последний раз мелькнуло перед Пирошниковым и пропало навсегда, а наш герой, скрюченный в три погибели, с горящим и саднящим от удара подбородком, остался на месте, ибо далее продолжить путь не мог.

Он отдышался и побрел вверх. Дядюшки в кухне уже не было. Пирошников повернул в коридор, держась рукой за лицо, и зачем-то приоткрыл дверь в комнату Ларисы Павловны. На этот раз комната имела форму вогнутой поверхности, попросту говоря, ямы, в низшей точке которой у столика с горящей свечой, как в гнездышке, располагались Георгий Романович и соседка, причем последняя в том же джемпере и розовых кружевных трусах сидела на коленях специалиста по прозе. Лариса Павловна обернулась и, вынув изо рта сигарету, сказала презрительно:

— Закройте дверь, молодой человек! Вы с ума сошли!

И это было недалеко от истины. Пирошников криво усмехнулся и последовал далее, где был встречен бабкой Нюрой, которая находилась все еще в прекрасном расположении духа. Она поманила нашего героя к себе и, не говоря ни слова, выдвинула верхний ящик комода. Внутренние его стенки оказались оклеенными серебряной бумагой, но интерес был не в этом. Ящик показался Пирошникову слишком уж глубоким, и, подойдя поближе, он заглянул в него, чтобы увидеть дно. Дна наш герой не обнаружил, но зато в конце этой длинной, покрытой серебром прямоугольной трубы ему открылся красочный вид, некая миниатюра, напоминавшая репродукцию какой-то картины Брейгеля-старшего, однако с движущимися фигурками. Фигурки эти в полном молчании предавались веселью: они наливали друг другу вино, чокались, кивали головами, улыбались, падали под стол, снова улыбались, пошатываясь, блевали в сторонке, засыпали, улыбались опять и опять наливали себе вино. Это напоминало вечное движение.

— Старинная вещь. От прабабки досталась, — значительно произнесла старушка и задвинула ящик. — А ты, батюшка, иди-ка спать. Притомился, небось.

Пирошников, и вправду утомленный, вернулся в Наденькину комнату, где при свете ночника нашел одеяло, расстеленное на полу рядом со шкафом, а на одеяле валик от дивана. Наденька уже спала на самом краешке этого самого дивана, лежа в халатике поверх одеяла Толика. Наш герой скинул ботинки и повалился на приготовленную постель.

История Наденьки

Несколько минут Пирошников неподвижно лежал на спине, вонзив взгляд в потолок и заново переживая только что произошедшие события, от которых остались и телесные, так сказать, воспоминания в виде ноющих голени и подбородка. Потом он повернул голову к Наденьке и позвал:

— Наденька, ты спишь?

— Нет, — ответила она, не открывая глаз.

— Наташу куда-то увели. Через черный ход.

— Ты ее любишь? — спросила Наденька после паузы.

— Нет, — ответил наш герой, тоже подумав.

— С кем она ушла?

— Черт его знает! Какой-то алкаш.

— А ты? — спросила Наденька, не меняя позы.

— Что — я?

— Ты не алкаш?

Пирошников обиделся и отвернулся. Этого только не хватало, чтобы его опять начали воспитывать! Господи, как это все надоело! Ведь кто-то, по всей вероятности, живет полно, занимает свое, и только свое место, у него есть дом, близкие люди, работа; этот кто-то выполняет свое прекрасное предназначение — да! да! — а не валяется где-то в чужих домах, на чужом полуда еще с побитой физиономией. Пирошников сел и обхватил руками колени. Тоска, тоска!

— Не обижайся, — сказала Наденька и открыла глаза. — Ты думаешь, тебе одному плохо? А это не так. Вот посмотри: рядышком спит мой сын, а ему даже не снится, что я его мама. Тебе это понятно?

Молодой человек в растерянности взглянул на женщину, ибо слишком неожиданным было ее признание. То есть, конечно, после слов Ларисы Павловны, сказанных во время скандала, можно было кое-что предположить, но, во-первых, слова эти могли быть лживыми, а во-вторых, при чем здесь Толик? Да и по возрасту вряд ли могла Наденька быть его матерью.

А она между тем поднялась с дивана и, отошедши к окну, закурила, выпуская дым в приоткрытую форточку. Пирошников молча ждал продолжения, которое, как он чувствовал, должно было последовать. Наденька выкинула сигарету, не докурив, и подошла к молодому человеку.

— Я тебе расскажу, раз уж заикнулась… Можно? Теперь уж все равно. Надо кому-то рассказать, понимаешь? Давит…

Она уселась на одеяле рядом с Владимиром и в той же позе, положила ладони себе на колени и начала свой рассказ ровным и, казалось, совершенно спокойным и бесстрастным голосом.

А история эта, особенно в первой ее части, была непритязательна, печальна и обыкновенна. Лет семь назад, когда Наденьке было пятнадцать лет, она полюбила. В ту пору она только начала девятый класс, а полюбила, как водится в пятнадцать лет (правда, теперь уже водится и раньше), впервые в жизни. Ах, читатель, далее ты все знаешь сам! Но я все же расскажу, рискуя впасть в банальность, эту историю, тем более что каждый из подобных случаев все ж таки индивидуален, несмотря на удручающую общность конечного результата.

Итак, Наденька влюбилась в молодого человека, который был, разумеется, старше ее лет на шесть и работал рентгенотехником в районной поликлинике. Там, собственно, они и познакомились, когда Наденька со своим классом проходила сеанс флюорографии. Надобно сказать, что Наденька воспитывалась в семье чрезвычайно строго, поскольку ее родители были учителями в той самой школе, где она училась. Отец был директором школы и преподавал историю в старших классах, а мать Наденьки учила детей словесности. Таким образом, наша героиня с детства была воспитана на примерах романтической любви из литературы девятнадцатого века, что само по себе, конечно, прекрасно. Однако вопросы, сопутствую-! щие, если так можно выразиться, романтической любви, в семье не обсуждались, они находились под запретом, а вне дома Наденька никаких сведений не почерпнула. Так уж случилось.

То есть она знала, конечно, каким путем продолжается человеческий род, но только так, в общих чертах. Родная сестра Наденьки Вера, будучи на девять лет старше ее, тоже не внесла в этот вопрос ясности, поскольку находилась на позиции матери. Тем более Вера как раз в это злополучное время вышла замуж и уехала с молодым мужем на Крайний Север. Таким образом, Наденька осталась одна, а делиться сердечными тайнами с подругами она не имела привычки.

Наденька полюбила, и золотая пора осени пронеслась для нее, как на крыльях, поскольку рентгенотехник соответствовал ее представлениям о романтическом возлюбленном. Было в нем что-то от Андрея Болконского, с той лишь разницей, что Болконский был князь, а Николай (так его звали) родился в семье участкового уполномоченного. Другое отличие Коли от князя Андрея заключалось в том, что первый был неопытен, не в меру горяч и, как бы это выразиться, трусоват, что ли?

В результате уже к Новому году Наденька почувствовала некоторые ненормальности в поведении своего организма, а через некоторое время ее возлюбленный, узнав о случившемся, исчез, как говорится, в неизвестном направлении.

Тут я вынужден просить извинения у читателя за столь прозаический и насмешливый тон, но видит бог, что автор по природе сентиментален, и если он поведет повествование в другом ключе, чернила под его пером будут расплываться от слез. Разумеется, это была прекрасная любовь со всем сопутствующим прекрасной и первой любви. Были и вздохи на скамейке, и прогулки при луне, и первые поцелуи, и таинственность и сладость первого греха, и признания, и клятвы. Все было. Читатель, достигший восемнадцатилетнего возраста, легко представит это самостоятельно.

Мне думается, что именно строгость и романтичность воспитания Наденьки сыграли злосчастную роль в случившемся. Как правило, девушки, воспитанные по-иному, не попадают в подобные ситуации. Но может быть, они лишают себя возвышенного? Кто знает? (Прошу прощения снова. Автор случайно забрел на скользкую педагогическую тропу, где он способен моментально заплутать.) Поэтому я продолжу изложение фактов.

Когда Наденька набралась смелости и окончательно удостоверилась, что иного выхода нет, она рассказала обо всем матери. Можете себе представить, что тут было! Тем более что срок беременности не оставлял никакой другой возможности, кроме естественного разрешения. Даже если бы это было не так, Наденька и ее мать вряд ли решились бы на крайнюю меру, поскольку она могла стать губительной для молодой девушки. Так или иначе, возникла мысль о поисках исчезнувшего возлюбленного, чтобы, так сказать, подшить его к делу. Однако надо отдать Наденьке должное, она проявила непреклонную твердость и отказалась сообщить какие-нибудь сведения о будущем отце. К этому времени, выплакав положенные слезы, она изгнала Колю из своего сердца и осталась одна со своим будущим ребенком, который пока не подавал о себе вестей.

Слава богу, что так случилось! Автору известны другие, более печальные исходы подобных случаев, связанные с трагедией, ядами, вскрытием вен и прочим, и прочим. Наденька оказалась сильнее, но все это, естественно, наложило отпечаток на ее характер.

О случившемся сообщили отцу, и он, к счастью, воспринял это как удар судьбы, но не более. Я хочу сказать, что все обвинения он адресовал судьбе, а не Наденьке, хотя последней тоже досталось, а посему отец не стал выгонять ее из дому и официально отмежевываться, как могло бы произойти, но, приняв удар, стал искать компромиссного выхода. И выход нашелся.

Не могло быть и речи о том, чтобы Наденька оставалась в школе, руководимой отцом, и к своему выпускному вечеру имела наряду с аттестатом еще и десятимесячного младенца. Общественное мнение не осталось бы к этому равнодушным. Поэтому к весне Наденька забрала документы из школы и отправилась на Крайний Север к сестре Вере, которая тоже участвовала в разработке плана. Там наша героиня благополучно родила к осени мальчика, будучи совершенно незнакомой местным жителям, у каких этот факт не вызвал нездорового интереса. Пробыв там до следующей весны и ухитрившись сдать экзамены за десятый класс в вечерней школе, Наденька вернулась к родителям. В этом-то и состояла гениальная особенность плана.

Итак, репутация Наденьки не была потревожена, аттестат зрелости был на руках, маленький Толик тоже имелся в наличии, и родители Наденьки, свыкшиеся за прошедшее время с обстоятельствами, решили облегчить дочери дальнейшее существование. К моменту приезда Наденьки в Ленинград трехкомнатная квартира родителей была уже разменяна на двухкомнатную и комнату, Толика родители взяли к себе, благо новые соседи еще не успели разобраться в деталях его появления на свет, а Наденька начала самостоятельную жизнь в коммунальной квартире с соседом-скульптором и семьей Ларисы Павловны. Она поступила в медицинское училище, а потом окончила его и стала медсестрой. Все прекрасно, не правда ли?

Один был грех. Забирая мальчика к себе, родители Наденьки постановили, что освободят ее навсегда, чтобы мальчик не был препятствием, например, к браку, если возникнет такая необходимость. Наденька согласилась, тем более что имела возможность чуть не ежедневно видеться с сыном, а с другой стороны, спокойно учиться и вести нормальную студенческую жизнь. Потребовалось сделать над собой лишь легкое усилие и придумать для малыша (и для соседей в особенности) какую-то достаточно правдоподобную версию. Таким образом, с грудного возраста мальчика и возникла легенда о родителях, проживающих где-то на Северном полюсе, а Наденька, навещавшая сына, превратилась для него и других в тетю Надю. Надо сказать, что легенда создалась случайно, но постепенно обрастала деталями, а в конце концов стала совсем уж близка к реальности, о чем и расскажу.

Поначалу, когда малыш мало что понимал и не умел разговаривать, такая ситуация не казалась Наденьке странной, тем более что отец и мать приводили бесчисленные доводы в пользу разумности и необходимости подобного выхода. Не будем забывать, что Наденьке-то было семнадцать лет, девочкой она была, совсем девочкой! Но вот мальчик и заговорил, и вопросы начал задавать, касающиеся его родителей, и тут первое сомнение закралось Наденьке в душу. Оно постепенно крепло и в последнее время переросло в сильнейшее беспокойство, когда Наденька узнала, что старшая сестра и ее муж выразили желание усыновить Толика со всеми вытекающими отсюда правами и обязанностями. Формальная сторона дела должна была решиться вскоре, по приезде Веры в Ленинград. Причина?.. Вера не могла иметь собственного ребенка.

Родители Наденьки весьма обрадовались такому решению и, естественно, стали постепенно готовить мальчика к новому повороту в его судьбе, соответственным образом видоизменяя легенду. Толик стал получать действительные посылки с Крайнего Севера, появившиеся взамен фиктивных, изготовляющихся ранее Наденькой; а родители, разумеется, желавшие только добра, попросили ее приходить к Толику пореже, справедливо полагая, что раз мальчика возьмет к себе старшая дочь, то и приучать ее нужно к ней. А Наденьке они советовали как можно скорее выйти замуж и родить другого ребенка, будто новый ребенок, как новый наряд, может помочь забыть о старом. Короче говоря, Наденька начала понимать, что теряет сына.

Когда явился Георгий Романович, родители восприняли это как неожиданную удачу, хотя Наденька с самого начала не строила особых иллюзий. Она стала терпеливо с ним жить, но мысли о Толике тревожили ее все больше. Наконец наступил день, когда Наденька не выдержала и рассказала о нем мужу, не вдаваясь в подробности, как это произошло сегодня, а просто объявив, что у нее имеется ребенок. Георгий Романович, естественно, нахмурился, ибо узнавать от женщины, с которой живешь уже год, такие новости, сами понимаете, не совсем приятно. Тактично обходя вопрос об истории появления ребенка, Георгий Романович тем не менее выразил твердое убеждение, что последнему в их семье места нет. Или я, или он — так примерно по сути звучало заявление мужа, облаченное, правда, совсем в иные выражения. Наденька, к удивлению Старицкого, рассудила в пользу сына, а Георгий Романович принужден был покинуть квартиру через окно соседки. Видимо, по пути он и успел выболтать Наденькину тайну Ларисе Павловне, с которой наша героиня и до той поры была в натянутых отношениях.

Вот так обстояло дело с Толиком. Почему же Наденька решилась окончательно забрать его к себе лишь вчера и так внезапно?

Несомненно, решение это назревало давно, и если бы Георгий Романович оказался другим человеком, Толик бы уже находился в семье. Кроме того, подействовала, видимо, угроза потерять мальчика, исходившая от сестры. Скорее же всего, Наденька измучилась душевно и истерзала себя и возненавидела за допущенную некогда ошибку, которая выглядела так привлекательно, но тем больнее отозвалась теперь.

И все-таки как это решение было связано с приходом Пирошникова? Этот вопрос волнует и меня, и было бы слишком простым делом ответить на него в том смысле, что Наденька, мол, с самого первого дня решила поставить Владимира перед свершившимся фактом.

Не так это все просто! Приведя Толика, Наденька придумала ему совсем другую историю, а следовательно, она рассчитывала на скорый уход Пирошникова, ибо в противном случае ложь скоро бы всплыла на поверхность. Впрочем, что там рассуждать! Отчаяние, с каким Наденька боролась в последние дни за своего сына, которого уже трудно было оторвать от деда и бабки — трудно даже территориально, так сказать, не говоря уже о душе мальчика, — это отчаяние толкнуло Наденьку на последний шаг, когда она, явившись к родителям, объявила, что у нее новый муж, который хочет жить с ее ребенком. Только такой довод подействовал. Кстати, и брат Ленька, которого мы уже знаем по эпизоду допроса Пирошникова, мог подтвердить Наденькины слова о новом муже, что он и сделала, умолчав, слава богу, о некоторых его странностях.

Все вышеизложенное, включая свой маневр по захвату Толика, Наденька и рассказала Владимиру, украсив рассказ некоторыми подробностями, которые я опустил для связности. Излишне говорить, что манера изложения целиком авторская, ибо Наденькиному рассказу ирония присуща не была, хотя, с другой стороны, в ее речи не было и намека на жалобу или какой-нибудь расчет.

Наш герой слушал бесхитростный Наденькин рассказ с благодарностью. Мне кажется, что именно это слово наиболее точно подходит к состоянию Пирошникова. В самом деле, хотя и жалость его брала, и страх за судьбу мальчика, более всего молодой человек был благодарен Наденьке, которая так просто и доверчиво изложила ему события своей жизни, что Пирошников невольно почувствовал себя сопричастным ее судьбе и даже, как ни странно, ответственным за нее. Последнее настолько в новинку было для Пирошникова, что он на мгновенье ощутил испуг, с которым легко было бы справиться, отнесись он к рассказу Наденьки иронически, как это сделал автор. Но, слава богу, Пирошникову не захотелось так к нему относиться.

А Наденька, закончив историю, не стала спрашивать у Владимира совета, как не стала и жаловаться на возникшие трудности, а, умиротворив душу исповедью, сказала с улыбкой, как бы приглашая Пирошникова посмеяться над ее собственным неразумием:

— Слишком все сложно, правда? И глупо… Давай-ка, спи.

Однако, произнеся такие слова, Наденька внимательно следила за молодым человеком, ибо в глубине души опасалась сейчас легкого тона или пренебрежения. Пирошников же не стал ничего говорить, а лишь обнял Наденьку за плечи и с минуту не отпускал. Поначалу он искал каких-то слов, но все они казались ему неподходящими, а затем, почувствовав, что никаких слов и не нужно, что между ним и Наденькой установилось доверие, которое может обойтись и без объяснений, наш герой успокоился, и теперь его спокойствие и участие передавались Наденьке непосредственным, хотя и таинственным путем из души в душу.

Наденька встала и отошла к дивану, пожелав Пирошникову спокойной ночи, а он вытянулся на одеяле, пребывая после услышанной истории в ясном и гармоничном, я бы сказал, состоянии духа, как будто уже что-то решилось для него и стало понятным, хотя мысли еще не дошли до этой ясности и понимания.

Его собственные невзгоды отступили на второй план и забылись, а от этого на душе стало легко. Пирошников успел еще удивиться такой перемене, но углубляться в ее причины не стал и через несколько минут заснул, провожаемый в сновидение долгим и неотрывным взглядом Наденьки, которая смотрела на него с дивана, лежа рядом с Толиком и чувствуя его детское дыхание у себя на затылке. Потом она повернулась к сыну и закрыла глаза.

Второй сон Пирошникова

Может быть, потому, что Пирошников спал на твердом и холодном полу, да еще без одеяла сверху, снились ему льды, которые надвинулись на него внезапно громадными голубыми полями с торчащими тут и там острыми торосами; льды прозрачные, лишенные снежного покрова и блещущие под солнцем стеклянными своими гранями. Наш герой в неприспособленной для таких условий одежде шел по льдине с ружьем, поминутно скользя и падая, но тем не менее зорко высматривая какую-то добычу — какую именно, совершенно неизвестно, поскольку Пирошников, несмотря на полную приключений молодость, на Севере никогда не был и, следовательно, охотиться на моржей и белых медведей возможности не имел.

Ощущение неустойчивости на гладком льду не покидало нашего героя и раздражало его. В особенности трудно ему приходилось, когда на его пути встречались трещины, заполненные черной дымящейся водой, через которые нужно было переправляться. И наш герой делал это, каждый раз замирая в страхе и даже закрывая глаза в момент перелета через трещину.

Обиднее всего было то, что Пирошников не знал, куда и зачем он так решительно движется, однако необходимость движения ощущалась им вполне определенно. Он попробовал передвигаться вскользь, и такой способ себя оправдал. Разбежавшись короткими и неуклюжими шажками, наш герой оттолкнулся и заскользил по льду, балансируя руками. Его закрутило, он несколько раз сделал полный оборот, но продолжал скользить без всякого трения, а, как известно, тело, движущееся без трения, не теряет своей скорости. Пирошников ехал и ехал, поддерживая равновесие и радуясь найденной возможности, как вдруг вдалеке показалась новая трещина, надвигающаяся с жуткой неотвратимостью. Наш герой попытался затормозить, но куда там! — уцепиться было совершенно не за что, и движение продолжалось с той же скоростью, что и прежде. Тогда он с размаху повалился на лед, растопырив руки, и продолжил путешествие на животе. Трещина приближалась! Пирошников использовал и ружье, однако оно не оставило на льду даже царапины. Как ни был озабочен своим положением молодой человек, он заметил, подкатываясь к трещине, что там происходит нечто необычное. Как удалось разглядеть, в ней, отфыркиваясь, плавали три головы; плавали в полном молчании, так что непонятно было — терпят ли они бедствие или развлекаются.

Подкатившись еще ближе, Пирошников понял, что одна из голов принадлежит дядюшке, который, повернувшись к нашему герою и производя плавные движения руками в воде, улыбался доброй улыбкой знающего человека, как бы приглашая Пирошникова присоединиться к компании.

— Человек бороться рожден, — наставительно сказал дядюшка, сплевывая воду. Пирошников успел еще раз посмотреть на него и закрыл глаза, ожидая падения в пучину.

Он уже был готов с головою окунуться в обжигающую воду и чуть было не проснулся от внезапности впечатления, однако видение исчезло, и наш герой оказался в снегу, который окружал его со всех сторон, плотный, как вата, и почему-то теплый. Пирошников принялся разгребать снег руками, стараясь прежде всего отодвинуть его от лица, чтобы разглядеть обстановку. Ружья при нем уже не было, и молодой человек не мог с точностью определить — стоит ли он на чем-нибудь твердом или плавает в этом густом снегу. Огромные хлопья снега, сдвигаемые руками Пирошникова, слипались в комки, но продолжали кружиться вокруг его лица, и он уже устал их отгонять. Хорошо еще, что снег был теплый, так что наш герой даже вспотел, барахтаясь в нем. На мгновенье в метре от него мелькнула какая-то фигура, и Пирошников сделал движение ей навстречу.

Это была Наташа, которая, запрокинув голову с распущенными своими волосами и закрыв глаза, слепо тыкала раскрытой пятерней перед собою, а другую руку прижимала к груди. Вид у нее был отчаянный, и Пирошников попытался ей помочь, однако нога его провалилась в снег, когда он пожелал сделать шаг, а протянутая к Наташе рука лишь загребла пригоршню снежных хлопьев.

К сожалению, Наташа не открывала глаз, боясь, видимо, слепящего снега, а потому не видела Пирошникова, и он один стремился к ней. Однако из этого мало что получалось. Фигуры Пирошникова и Наташи исполняли какой-то сложный танец, похожий движениями на современный балет или плавание космонавтов в невесомости. Ни разу не удалось Пирошникову коснуться Наташи, и он с горечью наблюдал, как она постепенно удаляется от него и расплывается в снежных пятнах. Еще минута, и нашему герою осталось лишь зрительное воспоминание, которое он заставлял себя поддерживать, но безуспешно, поскольку мельтешение снега быстро рассеяло картину и вновь оставило Пирошникова одного.

Он уже устал сопротивляться метели и бессильно опустил руки, как вдруг снег начал таять и опадать вниз струями дождя, открывая перед Пирошниковым новую страницу сна.

Теперь наш герой стоял на мягкой и влажной траве, а перед ним раскинулся широко до самого горизонта ослепительный солнечный пейзаж с рекой, извивающейся меж холмами и блещущей, как серебряная лента, с лежащими в изгибах реки темно-зелеными лугами, по которым лениво слонялись коровы, очертаниями неведомых континентов на боках напоминая географические карты, со стогами сена, разбросанными небрежной рукой в странном порядке, точно фигуры в неоконченной великанами партии, с синими зубцами елей вдали, подпиливающими небо у самого основания, и дымком лесного костра, похожим на плоскую водоросль, всплывающую к облакам. Короче говоря, картина была идиллическая.

Наш герой пошел босиком по траве, которая приятно щекотала ступни, и вышел на вершину холма. Отсюда к реке спускалась длинная деревянная лестница без перил и старая, с почерневшими от времени ступеньками, части которых не хватало. Пирошников начал спускаться по ней, передвигаясь весьма осторожно, чтобы не поскользнуться на мокрых от дождя досках, и тут же не в мыслях, а где-то в груди, возникло знакомое ощущение, испытанное им уже не однажды. Он вдруг понял, что и эта лестница, такая открытая и доступная, таит в себе опасность, однако отступать было поздно, и наш герой продолжил спуск, считая ступеньки.

Конец лестницы, возле которого лежал плоский белый камень, был виден отчетливо, но в середине ступеньки сливались, образуя ровную, блестящую на вид тропинку. Пирошников достиг сотой ступеньки и оглянулся. Теперь он находился где-то посередине, поскольку и вверх и вниз тянулась дорожка, которая лишь в пределах нескольких метров спереди и сзади была расчленена на ступени, а далее все они сливались в одно. Особенного страха наш герой не испытал, потому как справа и слева его окружали крутые, покрытые травою склоны холма, куда при желании можно было спрыгнуть. Да и небо над головой с брызжущим искрами солнцем, точно приваренным к небосводу электрической дугой, создавало впечатление свободы. Пирошников прекратил считать ступени и двинулся дальше, обозревая окрестность.

По мере его движения перед ним развертывалась картина, скрытая прежде округлым боком холма, а именно небольшая ложбинка, тянущаяся от реки вверх. Там он увидел людей, которые суетились вокруг двух тел, неподвижно лежащих на траве с раскинутыми руками. Одна из фигур была мужская, в плавках, и в ней наш герой, к собственному удивлению, смешанному со страхом, узнал себя. Рядом лежал Толик, а собравшиеся вокруг люди, не прикасаясь к одному и другому, бегали вокруг, переговаривались и производили всяческие жесты.

Среди них находились многие герои нашего повествования, в частности Наденька, Лариса Павловна и Георгий Романович, а также и дядюшка, который неизвестно каким путем попал из ледяной трещины в эти цветущие места.

Пирошников остановился и с неослабным вниманием принялся наблюдать, как дядюшка, махнув в сердцах на кого-то рукою, приблизился к нашему герою, лежащему на траве, и принялся делать искусственное дыхание. Он сводил и разводил руки Пирошникова, которые двигались без всякого сопротивления; вообще вид у молодого человека был безжизненный.

Тут приблизилась к Толику плачущая Наденька и склонилась над ним, точно для поцелуя. На самом же деле она своим дыханием пыталась вернуть мальчика к жизни, а наш герой, стоящий на ступеньках, начал догадываться, что, вероятно, они с Толиком утонули, а теперь вытащены из воды и приводимы в чувство.

Дядюшка работал очень интенсивно, так что покраснел от натуги, а успокоившаяся Лариса Павловна и Старицкий давали ему советы. Однако тот Пирошников никак не оживал, в то время как Толик очнулся и поднял голову. Это движение словно послужило сигналом; во всяком случае, дядя Миша плюс Георгий Романович, схвативши Пирошникова за ноги, поволокли его по траве весьма небрежно в неопределенном направлении. Лариса Павловна в спортивном костюме бежала следом с секундомером в руке, поминутно на него поглядывая. Наденька же, метнувшись за ними, вернулась обратно к Толику, подхватила его в охапку и вновь бросилась за убегающими беглецами. Неизвестно, чем бы это кончилось, если бы наш похищенный герой внезапно не начал подавать признаки жизни, которые выразились в том, что он уцепился пальцами за траву и остановил бег. Дядюшка и Старицкий разом бросили его и сделали вид, что занимаются ловлей бабочек, а это совсем уж было ни к селу ни к городу.

Внезапно Толик вырвался от Наденьки и первым подбежал к Пирошникову, а тот, поднявшись, взял мальчика за руку и побежал с ним к реке. Они вбежали в воду, поднимая миллионы брызг, и понеслись вдоль берега, вскидывая ноги и шлепая ими по мелкой ряби реки, а Наденька смотрела им вслед и прикрывала глаза ладонью.

От этой картины нашего героя, остановившегося на лестнице, отвлекла та же компания, состоящая из соседки, дядюшки и Старицкого, которые появились на вершине холма и с радостными воплями ринулись вниз по ступенькам. Впереди всех бежал дядюшка с одухотворенным лицом, будто намеревающийся сообщить Владимиру приятную весть.

— Володька, это как же? Псих чертов! — кричал дядюшка, и лицо его прыгало, как на экране телевизора при помехах.

— Вы учтите, что они официально не зарегистрированы, — напоминала сзади Лариса Павловна, стараясь сохранять надменный вид, а Георгий Романович летел, едва успевая переставлять ноги, и дышал тяжело.

Пирошников взмахнул руками и отпрыгнул в сторону от лестницы, а отпрыгнув, упал на склон холма и покатился по нему. Все завертелось в его глазах, лестница с находящимися на ней действующими лицами замкнулась в гигантское серое кольцо, а потом исчезла, словно впитавшись в землю. Пирошников достиг основания холма и встал на ноги. Все тело ныло, он бросил взгляд на Наденьку и Толика, которые теперь бежали по воде, также поднимая миллионы брызг, причем того, ожившего Пирошникова с ними не было, но резкая боль заставила его посмотреть на грудь.

Падение с лестницы не прошло даром. Грудь Пирошникова была иссечена тончайшими царапинами, которые на его глазах медленно набухали кровью. Пирошников побрел к воде, чувствуя, как кровь начинает струиться по животу и ногам, капать на землю и стягиваться на солнце в корку. Он видел лишь Толика и Наденьку, которые остановили бег и теперь смотрели на него, но ему вдруг почудилось, что он сейчас должен умереть, и страх смерти сковал его движения. Он был уже в воде, речной песок постепенно втягивал его ступни, а вода поднималась к груди. Струйки дымчатой крови расплывались вокруг, окрашивая воду в розовый цвет. Пирошников последний раз взглянул на Толика с Наденькой и опустился под воду, что немедленно привело к пробуждению.

Что осталось от этого страшного сна, так это действительная сильная боль в груди. Владимир расправил плечи и потер грудь рукой, но боль не проходила. По всей вероятности, он простудился и вот столь прозаическая причина породила дурацкий и кровавый сон, который он только что испытал. Он повернул голову и удостоверился, что Наденька с Толиком благополучно спят на диване, будильник тикает, а рассвет еще не начался.

Пирошников попытался снова заснуть, но сон сбежал окончательно. К тому же тиканье будильника становилось все навязчивей, и наш герой понял, что наступает свойственное ему изредка по ночам состояние, которое он называл рельефностью. Оно всегда приходило внезапно, и тогда каждый звук словно обретал плоть, его можно было пощупать и взвесить, он отдавался в ушах и будил стук сердца, толчки которого слышались так же явственно и весомо. Когда наступала рельефность, мысли выстраивались и будто читались кем-то на ухо — такая в них была отчетливость, а самое главное — они сразу же рождались в словесном одеянии, минуя бесплотную и неясную стадию предчувствий, которая обычно предшествует формулировке.

Это удивительное, я бы сказал, вещее состояние знакомо и автору. Оно бывает редко, но всегда по ночам, в темноте и тишине, когда лежишь под одеялом и тебе кажется, что ты лишен тела, а существует лишь голова, разросшаяся до размеров Вселенной, в которой глухим метрономом отдается стук сердца. Это все равно как закрыть глаза на качелях, только на совершенно бесшумных и плавных качелях, движение которых отзывается под ложечкой тягучей сладостью.

Пирошников закрыл глаза и дотронулся рукой, показавшейся ему чужой, до лба. Прикосновение разбилось на осколки, заструилось по телу и проникло внутрь, где его собственный голос начал говорить, сначала тихо, а потом уверенней и громче.

Киргиз

«…Ты проиграл, и нужно начинать все сначала. Сможешь ли ты найти опору, которой не было у тебя все эти годы? И где ее искать? Сможешь ли ты придать смысл своей судьбе, ибо без него жизнь становится жалкой погремушкой, побренчав которой положенный срок, человек уступает ее другому, и тот, другой, так же исступленно и радостно потряхивает ею в воздухе, производя утомительный шум?

Ты должен знать, что поймут тебя немногие. Именно те, которые оглушены грохотом жизни и слышат в нем победные звуки бытия, не занимающегося собственным оправданием, именно те, которые, всегда отдавая должное твоему уму и душе, за твоею спиной смеялись и жалели тебя либо презирали, именно они (а их большинство) останутся убежденными в своей правоте, а ты останешься вечно сомневающимся, хотя будешь прав».

Так начал говорить с собою Пирошников, но тут остановился и прислушался к стуку будильника и понял вдруг отчетливо, что когда-нибудь он умрет. Наш герой представил себя лежащим в земле на глубине двух метров под ее поверхностью, одиноким, холодным и вечным. Он почувствовал всю тяжесть этой земли на груди, на руках, на лице, и ему сделалось страшно. Он подумал, что без него мир не изменится, и это навсегда. Навсегда!.. Такой неотвратимостью повеяло от этого слова, что у Пирошникова дрогнул подбородок и комок подкатился к горлу. Он попытался успокоить себя и вообразить, что когда-нибудь он снова родится и проживет еще одну жизнь, которая удастся лучше и будет интереснее.

«Ах, но это буду уже не я, это будет другой человек, потому что он ничего не вспомнит о моей нынешней жизни и не сможет обрадоваться, что живет снова», — подумал Пирошников.

«…Но если смерть неизбежна, какое значение имеет твоя судьба? Зачем ты мучаешься в поисках выхода? Его попросту нет. Радуйся мгновению и не оглядывайся назад, но и вперед тоже не смотри… Смотри внутрь!

Внутрь? Но и внутрь я не могу смотреть — там мерзко, там натоптано грязными башмаками, почти нет чистого места… Что это там? Ах, любовь!

Любоффь!.. Ты сам разменял ее на двухкопеечные монеты, чтобы обзвонить всех знакомых женщин и каждой сказать одно и то же. И каждая взяла у тебя частичку, и поблагодарила вежливо, и чмокнула губами в трубку, а потом короткие гудки сказали тебе: «Отбой». Любоффь!..

А вот честь лежит в уголке, прикрытая носовым платочком. Сорви его, и она начнет качаться, кланяясь и крича, как заводная кукушка: «Честь имею! Честь имею! Честь имею!»

Скромница-совесть, изогнувшись, как скрипичный ключ, висит на гвоздике и корчит из себя шпагу на пенсии. Когда-то она была отточена, пряма и даже способна на легкие уколы, но ты использовал ее как украшение своего внутреннего «Я», похожего на неприбранную комнату, и вот теперь она ничем не отличается от штампованной пластмассовой собачки с высунутым языком, каких вешают на дверях домашнего туалета.

А где же твоя храбрость? Нет ее. Зато ходят, взявшись за руки, напудренные трусости в шляпках, чертовски привлекательные на вид. Они весьма кокетливы; так и хочется простить им грехи и выдать годовой желтый билет, чтобы не нужно было каждый раз оправдываться обстоятельствами.

Смотри, смотри! Да не закрывай же ты глаз, прошу тебя! Вон там, видишь? Твоя пошлость размазана по стене слоем прогоркшего желтого масла, которое капает, когда ты перегреешься спиртным, и растекается по полу вязкой прозрачной лужей.

Твоя скромность в картонной маске ягненка смущенно ковыряет в носу, но дырочка в маске узкая, и коготь волка не пролезает в нее. Приходится приподнимать маску. Ах, какой пассаж!.. Это не волк, это шакал.

Доброта?.. Ау, где доброта? Она только что пообедала и лениво наблюдает бокс по телевизору, икая и возмущаясь качеством боя. Она добрая, твоя доброта. Она никогда и никому не сделала ничего плохого. Разве этого мало? Она застрахована от несчастных случаев на круглую сумму и теперь ждет конца страховки, надеясь не без основания, что шею себе не сломает.

Прибрать бы здесь, прибрать!..»

Пирошников рывком перевернулся на живот и уткнулся носом в плюшевый валик, служивший ему подушкой. Что ни говорите, а выслушивать такие вещи не очень-то приятно!

«…Что же остается? Остается блистательное Предназначение, но его трудно рассматривать сколько-нибудь серьезно, потому как это блажь чистой воды, наподобие гомеопатических шариков, в которых ничего нет, но которые тем не менее излечивают, если верить, что это так.

Ну так в чем же дело? Поверим, что это так. В чем оно состоит, твое предназначение?

Начнем издалека. Твоя жизнь была когда-то мельчайшей клеткой, начавшей свой путь с удивительной целенаправленностью. Она точно знала, куда должна попасть, где закрепиться и откуда брать необходимые ей вещества. Она была предназначена сделаться человеком, а поэтому, может быть, отсюда нужно вести твое предназначение? Но вот ты появился на свет и стал расти, дергая ножками и ручками, и в это время у тебя имелось также вполне определенное предназначение. Ты был предназначен стать человеком разумным. И ты им стал.

Далее твое предназначение состояло в том, что ты должен был обзавестись так называемой душой. Это очень и очень скользкое понятие — душа. Это не просто способность чувствовать, присущая и ребенку. Способность «мыслить и страдать» — вот что это такое. Страдание рождает мысль, но и мысль рождает страдание. И предназначение души — сделать тебя в конце концов человеком творящим, то есть побеждающим смерть.

Что же ты должен творить?

Душу, только душу.

Ты должен творить ее ежечасно в себе и в других любыми доступными тебе способами, будь то улыбка, взгляд, стих, формула, кленовый лист в руке, помощь слабому или наслаждение трудом. Ты должен творить ее ежечасно, потому что душа — нежное растение и требует постоянного ухода. И если тебе удастся сохранить ее до конца и вдобавок присовокупить к ней еще одну человеческую душу, сотворив и воспитав ее, — что ж, твое предназначение исполнилось.

Указанное очень сложно. Ты должен понять, что ничем не отличаешься от других людей и ничем их не лучше. Ощущаемое тобою предназначение ни на вершок не приподнимает тебя, но лишь указывает путь. Путь этот оказывается в постоянной опасности со стороны жизненных обстоятельств, которые искривляют его, закручивают в немыслимые дуги и даже возвращают к началу.

Необходимо следить за ним и по мере возможности исправлять. На этом пути душа твоя растрачивается и приобретается вновь. Она находится в непрерывном обмене, подобно молекулам над поверхностью воды, которые либо устремляются в пространство, либо пополняют сосуд. Следи за тем, чтобы твоя душа не высохла!

Человек действительно рожден бороться, но будет весьма прискорбно, если он станет бороться за существование, за деньги, за благополучие, за славу, за власть. Он должен бороться за душу и воспитывать дух, и если для этого нужно драться — он должен бить; и если для этого нужно молчать — пускай он не раскроет рта.

Но более всего ты должен бороться с собой…»

Таким образом продолжал размышлять наш герой, и эти размышления укрепляли его и способствовали поднятию духа. Конечно, надо было признать, что состояние души Пирошникова не отвечало пока требованиям, которые он предъявил к ней. Душа была, если можно так выразиться, захламлена и неухожена, но молодой человек почувствовал, что ее чистку нельзя производить в одиночестве. И все события, предшествовавшие нынешней ночи, указывали на необходимость найти точку приложения сил души вовне, не занимаясь излишним самоанализом.

Пирошников вдруг подумал, что встряска, устроенная лестницей, была ему крайне нужна, а понявши это, несколько успокоился, и мысли его переключились на Наденьку. Он понял, что Наденька, может статься, будет нуждаться в его помощи. Подобная мысль была ему приятна, хотя и смутила молодого человека, поскольку он не знал наверное — способен ли он помочь? До сей поры нуждался в помощи он, и она ему оказывалась (квалифицированно или нет — другой вопрос), причем его душа совершенно явственно растрачивалась на преодоление сопротивления лестницы. Теперь же ей предстояла иная деятельность, а следовательно, борьбу с лестницей придется оставить, видимо так.

Наш герой повернулся набок и встретился взглядом с Толиком, который, высунувшись из-за спины Наденьки, блестел глазами и явно готовился заговорить.

— Это уже ночь? — спросил он шепотом.

— Нет, это уже утро, — ответил Пирошников.

Кладовая

И на самом деле, было уже воскресное утро. Незаметное, правда, темно-серое и мутное, но утро без всякого сомнения.

Толик, соблюдая максимальную осторожность, перешагнул через Наденьку, влез в тапочки и в пижамке подошел к Пирошникову, который, приподнявшись на локте, с интересом на него поглядывал.

— Пошли, — пригласил Толик, дотрагиваясь до молодого человека.

Пирошников послушно поднялся, взял Толика за руку и вышел с ним в коридор. Проснулась ли Наденька, остается загадкой. Обычно матери чутко реагируют на пробуждение ребенка, однако Наденька осталась лежать, не открывая глаз. Кажется мне все-таки, что она не спала.

Наш герой, не спрашивая Толика, повел его прямехонько в туалет, ибо ничего другого предположить не мог. Мальчик глянул на Пирошникова с некоторым удивлением, но все ж таки скрылся за дверью, чтобы через секунду выйти.

— Уже? — спросил Пирошников.

— Угу, — ответил Толик и потянул нашего героя в кухню.

В полумраке кухни раздавалось посапывание старушки Анны Кондратьевны, спавшей на своем сундучке, да глухо урчал соседкин холодильник. Толик медленно обошел помещение, знакомясь с обстановкой и внимательно все разглядывая. Молодой человек двигался за ним на цыпочках. Старушка шумно вздохнула во сне и проговорила свое «о господи!»— видимо, участвуя в каком-то сновидении. Осмотрев кухню, Толик направился в коридор, где горел свет, и раскрыл дверь в комнату Ларисы Павловны. Комната за ночь утихомирилась и привела свой пол в горизонтальное положение. Соседка спала на тахте, укрытая желтым одеялом и возвышаясь под ним, как песчаная дюна. Георгий Романович отсутствовал, лишь на журнальном столике лежала его черная перчатка, сжимавшая пустую бутылку вина. К сожалению, это все, что осталось от Старицкого в нашем повествовании.

— Толик, туда нельзя! — строго сказал Владимир, и Толик прикрыл дверь.

Была подвергнута осмотру и мастерская, куда наши молодые герои зашли на минуту, причем Пирошников сразу же обнаружил наличие третьей статуи, прибавившейся к первым двум. Однако это его уже не смутило. Следы ночного веселья выглядели жалко. Дядюшка спал на стульях, составленных в ряд, а гости располагались на раскладушках. Храп доносился с двух сторон: от дядюшки и от Кирилла, который лежал на спине, положив руки на живот.

— Они как мертвые, — прошептал Толик, и наш герой согласился, хотя храпящие мертвецы — это будет почище обыкновенных мертвых.

— Ничего интересного, — разочарованно сказал Толик. — А где же мы будем играть?

Они пошли по коридору обратно, и тут мальчик заметил дверь в кладовку, куда немедленно сунул нос. Из кладовки пахнуло непривычным смолистым запахом. Толик юркнул в дверь, и Пирошников последовал за ним в полную темноту. В кладовке оказалось просторно, пахло морем, смолой, слышался даже плеск волны и шуршанье прибрежной гальки, что, впрочем, вполне могло оказаться и галлюцинацией. Наш герой пошарил по стене рядом с дверью и нашел выключатель. Раздался щелчок, и над головами Владимира и Толика зажегся фонарь, обернутый в редкую проволочную сетку и светивший голубым светом.

Пирошников прикрыл дверь в коридор и окунулся в новый мир, существовавший, оказывается, в квартире совсем под боком, но до сих пор неведомый.

Глухая каморка имела вид капитанской каюты, в которой видимо-невидимо было всяческих предметов, заставивших наших героев сладко зажмуриться и сразу обо всем забыть. Прежде всего бросился в глаза иллюминатор с толстым двойным стеклом, за которым, как это ни удивительно, покачивалось море, удаленное, точно в подзорной трубе, если смотреть в нее с широкого конца. Под иллюминатором находился штурвал, плотно сидящий на медной оси с блестящей шишечкой на конце и расходящимися от нее тонкими деревянными лучами. Тяжелый прямоугольный обод штурвала, перехваченный железом, был утыкан рукоятками, отполированными ладонями рулевых, а сверху по нему шла вырезанная полукругом надпись по латыни: beati possidentes, что означает, к сведению: «счастливы обладающие».

Справа от штурвала находился компас с покрытым потрескавшейся и частью соскочившей эмалью кругом указателя, на котором нанесены были многочисленные деления. И труба, подзорная труба, конечно же, тоже лежала на специальной полочке под компасом, сохраняя след капитанской руки на кожаной черной обивке. Тут же висело на крючке никелированное сооруженьице, по всей видимости, секстант, с двумя крохотными зеркальцами, укрепленными на нем странным образом.

По левую от штурвала сторону торчала изогнутая и расширяющаяся на конце труба, смотревшая на наших героев весьма требовательно, точно ожидая приказа, который вот сейчас должен провалиться в нее — какой-нибудь «малый вперед» или «поднять пар» — и тогда корабль тяжело и послушно выполнит команду.

И наконец, боковые стены каюты состояли из полок, на которых стояли в беспорядке книги, разумеется, старинные, сложены были карты в трубках, причем одна из карт свисала с полки, открывая незнакомые контуры материков, лишь отдаленно напоминающие их истинные очертания.

Нечего и говорить, что Толик сразу шагнул к штурвалу и, расставив ноги, впился в него мертвой хваткой. Пирошников встал позади и взял подзорную трубу.

— Куда поплывем? — спросил он суровым голосом.

— На Северный полюс, — немедленно ответил Толик тоже серьезно, точно плавания по морям были ему не в новинку. Он легонько повернул штурвал влево, и картина в иллюминаторе поползла вправо, не показывая, однако, ничего существенно нового.

— Кто будет капитан? — спросил Толик.

— Ты, — великодушно предложил молодой человек.

Мальчик подумал и отказался.

— Ты будешь капитан, а я буду матрос. Ты больше.

— Хорошо, — сказал Пирошников и крикнул в пасть трубы: — Всем по местам! С якоря сниматься!

Пол под ногами наших героев вздрогнул и покачнулся. Сквозь стены каюты проникли внутрь свистки боцманских дудок и топот ног бегущих матросов. Море в иллюминаторе сначала медленно, а потом все быстрей и быстрей устремилось навстречу, накатываясь бесконечной чередой волн. Вздрогнул и пополз эмалированный кружок компаса, вращаясь внутри другого кружка, а из согнутой трубки внезапно раздался хриплый бас:

— Якорь поднят, сэр!

— Отдать швартовы! — радостно крикнул Пирошников, и Толик в восторге подхватил: — Отдать швартовку!

О воображение! О божественное и дерзкое мальчишеское воображение! Что бы мы значили без тебя? Ты даришь нам временами и как бы походя царственные подарки: далекую жизнь, необитаемый остров, несбывшуюся любовь. Ты разыгрываешь целые спектакли в гениальной постановке случая, ты таинственно и прихотливо, ты посещаешь смелых и делаешь их обладающими. Не аргументами доказываешь ты свою правоту, а картинами, и твой обман в тысячу раз правдивей реальности, потому что осенен свободой.

А на экране иллюминатора между тем показались айсберги, тающие под солнцем и изрезанные струями воды по бокам. Нашим героям пришлось быть внимательными, чтобы избежать столкновения, и Толик, повинуясь приказам капитана, крутил штурвал, а лицо его побелело от напряжения и сделалось неподвижным и неприступным.

Он вывернул штурвал вправо до отказа, и стена айсберга сдвинулась вбок и пропала из поля зрения, а на ее месте возникла новая картина. Теперь путешественникам открылась другая стена, состоящая из белых кафельных плиток, на которых был укреплен крючок с висевшим на нем оранжевым махровым полотенцем. Изображение поплыло дальше и обнаружило обнаженную по пояс соседку Ларису Павловну, белеющую, как айсберг, которая склонилась над умывальником и плескала себе в лицо пригоршнями воды. Вот так номер!

Очевидно, иллюминатор каким-то образом выходил в ванную комнату квартиры, где и застал Ларису Павловну в виде, непригодном для обозрения.

— Лево руля! — испуганно крикнул Пирошников, и соседка исчезла, но зато снова голубой грудью надвинулся айсберг.

— Правее! — приказал наш герой. Толик исполнил приказ, и корабль каким-то чудом проскочил между айсбергом и соседкой по узенькой полоске воды.

Толик, к счастью, не обратил ни малейшего внимания на этот эпизод. Он повернул голову к Пирошникову, и молодой человек увидел его глаза. Темные и сидящие далеко друг от друга, эти глаза уже не излучали неприязни, но светились каким-то детским вдохновением и ожиданием немедленного счастья.

— Они нас встретят, — твердо сказал Толик. — Будет салют из ружья.

— Кто встретит? — спросил Владимир, все еще находясь под впечатлением соседкиной фигуры.

— Мама и папа.

Ах, вот зачем они плыли к Северному полюсу! До Пирошникова только теперь это дошло. Они плыли на рандеву с несуществующими родителями мальчика, поди ж ты! — и наш герой, обругав себя за несообразительность, подумал, что игра может завести слишком далеко, если обманет ожидания Толика.

— Слушай меня внимательно, матрос, — сказал Пирошников. — И крепче держи руль… На Северном полюсе нету твоих папы и мамы. Они находятся здесь.

Толик не шелохнулся, продолжая смотреть в иллюминатор.

— Они живут теперь здесь, в этом городе, — продолжал Владимир, уже предчувствуя последующие свои слова. — Этот корабль они привезли тебе. Это наш корабль. На нем мы будем вместе путешествовать.

И вот оно вырвалось, это слово «мы», разом объединившее его, Толика и Наденьку, объединившее непреднамеренно, но тем не менее вполне определенно и точно. Толик понял его смысл одновременно с Пирошниковым и, обернувшись, посмотрел на Владимира так, что мне этого не описать. Крушение легенды, за которую мальчик держался из последних сил, уже было подготовлено в его душе, и он его предчувствовал. И вот теперь он смотрел на Пирошникова, как будто понимая его шаг и то, как он ему дался; он смотрел с готовностью поверить и со страхом обмануться, с радостью и страданием одновременно, причем все это было выражено на его лице в крайней степени, так что Пирошников на секунду отвернулся, чтобы проглотить подступивший к горлу камень и вздохнуть всей грудью.

— Смотри прямо, матрос, — сказал он, кладя руку на плечо Толика. Мальчик повернул голову, и с минуту наши герои молчали. Пирошников кусал губы, злясь на себя и осмеивая, но ничего не поделаешь — слезы стояли у него на глазах, а грудь разрывало от боли. Он тряхнул головой, сбрасывая слезинки с ресниц, и попытался проглотить слюну, но во рту, как назло, пересохло.

— Право руля, малыш, — приказал он, но голос его дрогнул, и Пирошников, обхватив Толика рукой, притянул его к себе, наклонился и закрыл глаза, чувствуя, как боль покидает его, а сердце успокаивается.

Толик, очевидно, переживал нечто подобное, но молчал и сдерживался. Наш герой отпустил его и снова выпрямился, а мальчик опять взялся за штурвал. Рука Владимира, лежавшая на плече Толика, ощущала сквозь пижамку косточки этого острого и маленького плеча, целиком помещавшегося в ладони, которое слегка дрожало то ли от волнения, то ли от напряжения рук, сжимавших штурвал.

К счастью для наших героев, в иллюминаторе снова возникла ванная комната, где на этот раз находился дядюшка в красной своей майке, занимавшийся чисткой зубов. Ни единого звука сквозь иллюминатор не проникало, и было очень забавно рассматривать дядюшку, производящего ритмичные и совершенно бесшумные движения щеткой. Эта картина сняла напряжение в каюте. Толик и Пирошников, не сговариваясь, улыбнулись, и капитан скомандовал:

— Так держать!

Между тем дверь в ванную комнату распахнулась и на пороге появилась Наденька, судя по ее лицу, чем-то весьма взволнованная. Она пошевелила губами, на что дядюшка оборотился и прекратил движения щетки, оставив ее за щекой. Наденька еще что-то сказала, дядюшка пожал плечами и тоже проговорил несколько слов, и щетка при этом прыгала вверх-вниз. Лицо Наденьки стало испуганным, она встревожилась не на шутку и что-то крикнула дядюшке, после чего скрылась, а дядя Миша, вырвав щетку из-за щеки, поспешно ополоснул рот и выбежал вслед за племянницей.

По всей видимости, хватились наших героев.

В коридоре за дверью кладовой послышались голоса:

— Они ушли вместе, я видела…

— Да не волнуйся ты, Надюшка! Что он, совсем, что ли, полоумный?

— Толик может простудиться, он же в одной пижамке.

— Господи, как же это? Володюшка ушел, вот беда, вот беда! И с мальчиком, вот несчастье какое!

— Нет, мне этот содом надоел! Я вам решительно заявляю!

— Да погодите вы! Мальчик пропал.

— Это какой еще мальчик? Надюха, твой, что ли? Никуда он не денется! Сейчас мы его словим. Вовтик, за мной!

— Кирилл, я вам поражаюсь. Вы же интеллигентный…

— Замолчите! Не лезьте не в свое дело, слышите вы!

— Ах, вот как?

За дверью затопали, задвигались, потом шум стих и голоса удалились. Пирошников виновато взглянул на Толика и, посмотрев по сторонам, обнаружил за полками в углу меховую куртку с капюшоном. Он снял ее с гвоздя и надел на мальчика, тщательно застегнув молнию. Куртка оказалась Толику до пят, рукава смешно болтались, а лицо мальчика утопало в капюшоне. Пирошников подмигнул Толику и приоткрыл дверь. В коридоре никого не было. Наш герой, взяв мальчика за рукав, вывел его из кладовой, и тут же, откуда ни возьмись, перед ними предстала бабка Нюра.

— Ох, наделали делов, — прошептала она, глядя на Пирошникова и Толика почему-то с одобрением. — Небось понравилось там-то?.. А все побегли вас искать. Ну да я никому не скажу, вы уж не бойтесь.

— Где Наденька? — спросил Владимир.

— Первая сорвалась. Плачет, — доложила бабка.

— Ну, малыш, пошли! — приказал Владимир Толику, еще крепче сжимая мягкий меховой рукав, внутри которого еле прощупывалась тоненькая Толикова рука, и увлекая мальчика за собой. Они прошли по коридору к входной двери, которая была широко распахнута и поскрипывала от сквозняка, продувавшего квартиру от лестничной площадки до кухни.

— Володюшка, как же, не одевшись? — вскрикнула бабка, но наш герой лишь махнул рукою. Они с Толиком переступили порог, и уже оттуда, с лестничной площадки, Пирошников оглянулся, чтобы увидеть длинный коридор с крашеным полом, свисающую с потолка на голом проводе лампочку, от которой разбегались желтые паутинки лучей, и старушку Анну Кондратьевну, застывшую посреди коридора с выражением надежды и печали на лице.

Восхождение

Поглядев на бабку Нюру, которая таким образом выбыла из нашей повести, Пирошников рывком захлопнул дверь квартиры, отчего по лестнице прокатилось короткое, как выстрел, эхо. На лестничной площадке было холодно. Вероятно, где-то внизу был распахнут подъезд и декабрьский воздух распространился по лестнице. Тем не менее наш герой, будучи даже без пиджака, начал спускаться вместе с Толиком к выходу на улицу, ибо требовалось немедленно разыскать Наденьку и успокоить ее. О том, что придется снова кружить по этажам, он в этот момент не думал, однако новая встреча с лестницей заставила его, уже наученного печальным опытом, насторожиться и максимально повысить внимание к окружающему.

На первый взгляд, лестница не подготовила ничего сверхъестественного. Пирошников с Толиком спустились на один этаж и прошли мимо двери, за которой нашему герою два дня назад довелось выслушать лекцию по физике заряженных частиц. Как давно это было! Кажется, совсем другой человек разговаривал тогда с теоретиками, не правда ли?

Итак, они прошли эту дверь, а она в этот момент раскрылась и выпустила наружу бородатого аспиранта в нейлоновой синей куртке и кепке, который, энергично размахивая руками и насвистывая арию из оперетты, побежал вниз и обогнал наших героев, не обратив на Пирошникова ни малейшего внимания.

Был пройден еще один пролет, и тут Пирошников услышал голоса, поднимающиеся снизу. В говорящих он сразу же узнал соседку Ларису Павловну и дядю Мишу, которые шли вверх и вели, как ни странно, вполне добропорядочную беседу, касающуюся нашего героя. Пирошников остановился и прислушался, высунув голову за перила. Толик, любопытствуя, тоже поднялся на носки и заглянул вниз. Дядюшку и соседку видно не было, но, судя по всему, они поднимались медленно, устав от безуспешной беготни за нашими героями.

— …может совсем сбиться с пути, — говорил дядюшка. — Теперь они все такие. Вот у меня, к примеру, Васька. Слова не скажи! А в голове ветер.

— Абсолютно правильно пишут, что общественность должна влиять, — заметила Лариса Павловна тоном классной дамы. — Он вполне взрослый человек. Мужчина… Было бы куда полезнее, если бы он уголь грузил.

— Помочь нужно парню, — вздохнул дядюшка.

— Потребовать и призвать к порядку, — решительно возразила Лариса Павловна.

— И потребовать, не без этого, — согласился собеседник.

Пирошников осторожно оторвал Толика от перил и подтолкнул его наверх, шепча:

— Ну их совсем! Обождем, пока пройдут, верно?

Толик кивнул, показывая, что встреча с соседкою и дядюшкой тоже не доставит ему особой радости. Наши герои, стараясь не шуметь, стали подниматься, преследуемые голосами.

— Грамотный он шибко, — с болью сказал дядюшка. — Усложняет…

На что соседка с живостью возразила:

— Ах, это все напускное! Поверьте мне.

— О себе, видать, много думает, — продолжал вслух размышлять дядя Миша, причем Пирошников в этот момент почувствовал легкий укол совести и подивился дядюшкиной наблюдательности.

— Я вас предостерегаю в отношении Нади. Она ведь очень молода еще. Я желаю ей только добра, — внушительно проговорила соседка красивым голосом, и последнее слово мягко прокатилось по лестнице: «добррра…» Дядюшка загадочно вздохнул:

— Молодо-зелено…

— Но нравственность не должна страдать, не правда ли?

— Вроде и так, — с тоской сказал дядюшка и замолчал.

Пирошникова передернуло. Лариса Павловна рассуждала о нравственности, как вам это нравится? Наш герой ускорил шаг, и Толик, ведомый за рукав, вынужден был перейти на легкий бег. Они поднялись еще выше, однако дверь их квартиры не появлялась. Пирошников чертыхнулся, понимая, что опять начинается вся эта свистопляска, которая была сейчас уж совсем ни к чему. Внезапно сверху послышался топот, и через секунду на молодого человека и Толика уже набегал, прыгая через две ступеньки, бородатый теоретик, обогнавший их минуту назад. Он уже не насвистывал, лицо его было сосредоточенным и неподвижным. Бородач промелькнул мимо, обращенный мыслями внутрь, и скрылся внизу. Пирошников в недоумении разгладил лоб, соображая, кто же повинен в их повторной встрече — бородач или он сам? Кто кого вторично встретил, так сказать? Тут же он понял, что на этот раз аспирант профессора, по-видимому, заплутал на лестнице самостоятельно. Пирошников злорадно ухмыльнулся, но надо было предпринимать какие-то действия для собственного блага, а потому он решительно двинулся вверх, приговаривая:

— Ничего, малыш! Мы их всех, конечно, скрутим, хоть всех скрутить ужасно трудно.

Скандируя этот стих так, чтобы ударения приходились на каждую ступеньку, Пирошников с мальчиком поднялись еще этажа на четыре, не встретив, однако, знакомой двери. Голоса дядюшки и Ларисы Павловны к этому времени пропали насовсем, и на лестнице наступила тишина. Пирошников продолжал подъем размеренным шагом, экономя силы и дыхание, будто решил на этот раз переупрямить лестницу. Толик с серьезным видом вышагивал рядом и не задавал никаких вопросов, чем весьма радовал молодого человека.

Через некоторое время произошла новая встреча с теоретиком. На этот раз на наших героев обрушился почти в буквальном смысле слова человек в расстегнутой куртке, с кепкой, сбитой на затылок, и, как говорится, совершенно обалдевший. Он тяжело дышал и в смятении теребил свою бороду, а его глаза были раскрыты так широко, что казалось, сейчас выпадут из орбит и поскачут по ступенькам вниз наподобие пинг-понговых шариков. Бородач остановился, не добежав до наших героев двух шагов, судорожно вздохнул и попытался привести себя в порядок. Он вгляделся в Пирошникова и только тут наконец по его лицу скользнул лучик узнавания.

— Послушайте, — хрипло сказал он. — Что за чертовщина?

— Извините, нам некогда, — в высшей степени вежливо и мягко проговорил наш герой и обошел собеседника. Не оглядываясь, Пирошников с Толиком пошли дальше вверх, а теоретик, проводив их глазами, так и остался стоять посреди пролета.

— Понимаешь, Толик, — объяснял Владимир мальчику. — Ты ничему не удивляйся, пожалуйста, и не вешай носа. Когда устанешь, скажи мне. Мы должны найти Наденьку, правда?

Толик кивнул, но посмотрел на Пирошникова с беспокойством. По всей вероятности, мальчик уже заметил несуразности в поведении лестницы и теперь искал у молодого человека уверенности.

— Теперь я ее знаю, — продолжал Пирошников, обращаясь одновременно к себе и Толику. — И теперь мы вместе кое-что знаем, верно? А поэтому… А поэтому мы сильнее! Вот так, малыш!

И наш герой, широко улыбнувшись, залез рукой под капюшон Толиковой зюйдвестки и потрепал его волосы. Толик оказался несколько взмокшим под меховым капюшоном, и Пирошникову прибавилась новая забота — как бы еще мальчик не простудился! Они сделали передышку на какой-то площадке с четырьмя дверями, ни одна из которых даже отдаленно не напоминала двери Наденькиной квартиры, причем молодой человек откинул капюшон с головы Толика и вытер ему пот со лба.

Сейчас он думал уже не о встрече с Наденькой, а больше о том, чтобы быстрее доставить Толика в теплое и безопасное место, где тот мог бы отдохнуть от утренних переживаний.

— Надо идти, — сказал он. — А ну-ка!..

И Пирошников подхватил Толика под мышки и посадил себе на плечи. Мальчик вскрикнул от неожиданности и уже на плечах радостно рассмеялся, а Владимир, как альпинист, плотно ставя ноги на каждую ступеньку, продолжал восхождение.

На лестнице, дотоле пустынной, стали попадаться люди, спешившие вниз. Они обходили Пирошникова осторожно, боясь задеть и поглядывая на него с оттенком уважения, точно на заботливого и сильного отца. Наш герой, придерживая Толика за ноги, шагал и шагал вверх, а лестница неторопливо уходила назад, не собираясь сдаваться. Еще раз повстречался бородач, который сидел, обхвативши голову руками, на ступеньке и горевал. Он с надеждой поднял лицо на Пирошникова, но ничего не сказал, лишь удивление отразилось в его глазах.

Между тем лестница становилась все круче, а ступени выше. К тому же некоторые из них были выщерблены, так что наш герой пару раз едва не упал, когда его ступня попадала в выемку. Глаза Пирошникову заливал пот, в них было уже темно, и скакали красные огоньки под веками, когда он прикрывал их, но что-то подсказывало Пирошникову продолжать путь. Собственно, ничего и не оставалось другого, как борьба с лестницей, поскольку укрыться было некуда.

— Тебе тяжело, — сказал Толик. — Я пойду сам, я уже не устал.

Пирошников опустил его вниз и почувствовал, как заныли мышцы спины. Вдобавок и в груди закололо, когда он нагнулся, поправляя на Толике куртку. Наш герой расправил плечи и несколько раз вздохнул глубоко, а потом, утерев пот со лба, упрямо пошел дальше. В нем уже закипала нешуточная ярость. Впервые в жизни, кажется, Пирошников действовал с таким упорством и терпением, и надо же! — здесь они растрачивались на бессмысленное восхождение.

«Нельзя идти вниз. Вниз нельзя», — твердил про себя наш герой.

Бородач больше не встречался, и по этому признаку Пирошников понял, что круги лестницы становятся все шире, а возможно, она уже начинает раскручиваться и распрямляться. Это придало ему сил, он стиснул зубы и так, сквозь зубы, запел с остервенением тот же марш «Нам нет преград», который очень подходил к случаю. Толик поспевал за ним, высоко поднимая коленки, но дышал тяжко и жалобно выглядывал из-под капюшона. Пирошников взял его в охапку и прижал к груди, продолжая движение. Толик обхватил его за шею меховыми рукавами, концы которых повисли за спиною Пирошникова, и лицо его оказалось совсем близко с глазами Владимира. Пирошников заставил себя улыбнуться, чувствуя, что силы уже на исходе, и прошептал Толику на ухо:

— Ничего, малыш! Ничего…

И тут он увидел наконец, что стоит на площадке перед последним и коротким пролетом, заканчивающимся голубой дверью, у которой он уже был однажды, но на этот раз открытой. Наш герой собрал все силы и, пошатываясь, медленно одолел пролет.

Он не спеша, сдерживая умное дыхание, поставил Толика за высокий порог двери, а потом шагнул к мальчику, снова, как при побеге через окно и черный ход, покидая пространство, ограниченное лестницей и квартирой. За голубой дверью был чердак. В темноту уходили бревенчатые треугольники стропил, почерневшие от времени; пол, усыпанный толстым слоем золы, проминался под ногами, а по нему была проложена тропка из узких качающихся досок. Пирошников пошел по ней, подталкивая впереди себя Толика и не веря еще, что удастся выбраться на волю. Нервы его были напряжены, поскольку, неровен час, ожидали какого-нибудь очередного фокуса. Собственно, можно было рассчитывать попасть лишь на крышу, но и это устраивало нашего героя. Пускай хоть на крышу! Пускай хоть таким способом будет сломлена лестница! Атам посмотрим…

Где-то в глубине показалось светлое пятно, и Пирошников сообразил, что оно должно происходить от чердачного окна. И действительно, тропка без всяких приключений привела наших героев к четырем деревянным ступенькам, поднимающимся к распахнутым створкам этого самого окошка, расположенного, как обычно, в торце треугольного выступа над крышей.

— Погоди, Толик, — сказал Пирошников, обходя мальчика. — Тебе туда не нужно. Я сейчас…

И он без лишней спешки, на взгляд довольно спокойно, поднялся по ступенькам и, держась руками за перекладину над окошком, просунул в него сначала ноги, а потом и вылез на крышу полностью. Толик тоже взошел на вторую ступеньку и высунул нос на воздух, следя за молодым человеком.

Пирошников осторожно выпрямился на чрезвычайно покатой поверхности крыши, покрытой слежавшимся в лед зернистым и грязным снегом, и первым делом взглянул в небо. День был великолепный. Солнце сияло высоко, облизывая снежные крыши домов теплыми своими лучами, отчего те блестели, как леденцы, и обрастали сосульками у карнизов. Везде были крыши, крыши, крыши — самые разнообразные: плоские и островерхие, с трубами и без, расположенные на разных уровнях и точно составляющие вместе танцующую рыбью чешую, где каждая чешуйка повернута под углом к соседней и переливается на солнце.

Нашему герою показалось, что по этим крышам можно уйти хоть на край света — так тесно они примыкали друг к другу, скрывая узкие пропасти улиц. Лишь одна пропасть лежала открытой в трех метрах от Пирошникова. Это была улица, которую он уже хорошо изучил, наблюдая из окон квартиры. Там, внизу, на проезжей части виднелась коротенькая фигура дворничихи тети Мани, которая стояла, задравши голову, и следила за происходящим на крыше. Тротуар возле дома был обнесен веревкой с навитыми на ней красными тряпочками, что указывало на опасность. И действительно, взглянув вправо, наш герой увидел воткнутый в снег железный лом в двух шагах от себя, а подальше двух рабочих, обвязанных веревками вокруг пояса, которые, стоя над пропастью, сбивали ледяные наросты сосулек с карниза. Сосульки отрывались и проваливались за кромку крыши, а потом снизу доносился звонкий взрыв.

Пирошников оглянулся на Толика и засмеялся, счастливый.

— Мы вышли, малыш! — крикнул он.

Оторвавшись от окна, он шагнул к железному лому и вырвал его из снега. Город лежал перед ним, показывая свои красоты: выпирал в дымке купол Исаакия, точно самовар; тянулись к небу золоченые шпили; вдалеке был виден клочок набережной с седыми от инея фасадами домов. Пирошников размахнулся и с силою всадил лом в ледяную корку. Броня треснула, и Владимир, поддев льдину ломом, вывернул ее вбок и толкнул. Глыба покатилась по скату и ухнула за карниз. Пирошников даже удивился — настолько приятна ему была эта победа. Он ударил еще, и новая льдина взорвалась далеко внизу.

— Володя, Володя!

Пирошников оглянулся. Кричала Наденька, высунувшаяся из чердачного окна и прижимавшая к своему заплаканному и смеющемуся лицу головку Толика. Молодой человек засмеялся от радости, хотел что-то крикнуть, взмахнул победно ломом над головой, но вдруг нога его скользнула по льду, он дернулся, теряя равновесие, и упал на твердый крупчатый лед. Лом вырвался из руки и рыбкой юркнул вниз, а через мгновенье зазвенел страшным звоном на асфальте. Пирошников расставил руки и почувствовал, что неудержимо сползает книзу. Он глядел на Наденьку и не мог вымолвить ни слова, а она, окаменев, спрятала лицо Толика у себя на груди, крепко сжимая пальцами его голову.

Ногти Пирошникова царапали лед, а ноги пытались найти опору, но безуспешно. Движение ускорялось! Сердце бешено и грубо стучало изнутри по ребрам, прижатым ко льду. Пирошников вдруг увидел циферблат, по которому медленными прыжками передвигалась секундная стрелка. Он уже готов был закрыть глаза и расслабить тело, но тут Наденька наконец крикнула каким-то птичьим призывным криком:

— Держись!

Пирошников уткнулся лицом в лед, стараясь хоть зубами уцепиться за что-нибудь. Рот его наполнился острыми осколками льда, которые мгновенно таяли и смешивались с соленой кровью, сочащейся из губ. Лед царапал ладони и грудь, вонзаясь в тело сквозь рубашку. Пирошников вздрогнул всем телом и напрягся, ощутив себя в это мгновение монолитным куском гранита, и тут носок его ботинка, уже провалившийся было за кромку, но усилием воли возвращенный назад, уперся во что-то твердое, но непрочное и прогибающееся. Это был проржавевший край водосточного желоба, закованный в лед и выступающий над ним на какие-нибудь два сантиметра. Пирошников услыхал, как начинает крошиться ветхая ржавчина под тяжестью его тела, которое замерло на краю крыши в странной, нелепой позе; он услышал незнакомые голоса снизу, которые кричали: «Держись!» — и, приподняв голову, увидел, как Наденька с Толиком бегут по длинной песчаной отмели, покрытой серебрящейся водой, а из-под ног у них вырываются веером миллионы сверкающих чистых капель.

г. Ленинград, 1970–1972 гг.

ПЛЫВУН

Часть 1. Домочадец

Куда глаза глядят

В тот день солнце повернуло на зиму, в петербургских дворах быстрым низким пламенем горел тополиный пух, а на улицах особенно отчетливо слышны были одинокие шаги прохожих. Белая ночь наваливалась на город, словно пытаясь задушить его в своих прохладных объятиях. Стало ясно, что прошел еще один год, ибо годы в Петербурге считают именно по летам, а точнее, по проводам белых ночей.

Впрочем, мы начнем с того, что пожилой человек вышел на Первую линию Васильевского острова и закрыл за собою дверь на ключ. Над дверью висела дешевая пластиковая вывеска «Гуманитарный книжный салон «Гелиос»»; когда-то она светилась, но вот уже года три как перегорела лампочка внутри, а вывеска покрылась пылью и копотью проезжающих мимо автомашин.

Человеку было на вид лет шестьдесят пять или немного поболее, он был среднего роста, грузен, сед и слегка прихрамывал, что свидетельствовало о болезни суставов. Одет он был в неприметный серый костюм с сорочкой без галстука. На плече висел просторный и по виду пустой портфель на длинном кожаном ремне.

Он был хозяином, директором, главным бухгалтером и продавцом этого книжного салона, который, конечно же, не был никаким салоном, но всего лишь бедной книжной лавкой, а гуманитарность его состояла в том, что там продавались книги, которых хозяин не читал, но чтил априори: Хайдеггер, Пруст, Джойс, Бердяев…

В особенности директор благоговел почему-то перед Прустом и старался доставать для своего магазина решительно все издания этого загадочного для него писателя. Дело в том, что он когда-то пробовал читать один из томов «В поисках утраченного времени», кажется, «По направлению к Свану» в переводе Николая Любимова, но дальше первого абзаца не продвинулся. Этот абзац поразил его своей красотой и непонятным словом «метапсихоз». Он перечитывал его много раз, не решаясь двинуться дальше, потому что абзац сам по себе уже был законченным романом, в нем содержалось все что нужно, вся романная формула, если можно так выразиться, подобно тому, как в капле воды содержится формула океана.

Тот спешащий на зов паровозов путник, припоминающий прощальный разговор под чужой лампой и тешащий себя мыслью о скором возвращении, почему-то неизменно волновал Владимира Николаевича Пирошникова, так звали нашего пожилого книжника.

Правда, книжником его можно было назвать чисто условно, ибо книг в последние годы он почти не читал, лишь торговал ими, рассудив, что прочитал уже вполне достаточно, чтобы развить вкус, а частности повествования все равно позабыл. Он не мог вспомнить толком ни одного рассказа Чехова, кроме тех двух-трех, которые иногда перечитывал, а ведь когда-то читал их все. Гоголь весь был в волшебном тумане, почти как Пруст. Пирошников любил иногда открывать «Мертвые души» на случайной странице и вслух ее зачитывать, обращаясь к невидимой аудитории. Потом захлопывал книжку с треском и мотал головой, приговаривая: «Ах, подлец, какой подлец!..»

Этот метод он часто применял и к новым авторам, неизвестным ему, чтобы определить — достойны ли они занять место на полках его магазина. А именно, начинал читать вслух с любой страницы, иногда даже актерствуя, потом таким же резким хлопком закрывал том, будто стараясь прихлопнуть спрятавшегося там автора, и изрекал с непередаваемым сарказмом: «Шедеврально!»

После чего книжка летела в угол магазина на столик распродажи, где ее и подбирала Софья Михайловна, пожилая дама, единственная сотрудница книготорговой фирмы — а именно так именовалось заведение Владимира Николаевича на официальном языке, — и читала уже от корки до корки, после чего книга, бывало, занимала-таки законное место на полках магазина, но лишь для того, чтобы обеспечить выручку, придать делу Владимира Николаевича хоть какую-то видимость коммерции.

Блюсти принципы высокой литературы до конца Владимиру Николаевичу не позволял тощий карман. Пруста покупали плохо, да и Гоголь залеживался.

То же самое можно было сказать и о стихах — тайной страсти Пирошникова, совершенно безобидной, потому как он не досаждал ими близким, а лишь записывал иногда в маленький блокнотик, который всегда носил с собою, с пристегнутым к нему простым карандашиком. Он носил его на груди, во внутреннем кармане пиджака, вместе с паспортом.

Страсть эта внешне выражалась лишь в том, что в салоне «Гелиос» в изобилии водились стихотворные сборники, всегдашняя печаль Софьи Михайловны, которая не могла понять такой бесполезной траты торговой площади, ибо стихи продавались из рук вон плохо. Разве что забежит какой автор и, вздыхая, переминаясь с ноги на ногу, виновато купит свой тощий сборничек, чтобы подарить друзьям или важным знакомым, хотя знает, знает наверное, что читать они книжку не станут, а скорее всего свезут на дачу, где изведут на растопку печи или в сортире.

Пирошников, надо отдать ему должное, никогда не предпринимал попыток издания собственных сочинений, хотя стихи его были не хуже многих других и он иногда, выпив с приятелями, читал их вслух за столиком в ресторане или за стойкой в рюмочной, но всегда в ряду других стихов, чужих и любимых, которые помнил во множестве. Просовывал свой стишок между Блоком и Пастернаком, никогда не называя автора, на вопрос же «Чье это?» — отвечал, улыбаясь: «Угадайте». Он и с классиками делал так — читал, не называя, как бы проводя среди приятелей поэтическую викторину. Редко кто угадывал, разве что Пушкина, да и то не сразу.

Собственный вкус не позволял ему издаваться, хотя среди его знакомых были директора небольших издательств, которые, попроси он их об этом, тиснули бы тираж в пару сотен даже бесплатно, из уважения к Пирошникову, за то что он не чурался брать в свою лавку сборники самодеятельных авторов, издававших себя за свои же деньги. С ними была беда — никуда их не брали, ни в Дом книги, ни в «Буквоед», ни тем более в помпезный «Снарк». Они приходили к Пирошникову, и он ставил стихи на полку, не более трех экземпляров, и обозначал цену.

Цена была мизерная — пятнадцать-двадцать рублей, но и за такую цену этих стихов не покупали.

Классика расходилась лучше, Пушкин всегда был в чести, Пастернак с Ахматовой тоже, а из современников только Бродский, да и то сказать — какой он им современник, — так мстительно думал Пирошников, объединяя в этом местоимении всех нынешних молодых читателей, которые, галдя и дымя сигаретами, сновали туда-сюда мимо его лавки по Первой линии, торопясь в свои университеты и обратно в ночные клубы. Так ему хотелось думать.

Эти молодые люди вызывали в Пирошникове что-то вроде завистливой неприязни. А уж девицы и подавно. При том, что Владимир Николаевич прекрасно понимал, что по отношению к девицам чувство это диктуется полной невозможностью «надкусить с ними запретный плод».

Он иногда выражался изысканно. Как-никак поэт, им простительно.

…Однако мы потеряли его из виду. Где он? Куда направил свои пожилые стопы, выйдя из салона «Гелиос»?

А он уже, пересекши 1-ю линию и пройдя коротким Двинским переулком, оказался в мощенном неровной брусчаткой Тучковой переулке, по которому и последовал к Среднему проспекту.

Брусчатка напомнила ему римские площади, по которым он бродил год назад, вдыхая воздух империи, однако захолустный вид переулка никак не соответствовал величию города и усугубил печальные размышления Пирошникова.

А они были печальны не только потому, что жизнь стремительно катилась к завершению, вроде еще и не начавшись по-настоящему, не от одиночества, внезапно наставшего несколько лет назад, когда распался его очередной брак (их было три ровным счетом, если считать гражданские), не от болезней даже, напоминавших о себе ежедневно, а от вполне конкретного краха, наступившего внезапно и именно сегодня.

Владимиру Николаевичу вдруг не стало где жить и работать. Утром он получил по электронной почте письмо, в котором хозяин его съемной квартиры увеличивал квартплату наполовину, что было никак не приемлемо для доходов Пирошникова, а вдобавок на работе его ждала бумага из районного КУГИ, где сообщалось, что фирма «Гелиос» лишается льготы на аренду и со следующего месяца обязана платить не в два, не в три и не в пять раз больше, а ровно в десять. Льгота была королевская, Пирошников платил прежде всего десять процентов от обычной ставки.

Причина официально была в том, что фирма за истекший год дважды нарушала сроки выплаты арендной платы, а неофициально, как догадывался Пирошников, в желании кого-то захватить небольшое, но приятное местечко на 1-й линии, где можно было бы устроить нечто более доходное, чем салон интеллектуальной литературы.

Оба послания по сути дела не просто лишали места, но лишали возможности жить дальше на свой собственный заработок, заставляли побираться у детей, мысль о чем была невыносимой.

Детей у Пирошникова было трое, из них один приемный сын Толик, двое же других — старшая дочь Люба и младшая Анюта — были нажиты в разных браках. Про бывших жен и говорить нечего, хотя ни с одной их них он не расстался плохо, со скандалом, но пойти на унижение Владимир Николаевич никогда бы не смог. Все же худо-бедно последние три десятка лет он тянул семейный воз — то один, то другой — и никогда иждивенцем не был. Сейчас же, с одной пенсией на руках и без жилья, оставалось только податься в бомжи.

Комната в коммуналке, где он был когда-то прописан, давно была отдана дочери Любе, рожденной во втором браке — единственном официальном браке Пирошникова. Не отбирать же назад?

Тут как нельзя более некстати встретился на пути железный мусорный контейнер, какие привозят на специальных машинах, — с четырьмя прямоугольными окнами сверху для сброса в них мусора. У двух из них стояли бомжи, роясь в мусоре при помощи палок с крюком на конце.

Пирошников опустил глаза, прошел мимо не глядя. Ему почему-то всегда было неловко, стыдно — и вовсе не за этих несчастных, а за тот порядок вещей, который сделал возможной эту картину.

Настроение испортилось вконец. Он вышел на Средний проспект и увидел светящуюся вывеску итальянского ресторана Маша Roma. Недавние мысли о римской брусчатке, воспоминания об одной из тратторий Рима, где ему доводилось ужинать, да мерзейшее настроение привели к тому, что Пирошников решительно повернул ко входу и зашел в ресторан.

Он знал, что это заведение ему не по карману. Но охвативший его пофигизм отчаяния с легкостью отверг все благоразумные доводы, да вдобавок хотелось еще немного выпить.

Он сел за столик и заказал скромный ужин — пасту пенне с соусом песто и бокал красного сухого кьянти.

— И пармезаном посыпать, — напомнил он официанту.

Это звучало как музыка или стихи. Паста-пенне-песто. Кьянти-пармезан!

Официант был явно немузыкален.

Потом уже Пирошников выпил еще один бокал и пожалел, что не заказал сразу бутылку. Настроение не улучшилось. Слово «бомж» все более укреплялось в голове, и как бы для того, чтобы подтвердить его и материализовать, Пирошников не направился к метро, когда покинул ресторан, а пошел по Среднему проспекту к близкой набережной, а там повернул к Биржевому мосту.

Отчаяние все более овладевало им, он его бережно взращивал в душе, внутренне рыдая над неправильно прожитой жизнью, которая задумывалась совсем иначе, с неким смыслом и предназначением, а прошла как Бог на душу положил…

Пирошников усмехнулся. Бог все же положил на душу, не кто-нибудь. Вспомнилось из любимого Блока:

Пускай я умру под забором, как пес,

Пусть жизнь меня в землю втоптала, —

Я верю: то Бог меня снегом занес,

То вьюга меня целовала!

Эти строчки чуть-чуть его успокоили, так что он смог обратить внимание на красоты белой ночи и на гуляющую по набережной молодежь с пивными банками в руках.

Эти молодые люди, совсем не похожие на молодежь шестидесятых, как уже упоминалось, вызывали сложные чувства в Пирошникове. Не то чтобы он их презирал или ненавидел, но подозревал в отсутствии идеалов и потому относился настороженно, не верил, что им по силам решать какие-то жизненные задачи.

Внутренний чертик Пирошникова тут же вопрошал, какие же такие задачи решил сам Владимир Николаевич или его поколение в целом, и выходило, что задачи какие-то были, но ни одна из них толком не решена, чтобы служить примером и наставлением.

Поэтому лучше было не думать такие мысли, а просто наслаждаться прохладной белой ночью, которая, однако, в этот раз была пасмурна, а оттого темнее обычного. Похоже, собирался дождь. Но даже это обстоятельство не отвратило Пирошникова от маршрута к Биржевому мосту, тогда как следовало идти в обратном направлении, чтобы успеть зайти в метро до закрытия.

Время приближалось к полуночи.

Владимир Николаевич вышел на Стрелку, где было особенно много гуляющих, несмотря на хмурую погоду, и, не раздумывая долго, свернул на Петроградскую через Биржевой мост.

Это было странно для него самого, ибо нога Пирошникова не ступала на Петроградскую не менее десяти лет — и вполне сознательно. Слишком много разных переживаний было связано с этим заколдованным петербургским местом. Здесь когда-то свершился в его судьбе перелом, здесь он едва не погиб, но сумел выкарабкаться из серьезной переделки и начать новую жизнь, от которой годы спустя сам же бежал.

Ему неприятны были эти воспоминания, и сейчас он об этом не думал, поскольку свернул на Петроградскую инстинктивно и пошел далее уже «на автопилоте», как называют безошибочную навигацию не помнящего себя пьяницы.

Но Пирошников отнюдь не был пьян сейчас, как в ту памятную ночь, о которой он не хотел вспоминать. Сходно было внутреннее, а не внешнее состояние. А именно — крах прошлой жизни и полное непонимание того, как жить дальше.

Тогда у него имелся запас в несколько десятков лет, сейчас такого запаса не было, Пирошников находился почти на краю пропасти.

Он заметил справа, в устье Кронверки, еще один плавучий ресторан в виде фрегата, а может быть, корвета, с гуляющей на палубе публикой, а также огромный провал в ряду знакомых с юности зданий — будто зуб вырвали! — на том месте, где было общежитие Университета, откуда сорок лет назад беспросветной декабрьской ночью он отправился в свое путешествие на том самом автопилоте.

Общежития больше не было, и не нужно было обладать даром прорицателя, чтобы предсказать — что будет на его месте. «Гостиницу построят, как пить дать…» — пробормотал Пирошников и, пройдя мимо ресторанного фрегата с названием «Летучий голландец», оказался на деревянном мосту через Кронверку, ведущем к Петропавловке.

Это была конечная точка его прогулки, она же начальная точка путешествия в неведомую жизнь.

Он словно пытался войти снова в ту же реку, найти то течение, которое вынесло его когда-то из омута пьянства и безделья, поэтому он пошел далее уже вполне осознанно — к своему дому, где прожил не много и не мало — целых четырнадцать лет. Для этого предстояло войти в хитросплетение улочек Петроградской стороны, всегда неожиданных, сколько бы здесь ни прожил. Съезжинская, Сытнинская, Саблинская… «Съехались, насытились, стали саблями махать…» — бормотал Владимир Николаевич, снова, как и сорок лет назад, погружаясь в паутину этих темных даже в белую ночь улиц.

Перед тем поворотом, за которым открывался вид на его прежнее жилище, Пирошников остановился, чтобы отдышаться и набраться духу. Что-то здесь было от возвращения блудного сына, только вот отца в том доме не было и не было никого, кто мог бы понять и простить. За что простить? «За все», — сказал он себе.

И вдруг он увидел справа от себя, в черной подворотне, уходящей во двор-колодец и уставленной зловонными железными баками с мусором, белое движущееся пятнышко. Он шагнул туда и пригляделся. Это был котенок с белой грудкой, сам серый и с виду ухоженный, совсем не похожий на бродячего. И по тому, что он не испугался Пирошникова, а наоборот, устремился к нему навстречу, было понятно, что он домашний, непуганый и доверчивый. Вероятно, подбросили к двери подъезда, а он пошел гулять, не подозревая ни о бродячих собаках, ни о свирепых подростках, насосавшихся пива, ни обо всей этой мерзкой жизни, зловонной, как мусорные баки.

Он подошел совсем близко и посмотрел на Пирошникова вопросительно, как тому показалось.

— Ну куда я тебя возьму? Мне самому идти некуда… — вздохнул Пирошников, отвечая на его немой вопрос.

Котенок чуть наклонил головку. Казалось, он обдумывал эти слова и искал варианты возражений.

— Ас другой стороны, — продолжал рассуждать Пирошников, — тебя здесь сожрут.

Молчание котенка выражало полное согласие с этой мыслью.

Пирошников наклонился к нему и поднял на ладони, ощущая кожей его невесомое тельце с крохотными ребрышками под шерсткой. Котенок успел лизнуть Пирошникову ладонь, когда тот протягивал ее к нему, что растрогало Владимира Николаевича, но он, чтобы не показывать это котенку, проворчал только:

— Ишь, какой шустрый. Дипломат!

И котенок был засунут в портфель, а чтобы ему там привольно дышалось, Пирошников откинул крышку портфеля. Вид у него получился расхристанный с висящей крышкой портфеля, но зато котенок был пристроен удобно.

Собственно, теперь следовало по логике вещей ловить такси и мчаться к себе на проспект Ветеранов, по пути прихватив в круглосуточном магазине молока для котенка. Но Пирошников все же решил взглянуть на дом, что-то тянуло его туда, поэтому он повернул за угол и увидел его в ста метрах — старый доходный дом на три парадных, который показался ему меньше, чем был, как бывает, когда возвращаешься к дому детства после долгой разлуки.

Соседние дома были в шесть этажей, дом же Пирошникова насчитывал пять полных этажей и один цокольный, окна которого выходили на улицу вровень с тротуаром.

Вообще что-то в очертаниях дома показалось ему непривычным. Наконец он понял: крыша! Обычной двускатной железной крыши с торчащими из нее трубами и слуховыми окошками на манер скворечен — не было! Вдоль верхней кромки дома тянулась невысокая резная изгородь, по всей видимости, из кованого железа. И за этой изгородью виднелось что-то стеклянное, видимое лишь своей верхней частью, ибо отстояло от ограждения. Некий прозрачный купол, подсвеченный к тому же изнутри.

(«И отлично! И очень правильно!» — отметил он про себя, вспомнив свои приключения на этой крыше.)

Отделка дома изменилась, теперь он был выложен светлыми керамическими плитами, да и парадные показались Пирошникову несколько иными, будто их отремонтировали в современном стиле.

Он направился к среднему парадному и только тут заметил над ним неосвещенную большую вывеску «Бизнес-центр «Петропавловский»», что его изумило, ибо ранее это был обыкновенный жилой дом с коммунальными квартирами. Дверь парадного была приоткрыта, и Пирошников не без боязни вошел туда, чтобы увидеть просторный полутемный вестибюль, отделанный мрамором и никелем, и турникет при входе, рядом с которым находилась будочка, где восседала пожилая женщина, к которой еше вполне можно было применить слово «дама».

Ее лицо показалось смутно знакомым Пирошникову, но открывшийся вестибюль, отнюдь не напоминавший вестибюль бывшего парадного, не дал сосредоточиться на воспоминаниях.

— Ох, как тут стало!.. — невольно охнул Пирошников, на что дама надменно произнесла:

— А вы бы еще дольше не захаживали, Владимир Николаевич! Лет двадцать, поди, вас здесь не было.

Пирошников смешался. Он не ожидал, что его узнают, а по голосу сразу вспомнил эту даму, бывшую соседку по коммунальной квартире, Ларису Павловну, с которой… впрочем, это долго и не нужно рассказывать. Важно то, что приязненных отношений между ними не было никогда, но сейчас, за давностью времен, это тоже было неважно.

— Лариса Павловна! — несколько фальшиво воскликнул он, непроизвольно поглаживая левой рукой котенка в портфеле. — Вот уж не ожидал! Я и не узнал сразу…

— А я вас с первого взгляда. Хотя вы изменились, изменились… — покачала головой соседка. — Какими судьбами?

— Да вот. Гулял, — не нашелся что ответить Пирошников.

— Поздненько.

— Да и идти, честно говоря, некуда, — неожиданно признался он. — Выселяют из квартиры.

Лариса Павловна ничуть не удивилась, казалось, ее это сообщение Пирошникова даже обрадовало.

— Тогда вы правильно попали. Есть еще квартиры в нижних этажах. Сдаются.

— Под офис? — спросил Пирошников.

— Да хоть под офис. Хоть подо что.

И она в двух словах объяснила Пирошникову, что инвесторы, перестраивающие старое здание, еще не закончили отделочные работы, хотя офисы верхних этажей уже заполнены — там и квартиры, и служебные помещения. Помещения пониже сдаются. Чем ниже этаж, тем дешевле.

— Правда, остались лишь минусовки, — сказала она.

— Что это значит?

— Этажи ниже первого. Вплоть до минус третьего.

— Вот как. Подвалы… Я слышал, обычно подземные гаражи делают.

— Нет. Ступайте на минус третий. Там много номеров, не отделанные, правда, но все работает, вода, туалет… Там дешевле всего.

— А сколько это — дешевле? — поинтересовался Пирошников.

— Пять долларов за квадратный метр в месяц.

Цена была в самом деле небольшой по нынешним меркам. Она примерно соответствовала той, которую Пирошников платил по льготе, ныне отмененной. И у него как у предпринимателя с опытом сразу закралась мысль снять здесь не только комнату для жилья, но и магазин, он же офис…

Если это правда, конечно, во что пока не верилось. Ну и про бесплатный сыр он помнил всегда. Надобно посмотреть, чем вызваны такие льготы.

— Идите, выбирайте, — приглашающе указала на дверь лифта Лариса Павловна и открыла перед Пирошниковым турникет.

Он прошел в вестибюль и приблизился к металлической двери лифта с кнопками на боковой панели.

— Нажимайте минус три! — скомандовала сторожиха.

Пирошников так и сделал — и провалился вниз с ровным гулом лифта.

Минус третий

Не прошло и минуты, как стальные дверцы не торопясь раздвинулись и Пирошников очутился в коридоре, вдоль которого тянулась узкая, шириною не более полуметра, черная резиновая дорожка на бетонном полу. Почему-то в глаза бросились именно бетонный пол и эта дорожка, казалось, уходящая в бесконечность. Но тут же нахлынул всеми живыми и узнаваемыми запахами жилой дух этого бесконечного коридора в отличие от совершенно стерильного мраморного вестибюля. Где-то вдали играла гармошка, складываясь со звуками доносящегося откуда-то футбольного репортажа. Пахло жареной картошкой с луком — бессмертным русским запахом, — но и другие обонятельные краски уловил нос Пирошникова.

Короче, здесь жили.

Вдоль коридора тянулись двери, некоторые были приоткрыты. Из них выходили люди, куда-то спешили, возвращались — все больше хозяйки с подносами и кухонными полотенцами на плече. Несмотря на поздний час, жизнь здесь бурлила.

Пирошников побрел по резиновому коврику, стараясь вспомнить — что же напоминает ему эта картина, как вдруг сами собой пришли строчки: «Все жили вровень, скромно так, система коридорная: на тридцать восемь комнаток всего одна уборная».

Он вынул котенка из портфеля и поставил на дорожку впереди себя, надеясь вручить ему право выбора квартиры. И котенок не отказался, пошел впереди, важно ступая, пока Пирошников с удивлением оглядывал коридор.

Потолок был довольно низок, не более двух с половиной метров. Вдоль него тянулись белые трубки люминесцентных ламп, источавшие тот больничный безжизненный свет, что сразу напоминает о несчастье.

Двери все были одинаковые, по-видимому, установленные недавно, добротные, отделанные ламинатом, под которым угадывалось железо, и с одинаковыми же табличками номеров. А вот сами стены были кто в лес, кто по дрова. Встречались участки, вымощенные светло-зеленым кафелем, тоже больничного вида, потом внезапно следовал большой кусок стены, оклеенный обоями, и вдруг шла просто плохо оштукатуренная стена, местами с обвалившейся штукатуркой, из-под которой выглядывали ряды старых кирпичей — слежавшихся в плотный монолит. Кладка явно была вековой, если не более, давности.

Впрочем, и кафельный глянец, и обои, и обнаженная штукатурка щедро покрыты были надписями и рисунками в стиле «граффити», что придавало стене, как ни странно, единый стилистический облик.

У Пирошникова даже мелькнула мысль, что он участвует в каком-то странном перформансе в одном из музеев актуального искусства, каких много развелось последнее время во всяких экзотических местах типа ржавых цехов металлургических заводов или заброшенных винных погребов.

Между тем шествие котенка с эскортом в виде пожилого мужчины было замечено обитателями минус третьего этажа, и они то там, то здесь принялись выглядывать из своих комнатушек.

Как вдруг котенок уверенно повернул налево навстречу полуоткрытой двери с номером 19 и вошел туда.

Пирошниклов последовал за ним.

— Выбрал! — раздался возглас в коридоре.

Пирошников обернулся и успел заметить жгучую брюнетку, стоявшую на пороге двери с номером 18. Она была в халатике и домашних шлепанцах.

Пирошников поднял котенка с пола.

— Предлагаешь жить здесь? — спросил он, серьезно взглянув на него, и принялся обследовать помещение.

Это была небольшая однокомнатная квартира с крохотной прихожей и душевой комнаткой с находящимся там же унитазом, что сразу выводило минус третий этаж из разряда барачных коммунальных коридоров и приравнивало к общежитию или даже гостинице.

Окон, конечно, не было. Вместо них в одной из стен комнаты было устроено углубление в виде окна, куда было вставлено молочное стекло, изнутри подсвеченное теми же люминесцентными лампами, — светящийся белый прямоугольник, еще более подчеркивающий отсутствие натуральных окон. Не было бы его — и забыть бы можно об окнах, но он напоминал, что их нет и не будет никогда.

Вообще помещение более всего походило, конечно, на среднеевропейскую тюрьму, что усиливалось отверстием для дверного глазка, но сам глазок отсутствовал, так что можно было глядеть в обе стороны. Правда, окошка для раздачи пищи тоже не имелось… Но Пирошников не бывал в средне-европейских тюрьмах.

Впечатление усиливала одинокая кушетка с матрацем у одной из стен. Более в комнате не было ничего.

— Как вам бокс? — раздался сзади тот же женский голос. Брюнетка уже вошла за ним в комнату.

На вид ей было лет сорок, она была красива той яркой южной красотой, которой всегда опасался Владимир Николаевич.

— Какой… бокс? — Пирошников на секунду представил боксерский поединок. Он был человеком первого впечатления, прямого понимания реальности, что имело и свои плюсы, и свои минусы.

— Ну комната ваша. Мы их боксами зовем.

— Неплохой… э-э… бокс, — ответствовал Пирошников.

— Очень приятный. Вам повезло, его только сегодня отперли, никто не успел занять. Кстати, соседний тоже пустой. Там двухкомнатный… Вы же небось с семейством?

Пирошников не был с семейством, тем не менее послушно проследовал в бокс № 17, оказавшийся двухкомнатной квартирой с комнатами порядка 20 и 12 метров. Он мысленно прибавил 160 долларов к цене первого бокса и тут же сообразил, что даже при слабой торговле аренда отбивается.

Таким образом, магазин «Гелиос» тоже нашел пристанище.

— А две квар… два бокса можно арендовать одному лицу? — спросил он.

— Да сколько хотите. Кухни, увы, общие, в боксах можно держать только микроволновку, — сообщила женщина.

— Спасибо, вы мне очень помогли, — поклонился Владимир Николаевич и назвал себя по имени-отчеству.

— Всегда рада, — улыбнулась она, протягивая ему руку, которую Пирошников и поцеловал, хотя в сущности терпеть не мог стариков, целующих ручки молодым дамам.

— Деметра, — сказала она.

— Что… Деметра? — не понял он.

— Не что, а кто! — рассмеялась она. — Меня так зовут.

— Ах, вот как!..

— У меня здесь салон, — она указала на свою дверь напротив, и тут Пирошников разглядел на ней табличку:

«ДЕМЕТРА.

Эзотерические практики»

— Это… что же обозначает?.. — попытался догадаться он, но она перебила:

— А вот то и обозначает, Владимир Николаевич. Исправление кармы, ворожба, приворот, гадание. Полный комплекс услуг.

— И вы… это все умеете делать?

Деметра взглянула на него долгим соболезнующим взглядом.

— У вас с кармой не все в порядке.

Пирошников плохо знал, что такое «карма», хотя слово слышал.

— А с печенью? Ноет иногда, — пожаловался он.

— Не мой профиль, — ответила Деметра, удаляясь. — Идите к Ларисе, берите у нее бумаги и заполняйте. Чао! — бросила она через плечо и скрылась.

По правде сказать, возвращаться к вахтерше Пирошникову не очень хотелось. Тот эпизод сорокалетней давности, окончившийся для него полным фиаско, он слишком хорошо помнил. Да и она не забыла, женщины такого не забывают. Ну, сделаем вид, что все прошло и быльем поросло.

Владимиру Николаевичу требовались сейчас буквально заливные луга некошеного былья, чтобы покрыть свое прошлое пристойным зеленым газоном наподобие тех, что он видел по телевизору, когда показывали гольф.

И не потому, что там было нагромождение чего-то ужасного, криминального, подлого — нет, этого не было и в помине, но не было другого, о чем затаенно мечталось в юности и молодости, что сейчас без газончика выглядело как невзрачные проплешины жизни, пустые поля надежд.

Ему всегда казалось почему-то, что люди пристально наблюдают за ним и отсчитывают его промахи, а удачи в счет не берут. Странное заблуждение! Оно свидетельствовало прежде всего об амбициях Пирошникова, а совсем не о повышенном внимании к нему окружающих.

Он поднялся к Ларисе Павловне пешком, дабы осмотреть лестничные пролеты нижних этажей. По первому впечатлению «минус третий» был неким гетто, потому что уже на минус втором общий коридор запирался на стеклянную дверь, отделка стен, пола и потолка была полностью закончена и радовала глаз вкусом и опрятностью. Кстати, и помещения здесь распределены были лишь под офисы, о чем свидетельствовали многочисленные золоченые таблички на дверях.

В минус первом, цокольном этаже было то же самое, включая бодрствующего охранника за запертой стеклянной дверью. Он был в униформе и с пистолетом.

«Что же у них еще выше?» — испуганно подумал Пирошников.

Лариса Павловна, освоившись с неожиданностью появления Пирошникова, чем и объяснялся почти радушный прием, перешла на прежние тона, установившиеся меж ними еще в пору их первого знакомства. Она почему-то обращалась к Пирошникову свысока, с едва уловимой насмешкой, а он подобострастно, хотя обстоятельства, вызвавшие эту субординацию, давно канули в Лету. Это доказывает, что субординации зависят более от характеров, чем от положения. И сколько ни возносись какой-нибудь майоришко, хоть до генерала, а к подполковнику своему, у кого начинал служить, будет почтителен особо. Впрочем, скорее с почетом проводит на пенсию.

— Так быстро? — встретила Пирошникова надменным вопросом Лариса Павловна. — Вы прямо-таки хват!.. Да еще номера какие! Лучшие номера! — продолжала она, разглядывая ключи с бирочками, которые предусмотрительно захватил с собою Пирошников. — В вашем духе…

— Что вы имеете в виду? — встрепенулся Пирошников.

— А кто комнату Кирилла захватил в нашей квартире? Скульптора? Не вы разве? — язвительно проговорила она.

Господи, все помнит! Все!

— Он мне разрешил, — возразил Пирошников. — У нас семья была.

Лариса Павловна рассмеялась.

— Семья! То-то вы от нее сбежали, от семьи… Ладно, живите. Кто старое помянет…

— Только я не один… — натянуто улыбнулся Владимир Николаевич, показывая из-за пазухи мордочку котенка, которого он не решился оставить одного в незнакомой комнате.

— Вообще-то Джабраил этого не любит, — проворчала Лариса Павловна. — Собак, кошек… Запрета нет, но… не любит.

Она вручила Пирошникову многочисленные бланки анкет и заявлений для аренды жилья и прописки.

— Заполните завтра и пойдете в бухгалтерию.

— Джабраил — это кто? Хозяин? — спросил Пирошников, разглядывая бумаги.

— Да, собственник.

— Купил этот дом?

— Этот дом ему на сдачу дали, — объяснила Лариса. — Там сделка была миллиардная, город задолжал немного и дал сдачу этим домом. Никто его не брал.

— Почему?

Лариса сделала долгую паузу, пристально взглянув на Пирошникова.

— А вы будто не знаете? Плохая репутация.

У Пирошникова в голове моментально зазвучали первые аккорды песенки Брассанса, которого он любил и хорошо знал: «Дурная репутация». Ему стало весело по обыкновению. Вообще обыкновение Владимира Николаевича как раз в том и состояло, что он смеялся, когда надо бы хмуриться, и наоборот.

Вот сейчас, например, он собирался селиться в доме с дурной репутацией. А кому как не ему знать об этой репутации! Да он сам и создал ее, если на то пошло!

— А что… были еще явления? — понизив голос, спросил Пирошников.

Лариса вновь взглянула на него испытующе.

— А вы ничего не заметили?

— Ну как же! Как же! — взволновался Пирошников. — подземные этажи отстроили… зачем-то. Ремонт капитальный. Не дом, а флагман морского флота. «Петропавловский»!

Лариса Павловна усмехнулась.

— Вот уж точно. Флагман… Только это тайна. Сами узнаете, когда нужно.

— Ну уж и тайна! — нервно усмехнулся Пирошников.

Однако вахтерша более ничего не добавила, и Пирошников вынужден был спуститься к себе на этаж устраиваться на ночлег.

Первая ночь

И все-таки любопытство было сильнее желания заснуть, которого, надо признаться, не было вовсе. Поэтому Пирошников, оставив котенка на тахте в своей новой квартире и наказав ему спать, запер за собою дверь и направился по коридору осматривать окрестности.

Движение и суета поуспокоились, за дверями было уже тихо, лишь бубнил где-то поздний телевизор да доносились откуда-то звуки перебранки, прерываемые грохотом мебели. По-видимому, там кидались стульями.

В немногих же боксах, занятых под офисы фирмами, стояла мертвая тишина. Впрочем, и там изредка что-то попискивало, какие-то электронные приборы — охраны или пожарной сигнализации, да с шуршанием выползали листы ночных рассылок из факсовых аппаратов.

Кроме ЧП «Деметра» с приворотами и ворожбой Пирошников насчитал еще три организации: частную школу «Меч самурая», занимавшуюся обучением восточным единоборствам, салон красоты «Галатея», в самом же конце коридора Пирошников уперся в вывеску «Приют домочадца». Это было круглосуточное кафе, о чем свидетельствовало число 24, намалеванное прямо на двери красной краской.

Дверь кафе была приоткрыта. Пирошников сунул туда нос и увидел, как и следовало ожидать, дремлющую за стойкой на высоком табурете буфетчицу да одного-единственного посетителя, который восседал за столиком с недопитой кружкой пива.

Это и был, по всей вероятности, единственный ночной домочадец, нашедший подземный приют в собственном доме, ибо предположить, что он забрел сюда издалека, вряд ли было возможно.

Домочадцу было на вид немного за сорок, это был крепкий мужик с короткой стрижкой, то ли бывший спортсмен, то ли военный. Завидев Пирошникова, он приветственно взмахнул рукой и сделал приглашающий жест — заходи, мол. Пирошникову ничего не оставалось, как принять это предложение. Впрочем, ничто в нем и не протестовало.

Буфетчица приоткрыла глаза и взглянула на нового гостя сквозь ресницы. Взгляд ее был равнодушен, как природа у Пушкина, что невзначай отметил про себя Пирошников.

А поздний домочадец, сменив направление жеста с взлета на крутое пикирование, коим он указал место на стуле напротив себя, благополучно привел Пирошникова на посадку. Возможно, он был диспетчером гражданской авиации.

Не опуская руку на стол, он протянул ее Пирошникову.

— Геннадий, — сказал он.

— Владимир Николаевич, — ответил Пирошников, пожимая ему руку.

Он всегда представлялся по имени-отчеству вовсе не из большого самоуважения, а просто по русскому обычаю, и ждал того же от других, независимо от возраста. Было что-то чрезвычайно милое в старинной дворянской манере называть по имени-отчеству даже молоденьких барышень, кадетов, студентов. Но молодые люди давно уже утратили эту привычку, а затем перенесли ее и на старшее поколение. Пирошникову казалось, что в обращении к пожилому человеку просто по имени со стороны незнакомца есть что-то чуждое, американское.

«Владимир, мы выпустили новую книгу. Это стихи Веры Сметанкиной, первая книга молодого поэта. Мы знаем, что вы берете стихи, Владимир. Сколько экземпляров вам завезти?» — примерно так обращалась к нему по телефону молоденькая сотрудница одного издательства, ведающая реализацией продукции.

И ведь знала, как его полное имя и сколько ему лет, но этот стиль выглядел более деловым, что ли, и стал чуть ли не повсеместным.

«Привезите пять экземпляров, Марина Игоревна, будьте так любезны», — обычно отвечал на это Пирошников, но ирония не замечалась. «Спасибо, Владимир. Завтра завезем».

Пирошников вешал трубку, приговаривая: «Нормально, Григорий! Отлично, Константин».

Но на этот раз беседа развивалась иначе.

Геннадий обратил взгляд на заснувшую снова буфетчицу и распорядился:

— Клава, кружку пива Владимиру Николаевичу.

Буфетчица, практически не просыпаясь, подставила пивную кружку под струйку пива из краника.

— Спасибо, зачем вы… Я и сам, — Пирошников смутился.

— Я вас узнал. Я ведь вот с таких лет вас помню, — показал Геннадий размер примерно в два вершка от стола.

— Откуда? — удивился Пирошников.

— Вы же здесь жили. И я уже сорок пять лет живу. Мы с вашим Толиком в одном классе были… Помните, вы его на велосипеде учили, он упал, коленку расшиб? А пока вы его домой увели, я на велике вашем катался. Вы мне разрешили…

— Правда? Нет, не помню, — признался Пирошников.

— А как мы прятались от вас на лестнице? Это когда курить начинали, — продолжал Геннадий.

И этого не помнил Пирошников. Впрочем, нет. Был какой-то семейный скандал по поводу курения Толика. Ему тогда еще семнадцати не исполнилось. Наденька плакала, Пирошников вяло излагал основы антиникотиновой пропаганды. Он тогда уже висел на волоске в своем нечаянном семействе. Вскоре они с Наденькой расстались, и Толик, вполне естественно, воспринял это как предательство отца.

Впрочем, отцом он Пирошникова не называл никогда. Да и Наденьку не сразу стал звать мамой, ибо воспитывался до шести лет ее родителями, тому были причины.

Пирошникову дано было другое имя, но гораздо позже.

— А помните, как вы нам стихи читали? — спросил вдруг Геннадий.

— Стихи? — вздрогнул Пирошников.

— Да, про этого… Который погиб в Антарктиде. Я фамилию забыл.

Да, это он помнил. Толик и его друг были первыми слушателями той баллады. Дописав ее в пустующей комнате коммуналки и перечитав несколько раз, Пирошников вернулся в комнату Наденьки, где Толик с другом обклеивали вырезанными из журнала портретами «битлов» обложки школьных учебников, и с ходу ошарашил их этой балладой. Ему необходимо было кому-нибудь ее прочитать. Баллада была длинной и пафосной, ее тяжелый трехстопный анапест застал врасплох юных битломанов, к концу баллады они совсем осоловели.

Затем Пирошников рассказал им о герое баллады, сопроводив рассказ назиданием о предназначении человека, его пути, подвиге и бессмертии. Его тогда занимали эти вопросы, которые сегодня выглядели не то что неуместными, но даже какими-то стыдными.

— Нет, не помню. Отшибло память, — с некоторым раздражением проговорил Пирошников и придвинул к себе кружку пива, поднесенную буфетчицей.

— Жалко, — разочарованно протянул Геннадий. — А я этого англичанина помню, как он замерзал. И письма писал родным. Вот фамилию забыл.

— Роберт Скотт, — сухо сказал Пирошников.

Ему вдруг сделалось неприятно от этих воспоминаний, будто вспоминали не о нем, а о каком-то близком, но умершем человеке.

— Я, пожалуй, пойду, — сказал он.

— А пиво? Николаич, нельзя оставлять! — слегка охмелевший Геннадий впервые назвал его домашним именем, которое образовалось само собою, когда Пирошников остался здесь жить, стал своим, хотя, по правде сказать, так никогда им и не стал.

Пирошников поспешно сделал большой глоток, только бы побыстрее отвязаться.

— Куда ж ты пойдешь? Ночь на дворе, — не унимался Геннадий.

— Я здесь ночую. Снял комнату и помещение под магазин. Еще увидимся.

— О как! — удивился Геннадий. — Завтра я отсыпаюсь. Потом зайду. Может, чего помочь? Я здесь вес имею.

— Заходи, конечно — сказал Пирошников и удалился к себе по коридору, освещенному мерцающим больничным светом люминесцентных ламп.

На душе у него, признаться, было мерзостно. Он не рассчитывал так быстро столкнуться с собственным прошлым и с людьми, помнящими его прежним, каким он себя уже сам не помнил, а точнее, запретил помнить. Писал стихи в мастерской Кирилла, уставленной гипсовыми головами античных героев. Толковал пацанам о предназначении! Николаич, твою мать! Небось, волновался, когда читал им стихи. Он всегда волновался, иногда до слез в самых пафосных местах, а пафоса у него в стихах было полным-полно. Вот уж цирк так цирк. Стыдобища.

Зачем он сюда приперся?

Пирошников открыл дверь своего бокса и увидел котенка, который спал, свернувшись калачиком, на тахте. Он подошел к котенку и положил ладонь на его теплый шерстяной бочок.

— Ну что, Николаич, будем жить здесь? — неожиданно проговорил он, обращаясь не к себе, а больше к котенку, как бы перенося всю свою далекую молодую жизнь на этого найденыша из подворотни.

Котенок потянулся и раскрыл глаза.

— Хотя нельзя дважды войти в одну и ту же реку, — наставительно произнес он, но вовремя вспомнил пацанов, которым читал балладу, и рассмеялся. — Не бери в голову, Николаич!

Пирошников подошел к искусственному светящемуся окну и нашел выключатель. Точнее, это был регулятор освещенности, благодаря которому можно было заставить окно светиться чуть заметно. Это было разумно сделано, рассудил Пирошников, иначе тьма стала бы кромешной.

Пирошников снял пиджак и туфли, приподнял котенка и устроился на тахте, подложив под голову пустой портфель вместо подушки. Николаича положил под бок.

— Не раздавить бы тебя ненароком. Ты вопи, если что, — проворчал Пирошников и прикрыл глаза.

Однако заснуть сразу не удалось. Слабо светящийся прямоугольник напомнил ему каюту на второй палубе финского теплохода, на котором ему приходилось плавать из Хельсинки в Стокгольм. На заре своей книготорговой деятельности Пирошникову довелось пару раз участвовать в ежегодной Гетеборгской книжной ярмарке по приглашению шведов, которые оплачивали размещение на выставке. Но проезд участники оплачивали сами и брали самые дешевые каюты на второй палубе, находящейся под кардеком — автомобильной палубой — и гораздо ниже ватерлинии. Там он видел такие фалыпокна, ощущения обитателя подводной лодки были не из приятных. Но там хоть не было так тихо, ровно гудели машины корабля, при качке слышались удары волн, разбивавшихся о борт.

Здесь же тишина была полной. Не слышно было даже шума вентиляции, которая, несомненно, имелась где-то на минус третьем. Иначе все бы задохнулись. Единственное, что нарушало тишину, — это слабые периодические потрескивания, скорее даже короткие шуршания, происходившие с интервалом в несколько минут.

«Может быть, мыши?» — подумал Пирошников.

О крысах думать не хотелось, хотя именно они и живут в питерских домах, никак не мыши. Когда еще подрастет Николаич, да и сможет ли он отвадить их? Надо осмотреть все щели, поднять плинтусы… Надо снова обустраивать жизнь. Сколько раз это уже было…

Он взглянул на котенка. Новоявленный Николаич тоже не спал, поблескивал в полутьме умными глазками, располагавшими к беседе. Пирошников придвинул его к себе, чтобы ощутить тепло.

Собственно, вот что тебе нужно: ощущать тепло кого-то маленького и беззащитного, подумал он.

— А на самом деле, Николаич, это все сентиментальная чушь, — прошептал он котенку. — Просто у меня больное сердце и ноги, мне много лет и жить осталось всего ничего. А за спиной ошметки чего-то, что казалось важным и нужным, но почему-то не состоялось. Не состоялось, Николаич! Потому что надо бить в одну точку. Долбить камень по капле. Если ты, допустим, посвятишь себя борьбе с мышами или даже с крысами— не сворачивай с этого пути. Тебя будут звать на кошачий подиум, на выставки котов, морда у тебя изумительная. Не поддавайся, Николаич! Лови мышей, профессионально лови мышей! Я не ловил мышей. То есть ловил, но так, по мелочам…

Котенок Николаич внимательно слушал Пирошникова, должно быть, поражаясь внутреннему раздраю, в котором пребывал его спаситель от бродячих собак. Он впервые сталкивался с довольно пожилым человеком, который беседовал с ним как с равным и даже в чем-то признавал первенство.

— Тебе еще жить и жить, — горячо продолжал Пирошников. — Сейчас мы плывем в этой каюте под землей, но мы выплывем. У нас хватит сил. Ты мне поможешь…

Пирошников погладил котенка, и Николаич снова благодарно лизнул его руку.

А Пирошников, закончив эту маленькую медитацию на приблудном котенке, наконец провалился в сон.

Снилось ему, будто он летает над землей — плавно и не очень высоко, на уровне малых птах, а в небе над ним проплывают узкими острыми клиньями какие-то белые птицы — может быть, журавли или лебеди, — бесшумно скользя по голубому своду небес.

Хлопоты

Разбудил его настойчивый стук в дверь.

— Поднимайтесь, сосед! Уже одиннадцатый час, — раздался за дверью голос Деметры.

Пирошников открыл глаза и увидел ровно то же самое, что и ночью: кромешную темноту и фосфоресцирующий прямоугольник поддельного окна. Понадобилось несколько секунд, чтобы понять — где он находится и почему. И вместе с ощущением дежавю тридцатипятилетней давности неожиданно возникло странное чувство, что он дома, в родном месте, каким бы оно ни было, но где началась его судьба и где она, наверное, закончится.

Радости ему это не доставило, впрочем, и огорчения тоже. Это было правильно, нормально, как любил говорить Пирошников. Ему нравилось ощущение нормы во всем как некоей жизненной основы, заданной свыше, о которой не нужно долго рассуждать. Всякие же отступления от нормы принимались им, если были вызваны достаточно глубокими причинами, а не просто желанием во что бы то ни стало уклониться от нормы.

Нормой человеческой жизни был круг и возвращение к исходной точке. Другое дело, что следовать норме становилось все труднее с годами, так что норма сделалась скорее исключением из повседневной практики жизни, не переставая оставаться нормой.

Однако если само возвращение на круги своя было чем-то закономерным, сами обстоятельства этого возвращения следовало признать абсолютно случайными. И конечно, создающими массу хлопот для одинокого пожилого человека, обремененного болезнями.

Потому Пирошников, добравшись до окна и включив свет на полную мощность, с тоской обозрел пустые стены и поковылял открывать дверь соседке. Лишь котенок Николаич, важно разгуливающий по пустой комнате, радовал глаз, все остальное порождало кучу вопросов и проблем.

Как переезжать? Что следует взять с собой? Во сколько встанет этот переезд, включая перевозку всех товарных запасов лавки и ее оборудования? Станет ли работать здесь его неизменная помощница Софья Михайловна — преданная ему и делу, но неизменно выступавшая в роли оппозиции?

Наконец, стоит ли вся эта овчинка выделки? Не следует ли, пока не поздно, отказаться от этого не бесплатного, но весьма дешевого сыра?

Он открыл дверь. На пороге стояла Деметра в простеньком, но элегантном домашнем костюме и с подносом в руках.

На подносе располагался завтрак для соседей: плошка молока для Николаича и сосиски с пюре и кофе для Пирошникова.

— Ну что вы! Мне, право, неловко… — смутился Пирошников.

— Неловко штаны через голову надевать, — парировала соседка. — Садитесь, ешьте.

Пирошников послушно уселся на тахту, поднос положил к себе на колени и принялся есть. Деметра поставила плошку с молоком на пол и поднесла к ней котенка. Николаич столь же послушно принялся лакать молоко. Они с Пирошниковым были подходящей парой.

— Как его зовут? — поинтересовалась соседка, присев на корточки и поглаживая котенка.

— Николаич, — сообщил Пирошников, отхлебывая кофе.

— Вот как! — удивилась она. — Выходит, вы с ним братья? Это же отчество. А как же имя?

— Найдён, — мгновенно придумал Пирошников. — Найден Николаевич. Он болгарин. Но его так никто не зовет. Зовут по-русски — Николаич.

— Значит, вы тоже болгарин? — не унималась соседка.

— Значит, болгарин, — Пирошников поник головой. Кем только не приходилось быть ему в этой жизни.

— Врете вы все, — сказала Деметра, поднимаясь на ноги. — Когда обустраиваться будете? Зовите, если что. Мы тут друг другу помогаем. Не то что наверху.

— Мы — это домочадцы? — догадался Пирошников.

— Как вы сказали? Почему домочадцы? Соседи.

— Ну у вас же тут кафе — «Приют домочадца». Значит, вы и есть домочадцы.

Деметра рассмеялась.

— Домочадцы! Надо же… — Ей понравилось это забытое слово. — Расскажу соседям. Домочадцы… Вы придумщик, Владимир Николаевич.

И она ушла, забрав поднос с посудой.

— Да, я большой придумщик, Николаич, — обратился Пирошников к котенку. — Такую жизнь себе придумал. Забавную.

Он кряхтя поднялся на ноги. По утрам, пока не разработается, очень болел тазобедренный сустав слева. Это был артроз, уже запущенный, но еще позволявший с грехом пополам ходить. Однако переносить тяжести уже было невозможно. Боль становилась слишком сильной.

Пирошников еще раз оглядел пустую комнату, словно окончательно решаясь ринуться в опасное предприятие, и погрузился в изучение бумаг. Ничего сложного в них не было — бланки заявления на предоставление площади в аренду, договоры аренды и анкеты для регистрации по месту жительства для физических лиц (домочадцев). Документов было много, он проглядывал их по диагонали и завершил изучение недочитав.

Пирошников терпеть не мог заполнять официальные бумаги. В «Гелиосе» это всегда делала за него Софья Михайловна, она, наоборот, любила это занятие и относилась к нему трепетно.

Вот и сейчас он решил свалить это дело на нее, кроме двух заявлений на аренду, которые он и заполнил в бухгалтерии бизнес-центра, оставив Николаича в комнате и обещав ему вернуться как можно скорее.

В будочке сидел уже незнакомый вахтер, который, однако, знал о появлении нового арендатора от Ларисы Павловны и направил его куда следует.

В бухгалтерии Пирошников застолбил места двумя заявлениями и пообещал сдать остальные бумаги сегодня же.

Выйдя на улицу, он перешел на другую сторону, чтобы окинуть дом взглядом при дневном свете.

Дом и вправду чем-то напоминал многопалубный теплоход с ровными рядами окон из стеклопакетов, окаймленных к тому же лепными бордюрами с закругленными углами, что придавало окнам отдаленное сходство с иллюминаторами. Крыша с коваными перилами имела надстройку в центре, видимую отсюда лишь своею верхней частью, но несомненно, напоминающую капитанскую рубку корабля. Над нею хотелось видеть флаг — но какой? — подумалось Пирошникову. Впрочем, размышлять на эту тему времени не было, и Владимир Николаевич пошел обратно в свою книжную лавку тем же путем, что шел ночью сюда.

По дороге он успокоился, обдумывая все плюсы и минусы предстоящего переезда.

Минусы были очевидны: всякий переезд требует времени, денег и траты сил. Запас всего этого у Пирошникова был весьма ограничен. Кроме того, не совсем удобно было доставлять книги в магазин, но Пирошников брал у издательств на реализацию такие малые партии, которые легко перевозились в сумке.

Ну а минус в лице круглосуточного вахтера и турникетов, как надеялся Пирошников, легко преодолевался постоянными пропусками и договоренностью с охраной.

Но имелись и плюсы. Близость жилья и работы, это раз, наличие рядом в коридоре достаточно просторного кафе, где можно было бы устраивать презентации книг, это два, да и вообще постоянный контингент читателей в виде домочадцев и многочисленного офисного персонала, работающего в бизнес-центре.

«Здесь можно сделать клуб, — мечтательно подумал Пирошников. — Надо привлечь стихоплетов».

Стихоплетами он называл участников литературного объединения «Стихиия», что расшифровывалось как «Стихи и Я». В основном там были довольно молодые и талантливые люди, обладавшие к тому же завидной способностью просовывать свои стихи в любые щели и находить аудиторию в самых неожиданных местах.

Известна, и даже скандально известна в связи с приводами в милицию, была их стиховая акция «Стоп-кранты», состоявшая в том, что группа стихоплетов останавливала с помощью стоп-крана поезд метро в тоннеле посредине между станциями и устраивала поэтические чтения. Пассажирам не оставалось ничего другого, как слушать стихи. Зато на следующей станции поэтов уже поджидал наряд милиции.

Рекламный эффект этой акции был огромен. Пирошников продал под «Стоп-кранты» не одну пачку поэтических сборников.

Он пришел в «Гелиос» в начале двенадцатого. Софья Михайловна была на месте и встретила его скорбным взглядом, памятуя печальное окончание их вчерашнего разговора о необходимости искать новое место для лавки. Однако Пирошников обрел уже необходимую бодрость духа и с ходу ошарашил помощницу сообщением.

— Я нашел новое место!

— Господи! Да когда ж успели? — удивилась Софья Михайловна.

— Ночью! В полночь!

По синим волнам океана,

Лишь звезды блеснут в небесах,

Корабль одинокий несется,

Несется на всех парусах,

— продекламировал он.

— Лермонтов. «Из Зейдлица», — назвала первоисточник Софья Михайловна. — И где же мы будем жить?

— В бизнес-центре «Петропавловский».

— Да вы с ума сошли, Владимир Николаевич! Откуда деньги? В бизнес-центрах жуткие расценки на аренду.

— Ну это моя проблема, — сказал Пирошников.

Софья обиженно поджала губы. Она не любила, когда шеф указывал ей пределы ее компетентности.

— Значит, так, Софья Михайловна. Садитесь, заполняйте бланки. Свою анкету я заполню сам. Лавку закрываем. Напишите пока: «На переучет»… Сегодня я должен сдать документы. А дальше начинаем паковать книги.

— Охо-хонюшки-хохо, — проговорила Софья.

Пирошников извлек из сейфа ноутбук и уселся с ним за столик с телефоном в углу магазина, чтобы начать необходимые телефонные переговоры, связанные с переездом, а заодно делать заметки на компьютере.

Звонить нужно было в районный КУГИ, «Петерстар», банк, грузоперевозчикам, хозяину съемной квартиры, наконец. В перерыве между разговорами он заполнял личную анкету на регистрацию.

Софья Михайловна прилежно готовила остальные бумаги, время от времени причитая и делая неутешительные прогнозы.

— И вот вам, пожалуйста… — плаксиво начала она.

— Что? — не отрываясь от телефона, спросил Пирошников.

— «Я осведомлен об особенностях арендуемой площади и условиях конфиденциальности…» — прочла Софья. — Тут эти условия на пяти страницах приложены.

— Ничего страшного. Дом непростой, потому и дешевая аренда… Я забыл вам сказать, магазин подземный, — небрежно бросил Пирошников.

Софья замерла.

— Как… подземный?

— Он в подвале. Минус третий этаж.

— Вы шутите? — снова обиделась Софья.

— Нисколько. Это даже оригинально будет.

— Представляю, — иронически отозвалась она. — Кто ж туда пойдет, в подвал?

— Да там полно народу. Чады и домочадцы.

— Чады? — не поняла она. — Какие чады?

Софья Михайловна не любила непонятных шуток Пирошникова. С ним всегда нужно было быть настороже, опасаясь подвоха. Честно говоря, она страдала из-за его несолидности. В других магазинах директора были серьезнее. Не говоря о том, что и денег у них было побольше.

— Ну дети типа, — пояснил Пирошников.

— Владимир Николаевич! Опять вы это «типа»! Ну нельзя так говорить! — взмолилась Софья.

— То есть дети как бы, — продолжал поддразнивать ее Пирошников.

— Как бы… Боже, опять! И откуда там дети, в бизнесцентре?

— Сам удивляюсь. Но они есть… У вас готово?

Пирошников взял стопку аккуратно заполненных бланков, подписал все не глядя, как обычно, похвалил свою помощницу и отбыл в бизнес-центр оформлять аренду.

Ноутбук он сунул в портфель, прихватил и томик Пушкина из старой серии «Сокровища лирической поэзии», которую тщательно собирал когда-то. Пушкин не раз помогал ему добиться душевного равновесия.

Ему не верилось, что все пройдет гладко, так не бывает, чтобы вдруг получить и квартиру, и помещение под магазин по сравнительно дешевой цене. Обязательно случится какая-нибудь закавыка. С другой стороны, беспокоила мысль о том, не попался ли он на удочку каким-нибудь аферистам и не аукнется ли эта дешевизна какими-нибудь неприятностями в дальнейшем.

«Э! Где наша не пропадала!» — решил Пирошников.

Надо сказать, что «наша» где только не пропадала, это точно. Магазин дважды грабили, хоть грабить там было нечего, кроме кассового аппарата и старого компьютера Софьи, приходилось и платить какой-то мифической «крыше», какому-то Николаю без отчества, который регулярно появлялся, чтобы снять свои сто долларов, а потом вдруг исчез навсегда, будто его и не было, а недавно нагрянули из милиции с целью проверки легитимности программного обеспечения на компьютере.

— У вас Виндоуз нелицензионная! — заявил молодой человек, показав удостоверение и загрузив операционную систему на компьютере Софьи.

— А у вас лицензионная? — удивился Пирошников.

Мент рассмеялся и ушел. Ловить в этой лавке было нечего.

Оформление в бухгалтерии прошло на удивление быстро и беспрепятственно. Пирошникову сказали, что как только он внесет арендную плату за месяц вперед, так сразу может завозить вещи. И Владимир Николаевич снова поспешил обратно, если можно назвать его передвижение поспешным, чтобы успеть оформить платежку на компьютере сразу за оба помещения. Он по совместительству был бухгалтером своей фирмы и умел пользоваться интернет-банкингом.

Софья уже паковала книги, освобождала стеллажи. Пирошников промерил рулеткой и записал размеры всех стеллажей, чтобы прикинуть на новом месте, как их ставить.

Затем он вернулся в бизнес-центр, зайдя в магазин по пути, чтобы купить еды себе и Николаичу.

До дому он так и не добрался, а все из-за котенка. Не оставлять же его голодным на ночь. Значит, снова предстояло спать на пустой тахте с портфелем вместо подушки. Но хоть так, лишь бы прекратить эту беготню и отдохнуть, потому что ноги уже болели невыносимо.

Однако отдохнуть не пришлось. Лишь только он переступил порог комнаты, как увидел посреди нее на полу лужицу, происхождение которой было очевидно. Пирошников в досаде хлопнул себя по лбу. Ну как он не подумал!

Пришлось снова выйти на улицу, оставив Николаичу молока и колбасы, и добрести до Сытного рынка, рядом с которым имелся зоомагазин, а там купить кошачий туалет с какими-то гранулами вместо песка. Надо признаться, Пирошников никогда не держал кошек. В той первой квартире в этом доме, где он нашел приют в свое время, жила кошка Маугли, но не он за нею ухаживал, да и было это Бог весть когда.

Дело уже близилось к вечеру. Подходя к дому, Пирошников вдруг в который раз остро ощутил нелепость своего вида, положения и обстоятельств. В самом деле, пожилой человек в мятом костюме, небритый, с кошачьим туалетом под мышкой, спешащий, прихрамывая, в подвал, где ждут его пустая комната с тахтой без подушки и перспектива начинать все сначала, когда тебе уже скоро семьдесят… Такой человек мог вызвать удивление, сочувствие, но не уважение.

«В твоем возрасте положено иметь личную машину с водителем и парочку шестерок, которым достаточно отдать приказание — и все будет сделано!» — выговаривал себе Пирошников, но вовсе не злобно, а по привычке, потому что понимал, что рисуемая им модель вельможной старости вовсе не для него, а ему больше годится правило «бросить все и начать сначала». В этом он, как ни странно, находил какое-то удовлетворение, иногда мучительное.

И конечно, нелепость никому и ни за что не отдал бы Пирошников. Причем не то чтобы он был нелеп от природы — косорукий, косорылый или кривобокий. Он был нелеп внутренне, и это не всеми даже замечалось, его часто принимали за нормального человека, тогда как именно нелепость и была нормой Пирошникова, к тому же Владимир Николаевич, как мог, эту нелепость скрывал, отчего выходило еще нелепее.

Спустившись на минус третий, он увидел напротив своей двери в коридоре даму весьма среднего возраста, чинно сидевшую на табурете, по-видимому, в очереди к прорицательнице. Деметра вела вечерний прием.

Пирошников затворился у себя, первым делом поставил на пол и подключил ноутбук, чтобы создать хоть какую-то видимость жилья. Затем вынул из портфеля кефир, нарезанную колбасу и батон и принялся все это поедать, сидя на тахте и беседуя с Николаичем, который уже закончил ужин и лежал на полу, растянувшись возле своей плошки.

— А ты знаешь, Николаич, я тебя, пожалуй, назначу исполнительным директором, — начал Пирошников. — Ты будешь зиц-директор, как Фунт. Не читал? У нас бывают нарушения. Софья чеки не пробивает своим покупателям, уклоняемся от налогов. Если что, придется посидеть немного. Котам много не дают, они не олигархи. Котам чаще условно… Как ты на это смотришь?

Николаич смотрел безмятежно. Пирошников же чувствовал, что вся эта бравада для кота, а вернее, для самого себя, ибо что коту до его бравады, лишь вуалирует душевную неустроенность, чтобы не скатиться в отчаяние. И дело было даже не в том, что предстоял тяжелый переезд, обустройство и непонятные перспективы бизнеса на новом месте. Все это раньше он проходил и справлялся. Но сейчас впервые почувствовал, что у него пропала уверенность.

Он вспомнил рекламу дезодоранта. Вот что придает мужчине уверенность! Пирошников выругался про себя. Он никогда в жизни не пользовался дезодорантом.

В дверь постучали. Николаич встрепенулся и оторвал голову от пола.

— Входите! — крикнул Пирошников, не вставая с тахты.

В дверях опять показалась Деметра. Она окинула комнату быстрым понимающим взглядом и заявила:

— Так. Я вижу, у вас конь еще не валялся. Я сейчас.

И она исчезла, чтобы появиться через пять минут со стопкой постельного белья, одеялом и подушкой. Все это она выложила на тахту под протестующие возгласы Пирошникова, успевшего вскочить на ноги.

— Вам застелить? — спросила она.

Пирошников лишь бурно замахал руками. Он весьма опасался женщин, берущих над ним шефство без его согласия. А таких находилось достаточно, ибо он не имел привычки следить за своим внешним видом и вообще заниматься бытовыми подробностями. Ранее он, бывало, подозревал матримониальное начало в такой заботливости, но сейчас? В женихи он явно не годился.

— Мне неудобно, право… — наконец выговорил он.

— Я вам уже говорила, что неудобно, — сказала она. — Перевезете свои вещи — отдадите. Надеюсь, постельное белье у вас есть?

— Да-да, жена приготовит, — закивал Пирошников.

Он ввернул жену так, на всякий случай.

Деметра насмешливо посмотрела на него.

— У вас нет жены. Не сочиняйте… Кстати, если вам неудобно называть меня профессиональным именем, многим это не удается, то можете звать Диной. Если хотите — Диной Рубеновной. Но лучше просто Диной.

— Хорошо… Дина, — с некоторым напряжением выговорил Пирошников.

Дина взглянула на компьютер.

— Идемте ко мне, я дам вам табуреты. Поставите ноут, сами сядете. Сможете работать. Кстати, Интернет здесь везде есть, пароль я вам дам.

И она направилась к двери, даже не посмотрев, следует ли за нею Пирошников.

Жизнь как на ладони

Квартира Дины-Деметры поражала резким несоответствием всему, что видел пока Пирошников в этом доме. Ни официальный мраморно-никелевый стиль первого этажа, ни убогий вид коридора в минус третьем никак не вязались с этим уютным, располагающим к отдохновению интерьером. С первого взгляда непонятно было, чем создано это впечатление, но приглядевшись, можно было заметить, что здесь не было ни единой вещи или детали интерьера моложе семи-восьми десятков лет, а то и целого столетия.

Несмотря на то что мебель в гостиной вся была старинная, общий вид не создавал впечатления антикварного магазина, как это иногда бывает у нуворишей, накупивших дорогого старья. Все было подобрано с большим вкусом и служило удобству, а не демонстрации роскоши.

Стены были однотонные, цвета кофе с молоком, а вся мебель темного дерева. Несколько картин в старинных рамах можно было не проверять на подлинность — и так было видно, что это оригиналы, писанные давным-давно. Среди них выделялся портрет молодой женщины, похожей на Дину, в национальном костюме с украшениями.

— Моя бабушка, — пояснила Дина, заметив взгляд Пирошникова. — Это армянский национальный наряд.

На полу были прихотливо разложены тонкие персидские коврики ручной работы, по ним было мягко ступать. Резная темная дверь с медной ручкой вела из гостиной в другую комнату, по-видимому, спальню.

— Садитесь, — указала Дина на диванчик с выгнутыми и тоже резными подлокотниками, перед которым находился низкий стол темного дерева. — Хотите чаю?

— Вы хотели снабдить меня табуретками, — напомнил Пирошников и тут же смутился слова «снабдить», совершенно неуместного в этой старинной обстановке. Да и табуретки тоже… Где эти табуретки, кстати? Здесь не может быть никаких табуреток!

— Одно другому не мешает, — улыбнулась Дина.

Она откинула край персидского ковра, под которым угадывалось что-то вроде скамьи, но там оказались простые, стоящие впритык табуретки, какие можно купить в ИКЕА.

— Вот они. Я их использую в коридоре для клиентов.

— И много у вас клиентов? — спросил Пирошников, разглядывая висящий на стене диплом, выданный Деметре какой-то Академией магических наук.

— Не жалуюсь, — ответила она.

Пирошников присел на диванчик, продолжая разглядывать комнату, а хозяйка скрылась за дверью. Вдруг он заметил боковым зрением какое-то движение в углу, будто в комнате еще кто-то был. Он повернул голову и увидел себя в напольном зеркале, которого он поначалу не заметил, настолько искусно оно было поставлено в углу, так что увидеть свое отражение можно было только сидя на диване. Пирошников почувствовал свою неуместность здесь, среди антиквариата.

Дина вернулась с подносом — конечно, непростым, расписанным национальными армянскими узорами, на котором стояли пиалы, серебряный чайник с выгнутым тонким носиком и тарелочка с печеньем.

Она расположилась напротив Пирошникова на атласном пуфике с кривыми ножками. Чаепитие началось.

— Владимир Николаевич, чувствуйте себя как дома. Расслабьтесь, — сказала хозяйка, улыбаясь, и Пирошниковым вновь овладело беспокойство. Лет пятнадцать назад у него не было бы сомнений, что его соблазняют.

— Не бойтесь меня, я вас не съем, — добавила она и рассмеялась.

— Кто вас знает, — проворчал Пирошников и отхлебнул глоток.

Он почувствовал, что беспокойство исчезло.

— Скажите, если это не секрет, что вас заставило снять квартиру в этом доме да еще в подвале? Судя по обстановке, вы женщина обеспеченная… — спросил Пирошников.

— Да, у меня есть, где жить. Квартира отца в Ереване и здесь, в Питере, однокомнатная. Я тут по профессиональным соображениям…

— Каким же? — удивился Пирошников.

— Они связаны с этим домом. Это непростой дом…

Пирошников поежился. Уж он-то знал, насколько непрост этот дом!

— Здесь чрезвычайно сильное магическое поле. Оно взаимодействует с живущими в доме людьми… — начала Дина.

По ее словам, это взаимодействие разной силы проявлялось тоже по-разному. Легенды рассказывают об удивительных случаях. Еще в конце позапрошлого века, когда дом был построен и заселен арендаторами, его хозяин, промышленник Стрижевский, построивший дом чисто как доходный, внезапно забросил все дела, оставил семью в своем особняке на Каменноостровском близ Карповки, а сам переселился сюда в одну из квартир.

— И что? — вырвалось у Пирошникова, который с чрезвычайным вниманием следил за ее рассказом.

— Говорят, он сошел с ума. Но при этом и его квартира, как бы это сказать… Тоже тронулась. Говорят, в ней можно было летать, то есть в каких-то местах отсутствовала сила тяжести… В этой квартире собирались до революции большевики и плавали там в невесомости. Стрижевский к ним примкнул. Еще что-то подобное говорили…

Пирошников слушал, затаив дыхание.

— Правда, когда он умер, эти явления исчезли, — продолжала она. — А сравнительно недавно в этот дом случайно попал молодой человек, с которым связывают целый ворох чудес. Причем происходили они не только в той самой квартире Стрижевского, где он обосновался, но и на лестнице этого дома. Это было тридцать пять лет назад…

— Сорок, — сказал Пирошников.

— Ну вот видите. Значит, вы тоже знаете эту историю…

— Да уж… — вырвалось у него.

— Ну и в новейшие времена дом вел себя странно, в результате чего мы и сидим на минус третьем этаже.

— А в этом кто виноват? — недоуменно спросил Пирошников. — Ведь молодой человек из этого дома давно выехал?

— Об этом история умалчивает, — ответила она. — Но магия определенно осталась. Я это чувствую по своим клиентам. Результаты превосходные.

Пирошников помолчал. У него на языке вертелся вопрос, но он не решался его задать, боясь обидеть. И все же решился.

— А скажите, Дина, насколько велик среди представителей вашей профессии процент… непрофессионалов? Обманщиков, попросту говоря.

— Вы хотели спросить — не шарлатан ли я? — улыбнулась Дина. — Дайте ваши руки.

— Руки? Зачем?

— Лучше один раз увидеть. Давайте. Обе.

Пирошников нерешительно протянул ей обе руки. Дина мягким движением уложила их на стол и повернула ладонями кверху. Затем она сделала движение ногой, что-то щелкнуло, и откуда-то сверху ударил снопом белый свет, ярко осветивший лежащие на столе ладони Пирошникова.

— Хиромантия, что ли? — догадался он.

Дина не отвечала. Она сосредоточенно разглядывала ладони Пирошникова, изредка дотрагиваясь и проводя по ним пальцами.

— Однако… — сказала она. — Вы разносторонний человек. Много наклонностей и талантов… Но линии не развиваются.

— И какие же это таланты? — чуть насмешливо спросил Пирошников.

— В деловой сфере ваше предназначение лежит в области политики. Но вы родились в такое время, что заниматься политикой в полном смысле слова было невозможно. Ведь членом партии вы так и не стали… Правда, вот тут, видите? — она указала на едва заметную морщинку на ладони Пирошникова. — Вы пробовали уйти в политику в начале девяностых, но это продолжалось недолго.

Пирошников с усмешкой вспомнил анекдотический эпизод своей биографии, когда по настоянию общественности он выдвинул свою кандидатуру на выборах в городскую Думу от партии «Правое дело» и тусовался в их штабе. Партия тогда была на коне, выражение «когда мы придем к власти» было в большом ходу. Но через пару месяцев Пирошников сбежал оттуда, свою кандидатуру снял и более никогда в политику не лез.

Потому он с удивлением узнал сейчас о своем предназначении, которое так занимало его в тридцать лет.

— В творческой области вам следовало стать композитором… — продолжала Деметра. — У вас определенный талант композитора. Вот здесь, видите?

Вот тебе и на! А он стихи писал, как дурак. Когда нужно было сочинять песни и симфонии, как предписывала эта закорючка на его ладони.

Хиромантия давала явные сбои.

— Перейдем к биографии, — проговорила прорицательница.

И она ровным голосом, продолжая легко прикасаться пальцами к ладоням Пирошникова, словно играя неслышимую мелодию, начала рассказ про его жизнь.

Ладони Пирошникова, а точнее, их папиллярные линии, содержали бездну информации о прошлой жизни их обладателя, причем зачастую информации тайной, которую не хотелось бы делать достоянием окружающих.

Так, лет до тридцати судьба Пирошникова складывалась ни шатко, ни валко, зацепиться не за что: школа, полтора курса института, служба в армии, потом различные занятия то тем, то этим — творческая, ищущая натура, которая так ничего и не нашла и до творчества не добралась.

Но в тридцать лет случилось из ряда вон выходящее событие…

Тут Дина вгляделась в ладонь Пирошникова внимательнее и проговорила:

— А ведь это случилось сорок лет назад, вы были правы.

— Что случилось? — безмятежно спросил Пирошников.

— Вы стали жильцом этого дома… Боже мой! Все сходится. Как я не догадалась сразу!

Пирошников молчал.

— Вы прожили здесь четырнадцать лет с женщиной и ее сыном. Брак вы не оформляли, — читала Дина по ладони. — Работали в двух местах, что-то такое, близкое к творчеству…

— Редактором, — подсказал Пирошников.

— Гражданской жене изменяли. Вижу два романа, внебрачных детей нет. А потом, в середине восьмидесятых, у вас случился еще один роман. Родилась дочь, я правильно говорю?

— Правильно, — подтвердил Пирошников, волнуясь. — Зовут Люба.

— Молодец, Дина, молодец… — похвалила себя гадалка. — И вы ушли в эту семью и оформили брак. Но тут… — она сделала огорченное лицо, — случилось непредвиденное. Ваша молодая жена сама влюбилась… Нечетко вижу. Военный?

— Да. Военный врач, — уныло согласился Пирошников.

— И вы ушли. Но скоро стали жить с женщиной, с которой… с которой… — она вглядывалась в ладонь. — С нею у вас, кажется, был роман платонический, попытка, так сказать. Точнее, она вас хотела увести еще от первой жены, но не получилось. А теперь все сошлось. И вы стали жить с нею, не расписываясь, по вашему обыкновению. Родилась еще одна дочь…

— Анюта, — подсказал Пирошников.

— Ну это вам не компьютер. Имен не печатает, — пошутила Дина. — Это случилось… ага! Семнадцать лет назад. Но вот уже четыре года вы живете один. Все правильно?

— Нет слов! — восхищенно воскликнул Пирошников.

— И вы снова вернулись в свой дом… — задумчиво проговорила Деметра. — Как блудный сын.

— Дина Рубеновна, я беру свои слова назад. Извините, — сказал Пирошников. — Никогда не думал, что хиромантия столь сильна. Вы кудесница.

— Нет, Владимир Николаевич. Кудесник — это вы, — покачала она головой. — Надо же, как мне повезло. Я практически буду в эпицентре.

— Эпицентре чего? — не понял Пирошников.

— Скажите честно, вы валяете дурака? Вы правда не чувствуете своей магической силы? И тогда, сорок лет назад, тоже не догадывались о ней?

— Бог с вами! Какая магическая сила? У меня было временное помутнение рассудка. Потом это прошло, — сказал Пирошников.

— Ну-ну. Оставайтесь в счастливом неведении. Только учтите — мы все теперь зависим от вас.

— Мне только этого не хватало! — рассмеялся Пирошников и, получив в каждую руку по табуретке, отправился восвояси.

Переезд

Безусловно, полученные от Деметры сведения о магической связи между ним и этим проклятым домом способны были потрясти Пирошникова, если бы… Если бы он им поверил.

Однако прошедшие годы, жизненный опыт и торжество разума над мыслью ясно говорили ему, что ничего мистического в его давнем приключении не было. Он даже знал теперь, как на языке психиатрии называлось то явление. Шизофренический шуб. Обычно наблюдается у подростков и чаще всего остается без последствий.

Мысль залетала далеко, разум вставал на пути непреодолимой преградой.

Надо сказать, что Пирошников вовсе не был убежденным материалистом. Он верил, вернее, допускал, а еще вернее — надеялся, что земной опыт не исчерпывает бесконечного разнообразия возможностей, что есть силы и явления, неподвластные тому самому разуму, но допустить, что он, Владимир Николаевич Пирошников, был как-то лично связан с ними, мог влиять на них, было слишком самонадеянным.

Пирошников был бесконечно мал перед Богом, но он был мал и перед Домом, который теперь, после рассказа Деметры, разросся в его сознании до внушительных размеров, явно превосходивших реальную величину, и обрел даже грозные очертания стихии. Он вспоминал свои злоключения здесь и поеживался. Не дай Бог они повторятся!

Но Бог хитер, но не злонамерен. Ничего, хоть сколько-нибудь похожего на мистические приходы, пока не обнаруживалось.

А поскольку все внимание Пирошникова было обращено на обустройство в Доме, то он пока забыл думать о высших материях, а сосредоточился на прозе жизни.

На следующий день, как и обещал, пришел Геннадий.

Он застал Владимира Николаевича за весьма прозаическим занятием: Пирошников обмеривал стены будущего магазина рулеткой на предмет установки стеллажей. Места для всех стеллажей явно не хватало, придется сокращать ассортимент, думал Владимир Николаевич, и уже мысленно прощался с какими-то книгами, сериями и даже издательствами, оставляя лишь любимое — независимо от того, насколько это любимое могло содействовать процветанию лавки.

Выходило, что никак не могло, потому что Пирошников мог расстаться с любыми книгами, но только не с теми, где слова складывались в волнующую музыку и сжимали сердце.

Он не мог расстаться со стихами; хотя, признаться, далеко не каждая книжка стихов могла привести его в волнение, но он допускал, что она способна разбудить кого-то другого, если, конечно, это были стихи. Отличать стихи от графоманских поделок Пирошников умел.

И вот, пока он, чертыхаясь, тянул рулетку вдоль стены, в голове его зарождался прекрасный и прекраснодушный план единственного в Питере магазина поэзии, где на полках не будет ничего, кроме стихов, и где станут собираться возвышенные душою читатели и декламировать друг другу проникновенные строки любимых поэтов.

Пирошников смахнул слезу и выматерился про себя, настолько это было восхитительно.

Он понимал, что план безумен, но безумные планы как раз были его коньком. Поэтому фантазия тянула его дальше и рисовала всеобщее помягчение нравов — сначала в населенном подземном бункере, каким и являлся минус третий этаж, а потом и выше, выше, много выше… аж до самой Красной площади, где «всего круглей земля»… Пирошников опять осадил себя энергичным внутренним междометием.

Тут и явился Геннадий с конкретным деловым предложением. А именно, он пообещал снарядить в помощь Пирошникову четверых охранников, свободных от вахты, в качестве грузчиков, а также взял на себя организацию фургона.

— Я могу заказать по объявлению… — возразил Пирошников.

— У меня дешевле выйдет. Свои кореша, — ответил Геннадий.

И действительно, через три дня, когда Владимир Николаевич подготовил свои пожитки на съемной квартире для переезда, а Софья Михайловна закончила паковать поэтические сборники и отдавать за бесценок или обменивать на ту же поэзию все остальное, переезд состоялся.

Пирошников нервничал. Ровно в полдень мебельный фургон с грузчиками подкатил к дому на проспекте Ветеранов, где Пирошников жил последние четыре года. Грузчики принялись таскать вещи, а Владимир Николаевич стоял у открытого борта и курил, чтобы справиться с волнением. Последний переезд… Как ни пытался, не мог избавиться от этих слов, навязчиво вертевшихся в голове.

— Тьфу ты, черт! Не на кладбище же еду! — негромко воскликнул он, дождавшись, когда грузчики удалятся за очередной порцией вещей в квартиру, где наблюдал за погрузкой ее хозяин.

Вещей, правду сказать, было немного. Письменный стол и книжный шкаф — хранилище самых любимых книг, остальные были разбросаны по прежним адресам Пирошникова, — журнальный столик, диван, телевизор, два чемодана с носильными вещами и нехитрая хозяйственная и кухонная утварь, а также небольшая стиральная машина, холодильник и микроволновка. Не считая кресла, пары стульев и табуреток.

«Немного нажил…» — с усмешкой подумал он.

И опять мысли сами собой устремились в прошлое, стараясь отыскать вешку, начиная с которой он перестал думать о своем высоком предназначении. Но ее не обнаруживалось, поскольку мелочи быта, рутина существования, подобно трясине, затягивали Пирошникова все глубже, откуда уже нельзя было сделать шага ни в какую сторону.

Служила ли оправданием необходимость кормить семью и обеспечивать ей мало-мальски сносные условия существования? А может быть, и оправдания никакого не требовалось? Откуда взялся этот внутренний прокурор, который время от времени восставал в душе и произносил свое грозное: «Что имеем предъявить?»

И сразу все ужасно мельчало: дом, семья, работа, стихи. Нечего было предъявить по большому счету «Да и некому!» — мысленно заканчивал Пирошников.

Такой ответ родился лишь в последние годы, с началом нового века и нового тысячелетия. И может быть, он был еще ужаснее, если вдуматься, хотя как бы снимал личную ответственность с самого Пирошникова.

Богу, только ему, можно было что-то предъявить, не опасаясь глумления и непонимания. Он добр, он примет все, что есть. Но не настолько добр, чтобы простить.

Мысль Пирошникова уперлась в тупик как раз вовремя, потому что фургон подкатил к дверям магазина «Гелиос» и грузчики бодро принялись выносить из него пустые стеллажи и перевязанные пачки книг. Софья Михайловна суетилась меж ними, особо охраняя свой компьютер и маленький сейф, обычно пустой, деньги в нем никак не держались.

Затем Пирошников, уступив своей сотруднице место в кабине, переместился в темное пространство фургона, где присел на стопке книжных пачек рядом с парнями, подчиненными Геннадия. Задние двери закрылись, и Пирошников оказался в кромешной тьме. Фургон тронулся.

— Слышь, отец, что за книги везем? — спросил из темноты чей-то голос.

— Стихи, — коротко ответил Пирошников.

— Стихи-и? — изумленно протянул вопрошавший.

Наступила пауза.

— Да, стихи, — наконец прервал ее Пирошников с некоторым вызовом и вдруг принялся читать любимое:

Не дай мне Бог сойти с ума.

Нет, легше посох и сума,

Нет, легше труд и глад.

Не то, чтоб разумом моим

Я дорожил, не то, чтоб с ним

Расстаться был не рад.

Когда б оставили меня

На воле — как бы резво я

Пустился в темный лес!

Я пел бы в пламенном бреду,

Я задыхался бы в чаду

Нестройных шумных грез…

Он дочитал стихотворение до конца в полной тишине, не считая шума мотора, разумеется.

Снова наступила пауза.

— Батя, ты это… не переживай, — снова произнес тот же голос. — Мы это… перенесем нормально.

«Они это перенесут», — отметил про себя Пирошников, по привычке перенося смысл с буквального на метафорический и относя его к своей затее с магазином и вообще ко всем стихам.

Это его успокоило.

— Заходите к нам, мы завтра же откроемся, — предложил он. — Минус третий этаж, бокс номер семнадцать.

— Это где пиво у Геннадия?

— Где пиво, да, — подтвердил Пирошников.

Но тут уже и приехали. Владимир Николаевич лично сопроводил Софью Михайловну в бункер, дабы смягчить первое впечатление, которое, как он опасался, могло стать роковым. Но старушка бодрилась и даже воскликнула с комсомольским задором, оглядев помещение:

— Ничего, и не такое видали!

Пирошников, как это ни странно, мысленно называл свою сотрудницу не иначе как «моя старушка», хотя Софья Михайловна была минимум на восемь лет младше него.

Парни-грузчики, расставлявшие стеллажи в магазине, были предупредительны, стараясь выполнить любое желание Пирошникова и Софьи Михайловны. Чтение стихов в темном фургоне настолько потрясло их, что они безоговорочно признали Пирошникова высшим существом, где-то рядом с Пушкиным.

В разгар работы явился Геннадий и, похвалив своих ребят, сказал Пирошникову:

— Вас в кафе ждут.

— Кто? — удивился он.

— Пойдемте. Увидите.

Пирошников похромал по коридору вслед за Геннадием.

Каково же было его удивление, когда в кафе он увидал за столом всех своих детей: Толика, Любу и Анюту. Они оживленно что-то обсуждали, смеясь, так что не сразу заметили Пирошникова, а заметив, вскочили и устремились к нему обниматься и целоваться.

— Папатя пришел!

— Привет, Папатя!

Это было его домашнее прозвище только для детей, придуманное Любой, уже когда Пирошников расстался с ее матерью, ушедшей к военврачу Кириллу Дмитриевичу. Поначалу Любаша пользовалась этим прозвищем в одиночку, но последние четыре года, когда Пирошников стал жить один в своей квартире на проспекте Ветеранов, Толик и Анюта тоже привыкли к нему, бывая на ежегодных «Днях Отца» в начале каждого учебного года.

«День Отца» заключался в том, что Пирошников устраивал обед для детей в своей квартире, приготавливая его самолично, причем главным угощением были фаршированные болгарские перцы с помидорами — блюдо, которое Пирошникову удавалось отменно.

Прозвище Папатя как нельзя лучше отражало чувство любовной иронии или, если угодно, иронической любви, с которой дети относились к отцу. Следует признать, что эти традиционные обеды и умение ненароком втягивать детей в свои дела помогли Пирошникову сплотить их. У них уже появились общие дела и увлечения, связывающие их помимо отца, и это особенно радостно было видеть Пирошникову.

На этот раз дети явились по зову Толика, предупрежденного Геннадием о готовящемся переезде, потому как Пирошников никому из детей о переменах в собственной жизни не сообщил.

А посему между ними было решено устроить Папате сюрприз — собраться всем вместе и организовать новоселье, для чего Толик заказал в кафе «Приют домочадца» угощенье и питье на десятерых, включая четырех грузчиков и Геннадия, а девушки принесли с собою пироги и фрукты.

Поначалу задумано было устроить пиршество в «Приюте домочадца», но Пирошников решительно заявил, что новоселье следует справлять в новом жилище, и через полчаса, которые Владимир Николаевич провел в кругу детей, рассказывая им в подробностях, как он потерял жилье и магазин на Первой линии, все те же грузчики перенесли несколько столиков из кафе в новое помещение магазина. Там Софья Михайловна уже успела поставить на полки кое-какие книги, так что вид был почти обжитой. За столами перенесли стулья, причем Геннадий, помогавший грузчикам, следуя со стулом в руках по коридору, громогласно призывал:

— Соседи! Заходите в семнадцатый бокс на новоселье! Приглашаю! Стулья прихватывайте с собой! И рюмки не забудьте!

Он повторил это несколько раз, следуя по длинному коридору. Из дверей выглядывали соседи, провожая взглядом вереницу столов и стульев.

— Геннадий, я такое угощение не потяну, — предупредил Толик.

— Не боись, Толян! Фирма гарантирует! — сделал широкий жест Геннадий, и весь минус третий пришел в движение.

Новоселье

Кто не знает этих внезапных застолий вскладчину на сдвинутых впопыхах столах, с разнобоем стульев, скамеек и табуреток, с разномастными тарелками, вилками, рюмками и фужерами, с раскрасневшимися от жара плит хозяюшками, каждая из которых норовит выставить в центр свой пирог или салат, а мужики уже сдвигают рюмки, сгрудившись вокруг бутылки.

Есть в нашем народе тяга к такому внезапному единению, когда позвали и летишь, любя всех и каждого, потому что «хорошо сидим», потому что ладно поем, а уже наутро, мучаясь похмельем, вспоминаешь себя с тревогой нелюбви к человечеству и понимаешь, что единение опять получилось мнимым. Но ведь было к нему стремление!

Коммунальная квартира — изобретение чисто русское, явившее как редкие образцы человеческого благородства, понимания и любви, так и бесчисленные тупые склоки и хамские выходки людей, которые в иных условиях могли бы парить в поднебесье ангелами.

Что же нужно, чтобы получилось наконец слиться с ближним своим в общей печали или радости? Да вот именно общая печаль и нужна.

Хорошо подходит война, испытано неоднократно. Годится голод, неплохи репрессии, хотя всеобщая подозрительность слегка мешает.

Для радости годится почти все — от полета в космос Гагарина до выигрыша кубка по футболу.

И все равно — эти всплески кратковременны, а похмелье с печали и радости одно и то же.

На этот раз была объявлена радость — новоселье, хотя от радости до печали всего один шаг, как показывает практика и что вскоре было явлено.

Через несколько минут Пирошников понял, что руководить процессом он не в силах, и отдался естественному течению событий, заняв место во главе импровизированного стола и окружив себя детьми, то есть заняв для них места, потому что дети порхали туда-сюда с посудой, закусками и бутылками.

Место напротив, через длинный стол, занял Геннадий, фактический хозяин застолья — да он и не скрывал этого, командуя приготовлениями.

Кроме непосредственных участников переезда и новоявленных домочадцев в лице Пирошникова и Софьи Михайловны пока в качестве гостьи появилась одна Дина Рубеновна, которая не мешкая выпорхнула из своего бокса, неся какую-то армянскую сласть типа пахлавы. Как всегда, одета она была весьма изысканно, хоть и непарадно — джинсы и свитер грубой вязки, но было видно, что то и другое модно и недешево.

Не успели усесться, как нагрянули домочадцы из дальнего бокса, что напротив кафе, целое семейство Данилюков — отец, мать и сын тринадцати лет — со своею вишневой настойкой и солеными огурцами, не считая пластмассовых табуреток. Впрочем, старший Данилюк и пол-литра вынул из кармана.

— Народ! — воззвал Геннадий, поднимаясь. — Этак мы до вечера собираться будем. Наливай, остальные подтянутся… Я хочу представить вам нового соседа, Владимира Николаевича, бывшего жильца нашего дома. Знаю я его уже сорок лет…

И Геннадий с рюмкой в руках, принялся рассказывать, что он знал о Пирошникове. К счастью, самых важных обстоятельств появления здесь Пирошникова и последующих приключений Геннадий не знал, иначе неизвестно, что вышло бы из этого мирного застолья.

— …Много лет Владимир Николаевич несет культуру в массы, — продолжал Геннадий, удивляя Пирошникова не столько связностью речи, сколько безотчетным следованием укоренившимся где-то в официозе штампам… — Магазин его мы знаем на Первой линии. А здесь у нас будут стихи! Поэзия, значит! — с преувеличенным энтузиазмом провозгласил Геннадий, уже информированный своими клевретами.

— Поэзия — это прекрасно! — воскликнула Дина Рубеновна.

— Ну стихи, значит, стихи, — миролюбиво согласился Данилюк-старший и опрокинул рюмку, не дожидаясь конца тоста.

— Погоди, Иван Тарасыч, я еще не все сказал, — продолжал Геннадий.

Но о производственной и общественной деятельности Пирошникова сказать было больше нечего. Не был он ни заслуженным деятелем культуры, ни персональным пенсионером… Ну сеял разумное, доброе, вечное. Только не росло оно почему-то. Скуден был урожай.

— Короче, к нам пришел уважаемый человек, — стал закругляться Геннадий, поняв, что известных ему регалий и титулов Пирошникова явно недостаточно для продолжения речи.

В дверях между тем скопилось еще человек семь домочадцев с табуретками и стульями.

— Геннадий, не томи народ! Выпьем! — залихватски воскликнул Пирошников.

И опрокинул рюмку.

— С новосельем! — провозгласил Геннадий.

— Счастья вашему дому!

— Процветания бизнесу!

Пирошников поежился. Он не любил этого иностранного слова, чаще всего означавшего не просто дело, работу, которую ты выполняешь на собственный страх и риск в расчете на негарантированное вознаграждение. С бизнесом у него связывалось что-то нечистое и нечестное, стремление выгадать, словчить, обмануть просто в силу необходимости, ибо многолетнее занятие книжной торговлей привело его к твердому убеждению, что бизнеса без обмана не бывает.

Чаще всего пытались обмануть и обманывали государство в лице налоговых органов, но иногда и партнеров. Впрочем, постоянный обман партнеров в долговременном бизнесе невозможен, иначе пострадает репутация. А государство…

Государство сам Бог велел обманывать, не то сожрет с потрохами. Такая философия сложилась с годами у Пирошникова, хотя нельзя сказать, что она ему нравилась.

Пирошников чокался с гостями, как вдруг вспомнил о Николаиче, запертом в боксе номер 19. Как же его не взяли? Законный жилец все же…

— Сейчас, я сейчас… — забормотал он и принялся пробираться к выходу.

Гости недоуменно смотрели на него.

Отперев соседнюю дверь, он сграбастал спящего на тахте котенка и вернулся в магазин, где народу явно прибыло, уже рассаживались вторым рядом, тянули рюмки и фужеры, наливали, чокались.

Появление Николаича было встречено восторженными криками и здравицами. Котенок пошел по рукам, пока не оказался у Анюты, сидевшей рядом с отцом по левую руку.

— Его зовут Николаич, — прошептал дочери на ухо Пирошников.

Анюта молча кивнула. Сообщение ее не удивило. Она вообще была сдержанна в проявлении своих чувств. Неделю назад Анюта получила аттестат зрелости, с чем Пирошников и поздравил ее по телефону, а только позавчера прошли традиционные «Алые паруса».

Туг как раз выпили за детей, тост предложила прорицательница. Дети были вполне наглядным жизненным достижением Пирошникова, тут уж не поспоришь. Все они сидели рядом, были дружны и самодостаточны. Толик работал в дилерском автосервисе «Опеля» начальником смены, а Люба три года назад закончила «Муху», как в Питере называют Высшее художественное училище, которое когда-то носило имя Веры Мухиной.

Уже вскоре компания начала дробиться, как всегда это бывает. Геннадий покинул свое место и переместился на противоположный край стола, где вклинился на своем табурете между Пирошниковым и Любой, чтобы давать пояснения. Он тихонько представлял Пирошникову соседей-домочадцев, с которыми предстояло жить.

Кроме уже известных Данилюков за столом оказались две сестры-близняшки, содержательницы салона красоты «Галатея», аспирант университета Максим Браткевич из Витебска, худой и высокий молодой человек с гусарскими усиками и еще три супружеские пары средних лет, правда, без детей.

— Дети у них тоже есть, — шепнул Геннадий. — Оставили в боксах. Они свои квартиры в городе сдают, а здесь живут в наших съемных. Получается разница в их пользу. Ну, неудобства, конечно. А что делать?

Пирошников мысленно прикинул денежную выгоду домочадцев и нашел такой бизнес-план разумным. В обмен на отсутствие собственной кухни и света в окнах.

— Наверное, много иногородних? — спросил он.

— Нет ни одного. Черножопых не селим. Хозяин приказал.

— Геннадий, пожалуйста, не употребляй при мне этого слова, — попросил Пирошников.

— Да я что? Джабраил сам так говорит, — удивился Геннадий.

— А сам он кто?

— Сам он лицо кавказской национальности, — пояснил Геннадий. — Но мы их тоже не берем. Только с питерской пропиской. С постоянной регистрацией в Питере.

— Как же так? — удивился Пирошников. — Своих — и не берет.

— Да чего удивительного? Знает он их хорошо. Понимает, во что его дом превратится, если он своих начнет селить.

— И во что же?

— В аул, — коротко ответил Геннадий. — Или в кишлак.

— Ты в кишлаке бывал?

— Мне в кишлаке без надобности, Николаич. Я в Питере хочу жить… А вы что — их любите, что ли? — вдруг изумился он.

Вопрос застал Пирошникова врасплох. Он знал, что любить их надо тоже, как всех людей. Но не знал — любит он их или нет. Скорее, относился как к своим по привычке.

— Вот то-то, — примиряюще сказал Геннадий.

— Но жить-то им где-то надо…

— Угу. Только не у нас, — кивнул Геннадий. — Если питерского разлива черно… иногородний — то пожалуйста! Вон Дина живет же, армянка, — кивнул он на прорицательницу. — А в боксе 31 семья из Казахстана. Муж казах, а жена русская. Но прописаны.

Дина сидела рядом с Анютой и что-то ей тихо втолковывала. Анюта слушала внимательно, изредка коротко отвечая. По ее лицу невозможно было определить, насколько ей это интересно.

Явился местный гармонист Витек — кудрявый белобрысый парень — без собственного угощения, но с гармошкой. Принял сто граммов на грудь и растянул меха.

— Петь будем, гости дорогие! — объявил Геннадий.

— Да у тебя тут прямо колхоз! — улыбнулась Люба отцу.

— Не колхоз, а наша деревня, — поправил Геннадий. — Подземная, — добавил он зачем-то.

А гармонист, склонив голову к гармони, уже выводил рулады в качестве вступления. Наконец сдвинул меха и сказал деловито:

— Заказывайте.

— Вот кто-то с горочки спустился! — звонко выкрикнула первой Софья Михайловна.

Пирошников с удивлением взглянул на сотрудницу. Раскрасневшаяся от выпитого вина, она сидела рядом с близняшками из салона красоты и уже успела найти с ними общий язык, а сейчас трепетала от желания показать себя и, главное, показаться своей. Пирошников вдруг понял, что напрасно он опасался капризов своей «старушки» по поводу нового места. Это было то, что надо. Софье нужна была компания для разговоров, соседи с новостями, большие и малые события. Одиночество на Первой линии, когда за день заходили, бывало, всего два-три человека, смертельно надоело «старушке» и вот жизнь дала ей шанс влиться в коллектив.

Витек растянул меха, и Софья затянула тоненьким, дрожащим от волнения голоском:

— Вот кто-то с горочки спустился,

Наверно, милый мой идет…

И весь стол дружно грянул:

— На нем защитна гимнастерка

Она с ума меня сведет…

Не пели только самые молодые — Люба с Анютой и Данилюк-младший. Они не знали текста. Все остальные помнили и текст, и контекст.

«Зачем нам это? — думал Пирошников растроганно, вытягивая про «безответную любовь». — Почему отзывается в сердце? Только ли в музыке дело?»

Впрочем, он тут же, надо отдать ему должное, подумал, что стихи в популярных и даже весьма хороших песнях никогда не поднимаются до настоящих поэтических высот, да этого и не надо. Стихи и песни идут по разным каналам восприятия, как сказал бы специалист по информатике, а Пирошников просто пел себе с чувством, разве что слегка морщился, когда в хоре кто-то фальшивил.

Кажется, это был долговязый аспирант.

С ходу спели «Ой, мороз, мороз…», «Тонкую рябину» и «По диким степям Забайкалья». Народ здесь был простой, ни Окуджавы, ни Визбора не требовал. Так что культуртрегеру поэзии, каким ощущал себя Пирошников, было где развернуться в дальнейшем.

И тут как нельзя более кстати, чтобы поддержать или опровергнуть эту мысль, явились трое молодых поэтов из объединения «Стихиия».

Точнее, две поэтессы и один поэт.

Пирошников знал, насколько девушки, пишущие стихи, не любят, когда их называют поэтессами. Поэтому иногда нарочно поддразнивал их.

Этих барышень, как и молодого человека постарше, Пирошников хорошо знал. Они постоянно приходили в лавку, сдавали на продажу свои сборнички, выпущенные непонятно где и как, покупали книжки друзей и конкурентов, иногда Пирошников устраивал в лавке их творческие вечера, где они читали стихи при некотором стечении поэтической публики.

— Господа! — воскликнул Пирошников, но тут же поправился, поскольку ненавидел это обращение. — Друзья мои! К нам пришли молодые поэты! Это лучшие молодые поэты нашего города! — и первый зааплодировал.

Публика подхватила аплодисменты и потеснилась, насколько возможно.

Поэты расселись, им налили вина.

Поднялась с бокалом Тоня Бухлова — девушка с тонкими чертами лица, вечно печальным взглядом и дредами, окружавшими ее красивое личико наподобие охотничьих колбасок.

Пирошникову нравились многие ее стихи, он читал два ее сборника, и всегда улыбался, видя новую Тоню, которая почему-то любила экспериментировать со своею внешностью. В натуральном виде Тоня была очень хороша, по мнению Пирошникова, а эксперименты не всегда удавались.

Вот и теперь эти дреды… Он впервые видел Тоню с дредами.

Тоня поздравила с новосельем, произнесла несколько приличествующих случаю фраз и уже хотела садиться, как черт дернул Пирошникова попросить ее прочитать стихи.

Поломавшись для приличия, Тоня достала из сумочки блокнотик и принялась читать — тихо и без всякого выражения, как это она обычно делала.

Хуже было другое. Куда-то делся также смысл стихов. Прослушав всего пару строф, Пирошников понял, что Тоня, с тех пор как они не виделись, заразилась «актуальной поэзией», подалась в «актуалыцики» и принялась писать стихи без какого-либо логического смысла. Пирошников достаточно их наслушался и начитался.

Прелесть этого метода состояла в том, что можно было ставить в строку всякое лыко, как говорится, то есть первые попавшиеся слова — «и чем случайней, тем вернее». Грамматического, а также любого другого согласования не требовалось. Получался забавный набор, который у талантливого автора все-таки как-то свидетельствовал о его способностях, не обретая, впрочем, смысла. У авторов бездарных это выглядело по-прежнему бездарно.

Однако имитировать актуальность бездарным было легче, почему это направление и перестало быть чисто экспериментальным, сделавшись вдруг модным.

кастеляншу крутую курочку

на столе пополам гребя

не замай мою строчку сорочку наволочку

у крыльца невпопад тебя,

— читала Тоня в тишине.

Народ некстати трезвел.

Тоня дочитала и села, тряхнув дредами.

Раздались несколько неуверенных хлопков.

— Спасибо! — бодро провозгласил Пирошников. — А теперь Олег, прошу, прошу!

Олег Рябинкин встал и спас ситуацию. Читал он остроумные иронические стихи, вполне внятные и рассчитанные именно на эстрадное исполнение. Прием был горячий. Тоня сидела злая, народ ее не принял.

«Что же ты, лапушка, хотела? — ласково думал Пирошников, глядя на нее. — Стихи из сора растут, оно понятно, но никто не говорил, что сами они должны стать сором…»

После успеха Олега поэтесса Лиза читать отказалась, сказав, что стихов своих не помнит. Этот краткий экскурс в поэзию не отразился на общем направлении праздника. Вскоре опять стали петь, и уже кто-то заговорил о танцах. Но плясать, слава богу, было негде.

Пирошников взглянул на часы. Ощущение времени в бункере пропадало. Совершенно невозможно было сказать, который час. Оказалось — половина восьмого.

Вдруг к нему подошел Толик и тихо предложил:

— Папатя, Геннадий может показать нам нашу кладовку. Помнишь?

Пирошников вздрогнул от неожиданности. Для него новое обличье дома успело заслонить тот старый дом, где с ним давным-давно происходили довольно странные вещи. В том числе и чудесные путешествия в кладовой. Но сейчас дом казался вполне заурядным, он не таил уже никаких неожиданностей.

— С удовольствием, — согласился Пирошников.

Кладовка

Каким теперь помнил это место Пирошников?

С игр в заброшенной кладовой, что находилась в коммуналке, где жила Наденька и куда попал в пьяном беспамятстве Владимир, началась его дружба с будущим приемным сыном, которому было тогда лет пять.

Это место сейчас вспоминалось ему как тесная затхлая комнатенка, забитая самым разнообразным старьем. Здесь стояла старая и ржавая стиральная машина и висело на гвозде велосипедное колесо, заменявшее им штурвал с надписью по латыни beati possidentes — «счастливы обладающие»… Да, тогда они были обладающими…

Там же громоздились пыльные книги и журналы, среди которых помнились «Крокодил» и «Огонек» с портретом Сталина в черной рамке на обложке. Там же на стеллаже стояли граммофон с самодельным жестяным раструбом и телевизор КВН-49 с линзой — редкость даже по тем временам, а сейчас и подавно.

Самое интересное было то, что телевизор работал. Они с Толиком включали его, и тогда каморка озарялась голубоватым светом экрана. По нему пробегали неясные тени, полосы, динамик трещал и шипел.

На противоположной стене висело тяжелое бархатное знамя пионерской дружины какой-то школы с приколотыми к нему металлическими значками ДОСААФ и ГТО, а также октябрятскими значками с белокурым Ильичом.

На крючках висели две облезлые шубы — одна лисья, а другая овчинная. Пирошников с Толиком облачались в эти шубы, Толик брался за штурвал, а Пирошников отдавал команды в машинное отделение через жестяной раструб граммофона. И тогда на экране телевизора возникали картины Арктики, льды и торосы, белые медведи и неповоротливые тюлени, дрейфующие полярники и советские ледоколы. В шубах было жарко, клонило в сон и, бывало, они засыпали там, сидя на стиральной машине и привалившись один к другому, пока их не будила Наденька:

— Выходите, путешественники! Приплыли. Ужин на столе.

Это было, было! И все это вмиг возникло в памяти Пирошникова вместе с теплым пыльным запахом каморки и нафталинным запахом шуб.

Что помнил и что чувствовал Толик при воспоминаниях об этих играх, Пирошников не догадывался. Но несомненно, что кладовая была для него местом, где переменилась его жизнь и он обрел родителей.

Сестры, заметив, что Толик куда-то тянет Папатю, конечно, увязались с ними. На замечание Пирошникова, что негоже оставлять застолье без хозяев, Люба заметила, что новоселье достигло такой кондиции, что остановить его может лишь землетрясение. Но землетрясений в Питере не бывает. А ухода хозяев никто и не заметит.

И все равно Пирошников попросил покинуть комнату потихоньку, по одному, чтобы не вышло демонстративно. Так и сделали.

Геннадий со связкой ключей уже ждал их у лифта — Пирошникова с детьми и котенком Николаичем, ибо Анюта отказалась запирать его в боксе Пирошникова.

Выяснилось, что бывшая квартира, где жила Наденька, располагается ныне на третьем этаже и используется под офисы двух фирм: одна из них занимается продажей недвижимости в Испании и Греции, а другая ввозит и продает в России элитные вина из той же Испании, а также Италии и Франции.

— Стоимость бутылки от пятисот евро, — с гордостью сказал Геннадий.

— И покупают? — с раздражением спросил Пирошников.

— Не поверите, Николаич. Фирма процветает. И по тысяче за бутылку платят. И больше.

С некоторых пор, выйдя на пенсию и поняв, что он обречен до конца жизни возиться с книжными пачками, накладными, счетами, бухгалтерскими отчетами, чтобы как-то прокормить себя, потому что пенсия не покрывала и четверти аренды квартиры, Пирошников стал нервно реагировать на сверхдоходы некоторой части населения. Казалось бы, что ему чужие доходы? Но он считал несправедливым положение дел, когда в стране, где масса бедных, больных и несчастных, некто пьет вино по тысяче евро за бутылку.

Он злился на себя за это свое раздражение, потому что сам избрал жизненный путь, который не сулил ему богатства. Откуда эта тяга к справедливости, которой нет и не будет? Не есть ли это обыкновенная зависть?

«Нуда. Все отнять и поделить. То же самое, — подумал он с горечью. — Пускай пьют свое вино. Пусть подавятся!»

Они поднялись в лифте на четвертый этаж, и Геннадий отпер стеклянную дверь, ведущую в центральный коридор, пронизывающий все здание от первого до последнего парадного. От него в обе стороны отходили отростки коротких коридоров, бывших когда-то коридорами квартир. По сторонам тянулась вереница дверей с табличками различных ООО и АО.

Они прошли по центральному коридору и свернули в боковой — тот самый, что был когда-то коридором Наденькиной квартиры. Пирошников узнал ее по каким-то неуловимым признакам.

Он испытывал волнение, несмотря на то что после всех фокусов лестницы, продолжавшихся всего-то несколько дней, прожил здесь целых четырнадцать лет и все эти годы лестница и квартира вели себя смирно. И все же от них исходила вполне ощутимая опасность, как от заснувшего вулкана.

Здесь было всего пять дверей, все с офисными табличками.

— Вот тут… — сказал Геннадий, посмотрев на Пирошникова как-то хитро.

Пирошников огляделся. Три двери слева вели в бывшие комнаты Ларисы Павловны, Наденьки и мастерскую скульптора Кирилла. Дверей справа раньше не было вообще. Скорее всего, они появились после перепланировки кухни. Но где же дверь в кладовку? Раньше она тоже была слева, между дверями комнаты Наденьки и мастерской.

Геннадий подошел к этому простенку, представлявшему собою гладкую поверхность, отделанную каким-то красивым материалом в крупную клетку, и вынул из кармана маленький ключик, который не находился в общей связке ключей, а висел на отдельном шнурке с бирочкой.

Геннадий сунул его в неприметную крохотную замочную скважину, находившуюся ровно на темном стыке клеток, в самом перекрестии, и повернул.

Часть стены, оказавшаяся замаскированной дверью, распахнулась и открыла вход в темную комнатенку, откуда пахнуло пылью и плесенью.

Геннадий нырнул туда, щелкнул выключатель, и добровольные экскурсанты, притихнув, протиснулись внутрь. Пирошников шел последним.

К своему удивлению, он увидел почти то же самое, что сохранила его память. И велосипедное колесо было на месте, и граммофон с жестяным раструбом, и пионерское знамя. И усатый Сталин мудро смотрел с обложки траурного журнала, будто знал, что ему еще жить и жить, «покуда на земле последний жив невольник».

Исчезли лишь шубы, окончательно истлев, зато прибавилась небольшая конторка с откидным столиком, на котором лежала раскрытая тетрадь и стояла бронзовая чернильница с воткнутым в нее гусиным пером.

Толик шагнул к штурвалу и взялся за него. И сразу засветился экран телевизора.

— Лево руля! — скомандовал Пирошников.

Толик повернул колесо влево, благо, как оказалось, оно было насажено на ось в виде огромного гвоздя, вбитого в стену.

На экране возникли какие-то картинки — Арктика, снежный шторм, ледяной ветер. Сквозь это бедствие прорывался куда-то советский самолет. Пирошникову достаточно было двух кадров, чтобы он узнал кинофильм «Семеро смелых». Для детей эти картины были в новинку.

— Право руля! — скомандовал Пирошников, и на экране, вдруг сделавшемся цветным, возникли автомобили, которые с грацией слонов танцевали вальс. Это была реклама какой-то марки, Пирошников слабо в них разбирался.

— Толь, дай порулить… — вдруг несмело попросила Анюта.

Толик уступил ей место за штурвалом, а Пирошников дал команду:

— Полный вперед!

Анюта передала котенка сестре и встала к штурвалу. Она повернула руль, и все увидели на экране целый выводок мультяшных обезьянок, которые тоже танцевали, но под быструю ритмичную музыку.

Люба не выдержала и тоже встала к штурвалу. Ей экран показал роспись Сикстинской капеллы под органную музыку. Пирошников узнал сразу, год назад побывал там, будучи в Риме.

Он искоса посмотрел на Геннадия. Тот внимательно следил за картинками, по-прежнему хитровато улыбаясь. Не иначе он управляет как-то этим экраном, подумал Пирошников.

— Теперь Папатя! — дети обернулись к Пирошникову, требуя встать к рулю.

Пирошников вздохнул и обхватил пальцами обод велосипедного колеса.

Музыка на этот раз была незнакомая, но умиротворяющая и печальная. Под эту музыку на экране, вновь ставшем черно-белым, медленно и плавно большими хлопьями падал снег. Музыка была незнакома и печальна. За кадром звучали стихи:

Идут белые снеги,

Как по нитке скользя…

Жить и жить бы на свете,

Да, наверно, нельзя…

Он давным-давно знал эти стихи наизусть и помнил голос автора, читавшего их. Почему тогда, сорок с лишним лет назад, они врезались в память? Ведь он был еще совсем молод, да и автор лишь немногим старше? Откуда им было знать про это «нельзя»? Это сейчас он знает.

— Спасибо, Геннадий. Твоя режиссура лучше моей, — сказал Пирошников, отступая от колеса.

— Так то ж когда было! Мы с Толиком часами здесь просиживали, во всех странах побывали… Скажи, Толян!

— Это точно, — улыбнулся Толик.

— А это твое? — кивнул на тетрадку и чернильницу с пером Пирошников.

— Да… — замялся Геннадий. — Чуток сочиняю. Это моя кают-компания. Секретная…

И он поведал историю этой секретной каюты в недрах фрегата «Петропавловский».

По его словам, ему удалось договориться с прорабом строительной фирмы, производившей реконструкцию дома после расселения. К тому времени Геннадий уже снискал расположение хозяина дома и был назначен начальником службы охраны объекта. Но он не поставил Джабраила в известность о своем намерении сохранить кладовую и спрятать ее от посторонних глаз. Вопрос был решен по старинке, с помощью изрядного количества водки, но кладовая была упрятана на славу. Теперь никто в доме, кроме Геннадия, не догадывался о наличии за потайной дверью целой комнаты со всяким старьем. Правда, прораб Владимир Алексеевич тоже вытребовал себе ключ от кладовой и иногда, не чаще чем раз в три месяца, ночевал там, когда был сильно выпивши и не хотел идти домой.

Геннадий же посещал кладовую часто, всегда в те часы, когда менеджеры многочисленных офисов покидали бизнес-центр. Тогда в пустынном коридоре появлялся Геннадий, щелкал замок и владелец каморки будто исчезал в стене.

Жаль, что этого никто не видел.

Пирошников слушал эту историю со вниманием и тихой завистью, поскольку иметь потайное место, куда можно было бы спрятаться от всех глаз, было его заветной мечтой.

Однако пора было возвращаться к гостям.

Выходя из кладовой в бывший коридор коммуналки, блиставший теперь кафелем и хромом, Пирошников вдруг почувствовал, что ощущение нереальности происходящего, возникшее в кладовой, не покинуло его. Выражалось это в бликах ламп, которые раньше горели белым мертвым сиянием, а теперь будто бы мерцали, струили свет по гладким стенам, в которых множились фигуры Геннадия, Толика, девочек и самого Пирошникова, будто шли они по ярким белым коридорам, преломляясь в пространстве наподобие лучей в гранях стеклянной призмы.

И ангелы были крылаты,

И солнцем горела слюда,

И шли мы вперед, как солдаты,

Нигде не оставив следа,

— вспомнились ему строчки забытого поэта. Легкая поступь трехстопного амфибрахия почти оторвала Пирошникова от мраморного пола и унесла вдаль, откуда уже нет возврата.

Но почему же «нигде не оставив следа»? Вот он — след неизвестного автора, в этих вот строчках! Ах, неправда, неправда, жалкие оправдания. Нигде и никогда.

И в лифте, несущемся вниз с угрозой для жизни, не покидал Пирошникова этот размер прыжков серны, гарцующей у края пропасти. Лица детей были печальны и сосредоточенны, будто приоткрылась им не дверца в тайный склад, а вход в пыльный склеп с разбитыми надеждами.

Пирошников, когда выпивал, любил думать красиво.

На минус третьем было уже тихо, лишь Софья Михайловна и Дина убирали посуду со стола, унося ее на коммунальную кухню.

— Владимир Николаевич, нашему салону предсказан успех! — радостно объявила Софья, увидев Пирошникова. — Гороскоп очень благоприятен, Дина Рубеновна посмотрела…

— И куда же она посмотрела? В рюмку? — грубовато и неуклюже пошутил Пирошников, но тут же спохватился. — Простите, Дина!

— Не стоит извинений, — лучезарно улыбнулась прорицательница. — Но свет в конце тоннеля виден безусловно.

И в это мгновение легонько звякнули сгрудившиеся на столе чашки, фужеры и рюмки, как бывает в поезде на стыках рельсов, когда звенят ложечки в пустых стаканах.

Котенок Николаич на руках Анюты издал короткое мяуканье.

— Я сейчас, — сказал Геннадий и, круто развернувшись, поспешил к лифту.

Дина улыбалась загадочно.

— Что это было? — спросил Пирошников.

— А что? Не понимаю… — насторожилась Софья.

Дети тоже ничего не заметили.

Лишь где-то в конце коридора залаяла собака.

Дети стали собираться по домам, откланялась и Софья Михайловна, пообещав завтра же в десять утра открыть магазин-салон поэзии, исчезла за своею дверью и прорицательница.

Пирошников запер дверь салона на ключ и зашел в свой бокс, принявший наконец домашний вид.

— Теперь можно жить, — объявил Пирошников котенку. — Точней, доживать, — добавил он мрачно, опуская котенка на застеленную постелью тахту…

Но Николаич ввиду своей крайней молодости отнюдь не собирался доживать, а, сладко потянувшись, изобразил на мордочке довольство и заснул сном праведника.

Предварительные итоги

Общий праздник новоселья, безусловно, способствовал началу работы магазина-салона поэзии. Софья Михайловна с первого же дня заимела обыкновение выносить стул, на котором она сидела, в общий коридор и встречать посетителей рядом с дверью в магазин, провожая внутрь и оставляя наедине с Прекрасным. А сама возвращалась на свой пост за новым посетителем.

Впрочем, интересовали ее не только посетители магазина, а вообще все домочадцы, спешившие на работу, в магазин или учиться, а также возвращавшиеся домой — каждому она успевала сказать слово, а иногда и завязать разговор.

Это относилось и к посторонним людям, навещавшим салон Деметры или парикмахерскую «Галатея». Лишь коренастые накачанные подростки из клуба восточных единоборств проходили мимо враскачку, не удостаиваясь ее внимания… Их Софья побаивалась.

За разговорами не забывала она и своих обязанностей продавца, непременно ввертывая на прощанье что-нибудь типа:

— Заходите, чудесный Есенин появился. В супере…

Или:

— Рекомендую Губермана. Краткость — сестра таланта.

Репертуар ее был разнообразен.

Пирошников в это время обычно находился за стенкой, в своем боксе, одетый в домашний костюм и тапки, небритый и иногда в меру похмельный. Щебетанье Софьи его почему-то раздражало, и лишь ощутимый доход от продаж как-то мирил его с новой формой торговли.

Правду сказать, ощутимым он был лишь в сравнении с доходом на Первой линии. Но и эти скромные продажи Софьи позволяли Пирошникову ежедневно выпивать вечером бутылочку сухого красного (он предпочитал бордо или кьянти стоимостью не более трехсот рублей за бутылку), закусывая его сыром и предаваясь сладостно-мучительному подведению итогов собственной жизни.

Он предпочитал называть их «предварительными итогами», повторяя известную ему хитрость Сомерсета Моэма, сочинившего когда-то книжку под таким названием — как бы итоговую, а потом прожившего еще лет двадцать, так что итоги действительно оказались весьма предварительными.

Впрочем, Пирошников никогда не считал себя не то что Сомерсетом Моэмом, но даже просто в какой-то степени творческим человеком. Точнее, человеком искусства, потому как творческим Пирошников считал любого человека, а главным предметом творения почитал его собственную жизнь. Это был роман, создаваемый и проживаемый на свой страх и риск перед другими людьми — читателями, а иногда и почитателями или хулителями его жизни. В сущности, он создавал свой роман жизни именно для них — для их одобрения или порицания, но не меньше и для себя, для собственного одобрения и порицания.

Сейчас он дописывал этот роман, и та концовка, которая свалилась ему на голову в виде возвращения в дом на Петроградской стороне, весьма его занимала, потому что такой сюжетный ход им ранее не предусматривался, а значит, требовал от него значительных творческих усилий, чтобы использовать на пользу роману.

Как любитель литературы он понимал, что одна концовка не может спасти слабого романа. И сейчас он анализировал свою жизнь именно так, как критик анализирует текст.

В этом романе имелась явно преувеличенная первая часть, растянувшаяся почти на тридцать лет. Это были годы поисков себя и своего жизненного предназначения. Непонятно было, откуда взялась сама идея предназначения, почему, с какой стати юный Пирошников решил, что у его жизни есть или должно быть Предназначение? В чем оно должно было состоять? В некоем длительном поприще, в неукоснительной миссии, исполняемой прилежно и со старанием на протяжении многих лет, или же в кратковременном подвиге?

Ему почему-то всегда казалось, что от него ждут именно подвигов. Правда, чем дальше, тем меньше. И невыполнение этих подвигов Пирошников неизвестно почему записывал себе в минус, хотя многие этого попросту в себе не замечают, с какой стати? Подвигов обещано не было.

Оговоримся: никому, кроме себя.

И сейчас, подходя к итогу своей жизни, Владимир Николаевич осознавал, как мало осталось времени для подвига, да и необходимость его все чаще ставилась под сомнение.

Причем подвиг этот неминуемо должен был совершиться по приказу Предназначения — и во славу Отечества.

Но почему Отечества, а не своего дела, призвания, семьи, в конце концов?

Так уж был воспитан.

Однако, как бы там ни было, а за прошедшие сорок лет ничего, похожего на Предназначение, в жизни Пирошникова так и не обнаружилось. Не считать же в самом деле Предназначением его длительное сожительство с Наденькой и Толиком на правах мужа и отца, так и не узаконившего эти отношения?

Поэтому умственные усилия Владимира Николаевича сосредотачивались на изъятии Предназначения из собственной жизненной программы, а еще точнее — из программы жизни вообще. Есть лишь цель — одна или много, которые человек достигает, сам же их себе и поставив. И если цель не достигнута, то винить, кроме себя, некого. Тогда как при неисполнении Предназначения появлялось не просто чувство вины, а чувство без толку прожитой жизни.

Но и с Целью выходило не все гладко Она тоже не обнаруживалась. В каждом мелком шажке по жизни можно было найти столь же маленькую конкретную цель. Ну, например, он имел цель выйти из этого дома, уйти отсюда, избавиться от приставшего к нему наваждения. И он, непонятно как, правда, этой цели добился, почти случайно, по ходу странных событий. А дальше последовала череда столь же мелких целей, на достижение которых тратились усилия, время и иногда деньги. Найти работу, устроить Толика в школу и день за днем достигать совсем уж смехотворных целей типа достать в дом каких-то продуктов, выменять нужную книгу, попасть на спектакль в БДТ, сдать в срок задание на службе. И эти цели никак не выстраивались в цепочку, которая бы приближала Пирошникова к какой-то большой Цели, достижение которой и могло, быть может, считаться выполнением начертанного ему Предназначения.

Цель и Предназначение здесь смыкались, и выходило, что ни того ни другого он не имел.

Если же убрать Цель из жизни, то оставалось лишь бесцельное существование, в коем он себя уличал, рассматривая, как в лупу, разные периоды своей длительной жизни.

Взять хотя бы дело, каким он занимался последние пятнадцать лет, после того как стала возможной частная предпринимательская деятельность. Он выбрал книготорговлю совсем не потому, что имел склонность к коммерции, как раз этого было в нем очень мало, о чем свидетельствовала постоянно пустая касса «Гелиоса». Зная, насколько трудно было раньше купить нужную книгу, он решил помочь согражданам в этом деле, а заодно послужить и рекомендателем настоящей, высокой литературы. Так возник Салон, призванный сеять «разумное, доброе, вечное» и приближать те времена, «когда мужик не Блюхера и не милорда глупого — Белинского и Гоголя с базара понесет».

И Пруста, добавим. И Хайдеггера.

То есть здесь проскальзывало намерение «и на елку влезть, и ж… не оцарапать». Дело в том, что торгашество во всех видах было для Пирошникова, как и многих других, занятием малопочтенным, а то и предосудительным. Из литературы были известны «купцы» — не слишком симпатичное, но многочисленное сословие, исчезнувшее в советские времена. На смену им пришли «продавцы», не имевшие отношения к коммерции, ибо стояли за прилавками государственных магазинов, но часто занимавшиеся жульничеством и обманом. Тоже занятие сомнительное.

Но ужаснее всего были «спекулянты», которые осмеливались, купив товара на копейку, сбагрить его за рубль. За это немедленно расстреливали.

Владимир Николаевич, понимая умом, что торговля без спекуляции невозможна, тем не менее не мог смириться с тем, что книгу, которую он брал на оптовом складе за сто рублей, нужно было продавать за двести. Совесть не желала признавать такого рода заработков. Поэтому наценки у него в салоне были мизерными да и ассортимент изысканным. Он как бы пытался искупить свою спекулятивную деятельность высокой духовностью продаваемой литературы.

В результате ни там, ни там успеха не было. Спекуляция оставалась спекуляцией, только с небольшой прибылью, а духовность продавалась плохо даже с мизерными наценками.

С такими взглядами на торговлю следовало бы идти работать налоговым инспектором, но Пирошников этому ремеслу обучен не был.

Иначе говоря, шансов исполнить хоть какое-то Предназначение на этом поприще практически не наблюдалось.

…Додумавшись до этого невеселого вывода, Пирошников допил вино и вытянулся на тахте, глядя в потолок.

«Старик… — подумал он. — Жалкий никчемный старик…»

Эта мысль обожгла его, он рывком вскочил с тахты, застонав от боли в бедре, и схватив беспечно дремавшего на свой подстилке Николаича, прокричал тому прямо в мордочку:

— Нет! Нет! Нет! Ты слышишь?!

Николаич, без сомнения, слышал, потому что сморщил нос и зашипел. Но Пирошников явно обращался не к нему, а к кому-то другому, находившемуся много выше этого больничного подвала, этой последней отчаянной Родины, после которой уже ничего, лишь вечный покой.

И он был услышан. Нарастающий подземный гул поднялся снизу, пол качнулся вместе со стенами, так что Пирошников вновь упал на тахту и пустая бутылка от кьянти гулко покатилась по паркетному полу.

Это продолжалось мгновение, но было замечено всеми домочадцами.

Подвижка

Пирошников выскочил в коридор, успев машинально взглянуть на часы. Была половина восьмого вечера. Первое, что он увидел в коридоре, была стоящая на карачках рядом с упавшим стулом Софья Михайловна. Она теперь имела обыкновение задерживаться после окончания работы на полчаса, на час ввиду крайней своей общительности и в надежде быть приглашенной в гости к кому-нибудь из домочадцев. И действительно, попадала на чаепитие, а то и на ужин к сестрам из «Галатеи», тоже проживающим рядом со своим салоном, или к ветерану подводного флота, капитану первого ранга в отставке Семену Израилевичу Залману, крепкому еще старику, любителю Омара Хайяма.

Итак, Софья, охая и стеная, ползала по коридору, пытаясь подняться. Пирошников помог ей, в то время как из многих дверей в коридор высыпали галдящие домочадцы. Молодая мамаша Шурочка Енакиева промчалась мимо к лифту, прижимая к груди годовалую дочь.

— Владимир Николаевич, видите, видите! — чуть не плача запричитала Софья.

— Что я должен видеть? — рассердился Пирошников.

Дверь напротив открылась, и на пороге возникла Дина, как всегда, одетая с иголочки, спокойная и загадочная. Она с каким-то торжеством посмотрела на Пирошникова и произнесла лишь одну фразу:

— Что и требовалось доказать…

Софья между тем закончила свою тираду.

— Вы подписку читали? Подписывали? Там было сказано, было! «Предупрежден о возможных чрезвычайных ситуациях, могущих возникнуть на месте расположения строения в связи с геологическими причинами»! — наизусть процитировала Софья.

— Какими? — спросил совсем сбитый с толку Пирошников.

— Геологическими! Землетрясение! Вы под землетрясениями подписались! — голосила Софья.

Мамаша Енакиева впрыгнула с ребенком в лифт и вознеслась на волю.

— Не подписывался я под землетрясениями, — сказал Пирошников. Ситуация все более казалась ему комичной, тем более что новых подземных толчков не последовало.

— Наука умеет много гитик, — с улыбкой произнесла Дина.

Появившийся в коридоре отставной подводник подошел к Софье Михайловне, учтиво, по-офицерски, поинтересовался самочувствием.

— Пустяки… — зарделась Софья.

— Покидать подводный корабль следует лишь в критической ситуации, — пояснил подводник. — Пока я такой не наблюдаю.

— Я тоже. Закрывайте лавку, Софья Михайловна, — распорядился Пирошников.

— Сейчас, сейчас, подниму книги, они попадали с полок… — Софья скрылась в магазине.

— На Северном флоте… — начал моряк.

— Да погодите вы с мемуарами! — к Пирошникову ринулась хозяйка Данилюк. — Что это было, Владимир Николаевич? Неужели опять началось?

— А что, раньше уже было что-то? — спросил Пирошников.

— Да так, по мелочам. Почти что ничего. Лампочки покачивались, — отвечала она.

И тут из открывшихся дверей лифта показался начальник охраны Геннадий, бережно поддерживающий за плечи всхлипывающую мамашу Енакиеву с ребенком.

— Идите домой, успокойтесь, страшного ничего нет… — напутствовал он ее, направляя по коридору к двери.

Затем Геннадий возвысил голос и обратился к домочадцам.

— Граждане, расходитесь! Ложная тревога. На улице Блохина рухнул подъемный кран. Сотрясение почвы. Аварию к утру устранят.

— Вот как! — Дина взглянула на Пирошникова с усмешкой, будто хотела сказать: «Но мы-то знаем причину».

— И пожалуйста, не надо на меня смотреть! Вы слышали! Кран упал! — окрысился на нее Пирошников. — Я здесь ни при чем!

Дина пожала плечами и скрылась в своем боксе. Успокоенные домочадцы разбрелись по квартирам.

— Можно к вам зайти, Владимир Николаевич? — спросил Геннадий.

— Заходи, Геннадий, почему нет…

Они вошли к Пирошникову, и он притворил дверь.

— Садись.

— Да я на минуточку. Дело в том, что кран не падал. Я обязан был предотвратить панику среди жильцов. Но вы должны знать, — сказал Геннадий.

— А что же это было?

— Возможно, снова начались подвижки.

— Какие подвижки? — не понял Пирошников.

— Ну вы же подписывали приложение к договору?

— Подписывал, но не читал.

— Ну тогда я расскажу с начала.

Они сели за стол, Пирошников налил вина, и Геннадий начал рассказ.

После того, как Пирошников, по выражению Ларисы Павловны «сбежал от Наденьки», а произошло это где-то в середине восьмидесятых годов, с домом начали твориться не совсем понятные вещи.

Собственно, творились они и раньше, но замечены были лишь локально. Дом, а точнее, какая-то его часть — квартира или лестница — как бы начинали иногда сходить с ума, что приписывалось обычно особому нервическому состоянию какого-нибудь домочадца. Об этом и книжки были написаны, и фильм снимали.

Но дом никогда не обнаруживал желания сойти с ума целиком, как вдруг кто-то первым заметил, что он выпирает из земли — день за днем, месяц за месяцем, — по сантиметрику, по два. Через полгода уже и окна цокольного этажа, полуутопленные ранее в специальные колодцы, вылезли на свет божий целиком и обнажилась серая бетонная полоска фундамента, которая все уширялась.

По ночам перепуганные домочадцы слышали потрескивания и шорохи, кто-то улавливал голоса, которые что-то отдаленно скандировали, но это скорее всего нервические домыслы.

Дом пробудился ото сна.

Надо было срочно что-то предпринимать, а для начала исследовать — на чем, собственно, стоит это сооружение столетней давности?

Стали копать и быстро докопались до огромного гранитного валуна, на котором и покоился фундамент, привязанный к валуну весьма грамотно стальными стяжками и шпунтами. Дом и валун составляли единое целое, точнее, фундамент и валун, потому как связь фундамента с самим домом была не столь прочна.

Геодезические исследования показали, что огромный валун этот, в свою очередь, покоился в песчано-глинистой породе, прорезанной подземными ручьями, весьма изменчивой и склонной менять со временем свои формы и перемещаться.

Это то, что геодезисты и гидротехники называют плывуном.

Иными словами, гранитный неколебимый валун веками был впечатан в тело плывуна, а сейчас что-то разладилось в природе и его стало выносить наверх вместе с покоящимся на нем домом.

Вскоре, лет через несколько, стало уже невозможно не замечать, что дом стоит на неровном гранитном постаменте высотою до метра, что придает ему сходство со странным памятником.

Жителей из дома, кто хотел — а хотели почти все, — расселили. И решили в угаре нового энтузиазма создать в доме Музей перестройки. В логике такому решению не откажешь. Перестройка сама была людским плывуном — неизвестно куда вынесет.

И самое глупое, что могли придумать, а таки придумали, гордясь, — увенчать дом шпилем наподобие Адмиралтейского и Петропавловского — но чуток поменьше. Однако тоже золоченого и с символом наверху.

С символом вышла закавыка. Все ранее использованные символы в силу новых веяний ни к черту не годились — ни серп, ни молот, ни пятиконечная звезда, ни барельефы вождей (каких вождей? Старых повыкидывали, новые менялись, как тузы в карточной колоде: сегодня один выпал, завтра другой).

Кто-то предложил доллар. В шутку, наверное. Но доллар обсуждали всем обществом горячо, с пристрастием, хотя все понимали, что если всерьез говорить о символе, то это, несомненно, должен быть доллар. И смотрелся бы красиво рядом с золоченым корабликом и ангелом на Петропавловском соборе.

Доллар отвергли из соображений национальной гордости великороссов, а символа рубля так и не придумали.

В конце концов высокая комиссия из чиновников правительства и начальства государственных музеев приняла нечто, похожее на вензель с буквой «Р» внутри, что должно было обозначать Россию, но подозрительно напоминало герб императорского дома Романовых.

Но до шпиля дело так и не дошло. Успели создать залы Горбачева и его соратников, залы первых политических партий, Первого съезда народных депутатов, ГКЧП, расстрела Белого дома и избрания первого президента России.

До второго тоже не дошли, потому что как раз в это время дом сменил тенденцию, или ориентацию, если можно говорить об ориентации дома. Он изменил направление движения.

Потихоньку, сантиметр за сантиметром, как и раньше, дом снова стал врастать в землю. Через год уже и постамента заметно не было, встал на место цокольный этаж, но на этом дело не остановилось — дом продолжал проваливаться тихо, методично и неуклонно.

Впрочем, заметно это было лишь специалистам. В повседневной жизни убывание высоты дома на какой-нибудь сантиметр в сутки совершенно не улавливалось жильцами, но за год под землей оказывался целый этаж!

Снова провели срочные исследования и выяснили, что исчез гранитный валун со скрепленным с ним фундаментом дома — как сквозь землю провалился в прямом смысле этого слова!

То есть дом теперь опирался своими стенами на зыбкую породу, подверженную катаклизмам и влиянию подземных вод. Иными словами, мог рухнуть в любую минуту или провалиться в тартарары.

Конечно, срочно стали подводить под кирпичную кладку стальные листы и бетонные блоки, как-то скреплять, но основы не было. Создать нечто подобное гигантскому валуну инженерная мысль была не в состоянии.

И тогда дом и участок земли, на котором он стоял, а точнее, в который он впивался, как хоботок комара в кожу, как карандаш в песок, продали предпринимателю Джабраилу неизвестной кавказской национальности.

Инвестиционная политика Джабраила была простой: если с одного конца убавляется, с другого должно прибавляться. Поэтому по мере врастания дома в родную почву и перехода очередного этажа в подземное состояние сверху мгновенно воздвигался новый этаж. Таким образом, внешне дом был всегда одной и той же высоты, хотя этажность его росла за счет невидимых глазу подземных этажей.

Общественность, как всегда, пыталась бить тревогу, но тревога уже была бита и перебита по более серьезным поводам, да и внешне все было в порядке: дом стоял новенький, отремонтированный, время от времени достраивался лишь последний этаж.

Впрочем, движение дома вниз прекратилось пару лет назад, наступила стабильность, что позволило Джабраилу соорудить на плоской крыше свою резиденцию, как бы дав этим понять, что худшие времена позади.

— Так что вы имейте в виду, Владимир Николаевич, — закончил свой рассказ Геннадий. — Если начались подвижки, то скоро здесь будет «минус четвертый», а там и «минус пятый». Но ничего, лифты хорошие, да и вентиляцию делают на совесть.

— А почему бы с появлением нового этажа всем арендаторам не сдвигаться вверх одним махом? — подал рационализаторское предложение Пирошников.

— Ну вы подумайте — каждый год переезд. Кому это надо? У многих здесь какое-никакое производство, оборудование, машины. И все это перетаскивать регулярно. Да и чего ради? Цифирки? Когда углубимся по-настоящему, всем будет решительно все равно, какой там — минус двенадцатый или минус двадцатый!

Пирошникова тут поразил даже не масштаб предполагаемого «отрицательного небоскреба», а вот это: «углубимся по-настоящему». Чем-то неистребимо родным повеяло от этого оборота. Он почти не сомневался, что бизнес-центр такой конструкции уже является предметом патриотической гордости домочадцев.

— Ну и до каких глубин мы можем провалиться? — спросил он, когда Геннадий закончил.

— Владимир Николаевич, я вас прошу воздержаться от терминов «проваливаться» и «тонуть». Мы не проваливаемся и не тонем. Будет происходить контролируемое перемещение этажей на новые уровни. Я обязан просто по должности не допускать пораженческих настроений.

Пирошников проникся. Здесь все было серьезно, по старинке.

— Но вот толчки нежелательны. Разовые смещения более десяти сантиметров являются подвижками. Причину подвижки будем искать.

И он ушел, оставив Пирошникова размышлять. Впрочем, размышлял он недолго, вскочил со стула и направился к соседке.

— Дина Рубеновна, позвольте извиниться. Я на вас накричал совершенно напрасно. Был взволнован, — проговорил Пирошников, как только соседка отворила дверь.

— Ничего, бывает, — улыбнулась она. — Подумайте лучше, как вы будете управляться с этим.

— С чем? Вы действительно думаете, что я имею отношение к этому… землетрясению?

— Я уверена.

— Но как, почему? Я лежал на тахте, размышлял… И вдруг…

— Это совсем неважно — что вы делали и о чем думали. Я же не утверждаю, что вы сознательно вызвали эту подвижку. Но через вас дом получает какую-то информацию и реагирует. Вы — его антенна.

Пирошников невольно осмотрел себя — руки и ноги.

— А кто подает сигналы?

— Не знаю. Коллективный разум. Или коллективное бессознательное, что больше похоже на правду.

— Вы хотите сказать, что коллективное бессознательное общества хочет утонуть?

— Я ничего этого не говорила, — она снова улыбнулась.

— Да-да, спасибо…

Пирошников вернулся к себе и некоторое время экспериментировал со своими виртуальными способностями. Например, прилегши на тахту, он некоторое время сосредотачивался, а потом вскакивал рывком и с неописуемой яростью выкрикивал в пространство:

— А пошло оно все нах!

Так что котенок Николаич вздрагивал и жалобно мяукал.

Пирошников посылал сначала «все», а потом и сам дом в разные места, но тот хранил полнейшее спокойствие и не сдвинулся ни на миллиметр. Казалось, он издевается над Пирошниковым.

Приходилось снова вступать с ним в борьбу, как и сорок лет назад.

Антенна коллективного бессознательного

Внезапно назначенный антенной коллективного бессознательного Пирошников поначалу почувствовал нечто вроде обиды. Почему бессознательного, собственно? Разве не мог он улавливать главные тенденции в коллективном разуме общества? Разве не нужны эти веяния самому дому, ведущему столь сложную интеллектуальную жизнь? Опять все отпускалось на волю волн, подчинялось случаю. Сознательность погружалась в трясину безволия, дом покорно тонул в плывуне.

Бессознательные домочадцы, смирившиеся с любым исходом событий, транслировали дому через Пирошникова о своем нежелании сопротивляться — и дом не сопротивлялся.

Впрочем, о причинах такого поведения дома можно было только гадать. В самом деле, почему бы ему не избрать другую тактику в ответ на коллективное бессознательное домочадцев? Но Пирошников чувствовал, что это весьма сомнительно. Старый дом, испытавший на своем веку разные потрясения, уже не мог сопротивляться. Он тонул вместе со своими жильцами, проваливался в недра Земли и Истории.

Поэтому Пирошников перестал гадать про дом и переключился на самого себя. Он привык ничем не выделяться из толпы, более того, считал это некрасивым, почти постыдным. Это как быть миллионером в стране, где миллионы нищих. Строчка из Евангелия от Иоанна «блаженны нищие духом, ибо их есть Царствие Небесное» всегда казалась Пирошникову верхом мудрости, и понимал он ее именно как сознательный отказ от возвышения материального и духовного, ибо духовное возвышение всегда соседствует с гордыней, с принятием на себя обязанностей учить других.

Это не влечет отказа от внутреннего духовного совершенствования и даже от того, чтобы демонстрировать людям плоды своего духовного труда. И отнюдь не исключает славы и поклонения перед творцом, ведь их создают другие. Но лишь только творец поверит в свое право возвыситься над толпой, учить и поучать, так тут же закроются перед ним врата Царствия Небесного и гордыня низвергнет его в ад.

Примерно так полагал Пирошников, хотя не исключено, что теория эта понадобилась ему потому, что Бог не отметил его какими-то выдающимися способностями и гордыне просто нечего было делать с Владимиром Николаевичем.

Но вот вдруг, если верить Деметре, у него обнаружилась замечательная способность как-то влиять на поведение огромного дома с полуторавековой историей. Знак об этой способности был дан давно, в молодости, но Пирошников не внял ему, посчитав сдвигом в психике. А ведь мог, мог построить на том казусе если не судьбу, то хотя бы карьеру.

Однако сейчас случай был иной.

Никаких фокусов дом себе не позволял, он просто тонул в неведомом плывуне, подчиняясь, однако, каким-то сигналам, приходящим к нему через Пирошникова.

Размышления Владимира Николаевича на тему: почему он? что в нем есть такого особенного, что позволяет как-то влиять на эту махину? — привели к тому, что во всем он посчитал виноватыми… стихи. А выражаясь более высокопарно — Поэзию.

Он подумал, что привычка и необходимость с юности вслушиваться в звуки родного языка в их наиболее совершенном воплощении — а что же есть Поэзия, как не это? — выработали в нем особую чуткость и тонкость. Сознание тут было ни при чем, настоящие стихи не поддаются логическому анализу, а узнаются по чисто физиологическим признакам — комку в горле, мурашкам на коже, внезапно скатившейся слезе. Пирошников вовсе не был похож на гимназистку, все эти внешние проявления чувств давно были побеждены — но лишь внешние. Внутри Владимир Николаевич по-прежнему трепетал, произнося про себя, например:

Вот бреду я по большой дороге,

В тихом свете гаснущего дня…

Тяжело мне, коченеют ноги.

Друг мой милый, слышишь ли меня?

И тысячи подобных строк, строф и полных стихотворений. Объяснять что-либо он не мог да и не хотел. Но ему казалось, что он умеет улавливать коллективное бессознательное русской поэзии, рожденное поэтами разных времен и поколений.

Отсюда выходило, что движение дома во времени и пространстве было явлением поэтическим, оставаясь при этом заботой МЧС. Пирошников его чувствовал, как стихи, а коллективное бессознательное улавливал из всего окружающего непосредственно. «Когда б вы знали, из какого сора…»

То есть дом был в каком-то смысле поэмой, народ, его населяющий, домочадцы — «сором», а сам Пирошников — автором, выражающим в поведении дома свои поэтические образы.

Нет, не просто антенна. Передатчик, подумал он.

Который не знает, что он передает.

Ну и что? Поэт тоже не знает, как он пишет стихи.

…Эти возвышенно-умозрительные размышления Пирошникова были прерваны появлением Софьи Михайловны с накладными от книготорговой фирмы «Топ-книга» на поставку новых книг.

Софья Михайловна последние дни, после первой подвижки, образовала неформальный союз с отставником Залманом и все чаще позволяла себе критические замечания в адрес Пирошникова. Старый подводник часами не выходил из магазина, принес даже туда собственный стул, а Софья свой стул в магазин вернула. Приятно было смотреть, как они, сидя у книжных полок с томиками стихов в руках, читают друг другу Тютчева или Блока.

Но, вероятно, обсуждались и другие темы.

На этот раз Софья воздержалась от новых предложений об аренде, которые она выискивала в Интернете, но спросила, откуда такое количество стихов молодых поэтов.

— Их ведь не покупают, Владимир Николаевич, — посетовала она.

— Ничего. Мы устроим творческий вечер, чтения молодых… У меня и девиз придуман.

— Какой же?

— «Живите в доме — и не рухнет дом». Арсений Тарковский.

Софья поджала губы. Ее политика ныне заключалась в обратном — бежать с этого странного места, пока живы.

Пирошников, и вправду, забыв, чем вымощена дорога в ад, планировал устроить такой вечер и даже провел переговоры со «Стихиией» и заказал книг для продажи. Однако рекламную кампанию пока не начал.

Он рассудил, что такой способ донесения до плывуна информации о текущем моменте будет наиболее действенным и благоприятным. Он даже подумывал, не прочитать ли на этом вечере, который планировалось провести в «Приюте домочадца», собственные стихи. Но потом решил не читать. Пусть молодежь выскажется. А его дело — транслировать эти чувства природе.

В «Гелиос» зачастили молодые люди с маленькими пачками собственных книг, которые Софья с недовольным видом размещала на полках. А вскоре привезли из клуба «Книги и кофе» позаимствованные там микрофон с усилителем и два мощных динамика и с ними еще пачек тридцать книг. Пирошников махнул рукой: тащите! Вечера, мол, будуг традиционными.

Но человек предполагает, а Бог посмеивается.

Еще тащили добровольцы два черных динамика по длинному коридору минус третьего этажа, как снова послышался нарастающий гул, треск — и пол качнулся под ногами. На этот раз не устояло электричество, и «минус третий» погрузился в полную тьму. Общий крик ужаса слился в мощный хор, в основном женских голосов, ибо произошло это рабочим днем, около трех часов, когда в боксах оставались неработающие мамаши, пенсионеры и пенсионерки, а также посетители Деметры и салона «Галатея».

Пирошников в этот миг находился во главе процессии звукотехники, шествовавшей к «Приюту домочадца».

— Спокойствие! — крикнул он в темноту. — Соседи, без паники! Фонари, свечи зажигайте! Мобильники!

И сам помахал в воздухе мобильным телефоном, экран которого слабо светился. То тут, то там ему ответили такими же помахиваниями, в то время как общий гомон продолжался. Появилась первая свеча, затем вторая — и вдруг перед Пирошниковым из темноты возникло та самая мамаша Енакиева с ребенком на руках.

— Вы! Вы испортили! — срываясь на визг, выкрикнула она. — Разве можно сюда это! Не выдержала линия, вы с ума сошли!

Она свободной рукой тыкала в темноту за спиною Пирошникова, где угадывались очертания двух огромных динамиков.

— Да бог с вами! Мы даже не включили. Это сотрясение почвы, — попытался оправдаться он.

— И сотрясений никаких до вас не было!

И тут, слава богу, дали свет, обнаруживший в коридоре человек двадцать домочадцев и посетителей со свечками и фонариками в руках, теперь уже ненужными.

Все стояли, будто на отпевании, с зажженными свечками, вблизи двух маленьких черных гробиков, роль которых исполняли звуковые колонки мощностью по сто ватт каждая.

— Вот видите, — мягко проговорил Пирошников.

— Все равно! Мы жили — не тужили. Зачем вам все это? — ткнула она пальцем в микрофон.

— Скоро будет вечер поэзии, — объяснил Пирошников.

— Поээзии?! — не веря своим ушам, протянула мамаша. — На фига нам ваша поэзия! Вы нам жилье нормальное дайте, ребенок в подвале растет! — и она для убедительности потрясла перед Пирошниковым маленькой кудрявой девочкой, которая была на удивление безмятежна и даже весела.

— Извините, я этим не занимаюсь, — сухо ответил Пирошников и, обойдя мамашу, устремился к дверям кафе.

Добровольцы со звукотехникой двинулись за ним.

— Я этого так не оставлю! — заявила Енакиева и спряталась в своем боксе.

Аппаратура была подключена, оставалось дать оповещение о вечере. Но настроение было немного испорчено. На этот раз подвижка произошла в разгар рабочего дня, так что офисы верхних этажей не могли ее не заметить. Геннадий стал появляться чаще и оказывать Пирошникову особое внимание, что не нравилось Владимиру Николаевичу. Ему казалось, что Геннадий его в чем-то подозревает.

Он сообщал, что несколько фирм сверху во главе с банком «Прогресс» подали заявления Джабраилу, в котором предупреждали о разрыве договора аренды в случае повторения подвижек.

— Они же подписку дали, что предупреждены! — возразил Пирошников.

— Ну мало ли… Подписка одно, а когда трясет — это другое. К ним клиенты боятся ходить. Банк должен на месте стоять ровно.

— Надо их успокоить. Пригласим на вечер, стихи почитаем… Я сам пойду приглашу, — сказал Пирошников.

Геннадий потупился.

— Вы лучше не ходите, — пробормотал он.

— А что случилось? — насторожился Пирошников.

— Разное говорят про вас. Уже и в офисах знают. Что вы влияете… — нехотя докладывал Геннадий.

— Это все домыслы безумной мамашки?

— Нет. Свидетели объявились…

Пирошников изумился. Какие свидетели? Свидетели чего?

— Деметра нагадала? — продолжал допытываться он.

— Владимир Николаевич, не могу я вам этого сказать! — взмолился Геннадий.

— Ну что ж…

Пирошников ощутил, что его окружает двойная стена отчуждения. Плывун с домом на нем, будто тонущий корабль, лишенный управления, в любую минуту мог кануть в небытие, вдобавок его команда, если еще не взбунтовалась, то стала роптать.

Вот-вот пришлют черную метку.

Как-то незаметно он поставил себя на место капитана этого тонущего корабля с враждебной командой и пассажирами. Обе силы были враждебны, от обеих можно было ждать удара в любую минуту.

Удар пока задерживался, но черную метку прислали. Доставил ее Иван Тарасович Данилюк, про которого было известно, что он является следователем прокуратуры, что сразу придавало ситуации ненужную официальность. Впрочем, Данилюк сразу дал понять, что пришел отнюдь не по долгу службы, а как сосед к соседу.

— Вот какая беда, Владимир Николаевич… — доверительно начал он, потирая лысину. — Надо трохи подумать…

— О чем вы, Иван Тарасович? — Пирошников, наоборот, старался держаться строже.

— Так ведь стабильность нарушена… Сползаем черт-те куда.

— О чем же вы предлагаете подумать?

— Шо нам працювати? — Данилюк использовал родной язык для задушевности, тогда как русский применял для протоколов.

— И что вы предлагаете «працювати»? — с ненужной язвительностью произнес Пирошников.

— Есть основания полагать, что причиной последних событий в нашем доме являетесь вы, — неожиданно тихо и четко проговорил Данилюк. — Или ваш магазин.

— …Или поэзия в целом, — подхватил Пирошников.

— За поэзию не скажу, не знаю. От имени группы жильцов я предлагаю вам подумать о скорейшем освобождении площади и переезде в другое место. Вы поняли меня? — Данилюк поднял свои маленькие глазки и в упор просверлил ими Пирошникова.

— Чего ж не понять… — Пирошников взгляд выдержал.

— Ну вот и гарно…

— Скажите мне только, что же это за основания у вас? Откуда взялась эта нелепая мысль? — спросил Пирошников.

— Я вам пока обвинения не предъявляю. Когда предъявлю, вам будет дана возможность ознакомиться с делом.

Данилюк широко улыбнулся и протянул руку. Пирошникову ничего не оставалось, как пожать ее. При этом его ладонь почувствовала ожог черной метки.

Аспирант Максим Братквич

Мысли Пирошникова были заняты одним: откуда, как получили соседи «основания» для этого дурацкого обвинения? Выходило, что это работа Деметры. Она первая объявила его антенной и связала поведение дома с Пирошниковым.

Вопрос следовало разрешить немедля, и Пирошников вновь постучался к соседке.

— Дина, скажите мне, только честно, это вы распускаете слухи о моем отношении к этим чертовым подвижкам? — выговорил он, впадая в раздражение к концу тирады.

Дина Рубеновна смотрела на него с сожалением, но не отвечала.

— Как хотите, но это всего лишь ваши домыслы! Спасибо, что поделились, но это еще не делает их истинными! И вот, пожалуйста! Соседи требуют, чтобы я выселился отсюда! — продолжал он в гневе.

— А вы не выселяйтесь, — улыбнулась она. — Но вы ошибаетесь насчет домыслов. Есть люди, которые своими глазами видели, как вам это удавалось.

— Что удавалось?! Кто видел?! — вскричал он.

— А вы подумайте. Это ведь так просто.

И тут только до Пирошникова дошло.

— Лариса Павловна… — прошептал он.

— Вот именно. Вы сделали ее необычайно популярной. Она третий день рассказывает, во что вы превратили ее комнату, посетив ее явно с донжуанскими намерениями, как вы сломали форточку спьяну… И как вы совершенно не умеете танцевать.

— Боже мой… — только и сумел выговорить Пирошников.

— Но аттракцион был эффектен, если ей верить. Как вам удалось сделать пол в ее комнате таким кривым? Оказывается, в молодости вы умели демонстрировать уникальные номера, — говорила она с легкой насмешкой.

Пирошников был разбит. Перед его глазами встал тот нелепый давний визит к Ларисе Павловне, и их танец, и падение на тахту… Боже, как стыдно…

— И… этому верят? — спросил он.

— Ну это хоть какое-то объяснение.

Итак, Пирошников был поставлен перед нелегким выбором. Либо последовать настойчивому желанию соседей и вновь заняться поисками жилья, либо продолжать гнуть свою линию и прививать «к советскому дичку» классическую розу Поэзии.

Решение должно найтись само! — постановил он. Между прочим, в жизни Пирошникова так чаще всего и бывало. Он просто останавливался перед затруднительным выбором и ждал — что ему пошлет Господь Бог.

И тот никогда не подводил его.

…Тихий стук в дверь раздался за полночь. Пирошников не спал, читал лежа новый номер журнала «Арион», который выписывал, чтобы вдоволь поиздеваться над публикуемыми там стихами. Слушателем его критики был котенок Николаич, всегда разделявший взгляды Пирошникова.

Внезапно накатило. Это случалось всегда неожиданно и все чаще последнее время. Внезапно поражала мысль о близком конце, даже не мысль, а само дыхание смерти овевало лоб, так что на нем выступали холодные капли пота, а все тело коченело.

Пирошников и в молодости часто думал о смерти — отсюда, кстати, один шаг до размышлений о Предназначении, — но тогда эти раздумья были умозрительными, теоретическими. Сейчас же накатывало вполне конкретно, а в этом подвале и подавно. Он так и видел эту картину, как какие-то чужие люди взламывают дверь в его бокс и находят его на тахте, бездыханного, а рядом — голодного мяукающего Николаича.

Обычно в этих внезапных случаях Пирошников начинал громко петь первое попавшееся, бравурное. Например, «Марш юных нахимовцев», который помнил наизусть с детства.

Солнышко светит ясное.

Здравстуй, страна прекрасная!

Юные нахимовцы тебе шлют привет,

В мире нет другой

Родины такой!

Путь нам озаряет, словно утренний свет,

Знамя твоих побед!

Такой текст в сочетании с громким пением и внезапно охватывающим все тело смертным ужасом, или «смертною истомой», по выражению Ахматовой, способен был встряхнуть любого — при наличии чувства юмора, конечно.

Обычно Пирошников осиливал лишь первый куплет, после чего нервически хохотал и вытирал пот со лба.

Но сегодня, едва он проорал в потолок про ясное солнышко и набрал воздуха в легкие, чтобы выкрикнуть приветствие родной стране, как услышал робкий стук.

Не переставая петь, с лицом, искривленным ужасом, он промаршировал к двери и распахнул ее.

За дверью стоял долговязый молодой человек с усиками, к которым был приложен указательный палец.

— Тсс!.. Я вас умоляю, — прошептал он.

Пирошников прекратил пение и осмотрел пришельца.

— Слушаю вас.

— Я Максим Браткевич, не припоминаете? Был у вас на новоселье, — продолжал он шепотом.

— Да, вспомнил, чем обязан? — Пирошников был насторожен, а потому строг. Соседи по этажу вызывали подозрение.

— Можно пройти? — умоляюще попросил Максим, оглядываясь.

Пирошников пропустил его в комнату и усадил на стул. Максим сел и сложил руки на коленях. У него был такой вид, будто он собирается катапультироваться.

— Простите, что я так поздно. Я не хотел, чтобы нас видели вместе… — проговорил он отрывисто.

Он явно нервничал.

— Ладно, пустое. Что привело вас ко мне?

— Я ваш фанат, — объявил он.

«Только этого не хватало!» — подумал Пирошников, вслух же сказал:

— В чем это выражается?

— Я не только фанат, я исследователь. Три года назад, как только бизнес-центр объявил об аренде, я снял здесь квартиру. А до этого исследовал вне дома…

— Что же вы исследовали?

— Пространственно-временные аномалии объекта. Впервые я прочел о феномене дома в одной популярной книжке, ее причисляли к фантастике. Но я понял, что там рассказана подлинная история. Тогда же я пытался разыскать вас, но вы уже отсюда уехали. А дом я нашел с помощью своего прибора. Вот он…

С этими словами Максим сунул руку в карман брюк и вытащил блестящий металлический шарик — точь-в-точь какие применяют в подшипниках. Диаметром сантиметров пять.

Он положил его на пол, и шарик принялся медленно кататься по гладкому полу, будто вычерчивая какую-то кривую.

— Видите? Он движется по эвольвенте. Это значит, что поле времени не нарушено, но есть напряженность пространства. Иначе бы он был в покое.

Пирошников тупо смотрел на шарик. Так вот кем он был, оказывается! Он был таким же шариком, так же двигался по эвольвенте, отмечая аномалии этого старого дома, а потом связал с ним жизнь, жил и любил здесь… по эвольвенте. Черт побери! Да что же означает это слово?!

Он встрепенулся и бросился к ноутбуку. Через минуту Яндекс выдал ему ответ.

«Эвольвента — кривая, описываемая концом гибкой нерастяжимой нити (закрепленной в некоторой точке), сматываемой с другой кривой, называемой эволютой…»

Теперь загадок было три ровным счетом. Эволюта, эвольвента и гибкая нерастяжимая нить, черт ее дери!

Пирошников спросил, кто есть кто в данной ситуации.

— Вы — прибор. Эволюта — кривая, по которой движется плывун, а эвольвента — это ваше движение. Вы связаны с ним нитью, условно говоря. Но она не материальная, а информационная.

«Так и есть. Прибор. Шарик», — отметил про себя Пирошников и устало спросил:

— И чего же вы хотите?

— Я хочу попросить вас принять участие в исследованиях. Чтобы мы работали не с моделью, каковой является шарик, а непосредственно с субъектом…

— Со мной, что ли? — догадался Пирошников.

— Да! Да! — радостно закивал аспирант.

— Что же я должен делать?

— Ничего! Решительно ничего! Вы просто будете всегда носить на себе маленький датчик. Чип, микросхему, которая будет передавать сигналы на мою аппаратуру. Я его оформил так, чтобы он не бросался в глаза, был естественен…

Он полез в другой карман и вынул маленькую коробочку, вроде как для хранения драгоценностей.

— Вот, посмотрите… — он протянул коробочку Пирошникову.

Тот раскрыл ее и увидел лежащий на голубой атласной подушечке маленький золотой крестик на тонкой цепочке.

Часть 2. Демиург

Легендарный Пирошников

Скажем прямо, обстановка для проведения вечера поэзии на минус третьем была не самая благоприятная. Но Пирошников как классический Козерог не привык уклоняться от цели. Уже через пару дней были готовы афиши, предназначенные для развешивания на этажах здания и в многочисленных офисах. Мероприятие было локальным, город решили не оповещать, «Приют домочадца» был слишком тесен для города. Но тем не менее сотню красочных листовок формата писчего листа Пирошников от «Стихиии» получил.

На следующее утро он отправился с этой рекламной пачкой на верхние этажи, чтобы лично убедить «офисный планктон» в необходимости Поэзии в тонущем доме. С собою он прихватил моточек липкой ленты для развешивания листовок.

Для начала он поднялся на первый этаж, где рядом с будкой вахтера находился указатель учреждений, работающих в бизнес-центре. Пирошников хотел узнать, где же располагается банк «Прогресс», возглавивший кампанию против него.

Как назло, дежурила в то утро Лариса Павловна, которая восседала в будке, одетая в униформу синего цвета с какими-то знаками отличия на рукавах. То ли метрополитена, то ли Аэрофлота.

Рядом с нею, прямо за турникетом, стояла молодая женщина в позе, выдающей почтительное внимание. Короткая стрижка делала ее похожей на подростка, да и слегка угловатая хрупкая фигурка тоже. Лариса Павловна, по всей видимости, о чем-то рассказывала женщине, но с появлением из лифта Пирошникова тут же замолкла.

Обе женщины уставились на Пирошникова с видом застигнутых врасплох. Нетрудно было догадаться, что говорили о нем. Поэтому Пирошников сразу перешел в наступление.

— Лариса Павловна, я попросил бы вас поменьше заниматься сплетнями, — заявил он, на что Лариса Павловна всплеснула ладонями и изобразила на лице самое натуральное изумление.

— Да кто вам… — начала она.

— Мне рассказывали, — прервал ее Пирошников.

— А что, разве я неправду говорю?! — перешла в контратаку вахтерша.

— Мне все равно, что вы говорите обо мне, но плести всякие… антинаучные бредни… Это слишком. Вы восстанавливаете против меня общественное мнение.

— Ах, это я, оказывается, виновата! — Лариса Павловна попыталась привлечь взглядом собеседницу на свою сторону. — Паркет у меня дыбом встал! На ногах устоять было невозможно! Можете себе представить?!

Молодая женщина с восхищением посмотрела на Пирошникова, не в силах вместить в себя эту картину.

Пирошников подошел к доске объявлений и принялся демонстративно приклеивать листовку на свободное место.

Там было написано:

«ЖИВИТЕ В ДОМЕ И НЕ РУХНЕТ ДОМ!»

Поэтические чтения в кафе «Приют домочадца» (этаж «—3»).

В программе: молодая поэзия, классика, силлабо-тонические практики!

Украшал текст рисунок, выловленный в Интернете и изображавший шеренгу каменных истуканов, напоминавших Пушкина. По замыслу Пирошникова, этот рисунок в сочетании с загадочными силлабо-тоническими практиками должен был придать мероприятию необходимую привлекательность. Он заранее договорился с Диной, что она в конце вечера проведет сеанс коллективной медитации под чтение пушкинских стихов.

Дина, будучи женщиной практичной, от бесплатной рекламы не отказалась.

Конечно, в душе Пирошникова все восставало против подобных приемов, но таково было веяние времени, блеск и нищета неодекаданса.

Лариса Павловна дождалась, пока Пирошников приклеит последнюю полоску скотча на уголок листовки, а затем скомандовала:

— А теперь снимите!

— Почему? — вскинулся Пирошников.

— Не положено.

— Все согласовано. Попробуйте только убрать! — неожиданно для себя веско проговорил Пирошников, указывая пачкой бумаги куда-то вверх. — Где у нас банк «Прогресс»?

Он принялся шарить глазами по указателю.

— Второй этаж! — услужливо подсказала слушательница вахтерши. — Я вас провожу. Я там работаю. Операционисткой, — смущаясь, уточнила она.

Лариса Павловна проводила ее презрительным взглядом.

Пирошников с женщиной поднялись на второй этаж по мраморной лестнице. Пирошников искоса посматривал на свою спутницу и видел, что она его немного побаивается и в то же время горда своею ролью. Он понял, что незаметно стал звездой, Вольфом Мессингом местного разлива, но признание пришло слишком поздно. Сейчас он не мог не то что вздыбить паркет, но даже пройти незамеченным мимо милиционера при входе в банк. Он и не пытался этого делать, а показал паспорт.

— Вы кого хотите увидеть, Владимир Николаевич? — спросила операционистка, и Пирошников с удовольствием отметил и то, что знает, как его зовут, и то, что обратилась по имени-отчеству.

— А кто у вас здесь главный?

— Управляющий Гусарский Вадим Сильвестрович, — сказала она.

— А вас как зовут? — улыбнулся он.

— Серафима Степановна.

— Спасибо, Серафима Степановна.

Он вдруг почувствовал, что она ему симпатизирует, а может быть, невольно тянется к нему. Это забытое чувство безотчетного робкого притяжения к женщине на секунду смутило Пирошникова. Он в этом смысле поставил на себе крест несколько лет назад и с тех пор запретил себе амурные мысли. Но они нет-нет да пробивались сквозь скорлупу старческого вынужденного целомудрия.

Они подошли к двери, на которой висела табличка «Управляющий отделением», и Серафима, шепнув Пирошникову: «Сейчас я доложу», скрылась за нею.

Ее не было минуты три, За это время она, как понял Владимир Николаевич, знакомила своего шефа с проблемой.

Наконец она вышла и, не прикрывая двери, объявила:

— Вадим Сильвестрович ждет… Потом зайдите ко мне, пожалуйста. Я в операционном зале, — тихо добавила она.

Пирошников вошел в кабинет.

Управляющий при первом взгляде показался Пирошникову юношей лет семнадцати — белобрысый, щуплый на вид, однако в безукоризненном костюме и при галстуке. «Пацанчик», — мелькнуло у Пирошникова. Вадим Сильвестрович встал со своего рабочего кресла и, обойдя стол, приблизился к Пирошникову. И по мере этого приближения, с каждым шагом, возраст его прибавлялся, так что, когда он протянул Пирошникову руку, ему было уже все сорок и в чертах его лица появилось что-то неестественное, свойственное лилипутам. «Подтяжку, что ли, сделал?» — успел подумать Пирошников и пожал руку, которая оказалась узкой и холодной.

Это был вечный офисный мальчик, начавший карьеру аккурат на сломе времен и дослужившийся до управляющего отделением.

Он источал радушие и готовность помочь, хотя облик его не вязался с традиционным представлением о банкирах как о румяных толстяках. Наоборот, гладкая белая кожа обтягивала лицо и было не похоже, что сквозь нее может пробиваться щетина.

— Наслышан, наслышан… — ответствовал он, едва Пирошников назвал себя. — Рад, что мы теперь соседи. Это честь для нас…

Пирошников не ожидал такого приема. Он готовился защищаться и доказывать, что не имеет отношения к странным подвижкам дома. Но что-то переменилось вдруг, теперь ему здесь рады…

Возможно, операционистка Серафима успела кратко доложить шефу о подвигах Пирошникова — как в отдаленные времена, так и сегодня. Но при чем здесь честь?

— Я не очень понимаю… — осторожно начал он. — Возможно, вы меня с кем-то путаете?

— Нет-нет! — энергично возразил белобрысый управляющий. — Легендарный Пирошников! Паранормальный экспириенс… где-то в начале семидесятых. Мои сотрудники разыскали и фильм, и брошюру, хотя это было трудно. В те времена паранормальные явления были под запретом, вы это лучше меня знаете…

Пирошников вспомнил молодого журналиста, прослышавшего о странных явлениях в доме на Петроградской стороне и явившегося к Пирошникову за разъяснениями сорок лет назад… Потом он тиснул статью, затем издал брошюру. А фильма Владимир Николаевич так и не посмотрел — ему было неинтересно. И вот на тебе — «легендарный»!

Все это давным-давно кануло в Лету, и ему совсем не хотелось продолжать ту легенду.

— Я, собственно, не за этим… — начал он.

— А что? Кредитная линия? Облигации? Пластиковая карта? Мы сегодня же откроем вам счет, — деловито затрещал управляющий.

— Нет-нет! Я о вечере поэзии… — Пирошников протянул ему афишу.

Гусарский окаменел и несколько секунд неподвижно смотрел на Пирошникова, точно бык на корриде, которому заморочил голову тореадор.

— Поэзии… — повторил он и вдруг мелко расхохотался. — «С дуба падали листья ясеня…» Хм. Поэзии…

Он пробовал на вкус это слово, словно впервые слышал.

— И чего же вы хотите?

— Пригласить вас и ваших сотрудников, — просто ответил Пирошников.

Гусарский взял афишу, расстелил ее на столе для заседаний и внимательно изучил.

— Позвольте… — он вынул из кармана авторучку. — Это элементарный маркетинг.

И он приписал снизу под словами «силлабо-тонические практики» фразу: «При участии специалиста по паранормальным явлениям, мастера полтергейста Владимира Пирошникова».

— Вот так, — он вернул афишу Пирошникову. — И я гарантирую полный зал.

Пирошников ужаснулся.

— Но я не… Я не полтергейст…

— Правильно. Но вы умеете это делать. И сейчас снова в форме. Мы все это ощущаем, — попробовал пошутить Гусарский. — Я тоже не Доу Джонс, но я знаю, как он работает. В конце концов, никто не требует, чтобы вы поставили дом вверх тормашками. Расскажете об опытах в молодости. Молодые вас плохо знают, напомните им, покажите, кто в доме хозяин… Мы с вами все преодолеем, у нас получится! — расплылся он в улыбке.

Кто в доме хозяин… Эта фраза продолжала звучать в ушах, приобретая все больше нежелательных интонаций, когда Пирошников спускался в свой подвал, — от иронически-вопросительных до попросту издевательских.

Болели ноги. Пирошников тяжело дышал, проклиная все на свете. Легендарного героя не вытанцовывалось.

Серафима

Лишь на следующее утро Пирошников вспомнил, что миловидная операционистка Серафима зачем-то просила его зайти, а он позабыл об этом приглашении. Настолько был ошарашен своею открывшейся легендарностью.

Похоже, из него начинали лепить шарлатана, торгующего своими мнимыми подвигами в молодости. Таких легенд сейчас до черта, особенно на эстраде. Выходит траченное молью старичье, о котором забыли сто лет назад, и вдруг выясняется, что это легендарная группа. Пирошников совсем не собирался вступать в их компанию.

Но афиши уже висели. Назвался груздем, вернее, был назван — полезай в кузов.

Снова, как в те давние времена, начинало возникать ощущение, что дом диктует ему свою волю, что здесь он не может жить, как хочет, а вынужден соразмерять свои поступки с его поведением.

До вечера поэзии, а точнее, сеанса паранормального специалиста, как того пожелали обстоятельства, оставалось три дня. Афиши висели по всему дому, слава богу — не на улице.

Делать нечего, надо было снова идти к Дине на консультацию. Готовящееся событие было по ее профилю.

Она встретила Пирошникова усмешкой. Ожидала его визита сразу, как только увидела афиши, но он пришел лишь через день.

— И что же вы намерены делать? — с ходу задала она вопрос.

— Да я и пришел это спросить. Как я должен себя вести?

Дина вздохнула, пригласила его к себе и поставила посреди комнаты.

— Стоять нужно на месте, смотреть в зал и делать пассы. Какие вам удобно. Ну например…

И она стала делать круговые движения раскрытыми ладонями, обращенными к воображаемому залу. Пирошников попытался повторить, чувствуя себя в глупейшем положении.

— Сымпровизируйте! — скомандовала Дина.

Пирошников продолжил круговые движения лишь одной левой, а правой принялся делать возвратно-поступательные движения в сторону зала, как бы гоня туда невидимые волны.

— О! Да у вас талант! — насмешливо воскликнула она.

— А говорить? Что говорить? — обеспокоенно спросил он, не переставая размахивать руками.

— Говорить нужно два слова. Первое — «Mo! Mo! Mo!» Низким голосом, медленно.

Пирошников начал мычать.

— Мо!.. Мо-о!.. Мо-о-о!..

— Отлично! — похвалила она.

— А второе? — поинтересовался он.

— Второе высоким голосом, быстро: «Кузэй! Кузэй! Кузэй!» Как удар хлыстом!

— Мо, мо-о-о, мо-о-о, кузэй, кузэй, кузэй! — с удовольствием повторил он.

Ему начинало это нравиться. Идиотизм крепчал с каждой минутой.

Они повторили все вместе с движением.

— Ну вот. Примерно так, — сказала Дина.

— А что это значит? Mo? Кузэй?

— Это на древнекхмерском. «Mo» — это просто «тихо». А «кузэй» означает «Вселенная слышит тебя и меня».

— Так длинно?

— Да. Это иероглиф, — невозмутимо отвечала Дина. Пирошников вернулся к себе и некоторое время тренировался перед зеркалом, беззвучно мыча «мо» и шепотом выкрикивая «кузэй». При этом не забывал делать пассы. То и другое выглядело как ритуальные танцы папуасов в Новой Гвинее.

Внезапно пришла из лавки Софья и сухо проговорила:

— Владимир Николаевич, вас там спрашивают. Пирошников не успел полностью сбросить с лица остатки выражения «кузэй» — довольно зверского, надо признать, — так что Софья отшатнулась в ужасе.

А Владимир Николаевич прошел в магазин, где у полок дожидалась операционистка Серафима.

— Вот я пришла, — простодушно сказала она.

— Здравствуйте, Серафима Степановна, — провозгласил Пирошников, слегка недоумевая. Зачем она пришла?

Но она молчала и смотрела на него, будто ожидая чего-то. Пирошников смутился.

— А вот… откуда у вас это имя… несовременное такое… — он не нашел ничего лучшего.

— Это родители. Они верующие. Хотели, чтобы я была как ангел, — улыбнулась она.

— Шестикрылый?

Она рассмеялась, кивая.

— Духовной жаждою томим,

В пустыне мрачной я влачился,

И шестикрылый серафим

На перепутье мне явился,

— продекламировал Пирошников. — Знаете?

— Пушкин, знаю, конечно, — ответила она.

— Да. А что этот серафим сделал с автором? Помните? Она утвердительно кивнула.

— Он вырвал ему язык, заменил его змеиным жалом, затем вынул из груди сердце и на его место положил горящий уголь. А потом отправил куда-то глаголом жечь сердца людей! Вот вам и ангел! — с деланным возмущением проговорил Пирошников.

— Да, да! Правильно! — обрадовалась она.

— Ничего себе — правильно!.. Ну а что вы собираетесь со мною сделать?

— А я просто помогу вам, хорошо? — спросила она, оглядывая комнату.

— Зачем? Ну что вы… — попытался протестовать он.

— Я же за этим пришла. Вы один живете. Смотрите, как запущено, — обвела она рукою квартиру.

И, не дожидаясь его ответа, принялась хлопотать по хозяйству. Николаич вертелся у нее под ногами и терся спинкой. Пирошников наблюдал за ними. Странно, но это вторжение в его жизнь не вызвало протеста. Чувствовалось, что женщина не решает задачу своего жизнеустройства, а просто помогает ему разобраться со своим.

Серафиме было лет тридцать пять или немного меньше, по ее сноровке можно было догадаться, что ей не в диковинку вести хозяйство. Возможно, она замужем. Или была…

Определенно, она начинала ему нравиться. Он попытался снова отогнать эти мысли, но безуспешно.

Уборка продолжалась недолго, а затем Серафима, подхватив продукты из холодильника и необходимую утварь, удалилась на кухню готовить ужин.

Пирошников поднялся из-за стола, за которым он сидел с ноутбуком, и достал бутылку испанского вина и два бокала.

Пока ее не было, он успел обдумать ситуацию, чтобы решить, как себя вести. Она столь открыто и откровенно шла ему навстречу, что впору было заподозрить какие-то посторонние мотивы, кроме желания помочь одинокому пенсионеру. Но даже если только это — не всем же пенсионерам она помогает? Что именно выделило его? Рассказ Ларисы Павловны о его мистических подвигах скорее мог оттолкнуть и испугать ее…

И все же интерес молодой привлекательной особы повысил настроение, заставил собраться и почувствовать себя чуть ли не мальчишкой, узнавшим, что он нравится однокласснице. Его выбрали. Странные мысли в моем возрасте, подумал он.

Тем не менее он не стал развивать тему сексуального притяжения, а ограничился чисто человеческим интересом, то есть стал за ужином расспрашивать Серафиму — кто она и откуда, чем занимается в банке, где живет и тому подобное.

Она отвечала просто, без всякого кокетства, вполне вероятно, находя интерес Пирошникова естественным. Довольно скоро ему показалось, что он знает ее давно, а возраст не играет роли. Пирошникову стало легко, флер адюльтера растаял без следа.

Он узнал, что Серафима по профессии учительница, окончила педагогический институт и несколько лет вела начальный класс в Парголове, ближнем питерском пригороде, где жила с родителями в старом деревенском доме. Но потом школу закрыли, и она пошла на курсы банковских служащих, поскольку заработки в школе были мизерные и семья нуждалась в средствах. Серафима была старшей из семи детей в семье с православными традициями и помогала матери растить младших братьев и сестер.

Успела она и замужем побывать, правда, недолго, меньше года, а потом снова вернулась в старый парголовский дом. Сейчас там из ее младших братьев и сестер осталось лишь трое, остальные выпорхнули из родительского гнезда.

…Он проснулся ночью и, лежа на своей кушетке, всмотрелся в темноту, где у противоположной стены комнаты спала на диване Серафима. Слабо светящийся прямоугольник фальшокна на этот раз создал иллюзию космического корабля, летящего в пространстве, и Пирошников вдруг впервые осознал это по-настоящему. Он давным-давно знал, что Земля летит куда-то в холодном космосе вместе с миллиардами своих живых обитателей — людей, зверей, птиц, мух и всяких инфузорий. Но только сейчас он это почувствовал — и ужас пронзил его. В этом была запредельная одинокость, последняя степень отчаяния. Нам некому помочь, мы одни — и только мертвые тела астероидов караулят нас на пути, чтобы убить.

Мы осмелились жить в этом необъятном пространстве. Зачем? Зачем?

Ужас смерти опять подкрался к нему, и он скорее инстинктивно, будто хватаясь за соломинку, прошептал в темноту:

— Ты спишь?

— Нет, — мгновенно отозвалась она.

Его сразу отпустило. Он был не один.

— Почему ты не спишь? — спросил он.

— Вы проснулись — и я проснулась. Я вас чувствую.

— Иди ко мне, — позвал он.

— Идите вы лучше. У меня просторнее.

И Пирошников пришел к ней, и они полетели дальше.

Вечер поэзии

Софья Михайловна явилась на работу, как всегда, к десяти утра и первым делом постучалась к шефу. Формальный повод у нее был — по дороге на работу она зашла в бухгалтерию и получила там очередные счета за аренду и коммунальные услуги. Но счета и сами добрались бы до магазина, а истинная причина была в том, что Софья желала убедиться — ушла ли Серафима.

И предчувствие ее не обмануло. Пирошников и Серафима завтракали.

— Заходите, Софья Михайловна! Хотите чаю? — пригласил ее Пирошников как ни в чем не бывало.

— Нет, спасибо… — Софья как-то нехорошо покосилась на Серафиму. По-видимому, сама мысль о том, чтобы сесть за стол с нею, показалась ей оскорбительной.

— Знакомьтесь, я вам вчера не представил. Это Серафима…

— Очень приятно, — выдавила из себя Софья. — Я пойду? Там салон открыт…

— Да-да, идите, спасибо.

Софья вернулась в лавку, где уже поджидал ее любитель поэзии Залман.

— Семен Израилевич, вы представить себе не можете! У нашего директора на старости лет поехала крыша! — всплеснула руками Софья.

— Как вы сказали? — насторожился отставник.

— Ах, простите! Этот жаргон вылезает, как его ни души. Он спятил, форменным образом спятил!

Если бы Софья, или Залман, или даже профессор Ганнушкин совсем из другого романа заглянули бы в комнату Пирошникова через пять минут, то получили бы полное подтверждение этим словам. Они увидели бы там такую картину.

Пирошников, взгромоздившись на стул, стоявший посреди комнаты и изображавший сцену, делал свирепые пассы в сторону сидящей на диване Серафимы и повторял волшебное заклинание:

— Моооо! Кузэй! Моо! Кузэй!.. А теперь вместе! — и он взмахнул обеими руками, как дирижер.

И Серафима подхватила весьма музыкально.

— Мооо! Кузэй!!

Она повалилась набок на диван и залилась хохотом. Пирошников, неловко спрыгнув со стула и на секунду скривившись от боли в суставе, присоединился к ней, тоже хохоча.

Отсмеявшись, он сказал:

— Меня побьют. Помнишь, в «Приключениях Гекльберри Финна», как их изваляли в перьях?

Серафима лишь помотала головой, преданно глядя на Пирошникова.

— Ладно. А лекцию Остапа Бендера о Нью-Васюках помнишь?

— Помню. Смотрела кино. Они спасались на лодке.

Пирошников задумался на секунду, а потом притянул ее к себе и поцеловал.

— Золотце ты мое. Может, это и к лучшему.

Однако чем ближе было к вечеру, тем больше Пирошниковым овладевало волнение. Неприятным предзнаменованием явилась обнаруженная идеологическая диверсия, а именно на нескольких афишах с разных этажей жирным черным фломастером была нарисована свастика. Две афиши сняли и принесли Пирошникову, затем посланная им Серафима, обошла все этажи и принесла еще три.

Серафима, как выяснилось, заранее взяла отгул на этот день и потому находилась подле Пирошникова, исполняя все его поручения.

— Ты мой ординарец, — пошутил он.

— Нет. Я ваша семья. Вам без семьи нельзя.

— Семья? — он попытался перевести все в шутку. — «Я семья. Во мне, как в спектре, живут семь я. Невыносимых, как семь зверей. А самый синий свистит в свирель…» Не спрашиваю кто, потому что не знаешь. Это Вознесенский, когда тебя еще на свете не было.

— Что он понимает в семье? — обиделась она. — Он красуется. Семья — это просто. Это мир и покой в душе. У каждого. У нас дома такая семья… А вы на моего папу похожи.

Софья советовала на всякий случай вызвать милицию. Показать свастики и попросить подежурить во время вечера. Но Пирошников не согласился. Он не верил, что кто-то хочет помешать вечеру.

— Как-нибудь сами справимся. Да и Геннадий начеку. Не будем раскачивать лодку.

Эти его слова оказались в каком-то смысле пророческими, однако с обратным знаком.

Но обо всем по порядку.

Поначалу публика собиралась вяло, больше было выступающих молодых поэтов, которые, сбившись в углу кафе за столиком, определяли очередность выступлений, договаривались о регламенте и в результате чуть не разодрались. Все прекрасно понимали, что первые по порядку получат больше внимания и пусть и непреднамеренно станут отщипывать время у последних. Пирошников как устроитель отвел на поэтические чтения ровно час, намереваясь закончить их в восемь вечера, после чего подать слушателям силлабо-тонические практики.

В половине седьмого с верхних этажей бизнес-центра повалил офисный народ. Сразу стало понятно, что кафе вряд ли вместит всех желающих. Геннадий и его дружина зорко следили за порядком, и в какой-то момент Геннадий скомандовал охране:

— Выносить столы! Стульев оставить только один ряд.

Столы поплыли в коридор и встали там цепочкой, а за ними и стулья. Осталась лишь дюжина, образовавшая первый ряд, которые Геннадий забронировал за выступающими. Остальные места были стоячими. В роли сцены выступали три невесть откуда взявшихся деревянных поддона, на которые обычно ставят контейнеры в универсамах. Их то ли выпросили, то ли откуда-то тихо увели молодые стихотворцы, которым необходимо было возвышение. И они его добились.

Бочком протиснулся в кафе Максим Браткевич, прижимая к груди маленькую черную коробочку с мерцающим на крышке зеленым светодиодом.

И даже мамаша Енакиева пришла, правда, без дочки, но зато эффектно накрашенная и в длинных сережках.

Дина тоже готовилась к выступлению, но в свои планы Пирошникова не посвящала.

— Для вашего успеха очень важен момент импровизации, — сказала она.

— Какого успеха? — не понял Пирошников.

— Вот мы и посмотрим — какого… — рассмеялась она. — Ничего не бойтесь и ничему не удивляйтесь!

Естественно, такое напутствие не могло не ввести Пирошникова в полный ступор. Лишь только он воображал себя на этом деревянном помосте, на виду у толпы домочадцев, делающим пассы и завывающим «моо-кузэй!» — как им овладевал ужас. Никакое чувство юмора уже не работало. Фриком Владимир Николаевич никогда не был.

Во всяком случае, по собственному желанию.

К семи часам пространство от первого ряда стульев до задней стены кафе заполнилось народом численностью до полутора сотен. Домочадцев и «белых воротничков» было примерно поровну. Представители банка «Прогресс» составляли большинство среди офисных, может быть, потому что управляющий Гусарский пожаловал самочинно и занял место по центру, как раз за спиною Серафимы, которую Пирошников, невзирая на косые взгляды домочадцев, усадил в центре первого ряда по соседству с поэтессами.

Гусарский, увидев Серафиму на почетном месте, удивленно вскинул брови, но промолчал. К чести Серафимы следует сказать, что она вела себя с завидным хладнокровием и естественностью — скромно, но с достоинством.

Помост, возвышавшийся над полом сантиметров на пятнадцать, был укрыт тонким персидским ковром из коллекции Дины Рубеновны, а у стен стояли софиты на высоких штативах — по одному с каждой стороны, — которыми управляли молодые люди, приглашенные Диной.

Задником импровизированной сцены служила барная стойка, с которой убрали бокалы, поставив две вазы с белыми розами. Это тоже сделала Дина.

Пирошников суетился в коридоре, обговаривая с прорицательницей сценарий. Она не желала усаживаться в первом ряду и сказала, что войдет прямо на помост, когда начнется второе отделение и Пирошников ее объявит. Решили, что спектакль будет без перерыва.

— Когда я вручу вам жезл, вы начнете читать стихи, — предупредила она.

— Какие?

— Какие угодно. Пушкина.

На Дине было черное вечернее платье с блестками, волосы стянуты в узел, глаза сильно подведены тушью.

— Ну, с Богом, Владимир Николаевич, — наконец сказала она. — Начинайте!

Пирошников открыл дверь в кафе, увидел устремленные на него взгляды, вдохнул воздух всею грудью и вышел на помост.

Осветители выключили общий свет, оставив гореть софиты. Они ослепили Пирошникова, в темноте были видны лишь блестящие глаза зрителей.

— Здравствуйте! — выдохнул он в зал.

Раздались неуверенные аплодисменты.

— Начинаем поэтические чтения, посвященные дому, в котором мы все живем. Где нас свела судьба… — продолжал Пирошников. — «Живите в доме — и не рухнет дом!»

Пожалуй, начало было слишком пафосным, он сам это почувствовал, потому что народ несколько притих и посерьезнел.

А Пирошников представил ведущего поэтической части вечера — это был староста «Стихиии» Роберт Калюжный, могучий молодой человек, бывший толкатель ядра, а ныне поэт-верлибрист. Он ступил на помост, отчего тот угрожающе заскрипел, и, обернувшись к залу, стал говорить о литературном объединении.

Пирошников сделал два шага вперед, опустился на стул рядом с Серафимой и только тут перевел дух.

Он слушал стихи невнимательно, не мог сосредоточит! ся, лишь наблюдал, как реагирует Серафима. По ее лицу было видно — нравятся ей стихи или нет. Чаще всего оно выражало недоумение, но иногда какой-нибудь поэтессе удавалось задеть Серафиму за живое, и тогда глаза ее влажнели, она украдкой вытирала их платочком.

Так прошел томительный для Пирошникова час. Стихи слились в сплошное монотонное жужжание, и лишь в мозгу у него время от времени вспыхивало древнекхмерское заклинание.

Наконец последняя поэтесса получила свою порцию аплодисментов и бывший спортсмен объявил об окончании чтений.

Пирошников немедля вышел на сцену и, подняв руку, громко крикнул:

— Тишина!..

Зал притих.

— А теперь — силлабо-тонические практики! Экстрасенс и прорицатель Деметра!

И он сделал жест в сторону двери.

Заиграла музыка, погасли софиты, лишь один луч маленького прожектора высвечивал яркое круглое пятно на двери. Та медленно распахнулась, и в зал вошли два мальчика в чалмах, которые несли перед собою прозрачные стеклянные чаши с водой, где плавали лепестки белой розы. За ними вошла Деметра в черной полумаске.

Замыкала процессию девочка лет семи в костюме феи, которая несла в одной руке жезл, оклеенный серебряными звездочками, а в другой некий головной убор — нечто среднее между шапкой Мономаха, чалмой и шутовским колпаком.

Короче, это было сказочно. Зал замер.

Процессия двигалась медленно. Чтобы пройти несколько метров до помоста, жрице потребовалась целая минута. Наконец она взошла на сцену, а ее маленькая свита выстроилась вдоль барной стойки.

Прожектор погас, и вновь зажглись софиты.

Деметра сделала шаг вперед и объявила:

— Верховный демиург, мастер силлабо-тонических практик и король полтергейста Владимир Пирошников!

Вся ее маленькая камарилья, обойдя помост спереди, гурьбой приблизилась к ней и протянула свои дары.

Деметра обеими руками подняла головной убор и водрузила его на Пирошникова. Затем она, двигаясь, как в замедленном кино, приняла от феи жезл и вручила его демиургу, который покинул первый ряд и уже находился рядом. И наконец, опустив обе ладони в чаши, она зачерпнула воды с лепестками и окропила Пирошникова.

Все это происходило под музыку первой части «Лунной сонаты» Бетховена.

Закончив обряд посвящения, она сделала шаг назад.

Пирошников понял, что настал его час. Лицо было мокрым от воды, на пиджаке налипли лепестки розы, но поделать с этим ничего было невозможно. Он выдвинулся вперед, приподнял жезл и начал, завывая:

Зачем клубится вихрь в овраге,

Вздымает листья, пыль несет,

Когда корабль в недвижной влаге

Его дыханья жадно ждет?

Зачем от гор и мимо пашен

Летит орел, тяжел и страшен,

На чахлый пень… Спроси его.

Зачем Отелло своего

Младая любит Дездемона,

Как месяц любит ночи мглу?

Затем, что ветру, и орлу,

И сердцу девы нет закона…

Таков поэт!..

Он остановился и взглянул в зал. Сотни глаз смотрели на него из темноты. Минута была прекрасна. И прервал ее женский пронзительный крик:

— Вы не поэт! Вы самозванец! Убирайтесь!

Одновременно над толпою, где-то в ее середине, взметнулась рука с чем-то белым. И это белое полетело в Пирошникова.

Способность мгновенно реагировать на неожиданность есть величайшее человеческое достоинство. Она дает возможность выигрывать сражения, счастливо избегать опасности, становиться лидером, наконец.

Кандидат в демиурги должен обладать реакцией классного футбольного вратаря.

Если бы летящий предмет ударился в грудь Пирошникову или, того хуже, сбил его чалму Мономаха — ничего бы не помогло. Это был бы провал силлабо-тонических практик. Но Пирошников поймал этот предмет, оказавшийся женской кроссовкой, одной левой рукой, потому что правая у него была занята жезлом.

И не давая толпе прийти в замешательство, он повернулся к Деметре и вручил ей кроссовку со словами:

— Волшебная туфелька для нашей жрицы!

Деметра тоже не растерялась, а приняв туфельку, взмахнула ею и бросила в зал заклинание:

— Моооо!

— Моооо! — подхватил Пирошников упоенно.

Зал оторопел.

— Кузэй! — разом закончили они.

Охранники, мгновенно ввинтившиеся в толпу, уже волокли упиравшуюся террористку к двери. Это была молодая девушка в джинсах, обутая, естественно, всего в одну кроссовку.

Деметра наклонилась к девочке-фее и, передав ей прилетевшую кроссовку, что-то шепнула. Фея устремилась вслед за группой захвата, чтобы отдать кроссовку хозяйке.

Инцидент был мастерски исчерпан.

— Блажен незлобивый поэт, — медоточиво начал Пирошников, — в ком мало желчи, много чувства. Ему так искренен привет друзей спокойного искусства…

Он отложил жезл на барную стойку, чтобы удобнее было делать пассы.

Деметра воспользовалась паузой и снова затянула:

— Мооооо!..

— Кузэй! — попал с нею в унисон Пирошников и продолжал чтение Некрасова в усеченном виде.

Но нет пощады у судьбы

Тому, чей благородный гений

Стал обличителем толпы,

Ее страстей и заблуждений.

— Мооо! — успела промычать жрица.

Его преследуют хулы:

Он ловит звуки одобренья

Не в сладком ропоте хвалы,

А в диких криках озлобленья…

— Кузэй! — снова встряла Деметра.

Она была вдохновенно-серьезна. Никаких сомнений в том, что здесь происходит священнодействие, возникнуть просто не могло. И Пирошников, как умел, ей подыгрывал.

— И-ии — все вместе! — вскричал он, дирижируя.

И все домочадцы, и офисный планктон, и Гусарский, и охранники, и даже маленькая фея, чей голосок пронзительно отчетливо прорвался сквозь рев толпы, грянули:

— Моооооо!.. Кузэй!

И тут из недр земли возник знакомый гул, который быстро нарастал. Все находящиеся в кафе почувствовали, что пол уходит из под ног, проваливается под ними. На самом деле все помещение — пол, стены, потолок — неудержимо наклонялось в сторону задней стены кафе, будто было малой коробочкой, которую вертел в руках великан.

Пирошников почувствовал странное жжение на коже посреди груди, будто туда дотронулись раскаленным железом. Он инстинктивно рванул сорочку, так что отлетели верхние две пуговицы, и, сунув под ткань пальцы, наткнулся на крестик Браткевича, который был горяч, будто его раскалили пламенем. Он успел оторвать его от кожи и выпростать вперед, на рубашку, чтобы избавиться от боли, но тут же позабыл о нем, потому что в «Приюте домочадца» началось светопреставление.

Вся толпа в полтораста человек ссыпалась к задней стене, как горох в кастрюле, если ее наклонить. Раздался общий крик, слившийся с последним заклинанием. Поскольку зрители стояли вплотную, никто не упал, и толпа просто притиснулась к стене, сжав последние ряды. Послышались стоны, ругательства, все смешалось. Стулья первого ряда вместе с сидевшими на них поэтессами и Серафимой поехали по паркету назад. Но перед помостом было пустое пространство, куда повалились все, стоявшие там и у барной стойки, — оба демиурга, их свита и Геннадий, дежуривший у двери. Они подкатились к стульям первого ряда — ив это время коробочка начала обратное движение, как гигантский корабль при килевой качке.

Теперь передняя часть кафе опускалась, а поднималась задняя. И в полном соответствии с законами гравитации толпа посыпалась обратно, сокрушила барную стойку и остановилась. На этот раз упали многие, послышались крики о помощи, зрителей охватила паника.

На самом деле было не столь опасно, сколь неожиданно. Высота, на которую сместились края зала, была не больше метра, так что и угол наклона оказался небольшим. Происшествие походило скорее на аттракцион в парке развлечений, чем на катастрофу. Упавшие поспешно поднимались на ноги, отряхивались и устремлялись к двери, где возникла давка.

Качка прекратилась. Совершив одно колебание, зал остался в наклоненном положении величиною в несколько градусов.

Протиснувшиеся сквозь двери зрители могли убедиться, что такая же неприятность, по-видимому, произошла со всем домом, потому что длинный коридор минус третьего этажа представлял теперь наклонную плоскость, простирающуюся вниз от кафе под тем же самым углом, что и паркет зала.

Усилиями Геннадия и дружины паника была погашена и поток зрителей достаточно быстро просочился в коридор, а оттуда бегом ринулся вниз клифтам и лестницам, чтобы быстрее вырваться на улицу, пока дом не рухнул от очередного толчка.

Попавшие на улицу граждане смогли убедиться, что дом теперь и вправду напоминает корабль с задранным носом, словно взбегающий на очередную волну и готовый провалиться затем в бездну.

…Пирошников помог подняться Серафиме и детям, которые восприняли все как игру и были веселы. Как ни странно, была весела и Дина. Она сняла наконец свою полумаску и улыбнулась Пирошникову.

— А ведь неплохо все получилось, черт побери. Вы талант… Только вот дом придется ставить на место.

— Как-нибудь после, — сказал Пирошников.

Он чувствовал, что подвижек больше сегодня не будет. То же, но уже научно, определил и аспирант Браткевич, который подошел к Пирошникову с сияющими глазами.

— Вы бы видели, как вел себя прибор! Сиял всеми огнями, как елка! Буду расшифровывать и синхронизировать с записью звука. Спасибо!

— Да, я почувствовал… — ответил Пирошников, нащупывая и пряча под рубашку крестик, еще сохранявший остатки тепла.

Они с Серафимой вернулись к себе и первым делом успокоили котенка, изрядно перепуганного подвижкой. Затем были переориентированы спальные места, чтобы ночью не скатиться на пол. Теперь лежа можно было представить себе, что отдыхаешь в наклонном шезлонге. Заодно кушетку придвинули вплотную к дивану.

Уже засыпая в этом странном сооружении, Пирошников наклонился к уху Серафимы и прошептал:

— Ну скажи, чего ты во мне нашла?

— Вы прикольный, — сонно пробормотала Серафима.

Суд Линча

Домочадцам понадобились сутки на то, чтобы осмыслить перемены, произошедшие с домом, и еще один день, чтобы принять какие-то меры.

Меры эти были разнообразны у разных организаций и граждан, но в одном домочадцы были единодушны: надо было срочно решать проблему легендарного демиурга, свалившегося на жильцов как снег на голову.

Уже в те вечерние часы, когда все домочадцы, за редкими исключениями, едва оправившись от потрясения, толпились рядом с домом и наблюдали за его поведением, стали звучать классические российские вопросы: «кто виноват?» и «что делать?»

Виновник был очевиден. Связь между подвижками и появлением на минус третьем этаже Салона поэзии, мифическое прошлое хозяина магазина и, наконец, сеанс силлабо-тонических практик однозначно указывали на Пирошникова. Деметру исключили сразу. Жила она здесь давно, и ее ворожба никак не отражалась на поведении дома.

Столь же очевиден был и вывод. Чтобы излечить недуг, надо было ликвидировать причину. Наиболее горячие домочадцы предлагали сделать это чисто физически и немедленно, но скорее это было сказано сгоряча, для красного словца. Стихийное обсуждение продолжалось всю ночь — сначала на улице, а потом, когда домочадцы вернулись домой, уже на коммунальных кухнях за чашкой чая и рюмкой водки, поскольку после такого потрясения выпить было не грех.

Надо отдать домочадцам должное: Пирошникова не удавили и не повесили тою же ночью. Человеколюбие одержало верх.

Однако гуманизм гуманизмом, но когда видишь на столе рюмку с противоестественно наклоненной поверхностью водки, хочется сразу же навести порядок.

Впрочем, наиболее догадливые призывали не убивать Пирошникова еще и потому, что выправить положение больше будет некому. Каким образом он станет это делать, оставалось пока неясным.

В преднамеренности злодеяний заподозрить виновника было трудно — зачем ему было тогда поселяться здесь, открывать салон, проводить поэтические чтения с опасностью, что это может накрыться медным тазом в любую минуту? А если он не мог по желанию творить зло, как же ему теперь по приказу творить добро?

Нет, не злонамеренность Пирошникова, а попросту его присутствие создавало опасность. А с присутствием можно было справиться просто — удалить, как больной зуб.

Это мнение окрепло уже на следующий день, и главный юрист минусового этажа следователь прокуратуры Данилюк взялся разработать приемлемый способ.

Обращаться в суд было бессмысленно. Выселить на основании того, что качается дом? Не делайте из суда посмешище! Изолировать от общества по причине опасности для окружающих? Но где доказательства?

И тогда юрист Данилюк предложил самосуд. Нет, он не произнес этого мрачного слова. Но, собрав десяток крепких мужиков, отцов семейств, Иван Тарасович сказал им так:

— Ну шо, хлопци? Будемо бастрюка рухаты!

— Что такое, Иван Тарасович?

— Подвинем трохи.

Операцию подготовили и провели блестяще. Дня через три после поэтических чтений, воспользовавшись отсутствием Пирошникова, который отправился на книжную ярмарку, к Софье Михайловне в салон явились домочадцы во главе с Данилюком и зачитали постановление Подземной рады — так Данилюк окрестил свой законодательный орган. А там было сказано, что магазин-салон «Гелиос» и его директор Пирошников В. Н. подлежат немедленному выселению с минус третьего этажа.

Софья перепугалась и тут же принялась звонить Пирошникову на сотовый, пока самодеятельные судебные исполнители упаковывали книги в заранее припасенные коробки.

— Владимир Николаевич, беда! Нас выселяют! Прямо сейчас, принудительно…

— Кто? — деловито спросил Пирошников.

— Данилюк Иван Тарасович.

— Куда?

— Я не знаю.

— Узнайте — куда. А впрочем, все равно. Пусть выселяют… За Николаичем присмотрите.

— За кем? — вздрогнула Софья.

Она никак не могла привыкнуть к прозвищу котенка.

Странный ответ Пирошникова совершенно деморализовал Софью, и она безропотно позволила домочадцам упаковать книги, а затем вынести их на первый этаж, где находилась вахта. Дежурившая Лариса Павловна быстро поняла, в чем дело, и препятствий не чинила. Она лишь указала место, куда следовало выносить книги и стеллажи, а затем отдала вершителям подземного правосудия и запасной ключ от жилища Пирошникова.

И поплыли вверх с минус третьего этажа столы и стулья, диван, шкаф — весь нехитрый скарб Владимира Николаевича, нажитый за долгую жизнь.

Последним вынесли котенка Николаича в желтом полиэтиленовом пакете магазина Babilon.

Слава богу, этого печального зрелища не видела Серафима, находившаяся двумя этажами выше, в своем операционном зале. Но что она могла бы сделать против целой футбольной команды мужчин, убежденных в правоте своего дела?

По правде сказать, быстрая капитуляция Пирошникова их обескуражила. Ожидался бой, крики, обвинения, аргументы сторон — а вышел пшик! Противник сдался без боя.

Случилось так потому, что все эти три дня после того, как дом вздыбился, Пирошников не находил себе места. Он винил себя во всем начиная от необдуманного решения поселиться в этом доме и кончая ненужным Вечером поэзии с совсем уж идиотскими силлабо-тоническими практиками. Как он мог поверить во все эти бредни?

А в результате дом перекосило. И как теперь людям жить — неизвестно. А самое главное, он уже вполне уверился, что катаклизмы, происходящие с домом, связаны с ним, Владимиром Пирошниковым, но он так и не научился не то чтобы управлять ими, но даже предугадывать.

Потому выселение он воспринял как справедливое возмездие, против которого грех протестовать. А где жить дальше — как Бог даст.

Но пока место определила Лариса Павловна.

Вестибюль, располагавшийся за будкой вахтера и турникетом, заканчивался лестницей — той самой, с которой когда-то боролся Пирошников. Слева от первого ее пролета было пространство, некий кулуар, над которым возвышался следующий пролет. Он образовывал как бы наклонный потолок кулуара. Точнее, его видимой части, потому что невидимая из вестибюля часть пряталась под первым пролетом лестницы. Там уборщицы хранили ведра и тряпки. Получалась как бы квартира из двух комнат с распахнутым входом, куда и направила домочадцев с мебелью и книгами Лариса Павловна.

На беду Пирошникова, у начальника охраны объекта Геннадия в тот день был выходной, и никто не смог противостоять произволу.

Софья суетилась вокруг грузчиков, указывая, что и куда ставить, чтобы вышло не совсем в навал. Поместилось все и даже не слишком бросалось в глаза.

Выполнив свою работу, мужики покинули вестибюль. Последним ушел Данилюк. Перед уходом предупредил вахтершу, что если у хозяина вещей будут какие-нибудь вопросы, то пусть обращается к нему, в бокс номер 37.

— Обязательно! — пообещала Лариса Павловна.

Она сияла. Дело даже не в том, что самозванец был наказан. Лариса Павловна предвкушала дальнейшие события, которые рисовались ей захватывающе интересными.

И они последовали вскоре.

В восемнадцать часов закончил работу филиал банка «Прогресс», и банковские работники, а также служащие других офисов устремились на улицу, не переставая негодовать по поводу наклоненных лестничных площадок, ступенек и выложенных плиткой полов. Многие фирмы-арендаторы уже собирались съезжать и последние два дня паковали вещи.

Ступали все осторожно, ибо наклоненные ступеньки заставляли быть внимательными.

Те, кто спускался сверху на лифтах, не замечали странного нагромождения вещей и книжных пачек у лестницы. Но те, кто выходил по ней, не могли не обратить внимания на этот беспорядок и скорбную фигуру Софьи Михайловны, которая сидела на стуле посреди развала, будто позируя для картины передвижников «Разбитая жизнь».

И тут на лестнице появилась Серафима.

Последние дни, после силлабо-тонических экспериментов, она практически переселилась к Пирошникову, чем вызвала недовольство домочадцев. Волей-неволей ей приходилось бывать на коммунальной кухне и чувствовать косые взгляды. Пытались усмотреть корысть в ее поведении, но не находили. Собственной квартиры у Пирошникова не было, об этом все знали, имущества кот наплакал, так же как и сбережений. Корыстные мотивы в поведении Серафимы не просматривались.

Предположить же, что молодая женщина может влюбиться в пожилого мужчину, в голову не приходило. Да по правде сама Серафима вряд ли назвала бы влюбленность причиной ее связи с Пирошниковым. Любовь здесь была ни при чем. Серафима просто знала, что она должна быть рядом с этим человеком — и узнала это, лишь только увидела Пирошникова.

На самом деле это и есть истинная любовь, только об этом не все знают.

Серафима заметила сверху груду вещей, сидящую Софью, перегнулась через перила, чтобы лучше все разглядеть в полумраке, а затем быстро сбежала вниз и предстала пред Софьей с выражением ужаса на лице.

— Что случилось, Софья Михайловна?!

И Софья нехотя и скупо, как бы показывая, что она вовсе не обязана давать отчета посторонней женщине, поведала Серафиме о принудительном выселении Владимира Николаевича и его гуманитарного салона.

— Тут, кажется, ваши вещи есть… — с едва заметным презрением закончила она, кивком указав на халатик и домашние тапки Серафимы. — Можете забрать.

— Зачем это — забрать? Вот еще — забрать! — тряхнула та головой и, подхватив указанные вещички, скрылась во второй половине кулуара, под лестничным пролетом.

Она вышла оттуда через минуту, одетая уже по-домашнему, деловитая и доброжелательная.

— Вы можете идти домой, Софья Михайловна! — объявила она. — Я дождусь Владимира Николаевича и присмотрю за вещами.

И она для вящей убедительности, чтобы показать, кто в доме хозяин, взяла на руки Николаича и принялась его поглаживать.

Софья на такую наглость ничего не сумела сказать, а лишь вновь набрала номер Пирошникова.

— Владимир Николаевич, вы скоро будете?.. Ах так… Тут ваша… знакомая… она хочет вас дождаться… — Софья с трудом подбирала правильные слова. — Так что, я могу идти, да?.. Ага, спасибо.

Она выключила телефон и спрятала его в сумку.

— Владимир Николаевич задерживается… Будет поздно… — со значением выговорила она. — Я удивляюсь его здоровью. В его годы столько пить…

Последние слова были обращены скорее к Ларисе Павловне, с интересом наблюдавшей, чем закончится дело.

— Да-да, хронический алкоголизм… С молодости, — подтвердила она диагноз.

Серафима бесстрастно выжидала, не переставая гладить котенка.

Спускавшиеся сверху по лестнице обитатели бизнес-центра косились на них, стараясь понять, что происходит. В воздухе пахло скандалом, но скандала не было видно.

Софья подхватила сумочку и, демонстративно попрощавшись с одной Ларисой Павловной, покинула вестибюль.

Это тоже не произвело на Серафиму ни малейшего впечатления.

Она принялась хлопотать по хозяйству, как бы обустраивая новое жилище, какое ни на есть. Для начала Серафима возвела стены из книг — это были в основном стандартные картонные коробки из-под офисной бумаги, а также перевязанные шпагатом пачки. Они были довольно тяжелы, но Серафима увлеченно ставила их одну на другую, пока не построила стену в пять рядов — больше было опасно, стена теряла устойчивость из-за наклона пола. Высота стены составила примерно полтора метра, причем ее оконечность, примыкавшая к лестничному пролету, была выложена ступеньками. На них Серафима поставила вазу, будильник, бутылку вина с бокалами и остановилась в растерянности, ибо больше украшать было нечем.

На помощь пришли бывшие соседи. Сначала вернулся домой со своей кафедры аспирант Браткевич и, заметив строительство, электрифицировал новое жилище, разыскав удлинитель и розетку, а на письменный стол поставил лампу со стеклянным круглым абажуром, какие были в моде в середине прошлого века. Лампа загорелась и осветила странную, но почему-то уютную квартирку со стенами из книг, причем и стены, и пол, и потолок имели наклон, что стало особенно заметно, когда Браткевич подвесил к потолку принесенные Диной висячие металлические трубки, которые мелодично звенели, когда их тревожило дуновение воздуха. А оно возникало каждый раз, как только кто-то входил с улицы в вестибюль.

Дина появилась вслед за аспирантом, окинула жилище взглядом и без лишних слов принесла несколько украшений — статуэтку из черного дерева, репродукцию Сарьяна и китайские шахматы из слоновой кости. Все это она с отменным вкусом разместила на картонных коробках, после чего уголок вестибюля стал напоминать инсталляцию с выставки современного искусства.

Конечно, Дина перво-наперво попыталась вмешаться в ход событий, советуя вызвать милицию и водвориться на прежнее место с помощью сил правопорядка. Но Серафима остановила ее, сказав, что Владимир Николаевич этого не хочет.

— Почему же? — спросила Дина.

— Я думаю, потому, что это нарушило бы естественный ход событий, — сказала Серафима загадочную фразу.

Дина взглянула на нее с интересом, но промолчала. Зато Лариса Павловна, слышавшая все разговоры, не преминула заметить:

— Естественный ход ему сейчас в тюрьму за вредительство. Что он с домом сотворил!

После этих слов Лариса Павловна удалилась, уступив место своему сменщику, студенту Боре, подрабатывающему ночными дежурствами.

Было уже восемь вечера. Пирошников не появлялся, вестибюль опустел, верхние огни выключили, лишь горела зеленая лампа в огороженном книгами пространстве и светился экран телевизора.

Серафима читала стихи, восполняя пробелы в образовании.

Это ничего, что он тебе далекий,

Можно и к далекому горестно прильнуть

В сумерках безгласных, можно и с далеким,

Осенясь молитвой, проходить свой путь.

Это ничего, что он тебя не любит,—

За вино небесное плата не нужна.

Все мы к небу чаши жадно простираем,

А твоя — хрустальная — доверху полна.

Про тебя он многое так и не узнает,

Ты ему неясная, но благая весть.

Позабыв сомнения, в тихом отдалении

Совершай служение. В этом все и есть.

И Серафима уснула в кресле, положив на колени котенка.

Разбудил ее мелодичный звон трубок, висевших над каморкой. Она открыла глаза и поначалу не поняла — где она находится. Слабо светили лампы по стенкам, блестел мраморный пол, в будке вахтера, уронив голову на столик, спал охранник.

Посреди этого полутемного вестибюля стоял Пирошников в распахнутом плаще и шляпе, а в руке у него была гитара.

Изгой

Он стоял, вглядываясь в тот угол, где горела накрытая какой-то тряпкой, быть может, просто наволочкой, лампа под зеленым абажуром, а дальше в углу угадывалась фигурка женщины в домашнем легком костюме, полулежащая с ногами в просторном бархатном кресле. Это напоминало декорацию какого-то не поставленного чеховского спектакля, в котором ему надлежало сыграть роль, но какую — он не знал. Он силился вспомнить реплику, но не мог, потому сказал глухо:

— Кто это сделал, лорды?

Он знал, кто это сделал, но хотел насладиться горечью. Трубочки продолжали петь еле слышно.

— Да-ни-люк… — нараспев отозвалась Серафима.

— Не это, нет! Не дерзкое изгнанье, не дикое глумление толпы, — Пирошников почувствовал, что пятистопный ямб белого стиха наиболее соответствует ситуации. — Я говорю об этом чудном месте, где мы с тобою умиротворимся и затворимся, убежав от мира… Офелия!

И он обвел декорацию широким жестом.

Ночной студент Боря пробудился и, оторвав голову от стола, с изумлением и тревогой вслушивался в ямбы Пирошникова.

Серафима в восторге задрыгала ногами, оставаясь лежать в кресле, но ответить полной строкой не смогла, а лишь выдохнула, смеясь:

— Да, Гамлет!

Пирошников твердым шагом направился к уютному гнездышку из книг, но именно твердость поступи выдавала, что он изрядно пьян, не говоря о наклоненном поле. Его качнуло, и он едва не развалил зыбкую книжную кладку Серафимы, но она вовремя бросилась ему навстречу и, подхватив под руку, довела до кресла.

Пирошников водрузился на мягкие подушки и огляделся.

Вопреки своему намерению вдоволь испить страдания, он вдруг почувствовал, что ему нравится этот закуток, огороженный знакомыми книгами, которые теперь, покинув полки и будучи перевязанными шпагатом, напомнили ему детство, когда семья часто переезжала из-за новых назначений отца и вид упакованных книг и сдвинутой мебели был привычен.

Скорее даже не переезды напомнила ему Серафимина декорация, а те заветные места в квартире, где маленький Пирошников устраивал свои норки, чтобы прятаться там от суеты и волнения жизни. Это был старый платяной шкаф, погибший позже в одном из переездов, и небольшое пространство за черным немецким пианино, где Пирошников читал книги. Это было уже в отрочестве, в Севастополе, когда его кратковременно принялись обучать игре на фортепьяно, но ничего путного из этого не вышло, обучение продлилось всего два года, до нового переезда семьи, хотя и позволило Пирошникову достичь своего потолка музицирования в виде «Осенней песни» Чайковского, которую отрок исполнял с самозабвенной печалью.

Кстати, сейчас тоже была осень, и тротуары вокруг наклоненного дома облеплены были мокрыми упавшими листьями.

Впрочем, Пирошников стряхнул с себя сентиментальные воспоминания и заявил, что хочет есть, а затем, открыв бутылку вина, принялся рассказывать Серафиме о своих похождениях. Она в это время готовила чай с бутербродами.

А причиной неожиданного загула Пирошникова послужила встреча со старинным приятелем Олегом Метельским, которого Владимир Николаевич не видел лет тридцать и не узнал бы никогда, если бы Олег его не окликнул, когда Пирошников проходил мимо по второму этажу «Крупы», как звали все питерские книжники оптовую книжную ярмарку в ДК им. Крупской.

Снилось ли когда-нибудь Надежде Константиновне, что она превратится в книжную ярмарку и звать ее будут так же, как всегда ласково называл ее Ильич?

Итак, Олег узнал своего постаревшего приятеля и напомнил ему, когда и при каких обстоятельствах им доводилось встречаться. Когда-то, в пору второго студенчества уже отслужившего в армии Пирошникова, они вместе входили в вокально-инструментальный ансамбль «Невские гитары». Олег играл на ритм-гитаре, а Пирошников — на басу. Его музыкального образования хватало на четыре струны.

Впрочем, и на шестиструнке Пирошников в ту пору тоже пробовал играть.

Это продлилось недолго, до очередного и уже окончательного отчисления Пирошникова, на этот раз по его собственному желанию, поскольку он убедился, что техническое образование ему не нужно, а гуманитарные наклонности он разовьет самостоятельно. Он тогда много читал стихов, мемуаров, пробовал писать сам; промелькнувшая оттепель задела его своим крылом, говоря фигурально, и заставила слегка воспарить. Впрочем, невысоко.

Несмотря на кратковременность давно прошедшего знакомства, приятели вместе устроились за книжным прилавком, который уже несколько дней обслуживал пенсионер Метельский, поступив сюда продавцом, и предались воспоминаниям, изредка прикладываясь поочередно к плоской фляжке коньяка— непременному атрибуту прогулок Пирошникова.

Несомненно, два седых старика, сидящие за книжным развалом и посасывающие коньяк из фляжки, являли собою зрелище обнадеживающее, хотя и предосудительное для ревнителей морали.

Продолжение банкета последовало дома у Олега, в скромной двухкомнатной квартирке, где он жил один после смерти супруги и где на стенах Пирошников наконец увидел всю свою несостоявшуюся судьбу инженера — специалиста по силовым установкам крупнотоннажных морских судов. Олег, в отличие от него, электротехнический институт все же закончил и всю жизнь проработал по специальности.

Там висели дипломы в рамочках, газетные вырезки под стеклом — о спуске на воду какого-нибудь судна или об экспедиции в Антарктику — и многочисленные фотографии, где Олег был изображен в компании коллег, или с иностранной делегацией, или на палубе сухогруза, или же просто в кругу семьи. Жизнь была наглядна и убедительна, биография героя выстраивалась в прямую линию, а ненужная пенсионная загогулина в виде должности продавца на «Крупе», слава богу отсутствовала. В самом деле, зачем она лауреату Госпремии, видному в прошлом инженеру с пенсией в восемь тысяч рублей?

Но такой линии не было у Пирошникова. Жизнь его не только лишена была наглядности, но походила бы на изломанную кривую с петлями, доведись кому-нибудь изобразить ее. Она складывалась, как Бог на душу положит, но Пирошников удивился бы и даже оскорбился, если бы кто-то сказал ему, что он «ищет себя». Он ничего не искал, но ни от чего не отказывался. Притом уверенность в неком Предназначении своей жизни не покидала его, но он полагал, что поиск этого Предназначения бесполезен, оно должно явиться само. Или не должно.

Почти прожившие жизнь приятели не толковали о столь высоких и недоступных материях — упаси бог! — а просто рассказывали друг другу о детях, проблемах со здоровьем и, конечно, о женщинах, бывших в их жизни.

Под нехитрый ужин и три бутылки вина они засиделись до полуночи и даже, вспомнив молодость, сыграли и спели кое-что из старого репертуара. Электрическая гитара Олега давно висела на гвозде, украшая прибитый к стене ковер в спальне, но нашлась акустическая, на которой пенсионеры и музицировали по очереди. Пальцы Пирошникова помнили старые аккорды, он взволновался и пел с таким чувством, что растроганный Метельский подарил ему эту гитару со словами:

— Помни молодость!

Короче говоря, они вспомнили молодость с неувядающей силой, и теперь Пирошников не без удовольствия рассказывал об этом Серафиме.

Она слушала, не переставая удивляться его даже не молодости, а мальчишеству, казалось бы, неуместному в почти семидесятилетием человеке. С тех пор как он месяц назад явился ей в образе мифического молодого соблазнителя в пересказе Ларисы Павловны, а потом сразу же воплотился смешным стариком, способным на безумия в виде силлабо-тонических спектаклей с подвижками земной коры, она относилась к Пирошникову почти как к явлению природы, которым управлять нельзя, можно лишь держаться подальше или любоваться.

Он же, получив в ее лице не только неожиданную любовницу, но и слушателя, зрителя и даже участника его жизненных спектаклей, расцвел, позабыв о неустроенности и болезнях.

Вот и сейчас, во втором часу ночи, раскинувшись в бархатном кресле с бокалом вина в руках, в ночном вестибюле бизнес-центра, превращенном в жилище, Пирошников, как никогда, чувствовал себя в своей тарелке.

Он взял в руки гитару, дотронулся до струн и извлек первый осторожный аккорд. Вахтер Боря, снова заснувший было под доносящееся из-под лестницы журчание Пирошникова, приподнял голову и услышал:

Мой дом загубили гады,

мой дом пустили под снос.

Нам с тобой теперь не будет пощады,

но это не мой вопрос.

Это не мой вопрос, мама!

Я всего лишь изгой, мама,

а для них я отброс.

Да, это был блюз, импровизация подвыпившего изгнанника, вспомнившего блюзовые аккорды через три десятилетия. Студент-вахтер снова изумился и продолжал слушать.

Я буду последним негром

очень преклонных годов,

но для них я всегда останусь беглым,

и быть другим не готов.

Я совсем не готов, мама!

Мне не нужен их кров, мама!

Я изгой, сто пудов!

Этот куплет свидетельствовал не только о знании стихов Маяковского, в чем сомневаться не приходилось, но и о близком знакомстве с молодыми поэтами, поскольку в городском жаргоне времен молодости Пирошникова слово «стопудово» отсутствовало.

Серафима счастливо смеялась, слушая этот пьяный блюз. А Пирошников, войдя в азарт, чувствуя прилив вдохновения, закончил:

Мы будем жить с тобой в домике

из нами забытых книг.

И для нас даже в самом маленьком томике

найдется приют для двоих.

И я буду петь, мама!

Я буду плясать, мама!

Я не изменюсь — вот вам фиг!

Серафима зааплодировала, студент же не решился. Все-таки он был при исполнении.

А Пирошников, произведя этот выплеск творческой энергии, прислонил к креслу гитару, откинулся на спинку кресла и мгновенно заснул.

…Ему снился яблоневый сад с белеными стволами яблонь, обремененных плодами. Он шел сквозь их строй куда-то, где должен быть выход из сада — он точно знал, что такой выход есть, но не знал, где он. А вокруг с глухим стуком падали на землю спелые яблоки. Но он не наклонялся за ними, а шел к выходу.

Наконец что-то стало меняться, строй яблонь поредел, а сами они стали меньше ростом, да и яблоки на ветках были сморщенны и мелки. Сквозь редкие ветви просвечивало осеннее пустое небо, сад кончился, за ним открылось ровное поле, и где-то далеко в поле виднелась изгородь. Он устремился к ней, ища в изгороди прореху, выход, и тут увидел калитку. Почти бегом он кинулся к ней, но на последних метрах замедлил шаг, ибо изгородь превратилась в каменную стену, но дверца в ней осталась, лишь стала железной.

Он взялся за ручку, распахнул дверь на себя — и отшатнулся.

Сразу за дверцей открылась бездонная пропасть, в которой, далеко внизу, плавали белые птицы, похожие на лебедей.

Пирошников перевел дух — и проснулся.

Словно впервые, он обозрел темный вестибюль со спящим вахтером и прислушался. Откуда-то из глубины доносился едва слышный гул, как от работающих машин. Возможно, это были вентиляторы, доставлявшие воздух на минус третий этаж, про другое он боялся думать. Он положил на ладонь крестик, подаренный ему Браткевичем, и долго вглядывался в него, пытаясь угадать, какую информацию транслирует датчик аспиранту.

Он встал с кресла и заглянул под лестницу, где на диване спала Серафима. Им начинало овладевать знакомое похмелье — знакомое не ему одному, а сотням тысяч мужчин в России, которое выражается не только и не столько в головной боли или мерзком ощущении во рту, а в осознании краха жизни, приступе смертельного страха и томительного чувства вины перед всеми, а особенно — перед близкими.

Вот и сейчас, разглядев под лестничным пролетом лежащую фигурку Серафимы, он остро пожалел ее, спросив себя, с какой же стати он держит рядом с собою женщину, которая могла бы создать семью с нормальным молодым мужчиной, воспитывать детей, радоваться жизни, наконец, вместо того чтобы ночевать под лестницей в офисном здании.

— А вот за других думать не надо… — раздался из-под лестницы сонный голос Серафимы.

— Прости, — сказал он в темноту. — Ты слышишь гул?

— Слышу… Это отзвук вашего блюза, — сказала она.

— Да перестань! Ты преувеличиваешь.

— Вот увидите.

Пирошников взглянул на часы. Было семь двадцать утра. Он вспомнил свой ночной сон. «Птицы какие-то странные…» — подумал он и, вновь упав в кресло, закрыл глаза.

Серафима уже готовила завтрак с помощью доступных электроприборов. В холле распространился запах свежего кофе.

Пирошников вернулся в вестибюль как раз вовремя, чтобы застать приятную глазу сцену. Начальник охраны Геннадий распекал Ларису Павловну за нерадивость.

— …Почему я узнаю об этом последним?! Вы моего телефона не знаете? Почему не доложили? — гремел Геннадий.

— Я думала… Вы отдыхаете… — мямлила Лариса Павловна.

— У вас в инструкции написано: «немедленно ставить в известность начальника охраны обо всех изменениях режима и непредвиденных ситуациях…» И вы, Владимир Николаевич! — переключился он на Пирошникова, заметив его. — Ну как так можно! Запомните: звонить мне по службе можно в любое время суток!

— Геннадий, а что случилось? — безмятежно проговорил Пирошников, вытирая подбородок полотенцем.

Геннадий замер на месте и замолк. Затем махнул рукой и направился клифту, бросив через плечо Ларисе:

— Объяснительную мне приготовьте!

Однако, нажав кнопку лифта, он обернулся и вновь обратился к Пирошникову.

— Сейчас я вызову свободных людей, и они мигом водворят вас на место.

— Не поеду! — заявил Пирошников. — Мне и здесь хорошо.

— Владимир Николаевич, перестаньте валять дурака. Я за объект отвечаю.

— А что плохого объекту?

— Я обязан доложить хозяину.

— Ну и докладывай. Посмотрим, что он скажет.

Геннадий пожал плечами и скрылся в лифте.

— И где он, этот хозяин? — обратился в пространство Пирошников.

— В Лондоне, — отозвалась Лариса Павловна тоже в пространство. — Бывает здесь раз в год по обещанию.

Пирошников надел белую рубашку, повязал галстук-бабочку и уселся пить кофе с Серафимой как раз без четверти десять, когда офисный планктон непрерывным потоком устремился на рабочие места. Серафима без слов поняла замысел Пирошникова и тоже успела привести себя в порядок. В результате менеджеры, секретари, операционисты увидели картинку из глянцевого журнала: завтрак благополучной английской пары в виде седовласого джентльмена и молодой леди. Котенок Николаич, лакающий молоко из блюдечка, придавал картине подлинную гармонию и безмятежность.

Легко можно себе представить впечатление, которое эта картина производила на обитателей минус третьего этажа, особенно на тех, кто вчера на своих плечах выносил из боксов Пирошникова пачки книг, шкаф, диван, стулья. Они в это время тоже устремлялись на работу, двигаясь в обратном общему потоку направлении. Шарлатану и вредителю все сходило с рук! Следовало все же удавить его и бросить в канализацию. Пирошников наслаждался их ошеломленным видом и жалел только об отсутствии у него в руках свежего номера Financial Times для полного совершенства картины.

— Любите вы дразнить гусей, — прошептала Серафима, едва сдерживая смех.

Она собрала со стола посуду и унесла под лестницу, подальше от глаз, где свалила в пластиковый мешок. С этим срочно надо было что-то делать. Бегать по бизнес-центру с грязной посудой было нетипично для молодой леди.

Затем она поцеловала Пирошникова в щеку, подхватила сумочку и смешалась с толпой сослуживцев, спешащих мимо по лестнице в филиал банка «Пporpecc».

Пирошников остался один. Впрочем, всего на минутку, потому как возникла Софья Михайловна, которая пряталась за будкой Ларисы Павловны, дожидаясь ухода Серафимы.

— Как вам это понравилось? — с печальной улыбкой молвила Софья, кивнув на каморку.

— Очень! — с энтузиазмом отозвался Пирошников. — Давно не было так экстремально.

— И что прикажете делать?

— Работать!.. Доставайте кассу, сейчас организуем прилавок…

В этот момент распахнулись дверцы лифта и оттуда в холл вышел подводник Залман в фуражке и черной морской тужурке с орденами и медалями. В руках у него был самодельный рукописный плакат, укрепленный кнопками на швабре, с того конца, где щетка. На плакате крупно было написано:

СКАЖЕМ НЕТ ПРОИЗВОЛУ И САМОУПРАВСТВУ!

Сбор подписей в защиту прав Владимира Пирошникова и его Салона поэзии

Расписаться предлагалось на самом плакате, для чего сбоку на шнурке трогательно болтался фломастер.

Залман церемонно поздоровался, подошел ко входу в каморку и встал перед ним, оборотившись лицом к турникету.

— Ну вот и правозащитники! — провозгласил Пирошников. — Не бойтесь, Софья Михайловна, пропасть нам не дадут.

Поскольку военные моряки стремятся всегда занять положение, перпендикулярное полу, правозащитник стоял, подобно мебели, но не совпадал с линией отвеса. Собственно, так и полагается стоять правозащитникам, контрастируя с враждебной средой.

Не успел Пирошников полюбоваться на старика, как прибежал крайне взволнованный аспирант Браткевич.

— Владимир Николаевич, строго конфиденциально! Срочный разговор! — свистящим шепотом воззвал он.

Пирошников, пребывавший после завтрака в состоянии полного благодушия и пофигизма, скомандовал Софье:

— Вы тут с Семеном Израилевичем подежурьте, у меня переговоры.

— Придется спуститься ко мне, — сказал аспирант.

— Не могу, там враги. Меня убьют, — сказал Пирошников.

— Вряд ли. Данилюк ушел в прокуратуру. Выкозиков спит после вчерашнего.

— Кто это?

— Тот, кто предложил вас удушить. Нифонт Выкозиков, настройщик роялей. Да вы не бойтесь!

— Что?! — вскинулся Пирошников. — Бояться выкозиковых?! Вперед!

И он, как всегда, прихрамывая, двинулся к лестнице, ведущей в подвальные этажи. Она была сбоку и имела винтообразное строение.

Минус третий встретил бывшего домочадца настороженной тишиной. Длинный коридор устремлялся вверх, его конец скрывался в сизоватой дымке, тянувшейся от коммунальной кухни. Обе двери боксов, еще вчера занимаемых Пирошниковым, были распахнуты, а напротив, на закрытой двери Деметры, была мелом нарисована свастика.

Пирошников остановился, вытащил из кармана носовой платок, плюнул на свастику и стер ее.

Они с аспирантом проследовали по коридору почти в самый конец, до «Приюта домочадца», причем Пирошников приветливо здоровался со всеми, кто любопытства ради приоткрывал двери и выглядывал в коридор.

Аспирант открыл дверь ключом и впустил Пирошникова внутрь.

Квартирка была двухкомнатная, подобная той, что занимал ранее Салон поэзии. Одна комната полна была приборов, проводов, дисплеев, многие из которых светились, вторая же практически пустовала, лишь в центре находилась широкая железная кровать с никелированными спинками.

Максим включил подряд несколько тумблеров, и Пирошников увидел, как в пустой комнате зажегся толстый витой шнур, проложенный вдоль плинтуса по всему периметру и ранее им не замеченный. Он светился голубоватым светом, а внутри шнура проскакивали зеленые искры.

— Что это? — спросил Пирошников.

— Зайдите в комнату, — предложил аспирант. — Только осторожно.

Пирошников ступил ногой за порог, сделал шаг и вдруг почувствовал странную, необъяснимую легкость, будто сбросил с плеч груз десятков лет и снова стал мальчиком.

— Подпрыгните слегка, — попросил аспирант из соседней комнаты.

Пирошников подпрыгнул и неожиданно взлетел в воздух гораздо выше, чем он мог предположить, буквально до потолка. Он ударился о потолок макушкой и, отскочив от него, точно мячик, вновь оказался на полу.

— Ого! — только и сумел выговорить он. — Что это было?

— Антигравитация, — пояснил аспирант.

Пирошников вернулся к нему, осторожно ступая, чтобы не взлететь.

И Максим рассказал, что давно проводит опыты с так называемой «петлей гравитации», внутри которой поле тяготения либо ослабевает, либо усиливается.

— Это оптоволокно и есть «петля гравитации» — указал он на светящийся шнур. — До нуля мне снизить еще не удалось, но уже меньше, чем на Луне. Ну вы почувствовали…

— Почувствовал, — сказал Пирошникров, потирая шишку на макушке.

— Но позвал я вас совсем не за этим. Вот смотрите… — продолжал аспирант, показывая рукою на экран. — Это запись вашей активности сегодняшней ночью. А это, — он перевел руку на другой экран, — запись микроскопических подвижек здания. Видите? Кривые коррелируют. Что вы делали ночью, извините за любопытство?

— Вино пил. Блюз пел.

— Понятно. Короче говоря, дом пришел в движение. Движется медленно, точнее, не движется, а заваливается набок. В другой плоскости.

— Как это — заваливается? — испугался Пирошников.

— Очень просто. Как Пизанская башня. Месяца через полтора это будет уже очень заметно. Кстати, о башне…

И аспирант изложил Пирошникову результаты своих исследований Пизанской башни. По его словам, крен башни был связан не с подвижками почвы или с недостатком конструкции, а с деятельностью одного чернокнижника-монаха, обитавшего в тамошнем монастыре. Будто бы его экстатические молитвы и наклонили башню, о чем говорится в некоторых документах.

Пирошников рассердился. Что за бредни?

— А блюзы он не пел? — довольно невежливо поинтересовался он. — При чем здесь Пизанская башня?!

Браткевич лишь руками развел.

Риалити-шоу

Жизнь неутомима на выдумки. Приноравливаться к ним иной раз бывает интересно, но чаще хлопотно. Едва поверишь, что ты нашел способ ужиться с реальностью, как она преподносит новый сюрприз и требует ответа.

Последнее время это часто называют «вызов».

Итак, Пирошников получил новый вызов со стороны все того же дома, который не уставал преподносить загадки. Казалось бы, начавшийся крен дома в другой плоскости ничем принципиально не отличался от прежних подвижек, но разница была в том, что Пирошников окончательно уверился в своей личной ответственности за это событие. До того он склонен был увиливать, ссылаться на совпадения или на влияние коллективного разума (оно же коллективное бессознательное), но сегодня, посмотрев на две кривые Браткевича и сопоставив их с примерным временем, когда он пел «Блюз изгоя», он понял, что другой причины быть не может. По времени это было часа в два ночи, коллективный разум минус третьего этажа дрых без задних ног вместе с коллективным бессознательным, лишь пение Пирошникова нарушало покой дома и вызвало подвижку. Но — другую!

Что в этом пении вызвало такую реакцию? Вопрос был главным. Музыка, слова, сам жанр исполняемой песни, наконец?.. Не правда ли, это звучит как-то чересчур механистично… Типа начни Пирошников петь частушки, дом завалился бы в другую сторону. Глупости! Мистические явления объяснять надобно мистическими силами. Значит, следует обратиться к душе…

Ему нравилось это слово, которым можно было объяснить все, не объясняя в сущности ничего. Он помнил свои размышления и рассуждения в пору первого посещения дома и не намерен был от них отказываться. Но тогда душевные силы действовали не столь явно. Да, лестница сдалась в конце концов, выведя его с мальчиком на свободу. Да, для этого нужно было пережить что-то… Кладовка, да-да…

Но не так же грубо, господа! Спел блюз, вдохновился, испытал душевный подъем — и на тебе! Поехали!

Примерно так размышлял Пирошников, возвращаясь от аспиранта домой и спускаясь вниз по бесконечному коридору минус третьего этажа.

Выходило, что гарантией спокойствия дома было полное душевное спокойствие Пирошникова. Но как его достичь при таких условиях? Требовалось даже не спокойствие, а полнейшее равнодушие, но этого он не умел. Это равносильно смерти.

Посему он рассудил, что будет жить, как жил, по возможности плывя по течению. Для борьбы не было ни сил, ни времени.

Течение между тем превращалось в бурный поток.

Начальник охраны, связавшись с Лондоном и изложив обстановку, получил следующие указания хозяина:

1. Пирошникова не трогать, пусть живет и делает, что хочет.

2. Срочно создать ему сносные условия для житья. То есть, если он намерен остаться под лестницей, провести туда воду, газ и электричество, а также построить клозет и поставить душевую кабину.

Все это Геннадий поведал Пирошникову с глазу на глаз, посетив его каморку.

— Ты сказал ему про Серафиму? — спросил Пирошников.

— Сказал. Обязан сказать.

— А он?

— Смеялся. Сказал: «Вах!» Владимир Николаевич, поедем отсюда! — взмолился Геннадий. — Не хотите в подвал — найдем другое место. С третьего этажа магазин светильников съехал. Люстры криво висят…

— Смеялся… — пробормотал Пирошников. — Смешно ему… Интересно, почему он дает мне карт-бланш?

— Да все просто. Дом надо спасать. Спасти можете только вы. Заставить он вас не может. Сталин специалистов в шарашку сажал, а вам условия создают. Тем более опять начали заваливаться, только вбок.

— А ты откуда знаешь? — удивился Пирошников.

— Браткевич доложил. У него ж лаборатория на деньги Джабраила. Откуда столько железа взять? Там одно оптоволокно антигравитационное полмиллиона долларов стоит.

«Значит, слил аспирант информацию, — подумал Пирошников. — А впрочем, все равно. Через месяц всем будет видно».

— Останусь здесь, Геннадий, — решительно сказал Пирошников. — Для тонуса нужно. Строй мне сортир!

И он показал, где под лестницей нужно устроить туалет с душевой кабиной.

— А вот стену из книг не трогай. Это концептуально, — сказал Пирошников.

— Как? — не понял Геннадий.

— Несущая конструкция, — пояснил Пирошников. — Несущая смысл.

Геннадий вздохнул и отправился звонить строителям.

Между тем исход фирм из бизнес-центра нарастал. Спускали в лифтах и грузили в машины компьютеры, таскали по лестницам столы и кресла. Одновременно по городу расползалась информация, зачастую искаженная. Уже на следующий день после разговора с Геннадием новость о странных событиях в бизнес-центре «Петропавловский» достигла сетевых СМИ. Появился репортаж с фотографиями вечера поэзии. Пирошников был изображен с мокрой головой и прилипшими к пиджаку лепестками роз. На другой фотографии было видно груду тел, барахтающихся у стойки бара.

В краткой справке о Пирошникове, мгновенно появившейся в Википедии, было сказано, что он «был известен в молодости психологическими опытами, затем отошел от занятий парапсихологией и занялся книжным бизнесом».

Последствия не заставили себя ждать.

Первыми прибыли строители с инструментами, козлами, банками с краской и упаковками кафельной плитки. Все как на подбор были таджиками, а бригадиром у них был молдаванин Гуцэ. Он единственный, хотя и с трудом, говорил по-русски. Гуцэ объяснялся с таджиками матом. Мат они понимали.

Строителей привез на автобусе Геннадий и тут же, сдав их Пирошникову, уехал в магазин покупать сантехнику.

Телевидение опоздало всего на полчаса и тоже расположилось в холле, разметав по полу провода, поставив две камеры и подвесив микрофоны. По-видимому, предполагалось снять не просто репортаж, а нечто в жанре «реалити-шоу». Возглавляла группу решительная молодая дама-редактор по имени Жанна.

Свободные от дел служащие оставшихся в бизнес-центре офисов образовали амфитеатр, расположившись на ступеньках первого лестничного пролета и подстелив газеты. Сила тяготения сплотила их ряды, завалив всех на правый бок.

В качестве статистов на сцене находились Софья Михайловна и старик Залман с тем же плакатом.

В обеденный перерыв забежала Серафима накормить Пирошникова обедом. Камеры ее чрезвычайно смущали, зато прораб Гуцэ получил указания — где ставить газовую плиту и умывальник.

После ухода Серафимы жизнь в каморке Пирошникова замерла, он демонстративно читал книгу, развалившись в кресле, а таджики начали долбить кафельный пол для прокладки труб.

— Может быть, вы нам что-нибудь почитаете? Стихи, прозу? Или споете? — обратилась к Пирошникову Жанна.

— Ага. И станцую. Чтобы дом встал вверх тормашками! — откликнулся Пирошников весело.

Он не знал еще, как следует себя вести. Не обращать внимания, отвергать все предложения или же стебаться от души. Свободу выбора ограничивали мысли о возможных последствиях. Он хорошо помнил «силлабо-тоническую» подвижку. Так что ответ Жанне был лишь отчасти шутливым. Все могло случиться.

Однако она восприняла эту возможность с восторгом.

— Это было бы прекрасно! — воскликнула Жанна.

С таким же энтузиазмом она взялась бы снимать репортаж из эпицентра атомного взрыва.

Пирошников вновь испытал раздражение. Он взял в руки гитару, на что начавшая скучать публика на лестнице отозвалась аплодисментами.

Звукооператор молниеносно прицепил к рубашке Пирошникова микрофон-петличку.

— Прекратить ремонт! — скомандовала Жанна молдаванину.

— Кончай нах! — дал он отмашку таджикам.

Те мигом прекратили работу и уселись вдоль стены на пол, превратившись в зрителей.

Пирошников, словно нехотя, перебирал струны. Вид этого вестибюля с косо стоящими камерами, наклоненным полом, проводами, отрезками фановых труб, сваленных у турникета, со стеною из книжных пачек напомнил ему старую песню популярной группы, и он запел:

Мы стояли на плоскости

с переменным углом отраженья,

наблюдая закон,

приводящий пейзажи в движенье,

повторяя слова,

лишенные всякого смысла,

но без напряженья,

без напряженья…

Лестница взорвалась аплодисментами. Песня была настолько кстати, что казалась специально написанной для этого случая. Впрочем, второго куплета Пирошников не помнил, а потому принялся импровизировать:

Но при полном согласии

с несговорчивым теодолитом

мы по струнке прошли

мы прошли между быдлом и бытом,

повторяя слова,

знакомые камню и ветру,

со смыслом избитым,

смыслом избитым.

Раздалось два-три неуверенных хлопка. Публика почуяла неладное, она угадала пародию, невольно сорвавшуюся с губ артиста, и пародии этой не приняла. Слишком наглядна была здесь эта плоскость с переменным углом, чтобы ее пародировать.

Жанне, однако, песня понравилась, хотя автора она не угадала, Пирошникову пришлось объяснять, что это шутка, и это испортило ему настроение — он отложил гитару.

— У меня час отдыха, — объявил он и отвернулся от камер.

Таджики, похватав молотки и отбойники, снова принялись производить шум. Публика начала рассасываться, но телевидение и не думало сворачивать провода. Теперь Жанна интервьюировала Ларису Павловну, которая вынуждена была срочно поменять точку зрения на Пирошникова, что ей блестяще удалось, а потому наш герой предстал в ее мемуарах юношей, ищущим смысл бытия, а вовсе не алкоголиком, каким был еще вчера.

И тут перед турникетом возник настоящий юноша восемнадцати-девятнадцати лет с длинными и прямыми белыми волосами, свисающими из-под вязаной шапочки.

Глаза юноша имел голубые, а взгляд выдавал наивность на грани идиотизма. И еще — губы его были неестественно красны, будто покрашены.

«Юноша бледный со взором горящим… — вспомнилось Пирошникову. — Гей, похоже».

— Мне нужен Владимир Пирошников, — проговорил он, отвечая на немой вопрос Ларисы Павловны.

— По какому делу? — нелюбезно ответила та.

— Пустите молодого человека, — распорядился Пирошников, не дождавшись ответа юноши.

Ларису Павловну перекосило от такой вольности, но она сдержалась, помня о телевидении, которое уже устремило камеры на эту сцену.

Юноша миновал турникет и приблизился к Пирошникову.

— Что вам угодно? — спросил тот.

— Меня зовут Август, — сказал юноша тихо.

«Очень приятно. Январь», — мысленно проговорил Пирошников, но вслух произнес:

— Я Пирошников. Слушаю…

— Я хочу учиться у вас.

— Вот как? Чему же?

— Силлабо-тоническим практикам.

«Нам не дано предугадать, как слово наше отзовется», — продолжил мысленный комментарий Пирошников.

— Но я не обучаю этому, — сказал он.

— Я заплачу, — умоляюще проговорил Август.

— Стоп, мотор! — раздался крик Жанны.

Она подскочила к Пирошникову и затараторила:

— Чудесная сцена, чудесная! Владимир Николаевич, ну давайте! Давайте сымпровизируем! Коллективная медитация. Как там у вас? Мокузэй, да? Чудесная будет концовка!

— Вы уверены? — спросил Пирошников.

Он почувствовал злость и внезапный кураж, типа «море по колено».

— О’кей, — сказал он и захлопал в ладоши. — Слушать всем! Настроиться! Гуцэ, поднимай своих!

Молдаванин поднял таджиков с пола, выстроил их в два ряда.

— Так, хор есть. Солист тоже. Слушать внимательно. Я пою блюз, сопровождая его магическим заклинанием, которое произносим хором, на выдохе… Мо-ооо! Кузэй! Понятно?

Таджики закивали, как ни странно.

— Они знают, — махнул на них рукой Гуцэ. — Они это часто поют.

В этот момент в бизнес-центр с улицы протиснулся Геннадий, обнимавший обеими руками большой белый унитаз. Он бочком прошел турникет и остановился, с недоумением наблюдая за мыльной оперой.

— Внимание! — воскликнул Пирошников и, взяв в руки гитару, ударил по струнам.

Я спросил Тебя, что мне делать,

если жизнь бесследно прошла?

Я спросил Тебя, что надо делать,

когда кончились все дела?

Но я еще жив, мама,

я все еще жив, мама,

а ты давно умерла.

Я уже опоздал на поезд,

я бреду по рельсам один.

Я надеюсь лишь на Тебя,

потому что ты — Господин.

Но я еще жив, мама,

я все еще жив, мама,

хотя я последний кретин.

Август глядел на Пирошникова широко раскрытыми глазами, как Лазарь на Иисуса. Жанна беззвучно дирижировала операторами, показывая, куда направить камеру Таджики были неподвижны.

В этой гребаной жизни

я забыл, кого я люблю.

В этой гребаной жизни

я продаюсь по рублю.

Но я еще здесь, мама,

я все еще здесь, мама,

и я места не уступлю.

И когда я сойду туда,

где равны изгой и кумир,

И когда я приду туда

на их мрачный последний пир,

Я буду счастлив, мама,

о как же я буду счастлив, мама,

как сбежавший в рай дезертир.

Пирошников замолчал и после короткой паузы начал тихо и грозно:

— Мооооооо…

Таджики подхватили:

— Моооооооо…

И, не дожидась Пирошникова, невероятно высокими голосами выкрикнули хором в экстазе:

— Кузэй!

— Кузэй! — повторили Пирошников и Август.

И вот тут тряхнуло изрядно. Судорога прошла по дому — краткая, но очень сильная, будто дом испытал оргазм. Он вздрогнул всем телом так, что упало на пол все, что стояло в вестибюле, — люди, камеры, шкаф в интерьере каморки и, конечно, Геннадий с унитазом, который ударился о каменный пол вестибюля и раскололся на куски. Лишь книжная стенка чудом не развалилась да старый моряк Залман, привыкший к штормам, удержался на ногах.

— Снято! — простонала упавшая Жанна. — Благодарю всех!

Софья

Как это уже случалось после подвижек, Пирошниковым снова овладела депрессия. Вдобавок обострились все хвори: невыносимо болело при ходьбе колено, давило в груди, щелкало в правом ухе. Впору ложиться в больницу, а не заниматься медитациями с таджикскими гастарбайтерами.

Дела стали идти из рук вон плохо. Софья Михайловна приходила в десять, молча садилась у столика, вынесенного из каморки, на котором были разложены книги, и сидела до конца рабочего дня с каменным лицом.

Книг не покупали, было не до них. Одни покупатели уже уехали, другие паковали вещи.

Залман сменил вывеску и превратился в добровольного рекламного агента. Теперь на его плакате было написано:

Помогите культурному книгопродавцу!

Покупайте Поэзию!

«Поэзия — та же добыча радия!»

В. Маяковский

Почему нужно помогать добыче радия — было неясно. Но вдумываться было некому — фирмы, учреждения, магазины бежали с тонущего корабля, им было не до Поэзии.

Враждебный минус третий этаж выжидал. Бежать домочадцам было некуда, возможно, они надеялись на уменьшение арендной платы или на то, чтобы переехать повыше, в освободившиеся помещения.

Так или иначе, магазин-салон «Гелиос» становился абсолютно убыточным, и убыток этот в точности равнялся месячному окладу Софьи Михайловны, который надо было выплачивать — хочешь не хочешь. Пирошников незадолго до оргазма дома (будем называть это так) опустошил свой карман, выплатив этот невеликий оклад своей сотруднице, но надвигающийся день новой зарплаты приводил его в ужас.

От этого депрессия становилась еще сильнее. И Пирошников принял решение разрубить этот узел.

Дождавшись в очередной раз конца рабочего дня и того момента, когда отставной моряк Залман удалится со своим плакатом, он послал Серафиму в магазин за продуктами, чтобы остаться с Софьей с глазу на глаз.

В вестибюле не было ни души, кроме Ларисы Павловны в будке. Она последние дни тоже была не в настроении. Быстрые перемены в бизнес-центре, наклонный пол, странные песнопения были ей явно не по душе. А все из-за причуд этого пустого старика с его надоевшими фокусами!

Справедливости ради следует сказать, что Лариса Павловна была старше Пирошникова на четыре года, однако избегала называть себя старухой.

Пирошников дождался, когда Софья уберет книги со столика, сам внес его в каморку и предложил:

— Софья Михайловна, не хотите ли чаю?

Софья насторожилась. Последнее время отношения ее с Пирошниковым были прохладны.

— Спасибо, Владимир Николаевич. Я, пожалуй, пойду.

— Я бы хотел с вами поговорить.

Софья все поняла. Лицо ее приняло выражение глубочайшей скорби, которая готова была перелиться в обиду.

— Я слушаю вас, — сказала она.

— Садитесь, — предложил ей Пирошников.

Она села, сложив руки на коленях. Пирошникову стало жаль ее. Он знал, что никого у нее нет — ни детей, ни сестер, ни братьев. Она работала с ним восемь лет.

— Софья Михайловна, вы видите, что происходит… — Пирошников обвел рукой пространство вестибюля, сильно обезображенное идущим в каморке ремонтом. Душевая кабина стояла у лестницы, новый унитаз рядом с нею, пол был весь в пыли, несмотря на то что Серафима протирала его каждый вечер.

— Вижу, Владимир Николаевич, — обреченно кивнула она.

— Я не могу… Точнее, у нас нет… — Пирошников никак не мог построить фразу.

— Не трудитесь. Я поняла. Вы меня увольняете, — сказала она.

— Нет! — воскликнул он. — Я закрываю магазин. Он убыточен.

— Книги есть не просят. Это мне нужно иногда питаться, — горько усмехнулась она.

— Ну… Вы устроитесь… где-нибудь. Я постараюсь помочь… — неуверенно отвечал он.

— Кто же возьмет пожилую еврейку?

— Ах, бросьте! Таджиков берут, — неосторожно возразил Пирошников.

Софья оскорбилась.

— Ну спасибо… Видимо, я за восемь лет ничего другого не заслужила.

— Простите, я хотел сказать…

— Вы уже все сказали. Благодарю.

Она поднялась со стула и удалилась, однако не в сторону улицы, а направилась к лифту, на котором и уехала вниз.

«Пошла жаловаться Залману», — понял Пирошников.

Он откупорил бутылку и выпил бокал вина. Тут кстати вернулась Серафима с продуктами, и Пирошников принялся пересказывать ей разговор с Софьей.

— А может быть, снять какое-то помещение и пусть она там торгует? На зарплату себе она заработает, — принялась рассуждать Серафима. — А мы здесь поживем.

— Поживем. Но с книгами. Вон какую стену построила. Как же мы без нее? — отшутился Пирошников. — Магазина не будет.

Серафима уже поняла, что Пирошников решил быть здесь до конца, почему — неизвестно. Впрочем, он и сам не мог бы объяснить, просто это был его дом, связь с ним была нерасторжима. И еще оставалась надежда, что дом выправится в конце концов, перестанет торчать нелепой кривой громадой среди ровных и ухоженных соседей.

— А вот на что нам жить — это вопрос… — заметил он.

— На мою зарплату, — мгновенно отозвалась она.

К сожалению, это предложение оказалось не очень обоснованным, как мы дальше увидим.

А пока следует рассказать, чем же завершился этот нервный вечер.

Нервным он был не только из-за неприятного разговора с Софьей Михайловной, но еще и потому, что Пирошников начал понимать, что бизнес-центра более не существует. Все уехали или вот-вот уедут, здание кренится, и публики для его выступлений более не предвидится. Он так и подумал про свои опыты — «выступления», приравняв себя к какимни-будь фокусникам, престидижитаторам, которым требуется аудитория, а без нее они — ничто.

Но позвольте, а как же спасение собственного очага? Как быть с подвижками дома? Как уберечь его от неминуемой гибели?

Что делать, если все способы, которые он может предложить, связаны с аудиторией, народом, внимающим ему и находящимся с ним «в сношенье», по выражению Боратынского?

Ведь без этих чтений, без этих «силлабо-тонических практик», чтоб они провалились, не сдвинется ни один кирпич!

Спасение родного очага оборачивалось необходимостью быть посмешищем — и чем смешнее, тем лучше.

А значит, и каморка эта эпатажная тоже лишается смысла. И душевая кабина под лестницей, и сортир с испанской сантехникой, и умывальник. Нет народа — нет движения, нет коллективного бессознательного. Не выть же ему с Серафимой по ночам: «мооо-кузэй» в пустом вестибюле!

Оставшийся же немногочисленный народ с минус третьего этажа был почти весь в оппозиции к Пирошникову, кроме аспиранта, Дины и подводника Залмана. С такой поддержкой не то что дом — стул с места не сдвинешь!

И только он это подумал, как загудел лифт, открылись его двери и оттуда вышли Залман с Софьей Михайловной. В руках у Залмана был плакат на швабре.

Старик, оставив свою даму у лифта, твердым шагом приблизился к каморке Пирошникова и поставил плакат у стены так, чтобы его можно было обозревать из вестибюля.

На этот раз на плакате было всего два слова:

НЕТ АНТИСЕМИТИЗМУ!

— На что вы намекаете?! — вскинулся Пирошников.

— Я не привык намекать! — ответил моряк. — Вы нарушили трудовое законодательство. Софье Михайловне полагается выходное пособие. Вы должны были предупредить ее за две недели.

— Хорошо, но при чем тут антисемитизм?!

— Антисемитизм всегда при чем, — парировал старик. — Пойдемте, Софья Михайловна, — обернулся он к ней.

И они покинули вестибюль.

Наденька

С утра, лишь только Серафима взбежала на второй этаж в офис банка «Прогресс», каморку заполонили таджики, которые еще вчера уложили все трубы и теперь заделывали раны в полу и стенах.

Гуцэ пообещал сегодня закончить работу.

— Давай, твоя мат! — напутствовал он таджиков. — Бакшиш йок!

Пирошников вынес столик за книжную ограду, положил на него пять томов Лотмана и уселся рядом на стуле на фоне плаката об антисемитизме. Как хотите, так и понимайте!

Вскоре прибежал взволнованный Браткевич.

— Владимир Николаевич, я начинаю что-то понимать! Это пока предположение, оно дикое, но похоже, что объект реагирует не только на энергетику высказывания, но и на его смысл! Даже на интонацию!

— А разве это не очевидно? Прочесть стихи Пушкина или промычать «Мооо» — разве нет разницы?

— В чисто энергетическом смысле нет. Иначе придется предположить, что объект мыслит! Имеет органы чувств и нечто вроде мозга для обработки информации.

— Он их и вправду имеет.

— Вы серьезно? — удивился Браткевич.

— Почти.

— Тогда возьмите еще вот это, — и он вручил Пирошникову маленький цифровой диктофон. — Он будет фиксировать тексты и музыку, привязывать их ко времени. А я потом синхронизирую с перемещениями объекта.

Пирошников засунул диктофон в карман. Сейчас ему были безразличны опыты аспиранта и даже сами подвижки дома, что так волновали его раньше. Дом стал практически нежилым — вот что главное. Нежилым — значит, неживым, подумал он. И все песни, стихи, заклинания — ему как мертвому припарки.

И жить нельзя, и бросить невозможно…

Впрочем, так думали не все. Позвонил Толик и неожиданно напросился в гости, но не просто так, а с экскурсией в их старую кладовую — ту, что дети посетили на новоселье. И что теперь «посмотреть на нее хочет мама»…

— Какая мама? — не понял Пирошников.

— Моя мама! Какая еще?

— Ах, Наденька!

Это была неожиданность. Наденьку он не видел лет двадцать. Когда расходились, Толик был уже достаточно взрослым для того, чтобы отношения с ним Пирошников мог регулировать без участия матери. А какие-то вопросы, касающиеся их обоих, они обсуждали по телефону.

И вдруг — посмотреть кладовку! Что там смотреть? Велосипедное колесо?

Естественно, отказать было нельзя. Толик сказал, что Геннадий, владеющий ключом, предупрежден и что они с матерью приедут «после работы».

— А что, мама тоже работает? — поинтересовался он.

— Да, там же, в Эрисмана.

Пирошников повесил трубку и задумался. Сколько Наденьке сейчас? Выходило, что немного за шестьдесят. Давно уже на пенсии. Что она может делать в больнице? Наверное, сиделкой подрабатывает…

Он почувствовал, что волнуется. Всплыли в памяти обстоятельства тогдашнего разрыва. О скандале не было и речи. Наденька была несовместима со скандалом. Ровная, спокойная, рассудительная. Любила ли она его? Непонятно.

Любил ли ее он сам? Вопрос сложный. Как сказал когда-то ее дядюшка, задавший ему тот же вопрос и получивший такой же ответ: «Если вопрос сложный, то не любишь. Любовь — это просто. Тут не ошибаются!»

И все же… Не из вежливости же он жил с нею больше пятнадцати лет!

Он не впервые размышлял на эту тему. Еще в те годы, изменяя ей, он задавался тем же вопросом, ощущая ту самую «простую» любовь к другой женщине, — зачем ему Наденька? В определенный момент, критический для обоих, судьбе было угодно свести их вместе, чтобы испытать. И они выдержали, помогли друг другу, а возможно, даже спасли. Она-то его точно, просто физически, когда он был на краю пропасти.

Но потом была обычная жизнь. Он что — жил из благодарности? Или ему было так удобно? Зачем же эти романы, и чувство вины, и покаяния?

Пирошников был из тех мужчин, которые искренно влюбляются, покоряют, бурно любят, потом вдруг довольно быстро охладевают и возвращаются под домашний кров. При этом еще зачастую признаются во всем жене и так же искренно каются.

Обычно цикл занимал полгода — с апреля по сентябрь. Весна и время летних отпусков.

Та бурная перестроечная влюбленность, совпавшая по времени с подвижками во всех сферах, закончилась бы так же, если бы не рождение Любы. Выбирая из двух детей — одного взрослого и не родного по крови и второго, крошечного и не имеющего официального отца, — Пирошников иначе решить не мог.

Наденька проводила его так же спокойно, как и приняла под свой кров. Его тогда это даже обидело.

Зато с Алиной, матерью Любаши, жизнь была не просто бурной — она была сногсшибательной. Тут уж он не смотрел на сторону. Успевай только смотреть за женой. Она была костюмером на «Ленфильме», а это значит подготовка к съемкам, подбор костюмов для актеров, среди которых были такие знаменитости, что у Пирошникова дух захватывало и горькая зависть подступала к горлу. Алина и выпить умела, так что Пирошникову не однажды приходилось сидеть с маленькой Любкой, пока жена праздновала выход очередного фильма на банкете в Доме кино.

Может показаться, что с Наденькой ему было скучно… Но нет, и это не так.

Почему, кстати, Наденька? Почему ее так все звали и невольно улыбались, произнося это имя?

Она светлая, подумал он. Какие стихи ей подходят? Пожалуй, эти — вспомнил он.

Есть минуты, когда не тревожит

Роковая нас жизни гроза.

Кто-то на плечи руки положит,

Кто-то тихо заглянет в глаза.

И мгновенно житейское канет,

Будто в темную пропасть без дна,

А над пропастью медленно встанет

Разноцветной дугой тишина…

Вот с этим ощущением отсутствия тревоги он прожил с нею много лет, а его самовольные отлучки в область чувственных утех ее словно не касались. Даже интимные отношения с Наденькой были целомудренны, если это слово будет уместно.

Впрочем, на расстоянии в два десятка лет любые события склонны приобретать целомудренность.

По всей вероятности Наденьке этот визит тоже дался нелегко. Во всяком случае, встреча сторон была несколько напряженной, хотя сказано было всего несколько слов:

— Здравствуй, Папатя! — бодро проговорил Толик.

— Привет… — кивнул он и уже совсем другим тоном, в котором было изрядно теплоты, проговорил: — Здравствуй, Надюша…

— Добрый день, Володя, — ответила она без всякого жеманства, но с внутренним волнением.

И они молча поехали в лифте на четвертый этаж в сопровождении Геннадия. Происходило это в середине рабочего дня, когда Серафима находилась в своем банке, — и это было Пирошниковым предусмотрено.

На четвертом этаже снова было пусто — на этот раз не потому, что рабочий день закончился, а по причине освобождения площадей всеми арендаторами. Двери офисов были распахнуты, на полу валялись бумаги, сквозь проемы дверей видна была та мебель, которую хозяева не сочли нужным перевозить на новое место — стулья, тумбочки. Попадались и старые компьютеры.

Геннадий нашел заветную замочную скважину, открыл дверь и, впустив их внутрь, объявил:

— Я пойду, тут дело есть. Через полчаса вернусь.

Пока ехали в лифте, Пирошников стоял к Наденьке вполоборота и украдкой разглядывал ее. Конечно, она изменилась, двадцать лет не проходят бесследно. Но к ней никак нельзя было применить слово «старуха», и даже «пожилая женщина» не подходило.

Она была из той редкой породы женщин, которые с возрастом умеют сохранять стройную фигуру и не идут ни на какие ухищрения, чтобы сохранить видимость молодости на лице. Только они имеют шанс в старости выглядеть привлекательно особой старческой красотой. Те же красавицы, которые пускаются во все тяжкие, чтобы уберечь молодое лицо путем пластических операций, на самом деле не сберегают его и через некоторое время, когда все подтяжки перестают действовать, становятся удивительно безобразны.

Она вошла, сказала: «Ах!» — и тихо рассмеялась, разглядывая все то, что когда-то составляло предмет игр ее семьи. Это был их маленький заповедник, их тайна, которая сейчас ощущалась всеми тремя по-разному, но, безусловно, их объединяла.

Наденька взялась за велосипедное колесо и повернула его. В иллюминаторе поплыли картины.

Неизвестно, кто режиссировал эту презентацию, но на экране возник пустынный берег моря, по которому бежал мальчик лет десяти, тянущий за собою на бечевке воздушного змея с хвостом в виде разноцветных лент, которые развевались и трепетали на ветру. А за ним, взявшись за руки и смеясь, бежали молодые мужчина и женщина. Они были чем-то похожи на Наденьку и Пирошникова, а мальчик — на Толика.

Где-то высоко над летящим змеем был виден белый птичий клин, бесшумно рассекающий небо в том же направлении, что и бумажная птица мальчика.

Еще минута — и уже можно было поверить в то, что время вернулось и можно продолжить жить вот с этого момента дальше, выйти в коридор, встретить старуху Анну Кондратьевну, соседку Ларису Павловну, и дядюшка в майке выглянет из двери мастерской Кирилла и, как всегда, начнет учить жизни Пирошникова…

Нет, ничего этого уже не будет.

И Наденька первая это поняла.

— Забавно, — сказала она и этим словом сразу вернула всех в реальность, потому что это было вовсе не забавно, а трагично, и означало, что жизнь прожита.

— А помнишь… — начал Пирошников, но Толик, глядевший на экран телевизора, вдруг перебил:

— Папатя, переезжай к маме.

Пирошников молчал.

— Она согласна, — сказал Толик.

Пирошников взглянул на Наденьку. Она едва заметно пожала плечами, как бы говоря: «А я что? Я ничего».

— Но ты же знаешь, наверное… — снова начал он.

— Знаю. Это тебе не нужно, прости.

Пирошников молча открыл дверь и вышел в коридор. Толик последовал за ним.

Наденька уселась на стиральную машину и беззвучно заплакала, закрыв лицо руками.

Бизнес

Попыток спасти Пирошникова и извлечь его из этого умирающего дома было предпринято еще две.

Во-первых, позвонила Любаша и долго уговаривала отца вернуться в свою законную комнату на Гаккелевской, которую Пирошников отдал ей пять лет назад. Люба сказала, что она собирается замуж и вообще это не должно волновать Пирошникова, она устроится, а ему необходим собственный дом.

Пирошников это предложение отверг.

— Ты же знаешь, что нельзя дважды войти в одну и ту же реку, — сказал он.

— Это уже другая река. Это моя река.

— Нет. Это означало бы возвращение в исходную точку. Круг.

— Папатя, это у тебя сейчас круг! Там, на Петроградской. Как ты этого не понимаешь!

— Но я сам его надеюсь разорвать. Спасибо, Любаша. Я оценил твою готовность жертвовать.

— Ой, не говори глупостей!

Второе предложение было абсолютно неожиданным. Внезапно, через несколько дней после увольнения Софьи Михайловны и демарша Залмана, оба они вновь предстали перед Пирошниковым, демонстративно скучающим у столика под плакатом.

Пирошников съежился. Почему-то он предположил дурное — повестку в суд или требование денег, хотя он уже обещал Софье, когда она забирала свою сменную обувь и калькулятор, что выплатит ей все положенное.

Но дело оказалось в другом.

Поздоровавшись, Залман подошел к плакату и повернул его надписью к стене. Пирошникову пришлось встать со стула, потому что выглядело все весьма церемонно.

— Владимир Николаевич, я прошу прощения за свою эмоциональную выходку, — сказал старик. — И хотел бы вам объявить, что сделал Софье Михайловне предложение вступить со мною в законный брак.

— Вы просите благословения? — улыбаясь, спросил Пирошников.

Залман сделал паузу, как бы показывая неуместность шуток на такую важную тему.

— Нет, мы хотим пригласить вас на церемонию бракосочетания.

Софья Михайловна протянула Пирошникову пригласительный билет.

— На два лица, — сказала она.

Пирошников оценил этот жест.

— Благодарю, — кивнул он.

— И еще, Владимир Николаевич, у меня однокомнатная квартира в Купчине, вы знаете, — продолжала Софья. — Мы с Семеном Израилевичем решили жить здесь. Две комнаты все-таки… Да и архивы недалеко, где он работает. Я могла бы сдать вам свою квартиру за совершенно символическую плату. Собственно, за оплату коммунальных услуг… Не век же вам жить под лестницей.

— Спасибо… Но мы тоже решили жить здесь, — сказал он.

— Ну как знаете.

И пожилая пара удалилась, прихватив плакат.

Таким образом, мосты были сожжены. Интересно, что Серафима не предлагала никаких вариантов переселения, поскольку пребывание Пирошникова в доме расценивала как миссию. А от миссии не уклоняются.

Однако обстановка усложнялась. С одной стороны, был закончен ремонт и каморка обзавелась простенькой кухней и туалетом, в котором, кроме унитаза, присутствовала душевая кабина. Жить стало комфортнее, хотя по-прежнему невысокая книжная стена не могла скрыть происходящего в той половине каморки, которая была на виду. Вторая, спальная половина под лестничным пролетом, была тесна, там можно было стоять во весь рост лишь в туалете и душе, расположенных у внешней стены, а в самой спальне приходилось сгибаться в три погибели.

С другой стороны, лишилась работы Серафима.

Филиал банка был последним учреждением в доме, которое еще держалось на старом месте. Хотя было понятно, что это не может продолжаться долго. Один за другим закрывали счета фирмы и физические лица, не желавшие посещать банк с наклонным полом и видеть в вестибюле бизнес-центра ползающих по полу таджиков с кафельными плитками. Поэтому в один прекрасный день управляющий Гусарский подписал приказ о переезде. В тот же день он вызвал к себе Серафиму и предложил ей написать заявление по собственному желанию.

— А если я не напишу? — спросила она.

— Напишете. Это в ваших интересах, — отечески улыбаясь, отвечал он.

— Не понимаю.

— Поймете позже. Я все объясню Владимиру Николаевичу.

— Но вы, кажется, увольняете меня, а не его?

— Не увольняю, а прошу уйти. Но связано это с ним.

— Ну тогда объясните это ему. Я сделаю так, как он скажет.

— Договорились.

В тот же вечер Гусарский явился под лестницу, предварительно договорившись с Пирошниковым по телефону. Весь его вид и принесенные дары свидетельствовали о том, что он хочет придать разговору формат дружеского застолья. Он принес букет цветов Серафиме, торт и две бутылки хорошего марочного вина.

Подготовилась к визиту и Серафима, приготовив легкие закуски.

Как и положено в таких случаях, разговор поначалу касался незначащих мелочей: ремонтных работ, замужества Софьи Михайловны и поведения бывшего котенка Николаича, который за это время успел стать молодым котом и рвался на подвиги.

Подвиги заключались в периодических набегах на минус третий этаж, где у домочадцев жили несколько кошек. Но это было опасно, учитывая междуэтажные отношения.

— У меня есть хороший ветеринар, — сказал Гусарский.

— Пусть погуляет, — махнул рукой Пирошников.

Однако постепенно перешли к главному.

Стороны констатировали, что история дома вступает в новую фазу. С эвакуацией банка в доме оставались начальник охраны Геннадий, два вахтера и постовые у дверей каждого офисного этажа, которых пока еще не уволили, хотя делать им было нечего. Где-то на пятом этаже находилась бухгалтерия с двумя женщинами — главным бухгалтером и кассиром. Вот и все.

— Позвольте, а население подвалов! Домочадцы! — воскликнула Серафима, слушавшая разговор.

— Их куда-нибудь уберут, — сказал Гусарский.

— Это не так просто, — заметил Пирошников, вспомнив старика Залмана с его плакатами.

— Пока о них не будем. Они нам не мешают, — продолжал Гусарский.

Собственно, он предложил бизнес-план, в котором Пирошников был предпринимателем-исполнителем, а банк «Прогресс» — инвестором.

— Что же я буду предпринимать? — иронически вопросил Пирошников.

— То же, что и раньше. Читать стихи и двигать дом.

Замысел был грандиозный и совсем не такой фантастический, каким он мог бы показаться. Вот как он выглядел, по словам Гусарского.

После очистки дома банк вкладывает средства в перестройку второго этажа, где он находился, в культурно-зрелищное учреждение с большим залом на пятьсот мест и сопутствующими помещениями — фойе, гардеробом, артистическими, костюмерными. Называться это будет, положим, «Ток-шок Владимира Пирошникова»…

— Почему так? — спросил Владимир.

— «Ток» — это от «ток-шоу», а «шок», потому что зрители будут испытывать шок.

У Гусарского все было продумано.

Короче говоря, он хотел пустить на конвейер вечера типа «силлабо-тонических практик», естественно, продумав режиссуру, используя всевозможные световые эффекты и музыку. И конечно, в конце представления зал должно тряхнуть, не без этого.

За это, собственно, и будут платить.

— А вы не боитесь, что может так тряхнуть, что никто костей не соберет? — мрачно спросил Пирошников.

Гусарский рассмеялся.

— Кто не рискует, тот не пьет шампанского! Вы подправите методику и сценарий, чтобы обойтись без жертв. Но тряхнуть должно сильно! Эффект землетрясения. Многим хотелось бы его испытать, не правда ли? Но с гарантией, что останешься жив.

— Дом может рухнуть.

— Ну, дом — это по вашей части. Договаривайтесь с ним сами… Впрочем, если эстрадный вариант вас не устраивает, то можно организовать настоящее телевизионное шоу с обсуждением проблемы дома и как его обустроить. Типа «К барьеру» или «Пусть говорят». Но это менее прибыльно.

Ну и конечно, в планах Гусарского нашли себе место и издательство литературы соответствующего направления, и курсы молодых экстрасенсов, и майки с символикой…

— Я понял ваше предложение, — сказал Пирошников. — Но скажите, при чем здесь Серафима? Почему вы предложили ей уйти?

— Чистая тактика! Поверьте, я высоко ценю Серафиму Степановну как работника. Но я хотел бы полностью исключить коррупционную составляющую, как это нынче называют.

Отвечая на недоумение Пирошникова и Серафимы, управляющий объяснил, что в банке «Прогресс» большим пакетом акций владеет государство и всякое участие банка в бизнесе проходит особый контроль. И если обнаружится, что в банке работает жена человека, получившего льготный кредит, например…

— Но я не жена! — воскликнула Серафима.

— Серафима Степановна, шила в мешке не утаишь. Уже сейчас все знают, а когда ваш муж станет всероссийской звездой? А?

— Не хватало мне на старости лет стать звездой, — грустно заметил Пирошников. — Впрочем, спасибо. Мы подумаем.

Он так и сказал — «мы».

Уходя, Гусарский попросил Пирошникова устроить для банка еще один вечер поэзии, подобный «практикам». И даже обещал оплатить выступление.

— Соберемся здесь, если не возражаете, в холле. Сотрудников у меня пятьдесят человек, все придут, я гарантирую. Но уже после переезда.

— Боитесь, что дом не устоит? — усмехнулся Пирошников. — За деньги он не пляшет.

Последняя гастроль

Через три дня после того, как банк покинул помещения на втором этаже, состоялось обещанное выступление.

Народу собралось больше, чем ожидал Пирошников. Весь первый пролет лестницы был заполнен, публика сидела даже на полу вестибюля, а зрители-домочадцы пришли со своими стульями.

Явилась и так называемая «Подземная рада» во главе с Данилюком, как сообщил Пирошникову Геннадий, имевший точные сведения о составе этой самой Рады. Гусарский сидел на почетном месте в первом ряду, а Серафима устроилась сбоку на книжных пачках.

Пришли и Залман с Софьей, и Дина. Не было лишь Браткевича, да и то по уважительной причине: аспирант в подземелье следил за стрелками приборов и заранее еще раз напомнил Пирошникову, чтобы тот не забыл включить диктофон.

Подошел и бледный юноша Август с горящим взором и пристроился ближе всех к Пирошникову, прямо на полу, как на квартирнике подпольного рокера.

Пирошников стоял у стены, перед ним находился тот же столик с книгами, в которых заранее были сделаны закладки. На этот раз он не надеялся только на свою память. Цитация предполагалась обширная.

— Дамы и господа, — начал Пирошников, дождавшись тишины, — сегодня я хотел бы сказать о предмете, который занимает меня всю жизнь, о чуде, которому я не перестаю удивляться, о радости, которую доставляет мне это чудо — чудо Русской Поэзии!

Оно является порождением другого чуда, данного нам Богом — Русского Языка — и с наибольшей силой доказывает существование этого Чуда. И если угодно — существование Бога…

На такой высокой ноте он начал — сразу, без разбега, объявил о божественном происхождении Поэзии и тут же перешел к Пушкину как главному и бесспорному для него аргументу. Пушкин, кстати, прекрасно понимал происхождение «божественного глагола» и всю подчиненность поэта Богу и даже его ангелам, как это явствует из встречи с шестикрылым серафимом.

Пирошников не часто говорил о Поэзии всерьез, слишком волнующа была для него тема. Он предпочитал иронизировать, пародировать собственные чувства, иначе голос начинал дрожать, а глаза влажнели. И сейчас он ждал, когда внутренний бесенок пошлет ему спасительную усмешку — и дальше все покатится на легкой улыбке и к удовольствию слушателей.

Но такого момента не наступало.

Он едва вытянул отрывок из «Медного всадника» и ему пришлось сделать передышку на эпиграммах, чтобы прийти в себя, но дальше следовала лирика.

Почему это его так волновало? И что именно? Звуки, набор странных значков на бумаге?

И с отвращением читая жизнь мою,

Я трепещу и проклинаю,

И горько жалуюсь, и горько слезы лью,

Но строк печальных не смываю.

Что же такого отвратительного было в жизни поэта, о чем он не мог вспоминать без трепета и проклятий? Что отвратительного было в жизни Пирошникова?

По совести сказать — ничего особенного. Но именно совесть говорила иначе — и заставляла лить слезы.

Он говорил, читал стихи, вглядывался в лица и чувствовал, что в груди нарастает знакомое теснение, предшествующее ожогу. Он взглянул на Серафиму, и этого взгляда было достаточно, чтобы она все поняла, напряглась и уже не могла воспринимать стихи, а лишь следила за ним, за его голосом и руками.

Он будто передал ей частицу своего беспокойства, и это ему помогло. Он перешел к Тютчеву, прочитал любимое стихотворение Блока — «Когда в листве сырой и ржавой…» — и добрался до Ахматовой.

Это не был обзор русской поэзии. Получался обзор собственной жизни, но об этом никто не догадывался. Никто, кроме Серафимы.

Я не знаю, ты жив или умер, —

На земле тебя можно искать

Или только в вечерней думе

По усопшем светло горевать.

Все тебе: и молитва дневная,

И бессонницы млеющий жар,

И стихов моих белая стая,

И очей моих синий пожар.

Мне никто сокровенней не был,

Так меня никто не томил,

Даже тот, кто на муку предал,

Даже тот, кто ласкал и забыл.

…Пирошников сделал паузу. Ему вдруг показалось, что у него кружится голова и пол плывет под ногами. Он оглядел аудиторию. Взгляды были устремлены на него, но в них читалось разное. Молодые внимали с живым интересом, а те, что постарше, скучали. Гусарский в первом ряду кивал одобрительно, а за ним сидела троица домочадцев — Данилюк в центре, а по бокам два мужика. Один был особенно выразителен — тупая толстая харя с заплывшими глазками, которыми он буквально сверлил Пирошникова, как бы говоря: «Болтай, болтай, скоро мы до тебя доберемся…»

«Выкозиков…» — вспомнилась ему фамилия. Несомненно, это был он.

Внезапно Гусарский, запоздало решив, что Пирошников закончил, зааплодировал, и его служащие подхватили.

Но Пирошников поднял руку.

— Сейчас, еще одна минута… Итак, белая стая стихов. Кто эти птицы? Журавли? Лебеди? Или это вовсе не птицы?..

Перед его взором возникло медленное кружение белых птиц на фоне бездонной пропасти. И пол снова поплыл.

— Я сяду, — сказал он, опускаясь на стул. — Извините.

Гусарский понял, что Пирошникову стало худо — может, сердце или давление, — но заканчивать мероприятие по плану было необходимо.

Он встал, повернулся лицом к зрителям и провозгласил:

— А теперь, друзья, в доброй старой традиции силлабо-тонических практик проведем сеанс медитации. Вспомните, как мы репетировали! Приготовиться… Мооооооо!..

И публика грянула:

— Кузэй!

И в тот же миг дом будто припал на колено. Словно подломилась подпорка левого переднего угла, и этот угол сместился сантиметров на тридцать вниз с каким-то непонятным чавканьем. И вместе с ним, естественно, сместился весь пол, приобретя наклон не только по продольной оси здания, но и по поперечной.

Общий вскрик ужаса сопроводил подвижку.

— Всем покинуть помещение! — не растерялся Гусарский.

И первым кинулся к турникету.

Возникла суматоха, столпотворение, кто-то кинулся вниз — спасать своих домочадцев — но больше подвижек не было, и все благополучно просочились сквозь турникет на улицу.

Вышел туда и Пирошников, поддерживаемый под руку Серафимой. Она с тревогой заглядывала ему в лицо, стараясь понять, насколько серьезен приступ.

Посреди проезжей части темной улицы стояла толпа участников медитации и, задрав головы, смотрела на дом. Пирошников тоже поднял голову.

Дом все еще напоминал корабль, взбирающийся на волну, но теперь это был корабль, получивший пробоину в левый борт, ближе к носу. Он весьма ощутимо заваливался влево.

Из подъезда выскочил Максим Браткевич с рулоном самописца, на котором запечатлена была какая-то кривая типа электрокардиограммы.

— Что вы наделали! — кинулся он к Пирошникову. — Дайте диктофон!

Пирошников молча протянул ему диктофон.

— Дом практически выправился. Тихо, плавно… По поперечной оси. Дошел до вертикали. И тут случился скачок вниз. Что вы сказали?

— Спросите у них, — указал на толпу Пирошников.

— Максим, потом, потом… — прервала его Серафима. Но толпа слышала весь разговор и начала надвигаться, беря Пирошникова в плотное кольцо. Служащих банка было немного среди них, вопрос волновал домочадцев.

Геннадий протиснулся сквозь толпу и встал рядом с Пирошниковым, давая понять, что он его в обиду не даст. Серафима теснее прижалась к Пирошникову, не переставая поддерживать под локоть.

В первом ряду стояла Подземная рада — три идейных богатыря, представители разъяренной общественности. Из-за плеча Выкозикова выглядывал юноша Август.

— По какому праву… — начал мордастый, которого Пирошников определил как Выкозикова.

Угрюмый тип рядом с ним, отличавшийся развитой нижней челюстью, подхватил:

— И на каком основании…

— Вы покушаетесь… — ввел в оборот деяние Пирошникова Данилюк.

— На жизнь и здоровье граждан?! — закончили они хором.

«Спелись… — подумал Пирошников. — Наверное, тоже репетировали…»

Им овладело праведное бешенство — состояние, в котором он способен был огрызаться.

— С кем имею честь? — возвысил он голос.

— Ви мене бачили, — сказал Данилюк.

— Нифонт Выкозиков, музыкальный работник, — представился мордастый.

— Даниил Сатрап, — хищно блеснув глазом, произнес третий.

— Это должность или профессия? — дерзко пошутил Пирошников.

По тяжелому взгляду Сатрапа он понял, что нажил себе злейшего врага.

— Це призвище, — пояснил Данилюк.

— Нет уж, дорогой Иван Тарасович, это не прозвище! Это моя фамилия, данная мне предками! — заявил Сатрап довольно резко.

— Фамилия, конечно! Це ж я на мове, — успокоил его Данилюк.

Эта лингвистическая путаница несколько отдалила Раду от основного вопроса и дала Пирошникову время придумать ответ.

— Все согласовано с властями. Проводятся исследования, вы видите, — кивнул он на аспиранта с рулоном осциллограммы. — Обращайтесь в Смольный.

В это время из подъезда выбежала наспех одетая мадам Данилюк с криком:

— Рятуйте, трубу прорвало!

Домочадцы бросились к родным очагам. Пирошников успел заметить, как председатель Рады, подхватив под руку Августа, буквально поволок его с собою в дом. Впрочем, юноша не упирался.

Геннадий достал телефон и принялся вызывать аварийную службу, в то время как управляющий Гусарский спешно уводил свой отряд операционистов в хитросплетение темных улиц Петроградской стороны.

Джабраил

Дом опустел. Ветер гулял по пустым коридорам, хлопали двери и ставни, капала в туалетах вода — все было слышно, и во всем была тоска одичалости.

Лишь минус третий жил обычной жизнью, не замечая перемен наверху. После изгнания Пирошникова и ремонта трубы, лопнувшей при последней подвижке, жизнь вернулась в свое русло, но почему-то утратила смысл.

Нависшая над домочадцами пустота в семь этажей, включая два «минусовых», неприятно сказывалась на психике людей. Домочадцы чувствовали себя покинутыми.

В этих условиях Пирошников с Серафимой, продолжавшие жить в благоустроенной каморке под лестницей с открытым входом, обозначенным книжными пачками, вызывали все большее раздражение. Да и понятно, все беды в доме за последние месяцы связывались с этим безобидным с виду седым любителем поэзии, а его связь с молодой дамой попирала общественную мораль.

Справедливости ради следует сказать, что мораль попиралась очень осторожно и не часто, со всеми возможными предосторожностями, глубоко под лестницей, ночью.

Поэзию тоже возненавидели на всякий случай. И совершенно перестали покупать.

Посему Пирошников с Серафимой часто предавались безделью, совершенно открыто играя в «подкидного» двое на двое с четой Залманов, которые хотя и оформили отношения официально, тоже не пользовалась доверием домочадцев.

Управляющий де факто Геннадий тщетно пытался поддерживать трудовую дисциплину охранников, рассылая их по утрам проветривать помещения, после чего найти их в пустых коридорах и комнатах уже было невозможно, сам же запирался в кладовке и что-то там писал или играл на компьютере.

Он же поддерживал связь с миром через Интернет, потому что Пирошников с Серафимой совершенно потеряли интерес к жизни за пределами турникета, как бы выжидая нового поворота судьбы.

— Стагнация! — провозгласил однажды Геннадий, вычитав это слово в Интернете.

— Вы совершенно напрасно засоряете русский язык, молодой человек! — сделал ему замечание Залман, раздавая карты. — Есть прекрасное слово «застой».

— Один фиг, — безмятежно заметил Геннадий.

— Дурдом, — внесла свое предложение Лариса Павловна, которой по долгу службы приходилось быть в курсе всех разговоров.

Поворот судьбы должен был случиться, потому что дальше так продолжаться не могло. Поток арендных поступлений в бухгалтерию бизнес-центра превратился в тоненький ручеек, текущий с минус третьего этажа. Он далеко не покрывал расходы на коммунальные платежи и охрану. Потенциальные арендаторы заходили в здание не дальше вестибюля и замирали на наклонном полу в странной позе, как бы делая выбор между двумя вертикалями — гравитационной и местной, определяемой домом. После чего уходили.

Для Пирошникова во всем этом имелся маленький плюс— на этом наклонном полу хромали все, поэтому его хромота была практически незаметна.

Предвестником поворота судьбы стало появление Даниила Сатрапа с бумагой.

Он оказался сослуживцем Данилюка, то есть работником прокуратуры, и явился, чтобы известить Геннадия о том, что прокуратурой произведена проверка, которая показала, что никаких разрешений со стороны Комитета по строительству, а также других органов исполнительной власти на проведение каких-либо исследований и экспериментов в бизнес-центре «Петропавловский» не существует.

После чего Сатрап перешел к Пирошникову и объявил тому, что прокуратурой Петроградского района против Пирошникова Владимира Николаевича возбуждено уголовное дело по факту вандализма и покушения на жизнь и здоровье двух и более человек.

Даниил Сатрап не был домочадцем, потому ему и поручили вести это дело, тогда как Иван Тарасович Данилюк, его коллега, перешел в разряд потерпевших и следствие вести не мог.

Произнеся официальный текст, Сатрап сладострастно улыбнулся, вручая бумагу. Пирошников заметил, что у него одно веко приспущено, как шторка. Вообще же он был похож на Щелкунчика со своею нижней челюстью.

— И что из этого следует? — спросил Пирошников.

— Ничего. Пока ничего. От возбужденного дела до осужденного преступника есть небольшая дистанция. Мы постараемся ее сократить.

Само собой разумеется, что оба слова — «возбужденного» и «осужденного» — он произнес с ударением на «у», как и положено прокурорским.

Прокурор Сатрап удалился, и в вестибюле повисла тишина. Нарушила ее Лариса Павловна, которая повторила фразу, которую слышали уже неоднократно:

— Надо звонить в Лондон.

— В Лондоне знают, — нехотя возразил Геннадий.

— Если знают, то почему ничего не делают?

— Откуда вы взяли? И потом — что вы предлагаете сделать? — Геннадий сделал обобщающий жест, объединивший пространство, время и материю.

— Убрать это безобразие! — указала на уголок Пирошникова вахтерша.

— И что дальше?

— Сносить надо дом! Сносить! — вдруг вступил Залман и резко хлопнул колодой карт по столику.

— Ну почему же сразу сносить… — нерешительно возразил Пирошников.

— Если вы, уважаемый Владимир Николаевич, не можете его выправить, то его следует снести, снести! — Залману понравилось это слово, он с удовольствием его повторял.

— Ну как я один?.. — уныло проговорил Пирошников.

— Почему один? Ветераны помогут.

Пирошников представил толпу ветеранов, сносящих дом под звон медалей и орденов на своих тужурках. Получилось похоже на фильм «Падение Берлина».

— Да, правда… Давайте всех их позовем… — совсем слабым голосом предложил Пирошников.

Серафима опять давилась от смеха, наблюдая очередное представление Пирошникова.

— Я могу организовать, — солидно проговорил Залман. — Только чтобы без всяких ваших эзотерических штук!

— Что вы имеете в виду?

— Ну, эти ваши… мооо-кузэй! Никаких мооо-кузэй!

— Помилуйте, но как же без них! А кто будет двигать дом? Ветераны? Руками? — возмутился Пирошников.

— Я организую самосвал, — защищался Залман.

— Ага. И подводную лодку не забудьте!

— Владимир Николаевич… — укоризненно проговорила Софья.

— Простите. Шучу. Ну не знаю я. Ничего не могу предложить, — признался Пирошников.

Геннадию наскучил этот разговор, он скрылся в лифте и уехал куда-то вверх.

Компания продолжила карточную игру до возвращения Геннадия. Вернулся он через час и, выйдя из лифта, сразу обратился к Пирошникову:

— Вас вызывает собственник дома, Джабраил!

— В Лондон? — невозмутимо переспросил Пирошников.

— Нет. Сам сюда прилетит.

— Жаль. И когда же?

— Завтра.

— Ну слава богу! Хоть хозяин приедет, — вздохнула из будки Лариса Павловна. — Дом без хозяина не стоит.

Чем-то старым повеяло, фольклорным. «Вот приедет барин, барин нас рассудит…» С тою только разницей, что барин ожидался кавказской национальности и довольно молодой. Геннадий сказал, что Джабраилу тридцать два года.

На следующий день с утра стали заметны признаки приближения Хозяина. С восьми часов взвод уборщиц под предводительством Геннадия отправился на крышу, где располагалась резиденция, чтобы навести там порядок. Через час прибыли повара с продуктами и официанты, призванные оживить кухню и столовую. Охранники облачились в униформу и стояли на каждой лестничной площадке. Домочадцев с минус третьего впускали и выпускали на улицу через запасной пожарный выход.

Увидя все эти приготовления, Пирошников дрогнул. Улучив минутку, он обратился к Геннадию.

— Может, убрать мое хозяйство с глаз долой? — указал он на свое гнездышко в вестибюле.

Геннадий подумал.

— Нет. Хозяин приказал обеспечить комфорт. Мы обеспечили. Пусть видит.

Пирошников вновь облачился в костюм с галстуком-бабочкой, сходил в газетный киоск, купил журнал «Сноб» и уселся с ним на видном месте при входе в свое жилище.

Серафима неожиданно проявила строптивость. Она заявила, что не желает участвовать в показухе, и отправилась в кино.

Геннадий то и дело прикладывал к уху телефон, отслеживая перемещения Хозяина. Была уже середина дня.

Наконец он сообщил:

— Едет из Пулкова.

Через полчаса распахнулись двери и в холл стремительно вошла группа молодых людей из семи человек. Все были одеты одинаково — в черные плащи с шелковыми шарфами, остроносые лаковые ботинки и темные узкие брюки в полоску.

Но самое главное состояло в том, что они были похожи, как близнецы, — все на одно лицо. Они прошествовали через турникет ровным строем и скрылись в лифте.

Лифт вознесся вверх.

Пирошников оторвался от журнала и проводил их глазами.

— Охрана? — спросил он.

— Да. Шестеро — охрана. Но седьмой — Джабраил, — ответил Геннадий.

— Который из них? — удивился Пирошников.

— Фиг его знает… Это его ноу-хау. Подбирает охрану по своему подобию и одевает так же. Чтобы запутать врагов.

— А как же ты его отличаешь?

— По кабинету. Тот, кто в кабинете сидит, — Джабраил. Не ошибешься. Остальные в других местах.

У Геннадия запищал телефон.

— Вызывает… — сказал он, посмотрев на дисплей. — Да, слушаю. Есть, — сказал он в трубку и тоже исчез в лифте.

Пирошников остался ждать, когда его тоже позовут наверх, размышляя о том, как забавно выглядела бы его охрана, если бы она у него была и подбиралась по принципу Джабраила. Семь прихрамывающих жизнерадостных старичков напомнили ему диснеевских гномов. Но где же Белоснежка?

Геннадий позвонил через час и пригласил:

— Джабраил вас ждет. Шестой этаж.

Пирошников посмотрел в зеркало. Там он обнаружил пожилого джентльмена в костюме с галстуком-бабочкой, который придавал джентльмену слегка анекдотический вид по здешним понятиям, но был вполне естественен для жителя Лондона.

Пирошников вошел в лифт и через минуту вышел из него на шестом этаже, который оказался крышей здания, приспособленной под резиденцию хозяина.

Наконец он понял, как устроена резиденция Джабраила. Видимая снизу часть была верхом стеклянного купола, накрывавшего находящиеся внутри сооружения — апартаменты хозяина и зону рекреации, где располагались бассейн с сауной и помещения для отдыха с музыкальными аппаратами, телевизорами, билльярдным столом.

В эту зону и попадал посетитель, приезжавший на лифте. Здесь Пирошникова ждал Геннадий, который по случаю официального визита Хозяина тоже был одет в униформу — нечто среднее между офицерским френчем и костюмом швейцара.

Пирошникову показалось, что Геннадий за этот час как-то изменился. Он сухо и официально кивнул Пирошникову и указал, куда идти.

Они прошли вдоль бассейна по резиновой дорожке ко входу в апартаменты. Вода в бассейне была голубая, но картину очень портила наклоненная поверхность воды, точнее, поверхность-то наклонена не была, это стенки бассейна отклонялись от вертикали.

Геннадий открыл дверь и пропустил Пирошникова. Они прошли по коридору, куда выходили еще несколько дверей, и вошли в кабинет.

Хозяин сидел за письменным столом и разглядывал что-то в ноутбуке. Обстановка была богатая, но без излишней роскоши. Увидев гостя, Джабраил поднялся и пошел ему навстречу. Они с Пирошниковым обменялись рукопожатием и приветствиями.

— Геннадий, ты пока свободен. Я вызову, — обратился к помощнику Джабраил.

Геннадий молча кивнул и вышел из кабинета.

Некоторое время Джабраил разглядывал гостя, доброжелательно улыбаясь. Пирошников отметил про себя, что если бы этот молодой человек встретился ему где-то случайно, то он произвел бы весьма приятное впечатление. Джабраил был изящен, строен, двигался с кошачьей мягкостью, с лица его не сходила располагающая улыбка.

Но сейчас Пирошникову приходилось быть настороже, поскольку намерения Джабраила были совершенно неизвестны.

Джабраил жестом пригласил гостя сесть. Пирошников выбрал кожаное кресло — одно из нескольких, окружавших стеклянный низкий стол внушительных размеров, на котором лежали какие-то бумаги. Хозяин уселся напротив и закурил, предварительно испросив согласия Пирошникова.

Он, словно умелый лицедей, держал паузу, продолжая изучать Пирошникова.

Наконец откинулся на спинку кресла и начал говорить.

— Владимир Николаевич, я о вас все знаю. Вам обо мне знать не требуется, это ни к чему. Позвольте мне сразу перейти к делу.

Пирошников позволил, отметив про себя, что Джабраил говорит по-русски совершенно чисто и даже наслаждается этой чистотой и правильностью речи. Ни благоприобретенного английского акцента, ни родного акцента уроженца Кавказа в его речи слышно не было.

— Я далек от того, чтобы винить вас в том, что произошло и продолжает происходить с моим… точнее, с нашим домом. Но нужно принимать какие-то меры…

— Я постараюсь… — вставил Пирошников, с неудовольствием заметив слегка подобострастный тон своей реплики.

Джабраил улыбнулся.

— Я думаю, вам ничего иного не останется, как постараться. Очень постараться. Потому что я принял решение отдать эту собственность вам.

— Как? — не понял Пирошников.

— Очень просто. Видите эту зажигалку? — Он поднял со стола массивную зажигалку Zippo, украшенную бриллиантом. — Я ее вам дарю на память о нашей встрече.

Он протянул зажигалку Пирошникову. Тот неуверенно ее принял.

— Вот так же я дарю вам мой дом со всем содержимым, включая этот кабинет, и бассейн, и столовую, и все финансовые документы, и персонал, если у него не будет возражений. За исключением арендаторов. С ними вы будете договариваться сами… Вот дарственные документы.

Он указал на лежащие перед ним бумаги и снова замолчал, любуясь произведенным эффектом.

Многолетняя привычка Пирошникова наблюдать за любой ситуацией со своим участием со стороны не позволила ему действовать пошлым образом, издавая невнятные восклицания, хватаясь за грудь и ища слова благодарности.

Он тоже сделал паузу, как бы обдумывая предложение, а потом сказал:

— А если я откажусь?

По лицу Джабраила Пирошников понял, что тот доволен таким ответом. Партнеры оказались достойны друг друга.

— Тогда я буду вынужден выселить оставшихся арендаторов, снести этот дом, заказать новый проект, потом строительство… Долго и дорого.

— Почему вы хотите отдать дом мне, если на то пошло?

— А кому? Вы один можете выправить его. В нынешнем состоянии привлечь арендаторов почти невозможно, значит, нужно непрерывно тратить деньги на содержание дома…

— А если мне не удастся это сделать? Или удастся, но не сразу?

— Я буду следить за финансовым состоянием объекта. Геннадий посылает мне бухгалтерские отчеты, я гашу долги… В разумных пределах. Я полагаю, что с вашей стороны злоупотреблений не будет.

— Спасибо, — кивнул Пирошников. — Можете быть уверены.

Собственно, тут только до него начало доходить, что речь идет не о зажигалке, а об огромном старом доме, практически пустом, с тремя подземными этажами, с полутора сотнями жильцов, живущих на глубине десяти метров, — доме, который погружается в землю, заваливаясь при этом набок.

И этот дом надо спасать, налаживать в нем быт, находить средства к существованию.

— Значит, по рукам? — спросил Джабраил.

Но Пирошников колебался.

— Знаете, я привык искать истинные причины событий, — ответил он. — Если я их не понимаю, я не знаю, зачем мне в них участвовать. Вы предлагаете революцию, смену власти. Я не понимаю причины… Вы же знаете, что я не владею методикой управления подвижками дома. И исследования Браткевича тоже пока ничего не дали. Зачем вы отдаете дом мне, вместо того чтобы просто назначить де юре управляющим Геннадия, который и так является им де факто?

Джабраил затянулся, выдохнул дым и хитровато взглянул на Пирошникова.

— А вы сами не догадываетесь?

— Нет.

— Дело в том… Геннадий — отличный работник, я его ценю. Но что бы он ни делал, ни говорил, ни думал… Как бы ни изворачивался… Дом не сдвинется ни на миллиметр. А на ваши движения души он почему-то реагирует.

— Но я же говорил… Это неуправляемо.

— И прекрасно. Это меня устраивает. Считайте, что я хочу посмотреть, что будет. Я историк. Я закончил Московский университет, сейчас учусь в Оксфорде. Моя специализация — новейшая история России… Если хотите, я ставлю эксперимент.

— А я и все арендаторы — подопытные кролики?

— Да. Впрочем, мы все подопытные кролики. Итак? Джабраил достал из кармана пиджака связку ключей и протянул на ладони Пирошникову.

И Пирошников их взял.

Часть 3. Диктатор

Рекогноцировка

Разумеется, передача ключей от резиденции была увенчана обедом в столовой, оформленной росписями по шелку в мавританском стиле. Джабраил и Пирошников сидели вдвоем за овальным столом, устланным крахмальной скатертью, прислуживали им два официанта. Геннадий к столу допущен не был, однако Джабраил не забыл предложить Пирошникову позвать Серафиму.

Попытка Пирошникова не увенчалась успехом.

— Я совершенно не готова, — ответила она по телефону. — К олигархам либо при параде, либо никак.

Пирошников разглядывал мебель, посуду, картины на стенах, пытаясь испытать хоть какие-то чувства от мысли, что все эти вещи теперь принадлежат ему и документы, подтверждающие это, лежат рядом в папке. Напрасно! Ни удивления, ни довольства, ни алчного любопытства — что же тут есть еще и сколько может стоить — не возникло в его душе. Он был абсолютно равнодушен, как если бы ему подарили аквариум с золотыми рыбками.

Пирошников никогда не интересовался золотыми рыбками.

За обедом разговор шел об отвлеченных вещах: футбольном клубе «Челси», поэзии Бродского и визовом режиме Великобритании. Джабраил подчеркнуто не интересовался проблемами, связанными с домом, как бы говоря: я вам его отдал, решайте сами, это теперь не мой вопрос. И Пирошников, поняв это, тоже обходил стороной эти темы, хотя неожиданно в голове вспыхивало что-нибудь тревожное по поводу угла наклона здания и его влияния на работу лифтов. Понятно, что при каком-то критическом угле лифты перестанут работать, сила трения им не даст. Но что мог сказать молодой олигарх из Лондона о наших углах трения?

Поэтому они расстались, довольные друг другом и совершенной сделкой, и Джабраил отбыл в аэропорт в сопровождении шестерых двойников.

Пирошников остался один рядом с дверью лифта, куда только что скрылись Джабраил с клевретами, включая Геннадия.

Он оглянулся. Голубая вода, наклоненная к углу бассейна, образовывала зеркальную поверхность, по которой изредка пробегала рябь. «А ведь это неспроста, — подумал он. — Рябит, потому что смещаемся, ползем куда-то…»

И он, повинуясь какому-то внезапному азарту, желанию показать самому себе и даже этому бассейну, кто здесь хозяин, скинул брюки и туфли, разделся догола и прыгнул в голубую прозрачную воду.

Вода в том углу, который был наклонен более других, выплеснулась за край бассейна.

Пирошников сделал три гребка и оказался у противоположной стенки, оттолкнулся от нее и ушел в глубину, наслаждаясь свободой и невесомостью.

Когда он вынырнул, то увидел стоящего у края бассейна Геннадия, который с понурым видом ожидал, когда Пирошников покинет бассейн. В руках он держал большое махровое полотенце.

И это полотенце в руках у слуги было доказательнее любых дарственных.

Пирошникову сразу сделалось грустно и даже гадко. Почему? Что изменилось за этот час? Откуда взялось неравноправие?

Он махнул Геннадию рукой.

— Раздевайся! Вода прекрасная!

Но Геннадий лишь покачал головой. Пирошников понял, что допустил ошибку, и от этого стало еще тоскливее.

Уже растираясь полотенцем, Пирошников спросил:

— Ты знаешь, конечно?

— Я вам так скажу, Владимир Николаевич: Джабраил ошибся. Ничего вы с нашим домом не сделаете, а провалить все хозяйство можете. Вы только не обижайтесь…

— Но мы же будем… вместе…

— Так не бывает. Один рулит. Второй подруливает.

Пирошников и сам понимал, что теперь он отвечает за все, что происходит в этом доме, а значит, надобно ознакомиться с его устройством и населением. Но первым делом — поговорить с Серафимой. Если Геннадий стал его правой рукой, то Серафиме надлежало стать левой — той, что ближе к сердцу.

Новость она восприняла с тревогой. Это Пирошников заметил по тому, с какой частотой стала двигаться взад-вперед ее швабра. Серафима занималась ежевечерней влажной уборкой вестибюля. Она яростно терла пол и молчала.

— Тебе не нравится? — задал он глупый вопрос.

Она вдруг рассмеялась.

— Нет, я в восторге.

Пирошников вздохнул с облегчением. Главное — не скатиться в эту пропасть безнадежных проблем, пролететь над нею, улыбаясь, с легкостью птицы… Белой птицы, конечно.

— По существу меня назначили… знаешь кем? — спросил он.

— Падишахом! — провозгласила она, погружая швабру в ведро с водой.

— Примерно. А тебе придется быть шахиней.

— Ну прямо! Я больше чем на место в вашем гареме не претендую.

— Где ты видела этот гарем?! — вознегодовал Пирошников. — И прекрати называть меня на «вы»!

— Падишаха? На ты? Ну вы даете!

Так они дурачились, чтобы скрыть от себя или хотя бы отодвинуть решение тех именно проблем, которые нависали над ними, как дом, кренящийся в сторону улицы. Но чувство самосохранения не давало им поддаться угрюмству, а звало к тому самому торжеству свободы, о котором писал Блок в связи с тем же угрюмством.

Впрочем, эти филологические ассоциации Пирошникова мало были полезны в настоящий момент. А вот план действий был совершенно необходим.

Посему уже на следующее утро падишах пригласил визиря Геннадия и шахиню обсудить несколько вопросов. Совещание состоялось в каморке под лестницей, Пирошников не пожелал подниматься в резиденцию.

Повестка дня была такова:

1. Когда и как сообщить населению минус третьего этажа о смене власти?

2. Когда и как сообщить о том же персоналу и определиться с его дальнейшим составом и режимом работы?

3. Нужно ли и как оповещать городские власти?

4. Реформы.

Последний пункт Пирошников вписал просто по инерции, полагая, что смены власти без реформ не бывает, хотя не придумал еще толком ни одной завалящей реформы.

По первому пункту Геннадий предложил вывесить приказ по дому.

— Чей приказ? — тут же спросил Пирошников.

— Ваш.

— Кто я такой, чтобы приказывать? Сам себя назначаю? Смешно!

— Тогда Джабраила.

— А Джабраил уже никто. Ему раньше нужно было приказы писать.

— Говорил я ему… — сквозь зубы пробормотал Геннадий.

— Так что давай без приказов. Я встречусь с людьми и скажу: так и так, я теперь буду главным… Люди поймут.

Серафима и Геннадий одновременно прыснули.

— Ну что? Что вы смеетесь? — рассердился Пирошников. — Поймут. Я уверен.

Он обвел свой кабинет министров взглядом и объявил:

— Вообще же завтра с утра переезжаем…

— Вот и правильно! — сказал Геннадий. — Такие хоромы пустуют.

— …На старое место. Вниз, — закончил Пирошников.

Геннадий этого вынести не смог. Он вскочил на ноги из-за стола, с грохотом отодвинул стул и нервно заходил взад-вперед.

— Зачем? Зачем это? Ближе к народу? Да?

— Чтобы люди поняли, что я не изменился. Я такой же, как они… А наверху подумаем, что сделать. Потом…

Лицо Серафимы вытянулось. Она прощалась с мыслью о бассейне.

Геннадий уселся на место, положил кулаки на стол.

— Делайте, что хотите. Но вы уже не такой, как они… Хотите правду скажу? Вы никогда и не были таким же, как они.

Пирошников нахмурился. Сказанное Геннадием больно уязвило его. Как это ни странно, но Владимир Николаевич всегда полагал себя плотью от плоти народа и гордился способностью быть своим в любой среде — будь то крестьяне, работяги, лауреаты литературных премий или менты.

Так ему хотелось думать.

На самом же деле такое впечатление было ошибочным. Он просто не любил обращать на себя внимание, стеснялся, попросту говоря, отчего и сходил за своего, однако в душе чувствовал себя бесконечно чужим в любой компании. Иногда же откровенно страдал, мучаился от необходимости присутствия среди людей далеких и грубых, хотя можно было бы встать и уйти.

Но это было «неудобно». Проклятое это слово преследовало Пирошникова всю жизнь, заставляя делать то, что принято и «удобно», и обрекая на муки.

Сейчас «неудобно» было, по его понятиям, занять хоромы на крыше и плескаться в теплом бассейне, в то время как домочадцы прозябают в глухом подземелье, несчастные и заброшенные.

Он именно так и думал о них, жалел их до такой степени, что горло сжимало и внезапная слеза скапливалась в глазу, стесняясь выкатиться наружу.

Стремился ли он к ним? Нет, конечно. В сущности, они были ему безразличны, безразлично-терпимы, если можно так выразиться. Даже странно, что при таком отношении его заботило их мнение, их любовь… Зачем ему любовь этих кротов, живущих в своих подземных норах?

Но он тут же говорил себе «фу», награждал презрительной виртуальной пощечиной и шел к ним с виноватой улыбкой на лице, потому что они были народом, а он народом никогда не был.

«Поэт, не дорожи любовию народной…»

Ну, поэты как хотят, а Пирошников дорожил, а посему назначил переезд на минус третий силами охранников на завтра.

Кстати, об охранниках. Эти крепкие молодые люди попадались на глаза не слишком часто. В девять утра они просачивались сквозь турникет, устремлялись к лифту и исчезали в верхних этажах. Только их и видели.

Обратного движения не наблюдалось.

Геннадий сказал, что денег на содержание охраны, а также на коммунальные расходы хватит месяца на три, если минус третий будет исправно платить аренду.

— Но они уже сейчас нарушают… Как только вы дом сдвинули, так и перестали платить. Наиболее нервные, — сказал Геннадий.

— Вот видишь, — озабоченно проговорил Пирошников. — Надо их успокоить.

Он задумался, как бы взвешивая какие-то доводы, потом спросил:

— А кстати, какие у нас рычаги воздействия на арендаторов? Мы их можем выселить?

— Только по суду, — коротко ответил Геннадий.

— Вот как…

— Но есть другие способы. Отключение электричества. Или воды… Теплоснабжение можно отключать поквартирно…

— Ну это я так… На всякий случай… — проговорил Пирошников.

— А по-моему, — мечтательно вступила молчавшая дотоле Серафима, — вам надо пошить мантию, заказать корону и сидеть там, наверху. И чтобы к вам ходили на аудиенцию…

— А те, что платить не будут? — спросил Геннадий.

— Этих, конечно, расстреливать… Я бы их всех расстреляла, этих… Выкозиковых, — призналась она. — А то стихи им читай!

— Что ты такое говоришь! — поморщился Пирошников.

Он вдруг потерял настроение, подумав, почему, черт побери, он должен на старости лет заведовать этим пустым и кривым домом, заботиться о квартплате, теплоснабжении… Как это все же скучно — власть.

Да, власть скучна, мысленно подтвердил он эту неожиданную для себя максиму.

«Потому что это твой дом, — возразил ему внутренний оппонент. — Так что будь добр».

Пирошников вздохнул и велел Геннадию принести из бухгалтерии планы этажей и домовую книгу со списком жильцов. Когда Геннадий удалился, Пирошников вынул из кармана связку ключей.

— Хочешь в бассейн? — спросил он Серафиму, понизив голос.

— Да мне бы хоть в душ… — призналась она.

— Вот, возьми.

— А почему такая таинственность? Вам это все подарили или просто дали поиграть? — насмешливо спросила она.

— Я не хочу, чтобы знали пока.

Она пожала плечами, подхватила сумку с полотенцами и вознеслась на крышу.

Беглый обзор документов обнаружил семь пустых этажей от минус второго до пятого с одинаковой площадью, но различной планировкой, и сто пятьдесят семь домочадцев от годовалой дочери Шурочки Енакиевой до семидесятипятилетнего подводника Семена Залмана.

Пирошников расстелил перед собой план минус третьего этажа, справа положил список жильцов и стал заносить их фамилии в клетушки плана, как бы расселяя по квартирам. При этом пользовался комментариями Геннадия, который, как выяснилось, хорошо знал всех и каждого.

Здесь были люди разных возрастов, национальностей, профессий. Их объединяло одно — все они были бездомны, даже если имели собственное жилье в Питере или чаще — в провинции, которое сдавали, чтобы прокормиться. Много было русских беженцев — из Чечни, Казахстана, Абхазии, но с регистрацией. Неофициальных мигрантов в списках не было.

Пирошников знакомился с ними заочно, как дирижер оркестра, с которым надлежало сыграть новую симфонию. Беда была в том, что оркестранты ничего еще не знали ни о симфонии, ни о дирижере и вообще не считали Пирошникова дирижером, а просто свалившимся им на голову неудачливым фокусником. Почему и были настроены враждебно.

Со слов Геннадия он узнавал о подробностях жизни его новых подопечных. Он даже сам не мог бы сказать — зачем ему эти подробности, но чувствовал, что без них не обойтись. Зачем, к примеру, узнавать о том, что у того же Выкозикова трое дочерей мал-мала-меньше, а живут впятером в двух комнатах. И мамаша дома сидит с детьми, а много ли Выкозиков наработает со своим камертоном? Очень уж ему хотелось иметь маленького Выкозикова, пацана, которому он передал бы в свое время старый камертон…

Пирошников вздохнул и представил себе двух Выкозиковых — маленького и большого, — склонившихся над роялем и стучащих толстыми пальчиками по клавишам.

Ненужная нежность возникала там, где должна была быть железная решимость и воля диктатора.

Или вот активистка Енакиева. Похоже, что зачала от Святого Духа, потому как никаких контактов с лицами мужского пола последние два года зафиксировано не было. Геннадий божился.

Витек-гармонист из Иванова. Чего ему там не сиделось? Работает живой рекламой на Сенной, носит на спине и животе плакаты ресторана «Гуляй-поле».

Даже негодяй Данилюк выглядел при таком рассмотрении вполне симпатичным, хотя и несколько занудным законником, и профессиональная дружба с Даниилом Сатрапом его не очень портила.

— А кстати, — вспомнил Пирошников, — ты докладывал Джабраилу о возбуждении уголовного дела?

— Обижаете… Хозяин все уладил в один миг.

— Как?

Геннадий с сожалением взглянул на Пирошникова.

— Как-как… Конфетку послал районному прокурору.

— А-а-а… — протянул Пирошников.

Наконец последняя клеточка на плане заполнилась фамилиями, теперь весь оркестр был как на ладони.

Дело было за музыкой.

Хождение в народ

План Пирошникова заключался в тихом и неприметном возвращении в старые апартаменты на минус третьем и дружеском оповещении домочадцев о произошедшей смене власти. Так, невзначай, в разговоре за чаем сказать: «Да, кстати, совсем забыл… Я же теперь здесь командую…»

Сомнения были в глаголе. Командовать, править, руководить — все это было не совсем точно. Царствовать — вот достойный глагол, но царство маловато, да и кто его на царство помажет?

Ночью под лестницей они с Серафимой шепотом обсуждали эту тему и опять смеялись, воображая, как Пирошникова станут мазать и как потом он весь измазанный сядет на трон.

— Помазанный, — сказал он.

— И перемазанный, — добавила Серафима.

— Царь — помазанник Божий. А народу — Царь-батюшка…

Прошедшие годы радикально изменили политические взгляды Пирошникова. Как и почти все, родившиеся в середине века, он был воспитан в социалистических идеалах, которые частично рухнули после Двадцатого съезда, а полностью исчезли в Перестройку. Вместо них стихийно, а точнее, под воздействием прессы и телевидения, явился набор либерально-демократических идей насчет свободы слова и собраний, всеобщих выборов, рыночной экономики. Однако свобода слова превратилась в политическую демагогию, выборность обернулась фальсификацией голосов, а рыночная экономика вместе с обилием товаров привела к такой чудовищной власти денег, цинизму и расслоению общества, о каких ранее просто не слыхали.

А главное, народ перестал ощущать себя единой нацией, одной семьей, во главе которой стоит Тот, Кого Любят.

С этим последним всегда была досадная недостача. Просто любви без дополнительных условий как-то не получалось. Необходимо было прикладывать к ней страх, зависимость, корысть, зависть, а также глупость, близорукость и невежество. Вот тогда и получалась государственная любовь, и шли ходоки на поклон, хотя чаще не доходили, увязая кто в лесах, кто в застенках, но тем пламенней была любовь к Государю, какими бы словами ни называлась эта должность в разные времена.

Нет, Государя следовало любить за то, что он есть, больше ни за что. И верить ему, и любоваться им, не особенно вдаваясь в его деятельность. Он должен быть красив, молод и мудр — и совершенно ничего не знать о России. Династия Романовых справлялась с этими требованиями, пока ее не упразднили, дальнейшее было печально — и не столько из-за недостатка молодости и красоты государей, сколько из-за проблемы престолонаследия.

Казалось бы, простая вещь, рассуждал Пирошников. Как сказано у Булгакова, нить может перерезать тот, кто подвесил. Отсюда следует вывод, что демократически избранный Государь может быть смещен с трона, а тогда какой же он Государь?

Государь — это нечто незыблемое, как само Государство, и лишь естественная смерть и законное престолонаследие охранят эту незыблемость.

И тогда успокоятся горлопаны, а всякая попытка бунта будет пресекаться решительно и жестоко, со всею любовью. Ибо любовь Государя — это кара предателей.

Но не о таком карающем правителе мечтал Пирошников, а именно о царе-батюшке, об отце, которого был почти лишен в детстве, и о семье, в которой любят и помогают друг другу. Он был уверен, что так называемый «советский проект» (омерзительное техническое название семидесятилетней жизни народа) создал-таки оболочку нового, советского человека, которая не успела прорасти вглубь и быстро слиняла, как змеиная кожа, обнажив змеиную, звериную сущность.

Теперь эта сущность мстила прекрасным воспоминаниям о любви и братстве свинарок и пастухов на фоне единственной в мире широкой страны, где было много лесов, полей и рек, а диких обезьян, наоборот, не было.

Теперь обезьян стало существенно больше.

Пирошников вполне сознательно лелеял в себе эти безумные реакционные взгляды, понимая, что только они могут противостоять либеральному безумию.

Клин, как всегда, вышибался клином.

Поэтому его возвращение на минус третий не имело ничего общего с демократическим опрощением, а было скорее попыткой приобщиться к роли если не царя, то батюшки.

Запланированный переезд на старое место начался с самого утра, когда явились на работу охранники. Геннадий быстро объяснил им задачу, и уже через минуту первый отряд с пачками книг в руках погрузился в лифт, а второй потащил диван вниз по лестнице, потому как в лифт он не помещался.

Геннадий возглавлял экспедицию с диваном, а Пирошников с ключами от боксов поехал в лифте с книгами.

Он вышел на минус третьем не без опаски. Как встретит его народ, который совсем недавно изгнал возмутителя спокойствия, безуспешно пытавшегося с помощью Поэзии обустроить и поправить покосившееся жилище? Что-то здесь было от возвращения Солженицына, так он подумал не без тщеславия.

Нет, он не ждал цветов и рукоплесканий. Но хотя бы элементарной отзывчивости, желания загладить старую ссору и протянуть руку дружбы хотел бы предполагать от домочадцев.

Этаж встретил его пустым коридором и подозрительной тишиной. Возможно, все еще спали, не было и десяти утра, но с другой стороны, не столь уж ранний час, пора просыпаться, господа! Пора просыпаться.

Минус третий был пуст и безмолвен, лишь ветер гулял по наклонному коридору.

Тем страннее выглядела эта процессия дюжих молодцев, нагруженных пачками поэтических книг, во главе с пожилым господином, который, хромая и тяжело дыша, двигался вверх по наклонной плоскости.

«В белом венчике из роз… В белом венчике из роз…» — повторял он про себя.

Наконец они достигли двери с номером 17, и Пирошников уже достал из кармана ключи, как вдруг заметил, что дверь слегка приоткрыта. Он потянул за ручку и заглянул внутрь.

В маленькой прихожей никого не было, лишь висел на стене забытый постер магазина «Гелиос», на котором была изображена молодая привлекательная каратистка в белом кимоно в момент нанесения зубодробительного удара голой пяткой в челюсть неприятного толстячка, чем-то похожего на Выкозикова.

Каратистка же, в свою очередь, напоминала поэтессу Тоню Бухлову.

Под этой впечатляющей картиной была лишь одна крупная надпись:

ПРЕСВОЛОЧНЕЙШАЯ ШТУКОВИНА!

— очевидно, намекающая на вечное существование Поэзии.

Этот плакат по просьбе Пирошникова изготовили в свое время члены объединения «Стихиия».

Пирошников осторожно вошел в прихожую и, приблизившись к двери в большую комнату, ранее занимаемую магазином, толкнул дверь.

Его взору открылась картина комнаты с пустыми стеллажами, в которой у боковой стенки, свернувшись калачиком на надувном матрасе и подложив под голову собственную куртку, спал Август, юноша со взором горящим.

Пирошников подошел ближе и остановился над ним. Сзади охранники принялись вносить пачки книг и ставить их на стеллажи, не распаковывая.

— Эй, Август… — тихо позвал Пирошников.

Юноша открыл глаза, и в глазах этих отразилось смятение. Он поспешно вскочил на ноги и стал зачем-то кланяться Пирошникову по-японски, сложив ладони лодочкой у груди и повторяя:

— Сэнсей! Сэнсей!

И бормоча неразборчиво слова извинения и благодарности.

— Ничего страшного… — покровительственно заметил Пирошников. — Вы мне нисколько не помешали… И не навредили.

Август поспешно закивал: да, да, не навредил нисколько!

— Вы уж извините, — Пирошников развел руками, — но мы вынуждены возвратиться на круги своя…

— На круги, понял… — продолжал кивать Август.

— Заходите, в общем.

Август поспешно подхватил свою куртку и матрас и принялся протискиваться с надутым матрасом в проем двери. Охранники помогли ему сложить непокорный матрас вдвое, он выскочил с ним в коридор, раздался хлопок распрямившегося матраса — и Август ринулся куда-то вверх по направлению к кафе «Приют домочадца».

А к двери бокса № 19 уже плыл диван, сопровождаемый Серафимой, которая несла на руках кота Николаича.

Пирошников вышел в коридор встречать своих и руководить размещением мебели.

— Второе пришествие Николаича! — приветствовал он кота, на что кот надменно взглянул на Пирошникова, а тот смутился, поняв, что сказал глупость.

Так или иначе, переезд состоялся при полном отсутствии публики. Домочадцы не спешили предъявлять верноподданнические чувства, может, потому, что не знали еще о смене статуса соседа по этажу.

Однако вскоре выяснилось, что это не совсем так.

Дина показалась из своей квартирки ровно тогда, когда последний охранник, получив от хозяев мебели сердечную благодарность, покинул этаж. Пирошников был рад ее увидеть, хотя в тот момент был бы рад любому. Безлюдность коридора угнетала его.

— Заходите, заходите! — с преувеличенным радушием пригласил он соседку в дом, хотя там еще царил хаос переезда, который пыталась ликвидировать Серафима.

Он почувствовал, что ему не терпится рассказать о визите Джабраила и неслыханном подарке, и смутился: стоило ли придавать этому столь большое значение? Неужто он и впрямь намеревается властвовать?

Поэтому он все же усадил соседку за стол и попросил Серафиму приготовить чай, а пока она это делала, задал Дине несколько вопросов про ее здоровье и бизнес, которые его, если честно, вовсе не интересовали, и про обстановку на этаже, которая интересовала его гораздо больше.

Дина отвечала с вежливой улыбкой, однако было видно, что ее забавляет неуловимая перемена, произошедшая с Пирошниковым. И когда тот наконец покончил с вежливыми расспросами и уже готов был выложить важнейшую для себя новость, она, словно невзначай, добавила:

— Ну и, конечно, всех интересует, будете ли вы повышать арендную плату?

— За что? Как? — смешался Пирошников.

— Вы же теперь управдом?.. — с непередаваемо иронической интонацией не то спросила, не то сообщила ему Дина.

«Управдом… — с горечью подумал он. — Управдом-батюшка».

— Да, — сказал он сухо. — Впрочем, это совершенно неважно. Все службы работают, как и работали.

— Вот как… — разочарованно проговорила Дина. — Вы считаете, что у нас все в порядке?

— Нет, конечно. Надо думать о вертикали. Вертикаль по-прежнему не вертикальна.

— О ней уже думают, — сказала она.

— Кто?

И Дина рассказала, что после того памятного сеанса, когда дом покосился набок, Подземная рада регулярно пытается сдвинуть дом с места. При этом особые надежды возлагаются на молодого приходящего демиурга Августа.

— Он что, бездомный? Этот демиург? — с раздражением спросил Пирошников.

— Почему бездомный? — не поняла она.

— Потому что я только что разбудил его в соседнем боксе.

— Ах так? Я не знала. Очевидно, вчера заработались.

— И каковы же результаты? — с насмешкой спросил он.

— Честно скажу: не знаю. Судя по этой чашке, — она указала на стоящую перед нею чашку с чаем, верхняя поверхность которого демонстрировала явный крен стола, — ничего пока не изменилось.

Пирошников почувствовал нечто вроде профессиональной ревности. Неужто этот белобрысый сопляк сможет сдвинуть махину дома? Глупости! Откуда ему знать про плывун? Но то, что к нему обратились, уязвило Пирошникова, указало на несомненный транзит «глории мунди».

Серафима в разговор не встревала, да и за стол не присаживалась, а подав чай, ушла в салон, где занялась расстановкой книг на полках. На минус третий снова возвращалась Поэзия, слегка потрепанная в переездах.

Прощаясь с соседкой, Пирошников все же задал вопрос, откуда она узнала о назначении его «управдомом»? Сам он грешил на Геннадия, но оказалось иначе.

— Вы забыли о бухгалтерии, — сказала Дина. — Все документы проходят через нее, арендаторы тоже там бывают регулярно. Узнали сразу. Скорее всего, даже раньше вас.

Пирошников вспомнил двух теток средних лет, с которыми однажды уже имел дело. М-да… А он хотел преподнести сюрприз.

Эта новость немного отрезвила Пирошникова и заставила забыть об усыновлении домочадцев и роли царя-батюшки. Но оповестить народ официально все же полагалось, по его разумению. Пройти, так сказать, процесс инаугурации.

Поэтому на следующий день Геннадий развесил в нескольких местах по коридору объявления о том, что в субботу состоится общее собрание арендаторов, явка на которое обязательна. В повестке дня предполагались организационные вопросы и выступление В. Н. Пирошникова.

Домочадцы, встречавшиеся в эти дни Пирошникову в коридоре, здоровались с ним сдержанно и как бы отстраненно, будто с незнакомым. Его это нервировало, но вступить с ними в контакт он не решался.

Стороны будто готовились к бою, так ему казалось. Пирошников продумывал тезисы своей речи и аргументы в ответ на возражения оппонентов. Он уже забыл о роли батюшки — царя ли, управдома, — а просто хотел найти с этими людьми общий язык, чтобы вместе выправить съехавшую на сторону вертикаль, но он не знал — существует ли этот общий язык.

В ночь перед собранием Пирошников долго не мог заснуть, ныло сердце, пришлось выпить дополнительную порцию лекарств к тем, что он пил ежеутренне. Он мысленно представлял всю конструкцию дома — от темного векового Плывуна внизу до стеклянного замка на крыше с пустыми этажами между ними — и старался представить себе структуру власти, которая подходила бы к управлению таким домом.

Ничего не получалось. Пустым местом не управляют. Дом следовало заселить. Эта простая мысль взволновала Пирошникова, ему нарисовался многоэтажный дом-корабль с многотысячной командой и пассажирами, смело плывущий в будущее навстречу счастью. С тяжелым Плывуном, подвешенным к брюху дома, домыслил он. Но все равно!

Дом нужно заселять новыми людьми.

Собрание

Утром на двери салона обнаружилась небрежно начерченная черным фломастерам свастика с подписью «go home!». Пирошников попытался собрать в горсточку все свое чувство юмора, но ему не удалось. Он огорчился. Подданные с самого начала вели себя по-свински.

Он уединился в кладовой салона за ноутбуком и попросил Серафиму не беспокоить его до собрания, а сам принялся набрасывать проект организации взаимопомощи и быта в доме. Здесь была и заемная касса для быстрого и дешевого кредитовании, и кружки по интересам, и даже вечера караоке в кафе «Приют домочадца».

Заметим, что сам Пирошников караоке на дух не переносил, но считал, что народ его любит, то есть действовал в интересах народа, как и любой правитель, смутно подозревая, что все эти старые новшества опровергаются одной-единственной свастикой у него на дверях.

Но он надеялся убедить, видел перед собою десятки глаз, устремленных на него и жаждущих понять — как следует жить в своем доме.

Чего-чего, а наивности Владимир Николаевич не то что не утратил, а даже и приобрел лишку к семидесяти годам. Впрочем, это можно было считать и началом старческого маразма.

Без пяти семь к Пирошникову вошла Серафима и объявила, что пора начинать.

— Народ собрался? — спросил он.

Она как-то неопределенно пожала плечами, пробормотав, что да, есть кое-кто, из чего он понял, что слушателей немного, но действительность превзошла ожидания.

В кафе на скамейках сидели только «свои» плюс три человека из народа. Со стороны Пирошникова присутствовали Геннадий с Серафимой, чета Залманов, Дина Рубеновна и аспирант Максим Браткевич. Чужими были два совсем молодых человека — гармонист Витек и юноша Август — плюс Шурочка Енакиева с неизменной дочкой.

Из персонала бизнес-центра на собрание явились Лариса Павловна и обе бухалтерши — Лидия и Мидия. Последняя происходила из родного аула Джабраила.

Пирошников взобрался на возвышенную часть кафе и обернулся к зрителям.

— Подождем? Может, подтянутся? — предложил Геннадий.

— Не подтянутся, — покачал головой Пирошников.

«Вот тебе, бабушка, и Юрьев день, и караоке, и кружки кройки и шитья…» — подумал он.

— Я пробегусь по боксам, постучу, — не унимался Геннадий. — Вопрос-то важный!

— Не надо. «Раз королю неинтересна пьеса, нет для него в ней, значит, интереса…»

Хотя в данном случае королю как раз пьеса была интересна, но совсем неинтересна подданным.

— Все записывается, Владимир Николаевич, — подал голос аспирант Браткевич. — Я потом врублю по громкой трансляции, мало не покажется!

— Что ж, начнем. Я буду сидя, если вы не возражаете.

Он уселся на стул, откинулся на спинку, а ноги вытянул вперед, положив одну на другую. То есть принял максимально свободную и даже фривольную позу, как бы намекая на неофициальность выступления.

— Драгоценные подданные! — начал он. — Мы, волею Божьей и Верховного имама Семиречья законный шейх Тридесятого Петропавловского бизнес-царства, объявляем о начале правления и желаем донести некоторые монаршие мысли…

Ну, на Лидию и Мидию лучше было не смотреть. Хозяин оказался сумасшедшим — крах карьеры, надо искать новое место работы. Остальные были немногим лучше. Залман наклонился вперед и сверлил Пирошникова взглядом, будто желая узнать, правильно ли он все расслышал. Софья скорбно покачивала головой, Дина была непроницаема.

Веселилась лишь молодежь — Витек с Августом. Старик гонит прикольно! Посмотрим, что он еще сморозит.

Но Пирошников уже убрал ноги под себя, уселся нормально, достал из кармана пиджака сложенные вдвое тезисы выступления, надел очки и начал читать.

…Что всегда было трагичным на Руси? Полное непонимание между властью и народом при обоюдном желании любить друг друга. Причем со стороны власти любовь декларировалась, но не была искренней, ибо невозможно любить то, чего боишься и презираешь, а со стороны народа любовь была искренней, но короткой. Это была скорее влюбленность в нового правителя, которая быстро заканчивалась, как только правитель что-то начинал делать, и образованные слои народа под названием интеллигенты тут же от него отворачивались, ибо он все делал не так.

А дальше сожительство продолжалось более или менее длительное время, пока не приходил новый правитель с новыми надеждами…

Пирошников читал, волнуясь, и совсем не замечал, что уже первый пассаж привел слушавших в состояния скуки. Никто и не пытался вникнуть в ход мыслей Пирошникова о природе взаимоотношений народа и власти. Людей интересовало простое: где они завтра будут жить, в каких квартирах, сколько платить за них новому хозяину, как будет новая власть исправлять покосившийся дом и бороться с его падением.

…Народ поругивал власть, возмущался ею — открыто или тайно, в зависимости от настроений власти, — продолжал Пирошников, — а она тоскливо превозносила народ, хотя в этом уже не было никакого проку.

Народ совсем не сочувствовал власти по поводу тяжести шапки Мономаха, хотя, видит Бог, как это трудно — управлять огромной страной, чтобы она не развалилась, успевая при этом приворовывать и привирать. И власти тоже было наплевать на то, как ужасно жить на зарплату, которую всегда повышают, да никак повысить не могут. Претензии сторон множились, одни кричали «пошли вон и больше не приходите!», другие рекомендовали заткнуться и помалкивать в тряпочку. Короче, стороны стоили друг друга, то есть вели себя бессовестно, хотя другого народа не предвиделось, а всякая новая власть была лишь сменой вывески…

Пирошников посмотрел поверх очков на аудиторию. Народ безмолвствовал.

— Немного осталось, — ободрил домочадцев Пирошников.

…И никто не пытался развести народ и власть, отделить их друг от друга, как церковь от государства, и позволить жить своей жизнью. Это трудно сделать в огромной стране, проще в маленьком княжестве типа Монако, но в нашем Тридесятом царстве мы сделаем это легко.

Нам нужно только заявить, что мы не имеем претензий друг к другу и обязательств тоже. Власть является наследственной и живет за счет народа. Она везде живет за его счет, это неизбежно. Власть устанавливает законы и следит за их исполнением. Народ исполняет их по мере возможности, а по мере необходимости обходит. Ни один несовместимый с реальностью закон все равно не исполняется…

Пирошников повысил голос и стал говорить медленнее, чеканя каждое слово.

…А посему мы передаем в собственность жильцов и персонала бизнес-центра все площади с минус второго по четвертый этаж общей площадью примерно шесть тысяч квадратных метров для проживания и ведения хозяйственной и коммерческой деятельности…

Геннадий резко поднялся и, нарочито громко топая башмаками, покинул кафе. Громко хлопнула дверь. Кажется, только он один сразу понял смысл сказанного.

Пирошников виновато улыбнулся и развел руками.

— Видите, не всем эта идея нравится…

Народ проснулся и медленно осознавал тот факт, что только что каждому домочадцу подарили какую-то часть дома в собственность.

— И какова же норма площади на отдельного арендатора? — задал вопрос Залман.

— Примерно сорок квадратных метров. Только вы уже не будете арендаторами.

— И дети тоже? — уточнила мамаша Енакиева.

— Да, — кивнул Пирошников.

— Значит, мы с Пусечкой получим целых восемьдесят метров! Это же такие хоромы! — воскликнула она. — Что же мы будем там делать?

— Это ваши проблемы.

— И это будет бесплатно? — спросила Лидия.

— Вы будете платить только за коммунальные услуги.

— А субаренда? — не унималась Лидия.

— Разрешается.

— Да кто с такими полами сюда пойдет! — указала она себе под ноги.

— Как будем делить площадь? — спросила Дина.

— По жребию, — ответил Пирошников.

— А каковы гарантии безопасности? — вдруг спросил Залман.

— Что вы имеете в виду?

— Дом трясет, вы знаете.

— Пускай молодой человек расскажет, — с улыбкой указал на Августа Пирошников. — Он этим занимается.

Август покраснел, замотал головой.

— Семен Израилевич, не все сразу. Проблема есть, решаем, — примирительно сказал Пирошников. — Если вопросов больше нет, давайте на этом закончим.

Он вышел в коридор, почему-то недовольный собой и собранием, с ощущением, что завязывается какая-то ненужная борьба вокруг непонятно чего — то ли Плывуна, то ли квадратных метров, которые продолжали портить людей.

Не успел Пирошников сделать нескольких шагов вниз по направлению к своему боксу, как его догнал аспирант.

— Владимир Николаевич, ко мне не зайдете? Есть новости.

Петля гравитации

В квартирке аспиранта ничего, на первый взгляд, не изменилось. В первой комнате, как и прежде, наблюдалось хитросплетение проводов и приборов, во второй стояла та же железная кровать. Единственным новшеством первой комнаты были две уходящие в стену трубы типа водопроводных, из которых выходило множество проводов, подсоединенных к разным приборам.

Максим заметил, что Пирошников с интересом разглядывает эти трубы.

— Давайте с них и начнем. Эти провода подсоединены к датчикам с той стороны стены. Да, это сквозные дырки прямо в породу. Я стал исследовать плывун непосредственно с помощью инфразвуковых колебаний. И обнаружил кое-что любопытное…

— Что же? — спросил Пирошников, вглядываясь в бегущие по экрану осциллографа импульсы.

— Сначала пройдите сюда, — указал он на открытую дверь второй комнаты.

— Опять прыгать? — улыбнулся Пирошников, вспомнив приятное ощущение легкости.

— Да, попробуйте, — кивнул аспирант.

Пирошников ступил внутрь, но не смог сделать и двух шагов, потому что на первом же шаге оторвался от пола и медленно поплыл к потолку. Подлетая к нему, он поднял над собою руки, чтобы не удариться макушкой, как в прошлый раз, и затормозил движение. Но в отличие от первого эксперимента не начал опускаться, а так и завис под потолком, как воздушный шарик.

Он беспомощно оглянулся на аспиранта.

— Оттолкнитесь рукой от потолка! — посоветовал аспирант, в руках у которого он увидел пульт — точь-в-точь такой, каким управляют телевизором.

Он слегка толкнул потолок левой рукой, и вдруг его развернуло и он плавно полетел вниз, медленно вращаясь, а точнее, беспорядочно кувыркаясь в воздухе.

— Вы в невесомости! — услышал он голос Максима. — Попробуйте управлять своим телом.

Пирошников подтянул колени к животу, насколько мог, и его вращение убыстрилось в соответствии с законами физики. Затем он раскинул ноги и руки максимально широко и почти остановился в воздухе между полом и потолком.

— Опускаю! Осторожнее! — Максим нажал на кнопку пульта, и Пирошникова медленно потянуло к полу.

Он мягко упал на бок и поднялся на ноги, чувствуя, как к нему возвращается тяжесть тела.

— М-да… Поздравляю, — сказал он и уже намеревался вернуться к Максиму, но тот остановил его.

— Постойте!

Пирошников остановился, не доходя метра до двери.

Максим снова нажал на кнопку пульта и Пирошников почувствовал, как наливаются тяжестью его ноги, руки, голова… Все тело стало будто свинцовым, клонило его книзу, сгибало. Наконец не выдержали и подогнулись колени, страшная тяжесть припечатала Пирошникова к полу, он не мог поднять руки и сумел лишь прохрипеть, с трудом ворочая каменным языком:

— Хватит…

Максим нажал еще одну кнопку, и в тело вернулась легкость. Пирошников снова встал на ноги и смог сделать несколько шагов, чтобы выйти из этой опасной комнаты.

— Ну и ну… — покрутил он головой. — Могло ведь расплющить…

— Запросто! — бодро ответил аспирант. — Я на крысах экспериментировал. Их просто размазывало по полу.

— Значит, это еще и оружие… Но это же Нобелевка, как я понимаю.

— Это не главное. И это не Нобель. Потому что эффект оказался сугубо локальным.

— Как это? — не понял Пирошников.

— Эта петля, — он указал на светящийся шнур, протянутый вдоль плинтуса второй комнаты, — работает только в зоне плывуна. Уже через сто метров, на улице, никакой невесомости она не создает. Обидно!

— Да, жаль… Но все равно…

— Но и это не главное, — Максим понизил голос, как бы готовясь раскрыть страшную тайну. — Плывун сам по себе тоже не может создать эффект невесомости. Ему необходимо одно условие…

— Какое? — с тревогой спросил Пирошников.

— Вы!

— Не понимаю.

— Ваше присутствие в зоне действия плывуна.

Пирошников оторопело уселся на стул, достал платок и вытер со лба проступивший пот. Вообразить, что он в паре с Плывуном способен создать в доме невесомость, он не мог.

— Но как? Как? — воскликнул он.

— Нууу… Вы многого хотите… Как? А я не знаю — как! Это вы должны знать, как вы это делаете, — улыбнулся он.

— Но почему вы так решили? — не сдавался Пирошников.

— Владимир Николаевич, я ничего не решаю. Я не теоретик, а экспериментатор. Я это увидел экспериментально.

И он начал рассказывать, как ему удалось установить этот странный факт.

— Помните, вы отсутствовали до поздней ночи, встречались с приятелем, а вас в это время выселяли?

Пирошников кивнул. Он хорошо это помнил.

— Так вот, в тот вечер петля не работала. Я думал — глюк или плохая коммутация схемы, мало ли… А потом сопоставил по времени. Но главное не в этом, это могло быть и случайным совпадением. Просто кривые активности плывуна практически совпадают с вашими кривыми. Вы же вот у меня — здесь благодаря вашему датчику, — он кивнул на другой экран, над которым Пирошников заметил приклеенную бумажку со своими инициалами В. Н.

По словам аспиранта, объяснить явление он пока не может, вообще взаимодействие информационных и энергетических полей мало изучено, но в качестве модели, а точнее, аналога, можно принять поведение Океана на планете Солярис.

Пирошников кивнул. Он помнил этот роман Лема.

Итак, Плывун был в некотором роде живым организмом. Не мыслящим, но реагирующим на мысли и эмоции перципиентом, сказал Максим.

— А петля ваша? — спросил Пирошников.

— Она просто переводит информационное поле в энергетическое.

— Просто… — вздохнул Пирошников. — Но скажите, я ведь не один такой? Возможно, есть еще кто-то. Как-то не верю я в собственную исключительность!

— И напрасно. Все мы исключительны. У каждого свой Плывун, — сказал Максим.

Однако он все же намеревался проверить на взаимодействие с Плывуном бледного юношу Августа, который, по его словам, регулярно посещал кафе «Приют домочадца» и встречался там с Подземной радой на предмет силлабо-тонических практик.

Как видно, Рада ничего своего не придумала, лишь добавила к ритуалу распитие пива.

— Посмотрите, — сказал Максим. — Здесь все записано.

Как выяснилось, все камеры видеонаблюдения в доме имели выход в лабораторию Браткевича.

Он включил маленький телевизор, настроил дату и показал картинку. На черно-белом экране возникла группа человек в восемь мужчин, сидевших за столами с кружками пива, а перед барной стойкой с гитарой приплясывал и что-то пел Август.

Звука не было, но и так можно было догадаться, когда Рада выкрикивает «моо-кузэй», — все дружно взмахивали кружками, потом выпивали до дна. Как в баварской пивной.

— Ну и какой эффект? Дом дрожал? — спросил Пирошников.

— Вроде, дрожал. Немного. Мне трудно выделить влияние Августа. Вы же тут все время тоже находитесь. Думаете, поете, стихи читаете… Бог знает, кто из вас влияет. Нужен чистый эксперимент.

— Я готов, — сказал Пирошников.

— Хорошо, у них следующий сбор завтра вечером. Они по воскресеньям репетируют. Я попрошу вас на это время покинуть зону Плывуна.

— Согласен. Сходим с женою в кино, — сказал Пирошников, замечая с удивлением, что впервые назвал Серафиму женой.

— Отлично! А я сегодня проложу там петлю гравитации. Типа гирлянда к Новому году.

«Господи! Как интересно жить!» — подумал Пирошников с благодарностью.

Восхождение

— Ну скажите, скажите — зачем вы это сделали? Что за дешевый популизм?! — выговаривал Пирошникову Геннадий. — Почему вы не посоветовались со мной? Вам подарили шесть тысяч квадратных метров! Через год вы могли стать миллионером. Вполне законно, между прочим…

Пирошников смиренно молчал. Он предполагал, что Геннадий будет недоволен, но тот был более чем недоволен. Геннадий был разъярен.

— Видимо, я не хочу быть миллионером, — наконец сказал Пирошников.

— А я хочу! Я здесь несколько лет вкалывал, обслуживал хозяина. Я имею право!

— Вот и обращайся к своему хозяину. При чем здесь я? Никто его за язык не тянул, — повысил голос Пирошников.

Разговор происходил в салоне «Гелиоса» сразу после того, как Пирошников вернулся от аспиранта. Геннадий специально его поджидал.

— Хорошо… Давайте договоримся так. Вы назначаете меня управляющим, а через год увольняете, если у вас на счету будет меньше, чем миллион долларов. Только сначала вы отмените свое решение.

— Ну ты же понимаешь, что я так не сделаю. Слово не воробей…

Геннадий тихо застонал от бессилия. Он понял, что переубедить Пирошникова не удастся. Пирошников же испытывал перед ним некоторую вину, но понимал, что иначе поступить не может. В самом деле, занимать роскошную стеклянную резиденцию и вести бизнес на семи этажах, в то время как домочадцы прозябают на минус третьем… Нет, это было не для него.

— Хорошо, — вдруг сказал Геннадий. — Как вы намерены делить площадь между арендаторами? Технически — как? Это вам не пряники. Комнаты все разные, этажи разные… Каким образом?

— Ну вот ты мне и поможешь, чтобы все было по справедливости, — неуверенно сказал Пирошников.

— Ага, и все шишки на меня посыпятся… Вы наших жильцов не знаете.

— Ладно, договоришься с ними как-нибудь… — Пирошников уже спешил, ему не терпелось рассказать Серафиме о том, что он узнал у аспиранта.

Геннадий удалился в глубокой задумчивости, шевеля губами. По-видимому, просчитывал варианты дележа собственности.

А Пирошников запер магазин и поспешил в квартирку.

Серафима в халатике сидела у телевизора, кот Николаич был у нее на коленях, она почесывала ему белое брюшко, а на морде Николаича была написана такая сладострастная истома, что Пирошников невольно ему позавидовал.

— Приглашаю тебя на прогулку! — провозгласил Пирошников.

— Куда? — несколько капризно отвечала Серафима.

— Наверх! Я покажу тебе резиденцию, куда мы завтра переедем!

— Правда? Вы так решили? — оживилась она.

— Я же тебя просил! Ну когда это кончится? — взмолился Пирошников.

— Ты так решил? — поправилась она неуверенно.

— Решил. Одевайся. По дороге все расскажу.

Через пять минут они вышли из квартиры, но не вызвали лифт, а пошли пешком на крышу, минуя этаж за этажом.

Минус второй был открыт, в коридоре горел свет, но этаж был пуст. Он в точности повторял минус третий по планировке с тою лишь разницей, что ранее, до бегства арендаторов, здесь располагались только небольшие офисы, жилых квартир не было.

— Тут хорошо бы устроить бесплатную ночлежку для бездомных, — сказала Серафима.

— А где взять средства? — спросил Пирошников.

— Пусть делятся те, кто будет зарабатывать на доме…

Этажом выше, тоже таком же, она сказала:

— А вот этот этаж уже можно сдавать под жилье…

— Возможно. Но решать это будут домочадцы, владеющие площадью, — ответил Пирошников.

— Но ты же царь? Или нет? — насмешливо спросила она.

— Я царь, который царствует, но не управляет. Управлять у нас будут сами выкозиковы.

Дом раскрывался перед ними неспешно, с достоинством, показывая разумность своего устройства и те возможности, которые могли открыться заботливому хозяину. Пустые и темные этажи будто приглашали фантазировать и мечтать о будущем, когда ум и воля домочадцев преобразят дом и воздвигнут сияющий дворец красоты и порядка. Но эфемерными были эти мечты, потому что уже почти два века населяли дом не заботливые хозяева, а олухи Царя Небесного, мечтатели и лодыри, воры и пьяницы.

Да к тому же и дом у них нынче весьма заметно перекосило.

В первом этаже решено было разместить ясли, детский сад и частную школу. Попытка мысленно втиснуть сюда также спортивную школу не удалась из-за кривого пола. Трудно было вообразить на таком полу игру в футбол или баскетбол.

Второй этаж Пирошников с Серафимой дружно отдали под культуру: там мысленно устроили молодежный театр, кинозал и художественную галерею. Следующий, третий этаж отдали под магазины и лавочки — от булочной до бутиков модной одежды. На четвертом поместили разные мастерские по ремонту, прачечную и нотариальную контору.

И наконец, последний, пятый этаж сделали царством книги. Здесь расположилась библиотека с читальным залом, книжное издательство, магазины, книжный клуб с литературными объединениями и все электронные средства для публикации и чтения.

Дом получался на загляденье! И везде, на всех этажах, во всех бутиках и пунктах выдачи заказов сидели такие милые и знакомые домочадцы, члены Подземной рады, их дети и жены, с камертонами или без, но с железной решимостью создать рай земной еще при жизни текущего поколения.

А надо всем этим, в стеклянном ящике, сидел падишах с волшебной петлей, которой мог удавить любого несогласного или же вознести его до потолка, правда, ненадолго. Потом все равно приходилось расплющивать за финансовые преступления.

Наконец лестница привела Пирошникова с Серафимой на крышу, где их встретила легкая метель, поднимающая над каменной плиткой снежную пыль. Они вспомнили, что скоро Новый год и что хорошо было бы устроиться здесь по-домашнему, в тепле и без забот, чтобы не думать ни о каком плывуне и его непонятном поведении.

Они подошли к ограждению на краю крыши и взглянули на вечерний город. Дома стояли, как и сто лет назад, летали снежинки в неярком свете, и вполне можно было допустить, что под каждым домом таится свой Плывун, состоящий в невидимой связи с тем человеком, от которого зависит покой и благополучие дома.

Такой человек всегда один — Genius loci, или Гений места, на котором держится хрупкое равновесие жилища и домашнего очага и которому часто уже не под силу сдерживать напор стихий. Сейчас равновесие нарушилось, дом клонился набок, уходил под землю, и Пирошникову надлежало собрать все свои духовные силы, чтобы спасти это место.

Беда была в том, что он потерял связь с жителями, домочадцами, а главное — утратил веру в них как в нравственное начало. Сейчас, отдав им дом, подарив прекрасные помещения для творчества, отдыха, общения, он надеялся, что сама эта возможность заставит их искать иной смысл существования, чем был у них до сих пор.

Да и сам он не прочь был найти этот иной смысл.

«Но поздно, поздно… — думал он. — Почему эти перспективы открываются за два шага до конца пути? Ведь я жил здесь полтора десятка лет, и никогда Плывун не напоминал мне о долге, за исключением тех нескольких дней, когда он избрал меня и провел через испытания…»

— Ты думаешь, что Плывун — это… — начала Серафима, но он не дал ей закончить, притянул к себе и поцеловал в губы.

Фиг вам

Воскресное утро началось с того, что за дверями, в коридоре, послышалась громкая музыка и слова песни «Марш энтузиастов»:

В буднях великих строек,

В веселом грохоте, в огнях и звонах,

Здравствуй, страна героев,

Страна мечтателей, страна ученых!

Ты по степи, ты по лесу,

Ты к тропикам, ты к полюсу

Легла родимая, необозримая,

Несокрушимая моя.

Пирошников вскочил с дивана, накинул халат и выглянул в коридор. Музыка гремела с такой силой, что дрожали, тихонько позванивая, металлические плафоны электрических ламп. То там, то тут по коридору приоткрывались двери и оттуда выглядывали испуганные домочадцы.

Нам нет преград ни в море, ни на суше,

Нам не страшны ни льды, ни облака.

Пламя души своей, знамя страны своей

Мы пронесем через миры и века!

Музыка затихла, и вступил мужской голос, в котором Пирошников узнал голос Максима Браткевича:

— Товарищи домочадцы! Прослушайте выступление нового собственника нашего бизнес-центра господина Пирошникова…

Что-то щелкнуло в динамике, и Пирошников к своему ужасу услышал собственный голос:

— Драгоценные подданные! Мы, волею Божьей и Верховного имама Семиречья законный шейх Тридесятого Петропавловского бизнес-царства, объявляем о начале правления и желаем донести некоторые монаршие мысли…

Подданные один за другим появлялись в коридоре и застывали на месте, задрав головы, потому что звук доносился откуда-то сверху.

В коридоре стояли уже человек сорок, в основном женщины. По их лицам трудно было понять, какого мнения они о речи Пирошникова и доходит ли до них смысл сказанного. Наконец речь подошла к кульминации:

— …А посему мы передаем в собственность жильцов и персонала бизнес-центра все площади с минус второго по четвертый этаж общей площадью примерно шесть тысяч квадратных метров для проживания и ведения хозяйственной и коммерческой деятельности…

Снова раздался щелчок, и голос аспиранта объявил:

— Вы слушали инаугурационную речь главы нашего дома господина Пирошникова.

Этим непонятным словом он окончательно сбил с толку домочадцев.

Ропот прошел по толпе, все взоры устремились к главе дома, который стоял у своей двери в махровом халате, перепоясанном шелковым шнурком, не в силах сдвинуться с места, потому что это слишком походило бы на бегство.

— Что он сказал-то? — раздался в тишине женский голос.

— Слышь, дарит нам площадь…

— На тебе, боже, что мне негоже!

— Эй, дядя, ты чего задумал? — это уже адресовалось непосредственно к Пирошникову.

Он улыбнулся, стараясь, чтобы улыбка выглядела покровительственной, зачем-то помахал народу раскрытой ладонью, как с трибуны Мавзолея, и не спеша скрылся за дверью.

Первым делом он запер дверь на замок, но остался в прихожей, прислушиваясь к звукам из коридора.

А там нарастало народное вече. Говорили все разом, стараясь перекричать друг друга, как в телевизионном ток-шоу, говорили обо всем, начиная с личной жизни Пирошникова и кончая правовыми полномочиями Верховного имама Семиречья. Но постепенно галдеж самоорганизовался, точнее, получил некое направление, когда Пирошников услышал знакомый говор.

— Шановни громадяни! Прошу тишины, заспокойтеся!

«Громадяне» слегка «заспокоились» и прокурор Данилюк продолжил свою речь на смеси украинского и русского.

— Що предлагает нам пан Пирошников? Вин хоче откупиться вид нас, подарував никому не нужные метры площади. Они же кривые! А хто це зробив? Пан Пирошников це зробив!

Далее Данилюк вполне логично, как и полагается работнику прокуратуры, развил мысль о том, что «пан Пирошников» мало того что раздает негодную площадь, он хочет, чтобы налог на недвижимость платили домочадцы! А знаете, каков этот налог? Что вы будете иметь с этих площадей — еще неизвестно, скорее всего пустовать будут. А налог — плати! Коммуналку — плати! Вот в чем злодейский замысел пана!

— Да не берите же! Кто вас заставляет? — прошептал за дверью Пирошников.

Что же предлагал прокурор? Он предлагал подаренную площадь все-таки брать, следуя заветному принципу «дают — бери», но ни о какой оплате налога и коммунальных услуг не может быть и речи, пока пан Пирошников не вернет вертикаль на место.

Возмущенный разум домочадцев с восторгом встретил эти предложения.

Далее Данилюк от экономических требований перешел к политическим и потребовал от пана Пирошникова передать все властные полномочия народу, то есть демократически избранной Подземной раде. Проще говоря, передать Раде контроль над финансами бизнес-центра, которые, надо признать, уже пели романсы.

Маразм настолько крепчал, что Пирошников почувствовал острую потребность разрядить обстановку с помощью идиотской выходки.

Он щелкнул замком, приоткрыл дверь и высунул в коридор голову. Мгновенно все смолкли.

— Фиг вам! — выкрикнул Пирошников, для убедительности вздымая над головою фигу.

И снова нырнул обратно.

В коридоре раздались крики возмущения, но на приступ массы не пошли, а потихоньку разошлись по своим боксам.

Пирошников вернулся в комнату, где спала Серафима. Вернее, она уже проснулась и лишь дремала, сквозь сон прислушиваясь к мятежу в коридоре.

— Чего хотят? — спросила она сонно.

— Хлеба и зрелищ.

— А-а-а… Зрелищ — это неплохо. Я тоже хочу зрелищ.

— Вот и пойдем сегодня в кино, — сказал он.

— Да? С какой стати? — удивилась она.

— Мне нужно удалить свое тело из зоны действия Плывуна, — объяснил он.

— Не тело, а душу. Тело тут ни при чем.

— Да, пожалуй, ты права, — согласился он.

Серафима оделась и бесстрашно отправилась на кухню готовить завтрак. Через пять минут она вернулась с готовой яичницей и сообщила, что народ постарался не заметить ее присутствия.

Однако фига была предъявлена. Назвался груздем — не говори, что не дюж.

Поэтому после завтрака Пирошников с Серафимой, облачившись в спортивные костюмы, отправились в резиденцию на крыше, а там погрузились в теплый бассейн. Нужно было показать этим домочадцам, что «ничто нас в жизни не может вышибить из седла», как сформулировал это Пирошников словами Константина Симонова.

Как славно было плавать под стеклянной крышей, наблюдая сквозь прозрачные стены падающий снег, который таял, едва соприкоснувшись со стеклом, потому что крыша была с подогревом.

Вволю насладившись бассейном, они перешли в апартаменты, чтобы рассмотреть их на предмет предстоящего переезда.

Обстановка внутри напоминала гостиницу класса «люкс», а точнее, соответствовала представлениям Пирошникова о таких гостиницах, поскольку бывать в них ему не доводилось. Все очень комфортно, продумано, высокого качества — и начисто лишено каких-либо признаков индивидуальности.

Собственно, это и была гостиница для бывшего хозяина, которую предстояло превратить в дом.

Серафима обнаружила в платяном шкафу кое-какую одежду и без разговоров уложила ее в пакеты, которые спрятала в антресоли шкафа.

— Может, что-то оставить? Пригодится, — возразил Пирошников.

— Носить одежду с чужого плеча неприлично, — сказала она. — Если это не родной человек. Кроме того, она не подходит по размеру.

Исключение было сделано для роскошного синего шелкового халата с золотыми блестками, который висел в ванной. Он напоминал мантию или летнюю одежду Деда Мороза, — был легок и спадал, струясь, до самого пола, когда Пирошников его примерил. Халат оказался впору.

— Пусть висит, — сказал он. — Это же ничей халат. Просто для моющихся.

Серафима согласилась. Ей тоже понравился этот халат.

Подобный разговор возник, когда Серафима добралась до холодильника и продуктовых шкафчиков в кухне. Здесь было довольно много запасов — банки, упаковки, фасованные продукты — причем часть из них была вскрыта и отчасти использована.

Серафима вознамерилась все выбросить на том основании, что это чужое.

Пирошникову стало жаль продуктов.

— Давай оставим, — сказал он.

— Жаба задавила? — улыбнулась она.

Пирошников подошел к ней близко и тихо, но внушительно проговорил:

— Если ты хоть раз еще употребишь это омерзительное выражение, то я тебя… уволю!

Она в тон ему отвечала:

— А если ты когда-нибудь еще употребишь по отношению ко мне слово «уволю», то я уволю тебя!

Несколько секунд они смотрели в глаза друг другу, а потом вдруг вместе рассмеялись, и Пирошников, неловко хромая, закружил жену, как бы вальсируя.

— Вот! Вот что нам было надо! — восклицал он. — Послать друг друга нах! Вот теперь я поверил, что мы какая-никакая семья.

Отдышавшись, он сказал.

— Давай рассудим. Продукты, которые вскрыты, — это чужие продукты. Ими пользовались. Их жрали, грубо говоря. Мы их выбросим… Но нераспечатанные продукты — это услуга администрации для проживающих. Они пока ничьи…

— Каких проживающих? Здесь останавливался один человек!

— А это совершенно неважно. Останавливался он — теперь останавливаемся мы. И продукты — наши. Убедил?

— Хорошо, — согласилась она. — А макароны выбрасывать? Их из упаковки переложили в стеклянную банку.

— Это вопрос философский, — сказал Пирошников. — Я бы оставил.

Обследование апартаментов показало, что почти ничего, кроме одежды, ноутбука и любимых предметов, типа настольной лампы или персональной чашки для чая, сюда везти нет надобности. А посему переезд завершили в тот же день, съездив пару раз на лифте туда-сюда. Теперь в распоряжении Пирошникова и Серафимы были столовая, гостиная, кабинет и спальня. Не считая гостевой комнаты и кухни. Впрочем, последняя была совмещена со столовой.

Домочадцы наблюдали за переездом внимательно, но неназойливо, препятствий не чинили, от комментариев воздерживались. Пирошников запер квартиру и магазин, который еще официально не открылся после возвращения на старое место, и они с Серафимой отправились в кино.

В публичном кинотеатре Пирошников не был так много лет, что и не вспомнить. Последним точно датированным воспоминанием был просмотр фильма «Приключения Буратино» вместе с Толиком и Наденькой, когда Толику было примерно лет восемь-девять, то есть больше тридцати лет назад. Неудивительно, что современный кинотеатр поразил Пирошникова — и кресла, и звук, и очки, чтобы смотреть объемное изображение… Короче говоря, все, кроме самого фильма, который не имел никакого отношения к жизни, к людям и к самому Пирошникову.

Странно, подумал он. Буратино имел отношение к моей жизни, хотя я был тогда взрослым человеком. Да он и сейчас имеет к ней отношение. Я до сих пор ищу Золотой ключик.

Фильм закончился около девяти часов вечера, и Пирошников с Серафимой не спеша пошли пешком по Большому проспекту Петроградской стороны и дальше, погружаясь в сеть улочек, которые привели их к дому. Подходя к нему, они заметили у главного подъезда желтый фургон с надписью «Водоканал» и прибавили шаг.

— Что там еще стряслось? — пробормотал Пирошников.

В вестибюле они увидели человек шесть домочадцев, которые что-то обсуждали и смолкли, завидев Пирошникова.

— Езжай наверх, я зайду к Максиму, узнаю, — распорядился Пирошников, передавая Серафиме ключи от резиденции.

Она уехала на лифте, а он по лестнице направился вниз.

В коридоре минус третьего было довольно многолюдно для вечернего часа. Домочадцы стояли группками и тоже замолкали, когда Пирошников проходил мимо.

Все это вызывало тревогу, но паники в людях он не замечал.

Наконец он дошел до бокса аспиранта и постучал в дверь.

— Заходите! Открыто! — раздался изнутри голос Максима.

Пирошников вошел. Максим сидел за компьютером, на экране которого был изображен бизнес-центр в виде схемы, и что-то вычислял на калькуляторе.

— Что тут произошло? — с ходу спросил Пирошников.

— Присядьте, — Максим указал на стул. — В общем, ничего страшного. Но вам будет весьма любопытно.

И он рассказал. Как и было обещано, Подземная рада собралась в кафе попить пива и покричать заклинания, а юноша Август с гитарой снова пел песни и читал стихи.

— Сейчас покажу. На этот раз я звук записал.

Он включил маленький телевизор, и Пирошников увидел ту же картину, что в прошлый раз: с десяток домочадцев во главе с предводителями за столиками и Августа у барной стойки с гитарой в руке.

Август взял аккорд на гитаре, но не запел, а начал читать стихи, немного заикаясь:

Печальная Вологда дремлет

На темной печальной земле,

И люди окраины древней

Тревожно проходят во мгле.

Родимая! Что еще будет

Со мною? Родная заря

Уж завтра меня не разбудит,

Играя в окне и горя.

Замолкли веселые трубы

И танцы на всем этаже,

И дверь опустевшего клуба

Печально закрылась уже.

Родимая! Что еще будет

Со мною? Родная заря

Уж завтра меня не разбудит,

Играя в окне и горя…

Данилюк поднялся на ноги и, взмахнув большой стеклянной кружкой, затянул:

— Мооо…

— Убери звук, — попросил Пирошников.

Максим убрал звук, и Пирошников сам дочитал начатое Августом стихотворение до конца, пока на экране Подземная рада бесшумно выкрикивала заклинания:

— И сдержанный говор печален

На темном печальном крыльце.

Все было веселым вначале,

Все стало печальным в конце.

На темном разъезде разлуки

И в темном прощальном авто

Я слышу печальные звуки,

Которых не слышит никто…

Он сделал знак прибавить звук.

Август взял еще один аккорд и запел есенинское «Не жалею, не зову, не плачу…» Пел он высоким голосом, с чувством. Пирошников невольно заслушался.

И вот, когда он пропел последние строки — «Будь же ты вовек благословенно, что пришло процвесть и умереть…» — раздался треск и картинка резко сместилась, Пирошников успел заметить, как Август едва не упал, схватившись рукою за барную стойку, а несколько домочадцев грохнулись со скамей, уронив кружки.

Это продолжалось мгновение, после чего картинка возвратилась на место, мужики поднялись и бросились к Августу обнимать его, будто он забил гол. Радостные крики смешались с матерными возгласами, наступило народное ликование.

Пирошников все понял.

— Подвижка, — сказал он.

— Да, — подтвердил Браткевич. — Ему удалось сместить здание на десять сантиметров. При этом крен дома слегка выправился.

Аспирант докладывал результаты эксперимента несколько виновато, полагая, что Пирошникову неприятно будет узнать об этом. Чтобы загладить это известие, он поспешно добавил:

— Но дом все равно погружается, хотя вертикаль сместилась. И антигравитация совсем не работает! Я уменьшал до нуля. Все стояли и сидели как вкопанные. И в другую сторону тоже.

— Все равно молодец парень… — проговорил Пирошников.

Он задумался, а затем протянул руку к Максиму.

— Дай-ка пульт…

Максим дал Пирошникову пульт управления петлей. Пирошников осмотрел его. Устроен он был просто: имелись две кнопки и дисплей, на котором стояли деления и была обозначена красной чертой опасная зона в области повышенной гравитации.

— Я сейчас, — сказал он и вышел в коридор с пультом.

— Осторожней только! — успел крикнуть вслед Максим и уселся за приборы записывать визит Пирошникова к Подземной раде.

А Пирошников, зажав пульт в руке, как пистолет, прямиком направился в кафе «Приют домочадца».

Он вошел в кафе и остановился на пороге, не переступая витой шнур, который охватывал все помещение по стенам.

Судя по всему, Подземная рада закончила пленарное заседание и теперь праздновала победу разума, чествуя Августа. Сам герой сидел в окружении Данилюка и Даниила Сатрапа, уши у него горели, а по лицу блуждала застенчивая пьяная улыбка.

Компания успела пополниться несколькими дамами из числа домочадок, которые тоже пили пиво и, судя по воодушевлению, готовы были запеть.

И они действительно запели, едва завидев Пирошникова.

«К нам приехал, к нам приехал наш царевич дорогой!» Все дружно подхватили.

Пирошников, не поднимая пульта, незаметно направил его на коробочку, приткнувшуюся у закрытой створки двери. В нее входили оба конца светящегося шнура петли гравитации.

Правой рукой Пирошников сделал жест, как бы поднимающий сидящих за столами на ноги, а сам левой рукой нажал на кнопку уменьшения силы тяжести. На его глазах стройная картина поющей здравицу Подземной рады стала распадаться на куски, какие-то фигуры поплыли вверх, крутясь и переворачиваясь, кто-то полетел вбок и, ударившись о стену, отскочил. Одна из женщин пела уже под потолком, повиснув там боком — она как бы лежала на потолке, ее невесомое платье взвихрялось вокруг, но она не замечала этого, отдавшись гимну.

Август, сидевший спокойно, поначалу не реагировал на исчезновение силы тяжести, но вдруг, попытавшись вскочить на ноги, чтобы поймать стартующего со скамьи к потолку Даниила Сатрапа, сам взвился над столом, сделал сложный пируэт и полетел по направлению к стойке бара.

Но всего забавнее вело себя в этой ситуации пиво, которое в полном соответствии с законами физики приняло сферическую форму и, выпрыгнув из кружек, летало совершенно произвольно. Если, к несчастью, пиво натыкалось на поющего и летающего члена Рады, то оно разбивалось на тысячи шариков, окружавших летуна, подобно рою пчел.

Это было очень красиво.

Август же, пролетев несколько метров на высоте человеческого роста, неосторожно залетел за стойку, а поскольку шнур петли был протянут перед ней, естественно, покинул зону невесомости и грохнулся на пол с большим шумом.

Летающая Рада прекратила пение и уставилась на Августа кто как мог, кувыркаясь. А он, поднявшись и отряхиваясь, с восторгом взглянул на Пирошникова, повторяя:

— Сэнсей… сэнсей…

И тогда Пирошников перевел большой палец левой руки на кнопку увеличения силы тяжести, и все летающие члены Рады и гости внезапно начали отвесный спуск, как парашютисты без парашютов. Кто-то попал на пол, кто-то на столы и скамейки. Они попытались встать, но нарастающая сила тяжести держала их на месте, клоня книзу все больше.

Крики, возгласы, ругательства захлебнулись.

Август с ужасом смотрел на Пирошникова. На него в самом деле страшно было смотреть в эту минуту.

Внезапно он выключил пульт и, не дожидаясь, пока Рада придет в себя, резко повернулся и вышел из комнаты.

Царская милость

Геннадий трудился недаром: уже через несколько дней он представил Пирошникову план дарения домочадцам принадлежащей Пирошникову площади.

Он предложил осуществить это с помощью сертификатов на приватизацию полезной площади в 42 квадратных метра, к которому прикладывался договор с бизнес-центром в лице директора, согласно которому хозяин площади соглашался платить бизнес-центру за коммунальные услуги плюс налог на недвижимость.

Бизнес-центр же, в свою очередь, расплачивался с управляющей организацией ЖКХ.

Пирошников занимался деловыми вопросами в кабинете Джабраила, обставленном офисной мебелью из красного дерева. Отчего, с одной стороны, сознавал себя не в своей тарелке, а с другой, был исполнен некоторой гордости и самоуважения.

— Тэк-с, — сказал он. — Есть вопросы. Сертификат именной?

— Нет. Именной только договор.

— Значит, сертификат — это своего рода ваучер?

— Это слово лучше не использовать, вы понимаете… — сказал Геннадий.

— Значит, его можно продавать, этот сертификат. И будет так же, как с ваучерами, — задумался Пирошников.

— Не вижу в этом ничего страшного. Кто хочет — получит деньги.

— А если владелец сертификата не подписывает договор, но и от сертификата не отказывается?

— Срок действия сертификата — три месяца. За это время владелец обязан либо подписать договор, либо уступить сертификат другому лицу, — парировал Геннадий. — И это лицо обязано подписать договор немедленно.

— Ладно. А как конкретно выбирается площадь? У нас же разные планировки, а сертификаты все на 42 метра?

— Если владелец согласен получить площадь меньше, ему компенсируют деньгами, а если наоборот, то он доплачивает…

Пирошников почувствовал, как его затягивает эта игра с деньгами и сертификатами, в голове включается счетчик и он превращается в бизнесмена — слово, которое он ненавидел так же, как и жабу, которая душит.

Видимо, это были ипостаси одной и той же отвратительной сущности.

— А может ли владелец сертификата подписать самостоятельный договор с управляющей компанией? Зачем ему наш бизнес-центр в качестве посредника? — задал коварный вопрос Пирошников.

Но Геннадий был готов и к этому вопросу.

— В принципе, имеет право. Но ему выгоднее действовать через нас. Мы для управляющей компании оптовый покупатель, а он — розничный. Нам большая скидка. Мы как бы выполняем роль товарищества собственников жилья.

— Ну а как Рада захочет сама создать такое товарищество?

— Не смогут. Вы же туда не пойдете. Единогласно не получится, а по частям — то же самое, что по отдельности.

Как видно, Геннадий все предусмотрел. «Надо дать ему хорошую квартиру, — подумал Пирошников. — Деловой парень».

Он даже эскиз сертификата заказал в дизайнерском бюро — с голограммой от подделки. Пирошников его утвердил и велел печатать тираж.

— Слушай, а где ты деньги берешь? — вдруг догадался спросить он.

— В банке. У меня же банковская подпись есть. А вот у вас нету. Надо сделать, — сказал Геннадий.

«Хорош гусь… — подумал Пирошников про себя. — Самую необходимую вещь не сделал. Диктатор клюев…»

Вечером он долго обсуждал с Серафимой эти вопросы, но не с экономической точки зрения, а с морально-нравственной. Как разделить что-то большое так, чтобы у всех или хотя бы у большинства осталось ощущение справедливости? Давний дележ государственной собственности с помощью ваучеров породил ощущение обмана.

Как будет с сертификатами?

Хотя уже заранее было ясно, что ничего хорошего не будет. Почему-то это уверенное чувство сопровождает на Руси все реформы.

Тем не менее в назначенный день домочадцы в составе полномочных представителей семейств собрались в том же кафе «Приют домочадца», чтобы получить заветные сертификаты, которые стопкой лежали на барной стойке, а за стойкой стояли Пирошников с Геннадием на фоне бутылок виски и вина.

Члены Подземной рады, еще недавно парившие здесь между плафонами, настороженно посматривали на Пирошникова, хотя самой возможности полетов уже не было: Максим давно смотал петлю гравитации и унес домой.

Кстати, самого Браткевича Пирошников среди собравшихся не увидел.

Домочадцы сидели рядами, столы были сдвинуты к стенам. Серафима занимала место в первом ряду, как и тогда, на силлабо-тонических практиках.

— Ну что, начнем? — тихо спросил Пирошников своего управляющего.

Геннадий посмотрел на часы.

— Сейчас. Еще полторы минуты.

Минуты тянулись томительно. Домочадцы переглядывались: чего ждем? Как вдруг из динамиков, висевших по бокам барной стойки, грянул марш из кинофильма «Весна»:

Восходит солнце ясное.

Блестит в траве роса.

Цветут вокруг прекрасные

Мои поля, мои леса.

Страна моя любимая,

На всей земле одна

Стоит никем непобедимая

Моя Советская страна!

Товарищ, товарищ!

В труде и в бою

Храни беззаветно

Отчизну свою!

С тобой твой великий

Советский народ.

Во имя свободы

Сквозь грозы, невзгоды

Он к цели заветной

Непреклонно идет.

Все то, о чем мечтается,

Все то, что мы хотим,

Все то, что нам понравится,

Мы создадим, мы создадим!

В трудах, в боях проверенный

На много лет вперед

Глядит и смело, и уверенно

Большой и дружный наш народ!

Музыка смикшировалась, и тут же из-за дверей послышался грохот пионерского барабана. Распахнулась дверь в коридор, и оттуда под это музыкальное сопровождение в кафе вступил торжественный отряд поздравителей.

Впереди с барабаном у живота шагал гармонист Витек, колотивший палочками по мембране. За ним в строгом костюме и повязанном на шею пионерском галстуке вышагивала Софья Михайловна, держа руку над головой в пионерском салюте. А позади твердо ступала тройка офицеров-ветеранов в форме трех родов войск, с множеством орденов и медалей на груди.

В центре капитан первого ранга в отставке Семен Залман нес знамя 31-й морской отдельной бригады. Ассистировали ему неизвестные полковники примерно его возраста.

У Пирошникова похолодело внутри. По тому, как корчилась в первом ряду Серафима, не в силах сдержать беззвучный смех, он понял, что тут не обошлось без нее.

Это был дружеский сюрприз падишаху от его свиты. Видно было, что уроки силлабо-тонических практик не прошли даром.

Зал встал и разразился аплодисментами. Собственно, выбора не было.

А старик Залман, оборотившись к залу, произнес:

— От имени ветеранов Вооруженных сил поздравляю жильцов дома с торжественным событием: вручением дарственных сертификатов на дополнительную площадь…

Опять раздались аплодисменты.

— Слово предоставляется гвардии полковнику-орденоносцу товарищу Голубеву Анатолию Гавриловичу.

Полковник выступил вперед и сказал примерно то же самое, добавив несколько цифр по району. Другому полковнику говорить не дали.

Залман повернулся к Пирошникову и протянул ему знамя части. Пирошников принял дар и понял, что нужно говорить.

Держа знамя перед собою, он вдруг по какому-то необъяснимому наитию набрал в грудь воздуха и тихо затянул:

— Moooo….

— Кузэй! Кузэй! Кузэй! — грянул зал.

Дальнейшее было обыкновенно, если не считать того, что дом осторожно переместился еще на полградуса по направлению к вертикали.

Инвалидная команда

Между всеми этими делами, как всегда, неожиданно накатил Новый год, и Серафима отправилась к себе домой в Парголово, где жила с родителями после развалившегося года три назад брака. Она намеревалась поздравить их и объяснить, что встречать праздник будет не с ними. Впрочем, они уже и так догадывались.

Там же находился какой-то запас старых елочных игрушек еще с советского времени, отличающихся от нынешних так же радикально, как старые шоколадные конфеты от новых.

Пирошникову же необходимо было купить елку, для чего он и отправился на находившийся неподалеку Сытный рынок, предварительно получив в бухгалтерии у кассира Мидии зарплату, которую сам же себе выписал днем раньше. Кроме него зарплата была выписана исполнительному директору Геннадию, восьми охранникам, трем вахтерам и бухгалтеру с кассиром.

Эта акция практически обнулила счет бизнес-центра и заставила Пирошникова задуматься. Казна бизнес-княжества опустела, надо было искать способ заработка.

Пирошников принялся обдумывать бурение скважины сквозь Плывун, надеясь на то, что паранормальная связь с ним поможет найти если не нефть, то хотя бы минеральную воду типа «Полюстровской», но отбросил эту идею. Ему вдруг померещилось, что Плывуну станет… больно, когда его начнут бурить.

Мысль, достойная шизофрении второй стадии.

Поэтому он бродил по Сытному рынку, чтобы отвлечься, решив, что елку он купит, когда соберется уходить.

Ему нравились такие бесцельные перемещения зеваки, когда жизнь входила в него свободно и неприхотливо и так же непредсказуемо превращалась в стихи. Он любил складывать в стихи в голове, на слух подгоняя строчки и отыскивая рифму, пока строфа, отлитая в классическую форму, еще горячая, не начнет застывать, обретая чеканный вид.

Но сейчас стихи не сочинялись. Пирошников рассматривал лотки с фруктами, уклоняясь от предложений торговцев, затем осмотрел мясной ряд и дошел до рыбных витрин, наполовину пустых. Здесь почти не было покупателей, пахло рыбой, за грязной стеклянной витриной сидели двое мужиков в ватниках и курили.

— Чего нужно, отец? — спросил один, уловив взгляд Пирошникова.

Тот пожал плечами. Ничего нужно не было.

— Может, опохмелишь? — спросил другой, лысоватый, с круглым лицом. — Под омуль. Рыба есть, а выпить нечего.

Пирошников снова пожал плечами, что можно было истолковать как знак согласия.

— Так давай гроши, я сбегаю! — оживился лысый.

Пирошников так же безучастно вытащил из кармана кошелек и отсчитал триста рублей.

— Много даешь, батя. Или две взять? — с надеждой спросил он.

— Нет, возьми одну. Но приличную, — сказал Пирошников.

— «Флагман», что ль? — удивился лысый.

— Ну хоть его.

— Я мигом. Здесь недалеко.

Он схватил деньги и убежал. Второй полез куда-то под витрину и вытащил оттуда упаковку какой-то рыбы. Затем достал нож и принялся разделывать упаковку.

— Откуда рыба? — спросил Пирошников, чтобы что-то сказать.

— С Байкала, — отозвался мужик.

Тут прибежал лысый с полиэтиленовым пакетом, в котором болтались большая бутылка «Флагмана», буханка черного хлеба, батон и бутылка молока.

— Пошли в подсобку, — предложил мужик за витриной. — А то Алиманыч застукает.

— Кто это — Алиманыч? — спросил Пирошников.

— Здешний начальник. Азер.

— Хозяин?

— Ну, сказал. До хозяина как до Луны. Хозяин в Лондоне живет.

— Его не Джабраил зовут? — автоматически уточнил Пирошников, имевший в Лондоне всего одного знакомого.

— А ты откуда знаешь? — удивился лысый.

— Встречался с ним недавно.

Мужики окаменели. Немая сцена продолжалась несколько секунд, потом лысый сказал:

— Дед, а чего ж ты с нами пьешь?

— Сам дед, — ответил Пирошников. — Я еще с вами не выпил. Мне с вами интереснее пить, чем с олигархом.

Мужики недоверчиво на него посмотрели, но промолчали.

Они зашли в подсобку, где громоздились пустые деревянные ящики. В углу, огороженном теми же ящиками, на какой-то грязной подстилке спал пацан лет тринадцати. Пирошникову вдруг вспомнились его ночевки под лестницей в огороженном книгами углу. От шума мальчишка проснулся, сел, разглядывая пришедших.

Лысый достал из пакета батон и молоко, протянул пацану.

— Держи, Геныч… Ничего, что я истратился? — взглянул он на Пирошникова.

Пирошников молча кивнул.

Второй мужик расставил три ящика, в центре поставил четвертый, выложил на него разрезанную рыбу. Лысый поставил бутылку и достал откуда-то три граненых стакана.

Пацан припрятал молоко с батоном, встал и вышел из подсобки.

— Куда он? — спросил Пирошников.

— А кто его знает. Надыбает себе пожрать где-нибудь.

— Он здесь ночует?

— Пятый месяц. Сбежал с Кинешмы… Нормальный малец.

— А что делает?

Мужики ухмыльнулись.

— Ворует, известное дело.

Лысый вскрыл бутылку и принялся наливать.

— Мне полстакана, — сказал Пирошников. — Ну, за встречу! Меня Владимир Николаевич зовут.

— Николай, — представился лысый.

— Григорий, — кивнул второй.

Они сдвинули стаканы и выпили.

Конечно, ста граммами дело не ограничилось, Пирошников выпил больше, но не настолько, чтобы не контролировать себя, и после обыкновенных в таких случаях разговоров решил покинуть собутыльников. Они же, узнав, что он отправляется за елкой, припрятали остатки водки и сопроводили его к елочному базару, где их приятель, торговавший этим товаром, самолично выбрал ему довольно приличную елку высотою метра в полтора.

То есть все совершилось как надо — и дружба, и деловые связи — через бутылку.

Пирошников этого способа никогда не осуждал и иногда им пользовался.

Получив елку, он не спеша направился в сторону дома, как тут зазвонил мобильник. Пирошников всегда настраивал сигнал телефона на традиционный звонок и не любил музыкальных сигналов.

— Ты еще не подошел? — услышал он голос Серафимы.

— Нет. Но уже иду.

— Апартаменты заперты. Приходи на пятый этаж. Мы на пятом.

— Кто это «мы»? — удивился Пирошников.

— Увидишь.

Пирошников встревожился и ускорил шаг, насколько это было возможно при его больных ногах. Через пятнадцать минут он был в вестибюле бизнес-центра, где с момента вручения сертификатов наблюдалось значительное оживление. Входили и выходили какие-то незнакомые люди, читали многочисленные объявления на доске, с которыми Пирошников пока не нашел времени ознакомиться, втаскивали какие-то ящики.

Он подождал лифта, неловко втиснулся туда с елкой, исколов иголками лицо, и нажал кнопку пятого этажа.

На входе в коридор пятого этажа дежурил молодой охранник. Имени его Пирошников не помнил.

— Мои здесь? — спросил он.

— Здесь… — охранник расплылся в улыбке, несколько удивившей Пирошникова.

Он вошел в коридор, простиравшийся в обе стороны, и сразу услышал пронзительный крик, доносящийся с того конца коридора, который был верхом наклонной плоскости. Крик явно не был криком о помощи, а скорее напоминал крик восторга.

Он повернулся туда, стараясь, чтобы иголки не слишком кололи щеки, и увидел стремительно приближающиеся к нему по коридору две фигуры. В одной он узнал Серафиму, которая, раскинув руки, мчалась с горки на роликовых коньках, а вторая представляла собой какую-то небольшую тележку, в которой находилось что-то мелькающее, подвижное и орущее.

Он не успел ничего сообразить, кроме того, что Серафима развила опасную скорость и может прилично навернуться. Инстинктивно он расставил руки, выронив елку. Серафима, не переставая кричать и смеяться, попала к нему в объятия, и оба они вместе с елкой повалились на пол.

Тележка промчалась мимо, издавая победные крики.

Пирошников почувствовал сильную боль в колене. Они с Серафимой помогли друг другу подняться, и только тут он увидел, что промчавшаяся мимо тележка на колесах сделала ловкий пируэт и завертелась на одном месте, как фигуристка на льду.

Когда она прекратила вращение, Пирошников наконец сумел разглядеть, что тележка является детской инвалидной коляской, а в ней сидит девочка лет двенадцати с растрепанными волосами и сверкающими от возбуждения глазами. Обеими руками она держалась за круговые трубки на колесах, служащие для управления, а ноги безжизненно свисали с сиденья. Сразу было видно, что эти ноги не умеют ходить.

— Я выиграла! Я выиграла! — кричала девочка в экстазе.

— Мне помешали! Не считается! — возражала Серафима.

Она обернулась к Пирошникову, лицо ее выразило тревогу.

— Как ты?

— Ничего… — выговорил он с трудом.

— Это Юлька! — представила она девочку.

— Я вижу, что юла… — улыбнулся Пирошников.

Они поднялись в лифте к себе на крышу, причем Пирошников вынужден был опираться на Серафиму, потому что боль в колене была адской. Юлька же весьма умело управляла коляской, преодолевая невысокие пороги, и лишь ступеньки лестницы становились непреодолимым препятствием.

Пирошникова сопроводили в кабинет, где уже находилась привезенная Серафимой картонная коробка с елочными игрушками. Серафима помогла ему раздеться, и Пирошников улегся на кожаном диване, морщась от боли.

— А я хотел елку наряжать… — жалобно проговорил он.

— Потом, потом, полежи… — успокаивала его Серафима. — Мы тебе поможем. Сейчас только Юльку в бассейн свожу и примем душ…

Они ушли в бассейн, оставив Пирошникова в кабинете. Он был раздосадован до крайности — надо же, перед самым Новым годом получить травму!

Серафима помогла Юльке доехать на своей колясочке до бассейна и там пересадила ее на скамейку и велела раздеваться. Сама же, порывшись в деревянном ящике, где были сложены разные необходимые в бассейне вещи — тапки, доски для плавания, очки — нашла надувной плавательный круг, который привела в рабочее состояние. И уже через минуту они с Юлькой плескались в голубой воде.

Серафима принялась учить девочку плавать, но без помощи ног не получалось, однако Юлька не теряла надежды и, вновь и вновь отрываясь от спасательного круга, пыталась продержаться на плаву.

Они обе учились новому общению, хотя были знакомы с момента рождения Юльки. Она жила с матерью и бабушкой на одной лестничной площадке с родителями Серафимы. Когда-то там обитал и Юлькин отец, но когда выяснилось, что у девочки детский церебральный паралич и ходить она не будет, отец куда-то испарился. А несколько месяцев назад мать девочки умерла. Юлька осталась с бабушкой.

Это событие произошло, уже когда Серафима покинула родительский дом и переместилась в каморку под лестницей. И сейчас она узнала от родителей, что Юлька осталась почти без помощи, поскольку бабушка сама в ней нуждалась.

Серафима пошла к соседям и предложила Юльке погостить у нее и вместе встретить Новый год. Бабушке была обещана помощь родителей Серафимы. На том и порешили.

Теперь же неожиданно хлопот Серафиме прибавилось и на руках у нее оказались два инвалида — старый и малый.

Пришлось вызывать подмогу и в тот же вечер везти Пирошникова в травму, где ему диагностировали вывих коленного сустава и наложили гипс. Сопровождал его туда и обратно Толик на своей машине, а на следующий день навестить отца пришли обе дочери. Толик снова приехал и привез пару костылей, чтобы Пирошников мог самостоятельно передвигаться по квартире.

Неожиданно получился странный семейный праздник, поводом к которому послужило событие малоприятное. Но опасность была позади, боль прошла, помощь была оказана, а потому все радовались встрече и с увлечением разглядывали новое жилище Пирошникова и Серафимы.

Серафима включила электрическую сауну, и вскоре все девушки уже сидели там вместе с Юлькой, которую внесли на руках и уложили на полку, подстелив мягкое махровое полотенце.

— Попарить тебя? — спросила Серафима, взяв в руки отпаренный березовый веник.

— Как это? — спросила она.

— А вот сейчас увидишь!

Серафима плеснула кипятку на раскаленные камни, и пар вознесся к потолку сауны. Всех обдало жаром, Юлька от неожиданности даже вскрикнула, но Серафима стряхнула с веника капли, мягко коснулась листьями Юлькиной спины и стала поглаживать.

— Ой! — закричала Юлька. — Здорово! Мне нравится!

А потом уже сама сидела на полке и охаживала себя.

В бассейн бросились с шумом и криками, у Юльки уже получалось держаться на плаву на одних руках, чему она бурно радовалась, попробовала нырнуть и открыть глаза под водой — восторгу не было предела!

И глядя на нее, Анюта и Люба, поначалу стеснявшиеся ее вида и не знавшие, как себя вести, забыли обо всем и повели себя единственно правильным образом, то есть просто не обращали на Юлькин недуг внимания и лишь помогали ей там, где это было необходимо.

Юлька нырнула еще раз, уже глубже, и проплыла под водой небольшое расстояние, впервые наслаждаясь возможностью самостоятельного движения. Серафима была рядом и внимательно следила за ней.

Вынырнув, Юлька сказал:

— Вот! И ноги не нужны!

Когда оделись и направились обратно в апартаменты, Серафима хотела везти коляску с Юлькой, но та воспротивилась и двигалась своим ходом, вращая колеса руками. Руки у нее были сильные, как у всех инвалидов-колясочников.

Любаша с Аней немного поотстали.

— Ты как думаешь, — тихо спросила Аня, — Юлька теперь наша сестра?

— Как Папатя решит, — ответила Любаша.

Итак, неожиданно получился День Отца, или, точнее, День Раненного Отца, как предложил его назвать сам Пирошников.

Прощаясь, Толик сказал:

— Ты Генку гоняй. Он оборотистый. И деньги любит. Но доверять ему можно.

— Ну поглядим. Все равно других помощников у меня здесь нет, — ответил Пирошников.

Однако оказалось, что это не так. Серафима проявила большой интерес к внутреннему преобразованию дома и, испросив у Пирошникова формального разрешения, занялась обустройством пятого этажа. Заодно она по мере возможности следила за тем, что происходит на других этажах, но с Пирошниковым практически не советовалась. Он сам ей запретил, сказав, что она должна действовать самостоятельно.

— Понимаешь, этот дом достанется тебе, когда я уйду, — спокойно объяснил он свое решение. — Он должен соответствовать твоим интересам, а не моим.

— Не говори глупостей. У меня нет своих интересов, — сказала она, целуя его в макушку.

— Как там с плешью? — спросил он.

— С плешью все отлично. Ее нет… Ну почти нет, — отвечала она.

Отстранившись от дел, Пирошников форменным образом впал в детство, оставаясь целыми днями с Юлькой и прыгая на костылях от холодильника к столу, оттуда к телевизору, а от него к дивану, чтобы дружной компанией смотреть мультфильмы.

Дружная компания состояла из Юльки, кота Николаича и его самого.

Юлька решила, что Николаичу обидно быть таким здоровым и нетравмированным, и она наложила ему на переднюю лапу шину из картонки, свернув ее трубочкой, и перебинтовала, отчего Николаич стал прихрамывать. Но особенно не протестовал.

Вернувшаяся домой Серафима увидела, как дружная компания следует из кабинета в гостиную. Впереди на костылях прыгал Пирошников, за ним хромал Николаич, а сзади в коляске ехала Юлька, улыбаясь до ушей. Очень ей нравился вид кота с ограниченными возможностями.

— Да вы прямо инвалидная команда! — воскликнула Серафима.

Пирошников вдруг понял, что соскучился по семье, будь она хоть инвалидной командой. И теперь не уставал изобретать разные игры и развлечения, которыми все вместе занимались по вечерам. Телевизор как способ развлечения был исключен, им пользовались только для просмотра кинофильмов через проигрыватель. Зато в большом ходу были всякие забавы, связанные со стихами и поэтами.

Пирошников, несмотря на свою любовь к поэзии, нисколько не благоговел перед поэтами-классиками; хотя любил многих из них искренно, а посмеивался над ними и тоже причислял к «инвалидной команде».

— Вот послушайте, послушайте! — говорил он внимавшим Серафиме, Юлии и Николаичу.

И начинал читать что-нибудь этакое, при этом прыгая по гостиной на костылях в ритме стихотворения:

Сегодня дурной день,

Кузнечиков хор спит,

И сумрачных скал сень —

Мрачней гробовых плит.

Мелькающих стрел звон

И вещих ворон крик…

Я вижу дурной сон,

За мигом летит миг.

Явлений раздвинь грань,

Земную разрушь клеть

И яростный гимн грянь —

Бунтующих тайн медь!

О, маятник душ строг,

Качается глух, прям,

И страстно стучит рок

В запретную дверь к нам…

Все эти звонкие удары литавр — «скал-сень», «стрел звон», «гимн грянь» — сопровождались подпрыгиваниями на костылях, что было достаточно сложно исполнить. Пирошников радовался.

— Слышите? У него шпоры звенят на ногах! Он скачет на лошади!

— Кто? — недоумевала Серафима.

— Да Мандельштам же! Осип Эмильевич!

Юльке это очень нравилось; она не умела скакать на своей коляске, зато описывала плавные круги вокруг стола, когда Пирошников подсовывал ей другие стихи того же автора:

На бледно-голубой эмали,

Какая мыслима в апреле,

Березы ветви поднимали

И незаметно вечерели.

Узор отточенный и мелкий,

Застыла тоненькая сетка,

Как на фарфоровой тарелке

Рисунок, вычерченный метко,—

Когда его художник милый

Выводит на стеклянной тверди,

В сознании минутной силы,

В забвении печальной смерти.

И Пирошников, внезапно посерьезнев, рассказывал им, как его убивали. Рассказывал, будто был близким другом или приятелем, будто это касалось его лично. Да это и касалось его лично.

А на Новый год пришел Борис Леонидович со своими Рождественскими стихами. За стеклянной стенкой, на крыше, вилась метель, горела огнями елка, пылал камин в гостиной, и Пирошников читал стихи, подражая автору, с какой-то жалобно-умиротворяющей интонацией:

Стояла зима.

Дул ветер из степи.

И холодно было младенцу в вертепе

На склоне холма.

Его согревало дыханье вола.

Домашние звери

Стояли в пещере,

Над яслями теплая дымка плыла…

Он никогда не мог читать без слез это стихотворение. И без всякого перехода начинал рассказывать о том, как Борис Леонидович нанимался вскапывать огород на даче в Переделкине советскому поэту Суркову, которого каждую весну вынимали из норы, чтобы определить, кому будет вручена Сталинская премия.

Врал, конечно.

— Он тоже был с ограниченными возможностями? — спросила Юлька деловито.

— Кто? Пастернак? Он был с неограниченными возможностями! Только это еще хуже… Кстати, Джулия, ты бы почитала про свою любовь к Ромео четыреста лет назад. Это он перевел.

…Новый год прилетел и опустился на снежный город. Где-то на Петроградской в яслях из дуба лежал младенец из той же инвалидной команды с неограниченными возможностями. И прыгал на костылях вокруг праздничного стола, обнимая по очереди своих родных и котенка в сущности старик, которому в наступившем году исполнялось семьдесят лет.

Инспекция

Есть один период в году, когда время останавливается, все замирает в полусне, холод сковывает землю и струйки дыма застывают вертикально в морозном воздухе. Это первая неделя года — от новогодней ночи до Рождества.

Доедается и допивается все, что осталось с праздничного стола, не хочется ни о чем думать, тем более разглядывать подплывающую громаду года, который следует прожить, чтобы сделать еще один шаг в единственно возможном направлении.

У Пирошникова эта глыба непрожитого времени каким-то образом связывалась с массивом Плывуна, который, как ему казалось, тоже замер в глубине, погрузился в зимнюю спячку и ждет весны, когда весенние воды разбудят его и приведут в движение.

Но все оказалось не столь просто. Об этом рассказал экспериментатор Браткевич, посетивший Пирошникова как раз на Рождественской неделе.

— Идут непонятные процессы, — доложил он, после того как закончился обмен вежливыми приветствиями и вопросами о здоровье. — Датчики фиксируют повышение температуры массива. Он разжижается. Скорость погружения возросла втрое по сравнению с сентябрем.

— Почему же мы не замечаем?

— Ну она все равно относительно невелика: примерно два сантиметра в сутки.

— Но это же семь с лишним метров в год! — воскликнул Пирошников, произведя в уме быстрый подсчет.

— То-то и оно.

— А с чем это связано?

— Думаю, прежде всего с перезагрузкой дома, — начал вслух размышлять аспирант. — Вы внизу давно не были?

— Давненько, — признался Пирошников.

— Ну сами увидите… А во-вторых, лично с вами. Ваша связь с плывуном ослабла, это видно по графикам. К тому же этот юноша… Август. Он тоже воздействует. Вам бы как-то договориться.

— Что же вы раньше не сказали! — рассердился Пирошников.

— Я думал, он вам неприятен.

— Какое это имеет значение для дела! Мы проваливаемся в дыру, тут уж не до выяснения отношений!.. Вот что. Я попрошу вас в ближайшее время провести монтаж вашего оборудования на всех этажах.

Выяснилось, что Пирошников имеет в виду петли гравитации и звуковую трансляцию. Аспирант сказал, что сеть громкой трансляции уже стоит, она входит в систему противопожарной сигнализации, а вот оптоволокно нужно заказывать.

— И встанет это в копеечку, — сказал он.

— Попросите Джабраила, — посоветовал Пирошников.

— А что я ему скажу?

Пирошникову показалось, что аспирант почему-то не хочет прокладывать оптоволокно. Он задумался.

— Мне нужно такое количество, чтобы мы могли управлять тяготением во всем здании, — наконец сказал он.

Аспирант отвел глаза, тяжело вздохнул.

— Что-то не так? — спросил Пирошников.

— Да. Мы уже не можем управлять тяготением во всем здании… И нигде не можем.

— Почему?

— Я не знаю. Эффект перестал наблюдаться. То ли из-за плывуна, то ли, простите, из-за вас.

— Это связано с моей травмой? — указал Пирошников на гипсовую повязку.

— Понятия не имею.

— Жаль, — сказал Прирошников. — У меня были планы.

Он действительно планировал показать невесомость Серафиме и Юльке, предвкушал их удивление и радость и даже намеревался создать маленькую зону, свободную от тяготения, в одной из комнат пятого этажа, где можно было бы всей семьей плавать в невесомости.

Ему не хотелось думать, что естественным образом, от старости, отмерла еще одна его физическая способность, как способность быстро бегать, скажем, или прыгать. Хотя способность взаимодействия с Плывуном вряд ли была физической. Но отмирание умственных или духовных способностей было еще обиднее. Это означало маразм и деградацию личности.

А тут еще и какие-то неприятности с «перезагрузкой» дома, как выразился аспирант.

Он не стал тревожить расспросами Серафиму, а решил дождаться, когда снимут гипс, чтобы лично проинспектировать дом. А пока научил Юльку играть в буриме, и они упражнялись в четверостишиях часами.

Заодно Пирошников осторожно проверял себя, насколько быстро он находит рифмы и сочиняет экспромты. Раньше ему это удавалось неплохо.

— Берем такие рифмы: «будка — малютка» и «день — плетень», — выписывал он слова на лист бумаги.

У Юльки загорались глаза, она склонялась над листком и через минуту читала:

— Я играю целый день

У собачьей будки,

А ко мне через плетень

Прыгают малютки!

— Неплохо, — хвалил Пирошников и уже сам пытался сочинить стишок на заданные Юлькой пары «крокодил — находил» и «каша — Маша». Немного помучившись, он выдавал:

— Старый нильский крокодил

Ел на завтрак кашу,

А еще он находил

Симпатичной Машу!

— Нет-нет! — кричала Юлька. — Нужно так:

Старый злобный крокодил

Ел на завтрак Машу,

А еще он находил

Очень вкусной кашу!

Вечером они предъявляли Серафиме ворох исписанной бумаги и, смеясь, перечитывали стишки.

Иногда среди этих беспечных занятий острой иглой колола мысль: «Что я делаю! У меня нет времени на эту ерунду. У меня дом тонет и жизнь кончается!»

И он продолжал подбирать рифмы.

Только к концу января Пирошникову сняли гипс, а еще через две недели кончился срок действия сертификатов на дополнительную площадь. Не худо было бы узнать, как распорядились домочадцы своими возможностями.

Пирошников уже сменил костыли на трость, а теперь, в связи с предстоящим визитом к народу, стал требовать у Серафимы найти ему котелок, чтобы соответствовать новому образу джентльмена в котелке и с тростью.

— О’кей, — сказала она и действительно на следующий день принесла откуда-то котелок.

Пришлось его надевать, коли заказывал.

— Вечно ты делаешь из меня клоуна, — проворчал он.

— Ну здрасьте! С больной головы на здоровую!

Это было правдой. Врожденная застенчивость часто не позволяла Пирошникову выглядеть клоуном, но в душе он был им всегда. На этот раз клоунада была легкой, почти незаметной. Чтобы усилить ее, Пирошников придал своему визиту вид административной комиссии, прихватив с собою Юльку и вызвав Геннадия. Серафима дожидалась комиссию на своем пятом этаже.

Что касается Юльки, то она сама напросилась, сама же изготовила и приторочила сбоку к своей коляске картонную коробку с надписью на ней «Администрация. Для жалоб», что было личной ее инициативой. С Геннадием обстояло сложнее.

Все последнее время он обозначал свое присутствие лишь по телефону, изредка звоня Пирошникову, чтобы справиться о здоровье и доложить, что все идет по плану, работы много, но он справляется. По какому именно «плану» идет эта работа, он не уточнял. Но Пирошников в детали и не вдавался, следуя своему принципу предоставлять подчиненным максимальную самостоятельность.

Что, как правило, влечет за собою и максимальную неожиданность.

Поэтому, когда комиссия наконец собралась и приготовилась к инспекции, неожиданности не заставили себя ждать.

Обход назначили на утро воскресенья, чтобы домочадцы и новоселы были дома. Пирошников в котелке, в костюме с сорочкой и галстуком-бабочкой, с тонкой тростью в правой руке, шел, придерживая левой рукой Юлькину коляску — просто для контроля.

Сидевшая в коляске Юлька сама приводила себя в движение, вращая обеими руками колеса коляски с помощью укрепленных на ободах трубок. Одета она была в теплый красный свитер, а волосы заплетены в короткие косички, которые торчали в разные стороны. Эффект был достигнут с помощью вплетенных в косички проволочек. К тому же Юлька была загримирована — глазки слегка подведены, а на носу и щеках щедро рассыпаны веснушки. Прообразом, как нетрудно догадаться, служила Пеппи Длинный чулок.

За ними следовал Геннадий в черном костюме и при галстуке, скорее походивший на охранника, чем на администратора.

Они зашли в лифт и поехали вниз, на минус третий. Все немного волновались. Все-таки это было первое свидание самодержца с народом, не считая того неудачного собрания.

Минус третий, на первый взгляд, нисколько не изменился, разве что запах стал немного иным, чуть более сладким и пряным. На прибывшую комиссию никто особого внимания не обратил, и она двинулась вверх по направлению к «Приюту домочадца», пока не дошла до первой неожиданности.

Это было не что иное, как бывший магазин «Гелиос» и однокомнатный бокс Пирошникова. Ни того, ни другого не было в наличии, точнее, там находились другие люди.

Как видно, они были предупреждены о визите, потому что двери в квартиры были приоткрыты и рядом с ними для надежности дежурили новые хозяева.

Это были две русские семьи, беженцы из Махачкалы. Одна с двумя детьми, а другая с тремя. Во второй семье брак был смешанный, мать трех мальчишек была дагестанкой.

Обе женщины приглашали зайти в комнату, где были накрыт стол, а на столе стояли пироги и бутылки.

— Хорошо подготовились, — заметил Пирошников.

— Стараемся, — ответил Геннадий.

Юлька въехала в комнату, от пирогов отказалась, но вынула из сумочки записную книжку и приготовилась писать.

— Жалобы есть? — спросила она.

Женщины испуганно замотали головами. Все пятеро детей повторили их движение.

— Вы не должны бояться. Администрация за жалобы не наказывает, — объяснила Юлька солидно.

Она намеревалась также произвести перепись, но Геннадий сказал, что это лишнее. Все данные жильцов зафиксированы в домовой книге.

— Сколько платите за квартиры? — поинтересовался Пирошников.

— Ничего не платим. Хозяйка сказала, что полгода можно не платить. Пока не обживемся.

— А кто хозяйка? — спросил Пирошникова.

Геннадий удивленно посмотрел на шефа. Будто не знает.

Женщины засуетились.

— Сейчас, сейчас…

Дагестанка нашла какие-то бумажки, по всей видимости, это был договор аренды, и прочитала по складам:

— Пи-рош-ни-ко-ва… Серафима Степановна.

Пирошников только головой покрутил.

— Ну, дает…

— А чего делать-то было? Вам она не велела говорить, а договор-то этой площади на вас оформлен… Ну, подписалась как жена… — принялся вполголоса торопливо объяснять Геннадий. — А что, нельзя было? — испуганно закончил он.

— Ладно, после разберемся… А где же ваши мужья? — снова обратился он к женщинам.

— Работают. Здесь же, повыше.

— На втором этаже они работают, — сказал Геннадий. — Мы их еще увидим.

— Может, выпьете по рюмочке? — робко спросила русская хозяйка.

— Мы на работе! — строго сказала Юлька.

Комиссия покинула бывшие владения Пирошникова и направилась дальше. Пирошников успел, правда, постучать в дверь к Дине, откуда выглянуло совсем другое, но несомненно армянское женское лицо, которое объяснило, что Дина Рубеновна ее тетка и позволила ей здесь жить. Сама же уехала неизвестно куда.

— Нам известно, — тихо проговорил Геннадий на ухо Пирошникову.

Дальнейшее продвижение по коридору практически не явило неожиданностей, кроме двух-трех случаев, когда на месте бывших домочадцев жили их родственники, а сами домочадцы переместились на третий или четвертый этажи этого же здания. То есть, просто улучшили жилплощадь.

Остальные жили там же, где и прежде. Что они сделали со своими сертификатами, пока оставалось неясным.

Наконец комиссия достигла лаборатории аспиранта Браткевича. Пирошников постучал.

— Входите! — раздался голос Максима.

Пирошников распахнул дверь и комиссия застыла на пороге, пораженная невиданной картиной.

Аспирант с пультом в руках стоял у раскрытой двери в следующую пустую комнату с кроватью, и сквозь проем этой двери было видно парящего в воздухе юношу Августа со взором вовсе не горящим, а просветленно-задумчивым.

Максим оглянулся на гостей и жестом пригласил их: входите смелей!

И тогда Юлька, нажав на свои колеса, бодро въехала в лабораторию и, никого не спрашивая, прямиком вкатилась в комнату, где летал Август. Там она по инерции продолжила движение, не в силах остановиться, ибо для остановки требовалась сила трения, а она, как известно, исчезает, если нет тяжести. В результате коляска Юльки ударилась о железную, привинченную к полу кровать, а Юлька вылетела из коляски головою вперед и совершила в воздухе сальто…

— Ах! — вырвалось у всех разом.

…но не упала, а продолжала полет, совершая кульбиты, пока Август не схватил ее за руку, и они вместе кое-как остановили вращение и стали парить под потолком с совершенно счастливыми лицами.

И тут Юлька отстегнула ремни, которые крепили ее к коляске и с наслаждением отпихнула ее от себя. Коляска полетела в угол, а Юлька с Августом, взявшись за руки, закружились в хороводе под потолком.

— Хорош. Хватит, — наконец скомандовал Пирошников. — Опускай их. Майна!

Максим нажал кнопку и летунов плавно притянуло к полу. Август подкатил коляску и, подняв Юльку, усадил и пристегнул ее.

Вид у Юльки был совершенно ошалелый. Она никак не могда прийти в себя.

— Еще хочу… Всегда… — шептала она.

— Успеем, — твердо сказал Пирошников. — Когда эффект возобновился? — спросил он Максима.

— Сегодня утром. Как Август пришел… И вы пришли тоже, — поспешно добавил он.

— Тоже, да… Тоже… Мы тоже пахали, — сказал Пирошников. — Что ж, поздравляю… Август, нам надо встретиться, Запиши телефон, договоримся… Надо решать с Плывуном.

Август с готовностью вытащил свой мобильник, кивнул.

— Да, сэнсей. Позвоню обязательно.

Пирошников повернулся и зашагал по коридору. Геннадий догнал его и тихо сообщил, что в «Приюте домочадца» дожидается Подземная Рада.

— Зачем? — спросил Пирошников.

— Хотят поговорить.

— Не о чем мне пока говорить. Дом посмотрю, тогда и поговорим…

На минус втором этаже, как выяснилось, было общежитие гастарбайтеров. Здесь жили, в основном, мужчины — таджики и узбеки, работавшие в доме или окрестностях на всякого рода физических работах — дворниками, подсобниками, мусорщиками, мойщиками машин. Сейчас большинство тоже было на работе, кто-то отсыпался, в одной из комнат шестеро узбеков, сгрудившись вокруг огромного медного казана, ели руками плов.

Увидев комиссию, они радушно замахали руками с жирными пальцами, галдя что-то по-своему и приглашая присоединиться.

— Ложки и вилки! Нужно есть ложками и вилками! — пыталась втолковать им Юлька.

Они кивали, смеялись.

— По-русски никто почти не говорит, — посетовал Геннадий.

— Договор с нами заключили? — спросил Пирошников.

— Нет. Субаренда, — сказал Геннадий.

— А кто владелец?

— Гусарский, помните? Директор филиала банка…

— Вот как же? А какое отношение, простите, он имеет к нашему дому? — спросил Пирошников.

— Но вы же разрешили продавать сертификаты. Он скупил. Сдает комнаты.

Этажом выше тоже была гостиница, принадлежащая Гусарскому, только рангом повыше. Здесь проживали продавцы продуктовых и вещевых рынков, в основном, азербайджанцы, а также южные граждане России без определенных занятий и безработные.

На обоих минусовых этажах был довольно омерзительный запах пота и нестиранной затхлой одежды.

Комиссия поспешила в лифт и оказалась в вестибюле первого этажа, где еще недавно жил нынешний хозяин дома господин Пирошников.

Он оглядел вестибюль и, заметив в будке вахтера Ларису Павловну, приподнял котелок и поклонился ей.

Вахтерша изобразила на лице благодарную улыбку и тоже отвесила поклон, прижав руку к груди.

Пирошников заметил какое-то шевеление в темном углу под лестницей, где недавно они обитали с Серафимой и где теперь остался лишь туалет с душем и умывальником. Подойдя ближе, он увидел некое подобие шатра или чума, сооруженного из старых одеял и ломаных стульев. Вход был занавешен махровым синим полотенцем. Пирошников осторожно постучал по торчащей из-под одеяла ножке стула, и из норы, отодвинув полотенце, высунулась женская голова, довольно привлекательная.

— Здравствуйте. Вы кто? — спросил Пирошников.

— Гуль, — сказала она.

— Это Гуля, — сказал Геннадий. — Она тут пока живет с детьми…

— У нее есть дети? — удивился Пирошников.

— Трое! — отозвалась со своего места Лариса Павловна. — Мал мала меньше.

— Но это же… черт знает что! — возмутился Пирошников. — Почему ей не дали квартиру?

Гуля испуганно переводила взгляд с одного на другого, стараясь понять, о чем речь.

— Да нет у нее денег, — объяснил Геннадий. — Ей продукты еще приносят сородичи… А денег нет.

— Вот что, — повернулся к нему Пирошников. — Вызови двух своих парней, пускай перевезут Гулю с детьми на пятый и сдадут Серафиме. Я ей сейчас позвоню.

Геннадий молча кивнул и принялся набирать номер на мобильном телефоне.

Пирошников сделал то же самое и передал Серафиме, чтобы она принимала и размещала семью с тремя детьми.

— Мы сейчас тоже приедем, — добавил он.

Серафима не задала ни одного вопроса.

Через минуту появились два крепких охранника, однако Гуль стоило большого труда объяснить — чего от нее хотят. Она плакала и прикрывала своим телом вход в шатер, но потом наконец поняла и извлекла из норы детей. Это были две девочки трех и пяти лет и годовалый мальчишка. Вместе с охранниками и нищенским скарбом семья была препровождена в лифт.

— Благородный поступок… — прокомментировала Лариса Павловна.

Пирошников посмотрел на свою команду.

— Хорошего понемножку, — сказал он. — Закончим завтра.

Танцпол

Уже улегшись в постель вечером, Пирошников все рассказывал Серафиме о том, что он увидел в доме. Она терпеливо слушала, хотя знала и видела гораздо больше чем он, занимаясь здешними делами уже более месяца.

— Понимаешь, это уже совсем другой дом! — горячо говорил он. — Здесь другие люди и другие порядки.

— Ты даже не представляешь, насколько они другие, — улыбнулась она.

— Да, но что-то с этим надо делать!

— Но разве не ты сам устроил эти порядки?

— Отнюдь. Я хотел как лучше…

— А вышло, как всегда.

— Я дал людям возможность лучше жить и зарабатывать.

— Вот они и заработали. Продали свои бумажки. Довольно дорого, надо сказать.

— Но ты же этого не сделала.

— Во-первых, это были твои бумажки. А главное, у меня были другие планы.

— Какие?

— Ну ты же не дошел до нашего этажа. Вот придешь — и покажу.

Пирошников не смог признаться Серафиме в самом главном: в утрате мистической связи с домом, с управляющим процессами Плывуном, с полем тяготения, в конце концов. Ему было стыдно. Он с досадой вспоминал силлабо-тонические практики, все эти прыжки и ужимки доморощенного демиурга, шарлатана, по большому счету, потому что при всей связи с Плывуном он ничего толком не мог с ним поделать, лишь надувал щеки, прикрывая блюзами и стихами собственное бессилие. А теперь даже эти фокусы стали недоступны. Дом отвернулся от него, холодная каменная громада повернулась лицом к другому.

Вот! Именно это и задело больше всего. Этот птенец, юноша бледный, лопочущий «сэнсей, сэнсей», вдруг оказался способен влиять. Не мог он этому научиться у Подземной Рады! Тогда у кого? Приходилось признать, что ни у кого он не учился, а просто обладал изначально таким же талантом, как и сам Пирошнеиков. И все равно было обидно.

Однако, следовало довести до конца осмотр дома. Прекращение полномочий демиурга не отменяло прав и обязанностей хозяина.

На этот раз он не взял с собой никого. Геннадию велел дожидаться его на втором этаже, до которого вчера так и не добрались, а Юльку оставил дома, дав ей задание написать стишок про «наш дом», основываясь на вчерашней инспекции.

Сам же с Серафимой спустился по лестнице на пятый этаж, который, согласно сертификату и договору с бизнесцентром, принадлежал господину Пирошникову. Собственно, это был договор с самим собой. Таким образом, Пирошникову принадлежала гораздо большая площадь в расчете на душу, чем другим домочадцам. Он успокаивал совесть тем, что свой этаж отдаст под общественные и культурные нужды.

С первых же шагов он понял, что Серафима лишь отчасти начала превращать этаж в «царство книги», у нее имелись теперь новые предпочтения.

Первым делом разрешился мучавший его вопрос — куда делся «Гелиос»? Он был тут как тут, более того, в салоне он обнаружил и Софью Михайловну, и старика Залмана. Будто ничего не изменилось, кроме площади, которая значительно увеличилась.

Посетителей же стало еще меньше, потому что жильцы снизу сюда вообще не заглядывали. Да и что было делать выходцам из Средней Азии и Кавказа в магазине русской поэзии?

Гуля с детьми заняла двухкомнатную квартиру с туалетом и ванной, где стояла самая простая, но новая мебель — четыре кровати, два шкафа, стол и стулья. Причем мебель была детская. Пирошников насчитал еще семь таких же квартирок по четыре койки в каждой, оборудованных тою же мебелью! А в отдельной большой комнате он увидел играющих детей. Их было трое, один из них китайчонок, и было им лет по пять.

— Что это? Откуда они? — спросил Пирошников.

— Первые воспитанники нашего детского сада. Двое с минус первого. Один с улицы Блохина, — ответила она.

— Хм… По-моему, детские сады бывают только государственными? Нет?

— Нет, бывают частные детские сады, — ответила она с виду небрежно, но он заметил ее волнение. — Или семейные…

— Ах! Ты хочешь выйти замуж! Скрутить меня узами! — нарочито грозно вскричал Пирошников, обнимая Серафиму. — Хорошо, мне нетрудно, но бегать и оформлять все это мне западло. Да мне и не разрешат, я суперстар.

— Да, могут не разрешить, — опечалилась она.

— Ничего, оформим как-нибудь, — успокоил он ее.

— Сначала нужно найти средства. Зайди в бухгалтерию, они тебя обрадуют.

Пирошников нахмурился. Он и без визита в бухгалтерию знал, что бизнес-центр на грани банкротства. Платежи от домочадцев поступали нерегулярно, других источников не наблюдалось.

Поэтому он отложил визит в бухгалтерию до лучших времен и спустился на четвертый этаж.

Здесь был вещевой рынок, который исчерпывающе описывается русским словом «шмотки». Комнаты и квартиры были превращены в так называемые «бутики», а попросту лавки, где на стенах висели всяческие модные тряпки якобы известных, фирм, но все они были подделками, изготовленными в Турции и Китае.

И продавцы здесь тоже были родом издалека, они громко переговаривались на непонятных языках, поскольку покупателей было немного, да и при покупателях они нисколько не церемонились. Пирошникова почему-то задевала эта чужая, царапающая ухо речь, примерно так же, как его задевала громкая русская речь где-нибудь в Стокгольме или в Риме.

Он купил Юльке собачку, которая двигалась, если ей нажимали на хвост, успев подумать, что здесь использован довольно универсальный принцип.

Следующий, третий этаж был пустынен, там шла отделка и роспись стен, которой занимались два художника, как ни странно, местные. Это были мужья беженок из Махачкалы.

— Что здесь будет? — спросил Пирошников.

— Кинотеатр на четыре зала, — ответил художник.

— А кто хозяин?

— Геннадий Федорович. Он этажом ниже сейчас.

— Та-ак… — сказал Пирошников.

Он прошелся по этажу.

В небольших залах человек на 200 уже стояли кресла и висели экраны. Как видно, Геннадий вложил в реконструкцию немалую сумму.

Пирошников поспешил вниз и нашел Геннадия в темном зале с мерцающими под потолком звездами и горящей при входе надписью: «Ночной клуб «Космос»».

— Оригинальное название… — пробормотал он.

Геннадий, который о чем-то разговаривал с человеком за пультом на невысокой сцене, заметил Пирошникова и подошел.

— Здравствуйте, Геннадий Федорович, — приветствовал его Пирошников.

— Здравствуйте, — Геннадий насторожился.

— Где деньги взял на все это? — бесцеремонно осведомился Пирошников, обводя рукой зал.

— Кредит, — пожал Геннадий плечами. — У того же Гусарского.

— Смелый ты человек.

— Кто не рискует, тот не пьет шампанского.

Они прошлись по залу. В центре был устроен круглый танцпол, окаймленный со всех сторон полосой из кожаных плоских гимнастических матов шириною метра два. Они были белого цвета, а деревянный танцпол — черного. Это походило на гигантскую мишень.

Естественно, она при этом была слегка наклонной, как и весь зал.

Но главное было не в этом. Танцпол диаметром метров двенадцать, был окаймлен шнуром, в котором Пирошников узнал оптоволокно петли гравитации!

— Это еще зачем? — Пирошников указал на шнур.

Геннадий тяжело вздохнул и махнул рукой.

— Ладно. Хотел позже, но раз уж вы сами заметили… Расскажу. Присядем, — он указал на кресла, стоящие у стен зала.

Они уселись, и Геннадий изложил свой бизнес-план раскрутки ночного клуба. Он целиком и полностью основывался на странностях дома, в котором находился клуб. То, что являлось недостатком, Геннадий решил превратить в эксклюзивное достоинство заведения. А когда он узнал о петле гравитации, план созрел окончательно.

И он сконструировал танцпол с управляемым тяготением. Невесомость создавалась в воображаемом цилиндре от танцпола до потолка (чтобы она не проникала на следующий этаж, в потолке клуба была вмонтирована такая же петля ассиметричного действия), а мягкие кожаные маты по краям предохраняли танцоров, нечаянно вылетевших за пределы цилиндра, от травм. В этом случае они сваливались на маты.

Такая дискотека, по замыслу Геннадия, должна была обеспечить полный ежедневный аншлаг при достаточно высокой цене билета.

Пирошников представил себе толпу летающих танцоров, которые обрушиваются по краям на маты, как спелые яболоки, и оценил замысел Геннадия.

— …Но эта невесомость без вас не работает, — заключил он. — Поэтому я хочу предложить вам постоянный контракт за использование вашей психической энергии. И чтобы вы по вечерам дома сидели, в зоне Плывуна.

Пирошников покачал головой.

— Не хитри. Ты прекрасно знаешь, что эффект уже от меня не зависит. Ты вчера видел, от кого он зависит. И наверняка сделал ему предложение…

— Но Август отказался! — поспешно воскликнул Геннадий. — Он сказал, что авторские права у вас!

— Это, конечно, трогательно, — улыбнулся Пирошников. — Но никакого авторского права ни на Плывун, ни на силу тяготения у меня нет и быть не может. Так что танцуйте в воздухе вместе с Августом.

— Нет, без вас не получится. Все равно он ваш ученик. Вы же не будете спорить? Иначе зачем он вас сэнсеем зовет? — не сдавался Геннадий. — Вы — художественный руководитель. Вы ставите номер, понимаете? Пульт и я могу нажимать. А что говорить? Петь? Опять эти «моо-кузэй»?

— Нет-нет, только не это! — поморщился Пирошников.

— Ну вот… — Геннадий почувствовал, что Пирошников дрогнул. — И заработок какой-никакой. Серафима Степановна там у вас уже нагородила на двести тысяч…

— Да уж…

— Ну вот. Август согласен только при вашем руководстве. Открытие через неделю. Запускать рекламу?

— Погоди. Какой быстрый. Мне надо поговорить с Августом… А что за контингент у тебя тут будет?

— Ну, молодежь, сами понимаете…

— Гастарбайтеры будут?

— Куда от них денешься…

— А милиция? Безопасность?

— Не волнуйтесь, Владимир Николаевич. Все предусмотрено, — успокоил его Геннадий.

Пирошников хотел было отправиться домой, на крышу, но Геннадий напомнил ему, что его со вчерашнего дня дожидается Подземная рада.

— Я им обещал, — сказал он.

— Ох, как они меня достали! — вздохнул Пирошников. — Ну пошли.

На этот раз с Пирошниковым собрался потолковать лишь Президиум Рады в составе трех человек — Данилюка, Выкозикова и Даниила Сатрапа. Эта троица, или, вернее, тройка, как всегда, ожидала Пирошникова в «Приюте домочадца» за пивом.

Пирошников с Геннадием вошли и поздоровались со всеми за руку. Казалось, прежняя вражда была забыта, Рада выглядела благодушно и даже расслабленно.

Уселись напротив друг друга — тройка с одной стороны, правительство с другой. Геннадий дал знак и барменша Клавдия принесла еще две полные кружки пива.

— Ну шо, громадяне… — начал Данилюк. — Теперь ви бачите, що видбуваеться. Виддали будинок нехристям.

— Говорите по-русски, пожалуйста, — попросил Пирошников.

— «Черных» пустили, говорю. А свои в подвале остались, — перевел Данилюк.

— Кто же вам мешал переехать повыше? — спросил Пирошников.

— Повыше тот, у кого гроши, — Данилюк выразительно посмотрел на Геннадия.

— Работать надо… — отвечал тот.

Короче говоря, выяснилось путем разного рода околичностей, что Рада, в общем, не протестовала бы против мигрантов и коммерциализации дома, если бы имела некую компенсацию… «Делиться надо» — так можно было бы предельно упростить их требования.

Внезапно Пирошников заглянул под стол, осмотрел пол, прошелся взглядом по стене, будто ища чего-то внизу.

— Потеряли чего? Чи шо? — спросил Данилюк.

— Да… Тут был такой шнур… провод… Не пойму, куда он делся. Сняли его, что ли. Надо сказать, чтобы вернули… — бормотал Пирошников.

Президиум Рады окаменел, вспомнив свои полеты под потолком в окружении пивных сфер.

— Приказать, чтобы восстановили? — подхватил Геннадий, поняв розыгрыш Пирошникова.

— Ну, мы пойдем, пожалуй, — испуганно сказал Выкозиков.

— До побачення, — Данилюк поднялся.

Даниил Сатрап тоже встал, с ненавистью взглянув на Пирошникова.

— Да-да, всего хорошего, — Пирошников поднялся, подчеркнуто радушно обменялся со всеми рукопожатием. — Заходите!

Подземная рада покинула помещение.

— Ловко вы их… — сказал Геннадий.

— Да ну их к черту! Ничего сами не делают, а претензий выше крыши.

— Ну так вы согласны выступить на открытии? — продолжал искушать его Геннадий. — Вам же деньги нужны, я знаю. Магазин на нуле, а тут еще Гуля с малышами…

Он был прав. Денег перестало хватать давно; сначала Пирошников остался с одной пенсией, лишившись доходов магазина, а потом безработной стала Серафима.

— Но Август… — опять начал он.

— Что Август? Август согласен при условии, что вы согласитесь. Он будет диджеем, а вы постановщиком. Я вам аванс выдам немедленно!

Слово «аванс» возымело действие, и они отправились в офис Геннадия.

Джигиты, кроты и медведи

Конторка Геннадия занимала небольшую комнату в первом этаже, у «северного» парадного, которое находилось в приподнятом крыле здания. Как ни странно, Пирошников посетил ее впервые, поскольку дальше вестибюля на этом этаже никогда не бывал. Даже во время инспекции первый этаж был пропущен, Пирошников про него попросту забыл.

Теперь же он с удивлением обнаружил, что здесь расположился обыкновенный рынок, где продавали различные продукты: сметану и творог, кур, поросят, овощи и фрукты. Торговцами были те же южные лица, что давно уже заполонили все рынки Питера, так что Пирошников не удивился.

По тому, как подобострастно кланялись Геннадию усатые торговцы, Пирошников понял, что он здесь главный, — хозяин, распределяющий хлебные места.

В офисе с письменным столом и раскладным диваном, Геннадий открыл сейф и извлек оттуда запечатанную пачку тысячных купюр.

— Вот. Сто тысяч. Вас устроит?

— Много как-то, — сказал Пирошников. — А где расписываться?

Геннадий с сожалением взглянул на него.

— Владимир Николаевич… Ну вы как ребенок, ей-богу!.. Значит, жду вас перед выступлением за полтора часа. Настроим аппаратуру, договоримся обо всем. Начало в восемь вечера.

Пирошников вышел из конторки и направился к торговым рядам. Приметливые торговцы, запомнившие пожилого джентльмена, которого сопровождал хозяин, наперебой предлагали товар и скидки. Как вдруг взгляд Пирошникова уперся в дверь, украшенную восточным орнаментом, на которой он увидел хорошо знакомую надпись:

«ДЕМЕТРА.

Эзотерические практики Приворот, сглаз, полтергейст.»

«Эге, вот куда сбежала Дина. На рынок… И полтергейст с собою прихватила… — подумал он. — Но мы не жадные».

Пирошников покинул рынок с двумя сумками фруктов — хурмой, виноградом, яблоками, предвкушая радость Юльки и Серафимы.

Пройдя по рынку все северное крыло, он очутился в вестибюле главного парадного и направился к лифту. В вестибюле было шумно, на месте бывшей каморки Пирошникова, освобожденной Гулей, возник на этот раз молодежный клуб. Человек двенадцать молодых южан, громко разговаривая на своем языке, что-то обсуждали, смеялись удачным шуткам, при этом молодецки сшибаясь ладонями, но складывалось впечатление, что они гарцуют на публику, как бы показывая самим себе и случайным зрителям, какие они крутые, свободные и независимые.

Пирошников знал, что они могут делать это часами, никуда не спеша и ничем не озабочиваясь.

И опять чувство, что он находится не у себя дома, кольнуло Пирошникова. «Но я же не могу заставить их разговаривать по-русски? Разговаривать тихо? — уговаривал он себя. — Вообще бы лучше помолчали!»

Он понимал, что эту неприязнь можно числить по разряду ксенофобии, но предпочитал думать иначе, потому что неприятны ему эти молодые люди были именно здесь, в его доме, на фоне же гор он вполне готов был любоваться их джигитовкой. Но здесь, в наших снежных просторах, он предпочитал, чтобы они вели себя менее ярко.

— И как часто они здесь колбасятся? — спросил он Ларису Павловну.

— Да ежедневно, поди. Никто ж не работает.

— Надо участкового предупредить, — сказал Пирошников.

— Вы знаете, как его фамилия? Участкового?

— Нет, а что?

— Его фамилия Асланбеков.

Молодые люди прислушивались к этому разговору, но понимал его, по-видимому, только один из них, что был постарше, — высокий брюнет с хищным орлиным носом. Остальные обратили на него взоры, лишь только разговор закончился, и, выслушав его перевод, дружно заржали.

Он вернулся домой в скверном настроении и даже радость Юльки, набросившейся на спелую хурму, не принесла облегчения. Он спрашивал себя — где он ошибся, как получилось, что дом, отданный им домочадцам от чистого сердца, так быстро превратился в чужую вотчину.

Да тут еще позвонил аспирант Браткевич и сообщил, что в Плывуне продолжаются «воспалительные процессы», как он выразился, то есть повышается температура и скорость смещения.

— Попытайтесь что-нибудь сделать с Августом, — посоветовал он.

Но что? Свои опыты Пирошников уже не вспоминал, они не выстраивались в стройную картину. То есть, эффект всегда был, но с плюсом или минусом — предсказать было нельзя. Кажется, у Августа получилось лучше…

На следующий день он вызвал юношу и они удалились в кабинет решать творческие вопросы.

Выяснилось, что Август не имеет никакого понятия об истории дома и Плывуне, и считает происходящие подвижки обыкновенным полтергейстом. Почему полтергейст возникает при пении его песен — он не задумывался.

— Ради Бога, называй это полтергейстом, хотя слово мне не нравится. Мы должны докопаться до сути явления. Отчего оно происходит? — спросил Пирошников.

Август хлопал своими длинными ресницами. Он не знал, отчего происходит полтергейст.

— Вот смотри. Подвижки случаются при пении нами песен и чтении стихов…

Слово «нами» далось Пирошникову нелегко, поскольку оно уже было недействительно и относилось к недавнему прошлому.

— На что же он реагирует? На фонетику или семантику?

Август приуныл. Он вряд ли догадывался о том, что в его песнях есть фонетика и семантика. Пирошников понял, что переборщил и понизил уровень духовности.

— Представь себе, что там лежит медведь, огромный земляной медведь, метров пятьсот длины, который понимает русский язык!

— Тогда уж крот, сэнсей — возразил Август.

— Хорошо, крот… И этот крот как-то реагирует на смысл услышанного. Начинает ворочаться, Может, хочет аплодировать!

— Не… Он одной лапой нас опрокинет, — сказал Август.

— Ну не аплодирует, ладно. Просто кивает головой в знак согласия. И дом подпрыгивает, смещается… — Пирошников вдохновился этой картиной.

— А откуда крот знает русский язык?

— Ну, он же двести лет здесь лежит! Это наш, русский крот! А когда ему не нравится, он мотает головой, вот так…

Пирошников помотал головой и Август помотал за ним тоже. Вероятно, крот слушал их с огромным удовольствием, но не двигался. У него была температура.

— И дом едет вниз. Понял?

Август радостно кивнул.

— Вот ты тогда Рубцова читал. Хорошие стихи, кстати. И кроту тоже понравились. В результате произошли позитивные изменения.

— Я еще знаю! — обрадовался Август.

— Вот-вот… Готовь программу. Будешь приходить, показывать. А я до выступления проведу артподготовку.

Пирошников имел в виду, что за несколько дней, оставшихся до выступления, он подготовит слушателей к восприятию стихов. Он развивал перед Серафимой теорию, согласно которой русские стихи как квинтэссенция языка должны благотворно влиять на слушателей, а крот, тоже может их оценить.

— Крот? — насмешливо спросила она.

— Ну, это рабочая модель, как ты не понимаешь!

Он решил использовать радиосеть системы охранной сигнализации, а в лаборатории Браткевича устроить временную радиостудию.

Оставалось выбрать диктора.

Пирошников подумал, что читать самому не стоит. Минус третий не воспримет стихов в его исполнении, а мигрантам все равно, кто читает. Поймут они мало, пусть хоть послушают звуки русской речи.

Выбор пал на старика Залмана, любителя поэзии, обладавшего приятным баритоном, не испорченным еще старческими хрипами. Пирошников спустился в магазин и застал там пожилую пару за прослушиванием стихов в исполнении авторов с виниловой пластинки. Как выяснилось, и пластинку, и вертушку, которая проигрывала диск, принес сюда старый подводник.

Увидев Пирошникова, Залман остановил пластинку.

— Извините, Семен Израилевич, я к вам по делу. И оно как раз касается этого предмета, — несколько витиевато выразился Пирошников, указывая на пластинку.

— Пластинки? — не понял Залман.

— Нет, стихов. Я прошу вас поработать немного чтецом по трансляции для нашего дома…

— Это еще зачем? — удивился Залман.

— В целях военно-патриотического воспитания молодежи.

Пирошников намеренно употребил это диковинное ныне словосочетание, понимая, что Залману оно будет понятно больше других.

Ни слова про Плывун, подвижки, крота.

Залман задумался.

— Все это прекрасно, — наконец сказал он. — Но не будет ли это неправильно истолковано?

— Что вы имеете в виду?

— Видите ли, я еврей… — скорбно проговорил Залман.

— Семен Израилевич, на мой взгляд, вы боевой русский офицер. И не будем больше об этом.

Они провели вместе два часа, подбирая репертуар и делая закладки в книгах. Залман воодушевился, он открывал сборники, вспоминал старые стихи. Софья Михайловна ему помогала, приговаривая:

— Какие были поэты! И что сейчас?

Пирошников покинул их, успокоившись относительно радиопрограммы. Предстояло предупредить Браткевича. Но тут случилось непредвиденное.

Пирошников к вечеру ждал Августа, который обещал показать несколько песен для выступления в ночном клубе. Но прошло полчаса с момента назначенной встречи, а Августа все не было.

Пирошников позвонил ему по мобильному. Никто не ответил.

Прошло еще полчаса, пока раздался звонок в дверь. Пирошников открыл и увидел на пороге Августа. Вид его был ужасен — левый глаз заплыл и превратился в огромный синяк, одежда была разорвана, из носа капала кровь, которую он тщетно пытался остановить носовым платком. В руке он держал разбитую вдребезги гитару.

— Боже мой, что случилось!? — воскликнул Пимрошников, помогая юноше войти.

Выбежала из кухни Серафима, они вдвоем уложили Августа на диван, вытерли лицо влажным полотенцем, дали воды. Юлька подъехала к нему с гребнем и принялась расчесывать его длинные спутавшиеся волосы.

Август наконец слабо улыбнулся.

— Кто ж тебя так? — спросила Серафима.

— Эти ваши… джигиты, — ответил он.

Из дальнейших объяснений Августа вырисовалась следующая картина.

Войдя в вестибюль главного входа, он увидел на площадке перед лифтом девушку, которую окружили кавказцы, не давая ей вызвать лифт. Было их пять человек. Она отбивалась от них, а они тянули ее туда, под лестницу, где наблюдали за этой сценой, что-то выкрикивая и гогоча, еще человек восемь-десять из той же компании.

Девушка увидела Августа и бросилась к нему, умоляя о помощи, но кавказцы окружили ее и не выпускали.

— Эй, чего пристали? — крикнул Август. — Отпустите!

— Иди, иди, руски, не твоя дела! — отвечали ему.

Он попытался прорваться к ней сквозь кольцо, но получил удар в бок, на который успел ответить, но тут же все пятеро, оставив девушку, набросились на него. Август выдержал на ногах еще три удара, пытаясь ответить, но потом упал и его продолжали бить ногами. Те, что стояли под лестницей, прибежали тоже. Это длилось минуты три, после чего кавказцы исчезли. Девушка успела убежать.

— А вахтер? Что вахтер делал? Кто там в будке сидел? — вскричал Пирошников.

— Старуха какая-то… Она потом засвистела, когда они стали разбегаться.

— Лариса Павловна, понятно…

Август отлеживался в вестибюле минут пятнадцать, потом все же поднялся на крышу к Пирошникову. Лариса Павловна предлагала вызвать неотложку и милицию, но он отказался.

— Знаю я эту милицию, — сказал он. — Нет, с хачами надо по-другому разговаривать.

Август остался ночевать на пятом этаже. Серафима постелила ему в детском саду в пустующей пока палате, покормила и попросила Гулю за ним присматривать. Репетиция так и не состоялась.

Однако Юлька не желала мириться с переселением Августа на пятый этаж.

— Я поеду к нему! — заявила она.

Пришлось уступить. Юлька собрала свои блокноты со стихами и ноутбук, который уже давно фактически перешел к ней в пользование. Сопровождавший ее Пирошников нес Августу свою гитару.

А когда подошла Серафима и привела с собою все семейство Гули, публики оказалось достаточно, чтобы Август согласился спеть.

Он не стал петь свою песню, а снова запел стихи Рубцова про зимнюю звезду полей. Пирошников слушал Августа и смотрел на детей — Юльку и троих узбекских малышей, которые не знали по-русски ни слова. Они были одинаково печальны, а у Юльки слеза блестела в глазах. Пирошников подумал, что Рубцов начал оплакивать Родину, когда никто еще не догадывался о том, что с нею случится. А сейчас уже поздно.

Звезда полей во мгле заледенелой,

Остановившись, смотрит в полынью.

Уж на часах двенадцать прозвенело,

И сон окутал родину мою…

Звезда полей! В минуты потрясений

Я вспоминал, как тихо за холмом

Она горит над золотом осенним,

Она горит над зимним серебром…

Звезда полей горит, не угасая,

Для всех тревожных жителей земли,

Своим лучом приветливым касаясь

Всех городов, поднявшихся вдали.

Но только здесь, во мгле заледенелой,

Она восходит ярче и полней,

И счастлив я, пока на свете белом

Горит, горит звезда моих полей…

Засыпая, Пирошников думал о том, как непоправимо быстро пала идея фикс советской пропаганды — «дружба народов», казалось, впитанная всеми национальностями Союза с материнским молоком. Хрестоматийная «Колыбельная» из кинофильма «Цирк», всегда вызывавшая у него слезы, теперь выглядела всего лишь агиткой, бездарной заказной агиткой сытых советских кинематографистов. И Любовь Орлова, и этот кудрявенький негритеночек — он потом вырос и свалил в Америку, на родину предков, где когда-то их линчевали, а теперь живут, терпят…

«Нет, неправда, — возражал он себе. — У нас в школе не было никаких национальностей, хотя мы знали, что Борька Мушин азербайджанец, Лера Шмуклер — еврейка, а толстая девочка Инна Попандопуло — вообще гречанка. Но это знание никак не влияло на наши отношения. Ни в малейшей степени!»

В школе… Больше, чем полвека назад. Ты еще вспомни Крещение Руси. Окрестили всех, кто под руку попал, — и дело с концом. Правда, вряд ли там были негры…

«И все же крот… — подумал он, — Слепой ленивый крот. Никак не медведь. Мы льстим себе…»

…И снились ему ледяные ромашки, целое поле ромашек, покрытых корочкой льда, как леденцы на палочках. Они качались, ломались и падали, а он шел по этому полю к горящей на черном небе одинокой звезде под перезвон падающих хрустальных венчиков.

Дерево

Пирошников проснулся и обнаружил, что Серафимы рядом нет. Он накинул любимый халат и вышел в гостиную. Дверь в комнату Юльки была приоткрыта, но, когда он заглянул туда, то увидел, что девочки тоже там нету. «К Августу сбежали… — догадался он не без досады. — Удивительные существа женщины! Так безошибочно чувствуют талант… А ты уже толст и ленив, как… крот!»

Дался ему этот крот.

Он посмотрел на часы. Было аккурат без трех минут десять. Иными словами, через три минуты должна была начаться первая радиопередача.

И действительно, ровно в десять часов что-то щелкнуло в невидимом репродукторе под потолком и голос аспиранта Браткевича произнес:

— Доброе утро, дорогие друзья домочадцы и наши гости из разных уголков России и Ближнего Зарубежья. Предлагаем прослушать литературно-музыкальную композицию на стихи русских поэтов — «Вставай, страна огромная!»

— Твою мать!.. — тихо выругался Пирошников. — Думать надо же! Нашли момент!

Он пожалел, что вчера вечером позвонил Браткевичу и рассказал об избиении Августа. Как видно, творческая бригада решила ответить словом.

И действительно, грянули незабываемые аккорды песни «Священная война», но быстро смикшировались, и голос Залмана, явно подражавшего диктору Левитану, начал читать:

Мы знаем, что ныне лежит на весах

И что совершается ныне.

Час мужества пробил на наших часах,

И мужество нас не покинет.

Не страшно под пулями мертвыми лечь,

Не горько остаться без крова,

И мы сохраним тебя, русская речь,

Великое русское слово.

Свободным и чистым тебя пронесем,

И внукам дадим, и от плена спасем

Навеки!

Снова заиграла музыка, это было вступление к какой-то знакомой песне, но Пирошников пока не мог угадать. Его отвлек сигнал мобильника. Звонил Геннадий.

— Владимир Николаевич, спуститесь в вестибюль, пожалуйста. Срочно, — сказал он голосом, не предвещавшим ничего хорошего.

Пришлось спускаться вниз. Пока Пирошников ехал в лифте, тоже оборудованном трансляцией, голос Марка Бернеса пел:

Враги сожгли родную хату,

Сгубили всю его семью.

Куда ж теперь идти солдату,

Кому нести печаль свою?

Пошел солдат в глубоком горе

На перекресток двух дорог,

Нашел солдат в широком поле

Травой заросший бугорок…

Выйдя из лифта, Пирошников увидел в центре вестибюля скопление людей, среди которых сразу бросились в глаза двое в белых халатах. Они склонились над лежащим на полу человеком, в котором Пирошников узнал джигита с хищным орлиным носом, виденного давеча здесь же, в компании сородичей.

Он был бледен, глаза закрыты, но дышал часто и шумно. Врачи что-то делали с его головой.

Открылась дверь на улицу и в вестибюль неторопливо, вразвалку вошли три милиционера в зимних куртках и шапках. Один офицер и два сержанта.

А Бернес все пел про солдата, вернувшегося с войны.

От группы, окружавшей джигита и колдующих над ним врачей, отделился Геннадий и сделал два шага к милиционерам. Они начали о чем-то беседовать, как вдруг Геннадий заметил Пирошникова и сделал приглашающий жест: подходите!

Пирошников подошел и сдержанно кивнул ментам.

— Наш хозяин, — представил его Геннадий.

— Документы? — спросил офицер.

Пирошников достал паспорт, который всегда был при нем, и протянул ему.

А Геннадий продолжал излагать ситуацию, которую знал со слов той же вахтерши. С утра группа кавказцев, как всегда, собралась под лестницей, было их человек пять. О чем-то галдели, как выразился Геннадий. Как вдруг в вестибюль ворвалась толпа подростков из близлежащих домов численностью чуть ли не вдвое большей, вооруженных к тому же обрезками труб и арматуры.

Схватка была короткой, по существу, ее не было. Кавказцы бежали, уворачиваясь от ударов, на месте битвы остался лишь их предводитель но имени Тимур, как сказал Геннадий. Он получил-таки сильный удар трубой по голове, но череп остался цел.

— Это они за вчерашнее мстили. За девушку, — объяснил Геннадий.

Песня в репродукторе, между тем, закончилась, и голос Залмана вновь начал читать стихи:

В полдневный жар в долине Дагестана

С свинцом в груди лежал недвижим я;

Глубокая еще дымилась рана;

По капле кровь точилася моя.

Лежал один я на песке долины;

Уступы скал теснилися кругом,

И солнце жгло их желтые вершины

И жгло меня — но спал я мертвым сном…

Менты подняли головы, ища источник звука. Наконец до них стал доходить смысл стихотворения.

— Разжигание, вроде, товарищ лейтенант, — доложил сержант неуверенно.

— Точно, разжигание! Кто допустил? — лейтенант уставился на Пирошникова.

— Какое разжигание? Чего разжигание? — забормотал Пирошников, чувствуя, что попался.

— Национальной розни! — хором вскричали сержанты.

Врачи забинтовывали голову Тимуру, а сам он уже пришел в себя и прислушивался к разговору.

— Помилуйте, какой национальной розни! Где там национальная рознь? — взмолился Пирошников.

— Где он у вас лежит? В Дагестане! — отрезал лейтенант.

— Ну?

— Кто его убил? Русские! Дагестанца убили русские! Это вы хотите сказать?

— Да это русский лежит! Русский офицер. Лермонтов лежит! — настаивал Пирошников.

— Спорный вопрос, между прочим, — подал голос Тимур.

— Лермонтова на дуэли убили. Не надо, — находчиво парировал лейтенант.

Неизвестно, чем бы закончился этот литературоведческий спор, если бы не Тимур. Он встал, вежливо поблагодарил врачей и заявил милиции, что претензий к нападавшим не имеет и заявления писать не будет.

— А лежит там не русский, не дагестанец, а табасаран! — объявил он, подняв палец. — Красивый народ, смелый!

И он удалился вниз на минус первый этаж.

Наверняка сам был табасараном.

Как ни странно, это заявление всех устроило. Неизвестный табасаран явно не заслуживал ни протокола, ни разжигания. Пускай себе лежит, решили менты.

Прощаясь, лейтенант тихо сказал Пирошникову:

— Вы бы хачей прижали немного… Вы ж хозяин.

— Разжигаете? — ответил Пирошников невозмутимо.

— Ха! Ха-ха! Вы остряк, оказывается! — покрутил тот головой.

Пирошников вернулся на крышу, когда Бернес допевал «Темную ночь». В воздухе пахло грозой из другой его песни. Где-то мерно застучал метроном. Откуда здесь метроном? Это у Выкозикова. Ах, да.

Пирошников почувствовал, что события последних дней и часов свиваются в стальную пружину, которая сжимается все сильнее. Он уже не понимал, что следует предпринять, чтобы остановить этот бег и нарастающее падение.

Вернувшись, он рухнул в кресло и несколько минут сидел с закрытыми глазами. Дом давил. Пирошников физически чувствовал его тяжесть. Шапка Мономаха… Какая там шапка. Так, шапочка…

Дома попрежнему никого не было, и Пирошников, вздохнув, отправился на пятый этаж.

Там было непривычно тихо и пусто. Пирошников пошел по коридору, как вдруг сбоку открылась дверь и оттуда выехала Юлькина коляска, которую толкал сзади Август. Сама Юлька сидела в коляске и обеими руками держала перед собою большой пластиковый поднос со стоящими на нем тарелками. В тарелках было пюре с вареной курицей.

— Ура! Папатя пришел! — завопила Юлька.

В коридор выглянула Серафима, помахала Пирошникову рукой и скрылась. Август поздоровался, обогнал медленно идущего Пирошникова и въехал с коляской в комнату, откуда выглядывала Серафима.

Там была детская столовая. Дети обедали, а Серафима, Гуля и Август с Юлькой их обслуживали. На этот раз детей было больше. К Гулиным детям и первой троице добавились еще четверо, причем один был явный негритенок, такой же кудрявый, как Джим Паттерсон из кинофильма «Цирк», о котором Пирошников вспоминал совсем недавно. Все они дружно ели второе, а наиболее активные уже пили компот.

В слове «компот» есть нечто коммунистическое.

Но Пирошников не успел додумать эту мысль, а остановился в дверях, обозревая картину. Если считать Августа с Юлькой, то детей у него уже была дюжина. Да и Серафима с Гулей тоже в дочери годились по возрасту.

— Дети! Это Папатя! — громко представила его Серафима.

— Папа? — спросил китайчонок.

— Папы у вас есть. А это будет Папатя.

— Мерси, — сказал Пирошников. — Вкусно? — обратился он к детям.

— Да! — дружно заорали они.

…А через два часа, уложив детей спать по своим комнатам и отобедав за теми же детскими столиками, воспитатели собрались в комнате, которую занимал Август. И Август наконец взял в руки гитару, чтобы показать песню, посредством которой он намеревался как-то помочь исправлению вертикали.

Он уселся на своей койке, остальные, включая Гулю, сидели на стульях. Август взял аккорд и объявил:

— Песня про дерево.

И запел.

Я жизнь проживу такую, какую смогу.

Когда мое сердце вырвется на бегу,

Когда тишина наступит и упадет звезда,

Вырастет дерево из моего следа.

Вырастет дерево из моего следа…

Я жизнь проживу — дыханье закончит вдох,

Чтоб я, даже мертвый, последний шаг сделать смог,

Чтобы упасть лицом и слышать, как за спиной

Вытягивается дерево тонкое надо мной.

Вытягивается дерево тонкое надо мной…

Я жизнь проживу такую, какую смогу.

Лица не сберечь — сердце свое сберегу,

Корнями сосудов спутанное в клубок,

Чтобы взошло мое семя и деревом стал росток.

Чтобы взошло мое семя и деревом стал росток…

Пирошников почувствовал, как снова к груди подкатывает боль, качается пол, плывут стены… Не может быть, чтобы эта песня вернулась. Это было чудом.

Август закончил. Стало тихо.

— Это твоя песня? — спросил Пирошников.

— Моя только музыка. А стихи в Интернете нашел. Не знаю, чьи…

— Угу, — сказал Пирошников.

Он поднялся и направился к двери. Все смотрели на него. А он вышел в коридор и пошел медленно, почему-то не ощущая наклонного пола, с комком в горле, сжимая зубы, чтобы не разрыдаться.

Это были его стихи, написанные сорок лет назад, еще до приключения с лестницей, потом подаренные кому-то, потерянные и забытые.

Он пришел к себе, накапал пятьдесят капель валокордина в рюмку с водой и выпил. Приятная горечь разлилась во рту.

Потом налил в ту же рюмку водки и выпил тоже.

Раздался звонок мобильника. Звонил Браткевич.

— Владимир Николаевич, — почему-то тихо и испуганно проговорил он. — Дом стоит прямо. Вертикаль восстановлена.

Исход

Удивительно было то, что ни один жилец дома, ни один домочадец не уловил момент, когда свершилось «восстановление вертикали», как назвал его аспирант. Скорее, это было все же восстановление горизонтали, ибо вертикаль фиксировали гравитационные приборы Браткевича, горизонталь же легко распознавалась живущими в доме.

Люди выходили в коридоры, прохаживались по ним, расправив плечи, не скособочиваясь, как раньше, чтобы поймать правильное положение тела, а шли прямо, как свободные люди. Спрашивали друг друга, встречаясь:

— Ровно?

И отвечали:

— Ровно!

Собственно, и что еще нужно? Но в том-то и беда, что «ровное» спокойное существование зависело не только от положения стен и полов, но и от того, насколько спокойно домочадцы могут уживаться друг с другом.

Если они взвинчены, им тревожно и даже страшно, то тут любая ровная, как биллиардный стол, поверхность кажется подозрительно, нарочито кривой, и уже на простодушный запрос соседа: «ровно?» — отвечаешь рыком:

— Ни хера не ровно!

Неровно было на душе домочадцев и гостей дома перед открытием ночного клуба «Космос» с заявленным в афишах балом-карнавалом «Танцы под небесами».

Слухи распространялись смутные, недостоверные. То ли «русские будут бить хачей», то ли «кавказ отомстит за товарища», а тут еще возникло откуда-то и распространилось с пугающей стремительностью непонятное слово «табасаран», страшное, как Бармалей.

«Табасараны готовят резню…»

Более продвинутые домочадцы успокаивали обывателей и советовали заглянуть в Википедию, где было написано, что табасараны — мирная народность Кавказа, такая же, как чечены, только их поменьше, но зато эта народность дала миру знаменитую спортсменку Елену Исинбаеву, которая прыгает с шестом.

Табасараны носят кинжалы и прыгают с шестом! Чушь, одним словом.

Но смех смехом, а Пирошников это нарастание тревоги чувствовал кожей. Интересовался у Геннадия, как продаются билеты, кто покупает и какие меры безопасности предпринимает ночной клуб. Геннадий успокаивал, посмеиваясь:

— Не гоните волну, Владимир Николаевич! Все под контролем!

За день до представления билеты были распроданы. Расчетная вместимость клуба составляла одну тысячу человек. Примерно треть этого количества, по оценке Геннадия, была куплена подростками с соседних улиц, остальное — домочадцами и гостями с Юга.

Пирошникова волновало соотношение сил. Он вдруг понял, что готовится к представлению, как к битве, и оценивает шансы сторон.

— Черт знает. Думаю, хачей примерно половина будет, — почесал в затылке Геннадий.

— Позови ОМОН, — вздохнув, посоветовал Пирошников.

Накануне выступления выяснилось, во-первых, что на дискотеку собираются все, то есть, Серафима с Юлькой тоже. Попытка Пирошникова отговорить провалилась.

— Сима, это может быть опасно, — понизив голос, доказывал Пирошников.

— Я слышу! Слышу! Ничего опасного! — закричала Юлька.

— Ну, пеняйте на себя!

Хотя, как они могут «пенять на себя»?

Во-вторых, встала проблема наряда. И тут Пирошников вспомнил о синем шелковом халате.

— Маскарад у нас или нет? Надену халат! — оправдывался он.

По правде сказать, намерение это диктовалось не столько его любовью к бытовой клоунаде, сколь детским желанием свести все к игре — и ночной клуб, и домочадцев с табасаранами, и сам этот дом, покоящийся на спине слепого крота по имени Плывун. Слава Богу, этот Плывун никуда не плыл, спал себе спокойно, изредка поворачиваясь во сне и пошевеливая лапой, когда слышал какие-то звуки сверху. Дом от его движений сотрясался, бывает, но не настолько, чтобы это сильно кого-то беспокоило.

Пирошников наивно думал, что вот увидят его нелепый наряд домочады с домохачами, рассмеются, обнимутся и отправятся в бар пить пиво. А пива хватит на всех.

Халат был напялен на трикотажный спортивный костюм красного цвета с надписью на груди «СССР» — иначе было бы холодно. Этот костюм подарила когда-то мужу мать Анюты, как бы в шутку, с напоминанием о стране, где он родился и жил большую часть жизни. Пирошников его не носил, но сейчас извлек из чемодана и примерил вместе с халатом.

Красные «треники» высовывались из-под халата минимально, на ноги предполагалось надеть теплые отороченные искусственным мехом ботинки.

— Класс! — восхищенно сказала Юлька. — Только тебе не хватает…

И она быстро укатила на коляске в другую комнату, где принялась что-то мастерить, отгоняя всех, кто интересовался ее занятием.

— Только не снимай мантию! — крикнула она Пирошникову.

Через полчаса она торжественно въехала в гостиную, наряженная в золотую корону, которую сняла с головы и вручила Пирошникову, подъехав к нему.

— Ты же король! — объяснила она.

Пирошников надел корону и отправился к зеркалу. Оттуда на него посмотрел… а что, разве я не король? — осторожно спросил он себя.

Он снял корону, осмотрел ее. Она была сделана из картона и густо покрашена бронзовой краской. Он снова надел ее. Не император, нет. Но все же король.

Почему сказочные короли бывают, а сказочных императоров он не видел, подумалось ему.

Потому что нет сказочных Империй?

И все же чего-то еще не хватало. Образ был неполон. Он вернулся к своим и устроил худсовет. Борода и усы? Держава и скипетр?

Вдруг Августа осенило.

— Я знаю, сэнсей! Я вам сделаю перед выходом!

— Что?

— Увидите!

Оставалось пару часов до начала, Пирошников с Августом принялись обсуждать детали карнавала, главной в котором был конкурс масок, после чего предполагались танцы. А уж в финале Август собирался петь.

Серафима с Юлькой, между тем, удалившись в спальню, прихорашивались перед выходом.

Наконец пришла пора выходить. Пирошников облачился в новое платье короля, надел корону и вопросительно взглянул на Августа.

— Ну? Что ты придумал?

Вопрос прозвучал величественно. Пирошников входил в роль.

Но Август быстро покончил с величественностью. Он принес из ванной тюбик зубной пасты и покрасил ею лицо Пирошникова. Замысел показался Пирошникову настолько дурацким, что он даже не протестовал. Он вспомнил сказанную кем-то фразу: «Все в жизни надо доводить до абсурда».

Придворные отступили от короля и оценивающе осмотрели его.

— Класс? — неуверенно спросила Юлька.

— Какое-то кабуки… — произнес Пирошников, осматривая лицо в ручное зеркальце.

— Сейчас! — Серафима сорвалась с места, нашла свою сумку и вытащила из нее косметичку. Оттуда она извлекла короткую черную трубочку и подступила к Пирошникову с намерением заняться его макияжем.

— Делайте что хотите! — обреченно проговорил он.

И Сима нарисовала ему щеточкой для туши трагически изогнутые брови, а под правым глазом поставила черную слезинку.

Пирошникова подвели к большому зеркалу и он осмотрел себя. Из зеркала глядел на него печальный император, потерявший свою Империю.

Они вызвали лифт и замерли перед закрытыми створками, исполненные значимостью момента. Сима и Юлька были украшены вплетенными в волосы звездами и серебряными ленточками, а на голове Августа была широкополая кожаная шляпа.

Створки распахнулись.

— С Богом! — проговорил Пирошников, делая шаг внутрь.

Его начала трясти мелкая внутренная дрожь. С этой минуты все происходящее воспринималось им как фантастическое кино, где он, его семья, домочадцы, гастарбайтеры, бойцы ОМОНа и пришлые подростки исполняли каждый свою роль, приближая неизбежный финал.

Второй этаж встретил их проверкой службы безопасности. Пришлось пройти сквозь рамку-металлоискатель, которая запищала, лишь только сквозь нее проехала Юлькина коляска. Тут же у стражей возникло сомнение, что ее вообще можно пускать на бал-маскарад на том основании, что девочка — инвалид.

— Сами вы инвалид мозга! — окрысилась Юлька.

— Мы отвечаем за вашу безопасность, — парировал охранник.

— А я отвечаю здесь за все. Пропустите, — повелел Пирошников, делая царствененый жест рукой.

Охранник пожал плечами, но пропустил. Это было бы фантастикой, но Пирошников успел заметить сбоку в нескольких метрах Геннадия, который следил за ситуацией и дал знак охраннику.

Однако Юлька и Август были потрясены могуществом императора.

Рамок безопасности было четыре. Сквозь них шел сплошной поток. Пирошников успел заметить, как отбирают какие-то предметы у посетителей и бросают в специальные корзины, куда они падали с металлическим лязгом.

Как и полагалось по сценарию, Пирошников и его свита, пройдя гардероб, заняли места у маленькой сцены, рядом с пультом управления, в главном зале с танцполом, где уже ждал их Браткевич. Он принялся давать последние наставления Августу касательно звука и петли гравитации, а Пирошников и дамы свиты расположились в креслах.

В зале было полутемно, лишь светились звездочками точечные светильники в потолке. Пирошников вглядывался в прибывающую публику, стараясь опознать «своих» и «чужих», однако, удавалось лишь разделить парней и девушек. Парни были почти все одеты одинаково — кожаные куртки, джинсы, шарфы. И все же какая-то система опознавания была меж ними принята, поскольку они сразу направлялись туда, где собирались «свои».

Напротив сцены, за танцполом группировались, в основном, девушки, одетые ярко и разнообразно, точнее, разнообразно раздетые. Некоторые были с парнями. Слева и справа собирались парни, причем их численность была примерно одинаковой и нарастала тоже синхронно.

Кто из них был кто, Пирошников не мог определить, пока не заметил в одной из групп табасарана Тимура с перевязанной головой. Теперь стало ясно, что справа — кавказцы.

Начала звучать фоновая музыка, но световые эффекты пока не зажигали.

Наконец прибежал Геннадий, крайне озабоченный.

— Похоже, будет жарко, — шепнул он Пирошникову. — Перекрыли канал вброса оружия.

— Не понял…

— В северном торце коридора через форточку спускали ножи с третьего этажа.

— И много?

— Неизвестно. Вы своих предупредите.

Пирошников попытался отправить домой Серафиму с Юлькой, шепнув им об опасности. Но куда там! Мысль о том, что они остаются в темном зале с несколькими сотнями мужчин, многие из которых вооружены, их не остановила. Бал-маскарад должен состояться при любых условиях!

А музыка становилась все громче и ритмичнее. Уже во всех группах молодежи появились танцующие, но никто не рискнул пока выходить на танцпол.

Снова появился Геннадий, на этот раз с микрофоном в руках.

— Начинаем бал-маскарад «Танцы под небесами»! — провозгласил он.

И тут же по мановению руки Августа ударила музыка и зажглись огни, которые мигали, переливались всеми цветами, вспыхивали то там, то тут… Дискотека началась.

Геннадий объявил конкурс масок на звание короля и королевы бала. На танцпол приглашались все, кто был в карнавальных костюмах. Таких нашлось немного — человек двадцать, в основном, это были девушки. Они по очереди выходили в центр танцпола и делали несколько танцевальных движений под музыку. Публика награждала их аплодисментами. Прибор на пульте, за которым следил Браткевич, замерял уровень аплодисментов в децибелах. Самый шумный успех определял короля.

Сначала шли девушки: три феи, одна старуха Шапокляк, одна Леди Гага в туфлях со шпильками в полметра и соответствующей платформой. Уйти без травм ей не удалось, она грохнулась, спускаясь с танцпола.

Были мышки, кошки и пышки.

Наибольший шум вызвала естественно Леди Гага.

Затем последовали юноши. Их было всего пятеро. Один был в костюме «Конкретный Пацан» — во всем черном и кожаном, с лицом, закрытым снизу повязкой до самых глаз. Другой в костюме «Гастарбайтер» — с метлой и в фартуке, еще двое изображали ментов, а может быть, и были этими ментами, находчиво использовав форменную одежду как карнавальный костюм.

Все костюмы сопровождались дружным хохотом всех групп молодежи. И Пирошников еще раз благостно подумал о том, что юмор способен объединять людей независимо от их взглядов.

Последним на танцпол вышел табасаран Тимур с забинтованной головой. У него было зверское выражение лица, в зубах он сжимал леопардовый хвост. Костюм назывался «Раненый Мцыри». При чем тут Мцыри?

Однако, аплодисмент он сорвал наибольший.

Геннадий прервал конферанс и оглянулся на Пирошникова.

— Владимир Николаевич, а ваш костюм как называется?

— «Король придурков», — отвечал Пирошников. — Только ты не вздумай!..

Но было поздно. Геннадий уже кричал в микрофон:

— Вне конкурса! Костюм «Король придурков»! Наш учредитель! Маг и волшебник! Владимир Пирошников!

Пирошников отчаянно махал руками, показывая, что он не намерен позориться на старости лет. Но Юлька смотрела на него молящими глазами, но Сима делала жесты — давай! давай! — но Август уже включил вместо танцев песню, которую Пирошников любил и сам часто пел в застолье:

Пока Земля еще вертится, пока еще ярок свет,

Господи, дай же Ты каждому, чего у него нет:

Мудрому дай голову, трусливому дай коня,

Дай счастливому денег… И не забудь про меня.

Пирошников поднялся и тяжело, грузно пошел к танцполу, прихрамывая по обыкновению. Он встал в центре круга и сдержанно поклонился, прижав руку к груди — старик в синей мантии с белым лицом клоуна, в игрушечной короне, с черной слезинкой на щеке.

Пока Земля еще вертится, Господи, — Твоя власть! —

Дай рвущемуся к власти навластвоваться власть,

Дай передышку щедрому хоть до исхода дня.

Каину дай раскаянье… И не забудь про меня.

Он вдруг почувствовал необыкновенную легкость и сам не заметил, как оторвался от пола и медленно поплыл вверх. Он успел сообразить, что никакого чуда нет, это просто Браткевич выключил тяготение и над танцполом установилась невесомость. И теперь главная его задача — сохранить равновестие в невесомости, ибо кувыркающийся король, хоть и маскарадный, — зрелище жалкое и недостойное.

Я знаю: Ты все умеешь, Я верую в мудрость Твою,

Как верит солдат убитый, что он проживает в раю,

Как верит каждое ухо тихим речам Твоим,

Как веруем и мы сами, не ведая, что творим!

Публика замерла, пораженная зрелищем плавающего в невесомости клоуна. Пирошников успел краем сознания подумать о том, что он тоже плывун в каком-то смысле — непредсказуемый и коварный, но отвлекаться было нельзя — нужно было следить за равновесием. Он достиг разрисованного потолка, где было изображены звезды, Луна и летающие в космосе спутники и ракеты, дотронулся до Луны и дал знак аспиранту: опускай!

Вероятно, это был звездный час его жизни.

Он медленно поплыл вниз, бережно притягиваемый к полу Максимом.

Господи, мой Боже, зеленоглазый мой,

Пока Земля еще вертится, И это ей странно самой,

Пока еще хватает времени и огня,

Дай же Ты всем понемногу… И не забудь про меня.

Рев толпы был невообразим. Все кричали и прыгали — охранники, подростки с Саблинской, дворники-таджики с улицы Блохина, торговцы инжиром с Сытного рынка, их подруги, русские, табасараны, таты, адыгейцы и все сто тридцать остальных народностей Кавказа.

Много их все же, подумал Пирошников, возвращаясь на свое место.

Коронация состоялась. Осталась нация, да простится мне этот каламбур.

Без всякого перехода Август врубил светомузыку, вспыхивающую в такт ударам большого барабана — бум! бум! бум! — и на танцпол с трех сторон устремились танцующие.

Пирошников любил смотреть на танцующую молодежь. Сам он и в молодости так танцевать не умел. В особенности ему нравились девушки, что вполне естественно, — они так ритмично, так зажигательно двигали именно теми частями тела, какими нужно, что он поневоле зажигался и чувствовал себя много моложе, пока не пробовал двинуть больной ногой.

Сейчас же, в благодушном настроении, вызванном успехом его полетов, он даже подумал, что, возможно, все обойдется, и его опасения напрасны. Вон как они все смеялись, и аплодировали — что наши, что ихние!

Но, видать, не суждено было этому сбыться.

Уже через минуту танцующие потребовали «зажигать».

— Невесомость давай! — раздались крики.

— Хочу в космос! — пронзительный девичий вопль.

— Полетели!

И Браткевич начал ослаблять тяготение. Танцующие замедлили движение, они уже не могла поддерживать ритм, каждый толчок ноги отрывал их от пола на продолжительное время, затем они плавно опускались, чтобы вновь взлететь. Это были «лунные танцы».

И наконец наступила полная невесомость. Танцующие летали в самых разнообразных направлениях, продолжая ритмично двигать руками и ногами, как плавающие лягушки. При этом, конечно, достигали границы зоны невесомости и сваливались на маты. После чего вновь впрыгивали туда и продолжали кувыркаться.

Как вдруг раздался вскрик, Пирошников увидел, как два парня обменялись ударами, причем один вылетел за границу зоны и свалился с высоты метра три. Он прижимал руки к правой стороне живота, между пальцами текла кровь.

И тотчас же, как по команде, с двух сторон зала бегом кинулись на танцпол те, кто ждал этого сигнала. Точно стартующие ракеты, впрыгивали они в невидимый цилиндр над танцполом и врезались в толпу дерущихся, нанося удары направо и налево.

Драка в невесомости, по свидетельству очевидцев, зрелище, скорее, смешное, чем страшное. Очень трудно рассчитать силу и точность удара, а при отсутствии опоры любой удар напоминает толчок. Если бы не ножи. А они уже мелькали в этой летающей свалке.

Бойцы ОМОНа, словно ожидавшие этой минуты, тоже взмыли в воздух, как эскадрилья истребителей, и принялась там орудовать дубинками. Но эффект был слаб. Даже оглушенные ударами продолжали плавать в воздухе, как боксеры в состоянии «грогги», но на ринг не падали.

— Максим, сделай же что-нибудь! — вскричал Пирошников.

Выпавшие на маты бойцы вскакивали на ноги и продолжали драку уже на полу.

Браткевич резко нажал на кнопку пульта — и летающие драчуны мгновенно притянулись к полу, как железные опилки к полюсу магнита.

Раздался резкий лязгающий звук и все упавшие и прилипшие к танцполу летуны — и омоновцы, и русские, и табасараны, и все сто тридцать народностей — поняли, что на этот раз произошло нечто страшное.

Потому что стена ночного клуба треснула, с грохотом обвалилась висевшая на этой стене звуковая черная колонка, а трещина в стене продолжалпа расширяться, сквозь нее уже можно было увидеть кусочек ночного зимнего неба и струйки снежной метели игриво вились у краев трещины.

Дом трясся, точно в припадке бешенства, от главной трещины вбок, как змеи, поползли другие.

— Срочная эвакуация! Всем покинуть здание! Всем срочно покинуть здание! Помогите раненым! — кричал в микрофон Геннадий.

Он отставил микрофон и обратился к Браткевичу:

— Сколько у нас времени?

— Не знаю. Не больше десяти минут. Выводи всех на улицу!

Тряска почти прекратилась, но чувствовалось, что весь дом пришел в движение, начал медленно оседать и крениться вперед.

Пирошников вскочил, схватил Юлькину коляску за спинку и, толкая ее, устремился к выходу.

Юлька не кричала и не плакала, лишь твердила:

— Папатя, ты только не волнуйся! Только не волнуйся!

Симы рядом не было, Августа тоже. Пирошников добрался до лифта и вызвал его. О лифте все забыли, поток устремился по лестнице вниз. Публика хватала в гардеробе куртки, пальто и плащи — какие попало. Времени уже не было.

Дом трещал по швам.

У турникета была давка. Пирошников повернулся спиной вперед и, таща за собою коляску, вклинился в толпу. Наконец турникет не выдержал натиска и рухнул. Пирошникову удалось вытащить коляску на улицу и он, задыхаясь, отбежал с нею, насколько мог, от своего дома, терпящего катастрофу.

Впрочем, дальше противоположной стороны улицы он все равно убежать не мог. Здесь собирались все, кому удалось выскочить из рушащегося дома. Останавливались и, задрав головы, смотрели, что же будет дальше.

Пирошников искал глазами Симу и Августа. Их не было среди спасшихся. К нему вдруг подбежала мамаша Енакиева с тою же девочкой на руках — слава богу, успели спастись, подумал он — и заорала в истерике:

— Добились своего! Доигрались! С вашими мокузеями! Ненавижу!

И она сорвала с Пирошникова картонную корону и отбросила ее в сторону.

— Да я… Поверьте… — бормотал Пирошников.

Сейчас его занимали родные, оставшиеся в доме. И сколько времени у них осталось, чтобы выйти.

А дом продолжал движение, которое уже можно было заметить невооруженным глазом. Северная его часть зарывалась в почву все глубже, уже скрылись под землю окна первого этажа, тогда как корма дома, если можно так выразиться, наоборот, приподнималась над землей. Из окон этого первого этажа, которые еще не успели погрузиться, какие-то люди в кепках выбрасывали ящики с мандаринами. Рыночные торговцы спасали свой товар.

А из дверей главного входа продолжали выбегать домочадцы и публика с ранеными в драке. Но уже поодиночке. Поток иссяк.

Пирошников и Юлька, замерев, смотрели на эту дверь Сделать ничего было нельзя. Не бросаться же искать их в тонущем огромном здании.

И вот — какое счастье! — из дверей выбежала Сима, а за нею Август. Они несли в руках теплую одежду и одеяла — Пирошникову и Юльке. В куртку Пирошникова был завернут кот Николаич.

За ними торопилась Гуля со своим выводком.

Все они успели уже одеться в зимние вещи.

— Уфф… Предусмотрительная ты все же, — сказал Пирошников Серафиме, закутывая Юльку в одеяло.

— Могли бы простудиться, — сказала она.

— Простудиться! Ты посмотри! — кивнул он на дом, который продолжал торжественно тонуть, как «Титаник».

— Ничего. Дело наживное, — сказала она.

Никто не звонил в милицию или в МЧС. Все понимали, что сами виноваты, не сберегли, просрали свой дом, прости Господи. Олухи царя небесного. И сколько там осталось внутри этих олухов, спящих в своих постелях — никто не знал.

Чем больше кренился дом, чем глубже зарывалась в почву его носовая часть, а корма возвышалась над землей, тем интенсивней было движение, тем страшнее тряслась земля. Окна всех этажей соседних домов горели. Соседи всматривались в эту катастрофу, наблюдая воочию кару для тех, кто не смог уберечь.

— Папатя… Что с ним случилось? Почему это? — услышал Пирошников голос Юльки.

— Наш крот устал. Столько лет одно и то же… И он ушел, махнув нам хвостом.

В этот момент крот действительно махнул хвостом, да так, что земля разверзлась и дом юркнул в нее, как мышь в норку, едва не захватив всех бывших своих жителей, наблюдавших на другой стороне улицы. Край ямы прошел по середине проезжей части. Гигантская воронка дымилась.

И тогда бедные жители осторожно придвинулись к краю ямы, чтобы заглянуть — а куда же все это делось?

Но ничего там не было, только черная дыра. Даже белых птиц не наблюдалось.

Пирошников поднял ком земли из-под развороченного асфальта и бросил его в эту гигантскую могилу. Домочадцы последовали его примеру.

Однако, что-то нужно было делать. И взоры нескольких сотен людей обратились к Пирошникову.

Пирошников машинально нащупал крестик под рубашкой. Он был жарким.

— Что ж… Пойдем, — сказал он и двинулся по улице, куда глаза глядят, катя перед собою коляску с Юлькой.

И люди пошли за ним, потому что идти было больше не за кем.

Рядом с Пирошниковым шла Сима с котом Николаичем, завернутым в куртку, от которой Пирошников отказался. С другой стороны шел Август с маленькой узбечкой на руках и рядом с ним Гуля со старшими дочерьми. А за ними шли остальные — и русские, и табасараны, и все сто тридцать народностей.

Мела метель по асфальту. Окна горели. Часы показывали полночь. Люди в окнах взглядами провожали толпу, бредущую куда-то за своим королем-клоуном, явно сумасшедшим, только что утопившим собственный дом.

Так ему и надо.

А он шел, и ему становилось все легче, будто прибор Браткевича освободил его от тяготения и от ответственности за судьбу дома. Теперь ему осталось лишь привести три сотни человек в тепло.

…Нежной поступью надвьюжной,

Снежной россыпью жемчужной…

Отряд — а это уже можно было назвать отрядом — вышел на проспект Добролюбова и повернул направо, к Тучкову мосту. И почти сразу же рядом, на проезжей части возникли две машины ДПС. Одна резко затормозила у головы колонны и выскочивший оттуда мент, тот самый, что приезжал по поводу табасарана Тимура, крикнул в толпу:

— Кто организатор мероприятия?

— Я, — ответил Пирошников.

— Санкционировано?

— Ну, лейтенант, кто же нам его санкционирует в полночь? — устало сказал Пирошников.

— Я вынужден прибегнуть к задержанию!

— Валяйте.

Но задерживать было некуда — ни автозаков, ничего. Да и силы были неравны, в случае чего.

Тут лейтенанту позвонили по рации и что-то сказали.

— Есть, — сказал он.

— Ну, мы пойдем? — предложил Пирошников.

— Погодите. Сейчас начальство приедет.

— Догонят в случае чего. Люди мерзнут, — указал на свой отряд Пирошников.

И они двинулись дальше по направлению к Тучкову. Менты тихо поехали следом.

Уже когда подошли к собору Святого князя Владимира, толпу нагнала машина Volvo с мигалками. Из нее вышел генерал милиции.

Он неодобрительно осмотрел наряд Пирошникова и сказал:

— Мы знаем о катастрофе. Людей предлагает приютить до утра директор Дворца спорта «Юбилейный», — и он указал налево, где сиял огнями дворец.

— …Но кто хочет, может переждать в храме. Отец Владимир распорядился открыть двери, — продолжал генерал тихо, как бы извиняясь.

Пирошников посмотрел на Серафиму.

— Пошли на стадион. Недостойны мы храма… — вздохнул он.

— Знаешь, там разберутся — достойны или нет, — ответила Сима.

Она повернула направо и пошла к церковным воротам. И все домочадцы, гости и сто тридцать народностей пошли за нею, потому что там было тепло.

Пирошников и Сима вошли в церковный двор первыми, пересекли его и, перекрестившись, вошли в храм. За ними потянулись другие. Кто крестился, кто падал на колени и утыкался лбом в пол, проводя по лицу ладонями, будто омывая его. А Иисус смотрел на них с иконостаса, по-видимому, не совсем понимая, нужна ли ему эта паства.

Санкт-Петербург, 2009–2011 гг.

ПОСЛЕСЛОВИЕ АВТОРА

Каждая книга имеет свою историю, это общеизвестно. Если книга написана давно, то биография ее обычно непроста и очень хорошо отражает смену эпох.

Две книги, собранные под этой обложкой, объединены одним главным героем и местом действия. Но разрыв во времени между действиями в одной и другой — огромен. В нем поместилась не только почти вся жизнь героя, но и то, что произошло со страной и людьми.

И поскольку среди читателей первой повести «Лестница» могут найтись люди, совсем не помнящие времени, когда она создавалась, я хочу об этом рассказать в узком аспекте литературных нравов и обычаев той эпохи.

К моменту, когда я начал эту повесть, я уже восемь лет писал стихи и начал писать короткие рассказы. И то и другое дружно отвергалось редакциями журналов, а о книжке я еще и не думал.

Из года в год происходило одно и то же: я писал стихи, перепечатывал их на пишущей машинке, относил в редакцию, через некоторое время получал обычно весьма уклончивый ответ — почему они не нужны — и писал новые.

Разнообразия ради я время от времени выпускал собственный машинописный сборничек стихов в пяти экземплярах — по количеству закладок листов с копировальной бумагой в машинке «Эрика». Эти тетрадки читались знакомыми и товарищами по поэтическому несчастью цеху.

Рассказы частью печатались в стенгазете факультета радиоэлектроники ЛПИ им. М. И. Калинина, большинство лежало в столе. Обычно я писал их в один присест, две-три страницы на машинке, и удивлялся, как это удается авторам писать толстые книги.

Приближался пугающий возраст — тридцать лет, но никаких сдвигов в моем литературном статусе не происходило. Я по-прежнему считался молодым и подающим надежды, только я уже устал их подавать. Надежды хотелось перевести если не в признание публики, то хотя бы в минимальную известность.

Но этот внешний фактор не был главным толчком к созданию «Лестницы». Я очень хотел проверить себя, могу ли я написать вещь размерами хотя бы в десять-двадцать машинописных страниц? Хватит ли у меня дыхания?

Беда была в том, что у меня не было сюжета. Те сюжеты, которые я использовал для стенгазеты, годились лишь для коротеньких и смешных рассказов, а я намеревался создать эпическое полотно. Я подумал, что если писать подробно, то есть не лениться описывать каждый шаг героя, его внешность, о чем он думает и т. п. — может получиться длинная вещь. Но это соображение не помогло найти героя и тему.

И тогда я решил просто потренироваться — сесть и писать без всякого плана, пока хватит дыхания. Пускай это будет молодой человек, который просыпается утром неизвестно где. Мне пару раз приходилось испытывать это удивительное состояние — когда видишь незнакомый потолок и стены, но не понимаешь, где ты и как сюда попал.

И я начал. Как говорил Наполеон, главное — ввязаться в драку, а там посмотрим.

Ну а дальше следовало подробное описание, как молодой человек выбирается из квартиры, спускается по лестнице, спускается еще ниже… У меня уже было несколько страниц, а он все спускался! И вдруг я понял — лестница непростая, она замкнута, как лента Мебиуса!

И что же делать ему и мне в этом случае?

…Пороху моего хватило на то, чтобы закончить главу и привести героя обратно в квартиру. Я понял, что предстоит долгая история, которую надо выдумывать. И тут же почувствовал, что опять пишу что-то не то и что вряд ли это напечатают.

В те времена молодых писателей Ленинграда и Северо-Запада один раз в два года собирали на конференции, где признанные мэтры занимались с ними несколько дней, а потом подводили итоги и давали рекомендации лучшим на издание книг. Излишне говорить, что тогда книги издавало только государство.

Я собрал свои «несмешные» реалистические рассказы и подал их на конференцию 1971 года. Меня записали в семинар, которым руководили критик Игорь Кузьмичев, прозаик Руфь Зернова и кто-то третий, я забыл кто. Участники и руководители семинара имели возможность заранее ознакомиться с представленными рукописями. И я в первый же день понял, что мои рассказы не произвели никакого впечатления. Это чувствовалось по всему.

На второй день настала моя очередь читать, и я сказал:

— Извините, я представил старые законченные рассказы, но у меня есть новое незаконченное сочинение. Я хочу прочесть первую главу.

И я прочел первую главу «Лестницы».

— Ну а дальше? — последовал общий вопрос.

— А дальше я не знаю, что писать, — простодушно признался я.

— Что же вы нам голову морочили с вашими рассказами? — сказала Руфь Александровна. — Я вам просто приказываю немедленно все бросить и писать дальше. Будете показывать мне каждую новую главу.

Какой же это стимул для пишущего, когда есть хоть один человек, который ждет от него написанное! Я не мог бросить все, я работал на кафедре. Но ночью на кухне я писал «Лестницу», продираясь с Пирошниковым к выходу, а на следующий день вез листки с текстом Руфи Зерновой. Она принимала их, угощала чаем и отпускала со словами «Пишите дальше». Ни разу до самого конца она не дала никакой оценки или комментария. Я не знал — нравится ли ей это… и писал дальше. Наконец я привез ей последнюю главу.

На следующий день я позвонил Руфи Александровне, и она сказала:

— Давайте отметим это событие. Позовите меня в гости, поговорим.

И она приехала на выходных с бутылкой коньяка и моими листочками.

— Поздравляю, — сказала она. — Вы писатель.

Пользуясь случаем, я благодарю ее здесь, в книге, где впервые напечатан именно тот текст, который она читала. И Царство ей Небесное. Она умерла в 2004 году в Иерусалиме. Не будь ее, я уверен, «Лестница» не была бы закончена.

Правда, кроме этого приятного, но несколько преувеличенного известия, она сказала горькую правду.

— Приготовьтесь к тому, что это не опубликуют никогда.

— Почему? — удивился я. — Там же нет никакой политики.

Она лишь усмехнулась. Тогда я еще не знал, что она была арестована в 1949 году и прошла лагеря.

Именно Руфь Зернова стала первым пропагандистом и распространителем «Лестницы». Благодаря ей с текстом познакомились Борис Стругацкий, Даниил Гранин, Геннадий Гор, И. Грекова и многие другие. Неизвестные мне бесстрашные люди множили текст на «ксероксах» и переплетали. Один такой экземпляр у меня сохранился.

За это тогда сажали, между прочим. В довершение всего одна знакомая дама как-то спросила, не хочу ли я переправить текст на Запад и дать разрешение на публикацию. Я отказался.

Даниил Гранин позвонил мне по телефону, вызвав мгновенный ступор. «С вами говорит Даниил Гранин». Примерно как звонок с Луны. Геннадий Гор пригласил на свою дачу в Комарове и беседовал.

— Каковы у вас отношения с пространством? — спросил он.

— Нормальные, — пожал я плечами.

Мне показалось, что он был разочарован. Ему хотелось, чтобы крыша у меня была набекрень.

Между тем «Лестницу» исправно возвращали с внутренними рецензиями из всех журналов, куда я ее посылал: из «Нового мира», «Знамени», «Юности»… Рецензии были подписаны неизвестными мне фамилиями. Впрочем, лет через десять многие из них стали признанными критиками.

Меня особенно злило, что почти все они считали мою повесть посвященной борьбе с алкоголизмом.

Пока шел этот нескончаемый процесс, похожий на злоключения Пирошникова, я писал другие, небольшие и более веселые повести, которые наконец-то прорвались на журнальные страницы: «Эффект Брумма», «Сено-солома», «Страсти по Прометею»… Их поругивала «Литгазета» за искажение образа советского молодого человека, а первый секретарь обкома комсомола посвятила повести «Сено-солома» специальный гневный пассаж на собрании писательской организации Ленинграда. Журналу «Аврора» тоже досталось. Через 37 лет она же как губернатор Санкт-Петербурга прислала мне поздравление с 70-летием на красивом бланке. Се ля ви, как говорят французы.

И тут наступила внезапная пауза, продолжавшаяся года два. Мои тексты снова перестали брать в печать. Снова я слышал эти уклончивые характеристики: «не совсем ясен замысел», «герои слишком много пьют» и так далее. Я не понимал, что случилось.

Наконец черная полоса кончилась, повесть попала на глаза главному редактору «Невы» Дмитрию Хренкову, и он решился ее напечатать, предложив сократить и слегка подправить конец, чтобы снять трагический оттенок.

Вообще в моих планах не было убивать героя. Но многие понимали это именно так. Я оставил решение вопроса читателю. Но журнал не мог этого допустить. Пирошников выжил.

Он выжил настолько, что через сорок лет родился снова, о чем вы уже знаете.

В 1980 году «Лестница» наконец появилась на журнальных страницах, а через два года вошла в книгу повестей и рассказов «От первого лица». После чего один за другим появились книжки с переводами на разных языках: эстонском, немецком, чешском, болгарском, итальянском. Благодаря последней я узнал, что моя повесть является тезкой знаменитого оперного театра.

А еще через несколько лет, в 1989 году, моего героя уже можно было увидеть на экране в художественном фильме «Лестница», снятом на «Мосфильме» режиссером Алексеем Сахаровым. В главной роли был знаменитый актер Олег Меньшиков. К сожалению, прокатная судьба фильма была плачевна. Он вышел на экраны в самый провал отечественного кино, когда кинотеатры заполонил Голливуд, а новый фильм с Меньшиковым показывали в кинотеатре «Аврора» на утреннем сеансе в 9.30 всего три дня.

Последний сюрприз повесть преподнесла мне через двадцать лет после ее создания. Будучи в Швеции в гостях у одного драматурга, выходца из Польши, говорящего по-русски, я увидел на полке книги на русском языке. Меня заинтересовала небольшого формата книжка некоего Ю. В. Мальцева «Вольная русская литература». Это был подробный обзор российского самиздата 1955–1975 годов. Книжка была издана в издательстве «Посев» в 1975 году. Я заглянул в именной указатель, где располагались все «диссиденты», и увидел там фамилию Жилинский. Какое-то сомнение шевельнулось во мне, я открыл нужную страницу и обнаружил, что там пересказывается содержание повести «Лестница» некоего молодого автора Жилинского.

Автор просто неверно запомнил мою фамилию.

Наконец я понял, чем была вызвана черная полоса в моих отношениях с журналами в 1975–1976 годах. Такое упоминание не могло остаться незамеченным.

Но прошло еще много лет, и повесть потребовала своего продолжения, за которое я взялся не без опаски. Ибо года не проходят даром, и сегодня я не рискнул бы бегать наперегонки с юношей, имевшим когда-то первый разряд по легкой атлетике.

Впрочем, литература — это не бег наперегонки, слава Богу.

Content

Александр Житинский
Лестница. Плывун

ЛЕСТНИЦА

Этажи

Наденька

Сон Пирошикова

Наденьки муж

Старуха

Неудавшийся побег

Теортики

Пердышка на карнизе

Все в сборе

Разговор за чаем

Мнимое пространство

НОЧЬ

НОВАЯ ЖИЗНЬ

ТОЛИК

Комната Ларисы Павловны

Наташа

Черный ход

Скандал в благородом семействе

Вакханалия

История Наденьки

Второй сон Пирошникова

Киргиз

Кладовая

Восхождение

ПЛЫВУН

Часть 1. Домочадец

Куда глаза глядят

Минус третий

Первая ночь

Хлопоты

Жизнь как на ладони

Переезд

Новоселье

Кладовка

Предварительные итоги

Подвижка

Антенна коллективного бессознательного

Аспирант Максим Братквич

Часть 2. Демиург

Легендарный Пирошников

Серафима

Вечер поэзии

Суд Линча

Изгой

Риалити-шоу

Софья

Наденька

Бизнес

Последняя гастроль

Джабраил

Часть 3. Диктатор

Рекогноцировка

Хождение в народ

Собрание

Петля гравитации

Восхождение

Фиг вам

Царская милость

Инвалидная команда

Инспекция

Танцпол

Джигиты, кроты и медведи

Дерево

Исход

ПОСЛЕСЛОВИЕ АВТОРА